Страж пятого порядка

Глава первая: Ещё один призыв

Умирать я умею. Это не хвастовство. Просто за столько лет в Альказаке через это проходит каждый, и ко второй сотне раз ты знаешь всё наизусть: короткий звон в ушах, холод, который поднимается от пальцев, и голубое окно над тобой. Тридцать секунд. Потом тёплая вода фонтана, мокрые сапоги, статуи, стоящие спиной к спине, и кто-нибудь из новичков, который таращится на тебя с края чаши: «Это правда вы? Тот самый?»

Тот самый. Страж пятого порядка, который не может умереть насовсем.

В этот раз я тоже не умер насовсем. Я сразу это понял. Звон был, холод был, окно было. Я лежал щекой на досках, на обломках того самого стула, и видел всё одним глазом. Второй смотрел в пол, и в нём было темно и мокро.

Я не чувствовал руки. Правой, той, что сжимала пистолет. Последнее, что я от неё помнил, — хруст. Не звук даже, а ощущение, будто внутри запястья кто-то переломил сухую ветку.

А потом надо мной склонилась Лорин.

Я видел её снизу и сбоку: край белой формы, багровую прядь, упавшую на щёку, фиолетовый кончик этой пряди. Видел её руку. Она подняла её к голубому окну. Медленно, спокойно, как поднимают руку к полке, на которой стоит знакомая банка.

Я знал этот жест. Я видел его в Церкви. Тифани на коленях, голова на камнях, тридцать секунд таймера, и вот эта же ладонь. Один кулак. Хруст. Чёрные трещины по голубому свету. И никакого фонтана. Никогда.

Лорин.

Губы не шевелились. Мёртвые губы не шевелятся. Но внутри я орал.

Лорин, что ты делаешь?!

Пальцы коснулись света. Окно дрогнуло, по краю побежала чёрная нить, тонкая, как волос.

Не надо. Слышишь? Не надо! Лорин!

Она не слышала. Она смотрела не на меня, а на цифры, и лицо у неё было такое, какое бывает у человека, который заполняет отчёт. Сосредоточенное. Почти скучное.

Я считал тебя другом.

Это была самая глупая мысль из всех, что могли прийти мне в голову за пятнадцать секунд до вечности. Не «я тебя достану». Не «во имя Алзора». А вот это: обиженное, детское, такое, за которое мне стало бы стыдно, если бы я был жив.

Я считал тебя другом. Я сидел с тобой в Церкви. Я клялся не выдавать вас Инквизиции. Я приходил к тебе в комнату проверить, всё ли с тобой в порядке, и сбегал, как мальчишка, когда вместо тебя на меня смотрела она. Я...

Я только что нажал на спуск, целясь тебе в лоб.

Эта мысль пришла и легла рядом с первой. И обе были правдой.

Я бесился. Я рвался из этого тела, как рвутся из мешка, и мешок не поддавался. Я хотел встать. Хотел ударить её по руке. Хотел хотя бы моргнуть. Но я был мёртв, а мёртвые в Альказаке ничего не могут. Только смотреть. Пятнадцать секунд смотреть, как тебя стирают.

Голубые цифры над её пальцами дрогнули.

Пятнадцать.

И мир повернулся.

* * *

Это тоже было знакомо. Вторая половина. Последние пятнадцать секунд система показывает тебе, как ты умер. Для чего, я так до конца и не понял. Вайт говорила, что это милость: чтобы ты знал, кому мстить. Алзи говорил, что это просто лог. Я склонялся к его версии.

Взгляд оторвался от досок и поднялся над комнатой, как поднимается пар. Я увидел всё сверху и чуть со стороны, будто стоял на шкафу.

Свеча. Стол. Пергамент, перо, которое она так и не обмакнула. Камин. Лужица талого снега у ножки стула, с моих сапог.

И я сам. Стоящий. Живой. С чёрным пистолетом в вытянутой руке.

Рука тряслась. Я не помнил, что она так тряслась. Изнутри мне казалось, что я держу его твёрдо, что я, наконец, хоть в чём-то держу всё твёрдо. А со стороны ствол ходил ходуном, выписывал в воздухе неровные восьмёрки, и человек, который его держал, был серым, небритым, с красными глазами.

Это я?

Палец согнулся. Побелел сустав.

Щелчок.

Тишина. Я со стороны смотрел, как я смотрю на пистолет. Как не нажимаю второй раз.

Лорин встала. Обошла стол. Подошла вплотную, так, что дуло почти касалось её переносицы. Что-то сказала. Звука в этой части не бывает, но я помнил слова и так. «Я разочарована, что Нофорд всё-таки выстрелил». И ещё что-то. Я не понял тогда. Не понимал и сейчас.

Рывок за ворот. Я падаю. Обломки стула. По моему телу на долю секунды проходит рябь, и мне со шкафа видно, как плечо и половина лица смазываются, как плохо сшитая картинка.

Колено. Запястье. Она выворачивает его коротко, умело, без злости, и я со стороны вижу, как у меня открывается рот.

