Страж Ордена

Глава 1

Небывалой силы гроза, разразившаяся в эту ночь над Уральским хребтом, была под стать моменту. Удары молний раз за разом рассекали тьму, вонзаясь в вознесенные к небу шпили вековых сосен, воздух гудел от статического электричества, словно натянутая струна. Я гнал свой «Гром-4» на пределе возможностей, и тяжелый бронированный автомобиль едва не срывался с горного серпантина.

«Опоздал, — стучала в висках холодная мысль. — Проклятье, я все-таки опоздал».

Впереди, на вершине плато, вся освещенная красными и белыми огоньками светового ограждения, призванными предупреждать пилотов о воздушном препятствии, высилась гигантская и кощунственно прекрасная башня электростанции «Рассвет». Именно к ней я спешил изо всех автомобильных сил. Мне во что бы то ни стало необходимо было ее уничтожить.

Во имя человечества.

Сколько еще? Километров семь? Я горько усмехнулся. «Рассвет — ну надо же! Какое, черт возьми, поэтичное название!» Проект гео-эфирных электростанций, разработанный на основе теоретических выкладок профессора Ингмара Эрикссона из Королевского Стокгольмского Института Электродинамики, был представлен широкой общественности как прорыв, знаменующий новую эру в истории человечества. Пресса и популярные научные журналы превозносили его как решение всех энергетических проблем, сулящее конец »эпохе угольных и ветровых электростанций».

Расписано все было красиво — ничего не скажешь. Согласно опубликованным данным, генератор Эрикссона представляет собой сложную систему кристаллических фазовых резонаторов, способных входить в гармонический резонанс с естественным электромагнитным полем Земли. Утверждается, что вращение планеты и движение расплавленного ядра генерируют не просто магнитное поле, а постоянный, неисчерпаемый источник тонкой энергии — так называемый «гео-эфир». Генератор Эрикссона, как заявляется, не производит энергию, а лишь «черпает» ее из этого бесконечного океана, преобразуя в пригодное для использования электричество. Газеты превозносили этот источник бесконечной — пока Земля вращается, энергия никогда не иссякнет — и чистой — безо всякого дыма, сажи и необходимости сжигать ископаемое топливо — энергии, «способной открыть новую эпоху в истории человечества».

Суки!

Я в бешенстве грохнул кулаком по приборному щитку машины. Урроды! ******* долбанные! Скоты! В голове были мысли, недостойные дворянина, но иных сейчас не было.

Каждый раз, когда я думал об этом, то приходил в неистовство. Да, в пиар они умеют, этого не отнять. Только вот и название, и назначение этой вышки было лживым, как и вера ее создателей. Это была не станция. Это был канал. Игла, которую сектанты Лордов Света собирались вонзить прямо в электромагнитное сердце планеты.

Немногие знали, что проект Эрикссона — это грандиозная мистификация и одна из самых опасных угроз для существования человечества. Его генератор является стопроцентным энергетическим «пассивом», а не «активом». Его коэффициент полезного действия (КПД) глубоко отрицателен. Для своей работы установка потребляет колоссальное количество стандартной электроэнергии, в разы превышающее ту, что она способна выработать. Немногие знали, что генератор Эрикссона — это не электростанция, а транс-планарный резонансный бур. Его задача — не черпать энергию из поля, а, используя гигантское количество внешней энергии, пробить стабильный канал сквозь многомерную ткань, отделяющую наш мир от энергетического плана. Цель бурения — не поверхностное гео-эфирное поле, а физическое и энергетическое ядро нашей планеты, чтобы впустить сюда Лордов Света.

Для этих мразей, как впрочем, и для других высших энергетических сущностей, ядро Земли представляет собой абсолютный источник питания. Проникнуть к нему самостоятельно они не могут из-за плотности нашего мира и защитных свойств планетарного поля. Так что «Рассвет» — рассветом, но только не для человечества. Совсем не для человечества!!!

Мой «Гром-4», визжа тормозами и едва не срываясь в пропасть, вылетел из-за последнего поворота горного серпантина. Впереди, на залитом лунным светом плато, освещенный со всех сторон, как рождественская елка, раскинулся огромный комплекс. Увы, то что издали казалось похоже на научную станцию, в действительности представляло собой мощную крепость. Высокая бетонная стена, увенчанная спиралями колючей проволоки, которая тускло искрила от пропущенного по ней тока. Через каждые сто метров — приземистые сторожевые вышки. А в центре — само здание «Рассвета», уродливый бетонный куб, увенчанный гигантским металлическим шпилем, который, казалось, пронзал собою низкие, грозовые облака.

Не успел я проехать и пятидесяти метров, как в лицо ударил слепящий луч прожектора с ближайшей вышки. Белое сияние резануло по глазам, заставляя на миг сощуриться. Из репродукторов, установленных по периметру, раздался искаженный, усиленный мегафоном голос:

— НЕИЗВЕСТНЫЙ АВТОМОБИЛЬ! ВЫ ВЪЕХАЛИ В ЗАКРЫТУЮ ОХРАНЯЕМУЮ ЗОНУ! НЕМЕДЛЕННО РАЗВЕРНИТЕСЬ И ПОКИНЬТЕ ТЕРРИТОРИЮ! ПОВТОРЯЮ, ПОКИНЬТЕ ТЕРРИТОРИЮ!

Я лишь сильнее вдавил педаль газа в пол. Предупреждение было формальностью: они прекрасно знали, кто я, и зачем я здесь.

Мегафон замолчал, и тишину разорвал сухой, яростный грохот. Перед капотом вдруг взметнулись грязевые фонтанчики — это ударил с ближайшей вышки крупнокалиберный пулемет. Свинцовый град забарабанил по бронекорпусу «Грома». Искры летели во все стороны, оставляя на черной краске светлые зазубрины, но листы композитной брони, армированной артефактными элементами, отменно держали удар.

Машинально я просканировал вышку. Двое. Обычные люди, без магических генов. Наемники. Жалкие пешки.

— СТАЛЬНЫЕ ВОРОТА! ПРИГОТОВИТЬСЯ К ТАРАНУ! — рявкнул я в пустоту салона, обращаясь скорее к самому себе.

«Гром» взревел, как раненый зверь, и на полной скорости врезался в массивные стальные ворота. Скрежет рвущегося металла был оглушительным. Створки, вырванные с петель, отлетели внутрь, и мой броневик, не сбавляя хода, ворвался на территорию комплекса.

Но я уже не был в машине.

В тот самый миг, когда металл коснулся металла, мое сознание выплеснулось наружу. Я ощутил нервные системы охранников на вышках и вдоль стен. Десятки маленьких, тусклых огоньков, связанных в единую сеть примитивными артефактами-рациями.

Я послал им короткий, выверенный нейроимпульс. Не смертельный, просто выводящий их организм из строя. Для них это выглядело как внезапный удар молнии без грома и вспышки. По их нервам, словно по проводам, прошел мой магический разряд. Это не было похоже на обычный ток, который просто сжигает плоть. Мой импульс был закодирован, он нес в себе команду — хаос.

Синапсы в их мозгах заискрили, перегруженные ложными сигналами, мышцы свело судорогой. Рука пулеметчика, сжимавшая гашетку, дернулась в сторону, и очередь ушла в небо, пронзая темные тучи красными и желтыми трассерами. Другой охранник на вышке вдруг начал пританцовывать, неуклюже выбрасывая ноги, словно марионетка, которую дергают за все нитки разом. Кто-то на стене выронил винтовку и начал отчаянно икать, хватаясь за горло. Другой упал на колени и принялся колотить себя по шлему, не в силах остановить конвульсивные движения собственных рук. Посланные мною нервные импульсы, расходящиеся по телам наемников, превращали их в хаотично дергающиеся куклы.

Через три секунды весь охранный периметр был нейтрализован. Десятки здоровых мужчин бились в припадках неконтролируемых рефлексов, полностью выведенные из строя.

«Все болезни от нервов, хах!» — с усмешкой подумал я, побежав в здание станции. Ветер рвал с плеч плащ Ордена Стражей, и в каждом его порыве чувствовался чужеродный, сладковатый запах озона из-за Грани. Они уже начали! Я не успеваю!!!

Из моего горла вырвался низкий, злобный рык. Как же все хреново сложилось! Станцию должны были пускать через месяц. Мы готовили эту операцию, считая, что впереди у нас еще есть бездна времени, иначе бы я здесь был не один. Хрена с два! Вчера к нам по каналам Ордена пришла информация, что пуск перенесен. Эти гады явно что-то заподозрили, и решили опередить нас. Из всех членов Ордена я единственный оказался ближе всех. Поблизости были лишь младшие члены Ордена, но брать их с собой не было никакого смысла. Единственное, что они сейчас могли и делали — отвлекали внимание службы безопасности церковников в городе. Я и так сильнейший маг и боец, а здесь они бы только мешались.

Времени на скрытное проникновение не было. Подбежав к стене, я скользнул по влажной от дождя земле к системам защиты периметра. Защитные артефакты взвыли, но моя «пропускная способность» позволяла преодолеть их самым распрекрасным образом. Не ломая их защиту, я буквально стал частью их цепи, обошел ее и материализовался уже внутри здания, в машинном зале. Вот и все ребята: главная система охраны позади. Про эту мою способность знает мало человек даже в самом Ордене, что уж говорить об этих выродках. Для них мое скорое проникновение стало полной неожиданностью.

Циклопическое здание гудело. Внутри, в главном зале, уже был «комитет по встрече». Какое общество, вы только посмотрите! Не самые сильные, но самые верные. И кто бы мог подумать, что для запуска электростанции надо собирать натуральную литургию! Жрецы, ризы, алтари — и сам Иерарх во главе всего.

— Страж! — голос Иерарха Адамантоса, главы Имперской Церкви Света, гремел под сводами, усиленный акустическими артефактами. — Ты пришел узреть зарю нового мира! Возрадуйся!

