Страж Пустоты

Глава 1

Андрей Смирнов

СТРАЖ ПУСТОТЫ

Явление героя

В 236-м году от воцарения Реквельской Династии на престоле Речного Королевства, в четвертый год правления Юркиана Затворника, в 3205 год по Гешскому календарю, в землях барона Кэрона Тирабельта на сооруженных вдоль дорог виселицах предавали казни лесных братьев.

…Пегая кобыла несла грузное тело барона от одной деревянной конструкции к другой, за ним следовала свита, рыцари переговаривались друг с другом, презрительно поглядывая на холопов, дамы кутались в отороченные мехом плащи, грели тонкие пальчики в лисьих муфтах — ноябрь уже подходил к концу, и во всем ощущалось дыхание наступающей зимы — слуги суетились где-то внизу, плотники наспех сколачивали последние виселицы, солдаты топтались на месте, разминали замерзающие пальцы. Все было обыденно и скучно, и даже скорая смерть двух десятков людей уже не казалась событием, способным развеять монотонное течение будней, это была часть общей суеты, действие куда менее значительное, чем ужин или приобретение нового платья. Бесполезно просить о милости, бессмысленно пытаться что-либо изменить в происходящем — это был странный спектакль, где одной половине людей отводилась участь жертв, а другой — зрителей и палачей, а почему так, и кто выбрал их исполнять эти роли — оставалось никому неизвестным и, по большому счету, неинтересным.

Лердвих зажмурился, когда солдаты сдернули плотный мешок с его головы. Левая сторона лица тут же вспыхнула болью, глаза заслезились; казалось, к лицу прикреплена увесистая горячая блямба, и трудно было поверить, что все эти ощущения исходят от его собственной плоти, распухшей и побагровевшей от побоев. Его так сильно мутило от слабости, что солдатам приходилось придерживать пленника, дабы он не упал, пока палач набрасывал ему петлю на шею.

Покачиваясь в седле, барон остановил лошадь и мутным взглядом оглядел очередную партию приговоренных. Одна рука сжимала поводья, другая — наполовину пустой бурдюк с вином. На одутловатом, покрытом двухдневной щетиной лице — выражение, в котором смешаны презрение и мрачное удовлетворение. Грязные рабы забыли свое место. Ему будет приятно видеть, как их тела задергаются в петлях, а потом бессильно обмякнут. Еще несколькими гнидами на этой земле станет меньше.

Дешевле было бы не использовать виселиц вообще, а повесить бандитов в лесу, на деревьях, но кто бы их там увидел? Барон Тирабельт хотел, чтобы крестьяне, передвигаясь по его дорогам, держали перед глазами наглядный урок того, что происходит с беглецами и бунтовщиками.

Лердвих с трудом разлепил веки. Все было затянуто мутной пеленой, и левая сторона видимого мира была намного сумрачнее правой. Потом картина немного прояснилась. Лердвих ощутил, что тело бьет дрожь. Смерть не страшила его, скорее радовала, обещая избавление от мучений, но он слишком давно не ел, слишком ослаб от холода и побоев, и теперь тело предавало его. Хотелось закрыть глаза и забыться. Пусть делают что хотят, и побыстрее. Но он не мог позволить себе проявить слабость. Барон здесь, и скоро окажется совсем рядом. Жизнь мечтателя, чернокнижника-недоучки, беглеца и мятежника, подошла к концу, но перед тем, как окончательно проститься с ней, он должен был еще кое-что сделать. Ради Хато и Гикара, которые будут висеть рядом с ним; ради Атана, разорванного собаками; ради Секвера, пригвожденного к земле копьями на пороге Большой Пещеры; ради беременной Аны, живот которой вспорол один из солдат барона; ради Йанни, Крайпа и Делилы, которых он больше никогда не увидит... Перед мысленным взором Лердвиха вставали лица родных, друзей и соседей, и живительная ненависть, словно черная змея, поднималась в нем — от живота к сердцу, от сердца к языку и глазам — прогоняя усталость, слабость и боль.

Вороватые прислужники Тирабельта растащили половину собранных налогов, а в недоимках обвинили крестьян. Барон, презиравший простых людей, не стал вникать в это дело, а повелел взыскать недоимки. Когда в деревне опять появились сборщики, и вознамерились забрать последнее, начался бунт, ведь выполнить предъявленные требования означало погибнуть от голода зимой. Сборщиков прогнали, некоторых сильно побили. Барону доложили о бунте, и он послал солдат. Лердвих был в числе тех, кто не стал дожидаться, пока господский гнев обрушится на деревню. Часть семей сбежала в лес и пряталась там, в просторных пещерах Чертовой Горы, лихорадочно готовясь к зиме; в последующие месяцы к ним продолжали приходить голодные и отчаявшиеся люди. Так не могло продолжаться вечно. В лесах скрывались десятки людей, и обнаружить их укрытия не составило труда. Накануне Дня Поминовения Кэрон вывел из замка войска и обложил бунтарей. На пороге Большой Пещеры отчаявшиеся мятежники дали последний бой. Сопротивляющихся перебили, женщин изнасиловали, а потом убили, рты орущих детей затыкали топорами и копьями. Впрочем, детей там оставалось немного, и сейчас Лердвих не хотел думать о том, куда пропала большая их часть перед самым штурмом. Он мог лишь надеяться, что каким-то образом они выжили в зимнем лесу, ушли от ловчих Тирабельта и их псов, и теперь находятся в безопасности. Но на мысли о детях сейчас нельзя отвлекаться — надежда нарушала внимание и прогоняла ту безумную, голодную смерть, что жила в нем, ожидая приближения барона...

Он плохо владел оружием, и магия не могла помочь против толпы вооруженных и сильных бойцов. В самом начале боя ему раздробили правую руку, и на этом бой для него закончился. То теряя сознание, то вновь приходя в себя, он видел картины, забыть которые невозможно: отчаянно рубящегося Секвера; затем опять Секвера, но уже неподвижного и окровавленного; истерично кричащую Ану, отбивающуюся от солдат; раздетого догола Атана, которому приказали бежать, а затем пустили по его следу псов...

Лердвиха и немногих живых бароновы люди забрали с собой — выжившим предстояло украсить своими телами дороги и перекрестки.

Четыре виселицы, две справа, две слева, на каждой — по три человека. Нехитрая конструкция — два столба, врытых в землю, и перекладина между ними, вместо помоста — обычная телега.

Первая виселица с правой стороны отработала свое. Кэрон подъехал ко второй и скривился от отвращения. Небо, как же ничтожны и омерзительны эти бунтовщики! Ободранные, вялые, смердящие как гнойники. Пока на их тощие шеи надевали петли, он заглянул в глаза каждого из трех. Ненависть, отчаянье, страх, безнадежность — все, как обычно. Мальчишка с раздробленной рукой и заплывшим глазом, казалось, хотел пробуравить его взглядом. Кэрон усмехнулся. Бессильная ненависть обреченных забавляла, а их проклятий он не боялся.

Свистнул кнут, лошадь вздрогнула и потащила телегу, и три тела задергались в воздухе. Кэрон Тирабельт понаблюдал за ними несколько секунд, а когда конвульсии начали стихать, развернул свою лошадь и направился к виселицам с левой стороны дороги.

...Мир гас. Лердвих Вайалэр умирал, и последние секунды его жизни были заполнены отчаяньем. Магия отказала ему. Он встретился взглядом с Кэроном Тирабельтом, тот был совсем рядом, на расстоянии нескольких шагов — и змея ненависти, покинувшая Лердвиха, концентрированная эссенция его воли и злобы, должна была убить барона, но... ничего не произошло. Волшебство обернулось пустышкой — закономерный итог бессмысленной жизни, и вместо предсмертного проклятья его стянутое веревкой горло исторгло лишь бессвязное сипение.

Было нечем дышать, голова налилась кровью и была готова разорваться, шею невыносимо сдавило, и это было неправильно... неправильно... неправильно. Так не должно быть. Он не должен быть здесь. Сейчас он бы отдал все, чтобы оказаться в ином месте, каким-нибудь чудом выбраться из петли — но ничего не происходило. Вскоре он начал ощущать свои мучения как нечто отдаленное, не имеющее к нему отношения. Связь с мешком агонизирующего мяса слабела. Пространство искажалось, уплотнялось, сужалось и расширялось, он будто проваливался куда-то. Тела он больше не ощущал. Он падал в темноту, и знал, что обречен обитать в ней до тех пор, пока не растворится во мраке окончательно. Лердвиха не удивляла эта судьба — он сам продал свою душу за колдовскую власть, принял питье из рук чернокнижника, соединился в противоестественном союзе с черным ангелом смерти, воспарил на его крыльях и за несколько месяцев от посвящения до смерти успел забрать не одну жизнь. Последние дни перед смертью были заполнены ненавистью и желанием убить барона. С учетом его состояния и того, что он успел натворить — глупо было бы думать, что Светлые Боги пожелают забрать его к себе. Он не годился для рая, но и безднам ада не слишком-то был нужен — слишком слабый, слишком наивный, все еще слишком чистый. И поэтому судьба его не отличалась от большинства людских судеб — Князь Мертвых забрал его к себе, в царство теней и мглистых дымов, в обширные пространства, заполненные летящими по ветру песками, в страну серых водопадов и гниющих болот, в долины страха и земли отчаянья.

В Стране Мертвых нет времени. Тот, кто был Лердвихом, не различал, как текут дни. Носимый мертвым ветром, он беззвучно скользил по сухому песку, по серым скалам. Всюду ему встречались тени. Одни помнили больше, другие — меньше, третьи не помнили ничего. Кто-то был королем и до сих пор сохранил величественную осанку и гордый взгляд. Кто-то был торговцем и все еще цеплялся мыслью за потерянные товары и деньги, убийца думал о крови и ножах, крестьянин — о полях и семье. Но все воспоминания рано или поздно уходили. Взгляд большинства теней был пуст, и внимание подолгу не задерживалось ни на чем...

...И над всем этим миром — такое уныние, такая безнадежность, по сравнению с которой даже пожизненное заключение в тюремной камере представлялось бы неизъяснимым наслаждением. Заключенные могут хоть на что-то надеяться, могут питаться иллюзиями на возможность побега, на смену власти, на милость монарха. Страну Мертвых никогда не потревожат мятежи. Надеяться здесь не на что. Единственное, что смягчает унылое существование его обитателей — это незаметно текущее время, постепенно уносящее с собой крупицы памяти. Когда память вычищается совершенно и тень становится неотличимой от тысячей других теней, Князь Мертвых Апхадазар разрешает ей вернуться и вновь родиться на земле.

Как долго он здесь?.. Часы?.. Сутки?.. Месяцы?.. Годы?.. Кем он был? Он смутно помнил взгляд женщины, которая была его... матерью? сестрой? женой?.. Ее имя и то, кем она ему приходилась, ускользало от Лердвиха, но он помнил ее детей — хмурого и крепкого Крайпа, который пошел в отца; улыбающуюся Делилу, в характере которой смешались робость и озорство; и Йанни — маленького мальчика, который часто болел, любил покушать и иногда смотрел на Лердвиха так, что тому становилось не по себе, потому что казалось, что Йанни знает о нем намного больше, чем должен знать четырехлетний ребенок.

Лердвих цеплялся за воспоминания, потому что они — единственное, что у него оставалось. Память была сокровищем, которое он растрачивал, платя за каждую минуту пребывания в сером мире теней, и он знал, что когда-нибудь он истратит все, и тогда не останется ни ласкового взгляда женщины, ни лиц детей, ни скотской морды Тирабельта, которую он тоже помнил и которая по-прежнему не вызывала в нем ничего, кроме бессильной злобы.

...кто спускается вниз по серым камням?

...чьи черные крылья распростерлись от запада до востока?

...чье приближение заставляет души мертвых дрожать и прятаться по щелям?

...чье гнилостное дыхание лишает стражей, служащих Апхадазара, воли и памяти, заставляет их застывать на месте, не препятствовать нарушителю, ибо его власть — бесконечно выше той власти, что дана им?

...кто, будучи одним, также является и множеством, и там, где скользит пришлец-тень, также ступает человек, крадется зверь, движется демон, струится истощающая яд змея?

...чье лицо разделено надвое: правая сторона — белая, человеческая, изуродованная темной сеткой вздувшихся капилляров, уже начинающая подгнивать, и левая — черная, как смола, представляющая собой сплетенную из теней морду демона?

Тварь нависла над Лердвихом — исполинское, многоголовое и многоликое чудовище, застывшая буря, сошедшая с места гора. Лердвих был бессилен — в то время как пришедшее существо, как ему казалось, обладает абсолютной властью. Он ждал, что оно как-нибудь изъявит свою волю — поглотит его, обречет на еще большие муки, просто растопчет или пройдет дальше, не заметив, но когда оно заговорило, то к своему удивлению Лердвих услышал не приказ, а вопрос:

— Я хочу забрать тебя с собой, — произнесло существо. — Ты будешь принадлежать мне?

У Лердвиха не было ни ушей, ни тела, да и многоликое божество не имело ни тела, ни рта, но юноша узнал голос, как только услышал его. Человек, которого он когда-то знал, был частью этого жуткого множества и сейчас множество сделало чуть более явной свою человеческую часть — ровно для того, чтобы Лердвих мог вспомнить ее и узнать.

Он понял, что ему дается выбор — его судьба может стать особенной и быть отделена от всех прочих, но какие это принесет последствия, будет ли это ему во благо или во зло, оставалось загадкой. Многоликое божество было ужаснее и омерзительнее самого худшего кошмарного сна, и даже обнаружившаяся в нем человечность не слишком-то побуждала доверять этой твари, потому что Лердвих помнил, кем был этот человек и помнил, чем закончился на земле его собственный путь. Тьма и черная магия обещали многое, но исполняли лишь малую толику обещаний, не тогда и не так, как хотелось. Поэтому, вместо ответа, он осмелился задать встречный вопрос:

— Почему я потерпел неудачу?

Не нужно было уточнять, о какой неудаче он говорит — их души и умы касались друг друга, и многоликий демон-бог знал, о чем думает, чего желает и чего боится Лердвих лучше него самого.