Пистолет у неё в руке.

Рукоять. Сверху вниз.

Один раз.

Я смотрел, как моя голова падает набок, и думал почему-то не о боли и не о ней, а о том, что так и не разжал левый кулак. Он так и остался прижатым к груди. Как будто я там что-то прятал.

Над моим телом вспыхнуло голубое окно.

И взгляд вернулся.

Не плавно, как поднимался, а рывком, будто меня дёрнули за шиворот обратно в мешок. Доски у щеки. Темнота во втором глазу. Голубой свет сверху.

Это было неправильно. Повтор всегда идёт до конца. После него — фонтан. Вода, холод, площадь. А я лежал на полу её комнаты и снова видел окно.

Цифры в окне стояли на пятнадцати.

Потом стало шестнадцать.

Я смотрел на них и не понимал, что вижу. Семнадцать. Восемнадцать. Таймер не убывал. Он рос, ровно, по секунде, как растёт столбик воды в стакане. Девятнадцать. Двадцать.

Что она сделала? Что ты со мной сделала, Лорин?

Рядом со мной кто-то стоял.

Я видел только край. Белая ткань. Не академическая форма Демиургов, а что-то простое: ни нашивок, ни герба, ни шитья. Колено, опущенное на доски рядом с моим лицом. Рука, протянутая к окну. Ладонь не сжата в кулак. Она лежала на голубом свете плашмя, как кладут ладонь на тёплую печь, и свет под ней не трескался.

Двадцать три. Двадцать четыре.

Я повёл единственным глазом выше, насколько мог.

Девушка. Волосы короткие и белые, совсем белые, до самых кончиков. Не седые: седина бывает с желтизной, с серым. Эти были как свежий снег, на который ещё никто не наступил. Брови при этом чёрные, тонкие, резкие. И глаза чёрные. Она смотрела на цифры, закусив губу, и шевелила губами, будто считала вместе с ними.

Двадцать семь.

Она кого-то мне напоминала. Я не мог понять кого. Это было как слово, которое вертится на языке, а язык мёртвый.

Двадцать девять.

Тридцать.

* * *

Она убрала ладонь медленно, по одному пальцу, как убирают руку с карточного домика, который только что достроили.

Окно погасло.

И я вдохнул.

Воздух вошёл в грудь так резко, что меня скрючило. Я закашлялся, перевернулся на бок, упёрся ладонью в пол. Правой ладонью. Только когда она приняла на себя весь мой вес, я понял, что запястье не болит. Совсем. Я поднял руку к лицу, повертел. Целая. Пальцы гнулись. Ни отёка, ни хруста.

Я тронул висок. Сухо. Ни крови, ни вмятины.

Я сидел на полу. Не в воде. Не на площади. Не на фонтане Велеса и Вайт, где мне положено было сидеть мокрым и злым. На полу её комнаты. Там же, где лежал.

— Получилось, — сказал кто-то рядом. Тихо, будто боялся спугнуть. А потом громче, на выдохе, звонко: — Получилось!

Я поднял голову.

Она сидела на пятках в шаге от меня и прижимала обе руки к груди. Плечи у неё ходили вверх-вниз, как после бега. Лицо светилось. Иначе не скажешь. Так светятся дети, когда у них впервые получается запустить воздушного змея, и он не падает, а летит.

— Наконец-то я смогла тебя призвать! — Она рассмеялась, коротко, не веря себе. — Нет, правда. Сработало. Оно действительно сработало.

Я смотрел на неё.

Она опустила глаза на свои ладони, будто проверяла, её ли это руки, и пробормотала себе под нос, уже не мне, а куда-то в сторону, как отмечают галочку в списке:

— Ещё один призыв.

Ещё один?

Я хотел спросить. Горло было как наждак. В голове у меня гудело, как гудит колокол после удара, и сквозь этот гул пробивалось одно-единственное: я жив. Я жив, а не должен. Не здесь. Не так.

Я огляделся.

Комната была та же. Стол. Пергамент. Перо. Свеча, почти той же высоты. Камин. Герб Демиургов на стене, буква «D» с книгой и этот нелепый зелёный кристалл, который висит над страницами вопреки всему. Окна заколочены. Нофорд постарался.

Лорин не было.

И стул был цел.

Тот самый, деревянный, с потёртой спинкой. Он стоял у стола, ровно, как будто его только что поставили. Я видел ножку. Видел шляпку гвоздя, которым Пётр её подбил.

Я помнил, как этот стул разлетелся о стену. Я помнил это руками. Отдачу в локтях, хруст дерева, спинку, отлетевшую к камину.

Спинки у камина не было. Обломков подо мной не было. Лужицы талого снега у ножки тоже.

Тридцать секунд, — сказал я себе. — Ну, пусть не тридцать. Пусть она что-то сломала, и прошло больше. Час. Два. Кто-то пришёл и прибрал. Заменил стул на такой же. В Обители полно стульев из пустых комнат.

Это было разумно. Я всегда умел находить разумное объяснение. Это моя работа.

