Стражи. Боги холода
Пролог
Коренастый широколицый человек в темном мятом костюме бежал по прозрачной трубе Ростовского пешеходного моста, протянувшегося над рекой Москвой.
Взбегая по лестнице к мосту, он поскользнулся и приложился коленом к острой кромке ступеньки. Послышался противный хруст, после чего человек бежал, хромая все сильнее с каждым шагом.
Снаружи смотрела на него миллионами равнодушных глаз апрельская ночь.
Человек оглянулся на бегу – лампы за его спиной гасли, словно некая, невидимая глазу, субстанция вытягивала свет из окружающего мира.
Бегущий повернулся и, скрестив перед собой руки со сжатыми кулаками, выкрикнул в сгущающуюся, несущуюся ему навстречу, тьму, короткое слово, разнесшееся громовыми раскатами. Обвивающий левое запястье человека браслет налился серебристым сиянием, и с него сорвалась молния, изогнутым клинком распоровшая наползающую темноту.
Непроглядно-черные кольца сжались, отпрянули, и человек побежал снова, стараясь воспользоваться каждым мгновением передышки.
Короткая схватка измотала его, дыхание со свистом вырывалось сквозь сжатые зубы, по лицу текли крупные капли холодного пота. Он чувствовал, что и по ноге текут струйки – кровоточило рассаженное колено.
– Хорошо, хоть, не сломал, – подумал он мимолетно, и услышал позади тихий треск. Не было времени оглядываться, но предчувствие новой беды сжало сердце.
Уже маячил впереди выход с моста. Сбежать по ступеням, а там – пересечь узкую дорожку спуска к набережной, и затеряться в узких переулках и старых дворах.
Даже тем, кто его преследует, будет непросто найти свою добычу.
Он все же глянул через плечо, глаза расширились от ужаса.
С тихим льдистым потрескиванием прозрачную крышу моста затягивал морозный узор, какой появляется на окнах посреди зимы. Тьма одним прыжком вернула себе с таким трудом отвоеванное человеком пространство и из непроглядно-черного зева с воем вырвался ледяной, несущий запах холодной крови и разлагающегося мяса, ветер.
Первый порыв заставил беглеца замахать руками, он отчаянно пытался сохранить равновесие, выиграть еще несколько секунд.
Усталое, но хорошо тренированное тело само нашло наилучшее решение. Когда в спину ударил следующий порыв, человек отчаянно прыгнул вперед, вцепился в перила лестницы и заскользил по ним вниз.
Над мостом стремительно вырос столб черного дыма. Словно живое существо, он устремился вперед, сопровождаемый завыванием ледяного ветра.
Возможно, коренастому удалось бы уйти, но подвела разбитая нога. На кромке тротуара он споткнулся, кубарем вылетел на мостовую, перекувырнулся через плечо, и со стоном встал.
Порыв ветра поднял в воздух осколок разбитой пивной бутылки и метнул его вперед, туда, где поднималась темная фигура.
Человек почувствовал, как что-то больно чиркнуло по горлу, и в воздух ударил фонтанчик крови из рассеченной артерии. Зажимая рану, раненый сделал шаг. Другой.
Дворы уже совсем рядом.
Дойти.
Хотя бы на несколько минут оказаться в одиночестве, и написать кровью где-нибудь рядом с собой имя, которое все объяснит.
Если это имя увидит Кёлер – поймет.
В спину ударил упругий кулак ветра, человек упал на колени.
Сильно кружилась голова.
Он приляжет всего на минутку. А потом встанет, и пойдет дальше. И обязательно доберется до…
Руки задрожали, подогнулись, не в силах выдерживать вес тела.
Да. Надо поспать.
Он все же дополз до тротуара. Положил голову на вытянутую руку, и затих.
Глава 1
К концу фильма Аня постоянно вытирала слезы, хлюпала носом и деликатно сморкалась.
А когда не сморкалась, мяла в руках носовой платок.
Таня стискивала зубы, и напоминала, что Анька – ее лучшая подруга, еще со школьных времен несущая тяжкое бремя общения с ней – Татьяной Бересневой, рыжей язвой и потомственным циником.
В один из наиболее душещипательных моментов сзади заржали, хрустя попкорном. Пришлось обернуться и вперить мрачный взгляд в компанию юнцов.
Юнцы затихли.
Последние пять минут Таня вертелась в кресле, закидывала ногу на ногу, смотрела на часы…
Все! Состоялся затяжной поцелуй в диафрагму и, счастливая наплакавшаяся Аня двинулась к выходу. Татьяна плелась следом, стараясь не наступать на рассыпанный попкорн и оставленные у кресел стаканчики из-под колы.
Наконец, вырвались на улицу. Блаженно вдохнули весенний воздух. Пусть и городской – намертво пропахший пылью и бензином, но весенний – пьянящий, заставляющий замирать сердце и с затаенной тоской смотреть на луну. В этом году апрель решительно опроверг все мыслимые предсказания и вынудил Татьяну в рыться в коробках с обувью и шкафу, куда были упакованы летние вещи. Почти плюс двадцать на второй неделе – это, знаете ли, ни в какие ворота не лезет, – бурчала она, стараясь удержать упорно вываливающуюся с верхней полки коробку с кроссовками, но в глубине души радовалась нежданному теплу.
Аня снова блаженно хлюпнула носом:
– Все-таки до чего трогательно. Побольше! Побольше таких фильмов надо!
Застегивая молнию короткой куртки, Таня с улыбкой смотрела на подругу. В тридцать лет Аня ухитрялась сочетать качества совершенно несочетаемые: стальную деловую хватку со слезливой сентиментальностью, убежденность в том, что «все мужики козлы» с совершенно беззаветной любовью к мужу. Татьяну она считала человеком к жизни абсолютно неприспособленным, а потому жалела и опекала.
Таня посмеивалась и охотно разрешала подруге хлопотать. Ее искренне интересовало, когда же она перестанет выдавать ее замуж. Но Аня была человеком упорным и надежды не теряла.
Сегодня, правда, Тане удалось уболтать ее сходить в кино вдвоем, без очередного молодого человека, который «такая умница, хорошо зарабатывает и обязательно тебе понравится».
Вздохнув, Аня промокнула платком глаза и полезла в сумочку за пудреницей.
– Может, посидим еще, чайку попьем? – предложила она, убирая черный кругляш в сумку.
Татьяна глянула на часы:
– Увы. Прости, но я побегу. Хочу еще черновик статьи просмотреть.
– У-у-у, деловая. Ладно, тогда я тоже побежала! – надула губки Аня, звонко чмокнула воздух около уха подруги, и зацокала к припаркованному неподалеку «Ниссану».
А Татьяна неторопливо направилась к метро. Езду по Москве на автомобиле она искренне считала развлечением для мазохистов, к тому же, в метро можно спокойно почитать, или понаблюдать за окружающими. Занятие не всегда приятное, но чертовски увлекательное.
И еще один плюс: от «Арбатской», где расстались подруги, до «Первомайской», где Татьяна жила, прямая ветка – можно сесть и уткнуться в книгу, не беспокоясь, что пропустишь станцию пересадки.
Коммуникатор разразился мелодией из «Футурамы», когда Таня налегла плечом на стеклянную дверь метро. Девушка остановилась, отошла в сторону, доставая пластиковую коробочку из кармана джинсов.
Глянула на экран. Ну, естественно, кто еще это может быть!
Вздохнув, нажала кнопку с зеленой трубкой и поднесла коммуникатор к уху:
– Здравствуй, Олежка. Скажи, что ты позвонил просто так.
– Таня, я редактор. Я не умею звонить просто так.
– Я знаю, – мрачно ответила Татьяна. – Итак?
– Итак. В Россию вернулся внезапно образовавшийся наследник рода Вяземских. Господин весьма интересный, и я хочу интервью.
– Олежка, в твоем голосе я чую подвох…
Послышалось шуршание, покашливание, и Татьяна добавила с угрозой:
– Олег? В чем подвох?
– Ну, понимаешь… Пока никому не удалось это самое интервью у него взять.
– А кто эти «все»?
– «Эсквайр», например…
– Олег? И ты хочешь, чтобы я за это взялась? С «Эсквайром» он разговаривать отказался, а твоему «Вестнику Урюпинска» интервью даст!
– Вот только хамить не надо! – попытался не слишком убедительно возмутиться Олег. Журнал, с которым Таня сотрудничала, действительно находился совсем не в первом эшелоне столичной прессы. Но, гонораров хватало для оплаты квартиры, перечислялись они без задержек, и положение вещей вполне ее устраивало.
И все же, требовать от нее такое!
– Тань… Ну ты попробуй хоть? – заканючил Олег, и Татьяна сдалась.
– Ладно. Я попробую. Просто попробую, так что, в план не ставь. Скидывай мне все, что у тебя есть по этому наследнику, приеду домой, гляну.
– Вот и славненько. Вот и чудненько, – и явно приободрившийся редактор положил трубку.
Спускаясь по эскалатору, Татьяна хмыкнула:
– Ишь ты – наследник! Забавно.
Пронзительно взвизгнув, подлетел недовольный ночной поезд. В полупустом вагоне Татьяна откинулась на спинку сиденья, вставила в уши капельки наушников, и, отгородившись от окружающих музыкой, задумалась.
В последнее время встречи с подругами давались все тяжелее. Можно было сколько угодно убеждать себя, что в одиночестве есть куча преимуществ и изображать независимую даму свободных взглядов, но…
«Но, черт побери, Татьяна Владимировна, – сказала она самой себе, – хотя бы сама себе не ври, тебе дьявольски надоело возвращаться в пустую квартиру. Даже кот уже выражает тебе свое „фэ“, а мама жалостливо смотрит и молчит.»
Самоедские мысли эти были привычными, уютными даже. Означали, что все нормально, первая стадия самокопания проходит успешно, и скоро можно переходить ко второй – напомнить себе о неудачном замужестве, и омерзительной процедуре развода, не выдержав которой Татьяна плюнула на все, и ушла с одной спортивной сумкой, где лежала немудреная одежда и старенький ноутбук.
Прощайте шесть лет замужества, удачи вам, дорогой Константин Борисович и всей вашей семье, надеюсь, вы больше никогда не появитесь в моей жизни.
С тех пор миновало три года и несколько коротких бурных романов, в результате которых у Татьяны повысилась язвительность и появилось стойкая убежденность – тихую малообеспеченную старость она встретит в гордом одиночестве.
И все же, и все же…
Не страдая комплексом неполноценности, она прекрасно понимала, что привлекает мужчин. Невысокая стройная, вроде бы и не красавица – несколько неправильные, черты лица: острый нос, великоватый рот, широкие скулы, но… Мужчины с завидным постоянством оглядывались вслед подтянутой рыжеволосой девушке.
Увы, многие разочаровывались, обнаружив, что вместе с сексапильной внешностью в комплект входят острый ум, независимый характер и абсолютное нежелание играть по правилам толпы.
Некоторые поклонники стремительно исчезали с горизонта, не понимая, что еще надо этой ненормальной: ей же предлагается хорошее содержание и даже собственный автомобиль, другие – что странная девица вовсе не собирается прыгать к ним в постель, хотя это безусловно поможет в карьере.
В конце концов, Татьяна решила, что быть белой вороной – это даже забавно.
Заработки внештатного корреспондента в одном небольшом журнале, постоянная колонка в другом, и нерегулярные, но частые заказы еще из нескольких изданий, позволяли существовать не шикарно, но вполне, на ее взгляд, пристойно. К тому же, признавалась Татьяна самой себе, она просто терпеть не могла сидение в офисе с десяти до семи. При воспоминании о полугодовом опыте такой работы, до сих пор бросало в дрожь.
Однако, подруга, это не значит, что ты можешь просто так отказываться от заказов, – напомнила себе Татьяна.
– Осторожно, двери закрываются, следующая станция Первомайская, – сообщил невидимый голос.
Промелькнули колонны «Измайловской», поезд влетел в туннель.
Пора выходить.
Первомайская, как всегда, встретила гулом автомобилей, нервным скрипом тормозов на светофоре, и гортанными возгласами продавцов из окрестных палаток.
Перейдя на противоположную сторону, Татьяна двинулась дальше, вниз, к Нижней Первомайской. Конечно, там всегда перекопано, но куда тише и зелени побольше. Район свой Таня искренне любила – за близость Измайловского парка, за обилие зелени, да много за что еще.
Неожиданно, она поймала себя на мысли, что идет и думает о неизвестном наследнике рода Вяземских.
Интересно, какой он? Откуда вернулся в Россию? Зачем?
Наверняка почтенной внешности мужчина, в возрасте хорошо за шестьдесят, обремененный внушительным состоянием. Внезапно воспылал страстью к исторической родине и решил вложить здесь деньги в какой-нибудь бизнес. Отчего-то образ наследника вырисовывался именно таким, не вызывающим ни малейшего доверия, абсолютно не симпатичным.
Пересечь перекресток, с недавно установленным светофором – наискосок, конечно же, пройти мимо уже закрытого магазина, свернуть во дворы, миновать непроглядную темень «пятачка» с гаражами-ракушками, и, вот он, дом, милый дом.
В прихожую вырулил крайне недовольный кот Мурчатель, для друзей Мурч, выразил свое отношение к хозяйке недовольным коротким мявом и, развернувшись, удалился в сторону кухни – гордо неся задранный хвост, и ступая подчеркнуто неторопливо.
– Зараза ты, Мурч, – сказала Татьяна хвосту, прыгая на одной ноге, в попытках снять кроссовку.
Демонстративно не реагируя на упреки хозяйки, нахальное животное исчезло за углом.
Впрочем, позже, когда хозяйка сооружала бутерброд с колбасой, дымчато-серое чудовище возникло в дверях и потребовало свою долю добычи.
– На! На, проглот! – Татьяна положила кусок колбасы рядом с кошачьей миской, и пошла в комнату, прихватив блюдце с бутербродом и кружку с крепким черным чаем.
Одним из главных достоинств ее маленькой однокомнатной квартиры, Татьяна считала обилие зелени во дворе. Открываешь дверь на балкон – и, пожалуйста, запах трав, шелест листвы… И вопли алкоголиков, доносящиеся с лавочки, что намертво вросла в землю между ее домом и соседним.
Впрочем, с этим Татьяна успешно боролась с помощью наушников – музыку чуть погромче, и уже ничего не отвлекает и не портит настроения.
Отодвинув в сторону стопку распечаток, девушка поставила чашку и блюдце. Включив ноутбук, вошла в Интернет.
– Так-так, давайте посмотрим, что за наследничек к нам пожаловал.
Письмо редактора картину особо не проясняло – из него Татьяна узнала только, что зовут потомка Ян Вяземский, прибыл он в родные пенаты прямиком из Эквадора, и занимается он бизнесом.
Дочитав, девушка пробормотала, – Ну, да, а я думала, он асфальтоукладчик.
Выудив из вазочки, стоящей возле монитора, карандаш, Татьяна открыла молескиновскую записную книжку, и полезла в поисковики, бурча под нос:
– Так-так, да мы еще и Вяземские…
Спустя несколько минут, она, недоуменно хмыкнув, откинулась в кресле, сцепив руки на затылке.
Конечно, не стоит рассчитывать, что желтые сайты будут отслеживать каждый шаг гражданина Вяземского, но, черт побери, не каждый же день в Россию приезжают представители старинных княжеских родов! Всего три заметки – это, считай, ничего.
Кстати, а откуда такое неподходящее для княжеского рода имя – Ян? Татьяна сделала пометку в записной книжке. Вот и вопросик для интервью готов. Правда, всего один.
Ладно, лиха беда начало. Посмотрим, что пишут об этом человеке.
Тон заметок был на удивление сдержанным. Конечно, истеричный КП не мог не взвизгнуть о том что, «охотницам за наследством на заметку! Великий Князь, наследник многомиллионного состояния приезжает в Россию!», но этим и ограничился. Полезной информации – ноль. Бизнесмен, много лет жил в Эквадоре.
Кстати, а где еще? Татьяна сделала очередную пометку и открыла новую статью.
Ага, тут информации побольше. «Потомок древнего рода оказался еще и умелым бизнесменом. Без лишней шумихи он вкладывает деньги в развитие гостиничного бизнеса, также в сфере его интересов фермерские хозяйства. Кроме того, господин Вяземский известен, как меценат, а о его коллекции древних артефактов ходят легенды. В России господин Вяземский владеет компанией „Nivva Ltd.“, головной офис которой находится в Москве».
Прекрасно. И чем занимается эта Нивва? Снова вопросы.
Но самой интересной оказалась третья заметка. В ней на удивление глухо рассказывалось о том, что некий Вяземский загадочным образом купил разрушенную подмосковную усадьбу и проводит работы по ее реставрации.
– А почему нет криков о незаконной сделке и гибели памятников старины? – спросила себя Таня. В тетради появилась очередная запись.
Сделав глоток остывшего чая, она недовольно посмотрела на тетрадь. Вбила в поисковой строке Яндекса «Nivva Ltd.». Офис в центре, в одном из переулков, что живут тихой незаметной деловой жизнью возле Старого Арбата, еще один – в небольшом бизнес-центре почти на окраине города. Собственного сайта у компании нет, что заставило Татьяну недоуменно вздернуть бровь. Впрочем, телефон и адрес есть, а остальное выясняется в разговоре.
Побродив вокруг хозяйки, Мурч убедился, что та не собирается спать, и, потоптавшись, улегся на пороге у балкона.
Татьяна приоткрыла балконную дверь, впуская в комнату свежий прохладный воздух, и снова с ногами забралась в ротанговое кресло у стола. Увидев его в магазине, она бродила вокруг, облизываясь, и прикидывая, как бы его разместить и как доставить, мучительно вспоминала, что там и как с деньгами, в конце концов плюнула на все и заказала! С доставкой и сборкой.
Зато как уютно теперь сидеть – свернувшись калачиком, чувствуя себя отделенной от всего мира изогнутой чашей кресла и кругом неяркого желтого света от маленькой настольной лампы. Единственным окошком в мир становился экран ноутбука и Таня чувствовала себя инопланетянином, наблюдающим за непонятными и страшно интересными существами.
Разве можно было променять эти ощущения на дневную работу в унылом офисе?
Она искренне считала, что, ни за что!
– Кстати, а что нам скажет окно в мир! – щелкнула пальцами Татьяна, и в Google набрала Yan Vyazemsky. Услужливая программа выдала десяток ссылок на английском и четыре на испанском.
Первым делом девушка нажала мышкой на пункт «Картинки», и удивленно пробормотала:
– Вот это да!
Картинок нашлось всего три, маленькие, так, что черты лица человека рассмотреть было почти невозможно, но, судя по фигуре, господин Вяземский держал себя в хорошей форме, и на вид ему было не больше тридцати пяти-сорока лет.
– А господин то больше на спортсмена-профи похож, – прокомментировала находки Татьяна.
На всех трех снимках Вяземский выходил из потрепанного внедорожника. Одет он был не в деловой костюм, а в комбинезон горнолыжника и, хотя лицо закрывал ладонью, вид имел какой-то несчастный.
Татьяна перешла к статьям и поняла почему.
– Бе-е-едненький, – протянула она, прочитав первую заметку, и почувствовала, что и сама расстроилась.
"Таинственная трагедия на горнолыжном курорте
Сегодня на знаменитом горнолыжном курорте Вэйл (штат Колорадо) произошла трагедия.
Во время спуска погибла двадцатитрехлетняя Анна Гильерро, отдыхавшая на курорте вместе со своим женихом – бизнесменом русского происхождения господином Яном Вяземским.
По словам очевидцев молодые люди попали в полосу аномального тумана, внезапно затянувшего часть склона. Спустя несколько минут туман рассеялся, но, минуты эти оказались роковыми для молодой женщины. Видимо, потеряв в тумане ориентацию, госпожа Гильерро буквально вылетела с трассы. Ее тело с многочисленными, не совместимыми с жизнью, травмами нашли гораздо ниже по склону.
Жених госпожи Гильерро, Ян Вяземский, несмотря на многочисленные ушибы и порезы, происхождение которых он не смог объяснить. не ушел со склона до тех пор, пока не было найдено тело его невесты."
Больше никакой стоящей информации Татьяне найти не удалось.
Порывшись в Интернете еще несколько минут, она выключила компьютер и потерла уставшие глаза.
Глянула на страницу тетради, заполненную вопросами, и взяла красный фломастер.
Задумчиво обвела три пункта:
1. Почему Ян?
2. Чем занимается фирма Нивва?
3. Как удалось купить усадьбу?
Потом, подумав, дописала еще один вопрос и подчеркнула его двумя резкими красными линиями:
Детство и юность – где?
Закрыв тетрадь, она посидела еще несколько минут, отвечая на почту и читая френд-ленту своего блога. В конце концов нехотя бросила взгляд в правый нижний угол монитора и ойкнула – маленькие белые цифры показывали 02–34.
– Все-все-все, – выбравшись из кресла, она сняла покрывало с кровати, откинула одеяло, и отправилась в душ.
Уже стоя под тугими горячими струями, подумала:
– А почему ни словечка о родителях?
Засыпая, Татьяна решила что, пожалуй, утро она начнет со звонка в непонятно чем занимающуюся компанию Nivva.
Глава 2
Утро – это кофе. Крепкий кофе с молоком и двумя кусками коричневого пальмового сахара. Пускай дорогого и совершенно непрактичного, но любимого.
Татьяна начинала мечтать о нем, чистя зубы, умываясь, застилая кровать и, к тому моменту, когда она заходила в кухню и щелкала тумблером электрического чайника, в голове билась только одна мысль:
– Кофе-кофе-кофе.
Соорудив бутерброд с мягкой брынзой, Таня снова открыла холодильник, достала пластиковую упаковку йогурта, поставила на стол. Потянулась за стеклянной банкой «Максвелл Хаус».
При всей ее любви к этому напитку, вкус у нее был, как она сама говорила, плебейским, дальше некуда. Растворимый кофе в гранулах, и все тут. Да и молоко концентрированное, из жестяных банок, в которых она пробивала старым, советских времен, ножом-открывашкой, две дырки.
Зато получался именно тот напиток, который ей нравился.
«Евроньюс» гнусавым голосом сообщил о досрочных выборах парламента в Италии, показал радостного президента России и голодный бунт в Африке.
– Что в мире? – спросила Татьяна Мурча, и, не дождавшись ответа, сама себе ответила:
– Стабильности нет.
Захватив кружку, она пошла в комнату и, усевшись за стол, потянулась к телефону. Глянула на часы – 10:30, все порядочные люди давно на работе, пора звонить.
– Компания Нивва, слушаю вас, – неожиданно глубокий бархатистый мужской голос.
– Здравствуйте, вас беспокоит Татьяна Береснева, корреспондент журнала «Москва и Подмосковье». Подскажите, пожалуйста, как можно связаться с вашей пресс-службой?
– Минутку, переключаю. – в динамике заиграл безликая офисная мелодия.
– Здравствуйте, Татьяна. Меня зовут Николай Мелехов. Я начальник пресс-службы компании Nivva Ltd. Чем могу помочь? – снова мужской голос. Чуть более высокий, не такой бархатистый, но все равно приятный.
– Здравствуйте. Подскажите, пожалуйста, каким образом можно организовать интервью с господином Вяземским? – с места в карьер взяла Татьяна. Никаких «можно ли», «не поможете ли» – стоит начать говорить просительно, и можно ставить крест.
– Увы, господин Вяземский не дает интервью. Но, если вас интересует деятельность компании «Нивва», я с радостью отвечу на все ваши вопросы и постараюсь организовать интервью с представителями совета директоров.
– Простите, Николай, но, неужели господин Вяземский настолько сторонится прессы?
– Увы, это так. Поверьте, уважаемая Татьяна, порой это создает определенные трудности в моей работе, – собеседник добавил в голос доверительности, и Таня оценила высокий класс собеседника, – но, это даже не обсуждается. Ян Александрович не общается с прессой. Ни при каких условиях.
– Ну, неужели, ни разу никому не дал интервью? – уже из чистого любопытства спросила Татьяна.
– За последние семь лет, никому. Ни разу – отрезал собеседник.
– Эх, без ножа зарезали, – вздохнула Таня. – Тогда, хотя бы, расскажите о бизнесе господина Вяземского в России. Почему он решил развивать его? И что это за бизнес, кстати?
С явным облегчением любезный Николай разразился длинной тирадой, из которой Татьяна поняла, что «компания занимает лидирующее положение в своем сегменте, мы нацелены на удовлетворение самых различных нужд наших клиентов, российский рынок является для нас приоритетным, поскольку высокие темпы экономического роста позволяют рассчитывать…». И так далее, и так далее. Затем Николай записал координаты Татьяны и клятвенно заверил, что будет регулярно присылать ей наиболее интересую информацию и сообщать обо всех пресс-мероприятиях.
Лишь положив трубку, Таня сообразила, что любезный велеречивый Николай ухитрился ни слова не сказать о том, чем же, в конце концов, занимается «Nivva Ltd.».
– Вот ведь жук, – в сердцах высказала свое отношение к пройдошистому начальнику пресс-службы Татьяна.
Дремавший возле балкона глаз, Мурч, открыв глаз, недовольно посмотрел на хозяйку, и перевалился на другой бок. Потеряв равновесие, медленно сполз с порога на пол.
– А нефига было отъедать такую задницу! – мстительно сказала Татьяна коту. Мурч не отреагировал. Этому созданию с удивительным высокомерием удавалось не замечать неприятных для него вещей.
Замигал в углу монитора конвертик. Татьяна щелкнула мышью, открывая письмо.
Вот это оперативность!
"Здравствуйте, уважаемая Татьяна!
С удовольствием сообщаю, что Ваш адрес занесен в базу для рассылки пресс-материалов компании Nivva Ldt.
Во вложенных файлах Вы найдете информацию об истории компании и ее планах.
С уважением,
начальник пресс-службы
компании Nivva Ltd.
Николай Мелехов"
Любопытно, они и здесь умудрятся ничего не сказать? И она открыла первый файл. Так… компания образована… является… штаб-квартира в Нью-Йорке… Восемь лет назад куплена господином Вяземским…
А через год погибает его невеста. Никаких подробностей о самом Вяземском, конечно же, нет.
Открыв второй файл, Татьяна утонула в специфических терминах, потрясла головой, продираясь через неудобоваримые фразы, рассчитанные на специалистов, но, под конец, все же удовлетворенно протянула – Ага-а-а!
Насколько она поняла, компания занималась разработкой и установкой эксклюзивных систем безопасности. В пресс-справке говорилось: «Много лет Nivva Ltd. является лидером на рынке эксклюзивных систем безопасности. Мы по праву гордимся тем, что находимся на переднем крае разработок, служащих повышению безопасности наших клиентов».
Фразочка, конечно, зубодробительная, но представление о том, чем будет заниматься на родине предков наследник княжеского рода дает.
«Интересно, все же, почему никто из желтой журналистской братии не увязал это с криминалом? Ведь само просится» – подумала Татьяна, делая еще одну пометку в тетради.
И грустно вздохнула. Между ней и гонораром за интервью встала непреодолимая преграда в лице пресс-службы компании.
– Ну и тебе же хуже! Значит, сниму твою усадьбу во всех ракурсах, и забацаю материал о распродаже народного достояния! – в сердцах выпалила Таня да ещё показала монитору язык.
Полистав свою тетрадь для записей, в которую вчера занесла все, относящееся к Вяземскому, нашла название купленной им усадьбы – Алёхово-Пущино. Название казалось смутно знакомым, но когда и в связи с чем, она его слышала – вспомнить не получалось.
Решив что, если суждено, то все равно, рано или поздно, в памяти всплывет, Татьяна решила посмотреть, как лучше добраться до усадьбы.
Все тот же Google сообщил, что деревня Алёхово-Пущино находится в ста сорока пяти километрах от ее дома, и добираться туда следует по Каширскому шоссе. Затем свернуть направо и продолжать движение.
Распечатав страницу, Таня вложила ее в прозрачную папку-файл и сунула в свой рабочий рюкзак.
Туда же отправились диктофон, фотоаппарат, упаковка увлажняющих салфеток, кошелек, паспорт и объемистый бумажник, в котором она хранила права и документы на машину.
Нарубив на скорую руку несколько бутербродов, Таня завернула их в фольгу и, вместе с термосом, полным горячего сладкого кофе, тоже сунула в рюкзак.
Постояла посреди комнаты, соображая, что еще может понадобиться.
Вроде бы, ничего не забыла.
Значит, пора готовить к выходу себя любимую.
В отличие от той же Ани, подготовка эта занимала у Татьяны не пару часов, а неприличные тридцать минут.
Квадрат гаражей напоминал Татьяне средневековое княжество. Или пиратскую республику. В общем, что-то маленькое, но страшно независимое, изо всех сил этой независимостью гордящееся.
Сама она стала полноправной гражданкой «гаражного государства» пару лет назад, хотя «ракушку» у местного старожила Василия Петровича снимала уже больше четырех лет.
В тот памятный день она все никак не могла открыть навесные замки гаража – еще прошлым вечером вовсю сыпалась с небес непонятная мокрядь, пропитывая все вокруг, а под уутро ударил морозец и не помогли даже колпаки из обрезанных пивных бутылок-двухлитровок. В один замок ключ влезал наполовину и категорически отказывался поворачиваться, во второй – даже не входил.
Петрович с парой товарищей внимательно следил от своего гаража, ожидая, когда дамочка, продемонстрировав полный арсенал бабьей глупости, обратится за помощью к настоящим мужчинам.
Татьяна перевернула в дужках замки, личинками вверх и от души прыснула в каждый «незамерзайкой», баллончик которой достала из своей объемистой сумки.
Василий Петрович поставил отвисшую челюсть на место и признал рыжую полноправным членом гаражного клана.
Сейчас «ракушка» Петровича стояла запертой, как и остальные. Народ здесь появлялся вечером, после работы, или по выходным.
Выгонялись из гаражей авто, открывались капоты, и начинались неспешные вдумчивые беседы, под обязательный «Владимирский централ». Иногда рукастый Вадик из гаража, что стоял в противоположном конце ряда, вытаскивал из своего гаража мангал, и тогда устраивалось совместное пиршество, отчего-то напоминавшее Татьяне древние языческие обряды.
Пару раз она не успевала исчезнуть, и ее вовлекали в поедание вкуснейшего шашлыка. А также «совместное распитие крепких спиртных напитков», как торжественно объявлял непременный участник мероприятий – оперуполномоченный Алексей из третьего подъезда.
Татьяна выгнала из гаража свой старенький «Фольксваген Гольф», с усилием потянула вниз дверь гаража, навесила замки, закрыла, подергав дужки.
Задумчиво постояла у машины. Вроде бы ничего не забыла.
Выехав со двора, бросила взгляд на указатель топлива – бензина меньше полбака, надо заправиться, и, доехав до перекрестка, повернула к Первомайской улице.
Очереди на любимой заправке, спрятавшейся среди гаражей и автобаз, рядом с круговым перекрестком, не было, и уже через несколько минут приободрившийся синий «Гольф» радостно вылетел на МКАД.
Время «предрабочих пробок», к счастью миновало, поэтому на Кольцевой, в основном, резвились дальнобойщики и грузовики строительных компаний, с ревом пролетающие мимо жалких на их фоне легковушек.
Татьяна внимания на невоспитанных монстров не обращала, привычно встав во второй ряд: и сзади никто не будет нервно сигналить, как в крайнем левом, и не придется срочно перестраиваться, когда впереди появится очередной съезд с МКАДА или поворот к какому-нибудь строительному рынку.
Впереди показался щит, предупреждающий, что до Каширского шоссе осталось 3 километра, и Таня перестроилась в правый ряд. Повернув на Каширку так и решила ехать в правом – дорога незнакомая, лучше не спешить, да и рассмотреть окружающие пейзажи не помешает.
Конечно, в мае, когда даже пыльная придорожная зелень играет всеми оттенками ярко-зеленого, или ранней осенью, в пору золотого безумия, Подмосковье смотрится просто волшебно, и даже не верится, что где-то неподалеку – один из самых безумных городов мира. Но и сейчас, когда деревья только начинались просыпаться, и лишь присмотревшись, можно было заметить на деревьях первые почки, девушка находила в пейзаже своеобразную негромкую притягательность.
В опущенное до середины окно временами врывались запахи свежей земли, оживающих деревьев, и тот неопределенный щемящий запах, от которого сладко замирает сердце, и понимаешь – весна. Солнце. Новый мир, с новыми чудесными людьми и неожиданными встречами где-то рядом.
В проигрывателе негромко выводит что-то романтичное Кенни Джи, треплет волосы легкий ветер – жизнь прекрасна!
Таня почувствовала, как исчезает плохое настроение, вызванное разговором с Николаем из пресс-службы, и поднимается волна ничем не оправданного оптимизма.
Промелькнул указатель «Белые Столбы», «Барыбино», «Михнево», и Татьяна еще раз сверилась с картой, лежавшей на «торпеде».
Так – Ступино, налево, а там по грунтовке. Только сейчас она сообразила, что весенняя грунтовка в Московской области может означать и две глубокие колеи, заполненные кашей из грязи, воды и талого снега.
Ладно, снега по случаю аномального тепла не будет, а вот всего остального там может быть с избытком.
Но, думать надо было раньше, мысленно пожала плечами Татьяна, и продолжила путь.
Миновав небольшую деревеньку, путешественница снизила скорость. Вот она, грунтовка… Правда, на удивление приличная. «Гольф» неторопливо переваливался по местным колдобинам, а его пилот, как иногда тщеславно величала себя Татьяна, оглядывался в поисках ориентиров, о которых рассказывали те, кто уже побывал в этих местах.
На сайте любителей пеших прогулок Таня нашла упоминание о том, что дорога должна проходить по берегу озера, после чего уходить влево, на холм, на вершине которого и стоит усадьба.
Речь, правда, шла о развалинах усадьбы и Татьяна думала, что, в лучшем случае, она побродит вокруг, фотографируя живописные руины и составляя наброски язвительного сопроводительного текста.
Попетляв по полям, грунтовка, действительно, вышла на берег небольшого, похожего на след гигантской лапы, озера. Ветер гнал по серой воде легкую рябь, колыхалась прошлогодняя перемерзшая трава, и на Таню вдруг пахнуло запахом нездешней, негородской жизни – одинокой, застывшей в пространстве и времени, созерцательной, погруженной в себя и вечность.
Миновав озеро, дорога, действительно, полезла на длинный пологий склон холма, поросшего редким леском. Скорее, подумала девушка, тем, что осталось от некогда ухоженного парка.
Между деревьями, на вершине холма, мелькало, среди стволов старых берез, что-то белое.
– Неужто, это так развалины выглядят, – удивилась Таня, осторожно подрабатывая рулем, чтобы машину не повело на повороте, и тут же резко ударила по тормозам, выворачивая руль до упора.
Прямо на нее мчался громадный черный Лендровер.
Визг тормозов разорвал лесную тишину.
За рулем Лендровера сидел ас – он лишь слегка увел капот вправо и мягко остановил машину. Блестящая решетка радиатора качнулась в нескольких сантиметрах от вставшего почти поперек дороги «Гольфа», и застыла.
Не дыша, на подгибающихся ногах, Таня вышла из машины, и двинулась к «Лендроверу». Ей было абсолютно все равно, кто там, внутри. Это же надо так нестись!
То, что на лесной дороге водитель просто не ожидал встретить встречный автомобиль, ее нисколько не волновало – сейчас она выскажет все!
Хлопнула дверь джипа, со стороны водителя показался невысокий белоголовый крепыш.
– Девушка, с вами все в порядке? Вы не испугались?
Неожиданно вежливый голос, мягкие успокаивающие интонации, ни малейшего намека на «наезд» в стиле «баба за рулем, страшнее обезьяны с гранатой».
Девушка длинно выдохнула, и поняла, что абсолютно не сердится.
– Все нормально, ничего страшного. Сама виновата, замечталась, – махнула она рукой.
В это время открылась задняя дверь, и на усыпанную прошлогодней листвой тропинку, ступил человек, при виде которого сердце Татьяны ухнуло куда-то вниз.
Среднего роста, стройный, подтянутый, он выпадал из этого места и времени.
Он бы прекрасно смотрелся в мундире морского офицера. И чтобы над палубой летели ядра, а он стоял бы на мостике, заложив руку за отворот. Или во главе атакующего гусарского эскадрона, – почему-то подумалось Татьяне.
Пассажир джипа сделал шаг, и наваждение исчезло. Перед ней стоял среднего роста мужчина, одетый с тщательно продуманной дорогой небрежностью. На вид лет тридцати пяти – тридцати восьми.
Очень короткая, на военный манер, стрижка. Правильные аристократические черты лица, могли бы показаться излишне сладкими, но криво сросшийся после перелома нос, придавал его обладателю вид взявшегося за ум хулигана.
Не раздумывая ни секунды, Татьяна выпалила:
– Господин Вяземский, теперь, как честный человек, вы просто обязаны дать мне интервью.
На нее глянули холодные, напомнившие девушке воды холодного озера, серые глаза.
Неожиданно в них мелькнула, словно поднявшаяся с глубины рыбка, смешинка, и Ян Вяземский, кивнув в ту сторону, откуда появился джип, сказал:
– Жду вас. Подъезжайте.
И уже водителю:
– Владимир, поехали. Предупредим охрану о гостье.
Услышав голос шефа, белоголовый Владимир коротко, по-военному, кивнул Татьяне, и сел за руль.
Спустя несколько секунд мастерски развернувшийся джип уже мелькал между тонкими стволами берез.
– Проклятье, он еще и симпатичный, – бормотала Татьяна, прыгая на сиденье «Гольфа» и врубая заднюю передачу.
Татьяна почему-то рассчитывала увидеть глухой кирпичный забор метра в три высотой, и тяжелые стальные ворота с прорезанной смотровой щелью.
Оказалось, владения наследника окружает изящная ограда, напомнившая ограду сада «Эрмитаж». Однако, на верхушках побеленных столбов, девушка заметила неброские коробочки видеокамер, и призадумалась, а какими еще системами безопасности может оснастить свою территорию хозяин фирмы, на разработке таких вот систем специализирующейся.
Ворота тоже оказались не глухими полотнищами, а настоящим произведением искусства – литые виноградные лозы обвивались вокруг волной изогнутых верхних кромок. В центре каждой створки красовался вензель «В», окруженных теми же литыми виноградными листьями.
Ожидавший гостью возле открытых ворот, уже знакомый Владимир, нагнулся к открытому окну «Гольфа»:
– Сейчас поезжайте прямо по аллее, машину поставьте на площадке перед домом. Ян Александрович вас ждет.
Аллея, шла по заброшенному, заросшему, как и весь холм, березняком, парку. Таня медленно ехала, глядя по сторонам – с одной стороны проглядывает между деревьями выщербленная каменная чаша фонтана, с потемневшим от старости, но все же выжившим Купидоном. С другой виднелась беседка. «Или их раньше называли павильонами?» – подумала Татьяна. Четыре мраморные колонны поддерживали купол – тоже почерневший, обколотый понизу.
– Интересно, приходят ли в эту беседку призраки влюбленных дам прошлого? – задумалась гостья.
Аллея закончилась, «Гольф» выехал на выложенную большими каменными плитами площадку перед центральным домом усадьбы.
Таня одобрительно цокнула языком. К широкой террасе, опоясывающей белое двухэтажное здание, вели ступени мраморной лестницы, по бокам которой лежали каменные львы, задумчиво глядевшие на подъехавший автомобиль.
На верхней площадке стоял хозяин дома, несмотря на довольно прохладную погоду и поднявшийся резкий ветер, в пуловере цвета топленого молока и светло-голубых вытертых джинсах.
Остановившись, журналистка сделала пару снимков дома, так, чтобы в кадре оказался и его хозяин, и поспешила к лестнице.
Поднимаясь, Татьяна еще раз поразилась военной выправке и ощущению доброжелательной спокойной силы, исходившей от Вяземского.
– Здравствуйте. Насколько я понимаю, это вы звонили с утра Николаю, – сказал он, на европейский манер протягивая Татьяне руку.
– Ваши сотрудники хорошо информируют босса, – ответила она, отвечая на рукопожатие. – Да, я Татьяна Береснева, корреспондент журнала «Москва и Подмосковье». Спасибо, что согласились на интервью.
– Вы не поверите, Татьяна, но я сам не понимаю, почему это сделал, – неожиданно рассмеялся Вяземский, и сделал приглашающий жест. – Однако, не стоит стоять на ветру. Пойдемте, я напою вас хорошим чаем, и мы побеседуем. Только давайте договоримся – внутри дома не фотографировать. В парке, пожалуйста, а вот в доме – не надо.
Девушка молча кивнула и убрала фотоаппарат в сумку.
Внутренний интерьер дома запомнился Татьяне как единое, светлое, пахнущее деревом, и чем-то еще, неуловимым, но очень уютным, пространство. Конечно, были в нем и комнаты, и коридоры, и широкая лестница, ведущая на балкон второго этажа, но все это она вспомнила уже потом, возвращаясь по ночному шоссе домой.
