Страж прошлого

Глава 1

Кромешная тьма. Тут нет ничего. Пытаюсь пошевелиться— никак, закричать тоже. Сколько я тут уже нахожусь? И здесь это где? Надоело. Собираю всё, что есть во мне, всего себя, ради одной простой мысли! Вырваться отсюда!

— Да-а-а! — крик вырывается сам. Не мой. Чужой. Горло дерёт, будто стеклом. Сажусь. Страха нет. Вообще. Лишь запахи. Они всюду. Их много, они хотят мне что-то сказать. Они практически кричат.

Поворачиваю голову — тяжело, шея скрипит. Серые стены. Белый потолок. Металлические рамы: высокие, узкие, длинные. На каждой — тело, укрытое с головой. Грудь не поднимается.

В воздухе что-то едкое. Пахнет стерильно. Но едкая кислятина режет глаза, свербит в носу. Проникает вглубь. Хочу избавиться от неё! Нет, не выходит! Запах липнет, пристаёт к нёбу! Во рту горько и противно.

Запах— этот терпкий запах. Он будто мне что-то говорит. Нет, он требует, он требует бояться его. Ком встаёт в горле, с трудом его проталкиваю дальше и глубоко вдыхаю.

На простыню падает металлический блинчик. Глухой тяжёлый удар о ткань. Машинально тянусь к нему. Пальцы плохо слушаются. Касаюсь его — руку обжигает жаром, но через секунду кругляш уже холодный. Сплюснутый с одной стороны. Блестящий. Не идеальный круг. Зажимаю кругляш в ладони.

— Док, мля, какого дьявола тут происходит?! — сквозь шум в ушах доносится голос.

Напротив меня странный глухой звук. Поворачиваю голову — двое. Один валяется на полу. Второй стонет, но звук устрашающий. Лица — незнакомые. На них белая одежда, лица закрыты белой тряпкой. На головах — белые шапки. Смотрю на их лица — становится противно, морщусь.

Правее — распахнутая дверь. Из неё слышу топанье ног и обеспокоенные голоса. Сверху — что-то круглое и палки в центре. Я должен знать, как это называется. Не помню. Короткая почти внизу. Длинная — слева. Время? Не разберу.

Осматриваюсь. Сам не знаю зачем. Поворачиваю голову влево. Шея слушается плохо. Поворачиваю корпус – это ещё сложнее. Тело деревянное. Суставы хрустят. Движения рваные, дёрганые. Сканирую комнату быстрее, чем соображаю, что ищу.

Взгляд цепляется за листок на стене. Клетки и цифры. Одна обведена красным. Число? Пятнадцать? Вверху буквы: М, А, Й. Май. Май — что это? Что? Откуда-то выплыло: «месяц». И... что? Ладно, неважно, потом…

— Док, твою душу! Не время для приступа!

Голос звучит снова. Теперь слышу его чётко. Но где он? Найти бы источник.

— А если это нашествие зомби, как во всех этих фильмах?

Источник звука где-то сзади и справа.

Слева — фигура в белом. Корчится на полу, вцепившись скрюченными пальцами в свою хилую грудь. Лицо старое — кожа сухая, складки глубокие. Дышит так, словно каждый вдох — последний. Глаза бешеные, смотрят сквозь меня.

От него буквально несёт приторно-сладким запахом перезрелых фруктов... Это, это же... да! Истерика, помноженная на панику. У старикашки сейчас сорвёт крышу. Крышу... Какую крышу? Как же всё непонятно…

А ещё этот всепоглощающий запах, окутывающий всё вокруг... Вернее, отсутствие его... Пустота... Как будто кто-то удалил весь воздух. Стерильная пустота. Становится мерзко и противно... Меня накрывает тошнота. Желудок сжимается в судорожном спазме.

Горечь начинает разъедать горло. Сплёвываю на пол — не помогает.

Не поможет. Потому что этот запах стерильной пустоты — это незримый запах смерти… Здесь поселилась сама Смерть.

Во рту что-то живое пытается пробраться глубже. Эту дрянь нельзя глотать. Не помню откуда, но знаю.

Смотрю вниз. В груди, чуть левее центра, — аккуратная дырочка. Края поджаты. Дырочка не кровит, не больно совсем.

Поворачиваю голову вправо. Шея слушается лучше.

А вот, кажется, и источник звука нашёлся. И совсем новый запах —е разберу.

Рыжий. Взгляд сам цепляется за него. Не шатается. Брови сведены, скулы острые. Лицо белое — как ткань на других. Вдруг, как вспышка: «разумные». Слово приходит само, как приказ. Откуда — не знаю. Они — разумные? А я?

В голове что-то настойчиво зудит, отдаётся болью в висках. Кривлюсь, но продолжаю осматриваться.

Мужчина пристально смотрит мне в глаза, будто пытается там что-то найти. В руке он что-то сжимает и направляет в меня. Искривлённое, с дыркой на кончике.

И этот запах от рыжего…

Сколько я тут осматриваюсь? Не знаю. Миг. Вечность.

Все либо на полу, либо мечутся, как слепые. Рыжий стоит. Глаза не бегают. «С ним можно говорить» — приходит в голову не мыслью, а решением. Без вариантов. Без сомнений.

— Что с ними? — голос хрипит. Слова как песок рвут горло — очень больно. Но даже не морщусь. Только сглатываю.

Рыжий округляет глаза:

— Это всё, что тебя, млять, сейчас интересует?

Его голос слегка дрожит. Руки чуть подрагивают. Но глаза — нет. Взгляд цепкий, холодный. Как у собаки, которая уже выбрала цель. И этот его запах... Я наконец могу выделить из жуткого нагромождения всех запахов его — запах холодного металла. Решимость!

Взгляд рыжего опускается чуть ниже. Опускаю голову, смотрю на грудь. Дырочка на месте. Холод поднимается от позвоночника к затылку. Пальцы немеют. Дыхание перехватывает. Страх? Не от того, что вокруг. Нет... Не помню, как сюда попал. Не помню себя. Не помню имя. Не помню ни-че-го…

Горло сжимается. Сердце колотит в рёбра. Судорожно сжимаются кулаки.

— Действительно, чего это они в обморок падают? — рыжий не опускает свою штуку с дыркой. Говорит тихо, почти сам себе. — Ты… Ты же уже синий был. Я бумаги подписал. — он замолкает и отступает на шаг.

— Что значит «синий»? — голос хрипит, горло дерёт. Рыжий смотрит на дырочку в моей груди. Потом мне в глаза.

— Ты умер!

Позвоночник покрывается льдом. Кулаки опять сжимаются сами. Внутри — тишина и тупая тяжесть в затылке. Кислый запах страха бьёт по мозгам. Мысли мечутся, не могут ни за что уцепиться. Не понимаю... почти ничего не понимаю. Умер. Почему? Кругляш в кулаке – что ты такое? Не помню. Окно… знаю… а вот что за ним — нет… Дверь… тоже… Как же больно. Голова просто раскалывается. Разумные… почему разумные? А-а-а!

Голову простреливает ужасный удар. Не боль, а что-то глубже. Валюсь на бок, стискиваю челюсти. Стон вырывается сам. Потом крик. Горло рвётся от него, но я не слышу себя.

—Док, да Док, мать твою-ять! — кричит рыжий, его голос доносится издалека. — Что с ним за дерьмо? Да встань ты уже! Почему он, сцук, жив? Может, в голову…

Дальше уже ничего не слышу. В нос бьёт приторно-сладким. В ушах взрывается какофония звуков. Мир вокруг сужается до крошечного отверстия-тоннеля. Тоннель фокусируется на странном ноже. Он лежит на металлическом столе. Тоннель схлопывается. И — ничего...

Открываю глаза — потолок. Ровный, белый, чужой. Делаю вдох. Получается.

В то же мгновение в нос бьют запахи: смесь сладковато-приторного с незримым. Першит в горле, и тошнота опять подкатывает, но тут же проходит.

Тоннель расширяется, и, до того, как первый звук начинает входить в мою голову, выбрасываю руку в сторону столика. Не глядя, по памяти.

Крошечный нож ложится в ладонь. Не узнаю его пальцами. Холодный. Слишком лёгкий. Баланс никакой — таким лишь кожу резать. Двигаюсь медленно. Продираюсь сквозь что-то плотное. Успеваю встать раньше, чем кто-либо успевает опомниться. Стою не твёрдо — но сам. Между мною и существами — металлическая кровать. Слева от меня — столик и стенас окном.

— Я же говорил: его лучше пристрелить, — доносится голос рыжего из дальнего угла. В комнату уже набилось много разумных. Они все что-то говорят.

К моему телу прикреплено множество проводков и каких-то присосок. Наматываю их на руку и сдёргиваю. Движения уже лучше, чем до отключки. Но меня пошатывает. В голове — пустота. В руке нож, а в сознании — каша.

Нож не спешу поднимать. Изучаю и пытаюсь вспомнить хоть что-то полезное. Озон, озон... Не могу вспомнить. Причём тут озон.

Точно— озона нет, значит, агрессию они не проявляют. Так что есть время поразмышлять.

Как всё сложно и просто, одновременно. Нож... В случае чего его лучше метнуть в глаз. Не помню, чтобы метал ножи. Но пальцы сами выбирают хват. Глаз рыжего — в прицеле. Сознание фиксирует на столике другие, не менее странные предметы. Ими тоже можно убивать.

— Спокойно, спокойно, — хрипло говорит… девушка?

Звук такой, будто металлом по камню скребут. Молодая, с короткими волосами. Острые черты лица. Если бы не округлости в районе груди, её можно спутать с мужчиной.

Она выходит из общей массы, поднимает руки. Нижняя губа подрагивает, лицо бледное, поднятые руки трясутся. «Люди» — откуда-то из глубины. И сразу боль. Не волна — вспышка.

На миг слепну. Во рту привкус монеты. Пальцем касаюсь щеки — мокро. Меня качает. Слабость бесит. Они — люди. А я? Тоже человек? Тишина. Я молчу, тело не подсказывает.

— У вас кровь идёт из глаза, — хрипит «смелая» девушка, прокашливается. Опять провожу пальцем по щеке. Так и есть: кровь — красная, тёплая, липкая.

— Помните, кто вы? — снова хрипит. Её вопрос отвлекает меня от изучения жидкости на кончиках пальцев.

— Я…

Пустота. Ни имени, ни лица. Только холод в груди. И запахи... Запахи, запахи... Они тянутся ко мне, липнут, хотят мне что-то рассказать. Они меня знают, а я их — нет. Вот и от девушки тянется запах, но он не мерзкий, не противный, как вокруг, едва уловимый: такой нежный и одновременно какой-то далёкий... А я? Действительно, кто я? И почему я… голова ноет. Бесит. Встряхиваю ею и фокусируюсь на девушке.

— Нет! Не помню. Где я?

— А скальпель нафига схватил?! — рычит из угла рыжий.

— Выведите этого! — голос девушки лязгает сталью, а я улыбаюсь уголками губ.

— Что последнее вы помните? — обращается она ко мне. При этом руки не опускает.

Сжимаю губы в нитку и задумываюсь. Теперь я не стараюсь напрягаться... Я как будто стою возле бесконечных полок с книгами своей памяти. Протягиваю аккуратно руку к полке, но стоит мне дотронуться до корешка первой книги, и… голова снова гудит. Отдёргиваю руку…

— Ничего… — отвечаю севшим голос.

— Где вы работаете? — она ждёт. Я молчу. Мне нечего ответить. Я занят изучением обстановки.

— Что это? — она указывает на металлическую кровать, с которой я встал.

— Кровать, — пожимаю плечами и делаю шаг в сторону двери.

— А это? — девушка улыбается и прищуривает глаза. Рукой указывает на странную, тонкую книжицу.

— Книга! — спокойно отвечаю.

Делаю ещё полшага к двери и оказываюсь у самого края стальной кровати. Кровать на колёсиках — очень кстати. Не знаю, как и откуда, но план складывается молниеносно. Тело начинает действовать само, я же заперт внутри своего тела невольным зрителем.

— Диссоциативная амнезия, — раздаётся чей-то задумчивый голос из толпы людей.

Он продолжает ещё что-то говорить, но я уже не слышу его. Быстро,насколько могу в своём состоянии, рвусь к двери. Тяну за собой кровать на колёсиках. Мгновение — и из коридора кровать перекинута на бок. Звон и грохот металла о пол бьют мне нещадно по ушам. Цветные круги идут перед глазами. Но цель плана достигнута. Разворачиваюсь и упираюсь глазами в «рыжего». А носом — в дырочку кривой штуки. Сладковато-горчичный запах проникает в нос. Такой родной и такой… опасный.

— Далеко голышом собрался? — усмехается он.

Его руки крепко держат оружие. Сомнений нет — это оружие. Осталось только вспомнить, как оно работает. Страх уходит с лица рыжего. Он спокоен. Слишком спокоен. Я опускаю взгляд вниз. Действительно, всё «хозяйство» обнажено и телепается из стороны в сторону. Я гляжу по сторонам: бесконечный коридор в обе стороны. «Дьявол!» — выплёвывает странное слово моё сознание, но мне оно почему-то нравится.

— Остановитесь! — хрипит девушка. Она отодвигает кровать одной рукой, вторую держит на виду. — Мы хотим вам помочь. Мы врачи! Доктора! Спасители! — тараторит она, но суть я улавливаю.

— Почему я ничего не помню? — обращаюсь к девушке, не спуская глаз с рыжего. Рука готова в любой момент метнуть нож. Причём из любого положения и обязательно в глаз. Желательно именно в рыжего.

— Тебя зовут Чагин, — говорит рыжий.

Меня будто мешком по голове бьют. Нож падает из дрожащих пальцев, а девушка машет руками и кричит. Слов не разберу… Меняведёт, и я приваливаюсь к стене — голову ломит немилосердно. Бесит собственное бессилие, но поделать ничего не могу. Ноги подкашиваются, на плечи будто гору взваливают.

— Андрей! — припечатывает рыжий. — Андрей Чагин. Ты — капитан полиции. Мой напарник.

Перед глазами плывут картинки. Огромный дворец рушится. Я куда-то бегу. Схватка… на мечах??? Всё покрывается туманом, и я уже среди редкого леска бегу с рыжим. Деня. Точно!!! Его зовут Деня — Денис Лисицын. Мы бежим… в руках эти странные штуки с дырками.

— Денис? — мой голос хрипит. Рыжий напрягается. — Мы с тобой защитники. Стражи? — сплёвываю вязкую слюну и вытираю рот.

— Ага, — усмехается он. — Можно и так сказать. Всё вспомнил?

Рыжий выглядит расслабленным, даже голос ровный и мягкий. Но я чувствую, насколько он напряжён. Если руки и тело он ещё контролирует, то вот движения ног и шеи выдают его. Да и взгляд. Он чего-то боится. Опять! От него несёт слабо-кислым запахом. Едва заметным. Страх. Деня волнуется, почти боится. Но чего именно? Я что-то должен знать? Или наоборот?

— Нет! Помню, как мы с тобой бежали по странному лесу, — честно отвечаю.

— Тю-ю-ю-ю! — шумно и протяжно выдыхает Деня и хлопает себя по колену. Незаметным движением он убирает оружие в чехол на поясе.

— Это же было почти пять лет назад, — продолжает он. — Вспомнил же. Ещё и лес. Ах-ха-ха. По парку голожопого гоняли. Он, как ты сейчас, бубенцы свои прохожим показывал. Первое наше дело, между прочим…

— Вы его вспомнили? — девушка наконец справляется с кроватью и выходит в коридор. Глаза огромные, улыбка до ушей. Её совершенно не смущает моя нагота. Она смотрит мне в глаза, сжав ладони.Неимоверная улыбка, будто ей вручили все сокровища мира.

— К сожалению, нет, — холодно отвечаю назойливой, хриплой девушке. — Лишь его имя и мимолётный образ…

Пока я пытаюсь отдышаться и говорю, не перестаю следить за обстановкой. Ситуация в коридоре стремительно меняется. С обоих концов коридора появляются существа — люди. Все мужчины: здоровые, щетина на лицах. Одеты чуть иначе, чем эти «доктора».

Новый запах несётся по коридору от «не докторов». Вместе с запахом приходит лёгкое покалывание по всему телу, будто электричеством. Волосы на теле встают дыбом. Это... Так это же и есть озон. Озон — агрессия. Непроизвольно сжимаюсь в пружину.