Я не поверил себе ни на секунду.

* * *

Я поднялся. Сначала на колено, потом в рост. Ноги держали. Девушка вскочила вместе со мной, быстро, легко, и отступила на полшага, будто не хотела мешать.

— Ты как? — спросила она. — Голова кружится? Тошнит? Говорят, после первого раза тошнит.

Я открыл рот. Слова выстроились в голове сами, ровно, как в рапорте. Меня только что убили. Здесь. На этом полу. Лорин раздробила мне запястье и проломила висок рукоятью, а потом полезла в мой таймер.

— Меня только что уби... — начал я. — Пытались уб...

Слово застряло.

Не в горле. Глубже. Оно упёрлось во что-то изнутри, как упирается ключ в чужой замок: входит, а повернуть нельзя. Я чувствовал его на языке, круглое, тяжёлое, знакомое. И не мог вытолкнуть.

А потом мир остановился.

Пламя свечи замерло. Не погасло, а застыло, острым жёлтым лепестком, и тень от него на стене перестала дрожать. Пылинки над столом повисли в воздухе, тысячи крошечных точек, приколотых к пустоте. Огонь в камине стал похож на нарисованный.

Девушка застыла с приоткрытым ртом, на середине вдоха. Ресницы опущены наполовину. Я видел, как на её нижней губе блестит свет, и этот блеск не двигался.

Я попытался шагнуть. Не смог. Тело стояло, как чужое. Я мог только думать и смотреть. Глаза почему-то ещё слушались.

Стазис.

Я знал это состояние. Я видел его сотни раз. Мир встаёт, как вода подо льдом, а ты внутри него. Это бывало и раньше, в обычное время, в обычные дни. Ничего страшного. Подождать. Переждать. Он всегда отпускает.

И тут из-за стены надавило.

Я не знаю, как ещё это назвать. Не звук, не запах, не свет. Давление. Как будто в соседнем помещении кто-то открыл дверь в бездну, и оттуда потянуло. Огромное, тяжёлое, холодное. Негативное до тошноты. Оно не шло ко мне. Оно просто было там, за камнем, совсем близко, и смотрело. Я чувствовал его взгляд затылком, хотя затылком к стене не стоял.

Я знал, на что это похоже. На Инквизицию. На тех, кто приходит, когда кто-то нарушил то, чего нарушать нельзя. Я сам когда-то объяснял Мариэль, что при Инквизиторах некоторые вещи лучше не говорить вслух.

Но такой силы я не чувствовал ни у кого. Ни у одного из тех, кого знал по именам.

За стеной был кто-то один. Я чувствовал это ясно, как чувствуешь в тёмной комнате, что ты в ней не один. Одна душа. И эта чудовищная тяжесть.

Спокойно, — сказал я себе. — Спокойно, Велес. Ты Страж пятого порядка. Ты видел Фиолетовую Луну. Ты видел Тень Чёрной короны. Это просто стазис. Такое уже было. Не впервой.

Слово всё ещё лежало у меня на языке. Тяжёлое, как камень.

Я его проглотил.

Не сказал. Просто перестал пытаться. Отпустил, как отпускают ручку двери, которую не открыть.

Давление исчезло. Свеча дрогнула и снова затанцевала. Пылинки поплыли. Девушка выдохнула, закончила вдох, которого я не видел начала, и посмотрела на меня с вежливым ожиданием.

— Пытались — что? — спросила она.

Она ничего не заметила. Ни остановки, ни тяжести. Для неё прошла доля секунды. Я запнулся на полуслове, вот и всё.

Я вытер ладонью лоб. Он был мокрый.

— Ничего, — сказал я. — Неважно. Голова кружится.

— Я же говорила! — обрадовалась она, будто я подтвердил её научную теорию. — Сядь. Сядь, пожалуйста, а то упадёшь, и я опять буду виновата.

Она кивнула на стул. На тот самый стул.

Я не сел.

* * *

Я стоял посреди комнаты и смотрел на неё, а она смотрела на меня. Секунду, другую. Я ждал, что она начнёт объяснять. Сядет за стол, сложит руки, скажет что-нибудь умное и печальное, как говорят в таких случаях в Церкви. Я бы, наверное, так и сделал на её месте.

Она не села.

Она вдруг хлопнула себя ладонью по лбу.

— Не, давай! — выпалила она. — Давай по-другому. Я знаю, что сделаю. Стой тут. Никуда не уходи!

И прежде чем я успел сказать хоть слово, она развернулась на пятке, метнулась к столу, присела и полезла под него. Я услышал, как она возится там, шуршит, задевает что-то локтем и шипит сквозь зубы «ай». Потом она вынырнула обратно, растрёпанная, с белой прядкой, прилипшей ко лбу, и с чем-то, завёрнутым в кусок серой ткани.

— Вот, — сказала она и развернула ткань прямо у меня перед носом, как торговец на рынке разворачивает самый дорогой товар.

Пистолет.