Он стоял на возвышении, облаченный в белые ризы, расшитые золотом, которые мерцали не отраженным светом, а собственным, внутренним. Фанатик. Вокруг него — десяток адептов, вернейших бойцов его паствы. Я чувствовал их гены, их силу. Та-ак, а кто у нас тут?.. Двое «земляков» из родов Демидовых и Ползуновых, трое «огневиков» — Миних, Барятинский и Орлов, и даже один «марионеточник» — Голицын. Остальных я не мог различить, но даже этого хватило, чтобы по коже побежали мурашки. Опасная смесь, хоть и ничтожества в сравнении с мощью их хозяев! Даже сам Иерарх не может с ними тягаться.

А вот, кстати, и он. Целит в меня указующим перстом, весь из себя напряженный. Правильно ты напрягся, Ваше святейшество. Сейчас тут такое начнется — хоть святых своих липовых вон выноси! А впрочем… Впрочем, если есть желание поговорить, оттягивая момент схватки, и в то же время мобилизуя магические ресурсы организма — пожалуйста. В эту игру можно играть вдвоем.

— Ваш «Рассвет» — это тьма рабства, Адамантос, — мой голос был спокоен. Пока шли «переговоры», я спешно наполнял свой внутренний резерв, и тело наливалось привычной мощью. — Именем Ордена, я пришел закрыть ваш кружок по интересам. Навсегда!

Увы, они наполнили себя раньше.

Первым ударил «марионеточник». Я почувствовал, как чужая воля пытается пробиться к моим нервным окончаниям, дернуть за ниточки. Бесполезно. Мой род Молниевых, отражая такие атаки, всегда умел «менять проводимость», и теперь я инстинктивно и мгновенно выстроил внутренний барьер, превратив свою нервную систему в замкнутую, изолированную цепь. Импульс Голицына увяз в ней, как в вате. Но это была лишь разминка. Мгновение — и я вижу, как в меня летит целая туча металлических осколков. Подарок от Ползуновых, будь они неладны!

В тот же миг я перенастроился и, прочувствовав, как работает магия оппонентов, инстинктивно повторил их технику. Пол под ногами — металлическая плита. Легкое усилие воли — и десятки острых, как бритва, металлических осколков впиваются в поднятую мной плиту. Когда дробный стук атаки стих, плита тут же под моей волей распалась на такие же осколки, что ее только что бомбардировали, полетев во врага.

Те сразу выставили магнитные щиты, но не для себя, а для своего Иерарха. А в меня уже летел рой плазменных сгустков. Уходя от атаки, я краем глаза заметил, что мой удар не прошел в пустоту. Его Святейшество целехонек, зато трое сектантов рухнули на пол, захлебываясь кровью. Залп из плазменных шаров прошел мимо, когда я стремительным движением скользнул на пять метров в сторону, и вновь ударил сам.

Чистая, необузданная сила ослепительно сверкнувшей дугою сорвалась с моих пальцев, ударив в ближайшего «огневика». Его защитный артефакт вспыхнул и тотчас же погас. Человек в красной мантии закричал и замертво рухнул на пол, превратившись в обугленную статую. Ну что, Сашенька Орлов, помогла тебе твоя красивая униформа? А защитный артефакт седьмого уровня? Не-ет? Ну извиняй, дружок. Не прогуливал бы уроки в Академии Сил — может, умел бы защищаться. А то диплом тебе папа купил, а кастовать — нет.

Еще один накат — незнакомый мне тип из-за спины огневиков бьет в меня тугой струей огня. Ухожу снова в сторону, но струя пламени летит следом, попутно заслоняя обзор. Сбоку ударяет Демидов «пыльцой»! Коварное заклинание, которое при взаимодействии с огнем создает взрыв.

— БАХ!

Ну вот, что я говорил! Зар-разы! Плащ подпалили. Но это не поможет. Мои руки касаются пола и по его поверхности к врагу несутся змеи из молний. Из-за собственной атаки враг их не замечает в первое мгновение, а затем становится поздно. Минус еще двое защитников у Иерарха!

Заметив убыль в своих рядах, отличился Ваня Ползунов — воздев руки, он заставил металлические плиты пола вздыбится, задирая их так, чтобы создать заслон между нами и прикрывая Иерарха. Ах, Ваня, Ваня… Вот не знаешь ты, что такое «дзюдо». А я сейчас покажу!

Мгновение — и я уже создаю мощнейшее магнитное поле. Чудовищная сила встряхивает металлический пол, пуская по нему настоящую стальную волну. И созданный Ползуновым барьер бьет по своему создателю, отбрасывая его в противоположную стену, буквально размазывая тело адепта по свежей штукатурке.

Несмотря на долгое описание, сам бой продолжался несколько секунд — даже находясь в убедительном численно меньшинстве, я все равно был сильнее, быстрее, универсальнее. Заранее чувствуя их магию, мой мозг тут же воспроизводил её структуру и немедленно копировал, обращая против них самих. Но больше всего моим противникам мешала поставленная перед ними задача: защита Иерарха. Им пришлось скучиться вокруг него, что и решило дело: два подряд заклинания «феникса», и они разлетелись, как кегли. Секунду полюбовавшись на дело рук своих, я холодно улыбнулся и двинулся к пульту управления. Теперь мне противостоял лишь один иерарх, оставшийся в живых благодаря мощнейший защите, наложенной на него адептами светлой церкви и переживший «феникс».

— Глупец! — прорычал Адамантос, видя, как падает последний его защитник. — Ты ничего не изменишь! Процесс уже необратим!

И тут же он ударил ладонью по большому рубиновому кристаллу на панели.

Станция запустилась. Пол задрожал. Гул, до этого бывший фоновым, превратился в оглушительный рёв. Из центра зала, из шахты, ведущей к энергетическому ядру планеты, ударил столб слепящего бело-золотого света. Нет, это не была энергия нашего мира. Это была чистая, концентрированная мана из-за Грани, смешанная с гравитационными и магнитными полями Земли.

— Ты, **** я мразь! — от избытка чувств и ненависти заорал я и рванулся к панели. Но Адамантос, безумно хохоча, шагнул прямо в столб света и буквально растворился в нем. Лишь на мгновение сияние как будто подёрнулось дымкой — это тело и душа проклятого фанатика стали топливом для канала. Того самого канала, по которому в наш мир придут Они.

Все было кончено. Сейчас канал стабилизируется, и Лорды Света смогут пройти. Миллиарды жизней, вся история человечества — все будет стерто.

В отчаянии я оглянулся и увидел его — толстый, как корабельный канат, кабель, уходящий от главного генератора прямо в центр светового столба. Память, наполненная выкраденными нашими сторонниками сведениями о конструкции станции, тотчас же подсказала мне, что это — основной проводник, создающий прямой контакт генератора Эрикссона с энергией ядра.

Безумная, немыслимая идея обожгла мозг.

И, понимая, что если хоть на мгновение задумаюсь об этом, то никогда не совершу того, что я должен совершить, я, не раздумывая, прыгнул. Моя рука сомкнулась на кабеле.

Сознание треснуло, разлетаясь на мириады осколков. Боль была такой, что само понятие боли потеряло смысл. Это не было электричество — это была сама Вселенная, хлынувшая мне в мозг. Миллиарды лет истории планеты, рождение континентов, зарождение жизни, каждый удар молнии, каждая мысль каждого живого существа — все это обрушилось на меня в одно мгновение.

И в этом хаосе, в этом ревущем потоке информации, я почувствовал холодное, древнее, безмерно могущественное чужое присутствие. Оно тоже подключилось к каналу с другой стороны.

<Муравей, посмевший коснуться солнца> — прогрохотал в моей душе… даже не голос, — сама мысль, нечеловеческая, холодная, исполненная высокомерного изумления. — <Ты опоздал. Мы идем.>

Лорд Света. Он был здесь. В прямом противостоянии я был для него пылью.

Его воля начала продавливать мою, стирать меня из реальности.

Но я был подключен к тому же источнику — к инфополю планеты. И в тот момент, когда моя личность почти растворилась, во мне осталось лишь одно, самое главное желание, последняя мысль смертника, бросающегося на амбразуру.

«Не дать им захватить Землю. Любой ценой. Предотвратить. Исправить. Начать все сначала…»

<Что?!> — мысль Лорда Света была полна ярости и непонимания. — <Ты не можешь!.. Я найду тебя, муравей! Я буду ждать!>

Мир вокруг меня взорвался калейдоскопом образов. Я видел своего отца, деда, прадеда… Родовая линия разматывалась назад, как горящая кинопленка. Боль сменилась ощущением полета, падения, растворения…

…и резким ударом о реальность.

Глава 2

Боль.

Первое, что я осознал, возвращаясь из небытия, была боль. Не та вселенская, стирающая личность от агонии прикосновения к ядру планеты, а другая — приземленная, тупая, ломотная. Будто меня несколько часов били палками. Все тело было одной сплошной гематомой.

Сознание прояснялось медленно, как мутная вода в стакане. Сквозь звон в ушах пробивались чужие голоса.

— …так окочурился он, али нет, Семён? Погляди, не дышит почти! А нам что с ним делать?! Може, выкинуть от греха в овраг, да скажем, что сбег?

Голос был скрипучий, неприятный, показавшийся мне одновременно трусливым и злобным.

— Да тихо ты, Игнат, не каркай! — ответил второй, прозвучавший более рассудительно и спокойно. — Живой он. Вон, смотри, дышит паря. Очухается!

Я почувствовал, как шершавые, мозолистые пальцы касаются моего запястья, нащупывая артерию, и попытался открыть глаза. Веки были свинцовыми. С третьей попытки удалось продрать узкие щелочки.

Первое, что я увидел — склонившегося надо мной мужика. Коренастый с испуганными глазами и жидкой бороденкой, сейчас трогавший меня за руку. По-видимому, тот самый Семен. Справа стоял второй, очевидно, его-то и звали Игнат. Он был полной противоположностью Семена: высокий, морщинистый, тощий, с землистым лицом и злыми, глубоко посаженными глазками. От них доносился явственный запах овчины, дерьмового табака и конского пота.