А тогда – ощущение удивительной цельности и доброжелательности вокруг, любезный хозяин, короткая прогулка по коридору, одна из стен которого, полностью стеклянная, выходила в запущенный и от этого еще более очаровательный, парк.
Вяземский открыл дверь, пропуская гостью вперед:
– Проходите, присаживайтесь. Так хотите чаю?
Татьяна кивнула в ответ.
Тогда подождите минутку, я сейчас распоряжусь.
Войдя в кабинет, Таня, осматриваясь, остановилась на пороге.
Высокие потолки с лепниной, большое, во всю стену, окно, также выходящее в парк, стены полностью заставлены книжными шкафами.
В глубине комнаты массивный рабочий стол темного дерева. На столе, несколько неуместный, выбивающийся из общего стиля, ноутбук.
У окна журнальный столик и пара кресел.
Татьяна село в одно из них, достала диктофон и, проверив, поставила на середину стола.
Открылась дверь, и в кабинет вошел Вяземский. Быстро прошел к окну, остановился за креслом, скрестив руки, оперся ими о спинку кресла.
– Итак, вы хотите взять у меня интервью. Зачем?
Татьяна даже растерялась слегка, но виду не показала:
– Ян Александрович, вы представитель старинного русского рода, всю жизнь прожили за границей, имеете успешный бизнес. Ваше возвращение…
Вяземский досадливо поморщился:
– Татьяна, а если без этих дежурных фраз?
И она, не раздумывая, выпалила:
– Да за квартиру мне платить надо! А когда стала собирать материал о вас – стало интересно.
– Что именно интересно? – склонив голову к плечу, ехидно глянул на нее собеседник.
– Вы. Какой вы. Почему вас назвали Яном. Как вы жили, – пожала плечами журналистка.
– Послушайте, – возмутилась она, – это же вы у маня интервью уже берете!
Улыбнувшись, Ян сел в кресло:
– Прошу меня простить, это уже профессиональное.
Татьяна решила перехватить инициативу. Включив диктофон, спросила:
– В каком смысле, профессиональное?
– Я же руковожу компанией, которая занимается системами охраны. Вы представляете, сколько вопросов приходится выяснить, прежде чем удается выработать наиболее подходящую для клиента схему? А если вспомнить о том, что многие просто параноидально относятся к вопросам сохранности своих секретов… – и Вяземский выразительно махнул рукой.
– Неужели вы сами проводите такие вот встречи? Разве для этого нет специалистов компании?
– Вы должны знать, что есть клиенты разного уровня. И потом – если я не понимаю специфики работы компании, как я могу ей управлять?
– Логично, – позволила себе улыбнуться Татьяна.
В дверь негромко постучали и, дождавшись громкого «Да-да, входите», молодой человек в строгом деловом костюме вкатил сервировочный столик с чайником, двумя чашками, вазочкой с печеньем и аккуратными маленькими баночками с вареньем.
– Алексей, оставьте столик возле нас, пожалуйста. Вы свободны, я сам поухаживаю за нашей гостьей.
И, уже обращаясь к Татьяне:
– Искренне советую, попробуйте вот это, черничное. Совершенно бесподобное лакомство.
Налив Татьяне крепкого черного чаю, Вяземский наполнил свою чашку, сделал небольшой глоток, и, воровато глянув на дверь, сцапал со столика банку малинового варенья.
Запустив в нее ложку, объяснил недоуменно смотревшей гостье:
– Алексей, кроме всех прочих его талантов, еще и мой тренер. И к моим маленьким слабостям относится крайне неодобрительно. А я малиновое варенье люблю – словами не описать.
Отправив ложку варенья в рот, блаженно закатил глаза, а потом указал на диктофон:
– Процитируете это, подам в суд и докажу, что ничего не было.
– Хорошо-хорошо, никакого варенья, – рассмеялась Таня. – Тогда вы мне расскажете, почему вас назвали Яном.
– На самом деле никакой тайны. Моя мама – полячка. Вообще, это длинная и грустная, в общем-то, история. Мой отец безумно влюбился в сотрудницу посольства Польши в США. Отец к тому времени был уже очень немолод, давно вдовец, а вот моя будущая мама – молодая красавица, замужем. По каким причинам она не могла развестись официально – не знаю, но им пришлось бежать. Отец был не слишком состоятелен, но, продал все свое имущество в Штатах, выправил маме фальшивые документы, и они сбежали сначала в Мексику, а потом в Эквадор. Там я и родился. Собственно говоря, я незаконнорожденный. Как в старину говорили – бастард.
Вяземский надолго замолчал и Татьяна, не выдержав, спросила:
– А, а потом, что?
– А потом они погибли. Оба. Мне было три года. Так что, – он грустно улыбнулся, – своих родителей я узнавал по рассказам дяди. Двоюродный брат отца, осевший в Южной Америке еще до Второй Мировой. Замечательный старик, воспитывал меня буквально как родного сына, которого у него никогда не было. А родители – они поехали отдохнуть в горы, машина сорвалась с серпантина… Нашли их спустя два дня. Дядя говорил, что полицейские сказали – оба погибли сразу, не мучились.
– Простите, – поморщился Ян, – не будем больше об этом. Не самая приятная тема. Давайте я лучше расскажу вам о том, как я купил эту усадьбу! А потом мы вместе пообедаем и погуляем по парку. Я еще ничего в нем не менял, и даже не знаю, хочу ли это делать. В этой запущенности есть что-то притягательное.
Таня кивнула и поставила диктофон рядом с чашкой Вяземского.
Незаметно пролетело полтора часа. Вяземский увлеченно рассказывал о своих хождениях по инстанциям, о том, как он, с пеной у рта доказывал, что восстановление исторического облика усадьбы никак невозможно без изменений в одной! Ровно одной разрушенной каменной стене… Как нанимал исследователей, обнаруживших в архивах саратовского энтузиаста-историка снимки усадьбы, как по крупицам выискивал он в воспоминаниях стариков-эмигрантов упоминания о внутренней отделке Алёхово-Пущино и составлял эскизы интерьеров.
Но все это оказалось цветочками по сравнению с тем, что последовало, когда началось строительство!
Вяземский рассказывал настолько живо, с такими красочными подробностями и точными деталями, давал настолько меткие и точные характеристики людям, что Татьяна спросила, не занимался ли он когда-нибудь журналистикой, или писательским ремеслом.
Ян в притворном ужасе откинулся в кресле:
– Упаси Боже! Да я и в школе терпеть сочинения терпеть не мог. Читать – да, читать люблю. Но вот писать самому – увольте.
А потом они гуляли по парку, угадывали где когда-то проходили аллеи, спорили, была ли на месте вон того бугорка, рядом с беседкой, разбита клумба, и стоит ли полностью менять беседку или попробовать отреставрировать то, что есть.
Поднявшись по выщербленным ступеням, Таня села на круговую скамью. Камень вытягивал тепло, но вставать не хотелось. Казалось, вошедший полностью отгораживался от внешнего мира, оставляя за порогом беседки всю суету, все мелкие заботы, казавшиеся такими важными в городе.
Обернувшись, она вздрогнула от неожиданности. Рядом с гостеприимным хозяином стоял высокий широкоплечий человек с необыкновенно белыми волосами. Заметив испуг Татьяны, он учтиво поклонился и что-то прошептал на ухо Вяземскому, после чего отступил на пару шагов и словно растворился между деревьями.
– Это начальник службы безопасности, Олаф Сигурдсон, – объяснил Ян. – Он напугал вас?
– Скорее, удивил. Он появился так неожиданно.
– Да, это он умеет. Военная подготовка.
– Олаф? Это скандинавское имя, так?
– Да. Олаф родом из Норвегии. Но мы сотрудничаем уже много лет и в чем-то он стал более русским, чем многие граждане России. Олаф прекрасно говорит по-русски. Для меня он больше, чем просто служащий компании.
– Больше? Насколько? – Татьяна подошла к порогу беседки и смотрела на Вяземского сверху вниз. Очень не хотелось уходить отсюда, несмотря на поднявшийся холодный ветер, задувавший под короткую куртку.
– Намного. Он мой друг, – очень серьезно ответил Вяземский.
– Пойдемте, – протянул он руку своей гостье. – Олаф приходил сказать, что обед подан.
Не «обед готов», а «обед подан», отметила про себя Татьяна.
Она ожидала, что обед подадут в каком-нибудь сногсшибательном зале, а сидеть обедающие будут на противоположных концах бесконечного стола.
Оказалось, обедает потомок древнего рода в небольшой, по меркам этого дома, комнате – чем-то средним между кухней и гостиной, сидя за деревянным, накрытым клеенчатой скатертью, столом.
Зато, как обедает!
Татьяна покраснела, когда сообразила, что с неприличной скоростью умяла здоровенную тарелку вкуснейшего борща и, с молчаливого одобрения сотрапезника, наливает вторую порцию.
– Это все воздух. После такой прогулки разыгрывается зверский аппетит. – попробовала оправдаться она.
– Да вы не оправдывайтесь, а налегайте, – добродушно улыбнулся хозяин дома. – Только место для второго блюда оставьте. Если ничего не путаю, то у нас сегодня пельмени с грибами.
И – да. Последовали пельмени с грибами.
И совершенно невозможный пирог с лимоном.
И тающее во рту ванильное мороженое.
И кофе в крохотных фарфоровых чашечках.
И разговоры. Обо всем. Татьяна сама не заметила, в какой момент стала рассказывать о себе. Ян лишь изредка вставлял реплики, задавал короткие, но очень точные вопросы.
Опомнилась она, лишь когда за окном сгустились сумерки.
– Ой, мне же еще отсюда выбираться! – сорвалась гостья со стула. – Я же и вам весь график сбила! Что же вы меня не одернули!
Ян сидел и улыбался:
– Поверьте, если бы у меня были неотложные дела, я бы об этом сказал. А теперь – давайте-ка мы вас проводим до шоссе. Поедете за моей машиной.
Короткие сырые сумерки растворились в глухой загородной темноте. Татьяна осторожно ехала вслед за джипом Вяземского, стараясь не утыкаться в стоп-сигналы огромного внедорожника.
Закусив нижнюю губу, она буквально кралась вслед за джипом по темному лесу и с облегчением вздохнула только когда миновали холм – впереди показались редкие огни деревни. Пару раз «Гольф» начинало «вести» в сторону, но, всякий раз Таня успевала подработать рулем и не съехать в кювет.
Промелькнула мимо деревня, джип замигал, показывая, что останавливается. Татьяна съехала на обочину, встав перед Лендровером. Вышла из машины. Вяземский пружинисто выскочил из автомобиля, подошел к девушке. Она заговорила первой:
– Спасибо вам большое, Ян Александрович. И за интервью, и за… да за весь этот день спасибо!
– Не за что. Я искренне рад был с вами познакомиться, Татьяна. Убедительно прошу, пришлите полный текст материала Николаю. Я сам вам полностью доверяю, но если не покажу ему текст, сильно обижу.
– Конечно, пришлю, – Татьяна неловко помялась, но Вяземский молчал, и пришлось говорить самой:
– До свидания. Я поеду.
– Да. До свидания. Ну, теперь я жду номер вашего журнала.
Таня кивнула, неуклюже повернулась и, почему-то чувствуя себя ужасно глупо, села в машину.
Выезжая на трассу, она посмотрела в зеркало заднего вида – джип так и стоял на обочине. Темная фигура почти терялась на фоне черного корпуса автомобиля.
Ей показалось, что он помахал ей рукой, но, скорее всего, просто почудилось.
Вяземский опустил руку.
Хлопнула дверь, с водительского места выбрался Олаф, подошел и встал чуть позади шефа.
Сунув руки в карманы ветровки, Ян задумчиво пнул ногой камешек, и сказал, глядя вслед «Гольфу»:
– Олаф, будьте так любезны, узнайте о нашей милой гостье все, что возможно.
Глава 3
Утро Вяземский решил посвятить визитам, о чем и сообщил Олафу с Владимиром.
Персонал «Nivva Ltd.» уже привык к постоянным отлучкам своего загадочного шефа, Олафа офисные труженики побаивались, а во Владимире женская часть компании души не чаяла. А потому все, оставшиеся в конторе, готовы были грудью встать на защиту деловых интересов предприятия.
Что, разумеется, Вяземского и Олафа более, чем устраивало. Правда, подбирать персонал пришлось долго и упорно, но затраты, в итоге, стремительно окупались.
Но сейчас Вяземский в последнюю очередь думал о делах фирмы.
Он смотрел на своего начальника службы безопасности.
Олаф с сомнением глядел на обшарпанный подъезд стандартной московской девятиэтажки из тех, что стремительно вырастали, образуя спальные районы, в 70-х годах двадцатого века.
– Да уж. Никак не мог предположить, что такой персонаж, как Дольвего поселится в подобном, – он пошевелил в воздухе пальцами, – жилище.
– С вашим то опытом, уважаемый, могли бы уже знать, что как раз такие персонажи и выбирают самые неприметные убежища, – поддел норвежца Вяземский.
– А я понимаю, понимаю, шеф. Сам бы что-нибудь подобное организовал, правда, пути отхода здесь, пожалуй, несколько непродуманные. Но это не значит, что я утратил способность удивляться.
– Кстати, насчет путей отхода. Угол вон того дома видите? Там, рядом с голубятней, наверняка, какой-нибудь лючок и ход к Приграничью.
– Не щупал, боюсь внимание привлечь, – честно признался Олаф, и нажал кнопку переговорного устройства.
– Володя, видишь зеленую коробку, которую Ян Александрович называет голубятней? Да-да. Так ты походи там рядышком, поконтролируй территорию. Вот и чудненько.
Вяземский уже шел к подъезду, и Олаф поспешил за ним.
Лифт оказался на удивление чистеньким, а выйдя на пятом этаже, они обнаружили на площадке, пролетом ниже, старенький, но отмытый до белизны кухонный столик, на котором кто-то заботливо расставил пластиковые горшки с комнатными растениями. Зелень явно чувствовала себя весьма неплохо.
– Присмотревшись к растениям, Олаф тихонько хмыкнул:
– Ловко. Старая школа чувствуется.
Ян кивнул:
– Да, простенько и со вкусом. Никаких мандрагор и прочей экзотики. Дольвего просто легонько подтолкнул у них уровень эмпатии, и вот она, готовая система сигнализации. Так что, он о нас уже знает.
С этими словами он потянулся к кнопке звонка, Но нажать не успел, дверь уже открывали.
Стоявший в дверях человек был высок и худ. Больше всего он напоминал вышедшего на пенсию учителя, любимого детьми и коллегами – сутуловатый, с внимательным и доброжелательным взглядом больших карих глаз. Сейчас он с любопытством рассматривал гостей поверх державшихся на кончике носа очков в тяжелой пластиковой оправе.
Осмотрев, сделал шаг в сторону, приглашая войти:
– Заходите, не стойте де на пороге.
И исчез в коридоре.
Вяземский с Олафом последовали за ним.
Внутри квартира также напоминала жилище преподавателя или неудавшегося ученого: бедноватая но чистая обстановка, письменный стол, заваленный исписанными листами, потрепанными справочниками и тонкими брошюрками в пожелтевших мягких переплетах.
Хозяин квартиры сел на продавленный диван, кивнул гостям на кресла покрытые красными в зеленую полоску покрывалами:
– Присаживайтесь. Думаю, мне представляться смысла нет. Да и кто вы такие, я знаю. Так что, перейдем сразу к цели вашего визита.
Опускаясь в кресло, Ян аккуратно поддернул штанины безукоризненно выглаженных брюк, вальяжно откинулся на спинку и заговорил:
– Я все же представлюсь, поскольку лично мы незнакомы. Ян Александрович Вяземский. И начальник моей службы безопасности, Олаф.
– Просто, Олаф? – хмыкнул в ответ тот, кого норвежец называл Дольвего.
– Для вас, просто, – сухо подтвердил Вяземский. Сам начальник службы безопасности сохранял вежливо-равнодушное молчание, всем видом показывая, что здесь он исключительно в качестве сопровождающего.
– Слышал я об одном Олафе. Говорили, что этот воин мог оборачиваться медведем. И медведь этот нес только смерть и хаос. Впрочем, – оборвал он сам себя, – это только слухи, которые я слышал много-много лет назад.
– Если не столетий, – негромко сказал Вяземский.
– Если не столетий, – легко согласился собеседник. – Так, может быть, все же перейдем к делу? Я не думаю, что специальный посланник Ордена Стражей посетил мое скромное жилище только для того, чтобы поговорить о старых добрых временах.
– Считайте, что это визит вежливости. Как в те самые старые добрые времена, когда было принято наносить визиты соседям, представляться, знакомиться.
– Или когда принято было проверять поднадзорных – негромко бросил в пространство Олаф.
Дольвего стремительно развернулся к нему, выбросил вперед руку, и уткнул в норвежца вытянутый палец с длинным твердым ногтем.
– Ты! Ручной медведь, знай свое место – прошипел он. – Я не давал в моем доме слова выродкам Севера.
Олаф лишь благодушно ухмыльнулся в ответ, и кивнул Вяземскому:
– Хамит. Значит, не боится. Одно из двух, или чистый, или очень глупый.
Вяземский задумчиво почесал подбородок, и обратился к Олафу, так, будто они сидели в комнате вдвоем:
– Наверное, все же, чистый. Во всяком случае, я на это рассчитываю, не хотелось бы начинать пребывание на исторической родине с крови.
И уже резко, ломая рисунок разговора, развернулся к Дольвего:
– Четверо суток назад. В Приграничье волнение было? Отвечать быстро.
Слова хлестнули высокого старика словно бичом. Он резко выпрямился, глаза полыхнули черным пламенем, зрачок, прыгнув, стал вертикальной желтой щелью, окруженной кольцом непроглядной черноты.
В квартире ощутимо потемнело, температура опустилась на несколько градусов.
На Вяземского это не произвело ни малейшего впечатления. Развалившись в кресле, он скучливо произнес:
– Дернешься, убью.
И Дольвего поверил, осел на диване, жуткие нечеловеческие очи снова превратились в усталые глаза доброго учителя на пенсии.
– Чувствовал. Было такое как раз четыре ночи назад.
– Ты знаешь, что в ту ночь произошло.
– Знаю, конечно. Вашего сторожа и убили.
– Стража, Дольвего, Стража, – поправил собеседника Вяземский. – Не забывайся, пожалуйста. То, что ты подписал Протокол Нейтралитета, не дает тебе права хамить.
– Спрашивай и уходи, Страж, – с гримасой ответил Дольвего. – Протокол не дает тебе права находиться в моем жилище дольше необходимого.
– Если это не продиктовано угрозой Границе и нейтралитету, – напомнил ему Вяземский, – А вопросов у меня немного. Пока.
Дольвего кивнул, мол, слушаю.
– Первое. Кто из местных мог такое сотворить? У кого могли возникнуть настолько веские причины, что он решился на убийство Стража?
– Никто, – быстро ответил старик. – Из тех, кто здесь существует постоянно, никто. Никому не выгодно нарушать Протокол, а насчет чужих ничего не скажу, просто не знаю.
– Как ни странно, я тебе верю. Вопрос второй – общая обстановка. Какие операции в городе могли потребовать привлечения чужих?
Дольвего пожал плечами:
– И снова ничего тебе не скажу. Ни о каких новых операциях по эту сторону Приграничья я нее слышал. Те, кто живет здесь, придерживаются Нейтралитета, стараются не выходить даже в Приграничье. С мелкими делами твой предшественник успешно справлялся сам, и никому на хвост, насколько я знаю, не наступил. Во всяком случае, настолько чувствительно, чтобы кто-нибудь из настоящих магов или древних рас хотел его убить, – пожал он плечами.
– Так «да» или «нет», договаривай, – жестко сказал Олаф.
Дольвего бросил на него ненавидящий взгляд, но продолжил:
– Из тех, кто подписывал Протокол Нейтралитета, не появлялся никто. Но я недавно сталкивался с человеком. Зовут Мануэль Лесто. Ничего конкретного, мы просто виделись в гостях, но он него явно несло Приграничьем. Он явно умеет пользоваться дорогами магов, и зачем-то перемещался к Границе.
– Что еще? – спросил Ян.
– Ничего. Это было только мое ощущение. Он ничем не показал, что увидел меня или понял, кто я такой, но чувство было сильным.
– Хорошо. Я тебе верю, – легко согласился Вяземский, и встал.
– На этом мы заканчиваем свой визит. Спасибо за гостеприимство.
– Надеюсь, больше визитов не будет, – процедил хозяин квартиры, провожая гостей.
Захлопнув дверь, он процедил:
– Будь ты проклят, полукровка.
Подойдя к автомобилю, у которого уже дежурил обманчиво расслабленный Владимир, Вяземский негромко сказал, обращаясь к нему:
– Спасибо большое, Володя. Мы с Олафом сядем сзади, надо обсудить кое-что. Ты, кстати, тоже слушай, это и тебя касается.
Молча кивнув, он сел за руль.
Как только машина тронулась, Вяземский заговорил.
– Итак, господа, ваши впечатления от визита. Сначала вы, Владимир.
– Поскольку наверху не был, могу сказать только об окружающей обстановке. Ход там, действительно, есть. Но им очень давно не пользовались, он и не фонит почти. Походил вокруг – на том уровне, который я могу воспринять, все чисто. Мой вывод – субъект соблюдает Протокол, либо, если и занимается чем-то, что выходит за его рамки, то очень осторожно, и не здесь. – отрапортовал Владимир и замолчал, сосредоточившись на вождении.
– Логично. Вполне логично, – протянул Вяземский.
– Только не забывайте, к Дольвего нельзя подходить с человеческими мерками и надеяться на его человеческие реакции, – негромко заметил Олаф.
– Безусловно. Потому я и старался спровоцировать его на проявление сущности. Нет, он действительно не знает ничего, выходящего за рамки обычной мелкой возни в Приграничье. Дольвего не того полета птица, чтобы скрыть от нас с вами, Олаф, свое участие в чем-то крупном. Слишком злобен, слишком сильно ненавидит Стражей, не очень умен, а потому опасен для любых серьезных заговорщиков.
– Кратко и точно, – хмыкнул Олаф.
– А кто он, этот Дольвего? – не отрываясь от дороги, спросил Владимир.
Ответил Вяземский:
– Мелкий колдун. По меркам Приграничья – ребенок. В семнадцатом или восемнадцатом веках как-то смог достучаться до одного из Изгнанных богов и получил доступ в Приграничье. С тех пор периодически всплывал то там, то здесь, участвуя в попытках возвращения старых, изгнанных богов, служил тем, кто обещал ему настоящее могущество, не гнушался крови. В конце концов, по причине редкой трусости и беспринципности, был отвергнут всеми, в отчаянье связался с откровенными идиотами, пытавшимися устроить кровавую бойню в одном из французских городков, проводя ритуал возврата Бафомета. Попытка провалилась, он был захвачен Стражами, согласился подписать Протокол нейтралитета. С тех пор, а это, если я все правильно помню, 1915 год, живет в России. Сначала в Самаре. Потом, вот, перебрался в Москву.
Как ни удивительно, на редкость информированная сволочь, пару раз уже оказывался крайне нам полезен, хотя продолжает Стражей все так же искренне ненавидеть.
– Да, уж. Насчет трусости, это вы правы, – хмыкнул Олаф, – Лесто этого он нам сдал со свистом.
– Лесто… Где-то я уже слышал эту фамилию, – пробормотал Вяземский и надолго задумался.
В который уже раз, Ян задумался о том, не было ли подписание Договора Равновесия, который чаще называли Протоколом Нейтралитета, ошибкой.
Конечно, с одной стороны, этот договор ознаменовал прекращение многовековой, незаметной для большинства, но кровавой войны, между Орденом и всеми теми силами, что старались вернуть человечество в мир первобытной жестокости и кровавых жертв.
Но, многие считали, что именно этот договор поверг человеческий мир в состояние неустойчивого равновесия, и достаточно малейшего толчка, чтобы привычный порядок вещей раз и навсегда рухнул.
Находились и те, кто считал Договор извращением и предательством изначальных целей Ордена Стражи. История его зарождения в буквальном смысле слова терялась во тьме веков. Всегда, в любом племени, находились люди, чувствовавшие, что привычный человеческий мир не так прост, как казалось большинству. В те времена, когда граница между разными реальностями, населенными существами, ныне считающимися порождениями воображения, была тонка, увидеть этот мир было несложно. Маги, чародеи, колдуны, жрецы – все они черпали свою силу из окружающих наш мир пространств, пользовались силами иномирных существ. Многие из которых становились богами нашего мира.
И требовали кровавых жертв.
Но крепнущее человечество не желало мириться с таким порядком вещей и, один за другим, старые боги в сопровождении своих свит, покидали землю людей, унося свое могущество и свою жестокость. Крепла Граница между миром людей и миром магических существ.
На страже этой незримой Границы и встал Орден Стражей – людей, принявших на себя ответственность за то, чтобы больше не повторялись на земле века кровавого безумия.
Получалось это не всегда, но пока им удавалось удерживать мир от падения в пропасть Темных Веков.
Члены Ордена не были инквизиторами, они не стремились искоренить магию полностью, поскольку понимали, что это также навсегда изменит наш мир и, скорее всего, не в лучшую сторону. Они взяли на себя тяжкую ношу – сохранение равновесия, которое обеспечило бы миру плавное постепенное развитие.
Порой Вяземскому казалось, что они занимаются безнадежным делом.
Для Татьяны утро началось с воспоминаний о вчерашнем вечере.
Добравшись до дома уже заполночь, она, зевая во весь рот, поставила машину в гараж, с трудом переставляя ноги, поднялась на второй этаж, и, открыв дверь, пробормотала:
– Мурч, все завтра, все завтра.
Ужасно хотелось сразу же завалиться спать, но она заставила себя аккуратно сложить одежду и забраться под душ.
Наутро, налив традиционную чашку кофе, первым делом позвонила Олегу – редактору, отправившему ее к Вяземскому.
– А вот скажи мне, друг дорогой, сколько полос ты мне отдашь под интервью с господином Яном Александровичем Вяземским?
– Хани! Ты это сделала! Ты это правда сделала!
Улыбаясь, Таня отодвинула трубку от уха, и продолжила слушать восторженные вопли собеседника.
Выговорившись, Олег сообщил:
– Шесть полос. Минимум. Будет больше – говори, отдам еще. Фотографии?
– Вполне достаточно, – успокоила Таня. – Но только самого Вяземского, фасада дома и окрестностей. Внутри особняка снимать он не разрешил.
– Танечка, свет очей моих! Алмаз сердца моего! Когда пришлешь материал?
– А какой гонорар? – мурлыкнула Татьяна. Разговаривая с Олегом, она включила ноутбук, достала из фотоаппарата флешку, и сейчас копировала снимки на жесткий диск.
– Естественно, верхняя планка.
– Фотографии оплачиваешь отдельно.
– А когда было иначе? – возмутился Олег.
– Ладно-ладно, не изображай оскорбленную невинность. Постараюсь прислать согласованный текст до конца недели.
– Танюша, жду. Жду и верю в тебя.
– Все. Отбой. Жди и верь.
Закончив разговор, Таня отключила мобильник, проверила почту – никаких стоящих внимания писем, и надела наушники.
Расшифровывать интервью оказалось на редкость просто: у Вяземского был ясный хорошо поставленный голос и великолепная дикция. Таня даже пожалела, что в тексте не удастся полностью передать его правильную русскую речь, без ненужного мусора, характерного для жителей современных российских мегаполисов.
В какой-то момент она поняла, что вместо того, чтобы записывать расшифровку, сидит и слушает, вспоминая вчерашний день, которого, как ей казалось, не могло быть в ее размеренной замкнутой жизни.
Порывы свежего ветра, запах мокрой березовой коры, холодный старый мрамор беседки под рукой…
И спокойный, уверенный в себе, мужчина, с легкой улыбкой смотрящий на собеседницу.
Нажав на кнопку «Пауза», Татьяна встала, и потянулась. Сделала несколько наклонов в стороны, потом вперед, дотягиваясь кончиками пальцев до пола.
Вроде бы, немного успокоилась, решила она, прислушавшись к внутренним ощущениям. Только романтических мечтаний сейчас не хватало, думала она, заваривая ройбуш в стеклянном чайнике «френч-пресс». Прихватив чайник и чашку, вернулась к компьютеру, и продолжила работу, уже не отвлекаясь и не позволяя себе расслабляться.
К вечеру интервью приобрело более или менее законченную форму, и Татьяна, распечатав текст, забралась с ногами на диван, и углубилась в чтение.
На секунду оторвавшись взгляд от текста, она обвела комнату взглядом.
Полумрак, комната освещена только теплым светом прикроватного бра. В колонках на столе негромко наигрывает что-то медитативное Karunesh, темным холмиком лежит на пороге балкона Мурч, за окном деловито шелестит неожиданно сильный весенний дождь.
– А ведь хорошо. По-настоящему, хорошо, – подумала она, и, сделав глоток отдающего нездешним жарким солнцем, напитка, вернулась к распечатке.
Следующее утро она начала с того, что проработала вводный текст статьи, добавила описания самой усадьбы и внутренних интерьеров, набросала портреты Вяземского и его колоритных служащих, после чего, с чувством выполненного долга отправилась сооружать себе и Мурчателю обед.
Поев, снова просмотрела текст, выловила пару опечаток, и, решив, что дальше тянуть смысла нет, отправила его, вместе с сопроводительным письмом, в пресс-службу «Нивва Лтд.».
Конечно, стоило бы теперь поработать над колонкой «Тайны города», которую она, вот уже три года вела для газеты «Жизнь в мегаполисе», но, побродив вокруг стола, плюнула, и стала собирать спортивный рюкзак, с которым ездила на занятия в фитнесс-клуб.
К этому занятию ее приохотила Аня. Поначалу Татьяна ныла, закатывала глаза, узнав, сколько стоит клубная карта, и всячески отбрыкивалась.
Аня была неумолима. В конце концов, она привлекла тяжелую артиллерию, и, после разговора со своей мамой, Таня сдалась.
Через полгода занятий она разорилась на бутылку «Асти Мандоро», выкрала Аньку к себе на дачу, и они, в компании Татьяниной мамы, благополучно изничтожили напиток.
С того времени произошло много разных событий, Аня свои занятия бросила, а вот Татьяна втянулась настолько, что без физических нагрузок чувствовала себя некомфортно.
Сейчас она активно занималась тайбо – странной, на первый взгляд, смесью аэробики и кикбоксинга. Имитация ударов руками и ногами, силовые упражнения, жесткая ритмичная музыка, под которую проходили занятия – все это помогало ей очистить сознание от повседневных мелочей, почувствовать уверенность в себе, а приятная усталость после тренировки давала восхитительное ощущение полноты прожитого дня.
Налив Мурчателю свежей воды, она выскочила из квартиры, напевая что-то неопределенное под нос, слетела на первый этаж, и помчалась на тренировку.
Выполняя упражнения, Татьяна старалась максимально сконцентрироваться на них, изгнать из памяти воспоминание о путешествии за город, забыть человека, который, стоя у черной громады джипа, помахал ей вслед.
Тайбо свою миссию выполнил – придя домой, девушка, блаженно постанывая, стянула туфли, постояла, отмокая, под душем, и упала в кровать.
Спала крепко, без сновидений.
Глава 4
Утром подскочила, задыхаясь. На грани сна и яви, подстерег таки, нежданный кошмар. Вроде бы ничего особенного – она идет домой мимо гаражей. Ночь, накрапывает легкий дождь. И вдруг, из черноты, притаившейся между мусорным контейнером и стоящей поблизости ракушкой, ее окатывает холодная незримая волна. Словно кто-то очень страшный и невыносимо чуждый осмотрел с ног до головы, снял мерку. Она ускоряет шаг – вот, уже в нескольких шагах ограда палисадничка, разбитого возле дома, уже виден силуэт опера Лёши из угловой квартиры первого этажа – ходит по комнате, потягивается, ставит что-то на верхнюю полку шкафа. Татьяна во сне удивляется, как же она может видеть такие подробности, но в это время темнота вокруг резко сгущается, и дом начинает удаляться. Она бежит по дорожке, но дом делается все меньше и меньше, и все яснее ощущение недоброго взгляда в спину. И все холоднее и холоднее вокруг.
Утро… теплое, сырое, полное влажных серых туч, плывущих над Москвой. И все равно – радостное. Весеннее.
Ойкнув, она откинула одеяло, и босиком, с удовольствием ощущая ступнями холодный паркет, побежала к столу. Нашарила в сумке мобильник, и включила. Такое с ней случалось редко – телефон она отключала только, когда работала над материалом. В это время она не терпела никаких отвлекающих факторов.
Так и есть – пропущенный звонок и SMS:
– Татьяна, пожалуйста, перезвоните мне. Николай.
Сердце замерло и ухнуло куда-то вниз. Настроение почему-то ухудшилось, пол перестал приятно холодить ноги, вместо этого по телу прошла волна озноба.
Решив, не тянуть, она нажала кнопку вызова:
– Да-да, Татьяна, здравствуйте!
Корпоративно позитивный голос, совершенно непонятно, что стоит за этой вежливостью.
– Здравствуйте, Николай. Вы просили меня перезвонить.
– Именно так! Именно так, Татьяна! Я просмотрел интервью, отправил его Яну Александровичу.
– И каков вердикт? – стараясь, чтобы фраза прозвучала как можно более иронично, спросила Таня.
– Замечательно! Чудеснейшее интервью. Ян Александрович искренне тронут той деликатностью, с которой вы подали материал. Так что, мы с нетерпением ждем выхода журнала.
– Конечно. Я сразу же сообщу, – вежливо закончила разговор Таня.
Нажав кнопку отбоя, она аккуратно положила телефон на стол, после чего радостно завопила «И-и-и-и-и!», и прошлась по комнате колесом.
Увы, размеры «однушки» не давали развернуться, так что, совершив один оборот, она задела ногой кровать и шлепнулась голой попой на холодный пол.
Выдохнув, отправилась умываться и кормить недовольно орущего Мурча.
– Олежка? Ага. Все утвердили, я сейчас пришлю тебе текст и вечерком заеду сама, привезу снимки. Ну, да. Вместе и отберем.
Положив трубку, Таня сунула в бумажник флешку с отобранными снимками, и решила заняться колонкой «Тайны города».
Работа над этой колонкой была для Татьяны бесконечной борьбой с редактором, постоянно требовавшим сенсаций, кровавых подробностей, расчлененных тел, известий о незаконных застройках и оргиях олигархов. Татьяна же пыталась рассказывать об исторических личностях, приложивших руку к современному облику Москвы, загадках прошлого, показать связь тех давно ушедших времен с нынешними стремительно проносящимися днями.
Поскольку писала Татьяна хорошо, и колонку ее читали с удовольствием, то редактор заламывал руки, кричал об актуальности и требованиях издателей, но материалы принимал исправно.
Уже несколько месяцев она собиралась написать о «восстановлении» Измайловского кремля. Хватало загадок и в самом пожаре, но на них Татьяна намекала довольно скупо – точных фактов не было, а копать в этом направлении не хотелось – одинокая работающая девушка могла запросто схлопотать тяжелым предметом по голове.
Но и в самом восстановлении хватало преинтереснейших фактов. Поговорив с сотрудниками магазинчиков, открытых внутри «подворья 17-го века», она узнала, как ходил по стройке архитектор-самоучка, которому доверили руководить восстановлением, и произносил исторические фразы, вроде «я произвожу тюнинг башен».
Долгое время материал не шел, Татьяна никак не могла подобрать подходящие обороты, статья расползалась, и, шипя от злости, она удаляла файл.
А сегодня, совершенно неожиданно, все получилось словно само собой – она будто со стороны следила за своими пальцами, порхавшими по клавиатуре.
Поставив последнюю точку, она выдохнула, как после хорошей пробежки, и откинулась на стуле с удовлетворенным выдохом: – Й-е-е-с!!!
Сохранив файл, она посмотрела на часы – времени до поездки в редакцию предостаточно, можно часок побегать.
Одним из огромных преимуществ своего жилья она считала близость Измайловского парка.
Выйти из подъезда, дойти до угла, пересечь двор и, вот он, остается только наискосок пробежать по асфальтированной площадке, на которой недавно стали вырастать палатки продуктовой ярмарки.
А в парке – красота. Прозрачная весенняя тишина, запах мокрой, еще холодной, лишь недавно освободившейся от снежной шубы, земли. Пронзительное весеннее солнце раздвинуло тучи, и лужи, лужицы и ручейки вспыхнули острыми алмазными лучами.
Немногочисленные мамы с колясками и фанаты-велосипедисты не нарушали картину безмятежности, а были ее частью, еще больше подчеркивая глубокое спокойствие весеннего леса.
Необыкновенно хорошо бежать, сосредоточившись на дыхании, движении ног, понемногу выбрасывая из головы ненужные мелкие мысли, кажущиеся такими важными в городе.
Холодный прицельный взгляд кольнул бегунью в спину и пропал, ушел в сторону, вернулся.
Споткнувшись, Таня сбилась с шага.
Остановилась, согнувшись, уперлась ладонями в колени, тяжело восстанавливая ритм дыхания. Рядом никого, кто мог бы так смотреть. Возится на детской площадке, которую она только что оставила за спиной, малышня, на скамейке покуривает парочка молодых мамаш. На них неодобрительно смотрит, поджав тонкие морщинистые губы, строгая бабушка в синем берете. Эта, конечно, и словом и взглядом полоснуть может, но чтобы так…
Да и не верила Татьяна особо во все эти ощущения взгляда и прочие сглазы.
Бежать дальше не хотелось, и она, развернувшись, затрусила, постепенно наращивая темп, к дому.
Бодрую футурамовскую мелодию своего мобильника, она услышала, когда поворачивала ключ в двери. Ворвалась в квартиру с криком, – Иду! Иду! Да не надрывайся ты!
Незнакомый номер…
– Алло? Слушаю!
– Татьяна Владимировна, здравствуйте. Это Вяземский.
– Слушаю вас, Ян Александрович, – настороженно ответила Таня, присаживаясь на диван. Мурч тут же запрыгнул на колени и принялся топтаться, требуя, чтобы его чесали.
– Татьяна Владимировна, во-первых, я хотел поблагодарить вас за прекрасное интервью.
– Спасибо большое, – она постаралась скрыть облегчение. Услышав голос Вяземского, сразу же подумала, что тот передумал насчет публикации.
– А во-вторых, я хотел пригласить вас на открытие выставки. Это небольшая, но очень интересная выставка искусства индейцев Южной Америки. Буду очень рад, если вы согласитесь.
Татьяна не отвечала, сидела, кусая губы. Перед глазами пронесся тот вечер, после которого она написала заявление об уходе из крупной фирмы, где проработала четыре года и дала себе зарок никогда не связываться с «корпоративной культурой». Работала она начальником эвент-отдела. В переводе с корпоративного на русский, на ней была организация всех пресс-конференций, презентаций и прочих мероприятий.
В тот день она измоталась так, что еще до начала вечера чувствовала, как ее пошатывает. Мечтала только том, чтобы все это поскорее закончилось.
Неожиданно перед ней оказался один из гостей, перед которым директор фирмы плясал на задних лапках. Важная персона являлась совладельцем одной из крупных розничных сетей Москвы. Сейчас персона была пьяна и жаждала развлечений.
Окинув Татьяну оценивающим взглядом, персона сконцентрировалась и родила мысль:
– Деточка, ты поедешь со мной в «Дягилев». А потом мы от всех убежим ко мне на дачу. Гар-рантирую романтический завтрак.
Таня почувствовала, как ее накрывает волна веселого бешенства. Нежно положив ладошку на лацкан персоньего пиджака, она с томной хрипотцой спросила:
– А вы кто, уважаемый?
Вип-гость умолк, пытаясь сконструировать ответ. Пошатнулся, и во внезапно наступившей тишине, громко представился:
– Я – совладелец!
И застыл, вздернув подбородок,
Таня громко от души рассмеялась, дружески хлопнула его по груди, и звонко ответила:
– Пошел ты на х…й, совладелец!
Развернулась, и ушла. Из ресторана, и из фирмы.
Словно со стороны она услышала свой голос:
– Ян Александрович, спасибо, но я не сплю с теми, у кого беру интервью. Вне зависимости от их положения и достатка.
В груди разлилась холодная пустота. Показалось, что, вот прямо сейчас, она вычеркнула из своей жизни что-то хорошее и важное, что могло бы случиться, но теперь никогда не произойдет.
Сейчас Вяземский положит трубку и навсегда исчезнет из ее жизни. Потому что, таким как он нет места в однокомнатных квартирах таких, как Татьяна Береснева.
– Татьяна Владимировна, скажите, разве я дал вам повод заподозрить меня в чем-то подобном? – голос все так же спокоен и вежлив. Ни малейшего следа затаенной обиды.
– Нет, не давали, но…
– Тогда, я вас очень прошу, поверьте что, приглашая вас на открытие выставки, я имел в виду именно то, о чем говорил. Теперь, когда мы поняли друг друга, я спрошу еще раз. Вы согласны?