Чёрный. Не воронёный, а именно чёрный, такой, на котором свет не задерживается, а сразу проваливается внутрь. Я узнал бы его из тысячи. Я узнал бы его с закрытыми глазами, по одной тяжести в ладони.

Это был мой пистолет. Не мой, конечно. Я его принёс. Я положил его вот на этот стол, на пергамент, рядом с её пером. Я взял его. Навёл. Нажал.

А потом его держала Лорин, и с рукояти капало.

Сейчас рукоять была чистой.

У меня под рёбрами что-то медленно, тяжело повернулось.

— Где ты его взяла? — спросил я. Голос вышел ровным. Я был собой доволен.

— Он сам, — сказала она. И тут же поправилась, смешно наморщив нос: — Ну, не сам. Он попал мне в руки. Сегодня. Не спрашивай как, это долго и глупо. — Она подняла на меня глаза, и в них не было ни хитрости, ни страха. Только любопытство. — Знаешь, что самое странное? Когда я взяла его, мне почему-то сразу пришёл в голову ты. Вот прямо ты. Твой образ. Лицо, волосы, вот этот плащ. Я тебя никогда не видела, а увидела. Как будто кто-то показал. И я тебя призвала.

— Призвала, — повторил я.

— Ну да. — Она пожала плечами, будто речь шла о том, чтобы позвать кого-то к ужину. — Я призыватель. Это то, что я умею.

Я не знал ни одного призывателя, который призывал бы людей. Духов, тварей, огненных псов, ледяных элементалей. Не людей. И уж точно не Стражей с проломленной головой.

— А теперь, — она протянула мне пистолет на раскрытых ладонях, как протягивают хлеб, — покажи мне, как этим пользоваться.

Я не взял.

— Зачем тебе это?

— Надо.

— Это не ответ.

— Это ответ, просто короткий. — Она чуть склонила голову к плечу. — Ну пожалуйста.

— Что случилось? — Я услышал в собственном голосе следовательские нотки и не стал их прятать. — В кого ты собралась из него стрелять? Ты знаешь вообще, что это за вещь?

Она помолчала. Улыбка у неё не исчезла, но стала тише, будто кто-то прикрутил фитиль.

— Это моя задача, — сказала она просто.

И больше ничего.

Я взял пистолет.

Он был тяжелее, чем выглядел. Он всегда был тяжелее, чем выглядел. Я привычно, не глядя, нажал на защёлку, и обойма скользнула мне в ладонь.

Пустая.

Ни одного патрона. Пружина, голый металл, тусклый отблеск свечи на дне.

Я разочарована, что Нофорд всё-таки выстрелил.

Вот оно что. Вот почему щелчок. Вот почему я сейчас стою здесь, а она, Лорин, где-то там жива и с моей кровью на рукояти. Я пытался убить её из пустого пистолета. Даже убить её у меня не получилось по-человечески.

Я вставил обойму обратно. Щёлкнуло. Звук был такой же, как тогда.

И тут я впервые посмотрел на девушку по-настоящему. Не как на угрозу, не как на свидетеля. Просто посмотрел.

Лицо. Скулы. Подбородок, который она чуть задирала, когда ждала ответа. Я знал этот подбородок. Знал этот наклон головы. Знал, как она держит руки, сцепив пальцы, когда ей не терпится.

Она была похожа на Лорин.

Не как сестра. Не как дальняя родственница. Похожа так, как отражение похоже на того, кто стоит перед зеркалом. Только волосы другие. У Лорин багровые, с фиолетовыми кончиками. У Морриса белые, но тоже с фиолетовым. А у неё кончики были никакие. Без цвета. Как будто из них вымыли всё, что там когда-то было.

И глаза. Чёрные, не красные.

— У тебя есть сосуд души? — спросил я.

Сам не знаю, почему спросил именно это. Наверное, потому что, когда я в последний раз видел это лицо, внутри него жила другая.

Она удивилась. Моргнула.

— Нет, — сказала она. И почти сразу, чуть тише: — Наверное, к счастью.

— К счастью?

— Я ещё ни разу здесь не умирала. — Она сказала это так, как говорят «я ещё ни разу не была на море». С лёгким сожалением и без страха. — Может, когда-нибудь. Но в отражении я такого пока не видела.

— В отражении, — повторил я.

— Угу.

Она не стала объяснять. Она вообще, как я начинал понимать, умела не объяснять так легко, будто это и не умение, а просто такая походка.

* * *

— Ну? — Она переступила с ноги на ногу. — Покажешь?

Я мог отказать. Должен был. Нормальный Страж забрал бы оружие, завернул в ту же тряпку и унёс туда, где ему место. В хранилище. В Церковь. В огонь.

Я протянул ей пистолет рукоятью вперёд.

Она взяла его обеими руками, неуклюже, как берут чужого ребёнка: слишком осторожно и не за те места. Ствол сразу клюнул вниз, к полу.

— Тяжёлый, — сообщила она с уважением.

— Не так. — Я шагнул к ней. — Дай руку.