— Вот, гляди-ка, очухался, ирод, — прошипел Семён, отдергивая руку. — Живой твой Мишка. Цел и невредим, чтоб ему пусто было. Недаром Молниевым кличут — что ему тот удар?

Услышав это, Игнат буквально взорвался. Его лицо побагровело, и он навис надо мной, брызжа слюной.

— Мишка, твою душу через коромысло! Ты что натворил, паршивец?! А?! Ты понимаешь, что ты нас всех под монастырь подвел?! Купец же с нас теперь три шкуры спустит! Мало того, что ты шпиль разбил, так еще и хранилище опустело! Да я тебя…

Обильно перемежая речь отборным матом, обдавая меня запахом чеснока и старым перегаром, этот самый Игнат просто орал мне в лицо, тыча грязным пальцем. Обвинял в чем-то, чего я не понимал и не хотел понимать. Какое-то хранилище, какой — то шпиль… все эти слова были для меня пустым звуком, никак не затрагивавшим сознание.

Но зато я очень хорошо воспринимал его тон. И тон этот был совершенно, категорически недопустим!

За последние десять лет моей жизни никто не смел так со мной разговаривать. Никто! Последний боярин — кажется это был… да, из рода Шуйских, так вот, последний мудак, попытавшийся повысить на меня голос, провел полгода в госпитале, заново учась контролировать свою нервную систему. Сам глава Ордена, когда был недоволен моими методами, подбирал слова с осторожностью хирурга. А этот… этот смерд, этот мужлан смел на меня орать.

Не знаю… Наверное по-хорошему стоило мне посидеть тихонечко да оглядеться и понять куда я вообще попал и что вокруг происходит. Но увы — привычка, вбитая десятилетиями абсолютной власти и непререкаемого авторитета, сработала раньше разума. Откуда-то из глубины души поднялась холодная, чистая, как разряд молнии ярость. Я сел, игнорируя протестующий стон каждой мышцы, и моя рука молниеносно метнулась вперед, сжимая горло склонившегося Игната.

Я ожидал почувствовать привычный прилив Силы, что мои пальцы заискрятся, парализуя чужое тело. Но там, где я привык ощущать всемогущую реку энергии, теперь внутри плескался лишь крохотный, едва тлеющий «огонек», а на месте мощного потока я ощутил лишь жалкое покалывание в кончиках пальцев.

Ту-ту, приехали. Я был почти пуст! Но даже этой капли хватило.

По моим пальцам пробежал разряд тока, от чего Игнат передернулся всем телом. Так обычно бывает, когда человека бьют электрошокером.

— Да как ты смеешь на меня орать?! За оскорбление положено платить смертью!

Долговязый тип с ужасом в глазах смотрел на меня не в силах скинуть мою хватку. Долго поддерживать ток силы я не смог и, наконец, разжал пальцы. Тощий мужик отвалился от меня, как мешок с требухой, и отполз на несколько метров, судорожно шаря по своей грязной рубахе, словно ища что-то. Затем, спотыкаясь и скользя, он подскочил и, не разбирая дороги, бросился бежать прочь, словно за ним гнались все черти из преисподней.

Я перевел взгляд на второго, Семёна.

Тот сидел прямо на земле, белый, как полотно и смотрел на меня с благоговейным ужасом, как смотрят на чудо или на явление дьявола. Его губы беззвучно шевелились.

Потом он тоже не выдержал. Медленно, бочком, не сводя с меня глаз, отполз подальше и скрылся за поворотом проселочной дороги.

Оставшись один, я прислушался к своим ощущениям. Пустота внутри была пугающей. Где моя Сила? Где тот океан энергии, что позволял скользить сквозь пространство и испепелять врагов? Что со мной стало?

И тут я посмотрел на свои руки. Молодые, сильные, но чужие. На запястье не было шрама от ожога плазмой, полученного в битве на Кавказе. Кожа была гладкой, без единой родинки, правда руки покрыты какими-то струпьями (кажется, простолюдины называли это «ципки»). Факт тот, что это — не мое тело. Я осмотрелся по сторонам. Вокруг простирались бескрайние поля, кое-где перелески. На горизонте виднелась деревушка — серые бревенчатые избы, дым из труб, кривая колокольня церкви, а сзади в сотне метров возвышалось непонятное строение. Окруженное деревянным частоколом на высоту трехэтажного дома возвышалась башня. Раньше на ее макушке был шпиль, похожий на молниеуловитель, но сейчас вместо него был лишь оплавленный кусок металла. Стены башни все в подпалинах, словно огнем по ним прошлись.

Никаких линий электропередач вдоль дороги не имелось. Артефактных усилителей тоже нема. Воздух был чист, но магический фон — тонок и слаб, как паутина.

И тут словно бомба взорвалась в моей голове. Так вот оно как! Похоже, энергетический разум планеты услышал мое страстное предсмертное желание и послал меня… в прошлое? Эти двое называли меня Мишкой Молниевым. Так звали моего далекого предка, одного из первых магов мира после пришедшей энергии из-за Грани и основателя нашего рода.

Я усмехнулся, и смех этот прозвучал в утренней тишине хрипло и зловеще. Лорд Света обещал меня ждать. Что ж. Боюсь, ему придется подождать немного дольше, чем он рассчитывал. Интересно — какой сейчас год?

То, что я вижу, говорило, что мир был еще на заре Эпохи Великого Электричества. Мир, где магия была еще диким, необузданным чудом, а не наукой. Сомнений не оставалось. Мое последнее, отчаянное желание было исполнено. Информационное поле планеты, ее душа, если угодно, нашла единственный способ предотвратить вторжение — отправить меня в прошлое, в точку отсчета, в тело моего предка. Остановить Лордов Света можно было, лишь не дав им пустить корни в человеческой истории, не позволив им соблазнить иерархов и обратить аристократию в свою веру.

Как именно это сделать — я не имел ни малейшего понятия.

Мои раздумья, однако, прервал вернувшийся Семен. Бледный, с трясущимися губами, он медленно и осторожно подошел ко мне и, хоть по бородатой роже его было видно, как отчаянно трусил мужичек, все же он произнес:

— Ты, давай-то, паря, не того. Не дури! И так уже наворочал такого, что ни словом сказать, ни пером описать!

— Ты про что? — резонно спросил я и увидел, как глаза Семена округлились от изумления.

— Так, а кто на шпиль полез во время грозы? Вон, вишь, что с ним стало? — тыкнул он заскорузлым пальцем мне за спину.

Ровно туда, где стояло непонятное сооружение. Самой грозы, кстати, не было. Тучи ходили, и солнца за ними не видать, но земля сухая и ни капельки еще не пролилось на землю.

Заметив, что я не кидаюсь на него, мужичок осмелел.

— И перед Игнатом извинись. Чего ты на него кинулся?

— Пусть за языком следит, — тут же отрезал я.

— «Пусть за языком следит» — передразнил он меня. — Тоже мне, фон-барон нашелси, слова уже ему не скажи! Как шпили жечь, хозяина нашего в убыль ввергать, это ты горазд. А как отвечать — так начинаешь из себя барина строить! Ну ничего, щас придем, тебе начальство мозги-то вправит!

Гм. Похоже мой предок действительно в чем-то здорово накосячил. Да, нехорошо я начинаю новую жизнь!

Я попытался обратиться к памяти Мишки… и обнаружил, что никаких воспоминаний в моей голове не было. Пустота! Чем он вообще занимался, как зарабатывал на хлеб, что за шпиль сжег, и какие у этого тела были друзья или враги — все, решительно все покрыто мраком неизвестности. И в семейных хрониках о том, что было с дедом до получения титула — почти ни слова. Так, только о тех людях, с которыми он и до и после становления дворянином дела имел.

— Идем в деревню, — махнул рукой так и не дождавшийся от меня ответа Семен. — Мы тебя туда волокли, знахарю показать. Да ты, смотрю, крепок. Даже молния такого дурака не проймет.

Оставаться на месте и правда было глупо. Идти к строению — тоже. А вот в деревне могли быть и ответы, в какой год я попал, да чем вообще сейчас занимался мой дед до моего подселения. Хотя и закрались в меня уже подозрения (смутные и очень хреновые), но хотелось конкретики.

Мы дошли до какого-то постоялого двора или корчмы.

— Ну што, мил человек. Ответ перед обчеством держать будешь! — произнес Семен, торопливо засеменив к дверям заведения. Оглянувшись, я обвел взглядом подтягивающихся со всех сторон деревенских жителей.

На меня они косились с любопытством. Кто-то из детей тыкал пальцем, бабы перешептывались между собой. Казалось, уже все в курсе, что произошло, один я в непонятках.

— Явился, не запылился! Вот поганец! И не стыдно в глаза ведь людям смотреть! — выкрикнула одна из них, тут же за ней загалдели и остальные набежавшие со всех сторон бабы.

И в этот самый момент из дверей корчмы вывалилась толпа.

Их было человек десять. Мужики в грубых рубахах, с бородами, заросшие и злые. В руках: у одного топор, у другого — вилы, у третьего — просто тяжелая дубина. И все как-то нехорошо на меня смотрят!

Что такое — я им что, денег должен? Только-только появился здесь — и на тебе! Со всех сторон какие-то претензии…

Впрочем, загадка скоро открылась сама собой: среди этих людей оказался и мой долговязый «друг» — Игнат. Теперь паники в его глазах не было — ее сменила лютая злоба. Вот что с человеком делает осознание численного превосходства! Нашел себе, скотина, «группу поддержки».

— А вот и он, голубчик! — проскрипел Игнат, указывая на меня дрожащим от ярости пальцем. — Сам пожаловал, ирод окаянный!

Он остановился в нескольких шагах, а его свита окружила меня полукольцом, отрезая пути к отступлению.

— Ну что, Мишка? — Игнат сплюнул на землю. — Решил, что если бесовской силой своей напугал, так тебе все с рук сойдет? Долг платить будем? Или тебя всем миром уму-разуму учить?

— Правильно, бригадир! — поддержал его кто-то из толпы. — Неча и говорить с ним — морду начистить и вся недолга!