– Да… То есть… А когда, а где… – Таня поняла, что мямлит в трубку что-то совершенно нечленораздельное, и покраснела.
– Завтра в девятнадцать часов я заеду за вами. Хорошо?
– Да-а, но… Да мне пойти не в чем на такое мероприятие! – в отчаянии выпалила Таня, чувствуя, как наворачиваются на глаза слезы. Она явственно представляла себе дородных мужчин в смокингах, сопровождаемых сногсшибательными блондинками с пустыми глазами и сумочками от Диора или Hermes.
– Уверяю вас, Татьяна, это не светский раут и не мероприятие для миллиардеров. И потом, я уверен, вы будете выглядеть замечательно. А теперь, скажите, пожалуйста, куда за вами заехать?
С трудом соображая, что происходит, Таня продиктовала адрес. Вежливо попрощавшись, Вяземский закончил разговор.
Несколько минут, она неподвижно сидела на диване, глядя на прямоугольник коммуникатора, ойкнула, и бросилась к платяному шкафу.
Вихрем ворвавшись в редакцию, Таня выдернула Олега из курилки, усадила за рабочий компьютер, и сунула в руки флешку с фотографиями:
– На. Сливай снимки, и давай отбирать. У меня пятнадцать минут времени.
– Спокойно! Спокойно, мать! Выдохни. Сейчас разберемся.
Татьяна приплясывала у монитора, поглядывая на часы. Олег не выдержал:
– Слушай, не мельтеши! Ты куда-то опаздываешь?
– Ага. В парикмахерскую.
Олег глянул с интересом, буркнул «ну-ну», и вернул флешку:
– Все, вали. Я сам все отберу, снимки по полосам раскидаю. Если надо будет сокращать-дописывать, позвоню. Испаряйся.
Парикмахерская, салон красоты, маникюр, уже в девятом часу выловленная Аня, бракующая седьмую блузку. Дома критический осмотр брючного костюма, холодный ужас – туфли! Не подойдут!
Срочная примерка – вроде не все так страшно, теперь с блузкой, не подходит! Хотя, нет, это она уже придирается. А украшения?! А сумочка?! Не с рюкзаком же идти!
В конце концов она села посреди разгромленной в поисках сумочки комнаты, обозвала себя дурой, повесила костюм и выглаженную блузку на плечики, напомнила сама себе, что на пресс-конференции и презентации она ходит регулярно, и завалилась спать.
Утром снова начался мандраж. как ни пыталась она уговорить себя, что это всего лишь очередное скучноватое мероприятие, куда ее пригласили только из чувства благодарности – не помогало. к трем часам она уже жалела, что не курит.
В четыре – обозвала себя идиоткой и неврастеничкой и заварила очередную чашку чая – кусок в горло не лез, и за весь день она сумела затолкать в себя только бутерброд с брынзой.
К шести она решила, накладывая и стирая макияж, что звонок Вяземского не более, чем глупая шутка миллионера, и никто за ней не приедет. Одеваясь, успела придумать несколько коварных планов мести бездушному мерзавцу и представить, как горько она будет плакать, когда автомобиль так и не появится.
Без трех минут семь, она увидела, как во двор осторожно протискивается неброский, но, явно, безумно дорогой автомобиль. Марку опознать не смогла, но весь внешний вид авто говорил о неброском, но знающем себе цену, богатстве.
Звонок коммуникатора заставил ее подскочить и броситься в комнату.
– Алло?
– Здравствуйте, Татьяна. Вы не назвали номер квартиры, так что, я жду вас внизу, у машины.
– Да-да. Я видела, как вы подъехали. Я сейчас спущусь.
Закончив разговор, она зашипела от досады. Ну кто просил говорить, что она видела машину?! теперь он наверняка решит, что якобы неприступная журналисточка просто набивала себе цену, а сама только и ждет, как захомутать выгодного жениха!
Все-все, думать уже некогда. В последний момент она бросила в сумку плоский фотоаппарат-«мыльницу» и выдохнула, как перед прыжком в холодную воду.
Проверив, где изволит дремать Мурч, которому смертельно надоела хозяйкина суета, она зацокала вниз по ступенькам, моля бога, чтобы не подвернулся каблук.
Вяземский ждал ее возле машины.
– И снова, здравствуйте, Татьяна. Вы совершенно напрасно переживали – выглядите прекрасно.
Вяземский улыбнулся – искренне, без напряжения. Татьяна посмотрела ему в глаза, да, в глазах тоже прыгает сдерживаемая смешинка.
Она моментально почувствовала себя спокойно и раскрепощено.
– Здравствуйте, Ян Александрович. Хорошо, что вы одеты вот так.
– Как это, так? – удивился Вяземский.
– В обыкновенный человеческий костюм. Я уже решила – если окажется, что вы в каком-нибудь фраке-смокинге, тут же разворачиваюсь и запираюсь в квартире.
– Скажу по секрету, – понизил голос Ян, – я даже костюмы искренне ненавижу. Но, приходится носить. Положение, знаете ли, обязывает.
– Однако, садитесь, садитесь же, – открыл он заднюю дверь автомобиля, делая приглашающий жест.
Внутри пахло кожей, легким мужским одеколоном и чем-то еще, неопределенным, чуть пряным, но очень приятным. Татьяна так и не смогла определить этот запах, но он ей решительно понравился.
Никакой перегородки между ними и водительским местом не было, и это Татьяне тоже понравилось.
За рулем сидел уже знакомый крепыш Владимир. Дружески ей кивнув, он сосредоточился на нелегком деле – выезде из московского двора. С задачей он справился блестяще, и вскоре они уже двигались к центру города.
– А где все это будет происходить? Я, к стыду своему, ничего об этой выставке не слышала, хотя за такими событиями слежу, – нарушила тишину Татьяна.
– То, что не слышали, неудивительно. Это выставка из разряда «для своих», проходит она в особняке в центре Москвы. Кому особняк принадлежит, я не знаю. А вот о выставке договаривалось посольство Мексики и некий частный коллекционер. Но никаких афиш не было. Да, не было.
Последние слова Вяземский произнес с какой-то непонятной задумчивостью и на некоторое время замолчал. Таня не хотела нарушать установившуюся тишину, но бизнесмен как-то внутренне встряхнулся и снова стал радушным хозяином.
Автомобиль остановился, Владимир вышел и открыл пассажирскую дверь. Вяземский ступил на тротуар, быстро осмотрелся и нагнулся к машине, протягивая Татьяне руку:
– Позвольте вам помочь. Мы на месте.
Таня считала, что весьма неплохо знает Москву но, выйдя, совершенно растерялась. За дорогой она не следила, и сейчас не могла определить, в каком районе располагается внушительный особняк, отгороженный от улицы деревьями старого парка.
Ко входу вела широкая мраморная лестница, на которой сейчас стояли, переговариваясь, несколько человек. Оставив Владимира возле машины, Вяземский и Татьяна неторопливо поднялись к двустворчатым дверям, за которыми их ожидали встречавшие гостей люди в неброских серых костюмах, одному из которых Вяземский, не глядя, протянул пригласительные билеты.
С несколько рассеянным видом он осматривался по сторонам, словно искал кого-то знакомого. Татьяна же присматривалась к окружающей обстановке.
Поблагодарив, встретивший их молодой человек вернул билеты и предложил пройти в зал, куда вели высокие белые двери.
В зале в два ряда стояли длинные столы, на которых гостей выставки ожидали легкие закуски, фрукты, красное и белое вино, минеральная вода. Татьяна присмотрелась к бутылке, из которой девушка в белой униформе с вензелем известного ресторана разливала красное вино. И тихонько хмыкнула – недорогое чилийское. Для закрытого элитного мероприятия можно было бы и разориться на что-нибудь более впечатляющее.
Заканчивался зал широкой мраморной лестницей, по которой можно было подняться на второй этаж. Очередные высокие двери, к которым и вела лестница были открыты и с того места, где стояла Татьяна, она видела фрагмент высокого потолка с лепниной.
– Сама выставка, как я понимаю, там, наверху? – кивнула она в сторону лестницы.
– А? Да-да, там, – несколько рассеянно ответил Вяземский, и снова сделал невидимое глазу усилие, сосредотачиваясь на спутнице.
– Кстати, что же мы тут стоим, пойдемте наверх, – и он снова галантно предложил ей руку.
Татьяна вынуждена была признать, что несколько старомодная галантность Вяземского, его манеры, вызывающие в памяти образы блестящих офицеров императорской гвардии из приключенческих романов и фильмов, производили неизгладимое впечатление. В его присутствии она чувствовала себя настоящей леди, аристократкой, даже походка, с удивлением осознала она, изменилась, стала плавной и неспешной.
Она даже мимолетно пожалела, что на ней совсем не романтичный, хотя и отлично сидящей на ладной фигурке, брючный костюм, а не вечернее платье.
Впрочем, успокоилась она, обведя окружающих взглядом, она здесь не одинока. Вечерних платьев в поле зрения не наблюдалось.
Гости постоянно входили и выходили из широких дверей, обмениваясь впечатлениями, в особняке стоял негромкий плотный гул, характерный для художественных выставок и презентаций.
Татьяна и Вяземский вошли в зал.
Неяркое верхнее освещение создавало атмосферу таинственности, почти интимности, очертания зала терялись в сумерках, заставляя посетителей сразу же всматриваться в яркие световые пятна скрытых ламп, подсвечивающих стеклянные кубы.
Татьяна подошла к ближайшей стеклянной тумбе и остановилась, зачарованная.
Золотое украшение, подсвеченное холодным мертвенным светом, притягивало и отталкивало одновременно – прекрасное грубой жестокой красотой, манящее темной кровавой силой.
Вяземский подошел, остановился, глядя на украшение из-за Таниного плеча.
Она обернулась:
– Вы же жили в Эквадоре, да? Для вас, наверное, все это не так интересно.
– Зря так думаете. Да, конечно, я много общался с индейцами, но не забывайте, во-первых, я белый. Во-вторых, это выставка посвящена искусству ацтеков и тольтеков. А к ним отношение даже среди индейцев Южной Америки особое.
– Особое, это какое?
Вяземский мимолетно задумался, подбирая слова.
– Понимаете, на бытовом уровне это почти не ощущается, особенно человеком европейской культуры, рационалистом. А вот шаманы, да и просто знающие люди относятся к ним со смесью страха, ненависти и уважения.
Вяземский выделил голосом слово «знающие», как будто произносил его с заглавной буквы.
– Ненависти? – удивленно вскинула бровь Таня.
– Именно так. Цивилизация ацтеков показалась бы нам совершенно бесчеловечной. Судя по тому, что нам известно, другие племена, другие народы, служили им не более, чем источником рабов и ритуальных жертв.
Они медленно перешли к следующему экспонату. Татьяна почему-то мимолетно устыдилась, что там мало знает об этом удивительном народе, да и о Южной Америке вообще. Несмотря на любовь к истории, ее познания ограничивались фильмом Мела Гибсона «Апокалипсис», половину которого она просидела прикрыв глаза от ужаса, да несколькими приключенческими книгами, прочитанными еще в юности. Это о Москве и Питере она могла говорить часами, но Америка… Тут она была полным профаном.
Словно почувствовав ее смущение, Вяземский негромко заговорил, ненавязчиво взяв на себя роль экскурсовода. Он рассказывал об истории каждого предмета, обращал внимание своей спутницы на тот или иной особенно интересный фрагмент узора или изображение божества и, постепенно, Татьяну полностью захватил его рассказ.
Мелькнула мысль, что он знает куда больше, чем показывает, но исчезла, не оформившись.
Незаметно, она прошли вдоль всего зала и возвращались по его противоположной стороне к дверям. Судя по всему, знакомых у Вяземского здесь почти не было. Лишь пару раз он кивнул неприметным мужчинам средних лет, в одиночестве стоявшим возле стеклянных тумб. Честно говоря, этим Татьяна была несколько разочарована – по знакомым можно многое узнать о человеке.
Почти у самого выхода они столкнулись с невысоким смуглокожим человеком в темном деловом костюме и белоснежной сорочке с жемчужными запонками.
Роль галстука выполнял кожаный шнурок, прихваченный у горла золотым зажимом, изображавшим, как показалось Тане, ацтекского воина, держащего в руке связку странных изломанных копий.
Острые черты смуглого лица почти неуловимо исказились в гримасе неудовольствия, но почти сразу оно засияло лучезарной улыбкой. На прекрасном русском языке смуглолицый обратился к Вяземскому:
– Ян Александрович! Какая приятная встреча! Я искренне рад, как это правильно – свидетельствовать свое расположение?
– Свое почтение, вы хотели сказать, дон Мануэль, так? – сдержанно улыбнулся Вяземский.
– Да-да! То так! – восхитился дон Мануэль.
– Позвольте представить, Мануэль Лесто, мой хороший знакомый. – отрекомендовал смуглокожего Ян.
Латиноамериканец учтиво, как показалось Тане, даже чересчур учтиво, поклонился и, взяв ее ладонь, легонько сжал сухими горячими пальцами:
– Искренне рад познакомиться со столь очаровательной дамой! Искренне! Искренне рад!
– Моя спутница – Татьяна Владимировна Береснева. – коротко сказал Вяземский и обратился уже к Лесто:
– Дон Мануэль, уверен, наши разговоры будут невыносимо скучны Татьяне Владимировне.
– О! Конечно-конечно, я как раз собирался… я не смею вам мешать, – и смуглый дон явно собрался раствориться в полумраке зала, но Вяземский неожиданно крепко ухватил его за локоток.
– Поэтому, я думаю, госпожа Береснева простит нас, если мы ее ненадолго покинем? – вопрос явно адресовался Тане. Та почувствовала неожиданную горечь, но, протестовать, конечно же не стала.
– Я покину вас, господа. Спущусь вниз, возьму что-нибудь попить, – и, мило улыбнувшись, Таня вышла из зала. Взяв бокал красного вина, она оперлась о перила балкона и стала наблюдать за входящими и выходящими из входных дверей людьми.
Знакомые лица не попадались, и она снова подумала о том, сколько же в Москве вот таких, скрытых от посторонних глаз, мест, сколько странных, почти не пересекающихся пластов жизни одновременно существует в огромном сумасшедшем мегаполисе.
Неожиданно мелькнувшая внизу фигура привлекла ее внимание. Татьяна присмотрелась. Да, точно, из зала выходила знакомая журналистка, сотрудничающая с несколькими гламурными журналами. Таня уже собралась окликнуть знакомую, но вовремя спохватилась, и заспешила вниз по лестнице.
Увы, догнать Ленку не удалось. Когда Татьяна открывала дверь особняка, та уже садилась в чей-то серебристый Мерседес.
Татьяна вернулась в зал. Убивая время, пошла вдоль зала, разглядывая фотографии экспонатов, вывешенные на расставленных залу стен стендах. Особого впечатления снимки не производили, куда интереснее оказалось читать достаточно подробные пояснительные надписи, размещенные под снимками.
Время от времени она посматривала наверх – не появился ли Вяземский.
В очередной раз, выглянув из-за стенда, она увидела его, беседующим со смуглым латиноамериканцем. Взяв собеседника за локоть, Вяземский неторопливо шел по круговому балкону второго этажа. Наконец они остановились за колонной и теперь стояли так, что заметить их можно было только снизу, да и то не отовсюду.
В зале стоял негромкий гул и голоса со второго этажа слышно, конечно же, не было. И все же Татьяне показалось, что вокруг Вяземского и дона Мануэля тишина сгустилась, приобрела вес и форму, сделалась плотной. Даже свет вокруг фигур казался приглушенным, делая силуэты размытыми, погруженными в тени.
Не думая, зачем она это делает, Таня достала из сумочки фотоаппарат, отключила, чтобы не привлекать к себе внимания, вспышку, и направила объектив на стенд. Чуть сместила – на дисплее видоискателя показались фигуры на балконе. Нажав рычажок, она максимально приблизила фигуры и сделала несколько снимков, после чего убрала фотоаппарат обратно и вернулась к чтению подписей под фотографиями.
Допив бокал, она поставила его на ближайший стол, и глянула на часы. Однако уже перевалило за полночь! Посмотрев наверх, она не увидела Вяземского. Можно было, конечно же, пойти и поискать его, но Татьяне претило навязываться. Не хотелось зависеть от малознакомого человека, который, теперь это стало совершенно ясно, пригласил ее только для того, чтобы отдать долг вежливости, да еще и бросил при первой возможности.
Решив, что она ждет еще десять минут, после чего уходит и добирается до дома самостоятельно, Татьяна вернулась к столам. Положив на тарелку несколько ломтиков ананаса и гроздь винограда, пристроилась около большого окна, выходившего во внутренний двор особняка.
Бездумно глядя в окно, она отщипывала виноградины и одну за другой отправляла их в рот. Неожиданно Таня увидела, как во дворе появился латиноамериканец, с которым беседовал Вяземский. Видимо, он вышел из служебной двери, невидимой из окна. Дон Мануэль казался явно возбужденным, даже встревоженным. Нервным движением закурив, он заходил по дворику, сунув левую руку в карман, а правой резко поднося сигарету ко рту. В несколько глубоких затяжек докурив сигарету, бросил окурок под ноги, растоптал его каблуком, и достал из кармана мобильник.
Таня обратила внимание что Лесто, судя по движению пальцев, не воспользовался адресной книжкой, а полностью набирал все цифры номера. Замер, дожидаясь ответа. Заговорил горячо, размахивая свободной рукой.
Так, с телефонной трубкой возле уха, он и исчез из поля зрения Татьяны.
А над ухом у нее раздался негромкий виноватый голос:
– Татьяна, я могу рассчитывать на то, что вы меня простите?
Таня обернулась. Вяземский стоял, всем видом выражая искреннее раскаяние. Она прищурилась:
– Ян Александрович, вот, если честно, то мне кажется, что вы играете. И нисколечко вам не стыдно.
Вяземский посерьезнел, подобрался:
– Знаете, если уж честно, то мне действительно, очень неудобно, но не стыдно. Состоявшийся разговор был крайне важен, и я нисколько не стыжусь того, что поступился нормами этикета. Это совершенно не значит, что я не испытываю неудобства и того, что мне действительно неприятно. Поверьте, ваше общество куда приятнее, чем общество дона Мануэля.
Татьяна прыснула и чуть не подавилась виноградиной. Поставив тарелку на подоконник, она сделала глоток воды и снова рассмеялась:
– Ну, это, конечно, комплимент! Просто неотразимый! После такого заявления вы прощены. Окончательно и бесповоротно! А потому, если это вам удобно, отвезите меня домой. Завтра мне рано вставать и до упора сидеть, выискивая подробности о деятельности Якова Брюса.
– Брюса? – удивился Вяземский. – А с чем связан такой интерес к этому авантюристу?
Удивляясь собственной наглости, Таня взяла его под руку и повела к выходу:
– Пойдемте. По дороге расскажу. Так вот. Есть такая газета…
Она болтала всю дорогу. Вяземский оказался прекрасным слушателем. Он не перебивал, очень к месту вставлял точные и краткие замечания, и, как оказалось, был очень осведомленным в вопросах истории России человеком.
Татьяну поразило еще и то, что в беседе участвовал водитель Владимир. Безукоризненно сохраняя уважительное отношение к своему шефу, он задавал интересные вопросы, заставлявшие Татьяну продолжать рассказ и, похоже, искренне интересовался прошлым Москвы.
Время пролетело совершенно незаметно, и когда автомобиль остановился, Татьяна не сразу сообразила, что они стоят во дворе ее дома.
– Спасибо вам. Очень интересная выставка. И за беседу спасибо. И вам, Владимир, тоже – обернулась Таня к водителю.
– Подождите немного, Татьяна Владимировна, – обратился к ней Вяземский. – Пожалуйста, не поймите меня превратно и не расценивайте этот жест приязни и уважения в неверном свете. Я хотел бы подарить вам небольшой сувенир.
И он достал из кармана небольшой замшевый мешочек. Развязав тесемки, извлек на свет кулон в виде листа незнакомого Татьяне растения. Чем-то лист напоминал кленовый, но лишь напоминал. Взявшись за конец цепочки, на которой кулон был подвешен, он протянул его Татьяне, и очень серьезно сказал:
– Считайте, что это амулет. Он будет помогать вам в…, – тут Вяземский чуть помедлил, – серьезных и неприятных переговорах и поможет при неожиданных встречах.
Таня положила кулон на ладонь. От этой скромной маленькой вещицы исходили уверенность и доброжелательность, ощущение теплого металла успокаивало. Она сжала кулак:
– Знаете, а ведь я не обычно не принимаю подарков от малознакомых мужчин… Но вот эту вещь… Спасибо вам.
И она сама распахнула дверь автомобиля.
Вяземский вышел следом.
– Татьяна Владимировна, я могу вам позвонить и пригласить, скажем, отобедать.
Чуть приподняв голову, Татьяна смотрела в его очень серьезные и спокойные глаза.
Ужасно хотелось ответить – да, конечно, это будет так славно. Но, прикусив губу, она помолчала, и ответила:
– Знаете, может мне лучше вернуть подарок? Поскольку я не могу вам сейчас ответить «Да».
И она протянула ему кулон.
Вяземский мягко накрыл ее ладонь своей, снова сжимая ее в кулак.
– Нет-нет. Оставьте, пожалуйста. И пожалуйста, не расценивайте этот подарок как способ давления. Но я оставляю за собой право позвонить.
Таня молча кивнула.
– Да, и еще, – добавил Вяземский. – Дайте мне слово, что будете носить кулон, не снимая. Хотя бы несколько дней.
– Почему именно несколько дней? – удивилась Таня.
– Считайте, что я немножко провидец. В ближайшие дни он вам понадобится! – и Вяземский сел в машину.
Почти беззвучно заработал двигатель, и мощное авто, плавно развернувшись, покинуло двор.
Глава 5
– Это, значит, площадь Европы? – скептически огляделся вокруг Олаф.
Вяземский стоял чуть позади, задумчиво глядя на мост, по которому несколько дней назад бежал его предшественник.
За спиной гудел суматошный Киевский вокзал, вокруг которого мельтешили людские толпы, груженые пластиковыми сумками «мечта мародера», потрепанными рюкзаками, а то и просто тюками, сооруженными из немыслимого тряпья.
Олаф покосился на шефа и, видя, что тот не отвечает, продолжил:
– Назвать именем Европы одно из самых азиатских мест Москвы, в этом есть какой-то исконно русский черный юмор. Я вот, давно уже общаюсь с вами, Ян Александрович, но не устаю поражаться вашим соплеменникам.
– Я и сам не устаю им поражаться, Олаф, поверьте, – рассеянно ответил Вяземский и, оглянувшись через плечо, посмотрел в сторону гостиницы «Киевская».
– Олаф, что вы видите? – спросил он норвежца, поворачиваясь в сторону вокзала.
– Толпу. – кратко ответил тот и продолжил, не дожидаясь следующих вопросов, – Толпу, Ян Александрович. А это значит, что шел Мартынюк, скорее всего, не со стороны вокзала. А, возможно, вдоль набережной. Вот оттуда, – махнул он рукой направо.
– Олаф, а если людям отвели глаза? – Вяземский оставался все в той же меланхолической задумчивости.
Он медленно пошел через площадь к мосту. У самых ступеней остановился, задрал голову, глядя на вход в стеклянную трубу. По мосту спешили люди, процокала мимо стайка офисных девиц в туфлях на шпильке, сердито сопя, толкнул Яна толстяк с расползающимся коричневым портфелем в руках. Вяземский словно не замечал людей.
Его глаза пытались рассмотреть ту ночь, когда по мосту бежал человек, наверняка узнавший что-то важное. Настолько важное, что кто-то решил убрать резидента Ордена, нарушить Протокол Нейтралитета. Это, знаете ли, едва ли не объявление войны.
Олаф встал рядом, негромко спросил:
– А может, случайная жертва? Классическое «не в то время, не в том месте»?
– Сами-то верите, а? – с укоризной спросил Вяземский.
– Не-а. Ни на секунду, – характерное русское «не-а» норвежец выговаривал с наслаждением, словно ребенок, недавно выучивший новое слово.
– Вот и я – не-а. Давайте поднимемся, – не дожидаясь ответа норвежца, Вяземский энергично зашагал вверх по ступеням. На той ступени, где Мартынюк оступился и разбил колено, он задержался, не обращая внимания на спешащих людей, закрыл глаза и коснулся кончиками пальцев края ступени.
Выпрямившись, заспешил дальше.
С любопытством поглядывая по сторонам, он шел вдоль моста, надолго замирал, у прозрачной стены, глядя на открывающуюся с высоты панораму Москвы.
В очередной раз застыв, Вяземский закрыл глаза и поморщился. Заметив это, Олаф с озабоченностью спросил:
– Что-то почувствовали, Ян Александрович?
– Нет, друг мой, ничего конкретного. Просто здесь очень хорошо ощущается, насколько безумен этот город.
Олаф пожал плечами:
– Это же мегаполис.
– Дело не только в этом. Посмотрите по сторонам – город кто-то пришпоривает. Его суета уже перешла в истерические судороги. Если так пойдет и дальше, то он не выдержит. Город похоронит сам себя. Взорвется, или застынет в коллапсе.
– Будем надеяться, что этого все же не произойдет, – пробормотал норвежец, глядя на медленно ползущие в зарождающейся пробке автомобили на набережной. – Вы что-то почувствовали там, на ступенях?
– Да. Нашел место, где он разбил ногу.
– А сейчас что-нибудь ощущаете?
Вяземский недолго помолчал:
– Да. Мартынюка гнал кто-то очень сильный. И этот кто-то использовал холод и ветер. Вспомните, как его убили – перерезав осколком стекла артерию. Вы сами показывали мне снимки. Такой осколок никто не стал бы держать в руке – крайне неудобно. Нет – его подняли в воздух и швырнули в горло жертве вместе с порывом ветра.
– Я запрашивал наши посты контроля – никто не зарегистрировал серьезных возмущений в Приграничье.
– Факт этот сам по себе ничего не значит, сами знаете. Есть немало существ, которые могут использовать ветер и не прибегая к силам Той Стороны.
– Меня больше беспокоит другое, – сказал Олаф, – с кем встречался Мартынюк и почему после встречи был вынужден уходить настолько отчаянным способом?
– Вот это нам и предстоит выяснить. А теперь, давайте найдем какой-нибудь ресторанчик потише и еще раз все обсудим, – предложил Вяземский.
Ресторанчик они решили поискать подальше от набережной, здраво рассудив, что соседство с автомобильной пробкой – не лучший вариант для спокойной беседы.
В одном из переулков обнаружилось то, что надо – неприметная харчевня из разряда «для своих», практически пустая, с уютным маленьким залом и не удивление расторопной официанткой, моментально объяснившей что брать стоит, а что – не очень, принявшей заказ, и умчавшейся на кухню.
– Мило. Простенько и мило, – высказался Олаф, и пробурчал что-то благодарственное, принимая из рук официантки высокий бокал яблочного сока.
Вяземский откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди:
– Возвращаемся к самому началу.
– Логично, – норвежец смаковал холодный сок и казался воплощением спокойствия. – Лично я узнал обо всем одновременно с вами. Кёлер вызвал нас буквально в один и тот же момент. Так что, вы излагайте, а я послушаю.
– Единственное, что смог сказать Кёлер, так это то, что Мартынюк не передавал ему никакой экстраординарной информации, и не вел никаких расследований, которые могли бы вызвать подобную реакцию. Обычная рутинная работа, контроль Приграничья, редкие визиты к подписавшим Протокол, вот и все. Обстановка по обе стороны Границы в этом районе, по словам Кёлера тоже была чуть ли не сонная.
– Что возвращает нас к гипотезе – «не то время, не то место», – отсалютовал бокалом Олаф.
Их разговор ненадолго прервала официантка, сноровисто расставившая тарелки с наваристыми щами и корзиночку со свежим хлебом.
Не прерывая негромкой беседы, Олаф и Вяземский принялись за еду.
– Насколько я знаю, после подписания Протокола Нейтралитета, резидентов ордена убивали нечасто и, как правило, это было связано с попытками пробоя Границы. Но, в данном случае, нет никаких видимых следов подготовки, – сказал Вяземский.
– Именно. Но, все же, убили его с применением Сил, следовательно, кто-то из наших клиентов имеет к его гибели непосредственное отношение. Но не обязательно, что дело в подготовке пробоя.
– Да уж. В последние лет двадцать здесь творится такое, что никакого пробоя не нужно, – в сердцах бросил Ян. – Потеряли едва ли не всю структуру, которую налаживали десятилетиями, почти все, кого можно было считать союзниками, либо переселились, либо отправились на тот свет.
– Либо усиленно делают вид, что не имеют к нам никакого отношения, – закончил Олаф мысль Вяземского и, отправив в рот очередную ложку супа, продолжил, – но, при этом, обстановка в Приграничье остается достаточно спокойной. Складывается впечатление, что все настолько капитально уткнулись носами в землю и гребут деньги, что по сторонам, я уж не говорю, вверх, никто и не смотрит. Даже всплеск интереса к мистике, характерный для кризисных периодов и тот был достаточно слабым.
Вяземский аккуратно отодвинул тарелку, снова откинулся на спинку стула:
– Насколько я понимаю, «Спецотдел» также не сообщил ничего особо интересного.
– Нет, абсолютно ничего, – пожал плечами Олаф, – но не стоит забывать, что это, прежде всего, госструктура России, причем непосредственный наследник отдела КГБ, занимавшегося всяческой чертовщиной, а потому возможности у них сейчас достаточно ограниченные.
– И все же подобные отделы в разведках всех стран всегда предпочитали сотрудничать с Орденом. Если местные молчат, значит, Мартынюк и их ни во что не посвящал и, скорее всего, занимался рутиной.
– Мой контакт уверяет, что Мартынюк с ними давно уже не встречался, ограничиваясь стандартным оповещением «жив-здоров».
– М-да… не очень веселая картина получается, вам не кажется, Олаф? На фоне абсолютного спокойствия, погибает резидент Ордена. В европейской штаб-квартире мне сообщают, что никаких тревожных сигналов от него, никаких необычных запросов, они не получали. Обстановка на границе Миров по сообщениям постов слежения, в ночь убийства также совершенно спокойна.
Местная служба, контактирующая с нами, также не может сообщить ничего полезного, они считают, что обстановка вокруг стабильна. Подписавшие Протокол Нейтралитета, живущие в этом районе, делают честные глаза и клянутся, что ничего не происходит. Вам это ничего не напоминает, а, друг мой?
– Напоминает. Тихий омут, – очень серьезно сказал Олаф, и добавил, подумав, – И я очень хочу верить, что дело в банальной уголовщине.
Всю следующую неделю после посещения выставкиТаня ждала звонка. Сначала она старалась себе в этом не признаваться, списывала все на усталость, перегрузки и весенний авитаминоз, но к среде притворяться надоело, и она честно сказала зеркалу:
– А ведь мог бы и позвонить, черт побери!
Высунувшийся в коридор на голос Мурч согласился коротким басовитым мявом.
– Итого, нас уже двое, – подытожила хозяйка. Легче не стало.
Между тем, рабочие дела шли на редкость хорошо, хотя и суматошно. Таня была даже рада этому – почти не оставалось времени на ненужные мысли, удавалось загонять их на задворки сознания.
Только поздно ночью, без сил падая в кровать, она снова вспоминала тот вечер в особняке, и стискивала в кулаке серебряный листок.
Наутро все вставало на свои места.
В пятницу вышел номер журнала с интервью Вяземского, и Татьяна ждала хотя бы звонка начальника его пресс-службы, но телефон молчал. Она пожала плечами и уехала за город.
Выходные, проведенные у мамы, уже три года переселившейся на дачу, окончательно привели ее в обычное собрано-спокойное расположение духа, и ранним утром в понедельник ей удалось окончательно выбросить Вяземского и его таинственные разговоры и подарки из головы.
Кулон, однако, она не снимала – уж больно уютной оказалась вещица. Таня не выставляла ее напоказ – просто не снимала даже в душе, и за неделю серебряная цепочка и листок на ней стали частью ее тела.
Медленно плывя в утреннем сыром тумане, Татьяна вела свой Фольксваген к Москве. Ярославское шоссе, по которому она возвращалась в город, еще не встало, как обычно по понедельникам, и ей удалось довольно быстро доехать до Кольцевой. По дороге она прокручивала дела, которые необходимо сделать, и не сразу обратила внимание на коммуникатор, задушено надрывавшийся в сумочке. Одной рукой она зашарила в сумке, проклиная собственную рассеянность – сколько раз давала зарок, садясь за руль доставать мобильник и класть на «торпеду»!
Номер незнакомый. Интересно, кто это в такую рань.
– Алло?
– Татьяна Владимировна? – деловитый, вежливо-корпоративный голос.
– Да, это я. Слушаю.
– Меня зовут Игорь Соловьев. Я директор по развитию издательского дома «Гейм-сайн». Татьяна Владимировна, мы могли бы с вами встретиться?
– А по какому поводу, если не секрет?
– Никаких секретов, конечно же, – с отрепетированной задушевностью заверил неведомый Соловьев, – наш издательский дом является одним из наиболее динамично развивающихся на отечественном рынке, мы постоянно расширяемся и заинтересованы с сотрудничеством с настоящими профессионалами. Я хотел бы обсудить с вами возможные условия сотрудничества.
Татьяна задумалась. У «Гейм-сайна» была не самая хорошая репутация в журналистской среде – поговаривали о том, что там диктует свою волю рекламный отдел, буквально заставляя писать о клиентах хвалебные статьи, поговаривали о хамском отношении к сотрудникам и поощрении стукачей. Авторам, однако, они платили хорошо и выплаты не задерживали.
Решив, что хуже точно не будет, она ответила:
– Давайте поговорим. Когда и где?
– Татьяна Владимировна, если вам удобно, то мы могли бы встретиться сегодня в десять. Скажем, в кафе «Эстерхази» на Китай-городе. Вы знаете, где это?
Татьяна знала. Безумно дорогое для нее кафе. Однако это деловая встреча и совершенно не обязательно там что-то заказывать, кроме минеральной воды или чашки кофе. А такие расходы ее бюджет выдержит.
Она посмотрела на часы. Доехать, поставить машину, сбегать в душ…
– В десять тридцать можно? Я сейчас на Кольцевой, не хотелось бы вас подводить, сами знаете, что такое московский утренний трафик.
– Да, конечно. В десять тридцать, – неожиданно легко согласился собеседник и закончил разговор.
Татьяна задумалась. Непонятно было, чем вызван такой интерес к ее скромной персоне. Бездарем она себя не считала, но и журналистом первого эшелона не была, зачастую сознательно избегая тем, касаться которых ей не хотелось. Благодаря излишней, как многие считали, брезгливости, знали ее лишь немногие постоянные читатели колонки.
А тут целый директор по развитию сам звонит скромному журналисту-фрилансеру. Да еще с легкостью соглашается перенести встречу на целых тридцать минут. Как говорила незабвенная Алиса – все страньше и страньше.
Впрочем, скоро она встретиться с этим директором и все станет ясно.
Размышляя таким образом, Татьяна свернула на шоссе Энтузиастов.
Московское непредсказуемое движение еще раз оправдало свою репутацию – она поставила машину в гараж куда раньше, чем рассчитывала. Направляясь к подъезду, позвонила маме:
– Привет. Я уже около дома. Да, представляешь, даже нигде не стояла. Нет, сейчас поеду на встречу. Нет, мама. На деловую встречу. Вернусь – расскажу. Если будет, что рассказывать. Целую. Пока-пока.
Открыв дверь, она задвигалась в привычном ритме.
Почесать Мурча за ухом. Скинуть туфли. Насыпать коту корма, поменять воду. Открыть окно в кухне и балкон в комнате. Раздеться.
Теперь в душ. Высушить феном волосы, уложить. Наложить макияж. Слава богу, на это у нее уходило немного времени – косметику Татьяна недолюбливала и старалась пользоваться ею как можно меньше. Процесс «намакияжевания» она называла «нарисовать основные черты лица».
На минуту застыла перед гардеробом, выбирая, что надеть. Хмыкнув, достала чистую глаженую футболку со зловещей физиономией дьявола и надписью «God is busy. Can I help you?». Натянула любимые, до неприличия вылинявшие «Левайсы», и посмотрела на часы.
До встречи оставался час. Пора. Накинув легкую куртку, глянула в зеркало. Конечно, узнай Аня, что она в таком виде отправилась на встречу с потенциальным работодателем, у нее приключился бы инфаркт.
С другой стороны – вот и посмотрим, действительно ли она так нужна издательству, как уверял вкрадчивый директор, поглядим, насколько шокирует его внешний вид собеседницы.
Несмотря на то, что основные волны спешащих на работу горожан уже должны были схлынуть, на Первомайской вдоль платформы стояла молчаливая людская стена. Таня пристроилась возле колонны, и вставила в уши «капельки» наушников, отгораживаясь от внешнего мира.
Подошел поезд. Хлынула внутрь напряженное московское месиво, растекаясь по вагону, поспешно плюхаясь на немногие свободные места.
Таня зашла одной из последних, встала, прислонившись к дверям напротив тех, которые открывались на остановках. На ее ветке не было платформ справа, так что, это место было одним из самых спокойных в вагоне. Полуприкрыв глаза, она прибавила громкость, и перестала воспринимать вагон метро.
Рвал сердце Александр Васильев, отстраненно, за гранью отчаянья, бросая в пространство слова Маяковского:
"Выбегу, тело в улицу брошу я.
Дикий, обезумлюсь, отчаяньем иссечась.
Не надо этого, дорогая, хорошая,
Дай простимся сейчас.
Все равно любовь моя – тяжкая гиря ведь —
Висит на тебе, куда ни бежала б.
Дай в последнем крике выреветь
Горечь обиженных жалоб.".
– Следующая остановка «Площадь Революции».
Выйти, взбежать по ступенькам перехода на «Театральную». Удачно – как раз подошел поезд в сторону «Тверской». Снова переход, теперь с «Тверской» на «Пушкинскую», остается последний отрезок пути – до остановки «Китай-город». Таня впомнила что раньше станция называлась «Площадь Ногина». Еще одно мимолетное воспоминание далекого детства, без спросу всплывшее в памяти.
Татьяна несколько раз бывала в «Эстерхази» и от кафе у нее осталось ощущение приглушенного золотистого цвета, дорогого дерева, бесшумных предупредительных официантов и очень высоких цен. Впрочем, сейчас это значения не имело – приглашали на деловую встречу ее, вот, пусть приглашающая сторона и раскошеливается.
Воспоминание не обмануло – в кафе стояла аккуратная стерильная тишина, возле стеклянной витрины с пирожными и десертами негромко переговаривалась пожилая пара. Таня оглядела зал. Большая часть столиков свободна, завтракает лишь несколько мужчин и женщин офисного вида.
Из-за столика у окна поднялся человек в синем костюме, поднял руку, привлекая к себе внимание.
Татьяна подошла, и, не успела она открыть рот, как мужчина сказал:
– Здравствуйте, Татьяна Владимировна. Я Игорь Соловьев. Рад встрече. Присаживайтесь, пожалуйста. Будете что-нибудь заказывать?
Поздоровавшись, Татьяна села за столик. Тут же возник официант с меню. Не открывая его, Татьяна сделала заказ – салат «Цезарь», чашку кофе капучино, стакан апельсинового сока.
И посмотрела на Соловьева, стараясь составить впечатление о человеке. Перед ней сидел характерный представитель вида «топ-менеджер компании средней руки». Неестественно гладенький, чистенький, и абсолютно безликий. Татьяне он напомнил розового пластикового пупса или восковое яблоко – такое же блестящее и неживое.
Единственным и индивидуальным штрихом, пожалуй, был дорого потрепанный мягкий портфель, который Соловьев поставил себе на колени, доставая визитницу.
Протягивая Татьяне визитку, он сказал:
– Искренне надеюсь, что наша встреча пройдет удачно и мы будем долго и плодотворно сотрудничать.
Татьяна взяла кремово-белый прямоугольник, обратив внимание на безупречный маникюр Соловьева. Последний штришок к портрету добавился, она сформировала свое мнение об этом человеке.
– Я тоже на это надеюсь, но, для начала, должна понимать, о каком именно сотрудничестве идет речь. Насколько я знаю, у вашего издательского дома нет изданий, которые могла заинтересовать моя кандидатура. Итак?
– Вы скромничаете, скромничаете, Татьяна! – расплылся в улыбке «человек с маникюром», как обозначила его для себя Татьяна. – Однако, вот ваш заказ. Салат у них всегда очень свежий, так что, давайте поступим так – вы ешьте, а я пока расскажу о нашем издательском доме и его планах. Хорошо?
Разумеется, хорошо. Тем более, что салат действительно оказался исключительно хорош, а свежевыжатый апельсиновый сок приятно щекотал язык.