— Ты не проиграл, — терпеливо ответил бог голосом Льюиса Телмарида. — Посмотри моими глазами, мальчик.

И Лердвих увидел — словно вновь перенесся в тот день, к виселицам и телегам, к солдатам и предаваемым казни лесным братьям. Но теперь он видел больше. Магия подобна океану, живущему по своим законам — есть приливы, есть отливы, и сейчас он начал ощущать ее ритм. Тысячи причин определяли силу заклятья, и его собственная напряженная воля была лишь одной из них. Змея ненависти покинула его распахнутый рот, вырвалась из его напряженного взгляда, выскользнула из застывшего на миг сердца — но был отлив, и она, став бесплотным и тусклым призраком, притаилась на левом плече Кэрона, как молчаливый и бессильный свидетель. Кэрона защищали родовые духи благородной семьи, Кэрона оберегал амулет, который он теребил левой рукой, направляясь к виселицам на другой стороне дороги, Кэрона хранило сиявшее в небе Солнце, в свете которого проклятья слабеют, Кэрона, наконец, оберегала его собственная власть, ибо Лердвих был его пленником, и барон мог распоряжаться его жизнью по своей прихоти. Последнее обстоятельство имело огромное значение, которого прежде Лердвих не понимал — но сейчас он увидел, что власть, которую Кэрон имел над его телом, сильно влияла на власть, которую сам Лердвих в ином случае мог бы иметь над жизнью и душой барона. Все эти обстоятельства вместе создавали отлив, и одна только напряженная воля чародея-недоучки не могла его преодолеть. Поэтому проклятье не дало немедленного эффекта.

Но если есть тысяча причин, которые определяют силу заклятья, то есть и тысяча следствий, которые оно производит. Лердвих увидел, как устраивается в складках одежды барона его прозрачная и хрупкая змейка и как она согревается, впитывая ненависть и боль других казненных. Как она, по прежнему невидимая, прибывает вместе с бароном в его замок, и сладко потягивается, когда Зифард, старый дворецкий, смотрит на своего господина, и душа его наполняется чернотой при мысли о том, что некогда барон учинил с его дочерью. Как змея согревается и растет, свернувшись на груди бароновой жены, покинутой и лежащей без сна долгими зимними ночами. Как скользит по телам истязаемых в пыточной камере, слизывая их кровь и боль. Как разрастается, поедая своих меньших собратьев, приползающих в замок из деревенских семей — голодающих, униженных, отчаявшихся. Солнце бережет барона от зла, но Солнце не вечно горит на небе, наступает ночь, и змея ненависти пробуждается и скользит по замку в поисках пищи. Духи рода хранят своего наследника, но их власть не беспредельна, и начинающийся прилив грозит сделать их бессильными так же, как некогда отлив магии сделал бессильным Лердвиха. У Кэрона нет больше над Лердвихом никакой власти, а проклятье мертвого колдуна все еще здесь и по прошествии времени становится лишь сильнее. Амулет еще хранит барона, он носит эту побрякушку не потому, что чего-то боится, а потому что это подарок матери, к которому он привык и без которого чувствует себя неуютно, но бывает так, что амулет приходится снимать, и вот наконец все обстоятельства совпадают, прилив достигает высшей точки, Кэрон снимает амулет и забывает его одеть, родовые духи утомлены и утратили бдительность, Солнце скрылось за горизонтом, и змея — жирная, полная яда, напитанная ненавистью и страданиями сотни людей — поднимает голову, раскрывает пасть и вонзает зубы в бароново сердце. Кэрон, принимавший в этот момент ванну, опрокидывает бадью и падает на мокрый пол. Ему трудно дышать, он задыхается, тело сводит судорогой, сердце невыносимо ноет... Перепуганные слуги посылают за лекарем и знахаркой, и этим двоим удается отогнать смерть от Кэрона, но прежним он больше не станет. Силы покинули его, он еле волочит ноги, его руки трясутся, когда он ест и с течением дней он все больше напоминает тень прежнего себя. Родственники начинают посматривать на него со скрытой усмешкой и шепчутся по углам о том, что барон больше не способен управлять своими владениями, а раз так — пора подумать о том, чтобы подвинуть его и взять власть в свои руки...

«Так даже лучше, — думает Лердвих, наблюдая, во что превратился тот, кого он когда-то ненавидел. — Быстрая смерть — это слишком милосердно для него...»

Он теряет интерес к барону и переводит взгляд на многорукое, многокрылое, многоликое существо, подобное вихрю теней, текучему множеству чудовищных тел и насыщенному аромату отравы и зла.

— Я готов, — говорит Лердвих Темному Князю, говорит, не испытывая более ни страха, ни сомнений. — Отныне я твой.

Глава 1

Путь наверх, по невидимым ступенькам внутри тоннеля, лишь едва-едва очерченного льющимся с небес светом, был таким долгим и утомительным, что Химей уже начинала жалеть, что на него решилась. И куда только запропастился этот дурацкий Эдрик? Он ведь ненамного ее обогнал, Химей была в этом абсолютно уверена. Ну сколько еще можно подниматься, бормоча волшебные стихи и мантры? Мантры-шмантры. Ей уже давно хотелось отдохнуть и покушать.

Зря она сюда вообще полезла… «Нет, не зря! – Немедленно одернула себя Химей, и еще и цыкнула на саму себя, и погрозила себе кулаком, чтобы больше даже и мыслей таких не появлялось. – Это же мое ПРИКЛЮЧЕНИЕ! Не всякая юми может похвастаться тем, что побывала на небе… Да что там: раз, два и обчелся, и все они – древние, солидные героини и матриархи минувших времен!»

Приободрив себя таким образом, она двинулась дальше, стараясь не опускать взгляд слишком низко, чтобы не видеть, как ставит ноги на мягкие воздушные потоки, и уж тем более, чтобы – упаси боги! – не посмотреть на далекую-предалекую землю. Некоторое время назад она случайно посмотрела вниз и так перепугалась пустоте под ногами и тому, что в любой момент может навернуться и полететь вниз, что едва не навернулась и в самом деле, поскольку восхождение по Лестнице Совершенств требовало не только усилий тела, но и особого состояния духа, и страх, паника, неуверенность тянули в мир смертных сильнее, чем привязанные к лодыжкам железные гири.

Химей бормотала себе под нос священные мантры, когда ей надоедало это делать – сочиняла короткие воодушевляющие стихи-заговоры. Например, такие:

Отважная юми на небо идет,

И много полезного там обретет!

К рукам приберет –

И дальше пойдет!

Или такие:

Возвышена духом, красива, умна

Возносится к небу, будто волна

Из чистого света и добрых надежд,

Внизу оставляя глупых невежд.

Тропинкой сокрытой идет к небесам,

Луч солнца скользит по ее волосам,

Духовный воитель, почти что святая,

Скромная очень, и удалая.

Кто же она? Скажите скорей!

Конечно же, это – юми Химей!

Стихотворные заговоры работали не хуже мантр: концентрировали внимание Химей, формировали ее внутреннее состояние, настраивая на те незримые энергии, что соединяли небо людей с миром, населенным светлыми духами. Помимо воодушевляющих стихов, юми читала заговоры, прогонявшие усталость и даже такие, которые позволяли ей возноситься наверх чуточку быстрее, разменивая один шаг за два.

Но долго так продолжаться не могло. Налетели ветра, потом еще раз, и еще. Поначалу заговоры вроде –

Волшебные силы облака сторожат,

Но маленькой юми пройти разрешат!

– успешно отвлекали и отгоняли тех, кто мог бы показаться недальновидному обитателю мира людей внезапными порывами ветра и воздушными потоками, двигающимися по запутанной траектории – но каждый раз ветра возвращались, подступали все ближе к путешественнице, и натиск их становился все сильнее и ожесточеннее. Это были ветра-воители, солдаты великой армии военачальника Даберона, обеспечивающие общую оборону второго неба и патрулирование воздушного пространства между миром людей и самыми ближайшими к нему мирами блаженных. Для юми воздушные стражи были то ветрами, то призраками, то крылатыми воителями, летящими по небу на крылатых же конях. В конце концов, чары Химей ослабли, ветра завертелись вокруг, требуя огласить пароль или как-нибудь иначе обосновать свое право пересекать границу, юми сопротивлялась и убалтывала их как могла, но с каждой новой ее репликой подозрения стражей-ветров только усиливались, равно как и их натиск. Химей в какой-то момент ощутила, как ее ножки отрываются от незримых ступенек Лестницы Совершенств, а сама она болтается в воздухе, толкаемая беспорядочными воздушными потоками то в одну сторону, то в другую – тут уж ей не оставалось ничего другого, как завопить во все горло про свою Великую Секретную Миссию, потому как в ином случае ее, скорее всего, пинком назад отправили бы на землю – самым прямым путем, строго вниз, уже без всякой Лестницы. Ветра подхватили ее и поинтересовались, о какой Миссии идет речь, в ответ на что Химей надулась и с важностью сообщила:

– Я не могу говорить об этом со всеми подряд! Великая Миссия на то Секретная, чтобы Непосвященные, Враги и Профаны о ней ничего не узнали! Сначала назовите пароль!

Ветра ответили ей длинной фразой на языке духов, прозвучавшей в холодном небе так, как если бы отовсюду распространился едва слышный перезвон хрустальных колокольчиков, смешанный со звуками тонкого и чистого пения. Звуки появлялись из ниоткуда и растворялись в нигде, но помимо внешней оболочки прозвучавшей фразы, была и другая, неслышимая обычному уху часть – однако юми, также происходившая из рода духов, в давно забытые времена уплотнившихся и поселившихся на земле среди смертных, общий смысл этой фразы кое-как разобрала. Если перевести эту фразу на язык людей, то вышло бы что-нибудь вроде «Святое – небу; все прочее страдает, пока не станет святым.»

– Пароль верный, – снисходительно произнесла Химей, одновременно постаравшись запомнить только что услышанное. – Но я все равно не могу говорить о своей миссии со всеми подряд. Однако, не исключено, что я что-то смогу сообщить вашему руководству или же руководству вашего руководства!

Ветра принялись совещаться, в конце концов ее потащили наверх, хватая то за одну ногу, то за другую, то за шиворот, то за талию или за сумочки и поясные кошелечки – с которыми юми, даже в своем путешествии на небо, и не подумала расставаться (и возможно, именно поэтому, она так быстро отстала от Эдрика). Некоторые из кошельков не выдержали напора и лопнули – орешки, конфетки, красивые камушки и пуговички россыпью полетели вниз. Юми немедленно заверещала, требуя, чтобы ей все вернули – и ветра, не умея оценить настоящей значимости утерянного, но уже приняв решение доставить странное существо наверх, подхватили большую часть выпавших вещей и вернули их путешественнице. Химей немедленно все распихала по уцелевшим кошелькам и карманам, и стала требовать, чтобы ее несли бережно, уселась верхом на свой посох, как заправская ведьма и далее летела вперед и вверх, оставаясь почти все время в вертикальном положении. В глубине души она ощущала огромнейшее удовлетворение от происходящего: даже если все закончится провалом, она летит уже во второй раз за последние дни, и это, конечно же, жуть как здорово!

Вблизи острова Найри, также именуемого Небом Благочестивых Невест, стражи-ветра встретились с другими, более могучими и старыми. У посланного в разъезд отряда поинтересовались, почему они так быстро вернулись и кого с собой везут, и тогда младшие ветра-стражи предъявили старшим Химей.

– Что это такое? – Спросили старшие. – Для чего вы сюда ее притащили? Сбросьте ее вниз!

– Нет-нет! – Закричала Химей. – Меня нельзя вниз, я очень ценная и меня ждут!

– Кто тебя ждет? – Пренебрежительно прогудели старшие ветра. – Здесь нельзя ходить кому попало.

– Я не «кто попало»! – Возмущенно крикнула юми. – Следите за языком – эй, вы там! Я знаю пароль и имею полное право здесь находиться! «Святое – небу», и тыды и тыпы, и чего-то там еще про мучения, в общем, сами знаете что!

– Да этот же пароль мы сами тебе сказали! – Подал голос кто-то из младших ветров.

– Что?! – Взревели старшие. – Кто из вас сообщил чужаку пароль?! Совсем с ума посходили?! Надоело небо охранять?! Хочется два-три столетья провести на земле, носясь над болотами и помойными ямами?! Кто из вас ей проболтался?!

– Никто не пробалтывался! – Решительно заявила юми. – Я им сама, с самого начала пароль и про пароль сказала, а они только летали вокруг и гудели, ничего не слышали, мне угрожали!

– Я не слышал, что она говорила, – сказал один из младших ветров. – Ее окружали какие-то чары, которые поначалу мешали нам ее и видеть, и слышать. Возможно, она говорит правду, а возможно, и врет.

– Я никогда не вру! – Возмутилась Химей. – Дурак!

– Следует доставить ее на ближайший остров, – раздался холодный и властный голос, который не звучал ранее. – Простой смертный или нечистый духом не смог бы взойти по Лестнице Совершенств так высоко, силы обитателей Ада в ней также не видно, а значит – решение о ее судьбе должны принимать не мы, стражи, а власти небесных островов.

Тот час же Химей подхватили и повлекли вверх, в чистое небо. «Где же остров? – Подумала она, вертя головой налево и направо и изо всех сил вглядываясь вдаль. – Ничего не видать!» Но прошло немного времени, и Химей заметила, что бескрайнее небо не так уж чисто: хотя они уже давно миновали нижний слой облаков, синяя высь была как будто бы подернута легкой туманной дымкой. Чем дальше несли ее духи ветров по незримой воздушной тропе, тем больше уплотнялся туман, принимая на обочине дороги причудливые формы. И вот, впереди туман сгустился до плотности массивного дождевого облака, а затем разошелся, являя скрытый за ним остров, над которым чистейшей светлой лазурью сияло небо, подобного которому невозможно увидеть в мире людей. Остров, окруженный облаками, похожими на гребни пенных волн за бортом корабля, величественно плыл по воздуху; земли же внизу, скрытой мутной сероватой дымкой, уже почти и не было видно.