Слова Игната и выкрики из толпы немного прояснили ситуацию. Звучали слова о каком-то шпиле, о какой-то порче имущества. В общем, картина вырисовывалась: предок сломал что-то дорогое и важное, и теперь Игнат — а он оказывается, бригадир — пытался повесить на него всю ответственность и, главное, финансовые затраты. И что-то мне подсказывает, что искать справедливости у этих разъяренных образин — дело крайне бесперспективное. Дохлый номер, так сказать.

— Какой долг, Игнат? — спросил я холодно, сканируя толпу. Десять человек. Все без магического дара. Здоровые, озлобленные мужики. Казалось бы — тьфу, плюнуть и растереть. Но, учитывая мое состояние — опасно!

— Какой?! — взвился бригадир. — Тебе что, память отшибло разрядом?! Мы громоотводный шпиль для купца Ерофеева ставили! Ловушку для молний! Ты полез наверх гайки крутить, когда гроза налетела! Я тебе кричал — слазь, ирод! А ты что? Полез! Итог — молния шарахнула, тебя чуть не пришибло, а шест оплавило к чертям собачьим! Головка медная, дорогая, под замену! Кто платить будет, я тебя спрашиваю?! Купец с меня спросит, а я — с тебя! Бери вину на себя, пиши бумагу, что сам полез, дурья твоя башка!

Так вот оно что! Шест-ловушка — примитивный, но действенный способ «поймать» небесное электричество. Я слышал о таком: поначалу именно с помощью атмосферного электричества производились все работы в мастерских. Было это, правда, лет триста назад — пока не появились намного лучшие и безопасные источники энергии.

Но в любом случае чего бы предок там не натворил — господа, я здесь ни при чём! И вообще — что за вселенская трагедия из-за какого-то медного шарика? Крохоборы несчастные!

Идея взять на себя вину и платить из своего кармана за то, чего я не совершал, показалась мне настолько абсурдной, что я едва не рассмеялся.

— Игнат, — сказал я ровным тоном, глядя ему прямо в глаза. — Посмотри–ка сюда. У меня вот здесь, — я ткнул пальцем в собственный лоб, — написано «согласен»? Нет? А знаешь почему?

Долговязый артельный староста глядел на меня, будто я только что при нем скинул человеческую кожу и обернулся рептилоидом — в таком тоне с ним явно давно уже никто не разговаривал из подчиненных.

— Послушай-ка меня внимательно, — продолжил я. — Ничего писать и уж тем более платить я не буду. Вы плохо закрепили шест, если он шатался. Я пытался поправить дело, и меня чуть не убило. Все это — ваша вина. Работать я с вами, разумеется, не буду. А теперь убирайтесь к херам с дороги. Все!

Наступила тишина. Мужики переглянулись. Мой тон, лишенный страха или заискивания, сбил их с толку. Но Игнат уже закусил удила — потерять деньги перед лицом всей артели было для него пострашнее, чем связываться со мной.

— Ах ты ж… — прошипел он, и его лицо исказилось от ярости. — Значит, по-хорошему не хочешь? Ребята! А отмудохайте-ка парю, чтоб сговорчивее стал!

Услышав это, я только вздохнул: ей богу, какой же идиот!

Первый мужик, с топором, рванулся вперед. Он был медленным, его движения были предсказуемы. В прошлой жизни я бы испепелил его, не пошевелив и пальцем. Сейчас мне пришлось уклоняться. Ну не портить же местную статистику смертности из-за таких мелочей?

Я сделал шаг в сторону, пропуская топор мимо. Мужик целился обухом по плечу, и это было не сложно. И в тот момент, когда он по инерции пролетел мимо, я нанес удар.

Вся та крошечная искра Силы, что тлела во мне, сосредоточилась в кулаке. Я ударил его в основание шеи, туда, где проходит нервный узел, направив туда точный, выверенный нейроимпульс.

Мужика словно парализовало. Он замер на полушаге, его руки и ноги перестали слушаться, и он мешком рухнул на землю, не в силах даже вскрикнуть.

Остальные на мгновение опешили. Но вид упавшего товарища лишь раззадорил их. Двое, с вилами и дубиной, бросились на меня одновременно.

Я отступил на шаг, инстинктивно вставая в боевую стойку. Знания двух десятилетий боев, дуэлей и тренировок вспыхнули в моей голове. Пусть у меня в распоряжении лишь крохи Силы, но зато я прекрасно знал, как ими распорядиться! Тело, молодое и сильное, слушалось почти идеально под воздействием внутренней силы. Удар в плечо заставил мужика с дубиной выронить оружие. Короткий выпад, удар ребром ладони по руке — и второй завопил от боли, отшатываясь назад.

Они лезли, как бараны на убой, размахивая своим оружием, неуклюжие и медленные. Сказывалось то, что меня не пытались убить, а лишь покалечить. Но у них в любом случае не было шансов. Я двигался между ними, как призрак. Конечно, я тоже не собирался убивать этих дураков, как и калечить их: короткие, точечные удары магическим разрядом по нервным узлам, перемежали резкие, но, в целом, безопасные для здоровья тычки в болевые точки, усиленные крохами моей Силы.

Через полминуты все было кончено. На земле стонали и выли десять человек. Каждый мой удар, каждое касание вызывали у них судорогу, мышечный спазм, от которого они теряли равновесие и падали. Ну и, разумеется шикарные болевые ощущения на закуску. Никто не был серьезно ранен, но продолжать бой не мог ни один.

Я стоял посреди этого хаоса, тяжело дыша. Крохотный запас энергии иссяк полностью, тело после ухода энергии снова заломило от боли. Но я стоял на ногах, а они — нет. На местных это произвело потрясающее впечатление. Голосившие бабы замолчали, глядя на меня округлившимися от ужаса глазами. Бегавшие туда-сюда дети прильнули к своим мамашам и даже собаки, кажется, перестали лаять и, поджимая хвосты, разбежались кто куда. Животные вообще чуют Силу намного лучше людей. Впрочем, учитывая интеллектуальный уровень тех, кого мне пока довелось увидеть, это неудивительно…

К Игнату, который в ходе схватки предусмотрительно держался позади, вернулся ужас при взгляде на меня. Картина мира в глазах артельного старосты буквально рушилась, разваливаясь на куски: где это видано, чтобы молодой и с виду хилый парнишка раскидал десяток здоровых мужиков?

— Ну что, Игнатка, — преувеличено небрежно обратился я к нему, — тоже хочешь полежать, или, может, поговорим нормально?

Он попятился, споткнулся о тело одного из своих подручных и упал на спину.

— Колдун… — прошептал он, стоя на четвереньках, и я даже не мог понять, чего больше было в его голосе — злости или суеверного страха. — Колдун, молнией шарахнутый, бесами одержимый…

Быстро-быстро перебирая коленями и локтями, он отполз назад, а затем вскочил и бросился бежать.

Наконец, раненные мной артельщики со стонами, помогая друг другу, начали вставать на ноги, но никто уже не пытался атаковать. Я оглянулся по сторонам: у людей вокруг на их лицах было то же самое выражение, что и у Игната: суеверный трепет и страх. Кто-то торопливо крестился, кто-то шептал молитвы, а одна бабенка, по самые глаза укутанная в платок, энергично плевалась и шипела что-то в духе «изыди, Сатана».

Ну вот, появился тут без году неделя, и тут же пришла слава — дикая, темная слава «колдуна» и «одержимого». Нет бы сказали «одарённый»! Ничего хорошего, между прочим. В этом мире, где магия была еще в новинку, скоро начнут появляться настоящие одержимые — те, в кого реально вселятся твари из-за Грани. И меня, похоже, будут тут ставить с ними в один ряд! А впрочем, к черту их всех. Выпрямившись, я, не глядя на расступавшихся мужиков и голосящих баб, пошел прочь, ища место, где можно было бы прийти в себя и составить план действий.

Глава 3

Первый день в прошлом оказался куда более насыщенным, чем я предполагал. Я шел по грязной деревенской улице, не обращая внимания на испуганные взгляды, которыми меня провожали из-за заборов и окон. В ушах все еще стоял шепот Игната: «Колдун… бесами одержимый…». Клеймо, которое может прилипнуть надолго. Похоже, с магией тут еще не очень-то знакомы — иначе знали бы, что мое внезапно открывшееся искусство рукопашного боя — одно из проявлений Силы. Видимо, магия только-только начала здесь появляться, но это я и раньше заметил. Просто еще одно подтверждение. И тогда я могу примерно сказать текущий год, но надо больше данных.

Добравшись до окраины, я сел на поваленное бревно у кромки леса и, наконец, позволил себе задуматься. Не о драке, не о боли в теле, а о главном — что делать дальше?

Картина будущего, того, которое я покинул, стояла перед глазами с пугающей отчетливостью. Лорды Света пока ещё далеко и сами не могут прорваться сюда. Но, раз уже появились молниеотводы и энергетические шесты, светлые твари уже могут наблюдать за нашим миром и строить планы. И вполне вероятно, они уже тянут свои невидимые щупальца к этому миру. Скоро, я это знал из хроник Ордена, они начнут действовать тоньше. Насылать видения, являться во снах, шептать обещания рая и вечной жизни.

Из истории, скрупулезно восстановленной силами Ордена, я знал, что их главным успехом, их первым триумфом станет один человек. Отец Иоанн — вполне себе рядовой сельский священник из Костромской губернии. Не злой, не корыстный, но фанатично верующий и обладающий редкой восприимчивостью к чужой воле и невероятным ораторским даром. Лорды Света явятся ему под видом ангелов, пошлют ему «вещие сны» и «откровения». И он поверит!

Именно отец Иоанн станет тем тараном, что расколет Православную Церковь. Он начнет проповедовать новое «чистое» христианство, где вера подкрепляется реальными чудесами — исцелениями, пророчествами, всем тем, что ему будут щедро поставлять его «ангелы». Он станет первым пророком Церкви Сияющего Света, которая через сто лет превратится в главную опору потусторонних тварей на Земле.