Я встал у неё за плечом, чуть сбоку. Взял её правую кисть и обхватил ею рукоять. Пальцы у неё были холодные и тонкие. Я положил её указательный вдоль ствола, над скобой.

— Сюда не клади, пока не решила стрелять, — сказал я. — Вот сюда. Вдоль. Ясно?

— Ясно, — сказала она очень серьёзно.

Левую руку я подвёл под правую, как подставляют ладонь под чашку. Её локоть ушёл слишком далеко в сторону, и я поправил его, легко, двумя пальцами. Она послушно выпрямила.

От её волос пахло снегом. Не холодом, а именно снегом, свежим, который только что выпал.

Я поймал себя на том, что дышу тише.

Я однажды уже стоял вот так. Не здесь, не с ней. На заднем дворе старой «Обители тьмы», ещё до всего. Лорин тогда сказала, что ей это не нужно, что у неё для этого есть другие средства. И всё равно позволила показать. Она так же задирала подбородок. Так же говорила «ясно» очень серьёзно. И я тогда, дурак, подумал, что вот, хоть что-то в этом мире я могу ей дать. Не защиту, не прикрытие перед Инквизицией. Просто показать, как держать локоть.

У меня свело челюсть.

— Ты чего? — спросила она, не оборачиваясь.

— Ничего. Ноги шире. Вот так.

Она расставила ноги и чуть качнулась, и её плечо коснулось моей груди. Совсем легко. Она не отстранилась. Я тоже.

Это не она, — сказал я себе. — Не она. Волосы другие. Глаза другие. Посмотри, Велес. Это не она.

— Теперь смотри вперёд, — сказал я вслух. — Не на ствол. На то, куда стреляешь. Ствол сам туда посмотрит, если ты смотришь.

— А куда стрелять?

Я огляделся. Стена. Герб Демиургов. Окно, заколоченное досками.

— В окно, — сказал я. — В доску. Всё равно пусто.

Она навела. Неуверенно, потом твёрже. Я держал её локоть кончиками пальцев.

— Палец на крючок, — сказал я. — И плавно. Не дёргай. Как будто...

Как будто ты целишься в лоб человеку, которого считал другом. Плавно. Не дёргай.

— ...как будто гладишь кошку, — договорил я.

Она хихикнула. И нажала.

Щелчок.

Сухой, маленький, никакой. Звук, с которым закрывается шкатулка. Тот же самый звук.

И что-то внутри меня сорвалось.

Это поднялось снизу, из живота, горячее и чёрное, и ударило в голову так, что в глазах на секунду поплыло. Злость. Не на неё. Совсем не на неё. На этот щелчок. На эту комнату. На свою руку, которая только что поправляла ей локоть. На ту руку, которая сегодня вечером держала этот же пистолет и не тряслась, а, как выяснилось, тряслась, ещё как тряслась, я видел это со стороны.

Я держал этот пистолет и хотел убить её. Ту, на кого вот эта так похожа. Ту, с которой я стоял на заднем дворе. Я хотел, чтобы она исчезла, и чтобы вместе с ней исчезли все проблемы. Я так и сказал. Вслух. «Мне легче убить тебя».

И если бы Нофорд не выстрелил раньше...

Я отступил на шаг. Девушка опустила пистолет и обернулась ко мне, сияющая, довольная, ожидающая похвалы.

И я засмеялся.

Я не собирался. Оно само полезло наружу, как лезет кашель. Коротко, хрипло, а потом ещё и ещё. Я согнулся, упёрся ладонями в колени и смеялся, и смех этот был отвратительный, рваный, совсем не мой. Где-то на его дне было что-то, очень похожее на всхлип, и я давил его этим смехом, как давят ногой искру.

— Эй. — Её голос пробился сквозь это. Растерянный. — Эй, ты чего? Я что-то не так сделала?

Я помотал головой. Не мог говорить.

— Я правда что-то не так сделала? Я же нажала, как ты сказал. Плавно. Как кошку...

От «как кошку» меня скрутило ещё сильнее.

Она стояла рядом с пистолетом в опущенной руке и не знала, что делать. Потом, видимо, решила, что делать надо хоть что-нибудь. Положила пистолет на стол, осторожно, на тряпку. Подошла ко мне. Наклонилась, заглядывая снизу в лицо.

— Слушай, — сказала она мягко. — Расслабься. Ну правда. Чего ты так?

Я выпрямился. Смех кончился так же внезапно, как начался, и после него внутри было пусто и звонко.

— Ты не понимаешь, — сказал я. — Из этой штуки... Ею можно...

Я осёкся сам, раньше, чем слово успело упереться в замок. Мне не хотелось ещё раз почувствовать ту тяжесть за стеной.

Она поняла по-своему. Улыбнулась, легко, почти снисходительно, как улыбаются ребёнку, который боится темноты.

— Да брось, — сказала она. — В этом мире мы не можем умереть. Мы уже умерли в своё время. Единственное, что мы можем, — исчезнуть. — Она развела руками, как будто показывала очевидное: вот стена, вот свеча, вот это. — Смерть — выдумка.