«Ничего себе!» – Восхищенно подумала Химей, разглядывая остров, к которому по изогнутой тропе приближались всадники-ветра, принимавшие все более определенную, но все еще полупризрачную, форму. У всех стражей были длинные светлые волосы, развевавшиеся по воздуху, а у их крылатых лошадей – столь же длинные гривы и хвосты. Что до острова, то издалека он выглядел необычайно уютным, хотя и холодноватым: изящные горы, поросшие лесом, несли на своих плечах белые и голубые строения – башенки, храмы, беседки, жилые дома. Близ домов было множество плодовых и цветущих растений, а также их окружали многочисленные клумбы с цветами. Все ужасно мило, чистенько и аккуратно. Химей сразу же понравился этот остров, да и кому, пришедшему из мира смертных, он бы не понравился? Все здесь было очень похоже на то, что можно увидеть и на земле, но было гораздо лучше, красивее и гармоничнее.

Стражи-ветра, продолжая подниматься вверх по воздушной тропе, наконец приблизились к узорчатым воротам из стали и серебра, за которыми виднелась белая дорожка, перемежаемая многочисленными лесенками, выточенными из белого камня. Дорожка терялась среди листвы и скал, но не было сомнений, что в итоге она должна была привести к одному из тех строений, что Химей заметила еще загодя, на подступах к острову. Призрачные и туманные формы остались позади, здесь, за воротами, все цвело красками, благоухало, и казалось столь же ярким и настоящим, как и любое место на земле – но, в отличии от мира людей, яркость эта была куда безмятежнее и чище; все, что казалось здесь дикой природой, было расположено и выглядело так гармонично и соразмерно, как это может быть только в самом лучшем саду.

По ту сторону врат дежурили два санкерана, похожие на четырехкрылых ангелов, обнаженных и не имеющих никаких признаков пола. Верхняя часть их голов была скрыта шлемами-полумасками, имеющими широкие разрезы с боков, из которых выходили перьевые уши, похожие на птичьи – с внешней стороны они также были защищены полосами металла, которому придали вид металлических перьев. Оружием им служи копья, а на ногах стражи Найри носили сандалии с золотыми ремешками, оплетавшими лодыжки чуть ниже противостоящего голени когтя, также напоминавшего о шпорах, украшающих ноги некоторых птиц.

Караульные ветра приветствовали стражей острова, и после короткого обмена репликами серебристо-стальная лоза на воротах пришла в движение, подалась в стороны, образуя свободный путь. Один из молодых сильфов захотел войти, но санкераны немедленное перегородили путь, скрестив копья: на этот остров не допускались мужчины. По слову старшего ветер-страж отступил назад, а юми подтолкнули в спину, к открытым вратам. Химей обернулась – одновременно и для того, чтобы убедиться, что правильно поняла, что от нее хотят, и для того, чтобы проститься с ветрами. Предводитель сильфов смотрел равнодушно, старшие ветра – испытывающе или хмуро, молодые либо были рады поскорей избавиться от юми, либо попросту игнорировали ее, не считая лишь одного, украдкой подмигнувшего Химей. Она подмигнула в ответ, повернулась, подошла к вратам и переступила через металлическую лозу, вновь пришедшую в движение и закрывшую проход, как только юми оказалась по ту сторону врат.

Один из санкеранов приказал Химей следовать за ним, другой остался на своем посту у врат.

Довольно долго они поднимались по белой дорожке, чередуемой лесенками, среди мшистых скал и изящных деревьев, и юми поражалась тому, как все вокруг чисто, аккуратно и изящно. Сочетание дикой природы и ухоженного сада, имеющее преимущества того и другого, но лишенное их недостатков – непосредственность и асимметричность природы, но при этом никакого мусора, нет ни поваленных, ни сухих деревьев… «Ну конечно, здесь ничего такого не может быть. – Подумала юми. – Я же в раю!» Она стала вертеть головой и глядеть по сторонам еще пристальнее, чтобы ничего не упустить. Когда-нибудь о ее путешествии сложат балладу, и не одну, напишут хвалебные книги, и маленькие юми с замиранием сердца будут внимать свершениям легендарной героини!

Чем выше они поднимались, тем больше становилось певчих птиц, их было тут множество, при том сладкоголосые звуки могли издавать все, даже и те, что внешне походили на павлинов. Самые разные – и крошечные, и обычных размеров, и величественные, размерами лишь немного уступавшие Химей – птицы перелетали с дерево на дерево, щебетали, занимались своими делами, нежно терлись друг о дружку шеями, разглядывали идущих по тропе санкерана и юми. В какой-то момент Химей поняла, что некоторые из них не только поют, но и разговаривают друг с другом, и даже пытаются заговорить с ней – и ее восторг перешел все пределы! Она сразу остановилась, чтобы поболтать с птицами, но бесполый страж ей этого не позволил: отогнал птиц и пригрозил копьем, веля следовать за собой. Юми погрозила кулаком ему в спину и продолжила движение по тропе, то и дело приветственно помахивая рукой сидящим на деревьях птицам. Помимо птиц, также она приметила здесь и крупных насекомых – нисколько не вызывающих отвращения или страха, вполне себе дружелюбно настроенных жуков, сверчков и бабочек. Некоторые жуки и свечки носили шляпы и приветственно приподнимали их при приближении санкерана и гостьи, а бабочки попискивали и пели не хуже певчих птиц. Все они выглядели немного игрушечно, более походя на персонажей сказок или детских снов, чем на обычных насекомых, пусть и увеличенных до весьма солидных размеров. «Наверное, именно отсюда они и прилетают ненадолго на землю к детишкам, являясь им в мечтах или снах», – подумала юми.

Позже, уже при приближении к беседкам, им стали попадаться кошечки – все как одна необычайно ухоженные, с бантиками на хвостах или шеях. Уже по одному их взгляду становилось ясно, что кошечки не менее разумны, чем птицы или жуки, но с разговорами к юми они не лезли, предпочитая наблюдать за ней и санкераном издалека. Ни одного кота, однако, юми среди них не заметила…

Наконец, они достигли первой беседки. Там их уже ожидали: несколько женщин в красивой, хотя и строгой одежде белых, светло-голубых и бирюзовых цветов. Платья закрывали тела женщин целиком, головы и шеи были укрыты платками. Лица некоторых из них выражали дружелюбный интерес, другие были строги и холодны. Химей поняла, что сейчас будут решать ее судьбу.

– Говори. – Велела санкерану худощавая женщина, выглядевшая ощутимо старше других. Она казалась не просто худой, а высохшей, при этом суровой и властной.

Бесполый страж передал то, что ему самому сообщили дозорные ветра: что данное существо было замечено поднимающимся по Лестнице Совершенств из мира людей и что при задержании оно утверждало, будто бы выполняет какое-то особенное задание. Разумеется, женщины немедленно поинтересовались у юми, о каком же задании идет речь?

Химей потупила взгляд и шаркнула ножкой, заведя руки с посохом за спину, излучая в окружающее пространство максимум обаяния и застенчивости.

– Нууу… – Сказала она, покачиваясь то туда, то сюда. – Это такое особенное задание… я не могу о нем всем рассказывать… оно очень секретное… знать о нем могут только Избранные и Посвященные!

– В чем оно состоит? – Холодно спросила худощавая женщина. – Кто тебе его поручил? Отвечай!

– Нет, ну что вы… – Продолжала изображать милашку Химей. – Я не могу так сразу… мы с вами едва знакомы…

– Послушай, деточка, – внушительно произнесла худощавая. – Либо ты честно отвечаешь на все наши вопросы и говоришь все, как есть, либо летишь вниз – прямо сейчас, без всяких волшебных дорог, сильфов и прочего, просто летишь вниз и все. Ты меня поняла?

Юми бросила на худощавую взгляд, полный обиды и укора. Ну вот как прикажите работать с такими злюками?

– Сестра Эреса, – вмешалась другая женщина, в голубоватом платье с золотистой оторочкой. Она была высокой и самую малость склонной к полноте: последнее обстоятельство, впрочем, нисколько не портило ее, а придавало ощущение какой-то мягкости и свободы. – Это же юми! Ну какая у нее может быть «великая миссия»? Разве что радовать и веселить всех, кого она встретит!

Химей посмотрела на высокую, наморщив нос и неодобрительно сместив складку рта к правой щеке. Хорошо, конечно, что хоть кто-то за нее заступился перед худой злюкой, но сомневаться в величии ее миссии?!. При других обстоятельствах она бы сочла это серьезным оскорблением, но поскольку обстоятельства не были другими, Химей предпочла благоразумно промолчать.

– Тем более, – непреклонным тоном произнесла Эреса. – Что еще за веселье? Веселье – демонская игра и обманки Луны. Нам же следует молиться пристойно и держать себя в строгости, а сердце и ум – в почтительном благоговенье пред Отцом Светов и Его Дщерями и Сыновьями.

– Сестра Эреса! – Умоляюще сложив на груди руки, произнесла третья женщина, молоденькая, пухленькая и невысокая. – Но ведь не все же время мы молимся!..

– И напрасно, – строго посмотрела на нее худощавая. – Тебе, Расиндия, пора бы уже уяснить, что забавы и развлечения остались в прошлой жизни, а в этой, раз уж ты была удостоена великой чести быть принятой в сонм святых, следует все свое время посвятить только лишь молитве и духовным упражнениям, избавляясь от последних пятен порочащих нас страстей и подготавливаясь к восхождению в высшие сферы.

Расиндия быстро взглянула на юми с жалобным и виноватым выражением на лице, словно пытаясь сказать «я сделала все, что могла», а затем потупила взор. На помощь пухленькой сестре пришла другая девушка – светловолосая, стройная и молодая, облаченная в светло-зеленую одежду.

– Сестра Эреса, но ведь вы сами говорили, что к восхождению лежит длительный путь, и молитва должна чередоваться с иными духовными упражнениями, прогулками, благочестивыми беседами, отдыхом и наблюдению за порядком на острове. Не все еще могут, как вы, посвящать молитвам и упражнениям все свое время и внимание, требуются перерывы и поэтому…

– Вот именно! – Оборвала девушку сухощавая женщина, которую Химей уже начинала ненавидеть. – Вы еще не прошли свой путь, еще колеблетесь, делаете первые неверные шаги, вас шатает из стороны в сторону – а это существо станет отвлекать вас еще больше!..

– Погодите, – вновь заговорила высокая дородная женщина в голубом платье. В отличии от двух молоденьких девушек, она не пыталась ни умолить Эресу, ни спорить с ней. – Сестры, а с чего мы взяли, что эта малышка прибыла сюда кого-то развлекать? Она женского пола, и разве можно полагать случайным, что из всех островов второго неба сильфы привели ее именно на наш?

Глаза светловолосой обрадованно сверкнули и она тут же включилась в игру, выражая поддержку старшей сестре.

– Сестра Мальсира, вы полагаете, что эта юми может, как и мы, сделаться Благочестивой Невестой?

– Именно так, сестра Вельдия. – Кивнула высокая. – Для чего же еще она здесь? Неужели Всесвятое Солнце могло бы привести ее сюда просто так, по случайности или по ошибке? Невозможно в это поверить!

Остальные девушки также закивали и загалдели, выражая свое одобрение версии Мальсиры.

Но Эреса не была убеждена. Велев девицам угомониться, она вновь вперила строгий взгляд в юми.

– Скажи-ка мне, деточка, – с притворной лаской произнесла она. – Имела ли ты когда-нибудь порочные связи с мужчинами?

– Неоднократно. – Ответила Химей. Девушки за спиной Эресы отреагировали на эту реплику по-разному: одни закатили глаза, другие, напыжившись, посмотрели на юми, словно пытаясь своими взглядами заткнуть ей рот, третьи сделали вид, что им дурно, а маленькая и пухленькая Расиндия, убедившись, что Эреса не смотрит, быстро покрутила пальцем у виска.

Эреса неприятно улыбнулась и хотела уж было вынести окончательный вердикт, но юми продолжала, как ни в чем не бывало:

– Я порочно брала у мальчиков орешки и конфетки, – призналась она. – Но не всегда рассказывала им за это истории или устраивала представления. У взрослых мужчин и у женщин тоже что-нибудь забирала, но сплясать или спеть песенку удавалось не всегда. Я ужасно порочная, мне очень стыдно, вообще невообразимо стыжусь, сейчас прям вот сквозь землю от стыда провалюсь.

Она потупила взгляд и шаркнула ножкой по земле. Быстро взглянув затем на Эресу, Химей с удовлетворением отметила, что та смотрит на нее уже не так холодно и неодобрительно, как прежде. Чтобы закрепить успех, юми покачала хвостом и пошевелила ушками.

– Давай-ка не будем ходить вокруг да около, моя дорогая, – продолжила допрос Эреса. – Ответь-ка честно, памятуя о том, что светлые боги накажут тебя за малейшую ложь на этой святой земле: ты девственница?

– Что?! – Юми даже отступила назад на полшага, подняла и чуть выставила вперед правое плечо, изображая на лице крайнее удивление и возмущение. – Ну, конечно же, нет! Как вы могли обо мне такое подумать?! Я самая популярная дама на материке и островах! Мужчины – и не какие-то там мужчинки, а настоящие, сильные, красивые, храбрые и богатые мужчины, принцы и короли – в очередь выстраиваются, чтобы получить хотя бы толику моего внимания! И если их дары меня удовлетворяют, я позволяю им любить себя, но сердце свое не отдала еще никому, ибо не нашлось еще никого, по-настоящему достойного!

– Так, касательно твоей девственности мне все ясно, – сказала сухощавая женщина. – Но почему ты постоянно врешь и не краснеешь? Неужели тебе не стыдно? Да еще и здесь, на небе, в раю, пред ликом Святого Солнца, его Князей и ангелов?

С этими словами Эреса благочестиво посмотрела наверх.

– Я никогда не вру! – Теперь Химей возмутилась уже совершенно искренне. Да как про нее такое могут говорить? Ей нестерпимо захотелось треснуть зануде-святоше по хребту посохом, прям вот даже пальчики зачесались!