Чтобы остановить это, мне нужно добраться до отца Иоанна. Добраться и… что? Убить? Дискредитировать? Это нужно будет решать на месте. Но чтобы даже просто доехать до Костромы, не говоря уже о противостоянии силе, которую дадут священнику Лорды, мне нужны три вещи: Сила, связи и богатство. А еще — понять, где я точно очутился. Но сперва — Сила.

Без Силы не будет ничего — ни связей, ни богатства. Положение, в котором я очутился, было хуже некуда. Я в теле простолюдина, а значит — никто, и звать меня никак. Да, со временем сам Император издаст указ о присвоении дворянства всем «великую силу получившим», но до этого еще нужно дожить. И не просто дожить, а стать сильным. Первое и главное — Сила. Нужно найти место, богатое статическим электричеством, грозами, разрядами, и изо всех сил тренировать этот жалкий «огонек» внутри, превращая его в пожар. Пусть у меня нет ничего, но я имею главное преимущество — знание. Я знал, как именно качать силу, расширять хранилище маны, формировать плетение; я знаком с такими заклинаниями, о которых здесь даже и не слыхивали. Знаю я и о том, с кем стоит подружиться, заводить знакомство, а кого лучше обходить десятой дорогой; какие рода скоро возвысятся, а какие канут в небытие, где в ближайшие годы откроют богатейшие золотые прииски и куда пойдет строиться первая железная дорога. Если правильно разыграть эти карты, можно сорвать джекпот.

Но все это потом. Сначала — Сила.

Решение пришло само собой. Нужно уходить отсюда. Прямо сейчас. Идти туда, где небо чаще всего говорит на языке молний. Да, раз здесь поставили молниеотвод, то и это место должно быть неплохим. Но тут мне житья не дадут деревенские. Тот же Игнат и купец, хозяин того шпиля, неизвестная для меня величина. Как он поступит — непонятно. Но буду исходить из худшего. Поэтому мне нужно покинуть места, где Мишку, а теперь меня, знают. Идти туда, где можно спрятаться от людей и полностью сосредоточиться на развитии своего дара. Нечего рассиживаться!

***

Игнат бежал, не разбирая дороги, пока не вывалился из деревни на главный тракт. Лишь там, отдышавшись и утерев холодный пот со лба, он смог унять дрожь в коленях. Образ спокойных, холодных глаз Михаила стоял перед ним, вызывая приступ тошноты. Колдун. Не иначе.

Но страх страхом, а отвечать перед хозяином было страшнее. Купец Ерофеев шуток не любил, а порчи своего имущества не прощал никому. Игнат поправил на себе рубаху, придал лицу самое страдальческое выражение и потрусил в сторону города, к конторе «Ерофеев и Сыновья. Механические мастерские».

Василий Захарович Ерофеев, купец второй гильдии, человек кряжистый и хваткий, сидел за своим массивным дубовым столом и проверял счета. Дела шли неплохо. Заказы на новые аккумуляторы конструкции Тимофеева и первые, производства уже его фабрики и личная гордость, электрические дубинки для казенных учреждений и богатых бояр поступали исправно. Главное было — держать в узде рабочих, этих пьяниц и лоботрясов.

Дверь в кабинет робко приоткрылась, и в щель просунулась голова его главного приказчика.

— Василий Захарыч, к вам бригадир Игнат. Говорит, дело срочное и неприятное.

— Зови, — буркнул Ерофеев, не отрываясь от бумаг. — Вечно у них то запой, то пожар.

Игнат ввалился в кабинет и с порога бухнулся в ноги.

— Батюшка, Василий Захарыч! Погубили! Погибель наша пришла!

Ерофеев поморщился. Он не любил этих театральных представлений.

— Встань, дурак. И говори толком, что стряслось. Шпиль поставили?

— В том-то и дело, кормилец! — Игнат поднялся, но продолжал стоять в полупоклоне. — Поставили, да не впрок пошло! Беда случилась! Михашка Молниев, ирод окаянный, все дело испортил!

— Молниев? Это кто такой?

— Да Мишка, наладчик. Его как молния шибанула, так мы его промеж с собой «Молниевым» прозвали, — объяснил артельный староста.

Ерофеев нахмурился. Он вспомнил этого парня. Наглый, себе на уме, но толковый верхолаз, не боялся высоты.

— И что этот «Молниев» натворил?

— Да он, батюшка, полез на самый верх, когда гроза уж вовсю гуляла! — затараторил Игнат, активно жестикулируя. — Я ему кричу — слезай! Вся бригада кричит! А он знай себе — гайки крутит! И тут как шарахнет! Молния прямо в шпиль, а со шпиля — в него!

— Убило, что ли? — без особого сочувствия спросил купец.

— Хуже, Василий Захарыч! Ой, хуже! — Игнат понизил голос до трагического шепота. — Его не убило. В него бес вселился! Он очухался, а глаза — как у вурдалака! Мы ему слово, мол, отвечать тебе, Михась, за порчу хозяйского добра, у шпиля шест-то медный оплавился, головку менять надобно. А он…

— Что он? — нетерпеливо перебил Ерофеев.

— Он на нас кинулся! Одним тычком людей на землю валял! Всю артель, почитай, как есть на землю положил! А сам стоит и смеется, аки сатана! Сказал, платить ничего не будет, и чтоб мы убирались, пока он нас на тот свет не отправил! Колдун, Василий Захарыч! Истинный колдун! Вся деревня видела!

Ерофеев откинулся на спинку кресла и побарабанил толстыми пальцами по столу. В бесов и колдунов он не особо верил. А вот в то, что от удара молнии у парня могло помутиться в голове — вполне. Или, что еще вероятнее, этот пройдоха Игнат просто пытался свалить на него свою вину за испорченный шест. Но одно купца задело за живое.

— Значит, сказал, платить не будет? — вкрадчиво переспросил он.

— Так и сказал! И вас, кормилец, поминал словом недобрым, мол, обойдется ваш хозяин, не обеднеет! — не моргнув глазом, соврал Игнат.

Купец мгновенно побагровел. Бунт, прямой вызов его власти и его кошельку! Этого Ерофеев стерпеть не мог: если он сейчас этакое спустит с рук, завтра вся его сотня рабочих ему на голову сядет. Нужно было показать, кто в доме хозяин.

— Значит, колдун, говоришь? — Ерофеев усмехнулся. — Ну, на всякого колдуна найдется свой оберег. А на бунтовщика — кнут и плеть, а то и солдатская фузея. Так. Ты, Игнат, свободен. Иди, приведи артельных в чувство. Потери за шпиль я пока на тебя запишу, а там посмотрим.

— Да как же, Василий Захарыч…

— Я сказал, свободен! — рявкнул купец. Игнат пулей вылетел из кабинета.

Ерофеев позвонил в серебряный колокольчик, что лежал на столе. Вошел приказчик.

— Слышь, Кондрат, собери-ка мне пяток наших самых крепких ребят из мастерской, да возьмите с собой дубье. Поедете в деревню, найдете мне этого Михаила Молниева. Говорят, что-де он после грозы стал долги забывать. Нужно ему память освежить.

— А если он и правда… того… с силой? — осторожно спросил Кондрат, который слышал все причитания бригадира фабрики.

Ерофеев презрительно фыркнул.

— Сила силой, а дубина — она дубина и есть. Ты артельных не слушай — они дураки дураками. У страха глаза велики — перепились, видно, да и мерещится им, как их малец один сам-десять уделал! Припугните как следует. Пусть бумагу подпишет, что обязуется весь ущерб возместить. А не подпишет — избейте так, чтоб на всю жизнь запомнил, как хозяйскому слову перечить. Даже если он могет чего, главное, до себя не допускайте — как полезет к вам со своими штучками-дрючками, отпихивайте его от себя, и лупите сдалека и все разом. Один раз по башке дубиной прилетит — сразу мозги прочистятся! И скажите ему, что если еще раз выкинет какой-нибудь фокус — я его не сам отлуплю или в острог сдам, а в дом для умалишенных попадет. Там из него быстро всех бесов выбьют. Пора этому щенку его место показать. Исполнять!

***

В общем, решил я покинуть это гнилое место. Но отправиться в путешествие, не имея при себе вообще ничего было бы верхом безрассудства. И тут мне пришла в голову мысль что у предка, наверное, всё-таки было какое-то имущество! Ну вот незадача — я не помнил, где он, собственно, жил. Напрасно я озирался по сторонам пытаясь выловить в глубинах памяти хоть какое-то воспоминание. Но зато на глаза мне попался пацан лет семи, с независимым видом рубивший прутиком крапиву и с любопытством поглядывавший на меня.

— Эй, малой, а где моя хата? — прямо спросил я его.

Малец явно обрадовался, что «герой дня» обратил на него внимание

— Да вон же, дядя Миша! — радостно закричал он, указывая пальцем на покосившийся домик на окраине села.

Нда, прямо скажем, не графский дворец! Но делать нечего, и я, вздохнув, побрёл к нему. Никто не посмел остановить меня — страх в глазах людей был лучшей охранной грамотой.

Жилище оказалось под стать статусу хозяина — крохотная комнатушка, арендованная у хозяев дома, кровать, шаткий стол да грубо сколоченный сундук — вот и все мое наследство. Еще узнал, что я здесь пришлый, на заработки приехал.

Открыв тяжелую скрипучую дверцу сундука, быстро перебрал немногочисленные пожитки. Одежда была старой и ношеной, вся в заплатах, но зато нашлись крепкие, почти новые сапоги. Под парой запасных штанов я обнаружил то, что искал — небольшой кожаный кошель, а в нем — горсть разнокалиберных медяков. Невеликое богатство, но на первое время хватит.

Сборы были недолги. Закинув в заплечный мешок смену белья, краюху хлеба, соль и деньги, я покинул избу, не оглядываясь. Прошлое меня не интересовало: мой путь лежал в будущее, которое предстояло построить с нуля.