Я смотрел на неё.

Я Страж пятого порядка. Я бессмертен. Я видел, как миллионы людей умирали и возвращались на фонтане, и я видел тех, кто не вернулся. Тифани. Её парня. Зеленоволосого мага за барьером, над телом которого я сам стоял. Кейт, Китти и Кьют, которых я так и не увидел мёртвыми. Смерть в Альказаке не была выдумкой. Она была единственным, что никогда не врало.

А эта девочка с белыми волосами стояла посреди комнаты, в которой меня только что убили, и говорила мне, что смерти нет.

— Что ты имеешь в виду? — спросил я. — «Уже умерли»? Кто «мы»? Когда?

Она посмотрела на меня. Долго, внимательно. В чёрных глазах что-то шевельнулось и спряталось, как рыба уходит на глубину.

— У каждого начала есть свой конец, — сказала она.

— Это не ответ.

— Это ответ. — Она улыбнулась. — Просто короткий.

И отвернулась поправить тряпку на пистолете, хотя поправлять там было нечего.

* * *

Странное дело. После этого смеха мне стало легче.

Не хорошо, нет. До «хорошо» мне было как до Фиолетовой Луны пешком. Но то, что сидело у меня в груди с той минуты чуть ослабило хватку. Будто я что-то из себя вытряхнул вместе с этим хохотом, и оно осталось лежать на полу, где-то между столом и камином.

Я сел. Всё-таки сел. Не на стул, на край стола, подальше от пистолета. Девушка забралась на подоконник у заколоченного окна, поджала одну ногу и обхватила колено руками. Сидела и болтала второй ногой, как девчонка на заборе.

— Ты меня прости, — сказал я. — Я сегодня не в себе.

— Это нормально, — легко ответила она. — Тебя же призвали. Тебя оторвали от чего-то, а потом раз — и ты здесь. Я бы тоже, наверное, смеялась. Или ругалась. Или и то и другое.

— Скорее второе.

— Вот видишь. — Она улыбнулась. — Ругайся, я не обижусь.

И я вдруг понял, что мне хочется с ней разговаривать. Просто так. Не допрашивать, не выжимать показания, не ловить на противоречиях. Разговаривать, как разговаривают на кухне, когда все уже наелись и никто не торопится вставать. Я не помнил, когда в последний раз так хотел. Может, с Алзором. Может, с Лорин. Тогда, давно, когда мы ещё делали вид, что мир не трещит по швам.

Я хмыкнул. Впервые за вечер.

— Слушай, — сказал я. — А ты ведь здешняя? Из Обители?

— Можно и так сказать.

— Тогда ты должна её знать. — Я и сам не понял, когда начал подыгрывать. Слова пошли легко, с той ленивой интонацией, с которой рассказывают сплетню. — Есть тут одна интересная девчонка. Очень интересная. Из тех, про кого говорят «с ней не соскучишься», и это не комплимент. Ты, наверное, её знаешь. Её зовут Ло...

Замок.

Я почувствовал его раньше, чем мир встал. Слово упёрлось изнутри, круглое, тяжёлое, и на этот раз я не успел его отпустить.

Свеча застыла. Пылинки повисли. Её нога замерла на середине взмаха, носок туфли смотрел в потолок, и прядь белых волос остановилась, отлетев от щеки.

И снова из-за стены надавило.

Сильнее, чем в первый раз. Намного сильнее. Будто тот, кто стоял там, за камнем, в первый раз только приоткрыл дверь, а сейчас распахнул её настежь. Холодное, огромное, вязкое, оно наполнило комнату, как вода наполняет трюм. Оно давило на грудь, на виски, на глаза. Я не мог вдохнуть, потому что в стазисе не дышишь. Но мне казалось, что я задыхаюсь.

Оно знало, что я здесь. Я это чувствовал. Оно искало. Не меня даже, а то место, откуда только что вылетело слово, как ищут по запаху.

Не надо. Не надо. Я молчу. Слышишь? Я молчу!

Я отпустил. Отпустил так быстро, как отдёргивают руку от раскалённого.

Тяжесть ушла не сразу. Она ещё секунду висела в комнате, будто раздумывала. Потом схлынула, стекла обратно за стену, и мир дрогнул и пошёл.

Нога качнулась вниз. Прядь легла на щёку. Свеча вздохнула.

Я сидел на краю стола и держался за него обеими руками.

Пальцы не слушались. Они вцепились в край столешницы, и я не мог их разжать. В груди колотилось, быстро, рвано, совсем не в такт. Воздуха было мало. Его было мало, хотя комната была та же, и окно, и стены, и девушка на подоконнике. Мне вдруг стало казаться, что потолок опускается. Медленно, по волосу, но опускается. Что стены сдвигаются. Что если я сейчас же, немедленно, не выйду отсюда, то не выйду никогда.

Я Страж пятого порядка. Я сильный!

Я не мог вдохнуть.