– Юми и вправду не врут, сестра Эреса, – поддержала гостью Мальсира. – Они болтают, что им придет в голову, выдумывают, и сами в ту же минуту начинают верить в то, что сочинили. Они все равно как мечтательные дети, и этого у них не отнять.

– Пусть на Луну отправляется мечтать, – сухо ответила Эреса. – А нам, восходящим по стезе Света, глупые мечты и фантазии ни к чему.

– Как она пойдет на Луну, если лунные сферы разрушены? – Спросила хрупкая и маленькая девушка, до сих пор молчавшая.

Заголосили и другие – как уже высказывавшиеся, так и молчавшие. Все наперебой просили сухую старшую сестру оставить юми на острове, хотя бы на какое-то время, убеждали, что от этого не будет вреда, что, несомненно, само Солнце привело ее сюда, и что из юми – как знать? – может быть, когда-нибудь и выйдет достойная света Благочестивая Невеста. Химей слушала все это, хлопала глазками, шаркала ножками, изображая робкую смиренную заиньку, и прикидывала, куда бежать и в какие места бить стража-санкерана, если все же ее решат выкинуть вон.

Но драться не пришлось. Эреса велела девушкам прекратить галдеж, посмотрела еще раз на Химей с сомнением и неодобрением, и перевела взгляд на высокую женщину.

– Под вашу ответственность, сестра Мальсира, – сухо произнесла она, поворачиваясь и уходя. – Под вашу ответственность.

«Наша взяла», – удовлетворенно подумала Химей.

Девушки тут же окружили гостью, защебетали, стали знакомиться, гладить юми по голове, почесывать ушки и поглаживать пушистый хвост – в общем, все как обычно. Подошла и Мальсира, бывшая в этом обществе старшей сестрой в отсутствии Эресы.

– Ну, здравствуй, – сказала она, наклоняясь вперед, к Химей. – Как тебя звать? Устала с дороги?.. Пойдем, мы покажем тебе остров.

Глава 2

Глава 2

Химей сидела на террасе и пыталась выдуть из тростниковой дудочки хоть какую-нибудь мелодию. Получалось не очень.

Живописная старая терраса находилась в нижней части острова, на юго-западной его стороне. Террасу украшали остатки колон (некоторые колоны сохранились почти полностью), обильно увитые виноградной лозой. Виноград рос и внизу, цепляясь своими усиками за каждую трещинку и выемку в каменной стене, основание которой терялось в густых зарослях в сорока локтях внизу, а вершина вместе с террасой образовывала огромную каменную ступеньку на одной из гор острова Найри.

Рядом с Химей бездельничали кошечки, которых можно было погладить и поиграться с ними, сновали белочки (размерами не уступавшие кошкам), настойчиво предлагая юми конфеты и орешки. Химей игнорировала как первых, так и вторых. Возиться с кошечками ей уже надоело, а орешками и конфетами и так уже битком были забиты все ее карманы и сумочки.

Погода стояла прекрасная – тепло, но не слишком жарко; свежо, но не прохладно; воздух благоухает, но не душит обилием запахов – все как всегда, лучше не бывает.

Но в этом-то и заключалось самое плохое (по крайней мере, с точки зрения юми Химей): ничего не менялось. Каждый день одно и тоже. Все в изобилии.

Нет, поначалу это радовало, безусловно. Она грызла вкуснейшие орехи и заедала их конфетами – каждый день, день за днем... Забивала припасами карманы и сумки, делала секретные нычки в лесу и в ажурных строениях, служивших Благочестивым Невестам святилищами и жилыми домами. Но с каждым новым днем эти занятия казались все менее осмысленными, а изобилие приносило все меньше радости. Сами Невесты почти ничего не ели и лишь иногда с умилением взирали на активную деятельность юми. Теперь она их почти понимала. Ей уже и самой переставало хотеться что-либо… Поэтому она и выдувала из дудочки такие пронзительные, резкие звуки. Тут, в раю, было так хорошо, что почти плохо. Нет уж, она на такое не соглашалась!

Она не раз пыталась их расшевелить. Затеять что-нибудь захватывающее, озорное – когда сестры Эресы не было рядом, разумеется. Устраивала представления, жонглировала фруктами, сочиняла истории, затевала игры и стихотворные состязания. Иногда все проходило… нельзя сказать, что на отлично, но вполне неплохо – Невесты оживлялись, включались в игру, смеялись, шутили, вели себя непринужденно и немного по-детски. Особенно те, что прибыли в Найри относительно недавно – эти вовлекались в деятельность Химей куда охотнее остальных. С появлением Эресы все, конечно, менялось. Улыбки пропадали, лица становились строгими и одухотворенными. «Смех – забава демонов, – говорила в такие минуты Эреса. – А нам, благочестивым солнечным Невестам, следует держать себя в строгости. Лишь неустанной молитвой можно исполнить свой дух высшим светом в такой мере, чтобы вознестись на следующее небо, а затем на следующее, и так далее, до тех пор, пока мы не предстанем пред ликом самого Отца Светов. Земные утехи следует оставить на земле, здесь вы не для этого.»

В какой-то период юми хотела даже организовать настоящий комедийный театр – с пантомимой, переодеваниями, короткими смешными сценками, а в будущем, возможно, и длительными представлениями с несколькими актрисами, набранными из числа Невест. Увы, кто-то донес Эресе, и театр прикрыли после первого же представления. Сестер перераспределили, отдав тех, что более других увлеклись проектами юми, в иные общины, а взамен приняв сестер, ничего особенно из себя не представляющих. Вообще, на острове Найри было множество мелких общин, одной из которой управляла Эреса, другие же общины подчинялись иным старшим сестрам. Расиндия, с которой Химей сдружилась наиболее тесно, была отправлена куда-то совсем на другой конец острова, и видеться с ней стало невозможно.

Юми приуныла. Ведя свое происхождение от духов озорства, выдумок, игр и веселых песенок – тех духов, что сопровождают детей в возрасте приблизительно от четырех до десяти лет – Химей, как и всякая юми, нуждалась в соответствующих эмоциях, мыслях и общем веселом настрое окружающих. Строгость, царящая на Небе Благочестивых Невест, ее просто душила.

Последней каплей стала история Камии – женщины, принявшей монашеский постриг к концу жизни и легко вознесшейся на второе небо в ореоле молитв как ее родных детей, так и воспитанников. В общем случае, на остров принимали только девственниц, однако пострижение в монашеские ордена гешской религии приравнивалось к возвращению девства, и поэтому в Найри хватало и таких Невест, которые за время своей земной жизни успели и познать плотские радости, и отречься от них, как и от всего земного, приняв и соблюдая строгие обеты монашеских орденов. Став монашкой после смерти мужа, Камия не отгородилась от мира полностью, а продолжала общаться со своими детьми (уже взрослыми) и многочисленными внуками, а также организовала при монастыре приют для бездомных детей. В отличии от Эресы, за чрезмерным благочестием она не гналась, детей не третировала, аскезой, постоянными молитвами и постами их не нагружала; а сделавшись настоятельницей своего монастыря – и вовсе отстранила от воспитания сестер, поступавших с детьми слишком, по ее мнению, жестоко. Возможно, при жизни Камия была слишком добра и слишком склонна прощать детям их шалости и проказы, но любили ее очень многие, обеты она соблюдала, искренне верила в Князей Света и Отца их, Святое Солнце – и потому после смерти попала на небо. Казалось бы, что могло пойти не так? Увы, сестра Камия не была бесстрастна. Ее страстью – не плотской, конечно, а страстью душевной, привязанностью необыкновенной силы – были те самые дети, которых она покинула. Ее дети, внуки и воспитанники, оставленные в мире людей, продолжали думать о ней, молиться, вспоминать и грустить. Она ощущала эту связь и, в свою очередь, тосковала по ним. Просила отпустить ее повидаться с родными – но ее, конечно же, не отпускали. Неоднократно ей предлагали выпить Зелье Забвения, чтобы избавиться от привязанностей и беспокоящих воспоминаний, но она отказывалась. В конце концов, Камия ненадолго покинула остров, навестила кое-кого из внуков со сне, утешила нескольких маленьких детей в приюте и припугнула новую настоятельницу, ужесточившую режим в монастыре, отобразившись перед нею в бронзовом зеркале. Об отлучке узнали, Эреса провела с бывшей монашкой долгий разговор, в котором Камия не выказала должного смирения, а, напротив, стала настаивать на собственной правоте. Тогда был поставлен ультиматум: либо Зелье Забвения – либо вон из Найри, и Камия выбрала второе.

Химей и другие молодые Невесты стали свидетельницами позорной процедуры изгнания, и юми до сих пор, мысленно возвращаясь к воспоминаниям о случившемся, чувствовала, как ее начинает трясти. На одной из нижних площадок, обычно заброшенной, собралось несколько десятков Благочестивых Невест. Они расположились на площадке полукругом, а Камия, Эреса и подручные последней – в центре. С Камии совлекли все одежды и бросили их в огонь; с каждой сжигаемой вещью Эреса повторяла «Нет с нами сестры Камии, никогда здесь такой не было и не будет!» Тело обнаженной женщины выглядело блекло и жалко, утрачивая плотность вместе с одеждой. Когда сожгли все, сквозь это тело уже можно было смутно различить камни и деревья острова Найри. Но это был еще не конец. Женщине остригли волосы и также бросили их в огонь. Затем Эреса толкнула бывшую Невесту – не сильно, но чувствительно, открытой ладонью, будто отодвигая от прочих сестер, и за ней повторили это движение подручные, а за ними – и все остальные: подходили, отталкивали со словами «Отойди от нас, нечестивая!», и уступали место другим. Химей хотела остановить весь этот ужас, вмешаться, защитить Камию, но под взглядом Эресы не могла и шевельнуться, все ее тело как будто бы окаменело. По мере совершения ритуала отторжения на дальнем краю площадки сгущались тени и плыли смутные образы сухой земли и холодных скал; когда ритуал совершили все, образовался уже совершенно отчетливый путь в недоброе и тоскливое место. Камия не хотела туда идти – вместо сильной, уверенной в себе женщиной остался лишь испуганный, растерянный призрак, лишившийся как будто бы не только силы и ореола святости, но также большей части воли и разума. Эреса взяла длинный жезл и столкнула Камию в царство тьмы и теней, в место, откуда доносились крики и стенания. «Святые боги! – Провозгласили тогда Невесты нестройным хором. – Справедлив ваш суд…» Юми зажмурила глаза, заткнула уши и стала мысленно просить и плакать «Пожалуйста!.. Пожалуйста!..» – но что именно она хотела сказать, и к кому обращалась? Она не смогла бы объяснить этого и сама. Все, что она хотела – забыть, или даже лучше так: чтобы случившегося никогда не происходило, чтобы все это обернулось страшным сном. Химей встречалась со злом и жестокостью на земле, и противостояла злу как могла, но беспощадная святость показалась ей в те минуты (и продолжала казаться до сих пор) чем-то, еще более страшным и худшим: ведь демоны, по крайней мере, никогда не утверждали, что олицетворяют собой вечную истину и подлинное благо. Она чуть сознание не потеряла тогда, во время изгнания, и подавляла воспоминания о случившемся как только могла – но они возвращались вновь и вновь, отравляя ее душу. Так не должно было быть! Пусть даже сверху и поступил приказ об усилении бдительности, о сведении к минимуму контактов с миром людей в ближайшие недели и месяцы, пусть Камия была неисправимой нарушительницей – но юми была твердо уверена, что так поступать нельзя, хотя и не смогла бы ответить на вопрос, как же именно, в таком случае, следовало Благочестивым Невестам следовало бы поступить с нарушительницей.

Камия оказалась обречена на блуждание в мире теней: забвение, которое она отказывалась принимать, должно было прийти к ней со временем вместе с потерей сил и постепенным разложением Келата и Тэннака, сформированных в ходе предшествующей жизни; когда же разложение завершится – она сможет родится в мире людей заново, спустя десятилетия, а может быть, и века после той жизни, в которой она была настоятельницей Камией. «Она проживет еще одну жизнь, и может быть, тогда станет готова к вознесению на небеса» – говорили другие Невесты, уверяя самих себя и Химей в том, что ничего страшного не произошло, но юми ясно ощущала таящийся за их словами страх. Поначалу она думала, что Невесты боятся и сами оказаться на месте Камии, но затем поняла, что вовсе не это было главным. Более всего они боялись посмотреть в глаза правде и признать, что их рай далеко не так хорош, как это провозглашалось: юми и сама, пребывая на земле, верила во множество прекрасных, совершенных миров, восходящих к трону Отца Светов – на деле же оказалось, что этот «идеал» слишком скучен и слишком однолинеен: любое отступление от раз и навсегда определенного пути представлялось тут катастрофой, ересью и предательством.