Село я покинул без малейших проблем. К вечеру, прошагав верст десять или двенадцать, я добрался до соседней деревушки. Сумерки уже сгущались вокруг, и ночевать под открытым небом, не разведав толком обстановку, было бы глупо, поэтому я хотел остановиться на постоялом дворе. Вот только здесь такого не было. Местные даже удивились, когда я начал спрашивать, где он находится.

— Дык, это и не в каждом селе-то есть, — чесал бороду дедок, сидящий на завалинке. — Ты вона, к Кузьмичу попросись на постой. Он, можа, и пустит.

Кузьмичом оказался мужик лет пятидесяти, крепкий, как мореный дуб, с широкими руками-лопатами и окладистой бородой. Дом у него был под стать — широкий сруб-пятистенок. В сам дом меня не пустили, семья у мужика оказалась большой — только сыновей четверо и еще три дочери. Но на сеновале можно было переночевать, и даже ужином накормили.

Еду принесла средняя дочь мужика — Аглая. С виду — лет семнадцати, в сером холщовом белье. Даже при тусклом свете вышедшей на небосвод луны заметно было, что она явно имеет проблемы со здоровьем. В глаза бросилась нездоровая бледность и худоба, да и двигалась она тяжелой, апатичной походкой хронической усталости, и ее бледное лицо в тусклом свете казалось почти прозрачным.

Ну, казалось бы что такого — больная и больная, мало ли таких вокруг? В конце концов, мы все не совсем здоровы. Мой взгляд скользнул по ней без особого интереса и вдруг замер. На ее шее, чуть ниже уха, алело пятно.

В мозгу с абсолютной четкостью вспыхнула картинка из бестиария Ордена, виденная сотни раз на схемах и учебных голограммах. Именно так выглядит место присасывания «червя». Твари уже были здесь, и одна из них, прозрачная, невидимая для обычного глаза, присосалась к нервному узлу девушки и теперь медленно, день за днем, выпивала из нее биоэлектричество, жизненную энергию. Покраснение было лишь слабой реакцией организма. Скоро придет слабость, если уже не пришла, потом потеря координации, а через пару месяцев — отказ сердца или паралич. Девушка уже была покойницей, просто еще не знала об этом. Ее пока спасало малое количество энергии вокруг, да сам «червь» видно не из самых сильных был.

Черт. Может, показалось? Мне нужно было убедиться.

Я поднялся с дощатого пола и протянул руку к шее девушки. Аглая вздрогнула и инстинктивно отшатнулась.

— Прошу прощения, — произнёс я, придвигаясь почти вплотную, наклоняя голову и всматриваясь в ее шею. Да. Сомнений не было. Я почти чувствовал микроскопические колебания, которые издавала тварь, насыщаясь. — У вас родинка необычная.

— Что? — прошептала она, отступая на шаг. Ее глаза, большие и испуганные, были наполнены паникой. — Не подходи!

— Эй, парень!

Густой бас донесся до меня от дверей дома. Медленно повернув голову, вижу, как Кузьмич угрожающе двинулся в мою сторону. За его спиной вышли два старших сына и, заметив меня с их сестрой рядом, тоже пошли к нам.

— А ну оставь ее в покое! — грозно сказал мужик. — Али тебя на улицу выкинуть?

— Я просто задал вопрос, — спокойно ответил я, не поворачиваясь к нему полностью, но держа его в поле зрения.

— А я тебе говорю, — пророкотал бородач, делая шаг вперед, — руки убери от моей дочурки. Разворачивайся и садись на свое место, пока зубы тебе не пересчитали!

Сыновья Кузьмича разошлись полукругом, чтобы не перегораживать друг другу обзор и в случае чего кинуться всем разом. Я мысленно вздохнул. И ведь ничего дурного с девушкой я и не думал делать, наоборот — помочь хочу. Но поверят ли мне? Пришлось пойти на хитрость.

— Я лекарь, — сказал я, отшагнув от девушки. — Вот это пятно на шее вашей дочери похоже на лихоманку болотную. Дурной знак!

Это, конечно, была наглая ложь: никакой «болотной лихоманки» не существовало. Но для этих темных, необразованных людей любое ученое слово звучало весомо. Ну или по крайней мере должно было так звучать.

Во взгляде Кузьмича промелькнула тревога, он мельком посмотрел на Аглую, но тут же снова обратился ко мне.

— Лекарь? — хмыкнул он недоверчиво. — А ну, покажь бумаги! Откуда такой взялся, лекарь?

— Их нет, — покачал я головой.

— Нет? Тогда чего баешь тут всякое? Странный ты. А мож, ты бандит какой, а?

И тут он сделал широкий шаг ко мне и протянул свою огромную лапу, намереваясь схватить меня за плечо.

Времени на раздумья не было. Память прошлого, наложившаяся на новое тело, сработала безупречно.

В тот самый миг, когда его пальцы коснулись моей куртки, я сделал короткое, едва заметное движение. Моя ладонь легла на его запястье. Это не был удар или захват. Это было просто касание.

И я выпустил остатки своей Силы. Одна-единственная нейронная команда, слабенькая, но идеально откалиброванная. Игла чистой воли, направленная в его нервную систему.

Эффект был мгновенным и, если глядеть со стороны — крайне странным. Рука Кузьмича, та самая, что тянулась ко мне, дернулась, словно от сильной судороги, и с невероятной силой и скоростью врезалась ему же в челюсть. Раздался глухой стук.

Мужик качнулся. Его глаза, до этого полные недоверчивости и начинающейся агрессии, остекленели от недоумения и боли. Он не понял, что произошло. Да что там — никто ничего не понял! Пошатнувшись, мужик пару мгновений пытался сохранить равновесие, а затем рухнул на землю, как срубленное дерево, и остался лежать, пуская изо рта тонкую нитку слюны.

Аглая тихонько ахнула, прижав руки ко рту. Сыновья Кузьмича смотрели на упавшего отца, пытаясь осознать, что произошло. Ответ для них был прост — колдовство.

Только вот на них уже никакой Силы не осталось. Если решатся кинуться разом, тут мне и хана.

— Я же сказал, — твердо произнёс я, делая вид, что совершенно не обеспокоен происходящим, не боюсь возможного «продолжения банкета», но и не собираюсь выпендриваться и нарываться. — Дурной знак! А вы, темнота, не верите!

Девушка смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых плескался уже не просто страх, а священный ужас.

— Тебе нужно лечиться, — сказал я ей, но так, чтобы слышали все. — И как можно быстрее. Сроку у тебя — два месяца. Потом — всё!

После этого я отошел вглубь сеновала, позволив сыновьям унести Кузьмича в дом. Когда Аглая заходила в дом, то бросила на меня быстрый взгляд. Но тут же, словно испугавшись своего порыва, скрылась внутри хаты. Но для меня все это уже было неважно. Придут утром за помощью — помогу. Нет, так сами виноваты. Никого уговаривать я не собираюсь. Для меня было важнее иное — твари уже здесь. И где-то рядом есть прореха в Грани.

Глава 4

Я проснулся от холода, пробирающего до самых костей. Сырая утренняя роса осела на сене, на моей одежде, на коже. Воздух, чистый и свежий, пах сосновой смолой, прелой травой и влажной землей. Сквозь щели в бревенчатой стене сарая пробивались косые лучи солнца, разрезая клочья тумана, что стелился над рекой в низине. Лес на дальних холмах стоял темной, молчаливой стеной. Эта первозданная, нетронутая тишина, столь непривычная после покинутого мною технологичного и шумного мира, настраивала на умиротворяющий лад. Но я прекрасно понимал, сколь обманчиво это чувство безопасности и покоя.

Потянувшись в своем ароматном ложе, я тотчас ощутил, как заломило тело: после вчерашних эскапад каждая мышца протестовала против любого движения. Первым делом я мысленно потянулся к своему внутреннему источнику, но там, где привык ощущать ревущий океан энергии, теперь едва теплился крохотный, сиротливый огонек. Вчерашняя стычка с артельщиками и короткий импульс, которым я уложил хозяина постоя, истощили меня почти досуха. Я был уязвим, как никогда прежде.

Пока я занимался ревизией своих сил, пожаловали гости. Дверь сарая со скрипом отворилась. На пороге, не решаясь войти, стоял Кузьмич. Суеверный страх на его широком, обветренном лице боролся с отцовской тревогой, и все это разбавляла робкая отчаянная надежда. Мне даже неловко стало наблюдать, как этот мощный и явно уважаемый в этом селении бородач терялся, переминаясь с ноги на ногу и явно не зная, как начать разговор.

— Слыш, паря, как тебя там… Аглае моей нынче хуже, — наконец выдавил он, глядя куда-то мне за плечо. Голос его был хриплым. — Совсем слегла. Бредит, горит вся. Ты вчерась говорил… про два месяца… А она, чую, вот-вот представится!

Он замолчал, но я понял все без слов: переборов ужас перед «колдуном», он пришел просить о помощи. Ну, лучше поздно, чем никогда!

Медленно, стараясь не показывать, каких усилий мне это стоило, я сел на колючее сено, одновременно прикидывая, насколько мне, в моем текущем плачевном состоянии, сложно будет вылечить девчонку. В сущности, черви эти — форменная ерунда. Но я не в том сейчас положении, чтобы разыгрывать благотворителя. Чтобы угрохать паразита, придется окончательно сжечь остатки своих сил! Ну а с другой стороны… С другой стороны — чтобы выжить в этом мире, мне нужны были союзники и ресурсы, пусть даже самые малые. А «червь», если подумать — это не только мелкий энергетический вампир, но и источник силы. Пусть слабенький и очень, так сказать, нереспектабельный, но мне сейчас не до снобизма. На безрыбье и червь — батарейка.

Кузьмич по-своему расценил мое молчание.

— Больших денег у меня нет, мил сударь, но … Ежели вылечишь ее — забирай себе. Что хочешь делай, лишь бы она жива была и здорова! А то все равно пропадать…

Ну нормально. Отец дочерью торгует. Пусть из самых чистых побуждений, но все равно выглядит это отвратительно.

— Не болтай ерунды! — строго оборвал я его. — Я могу ей помочь. Но, ты прав — за все надо платить, хозяин.