Соловьев засыпал ее округлым и политкорректными фразами о миссии издательского дома, корпоративных ценностях, необходимости современного менеджмента, требованиях времени и лидирующем положении на рынке.
Чем больше Татьяна слушала, тем четче формировалось ощущение – все эти слова ничего не значат. Они лишь дымовая завеса, отвлекающий маневр.
Она постаралась сосредоточиться, перестать воспринимать отдельные слова, не зацикливаться на звуках, издаваемых человеком напротив. Ей это удалось, и вскоре она стала ощущать его как цельный образ. Этому приему ее научила еще в студенческие годы мама. Она советовала – если что-то в словах собеседника начинает смущать, перестань слушать звуки, постарайся следить за его губами, движением рук, выражением глаз, мимикой. Причем делать это нужно, держа собеседника как бы немножко не в фокусе. Тогда удастся поймать образ человека и его эмоции целиком, понять суть его помыслов.
Именно это сейчас и проделывала Татьяна, задумчиво накалывая на вилку листики салата и кусочки куриного филе.
Почти сразу она убедилась в том, что директор по развитию отчего-то нервничает. А еще – что никакое сотрудничество он ей предлагать не собирается, оттого и плетет словесные кружева, пытаясь вырулить на настоящую тему беседы. И все больше нервничает, поскольку Татьяна ведет себя не так, как он рассчитывал. Поняв это, она с искренним удовольствием принялась и дальше «раскачивать» собеседника. То есть – не реагировать никак, не задавать уточняющих вопросов, не выказывать заинтересованности.
Наконец, ключевое слово прозвучало – Вяземский.
– Разумеется, свою роль в нашей заинтересованности сыграло ваше блестящее интервью с господином Вяземским, – умело подпустив восхищения в голос, сказал Соловьев. – Так что, мы, безусловно, заинтересованы в сотрудничестве с журналистом такого класса.
– Я польщена, – коротко ответила Таня, и замолчала, неторопливо потягивая апельсиновый сок.
Как она и рассчитывала, дальнейшие вопросы крутились вокруг Вяземского. Таня отвечала умышленно односложно, гадая, что именно нужно от нее этому восковому человечку.
Достав из кармана пиджака какой-то предмет, Соловьев принялся ловко крутить его в руке. Тонкий овал размером с большую старинную монету приковал внимание девушки. Таня поняла, что не может оторвать от него глаз. Соловьев необыкновенно ловко вращал его между пальцев, затем резко закрутил, заставив вращаться на столе подобно волчку.
Тане показалось, что от диска-монеты исходит неясный гул.
Мир сузился до размеров стола, затем, до размеров вращающегося черного диска. Откуда-то из неведомой дали доносился необыкновенно приятный голос ее хорошего друга Игоря Соловьева. Он спрашивал, рассказывал ли ей Вяземский что-нибудь о дымном или туманном зеркале. Упоминал ли «лицо обсидиана».
Внезапно она почувствовала ледяной укол чуть ниже ключичной впадины. Кольцо отрезвляющей стужи сжало шею. Казалось цепочка и кулон, подаренные Вяземским, вобрали в себя весь холод суровых северных зим, всю свежесть морозного утра в лесу. У Тани было ощущение, что только что ей кто-то жестко, но дружески растер лицо снегом.
Хотелось надеяться, что выражение лица ее не выдало, и удастся заставить говорить Соловьева дальше.
Она ответила сонным голосом:
– Нет, вы знаете, Ян Александрович ничего не говорил.
– Упоминал ли Вяземский о черных камнях?
Она пожала плечами:
– Нет. Первый раз слышу.
Все это становилось забавным.
– Хорошо-хорошо, Татьяна, – в голосе Соловьева явственно слышалась брезгливость. – О последней части нашего разговора вам помнить не стоит. Все упоминания о черных камнях, туманном зеркале и лице обсидиана вы забудете.
И тут ее чертенята, ее личные гремлины, невидимые мелкие засранцы, благодаря которым она и заслужила славу непредсказуемой стервы, несдержанной на язык белой вороны и кучу других характеристик, очнулись ото сна.
Мило улыбнувшись, она спросила:
– А почему, Игорь? Это же так интересно. Это имеет отношение к нашему будущему взаимовыгодному сотрудничеству?
Именно из-за таких моментов она и терпела своих чертенят.
Соловьев смешался и заблеял. Лихорадочно спрятав черный диск, он понес ахинею о современных методах проведения собеседований, о «конфликтном собеседовании» и проверке на «степень концентрации». Таня вежливо кивала, а затем с улыбкой спросила:
– И, как, я прошла собеседование?
– Да-да! Конечно! Конечно же!
Улыбка Тани стала еще более радостной и дружелюбной:
– Тогда расскажите мне все же, что за сотрудничество вы предлагаете? Штатное, или внештатное? В каком именно журнале? Какая должность? Какой оклад?
Соловьев погибал. Горел как швед под Полтавой.
– Да-да… понимаете, я проводил именно предварительную встречу, в ходе которой мы должны были понять, что вы разделяете наши корпоративные ценностями…
– И как – разделяю? – теперь она была смертельно серьезна.
– Безусловно. Конечно же! Позвоните мне послезавтра, пожалуйста, я объясню, как к нам проехать. В отделе кадров вам объяснят. Да-да. Все объяснят! А сейчас, простите, мне надо бежать. Очень важная встреча! Был рад познакомиться!
Последние слова он выпалил, уже вставая из-за стола и стремительно удаляясь к выходу.
Татьяна вздохнула.
Вот, так всегда. На самом интересном месте.
Да еще и за завтрак придется платить.
Глава 6
Напротив кафе стоял неприметный темный седан. В нем сидели двое мужчин, в которых Татьяна узнала бы сотрудников Вяземского – белоголового крепыша Владимира и молчаливого скандинава Олафа.
Увидев, как вылетает из дверей Соловьев, на ходу вытаскивая мобильник и ошалело оглядываясь по сторонам, норвежец также достал мобильный телефон, нажал на кнопку вызова:
– Ян Александрович, встреча состоялась. Да. Объект отреагировал штатно. Так точно. Ведем дальше, фиксируем контакты.
После встречи с Татьяной человек с маникюром развил бурную деятельность. Он встретился с представителями нескольких рекламных агентств, затем поехал в офис своего издательства и около трех часов совещался с издателями журналов дивизиона «Хобби», о чем Олафу, представившемуся сотрудником известного телеканала, любезно сообщила секретарша Соловьева.
И все это время с лица директора по развитию не сходило встревоженно-рассеянное выражение.
Он очень старался этого не показывать, но Олаф и Владимир были опытными физиономистами, и безошибочно определили, что объект нервничает, и с каждой минутой все сильнее.
Каждый час они связывались с Вяземским и коротко докладывали о поведении Соловьева. Регистрировался каждый шаг, но никаких встреч, выходящих за рамки повседневной рутины, не происходило. Видимо, он отчитался тем, кто посылал его на встречу с Татьяной по мобильному, и прямого контакта не планировалось.
Конечно, Вяземскому очень хотелось подольше поводить гладенького директора, но время поджимало. Он буквально кожей чувствовал, как все туже натягивается тетива событий, вовлекая всё новых людей. Что-то назревало, готовилось, собиралось вот-вот прорваться. Но что? Он не знал. Каждый новый день неизвестности грозил опасностью. В том числе, – признался он самому себе, ему не давало покоя то, что он вовлек в очень опасные события Татьяну причем, разыграл ее «в темную», использовал, как живца. Независимая, колючая и удивительно обаятельная девушка вывела его из обычного состояния холодной сосредоточенности, ухитрилась, сама того не зная, нащупать крохотную трещину в той ледяной броне, которую он нарастил после смерти Анны.
Он отблагодарил ее, назначив наживкой. Нечего сказать, достойный поступок.
Дело близилось к вечеру, а новостей о Соловьеве не поступало.
Когда скандинав позвонил в следующий раз, Вяземский, выслушав все то же «ничего нового», спросил:
– Олаф, а вы сами бы стали связываться с Соловьевым на месте его шефов?
– Лично я – нет, Ян Александрович.
– Вот и я не стал бы. Теперь давать думать. Можно его просто оставить в покое, а можно попробовать нагло поколоть и посмотреть, кто и как отреагирует.
В динамике воцарилось сдержанное молчание. Вяземский первым нарушил его, сказав с досадой:
– Да знаю я, Олаф, знаю, что вы предпочитаете не ускорять развитие ситуации. Но сейчас, я чувствую, на счету каждый день. Так что, нанесите, пожалуйста, визит господину директору.
Как и положено преуспевающему менеджеру, Игорь Соловьев жил на Кутузовском проспекте. Квартира досталась ему стараниями папы, который и после выхода на пенсию сохранил самые теплые отношения с сотрудниками мэрии, ведавшими распределением жилого фонда.
Обычно Игорь вежливо кивал охраннику, пропускавшему его машину на территорию дома, отделенную от менее престижных строений оградой из прямоугольных стальных прутьев, перекидывался, пока ждал лифт, парой слов с консьержем – отставным полковником МВД Владленом Константиновичем, после чего поднимался к себе в квартиру, где ужинал обезжиренным творогом и стаканом однопроцентного питьевого йогурта.
Сегодня он даже не повернул голову в сторону охранника и промчался мимо консьержа, не отреагировав на бодрое – Добрый вечер, Игорь Эдуардович, как день прошел?
Отвратительно день прошел. И непонятно, какие это будет иметь последствия, – думал Соловьев, поднимаясь в лифте на десятый этаж.
Когда его попросили переговорить с какой-то третьеразрядной пишущей дамочкой, и немного подтолкнуть ее, с помощью одного из черных камней, он согласился не раздумывая, дело было привычным. Кто же мог знать, что девица окажется под защитой! Его никто даже не предупредил! И теперь то, что начиналось, несколько лет назад, как модная оккультная забава, могло закончиться для него большими неприятностями. Он уже давно понял, что люди, с которыми его познакомили, вовсе не безобидные шарлатаны, а обладают реальным влиянием на события, имеют власть. Но как далеко простирается эта власть начал догадываться лишь недавно, и от этих догадок у него захватывало дух. С ним согласились поделиться. Не даром, конечно, но цена была удивительно невысока. Во всяком случае, так казалось в то время. Но сегодня, доложив о разговоре, и выслушав холодное, – Ладно. Мы примем меры, – он занервничал.
Следуя указаниям, пришлось оставить в офисе черный плоский камень, с которым он обычно не расставался. Это можно было расценивать как знак явной немилости. Конечно, Игорь пытался, как советовали психологи компании, изменить отношение к ситуации и выработать позитивную программу действий, но получалось плохо. Совсем, честно говоря, не получалось.
Поэтому в квартиру Соловьев вошел донельзя расстроенным. Захлопнул дверь, и лишь тогда обратил внимание, что в комнате, которую он называл кабинетом, горит свет. Судя по неяркому желтоватому свечению на узорчатом цветном стекле – настольная лампа.
Соловьев сглотнул и попытался неслышно отжать собачку верхнего замка. Он по миллиметру сдвигал непослушный железный стержень, стараясь не обращать внимания на текущую по щеке струйку холодного пота, чувствуя, как все легче подается защелка, и уже начинал надеяться на то, что сумеет выскользнуть, когда из комнаты раздался спокойный голос:
– Игорь Эдуардович, да не стойте же вы в дверях, проходите.
Соловьев взвизгнул, и уже не скрываясь рванул защелку, одновременно, другой рукой дергая ручку входной двери.
Открылся освещенный прямоугольник коридора, но в этот момент его вежливо похлопали по плечу и другой, более молодой, голос, произнес:
– Ну зачем же вы так. Заходите, не стесняйтесь.
Как оказался в коридоре невысокий белоголовый человек, Игорь понять не мог. Окончательно его сломила противоестественная вежливость этого человека, и он, покорно закрыв входную дверь, поплелся в кабинет.
За его столом сидел второй взломщик. Хотя, зачем-то подумал Соловьев, какие они взломщики? Никаких следов. И как они через охрану просочились?
Человек за столом с интересом изучал богатую коллекцию гей-порно, которую Игорь собирал не один год.
Оторвав взгляд от глянцевого журнала с обнаженным красавцем на обложке, он сказал:
– Игорь Эдуардович, у вас на редкость разносторонние увлечения! Давайте побеседуем об этом.
Вяземский приехал через тридцать пять минут. Оставив машину за два дома от нужного, прошелся мимо огороженной территории, ничего подозрительного не заметил, и направился к проходной. Мазнул рукой перед лицом открывшего рот охранника, и тот моментально забыл о существовании непрошеного гостя. Такая же история повторилась и в подъезде. Бдительный Владлен Константинович лишь нахмурил брови и потом несколько раз тер виски, стараясь избавиться от легкой головной боли и ощущения, что он что-то упустил.
Владимир ждал шефа в прихожей. Войдя, Вяземский кивнул в сторону коридора и спросил:
– Соседи, пульт охраны?
– Конечно, Ян Александрович. По полной программе.
– Хорошо. И где хозяин дома?
В этот момент из глубины коридора, где виднелись две белые, расположенные рядом, двери, раздались звуки спускаемой воды и тихий стон.
Вяземский укоризненно посмотрел на Владимира и вышедшего из комнаты Олафа:
– Что вы ему показали?
Оперативники переглянулись. Сейчас они напоминали нашкодивших школьников.
– Да ничего особенного, правда, Ян Александрович.
– Тогда что с этим? – кивнул Вяземский в сторону дверей из-за которых продолжали доноситься стоны и звуки рвоты.
– Простите, Ян Александрович. Вы приказали подготовить клиента, мы и подготовили.
– А в качестве мер убеждения показывали Границу, так?
– Ну, только немного, – потупился Владимир.
– Ясно. Ей-богу, вы иногда бываете сущими детьми!
Оперативники смотрели преданно и несколько виновато.
– Хорошо. Что там с этим…?
– Перепугался. Блевать изволит, – со вздохом доложил Владимир, - и, кажется, медвежья болезнь с ним приключилась.
– Значит так. Я жду его в той комнате. – показал Вяземский на кабинет Соловьева. – Вынимайте сортирного страдальца, и чтобы через десять минут он был готов к употреблению.
С этими словами он скрылся за дверью кабинета.
Из коридора донесся стук, слабые протестующие вопли, и через пять минут перед ним предстал сильно помятый, мертвенно бледный, но вменяемый Игорь Эдуардович Соловьев. Сейчас он мало напоминал того гладкого преуспевающего человека, которого утром видела в кафе Татьяна.
– Здравствуйте, господин Соловьев, – голос Вяземского был сух и строг. – Сейчас я буду задавать вам вопросы. Вы будете отвечать. Тогда все закончится хорошо, вы ляжете спать, и завтра проснетесь свежим, бодрым и без малейших воспоминаний об этой неприятной для вас встрече. Это понятно?
Соловьев нервно кивнул.
– Вам надо описывать второй вариант? – на всякий случай спросил Вяземский, поигрывая ножом для разрезания бумаг, взятым из малахитового, советских времен, прибора.
– Не надо, – каркнул Соловьев, страдальчески морщась. – Что вам нужно, спрашивайте.
– Давайте начнем с того, кто поручил вам встретиться с Татьяной Бересневой.
– Я не знаю его имени, – потупился Соловьев, переминаясь с ноги на ногу перед столом.
– Вы присаживайтесь, в ногах правды нет, – показал Вяземский ножом на кресло, приставленной к столу сбоку.
Олаф моментально выкатил его на середину комнаты и, слегка нажав на плечо Игоря Эдуардовича, усадил.
– Хорошо, я вам верю, – ничуть не расстроился шеф Олафа. – Просто расскажите мне о нем. Как он выглядит, как вы познакомились, чем вас так привлекла госпожа Береснева. С помощью чего вы должны были получить у нее информацию.
– Они мне дали одну вещь. Не сейчас, раньше. Знаете, замечательно помогает при переговорах, – сбивчиво зачастил Соловьев, – Шаман называл их чёрные…
Страшно захрипев, Соловьев выгнулся в кресле. По комнате пронесся порыв ледяного, пахнущего несвежим мясом, воздуха, замигала лампочка в настольной лампе. Зрачки несчастного закатились, из черной дыры рта рвался непрерывный утробный стон. Вяземский крикнул:
– Олаф, держите же его!
И сам прыгнул через стол. Олаф с Владимиром уже пытались усадить пленника обратно, но тот с нечеловеческой силой отбросил беловолосого. Пролетев через всю комнату, Владимир врезался в стену.
С губ Соловьева срывались неразборчивые слова, состоявшие, казалось, из одних согласных.
Раздался ужасающий треск и на белой рубашке выгнувшегося дугой человека, показалось темное кровавое пятно.
Снова треск и утробный вой. Невидимой силой Соловьева подкинуло над креслом и его грудная клетка, разорвав кожу и рубашку, разошлась, обнажая внутренности. Торчали из истерзанной плоти белоснежные дуги ребер. Фонтанами брызнула кровь, тело Соловьева упало в кресло и все стихло.
Завозился в углу Владимир. Олаф брезгливо оттирал лицо и руки от брызг крови.
Вяземский присел на стол и, поигрывая ножом, задумчиво посмотрел на мертвеца.
– Ну, что ж. Узнали мы, конечно, удручающе мало, но хотя бы стало понятно, что против нас играют очень серьезные противники.
– Олаф, завтра же проработайте все ключевые смысловые фрагменты, упомянутые Соловьевым.
– А сейчас, господа, пойдемте отсюда.
Никого не потревожив, все трое вышли из дома, и уехали.
Мертвый Игорь Соловьев до утра просидел в кресле, глядя в потолок.
Непонятное собеседование, которое никаким собеседованием не было, оставило у Тани неприятный осадок, от которого она не могла избавиться целый день. На следующее утро, правда, стало полегче, но все равно – в голове роились вопросы. Она чувствовала, как ее привычный, одинокий, но уютный мирок, накрывает едва ощутимая, пока, но день ото дня уплотняющаяся дымка неизвестности и неопределенности.
Сначала невероятное интервью с Вяземским, странный его подарок, потом дикий, не укладывающийся ни в какие рамки разговор в кафе…
Таня всегда отличалась на редкость здравым рассудком и иногда сама себя даже жалела, считая слишком приземленной, но ничего не могла с собой поделать – любое упоминание о колдунах, магах и прочей эзотерике и Древнем Знании она считала уместным только на страницах романов в мягких обложках.
Однако события последних дней просто не укладывались в ее стройную картину мироздания.
После разговора с Соловьевым, ее не оставляло впечатление, что вот сейчас должен позвонить и Вяземский. Но, наступил вечер, а звонка не было. Засыпая, она вздохнула, и провалилась в тяжелый, полный смутных, будто затянутых клубами черного дыма, видений.
Проснулась совершенно разбитой, в голове плавал все тот же черный дым.
Затрезвонил коммуникатор на столе:
– Алло, Татьяна Владимировна, это из бухгалтерии «Москвы и Подмосковья» беспокоят. Вы можете сегодня подъехать, документы подписать?
– Да, минутку… Дайте сообразить, – Таня потерла тыльной стороной кисти глаза. Голова никак не хотела соображать. Она попыталась вспомнить, что планировала на сегодня. Так… на день, вроде бы, ничего, вечером хотела сходить, позаниматься в фитнес-клуб, а сейчас у нас? Взглянула на часы – десять с копейками.
– Во второй половине дня, часа в четыре, нормально будет?
– Да, конечно, – и собеседница повесила трубку.
Нажав кнопку отбоя, Таня задумчиво пробурчала, – Ну, и что теперь делать? – и отправилась приводить себя в работоспособное состояние.
Конечно же, чем заняться нашлось. Зарычал на столе коммуникатор, на экране текст SMS: «Проверяй почту».
Прислал на доработку верстку статьи Олег.
Дописать пару строк сюда, сократить здесь, вот тут ему нужен еще один блок на 500 знаков, сейчас найдем…
Легкий прохладный ветерок, долетающий через открытую балконную дверь, колышет шторы, переговариваются о ценах на хлеб и мясо бабушки, присевшие на скамейку, расположившуюся точно между Таниным домом и соседней одноподъездной башней, солнце золотит полупрозрачную апрельскую зелень. Хорошо. Очень хорошо ей работалось, пока не явился Мурч с требованием провести ритуал спиночесания.
Таня «вынырнула» из текста и глянула на часы.
Ойкнув, подорвалась из-за стола, побежала на кухню, щелкать выключателем чайника – времени оставалось только на то, чтобы заглотить бутерброд.
Торопливо напечатала сопроводительное письмо, отправила ответ с обработанной статьей, выключила ноутбук.
Через пятнадцать минут, подхватив рюкзак с одеждой для тренировок, она вылетела из подъезда и зашагала к метро «Первомайская».
Припекало, и она, скинув куртку, перекинула ее через плечо. Тихий квартал, ограниченный с одной стороны Нижней Первомайской улицей и опушкой Измайловского парка с другой, жил сонной дневной жизнью. Возилась на детской площадке малышня под присмотром двух, лениво потягивавших тонкие сигареты, мамаш, курсировали между магазином на углу и поликлиникой пенсионеры, да стучал с упорством отбойного молотка по своей установке юный барабанщик из первого подъезда.
По дороге решила дозвониться до Кости Нифонтова.
Костей он, конечно де, был для своих, то есть, друзей и коллег. Для всех остальных – капитан Нифонтов. Оперуполномоченный Центрального ОВД.
Когда она только начинала работать над колонкой «Тайны города», то искренне надеялась, что удастся превратить ее в эстетское эссе, повествующее о временах славных и давних, о почтенных привидениях и прочих милых происшествиях, служащих для приятного времяпрепровождения бабушек и ностальгирующих по прошлому томных юношей.
Редактор хотел мяса, крови и мертвых москвичей. Что привело к закономерному результату – Тане хотелось вести колонку и дальше, редактор жаждал трупов, нужна была информация.
Итог – Татьяна Береснева постепенно перезнакомилась со всем Центральным ОВД, заимела несколько хороших приятелей в ОВД Измайлово и многих других организациях, которые должны обеспечивать мирный сон граждан.
Последние несколько недель редактор хотел новых и новых подробностей о серии страшных убийств с расчленением, произошедших в разных районах города. Дела почему-то все не объединяли, и часть эпизодов вел как раз капитан Нифонтов.
– Слушаю, – раздалось в динамике.
Странно. Голос был не Костин, хотя звонила она на сотовый.
– Простите, капитана Нифонтова можно услышать?
– Танечка, привет. Это Паша Нижегородцев.
Татьяна искренне обрадовалась. Паша, едва ли не единственный из убойного отдела не старался с грацией носорога назначить ей романтическое свидание, плавно переходящее в романтический завтрак в постели. Счастливо женатый, отец двух прелестных до нереальности девчонок, он относился к ней как к непутевой, хотя и очень умной, младшей сестре.
– Паша, куда твои изверги дели Нифонтова?
– А вот не знаю, Танюш. Костя в расстроенных чувствах, даже телефон, вон, забыл. Дело у него отобрали.
– Да ты что? Какое?
– А вот умертвия с расчлененкой, о которых ты нас с Костей расспрашивала, и забрали. Причем, странно забрали. Даже соображения его выслушивать не стали, хотя, Костя, вроде, что-то нарыл. Ткнули, понимаешь, носом в землю, указав капитану его место.
– Вот это номер, – расстроено пробормотала Таня, – так и где он сейчас?
– Да дома, где ему быть.
– Хорошо, Паш. Я ему на домашний звякну.
– До скорого, Танюш. И скажи Косте, что мобила его у меня.
Снова отбой. Новый номер – на этот раз домашний Нифонтова.
Метро уже рядом. Таня стояла, дожидаясь зеленого сигнала светофора, постукивая носком кроссовки по асфальту.
– Нифонтов – спокойный, даже несколько сонный голос.
– Костя. И даже трезвый, с удивлением констатировала Таня. – Паша просил передать, что твоя мобилка у него. А ты, значит, решил отдохнуть.
– Я, Танюш, решил осмыслить, – задумчиво произнес Нифонтов.
– Это, случайно, не того ли дела с расчлененкой касается?
– Угу. Именно. А потому, я скушал сто пятьдесят коньяка и погрузился в раздумья. И, знаешь, я тут много разного надумал. Приезжай, чтоль, а? Адрес помнишь?
Вот это было здорово. Готовый поделиться свежатинкой капитан убойного отдела.
Таня прикинула, что у нее со временем.
– Костя, я только вечером, совсем вечером, смогу быть.
– Ну и ладно. Я все равно никуда не собирался.
И Нифонтов положил трубку.
Закрутило метро, завертела суета переполненной Арбатско-Покровской линии, выплеснула на Боровицкой, понесла к переходу.
В редакции Таня первым делом зашла к Олегу и уточнила, все ли нормально с материалом, который она правила.
Уже отходя от его стола, вернулась и наклонилась к уху редактора:
– Олежка, а тебя никто обо мне не спрашивал?
– Тань, ты о чем? – непонимающе спросил Олег, не отрываясь от монитора.
– О том! Меня кто-нибудь необычный спрашивал? После интервью этого, с Вяземским.
– А. Понял. Не, никто. А вот Вяземским, кстати, интересовались.
– И кто, интересно? – полюбопытствовала Таня.
– Да из какого-то фонда. Я уже и не помню, честно говоря. Не то эти, возрожденцы, обнаружившие у себя дворянские корни, не то любители российско-эквадорской дружбы.
– Что именно спрашивали, помнишь? – коршуном накинулась на Олега Татьяна.
– Слушай, ты чего такая заполошенная? – смотрелся тот в лицо собеседницы.
– Да так… Сама не пойму. Так помнишь, или нет?
– Да ничего особенного. Все ли вопросы и ответы попали в интервью, можно ли посмотреть исходники… Ума не приложу, зачем это им могло понадобиться.
– Спасибо, Олеж. Я побегу.
Чмокнув моментально разомлевшего от удовольствия Олега в щечку, Таня покинула комнату редакции.
В бухгалтерии оформление заняло минут десять, милейшая Валентина Степановна, бессменный финансовый бог издательства, заранее подготовила все документы, и Тане осталось только вписать «цифры прописью» и расписаться в двух экземплярах договора.
Затем – снова в метро, потом фитнес-центр, «ногу! Ногу выше! Корпус не заваливаем!», и горячие струи, бьющие по сладко ноющему после тренировки, телу.
Она уже представляла, как приедет домой и заберется под одеяло со свежекупленным романом Де Линта. В этот момент и заиграл бодрую мелодию коммуникатор. Любимой подруге обязательно понадобилось именно сегодня передать для Таниной мамы привезенный из Индии чай. Будь на то ее воля, Татьяна просто заглянула бы в лавочку возле выхода из метро «Охотный ряд», да купила там точно такой же чай, но, ведь, тогда Аня обидится. Да еще и маме ее нажалуется на бессердечную дочь.
– Аня, только давай быстрее. Я после тренировки, устала как собака.
Разумеется, Аня опоздала. Татьяна уже начинала чувствовать себя по-идиотски, ловя ощупывающие взгляды из проносящихся мимо автомобилей. Да уж… стоит у тротуара в свете фонарей девица в обтягивающих джинсах, голосовать – не голосует…
Наконец, нарушая все возможные правила, притормозил рядом с ней автомобиль Ани. В ответ на язвительное замечание, что, мол, она упорно продолжает не видеть никакого смысла в передвижении по городу на автомобиле, подруга лишь посмотрела на нее обиженными укоризненными глазами, и вручила бесценный пакетик с чаем из самой Индии.
Естественно, передачей пакетика дело не закончилось, у Ани были потрясающие новости об их общей знакомой, неожиданно удачно сходившей замуж за работавшего в Москве француза. Честно говоря, похождения женщины французского менеджера Таню нисколько не интересовали, но Анька говорила с такой увлеченностью, что грех было бы ее перебивать.
Разговор удалось свернуть только через двадцать минут, и она бегом влетела в метро, надеясь, что Нифонтов не убьет ее за такое опоздание.
Глава 7
Таня снова утопила кнопку звонка. Пронзительный, душу вынимающий трезвон поднял бы и «в готовальню», как выражался Паша Нижегородцев, пьяного, а вот Нифонтов не реагировал.
– Сто пятьдесят, значит, – процедила сквозь зубы Таня, и глянула на часы. Однако, 22:48, а ей еще до дому добираться. А ночное метро, это, для одинокой симпатичной женщины, всегда приключение, но не всегда приятное.
Она отпустила кнопку, подождала немного, и изменила тактику. Теперь звонок, в такт коротким нажатиям, исполнял нехитрую мелодию «та-та – тааа-тааа-тааа»!
Никакого результата.
Однако, как это она не сообразила сразу? Она снова достала коммуникатор и набрала домашний номер Кости. Приложив ухо к холодному дермантину двери, послушала, как заливается телефон.
И дверной звонок, и телефонный звучали одинаково – так, как звучат звонки в пустой квартире, хозяева которой ушли. Не вышли ненадолго, а именно ушли.
Но, Костя однозначно сказал, что выходить никуда не собирается.
Она помедлила у двери. Позвонить на мобильный?
А смысл? Он все еще у Нижегородцева, а раз Пашка с ней не связался, значит и Нифонтов не объявлялся.
Увы, Татьяна очень хорошо знала одну из Костиных слабостей, а потому, махнув рукой, пробормотала: – Удачного вам кобелирования, товарищ капитан! – и побежала вниз по лестнице.
Таня была не совсем права. Капитан Нифонтов все это время находился в квартире, но подойти к двери не мог.
Поскольку был окончательно и бесповоротно мертв, и лежал на диване, устремив неподвижный взгляд в требующий покраски потолок.
Рот Кости Нифонтова застыл в немом крике, поскольку ему еще живому вскрыли грудную клетку и вырвали сердце.
Существо, проделавшее эту операцию, внешне напоминало человека – низенького, с широким плоским лицом, уродливо широкоплечего.
Сейчас обнаженный убийца неподвижно сидел, поджав ноги, на стуле, стоящем рядом с диваном.
Он не моргал, не дышал, не думал.
Жертва принесена, значит Повелитель будет доволен. Удачно получилось соединить это с устранением слишком любопытного человечка, сунувшего нос дальше, чем это разрешалось.
Такова цена любопытства. Человек оказался хорошей жертвой. Сильной и смелой. Спеленатый заклинаниями и Умением существа, он не мог кричать, не мог двигаться, но в глазах его не плескался ужас, когда обсидиановый нож опустился, рассекая мышцы и дробя кости.
Существо, некогда бывшее человеком, прислушалось.
Тот, кто звонил в дверь, ушел. Снаружи никого не было.
Аккуратно, чтобы не наступить в кровавую лужу, собравшуюся на полу, убийца слез со стула, и принялся неторопливо одеваться в черный костюм, предусмотрительно снятый перед началом ритуала.
В результате, на своей ветке метро Таня оказалась только в половине двенадцатого. Подъезжая к «Измайловской» вспомнила, что сухого корма у Мурча осталось – только зуб поточить. Это означало ранний подъем и бег к магазинчику у метро. Причем, пока она будет натягивать кроссовки и запирать дверь, в спину ей будут нестись гневные кошачьи вопли.
Взбегая по ступеням, она застегнула куртку и сунула руки в карманы. Апрель, конечно, решил показать, что он тоже может быть теплым и ласковым, но ночи все еще отдавали холодком, который хорошо чувствовался на окраинах, особенно, поблизости от лесопарков.
Дождавшись зеленого сигнала светофора, Таня перешла на противоположную строну Первомайской, и быстрым шагом двинулась в сторону дома, оставляя за спиной освещенный пятачок возле метро.
Привычно срезала дорогу, свернув во дворы, и вышла на Нижнюю Первомайскую уже около перекрестка, на котором недавно установили, наконец, светофор, сейчас, правда, бестолково мигавший желтым светом., Поэтому, посмотрев по сторонам, Таня трусцой пересекла перекресток наискосок. На середине дороги кольнуло в затылке. Снова ощущение недоброго прицельного взгляда. Таня ускорила шаг, в два прыжка оказалась на тротуаре и обернулась. Нет, никого.
Пробурчав под нос: – Дура, новопассит пей, – она пошла вдоль закрытого уже продуктового магазина, и свернула во дворы, к своему дому.
Двор соседнего с Татьяниным дома заканчивался узкой асфальтовой дорожкой, проходящей через «территорию тьмы» – неосвещенный прямоугольник гаражей-«ракушек». Стальные коробки выстроились в подобие незамкнутого каре, оставляя свободными два выезда с территории и центральную площадку, на которой разворачивались и куда выгонялись для осмотра машины.
Никакого освещения предусмотрено, конечно же, не было и сейчас, когда погасло большинство окон окрестных домов, из ночной темноты неясно выступали лишь стенки гаражей, стоявших возле дорожки.
С другой стороны тянулся пустырь, частично тоже занятый «ракушками», а дальше, за ним, светилось одинокое окно районной поликлиники.
Таня частенько возвращалась домой заполночь, но всегда старалась, в таких случаях, подходить к дому с другой стороны – через двор и детскую площадку, но сейчас там все было перекопано, и пробираться через строительные траншеи, рискуя сломать себе ногу, совершенно не хотелось.
Таня чуть не побежала, но взяла себя в руки и пошла обычным шагом.
С той стороны, где находился ее гараж, что-то звякнуло, раздалась приглушенная ругань. Снова звяканье, что-то тяжелое падает на размокшую землю.
Да это же от ее гаража звуки доносятся!
Татьяна сглотнула. Она не была героической идиоткой и не собиралась бежать в одиночку расшвыривать угонщиков. Да и, черт побери, зачем кому-то может понадобиться ее старенький «Гольф», да еще запертый в стальной коробке!
А может это бомжи или местные пьяницы?
Таня нашарила в сумочке длинный английский ключ, сжала его, пропустив между пальцев и уперев залитую пластиком головку в ладонь, как учил хороший друг Слава. Сделала пару шагов к гаражам.
В горле пересохло, она откашлялась и закричала:
– А ну пошли вон! Сейчас милицию позову!
С огромным облегчением она услышала топот ног и увидела, как от ее гаража в сторону улицы побежала темная фигура. Выдохнув, зашагала через утрамбованную площадку к своей «ракушке», посмотреть не успели ли сбить замки.
Едва она дошла до середины площадки, как в лицо ей ударил порыв ледяного, тяжелого, пахнущего какой-то мерзостью, ветра. Пространство вокруг затянуло плотной белой дымкой, в которой замелькали гибкие тени.
Видимость сузилась до пределов площадки межу гаражами и Таня с ужасом поняла, что не может понять даже, в какой стороне находится ее дом. Прохлада весенней ночи сменилась промозглым холодом, и Таня увидела, что дыхание облачками пара вырывается изо рта.
Шею ожгло, кулон, подаренный Вяземским, налился тяжестью и, чтобы не упасть, девушка резко наклонилась вперед.
Это ее и спасло. Обрезок чугунной трубы просвистел там, где только что находилась голова.
Гнущая к земле тяжесть тут же пропала, цепочка налилась приятным теплом, и Татьяна прыгнула в сторону, уходя от нового взмаха оборванца с испитым, налитым нездоровой гладкостью, лицом. Не издав ни звука, хулиган снова пошел вперед.
А с другой стороны уже появлялись новые фигуры.
Таня не дала развиться уколу тревоги в полноценную панику, уклонилась от очередного неловкого взмаха и изо всех сил пнула нападавшего в коленную чашечку.
Она явственно услышала хруст кости, но проклятый алкоголик даже не пошатнулся. Правда удалось сбить его удар, и труба всего лишь скользнула по рукаву Таниной куртки, разрывая материю.
Заорав от злости, она выбросила руку вперед, и широкий скошенный, наподобие стамески, конец ключа разорвал кожу нечистого опухшего лица.
Нападавший даже не отшатнулся, и Таня поняла, что ее будут убивать. Новый отчаянный прыжок, фигуры позади уже совсем рядом, и страшный, выбивающий воздух из легких удар поперек спины.
Ее бросило всем телом на стенку ближайшего гаража. Никак не получалось вдохнуть, она со всхлипами пыталась затолкать в себя хоть немного воздуха, шарила пальцами по железной стене, пытаясь встать, и со страшным спокойствием понимала, что это конец.
Самым жутким было молчание. За те недолгие секунды, что прошли с начала схватки, никто из нападавших не открыл рта.
Удалось развернуться.
Она увидела, что на нее наступает бомжеватого вида верзила с пустыми глазами. В руке он сжимал что-то тонкое и острое.
– Это называется заточка, – зачем-то вспомнила она, и выставила вперед руку с зажатым ключом.
Верзила даже не сбавил шага. Он начал отводить назад руку с заточкой, походка стала ныряющей, корпусом он делал обманные движения, лицо сохраняло туповато-сонное выражение.
Из ниоткуда появилась еще одна темная фигура. Новый участник событий нанес убийце с заточкой короткий страшный удар в горло, и верзила молча упал на колени, потом ткнулся лицом в землю.
– Подскочив к Тане, человек взял ее за подбородок, приподнял лицо:
– Цела? – и сам себе ответил:
– Цела.
Татьяна не могла прийти в себя – ее спасителем оказался Вяземский!
Между тем, он действовал с холодной эффективной жестокостью. Казалось, там, где он находился, белая, пахнущая сырым несвежим мясом дымка отступает.
На Вяземского набросился оборванец с трубой. Все так же молча, не обращая внимания, что кровь из разодранной щеки заливает рубашку.
Вяземский пропустил мимо себя размашистый удар, сделав шаг, оказался сбоку от противника, и нанес ему удар за ухо. Не давая телу упасть, схватил за подбородок и затылок, резко дернул назад. От короткого хруста Таня поморщилась, ее замутило.
В свободный от дымки круг вышел человек. Таня узнала Олафа.
Вяземский глянул на него, Олаф кивнул:
– Да. Все.
– Олаф, займитесь, пожалуйста, уборкой.
Скандинав снова скрылся в дымке, а Вяземский подошел к бессильно осевшей на землю Тане, присел перед ней на корточки:
– Татьяна Владимировна, идти сможете?
Она хотела ответить, хотела сказать, что пусть он убирается к черту, что это он виноват, что ее чуть не убили, но почувствовала, как начинает ее бить неудержимая дрожь ужаса и, свернувшись калачиком, упала на землю.
Вяземский легко поднял ее на руки и крикнул в туман:
– Владимир! Забери сумку Татьяны Владимировны, найди ключи, бегом вперед.
И с Татьяной на руках зашагал к подъезду.
Татьяна дрожала, а, когда Вяземский внес ее в квартиру, ее уже неудержимо трясло. Перед глазами все мелькало лицо человека с трубой – абсолютно тупые, ничего не выражающие глаза, густые тягучие капли крови, стекающие по разорванной щеке, механические движения деревянной куклы.
Ломило спину, воздух проходил в легкие со свистом, каждый вдох отдавался под лопатками тяжелой болью.
Владимир сноровисто стащил с нее кроссовки, и они с Вяземским осторожно положили ее на кровать. Мурч попытался зашипеть на незнакомцем из-под кровати, но на него шикнули, и кот исчез.
– Вы… как? – попыталась спросить Таня, но Вяземский оборвал ее:
– Молчите, Татьяна Владимировна, попробуйте-ка на живот перевернуться и поднимите футболку.
Лечь на живот она смогла, а вот когда попыталась дотянуться до подола футболки, застонала и бессильно уронила руки.
– Так. Тогда я сам. – Вяземский ловко задрал футболку, прохладными пальцами прошелся по спине.
– Тут болит? А тут? А ну, вдохните. Да глубже!
Боль была адская, но вдохнуть удалось.
– Так, судя по всему. Переломов нет. Но ушибли вас здорово.
– Ушибли?! – Татьяна от возмущения села, и заорала от боли в спине. Но не остановилась. Ее понесло.
– Да меня убивали! Прямо там! У моего га-ара-ра…
Она не могла выговорить больше ни слова. Снова скрутило волной липкого ужаса, пришло осознание того, что, не наклонись она, подчиняясь волшебному кулону, лежать бы ей сейчас с проломленным черепом. И это был бы конец. Смерть. Она, молодая, умная, рассчитывавшая дожить до глубокой старости и внуков, Татьяна Береснева, навсегда перестала бы существовать.
– Татьяна, слышите меня, – присел перед кроватью, на которую снова повалилась девушка, Вяземский.
Таня тихо выла, всхлипывая, в остановившихся глазах застыло отчаянье и ужас.
Глубоко вздохнув, Вяземский пробормотал:
– Проклятье. Никогда не умел с женщинами обращаться.
Затем исчез из поля зрения, захлопали двери кухонных шкафов, затем холодильника, раздалось недовольное:
– Да кто же коньяк то в холодильник прячет!
Он появился с початой бутылкой коньяка и стаканом, обычно стоявшим у Тани на столе, рядом с кувшином воды.
– Женский алкоголизм, между прочим, неизлечим, – потряс он перед ней бутылкой. – Но сейчас ничего другого предложить не могу. И щедро плеснул в стакан.
Сунул под нос:
– Пейте. Давайте-давайте.