Химей все чаще стала уходить прочь от Благочестивых Невест в какую-нибудь уединенную часть острова, где выбирала живописное место для посиделок, а иногда и вовсе устраивалась на краю и смотрела вниз, на облака, разделяющие второе небо и мир смертных. Пути на небо в последние месяцы старались держать закрытыми – и потому земля, скрытая разлитой в воздухе жемчужной дымкой, большую часть времени оставалась не видна, но иногда все же появлялись редкие просветы и Химей что-нибудь могла разглядеть внизу – горный хребет или крупную реку, казавшуюся сверху совсем тонюсенькой, или извилистую береговую линию материка. Она жаждала этих недолгих минут, но они наполняли ее сердце еще большей грустью и тоской…

Здесь, на каменной террасе, до края острова было не слишком далеко – но все же достаточно, чтобы не видеть большей части облаков и не томиться ностальгией от вида далекого мира людей. Сидя на террасе, Химей, как правило, что-нибудь сочиняла – иногда это были истории про отважных утят, про кота-путешественника с волшебным летающим плащом, про одинокого бородатого сказочника, разочаровавшегося в любви, про гениальную собаку-сыщика и так далее – а иногда она пела или играла на дудочке то веселые, то грустные мелодии, в зависимости от настроения. Временами она просто сидела на краю стены и болтала ногами, разглядывая лежащую внизу здоровенную, уже почти полностью заросшую зеленью, железную махину. Химей не сразу удалось узнать, что это такое – Благочестивые Невесты такие разговоры не поддерживали, особенно в присутствии Эресы и ее подручных, но затем под большим секретом завесу тайны все-таки приоткрыли. Поразительно, но обитатели земли каким-то чудом сумели построить машину из дерева и железа, которая поднялась в воздух и доставила людей второе небо, минуя Лестницу Совершенств. Дерзких смельчаков побросали вниз, но летающий корабль сбрасывать не стали из опасения, что он при падении не разобьется, а каким-нибудь чудесным образом вернется в руки смертных. С тех пор волшебный корабль лежал на острове Найри, постепенно ржавея и покрываясь растениями, и не оставалось сомнений, что по прошествии еще нескольких лет окажется скрыт ими полностью, сделавшись похожим на небольшой холм необычной формы. Юми несколько раз залезала внутрь и знала, что опасения Невест были совершенно напрасны – сам по себе этот корабль не был способен летать, а сейчас, с течением времени, вряд ли бы смог подняться в воздух даже при наличии подходящей команды. Но ничто не мешало смотреть на него и мечтать, что когда-нибудь корабль оживет и унесет ее прочь, в бескрайнюю синеву, к другим островам второго неба, или же пройдет сквозь пространство вниз, выдержит натиск духов ветра, либо избежит встречи с ними и отвезет маленькую юми на склон горы в мире людей, а еще лучше – пришвартуется к городской стене какого-нибудь крупного города, и все люди сбегутся посмотреть на случившееся чудо, а юми важно спустится по трапу, и заведет длинную торжественную речь, а все будут стоять вокруг и молча внимать ей, открыв от удивления рты…

От этих прекрасных фантазий Химей отвлекли легкие шаги – большие пушистые ушки юми навострились и самую чуточку развернулись к источнику шума. Химей узнала спускающуюся по лестнице женщину, прежде чем та появилась на виду, миновав горный склон, украшенный цветущим кустарником и карликовыми деревцами, цепляющимися за камни. Это была сестра Мальсира – единственная из Невест, с кем Химей тут еще могла откровенно поговорить после того, как Эреса разогнала по соседним общинам всех ее новоприобретенных подружек.

Благочестивая Невеста, спустившись, сошла с лестницы, пересекла террасу и непринужденно уселась рядом с Химей, как будто бы пришла сюда именно за этим. Юми отвела от нее взгляд и снова посмотрела на летучий корабль, почти скрытый зеленью. Будто невзначай, пошевелила хвостом – показывая тем самым Мальсире, какая она милая. Она бы даже не стала возражать, если бы Мальсира обняла ее, погладила хвост или почесала за ухом – но Невеста не сделала ни первого, ни второго, ни третьего, осталась на своем месте, также смотря не на юми, а куда-то вдаль, может быть – на тот же самый скрытый зеленью железный корабль из мира людей…

– Грустишь? – Спросила старшая сестра. Формально, этот титул числился только за Эресой, но Мальсира была ее первой помощницей и все знали, что именно она возглавит общину, когда Эреса будет вознесена на более высокие небеса, поэтому иногда так называли и Мальсиру тоже.

– Немного, – призналась юми. – Не думала, что здесь все будет так. Этого нельзя, того нельзя… Громко не смейся, шутить не смей, развлечения под запретом, слушать мои истории теперь все опасаются – как бы и их не отослали следом за Расиндией и Ивликой… Даже театр не дали сделать!.. Надо весь день сидеть и молиться. Да ну!.. Злые языки говорили, что в раю будет скучно, а я не верила.

Юми вздохнула. Мальсира тихонько рассмеялась и, наконец, погладила маленькую проказницу и выдумщицу по голове, пригладив и почесав ее мягкие ушки.

– Так ты, значит, у нас заскучала?.. – Хотя юми по-прежнему не смотрела на Мальсиру, Химей ясно ощущала ее мягкую теплую улыбку – будто луч света, греющий душу.

– Немного. – Химей надула губки и опустила ушки. Она не чувствовала себя настолько грустной, как хотела показать. Трудно сказать, для чего вообще она это делала. Своим трогательным видом юми могли управлять поведением людей, но от Мальсиры Химей в данный момент ничего не было нужно. Возможно, причина состояла в том, что свой милый и трогательный вид она воспринимала как награду, как нечто приятное, что может быть даровано человеку, и хотела сделать Мальсире такой вот своеобразный подарок.

– Хочешь на какой-нибудь другой остров? – Спросила Мальсира. – Тут есть и не такие строгие, как наш. Есть острова, полные веселья и обычной жизни, мало чем отличающейся от лучших моментов жизни в мире людей. Целые города, населенные духами и душами праведников…

Химей подумала и отрицательно покачала головой.

– А вдруг, там тоже все окажется не так хорошо, как вы говорите? Тогда я разочаруюсь еще больше.

– Какая ты, оказывается, капризная, – улыбка Мальсиры стала еще шире, а затем Химей пискнула «Ай!», потому что пальцы, гладившие ее по голове, вдруг неожиданно ущипнули за ушко.

Химей обиженно посмотрела на старшую сестру. Та лишь рассмеялась в ответ.

– Хочу вернуться назад, – сказала Химей. – И рассказать, что я видела и где побывала. Что толку в приключении, если о нем никто не узнает? А потом можно будет посмотреть и другой остров.

– Ну, это вряд ли, – ответила Мальсира. – Если ты вернешься, сомневаюсь, что тебя пропустят назад…

– А что, можно вернуться? – Глаза Химей расширились.

Она уже несколько раз заводила разговор о том, чтобы ее отпустили на землю, но обычные Невесты ничем не могли ей в этом помочь, а Эресе такие разговоры совершенно не нравились. В последний раз она пригрозила, что сбросит Химей вниз, если та еще раз заведет разговор о том, чтобы покинуть остров: ведь, в конце концов, Химей была принята в число Благочестивых Невест и должна была гордиться оказанной ей честью!

Мальсира, продолжая улыбаться, неопределенно покачала головой, показывая, что способ, возможно, и есть, но она не уверена, что стоит говорить о нем.

– Мне говорили, что на сообщения между небом и землей сейчас наложен запрет. – Произнесла Химей. – Что тщательно проверяют все души, которые восходят на небо и никого не пускают вниз, к людям.

– Так и есть, – кивнула Мальсира. – Мир людей сейчас в большой беде. Вернулись проклятые боги, низвергнутые Светом на заре времен и отвергнутые Преисподней – настолько плохие, что даже ад не желает с ними знаться. Они хотят разрушить все, что есть, и сейчас действуют на земле и в аду, переманивая к себе как смертных, так и демонов.

Глаза Химей расширились еще больше. Она открыла рот, а затем прикрыла его рукой, не сводя глаз с Мальсиры.

– Какой кошмар! А почему благое Солнце им все это позволяет? Они же все испортят!

– Никто здесь в точности этого не знает, – вздохнула Мальсира. – Нам не говорят. Наверное, удар будет нанесен, когда придет время. На земле много и другого зла. Возможно, одно зло должно уничтожить другое, чтобы затем свет истребил самое худшее.

– Очень запутано, – Химей недоверчиво покачала головой. – А что, если то и другое зло объединятся?

– Я не знаю, – Мальсира снова вздохнула. – У меня нет ответа на твой вопрос, малышка. Но я верю, что всеблагое Солнце и его Князья знают, что делают. Все со временем встанет на свои места и промысел Отца Светов сделается ясен… Ты по-прежнему хочешь вернуться в мир людей? Может быть, все-таки останешься у нас? Или поживешь на другом острове?..

Юми задумалась и думала довольно долго. Затем она решительно встала.

– Нет. – Сказала она твердо. – Если на земле происходит какая-то беда, то я обязана вмешаться! Без меня могут просто не справится! Если там теперь ужас и мрак, то я обязана пойти и разогнать его, спеть людям песни и ободрить их, потому что юми всегда так поступают, у нас такое предназначение! Я просто не могу оставаться в стороне!

Мальсира тоже поднялась, а затем присела, чтобы не возвышаться над Химей слишком сильно. Ее глаза светились любовью и материнской нежностью.

– Ты такая смелая, – сказала Мальсира, расправляя кафтанчик Химей и приглаживая ее курточку – хотя, на самом деле, особенной нужды в этих действиях не было. – Я горжусь тобой. Но боюсь за тебя и не хочу отпускать…

– Со мной все будет хорошо!

– Ты этого не знаешь. И я не знаю. – Мальсира вздохнула. – Но удерживать тебя я не вправе. Есть способ уйти, но он… немного…

И с этими словами Благочестивая Невеста чуть сдвинула сжатые губы вправо и повела глазами сначала в одну сторону, а затем в другую, определенно давая понять, что с упомянутым ею способом не все гладко.

– Немного что? – Осторожно спросила юми.

Мальсира смотрела на нее еще несколько секунд, а затем выпрямилась и протянула Химей руку.

– Пойдем. Я знаю, что ты меня не выдашь.

Они спустились с террасы вниз, миновали ржавеющий корабль, сошли вниз по зеленому склону – травы и цветы доставали здесь Мальсире до пояса, а невысокую юми скрывали с головой. Химей бомбардировала Невесту вопросами в духе «а куда мы идем?» и «что там будет?», от которых Мальсира уклонялась как могла, прося юми проявить терпение. Поначалу Химей думала, что они двигаются к самому краю острова, но вскоре поняла, что это не так: Мальсира, не отпуская державшуюся за ее руку юми, свернула влево, к холмам и зеленеющим предгорьям. Так они шли некоторое время, созерцая живописные пейзажи и небольшие деревья, каждое из которых казалось настоящим произведением искусства. Большие доброжелательные насекомые приветствовали их, но тут их было немного, а при приближении к горам – не осталось ни одного. Вскоре они подошли к широкому ущелью, вошли в него и двигались, пока не свернули в одну из расщелин, которая, спустя некоторое время, привела их ко входу в пещеру. Внутри было темно, но не настолько, как ожидала Химей – слабый свет разливался в воздухе, преломляясь великолепными сталактитами и сталагмитами.

– А нам долго еще идти? – Задала юми очередной вопрос.

– Мы почти на месте, – ответила Мальсира. – Если он приходит, то приблизительно в это время. Надеюсь, сегодня один из таких дней.

– О ком вы говорите?

На этот вопрос Благочестивая Невеста отвечать не стала. Они миновали пещеру с небольшим озером в центре, наполненным чистейшей прохладной водой, а из головы юми никак не выходили загадочные слова Мальсиры. Что-то в сказанном ею было чрезвычайно неожиданным и даже странным, но Химей потребовалось пройти еще сто или двести шагов, пока ее наконец не озарило: Мальсира сказала «он»!

На остров Найри мужчины не допускались, они были тут совершенно исключены. Стерегущие Найри санкераны были бесполыми, а на самом острове с некоторой натяжкой к мужескому роду можно было бы отнести разве что больших говорящих жуков. Остров славился своим целомудрием, которое было здесь едва ли не главной добродетелью: в то время как иные Сферы второго неба акцентировались на иных добродетелях, используя их как незримые лестницы, по которым души смертных могли подняться на небо, остров Найри таким же образом был посвящен непорочности и целомудрию. И вот теперь оказывается, что одна из Невест – да еще и не простая, не новенькая, а вторая сестра в тандеме старших, которой предстояло возглавить общину после вознесения Эресы и стать первой – встречается здесь, в укромном месте, наедине, с посторонним мужчиной! Химей взглянула на Мальсиру новым взглядом, и в этом взгляде смешивались одновременно изумление и восхищение.

У выхода из пещеры с озером одна из теней шевельнулась, отходя от стены. Мгновенно повернув в ту сторону голову, Химей принялась жадно вглядываться в направляющуюся к ним навстречу фигуру, стараясь не пропустить ни одной детали.

Это был красивый, молодой – но не слишком юный – мужчина в одежде, будто сотканной из туманов и лунного света, а длинный его плащ казался сумеречным облаком, в котором брошенный со стороны взгляд не мог ухватить ничего определенного. Вполне возможно, что он и вовсе остался бы невидимым, если бы не снял перчатки и не откинул с головы капюшон: Химей увидела немного обветренные, но сильные и красивые руки, и лицо, будто выточенное из мрамора – лишенное каких-либо недостатков, присущих смертным. Глаза его были прозрачными, а волосы казались сделанными из стекла. Мужчина внимательно посмотрел на Химей, а затем перевел взгляд на Мальсиру, ожидая объяснений.

– Это Нархареан, сильф ледяного ветра, – представила мужчину Мальсира. – Я рассказывала ему о тебе.

Юми во все глаза смотрела то на Мальсиру, то на сильфа. Так значит, в пещерах эти двое устроили уютное местечко для свиданий! Химей просто млела от того, что оказалась посвящена в чужой секретик. «А этот остров Найри, оказывается, не так уж плох! – Подумала она. – Интересно, а что другие Невесты? Тоже тайком встречаются с какими-нибудь сильфами или мужчинами с соседних островов?.. Эреса, конечно, вряд ли… никому такая злюка не нужна… а вот другие… хммм…»

Ее сердце замерло в предвкушении того, сколько еще секретов тут можно выведать и сколько тайн раскрыть.

– Прошу, увези ее на землю, – сказала Мальсира Нархареану. – Ей трудно у нас…

– Я могу потерпеть! – Запротестовала Химей, мысленно добавив «По крайней мере, до тех пор, пока все тут не разведаю!»

Мальсира присела перед юми и вновь разгладила складки на ее одежде, погладила по щеке и волосам. Химей мурлыкнула, потершись о нежную руку.

– Не стоит, – сказала Невеста. – Мне очень не хочется расставаться с тобой, малышка, и я боюсь отправлять тебя в мир людей, но невыносимо смотреть, как ты грустишь у нас и чахнешь. Наш остров слишком суров для тебя. И что только привело тебя к нам, а не в Аннемо или в Калагуд?.. Не хочу гадать, не выкинешь ли ты что-нибудь такое, что переполнит чашу терпения нашей старшей сестры. Кроме того, у меня есть для тебя важное поручение.