Да, настроены мужчины явно не помогать. Это выдают даже их позы — напряжённые: плечи вперёд, кулаки сжаты. Но навыков боя у них нет: ноги слишком широко поставлены, руки раскинуты, будто они собираются меня ловить. Ха, и ещё раз ха. Откуда все эти мысли и знания?

А ещё я чётко ощущаю — опасности от них не исходит. Страх! Кислый, липкий! Он висит в воздухе, от него першит в горле, его можно буквально глотать.

— Вы меня собираетесь убивать или ловить? — я поднимаю скальпель с пола и указываю им на группу людей слева. Всех разом передёргивает, особенно ловцов: они аж подпрыгивают, бедолаги.

— Что вы, — старается ласково хрипеть девушка, но звук получается отвратительный. Как если бы кошку на ежа кинули. — Я же сказала: мы доктора, врачи. Мы хотим вам помочь.

— А они зачем? — я опять направляю нож на левую группу. Те дёргаются, но поднятая вверх рука девушки их останавливает.

— Во-первых, отдайте скальпель! — требовательно заявляет моя собеседница. — Вы можете себе навредить.

— Страж без оружия — не Страж, — выдаю на одном дыхании, а голову опять стискивает боль.

Девушка хмыкает, прищуривается и в один момент переменяется. Запах страха, который исходит и от неё, резко меняется: запахло весенним лугом, росой поутру и чем-то сладким, и нежным.

Я на мгновение перестаю следить за коридором. Она этим незамедлительно пользуется. Подскакивает справа, ловит меня под руку и увлекает по коридору. При этом успевает забрать у меня нож-скальпель. Не сопротивляюсь. Её запах обезоруживает и дарит спокойствие.

— Меня зовут Кристина Асмур, — нежно, как ей кажется, хрипит она. — Вы находитесь в центральном морге НИИ Склифосовского. Знаете такой?

Она ведёт меня по коридору, крепко придерживая за руку. Но я уже полностью сосредоточен на окружающем. Её запах больше не отвлекает. Всё, что она говорит, я либо уже знаю, либо пропускаю мимо ушей за ненадобностью.

Она рассказывает о любимом цвете и еде, спрашивая у меня, какие мои любимые. Я лишь отрицательно качаю головой. Не до этого мне сейчас — считаю шаги и двери. Если они открыты, осматриваю комнаты. Везде на окнах есть странные полоски. Что за крепость-то такая?

Наконец-то у меня всплывает название этих полос-палок — «решётки». Это слово вызывает лёгкий зуд в затылке. Но понимания и ассоциаций не появляется. Некоторые мои слова вызывают у Кристины сдержанную улыбку. Но я чувствую, как меняется её запах в такие моменты. Чем смешнее ей, тем слаще она пахнет.

Моя память мне нравится. За последние десять минут Кристина рассказала уже немало. Но я помню каждое слово, которое она произнесла. Слабость медленно уходит. Но пустота внутри — нет. Пара сотен слов и короткий разговор не могут заполнить её.

Самое важное из всего разговора: привезли меня ещё живым, а умер я уже тут. Причём именно умер. Целый час лежал, а потом встал. Но это мелочи. Я чувствую, что я не на своём месте. Я или не должен быть тут, или я нахожусь не там. Но при малейшей попытке что-то вспомнить боль в голове останавливает меня.

Тем временем мы поднимаемся по лестнице на один этаж и замираем перед дверью. Кристина чуть отстраняется и критически меня осматривает, лишь на мгновение задержавшись на моих бубенцах.

— Так не пойдёт! — рубит она. — Там и дети могут быть… —задумывается на пару секунд. — Вот! — она одним движением распахивает халат и, сняв, протягивает мне.

— Понимаю, маловат, но хотя бы жопу прикроет, ну и спереди… — она обильно краснеет, слегка прикрыв рот кулачком. Резко запахло солоновато-приятным, как запах моря. Нежный, почти осязаемый запах.

Даже не пытаюсь надеть халат. Я уже прекрасно ощущаю своё тело и понимаю, что одежда этой миниатюрной девушки мне совершенно мала. Хмыкнув, обвязываю халат вокруг пояса. Кристина охает, пытается что-то сказать, но в итоге молчит.

Она открывает дверь, а я попадаю в безумие: звуки и запахи бьют разом, разрывая меня на части. Кто-то кричит, кто-то бегает. Меня шатает,Кристина подхватывает меня под руку. Её запах едва пробивается сквозь общую вонь. Кислый, липкий — страх. Но внутри этой кислятины есть что-то ещё. Тёплое. Сладковатое. Как будто в гнилое яблоко добавили мёд. Я не знаю этого запаха. Но он есть у каждого второго в этом зале. Боятся все. Но они ещё и... надеются? Возможно. Возможно, так пахнет надежда.

Звуки — это отдельное искусство пытки. Разобрать что-либо я даже не пытаюсь. Замечаю только дневной свет напротив двери, из которой мы выходим. Значит, там выход. Свобода!

Я опять считаю шаги и осматриваю комнаты. На этот раз все закрыты. Возле каждой двери сидят люди. Очень много людей. Как будто столько не должно быть. У всех грустные лица. Практически все смотрят в маленькие книжечки. Лишь самые старые тихонько разговаривают о чём-то.Чем дальше мы идём, тем тише становится.

Наконец мы останавливаемся возле одной из дверей. Возле неё висит табличка, пытаюсь её прочесть. Буквы и знакомы, и одновременно нет. Они ускользают от меня, перетекают и меняются местами. В груди начинает раздуваться ярость, но я давлю её и беру под контроль. Видимо, на моём лице что-то отразилось. Потому что Кристина тут же задаёт вопрос:

— Не можете прочесть? — молча качаю головой.

— Так бывает, — вздыхает она. — После клинической смерти возможна и ассоциативная агнозия, и аномия, и… — увидев мой скептический взгляд, Кристина замолкает. — Короче: ни читать, ни писать — слова забыты, смыслы некоторых слов тоже. Вообще-то то, что вы не овощ, — чудо. Хотя подобные случаи и бывали, вы не поставили рекорд, но там все были как сосульки. А тут лето… хотя в морге холодно… но сердце…

Она переходит на бормотание и наконец-то открывает дверь.

Помещение довольно просторное. Несколько кроватей со спинками. Стулья и очень мягкие стулья. Столы. На столах… опять прострел головы — решаю не смотреть на эти странные аксессуары. Главное — это окно. Без железок! Открытое! А до земли метров пять-шесть. Смотрю на халат и вспоминаю, что в зале безумия у всех была одежда. Тогда…

— Меня привезли в одежде?

— Конечно, — усмехается Кристина. — Все нормальные люди ходят в одежде.

Люди! Точно! Люди вокруг, и я человек — это точно. Существа… почему это слово…

Кристина достаёт из кармана штанов маленькую книжицу, как у людей в коридорах. Что-то там тычет и прикладывает к уху.

—Коля, принеси в первую ординаторскую вещи Чагина. Да, того, который умер. Да клептоманю потихоньку. Неси, я говорю! — рычит она и убирает аппарат от уха.

—Средство связи!? — я смотрю на устройство с интересом и лёгкой болью в затылке.

—Телефон, — фыркает девушка. — Хотя ты и прав — это средство связи, а ещё игрушка, фотоаппарат, радио, источник новостей и прочее.

Пока мы ждём этого Колю, Кристина меня пытает. Она тычет в предметы в комнате, я, естественно, лишь качаю головой. Всё сопровождается лёгкой болью, которую я уже воспринимаю как спутника. Каждое незнакомое слово — укол в затылок. Кристина показывает на чайник — боль. На кресло — ещё укол. Но с каждым новым словом боль слабеет, будто мозг заново мостит дороги.

Стоит ей назвать всё, что находилось в комнате, как боль утихает. Она не уходит совсем, простопрячется куда-то глубоко и опять ждёт своего часа. Я это чётко ощущаю. Ведь мне совершенно не важно, что такое кресло, компьютер или чайник. Мне важно — кто я, почему я воскрес и что мне делать.

Раздаётся стук в дверь, и низенький, но очень толстый паренёк входит с чёрным пакетом в руках. От него несёт кисло-едким, колючим — тяжёлый пот. Тревога? Страх? Скорее... смущение. Под кислотой — сладковатое, детское. Молоко? Нет. Что-то наивное, тёплое.

— Кристина Олеговна, — краснея начинает шарообразный человечек. — Вот, в-в-вы п-п-п-просили… это… в-в-вот… в-в-вещи, в-в-вот… Чагина. В-в-вот. Я могу ид-д-д-дти, в-в-в-вот?

— Иди уже, иди, — машет она рукой.

Молча снимаю халат, сую его в руки изумлённой Кристине и, без тени стеснения, вываливаю всё содержимое пакета на диван.

Что мы тут имеем? Штаны синие, плотные — одни. Футболка? Ну, как будто для верха, ага… дырка, кровь… не годится, да и не важно. Маленькая металлическая книжица — телефон, вроде. Что тут? Нужен пароль в виде фигурки по точкам. Девять точек. Вариантов… потом… Удостоверение… красненькое, красивое…

Что тут? Капитан. Чтобы это ни значило. Действительно: Чагин, Андрей Сергеевич. Информативно — капец… Что за слово такое? Я читаю? Так а это что?

Паспорт. Страничек-то сколько. Опять лицо незнакомое. Имя. Так. Москва. Россия. Следующая страница. Место жительства: г. Москва, ул. Плющева, д. 5, к. 2, кв. 18.Понятнее не становится. Следующая страница. Пусто. Пусто, пусто. Воинская обязанность. Ага. Всё же воин. Уже понятнее. Семейное положение. Это что такое? Отделение ЗАГС. Так… 23 декабря 2020 года…

Дышать — тяжело. Гигантский камень падает на плечи, на языке появляется привкус крови. Зубы сцеплены до предела. Кулаки сжаты. Паспорт мнётся. Он хрустит прямо в руках. Чагина Екатерина Андреевна… В носу щиплет горелым и серой. Всё тело будто горит. Но на это плевать, горит сейчас моё сознание. Ярость захватывает меня окончательно.

— НЕТ! — единственное, что я успеваю выкрикнуть, прежде чем мир вокруг погружается во тьму…

Глава 2

…темноту взрывает вспышка огня. Каменный пол летит в лицо. Успеваю выставить руки. Инерция швыряет меня вперёд. Каменная крошка сдирает кожу. Во рту — песок и металл. Выплёвываю кровавое месиво. В уши врывается визг:

— Мерцающие! — орёт существо, высокое, тощее, как жердь.

Мгновение. Его верхняя часть исчезает. Обугленный обрубок валится на пол.

— Нас предали! — визжит карлик. От него несёт горчичным жаром.

Обрубок высокого ещё падает, а карлик отбивает световой луч секирой. Когда успел выхватить?

Взрывы. Три, четыре — не сосчитать. Вокруг — крики, лязг металла, хрипы. Отовсюду этот запах… Озон, да — он режет нутро, отдаёт грозой в пустом поле. Но внутри него — сладковатая гниль. Трупная. Этот запах не может принадлежать существам…

Вскакиваю. Тело слушается — мгновенно, без скрипов. Не как в том проклятом морге. Здесь я — лёгкий, быстрый, живой. Рывок в дальний угол. Но не мной. Тело живёт своей жизнью. Я — зритель. Левая рука хватает существо в плаще за локоть и тащит в коридор.

— В лабораторию! Скорее! — реву во всё горло, против воли. Голос должен быть моим, но я не узнаю его…

Мы бежим коридорами… Они кажутся бесконечными, уходящими то вниз, то вверх. Одни голые камни. Они вокруг меня: и сверху, и с боков, и под ногами. Я знаю здесь каждый выступ. Я ходил здесь сотни раз. Но сейчас они мелькают по сторонам и под ногами, как вода. Лампы едва светят — их света хватает только, чтобы видеть тени впереди.

Чёрные тягучие силуэты выскакивают нам наперерез. Они переливаются всеми цветами радуги, меняют форму: то раздуваются, как тучи, то сжимаются в тонкие нити, проскальзывая между камней. На мгновение вижу нечто, похожее на лицо, но видение расплывается, превращаясь в туман. Это — не живые существа, в нашем понимании. Это — «Мерцающие». Они — не люди, они даже не животные.

Их запах — озон и трупная гниль — запах тяжёлый и незримый. Он оседает на языке, как пепел.

Кто-то падает рядом. Не успеваю повернуть голову. Только слышу глухой удар и всхлип. Узнаю этот голос. Голос Арта — Младшего Стража. Как же он смеялся вчера за ужином.

Мы резко меняем направление. Бежим. Не могу остановиться. Не могу ничего. Только смотрю по сторонам.

Дверь! Она распахнута. И свет из неё — безумно белый — он буквально режет мне глаза. Это лаборатория. Я знаю — нам туда.

Кому — нам? Оборачиваюсь на бегу. Там, сзади, — гул. Там — сонм тварей. Но я ищу лицо существа. Единственное, которое мне сейчас нужно.

И нахожу.

Существо в плаще хватает меня за грудки. От него веет морозом, будто от огромного куска льда. При этом запах его — сухой, как старая бумага. Это не опасность… нет… но что-то очень на неё похожее.

Следует рывок чудовищной силы. Перестаю на мгновенье дышать. Лицо существа расплывается у меня перед глазами. Кровь. Вся мантия в крови. Но это лицо… я знаю его.

— Защищай нас! Страж! — голос чужой — от него у меня всё обрывается внутри. — Ты всё знаешь...

Рука дёргается в сторону. Меня швыряет в пучок света. Вспышка. Холод, пронзающий мою грудь. Хочу закричать, но не могу издать ни звука.

Кромешная тьма. Тут нет ничего — одна только тьма. Бесконечная бездна: ни звука, ни запаха… ни-че-го.

Пытаюсь удержать ускользающую картинку, но она рассыпается, как песок. Вдох, и я проваливаюсь.

Открываю глаза: темнота... и… шёпот?

— Всё! Ушла спать! Сергеич, начисляй! — слышу, как шепчет мужской голос.

«Что? Что начислять? Что это значит?» — пытаюсь спросить, но не могу.

Голоса близко. Метрах в трёх. Может быть, в пяти. Слышу, как под тяжестью чьего-то тела скрипит стул.

Пытаюсь пошевелить пальцами. Ничего не выходит. Пытаюсь хоть чем-то пошевелить. Только язык чуть дрогнул.

— Колян, а пакет с закусоном где? — возмущённым шёпотом спрашивает второй голос. — Мы шо, алкаши, што ле?

— Да тут же он был! — опять шёпотом отвечает первый, и раздаётся шелест.

Что-то щёлкает, раздаётся ритмичное бульканье жидкости. В нос бьёт запах алкоголя, дешёвого, как в придорожном баре, того алкоголя, от которого болит голова ещё до того, как его выпил. Всё дополняет запах корицы и перечной мяты. Он исходит от мужчин. Предвкушение. Оба ждут выпивку, как собаки — кость.

«Где это я?» — всплывает в голове вопрос.

Вновь пытаюсь пошевелиться и вновь не могу. Тело меня не слушается. Совсем. Как будто кто-то отключил у меня провода между головой и мышцами. Только язык — едва ворочается — тяжёлый и чужой.

Лежу, темнота не рассеивается. Запахи спирта, корицы и мяты усиливаются. Здесь явно не морг — нет ощущения пустоты и холода. Здесь — тепло, почти душно.

— Вот ты, умник. В пакете значит. И шо там? — шепчет Сергеич.

— А хрен его знает. Темно же. По запаху — вроде колбаска и сырок плавленый. Сок ещё есть, апельсиновый.

— Колбаска — это хорошо. Колбаска — это солидная закусь. А ты хлеб взял?

— Я же закуску брал, а не жратву! Хлеб-то нафига?

Слушаю, и слова, что я слышу, постепенно становятся для меня осмысленными. Не сразу, конечно. Сначала слова проходят сквозь моё сознание, как ветер сквозь щели в заборе. Но чем дольше слушаю, тем больше возвращается смысл слов. Их явно говорят люди. Да, точно — я слышу людей. Не существ, не тварей — людей.

После множества попыток мои пальцы наконец начинают шевелиться: один, второй. Боли нет. Просто тяжко ими шевелить — как будто каждый палец весит по килограмму. Сжимаю пальцы в кулак — все они медленно подогнулись к ладони. Сгибаю руку в локте — получается, но тоже медленно, как будто продираюсь сквозь смолу. Пытаюсь сесть — не получается, в позвоночнике что-то противно щёлкает, и я шумно выдыхаю.