Таня замотала головой, и Вяземский внезапно рявкнул:
– Пейте, черт подери!
Испуганно пискнув, она схватила стакан и осушила его до дна.
Упав в пустой желудок, ледяной ком взорвался там шаром холодного огня.
Вяземский отобрал стакан, наполнил его до половины, снова протянул:
– Пейте.
– Н-не могу.
– Сможете. Не заставляйте силком вливать.
Оказалось – действительно, может. После чего комната поплыла в теплом золотистом сиянии, голова закружилась, но не противно, а как-то успокаивающее, и сделалось смешно.
Вытянув руку, она наставила на Вяземского палец и заплетающимся языком сказала:
– В-вы – следили! Специально следили! И на выставку – специально! Больше не верю!
Вяземский поморщился:
– Поверьте, Татьяна Владимировна, все несколько не так, как вы представляете.
Таня не унималась:
– Интервью-ю! Бесе-е-дка! Спасибо, значит, большое-е!!
Ее несло, она чувствовала, что сейчас наговорит гадостей этому спокойному сильному мужчине, который только что вытаскивал ее из страшного тумана, где ее безжалостно убивали, но остановиться не могла. Было ужасно обидно, что все эти дни, оказывается, находился рядом, но молчал, таился, наблюдал за ней, как рыбак за поплавком.
– Нажи-ивку сделал! – разражаясь злыми слезами выкрикнула она.
Вяземский сделал быстрый шаг вперед и легонько толкнул ее основанием ладони в лоб.
Мягко осев, Татьяна заснула.
Не глядя, Вяземский передал бутылку подошедшему из коридора Владимиру:
– Поставь на место и, пожалуйста, покорми кота. Несчастное животное так перепугалось, что носу не кажет.
– Как же, не кажет, – хмыкнул Владимир, – Это несчастное животное когтило меня в коридоре почище бенгальского тигра.
– Ну, тогда, тем более покорми – улыбнулся шеф, – значит, заслужил награду за храбрость. А потом давай отсюда убираться. До утра тут пусть Олаф подежурит, но я не думаю, что еще что-то произойдет сегодня ночью.
Владимир удалился на кухню, а Вяземский, стараясь не потревожить Татьяну, уложил ее поудобнее и укрыл, лежавшим на кресле, теплым пледом.
После чего они с Владимиром ушли, тихо захлопнув дверь.
Вяземский долго не мог заснуть.
Лежал, закинув руки за голову, уставившись в потолок. Не хотелось закрывать глаза.
Он боялся повторения. Снова, как и тогда, плыли перед глазами клочья белого плотного тумана, отбирающего жизни.
Неужели, снова?
К горным лыжам Анну пристрастил Ян. До знакомства с ним смуглое «дитя тропиков» считалась одной из лучших серфенгисток-любительниц Мексики, неплохо играла в теннис и пробовала свои силы в любительских гонках на выживание.
Когда Ян спрашивал, как она находит на все это время, Анна лишь хохотала, и говорила, что вокруг слишком много интересного, чтобы спать, вот и весь секрет.
Снег же она видела всего несколько раз, и относилась к нему с глубоким подозрением. К тому же боялась холода.
Но однажды она ввалилась к нему в дом, волоча горные лыжи, и во всеуслышание объявила, чтобы Ян обучил ее пользоваться этим ужасающим приспособлением.
Ян и выскочивший на шум Олаф задушено хохотали, глядя на воинственно сверкающую глазами девушку, пока та не обозвала их северными варварами, и не рассмеялась вместе с ними.
Анна была прекрасной спортсменкой, тонко чувствовавшей баланс собственного тела, к тому же, помогло увлечение серфингом. Уже через пару недель, проведенных вместе с Яном на склонах горнолыжных курортов, она освоила трассы для начинающих, и ей стало скучно.
Она жадно требовала новых впечатлений, полной грудью вдыхала свежий горный воздух и радовалась как ребенок тому, что он пахнет арбузом.
Ян же расплывался в идиотической счастливой улыбке влюбленного по уши юнца, и не мог отвести взгляд от этого небольшого белозубого сгустка неукротимой энергии и жизнелюбия.
Поехать в Колорадо, на знаменитый горнолыжный курорт Вэйл захотела именно она.
Анна всегда моментально загоралась новыми идеями и тут же принималась претворять их в реальность.
В четверг она просто вошла к Яну в кабинет и положила перед ним два билета: – Милый, мы летим в Колорадо.
И они полетели.
Сильно оттолкнувшись, Анна устремилась вниз по склону. Ян посмотрел ей вслед, наслаждаясь грациозными, выверенными движениями девушки, и устремился следом.
Поскольку все его внимание было сосредоточено на трассе и фигуре Анны, набравшей хорошую скорость, то он не сразу заметил язык неестественно плотного белого тумана, устремившийся им наперерез.
Сначала он принял его за лавину, но тут же сообразил, что никакая лавина не может идти поперек склона.
На том отрезке трассы, куда устремился непонятный туман, находились только они с Анной. Еще несколько секунд, и они въедут в него на полном ходу!
– Анна, падай! Падай! – заорал он со всей мочи, видя, что девушка пытается сбросить скорость и объехать жуткий белый язык, уже слизнувший большую часть склона под ними.
Он так и не узнал, услышала ли она его.
Белая пелена накрыла изящную фигурку в красном комбинезоне, донесся короткий вскрик, и все стихло.
Еще сильнее оттолкнувшись палками, Ян влетел в облако тумана.
Тут же засигналил оберег, висевший на серебряной цепочке на шее, ободряюще сдавил запястье браслет, полученный сразу после церемонии Посвящения.
Ян как можно резче затормозил, и открыл уже рот, чтобы позвать Анну, когда нечто невидимое сдавило горло, и он получил страшный удар под дых. Путаясь в лыжах, он отлетел, и проехал несколько метров по глубокому снегу. Извернувшись, одним движением стряхнул лыжи с ног, тут же провалился в снег почти по колено.
Уловил движение сбоку и инстинктивно вскинул руку с браслетом. Удар пришелся в висок, все вокруг закрутилось, и он рухнул в снег.
Из тумана раздались непонятные слова, но, судя по интонации, кого-то звали. Звали настойчиво, слова звучали приказом. Ян ощутил на себе чье-то холодное смрадное дыхание и попытался разлепить веки.
Никого. Лишь тают последние клочья тумана. К нему спешат спасатели.
Страшно болели ребра, лицо заливала кровь из рассеченной брови, заплывал глаз.
Ян попробовал вздохнуть, морщась поднялся и заковылял вперед, туда, где в последний раз видел Анну.
Дальнейшее он помнил плохо.
Его пытались силой увести со склона, он плакал, ругался, отбивался, и его оставили в покое, после того, как он согласился, чтобы ему забинтовали голову.
Проваливаясь в снег по пояс, он бродил по склону и звал Анну.
Ее нашли куда ниже по склону.
Похожедевушку со страшной силой швырнуло на сотню метров вперед. С огромной скоростью она врезалась в ствол старой ели, росшей внизу и в стороне от трассы.
Спасатель, нашедший тело, не хотел пускать Яна, раскинув руки, бормотал что-то о том, что лучше не смотреть, что потом ему все объяснят, и что девушка не мучилась.
Услышав это, Ян ударил беднягу и прошел мимо скорчившегося на снегу сипящего человека туда, где среди зелени неестественно алел комбинезон Анны.
Он долго смотрел в изуродованное ставшее вдруг очень белым, лицо. Покачнулся, но устоял.
И пошел обратно, по дороге подняв на ноги все еще не пришедшего в себя спасателя.
Глава 8
– Скотина ты, Мурч. Натуральная скотина! – выговаривала Татьяна коту, заваривая кофе.
Мурч протестующе вопил, рассказывая, как он героически сражался прошлой ночью. Хозяйка не верила, коту было обидно.
Сделав первый глоток кофе, Таня прислушалась к своим ощущениям. С удивлением обнаружила, что спина побаливает, но не так сильно, как она опасалась, голова на редкость ясная, и ни малейших следов похмелья.
Это было вдвойне удивительно, поскольку Таня почти не пила спиртного еще и потому, что мучилась страшными похмельями после двух-трех рюмок водки. Вспомнив, как вчера ночью Вяземский вливал в нее коньяк, она передернулась и пробормотала:
– Нет, ну это же надо… Не иначе, что-то подсыпал.
Несколько минут она вполне серьезно рассматривала возможность того, что коварный бизнесмен подсыпал или вколол ей какой-то наркотик-антидепрессант, вот она сейчас и скачет стрекозой, а как только действие кончится, снова свалится в тоске и ужасе.
Но потом, поняв, что события ночи она помнит прекрасно, и при воспоминании об убийцах с мертвыми глазами ей все так же страшно, решила, что все дело в ее здоровой психике.
– Да, здоровья, как у ломовой лошади. Только сама с собой разговариваешь за милую душу, – посетовала Татьяна, глядя в окно. И сама себе ответила:
– А с кем еще? Мурч на то и Мурч, чтобы мурчать.
Говорить с кем-нибудь о событиях вчерашней ночи не стоило, это Татьяна решила сразу. Рассказывать маме просто нельзя – она, конечно, женщина крепкая и уравновешенная, но от такой новости придет в боевое состояние и неизвестно, чем это кончится для ее сердца. Аня впадет в транс и будет ежеминутно названивать, предлагая обращаться в милицию, ФСБ и ЦРУ разом.
Милиция же просто не поверит. Оставался, конечно, Слава – одноклассник, послуживший где-то в десантных войсках, и, в итоге, ставший частным детективом, но к нему надо было идти с чем-то конкретным. Мужик он был очень хороший и, как подозревала Таня, до сих пор в нее немножко влюбленный, но что у нее имелось, кроме рассказа о колдовском тумане и попытке убить ее с помощью бомжей, которые продолжали двигаться со сломанными ногами?
И уверена ли она в том, что сломала тому типу с трубой ногу? Опыта реальных драк у нее нет, а тогда, в темноте да с перепугу почудиться могло все, что угодно.
Оставался, конечно, загадочный спаситель прекрасных дам – бизнесмен и потомок княжеского рода Ян Алексанрович Вяземский, но вот о нем Татьяна почему-то говорить Славе не хотела.
В любом случае, прежде чем кому-то рассказывать, надо было разобраться самой – а что, собственно говоря, произошло?
В том, что на нее напали обыкновенные хулиганы, желавшие отобрать сумочку, она не верила. Слишком уж много нестыковок в поведении. Ее хотели убить – причем так, чтобы это походило как раз на ограбление. Зачем? Что такого она знала?
Следовало искать что-то необычное в своей жизни. И копаться в глубоком прошлом нужды не возникало – все началось со встречи в кафе, с непонятного собеседования.
А выяснял у нее «директор с маникюром» что? Правильно – все, что связано с Вяземским. Упоминал какие-то странные шаманские названия – «дымящееся зеркало», черные камни…
Таня решила просмотреть все свои материалы, связанные с Вяземским и села за стол. Открыла ноутбук и, не отвлекаясь на проверку почты, не включая ICQ – не до общения сейчас, стала просматривать файлы интервью, но ничего нового не нашла.
Откинувшись на спинку кресла, она забарабанила пальцами по столешнице.
Помогло – подняв указательный палец в многозначительном жесте, она произнесла:
– О! – и открыла папку с фотографиями.
И как она могла забыть – у нее же остались снимки с выставки!
Дойдя до тех, что она сделала, подсматривая за беседой Вяземского с латиноамериканцем, она остановилась. Да, пожалуй, это может быть то самое загадочное и непонятное. она вспомнила странное ощущение, которое испытала, глядя на собеседников – будто вокруг них сгустились тени и сформировался кокон тишины.
Стоило поподробнее узнать об этом доне Мануэле, но как?
Ленка! Журналистка, которую она видела в тот вечер. Если кто и знал всех персонажей московских тусовок, так это она.
Пытаться застать Лену в редакции до трех, а то и четырех часов дня можно было и не пытаться, поэтому Таня взяла коммуникатор и позвонила знакомой на мобильник.
Так и есть, сонный голос:
– Слушаю.
– Лен, это Береснева. Ты сегодня у себя в редакции будешь?
– Ну… да, – после длинной паузы ответила та.
– Отлично. Я к тебе заскочу на несколько минут, хорошо?
– Танюш, что-то срочное? А то у меня дедлайн.
Дедлайн, конечно, для каждого журналиста – время святое, на то она и линия смерти, после которой можно уже не дергаться и не сдавать материалы, а готовиться к крупным неприятностям, вплоть до увольнения, но Татьяне тоже ждать было не с руки.
– Я ненадолго. Спросить хочу об одном человеке.
– Это о ком?
– Ты знаешь такого Мануэля Лесто?
Снова молчание в трубке. Наконец, Лена ответила:
– Нет. Вроде не знаю. А должна?
– Не уверена, но, помнишь, недавно открывалась небольшая выствка – индейские вещи всякие? В особняке проходит, где-то в центре.
– Ну, да. Была я там.
– Я там тоже была, но тебя увидела, когда ты уже уезжала. Вот там этого Мануэля я и видела. Я его сфотографировала и хотела тебе показать. Может, вспомнишь.
– Ладно, тогда приезжай. Только не позже пяти, хорошо?
– Хорошо, Лен, конечно.
– И не раньше! – грозно сказала Лена, и прервала разговор.
Нужно было как-то убить время до четырех часов, когда следовало выходить из дома.
С тоской она обвела взглядом комнату и вздохнула:
– Где-то у меня жил пылесос. Изобразим домохозяйку.
К четырем часам квартирку можно было смело выставлять на конкурс «Уютное жилище», а вот сама Таня уже никуда ехать не хотела. А хотела она положить на язык DVD-проигрывателя кругляш диска с каким-нибудь фильмом Вима Вендерса, скажем "Отель «Миллион долларов» и сидеть в обнимку с Мурчем, прекрасно зная, что в финале она опять захлюпает носом.
Однако без пятнадцати пять Татьяна Береснева прошла вверх по Малой Дмитровке, свернула в арку и подошла к дому, стоявшему в глубине двора. Охранники прекрасно ее знали, но все равно деловито попросили паспорт и записали данные в старорежимную тетрадь.
Попадая в редакцию журнала, где работала Лена, Татьяна всегда поражалась, как здесь можно что-нибудь делать? Светло-серые помещения, в тон стенам ковролин на полу, светло-серые столы модели «офисная тоска» и постоянное людское мельтешение… При этом столы никак не отделялись друг от друга, поэтому говорить о каком-то личном пространстве не приходилось.
Однажды Таня спросила, почему не поставят хотя бы перегородки, и услышала, что руководство таким образом воспитывает в сотрудниках коллективизм.
Правда, Ленка, всегда бывшая сугубой индивидуалисткой, выбила себе место в углу у стены, развернула стол к входу, и хотя бы отчасти, создала для себя видимость отгороженности от остальных. Сейчас она что-то лихорадочно набивала на клавиатуре своего ноутбука, одновременно разговаривая по телефону, зажав трубку между плечом и подбородком.
Увидев Таню, глазами показала на стул, стоявший сбоку от стола.
Дожидаясь, пока хозяйка стола закончит разговор, Таня достала из своей сумочки флешку, на которую скопировала фотографии Мануэля Лесто рядом с Вяземским. Поводила ею перед глазами Лены, ткнула пальцем в ноутбук, мол, я подключу?
Та перестала печатать и отъехала от стола, продолжая возмущаться в трубку:
– Что значит, не согласовано? Я текст вам когда отправляла? Нет, девушка, это вы не понимаете. Это ваш клиент и это вам должно быть выгодно, чтобы информация о нем была точной и достоверной.
Таня вставила тонкий прямоугольник флешки в компьютер и стала ждать, когда Лена закончит отчитывать собеседника.
Наконец, она положила трубку:
– Заколебали. Наберут идиоток по по объявлению, а потом устраивают истерики – отчего это про них плохо написали. Здравствуй.
Выпалив се это, единым духом остроносенькая высокая блондинка потянулась к Тане и клюнула губами воздух возле ее щеки.
Те, кто не знал Лену, принимали ее за архитипическую глупенькую блондинку из анекдотов, чем та с великолепным цинизмом пользовалась как в работе, так и в личной жизни. Таня даже иногда завидовала этой способности своей знакомой, но с оттенком недоумения и даже легкой брезгливости. Впрочем, она отдавала должное умению Лены добывать материал и потрясающей осведомленности во всем, что касалось светской жизни. Поэтому подругами они так и не стали, но сохраняли ровные доброжелательные отношения.
Таня считала, что это уже дорогого стоит.
– Ну, что там у тебя за таинственный мачо? – спросила Лена, открывая папку с фотографиями.
И сразу же сказала:
– Так, вот этого я знаю, – навела она стрелочку «мышки» на лицо Лесто.
– Слу-ушай, а это что за красавец?
И она всмотрелась в лицо Вяземского.
– Ян Александрович Вяземский. Бизнесмен, – коротко, не вдаваясь в детали, объяснила Таня.
– А с чего ты им заинтересовалась, а, подруга? Кстати, а как ты попала то на эту презентацию? Там тусовка была закрытая, как Форт Нокс. – остро глянула Лена.
– Сама пока не знаю. Честно. – надо было придумывать какую-то историю, иначе Ленка не отстанет. Таня проклинала себя за глупость – знала же, что это акула, которая вцепится и будет выпытывать все, из чего можно сделать материал.
– Я с этим Вяземским делала интервью. Он меня и пригласил. – Таня отчаянно старалась не покраснеть.
– Оп-па! Ну, ты даешь! – восхищенно всплеснула руками Лена. – Тогда я тебе скажу – плюнь на этого латиноса и окучивай беленького!
– Да ну тебя! Я серьезно – знаешь об этом Лесто что-нибудь?
– В общем, потом расскажешь, как и что у тебя с твоим бизнесменом!
Таня с отчаяньем поняла, что теперь Вяземский навеки будет «ее бизнесменом» и переубедить Лену будет невозможно. Счастье еще, что у этой акулы сохранились в отношении Тани остатки порядочности – трепать языком и печатать заметки о «романе загадочного бизнесмена и русской журналистки», не спросив у Тани, она не будет.
– Так. Что тебе про него сказать? – задумчиво изогнула нарисованную бровь Лена, – официально работает в посольстве какой-то банановой республики. Деньги вроде есть, но особо ими не сорит. Постоянно крутится вокруг наших музейщиков, археологов и всяческих эзотериков.
– Эзотериков?
– Ну, да. Всяких экстрасенсов, искателей Гипербореи и прочих. Ты чего, сейчас в тусовке это дико модно!
– Я думала, модно искать дворянские корни.
– Ты что! Это для дебилов из девяностых! – рассмеялась Лена, – а сейчас весь гламур ищет смысл жизни, кровь Древних, и наследие Гипербореи.
– А этот, – Таня кивнула на монитор, где Лесто стоял приоткрыв рот, – тоже Гиперборею ищет? Он же, вроде, из Латинской Америки. Ему-то что?
– Ой, да не знаю я. Зато достоверно известно, что он большой любитель баб-с. Но безобидный. То есть, все чинно-благородно. Цветочки, камешки, рестораны, курорты, это по полной программе. Не высший класс, конечно, – сморщила она носик, – но для девочек, недавно приехавших из Саратова, вполне сгодится.
– Откуда знаешь? – спросила Татьяна. На такие вопросы Лена не обижалась, считая их вполне естественными.
– Нет, меня он не клеил, – понимающе улыбнулась блондинка. – Но общие знакомые есть.
Таня задумчиво почесала бровь. Да уж, нечего сказать, богатые сведения.
Хотя… Хотя… подумать было над чем. И у кого спросить, тоже.
– Лен, а распечатай мне пару снимков на фотопринтере, а?
Лена с новым интересом взглянула на рыженькую собеседницу:
– Ты, никак, копать что-то решила? Подруга, чую, не твой профиль это.
– Да нет, – отмахнулась Таня. – Не копать. Мне не для материала.
– Ну, смотри. Если что, знаешь, к кому идти.
– К тебе. Обещаю – к тебе! – Таня подняла руку, словно принося присягу.
Лена отправила снимки на печать и сказала:
– Так. Где принтер – знаешь. Заберешь по дороге. А сейчас, все, прости – начинаю подгорать. И, помахав ладошкой в знак прощания, снова уткнулась в ноутбук.
Проходя через длинную комнату, Таня забрала из принтера снимки, уложила их в сумку и вышла на улицу.
Снова достала коммуникатор:
– Славик? Алло. Да, я. Слу-ушай, у меня к тебе дело на миллион. Ага. Еду.
Учителя были непоколебимо уверены, что Славу Загорулько ждет колония. Когда он после восьмого класса покинул стены родной школы, вздохнули с облегчением все, включая пятиклашек Таниного класса.
Когда она переходила в девятый класс, коридоре школы ей встретился бравый курсант училища ВДВ, в котором она с удивлением узнала Славку.
Затем он надолго пропал, и снова она его увидела три года назад. Искренне обрадовавшийся Славик пригласил ее на день рождения – ему исполнялся тридцать один год. Таня вздохнула, предчувствуя суровую мужскую пьянку, но школьный знакомый настолько искренне заглядывал ей в глаза, что она согласилась.
В итоге она познакомилась с невероятно интересной разношерстной компанией из двух молчаливых молодых людей, в которых она заподозрила сотрудников спецслужб, странноватого парня, весь вечер увлеченно рассказывавшего о раскопках в Поволжье, и пары молодоженов, глядевших друг на друга влюбленными глазами. Пили на удивление немного, под хорошую плотную закуску, молодые «спецслужбисты» травили умеренно пошлые и ужасно смешные анекдоты, чуть захмелевший археолог рассказывал Тане о странных находках в курганах Поволжья, затем запели молодожены.
Муж играл на гитаре, жена, у которой оказался приятный низкий голос, запела «По дороге сна», и все затихли.
Как всегда молчаливый Слава дождался, когда песня закончится, и ускользнул на балкон курить. Таня вышла следом:
– Ты надолго вернулся?
– Надеюсь, навсегда, Танюш.
– Погоди, ты же офицер, мне говорили, тебя наградили, звание дали внеочередное, – удивилась Татьяна.
– Дали. Наградили. И инвалидность тоже.
Таня ойкнула. Слава казался таким сильным, надежным, таким… нормальным, что слово «инвалидность» никак с ним не вязалась.
– Да ничего страшного, Тань. Но к строевой я более не годен, а штабная грызня – не для меня. Так что, я и армия прекрасно просуществуем друг без друга.
В тот вечер они долго еще стояли на балконе и говорили. Обменялись телефонами, и регулярно созванивались.
Таня была ему искренне благодарна за настоящую дружбу, особенно в период своего тяжелого и некрасивого развода. И за дружбу, и за то, что не воспользовался возможностью попасть к ней в постель, когда однажды на нее навалилась черная тоска, и было все равно, где, когда и с кем.
Вместо этого он просидел с ней до утра на кухне, потягивая красное вино. С рассветом Татьяна наплакалась вдосталь, и он отвел ее спать.
Друзья помогли ему оформить лицензию частного детектива, и дела у отставного офицера пошли на удивление успешно.
Несколько раз Слава подкидывал ей интересную информацию о загадках современной Москвы, и о связи этих тайн с далеким прошлым города. Таня пробовала выспрашивать, как это может интересовать частного сыщика, но Славик лишь отшучивался, говоря, что заказы встречаются самые экзотические.
Зазвонил коммуникатор. Бодрый голос Славы:
– Береснева, я в «Дровах» на Пятницкой. Давай устроим холостяцкий ужин, а потом я тебя подкину до дома.
– Еду.
Проехав пару остановок, Таня вышла из «Новокузнецкой» и направилась вниз по Пятницкой. Ресторан пользовался успехом – соединение самообслуживания на манер советской столовой и непритязательного, но опрятного интерьера делали его весьма привлекательным для небогатых менеджеров и работающих студентов.
Набросав на тарелку салатов и взяв стакан апельсинового сока, Таня поднялась на второй этаж.
Слава поднял руку и она, лавируя между столиками, направилась к другу.
После того, как они обменялись приветствиями, Слава перешел к делу:
– И что тебе понадобилось? И где мой миллион?
– Слав, ты можешь мне дать слово, что все, о чем я тебе расскажу, останется между нами?
Детектив посерьезнел:
– Тань, обидеть хочешь?
– Не-а. Не хочу, – с набитым ртом ответила Таня, – но спросить должна.
– Честное слово.
И Татьяна безоговорочно поверила. Она рассказала Славе все – от интервью с Вяземским до ночных событий.
Слава слушал, не перебивая, лишь сделал пару заметок в своем блокноте, с которым, кажется, никогда не расставался.
Наконец за столом установилось молчание. Нарушил его Слава:
– Тань. Я тебе верю. Теперь говори, что ты хочешь от меня?
Глотнув сока, она полезла в сумку за фотографиями. Постучала по снимку:
– Вот, видишь? Это некий Мануэль Лесто. Ты можешь о нем что-нибудь узнать? Моя знакомая сказала только, что он работает в каком-то посольстве и крутится вокруг наших эзотериков и прочих искателей Гипербореи.
– Искателей, говоришь? Эзотериков, значит? – казалось, Славу это одновременно позабавило и заинтересовало.
– Ага. И о Вяземском тоже. – Таня выложила на стол лист, на котором распечатала всю информацию, которую знала о Вяземском сама.
– Тань, а ты уверена, что не стоит просто обратиться в милицию? Я тебя к хорошему оперу отведу, – заглянул ей в глаза Слава.
– И что этот опер сделает? С чем мы к нему придем то? Нет, Слав. Я сама пока не понимаю. Странный он, но его я не боюсь. А могу ли доверять – не знаю.
– Слушай, подруга, похоже, ты к нему неровно дышишь?! – изумился сыщик.
– Славка! Ты поможешь или нет! – Татьяна почувствовала, что у нее горят щеки.
– Помогу. – коротко ответил Слава, и, промокнув губы, бросил на поднос салфетку. – А теперь поехали по домам. Утро, оно вечера мудренее.
Допив сок, Таня встала. И в самом деле, нужно было выспаться. На следующий день она запланировала поездку в поместье Вяземского. Пора встретиться со своим спасителем и задать ему несколько вопросов.
Она очень не любила чувствовать себя дурой.
Глава 9
Таня успела забыть, что достаточно пары по-настоящему теплых весенних дней, чтобы кардинально изменить придорожный пейзаж.
Казалось, она едет по совершенно незнакомым местам – то, что в прошлый раз казалось серым и унылым, сегодня совершенно преобразилось. Даже прокопченные кособокие домишки придорожных деревень весело поблескивали стеклами свежевымытых окон.
Дорожка, на которой произошла первая встреча Татьяны с Вяземским, теперь напоминала ей тоннель с зелеными стенами, подсвеченными изнутри теплым янтарным светом весеннего солнца.
Остановив свой автомобильчик перед воротами, Таня несколько раз глубоко вдохнула и длинно, с усилием, выдохнула, стараясь успокоиться.
Прекрасно зная неприятную особенность своего характера – умение «завести» себя, настроить на худший вариант развития событий, она каждый раз пыталась перед неприятной встречей прийти в состояние равновесия, но хватало «установки на позитив» ненадолго, в результате она лишь еще больше начинала нервничать.
Она вышла, не заглушая двигатель, и направилась к прямоугольному ящику переговорного устройства, висевшему слева от въездных ворот.
Закусив губу, вдавила большую красную кнопку, подержала пару секунд, отпустила.
– Представьтесь, пожалуйста, и назовите причину визита, – проскрежетал гулкий металлический голос из решетчатого динамика, напоминающего забрало шлема Дарта Вейдера.
– Татьяна Береснева. К Яну Александовичу Вяземскому. А если его нет, – не давая голосу из динамика опомниться продолжила Таня, – то передайте это Олафу. Или Владимиру. Который джип Яна Александровича водит.
– Минутку, – отрезал динамик и умолк.
Таня машинально глянула на часы и принялась ждать, нетерпеливо постукивая носком белой кроссовки по бетону подъездной площадки.
Невидимый собеседник не обманул, ровно через минуту створки ворот поползли в стороны, открывая проезд, а из динамика послышалось:
– Проезжайте, Татьяна Владимировна. Вас встретят перед домом.
Паркуя машину, Татьяна чувствовала, как у нее трясутся руки. На верхней площадке лестницы, там, где в прошлый раз стоял Вяземский, ее ждал Владимир.
Таня взбежала по ступеням и, коротко поздоровавшись с молодым человеком, спросила:
– Ян Александрович здесь?
– Да, проходите, пожалуйста, – дружелюбно улыбнулся Владимир, делая приглашающий жест.
Быстрым шагом она направилась ко входу, Владимир шел чуть сзади.
Остановившись в вестибюле, Татьяна резко развернулась к своему провожатому:
– Ну, куда идти?
– Янр Александрович ждет вас у себя в кабинете. Пойдемте. Кстати, как себя чувствуете?
Все же улыбка у него была на редкость искренняя и Таня на секунду почувствовала прилив симпатии. Впрочем, она моментально себя одернула, напомнив, что ему, наверняка, за это хорошо платят.
Проводив гостью до дверей кабинета, Владимир вежливо постучал, выждал несколько мгновений, и открыл дверь.
Вяземский сидел за рабочим столом, погрузившись в чтение бумаг.
Оторвавшись от них, он встал и, обогнув стол, направился к Татьяне:
– Здравствуйте, здравствуйте, Татьяна Владимировна. Искренне рад вас видеть. Что вас привело ко мне?
Таня опешила.
Он еще изображает, что ничего не произошло! Он еще смеет играть в радушного хозяина!
Стараясь говорить как можно более сухо и холодно, она произнесла:
– Господин Вяземский, будьте добры, объясните, что, собственно говоря, происходит?
– Простите, сударыня, – голос Вяземского стал на несколько тонов более официальным, – но я не совсем понимаю, что вы имеете в виду? Насколько я помню, в последнюю нашу встречу я, и мои сотрудники помогли вам отбиться от нападения хулиганов. Если честно, я думал, что вы приехали поблагодарить меня.
Таню понесло.
– Я?! Поблагодарить? Вы что, считаете меня идиоткой? Привыкли с парадными блондинками с одной извилиной общаться?!
– Татьяна Владимировна, позвольте! – попытался повысить голос хозяин кабинета, но Таня рубанула воздух ладонью:
– Не позволю! Я что, не понимаю, что это вы во всем виноваты?! Это после встречи с вами на меня напали! Вы меня потому и на выставку эту чертову взяли! Вы меня как наживку использовали!
– Да зачем мне это понадобилось то?! – наконец, вклинившись, воскликнул Вяземский.
– Это вы мне скажите – зачем?! Что я вам такого сделала?
– Что именно – это?
– Да все это! Приглашение, нападение!
– Что, и нападение тоже я устроил? – Вяземский казался искренне ошарашенным. – Интересно, это-то зачем?
– Откуда я знаю?! Может, решили изобразить отважного спасителя и… и… изнасиловать! – выпалила Таня.
Ну, знаете ли! – Вяземский побледнел и заговорил язвительно-спокойным тоном. – Вам не кажется, что это излишне сложная комбинация, чтобы овладеть вашим нежным девичьим телом сомнительной невинности?!
Татьяна задохнулась. Она стояла перед Вяземский сжимая и разжимая кулаки, и чувствовала, как жарким багрянцем наливается лицо. Наконец она выдохнула:
– Хам! Трус и хам!
Неожиданно Вяземский устало обмяк, плечи его опустились, он отвернулся от Татьяны и безнадежно махнул рукой:
– Да думайте вы что хотите.
Она так и осталась стоять с открытым ртом, готовая выпалить очередную гневную тираду. Вместо этого она сунула руки в карманы и, ссутулившись, сказала с горечью:
– Дурак вы, Ян… Александрович.
Вяземский ответил, не оборачиваясь:
– Не то слово, не то слово…
Таня испытала странное ощущение – казалось, от ее дальнейших слов зависит вся ее дальнейшая судьба. Это было сладкое и страшное чувство. Она могла сухо извиниться и уйти. Ее жизнь осталась бы все такой же спокойной, упорядоченной, с небольшим, но довольно стабильным заработком, одинокими грустными выходными и редкими недолгими романами, заканчивавшимися в загородных домах отдыха или гостиницах для свиданий.
Что произойдет в другом случае, она не имела ни малейшего понятия. И потому, потупившись и шмыгая носом, чтобы сдержать непрошеные слезы, сказала:
– Знаете, как обидно чувствовать себя куклой? Не надо так. Давайте начнем сначала.
Она не ожидала, что он развернется так быстро, и что в глазах его будет столько надежды. Это выражение детской, мальчишеской надежды, готовности все признать и все простить, заставило ее смутиться еще больше и чтобы скрыть это, она неловко выставила руку и попросила:
– И еще. Не зовите меня по имени отчеству, пожалуйста. Терпеть не могу.
Вяземский шагнул к ней, протягивая руку:
– Хорошо. Тогда – Ян.
Она робко пожала ему руку и попросила:
– А пойдемте, погуляем по парку. Там так здорово. И вы мне все же расскажете, что происходит. Правда, мне надо это знать. Поймите, мне страшно.
Ей показалось, что она физически почувствовала волну облегчения, прокатившуюся по кабинету.
– Конечно, Татьяна Вла… Татьяна.
– Можно просто Таня, – засмеялась она.
Они неторопливо гуляли по дорожкам парка. Ян молчал, шел, потупив голову, сцепив руки за спиной, носками туфель откидывая с потрескавшихся плит прошлогоднюю листву.
Наконец, остановившись, глянул на спутницу:
– Татьяна, понимаете ли, перед тем, как я начну говорить, вы должны мне пообещать, что все, сказанное мною, останется известным только нам двоим.
– Хорошо, я обещаю, – пожала она плечами. – Но вам не кажется, что все это начинает напоминать мелодраму?
– Нет. Не кажется. – голос Вяземского стал строгим. – Я верю вашему обещанию, вы кажетесь честным и серьезным человеком.
– Хм, честным, возможно. А вот серьезным – Таня зажмурилась, подставив лицо солнцу.
– Ничего – придется, станете и серьезной. Так вот, начнем с того, что у вас прекрасные друзья. Не далее, как сегодня утром, я уже почувствовал деликатное, но весьма настойчивое любопытство вашего друга Станислава Загорулько.
Таня ойкнула.
– Да-да, не удивляйтесь, Татьяна. Станислав, безусловно, профессионал высочайшего класса, но мои возможности весьма сильно превосходят его. Я думаю, что скоро он сообщит вам, что в отношении меня не стоит переживать.
А вот то, что вы попросили его заняться еще и господином Лесто – неосмотрительно. Это крайне скользкий тип, с очень широкими связями, и какими могут быть последствия этого интереса – я не знаю.
– Ян, кто вы такой? – прямо спросила Таня, останавливаясь посреди дорожки.
Вяземский, слегка сощурившись от солнца, посмотрел на нее и ответил:
– В нашей стране отчего-то считается зазорным сотрудничать государственными спецслужбами. Хотя, в той же Британии многие представители знатных родов гордятся тем, что их предки оказывали разного рода услуги тайной Службе Ее Величества. Сомерсет Моэм, кстати, совершенно не считал это зазорным.
– Вы хотите сказать…?
– Да. Я должен извиниться за то, что подверг вас опасности, но поймите и меня – я только успел прибыть на место, и тут же на меня натыкается милая сексуальная и неглупая журналистка. Что я должен подумать?
С такой точки зрения Таня об этих событиях не думала.
И все равно обида оставалась.
– Ну и проверили бы меня. Или как там это называется.
– Поймите, Таня, все не так просто. И потом, ну, проверил бы я вас? И что? Если вас использовали «втемную», то это ничего бы не дало, а поднимать все ваши связи, проверять связи каждого вашего знакомого в каждой редакции, с которой вы сотрудничаете… – Ян развел руками. – Простите, но это заняло бы немало времени. Рациональнее понаблюдать за вами, не привлекая лишнего внимания.
– Значит, все же, наживка, – с грустной улыбкой сказала Таня.
– Увы, да. Я могу только еще раз извиниться, но оправдываться не стану. Я не мог действовать иначе – слишком велик был риск.
– Хорошо, оставим это. Ян, значит все это, – Таня обвела рукой усадьбу и парк, – только часть, как это говорят, легенды? И ваше прошлое тоже?
Вяземский рассмеялся:
– Нет, что вы! Все самое что ни на есть настоящее. Я действительно Ян Александрович Вяземский, я действительно владелец компании, у меня действительно есть бизнес в России.
– А как же сотрудничество и прочее? И что это за такое сотрудничество, что вы ходите по всяким странным выставкам, а потом дам, с которыми вы там были, гипнотизируют какими-то черными каменными блямбами и убивают с помощью оборванцев, которые не орут, когда им щеки распарывают?
Беседуя, они дошли до беседки, и сейчас стояли в ее тени. Таня медленно поднялась по ступенькам и села на холодную каменную скамью. Вяземский вошел следом, встал в центре, о чем-то задумался. Затем осторожно сказал:
– Таня, вы верите в духов, колдунов, экстрасенсов и прочие подобные вещи?
Наверное, если бы он сейчас встал на скамью и исполнил оперную арию или начал добывать из воздуха разноцветные шарики, она удивилась меньше.
– Простите?
– Таня, я могу повторить вопрос, но он от этого не изменится. Я абсолютно серьезен. Только, прежде чем отвечать, вспомните все, что с вами произошло в последние дни.
Таня уже открыла рот, чтобы сказать все, что думает по этому поводу, но так и замерла.
Перед глазами пронеслись картины – вот Соловьев достает из кармана черный диск и ей хочется рассказать ему все, что он хочет, а вот она видит, как ключ разрывает кожу оборванца, пытающегося ее убить, а человек никак не реагирует.
И она ничего не сказала. Только помотала головой.
– Вот именно, – почувствовал ее настроение Вяземский. – Не спешите отрицать то, с чем никогда ранее не сталкивались. Так вот – как я уже говорил, мы помогаем определенным службам страны, которую я, возможно из сентиментальности, продолжаю считать своей Родиной. Если более конкретно – сотрудничаю с управлением, которое отвечает за исследование явлений, обычно называемых паранормальными. Я не слишком опасаюсь рассказывать вам все это – скорее всего, если вы решите предать это гласности, вам просто не поверят. И потом, вы дали мне слово.
Тане казалось, что свет весеннего дня померк. Ей стало зябко, и она передернула плечами.
Вяземский заметил это и протянул ей руку:
– Пойдемте на солнце. Прекрасно понимаю ваше состояние. Кажется, что мир вокруг не то медленно рушится, не то течет.
Она молча кивнула, удивляясь, насколько точно он описал ее ощущение.
Между тем Вяземский продолжал:
– Подобные исследования проводят, насколько я знаю, спецслужбы крупнейших стран. Они пристально следят за действиями не только крупных религиозных организаций, но и за новоявленными пророками, всяческими сектами, а также шаманами, экстрасенсами, словом, всеми, кто, так или иначе, заявляет о своей причастности к Неведомому. Но куда более пристально они следят за теми, кто о такой своей причастности не объявляет. Причин тому несколько. Самая очевидная – подобная среда является идеальной для воспитания религиозных фанатиков, формирования приверженцев тоталитаризма и так далее. Степень угрозы можете оценить сами.
Таня снова молча кивнула.
– Но есть и другие причины. Например, периодически среди всей этой мутной массы попадаются настоящие бриллианты – к примеру, довольно сильные проскописты или биолокаторщики. За ними необходимо наблюдать, поскольку нельзя, чтобы они попали в недружественное окружение. Кроме того, иногда мы сталкиваемся с совершенно потрясающими разработками в области психологии или исследования горизонтов сознания. И, наконец, лично я не исключаю появления новых учений, которые смогут перевернуть мир, дать ему новый толчок к развитию. Разве это не увлекательно?
Мир все еще продолжал плыть, но Таня понемногу нащупывала в нем островки знакомой реальности и старательно цеплялась за них, заново выстраивая картину.
Ни минуты не колеблясь, она выпалила:
– Я хочу вам помочь. Скажите, как.
– Татьяна, о чем вы говорите? Каюсь, я вас в это дело впутал, но сейчас то…
– Ян, вы все еще продолжаете считать меня дурой или просто хотите избавиться. Я уже влипла. Неужели вы думаете, что теперь от меня просто так отстанут? Так чем быстрее мы с вами поймем, что происходит, тем лучше.
– Ну, что же, – почесал переносицу Ян, – похоже, вы правы. Ладно, давайте пойдем и, как и в прошлый раз, пообедаем. И я расскажу, чем вы можете быть полезны.
Возвращаясь уже под вечер в город, Татьяна чувствовала, как внутри у нее сплетается тугой клубок противоречивых чувств. Радость, предвкушение новых интересных событий, страх, тревога, неуверенность, бодрость…
Больше всего хотелось, чтобы не кончалась ровная асфальтовая полоса, по которой катила ее машина.
Решив, что нет смысла стараться удержать то, что все равно рано или поздно закончится, она откинулась на спинку сиденья, поудобнее перехватила руль и прибавила громкость радиоприемника.