– Поручение? – Встрепенулась юми. – Какое?

– Когда я жила на земле, то принадлежала к благородному роду эс-Лассеор, – ответила Мальсира, со странным выражением лица поглядев на молчаливого сильфа. Затем Невеста вновь посмотрела на юми и продолжила. – Однажды, когда я гуляла в саду, то повстречала красивого юношу, который назывался Альтеем из рода… не помню уже имя рода, который он тогда выдумал. Он заговорил со мной, и пришел на следующий день, и на следующий… мы полюбили друг друга, и лишь тогда я узнала, что он – не человек, а дух весны. Отец никогда не благословил бы наш брак, тем более что я уже была обручена с другим, и поэтому, когда мой возлюбленный уговорил меня бежать, я не стала возражать. В глуши, вдали от людей, мы провели несколько чудесных месяцев. Когда закончилось лето и подошла к концу осень, Альтей не ушел, как ему следовало бы поступить согласно установленному порядку вещей, а остался со мной, и холода не могли подступить к лесу, в котором мы жили. И тогда…

Мальсира осеклась, снова посмотрев на ледяного сильфа.

– И тогда с Альтеем встретился я и потребовал, чтобы он ушел, как было заведено, – негромким, холодным и одновременно печальным голосом произнес Нархареан. – Когда он отказался и бросил мне вызов, я сразился с ним и убил. Зимний холод проник в лес, лишенный защиты Альтея, а его возлюбленная прокляла меня, сказав, что когда-нибудь и я испытаю такую же боль, которую ощущает она, и, как и она, не смогу найти утешения. Ее род хранил в своей крови древнюю магию, и проклятье подействовало, изменив мои мысли. Я уехал прочь и выбросил из головы случившееся, но странное чувство зародилось во мне. Оно росло внутри меня с каждым днем, с каждым прожитым годом, заставляя моим мысли возвращаться к той слабой девушке, что в крайнем отчаянье бросала в воздух проклятья, когда-то казавшиеся бессильными… По иронии судьбы, случилось то, чего не желал ни один из нас: я полюбил ту самую женщину, возлюбленного которой когда-то убил. Спустя много лет я разыскал ее – ее тело постарело, но душа оставалась все той же, что и прежде…

– После смерти Альтея я ненадолго вернулась в отцовский замок, – снова заговорила Мальсира. – Но так и не вышла замуж. Я уехала из Ильсильвара в один из Гешских монастырей и провела в нем остаток своей жизни. В одну из зим тот, кого я когда-то так ненавидела и кого прокляла, нашел меня и попросил о прощении. Я прогнала его, но он пришел снова. В конце концов, я простила его – невыносимая душевная боль, которая долгие годы терзала меня, ушла, исцеленная временем, и я не хотела, чтобы кто-то другой, даже убийца Альтея, испытывал такую же боль постоянно. Но мое прощение ничего не изменило. Он все равно продолжал любить меня, это чувство пустило крепкие корни в его сердце. И когда я умерла и вознеслась на небо, Нархареан последовал за мной. Мы видимся каждую неделю, и хотя наша связь тягостна и ему, и мне, она все еще существует. С течением времени прошлое стирается все больше. Я все реже вспоминаю землю и то, кем я была и что пережила в мире людей. В то же время, разлука со мной уже не так мучительна для Нархареана, как прежде. Может быть, пойдет еще сто лет, и все изменится: я забуду свою прежнюю жизнь окончательно, а ледяное сердце зимнего сильфа перестанет мучиться страстью, которая не может быть удовлетворена, и снова остынет. Но пока – нам приходится скрывать свои встречи от Благочестивых Невест и санкеранов.

Юми хотела что-то сказать, но Нархареан заговорил раньше нее:

– Моя госпожа, – напомнил он Мальсире. – Поручение.

– Да, – она кивнула и сняла с шеи цепочку с кулоном в виде серебряного листа. – Я как раз к этому подхожу. Я родила дочь от Альтея – она прожила почти пятьдесят лет в виде человека, а затем стала весенней стихиалью, потому что двойная природа позволяла ей выбрать к какому из двух родов присоединиться в конце концов. Что с ней теперь, и где она, я не знаю, но за нее я не беспокоюсь – ее магический дар необычайно силен. Ее сын, мой внук, был достойным и сильным человеком, но умер от раны, полученной во время рыцарского турнира. Не так давно графом эс-Лассеор стал мой правнук, Тэсар. Он еще очень молод и импульсивен, и я беспокоюсь за него потому, что сейчас на земле происходят очень дурные и страшные вещи. Тэсар – может быть, последняя ниточка, связывающая меня с миром людей. Пожалуйста, найди его и передай ему кулон, а с ним – и мое благословление.

С этими словами Мальсира вложила в руки юми снятое с шеи украшение. Химей взвесила кулон на ладони – вес его совсем не ощущался, и сам он казался больше состоящим из серебристого света, чем из настоящего серебра.

– А эта вещь… это ведь не вещь, так? Она останется со мной в мире людей?

– Ты знаешь, что такое скрэ? – Спросила Мальсира.

Химей сделала неопределенное движение головой.

– Она останется с тобой, но станет невидимой для обычного взора, – объяснила Невеста. – Главное, ты не должна сама надевать кулон или надевать его на кого-то. Эта вещь содержит в себе силу, но для любого – кроме того, кому она предназначена – сила обернется проклятьем.

– Ууу! Проклятьем! – Химей слегка растопырила уши и расширила глаза. – Жуть!.. Ну ничего. Я постараюсь не подвести вас, госпожа Мальсира!

– Постарайся, – старшая сестра улыбнулась и, склонившись, поцеловала юми в лоб. – Я рассчитываю на тебя.

– Не подведу! – Твердо повторила юми и перевела взгляд на ледяного сильфа.

– Пойдем, – сказал Нархареан.

Химей и Мальсира последовали за сильфом в следующую пещеру, усыпанную множеством прозрачных сталактитов. У дальней стены пещеры Химей уловила движение белесых теней – сложившихся в форму белоснежного крылатого коня, стоило Нархареану подойти ближе.

Мальсира погладила юми по голове в последний раз, прижала к себе и поцеловала в лоб. Гриппогриф опустился на колени для того, чтобы Химей могла забраться ему на спину и усесться перед седлом. Крылатый конь выпрямился, тряхнув длинной гривой, что побудило Химей инстинктивно вцепиться в гриву, чтобы не упасть. Нархареан, приблизившись, что-то тихо сказал Мальсире, она ответила так же негромко. На мгновение их руки соприкоснулись, самые кончики пальцев, и Химей увидела затаенную грусть в глазах Благочестивой Невесты – грусть, переплетенную с тихой и теплой нежностью, в которой не было никакой страсти: так сестра могла бы смотреть на своего брата или мать – на сына. Глаз Нархареана, стоявшего к юми спиной, Химей видеть не могла, а когда сильф обернулся – то взгляд его уже был спокоен и лишен следа каких-либо чувств. Он вскочил в седло и кивнул Мальсире, прощаясь, а Химей замахала рукой. Конь тронулся с места; следующая пещера уже была гораздо светлее, чем предыдущая, и просторный коридор в дальней ее части вскоре вывел гриппогрифа и двух его седоков в открытое пространство в нижней части острова. Пол под копытами лошади в какой-то момент пропал, но гриппогриф распахнул крылья и полетел вперед и вниз, в беловатую облачную мглу. Химей отчаянно вертелась на месте, силясь рассмотреть навсегда покидаемый остров Найри, и Нархареану даже приходилось удерживать ее рукой для того, чтобы юми не свалилась с летающей лошади. И вдруг Химей замерла. Она вдруг поняла, что все забыла, все свои вещи! При ней оставались лишь несколько поясных сумочек и кошелечков, с которыми она никогда не расставалась, но все остальное осталось на острове!

– Мои вещи! – Заголосила она и рванулась так, словно хотела побежать по воздуху и облакам обратно к острову Благочестивых Невест. – Мой посох! Рюкзачок! Конфетки! Орешки! Всякие штучки! Запасы!.. Аааа!..

– Тихо-тихо, – удерживая юми одной рукой, другой рукой сильф аккуратно закрыл ей рот. – Не кричи, нас могут услышать. Вообще-то, я не должен здесь находиться.

Крылатый конь, между тем, уже погрузился в белесую мглу, что начала принимать более определенные образы и формы – дороги на горном склоне, среди деревьев и кустов, сотканных из тумана, к сумеречным холмам грозовых туч, к воздушным рекам и озерам… Юми поначалу пыталась что-то еще пищать, но Нархареан оставался непреклонен, и лишь когда она замолчала, а огромные карие глаза, увлажнившись, стали смотреть совсем уж жалостливо – лишь тогда сильф убрал руку.

– Мои вещи, – всхлипнула Химей. – Все там осталось!

– Там было хоть что-то, настолько важное, что мы должны вернуться? – Спросил сильф.

Юми задумалась. Сможет ли она сбежать с острова во второй раз? Удастся ли забрать свои вещи незаметно для Невест, особенно для вездесущих шпионок Эресы? Положа руку на сердце, она не была в этом уверена. Так нужно ли возвращаться за посохом и орешками, ставя под угрозу ответственейшую миссию, которую ей поручила Мальсира?

– Ладно, – юми шмыгнула носом и вытерла рукой заплаканные глаза. – Едем дальше. Так уж и быть…

Но Нархареан не слушал. Химей почувствовала, как напряглось его тело, после чего последовал хлопок по крупу гриппогрифа и отрывистая команда всадника, заставившие крылатого коня стремительно увеличить темп. Покрутив головой, юми заметила в отдалении других белых всадников на крылатых конях и поняла, что сильфы Даберона либо услышали ее крики, либо попросту заметили их, когда они покидали остров, и теперь пустились в погоню.

Они мчались среди облаков, то принимавших образы горных и лесных дорог, то вновь размывавшихся в белесую мглу. Трудно было понять поначалу, сумеет ли ледяной сильф уйти от своих собратьев, ведь юми, сидевшая на его гриппогрифе, хоть и ненамного, но замедляла его движение. Преследовавшие их сильфы летели по воздуху так стремительно, как и положено летать ветрам; они разошлись полукольцом, грозя взять Нархареана в клещи. Видя такое отчаянное положение, юми запела. Получалось не очень, ее слова быстро гасли в завывании ветра, но она продолжала пытаться: повторяла заговор снова и снова, превращая его в припев песни, и добавляла новые куплеты, как только ей в голову приходили удачные рифмы. Это была героическая песня о преодолении трудностей, победе и свободе, о силе на стороне тех, кто Прав и слабости тех, кто противопоставляет себя Правде. На стороне Правды, разумеется, была во-первых, сама Химей, а во-вторых, помогающий ей Нархареан и даже в какой-то мере его гриппогриф. Неизвестно, оказала ли песня какое-либо влияние, или же дело было в том, что они, миновав облачный слой, очутились наконец в зимнем царстве ледяных сильфов – но когда вокруг них забушевала снежная метель, сбивая преследователей с толку, и Нархареан победно рассмеялся – будто бы одновременно питаясь силой ледяной бури и со своей стороны еще больше питая ее – Химей поняла, что опасность уже позади и они смогли оторваться от преследователей.

Она мало что видела во время путешествия по небу мира людей, потому что повсюду их сопровождало бушующее в воздухе мелкое снежное крошево. Метель шествовала по миру вместе с Нархареаном и он сам был метелью – Химей понимала это особенно отчетливо в короткие мгновения, когда образы крылатого коня и белого всадника расплывались и ей казалось, будто она летит в самом центре снежной бури без всякой поддержки, словно ледяная ведьма из северных сказок.

Затем в просветах между порывами ветра, несущего снежное крошево, внизу стали появляться смутные тени лесов и оледенелых рек, виднелись запорошенные снегом поля, мелькнул крошечный поселок с белыми крышами и трубами, из которых шел дым… В какой-то момент Химей поняла, что они уже не летят, а скачут по полю, при том копыта волшебного коня из мира духов, конечно же, не оставляют следов на сугробах, вершин которых гриппогриф касался так легко, как будто бы совершенно ничего не весил… и вполне возможно, что это было действительно так. Метель по-прежнему окружала их, но уже поутихла. Юми впервые удивилась тому, что превосходно чувствует себя посреди этого снежного великолепия – а ведь, одетая по летнему, без зимних вещей, она давно должна была окоченеть от холода.

Затем где-то впереди Химей заметила многочисленные шатры, почувствовала запах дыма, услышала лай собак и лошадиный храп – по полю, над которым они то ли летели, то ли плыли, звуки разносились на большое расстояние. Гриппогриф двигался вперед еще некоторое время, постепенно замедляя шаг, пока наконец, не остановился, повинуясь движению руки всадника, натянувшего поводья.

Нархареан соскочил на землю и, подхватив Химей, поставил ее рядом с собой – юми тут же погрузилась в снег чуть ли не по пояс.

– Он там, – произнес ледяной сильф, указав вперед. – В этом лагере. Я не могу подъехать ближе, потому что люди защитили лагерь своей магией, и она довольно сильна. Я даже чувствую в переплетении этих чар те, что принадлежат Тэсару эс-Лассеору – род Мальсиры и прежде обладал мистической силой, а породнившись со стихиалью, увеличил эту силу во много раз. Иди. Мои чары защитят тебя от холода, пока ты не достигнешь лагеря, но потом они не продержатся долго, так что поскорее найди для себя одежду потеплее, маленькая юми.

– Спасибо! – Сказала Химей и, обняв ногу Нархареана, на секунду прижалась к ней (выше она попросту не могла дотянуться). – Благодарю вас за все!

– Иди. – Повторил ледяной сильф, легко проведя ладонью по голове юми. Затем он исчез вместе с конем, растворившись в бушующей в округе метели.