Голоса замолкают.

— О-о-о? Чува-а-ак! — говорит один из голосов. Тот, что с хрипотцой, — Сергеич вроде. — Очухался!

— Блин… бутылка-то одна, — ноет Колян. — Я же говорил, что две брать надо.

Никого и ничего не вижу. Только слышу. Темнота такая, что я не вижу даже собственных рук. Ощущаю только запахи. И слышу шорохи.

— Где… я? — с натугой выдавливаю из себя. Голос не мой — чужой, сиплый, как у старого пса. Горло дерёт, будто наглотался песка.

— В больнице, братан, — отзывается низкий голос. — Травма. Шестой этаж. Добро пожаловать.

— Колян, зажги свет, — говорит второй. — Ни хрена же не видно. Я так мимо тары налью. Да и новичку надо бы горло смочить.

— Ага, щас. Фонарик включу.

Щелчок. В темноте загорается белый луч. Маленький, остронаправленный, он бьёт в потолок, отражается от него и рассеивается по комнате.

Замираю. Белый свет. Такой же, как в моём видении. В затылке что-то простреливает — от боли шиплю сквозь зубы.

— Потерпи, братан, — Сергеич подходит ко мне и чуть приподнимает мою голову. — Пей!

Он не делает мне предложение — а настойчиво требует. Чувствую: что-то прижимается к моим губам... Не металл, не камень и не стекло, а что-то мягкое и податливое. В нос бьёт запах дешёвого спирта и чего-то сладкого — может, компота. Кажется, что я прихожу в себя только от одного этого жуткого запаха. С трудом разлепляю губы, чтобы твёрдо сказать: «нет», но мне тут же вливают в рот адское зелье.

Из плюсов — сразу вспоминаю сон. Коридоры. Камень. Чьё-то лицо в крови. Дверь. И этот безумный белый свет — вонзающийся в глаза, разрывающий мою грудь ледяным холодом. Запах алкоголя всё ещё у меня во рту — он смешивается с моим сном, делает его острее.

Из минусов — не дышу несколько секунд. Сердце колотит так, что его удары отдают в виски. Слёзы текут сами — не от боли — от шока. Шумно втягиваю носом воздух... и только теперь понимаю — я жив.

Луч гаснет. Возвращается темнота. Моргаю. Горло всё ещё дерёт... И тут я понимаю — я могу дышать.

— Чего это ты? — спрашивает меня из темноты низкий голос. Слышу, как кто-то подходит ближе, скрипит стул. — Света испугался? Бывает. У меня тоже такое было, когда меня с того света вытащили.

— Воды… — с трудом выдавливаю слово.

— Колян, воды дай. Человек просит.

Шаги. Шелест. Где-то звякает графин. Через минуту в мою ладонь тычется стакан. Мягкий, податливый и тёплый. Вода в нём пахнет хлоркой и железом. Но я её всё равно пью. Потому что хочется пить так, словно у меня в горле полыхает пустыня.

— Полегчало? — участливо спрашивает низкий голос.

— Да. Спасибо, — хриплю, но уже не так сильно. — Где я?

— Я же тебе сказал — травма, шестой этаж. Тебя вчера привезли. Или уже сегодня? Чёрт, не помню. Звать-то тебя как?

— Андрей? — отвечаю, будто не веря себе.

Провожу рукой по лицу: щетина — жёсткая, чужая, как и произнесённое мной имя.

— А я — Колян, — говорит мой собеседник.

Слышно, как Колян возвращается к своей койке, плюхается на неё и продолжает неспешный разговор:

— Ты же мент, вроде? Или, может, бывший мент. Там у тебя удостоверение в штанах. Но мы его не смотрели, правда. Мы ж не алкаши какие, чтобы по чужим карманам шарить.

— А я — Виталий, но все меня Сергеичем зовут, — подключается к разговору второй мужчина.

— У нас там, кстати, ещё выпить есть, — неожиданно добавляет он. — Ты пьёшь вообще? Врачи, правда, говорят: нельзя. А что врачи в этом понимают?

— Сергеич, — жалостным голосом говорит Колян. — Бутылка-то одна! А отделение закрыто!

— Вот же ты жлоб, Колян! — бурчит Сергеич.

Слушаю и молчу. Слова в моей несчастной голове никак не складываются в понятную мне картинку: капитан, Чагин, мент. Я знаю эти слова — их смысл понятен. Но в моей голове они никак не могут сложиться в цельный образ.

Вдруг моя левая рука непроизвольно сжимается в кулак. Пальцы коснулись ладони. В ладони — пусто. Тут же где-то в глубине сознания возникает лёгкое, неосознанное чувство тревоги — что-то важное должно быть зажато в этом кулаке. Пальцы помнят что-то холодное, металлическое. Но что? Не помню.

— Где мои вещи? — спрашиваю в пустоту, ни к кому не обращаясь.

— На стуле, — отвечает Сергеич. — Слева от койки. Там и паспорт твой, и ксива.

Сажусь и прошу опять включить свет. Теперь луч не выедает мне глаза. Принимаюсь осматриваться.

Небольшое помещение, четыре кровати. Моя — у окна, напротив — пустая. Простыни пахнут хлоркой и старой пылью. Тумбочки. Шкаф. Окна — высокие, почти до потолка. За окнами — темнота, и где-то далеко внизу горят огни. Город. Я в городе.

Дальше, в сторону двери, ещё две кровати. Между ними стул, на нём стаканчики. Прозрачные, но не из стекла.

Возле моей кровати тоже стул. На нём мои штаны и куртка. Под стулом ботинки. Осматриваю себя. Одетый! Серая рубашка без пуговиц и такие же штаны. Мягкие, приятные на ощупь.

— Так чё? — щурится Колян. — На тебя начислять?

— Нет! — отвечаю уже нормальным голосом. — Дальше без меня!

— Хозяин — барин! — выдаёт довольный Колян, и следом раздаются бульки. Запах алкоголя лезет в нос, но это уже не раздражает. Я почти пришёл в себя.

Лезу в карманы куртки. Нащупываю в кармане паспорт и «ксиву». Раскрываю паспорт. В темноте не вижу букв. Но я и так знаю, что там. Уже знаю. Чагин Андрей Сергеевич. Чагина Екатерина Андреевна.

Словно удар под дых. Мелькает лицо — женское, красивое, с глазами, в которых будто светится улыбка. Она смотрит на меня и улыбается. Той самой улыбкой, от которой сердце то пропускает удары, то начинает биться с безумной скоростью. Той улыбкой, от которой перехватывает дыхание. Той улыбкой, ради которой хочется жить.

Я не знаю её. Но что-то внутри отзывается, ноет, сжимается в груди. Её надо найти. Обязательно. Но радость длится недолго. Следом, как тень, приходит другой образ. Коридор. Каменные стены. Кровь на мантии. Белый свет.

«Защищай нас! Страж!» — крик звенит в голове.

Я сжимаю мятый паспорт в кулаке. Хрустит обложка. Сразу разжимаю ладонь и убираю паспорт обратно в карман.

Нельзя. Нельзя ломать. Это единственное, что у меня есть.

— Ты как? — раздаётся голос Сергеича.

Не дожидаясь моего ответа, он опрокидывает зловонную жижу в рот. Довольно ухает и подходит ближе. Я слышу его дыхание — запах перегара и старого табака.

— Давай к нам: хоть ты не пьёшь, так побазарим, шо ли! — он похлопывает меня по плечу. — Соседи всё же.

Не спорю. Встаю — ноги слушаются уже лучше, но ещё дрожат. Делаю два нетвёрдых шага в ту сторону, где сидят мои соседи по палате. Нащупываю койку и медленно сажусь. Подо мной скрипит матрас — старый, с продавленной серединой.

Смотрю на своих соседей — их двое. Тот, кто постарше, — Сергеич: мужчина лет сорока пяти — пятидесяти, коренастый, широкоплечий, лысый, с красным носом. Второй — моложе, лет тридцати: худой, сутулый, с жидкой бородкой; он всё время слегка дёргается, даже когда сидит. Это Колян.

На стуле между ними стоит бутылка. Тёмная, без этикетки. Рядом — два пластиковых стаканчика и пакет, в котором что-то хрустит, когда они его трогают.

— Значит, так, — начинает Сергеич, протягивая мне стакан. — Мы, конечно, не алкаши какие. Мы тут все поломанные, а у Коляна ещё и язва до кучи. Но когда на душе кошки скребут, тут уж не до диет. Ты, парень, пей — поможет.

— Я не пью, — тихо отвечаю на предложение, но даже сам себе не верю.

— А ты попробуй, — усмехается Колян. — Ты ж только что из морга. Ты теперь даже мёртвым не умрёшь. Так чего бояться-то?

— Откуда знаешь, что из морга? — не могу удержать безразличие на лице — мои брови взлетают вверх.

— Ты — местная звезда, — смеётся Сергеич и наливает себе и Коляну. — За тебя только глухие не знают. И тем на пальцах показали. Тут весь этаж гудит. Медсёстры треплются. Говорят, ты в морге встал и пошёл.

Молча беру стакан. Пахнет резко, спиртово, с нотками сладкой горечи. Дешёвый алкоголь. Как в придорожном баре, которого нет в воспоминаниях, но знаюэтот запах. Он врезается в ноздри, заставляя желудок сжаться.

Хмыкаю и отпиваю. Маленький глоток. Во рту становится жарко, по горлу катит волна тепла, которая сразу же бьёт в голову, затуманивая сознание. Я закашливаюсь.

Коридор. Я бегу. Справа — пламя. Слева — тень, которая растёт. Горит. Пахнет гарью и мокрым камнем. И голос: «Не останавливайся! Я задержу! Защищай магистра!»

Я не останавливаюсь и бегу. Свет. Белый.

Вспышка гаснет так же быстро, как и возникает.

— Полегчало? — спрашивает Сергеич, наклоняясь ближе. От него пахнет потом, перегаром и старым деревом. — Вижу, отпустило.

— Да, — говорю, хотя не уверен. Но говорить легче. Горло чуть смягчилось. — Кто я? Вы знаете?

— Ну, мусо... — Колян закашливается. — Мент ты. Это знаем. У тебя и удостоверение есть. А так — кто знает? У каждого своя история.

— Ты, главное, не парься, — добавляет Сергеич, подойдя к окну и закуривая. — Тебя привезли, ты очнулся. Значит, будешь жить. А там разберёшься. Чай не маленький уже.

— Она сказала, что я умер.

Опускаю голову и смотрю пустым взглядом в стаканчик, на дне которого плещется зловонная жижа. В палате наступает гробовая тишина. Воздух густеет, как патока. Никто не дышит.

— Ну-у-у, — хмыкает Сергеич. — Кто из нас не умирал? Мы тут с Коляном по три раза умирали. Вон, я в прошлом году вообще в реанимации лежал. И ничего — оклемался. А всё старый, проверенный тысячу раз дедовский способ: соточка, а то и две внутрь — и ты опять на ногах.

Не знаю даже, что ему ответить.

Опускаю глаза, что-то внутри пытается сложить факты в кучу. Но не выходит. Взгляд сам цепляется за мои руки. Пальцы длинные, костяшки сбитые, с тонкими белыми шрамами на них. Явно не мои руки — не помню, чтобы дрался. Но следы на руках… Много, слишком много следов.

— Как там твоя грудь? — захмелевшим голосом спрашивает Колян. — Тебе, говорят, повязку наложили. Народ судачит, что у тебя пулевое, чуть ли не в сердце.

Трогаю грудь. Чувствую, что под рубашкой плотная ткань — повязка. Аккуратно приклеена. Дырочка в груди где-то здесь, чуть левее центра.

Значит, это пуля. Но стоит только мне напрячь свои, не до конца пришедшие в себя мозги, как в голове всплывает картинка пули. Хотя боль в голове ещё мешает, я могу чётко её рассмотреть. Ничего общего с блинчиком в морге: он был плоский, а пуля — острая и длинная. И главное — где мой кругляш теперь?

— Тут вообще все кто только мог ставки на тебя делали, — смеётсяСергеич. — Врачи, которых ты до усрачки напугал, хором заявили — нежилец. А вот одна молодуха-медсестра утверждала, что это — чудо.

— Чудо, — повторяю за Сергеичем. Слово мне почему-то кажется пустым и глупым.

— Ага, чудо. А все другие сестрички говорили — к ночи отъедешь, — Сергеич дружески хлопает меня по плечу. — А ты вон сидишь и коньячок потягиваешь.

Подхожу к окну. Внизу горят огни города — огромного города. Такого как будто быть не должно. Я не знаю эти улицы и высотки. Там скрываются тысячи домов и миллионы лиц. Среди которых я не знаю никого.

Так ли это? Кристина, Деня… Катя… Жена…

— Вы знаете Чагину Екатерину Андреевну? — спрашиваю и сам удивляюсь вопросу. — Она… моя жена? В паспорте записано.

— Ого, — Колян свистит. — Семейный, значит. А мы думали — одинокий волк. Нет, не знаем. Но ты не переживай. Может, она придёт завтра. Или позвонит.

— Рыжий же приходил. Мужик такой неприятный, — продолжает Колян. — И жена твоя придёт. По-любому.

— Может… — но веры в собственные слова нет.

Не знаю, откуда это чувство. Но я полностью уверен — она не придёт.

В палате стало тихо. Только слышно, как Колян шуршит пакетом — ищет орешки, и как Сергеич наливает себе ещё полстакана.

Снимаю больничные штаны и начинаю натягивать свои джинсы.

— Ты чего это удумал, паря? — совсем пьяным голосом выдаёт Колян.

— Ухожу, — отвечаю ему. — Мне тут делать нечего.

— Ну-ну! — Сергеич глотает очередную порцию. — А стальную дверь, как — головой выносить будешь?

— Какую такую дверь? — застываю с одной ногой в джинсах.

И они начинают свой рассказ. Неспешно, с перерывами на принятие зелья и потрошение пакета с закуской.

Травма — на шестом этаже, двери запирают на ночь. Ночная медсестра — тётя Вера, орёт на всех, как фельдфебель — чтобы это ни значило, но звучит страшно. Они рассказывают, кто как ставит уколы и капельницы. Ещё про Кристину, которая «странная, но врач хороший». Узнаю от них про Ивана Петровича — заведующего, который не от мира сего: ходит по коридору и бормочет про «энергетические поля».

Их слова въедаются мне в мозг, как грязь под ногти. Причём запоминаю всё против своей воли. Как губка, впитываю информацию. Мне даже не приходится напрягаться.

А потом, где-то через полчаса, почерпнув нужные и ненужные знания, снова ложусь в кровать. Усталость придавливает меня к ней, как бетонная плита, разбивая остатки ясности. Глаза закрываются сами.

И снова — тот же коридор.

Бегу, бегу по этой бесконечной каменной кишке. Мой бег отдаётся в его пустоте гулкими ударами, и каждый из них — как будто удар моего сердца. Рядом со мной кто-тобежит. Это — Магистр. Он весь в крови, но продолжает наш безумный забег. Его балахон изорван в клочья; я вижу, как кровь стекает по его рукам. Её капли звонко бьют по каменным плитам пола.

— Я должен успеть! — с отчаянием в голосе кричит он, не оборачиваясь. — Это наш единственный и последний шанс!

— Шанс на что? — кричу в ответ. — Куда надо успеть?

— Вспомни! — крик отчаяния рвёт мне уши и мозг.

Хочу крикнуть в ответ — вспомнить что? Не успеваю. Мы уже у двери. Она распахнута настежь. Белый, ослепительный свет заливает коридор. Он режет мне глаза. Я вижу только силуэт Магистра, чёрный на фоне этого безумного света.

— Прости, — говорит он, толкая меня в дверной проём.

Я лечу. Я падаю в бездну. Белого света становится ещё больше. И — …

Открываю глаза. В палате звенящая тишина, нарушаемая тихим похрапыванием Сергеича. Да ещё Колян что-то бормочет во сне.

Лежу, смотрю в потолок, которого не вижу, — темень. За окнами — такая же тёмная ночь.

Провожу ладонью по лбу — он липкий, холодный. В нос бьёт мой собственный запах. Отвратительно солёный — запах страха, — страхсмог пробраться в меня. Что же это было?