— Как тебя зовут? — выдавил я. Это было первое, что я смог сказать. Мне нужно было что-то, за что ухватиться. Что угодно. Хотя бы имя.

Она уже соскочила с подоконника. Я не заметил когда.

— Ниро, — сказала она.

Ниро.

Я повторил его про себя. Ниро. Короткое, светлое, совсем не страшное. Ни на что не похожее. Я держался за него, как за верёвку.

— Эй. — Она была уже рядом. Присела передо мной на корточки, заглядывая в лицо снизу, как тогда, после смеха. Только теперь не улыбалась. — Эй, посмотри на меня. Ты весь белый. Всё нормально?

— Нормально.

— Врёшь.

— Вру, — согласился я. Сил врать как следует не было.

Она не стала меня трогать. Это я заметил потом, гораздо позже, когда смог думать: она протянула руку к моему колену и остановила её в воздухе, на полпути. И так и держала, не касаясь. Просто чтобы я видел, что она рядом.

— Дыши, — сказала она. — Не глубоко. Просто дыши. Вдох. Вот так. И выдох. Медленно. Ещё раз.

Я дышал. Вдох. Выдох. Потолок перестал опускаться. Стены встали на место. Пальцы, наконец, разжались, и я увидел на краю столешницы влажные следы от своих ладоней.

— Вот, — сказала Ниро. — Уже лучше.

Она поднялась, отошла на шаг, будто давая мне место, и обхватила себя руками за локти.

— Помню, когда я Ликёра призывала, — сказала она задумчиво, глядя куда-то мимо меня, на заколоченное окно, — у него тоже был такой стресс. Ещё хуже. Он вообще первые полчаса не понимал, где верх, где низ. Смеялся, плакал, на стены кидался. — Она улыбнулась краешком губ, тепло, как улыбаются, вспоминая что-то своё. — Но сейчас он, к счастью, за барьером. Ему там комфортно.

Ликёр.

Имя мне ничего не сказало. И всё-таки оно царапнуло, как царапает ноготь по стеклу: коротко, неприятно, без причины.

За барьером. Там, где земли изгнанников, пепел, дождь и руины старых деревень. Там, где люди не живут, а выживают. Комфортно.

Я не стал переспрашивать. Мне не хотелось узнать, что я услышал правильно. И ещё меньше мне хотелось, чтобы какое-нибудь слово снова упёрлось в замок.

* * *

В дверь постучали.

Стук был ровный, сдержанный, три удара, с одинаковыми промежутками. Так стучит человек, который знает, что его ждут, и всё равно стучит.

— Да, — отозвалась Ниро, даже не обернувшись.

Дверь открылась.

На пороге стоял Моррис Демиург.

Я узнал его сразу. Его трудно не узнать. Белые волосы с фиолетовыми кончиками. Белая форма, застёгнутая на все пуговицы. Лицо, на котором меланхолия лежала так давно и так плотно, что казалась частью черт, как разрез глаз или форма носа. Лидер «Обители смерти». Человек, с которым я сидел во дворе на заиндевевшей траве и смотрел на небо. Человек, который однажды на кухне, при всех, спросил меня ледяным голосом, каков шанс, что Альфы больше нет.

Он ничуть не изменился. Ни одной лишней складки, ни одного нового шрама. Тот же Моррис.

И от него ничем не тянуло. Я прислушался, осторожно, как прислушиваются к половице, прежде чем на неё ступить. Ни тяжести, ни холода. Обычный человек. Обычная, немного усталая душа.

Он увидел меня.

И застыл.

Не в стазисе. Просто застыл, как застывают люди, когда открывают дверь в свою кухню и видят там медведя. Рука, которой он держался за ручку, так и осталась на ручке. Брови чуть поднялись. Губы приоткрылись и сомкнулись снова. В глазах у него мелькнуло что-то, чего я не смог прочитать. Недоумение. Да, недоумение, но не только. Под ним было что-то ещё, глубже и острее, и оно исчезло прежде, чем я успел его разглядеть.

Он смотрел на меня так, будто меня здесь не должно было быть.

Что ж. В этом мы с ним были согласны.

Я смотрел на него и думал.

Я не понимал, что со мной происходит. Не понимал, почему я жив, почему цел, почему не на фонтане. Не понимал, что за девушка стоит рядом и откуда у неё мой пистолет. Не понимал, что за тварь сидит за стеной и смотрит на меня каждый раз, когда я открываю рот. Мне нужна была одна точка. Одна-единственная вещь, про которую я точно буду знать: она на месте. Всё остальное можно будет выстроить вокруг неё.

Если после смерти здесь всё нормально, если это тот же мир и тот же Моррис, то есть одно слово, на которое он ответит всегда одинаково.

Для Морриса оно больное. Как и для любого, кто родился на Альфе. Как и для меня, если честно. Да и спорили мы с ним совсем недавно, и разошлись так, что Нофорда пришлось держать за плечи.

Если он ответит, как всегда, значит, я дома.

Попробовать стоило. Ну а вдруг.