Химей постояла в снегу еще несколько секунд, глазея по сторонам (вдруг сильф захочет еще что-нибудь добавить?), затем повернулась и пошла вперед. Идти было тяжело, иногда она проваливалась в снег по грудь и всерьез опасалась, как бы не провалиться с головой. Затем ей удалось взобраться повыше, на занесенную снегом дорогу между полей, и дело пошло бодрее. Вскоре на этой же дороге ее заметил караульный разъезд, остановил и допросил. С точки зрения солдат, юми говорила очень странные вещи, однако она была одета по-летнему и совершенно не чувствовала холода, в то время как люди кутались в теплую одежду, кашляли, растирали лица и руки, и проклинали холода, разыгравшиеся на северо-востоке Ильсильвара.

Декабрь перевалил за середину, когда юми Химей прибыла в лагерь Альрина эс-Талрена, Белого Генерала Ильсильвара – спустя всего лишь два дня после того, как до этого же лагеря добрался раненый и изможденный демоноборец Лэйн.

Глава 3

Глава 3

– И все-таки я советую вам подумать о переломе, – произнес Барт Халлон, личный врач генерала Альрина. – Кость неправильно срослась в двух местах: нужно снова сломать вам руку, выпрямить ее и наложить новые лубки. Тогда кость срастется так, как должна – если же этого не сделать, вы останетесь калекой на всю жизнь и никогда уже не будете пользоваться правой рукой столь же хорошо, как раньше.

Лэйн вадж-Натари отрицательно покачал головой. Не без труда он начал натягивать сорочку, пользуясь одной только левой рукой. Отцовский врач уже не раз осматривал его, поил лечебными снадобьями и обрабатывал целебными составами заживающие раны. Лубки сняли неделю назад – и тогда же совет о повторном переломе прозвучал в первый раз. Лэйн отказался. Лубки наложили повторно и сегодня сняли окончательно. Правая рука ужасно болела и ныла, и врач предупреждал, что так может продолжаться месяцы и даже годы, если ее не сломать и не выпрямить.

– Это выведет меня из строя еще на месяц, а то и два, – Лэйн покачал головой, повторив то, что уже говорил неделю назад. – Не могу себе этого позволить. Не сейчас.

– Но потом выпрямить вам руку будет гораздо сложнее… – Попытался вразумить его врач.

– Нет, я сказал! Ваше дело – лечить меня, а не давать советы.

Барт поджал губы и помог Лэйну натянуть сорочку, а затем и верхнюю одежду, уже ни о чем не споря. Залез в небольшой деревянный ящичек, который постоянно носил с собой и вытащил мешочек из атласной ткани, из которого извлек горсть коричневатых горошин. Горошины он завернул в чистую тряпицу и протянул Лэйну.

– Вот, возьмите. Съешьте одну, если боли станут невыносимыми. Но не более одной пилюли в день.

Лэйн кивнул, благодаря, сунул тряпичный пакетик за пазуху и вышел из шатра. Тут выстроилась целая очередь: раненые пришли на перевязку, простудившиеся – за порошками. Те, кто не мог ходить, располагались в двух больших медицинских шатрах в другой части лагеря – тяжелораненые, подхватившие лихорадку, а также страдающие от дизентерии. Болезни – куда худший враг любой армии, чем живой противник.

Лэйн добрался до собственного шатра, который делил с денщиком, приставленным к нему отцом, открыл сундук, достал увесистый позвякивающий мешочек и оценил имеющие запасы. Генерал Альрин выдал ему отдельный шатер, новую одежду, деньги, исполнительного слугу, и был готов дать в десять раз больше, лишь бы только сын не показывался ему на глаза. В юности Лэйн много лет отчаянно пытался завоевать расположение отца, каждый раз натыкаясь на разочарование и отчуждение – пытался до тех пор, пока не сдался и не возненавидел своего великолепного, праведного родителя, стыдящегося того, кто был живым напоминанием о некогда совершенном грехе. Прошло уже столько лет после его бегства из дома – но ничего не изменилось. Альрин сторонился его, будто чумного. Далкрум, впрочем, и не рассчитывал на что-либо ино. Ему нужны были деньги и ресурсы, которыми располагал отец, и ради этого он был готов на тягостную для них обоих встречу.

Товальд – немолодой, немного грузный мужчина, один из личных слуг Альрина, приставленный теперь к сыну Белого Генерала – помог Лэйну сменить одежду и убеждал молодого господина взять его с собой в дорогу до тех пор, пока Лэйн не прикрикнул на него. Лэйн понимал, что ему будет трудно обходиться только одной рукой, но за годы странствий слишком привык к одиночеству и хотел побыть в пути один, не отвлекаясь на спутника. Если все пройдет благополучно, ему предстоят часы, а может быть, и дни, посвященные магическим упражнениям – и назойливый слуга скорее помешает, чем поможет.

Товальд сопроводил его до конюшни и даже помог забраться на лошадь. Лэйн старался не пользоваться правой рукой, но вовсе избежать усилий не удалось, и потому, оказавшись в седле, он почти минуту сидел неподвижно, закрыв глаза, мысленно повторяя мантру и ожидая, пока боль пройдет. Вспомнил о данных лекарем пилюлях, аккуратно вытащил одну, не разворачивая целиком тряпичный пакет, бросил в рот и проглотил. Он сжал шенкелями бока лошади и прищелкнул языком, посылая ее вперед. Медленно поехал по лагерю, между занятыми своими делами солдатами и офицерами, мимо костров, у которых грелись люди, между шатрами и палатками всех размеров, цветов и видов… огромный зимний лагерь жил своей обычной жизнью. Завтра они снимутся с места, перейдут на несколько лиг вперед, где вновь закрепятся на день или два. Отряды захватчиков регулярно атаковали, нападали на патрули и обозы, но также поступали и наиболее мобильные части армии Альрина. Кельмар отступал, укреплялся и делал вид, будто готов дать сражение, а когда Альрин готовился к атаке – отступал вновь, избегая столкновения. Не смотря на регулярные потери, войско Альрина не убывало, а медленно пополнялось – и с окрестных, и с дальних земель пребывали все новые ильсильварские аристократы вместе со своими дружинами, желающие дать отпор врагу. Знали, что Кельмар также ожидает крупного пополнения – новая партия захватчиков уже высадилась севернее Маука, и, по донесениям разведчиков, спешно продвигалась на юг, на соединение с потрепанной армией Кельмара Айо.

Лэйн услышал ритмичные хлопки и притопывания раньше, чем из-за очередного большого шатра показалась толпа слуг и солдат, окруживших возвышение на открытом участке лагеря. Некоторые из собравшихся пели и покачивались из стороны в сторону, другие ритмично хлопали – так, будто бы находились на ярмарке, а не в расположении действующей армии. Даже сама атмосфера здесь была иной, ощутимо менее напряженной и куда более жизнерадостной, чем в других частях лагеря. Из-за хлопков и грубых солдатских голосов Лэйн не слышал, кто там поет в центре, приплясывая при этом на пустой бочке, но ему не нужно было ни видеть, ни слышать певца – а вернее, певицу – для того, чтобы понимать, кто это развлекает солдат. Пару недель назад в лагерь прибыла юми – что только угораздило ее притащиться сюда, на север, да еще и зимой? Юми плела небылицы, рассказывала о своей Особенной Миссии и Тайном Поручении, данном ей в небесных сферах – все как обычно, чего еще можно ожидать от существа, живущего исключительно сказками и фантазиями? Малышку не стали прогонять, позволили остаться, и, как оказалось, не зря: она развлекала солдат своими песнями и прибаутками, выделывала акробатические трюки на пустой бочке, рассказывала невероятные истории, зажигательно плясала и каким-то неведомым образом снимала усталость, тревогу и тоску, овладевавшую людьми, вот уже не первую неделю ведущими отчаянную и тяжелую войну с прибывшими в Ильсильвар захватчиками. В обстоятельствах, когда наибольшую угрозу представлял не столько враг, сколько тягостная ежедневная рутина зимней войны, присутствие жизнерадостной и вдохновляющей юми оказалось как нельзя более уместно и ценно. Даже холодный взгляд бесстрастного Белого Генерала немного теплел, когда он слышал задорные песни Химей. Единственный, кто во всем лагере избегал появляться на устраиваемых малышкой представлениях, был Лэйн – и веские причины для такого поведения у него имелись. Вот и сейчас, он ударил лошадь пятками сапог, веля ей двигаться быстрее.

На выезде из лагеря он остановился, чтобы узнать пароль и отзыв у дежурного офицера; четверть лиги спустя встретился с первым разъездом, назвался, произнес заветную фразу и услышал ответ. Крылатые Тени постоянно были где-то рядом – атаковали обозы, караульных и солдат, по какой-либо причине отошедших слишком далеко от основного лагеря. Патрули приходилось усиливать, доводя их число до десяти, а то и пятнадцати всадников, дабы те, кто отправлялся следить за дорогами и предупреждать внезапное нападение врага, сами не становились жертвой Теней. Удаляясь по северо-восточной дороге, Лэйн подумал вдруг, что и сам является сейчас легкой мишенью: одиночка, да еще и не оправившийся от ран, без своих арбалетов, с правой рукой, которая едва слушалась его и при малейшем неудачном движении взрывалась болью – вряд ли он сумеет отбиться сейчас даже от рядовых Теней. Но поворачивать назад он не стал, понадеявшись на удачу. Конечно, отец дал бы ему полсотни всадников в сопровождение, если бы он попросил, но также, как и Белый Генерал не желал лишний раз встречаться со своим сыном, также и Лэйн не горел желанием о чем-либо просить отца или видеться с ним. Плод греховного союза, он навеки проклят в глазах Альрина эс-Талрена, и нельзя сказать, что отец его был совсем уж неправ. Лэйн стал охотником на демонов в том числе потому, что куда худшие демоны, чем те, которых убивал, обитали в его собственной душе. Подавленные, скованные волей и дисциплиной, но все еще алчные и в любую минуту готовые вырваться на свободу, терзаемые особенным голодом, который невозможно было утолить…

Спустя полчаса он встретился со вторым разъездом: два рыцаря, их вооруженные слуги и телохранители сделали остановку, что бы размяться и немного согреться у наспех разведенного костра. Здесь пароля и отзыва не потребовалось: Лэйна узнали, поприветствовали и поинтересовались, не видел ли он смену, которую отряд ждал с большим нетерпением. Увы, у Лэйна не было для них хороших вестей. Он не стал задерживаться и поспешил дальше.

Вскоре показалась первая деревенька – порядком занесенная снегом, с дымками над крышами домов. Где-то тут должен был находиться третий и самый дальний разъезд, но Лэйн столкнулся с ним спустя полтора часа скачки, оставив еще две деревни позади и пребывая в уверенности, что разминулся с патрулем на одной из дорог. Нет, он всего лишь неверно оценил расстояние. Как и раньше, он назвал пароль, услышал ответ и был пропущен дальше. До Маука оставалось уже совсем немного.

Энтикейцы блокировали город малыми силами вскоре после своей высадки, но полностью перерезать сообщение не смогли, а позже, когда к Мауку стала приближаться армия Белого Генерала, и вовсе сняли посты с южных и западных дорог. Северная часть оставалась под их контролем, но туда Лэйн и не собирался заезжать – по крайней мере, в ближайшее время. Полуосажденный город жил, как ни в чем не бывало – у богатого, процветающего Маука хватило бы запасов протянуть всю зиму в полной блокаде, благо к тому моменту, когда Ордена и пираты попытались перекрыть дороги, значительная часть урожая уже была доставлена в город. Как говорили, изначально высадкой командовал Рекан Сарбвельт, кардинал Лилии, но он то ли погиб, то ли был отстранен от управления и сейчас вся власть оказалась сосредоточена в руках командора Кельмара Айо. По всей видимости, прибывшее с острова подкрепление – Семирамида, королевские войска и новая партия пиратов и ополченцев – также окажутся под его рукой, как только соединятся с его армией. Если ранее у северян не хватало сил, чтобы захватить Маук, то теперь им было попросту не до того: Альрин шел с юга, собирая под свою руку всех местных рыцарей и баронов, и в таких условиях ни один безумец не стал бы осаждать хорошо укрепленный город, подставляя спину войску, численность которого пятикратно превосходила армию завоевателей. Впрочем, в ставке Альрина обсуждался и такой вариант событий, при котором энтикейцы все-таки могли бы атаковать Маук, надеясь магией и диверсионными группами Крылатых Теней быстро пробить его оборону – для того, чтобы далее обороняться уже под защитой городских стен, вынудив Альрина осаждать хорошо укрепленный город. Такая угроза существовала – однако, на данный момент разведка показывала, что армия Кельмара находится слишком далеко от Маука для того, чтобы попытаться осуществить этот дерзкий и довольно сомнительный план. Не смотря на многократно меньшую численность, Кельмар, насколько можно было судить, был готов дать Белому Генералу сражение – после соединения с подкреплениями и выбора удачного для себя времени и места битвы. Бой не станет легким ни для одной из сторон, ибо рыцари-чародеи Изгнанных Орденов являлись силой, которая легко могла перевесить и десятикратное численное превосходство. Альрин же, со своей стороны, рассчитывал не только на численное преимущество, но и на ильсильварское рыцарство, также не чуждое магии, на тактику и на себя самого – и те, кто ранее становился свидетелем сражений, даваемых Белым Генералом, верили ему и знали, какую огромную лепту в исход битвы может внести одно только присутствие этого прославленного паладина.

Деревеньки стали встречать все чаще, а в конце концов – слились в сплошную череду жилых домов, постоялых дворов, коровников, сараев и амбаров. Заснеженная дорога превратилась в грязевое месиво. Лэйн придержал лошадь, заставив ее перейти на шаг – чему подуставшая кобылка была только рада. Вперед и назад сновали люди, всадники, повозки. Вдали уже можно было различить городские ворота и было видно, что к ним на въезд выстроилась очередь из всадников и телег, также сплошным потоком люди на лошадях, обозы и телеги покидали город. Лэйн прождал в очереди около получаса, заплатил за проезд и был досмотрен: сейчас, в условиях войны и полублокады, с оружием в город никого не пускали, но из оружия у далкрума с собой ничего и не было, кроме боевого ножа. Легкий кожаный доспех также не вызвал нареканий. На вопрос о том, кто он, откуда и с какой целью приехал, Лэйн ответил честно:

– Из лагеря Белого Генерала. Нужно кое-чем закупиться в ваших лавках.