С трудом добираюсь до раковины, хватая ртом воздух так, будто меня только что вытащили из проруби. Умываюсь ледяной водой. Она освежает и смывает дурноту вместе с потом и запахом. Дыхание и сердцебиение выравниваются. За окном сереет, огни потихоньку гаснут. Мысли ползут, как слизни по стеклу. Мешком падаю на кровать и моментально засыпаю.

Утро приходит не сразу. За окнами постепенно светлеет. В коридоре — стук каблучков. Дверь открывается. Кто-то громко кашляет.

Лежу, не открывая глаз. Слушаю.

— Чагин! — резкий визг раненого вепря. Такой поднимает даже мёртвых.

— Я! — не ожидая такого голоса и собственной реакции, подпрыгиваю лёжа, но приземляюсь уже сидя.

— Долго я тут тебя ждать буду? — громкость не снижается, а отвращения и пренебрежения в голосе столько, что у меня сжимаются кулаки. — Бегом в перевязочную. Тебя доктор хочет осмотреть.

— Он что, выжил? — едва уловимый голос из коридора, но я его слышу. Робкий женский голосок.

— Ато, — продолжает реветь вепрь в женском обличии. — Что ему, ять, будет? Сидит, моргалами лупает.

Встаю, но совершенно не понимаю, чем так не угодил этой неприятной даме. Подхожу к двери — и тут же Сергеич окликает меня:

— Андрюха, не обращай внимания, — он сладко зевает и садится. — Она неадекватная. Просто забей болт.

— Что? — переспрашиваю я.

— Забудь, — объясняет он. — Не бери в голову.

— Ага. А перевязочная где?

— Налево, почти до конца, — машет он рукой. — Там таблички висят... Читать умеешь — не пропустишь.

Я лишь тяжело киваю. Ага, читать — конечно.

Но проблема оказывается не такой уж и проблемой. Двери во все палаты и комнаты открыты. Кристину я узнаю сразу — она сидит на краю кровати, расположенной в центре комнаты. По кругу стоят столы, укрытые белыми простынями.

Едва увидев меня, Кристина широко улыбается. В голову резко бьёт запах свежей травы и росы. Но я готов, так что мне удаётся устоять. Хотя голова идёт кругом.

— Как самочувствие, Андрей? — спрашивает она, натягивая перчатки на руки. — Присаживайся, мне надо тебя осмотреть. Снимай рубашку.

Скидываю рубашку на стол и сажусь на стул, на который она мне показывает. Кристина подходит, а я едва сдерживаю улыбку. Настолько приятен её запах. Кажется, моё лицо вновь меня выдаёт, потому что Кристина начинает улыбаться.

Она аккуратно отклеивает повязку с моей груди и отстраняется. Улыбка сходит с её лица, она хмурится и максимально серьёзно смотрит на мою грудь. Опускаю голову и тоже смотрю.

Тонкий, маленький, розовый шрам — и ничего более.

— Так не бывает! — качает она головой. — После такого не живут, да и рана… Слишком быстро…

— Мне надо домой! — не обращаю внимания на её причитания, встаю и начинаю надевать рубашку.

— Но…

— Вы можете меня удерживать силой? — перебиваю её.

— Нет, — плечи её опускаются, а сладость из запаха почти полностью уходит.

— Мне нужна помощь врачей? — делаю шаг к ней поближе.

— Нет… — от неё веет залежавшимися вещами. Даже без запахов ясно, что ей грустно.

— Тогда, я ухожу! — припечатываю.

Уже в дверях она меня окликает:

— Андрей! — но стоит мне повернуться, как она сильно краснеет и манит меня пальчиком. — Дверь закройте. Вот!

Она вытягивает руку. На её ладони лежит металлический кругляш — сплющенная пуля. Сомнений не остаётся.

— Обычно, — тихо начинает она, оглядываясь по сторонам, — при вскрытии такие вещи передаются в полицию с описью, протоколом и так далее.

Я не перебиваю девушку. Слушаю внимательно.

— Но так как вскрытия не было… — она мнётся. — Получается, и смерти не было, и убийства…

— Убийства? — я морщу лоб, свожу брови.

— В вас стреляли! Вас убили! Вы были мертвы! — распаляется Кристина.

Последние слова она почти кричит, но вовремя спохватывается и зажимает себе рот.

— Ваш товарищ весь морг перевернул в поисках пули, — она опять переходит на шёпот. — Вы её выронили, когда потеряли сознание в морге. А я нашла.

— Почему не отдали пулю Дене? — прищуриваю один глаз, а Кристина сжимается.

— Он мне не понравился, — она фыркает так, будто я должен был сам до этого додуматься. — В общем, забирайте. Мне она не нужна, протокола нет. А вам… В общем, сами разбирайтесь.

Она краснеет настолько, что красными становятся её уши и нос, после чего стрелой вылетает в коридор, оставляя за собой шлейф солоноватого бриза и сладких яблок.

— И что мне с тобой делать? — обращаюсь я к мятой пуле, лежащей у меня в ладони.

Щелчком пальцев посылаю пулю в короткий полёт к потолку. Пока она совершает кульбиты в воздухе, оттопыриваю нагрудный карман. Пуля аккуратно, бочком входит в кармашек.

Глава 3

— Это куда это ты такой красивый собрался? — резкий окрик заставляет меня подпрыгнуть и заозираться.

Кручу головой: кто орёт? И, главное, на кого? Стою возле открытой двери на лестницу. Уже переодетый, насколько это возможно. На мне джинсы, мои ботинки, а под курткой — больничная рубаха. Которая, к слову, пахнет хлоркой и чужим потом.

Из-за угла выходит женщина — грузная, в годах. Больше всего напоминающая шарик на ножках. Смотрит злобно. Руки в карманах халата, наморщенный лоб, очки на кончике носа. От неё исходит удушающий запах крови. Не свежей — старой, свернувшейся, будто она каждый день купается в ней и не замечает. От этого запаха становится дурно. Будто за этой женщиной тянется шлейф чужой боли, и она давно перестала его замечать.

— Чё молчим? — подходит ко мне вплотную и смотрит снизу вверх.

Сразу появляется ощущение, что это не я смотрю сверху, а она. Колени предательски дрожат. В животе поднимается ураган. Сердце ускоряется, на висках выступает первая капелька пота. А запах крови усиливается, будто она чувствует мой страх и питается им. Такое ощущение, что я делаю что-то ужасное — вроде бы просто хочу уйти, но ей кажется, будто я ломаю законы мироздания. Причём эта дама — мой судья, адвокат и палач. А приговор уже вынесен, и спорить бесполезно.

Сглатываю. Оттягиваю ворот рубахи — дышать нечем. Она с огромным вырезом, но воздух будто выкачали из лёгких.

— Болезный? — женщина складывает руки на груди. — Выход без разрешения запрещён! Марш в палату! — заявляет она тоном, которому невозможно перечить.

Делаю пару шагов в сторону своей палаты — наваждение будто сдувает, как проколотый шарик. Трясу головой и разворачиваюсь. Если я буду слушаться каждую кричащую тётку, отсюда вообще не выберусь.

— А у кого это разрешение брать? — спрашиваю, а сам готовлюсь бежать. Страшная женщина.

— Вот деревня! — плямкает губами шарообразная женщина. — Понаехали тут, элементарного не понимают. Как вас вообще сюда пускают?

— Какое такое злое зло я вам сделал? — пытаюсь успокоить закипающий шар.

— Родился идиотом. А может, роняли тебя в детстве часто. Пшёл вон, занята я! — женщина плюхается на стул у двери и утыкается в телефон.

Запах гари медленно захватывает меня, как едкий дым, проникающий под кожу. Кулаки сжимаются. Рот беззвучно открывается и закрывается, будто я пытаюсь вытолкнуть застрявший крик. В ушах появляется звон. В нос бьёт кислый, липкий запах — её злость. Густая, терпкая, её можно глотать.

— Петровна! — уверенный мужской голос обдаёт меня спокойствием и холодом. — Чего митингуем с утра пораньше? Опять таблеточки забыли принять?

Из-за моей спины выходит парень. В халате и колпаке. На шее телепается чёрный тонкий шланг. Молодой, он улыбается и источает запах лёгкой сладости и перца. Чистый, тёплый — так пахнет человек, который не боится жизни. Не знакомый мне запах, но приятный.

— Витечка! — кривится женщина, как от лимона. — Ты зачем маленьким не сдох? Иди куда шёл!

— Не обращайте внимания, — обращается парень ко мне. — Наша местная достопримечательность, — улыбаясь до ушей, продолжает он. — Петровна-Церберовна. Наш личный дьявол в юбке. Мимо неё и муха не пролетит. Зверь-баба.

— Витя, — Петровна ставит кулаки на свои огромные бока, — если я встану — ты ляжешь!

— Её лучше оставить, — парень кладёт руку мне на плечо. — Чем вам помочь?

— Уйти хочу, а меня ваша Петровна-Церберовна не пускает, — беззлобно развожу руками.

— Что ты там вякнул? Придурь!

У Вити округляются глаза, а запах резко меняется со сладковато-перечного на кисловатый — и я чую в этой кислоте страх. Не за себя — за меня. Он боится, что я ляпну что-нибудь ещё. Он хватает меня за плечо и тащит вглубь отделения. Зверь-баба ещё что-то кричит нам вдогонку, сыплет проклятиями и обещаниями утопить меня в унитазе, сгноить, разорвать и уничтожить. От её голоса по коридору катится удушающий запах гари, но с каждой секундой слабеет, и наконец исчезает за поворотом. Я выдыхаю.

— Уважаемый, а вы — бесстрашный, — выдавливает Витя, задыхаясь от смеха. — Даже не представляю, как вы теперь будете выходить. Даже с разрешением.

— Она что, такой серьёзный боец? — у меня сейчас лицо, как у того доктора в морге, который подписал бумаги о моей смерти, а потом увидел, как я сижу.

— Боец она, может, и никакой, зато может встать в дверях. Её потом не обойдёшь, не объедешь. И пока ей не надоест, будет поносить всю вашу родню до седьмого колена.

— Почему тогда она тут работает? — трясу головой, ничего не понимая. И никак не могу стряхнуть остатки её запаха. Кровь и гарь. Будто мне всю жизнь придётся от неё отмываться.

— Не могут её уволить, да и работу свою она выполняет, — отсмеявшись, объясняет Витя. — Так чем вам помочь?

— Ну это… — забыл я уже, зачем и куда шёл. — Разрешение или что там надо?

— Ах да. К лечащему обратитесь или к заведующему, — хмыкает Витя и, похлопав меня по плечу, уходит. Запах перца и сладости тает за ним, как шлейф. Остаются больничные стены, хлорка и я.

В коридоре становится людно и тесно. Ходят доктора. Бегают медсёстры. Пациенты: кто на костылях, кто с замотанной рукой или головой.

Какофония звуков и запахов захлёстывает и накрывает меня с головой. Дышать тяжело. Стою посреди коридора, как столб. Озираюсь, пытаясь поймать хоть одну спокойную деталь — но всё мелькает, сливается в пёструю, кричащую мозаику. Что происходит? Где я? И главное — кто я?

Приваливаюсь к стене. Ноги не держат. Медленно сползаю на пол. Утыкаюсь лицом в колени. Запахи напирают, давят, трутся друг о друга: моча, хлорка, перевязочные материалы, чей-то обед, чья-то болезнь. Густой, вязкий коктейль, от которого сводит скулы. Я не могу его разобрать на составляющие — он просто гудит, как трансформаторная будка.

— Андрюха! — знакомый голос выдёргивает меня из хаоса. — Шо ты тут расселся? Погнали жрать. — Сергеич постукивает меня костылём по ноге. — Каша молочная по утрам и варёные яички… М-м-м-м…

Поднимаю глаза и непонимающе смотрю на Сергеича. От него пахнет сухим хлебом и остывшим чаем. Простые, честные запахи. Запах разговоров по душам. После больничной вони — как глоток воздуха.

— Завтрак, — подняв палец вверх, заявляет лысый мужичок на костылях, — главная пища за день.

Мой желудок будто только и ждёт этой фразы. Протяжный рык с бульканьем привлекает взгляды проходящих мимо людей. Сергеич заливисто смеётся и протягивает мне руку.

Неспешно пережёвывая кашу в столовой, пытаюсь разложить всё по полочкам. Думается тут прекрасно. Запах камня после дождя успокаивает. Мокрый камень, чистый, прохладный. Как после грозы. Так пахнет спокойствие. Здесь, в столовой, мне не хочется бежать, тут я снова могу спокойно дышать. Тут никто не спешит и не кричит. Спокойствие, как оно есть. Мерный стук ложек и вилок о посуду. Запах чая, хлеба и молочной каши приятно окутывает и дарит тепло. Тёплый хлеб, молоко. Что-то родное, из детства. Хотя какого детства? Я не помню своего.

С момента прихода в себя в морге всё время бегу, как будто вокруг одни враги. Может, это связано с тем сном? Бежа-а-ать…

— Шо ты завис? — хмыкает Сергеич, смачивая хлеб в яйце.

— Да сон приснился странный. Схватки на мечах, погони, замок какой-то, — шёпотом отвечаю. — А сам я ни черта не помню о себе. Какие-то образы, некоторые понятия. Тут помню, — показываю на левую сторону головы, — а тут не помню, — показываю на правую.

— Головой бился? — с видом знатока спрашивает Сергеич.

— Не помню, — кривлюсь, пожимая плечами.

— Надо ещё раз удариться. Если бился — поможет.

— А если нет? — откидываюсь на спинку стула.

— Тогда не знаю. А насчёт снов… — он замолкает ненадолго и, отхлебнув чай, продолжает. — Фильмов ты пересмотрел, видать, фантастических перед «смертью». Вот тебе всякая дичь и снится, — он закидывает себе в рот ложку каши и, махнув рукой, добавляет: — Не бери в голову.

— Как у тебя всё просто, — качаю головой и делаю большой глоток ароматного чая. — Я даже не всё прочитать могу. Иногда буквы в глазах скачут.

— По-любому башкой стукнулся, — кивает Сергеич. — У моего брата троюродного такое было. Упал со второго этажа по пьянке башкой вниз. Так его жена наутро спрашивает что-то, а он, типа, ни гу-гу. Она, недолго думая, — скалкой промеж рогов. По сей день помнит всё, даже то, чего раньше не знал.

— Что такое скалка? — кривлю лицо и глотаю кашу.

— Палка такая толстая, для приготовления еды используется. Тебе не особо важно знать, — Сергеич выпрямляется на стуле и потягивается. — А так, я тебе скажу, шо дома и стены лечат. Если бы не операция, я бы лучше дома валялся, чем здесь.

— Дом ещё найти надо… — фыркаю и собираю остатки каши с тарелки хлебной коркой.

— У тебя же адрес в паспорте должен быть, — Сергеич от удивления почти на крик переходит. — Такси вызови и езжай. Или вон метро, автобусы.

Смотрю Сергеичу прямо в глаза с абсолютно каменным лицом. Вот что у человека в голове? Метро, автобусы какие-то, такси. Для меня — набор бессмысленных звуков. Видимо, по моим глазам он всё понял.

— Телефон давай сюда, — он отодвигает тарелку и протягивает ко мне руку.

Моментально вытаскиваю чёрный металлическую книжицу и сую его в раскрытую ладонь Сергеича.

— Андрюха, гонишь? — он смотрит на меня, как на дурака. — Пароль введи.

Телефон скользит по столу и останавливается возле меня. На экране квадрат из точек. Девять точек. Нужен какой-то графический ключ. Обвожу квадрат пальцем по периметру. Телефон вибрирует, картинка трясётся, чуть краснеет и замирает. Сверху появляется надпись: «Неверный ключ. Осталось попыток: 2».

Смотрю в глаза Сергеичу. В моих отражается вся боль и безысходность. Он окидывает меня взглядом, каким знающий учитель смотрит на любимого, но очень глупого ученика. Вроде бы взгляд добрый, но так и читается: «Какой же ты идиот, Андрюша!»

— У тебя сенсор сзади, под пальцем. По отпечатку разблокируй.

— Э-э-э? — даже головой встряхиваю, чтобы попытаться понять смысл этих слов.

— Да чтоб тебя! — сплёвывает Сергеич и выдёргивает у меня телефон из рук. — Сюда иди со стулом!