Через несколько минут Таня громко, не очень мелодично, зато с большим чувством подпевала солистке «Мельницы»:
– Но никогда мой брат-чародей,
Ты не найдешь себе королеву,
А я не найду себе короля!
Дорога была уже знакома, так что, от души напевшись, Таня переключила приемник на более спокойную волну, где передавали, в основном, инструментальную музыку, и стала вспоминать разговор с Вяземским.
Как и в прошлый раз, они обедали в небольшой столовой, и Ян Александрович, нет, просто, Ян, он сам так попросил его называть, сам ухаживал за ними.
Она попыталась задавать вопросы, но он вскинул руку:
– Так! За обедом никаких разговорах о колдунах и нечисти! Ешьте.
И сам принялся уплетать потрясающе вкусный суп-пюре из шампиньонов.
Закончив обед, они перешли в кабинет Вяземского, и он попросил принести им кофе.
Потягивая густую темную жидкость, он и начал свой рассказ:
– Давайте поступим так – я сейчас расскажу вам то, о чем о чем имею право говорить с непосвященными, затем вы зададите мне свои вопросы. Если я смогу на них ответить – отвечу. Не смогу – увы, «без комментариев».
Итак, начнем с того, что я уже упоминал в беседке – фактически все спецслужбы мира, по тем или иным причинам, отслеживают явления, которые обычные граждане считают несерьезной чертовщиной, или в которые просто не верят. Между тем, подобные отделы и управления существуют, иногда информация о них даже просачивается, с разрешения руководства, в прессу. Достаточно вспомнить, к примеру, штатовскую «Зону-51».
Вяземский сделал глоток кофе и взял из вазочки маленькое, обсыпанное сахаром, печенье. Откусил, деликатно захрустел. Прожевав, продолжил:
– Существовало нечто подобное и у нас. Но, в силу разных причин, о которых я, правда, только читал, направление это пришло в совершеннейший упадок, особенно в лихие девяностые. Поэтому, не так давно, ко мне обратились представители российских служб, и предложили сотрудничество в этой области.
– А почему именно к вам, Ян?
– Таня, отчасти, «но коммент». Скажу только, что в прошлом моей семьи, да и в моем тоже, достаточно событий, которые позволяют мне считать себя, если и не экспертом, то человеком, отлично разбирающемся в этой теме. Сразу предупрежу ваш следующий вопрос – я согласился потому, что мой род всегда служил Отчизне, как бы пафосно это не прозвучало. Я не вижу причин, по которым мог бы поступить иначе.
– Кроме того, – он улыбнулся, и лицо его стало совершенно мальчишеским, – я авантюрист и люблю все новое и неизведанное.
– Кажется, в этом мы с вами сходимся, – хмыкнула Таня.
– Да я уже успел это заметить!
– Хорошо, тогда расскажите мне, какого черта со мной происходило в последние дни, и что за зомби на меня напали!
Вяземский аккуратно поставил чашку с кофейной гущей на поднос, задумчиво промокнул губы салфеткой. Было похоже, что он подбирает слова для ответа.
– Всего я вам не скажу. И даже не потому, что не имею права. Просто не знаю. Очень похоже на то, что вас приняли не то за моего курьера, через которого я передал какую-то важную информацию, и решили ее из вас обязательно выбить, не то за моего помощника, который раньше не был известен.
– Но убивать то зачем?!
– Скорее всего, когда не удалось заполучить от вас информацию во время разговора в кафе, кто-то решил, что проще будет вас убрать, замаскировав это под хулиганское нападение. Заодно, это отвлекло бы и мои силы от расследования.
– Что за расследование, вы мне, конечно же, не скажете?
– Не скажу, – улыбнулся Вяземский.
– Ян, но я же не дура. Вы встретились с Лесто. Именно там вы и показали меня окружающим. Как это у вас называется – «засветили»? Узнать, что Лесто крутится вокруг наших эзотериков – дело совершенно плевое. Складываем два и два, и…? Так чем я могу вам помочь?
Ян остро глянул на собеседницу и одобрительно кивнул.
– Что ж. Вы явно не прекратите собирать информацию. Ради вас уже частные детективы стараются!
Таня против воли коротко хихикнула, но тут же взяла себя в руки.
Вяземский скрестил руки на груди, взгляд его стал задумчив. Он что-то решал для себя, выстраивал в уме некую комбинацию. Наконец сказал:
– Вы ведете в газете колонку о городских тайнах, так? Помню, еще говорили, что интересуетесь деятельностью Якова Брюса. Значит, связи в среде знатоков Москвы, историков, этнографов имеются. Правильно?
– Не могу сказать, что такие уж обширные, но знакомые есть. И историки, и этнографы, – вздохнула Таня, вспоминая галантного Петю Резчика, пытавшегося уговорить ее ехать с ним в Сочи. Стоять на ногах в тот момент Петя мог исключительно вертикально. Стоило ему податься назад или вперед, и он начинал извиваться, словно садовый шланг под напором воды. Приходилось хватать его за отвороты кожаной куртки и снова выравнивать. Прелесть ситуации была в том, что напоила Петю до такого состояния она. А что делать! Нужно было выкачать из него байки о призрачном мусорщике, якобы обитавшем в старых канализационных трубах под Замоскворечьем. К этнографам Петю отнести можно было с большой натяжкой, но слухов и баек о Москве знал великое множество, чем и пользовался, входя в доверие к клиентам. Правда, потом клиенты его обычно именовались «потерпевшими».
– Отлично. Тогда слушайте дальше.
– А можно я диктофон включу?
– Нет, Таня, это не интервью, так что, полагайтесь на память. Вы уже сами поняли, что дон Мануэль Лесто вызывает мой живейший интерес. Им самим уже занимаются, но меня привлек один момент, который вы сами и назвали – это его контакты с отечественными любителями эзотерики и прочими, как вы сказали «гиперборейцами». Этот человек ничего не делает просто так, поэтому, у него есть какая-то цель. Какая – тоже задача не ваша. Вас же я попрошу заняться тем, что поможет и вам самой – если что-то получится, материал будет сенсационный. Да и интерес в этом направлении с вашей стороны будет куда более естественным, чем с моей.
– Так что за интерес то? – решила ускорить размышления Вяземского Татьяна.
– Да, простите. Я немного увлекся. Чтобы стало понятнее, о чем речь, я должен сказать пару слов о самом Мануэле Лесто. Я знал его еще там – в Эквадоре, и он всегда вращался в кругах различных мистиков, почитателей Кастанеды, спонсировал каких-то непонятных колдунов, возрождающих «традиции далеких предков», и так далее. При этом сам он человек самого, что ни на есть практического склада ума, обладает весьма приличным состоянием и давно уже состоит на дипломатической службе.
Все бы ничего, но однажды господином Лесто заинтересовалась налоговая служба Аргентины. Всерьез заинтересовалась, но, вот ведь незадача, главные фигуранты внезапно скончались, следователь, занимавшийся основной линией расследования сошел с ума, а документы на этого достойного человека пропали из охраняемого сейфа. Связать это с самим доном Мануэлем не удалось, но, как говорится в классическом анекдоте, «осадочек остался».
Таня почесала ногтем бровь и спросила:
– И чем придется интересоваться мне?
– А как раз тем, о чем вы уже узнали. Его интересом к московским мистикам. Но я не прошу вас ходить и выспрашивать знакомых Лесто. Нет. Мне нужны ваши способности в увязывании обрывков информации.
Дело в том, что Лесто с младых ногтей увлекается мифологией и магией тольтеков и тех, кого многие считают их преемниками на пути Темного Знания – ацтеков.
Раз Лесто здесь и собирает информацию, значит, чувствует что-то полезное для себя. Я хочу понять – что. Ищите все, что как-то может объединять ритуалы тольтеков, ацтеков, и интерес Лесто к российской истории. Пусть даже это покажется вам совершенно бредовым.
Таня старательно записала в свою тетрадь – «тольтеки, ацтеки, ритуалы. Славяне – какие ритуалы были у них. Москвоведы? Кого спросить?».
Вяземский дождался, когда она закончит писать, и попросил:
– А теперь, пожалуйста, расскажите, как можно более подробно, о чем вас пытался выспросить Соловьев.
Рассказывать пришлось три раза. Каждый раз Вяземский задавал новые уточняющие вопросы. Особенно его интересовало все, что связано с «дымящемся зеркалом» и «черными камнями». В конце концов Таня заявила, что больше не в состоянии выносить такое насилие над своим мозгом, поскольку вспоминать попросту нечего.
Вяземский вышел провожать ее на крыльцо. Подтянутый, очень прямой, он снова показался ей человеком другой эпохи – куда более опасной и благородной, пришельцем из тех времен, когда слово «честь» еще не вызывало презрительную усмешку.
И пусть говорят, что таких времен не было – при виде Вяземского Татьяна хотела верить – были. Обязательно были.
Она уже сбегала по ступеням, когда Вяземский окликнул:
– Татьяна! Таня, подождите.
Она обернулась и чуть не столкнулась с ним – оказывается, он был уже совсем рядом. На раскрытой ладони протягивал ей свернутый кольцом кожаный ремешок.
– Возьмите, пожалуйста.
– Ян, у вас входит в привычку дарить мне на прощание подарки, – улыбнулась она.
– Разве это плохая привычка? – его ответная улыбка казалась чуть смущенной.
– И вы снова попросите носить, не снимая?
– Да. Попрошу. Желательно, на левой руке. Давайте-ка я сам завяжу.
Оказалось, это браслет, наподобие тех, которыми любили украшать себя хиппи. В отечественном сленге они получили известность, как «фенечки».
Но этот отличался от никчемушных поделок арбатских бездельников, как кухонный нож от боевого клинка.
Через широкую кожаную полосу были пропущены несколько тонких ремешков, на которых крепились маленькие костяные фигурки.
Таня присмотрелась – белый волк с оскаленной пастью, медведь, грозно поднявший лапу, хищная птица, раскинувшая крылья – не то сокол, не то орел.
– Кто это? – серьезно спросила она, показывая на птицу.
– Сокол, – коротко ответил Вяземский.
Татьяна вытянула руку, любуясь подарком. Браслет смотрелся стильно и даже грозно. Он плотно охватывал запястье, и Тане неожиданно захотелось сжать ее в кулак, почувствовать в руке тяжесть рукояти боевого меча.
– Это тоже оберег, да? – посмотрела она на Яна.
– Да. Но не только. Считайте это еще и системой охраны. И средством аварийной связи. Если вам будет что-то действительно серьезно угрожать, сорвите одну из фигурок и постарайтесь сломать. Например, раздавите каблуком. Но только, если угроза будет действительно смертельной. Это очень, – тут он сделал паузу, – мощное средство. В обычных условиях с этим оберегом управляются иначе, но вам я сейчас об этом рассказывать не буду.
– Спасибо, – коротко, но от всей души поблагодарила она Вяземского.
Уехала Таня только в начале восьмого, когда апрельский вечер решительно вступил в свои права, и парк затянуло зябкими сумерками.
Трясясь по колдобинам грунтовки, она поймала себя на мысли, заставившей ее досадливо зашипеть: – Ай-й, прекрати.
Ей очень не хотелось уезжать. А хотелось сидеть в беседке рядом с Яном и смотреть, как вечерние тени размывают очертания деревьев, вдыхать запах весенней ночи, мерзнуть в своей тонкой городской куртке, а потом отогреваться в той маленькой столовой, где они обедали, и смотреть, как Ян, поглядывая на дверь, ложкой поедает варенье.
Сейчас эти мысли снова вернулись.
Решительно выпрямившись, она нажала кнопку переключения радиостанций на автомобильном приемнике. Удовлетворенно сказала: – О, то, что нужно!
И бодро заголосила вместе с солистом «Наива»:
– Я часто вижу страх
В смотрящих на меня глаза-ах!
Глава 10
Если бы Татьяна или Вяземский знали о трагической участи капитана Нифонтова, если бы Ян попросил ее заняться поисками чуть раньше, если бы он несколько раньше узнал о «расчлененке», которую уже забрало в свое производство и строжайше засекретило ФСБ…
Сколько их, этих вечных «если бы»?
Многих событий бы не произошло, многие люди остались бы живы, но все случилось так, как случилось.
Татьяна уехала домой, а Вяземский вызвал к себе Олафа, и, налив ему большую кружку крепкого черного чая, предложил присесть в одно из кресел, стоявших возле столика у окна.
Сам сел напротив, задумчиво уставился в непроглядную темень.
– Ян Александрович, что вас беспокоит? – прихлебывая чай, спросил Олаф.
Вяземский помолчал, поглаживая пальцами подбородок.
– Понимаете, Олаф, я никак не могу связать воедино кучу разрозненных фактов. Я чувствую шевеление вокруг, понимаю, что готовится что-то серьезное, возможно, даже один из Прорывов, но как только я пытаюсь сконцентрироваться и собрать картину, детали тут же разлетаются.
– Вы думаете, они действительно могут готовить Прорыв? Последний раз это случилось… сколько? Сорок или пятьдесят лет назад. Насколько я помню, австралийцы после этого заверяли нас, что Граница запечатана настолько надежно, насколько это вообще возможно.
Вяземский указательным пальцем потер свою искривленную переносицу:
– Печати! Вы не хуже моего знаете, насколько они условны. Да, австралийское отделение поработало замечательно и теперь там тишь да гладь. Но вопрос надо ставить иначе – чей именно Прорыв может готовиться? И почему именно здесь? И какое ко всему этому отношению, черт побери, может иметь аргентинский мошенник Лесто?
– Не пойму. Пока не пойму, Ян Александрович, – признался Олаф.
– Вот и я пока не понимаю.
Бесшумно поставив чашку на столик, Олиф снова откинулся в кресле.
– Скажите, а вы действительно думаете, что эта журналистка может раскопать что-нибудь стоящее?
– Откровенно говоря, нет. Но – сами знаете, иногда случаются самые невероятные вещи. К тому же, для нее куда безопаснее сидеть в архивах и беседовать с благообразными старичками-учеными, нежели рыскать по городу в поисках информации о Лесто. Откровенно говоря, я еще не знаю, как аукнется ее просьба, с которой она обратилась к Станиславу Загорулько.
– Думаете, этот будет рыть всерьез?
– Мало того, он уже роет. Вот скажите, вы верите в совпадения?
– Если честно, не очень, – сдержанно улыбнулся Олаф.
– Вот и я не очень. А то, что капитан Загорулько служил в группе, обеспечивающий силовое прикрытие экспедиций «Спецотдела», и вовсе наводит меня на тяжкие размышления. Кстати, это стопроцентно достоверная информация?
– Абсолютно. Поверьте, я перепроверял по нескольким источникам – уточнил Олаф. – Сегодня с утра данные подтвердили. А потому, снова встает вопрос, который я вам задавал сегодня утром, когда отследил активность этого детектива – случайна ли ваша встреча с Бересневой.
Вяземский встал, прошелся по кабинету, остановился перед собеседником.
Покрутил головой, разгоняя напряжение после трудного дня. Ответил:
– А вы знаете, думаю, случайно. Либо ее используют настолько втемную, что она это как вмешательство даже не воспринимает. Понимаете, не будь это так, она не стала бы обращаться к Загорулько настолько открыто. Да и сам этот отставной капитан не полез бы так прямолинейно меня проверять.
– Похоже на то, – кивнул, поднимаясь, Олаф, – Какие распоряжения будут на завтра?
– Завтра мы с вами будем совершать визиты. Мне очень интересно, что же, все-таки, черт побери, происходит в этом славном городе.
В это же время в одном из особняков, расположившихся в самом центре Москвы, состоялась беседа, содержание которой очень заинтересовало бы Яна Вяземского и Олафа.
В комнате, освещенной лишь несколькими масляными светильниками, находились двое.
В невысоком ухоженном мужчине ярко выраженного латиноамериканского типа Татьяна без труда узнала бы Мануэля Лесто. Сейчас дон Мануэль взволнованно расхаживал перед вторым участником разговора, который слушал торопливую речь дипломата, вольготно раскинувшись в мягком кожаном кресле.
Разговор шел на языке, который вряд ли поняли бы даже те, кто сегодня называет себя потомками ацтеков. Звуки этого языка некогда грозно разносились с вершин ступенчатых пирамид, обильно орошенных человеческой кровью, повергая в ужас окрестные племена.
– Поймите вы, – горячо убеждал Лесто, – нельзя действовать настолько неосмотрительно! Мы лишены поддержки Старых Кланов, у нас почти нет здесь серьезных агентов влияния (конечно же, он употребил другое понятие, но его аналог в нашем с вами языке найти почти невозможно)! Попробуйте объяснить это нашему почтенному гостю!
– Гостю? – холодно спросил сидевший. Его широкое круглое лицо с толстыми мясистыми губами и тяжелыми веками напоминало маску древнего жестокого божества. Веки лица-маски дрогнули, и Лесто, споткнувшись на полушаге, остановился. Взгляд черных, горящих жестоким внутренним светом, глаз, пригвоздил его к месту.
– Гостю? – переспросил широколицый. – Вы забываетесь, Лесто. И забываете, что тот, кого вы назвали гостем, является вашим хозяином. И если Говорящему с Тецкатлипока нужны для смертного существования жизни этих белых дикарей, то он их получит столько, сколько требуется. Это понятно?
Лесто вытер белоснежным платком посеревшие трясущиеся губы:
– Великий Ицкоатль, поверьте, я нисколько не сомневаюсь в мудрости Говорящего. Вы знаете, что во всем здешнем мире ему не найти более преданного слуги.
– Конечно, знаю, – высокомерно ответил Ицкоатль. – Ты же прекрасно понимаешь, что твое жалкое существование зависит от того, насколько ты будешь полезен Говорящему с Тецкатлипока.
Произнося эти слова, Ицкоатль встал. Несмотря на небольшой рост, он, казалось, нависает над Лесто, подавляя собеседника холодным презрительным величием.
– А потому, – продолжал он, – не беспокой меня более подобными мелочами.
– Хорошо, о Великий, – склонив голову, ответил Лесто. – Но я хотел бы знать, что делать с женщиной, которой так неосторожно открылся наш слуга. И как поступить с воином, которого прислали сюда наши враги?
На секунду Ицкоатль задумался. При упоминании воина его бесстрастное лицо исказила быстрая, похожая на змею, проползающую по песку, улыбка.
– Лишнего внимания привлекать тоже не надо. Поэтому, в отношении воина пока ничего не предпринимай. Сейчас мы должны отвлекать его, подбрасывать ложные следы, подобно тому, как ящерица отбрасывает свой хвост, уходя от врагов. Для этого как раз можно использовать женщину. Попробуй убить ее, но так, чтобы это выглядело, как несчастный случай. Даже если она останется жива, то своими воплями отвлечет нашего преследователя. А нам нужно всего несколько дней. Тецкатлипока уже готов показать Говорящему место, подходящее для ритуала.
Ицкоатль покинул комнату. Губы Лесто снова затряслись, он с облегчением промокнул платком лицо. Больше всего он боялся, что это порождение неведомых адских сил припомнит ему, что Соловьева вербовал именно он. Но, судя по всему, на этот раз обошлось.
Лесто не обольщался в отношении себя: он оставался тем же, кем и был ранее – полуграмотным авантюристом, умеющим проскользнуть в нужные двери, благодаря обходительности и грубоватой природной хитрости.
Когда, несколько лет назад, к нему обратилась за помощью его тогдашняя любовница – сочная тридцатипятилетняя дамочка, помешанная на магии ацтеков, он и предполагать не мог, что все закончится тем, что он будет стоять посреди кабинета в ненавистной Москве и вытирать со лба холодный пот.
Сначала его попросили помочь выкрасть ритуальный обсидиановый нож, хранившийся у одного из миллионеров-затворников, чьи коллекции никто никогда не увидит.
Сумму назвали такую, что Лесто ни секунды не колебался. Нет, конечно же, он не полез на охраняемую виллу сам. Но договорился с нужными людьми и очень умело организовал весь процесс.
Его отблагодарили.
А через некоторое время любовница подарила ему гладкий черный камень, похожий на крохотное зеркальце.
И его дела пошли в гору. Черный диск работал безотказно, открывая нужные двери, помогая добиться расположения таких красоток, о которых он раньше и не мечтал. И главное – даря Власть.
Когда Виктория, так звали его пассию, попросила найти здоровенького ребенка, которого не хватятся, он даже не стал интересоваться, зачем это нужно.
Просто сделал так, что ничего не подозревающий малыш оказался посреди джунглей, где возвышались развалины древнего храма.
Сам ритуал он запомнил плохо – слишком силен был ужас от увиденного.
Но затем появившийся откуда-то из непроглядной тьмы Ицкоатль возложил руку ему на лоб и показал что может получить верный слуга.
А потом – ЧТО случается с тем, кто отказывается.
Лесто очень старался быть верным слугой.
Татьяна думала что, вернувшись домой не сможет заснуть и уже прикидывала, чем заняться, чтобы умотать себя до такой степени, чтобы упасть и забыться до утра.
Можно было посмотреть материалы по «расчлененке», также все еще висел долг – ненаписанный материал о Якове Брюсе. Якобы, он по приказу Петра I составлял карту «сильных мест» Москвы и Подмосковья. Сейчас многие считали, что под «сильными местами» следует понимать зоны геомагнитной активности. Как бы то ни было, а материала о самом Брюсе Таня набрала уже немало, и колонка вырисовывалась вполне занятная.
Куда меньше ей хотелось заниматься расчлененкой, но редактор вцепился, что твой терьер, и требовал кровавых подробностей.
Кстати, а как там Нифонтов? – и Таня набрала номер капитана.
– Абонент не отвечает или временно недоступен, – сообщила ей автоматическая барышня.
Звонить в отделение с дороги не хотелось, поэтому она снова кинула коммуникатор на сиденье и сосредоточилась на дороге, решив позвонить капитану на работу уже из дома.
Вот и будет чем заняться, чтобы прогнать бессонницу.
Однако, навешивая на гараж замки, Таня поняла, что глаза у нее слипаются, и она готова уснуть прямо здесь – рядом с железной коробкой, положив рюкзак под голову.
Кое-как она дотащила себя до подъезда, постанывая, поднялась на второй этаж и ввалилась в квартиру.
Лишь на следующее утро она осознала, что ни разу не обернулась, высматривая возле гаражей подозрительные тени, не испытала даже мимолетного прикосновения страха, идя к подъезду. Это она-то! Которая после каждого неприятного столкновения с руганью в очереди нервно оглядывалась.
Улыбнувшись, сжала в кулаке серебряный листок, словно пожимая руку верного друга.
Неотвратимо надвигались майские праздники, обещавшие в этом году быть на редкость теплыми. Во всяком случае, в этом была непоколебимо уверена Танина мама, уже несколько лет безвылазно жившая на даче в Зеленоградской.
Выйдя на пенсию, она заявила, что больше ни секунды не намерена дышать загазованным воздухом, сдала свою двухкомнатную квартиру возле метро «Алексеевская», и уехала в старый бревенчатый дом, стоявший на лесной поляне.
Сейчас все были довольны – Светлана Игоревна с наслаждением возилась в огороде и, развив неожиданно бурную деятельность, занималась обустройством дома, а Татьяна жила в собственной квартире, что решало множество проблем.
Увы, квартира эта досталась ей от отца, ушедшего из жизни несправедливо рано и неожиданно.
Первое время она даже не могла заснуть без снотворного, настолько все в квартире напоминало о папе.
Со временем боль утихла, после развода Таня окончательно перебралась в Измайлово и сейчас ни на что не променяла бы свое скромное жилище.
Каждую весну широкий подоконник занимал пластиковый ящик с рассадой, которую Таня на майские праздники отвозила маме.
Из года в год она пыталась выяснить у нее, зачем растить рассаду на подоконнике у непутевой дочери, если можно прекрасно вырастить и прямо на месте – в экологически чистом доме. Светлана Игоревна лишь махала рукой и говорила, что таким образом она хоть как-то дисциплинирует чадо-разгильдяйку.
Наскоро убравшись в квартире, Таня засела за статью.
Рассказ об удивительной жизни колдуна Брюса лег на бумагу очень легко, закончила она его фразой: «Что сталось с Брюсовой картой достоверно не знает никто. Многие считают, что она существует и поныне, в каких-нибудь секретных кремлевских хранилищах, другие – что карта бесследно затерялась во время войны. Но точно можно сказать одно – загадки Москвы и сегодня продолжают будоражить наши умы, и, возможно, сегодня на старинную карту можно было бы нанести новые „сильные места“.
Поставила точку и задумалась. Интересно, а есть ли сегодня такие карты Москвы и Подмосковья? Порывшись в памяти, не припомнила ничего, кроме откровенно любительских фальшивок, и записала в тетради – «поискать карты московской чертовщины».
Незаметно пролетел день.
Перечитав колонку, Таня отправила ее в редакцию и с удовольствием закрыла крышку ноутбука. Посмотрела на часы – можно, конечно, выехать сейчас, в ночь, но это означало сборы с бухты-барахты, напряженное всматривание в непроглядную темень дороги, и прочую нервотрепку. Да еще и мама будет волноваться…
Нет, лучше выехать с утра.
И она поставила будильник на шесть.
Таня порадовалась, что предусмотрительно положила коммуникатор, служивший ей и будильником, на стол, подальше от кровати. Окажись он в пределах досягаемости – непременно прихлопнула бы его рукой, и, нашарив кнопку отключения, вырубила.
И точно оказалась бы 30-го апреля посреди раскаленной, уже в три часа дня наглухо вставшей, Ярославки.
Теперь же пришлось выбираться из постели, брести, пытаясь разлепить глаза, к столу, отключать жизнерадостно трезвонящую железяку. Не давая себе упасть обратно в постель, она открыла балкон и вдохнула полную грудь холодного бодрящего, еще ночного, воздуха.
Вымолвив: – Ы-ы-ы-рррр, она, поежившись, побежала на кухню – щелкать чайником, в ванную – умываться, затем последовала традиционная предпраздничная Большая Кормежка Мурча. Коту оставлялись две миски полных еды и две плошки с водой.
А потом надо было вывести «Гольф» из гаража, подогнать его к подъезду, загрузить длинный, норовивший причудливо изогнуться и перевернуться, пластиковый ящик с рассадой…
В результате к Кольцевой она вырулила только в семь утра. На мосту уже вырастал автомобильный хвост их жаждущих попасть в Балашиху, но, слава богу, съезд на Кольцо был свободен.
Дождавшись, когда мимо пронесется вереница рычащих грузовиков, она влилась в пока что не слишком плотный поток и покатила в правом ряду.
Ей повезло. Даже змеевик съезда на Ярославское шоссе и вечную пробку перед Королёвым удалось миновать вполне благополучно а дальше машины стали сворачивать в сторону дачных поселков и перед Пушкино она неожиданно обнаружила, что в пределах видимости маячит лишь пара автомобилей позади, да изредка просвистывают дальнобойщики в сторону Москвы.
Татьяна ехала неторопливо, наслаждаясь возможностью отвлечься от суматохи последних дней, чувствуя, как покидает ее напряжение и его место занимает радостное предчувствие праздника, полного яркого слепящего солнечного света, белизны стволов старых берез, растущих вокруг дома и маминого причитания:
– Да что же ты делаешь! Ну, ты же всю рассаду погубишь!
А вечером они усядутся на террасе и будут пить необыкновенно вкусный чай и трепаться «за жизнь». Такой чай получался только на даче – Светлана Игоревна специально набирала воду из родника, к которому перебирались по шаткому мостику из бревен, перекинутых через год от года мелеющий ручей.
Вода из этого, заключенного в древнюю коричневую трубу родника была действительно божественно вкусна. А чай! Для того, чтобы побаловать себя лишней чашечкой, Таня набирала полные канистры, потом долго стоявшие в ее крохотной кухне.
Она настолько замечталась, что не сразу сообразила, что в сумке надрывается коммуникатор. Чёрт! Ну, будет она его когда-нибудь доставать?!
– Алло! Алло! – она даже не посмотрела, кто звонит.
– Тан… Ты слы… – в динамике трещали помехи, потом воцарялась глухая тишина, через стену которой неуверенно прорывался настойчивый голос.
Она узнала характерный басок Славы Загорулько и радостно закричала в ответ:
– Славка! Привет! Ты что в такую рань на ногах?!
– Слушай, ты кому-ни…, тррррр, еще про Лесто гово – тррррр – ла?
– Что? Кому говорила?!
– Да! Да!
– Только Вяземскому! Но он и так знает!
– Кроме него! – кричал в трубку Слава.
– Никому! А что случилось?! – Таня почувствовала укол тревоги.
– Береснева! Не лезь дальше! – неожиданно четко и ясно прорвался голос Славы. – Это очень опасный человек. Никого, слышишь? Никого больше о нем не расспрашивай и Вяземскому своему скажи, чтобы… тррррррррррррр………
Динамик разразился пронзительным воплем помех и связь прервалась.
Таня еще пару раз попыталась набрать номер детектива, но механический голос сообщил что, абонент недоступен.
Впереди уже показалась островерхая крыша знаменитого ресторана «Сказка», пора было перестраиваться в крайний левый ряд, чтобы уйти на разворот, и Татьяна кинула коммуникатор обратно в рюкзак.
Пропуская встречные машины, она думала о том, что могло заставить Славу так встревожиться. Судя по тому, что говорил ей Вяземский, латиноамериканец был авантюристом, возможно, мошенником, но особой опасности не представлял. А тут…
Маленький синий Фольксваген «Гольф» стоял в крайней левой полосе, на участке, отведенном для разворота. Место это Таня очень не любила, но иного пути, чтобы попасть на отходящую от Ярославского шоссе дорогу к станции «Заленоградская» не существовало.
Нужно было пропустить встречный транспорт и, увидев «окно» быстро развернуться и по диагонали пересечь все полосы, вставая в крайнюю правую.
Увидев, что навстречу никто не едет, Татьяна приготовилась переключить скорость, когда из-за поворота вылетела огромная фура.
Пришлось снова выжидать.
Внезапно, машину сотряс сильнейший мягкий удар. Казалось, по «Гольфу» с размаха врезали великанской пуховой подушкой.
Машина выпрыгнула на встречную полосу прямо под колеса грузовика.
На Таню снизошло противоестественное спокойствие.
Она видела каждую деталь – отблески солнца на надраенной радиаторной решетке, нестерпимо сияющие буквы Scania, трещины в асфальте, мусор в стыках бетонных плит на площадке перед магазином, брызги краски на вывеске «Хозтовары»…
Очень спокойно она выжала сцепление, врубила передачу и до отказа утопила педаль газа. Протестующе воя, синий автомобильчик снова прыгнул, и на какие-то миллиметры разминулась с истерично воющим грузовиком.
Передними колесами «Гольф» уже заехал на площадку перед хозяйственным магазином, еще чуть-чуть и он покинет шоссе!
По крайней правой полосе накатывал еще один грузовик. Раньше его не было видно за «Сканией», он держался чуть позади, а сейчас наддал.
Цапнув с пассажирского сиденья рюкзак, Таня дернула ручку двери и вывалилась из машины.
Больно ударилась плечом и коленом. Закрыв от ужаса глаза, покатилась по пыльному бетону, ожидая, что сейчас ее накроет собственным автомобилем.
Удар, скрежет!
Удаляющийся рев двигателей, тишина.
Ни одной машины на шоссе.
Защебетали в придорожных кустах пичуги.
Таня подняла голову, открыла глаза.
В дверях хозяйственного магазина стояла абсолютно белая продавщица. Она смешно открывала и закрывала рот, пытаясь поднять руку и показать на изуродованный автомобиль.
Таня окинула долгим взглядом груду металла, и визгливо захохотала. Безумно смешным казались зеленые ростки помидорной рассады, торчавшие из искореженной массы железа, несколько секунд назад бывшей ее любимым «Гольфиком».
Грузовик смял и разодрал всю заднюю часть автомобиля, превратив ее в месиво. Водительское сиденье сорвало с места и бросило на руль.
Не выпрыгни она – сейчас бы висела, пришпиленная к рулю, – подумала Таня, и это тоже показалось ей безумно смешным.
Оказалось, она все еще сжимает в кулаке лямку рюкзака.
Пошарив в нем, нашла коммуникатор и набрала номер мамы. Захлебываясь от смеха, с трудом проговорила:
– Мам. Да, я. Мам, а я тебе рассаду не привезу-у!
Гаишники прибыли на удивление оперативно. Выбравшийся из белого «Форда» с синей полосой увесистый сержант, с достоинством несший впереди себя сытое упругое пузо, коротко спросил Таню о причине аварии, и передал описания грузовиков по радио.
Потом о чем-то долго расспрашивал Таню снова, она старалась отвечать, но приходилось концентрироваться даже для того, чтобы просто понять, что обращаются к ней.
Приехала «Скорая», оказывается, ее вызвала продавщица из «Хозтоваров». Таня сидела в густо пахнущем спиртом и какими-то медикаментами нутре «Скорой» и не чувствовала, как мажут ее ссадины, как накладывают повязку на стесанное почти до кости колено. Потом врач сунул ей под нос вату, Таня вдохнула и в голове у нее взорвалась бомба. Она резко дернулась назад, врач придержал ее, удовлетворенно приговаривая:
– Ну-ну, вот и отлично. Теперь приходим в себя и начинаем соображать.
Нашатырь помог, Таня действительно сумела включиться в происходящее.
Оказалось, снаружи уже собрался народ. С плачем попыталась повиснуть на шее дочери Светлана Игоревна, чуть позади озабоченно всматривался в Таню их сосед по даче – отставной полковник Василий Степанович, которого мама моментально мобилизовала, чтобы добраться до места аварии. «Пятерка» Василия Степановича приткнулась на обочине, сразу же за автомобилями ГИБДД.
Зашипев от боли, Таня уперлась рукой маме в грудь и мягко отстранила ее. Светлана Игоревна тут же принялась ощупывать лицо дочери, тревожно заглядывая ей в глаза и зачем-то все время спрашивая:
– Ты не ушиблась, ты не ушиблась, деточка?
Таня почувствовала, как пузырится внутри смех и поняла, что мама сделала самую замечательную вещь на свете – окончательно вернула ее в реальность. Она сама жива, мама рядом и, как всегда, переживает за нее, как за пятилетнюю, солнце все еще светит, значит, все в порядке.
И она здоровой рукой прижала маму к себе:
– Нет, мама. Я не ушиблась. Я просто чуть не угробилась.
Вот тогда Светлана Игоревна и разревелась.
Дальнейшие события Таня помнила довольно слабо – вместе с облегчением пришла огромная усталость. Василий Степанович отвел ее к своей «Пятерке», открыл заднюю дверь и усадил на сиденье со словами:
– Дверь не закрывай, просто посиди. Или приляг. Я сам там разберусь.
И разобрался ведь! Пару раз сквозь забытье Таня слышала его зычный голос, перекрывавший недовольное бормотание гаишников.
В итоге сержант, оформлявший аварию, подошел к ней с какими-то бумагами, попросил подписать.
Тут же возник отставной полковник, коршуном навис над плечом толстяка-милиционера, глянул на бумаги, и кивнул Тане:
– Все нормально. Подписывай.
Расписавшись, Татьяна вышла из машины. Вздыхая, побродила вокруг останков «Гольфа». Василий Степанович ходил рядом, с другой стороны, все время заглядывая в лицо дочери, шла Светлана Игоревна.
В конце концов, Таня не выдержала:
– Да живая я! И не рехнулась! Колено болит, плечо болит! А крыша не поехала!
Колено, действительно, болело зверски.
Таня остановилась у смятого заднего бампера.
Да какой уж там бампер! Всю заднюю часть автомобиля вывернуло и даже частично оторвало, удар многотонного грузовика, несшегося на полном ходу, был страшен.
И все равно Таня напряженно всматривалась в изодранный металл, словно надеялась обнаружить следы того первого толчка, что выбросил ее на встречную полосу.
Сосед-полковник встал рядом, проследил за Таниным взглядом, хотел что-то спросить, но не стал. Вместо этого обратился к Таниной маме:
– Светлана Игоревна, а посмотри у меня в машине мобилку, принеси, будь другом.
Как только она отошла, спросил девушку:
– Ты что высматриваешь то? И как тебя, вообще, угораздило?
– Ох, Василь Степаныч, не спрашивайте. Сама не пойму. Вот как пойму – так скажу, верите? – задумчиво, не отрывая взгляд от погибшей машины, сказала она.
Теперь заболело еще и плечо. Поморщившись, Таня попробовала поднять руку и со свистом выдохнула воздух сквозь сжатые зубы, острое шило проткнуло руку от плеча до грудины.
Подоспевшая мама тревожно спросила:
– Что? Что такое?
И, не дожидаясь ответа дочери, обратилась уже к соседу:
– Вот что, Степаныч, вези ты ее в Москву, в «травму». Пусть снимки сделают.
Таня попробовала протестовать, но разве можно сопротивляться двум бодрым пенсионерам, почувствовавшим свою полезность?
– А с ней что? Не оставлять же. Оформлять там что-нибудь – попыталась она вывернуться, но Василий Степанович решительно обнял ее за здоровое плечо и повел к машине:
– В утиль ее. Все. Померла, так померла. Я сам все устрою, прослежу, чтобы ее и отволокли куда надо, и с учета сняли.
Если Полковник, как звали Василия Семеновича между собой все обитатели дачного поселка, что-то говорил, то все знали – так и будет.
А к Татьяне и особенно ее маме, он испытывал чувства, похоже, далеко выходящие за рамки добрососедских. Впрочем, держал себя истым джентльменом, и, как подмечала Таня, Светлана Игоревна тоже начинала отвечать бравому отставнику взаимностью.
В другое время Таня бы рассыпалась в словах благодарности, уверяла, что все сделает сама, но сегодня только молча кивнула, и, усевшись в машину полковника, устало закрыла глаза.
Навалилась тяжелая дремота.
Она слышала, как Василий Степанович звонит куда-то по телефону, что-то резко говорит командным тоном, потом она окончательно провалилась в сон и очнулась только когда «пятерка» затормозила перед больничного вида строением.
– Пойдем, девонька, – тронул ее за руку Василий Степанович.
Потом ее осматривали люди в белых халатах и с воинской выправкой, ей сделали рентгеновский снимок, ей светили в глаза, ей поменяли повязку на ноге и еще раз обработали ушибленное плечо, ей…
Василий Степанович добрым но грозным ангелом возвышался за спинами докторов, отчего они подтягивались и делались внимательны и любезны.
Таня мимолетно подумала, кем же был милейший Степаныч во время службы, но мысль тут же ушла.
Выяснилось, что переломов и внутренних травм нет, есть только капитально ободранное колено, которое болеть будет долго, но, в конце концов, заживет, да сильнейший ушиб плеча, тоже неприятный, но здоровью не угрожающий.
Один из докторов на прощание выписал ей какие-то таблетки, наказав обязательно выпить перед сном, и с напутствием:
– Не волнуйтесь, но выпейте обязательно. Штука хорошая. Их людям, вышедшим с «Норд-Оста» давали. Поверьте, вам это потребуется.
Таня поверила – потребуется, хотя пить непонятные снадобья очень не хотелось.
Неожиданно она очень остро поняла, чего именно ей хочется – чтобы рядом оказался Вяземский. Не нужно даже, чтобы он что-нибудь делал, просто был рядом, и она об этом знала. За руку могла бы подержать.
Таня всхлипнула и, прогнав ненужные мысли, попросила Василия Степановича:
– А отвезите меня домой, пожалуйста. Я сейчас, наверное, приеду, и до утра просплю.
Она действительно думала, что отключится, едва сядет на кровать. Думала так, устраиваясь поудобнее, чтобы не тревожить плечо, где наливался феноменальных размеров синяк, думала, что заснет, пристраивая больное колено, мечтала об этом, закрывая глаза…
Яркий свет, удар, даже не удар, мягкий, но неимоверной силы, толчок, «Гольф» летит вперед и, сотрясаясь, приземляется перед грузовиком. Надвигается решетка радиатора…
И снова…
И снова…
Раз за разом она прокручивала в памяти те секунды, когда жизнь ее подошла к тончайшей грани, где кончается известная нам территория бытия и начинается что-то, чего боятся все, без исключения, люди. К грани, за которой ты получаешь окончательный Ответ, но откуда уже не можешь вернуться, чтобы рассказать другим.
До боли сжав ладони, она заставляла себя прокручивать картинку снова и снова, не трясясь, сдерживая свое тело, которое хотело забиться в неконтролируемых судорогах, и всматривалась внутренним зрением в уже несуществующее зеркало заднего вида.
По секундам она проживала мгновения удара и все больше убеждалась – в зеркале заднего вида не было видно ничего, кроме пустого шоссе и голубого неба.
Осознав это, Таня успокоилась.
Постанывая, встала с кровати, и пошла на кухню, заваривать чай.
Она думала, что теперь-то точно испугается так, что не сможет даже подойти ко входной двери, но вместо этого наступило абсолютное спокойствие.