Он вскинул испуганные глаза, готовый выслушать мою цену.

— Значит, слушай сюда: мне не нужны твои деньги, — прервал я его. — Условия просты. Первое: я лечу твою дочь. Второе: взамен ты даешь мне кров и еду на неделю и не задаешь лишних вопросов. Третье: ты отвечаешь на мои вопросы. Рассказываешь все что знаешь. Вообще ВСЕ! Согласен? Даю пять секунд на размышление. Три уже прошли!

Кузьмич смотрел на меня мгновение, оценивая. Затем в его взгляде мелькнула решимость. Жизнь дочери была важнее любых страхов и сомнений, тем более что цена была просто плёвой. Уразумев все это, он торопливо кивнул.

— Будь по-твоему! Ничего не пожалею, господскими яствами кормить буду, только спаси!

— Ну раз так, пойдем! Веди, что ли, Сусанин! — съезжая с сеновала, добродушно произнес я и, оказавшись рядом с бородачом, ободряюще хлопнул его по плечу. — Да не менжуйся ты, там ничего сложного. Все сделаем в момент!

Вскоре я вступил в дом Кузьмича. В просторной избе пахло сушеными травами и жаром болезни. На широкой лавке под тулупом металась Аглая. Сейчас, при свете дня, ее нездоровье было видно еще отчетливее. Кожа казалась почти прозрачной, под глазами залегли темные тени, а светлые, спутавшиеся волосы прилипли к потному лбу. Красное пятно на шее стало ярче и, казалось, слабо пульсировало в такт ее частому, прерывистому дыханию. В углу, у печки, рыдала навзрыд крупная женщина в платке и багряном, сильно ношенном сарафане — верно, мамаша болезной. Рядом с лавкой стояли два растерянных парня — сыновья Кузьмича. Из-за сумрака печи испуганно выглядывали детские лица. Ну что, приступим!

— Выйдите все. Кроме тебя, хозяин, — сказал я, садясь на край лавки и растирая руки.

Парни, хоть и выглядели туповато, тотчас взялись за дело.

— Идемте, мамаша. Идемте! Илейка, Дашутка, пошли во двор! — заторопились они, выпроваживая домочадцев. Остался лишь безмолвный Кузьмич. Встав поодаль, он тихо, боясь даже громко дышать, наблюдал за происходящим.

Когда в избе стало тихо, я закрыл глаза, отсекая все лишнее и концентрируясь на том жалком остатке Силы, что был во мне. Терпеливо собирая каждую искорку, каждую крупицу, где-то за четверть часа я сплел их в один крохотный, но плотный и острый, как игла, сгусток. Та-ак… этого хватит и на то, чтобы оторвать тварь от ее жертвы, и на то, чтобы забрать ее силу. Правда, в обрез.

Что же, приступим! Воздух в комнате едва заметно потрескивал, запахло озоном. Волоски на моих руках встали дыбом. Двумя пальцами я коснулся пятна на шее девушки.

Внешне ничего особенно не произошло — никаких вспышек света, никакого театрального волшебства. В тишине лишь раздался тихий, сухой щелчок, будто от сработавшего пьезоэлемента. Но на девушку это произвело сильнейшее действие. Тело Аглаи выгнулось дугой в короткой, беззвучной судороге, ее глаза на миг широко распахнулись. Секунду она застыла в таком положении. Кузьмич за моей спиной беззвучно ахнул.

Я почувствовал, как нечто чужеродное, липкое оторвалось от ее нервной системы. На коже, в центре исчезающего пятна, проступил прозрачный, студенистый сгусток размером с ноготь. Внутри него билась темная точка-узел — примитивное средоточие воли твари. Червь. Так, теперь, хоть это до крайности противно, я выпью твою невеликую силу…

Черт! Не вышло. Я отдернул руку, словно от ожога. Это тело настолько слабо, что не справляется даже со столь несложной задачей! Вот те раз! И как мой пра-пра-предок вообще выживал в таких–то условиях? Нда… Ну, имеем, что имеем. Значит, для пополнения сил придется идти к Грани — там процессы конвергенции проходят много проще. Жаль… будь у меня ловушка, эта тварь могла бы стать топливом, первым шагом к восстановлению сил. Но сейчас тащить ее к далекой прорехе в Грани было невозможно, а артефакта-клетки у меня не было. Придется просто уничтожить.

Снова сосредоточившись, я направил в сгусток второй, более мощный импульс. Прозрачное тело твари вспыхнуло синеватым светом и с тихим, злым шипением испарилось, оставив после себя лишь едва уловимый запах озона.

Я отнял руку, с удовлетворением наблюдая, как тает пятно на шее девушки. На глазах изумленного Кузьмича его дочь начала розоветь, затем глубоко, шумно вздохнула, будто вынырнув из глубокой воды. Здоровый румянец медленно заливал ее щеки. Наконец, она открыла глаза, и взгляд их был уже ясным, осмысленным.

— Тятенька… — прошептала она слабым, но чистым голосом. — Я есть хочу…

— Конечно, доченька, сейчас все устроим! Арина! — спешно подходя к двери, выкрикнул Кузьмич. — Беги в кухню, есть собери!

Завтрак — простая овсяная каша с молоком да краюха черного хлеба — показался мне вкуснее любого блюда из императорского дворца. Силы медленно возвращались в измученное тело. Кузьмич, сидевший напротив, все еще смотрел на меня с благоговейным восторгом, замешанном на немалой толике страха, но уже без прежнего ужаса. Чудо, случившееся с его дочерью, перевесило все. Женщина и сыновья за стол сесть не решились, хоть я и не стал бы против этого возражать.

Вскоре я выяснил, что на дворе 1819 год, лето, седмица до начала Успенского поста, а в далеком Петербурге правит император Александр Павлович. Находимся мы в Кунгурском горном округе. Купец Василий Захарович Ерофеев — местный «королек», владелец единственных в округе механических мастерских, человек крутой и скорый на расправу. Деревня, где я вчера устроил переполох, принадлежит ему же.

— А ты сам-то что ж, не помнишь? Работал ведь на него! — хитро прищурившись, спросил Кузьмич.

— Я с артельными крутился, что там за хозяин, мне не сказывали, — угрюмо ответил я, понимая, что звучит это неубедительно. Но что еще я мог сказать? Что память моя — как чистое поле после пожара? Он бы все равно не понял или не поверил бы.

Аглая, уже на ногах, двигаясь медленно, но уже уверенно, молча убирала со стола. Болезненная бледность схлынула, уступив место слабому румянцу, и только теперь я смог разглядеть, что девица-то симпатичная: густые русые волосы, заплетенные в тугую косу, большие серые глаза под соболиными бровями и упрямый, крепко сжатый рот. Девушка, скромно потупив глаза, казалось, совсем старалась не смотреть на меня, но я то и дело ловил ее быстрые, исподволь брошенные взгляды, в которых страх мешался с любопытством и невысказанной благодарностью.

Идиллию нарушил отчаянный крик младшего сына Кузьмича, мальчонки лет десяти, гулявшего с ребятами на околице.

— Ерофеевские едут! Пятеро, на лошадях! С дубинами!

Кузьмич вмиг помрачнел. Он поднялся из-за стола, его широкое лицо окаменело.

— За тобой, лекарь, — глухо произнес он. — Знать, не простил купец обиды!

К дому подъехали пятеро. Крепкие, плечистые мужики в добротных тулупах, с лицами, привыкшими к дракам. Судя по добротной одежде, это была уже не вчерашняя деревенская гопота, а доверенные лица, можно сказать — личная гвардия купца. Во главе их, на сытом вороном коне, сидел их главный.

— Эй, хозяин! — крикнул он, не слезая с седла. — Меня зовут Кондрат, я от купца Ерофеева! Выдавай нам этого порчельника и бунтовщика, Михаила Молниева! Хозяин велел его к себе доставить, для разговору!

Кузьмич молча вышел на крыльцо. В его мозолистой руке был зажат тяжелый колун. За ним, как два молодых медведя, встали его старшие сыновья, Прокоп и Игнат, сжимая в руках вилы и рогатину.

— Лекарь — мой гость, — густым, низким басом произнес Кузьмич. — И он под моей защитой. Уходите-ка подобру-поздорову, а то как бы худо вам не вышло.

Я смотрел на эту сцену из окна и понимал, что этот простой, темный мужик только что сделал свой выбор. Выбор между страхом перед всесильным купцом и долгом чести. Подставлять его и его семью под удар я не мог. Моя Сила немного восстановилась после сытного завтрака, но все еще была на исходе, драться в открытую с пятью здоровыми, вооруженными мужиками — самоубийство. Оставалось одно — блеф.

Ну, где наша не пропадала. Тяжело поднявшись, ловя на себе испуганные взгляды Аглаи и ее матери, Арины, я вышел на крыльцо и встал рядом с Кузьмичом.

— Меня искали? — спросил я спокойно.

Кондрат смерил меня взглядом с головы до пят и смачно сплюнул на землю.

— Тебя, бунтовщик. Поедешь с нами.

Я медленно поднял руку, указывая на оружие в руках Кузьмича и его сыновей.

— Видишь? — спросил я приказчика.

Он усмехнулся.

— Вижу. Троих мужиков с железяками. А нас пятеро. И мы не из пугливых.

— Ты не туда смотришь, — сказал я, собирая последние крохи Силы.

Я ионизировал воздух вокруг лезвий топоров и наконечников вил. Ничего сложного, простейший фокус, но для этого времени — чистое колдовство. Металл окутался жутковатым, мертвенно-синим сиянием, заплясал, затрещал, словно на нем вспыхнули призрачные огни святого Эльма.

Лошади под ерофеевскими людьми занервничали, захрапели, начали пятиться.

— Что за чертовщина?.. — пробормотал один из мужиков.

Я добавил эффекта, создав резкий электростатический разряд прямо в воздухе перед ними. Громкий, сухой треск, как от удара пастушьего кнута, вспорол тишину. Этого оказалось достаточно. Лошади, обезумев от ужаса, взвились на дыбы, сбрасывая седоков. Кондрат едва удержался в седле, его вороной конь крутился на месте.