Моё обучение продолжается минут десять. Память, как и вчера, показывает феноменальные качества. Любое действие, слово или фразу запоминаю моментально.Экран мелькает, как калейдоскоп — карты, поиск, видео, галерея. Я хватаю только основное: как позвонить, как найти адрес, как прочитать заметки. Остальное откладываю на потом. А то вдруг память закончится? Голова уже гудит, но не от переизбытка — от новизны. Всё это для меня как чужой язык, который я вдруг понимаю, но не умею на нём говорить.

Помимо функции вызова такси, Сергеич мне показывает, как пользоваться картами, гуглом, ютубом, галереей и прочими функциями. Ещё Сергеич записывает мне свой номер и показывает, как звонить и писать в мессенджеры.

Оказывается, что мой телефон наполнен всевозможными данными. Десятки папок с файлами и отчётами. Тысячи фотографий. Поначалу я никак не могу найти связь.

Фото с мест преступлений и личные фотографии. Несколько селфи. Фотки разных незнакомых мне людей. В числе прочего — пара фоток Дени. Я задерживаюсь на его лице. Улыбка широкая и открытая. Не та, что была вчера в морге. Там он вообще не улыбался, будто два разных человека. На фото настоящий, или мне так кажется. От фотографии, разумеется, не пахнет. Но я будто чую: мыло и что-то горелое. Память тела?

Имеются различные записи и заметки, чтобы не забыть что-то важное. Отдельно мне не нравится заметка с названием «Долги». В ней красуется сразу семь имён. Одно помечено красным — Сипа. Напротив — «услуга». [+ Услуга. Что за услуга? И почему долг помечен красным?

Одна папка запаролена отдельно, и что в ней — не узнать. Я не рискую пытаться подбирать пароль наугад. Но больше всего меня интересует последняя заметка. Последнее изменение: 15 мая, 6:45:

Наконец-то я вышел на исполнителя. Некий Лис. Тварь работает лишь за огромные бабки и не с каждым. Кому она могла помешать, что за её устранение заплатили такие деньги?

Сердце ёкнуло, будто я коснулся оголённого провода. Лис. Исполнитель. Устранение. Слова знакомые — и одновременно чужие, будто я читал их в книге на другом языке. Кто такой Лис? И почему я его искал? Голова не болит, не кружится — просто пусто. Как в комнате, из которой вынесли мебель.

Хммм… Что я расследовал? О ком речь? Яснее пока не становится…

На последней фотографии, сделанной спустя пару минут после заметки, изображена какая-то заброшка с примыкающим к ней лесом. Долго и пристально смотрю на фотку — ничего. Даже голова не болит. Пустота.

Из столовой все уже давно ушли. Сижу в полном одиночестве, верчу блинчик между пальцев и рассматриваю фотографию на телефоне. Даже не знаю, что я пытаюсь там найти. Проверяю данные фотки: места съёмки нет — координаты к ней не привязаны. Жаль… Где это было снято — непонятно. Но меня туда тянет.

Выключив телефон и спрятав блинчик в карман, я выхожу из столовой. Пришло время покинуть это радушное место. Выйти тайком не получается: Цербер сидит возле двери. Рядом лифт — он работает исключительно от бейджиков медперсонала. Кого попало туда тоже не пускают. Лишь в сопровождении.

Пытаюсь найти Кристину, но её нет: ушла на плановую операцию. Сколько ждать — неизвестно.

Всё раздражает: запах гари, исходящий от меня, забивает ноздри; толчея из людей бесит.

— Выписывайте меня! — распахиваю дверь, возле которой висит табличка «Заведующий отделением».

Мне удаётся прочесть её с трудом, хотя буквы уже охотнее складываются в слова.

Кабинет маленький: одно окно, шкаф, стол, два стула. За столом — крупный мужчина. Пожилой. От моего крика он приподнимает пышные седые брови, кидает короткий взгляд на меня. Глаза — как два холодных камня. В кабинете пахнет лекарствами и старой кожей, а ещё сталью. Густой, холодный запах стали витает в воздухе. Так пахнет решимость. Или безжалостность. От этого человека не исходит ничего тёплого — ни жалости, ни страха, ни сомнения. Он опять утыкается в свои бумаги и произносит:

— Молодой человек, — начинает он, не отрываясь от письма. Его Голос мягкий, но густой и басистый. — Вы уверены, что дверью не ошиблись?

— Вы заведующий? — делаю неуверенный шаг назад, решив, что табличка прочитана мною неправильно.

— Заведующий. Иннокентий Викторович, к вашим услугам. А вот вы кто? — старик отрывается от бумаг и пристально смотрит мне в глаза.

Острый взгляд, холодные голубые глаза, обманчиво мягкие черты лица. Заведующий был крепким мужчиной во всех смыслах. Он почти не шевелится — экономит силы. Изучает меня.

— Андрей Чагин, — шаг вперёд и выпрямляюсь.

— А-а-а-а! — кивает своим мыслям старик и подпирает щеку рукой. — Воскресший Кристинин подопечный. Чем могу? — с самого первого момента его голос звучит абсолютно спокойно и безэмоционально.

— Выписывайте меня. Домой поеду, — совершенно спокойно отвечаю железному доктору.

— Э-как! Выписывайте. Вчера в морге лежал, а сегодня бегает, выписаться требует, — Иннокентий Викторович трёт широченной рукой лоб и продолжает: — Вам сейчас постельный режим нужен и отдых. — Он проводит рукой по лицу — стирает не то сон, не то усталость.

— Вы будете меня держать здесь против моей воли? — начинаю закипать. Запах гари от меня усиливается. Два запаха сталкиваются, и ни один не уступает.

Заведующий сжимает переносицу, потом мнёт виски и почти шёпотом произносит:

— У вас было ранение, швы могут разойтись, надо сдать анализы, пройти диспансеризацию… — тяжёлый вздох. — Вам, естественно, это всё неважно. Понимаю. Но и вы меня поймите — вы же можете умереть! Окончательно, по-настоящему!

— Я хочу уйти! — голос — тихий, но от него, кажется, трескается стакан на столе. Доктора проняло.

— Вот форма отказа, — он протягивает мне лист бумаги, весь исписанный буквами и полосками. — Заполните, распишитесь и свободны.

— Э-э-э? — держу лист и тупо пялюсь на каракули.

— А что вы хотели? — моё удивление расценивается неверно. — Мы за вас ответственность несём, только если вы тут находитесь. А знаете, что самое поганое во всём этом? — не дожидаясь моего ответа, продолжает: — Потом такие, как вы, возвращаются калеками, со вскрытыми швами, и вас приходится заново спасать.

— Э-э-э? — подаюсь вперёд с листиком.

— Всё, Чагин! Идите, заполняйте и свободны. Моя печать и подпись там стоят! Подойдёте к старшей медсестре, она поставит свою визу, сделает копию и отдаст вам. После — свободны!

Шок быстро проходит, ведь у меня есть сосед, который умеет читать и писать, в отличие от меня. Вздыхаю и иду в «свою» палату, где мучаю Сергеича. Спустя минут десять и множество ругательств — бумага заполнена. Сергеич ворчит, но помогает. От него пахнет сухим хлебом и остывшим чаем — и этот запах не меняется. Устойчивый, честный. Так пахнет преданность. Хотя, может, я и преувеличиваю — просто сосед по палате. Но после всех этих стальных докторов и кровавых церберов — он единственный, от кого не несёт опасностью.

К концу заполнения освободительной бумаги, буквы перестают быть для меня набором бессмысленных символов. Наконец-то я могу читать; конечно, не как Сергеич, но я теперь понимаю смысл слов и цифр. Будто кто-то внутри меня перевёл тумблер. Раз — и всё стало ясно. Не всё, конечно. Но буквы складываются в слова, слова — в смысл. Голова ещё побаливает теперь не от непонимания, а от переизбытка.

Кабинет старшей медсестры нахожу легко. Когда умеешь читать, жизнь становится куда проще. Настроение моё улучшается. Пускай я учусь заново, но учусь быстро. И это — единственное, что мне нравится в моём нынешнем состоянии. Память работает как губка. Впитывает всё — и не отдаёт обратно. Жаль, не могу так же впитать воспоминания.

Нина Фёдоровна оказывается приятной женщиной. Она предлагает мне чаю с конфетами, приходится отказаться. Дела не ждут. Хотя список этих дел крайне туманен и неясен, но всё же.

Она сетует, что лучше лечиться полноценно и до конца, что убегать вот так недолеченным — плохо. В общем, говорит она то же, что и заведующий. С одной разницей — Нина Фёдоровна действительно переживает. В её кабинете пахнет мёдом и яблоками, хлебом и ещё чем-то родным. На секунду хочется сесть, закрыть глаза и просто дышать этим запахом. Но нельзя— надо идти.

Пара минут уговоров, и подписи с печатями стоят на своих местах. Мне вручают копию и желают скорейшего выздоровления. Очередное испытание пройдено, но впереди стоит последняя преграда — Цербер на выходе.

Но проблем, которых я боюсь, — нет. То ли у Петровны память как у рыбки гуппи: пять секунд — и снова здравствуйте. То ли она незлопамятная, а может, вообще ей на всех пофиг.

— Чё надо? — выдаёт она, стоило мне приблизиться к ней на два метра.

— Лифт на первый этаж! — смотрю ей прямо в глаза, с вызовом во взгляде.

— Без разрешения — не положено! — она даже не спрашивает, есть ли оно у меня или нет. Она, как робот, выдаёт свою базу.

Молча протягиваю ей листок разрешения. Петровна десять секунд изучает его. Кивает и молча вызывает лифт. После чего утыкается в свой телефон, включает на нём какое-то видео. В общем: ни «здрасьте», ни «до свидания». От неё по-прежнему несёт кровью и гарью, но слабее — будто выцветает. Или я привыкаю. Если второе — это не хорошо, так не долго самому стать как этот «цербер».

Без тени сожаления шагаю в открывшуюся кабину лифта и нажимаю заветную кнопку с цифрой «1». Лифт дёргается, я с непривычки хватаюсь за поручень и замираю. Но опасности нет. Лифт медленно едет вниз.

Единственное — жаль, что с Кристиной не попрощался. Её запах и отношение ко мне были неоправданно хорошими. Пулю, опять же, она сохранила, хотя это вроде не совсем по правилам. Странная, в общем, девушка. От неё пахло весенним лугом и росой. Светлый, лёгкий, тёплый запах. И ни капли фальши. Я не знаю, почему она ко мне так относится. Но запахи не могут врать, в отличие от слов разумных. Откуда это выражение?

Но вот лифт открывается. Вижу впереди стеклянные двери. Сквозь них проникает солнечный свет. Ах! Все мои мысли моментально исчезают. Свобода близка!

До заветной свободы остаётся всего два десятка шагов. Свободы, которой мне не хватает с момента пробуждения в морге. Хотя никто меня насильно не держал. Но все эти стены меня душат и давят.

Двадцать шагов. Двадцать шагов ада. Звуки, запахи, ощущения. Они окутывают меня, выворачивают наизнанку. Толкаю дверь. Ветер бьёт в лицо. Шаг, второй, третий. Дьявол! Куда я попал?

Первое — птицы, небольшие, серые и белые. Они с диким гули-гули взлетают огромной стаей. Их крылья бьют по воздуху, а мне кажется, что каждое бьёт по голове. Удар безумной силы сбивает с толку. Едва успеваю схватиться за перила на ступенях.

Второе — машины. Их я успел увидеть и в окно, и на фотографиях. Но эти звуки… Огромная машина, белая с красным и надписью «скорая помощь», проносится мимо лестницы и останавливается в десятке метров. Красно-синяя мигалка на её крыше выжигает глаза. Но это мелочи. Звуки этой дьявольской колесницы напрочь перекрывают хлопанье крыльев. А потом запахи. Я не знаю их, они новые, неправильные, не настоящее, таких не бывает в природе. У меня першит в горле. Весь город пахнет так, будто горит.

Из-за угла вылетает такая же машина. Она с теми же звуками уносится по дороге в неизвестном направлении. Оттуда раздаются гудки, скрип и громкое бибиканье. Вокруг сотни людей! Все куда-то спешат, говорят, кричат и машут руками.

Запахи даже не пытаюсь разбирать. Лишь сползаю по перилам прямо на ступени. Кто-то пытается меня поднять. Мне что-то говорят. Окружающее в глазах плывёт, двоится. Вырываюсь из чьих-то рук и неуверенной походкой двигаюсь вперёд. Вокруг — какофония запахов, и я не могу выделить ни одного. Они сливаются в один гудящий, пульсирующий поток, который давит на виски, забивает ноздри, лезет в рот. Густой, терпкий, липкий — его можно глотать.

— Тяжёлый день? — с усмешкой спрашивает кто-то.

Голова с трудом поворачивается. Сижу на лавочке в тени деревьев. На другом краю сидит мужчина средних лет с тростью и седыми висками. Длинный плащ полами едва не касается земли. Серые штаны. Чёрные лакированные остроносые туфли.

Его огромные серые озорные глаза с бесенятами ехидно улыбаются. Тонкие брови поочерёдно прыгают. Острые, но приятные черты лица вызывают доверие. При этом человек не источает запах. Вообще никакой. Ни пота, ни парфюма, ни страха, ни радости. Вакуум. Я нюхаю воздух раз, другой — пусто. Такого не бывает. Все живое пахнет. Всё неживое и мёртвое. А он — нет. Будто его здесь нет. Будто он не здесь.

— Типа того, — придушенно отвечаю ему. — Слишком много звуков и запахов. Оказался не готов к современному городу. — закашливаюсь от смрада, что душит меня.

— Охотно вас понимаю. Сам не могу привыкнуть. Хотя и живу в Москве уже двадцать лет. Хотите совет? — Его глаза кричат: «Ну-у-у! Давай, спроси меня!»

Лишь киваю в ответ. Для разговора сил не остаётся.

— Проблема не в городе, — он усмехается, приглаживает несуществующие усы. — Проблема в вас. Не смотрите на меня волком, — отмахивается он. — Гляньте лучше вокруг себя. Видите? Все бегут. Торопятся. Шумят. А чем вы лучше? Вот вы так рвались, так бежали сюда. А зачем?

— Откуда…

— Сейчас это не важно. Зачем вы бежите? Вы не успеваете насладиться моментом.

— Каким моментом тут можно насладиться? Вонью машин? Грохотом? Гомоном людским? Всем этим смрадом? — злость переполняет. Горло дерёт, но я кричу ему в лицо. От меня несёт гарью — сильно, густо, будто я сам горю. А от него — ничего. Пустота. И эта пустота забирает мой гнев, вбирает его, как губка. Я замолкаю, потому что кричать в пустоту — бессмысленно.

— Ты гонишься за всеми! — без прежней усмешки говорит мужчина с тростью. — Смотришь на картину целиком! Но не видишь деталей! — я отмахиваюсь от него и отворачиваюсь.

— Вон тот голубь, — он машет тростью в сторону. — Это не просто голубь. Он сидит на одном месте дольше других. А вон та женщина с коляской — она уже третий раз проходит мимо. Видишь? Детали. Они всегда есть. Научись их замечать, и мир перестанет быть шумом.

Он молчит, и я молчу. Что-то в его словах есть. Но я никак не могу уловить мысль… И в этой тишине — отсутствие запаха. Это давит сильнее любого смрада. Будто рядом со мной дыра в мире.

— Страж должен видеть суть!

— Что? — стоило мне повернуться, как старик исчезает, а я открываю глаза.

Надо мной склоняется парень, брызгает водой в лицо. Сажусь, туман в глазах уходит. Я всё ещё на ступеньках. Вокруг суетятся люди, смотрят на меня обеспокоенными взглядами. Отводят глаза, прикрывают стыдливо рты.

— Спасибо! — киваю неравнодушному парню, который привёл меня в чувство.

Я сижу на ступенях, глаза закрыты. Слышу, как кто-то спрашивает, всё ли со мной в порядке, но не отвечаю. Просто дышу. Считаю вдохи. На десятом — звуки перестают резать уши. На двадцатом — запахи отступают на задний план. На тридцатом — я открываю глаза и встаю. Воздух всё ещё тяжёлый, густой, но я могу его нести. Не дышать — нести. Не знаю как это объяснить…

Встаю, держась за поручень, и делаю первый шаг. Аккуратно, осторожно — поступь моя теперь тверда. Звон в ушах утихает, сердце выравнивает ритм. Звуки отступают на периферию, запахи перестают драть горло.

Дохожу до лавочки, на которой в моём видении сидел странный мужчина. Но тут никого нет. Хотя в глубине души я надеялся, что мужчина будет меня ждать.