Все произошедшее настолько не укладывалось в рамки реальности, что не было смысла прибегать к каким-нибудь стандартным мерам – звонить в милицию, поднимать на ноги друзей, бежать или прятаться.
Если она осталась в живых – значит, сможет позаботиться о себе и дальше.
Таня поняла, что все это время неосознанно потирает пальцами фигурку сокола на браслете, и вспомнила, или ей показалось, что вспомнила, как за долю секунды до удара, она увидела в небе парящую, раскинув крылья, птицу.
Были ли это сокол?
И что это значило?
Она не знала. Но ей казалось, что в тот момент какая-то сила помогла ей, подтолкнула к действию, не дала удариться в панику.
– Вот и сейчас не впадай, – громко сказала она самой себе, и, налив чай в большую коричневую кружку, пошла в комнату.
Сон все равно не шел, поэтому она села за стол и включила ноутбук.
Печатать как следует не получалось, слишком болела рука, и она решила, что проверит почту, а потом попробует поискать сведения, о которых они разговаривали с Вяземским.
За исключением тематических рассылок, на которые она подписалась еще года четыре назад и до сих пор по привычке просматривала, писем было всего два – одно от редактора «Жизни в мегаполисе», сообщавшем, что материал он принял, но все равно требует нормальной колонки о загадочных убийствах с расчлененкой, с обязательным упоминанием того, что «Власти Скрывают!».
Таня вздохнула и сделала в Аутлуке пометку – разыскать, наконец, наутро Нифонтова.
А вот второе сообщение заставило ее податься вперед.
Славка Загорулько крайне редко отправлял письма по электронной почте, хотя в компьютерах разбирался прекрасно и активно ими пользовался, особенно для чтения новостей.
Но он предпочитал звонить или встречаться лично, мотивируя это тем, что не слыша или не видя собеседника не чувствует его реакцию и это его раздражает.
Таня прекрасно его понимала – в такой работе, как у него, контакт был едва ли не главным.
Но, вот же оно:
От: Станислав Загорулько
Для: t-beresneva@ya.ru
Тема: не могу дозвониться, пишу. Перезвони
Вроде бы ничего особенного, но у Тани почему-то неприятно сжалось сердце.
Она открыла письмо и стала читать:
Таня, привет.
У нас оборвалась связь и я больше не смог дозвониться. Надеюсь, у тебя все в порядке, но я беспокоюсь. Как только прочитаешь мое письмо – позвони.
По твоим вопросам я могу сказать тебе немного.
Насчет Вяземского, как я понимаю, ты можешь особо не беспокоиться, судя по тому, что я узнал, мужик он порядочный (что для бизнесмена и вовсе редкость), но загадочный и, как мне про него сказали, опасности к себе притягивает.
Так что – смотри в оба.
По второму персонажу – держись от него подальше. Позвони, встретимся, я расскажу поподробнее, но могу сказать, что по ту сторону океана им очень сильно интересовались в связи с торговлей оружием, наркотрафиком и торговлей артефактами, представляющими историческую ценность. Обвинения не предъявлялись, так что, официально, он перед законом чист.
Однако в Москве им тоже заинтересовались, но никаких конкретных фактов пока нет. И, насколько я понимаю, не будет.
Но тебя очень прошу – прекрати совать свой нос в такие дела.
Мне будет обидно, если с тобой что-нибудь случится.
До встречи,
Слава
Ничего конкретного Слава не написал, да и не мог. Не стал бы он доверять важную информацию электронной почте, неизвестно через сколько серверов, а значит, вполне возможно, и любопытных глаз, проходящей.
Однажды, крепко выпив, он долго рассказывал Тане, насколько иллюзорна анонимность человека в Интернете, и после этого разговора Таня долго чувствовала себя вуаеристкой, открывая крышку ноутбука.
Посмотрев на часы, она сначала решила не беспокоить Славу до утра. Но он однозначно просил перезвонить, как только письмо будет прочитано.
Выбрав его номер из списка контактов, она приложила коробочку коммуникатора к уху.
Любезная электронная девушка сообщила, что вызываемый абонент недоступен, или находится вне зоны действия сети.
Это становилось тревожным.
Сначала Нифонтов, потом Слава… И тот и другой отвечали на звонки в любое время дня и ночи – работа такая.
Поколебавшись, Таня набрала номер домашнего телефона Славы. Жил он один, но все равно она чувствовала неловкость, звоня заполночь. А что, если он не один, и звонок раздастся в самый неподходящий момент?
– Ну, сам виноват! Сказал, звони, как только прочитаешь, – подумала она, слушая длинные гудки.
После пятнадцатого положила трубку и задумалась.
Найти его еще каким-нибудь способом она не могла – координат его девушки она не знала, да и до конца не была уверена, что девушка такая существует.
Телефонов его друзей, с которыми она познакомилась на дне рождения, у Тани тоже не было.
Хотя, как она могла забыть! Они же знакомы с Нифонтовым! Который упорно не отвечает!
Ну, его-то отыскать проще.
И Таня набрала номер Центрального ОВД:
– Оперуполномоченный Нижегородцев слушает.
– Паша, здравствуй, мой хороший.
– Тане-ечка, – потеплел голос Паши.
– Танечка, Танечка. А вот скажи мне, друг мой Паша, отчего же Константин свет Нифонтов мне встречу назначил, а дверь так и не открыл?
Паша охнул в трубку.
– Тань, ты же не знаешь ничего, так? Это получается, ты его последняя видела?
– Что значит – не знаю? Что значит – последняя видела?
– Танюш, понимаешь… Убили Костю.
Перед глазами снова все поплыло. Как сегодня утром, когда она встала после прыжка из машины. Но рядом не было доброго доктора с нашатырем, и ангела-полковника не было.
Пришлось вцепиться рукой в край стола и прикусить до крови губу.
– Когда? – глухим голосом спросила она.
– Судя по всему, дня два назад. Вот после того, как ты нам позвонила, стали его искать, он на звонки не ответил. Ну и…нашли. Так что, ты загляни ко мне завтра, Танюш, хорошо?
– Да-да. Конечно, – машинально ответила Таня, уже не слыша Нижегородцева.
– Таня, прямо с утра и загляни. Хорошо? Позвони, и загляни– голос Паши стал чуть жестче, возвращая ее к реальности.
– Да. Да, Паш, обязательно, – сказала она и положила трубку.
Кто сказал, что я не смогу теперь испугаться, – спросила Таня сама себя и, закутавшись в плед, забилась в угол кровати.
И так уснула.
Глава 11
За время своей службы Станислав Загорулько повидал многое.
Сопровождая экспедиции несуществующего подразделения, о деятельности которого рассказывали исключительно шепотом и только среди своих, он видел, как начинают светиться курганы в степях. Сжимая в холодеющих от страха руках автомат, с магазином, снаряженным патронами с безумно дорогими серебряными пулями, думал, успеет или нет извернуться и пристрелить того чье мертвящее дыхание чувствовал на затылке, отстреливался от вполне реальных боевиков на Кавказе, прикрывая отход научной группы…
Он не стыдился того, что испытывает страх.
Страх помогает выжить. Он придает тебе силы, дает тебе возможность совершать такие поступки, на которые ты никогда не решился бы в обычном состоянии.
Подстегиваемые страхом люди перепрыгивают через пропасти и проходят сквозь огонь. Подстегиваемые страхом бесчестья солдаты встают в полный рост и идут в самоубийственную атаку.
И иногда выживают.
Страх придает силы.
Надо только уметь его использовать.
Станислав умел. Он был мастером выживания, иначе не дотянул бы до своих лет.
Сейчас он снова пытался выжить.
Отправив письмо Тане, он закинул за плечи маленький плоский рюкзак, выполнявший у него роль «тревожного чемоданчика», сунул в ножны на щиколотке плоский короткий нож, в кобуру на поясе отправил миниатюрный «вальтер».
И открыл дверь квартиры.
Стоящего на лестнице человека, покачивающегося словно алкоголик, он уложил коротким ударом в кадык и рванул вниз по лестнице.
Звонить ребятам из «Спецотдела» было нельзя. После того, как его явно «слили» Лесто, он не мог верить коллегам. Оставалось надеяться, что удастся обезопасить хотя бы Таню. Если она прочитает его письмо, есть шанс, что она хотя бы не будет совать нос дальше, а сейчас ей плотно заниматься не будут – слишком мелка рыбешка, больно незначительную роль играет.
Значит, надо устроить шум и привлечь внимание к себе.
Впрочем, он вовсе не собирался просто так помирать.
Если удастся оторваться, он попросту уедет. Исчезнет в Мещерских лесах, среди озер, где имелся у него домик, официально принадлежащий местному леснику.
Надо было только оторваться.
Запульсировал амулет, подвешенный к браслету на руке. Увидь его Таня, она удивилась бы сходству волчьей фигурки с той, что была на ее обереге.
Но Слава свой амулет носил в городе редко, а потому все сложилось так, как сложилось.
Следующий противник ожидал его в подъезде.
А амулет пульсировал все сильнее, и Слава почувствовал, как начинает формироваться что-то у него за спиной – среди теней, живущих на лестничной площадке, где местная пьяная молодежь постоянно разбивала лампочку.
Видимо тот, кто послал этих гопников, очень хотел, чтобы все выглядело как пьяная разборка. Но не было никаких «Мужик, дай закурить». Просто сверкнул нож, Слава ушел в сторону и вогнал свою, сложенную копьем, ладонь в солнечное сплетение нападавшего.
Тело еще оседало на заплеванный пол, когда Станислав навалился всем телом на дверь и вылетел на улицу.
Позади клубились, стекали по ступеням завитки черного, пахнущего сырым мясом, тумана.
Они вытянулись стремительными щупальцами, одно из них стрельнуло в темноту, коснулось Славиной ноги.
Детектив болезненно вскрикнул – по лодыжке полоснула острая волна боли, носок моментально промок, в ботинке захлюпала кровь.
– Надо уводить от людей, – мелькнуло у него в голове, и Слава побежал.
Впереди маячили корпуса недостроенных высоток, и рванул туда.
Просто так сдаваться – нет уж.
На бегу достал «вальтер», снял с предохранителя.
Перепрыгнул через забор, огораживающий стройку, и перекатом, так чтобы не заметили из вагончика сторожа, ушел ко входу в здание.
Внутри пахло сырым бетоном и чем-то холодным и несвежим, как часто пахнет в пустых, еще не знавших жильцов, зданиях.
Черным на черном зияли провалы незастекленных окон.
Слава присел за штабелем каких-то ящиков и затих.
Минута, другая…
Казалось, он сидит здесь уже полночи, хотя прекрасно понимал, что прошло всего несколько минут.
Тьма в одном из оконных проемов сгустилась и прыгнула на него, расшвыривая ящики.
Мелькнула фигура, словно в плащ, закутанная в клубы дыма.
Детективу удалось уклониться от полосующего удара когтистой лапы, и он в упор разрядил в грудь нападавшему свой «вальтер».
Серебряные пули прошли через тело, не причинив заметного вреда.
Существо молниеносно выбросило вперед когтистую лапу и схватило Славу за горло.
Он почувствовал невыносимую вонь гниющих растений, разлагающегося сырого мяса, и потерял сознание.
Придя в себя, почувствовал, что его лицо обдувают потоки свежего ночного воздуха.
Открыв глаза, увидел, далеко внизу улицу, по которой проезжают редкие ночные автомобили, спокойные сонные коробки спящих домов, затем его подкинуло в воздух, и он коротко страшно закричал, когда жуткие когти разорвали его грудную клетку, и чудовище с торжествующим ревом вырвало его сердце.
Ревел под окном чей-то автомобиль. Судя по звуку, хозяин его о таком достижении цивилизации, как глушитель, если и слышал, то воспринимал, как абстрактную идею.
Таня полежала, следя за перемещением рева, дождалась, когда он, наконец, стихнет, и уже собралась было снова уснуть, как вдруг ее толкнуло изнутри – Костя Нифонтов убит!
Она резко села на кровати, и заорала от боли в плече и ноге.
Испуганный Мурч подлетел в воздух, приземлился, выгибая спину дугой, и, загребая задними лапами, унесся в коридор, подальше от обезумевшей хозяйки.
Она осторожно оперлась на стреляющую болью ногу. Хромая, сделала шаг, другой, прислушалась к ощущениям. Тело болит зверски, но передвигаться удается.
Правда, со скоростью престарелой черепахи.
Меняя повязку на колене, Таня чуть не расплакалась – казалось, вернулись дни далекого детства. Только перебинтовать сочащееся кровью из трещин в запекшейся корочке колено теперь было некому. Кроме ее самой.
Пересчитав деньги, решила, что лучше разориться и доехать на такси, чем рисковать выпасть из автобуса.
Кофе, бутерброд – и она похромала к Нижней Первомайской на поиски машины.
Только сев в машину и, назвав водителю адрес, она поняла, что не позвонила заранее Паше, который запросто мог уехать на вызов.
Охнув, Таня набрала номер его мобильного.
– Да, Танечка, слушаю тебя, – голос старшего лейтенанта Нижегородцев, как всегда, когда он слышал Таню, становился теплым и приобретал нотки, с которыми любящий девушка обращается к милой внучке. Надо сказать что «дедушка» был на пару лет старше Татьяны.
– Паша, я уже еду к тебе. Ты на месте то будешь?
– Что ж ты раньше не позвонила то? Но, да, буду.
Нижегородцев встретил ее на крыльце ОВД – выбрался из кабинета перекурить. Увидев, как она хромает через двор, отправил окурок в урну и устремился навстречу.
Таня предупреждающе подняла руку:
– Так! Только никакой помощи и поддержки. У меня еще и плечо болит зверски.
– Что с тобой? Что стряслось? – Паша выглядел искренне обеспокоенным.
– Не поверишь – в аварию попала.
– Ох, ну ты же подумай!
– Ладно, Паша, это все потом. Пойдем, ты ж меня не о царапинах беседовать позвал.
В кабинете, который Нижегородцев делил с двумя другими операми, к счастью по случаю Первомая никого не было, и Таня почувствовала облегчение. Отвечать еще на чьи-нибудь вопросы, рассказывать, что да как, не было ни малейшего желания.
– Кофе, чаю? – предложил хозяйственный Паша.
Она помотала головой – ничего не хотелось. В гибель Нифонтова до сих пор не верилось. Все казалось, что это дурацкая шутка, и тянуло обернуться – вдруг Костик выглядывает из-за двери и хихикает.
Но, нет. Паша всерьез готовится снимать показания.
– Танюш, тут штука такая. Судя по всему, дело Костино у нас отберут, так что, будь готова, что тебя снова вызовут.
– И кто заберет? – поинтересовалась Таня.
– Те, кто и прочие расчлененки забрал.
– А кто они, эти «те же»?
– Так! Гражданка Береснева! – хлопнул по столу блокнотом Паша. – это я у вас показания беру. Так что, приступим.
И они приступили.
Несмотря на простоватую внешность румяной деревенщины и гыкающий говорок, старший лейтенант Нижегородцев обоснованно считался толковым и подающим большие надежды опером. Что и доказал в очередной раз, вынув из Татьяниной памяти такие подробности ее разговоров и встреч с покойным капитаном, что она сама удивлялась, как умудрилась это запомнить.
Поставив последнюю точку, пододвинул бумаги Тане:
– На, расписывайся.
Аккуратно ставя подписи там, где указывал Нижегородцев, она негромко спросила:
– А все же, что с Костей случилось? Получается, ведь, что когда я в дверь звонила, его уже убили, так?
– По всему, так выходит, – развел руками Паша. – Но, ты скажи лучше, что с тобой стряслось?
Он явно старался увести разговор от смерти капитана, и Таня решила не настаивать.
Вкратце пересказав события вчерашнего дня, она умолчала и о странном ударе и, конечно же, о том, что в зеркале заднего вида не заметила никого и ничего, что могло бы этот удар нанести.
Паша был сугубым материалистом, и потусторонний мир признавал только на телеэкране, и то, после двух-трех банок пива.
– Это что же, ты без машины теперь?
– Ага, совсем. «Гольф» в лоскуты, – пожаловалась Татьяна. – И другая машинка мне не светит.
– А ты погоди расстраиваться. Может, и помогу, – неожиданно подбодрил ее старлей.
– Паша, дарлинг! Всех моих стратегических запасов хватит только на убитую «девятку», а ездить на таком – это стать полуфабрикатом для крематория! Причем, ежемесячно выкладывающим деньги иродам из автосервиса!
Не слушая причитания Татьяны, Паша сосредоточенно жал на кнопки, листая адресную книгу своего мобильника.
Дойдя до нужного имени, нажал кнопку с зеленой трубкой:
– Артур, ты? Ага, я. Артур, хорошему человеку нужна машина. Нет, денег у человека нет. Артур, когда я говорю «денег нет» – это совсем нет. Она честная работающая девушка.
Голос Паши наполнился укоризной:
– Артур, давай считать, что я этого не слышал. Это мой друг. Действительно – друг. Вот. Прекрасно. Сейчас приедем.
На том конце что-то неразборчиво воскликнули, но Паша прервал собеседника:
– Артур, я еду.
Поднимаясь из-за стола, Нижегородцев аккуратно вложил мобильник в кобуру на поясе и потянулся за пиджаком, висевшим на спинке старого кресла:
– Всё, поехали.
– Куда, Паша?
– Как куда? За машиной! – искренне удивился старший лейтенант.
Сам он ездил на видавшей виды, но идеально отлаженной и ухоженной «девятке». Несколько раз Паша подвозил ее до дома, и каждый раз Таня удивлялась и завидовала его умению водить вроде бы неторопливо, аккуратно, но при этом оказываться в нужном месте в кратчайшие сроки.
Выруливая на улицу, Паша сказал, не глядя на Таню:
– А заберут дело Кости, как и все остальные, парни не из нашего ведомства.
Таня аж выпрямилась. Вот это да. Выходит, не просто так хитрый опер уводил разговор. Неужели, боялся, что его подслушивают? Или просто перестраховывался? Так что же такое происходило с этими убийствами такого, что битый-тертый опер старается не разговаривать в родном кабинете?
Но задавать эти вопросы Таня не стала. Спросила только:
– А кто? «Соседи»?
– Ты понимаешь, вроде и «соседи», да странные какие-то, – не отрывая взгляд от дороги, ответил Нижегородцев, – внешне все тип-топ. Бумаги, печати, полномочия… Но, по идее, главк такое дело забрать должен, как-никак, убийство сотрудника «убойного» отдела. Прокуратура, опять же, должна важняков направить. А вот «нацбеза» там никак не просматривалось. Но приехали серьезные ребята и нам приказали отдать им всё. Причем, не пикая. Я тебя допрашивал, вообще, только потому, что, формально, дело еще в нашем производстве. Подошью твои показания, и отдам с остальными бумагами.
– Паша, а мне ты не боишься рассказывать? – прямо спросила его девушка. Все происходящее начинало напоминать голливудский триллер, и ей хотелось понять, какая роль отводится Татьяне Бересневой. Очень не хотелось быть блондинкой, которой перерезают горло по причине исключительной тупости и никчемности персонажа.
– Не боюсь, Тань. И не просто так рассказываю. В общем, ты поосторожнее. Если кто будет спрашивать о Косте – ты с ним иногда болтала, и все. Чем именно он занимался в последнее время, он тебе не говорил. Или говорил, но в самых общих чертах. О серии расчлененок ты знаешь тоже только в самых общих чертах. Слухи и не более. Именно так записано, кстати, и в твоих показаниях.
– А все же – что в них, убийствах этих, такого страшного?
– Понимаешь, Тань, они – Паша осторожно подбирал слова, – они нечеловеческие. Словно совершались с какой-то целью, а жертва – для того, кто убил, и не человек вовсе.
– Паш, но ведь если это маньяк, то…
– Нет. Как тебе объяснить. Я ведь это обосновать не могу. Но, вот если даже ты мясо для отбивных режешь – ты его режешь так, чтобы тебе приятно есть было. А тут – словно он не мясо резал, а какую-то задачу решал.
– Спасибо тебе, Паша, большое, – Таня представила себе отбивную и поняла, что долго не сможет их есть.
– Да не за что, Танюш. Приехали.
Приехали они на территорию одного из «гаражных племен», как называла такие места Таня.
Наверное, они есть в каждом большом городе – кварталы, граничащие с промзонами, врастающие в них и переплетающиеся с ними. К внешне заброшенным корпусам, бетонным заборам и бензозаправкам, выглядящим так, словно они перенеслись в наше время из благословенных восьмидесятых, лепятся соты гаражей с перекошенными деревянными дверями, обитыми, словно ворота древних замков, железными полосами, живут тихой настороженной жизнью бетонные боксы, рядом с которыми выставлены щиты с надписью «Шиномонтаж» или «Автомастерская».
Рядом с одним из таких боксов и остановилась Пашина «девятка». Из темноты бокса навстречу ему неторопливо вышел, вытирая руки ветошью, человек, которого Таня сразу же назвала про себя «жгучий кавказский мужчина».
Несколько робея, она тоже вышла из машины, но подходить к собеседникам не стала. Она всегда неуютно чувствовала себя в таких местах, ей казалось, что аборигены смотрят на нее с презрением и потихоньку просмеиваются.
Однако, рядом с Пашей она чувствовала себя более уверенно, да и машина, честно говоря, нужна была до зарезу.
Обернувшись, Нижегородцев махнул ей рукой:
– Танюш, иди сюда, познакомься.
Стараясь не слишком явно хромать, она подошла к собеседникам.
– Таня, это великий мастер автомобильного мира Артур. Артур – это Таня. Она мой друг. Помоги ей, пожалуйста, Артур.
Паша явно выделил голосом слово «друг» и Артур это почувствовал.
– Друг Паши – мой друг. Чэм могу памоч? – Тане показалось, что он зачем-то нарочно утрирует кавказский говор. Впрочем, если ему так нравится, то почему бы не подыграть?
– Как Паша и сказал – очень машина нужна.
– А на сколько дэнег рассчитываете?
Таня замялась и покраснела:
– У меня тысячи две есть. Ну, две с половиной. Долларов…
Артур посмотрел на Пашу с явной укоризной. Его акцент куда-то пропал.
– Паша, скажи, что ты хочешь, чтобы я сделал? Ты правда хочешь, чтобы я что-то приличное нашел за такие деньги? Девушке?
Лицо Паши излучало доброжелательность:
– Ага. И машина Танечке нужна сейчас. Артур, ну, я ж тебя знаю.
Великий мастер задумчиво почесал в затылке. При этом напрягся мощный бицепс, обтянутый линялой футболкой, и Таня отметила, что мужик этот не так прост, как кажется – фигуру свою он явно конструировал в хорошем фитнес-клубе.
– Эх, Паша… Ладно.
И, уже обращаясь к Тане:
– Вы с машинами, вообще, как? Коробка-автомат? И что-нибудь вроде «Ниссан-Микро».
– Гольф! Второй. Механика. Какой Ниссан! – махнула рукой Таня и засмеялась.
Артур заметно повеселел и сказал.
– Тогда погодите минутку. Сейчас ключи возьму.
Заперев бокс, он повел их вглубь гаражей. Остановившись перед одним из них, открыл дверь, и исчез внутри, бросив:
– Стойте. Сейчас выгоню.
Спустя пару секунд, в гараже раздался тихий утробный рык. Таня ойкнула.
А затем на яркое весеннее солнце из густых теней выползло чудовище.
Когда-то оно было «Москвичом». Об этом говорили общие очертания аппарата и стилизованное металлическое «М» на капоте.
Сейчас же он больше всего напоминал жуткую бронемашину из фильма «Безумный Макс-2. Битва за бензин». Или еще какого-нибудь постапокалиптического ужаса.
Темно синий корпус «Москвича» подвергся жестокому тюнингу, причем, трудился над ним кто-то, бредивший рыцарскими доспехами. В результате автомобиль приобрел угрожающего вида обвеску, вроде той, которую ставят на свои машины стритрейсеры. Только эта была тяжелой на вид, угрожающе-черной и утрированно грубой. При всей этой убийственной подвеске просвет между днищем и дорогой оказался даже больше, чем у Пашиной «девятки», что гарантировало – на грунтовой подмосковной дороге машина не сядет на брюхо.
Из автомобиля выбрался сияющий Артур.
– Вот! Берите! Просили – Артур сделал!
– Артур. Это. Что? – спросил Паша, ошеломленно глядя ни сине-черное чудище, смотревшееся на залитой солнцем бетонной площадке перед гаражом словно корабль инопланетных агрессоров, обгоревший при входе в земную атмосферу.
– Это, Паша, автомобиль «Москвич»! Его один умелец сильно до ума доводил, но потом пришлось продать. В общем – у меня он без дела стоит, а продавать – покупателя нет.
Таня молча смотрела на наглую агрессивную морду "когда-то «Москвича» и в голове ее крутилась одно слово – «Бэтмобиль».
– Артур, а бензина оно сколько ест? – спросила она, понимая, что уже сдалась.
– Да меньше, чем его «зубило», – фыркнул Артур, кивая на Пашу.
– А запчасти? А не рассыплется?
– Э-э-э, дэвушка, – снова прорезался у Артура говорок джигита, – если что случится, ко мнэ приедеш. Для друга Паши – сдэлаю!
– А вообще, – продолжил он, переходя на нормальный русский язык, – машина надежная и простая, как трактор. Но привыкнуть надо. В ней мощи – как в хорошем BMW, учитывайте. И поначалу поосторожнее, концентрируйтесь на вождении, контролируйте руль, особенно в поворотах – автомобиль куда тяжелее «Гольфа», за счет этого в повороты входит туговато, но и дорогу держит – залюбуешься.
Таня слушала, кивала, а сама не отрывала глаз от машины.
Казалось, инопланетный аппарат улыбается ей чуть нагловатой дружелюбной улыбкой, и ей хотелось как ребенку улыбнуться в ответ.
Дальше все завертелось как в калейдоскопе, и в восемь часов вечера Таня обнаружила, что загоняет принадлежащий ей и поставленный на учет «бэтмобиль» в гараж. Рыкнув последний раз, автомобиль затих.
А она еще несколько минут посидела, стараясь понять, как чувствует себя в салоне, напоминавшем рубку спартанского космического корабля.
Как ни странно – ей понравилось.
Глава 12
Позвонить Славе она забыла. Мысль эта напрочь вылетела у нее из головы, вытесненная гибелью капитана Нифонтова, разговором с Нижегородцевым, суетой с оформлением машины…
Впрочем, это уже ничего не могло изменить в их судьбах.
У каждого человека существует предел восприятия, переступив который он даже самые трагические известия воспринимает абсолютно отстраненно. Это не значит, что они его не затрагивают – просто в душе не остается места для эмоций, и та таинственная сущность, которую принято называть человеческой личностью, пытается сохранить себя, не рассыпаться под грузом страшных сообщений.
Таня перешла этот порог второго мая, когда спросонья нажала кнопку ответа на коммуникаторе и хрипло пробормотала, не открывая глаз:
– Слушаю.
– Танечка, здравствуй, – несколько смущенно ответил ей знакомый голос. Паша? Что могло потребоваться от нее Нижегородцеву сейчас?
Таня села на кровати.
– Что случилось, Паша? – спросила она уже совершенно другим голосом. Сердце тяжело бухало, в голове нарастал неприятный звон.
– Тут такое дело, Танюш… Скажи, тебе известен некий гражданин Загорулько Станислав Борисович?
Ей потребовалось несколько секунд для того, чтобы сообразить, что речь идет о Славе.
– Да. Слава Загорулько. Мой хороший товарищ. Он и Костю знал, кстати. Что случилось, Паша?
Наверное, подсознательно она уже знала ответ, но отчаянно хотела ошибиться.
– Понимаешь, мы нашли у него мобильный телефон, в адресной книге и списке последних вызовов – твой номер. Мы сейчас отрабатываем все его контакты…
– Паша, да что с ним случилось то? – не сдерживаясь, заорала она в трубку.
И услышала то, о чем знала с самого начала разговора:
– Гражданин Загорулько найден мертвым. Судя по всему, несчастный случай. Падение с большой высоты. Дело поступило к нам только сейчас – вот я тебе сразу же и звоню.
– Как это произошло? – Таня наблюдала за собой со стороны.
Голос совершенно спокоен, разговаривая, она встает и идет к столу. Взяв ручку, открывает тетрадь в черной обложке:
– Паш, где и когда это случилось?
– Да почти рядом с тобой. На Нижней Первомайской. Там высотку сейчас строят, поблизости от пятого дома. А случилось это в ночь на первое мая, вызов поступил в ноль три двадцать две.
– Спасибо тебе большое, что позвонил, – поблагодарила она Нижегородцева, и нажала кнопку отбоя.
Преувеличенно осторожно положила коммуникатор на стол и невидящим взглядом уставилась на тетрадный лист, где ее почерком было выведено: «Н. Первом. Высотка. С 30-го на 1-е. Ночью. Падение с высоты».
Сборы заняли пятнадцать минут. В рюкзачок отправились фотоаппарат, диктофон, блокнот с жесткой откидной крышкой, ручка и документы. В том числе зеленое удостоверение с серебряными буквами «ПРЕССА».
Выйдя на улицу, она отгородилась от идиотски жизнерадостного солнца темными очками и похромала к месту гибели Славы.
В то, что это несчастный случай, она не верила ни на йоту.
Утро праздничного московского дня – это солнце, запах медленно нагревающегося после прохладной ночи асфальта, тишина, и редкие сосредоточенные мужчины с тяжелыми, стекающими вниз, лицами.
Движения на Нижней Первомайской почти не было, лишь возле школы парковалась пара фанатичных любителей футбола, из тех, что уже много лет собирались каждый выходной, чтобы провести суровое мужское соревнование на школьном поле.
Новостройка, выглядела нагловатым стилягой, напоказ стоящим рядом с тротуаром, в отличие от своих, куда более скромных, соседей-старожилов.
Подходя к дому, Таня напряженно всматривалась в асфальт тротуара.
Она сама не понимала, что рассчитывала увидеть – упасть сюда Слава никак не мог, но все равно, шаги ее невольно замедлились.
Пройдясь по тротуару вдоль дома туда и обратно, она решила осмотреть территорию вокруг высотки. С чего она, вообще, решила, что Слава упал с этой стороны?
Новостройку еще окружал невысокий щитовой забор, но проникнуть на территорию труда не составляло – со стороны дворов въезд для грузовиков был открыт.
Таня подошла к темному зеву подъезда. Внутрь заходить не хотелось.
– Эй, гражданочка! Вам тут чего надо?
От строительного вагончика к ней спешил дородный мужик в засаленном синем мундирчике, с трудом сходившимся на объемистом животе.
Только сейчас она поняла, что находится на территории, со всех сторон огороженной глухим забором, а между ней и выходом стоит охранник и недобро щурится.
А кто живет в остальных вагончиках?
Она припомнила все жуткие истории об изнасилованиях, совершенных рабочими-гастарбайтерами и очень спокойно подумала: – ты идиотка. Сейчас тебя изнасилуют, убьют, и зальют в бетон. Или наоборот.
– Так что надо-то? – переспросил охранник, подходя ближе.
Таня ткнула ему в нос удостоверение прессы, и как можно более дружелюбно сказала:
– Татьяна. Газета «Жизнь города». В редакции стало известно, что тут произошло убийство.
Взгляд толстяка стал более дружелюбным.
– Ну-у, не совсем здесь, но было дело.
Он почесал подбородок:
– А это… стимул какой-то будет?
Таня помянула недобрым словом Голливуд, приучивший всякую сявку требовать от работников пера деньги, и сделала вид, что думает:
– Ну, в зависимости от того, что видели. Вы сами тело нашли? Показать место убийства можете?
Охранник поскучнел:
– Не. Не я дежурил. Выметайтесь, дамочка.
– А что видели? Милиция быстро приехала? – Таня обратила внимание на нездоровый цвет лица охранника. Праздник труда не прошел для него бесследно, и сейчас он явно размышлял о целительных свойствах пива.
Она достала сторублевую купюру и жестко сказала:
– Покажешь, где человек упал – на опохмел хватит.
Охранник сглотнул:
– Не с этой стороны было. Говорят, менты по всей мостовой его мозги собирали. Серега, сменщик мой, который, значит, дежурил, говорит, жмур этот грохнулся прям посреди проезжей части. Напротив дома – это да. Но не на нашей территории. Как он там оказался – ума не приложу. Серега говорит, услышал в доме шум какой-то, вышел, вроде тихо. Обошел вокруг, и тут с улицы тормоза визжат, потом баба какая-то заорала – она едва на мужика этого не наехала. Ну, потом приехали, везде лазили, Серега говорил – в доме гильзы нашли – шмалял кто-то.
Татьяна прошмыгнула мимо толстяка, сунув ему в руку сторублевку и пошла обратно – к проезжей части.
Если охранник не врал, то Слава упал примерно там, где заканчивались черные полосы – следы отчаянного торможения.
Таня оглянулась по сторонам. Машин нет. Выбежав на проезжую часть, она обернулась, запрокинув голову, посмотрела на верхние этажи новостройки.
Неудивительно, что охранник так удивился. Слава не мог выпасть из окна высотки.
Даже если он сошел с ума, и с разбегу рыбкой вылетел из окна последнего этажа, он физически не мог оказаться на середине мостовой – расстояние было слишком велико.
Вернувшись на тротуар, она медленно побрела по улице, стараясь связать воедино все, что узнала и увидела.
Достав коммуникатор, вызвала Нижегородцева:
– Паша, скажи мне, – начала она, едва тот взял трубку, – как Слава мог оказаться на мостовой, если…
– Ты где? – прервал ее опер.
– Иду по улице, только что прошла Пятую Парковую.
– Иди к рынку, что возле «Измайловской» и жди меня там.
На этом разговор оборвался.
Утро вокруг превратилось в тонкостенный сосуд полный хрупкой прозрачной тишины. Тане казалось, что стоит резко оглянуться, сделать неверный шаг – и тишина взорвется криком и топотом ног, к ней побегут страшные люди в одинаковых костюмах, запихнут в машину, и увезут туда, откуда она никогда не вернется.
Стараясь не ускорять шаг, Таня продолжала идти вдоль улицы. Но теперь каждая проезжающая машина заставляла ее стискивать зубы и сжимать кулаки, чтобы не вздрагивать.
Крытый продуктовый рынок, впросторечии «оптовка» не работал, и Таня не стала торчать возле дверей, решив, что лучше потихоньку пройтись до ступенек, ведущих к открытой платформе станции метро «Измайловская».
Откуда возник Паша Нижегородцев, она не поняла. Крепко взяв ее за локоть, потащил вперед, шепнув:
– Не дергайся. Все в порядке.
Она простонала:
– Идиот, я ж чуть не померла. Что б ты с трупом делал?
– Да ладно, померла. Раз язвишь, значит все в порядке, – напряженно отшутился опер.
Приложив прямоугольник проездного к кругляшу турникета, он толкнул Таню вперед и прошел следом.
– Ты что за конспирацию устраиваешь, а, Паш? Что стряслось то? – набросилась она с вопросами, едва они оказались на платформе.
Паша встал так, чтобы видеть всех, кто мог к ним подойти, и махнул рукой:
– Таня, заканчивай рыпаться. Я тебе ничего не говорил, ты ничего не знаешь.
– Паша, ты о чем?! Ты понимаешь, что уже два человека, которые были моими друзьями, погибли? А один из них был и твоим другом, кстати!
Нижегородцев моментально оказался рядом, притиснул ее к колонне, и прошипел, глядя в лицо бешеными, белыми от страха, глазами:
– Жить хочешь, дура? Тогда забудь все. У меня дети и жена, поняла? И я ничего не знаю. Загорулько этот из окна выпал. Сам выпал, ясно? И если тебя будут спрашивать – ты ни хрена не знаешь. Просто выпытывала жареное, чтобы бабла срубить.
Таня отчаянно уперлась Паше ладонью в грудь, пытаясь оттолкнуть, отодвинуть этого страшного чужого человека, который делает ей больно, но он лишь встряхнул ее так, что лязгнули зубы, и заорал страшным шепотом:
– Поняла?!
Таня кивнула.
Нижегородцев сразу успокоился, отпустил ее и сказал совершенно спокойно:
– Ну и отлично. Ты пойми, я тебе добра хочу. Ты сейчас для них – мелкая сошка, интереса к тебе никакого. А если поймут, что ты можешь помехой стать – прихлопнут. На всякий случай прихлопнут.
– Я понимаю, Паш. Правда, понимаю, – сказала она, не поднимая головы. Очень не хотелось встречаться с ним взглядом.
– Тогда я пойду, Танюш.
– Иди, конечно, Паш.
Уже в спину спросила:
– Скажи только, дело тоже «соседи» забрали?
Нижегородцев на мгновение сбился с шага, не поворачиваясь, коротко кивнул, и взбежал по лестнице к выходу из метро.
Таня бессильно опустилась на скамейку.
Мимо грохотали один за другим, полупустые поезда подземки, высаживая редких похмельных пассажиров.
Прошло всего несколько минут, и она оказалась в полном одиночестве. И круг пустоты разрастался.
Два человека, которым она верила, на которых рассчитывала, мертвы, а третий только что ушел. Ушел, скорее всего, навсегда, и она не имеет никакого права его осуждать.
Она чувствовала себя обманутой, как в детстве, когда ей говорили, что укол – это совсем не больно, что микстура совсем не горькая, что дедушка просто уехал…
Но в детстве всегда можно было уткнуться в маму и выреветься.
Сейчас она не могла позволить себе даже намекнуть ей о том, что происходит.
Достав из кармана коммуникатор, Таня нашла в списке звонков нужную строчку и нажала клавишу вызова.
– Ян, это вы?
Она поняла, что шмыгает носом, стараясь не расплакаться.
– Приезжайте, пожалуйста…
Вяземский обещал подъехать в течение получаса. Все это время Таня бродила, как он велел, по медленно оживающей улице, заходила в магазины, стояла возле метро, делая вид, что кого-то ждет, толкалась возле витрин салонов сотовой связи – лишь бы все время быть среди людей.
Ровно через тридцать минут, когда она, стоя у палатки, торговавшей журналами и книгами о поисках инопланетных цивилизаций, искоса оглядывала спешащих мимо людей, сзади раздался спокойный негромкий голос:
– Здравствуйте, Таня.
От облегчения чуть не подкосились ноги. Он приехал. Обещал – и приехал.
Порывисто обернувшись, она с трудом удержалась от того, чтобы не повиснуть у Яна на шее.
– Господи, спасибо вам огромное, Ян. Мне страшно. Ужасно страшно.
Он осторожно обнял Таню за плечи, и она невольно вскрикнула – пострадавшая в аварии рука все еще основательно побаливала.
– Да что с вами такое, Таня?
– Я все расскажу. Обязательно, – глубоко вдохнув, она попыталась успокоиться. – Просто, понимаете, со мной столько всего случилось разом…
Она почувствовала, как начинает мелко дрожать нижняя губа. Вот это совсем никуда не годилось. Такого с ней не случалось много лет, не хватало удариться в истерику сейчас.
С ужасом она представила, как смотрится рядом с невыносимо элегантным даже в обыкновенных классических джинсах и неброской ветровке, Вяземским.
Глаза красные, на лице – полное отсутствие макияжа, прическа – прическа отсутствует, как факт. Ой, стыдобища-а…
Ян понял, что пора брать ситуацию в свои руки:
– Здесь есть тихое место, где мы могли бы посидеть и спокойно поговорить?
– Да. Неподалеку. Японский ресторанчик.
– Даже япо-онский! – иронически протянул Вяземский, – Ну, тогда ведите.
Ресторанчик располагался в подвале строения, основную площадь которого занимала табачная лавка, магазин «Сумки», и трактир с заковыристым названием «ШтiрлицЪ».
Спустившись по ступенькам, они оказались во владениях гостеприимной дамы в кимоно и с сочным малороссийским говорком. Она деловито повела их по проходу, показывая кабинки, в которых надо было сидеть на полу перед псевдояпонскими столиками. Ян попросил чего-нибудь более европейского, и дама бодро устремилась вглубь темного коридора.
– Она мне напоминает Солоху, – тихонько шепнул Ян на ухо Тане, и та чуть не прыснула со смеху, несмотря на комок страха и горечи, упорно не желавший рассасываться у нее в груди.
Наконец, они уселись за столиком, располагавшимся в уютной нише, отделенной от остального зала плотной занавеской.
Таня откинулась на мягком диванчике и блаженно закрыла глаза. Она чувствовала себя в абсолютной безопасности, и хотелось хоть несколько секунд насладиться этой иллюзией.
Быстро проглядев меню, Вяземский сказал:
– Ну, кухня Страны Восходящего Солнца им, конечно, только снилась, но, если вы говорите, что здесь съедобно, то я вам доверюсь.
– Съедобно, съедобно, – закивала Татьяна, чувствуя, что расплывается в идиотской улыбке.
– Ну и славно.
Ян уговорил ее сделать заказ, уверяя, что чем больше нервничаешь, тем важнее нормально есть.