Больше вопросов не было – стражники пропустили Лэйна и даже отдали честь, демонстрируя свое уважение армии, которая должна была защитить их, а в идеале – и вовсе изгнать захватчиков из восточной части Ильсильвара. За первыми вратами обнаружился небольшой дворик, и далее – вторые врата, в данный момент не охраняемы никем – в случае осады завоеватели, даже пробив первую линию обороны, оказались бы в замкнутом пространстве и попали бы под обстрел справа, слева и с укреплений, расположенных над внутренними воротами.

За вторыми воротами начинался город – ряды лотков справа и слева от дороги, за ними – постоялые дворы, конюшни и жилые дома. Пробившись через толкотню, Лэйн около получаса катался по городу, высматривая наиболее комфортный район – а когда нашел таковой, заселился в гостиницу и наказал конюху почистить и покормить лошадку. От предложенного обеда он отказался, расспросил трактирщика о лавках и магазинах, куда и отправился. По пути ему пришлось останавливаться и уточнять дорогу – он был в Мауке когда-то очень давно, и совершенно позабыл этот город. В первом месте, указанном трактирщиком, нужных Лэйну товаров не оказалось, пришлось двигаться дальше, но в конечном итоге он нашел то, что искал.

Небольшой аккуратный магазинчик манил яркими вывесками и вычурными надписями на Искаженном Наречье. В окнах горели таинственные желтые огоньки, из-за которых невозможно было рассмотреть то, что находится внутри помещения. Лэйн открыл дверь, звякнувшую прикрепленным к ней колокольчиком, и вошел внутрь. В магазине астральных ингредиентов царили тишина и уют. Помещение утопало в полумраке, пахло благовониями, на полках громоздились колбы с мутным содержимым, за стойкой в кресле-качалке сидел солидный пожилой мужчина с седыми усами и, кажется, дремал – до того, как его разбудил колокольчик. Продавец вздрогнул, несколько раз моргнул и уставился на Лэйна. Чтобы лучше рассмотреть посетителя, он извлек из кармана пенсне.

Лэйн неторопливо прошелся по залу, разглядывая колбы. Большая часть из них была подписана, но настолько мелким и корявым подчерком, что приходилось подходить вплотную и тратить время на расшифровку, чтобы хоть что-нибудь понять.

– Вас что-нибудь интересует? – Осведомился продавец.

– Эссенция тени, воздуха, перья, когти птицы, – без запинки произнес Лэйн. Немного подумав, он добавил. – Ткань или одежда духа, задние лапы лягушки или кролика, кровь лягушки, кровь духа. Духи интересуют исключительно нейтральные, но не стихиальные.

– Есть перья и кровь луноптицы, а также часть плаща хагезу, – сообщил продавец. – Сгодится?

Лэйн кивнул.

– Вполне.

– Эссенция тени… – Седоусый передвинул стремянку в дальний угол помещения и полез наверх. Он взял в руки одну из склянок, некоторое время рассматривал надпись, поставил склянку обратно, взял следующую, осмотрел и отверг ее тоже, и наконец спустился с третьей.

Склянку с эссенцией тени продавец поставил на прилавок, подошел к полке, где расположились склянки с заточенными в них элементами, выбрал ту, в которой ветер по кругу гнал крошечные облака и поставил ее на прилавок рядом с первой.

– Эссенция воздуха.

За когтями птицы ему пришлось сходить в соседнее помещение. Лэйн в это время поднял склянку с воздушной эссенцией и критически осмотрел ее. Ветер тут был смешан с облаками, что было не очень хорошо – но перед ритуалом он наверняка сможет очистить стихию. Маги, отправлявшиеся в астральные путешествия за ингредиентами, из которых затем изготавливались скрэ, редко помещали в хранилища чистый воздух без примесей – такая склянка казалась пустой и продавцы нередко по забывчивости открывали ее или помещали в нее что-нибудь еще, полагая, что в склянке ничего нет.

Седоусый вернулся, неся мутную емкость, к которой то появлялись, то исчезали призрачные когти.

– Лягушачьей крови нет, всю раскупили, – извиняющимся тоном сказал он. – А вам для чего?

– Для восстановления тела.

– Есть кровь ящерицы.

Лэйн кивнул.

– Давайте ее. И добавьте еще колдовской песок, если есть.

Когда все ингредиенты оказались на столе, Лэйн осведомился о цене. Сумма оказалась большей, чем он ожидал, но отец снабдил его деньгами, и Лэйн мог позволить себе пошиковать. В другое время он бы ничего не стал покупать, добыл бы большую часть ингредиентов сам, но это заняло бы слишком много времени – которого сейчас, во время войны, в постоянном ожидании столкновения с войсками островитян, катастрофически не хватало. Получив деньги, продавец повеселел, все очень тщательно упаковал в бумагу и ткань, чтобы склянки не побились по дороге, несколько раз поблагодарил Лэйна и всячески уговаривал его зайти еще. Астральные ингредиенты стоили дорого, и потому клиенты магическую лавку посещали редко – но продажи, пусть и нечастные, с лихвой компенсировали дни, а иногда и недели простоя. Пробурчав «обязательно», Лэйн вышел на улицу и вернулся в трактир. Сложив склянки наверху, поел в общем зале и разжевал пилюлю, полученную от отцовского лекаря. В эту ночь далкруму вряд ли удастся поспать, и отвлекаться на ноющую руку во время работы он не хотел.

Отодвинув мебель к одной из стен, Лэйн начертил несколько пересекающихся кругов, каждый из которых окружил надписями на Искаженном Наречье. В один из кругов он встал сам, в меньшие – поместил склянки с астральными ингредиентами, открыл склянки и приступил к работе. Уловленные чародеями сущности и свойства он объединял в сложные конструкции, которые затем присоединял к своему Тэннаку, ощущая раз за разом нарастающее нервное напряжение. Количество скрэ, которые можно было встроить в свой духовный облик, ограничивалось особенностями «магической души» чародея: чем больше элементов, тем сложнее становилось удержать их в равновесии – особенно, если разом присоединять к себе несколько новых. Лэйн создал четыре скрэ, просидев в круге всю ночь и закончив работу поздним утром: плащ, повышающий скрытность, кровеносную систему, обеспечивающую регенерацию тела, коготь-клинок и крылья. Физического воплощения эти четыре элемента не имели, но всякий, обладающий колдовским виденьем, легко различил бы новый наряд, в который облачилась магическая душа далкрума. Иногда, впрочем, при использовании скрэ могли переполняться энергией до такой степени, что становились видимыми даже и в мире людей – будто призрачные предметы, окружающие воителя или чародея.

Лэйн поел и поспал остаток дня. Возвращаться на ночь глядя он счел не лучшей идеей, и решил остаться в городе до следующего утра – а заодно, немного отдохнуть и погулять по Мауку.

Сгущались сумерки. По обледенелой мостовой приходилось идти мелким шагом, чтобы не упасть. Завывания ветра перемешивались с воем бродячих собак. Наступающая темнота, холод и легкое чувство опасности бодрили, а виды кривых городских улочек, припорошенных снегом, приносили эстетическое удовлетворение. В последние десять лет Лэйн редко появлялся в крупных городах, проводя почти все время в глуши, а всем необходимым закупаясь в деревнях или замках. Летом Маук смердел и утопал в грязи, но сейчас господствовала зима, и воздух в городе был холодным и чистым. Ставни на окнах бедных домов были закрыты, но в щелях можно было различить свет; что же касается домов богатых, то из их застекленных окон, прозрачных или закрытых цветным стеклом, лился свет, а кое-где была слышна и приглушенная музыка. Город жил своей жизнью, будто забыв о происходящей за его стенами войне, и Лэйн, шагая по улицам Маука, как мог, старался впитать и запомнить это беззаботное, легкое, умиротворяющее ощущение, осознавая, что вряд ли ему удастся испытать нечто подобное в ближайшие недели или месяцы. Поражение в схватке с рыцарем Крылатых Теней уязвило его, выбило из равновесия, да что там – едва не отправило на тот свет, собранный Лэйном отряд разгромили, и гибель доверившихся ему людей наполняла поражение в бою особенной горечью. Но сейчас, впервые за прошедший месяц, внутренняя боль ненадолго отпустила далкрума. Он убьет так много захватчиков, как только сможет – и отнюдь не рядовых, нет… Но все это будет потом. А сейчас – миг затишья перед бурей, беззаботная прогулка по вечернему городу. Недолгий покой в череде убийств и сражений.

Старик и ребенок пересекли улицу и вошли в дом прямо перед Лэйном. Пока старик открывал дверь, ребенок – девочка лет пяти или шести – повернув закутанную в теплый платок голову, посмотрела на подходящего мужчину огромными голубыми глазами. Лэйн отвел взгляд, но поздно – мучительное, хорошо знакомое чувство пробудилось и дало о себе знать. Можно было бы без труда забраться в дом через окно, убить мужчину и всех обитателей дома – всех, кроме ребенка – девочку же утащить в погреб и резать ее на части ножом всю оставшуюся ночь, до тех пор, пока она не истечет кровью и не умрет. Завтра он уедет из города и никто не узнает о том, что он сделал, никто не найдет и не обвинит… Желание поступить так сделалось в какой-то момент настолько сильным, почти нестерпимым, что Лэйн сжал зубы и тихо застонал, словно от боли – впрочем, это и была боль, но не телесная, а душевная. Большую часть своей сознательной жизни он посвятил охоте на демонов, но куда худшие демоны обитали в нем самом. Самодисциплина, духовные практики, удаление от людских поселений – все это ослабляло и подавляло неестественную страсть, заставляло Лэйна на недели и даже месяцы забыть о ней, но не могло выкорчевать ее корни из души полностью. Дети не привлекали его сексуально, и далеко не всякий ребенок вызывал это жуткое, поднимающееся из глубины души чувство – только самые невинные и доверчивые из них, самые лучшие и чистые. Убивая злодеев и чудовищ, Лэйн ощущал себя уверено и легко, но чистое, беспримесное добро оказывало на него странное воздействие – выбивало из колеи, заставляло желать осквернить его и разрушить. Лэйн давно уже не задавался вопросом: почему все это происходит с ним? какова причина? Рожденный вне законного брака, зачатый обманом, плод греховной связи и приворота – он был проклят от самого своего рождения. Отец чувствовал в нем скрытую порчу и не зря сторонился. Мечтал ли Лэйн когда-либо полностью избавиться от зла и жить среди людей спокойно, не терзаясь внутренними демонами? В юности – много раз, и он многое сделал для укрощения своей нечестивой страсти. Но потом наступило время, когда он понял, что это проклятье останется на нем навсегда, чтобы он не делал, потому что это, может быть, и не проклятье вовсе, не что-то внешнее, что можно удалить также, как счистить с горшка пятно грязи; этот порок – часть него самого, часть, может быть, самая глубокая и тайная. Он родился уродом – не внешне, а внутренне – и все, что он мог сделать в своей жизни, сводилось к тому, чтобы не позволить внутреннему уродству осквернить чью-либо чужую жизнь.

Лэйн вернулся в гостиницу и несколько часов просидел в медитации, бормоча мантру бесстрастия. Когда его ум очистился и видения, в которых он медленно, кусок за куском, отрезает части тела от истошно верещащей девчонки, перестали терзать далкрума, он прекратил медитацию, проверил скрэ и подремал остающиеся до рассвета часы. Ранним утром он расплатился с трактирщиком, вывел лошадь из стойла и двинулся к южным воротам Маука. Не смотря на ранний час, перед воротами уже скопились лошади и телеги; дождавшись своей очереди, Лэйн покинул город.

До обеда шел снег, а во второй половине дня разгулялась метель. Лошадь шла тяжело, с трудом преодолевая напор ветра. Из-за метели Лэйн разминулся с третьим патрулем, но был перехвачен следующим. Названный им пароль уже успел устареть, но начальник патруля узнал далкрума и пропустил дальше без сопровождения. Последний патруль проявил большую подозрительность, довел Лэйна до лагеря, где сдал на руки одному из дежурных офицеров. В лагере шли оживленные сборы – готовились перенести месторасположение еще дальше на север. Дежурный узнал Лэйна и не стал задавать лишних вопросов; далкрум заглянул в собственный шатер – убедиться, что слуга на месте и что он знает, что делать, а затем, рассудив, что несколько часов в запасе у него еще есть, направился в палатку Барта Халлона. К лекарю, как всегда, выстроилась очередь, и пришлось ждать почти час, прежде чем Барт смог его принять.

Внутри было тепло, пахло лекарствами и настойками. Засохшие бинты грязной кучей лежали у стены. Лэйн повесил плащ у входа и начал стягивать куртку.

– Что-то случилось? – Обеспокоился Барт. Неприятности со здоровьем сына Белого Генерала могли обернуться неприятностями для него самого. – Беспокоит рука?

– Делай, что должен, – проговорил Лэйн. Он сел и положил правую руку на стол. – Ломай кость и побыстрее.

Лекарь что-то еще говорил, но Лэйн закрыл глаза и большую часть его слов пропускал мимо ушей. Будет больно, но боль он переживет, задействовав как мантру, так и фармацевтику – перед тем, как сесть, он закинул в рот одну из пилюлей Барта. Скрэ, сделанное из крови ящерицы и крови духа, должно было дать ему нечеловеческую регенерацию – к сожалению, не настолько хорошую, как у оборотней, но достаточную, чтобы полностью восстановить сломанную руку до того, как начнутся активные военные действия. По крайней мере, Лэйну хотелось надеяться, что он успеет.

Он дал себе обещание не орать, но не смог удержаться от крика, когда введенный под кожу и мышцы металлический штырь, под ударом молотка пробил едва сросшуюся кость. И это было только начало пытки.