Зато я точно знаю, куда идти и с чего начать! Достаю телефон и набираю единственного знакомого.

— Алло? — робко спрашивает голос из телефона.

— Деня, это Чагин! Забери меня из Склифа!

Глава 4

Сижу на лавочке - делать нечего. Деня сказал, что будет через полчаса, может чуть больше. Закрываю глаза и пытаюсь сосредоточится на дыхании.

Воздух холодный и влажный. Слишком много запахов вокруг. Они смешиваются в один плотный и вязкий, почти осязаемый. Меня как будто накрывают с головой в одеяло из выхлопных газов и жареной еды.

Открываю глаза и смотрю на прохожих. Это просто масса. Пытаюсь сосредоточиться на одном человеке. Получается, хотя и с трудом.

Парень в спортивном костюме стоит у ларька и говорит по телефону, жуя пирожок. Я не слышу что он говорит, но вижу, как он оглядывается. Вижу, как пальцы сжимают трубку и как он улыбается. Улыбка не настоящая - фальшивая.

Осознание приходит моментально — он врёт. Может, маме или жене, не знаю. Но я вижу его враньё. Его плечи напряжены, сам он смотрит вниз когда говорит. Я чувствую это по его запаху. От него несёт приторным, кисло-сладким, как переспелый фрукт, который гниёт изнутри. Ложь не легко спрятать, особенно когда она имеет запах.

Смотрю дальше.

Пара у входа в магазин: мужчина и женщина. Они не кричат, но они много жестикулируют - спорят. Женщина что-то говорит, мужчина отворачивается. Она пытается взять его за руку — он отдёргивает. Она замирает, смотрит на него, потом опускает руки.

Смотрю на них и что-то щёлкает внутри.

Она прикусывает губу, её пальцы сжимают край куртки - Она боится. А он... Точно, он злится. Не на неё, скорее на себя. Челюсти сжаты так, что кажется, что я слышу скрип зубов. Он не смотрит ей в глаза, его голова опущена, плечи ходят ходуном.

А главное это их запахи. От неё пахнет кислым, это тревога. 0т него резким, горелым. Раздражение на себя, смешанное с виной.

Снова закрываю глаза и дышу, считая до десяти.

Вдыхаю — и пытаюсь разобрать запахи.

Первый очень тяжёлый, маслянистый, оседает на языке. Мне он не знаком. Похоже это от машин, гудят отовсюду. Чувствую, как он смешивается с пылью и наждаком проходит по горлу.

Второй уже лучше. Что-то жаренное, картошка, или может мясо? Он идёт откуда-то издалека. Лёгкий, хотя и резкий, но не противный. Сглатываю — в горле пересохло.

Третий резко врывается в сознание. Цветы, или духи. Кто-то проходит мимо, оставляя за собой шлейф. Открываю глаза, спина женщина в двадцати метрах, белое пальто мелькает среди серых курток. Я улыбаюсь ей вслед, приятно, что в этом ужасе, есть что-то настолько приятное.

Смотрю на дорогу. На прохожих. На мир, который придётся познавать заново.

Улыбка сама вылезает на моё лицо. Впервые с момента, как проснулся в морге. Я — живой!

Смотрю на прохожих. Всё та же серая толпа, всё те же лица. И вдруг замечаю движение.

Парень. Высокий, худой, в чёрной куртке с капюшоном. Идёт быстро, почти бегом, но не бежит. Руки в карманах, глаза бегают.

Он смотрит на людей, но не на их лица — на руки. На сумки. На карманы.

Перевожу взгляд. В трёх метрах от него женщина. Молодая, в короткой куртке, смотрит в телефон. У её ног сумка. Большая, чёрная, с длинным ремнём.

Вижу, как парень сбавляет шаг, как его бегают его глаза, а рука медленно выходит из кармана.

Всё происходит моментально и само собой.

Парень делает рывок, хватает сумку и дёргает. Женщина вскрикивает. Я бросаюсь к парню. Три прыжка — и я уже рядом. Хватаю его за плечо.

— Отдай, — получается как-то замогильно. Голос как будто не мой. Твёрдый. Холодный.

Он дёргается. Бьёт мне локтем в бок. Не отпускаю. Вместе падаем на асфальт. Я на спину — он сверху. Чувствую — асфальт врезается мне в лопатки. Воздух от удара покидает мои лёгкие.

Парень вырывается и бежит. Поднимаюсь. Он уже далеко, сливается с толпой. Нагибаюсь. Поднимаю сумку. Подхожу к женщине.

— Забирайте, — говорю я ей.

Она смотрит на меня. В глазах испуг и удивление.

— Э-э-э... - шепчет она глядя на меня квадратными глазами - Он? Он хотел? А как вы? — пытается что-то сказать женщина. — Спасибо... Спасибо вам!

— Просто не оставляйте сумку без присмотра.

Она кивает, берёт сумку, прижимает к груди. Ещё раз благодарит и уходит.

Смотрю на свои руки.

Правая — в крови. Кожа содрана на ладони и запястье. Левая — чуть меньше, но тоже горит. По краям ран — грязь, песок, мелкие камешки. Асфальт сделал своё дело.

Иду к своей лавочке и сажусь. Смотрю на кровь, которая сочится из ладоней. Она красная, тёплая, живая.

Пытаюсь сжать кулак. Больно. Так больно, что перехватывает дыхание.

Рычу то ли на себя и свою опрометчивость, то ли на воришку. Сижу и смотрю, как кровь капает на землю.

—Мля… Ты можешь прожить хотя бы час без приключений? — раздаётся знакомый голос.

Поднимаю голову.

Деня стоит в двух шагах. В чёрной куртке, джинсах, руки в карманах. Лицо уставшее, под глазами круги. Но он улыбается — криво, с прищуром. От него исходит уже знакомый мне запах холодного металла — решимость. Но под ней — кислый, едва уловимый. Опять боится. Каждый раз, когда видит меня, — боится.

—Вора ловил, — поясняю ему.

—Идиот, — он подходит ближе, смотрит на мои руки. — Ты бы ещё бомбу обезвредил. Я бы нихера не удивился.

—Не успел.

—Оно, ять, и видно, — он качает головой. — Всё тебе шуточки. А у самого руки в мясо.

Пожимаю плечами. Жмурюсь от боли.

—Идём в машину, — говорит Деня. — Промою.

Встаю. Следую за ним. Машина — тёмная, маленькая, давно немытая, с большой трещиной впереди. Деня открывает заднюю дверь, достаёт аптечку. Смотрит на меня.

—Запрыгивай на капот, — показывает на перед машины.

Сажусь на этот «капот». Смотрю, как он достаёт какой-то пузырёк и вату. Запах — резкий, химический. Он пропитывает этим вату, берёт мою руку.

—Писец, — говорит. — Вчера ещё мертвец. Сегодня — спасатель. Правильно говорят: горбатого только могила исправит.

Он обрабатывает рану. Сжимаю зубы почти до скрипа.

—С хрена-ли полез? — говорит Деня, не глядя на меня. — Оно тебе надо?

—Я не думал. Само получилось. Как можно спокойно смотреть, когда на твоих глазах женщину грабят? А если бы это была… — я замолкаю. Не знаю, кого хотел назвать, слова встают комом в горле.

—Э-э-эх, мля! — он качает головой. — Ты вообще, Андрюха, как с ума сошёл. Вначале бухал как тварь. Потом какие-то секреты появились. Потом умираешь и воскресаешь. Я понимаю. Катя… Все дела, но может, хватит?

—Может, и хватит.

Он поднимает голову. Смотрит на меня. Молчит секунду.

— Почему я тебе не верю? — он отворачивается, закручивает флакон. — Ладно. Поехали. Отвезу тебя домой.

Смотрю на свои руки. Деня перевязал их бинтом — аккуратно, старательно. Как будто делал это много раз.

— Ты часто так делаешь? — спрашиваю его.

— Что, мля?

— Перевязываешь меня.

Деня молчит. Потом усмехается.

— Постоянно, Андрюха. Постоянно. Поехали. Надо быстро метнуться, мне ещё в отдел надо. А память как? Так и не вернулась?

Качаю голову и забираюсь на пассажирское сиденье. Деня садится за руль. Заводит мотор. Машина трогается. Мы выезжаем из больничного двора.

Деня молча смотрит на дорогу, а я разглядываю город. За окном проносятся серые и цветные дома и витрины. Грязные и чистые улицы, с сотнями людей. Город очень странный, но живой. Люди, машины, светофоры. Ничего знакомого - чистый лист.

Откидываюсь на спинку сиденья и закрываю глаза. И чувствую. Сначала думаю, что мне кажется. Что это просто запах старой машины, бензина и пыли. Но нет. Он есть. Он прячется под всеми остальными.

Сладковатая гниль со следом озона.

Такой же запах был во сне. В том сне, где я бежал по коридорам, где падали стены, где кто-то кричал и умирал. Где были они. Мерцающие.

Открываю глаза. Поворачиваю голову к Дене. Смотрю на него. Он ведёт машину спокойно, одной рукой, второй чешет затылок. Лицо расслабленное, но я вижу — он напряжён. Плечи чуть приподняты, пальцы на руле сжаты чуть крепче, чем нужно.

— Деня, — обращаюсь к нему.

— А?

— Что-то у тебя в машине пахнет странно, — он косится на меня, улыбается.

— Мля, дак тачка старая. И вожу я в ней всё подряд и кого угодно. Вот сейчас зомби едет рядом.

Он смеётся. Но я слышу, как в его голосе что-то треснуло, как стекло под ногой, когда он добавляет:

— Мля, может, я чего-то в багажнике привёз. Мусор там, тряпки старые.

Деня молчит. Смотрит на дорогу. Я вижу, как его челюсть сжимается, как на скулах проступает желваки.

— Слушай, Андрей, — говорит Деня, но не смотрит на меня. — Ты, может, с непривычки, а? Ты ж только из морга. Мозги перегрелись. Запахи всякие мерещятся. Зомби ты мой недобитый.

Он усмехается. Его усмешка выходит натянутой. В салоне становится тяжелее дышать, а запах становится сильнее.

—Кто такой Лис? — спрашиваю в лоб и слежу за реакцией.

Деня дёргается, едва заметно. Я успеваю это заметить.

—Мля, впервые слышу, — его голос становится жёстче, но он тут же берёт себя в руки. — Из ваших? Из зомбей? А-ха-ха. А к чему вопрос-то вообще?

—Думаю, меня убил именно Лис.

Деня молчит. Смотрит на дорогу. Кажется, разговор закончен, но он отвечает:

—Мля, я не знаю, кто тебя убил, Андрюха, — говорит он тихо. — Я не знаю, что с тобой случилось. Нам в отдел позвонили, сказали — ты в Склифе. Мёртвый. Я и поехал опознавать. Родни-то нет у тебя…

Мы едем дальше. В салоне тихо. Только шум мотора и звук колёс, шуршащих по асфальту. И едва заметный запах. А в голове: «родни нет!» А как же тогда штамп в паспорте? Где жена?

—А кто-нибудь пытается разобраться вообще?

—Ты о чём? — косится на меня Деня.

—Как о чём? О моей смерти, конечно! — кулаки сжимаются непроизвольно.

—Аааа… Это… — кривится он, какот зубной боли. — Наделал ты шороху, конечно. Нечего там расследовать. Висяк. Нашли тебя после обеда в Стрешневом парке. Вызвали скорую. Камер нет. Свидетелей тоже. — он пожимает плечами и замолкает.

—А что я там делал?

—Мля, ты стебёшься? Я ипу? — почти кричит он на меня. А я решаю помолчать.

Вскоре мы выезжаем на широкую улицу. Деня молчит. Потом включает поворотник, сворачивает во двор. Во дворе - высокие старые дома, свеже покрашенные качели и лавочки.

—Подожди, — говорю, выйдя из машины.

—Чего? — он смотрит на меня.

—Ты сказал — у меня были секреты. Какие?

Деня вздыхает. Глушит мотор. Смотрит в лобовое стекло, на серый дом.

—Слушай, Андрей... — начинает он, но я перебиваю.

—Это явно не секрет, раз ты знаешь! Так напомни мне!

Он молчит. Я смотрю на его профиль. На то, как его пальцы барабанят по рулю. Как он кусает губу, прежде чем заговорить.

—Ты вёл дело, — говорит он наконец. — Долго. Больше двух лет. Оно… — он крутит в воздухе рукой. — Неофициальное.

—Какое?

Он качает головой.

—Об исчезновении. Точнее, убийстве…

—Кого?

Деня поворачивается ко мне. Смотрит в глаза.

—Ну, кого, Андрей? — он говорит тихо, почти шёпотом. — Мля, ты действительно не помнишь?

Смотрю на него молча, не шевелясь.

—Жена, — он выдыхает. — Ты не хотел считать это убийством. Ты говорил — она пропала. Украли её или что-то такое… И ты искал того, кто это сделал. Говорил, что это чуть ли не заговор…

В груди — пустота.

—Я нашёл его? — задаю вопрос. — Того, кто это сделал?

Деня качает головой.

—Не знаю. Ты не говорил. Пару дней назад ты пришёл ко мне домой. Ночью. Пьяный в хлам и сказал: «Я близок. Ещё немного». А потом — замолк. На сутки.

—На сутки?

—Да. Ты пропал. Я тебя найти не мог. А потом звонят из морга, — он усмехается, но горько. — «Пулевое ранение в грудь».

—Что я говорил про дело? — спрашиваю. — Конкретно.

Деня трёт лицо ладонями, словно пытается снять усталость.

—Мля, ты серьёзно? Опять? Да я не ипу, что ты там нёс! Пьяная чушь воспалённого мозга! Ты воскрес! — Деня перешёл на крик. — Возьми этот подарок и живи! Мёртвых не вернуть!

—Я вернулся… И, видимо, нашёл виновного…

—Неисправимый идиот… — Деня даёт по газам, и машина уносится из двора на улицу. Я смотрю ей вслед. Провожаю взглядом, пока она не скрывается.

Ладони начинают чесаться так, что невозможно терпеть. Снимаю бинты и вижу чистую розовую кожу. Она гладкая, тёплая, живая. Ни царапины, ни шрама. Как будто ничего не было. Я помню боль, помню, как Деня перевязывал меня, как бинт пропитывался кровью. Теперь — чисто. Кручу ладони, рассматриваю их со всех сторон - ничего. Я должен был удивиться. Или испугаться. Но я не пугаюсь. Просто смотрю, сжимаю и разжимаю кулаки и чувствую, как внутри меня что-то становится на своё место.

Подхожу к старой пятиэтажке. Двор грязный, с качелями и лавочкой. На лавочке сидит старик, смотрит на доску. В голове возникает слово — шахматы. Он играет сам с собой, передвигает фигуры.

Останавливаюсь. Смотрю на него. Он поднимает голову. Лицо сморщенное, глаза внимательные, глубокие. От старика тянет сухой пылью, нагретым камнем и одиночеством — глухим, тёплым, как печка, которую никто не топит.

— О, Андрюха, — говорит он и улыбается. — Давно не виделись. Где пропадал? Партеичку?

— Да так… — кривлюсь с усмешкой. — Дела.

И вдруг понимаю, что это правда. Я действительно его не видел. Но я не помню, когда видел в последний раз.

— Так я расставляю? — он кивает на доску. — Или трубы горят?

— Пойду… — лёгкая досада и обида начинают грызть внутри.

— Ты только это… — доносится в спину. — Закусывай хоть. Сам на себя уже не похож.

Киваю и подхожу к подъезду. Меня встречает тяжёлая и железная дверь, с облупившейся краской. Смотрю на неё и понимаю, что не знаю, как войти.

Раньше я как-то открывал её. Может, ключом? Или нажимал кнопку? Не помню. Стою и смотрю на дверь. Она смотрит на меня.

Начинаю шарить по карманам. В левом — паспорт. В правом — телефон. И ещё что-то. Ключи. Три штуки. Один — маленький. Второй — побольше. Третий — круглый.

Чешу затылок и внимательно осматриваю дверь. Слева от двери табло, цифры и круглое углубление. Прикладываю круглый ключ к табло. Дверь пищит и открывается.

Тяну дверь подъезда. Она открывается с протяжным, унылым скрипом. Как будто её не открывали долго. Или как будто она не хочет меня впускать.

Перешагиваю порог. Внутри холодно и воздух здесь совсем другой. Он плотный и тяжёлый, он пахнет сыростью, бетоном и старой краской, которая отслаивается от стен. А ещё, кисловатый запах кошачьей мочи и дешёвого табака, который въелся в стены.