Он говорил о пустяках, пока им не принесли еду, запретил говорить о делах, пока они поглощали роллы а Татьяна, ещё и мисо-суп, и лишь когда принесли ройбуш для Тани и кофе для Вяземского, он сказал, сделав первый глоток:
– А теперь рассказывайте.
Таня обнаружила, что легкая болтовня Яна, его естественное спокойствие, позволили разложить события по полочкам, выявить основное, понять, что именно тревожит больше всего.
Кольнула на мгновение мысль – а если за всем этим стоит как раз он?
Но разве у нее был выбор? И она начала рассказ.
Ян слушал внимательно, со вкусом пил кофе, попросил принести вазочку мороженого с шоколадом, подбил на десерт и Татьяну.
– И вот, сегодня, я поняла, что вокруг меня происходит что-то страшное, а я осталась одна. Мне страшно, и я ни черта не понимаю. А во всем виноваты вы.
Она обвиняющее ткнула ложечкой в Вяземского. Тот задумчиво кивнул, соглашаясь.
– Знаете, судя по всему, действительно, я. А еще точнее – ваше любопытство, которое привело вас ко мне.
Неожиданно жестко он продолжил:
– Запомните, Таня, во всем, что с человеком происходит, виноват только он сам. И все его достижения – это его заслуга. Например, этот оперуполномоченный, Нижегородцев, о котором вы так нелестно отозвались, очень мужественный человек.
Таня покраснела. Она действительно довольно резко высказалась по поводу того, что Паша вильнул и свалил в кусты, не желая разобраться в смерти друга.
– Он предупредил вас. Это уже много. Он дал вам дельный совет – и это поступок друга. Он поступил совершенно правильно, поскольку отвечает за жену и детей. Герои часто умирают молодыми, и всегда одиноки, Таня, а мир принадлежит живым.
– Спасибо, вы меня так утешили, ну, так утешили! – в сердцах бросила Таня. Она чувствовала, как на нее вылили ведро холодной воды.
Дура, а ты чего ждала? Что она сейчас бросится решать твои проблемы? – подумала она, и постаралась сдержать подступающие к глазам слезы.
Поэтому, вопрос Яна расслышала не сразу.
– Таня, так у вас есть загранпаспорт?
– Есть. А что? – спросила она, не понимая, какое это имеет отношение к сказанному.
– Поедете со мной в Берлин? – скороговоркой, словно боясь вопроса, выпалил Вяземский и тут же, защищаясь, выставил перед собой руки:
– Таня, номера разные! Я имею в виду именно то, что говорю! Просто, самым лучшим решением будет увезти вас отсюда хотя бы на пару дней.
– А с чего такая любезность, Ян Александрович? Кто-то только что говорил, что человек во всем виноват сам?
– Говорил. И продолжаю говорить, – буркнул Вяземский, сосредоточенно вычищая остатки растаявшего мороженого. На Татьяну он упорно не смотрел и, кажется, даже слегка покраснел:
– Но кто сказал, что людям нельзя помогать.
– Так, поедете? – он со звоном опустил ложку в пустую вазочку.
– А… когда?
– Завтра. В крайнем случае, послезавтра.
– Что? Да кто же мне даст визу… А билеты? А как…
Вяземский жестом остановил поток вопросов.
– Поедемте к вам, вы мне отдадите загранпаспорт, завтра с утра я позвоню, и скажу, когда вылетаем.
– Но у меня нет денег, – предприняла последнюю безнадежную попытку Таня. Сердце часто-часто билось, и она прекрасно понимала, что поехать ужасно хочется, и что Ян предлагает это от чистого сердца, и что сейчас он скажет:
– Таня, это я вас приглашаю. И это я все оплачу. Хорошо?
– Хорошо, – ответила она, и Ян с облегчением выдохнул.
До Таниного дома их довез молчаливый Владимир.
Ян поднялся вместе с ней, вежливо поздоровался с Мурчем, дождался, когда Таня добудет из недр рабочего стола красную книжечку паспорта, и исчез, напомнив на прощание:
– Завтра с утра звоню.
Как только за ним захлопнулась дверь, Таня прислонилась к ней спиной, закрыла глаза, и пробормотала:
– Береснева, кто-то сходит с ума. Кажется, ты.
Глава 13
Московский офис компании «Nivva Ltd.» располагался в небольшом бизнес-центре на окраине.
Скромная вывеска над боковым входом, глазок видеокамеры – вот и все, что указывало на то, что за дверью находится офисное помещение.
Взбежав по ступенькам, Вяземский дернул на себя тяжелую дверь, кивнул двухметровому молодцу, выросшему из-за стойки с мониторами, и проследовал к себе в кабинет.
На ходу бросил секретарше – серьезной шатенке в строгом брючном костюме:
– Анна, пожалуйста, вызовите господина Сигурдсона.
Начальник службы безопасности появился на пороге кабинета через полторы минуты.
Посмотрел на шефа, явно пребывающего в состоянии тревожной задумчивости, и, приоткрыв дверь, высунул голову в приемную:
– Аня, пожалуйста, два кофе. Да, еще – нас с Яном Александровичем здесь нет.
Шатенка коротко кивнула, и Олаф закрыл дверь.
– Наглеете. Субординацию нарушаете. Анну Аней называете. Кстати, ей это нравится, – с тоской произнес Вяземский, откидываясь в кресле, и устало закрывая глаза.
Постучавшись, вошла Аня, ввезла столик с дымящимся кофейником и прочими принадлежностями для ценителей кофе.
Вяземский полез во внутренней карман ветровки:
– Анна, будьте добры, сделайте для владелицы этого паспорта шенгенскую мультивизу, и закажите нам с госпожой Бересневой билеты в Берлин. В Берлине нам потребуются два номера в какой-нибудь приличной тихой гостинице.
– На какой срок, Ян Александрович? – уточнила Анна.
– На двое суток.
Дождавшись, когда секретарша выйдет, Олаф поднял бровь и всем лицом изобразил недоумение:
– Даже так?
– Даже так, Олаф, даже так. А сейчас я тебе буду рассказывать, почему.
Рассказывать Вяземский умел. Он коротко и точно изложил все, что говорила ему Татьяна, не забыв охарактеризовать и эмоциональное состояние Бересневой.
Слушая ту, часть, о которой уже знал, Олаф вежливо кивал, а в тот момент, когда Вяземский заговорил о серийных убийствах с расчленением, что-то эмоционально пробормотал и, резко подавшись вперед, поставил чашку на столик.
Закончив рассказ, Вяземский допил кофе и снова откинулся в кресле.
Сложив пальцы домиком, уперся ими в подбородок, помолчал.
Молчал и норвежец.
Наконец, наливая себе вторую чашку кофе, произнес:
– И что это может значить, как думаете?
Вяземский качнулся вперед, оперся локтями о столешницу:
– Нет уж. Сначала я хочу услышать ваши соображения, уважаемый господин Сигурдсон.
– Если коротко, то где-то сидит «крот».
– Это я и сам понял, – махнул рукой Ян. – Вот где он сидит, и на каком этапе от нас такую важную информацию закрыли? Как думаете?
– Да нечего особо думать. Девушка сама сказала – дело у милиции, не церемонясь, забрали «соседи». До нас информация не дошла, а договоренность со «Спецотделом» еще никто не отменял, если я не ошибаюсь. Однако, мне никто о таком аспекте этой серии, как расчлененка, не говорил. Даже не намекнули, сукины дети!
– Русеете, Олаф, русеете, – с удовлетворением отметил Вяземский. – Ишь, как кроете.
– А-а-а! Тут поработаешь, начнешь хлестать водку и мечтать о возрождении Российской Империи почище самих русских!
– Так начинайте прямо сейчас! – рассмеялся Ян, и тут же посерьезнел: – Ладно, разрядились, теперь работаем. Я рассуждаю, если вы где-то видите нестыковку, поправляете. Идет?
– Идет, поехали, – кивнул Олаф.
– Начинаем плясать от убийства Мартынюка. Первые преступления произошли незадолго до его гибели, но он о них в донесениях не сообщал. Значит, или подробности и ему были неизвестны, или он только начал заниматься серией, и просто не успел отметить их в сводке.
Далее – убийства носят явно ритуальный характер. Татьяна точно запомнила слова оперуполномоченного о том, что расчленение делалось не в приступе ярости, а так, словно убийца старался добиться какой-то цели.
– Возможно, конечно. Но, почему это не может быть обыкновенный сумасшедший, свихнувшийся на сатанизме? – Олаф взял на себя роль «адвоката дьявола» и выискивал слабые моменты в построениях шефа.
– Возможно и такое. Но теперь давайте сопоставим это со временем появления здесь Мануэля Лесто, попыткой прощупать Татьяну Бересневу, и гибелью капитана Нифонтова, занимавшегося убийствами, и Станислава Загорулько, пытавшегося накопать информацию на Лесто.
Дойдя до книжных полок, Вяземский провел пальцем по корешкам, и развернулся:
– Теперь приплюсовываем к этому странное молчание «Спецотдела», который всегда сохранял в отношении Ордена благожелательный нейтралитет, а то и выступал союзником, и получаем следующие малоутешительные выводы…
Прервавшись, он сделал глоток кофе, и продолжил:
– В «Спецотделе» сидит крот. И, скорее всего, не один. И не «крот» даже, а несколько продажных мерзавцев, которым хорошо заплатил Лесто или его хозяева. Это вывод номер раз.
– А номер два? – спросил Олаф.
– А номер два со всей очевидностью вытекает из предыдущего. Готовится что-то крупное. И осуществиться это должно в ближайшие дни. Уж больно «горячая» информация об убийствах, такую долго не удержишь, проще слить дозировано. Раз они пошли на такую тотальную молчанку, значит, им надо выиграть буквально три-четыре дня, максимум, неделю, а дальше информация потеряет актуальность, или сама ситуация кардинально изменится.
– И вы не боитесь улетать в такое время?
– Боюсь. Очень боюсь, Олаф, – серьезно проговорил Вяземский, глядя на норвежца. – Но ситуация такова, что надо встретится с Кёлером. Причем, лично. В данном случае, я опасаюсь задействовать традиционные каналы связи, а выходить через тонкие слои – слишком опасно. Сами знаете, насколько быстро это отследят в Приграничье. Только внимание к себе привлечем. Но, ситуация, сложившаяся со «Спецотделом» вызывает у меня глубокую тревогу, поэтому я хочу получить от Кёлера полную картину активности. А самое главное – если «Спецотдел» действительно играет против нас, то задействовать обычные каналы – полное безумие. А уж если придется вступать с ними в прямое столкновение, то я должен точно знать, до каких пределов могу дойти. Как-никак, а мы рискуем схлестнуться с государственной спецслужбой. К тому же, хочу, чтобы Кёлер взглянул на Бересневу. Мне кажется, что у нее есть потенциал.
– Даже так… – повторил Олаф фразу, с которой начался разговор.
– Именно – кивнул в ответ Вяземский и сменил тему, – так что скажете по поводу моих построений?
– На сто процентов совпадают с моими, шеф. Но на один вопрос мы так и не ответили.
– Что именно затевается?
– Точно.
– А вот это вы и постараетесь выяснить, пока я буду гулять по Берлину, – улыбнувшись, обрадовал Олафа Вяземский.
Предложение Вяземского, его доброжелательный мощный напор, настолько ошеломили Татьяну, что она полностью упаковала сумку, собрала необходимые документы, убрала квартиру и покормила Мурча за два с половиной часа.
После чего села на кровать, и поняла, что делать больше нечего.
Ах, да, позвонить маме.
Не сообщая ненужных подробностей, она сообщила, что улетает на пару дней, благодаря знакомой из турагентства. Знакомая такая у Тани действительно была, но номер ее телефона Татьянина мама не знала, так что проверить информацию не могла… В результате, обрадованная Светлана Игоревна закончила разговор, уверенная, что любимой дочке наконец-то удастся отдохнуть и отвлечься после аварии.
Минут сорок Таня неприкаянно бродила по квартире, понимая, что делать ничего не может, разговаривать ни с кем не хочет, а уходить куда-то из дома попросту страшно.
В конце концов, она со вздохом села за рабочий стол и включила ноутбук. Если уж убивать время, то с пользой. Вяземский просил собрать информацию, которая могла бы объяснить, что ищет Лесто среди московской эзотерической публики.
Все, что говорил ей Ян, она помнила, но происходящая вокруг чертовщина до сих пор не укладывалась в голове.
Спецслужбы, шаманы, зомби с обрезками труб, несчастный случай, явно отдающий убийством. Дикая эта авария, после которой впору бежать в церковь и свечки ставить.
Не бывает такого в двадцать первом веке.
В этот момент она неловко повернулась, и плечо протестующее заныло.
А ты говоришь, не бывает! – сказала она самой себе, и решительно выбросила из головы мысли о том, что может быть, а чего нет.
Однако, подумала она, шевеля пальцами над клавиатурой, – что именно искать? Какие отправные точки? Из чего исходим?
Вяземский говорил что-то о Темном Знании. Причем, произносил название именно так – с заглавных букв.
Следовательно, надо как можно больше узнать о всяческой нечисти.
И она набрала запрос.
С раннего детства у нее проявилась одна особенность, позволившая Татьяне стать очень неплохим журналистом, но сделавшая ее абсолютно непригодной для монотонной офисной работы – увлеченность.
Если дело ее интересовало, она уходила в него с головой, и напрочь забывала об окружающем мире. Вывести ее из этого состояния могли только внешние обстоятельства. Например, как сейчас, разразившийся музыкой коммуникатор.
Вздрогнув, Таня схватила аппарат.
Звонил Вяземский.
– Таня, здравствуйте. Я заеду за вами завтра в шесть. Вылетаем в восемь утра, но все вопросы уже решены, так что, мы можем особо не спешить.
– Х-хорошо. Я готова. – Таня все еще не до конца верила в происходящее, а потому сама не знала, как реагировать.
– Простите, что поздно вам сообщил, – в голосе Вяземского явно чувствовались извиняющиеся нотки, – но мне только недавно принесли ваш паспорт.
– Ой, а сколько время? – Таня только сейчас догадалась посмотреть на часы.
Оказалось – уже половина двенадцатого ночи.
Если Ян заедет в шесть, то встать надо не позже пяти.
И стоило ли ложиться?
Подумав, решила, что – стоит. Но, перед тем, как отправиться в постель, она решила распечатать наиболее интересные статьи, и упорядочить мысли, записав основные пункты в любимую молескиновскую тетрадь.
Закрыв глаза, она почти моментально провалилась в полузабытое состояние, часто бывшее ее спутником в студенческие времена. В голове гудели слова, причудливо переплетаясь, теснились образы, голова кружилась от обилия звуков и картин.
По опыту, она знала, что успокоить этот кавардак, можно только одним способом – свернуться калачиком, поймать один из образов, уцепиться за него, и потихоньку упорядочивать информацию.
Обычно, минут через двадцать, она засыпала, а, проснувшись, обнаруживала, что самая суть узнанного накануне, крепко осела в голове.
Мелькнула картинка, увиденная на одном из сайтов – изображение Чернобога.
Темное худое лицо с острой бородкой клинышком, недобрый внимательный взгляд больших черных глаз устремлен куда-то вверх и в сторону. На голове божества – корона с острыми грубо обработанными зубцами разной величины, обруч короны украшают необработанные драгоценные камни.
С него Таня и начала сегодня свои поиски. Конечно же, она понимала, что этот «интернет-рейд» не более чем баловство, попытка убить время и даже студент исторического факультета, скорее всего, засмеет результаты «изысканий». Но процесс оказался на редкость увлекательным, а то, что она узнала, наверняка поможет ей сделать не один материал.
Она уцепилась за образ Чернобога, и принялась раскладывать по полочкам факты, вымысел и домыслы.
Вяземский просил узнать, чем именно мог интересоваться Лесто, что узнавать у людей, увлекающихся эзотерикой и славянским язычеством.
При этом он говорил о Темном Знании. Таня решила, что вряд ли такой человек, как дон Мануэль будет выпытывать тайны свадебных обрядов или методы излечения младенцев от желудочной хвори.
А потому, она принялась за изучение «темной половины» славянского пантеона.
Прокручивая экраны с изображениями и описаниями разномастной нечисти, она пробормотала:
– Да уж, в воображении предкам не откажешь.
Мир древних славян был густо населен водяными, лешими, вилами, берегинями, полевиками и множеством других, добрых и злых, существ и духов.
Но все это казалось Татьяне мелким, неподходящим для того, что она искала. Хотя, что именно она искала то?
Этого она и сама не знала.
Подумав, набрала в поисковике «злые боги славян», и спустя пару секунд удовлетворенно произнесла: – Та-а-ак!
Пантеон собственно богов оказался не слишком велик, а роль главного злодея и властелина темных сил однозначно отводилась Чернобогу – повелителю холода, зла и безумия. Черноликий, с усами цвета темного серебра, он заставил Таню поежится. Древних изображений бога она не нашла, но и более или менее современные художники изображали его схожим образом – как излучающего темную жестокую силу властителя, глядящего на мир с яростным высокомерием.
Судя по тому, что она прочитала, Чернобога боялись и старались его умилостивить, принося кровавые жертвы, в том числе и человеческие.
Это Таня выписала в тетрадь и набрала имя, упоминавшееся не реже, чем Чернобог – Морана.
Богиня смерти, владычица холода. Таня подумала, что, наверное, Снежная Королева явилась как раз более цивилизованной, смягченной версией Мораны, которая не ограничивалась похищением маленьких мальчиков, а вымораживала целые деревни.
В книжке с черной обложкой появилось еще одно имя. Подумав, Таня вписала туда же: «Мары – слуги Мораны. Злые духи, которые ходят, держа голову под мышкой. Умерщвляют тех, кто отзовется на их шепот».
Лежа, крепко зажмурив глаза, Таня поежилась, и поплотнее завернулась в одеяло.
От Мораны мысли ее перетекли к зловещему богу ацтеков.
Тецкатлипока – «дымящееся зеркало». Бог-искуситель, требующий человеческих жертв, бог пещер и землетрясений, засухи, звезд и холода, олицетворение Севера.
Он рыскал по улицам ацтекских городов, разыскивая преступников, и он же олицетворял собою жертвенный нож. Его называли «тот, рабами кого мы все являемся».
Каждый год ацтеки избирали «воплощение» Тецкатлипоки, все желания которого неукоснительно исполнялись.
Но в конце года «воплощение» приносилось в жертву своему кровавому господину.
Таня почувствовала, что ее накрывает пелена дремоты. Она расслабилась, подтянула под щеку подушку и через несколько минут дыхание замедлилось, сделалось тихим и ровным.
Но спала она беспокойно, лоб пересекла морщинка сосредоточенности, глаза под веками беспокойно двигались, словно она пыталась рассмотреть что-то в своем сне.
Она стояла на опушке глухого леса, черной стеной возносящегося к ночному небу, усыпанного нестерпимо сверкающими в морозном воздухе звездами.
Таня выдохнула, и дыхание вырвалось облачком холодного пара.
Только теперь она поняла, что стоит совершенно обнаженная в глубоком снегу.
И тут же она ощутила холод. Холод – повелитель, страшный многовековой. И она оказалась в самом его сердце.
Каждый вдох вымораживал легкие, глаза заслезились, слезы тут же застыли на щеках, но она этого уже не чувствовала.
В тщетной попытке согреться, Таня обхватила себя руками и попробовала растереть плечи, но руки отказывались двигаться.
Она хотела закричать, но замерзшие губы лишь слегка разомкнулись, треснули, и на снег упали капли крови.
Тихонько застонав, Таня попробовала сделать шаг, но потеряла равновесие и упала в снег.
Пропали все ощущения, кроме дикого ужаса.
Внезапно тишину ледяной равнины нарушило тихое шипение.
Таня с трудом разлепила веки. По черному, искрящемуся острыми разноцветными искрами, снегу неслись огромные сани из прозрачно-голубоватого льда.
Правила санями черноволосая укутанная в белоснежные меха. Сани неслись сами по себе, женщина лишь задавала направлении, е легонько касаясь рукой левой или правой кромки полозьев, которые, плавно изгибаясь, возвышались над головами пассажиров саней, подобно гигантским бивням.
Почему-то Таня ни на минуту не усомнилась в том, кто правит чудесными санями. Морана. Повелительница холода.
Узнала она и мужчин, стоявших позади богини, хотя они выглядели совсем не так, как на иллюстрациях к статьям.
Чернобог, как и Морана носил меховое одеяние, состоявшее из распахнутой на бочкообразной груди куртки и доходящих до колен штанов. Запрокинув лицо с гладко выбритым подбородком и длинными, отливающими серебром, усами, он жадно вдыхал нестерпимо холодный воздух.
Рядом, держась левой рукой за борт саней, стоял плосколицый человек с очень смуглой кожей. В руках он держал длинную палку, на кожаном поясе висел каменный нож, а рядом покачивалось подвешенное на кожаных шнурах зеркало, исходящее черным дымом.
Тецкатлипоки повернул голову и посмотрел на Таню.
– Пожалуйста, пожалуйста, не оставляйте меня здесь, – попыталась крикнуть она, хотя и понимала, насколько глупо рассчитывать на милосердие этих богов, но уже не смогла разомкнуть губы.
С криком она проснулась. Тело сотрясала крупная дрожь, Таня не чувствовала ног, с трудом сгибались руки, пальцы не слушались, словно она действительно провела несколько часов на холоде.
Тяжело, со всхлипами, дыша, она приходила в себя.
Бодро заиграл мелодию из «Полицейской академии» коммуникатор. Значит, пять утра.
Откинув одеяло, она выпрыгнула из кровати.
Глава 14
Ранним майским утром, когда Татьяна только просыпалась, и наскоро сооружала себе немудреный завтрак, в ожидании Вяземского, по Минскому шоссе пронеслись три неброские иномарки. Опытные водители строго сохраняли в колонне дистанцию, предусмотрительно притормаживали перед постами ГИБДД, но ни один инспектор не повернул голову в их сторону – маленькую колонну надежно защищала от посягательств людей с полосатыми палочками мощная аура власти, которую инстинктивно чувствовали и люди в форме, и другие водители, безропотно уходившие из левого ряда, пропуская автомобили.
Почти не снижая скорости, автомобили ушли на поворот к Голицыно, миновали сонный поселок, власти которого то хотели сделать его городом, то пугались и снова превращали в поселок городского типа, и влетели в предусмотрительно открытые металлические ворота, за которыми начиналась ухоженная улочка, с возвышающимися по обе стороны кирпичными особняками.
О продаже домов в этом месте никто не давал объявлений, в отличие от многих других «элитных поселков», как грибы после дождя разросшихся вокруг Москвы в конце девяностых. Здесь все дома строились для себя и каждый знал, кто живет рядом.
Одним из негласных правил жизни в этом поселке являлось – никогда не спрашивай, что делает твой сосед. Правило это соблюдалось неукоснительно, а потому никаких трений, характерных для «шести соток» здесь не возникало.
Автомобили свернули к изящному двухэтажному дому с башенкой, стилизованной под башню средневекового замка.
Сначала из передней и задней машины выбрались деловитые молодые люди в ладно сидящих синих костюмах. Без спешки и шума они распределились по участку, и словно бы растворились в тихом подмосковном воздухе.
Затем открылась передняя дверь автомобиля, ехавшего в центре кортежа, и оттуда показался Мануэль Лесто. Подойдя ко входной двери в дом, он вежливо постучал, и, подождав несколько секунд, открыл ее. Переступив порог, исчез в доме на пару минут, вернувшись, сбежал с крыльца, и открыл заднюю дверь автомобиля.
Из салона неторопливо выбрался широколицый Ицкоатль. Лесто, продолжая сгибаться в почтительном поклоне, что-то сказал своему господину, после чего индеец коротко кивнул, и они оба направились в дом.
Молодой человек, как брат-близнец похожий на тех, что рассредоточились по участку, провел гостей в большую светлую комнату, со стенами, отделанными простыми некрашеными деревянными панелями. Пол также состоял из широких досок, да и обстановку комнаты составляла исключительно тяжелая деревянная мебель.
В центре комнаты стоял, ожидая гостей, высокий пожилой человек, чья выправка безошибочно выдавала военного. Причем, что-то в его облике вызывало образы старой кинохроники – Государь-Император принимает парад, маршируют гвардейские полки…
Последний участник встречи также отличался отменной выправкой, но уже иной – характерной для людей, послуживших в горячих точках – более расслабленной, гибкой, готовой смениться жесткой атакой.
Войдя, Лесто отошел в сторону, а Ицкоатль приблизился к высокому старику и внимательно посмотрел тому в глаза. Тот, не дрогнув, встретил взгляд непроницаемых черных глаз. Некоторое время безмолвная дуэль продолжалась, и индеец, рассмеявшись, первым развел руки в стороны, показывая, что признает соперника равным себе.
Величественно поклонившись, старик сделал рукой приглашающий жест:
– Прошу вас, господа, рассаживайтесь.
Севший напротив человека в кресле Ицкоатль коротко кивнул, его визави ответил таким же кивком. Лесто сел рядом с хозяином, старик опустился напротив индейца на стул с высокой спинкой.
– Итак, господин Лесто, наконец, мы все встретились, – начал пожилой. – Сегодня я пригласил на встречу и Валерия Степановича, думаю, ему надо быть в курсе происходящего.
Лесто перевел Ицкоатлю слова старика, и индеец, кивнув, бросил короткую вопросительную фразу.
– Великий Ицкоатль хочет знать, когда может состояться ритуал?
Старик усмехнулся:
– Не все сразу. Вам придется потерпеть еще несколько дней. К сожалению, то Место Силы, которое мы хотели использовать первоначально, сейчас попросту недоступно. Мы всеми силами ищем новое, но на это нужно еще хотя бы три-четыре дня.
Лесто, взявший на себя роль переводчика, наклонился, и зашептал индейцу на ухо. Выслушав, тот заговорил резким недовольным тоном.
Лесто сглотнул, но перевел:
– Великий Ицкоатль говорит, что ждать больше нельзя. Говорящий с Тецкатлипока требует, чтобы ритуал был проведен как можно быстрее.
– Требует?! – неожиданно загремел в комнате голос высокого старика. Он поднялся во весь рост, и казалось, заполнил собой все пространство комнаты, нависая над неожиданно ставшими маленькими и жалкими, людьми:
– Требует?! Вы забываетесь! Я – Великий жрец Чернобога и Морены! И я решаю, когда и как помочь вам – чужестранцам, пришедшим ко мне с мольбой! Это мои боги говорили со мной и это они согласились пожертвовать своим воплощением, чтобы дать возможность вернуться в мир вашему владыке! И вы говорите мне о каких-то требованиях?!
Со своего места поднялся Ицкоатль. Лицо его сохраняло бесстрастность, но, казалось, он готов разорвать говорившего.
Указывая на жреца Чернобога пальцем, он что-то гневно прокричал и, повернув голову, взглянул на Лесто. Тот снова перевел:
– Великий Ицкоатль говорит, что вы должны выполнять волю ваших богов, а не придумывать объяснения. Между нашими богами заключен Договор Возвращения, и ваше дело – исполнять его незамедлительно. Великий Ицкоатль напоминает, что именно благодаря «дымящемуся зеркалу» и власти над заморозками в любое время года, Тецкатлипока и имеет возможность воплощения, что признали и твои боги!
Спокойный, с ленцой, голос, раздавшийся из-за стола, заставил всех троих посмотреть на говорившего.
Четвертый участник встречи смотрел на троицу, вальяжно развалившись в кресле.
– Вы знаете, вот, сколько живу, столько и удивляюсь тому, как самые стройные планы рушатся оттого, что при первых же трудностях, участники начинают искать крайнего. Вы, что, ларёк в пригороде делите? – с искренним удивлением спросил он.
Жрец Чернобога и Ицкоатль смотрели на говорившего с плохо скрываемым бешенством, но тот, казалось, совершенно не испытывал страха.
Посмотрев на них еще несколько мгновений, он неожиданно жестко сказал:
– Сядьте. И послушайте меня.
Говоря это, он поднялся из кресла. Оказалось, что ростом он не уступает старику, а габаритами намного превосходит.
Кивнув Лесто, неожиданный оратор сказал:
– Переводите, дон Мануэль. Всё переводите. Я чувствую, пришло время немного освежить память нашим почтенным гостям.
Лесто шепотом перевел сказанное. Старик же сидел, продолжая свирепо глядеть на говорившего.
– Итак, разрешите вам всем напомнить, что не будь меня, вы бы здесь не собрались. Вы, собственно, кем были то, уважаемый Борис Вениаминович? – спросил он старика, положив ему руки на плечи и нагнувшись к самому уху.
Старик дернулся, но промолчал.
– Вот именно… В безвестности прозябали. И все ваше служение Чернобогу сводилось к убийствам кур возле деревянного столба, упрятанного от посторонних глаз в мещерской глуши.
Борис Вениаминович попытался что-то сказать, но широкоплечий прервал его, наставив в лоб указательный палец.
– Да и там я вас нашел без особого труда. И обязан был бы сдать Стражам. Или без затей отправить к нам на Базу-17.
– Но мы!
– Да! Мы! Договорились. А потому сидите и слушайте.
И жрец сел.
– Теперь вы, Лесто и ваш господин. Поправьте, если я ошибаюсь, но вы сами охотно работали с парнями из Колумбии и ходили под смертным приговором за распространение наркотиков, а сил некогда могучего Ицкоатля и Говорящего с Тецкатлипокой, хватало только на то, чтобы удерживать в страхе пару мелких лесных деревушек.
Дождавшись перевода, Ицкоатль величественно кивнул, и заговорил. Лесто перевел:
– Великий Ицкоатль говорит, что согласен с горькой мудростью ваших слов и желает, чтобы вы говорили и дальше, уважаемый Валерий Степанович.
– И на том спасибо, – несколько театрально поклонился Валерий Степанович.
– А теперь к делу. До тех пор, пока я руковожу «Спецотделом», мне удастся скрывать информацию от Стражей и моего руководства, но не забывайте – я не всемогущ и не вездесущ. И не все люди в Отделе знают о том, что происходит. Поэтому, тянуть не в моих интересах.
Он жестко усмехнулся: – Я тоже хочу получить свою награду.
– И все же, – спросил Лесто, – Что мешает проведению ритуала?
– Именно это и пытался вам сказать Борис Вениаминович. Поймите же, место, которое одновременно подходило бы и для принесения жертв Чернобогу с Мореной, и вызова Тецкатлипоки найти крайне сложно. Тем более, что Говорящий с Тецкатлипокой ослаблен, и ему самому постоянно нужны жертвы просто для того, чтобы существовать в материальной форме. Значит, нужна могучая энергетика, а само место ритуала, ко всему прочему, не должно контролироваться Стражами, и не привлекать внимания властей. И находиться как можно ближе к Приграничью, чтобы пробой удалось провести совершенно нетипичным образом. Вы же сами мне говорили, что основную часть ритуала, совершенно чужого для этой земли, придется проводить в самом Приграничье. Не забывайте еще и о том, что никто не пробовал осуществить пробой для Изгнанного на таком расстоянии от места, где он был изгнан.
– Увы, это так. Для того, чтобы один из Изгнанных смог вернуться, нам придется принести необходимые жертвы между мирами. И нет никакой гарантии, что нам удастся добиться результата. Еще никто не пробовал вернуть бога в таком отдалении от мест, где ему поклонялись, – с неохотой подтвердил жрец Чернобога.
– И вы думаете, что все это время Стражи будут сидеть и смотреть, сложа руки? Да они сразу же помчатся к месту, стоит только им засечь пробой. А команда, которую сюда прислали после устранения Мартынюка, производит впечатление настоящих профессионалов. Таким образом, место должно контролироваться моими людьми, которые должны дать вам время для того, чтобы провести ритуал должным образом. Я ничего не упустил?
Начальник «Спецотдела» обвел присутствующих внимательным взглядом.
– Судя по вашему молчанию, ничего. Тогда давайте продолжим. Мои люди постарались систематизировать всю информацию о так называемой Брюсовой карте. Удалось установить достаточно точные координаты мест, которые он называет «сильными». Эти описания можно сопоставить с современной топографией области. Вас я попросил приехать потому, что окончательно определить пригодность объекта можете только вы. Так, что, займемся делом?
Он поднял тубус, стоявший все это время рядом с креслом, и вытащил из него несколько свернутых в трубку карт.
Разложив бумаги на столе, придавил норовившие загнуться углы тяжелой хрустальной вазой и массивной пепельницей:
– Вот, смотрите, что нарыли мои аналитики.
Все четверо склонились над картами.
Пятый раз проверив, достаточно ли у кота воды и еды, Татьяна снова встала у окна на кухне, и всмотрелась в сонный двор. Постояла несколько секунд, нервно развернулась, ушла в комнату. На часах было 05–55.
Ян обещал приехать в шесть, и ровно в 06–00 под окнами зашуршали шины автомобиля. Таня не стала дожидаться, когда хлопнет дверь машины, чмокнула Мурча во влажный нос и, заперев квартиру, сбежала вниз.
Конечно, же, Вяземский ждал ее возле открытой двери автомобиля. Глядя на Таню, он смущенно улыбался, и казался совершеннейшим мальчишкой, приехавшем на первое свидание.
Неожиданно Таня поняла, что куда больше стесняется не его, а сидящего за рулем Владимира. Наверняка же будет сейчас глазеть на нее – вот, мол, новая любовница шефа. Стыдобища то какая…
Разозлившись на себя за глупые мысли, она решительно направилась к машине. Ян поспешил навстречу, и молча отобрал у нее дорожную сумку. Укладывая сумку в багажник, сказал:
– Здравствуйте. Как спалось?
– Отвратительно, если честно. Всю ночь мучили кошмары.
– Таня, а вы летать не боитесь часом – озабоченно глянул на нее Вяземский. – Впрочем, лететь недолго, переживете.
Он негромко хлопнул крышкой багажника, и жестом предложил садиться в машину.
Закрывая дверь автомобиля, она испытала необыкновенно сильное чувство – казалось, она не просто уезжает, а оставляет позади все, что было до этого момента. Вот, сейчас закроется дверь, автомобиль, мягко урча, вырулит со двора, и все, что случилось с ней за тридцать лет, останется позади. Страница перевернется, и перед ней откроется совершенно чужой неведомый мир, в котором ей придется существовать дальше.
Она едва не закричала: – Стоп. Не надо. Подождите, я выйду!
Но куда сильнее страха было желание увидеть, а что там, в этом новом мире. И, откинувшись на спинку сиденья, она выдохнула:
– Поехали!
Дальнейшие события слились для нее в сплошную разноцветную киноленту, где ей отводилась роль зрителя. Ян и Владимир, который, едва она с ним поздоровалась, ответил широкой добродушной улыбкой, и отсалютовал двумя пальцами, казались ей двумя волшебниками, попросту не замечающими препятствий.
Московский аэропорт показался ей странно молчаливым, затаившимся, полным приглушенных звуков и теней. Владимир помог им сдать багаж, дождался, когда они пройдут паспортный контроль, после чего, пожав руку Вяземскому, и снова улыбнувшись Тане, покинул их.
Уже объявили посадку на рейс, и Ян, вежливо взяв ее за локоть, повел к нужной секции.
Забитый пассажирами автобус подвез их к самолету, и вот она уже стоит под огромным белым крылом, а рядом спокойно ждет своей очереди пройти на посадку спокойный сероглазый мужчина с мальчишеской улыбкой.
Таня поймала себя на том, что постоянно исподтишка посматривает на него, и, кажется, покраснела.
А потом она никак не могла застегнуть ремень безопасности, и Ян, заметив это, нагнулся, вежливо забрал половинки ремня, и защелкнул тяжелую металлическую пряжку.
Завыли двигатели, самолет вздрогнул, и медленно покатил к взлетной полосе.
Что-то рассказывала, подкрепляя слова энергичными жестами, стюардесса, но Таня не понимала ни слова, казалось, в мире выключили звук, оставив только изображение, зато краски стали нестерпимо яркими, и она закрыла глаза.
В ушах бухало, и она поняла, что это ее сердце.
– Господи, да я, никак, боюсь, – мысленно простонала она, и тут же спохватилась. А чего, собственно говоря, она так испугалась?
Летела она далеко не первый раз, за границей тоже бывала, на английском, худо-бедно, объясниться сможет.
Пришлось признаться, что она до дрожи боится того, что испытывает к мужчине, сидящему в соседнем кресле.
Спроси ее, а что она чувствует, и Таня не смогла бы точно ответить, но сердце ее сладко замирало, безумно хотелось на взлете, когда все внутри ухнуло куда-то вниз, взять его за руку, и сильно-сильно сжать, чтобы ощутить ответное пожатие твердой сухой ладони.
Вместо этого она вцепилась в подлокотники и сжала зубы.
Полет она почти не запомнила, полностью погрузившись в борьбу с собственными страхами и мечтами.
Ян, посмотрев на нее, сделал какие-то выводы и, сказав, – Таня, я почитаю пока, если вы не против? – раскрыл серую пластиковую папку, которую достал из своей дорожной сумки перед взлетом.
Но она время от времени ловила его внимательные взгляды.
И – вдруг, разом, под крылом поплыл серо-зеленый, состоящий, казалось, из сплошных футбольных полей и небольших трех-четырехэтажных домов Берлин. Самолет вытряхнул из своего брюха шасси, толкнуло снизу, и они уже катились по бетону аэропорта Тагель.
Таня выглянула в окно и поразилась тому, насколько пейзаж за иллюминатором похож на тот, что она видела, каждый раз прилетая, в маленький аэропорт Адлера, но как только они вошли в здание, сходство с обшарпанным одноэтажным аэропортом курортного городка исчезло.
Спокойные, излучающие доброжелательность и чувство собственного достоинства таможенники, негромкие объявления на немецком и английском, отсутствие спешки…
Незаметно для себя, Таня успокоилась. Во всяком случае, в ее мире снова включили звук.
Навстречу Вяземскому спешил румяный улыбающийся человек в серых, чуть коротковатых, брюках и полосатой рубашке с короткими рукавами. Рубашка угрожающе натягивалась на крепком животе, слегка подрагивавшем при каждом шаге.
Вяземский крепко пожал руку встречающего, и обменялся с ним парой фраз на немецком.
Повернувшись к Тане, представил:
– Герр Бухгольц, представитель компании в западной Европе.
И, уже обращаясь к немцу:
– Госпожа Татьяна Береснева.
Бухгольц церемонно поклонился, и ответил на хорошем русском:
– Искренне рад знакомству.
Не слушая возражений Татьяны, он отнял у нее сумку, и повлек их к выходу из аэропорта, на ходу рассказывая:
– Как вы и просили, я арендовал машину. Фольксваген-Пассат, надеюсь, он вам подойдет. Сейчас я довезу вас до гостиницы, и отдам вам ключи. Если я понадоблюсь, Ян Александрович, вы всегда застанете меня в офисе. А, вот и наш автомобиль.
В Берлине Таня еще ни разу не была, и потому пока они ехали из аэропорта в город, с любопытством смотрела по сторонам. Ее снова удивило сходство окружающей местности с небольшим южным городом – обилие зелени, солнца, неторопливые движения прохожих. Усиливало сходство и множество по-восточному одетых смуглых женщин и детей.
Миновав площадь, посреди которой белокурая валькирия в фуражке и ярко-желтом жилете регулировала движение, Бухгольц перестроился в правый ряд, и притормозил у тротуара.
– Мы приехали. Ян Александрович, номера, как вы и просили, забронированы, ключи от машины я оставлю у портье, так что, вы идите, а я займусь парковкой.
Вяземский тепло поблагодарил расплывшегося в улыбке немца и, пожав на прощание Татьяне руку, Бухгольц отбыл.
Регистрация заняла несколько минут, и лишь поднимаясь вдвоем с Вяземским в лифте, Татьяна поняла – она в Германии, в незнакомом отеле, вдвоем с мужчиной, одно присутствие которого, заставляет ее сердце замирать.
Бесшумно открылись двери лифта. Этаж встретил их уютной тишиной давно обжитого, ко всему привыкшего, здания.
– Вот и ваш номер, – сказал Вяземский, останавливаясь перед дверью с номером 503. – Мой чуть дальше, пятьсот седьмой.
Таня открыла дверь, и вошла в маленький, но на редкость уютный, похожий на старинную шкатулку, номер.
Вяземский тихо вошел следом, помявшись на пороге, поставил Танину сумку, и сказал:
– Ну, вы обустраивайтесь, я буду у себя в номере.
Сердце гулко бухнуло, и застряло где-то в горле. Таня поняла, что внутри у нее разрослась звенящая пустота ожидания. Пустота звенела на нестерпимо высокой ноте, моментально пересохли губы, руки вдруг стали ледяными, она не чувствовала кончиков пальцев.
Непослушными ногами она сделала несколько шагов и, обняв Вяземского, уткнулась в его ветровку.
Губы не слушались, но она выговорила, наконец, то, что хотела сказать с первой их встречи:
– Останься, пожалуйста. Не уходи.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