Я откашлялся. Изобразил на лице самое невинное выражение, на какое был способен, то есть, по словам Вайт, выражение кота, который только что столкнул со стола кувшин.

— Атьем? — сказал я.

Просто так. Как бросают камешек в колодец, чтобы послушать, есть ли там вода.

Моррис моргнул.

А потом лицо у него дёрнулось. Чуть-чуть, у самого угла рта, как дёргается у человека, которому наступили на старую мозоль. Он коротко, недовольно фыркнул, отвернулся от меня, будто я был мухой на стекле, и бросил через плечо:

— Потом поговорим. Сейчас не до этого.

Я выдохнул.

Я и не замечал, что не дышу. Выдох вышел длинный, рваный, почти со стоном, и мне пришлось сделать вид, что я закашлялся.

Фыркнул. Он фыркнул. Как всегда. Та же мозоль, та же злость, тот же Моррис.

Значит, я дома. Значит, всё в порядке. Значит, я в Моррис Граде.

Ну почти всё. Пусть стул. Пусть пистолет. Пусть девушка с лицом Лорин и белыми волосами. Пусть эта штука за стеной. Мир на месте. Моррис на месте. С остальным разберёмся. Это моя работа.

Моррис уже не смотрел на меня. Он смотрел на Ниро. Не поздоровался с ней, не кивнул. Так не здороваются с теми, с кем живут под одной крышей так давно, что приветствие стало бы лишним.

— Подготавливайтесь, — сказал он ей. Голос у него был обычный, хозяйственный, будто он напоминал вынести мусор. — Нужно ехать. Сегодня церемония призыва трёх великих детей.

— Уже? — Ниро всплеснула руками. — Ой. Я совсем забыла. Сейчас, я мигом!

Она заметалась по комнате, как будто искала что-то и не помнила что.

Я смотрел на Морриса.

Церемония.

Рождения.

Трёх.

Где-то в этом городе, сегодня, вчера, я уже не знал, когда именно, лежали трое. Я не видел тел. Я так и не дошёл до места. Мне сообщили, и я поехал за Кавегой к барьеру, а потом привёз их домой, а потом пришёл сюда, в эту комнату, с пистолетом в кармане. Но я знал. Троих. Тех, кого Нофорд называл своими возлюбленными. И я сказал по руне, что его будут судить.

А здесь собирались праздновать.

Не про них, конечно. Про каких-то детей, каких-то великих, про какой-то призыв. Я не знал ни о какой церемонии. Стражу пятого порядка обычно сообщают о таких вещах. Но даже если бы это было про самых обычных детей в самой обычной семье, это было неправильно. Неправильно ехать сегодня куда-то в нарядном. Неправильно, чтобы Моррис, у которого в клане случилось такое, говорил об этом голосом, каким напоминают вынести мусор.

Злость поднялась снова. Не та чёрная, что после щелчка. Другая, привычная, рабочая. Злость следователя, которому мешают.

— Моррис, — сказал я.

Он обернулся. Нехотя.

— Какая, к чёрту, церемония? — Я встал с края стола. — Сегодня? Сейчас? А как же то, что Нофорд уби...

Замок.

Слово упёрлось, и я понял, что опять не успел.

Мир встал.

Ниро застыла посреди комнаты, наклонившись к сундуку, с белым шарфом в руке, и конец шарфа повис в воздухе, не долетев до пола. Свеча замерла. Пылинки замерли. Тень Морриса на дверном косяке перестала дрожать.

Я ждал давления из-за стены. Ждал, что оно снова навалится на грудь, на виски, на глаза, и что мне снова придётся проглатывать слово и молиться, чтобы отпустило.

Из-за стены не пришло ничего.

Оно было здесь.

Прямо передо мной. В шаге. Оно не давило. Оно стояло в дверях, и от него в комнате стало холодно, как в колодце. Та же самая тяжесть, огромная, вязкая, негативная до тошноты. Только теперь у неё было лицо.

Моррис стоял на пороге. Неподвижно, как и всё вокруг. Как и я.

Как и всё, кроме одного.

Его глаза двигались.

Медленно, очень медленно, его взгляд сполз с Ниро и пополз ко мне. По полу. По моим сапогам. По плащу. По рукам, вцепившимся в край стола. И остановился на моём лице.

Я смотрел, как белки его глаз начинают темнеть.

Сначала по краям. Потом целиком. Чернота заливала их не спеша, как чернила заливают промокашку, пока от белого не осталось ничего. Только чёрная пустота вокруг радужки.

Это был не Моррис.

Лицо было его, и белые волосы с фиолетовыми кончиками, и белая форма, застёгнутая на все пуговицы. А изнутри на меня смотрело то, что всё это время стояло за стеной. Внимательно. Терпеливо. С яростным, жадным любопытством, с каким разглядывают жука, прежде чем оторвать ему лапки.

Инквизитор.

Он нашёл меня.

И уголок его рта, того самого рта, который минуту назад недовольно фыркнул на «Атьем», медленно пополз вверх.