Останавливаюсь, надо дать глазам привыкнуть к полумраку.

Подъезд узкий и тесный. Его стены когда-то были белыми, но сейчас они серые, с разводами и с пятнами. На них следы от пальцев, какие-то надписи и наклейки. Поднимаю голову. Лестница со сколотыми ступеньками уходит вверх. Ржавые перила, которых местами не хватает. Где-то на верхних этажах хлопает дверь. Звук эхом разносится по подъезду и через пару секунд застывает.

Слышу собственное дыхание. Оно кажется слишком громким в этом пространстве. Слышу, как кровь пульсирует в висках. Слышу, как где-то капает вода — равномерно, монотонно, кап… кап… кап…

Поднимаюсь на второй этаж. Площадка. Две двери. Одна — обитая старым дерматином, с номером «8». Другая — металлическая, без номера, но с замочной скважиной, в которую кто-то воткнул спичку. Прохожу мимо.

Третий этаж.

Здесь чуть светлее. В окне на лестничной площадке грязное стекло и через него пробивается серый, унылый свет. Он ложится на стены, подчёркивая трещины и сколы.

Четвёртый… Пятый этаж - последний.

Четыре практически одинаковые металлические двери. На одной номер «18». Смотрю на цифры, а внутри что-то сжимается. Отмечаю, что на площадке есть лестница на чердак. Правда, на крышке люка висит замок.

Подхожу к двери и прикладываю ухо. Прислушиваюсь.

За дверью — ни звука. Ни голосов, ни музыки, ни шагов. Только глухая, звенящая тишина. Такая, какая бывает только в пустых квартирах. В тех, где никто не живёт.

Стою, слушаю. Как вдруг… Запах. Он просачивается сквозь щели, смешивается с воздухом подъезда. Я втягиваю носом. Пыль. Старое дерево. И что-то ещё — сладковатое, едва уловимое. Запах женских духов, или мыла. Сразу становится тепло и уютно. Мне надо внутрь! Срочно.

Сглатываю. В горле пересохло. Сердце бьётся ровно, но я слышу его — глухо, в ушах.

Достаю ключи. Вставляю в замок и поворачиваю. Дверь открывается легко и беззвучно. Перешагиваю порог. Дверь закрывается за мной с глухим, тяжёлым звуком. Как будто отрезает меня от мира снаружи.

Стою практически в полной темноте. Только тусклый свет из коридора. Он ложится на пол неровными прямоугольниками.

Делаю шаг. Рука сама нашаривает выключатель. Загорается яркий белый свет, который бьёт по глазам.

Смотрю по сторонам. Старый, но добротный линолеум, на нём царапины, пятна и много грязи. В нос въедаются запахи пыли и затхлого дома, который долго не проветривали. Но внутри этого запаха, что-то очень родное. 0н прячется где-то между слоями пыли и сырости. По этому я не могу понять, что именно.

Стою и медленно дышу, разбираю запахи на слои.

Первый слой - конечно же пыль, она сухая и старая, забивает нос. Она везде: на полу, стенах и мебели.

Второй — металл. Холодный и ржавый. Он исходит от батарей, труб и замка, который я только что открыл.

Третий совсем слабый, почти неразличимый. Лёгкий запах женских духов. Он витает в воздухе, как призрак, который не хочет уходить. Он ускользает от меня. Я пытаюсь его догнать, вдыхаю глубже, но он ускользает от меня, тает.

На вешалке висит старое пальто, шапка, шарф. Всё пыльное, нетронутое. Провожу пальцем по воротнику пальто. На пальце остаётся серый след.

Иду дальше, не разуваясь, под ногами хрустит мусор. На стенах обои, когда-то они были светлыми, но теперь пожелтели и кое-где отошли. На полу половик или просто тряпка — уже не разобрать.

Запах становится более плотный. Пыль смешивается с чем-то кисловато-горьким. Останавливаюсь, тишину нарушает только моё дыхание и тиканье часов где-то в глубине квартиры.

Делаю ещё шаг. И ещё. Я у себя дома. В доме, который я не помню.

Иду по коридору. Слева — дверь. Приоткрыта. Я толкаю её, захожу.

Кухня.

Свет сюда почти не проникает: окно грязное, занавески плотные, серые. Я щупаю стену, нахожу выключатель. Нажимаю. Лампа под потолком загорается. Свет — жёлтый, тусклый, с противным жужжанием.

Оглядываюсь — всюду грязь.

Стол грязный. В центре его стоит полупустая бутылка водки и рюмка. Рядом — грязный стакан с тёмным осадком на дне. Окурки в пепельнице, которая переполнена. И ещё одна бутылка, пустая, валяется на боку.

Плита в остатках засохшей еды и потёках. Заставлена кастрюлями и сковородками. В раковине гора тарелок, чашек, вилок, ножей. Всё в засохшей еде, в жиру, в мухах, которые не шевелятся — мёртвые, прилипшие к тарелкам.

Подхожу ближе. Запах кислый, резкий. Он смешивается с запахом грязи и старого жира. Я сглатываю. Горло сжимает спазм. Мне хочется отвернуться, уйти, но я делаю пару шагов к окну и раскрываю его настежь. В лицо бьёт свежий воздух.

Рядом с плитой — мусорное ведро. Переполнено. В нём — пустые бутылки, упаковки, бумажки.

Возвращаюсь в коридор. Запах пыли и запустения всё ещё висит в воздухе. Делаю шаг. Потом другой.

Первая дверь справа. Толкаю её.

Огромное пространство — для меня сейчас оно кажется бесконечным. Когда-то здесь было светло. Чувствую это, но не вижу. Сейчас здесь темно, только тусклый свет из окна пробивается сквозь грязные шторы. Нахожу выключатель, опять с первого раза.

Загорается множество лампочек. Белые, яркие, ослепляющие.

Диван. Разложенный. Грязная простыня в пятнах, сбившаяся в ком. Подушка — серая, без наволочки. На диване — остатки еды, обёртки от чего-то, пустые бутылки.

Подхожу ближе. Заглядываю под диван.

Там — горы носков. Грязных, скомканных. Бутылки. Окурки. Мусор. Всё это лежит слоями, как пласты земли. Каждый слой — день, неделя, месяц жизни.

Выпрямляюсь. Смотрю на стены. Напротив дивана — огромный чёрный прямоугольник. Несколько шкафов. Письменный стол, заваленный бумагами и тарелками. На краю — рамка. В ней фото. Подхожу ближе.

Он и она. Андрей и Катя. Они стоят обнявшись, улыбаются. Глаза у неё светятся, у него — тоже. Они счастливы. Такими я их не знаю. Такими я их не помню.

Смотрю на фото и чувствую, как в груди что-то сжимается. Боль. Тело помнит то, что разум стёр.

Отворачиваюсь. Не хочу на это смотреть… Иду к балконной двери. Толкаю её. Она открывается с противным скрипом.

Балкон. Маленький, грязный. На нём — ящики. Подхожу ближе, открываю один. Внутри — бутылки. Водка. Почти все полные. Ящик за ящиком.

Закрываю крышку. Стою на балконе, смотрю на город. Серая панорама, трубы, крыши. Внизу — двор, деревья, машины.

Оставляю балкон открытым. Иду к следующей двери — она открывается с лёгкостью. Вхожу.

Здесь бардак. Но не такой, как в остальном доме. Другой. Кровать — незаправленная. Простыня сбита, подушка — одна. Рядом с кроватью — тумбочка с пустыми бутылками. И ещё — фотография в рамке. Он и она. На этот раз она сидит, он стоит позади с руками на её плечах. Та же улыбка.

Смотрю на кровать. Она большая, двуспальная. Но похоже, что здесь спит только один человек. Вторая сторона — почти нетронутая. На второй тумбочке — баночки и флакончики. Именно отсюда идёт тот сладковатый и приятный запах. Здесь спала она. Катя…

Понимаю, что здесь тяжело было находиться. Понимаю, что спать в этой кровати — слишком больно. Поэтому я перебрался в зал.

Отвожу взгляд. Иду к шкафу. Открываю его.

Внутри — его одежда. Рубашки, костюмы, футболки. Всё аккуратно сложено. А женские вещи сдвинуты, смяты. Я рылся здесь. Искал что-то.

Провожу рукой по вешалкам. Ткань — холодная, безжизненная.

Закрываю шкаф и выхожу из спальни. Стою в коридоре. Передо мной — третья дверь. Последняя дверь в доме. Внутри поднимается волна страха. Руки чуть подрагивают, на шее выступила испарина.

Перебарываю себя из последних сил и открываю дверь.

Оцепенение… Не вдохнуть, не пошевелиться.

Свет. Тёплый, мягкий, он льётся из окна — занавески здесь почти прозрачные, тюлевые, с цветочками. Сквозь них солнце пробивается, играет бликами на стенах.

Чисто. Но жизни тут нет… Не могу заставить себя сделать шаг. Как будто я боюсь нарушить что-то хрупкое. На стенах — обои. Весёлые, с зайчиками и мишками. Наклейки — животные, звёзды, облака. Всё аккуратно, как будто кто-то клеил их с любовью и нежностью.

В центре стоит манеж. Белый, с кружевным краем. Внутри — одеяльце, подушка, мягкая игрушка. Заяц. С большими ушами и вышитой улыбкой.

Над манежкой крутилка с какими-то мордашками. Сквозняк начал их раскручивать, и она издаёт нежный, мелодичный звон. Он наполняет комнату, как будто кто-то смеётся. А меня пробивает дрожь. Это детская. Но где? Где малыш? Я смотрю на игрушки, на полочки, на аккуратно сложенные пелёнки. Смотрю на кроватку. Она пустая. Чистая, но пустая.

И вдруг — запах. Такой тёплый, родной: парное молоко и свежий хлеб. Дом. Он обнимает меня, как живые руки. Запах, от которого хочется упасть на колени. Запах, которого не должно быть — здесь давно никто не живёт. Но он есть. Он держится, как последняя ниточка. Как будто кто-то недавно пёк хлеб и качал ребёнка на руках. Тёплое молоко и тихое-тихое: «всё хорошо, всё хорошо…»

Опускаю взгляд — на столик рядом. На нём лежит маленький носок. Розовый, с белым кружевным краем. Один. Пот уже катится по всему лицу, меня трусит, а дыхание практически останавливается.

Сажусь на пол. Прижимаю носок к груди. Тишина.

Только тикают часы.

И я сижу здесь. На границе грязи и чистоты. Как на границе своих воспоминаний… Мне надо сделать шаг, чтобы всё вспомнить. Только надо ли мне? Надо ли мне вспомнить?

На негнущихся ногах встаю и начинаю закрывать дверь, медленно. Как будто дверь весит несколько тонн. Дверь уже почти закрылась, как я замираю.

Чагин. Не смог спасти жену. Ребёнка. Оставил вот этот памятник. Отдал жизнь и вернулся…

Сердце возвращает свой привычный ритм. Тряска заканчивается, ноги приходят в норму. Я толкаю дверь и делаю шаг в детскую…

Глава 5

Сижу на полу в детской и сжимаю в руке розовый носок. Он пахнет детским мылом и пылью. Тишина вокруг такая густая, что можно потрогать. Не знаю, сколько я так сижу. Может минуту, а может час. Время остановилось.

Перебираю вещи. Игрушки — по одной: машинки разных цветов, кубики, плюшевый заяц с вытертым носом. Ящики — один за другим. Ничего. Ни следа малыша. Ни зацепки. Останавливаюсь. Думать не могу.

Выхожу из детской, закрываю за собой дверь. Возвращаюсь в коридор. Смотрю на зал, на спальню, на кухню. Всё, кроме детской, — в грязи, беспорядок и запустение. Это было его жизнью или моей? Он ждал, искал, пил.

Вдыхаю — и меня мутит. Желания напиться или закурить нет, но продолжать жить в таком хаосе я не собираюсь.

Иду на кухню. Вижу горы грязной посуды, на мух, которые даже не шевелятся, на стол, залитый чем-то липким. Открываю холодильник.

—Ожидаемо… — бутылка водки и два лимона. Полдесятка яиц и кусок колбасы.

Закрываю холодильник и начинаю уборку.

Сначала — бутылки.

Собираю их в какой-то пакет. Пустые, полные — всё в пакет. Звякает стекло, воздух наполняется запахом спирта и гнили. Пакет наполняется. Отношу его к входной двери и возвращаюсь на кухню.

Теперь — тарелки.

Скидываю остатки еды в самую грязную кастрюлю. От запаха подступает тошнота, но я держусь. Раковина забита посудой до самого крана. Иду в ванную — тут более-менее чисто. Разве что чёрно-серый налёт на когда-то белых стенках ванны и зеркало всё в потёках и разводах.

Тащу всю посуду в ванную. Она заполняется почти до краёв. Заливаю всё это каким-то приятно пахнущим гелем. Включаю воду и возвращаюсь на кухню.

Начинаю оттирать столешницу, раковину, плиту и окно. Но на столешнице губка рассыпается. Слишком много грязи и жира. Горячая вода и приятный гель не справляются. Да и закончился он уже.

Под ногами ещё много мусора, но сложить его просто некуда. Кручу в руке край пустого пакета и чешу затылок, беру полный пакет и спускаюсь на улицу. Солнце начинает клониться к закату. Деда с шахматами нет.

Оглядываюсь по сторонам. Замечаю мусорные баки, а за ними, на соседнем доме, вывеска: «Магазин». Курс ясен.

В магазине тихо. За прилавком стоит мужчина лет пятидесяти, с усами, в фартуке. Он смотрит на меня и замирает.

—Андрей? — недоверчиво говорит он. Сразу чувствую стойкий уксус. — Сколько? — спрашивает он с таким видом, будто я самое отвратительное существо на планете.

—Самую большую упаковку! — отвечаю совершенно серьёзно.

—Паллет что ли? — глаза мужчины лезут на лоб. Он смотрит на меня так, как на пришельца.

—Что такое паллет — не знаю. Мне пакеты нужны мусорные. Самые большие и много!

—Мешки? — он икает. — Есть такое дело, сейчас. А ты чего... такой? — он косится странно, но я не знаю, на что он смотрит. — Трезвый, что ли?

—Не пью, — пожимаю плечами, а сам рассматриваю витрины.

—Да ты чего? Ты ж всегда брал по три бутылки. Я даже заказывал специально для тебя ящиками. — его глаза растут с безумной скоростью, абы не выпали бы.

—Думаю, можешь больше не заказывать, — машу рукой. — Так что там с мешками?

—Сейчас, сейчас... — он лезет под прилавок, достаёт упаковку. — На, держи. Что-то ещё?

—Да! — и вываливаю на бедолагу целый список моих хотелок. — Жидкости пахучие для мытья посуды, полов, стирки. Мыло, наверное, ещё. Пожалуйста, хлеб и вот это, — тыкаю пальцем в курицу. Умом понимаю — это еда, но название не помню.

Продавец замирает с квадратными глазами. Один из них дёргается. Меня бьёт ветром. Воздух исчезает на мгновение — и возвращается.

—Что-то не так? — машу перед лицом продавца рукой.

—А-а-а? — он выходит из ступора и начинает кивать. — Да-да! Конечно. Сейчас всё будет. Губки нужны?

—Губки? — на секунду задумываюсь. — Да, обязательно. И тоже много. Ещё масло сливочное, огурцов полкило, помидоров и сок — яблочный.

Продавец бегает по магазину, как горный козёл, собирая мой заказ. Кидает на меня удивлённый взгляд. И каждый раз — удар холодного ветра. Он удивлён. Простые продукты. Насколько же низко я пал?

—За всё три тысячи пятьсот рублей, — он ставит на прилавок один большой, битком набитый пакет.

Киваю и лезу в карман. Вытаскиваю деньги и начинаю их с изумлением изучать. Нетерпеливый кашель выводит меня из ступора.

—Ах да, задумался, — отвечаю ему и даю красную бумажку, на которой красуется 5000.

—Да я так и понял, — кривится он. В воздухе опять повеяло уксусом.

Продавец, чьё имя я не могу вспомнить, даёт мне 1500 сдачи двумя бумажками. Я его благодарю и выхожу на улицу. Впереди у меня увлекательное занятие.

Возвращаюсь с покупками в квартиру.

Еда сразу отправляется в холодильник, а вот всё его старое содержимое — в пакет для мусора. Уборка продолжается.

Мою посуду. Горячая вода с мылом, но жир отмывается плохо. Приходится с силой тереть губкой. И я тру. Смотрю, как вода в ванной становится сизо-серой.

Запах гнилой картошки и старого жира не перебивает даже лимонный гель. Я выливаю его почти весь — пахнет кислым и дешёвым. Вонь смешивается. Становится только хуже.

Вымытую посуду ставлю рядом с ванной, прямо на пол. Постепенно вырастают целые столбы чистой, блестящей посуды.

Наконец с посудой покончено. Чтобы два раза не вставать, решаю сразу вымыть ванну.

Тут уже гель не помогает. Приходится сыпать порошок и тереть со всей силой. Две губки стираются почти в пыль. Но цель достигнута — ванна блестит. Вони больше нет, а с меня течёт градом пот. Обливаю голову холодной водой — легчает.

Иду на кухню, по пути собираю мусор в пакеты. Туда отправляются какие-то пакетики, бутылки, куски еды, грязные вещи, которые больше походят на тряпки.

Пакеты наполняются один за другим. Только из коридора и кухни набралось четыре огромных пакета. Они перегородили выход, и я решаю вытащить их на мусорку.

Вес — неподъёмный, и бегать приходится два раза. Возвращаюсь — и накидываюсь на грязь с новой силой. Она уже бесит.

—Да как так-то? — стою среди пакетов. — Убираю, тру, а результата не видно — грязь и вонь.

Лукавлю. До заката кухня блестит, как начищенная сковородка. Сверкает каждая дверца шкафчиков, каждая полочка внутри. Стол — белый. А вначале казался жёлтым или серым.

Кухня готова. Выношу ещё два пакета.

Делаю перерыв: два бутерброда. Курицу — в кастрюлю, заливаю водой, ставлю на огонь и замираю.

«А правильно ли я поступаю с курицей? И что я сейчас делаю?» — задаю себе вопрос и тут же отвечаю: — Да, вроде. Варить же проще… Да и бульон будет — полезно… Вдыхаю: пахнет мясом и солью. В животе урчит — призывно.

Машу рукой и сажусь за чистый стол. Хлеб с маслом и свежим помидором оказывается безумно — вкусный. Сок отлично утоляет жажду. Сразу становится хорошо телу и легко на душе. Мышцы расслабляются. Я получаю несказанное удовольствие.

Жую, а в голове всплывают образы из сна: замок, магистр и я — Чагин Андрей. Какая тут связь? Ответов нет.

Бутерброды кончились. Вода в кастрюле закипает. Делаю газ тише и отправляюсь на штурм следующей комнаты — моей берлоги.

И вновь: бутылки, фантики, шелестящие пакеты с остатками еды. Нахожу ещё десяток тарелок. Даже и не думаю их мыть — сразу в мусор. Надоело! Нахрена мне столько тарелок? Я один! От этой мысли заныло под ложечкой.

Простынь — в мусор. Заглядываю под диван и начинаю выгребать оттуда всякую мерзость: носки, окурки, засохшие огрызки. И тут я почти отключаюсь. Пока оно всё там лежало — запаха почти не было. Но стоило тронуть… Дьявол! Это даже не вонь! Не знаю слов, как это назвать. Глаза слезятся, горло дерёт. По-моему, даже кожа на лице начинает слезать.

Засовываю всё в мешок, завязываю и пулей мчусь к мусорнику. Возвращаюсь уже неспешно, пытаясь отдышаться. В подъезде ещё витает мерзкий аромат, да и в квартире тоже. Рычу и беру следующий мешок.

Бумаги на столе собираю в одну стопку — потом разберусь, что полезно, что нет. Зато под ворохом бумаг находится ноутбук. Это как компьютер, только меньше. Уроки Кристины не прошли даром.

Перехожу в следующую комнату. Тут уже полегче — мусора почти нет. Постельное несу в ванную и замачиваю. Пусть откисает.

Пришло время мыть полы и стены. С каждым новым ведром, с каждым метром, отвоёванным у грязи, я чувствую, как внутри меня что-то тоже очищается.

Заканчиваю, когда на улице уже совсем темно. Выношу последние мешки, возвращаюсь и выключаю газ под кастрюлей.

Теперь в квартире пахнет чистотой, мылом и порошком. Свежим хлебом и помидорами. Варёной курицей и уютом…

Выхожу на балкон и сплёвываю. Дьявол! Балкон-то я забыл! Пахнет водкой, сыростью и старой бумагой. Ящики. Бутылки. Ещё одна могила.

Едва сдерживаю желание выбросить всё прямо с балкона.

Рычу и начинаю выносить мешки и ящики с водкой. Мешок за мешком, ящик за ящиком.

Ящики несу в магазин — через двор. Ручки врезаются в ладони, водка глухо звенит. Продавец — в шоке. Бьёт воздухом так, что дыхание перебивает. Он что-то говорит — я отмахиваюсь.

—В квартире воняет страшно. Чем это исправить? — спрашиваю продавца, когда заношу последний ящик.

—Так освежителем, Андрюха. Ты чего? — смотрит он на меня глазами безумца.

—Дай два! Сколько с меня? — спрашиваю, когда передо мной оказываются два высоких баллончика.

—Какие деньги, Андрюха? — продавец источает едва различимый сладковатый аромат. — Ты мне столько товара принёс. Бери так и ни о чём не думай!

Пожимаю плечами и отправляюсь домой.

Прямо с порога зажимаю первый баллончик и иду, как с копьём наперевес.

Но что-то пошло не по плану. На баллончике — «Запах альпийского луга». Луга не чувствую. Дикий химический запах — вонь не убирает, а смешивается с ней во что-то новое. Эта вонь убивает моё сознание.

Стоически разбрызгиваю по всей квартире весь баллончик — и убегаю на балкон.

Только минут через пять, когда дышать становится можно, возвращаюсь к уборке.

Иду в спальню, чтобы проверить тумбочку. Внутри — какие-то бумаги, старые чеки, пустые коробки. И среди этого — маленький предмет. Поднимаю его.

Тест на беременность. Стоило его взять, и название бьёт в голову тараном. Две полоски. Положительный.

Смотрю на него и не могу дышать. В груди — ком. В голове звенит. Меня шатает.

По глазам бьёт яркая вспышка.

Я сижу за столом. На кухне. Она — напротив. Светлая, смеющаяся. Катя.

—Я сделала тест, — говорит она, и протягивает мне его. Смотрю и не верю своим глазам. Две полоски.

—Это... правда? — говорю я, а моё лицо расплывается в улыбке до ушей. Сердце ускоряется.

—Правда, — она смеётся, слезинки катятся по её щекам. Но не от страха или боли. Она счастлива. — Мы будем родителями.

Встаю и обнимаю её. Квартира сейчас чистая и светлая. Солнце льётся в окно. Мы стоим и смеёмся: я — самый счастливый человек на свете.

Картинка гаснет. Открываю глаза, смотрю на тест в руке. Смотрю вокруг. В воспоминании всё вокруг ярче, чище, живее и нет вони.

А сейчас… будто всё вокруг смазано… затёрто.

Но тест — настоящий. Это было. По-настоящему.

Смотрю на пустую квартиру. На грязные окна. Где она теперь? Где ребёнок?

Сжимаю тест в кулаке. Сажусь на пол и обхватываю колени руками. Я закрываю глаза и повторяю про себя:

—Я найду тебя, Катя, найду тебя и ребёнка. А если вас убили — разорву всех, кто к этому причастен.

Кладу тест на тумбочку. Как реликвию. Как главную память. Как связь с прошлым.

Встаю.

Желудок отзывается утробным рыком. Чешу затылок и иду на кухню.

Курица сварилась, и бульон ещё горячий. Нахожу гнутую лопатку с дырками — мне она кажется самым удобным инструментом, чтобы достать курицу. Но она разваливается на части. Приходится охотиться за кусками по всей кастрюле.

Намазываю ещё несколько кусков хлеба маслом и посыпаю солью, которую нашёл в большой комнате. Так вкуснее. В самый большой стакан наливаю горячий бульон. По кухне разливается запах бульона — желудок требует еды.

После еды — сил нет. В ванной плещется постельное и кое-какие вещи, что нашлись за день. Они ещё заслуживают шанс. Хотя бы потому, что в них были найдены деньги и банковская карточка.

Но перед стиркой решаю изучить содержимое всех шкафов. Начинаю с дальнего в спальне, где оставил тест. Ничего. Только перевёрнутые вещи Кати. Я их бережно складываю в аккуратные стопки и выхожу из комнаты.

Остался последний шкаф — в большой комнате. Смотрю на него. Он стоит у стены: высокий, старый, с резными ручками. Дверцы закрыты.

Подхожу и кладу руки на холодное дерево. Дёргаю ручку. Дверца открывается.

Внутри — одежда. Её. Моя. Платья, блузки, пальто. Всё висит аккуратно. Но вся одежда сдвинута в сторону, как будто кто-то рылся в шкафу и что-то искал.

Касаюсь рукой ткани. Она мягкая, прохладная. Вожу пальцами по воротнику платья. Смотрю на вешалки. На полки. И вдыхаю.

Запах. Он ударяет в нос, и мир вокруг меня меняется. Цветы. Жасмин. Яблоки. Что-то тёплое, родное. И я закрываю глаза.

Внутри — тишина. Только этот запах. Он проникает в лёгкие, в кровь. Он оседает где-то в груди, там, где раньше была пустота.

Смотрю на платья, блузки, на её вещи. Они — часть её жизни. Часть той, кого я только начинаю вспоминать и заново любить.

Вдыхаю ещё раз. И чувствую, как в груди разрастается боль. Не острая, нет. Глубокая, как корни, уходящие в самую середину. Боль, которая была зарыта глубоко, а теперь прорвалась. И меня накрывает.

Снимаю с вешалки платье. Кладу его на кровать. Потом — блузку. Потом — пальто. Трогаю их, вдыхаю, ищу запах. Он есть. Он слабеет, но он есть.

Беру Катино платье, прижимаю его к лицу. Вдыхаю.

И меня пробивает. Слёзы. Они бегут сами. Я стою с платьем в руках и рыдаю. Тихо, без звука. Слёзы стекают по лицу, падают на платье. Я не могу остановить их.

Едва помню её лицо — лишь по обрывкам воспоминаний и фото. Не помню, как она смеялась. Но я помню её запах. И я помню, что она была здесь. Что она была.

Вскоре успокаиваюсь. Размазываю слёзы по щекам. Убираю платье обратно в шкаф. Смотрю на себя в зеркале и говорю:

—Я — Чагин Андрей. А сны… — замолкаю.

Не знаю, что такое эти сны. Но знаю, что платье пахнет Катей. Этого достаточно.

Уже собираюсь закрыть дверцу, как глаз цепляется за странность. Задняя стенка чуть отходит от боковой, но обоев не видно — просто темнота. Обхожу шкаф и заглядываю сзади. Тут задняя стенка надёжно прибита к боковой.

Возвращаюсь к двери и начинаю вытаскивать вешалки с одеждой. Складываю их бережно на диван.

Теперь видно, что шкаф должен быть глубже. Поддеваю ногтями тонкую доску и тяну на себя. Она легко поддаётся, а я замираю.

Всё, что находится на второй, дальней стенке, — это моя жизнь. Моя работа. Мои поиски.

В центре — фотография. Катя. Та же улыбка, что на снимке в гостиной. Но здесь она с чёрной ленточкой и знаком вопроса.

Над фото надпись: «Где ты?»

Вокруг — бумажки. Листки с заметками, обрывки из блокнота. Вырезки из газет. Непонятные фотографии. И всё это связано красными нитями.

Я смотрю на нити. Они тянутся от одной бумажки к другой, от одного имени к другому.

На одной вырезке — фото каких-то раскопок. Мужчина держит подозрительно знакомый камень. Он напоминает огромную каплю с кулак величиной. Подпись: «Невероятная находка».

От неё нитка к фотографии того же мужчины. Рядом на листке бумаги надпись от руки: «Археолог: Никитин Виктор Фёдорович — погиб. Все участники группы погибли или пропали в течение года после находки...» Дальше нитка идёт к отдельно стоящему вопросительному знаку: «Заказчик?»

Другая группа нитей от центра приводит к неразборчивому фото. Подписано: «Заказчик? Опасен.»

Вот «Сипа». Без фото, но с заметкой: «Криминальный авторитет. Долг! Связь с исчезновением?»

Вот бумажка со странным рисунком — кривая линия, несколько точек. Написано: «Место встречи».

И ещё одна. На ней написано красным: «Катя просила не лезть. Но я не могу!»

В самом верху надпись: «Завтра, 15 мая в 7:00 в усадьбе»…

Смотрю на всё это. Дышать нечем. В голове не укладывается. Она умерла? Но если просила не искать, то…

Хватаюсь за край стола, сажусь на стул. Смотрю на доску, на фотографии, на нити.

—Что я искал? — спрашиваю сам себя вслух. — Что я хотел найти? При чём тут археолог? Камень странный…

Фото Кати. Её глаза — с доски. Она знала. Предупреждала. Не погибла… Бумажки. Нити. Я был близко. Нашёл что-то важное. Что-то, что стоило мне жизни.

Но я не помню — что.

Срываюсь с места и залезаю прямо в шкаф. Становится темно — включаю фонарик и начинаю читать записи. Изучать нитки, фотки и заметки.

Листки — один за другим. Имена, даты, места. Запоминаю их моментально.

Но когда заканчиваю, картина не складывается. Слишком много лишнего. А может, чего-то не хватает? Прохожусь по всем записям ещё раз и ещё. Ясней не становится.

На одной из записок — номер. Смотрю на него и понимаю — это номер телефона. Беру телефон, набираю номер. Смотрю на экран, но рука не двигается. Не могу нажать вызов.

—Что я сейчас скажу? «Привет. Ты не знаешь, какого дьявола номер твоего телефона в моём шкафу забыл?»

Кладу телефон на стол. Достаю мятую пулю из кармана и прикрепляю к фото заброшки. Ставлю доску на место. Возвращаю вешалки в шкаф. Закрываю его.

Информации слишком много — голова идёт кругом. Хотя в доме свежо и прохладно — мне душно. Нужно отдохнуть — слишком длинный сегодня день.

Стою на балконе со стаканом ещё тёплого бульона. В домах гаснут огни — один за другим. Постепенно мне легчает. Мысли всё ещё разрознены, но я стараюсь ни о чём не думать. Иногда поднимаю глаза к небу: хоть одна звезда. Тщетно.

В кармане вибрирует телефон — и раздаётся музыка. Экран загорается белым. На нём — Сипа.

—Дьявол… Тебе-то что надо? Неужели уже долг надо возвращать?

В животе всё сжимается. Вонь сырого подвала и влажного бетона. Тревога — тяжёлая, липкая — от меня самого. Передёргиваю плечами, отгоняя наваждение. Нажимаю зелёную кнопку и подношу телефон к уху.

—Слушаю.

Тишина. Секунда. Две. Потом голос — низкий, с хрипотцой, с присвистом. Как будто у него в горле застрял песок. Или табак. Или что-то ещё.

—Кот? — хриплый голос усмехается. — Кот, это ты? Алло? Да скажи что-нить, твою душу!

—Чагин Андрей. К вашим услугам, — наконец решаюсь.

—А-а-а! Кот-юморист. Ну-ну. Завтра в десять вечера — на месте, где обычно. Не опаздывай. Долг платежом красен. Едрить его в корень.

—Где обычно — это где? — мой мозг окончательно отказывается воспринимать информацию. А казалось утром, что резерв безграничен.

—Кот! Ёпт по голове! — взрывается Сипа. — Мне твои шуточки нах не сплющились. Опоздаешь — я сам к тебе приеду. Но когда я приеду — ты мне будешь должен два раза! Понял?

—Э-э-эм…

—Ты меня понял? Не слышу? — рычит он мне в ухо.

—Да понял, понял! Буду, — что ещё ему ответить?

Я пока не понимаю особо ничего, но ссорится с порога — так себе идея. Сипа должен знать то, что меня интересует.

Короткие гудки. Экран гаснет.

—Завтра, — шепчу вслух. — Всё будет, но завтра.

Залпом допиваю бульон. Шаткой походкой бреду на кухню. Мою стакан, протираю стол. Возвращаюсь в комнату с диваном и падаю на него. И сразу проваливаюсь в сон. Беспокойный сон…