— Ведьмак!.. — взвизгнул один из упавших, вскакивая и бросаясь наутек.

Остальные, видя «бесовское пламя» на оружии и панику лошадей, последовали его примеру. Кондрат, матерясь и натягивая поводья, с трудом развернул коня.

— Я вернусь, колдун! — крикнул он уже издалека. — С солдатами вернусь! Посмотрим, какие ты супротив фузей фокусы покажешь!

И он ускакал вслед за своими перепуганными людьми. Синее свечение на топорах погасло. Я покачнулся, чувствуя, как последние силы покидают меня. Кузьмич подхватил меня под руку.

— Спасибо, хозяин, — прошептал я.

— Это тебе спасибо, лекарь, — ответил он, хмуро глядя вслед ускакавшим. — Но он прав. Вернутся они, как пить дать, вернутся. Уходить тебе надо!

— Ничего. Время еще есть. Пока они доберутся до своего хозяина, пока доложат, пока купец решит что делать дальше… А уж если за солдатами и вправду пойдут — это вообще дело не быстрое. А пока мне очень интересно, где твоя дочка подцепила эту дрянь. Ну-ка зови ее!

Вскоре дочка Кузьмича вступила в темные сени, и я устроил Аглае подробный допрос. Девушка все еще сторонилась меня, но послушно отвечала, опустив глаза на грубо струганные доски пола.

— Когда точно появилось пятно?

— Дней пять назад, может, шесть… Матушка заметила.

— Понятно. Где ты была за день-два до этого? Ходила куда-нибудь… в необычное место?

— В лесу… за земляникой ходила.

— В какое-то особое место?

— На Ведьмину поляну, — прошептала она, и я буквально почувствовал, как по ее спине пробежал холодок. — Там ягода самая крупная, сладкая, а собирать ее никто не торопится. Боятся…

— Ну, верно не зря боятся. И что было в этот раз? — нажимал я. — Ты почувствовала там что-то необычное? Холод, покалывание?

Она подняла на меня испуганные глаза.

— Там… жутко было. Тихо. Птицы молчат, и будто кто-то смотрит. А воздух… — она запнулась, подбирая слова, — тяжелый. И колючий, будто мороз посреди лета!

Ну, все понятно. Ее слова — классическое описание абсолютно неграмотным в магических делах человеком, столкнувшимся с местом истончения Грани. А эта самая «Ведьмина поляна» — небольшая, нестабильная прореха, через которую в наш мир сочились мелкие энергетические паразиты. Аглае просто не повезло оказаться там в неподходящее время.

Нужно было проверить это место. При удачном стечении обстоятельств там можно было неплохо «подкормиться». Поглощение даже такой примитивной твари как энергетически червь, могло подстегнуть мое восстановление. Уж чтобы разогнать клевретов купчины Ерофеева, сил мне хватило бы. Даже с одного такого червя!

— Хозяин, — повернулся я к Кузьмичу. — Мне для дела нужна медная проволока. Моток, чем тоньше, тем лучше. Если нет — сойдет и горсть ржавых гвоздей. И еще нужен туесок или короб из бересты, но только плотный, с крышкой.

— Пойду, поищу! — почесав в затылке, отвечал Кузьмич. А я скрестил пальцы на удачу: проволока была бы идеальна — из нее легко согнуть руны-проводники, создав замкнутый контур ловушки. С гвоздями сложнее: пришлось бы вбивать их в дерево, формируя узор, и тратить драгоценную Силу на создание устойчивых связей между ними. Но в моем положении выбирать не приходилось.

Вскоре Кузьмич, порывшись в сарае среди старого хлама, принес мне то, что нужно: моток старой, позеленевшей от времени медной проволоки, снятой с какого-то древнего механизма, и крепкий берестяной туесок с плотно притертой крышкой.

Не теряя времени, я уселся на завалинке и принялся за работу. Аглая с младшими детьми с безопасного расстояния, наблюдала за мной, как за диковинным, но опасным зверем. Мои пальцы, оказавшиеся на удивление сильными и ловкими, даром что с обкусанными ногтями, легко гнули податливый металл. Создавая из проволоки трехмерную принципиальную схему, сплетая из проволоки спирали, петли и прямые линии на поверхности берестяного короба, я, чтобы точнее сконцентрироваться, вполголоса, напевал себе под нос формулы. Для таких как Кузьмич это были колдовские знаки. Для меня — простейшая «клетка Фарадея» с магическим усилением.

Вплетя последнюю руну в крышку, я провел по всему узору ладонью, вкладывая в него крохотный, почти невесомый импульс Силы. Проволока на мгновение тускло вспыхнула синеватым светом и тут же погасла. Готово! Теперь это был не просто туесок, а артефакт-ловушка, способный удержать нематериальную сущность. Теперь стоило поторопиться — мне уже не терпелось испытать мою поделку в деле.

Через полчаса я был готов. В моем заплечном мешке лежал каравай хлеба, кусок сала и несколько серебряных монет, которые Кузьмич буквально всучил мне в руку. Теперь мне надо было выяснить путь к месту истончения Грани.

— Красавица, не проводишь меня до Ведьминой поляны? — спросил я у Аглаи. Та в ужасе уставилась на меня, а затем яростно замотала головой.

— Дядя ведьмак, я провожу! — радостно вызвался младший сын Кузьмича, светлоголовый паренек по имени Илейка.

— Цыц, анафема, куда собрался! — зашипела на него мать.

— Ничего, Арина, с лекарем можно! — осадил ее Кузьмич, и Илейка, гордо посматривая по сторонам, споро побежал полевой тропинкой к лесу. Аглая, провожая меня у околицы, молча, не глядя в глаза, сунула в ладонь теплый, пахнущий травами платок.

Первые полверсты путь шел по обычной, светлой тропинке. Вокруг стоял привычный предуральский лес: мачтовые сосны, белые стволы берез, солнечные пятна, пляшущие на изумрудном мху. Пели птицы, стрекотали кузнечики. Но по мере того, как мы углублялись в чащу, мир вокруг начал меняться.

Сперва стихли звуки. Пение птиц смолкло, исчез стрекот насекомых. На лес легла давящая, неестественная тишина, в которой был слышен лишь шелест листвы да хруст веток под моими сапогами. Затем изменился и сам лес. Деревья стали кривыми, корявыми, их стволы покрылись странными наростами, похожими на застывшие опухоли. Мох приобрел больной, сероватый оттенок. Я чувствовал, как меняется магический фон. Воздух стал «колючим», наэлектризованным, и я ощущал слабое, но постоянное давление на сознание — фоновый шум из-за Грани. Даже безрассудно-смелый Илюша, беззаботно болтавший всю дорогу, вдруг побледнел и заторопился назад.

— Дальше все вперед, дядя ведьмак, а я взад побегу! — выкрикнул он и припустил к деревне. Я же двинулся дальше.

Наконец я оказался на поляне. Это была идеально круглая проплешина в лесу. Трава здесь росла неестественно-яркого, ядовито-изумрудного цвета, но выглядела при этом мертвой, как будто пластиковой. Посреди поляны стоял старый, расколотый молнией дуб; его черные, обугленные ветви были скрючены, как пальцы мертвеца. Кусты земляники и впрямь были усыпаны ягодами, но они были слишком крупными, глянцевыми, похожими на стеклянные бусины. Тишина здесь была абсолютной, звенящей.

Я остановился на краю. Обычный человек ничего бы не заметил, но я то видел, как воздух над поляной слабо мерцал, искажался магической марью, будто над раскаленным асфальтом в летний день. Прореха! Второй уровень. А значит, тут ползает немало всякой «светлой» дряни.

Поставив короб на землю и сняв крышку, я приготовился к охоте. В моем текущем состоянии «черви» были для меня невидимы, но я мог их почувствовать.

Замерев на краю поляны, я прикрыл глаза и прислушался к себе. Их не было видно, но присутствие ощущалось отчетливо — точно тонкое покалывание на коже, будто искры от шерстяного свитера, а если прислушаться, то можно было различить едва различимый писк, краем сознания цепляющий слух. Сомнений не было: несколько сгустков — «червей» — медленно ползали по ядовито-зеленой траве, тянувшись к излучению прорехи.

Просто так тварь в западню не полезет. Я шагнул вперед и раскрыл ауру — сдержанно, но достаточно, чтобы излучение моего тела стало для них приманкой. Для этих хищников это было как запах крови в воде для акул.

Моя задумка сработала: первый клюнул почти сразу. Я ощутил, как сгусток сорвался с места и скользнул по эфиру ко мне. Где-то в глубине души поднялось жгучее желание бежать отсюда без оглядки, но я, преодолевая гадливость, стоял неподвижно, пока на щиколотке не возникло неприятное жжение. Бинго. Присосался. Выдержав несколько секунд, чтобы дать ему увериться, будто я — добыча, я затем резко метнул к ноге раскрытый короб и выпустил короткий, мощный импульс Силы. Разряд ударил по паразиту — тот отцепился и тут же втянулся в магнитную воронку сосуда. Крышка захлопнулась, и изнутри послышалось злое комариное жужжание.

Уничтожить его было бы пустым делом — энергия просто растворилась бы в воздухе. Ее нужно было взять себе. Я поставил короб у расколотого дуба — самой сердцевины этой поляны, места, где энергия Грани била ключом. Одной рукой коснулся крышки, другую положил на грудь и начал медитировать, подстраивая собственную ауру под вибрацию пленника.

Когда резонанс поймался, протянул между нами энергетическую нить. Сменил полярность — и должен был потечь ровный поток силы. Но вместо прилива ощутил, как что-то острое, едкое вгрызается в меня изнутри. «Червь» не отдавал энергию, он пытался прогрызть себе дорогу в мои каналы. Аура трещала, как ветхая ткань.

Пот холодом скатился по спине. В старом теле я держал этот процесс на автомате, но здесь — юный, еще не натренированный организм. Что, если его магическое «сердце» не выдержит? Давить — значит порвать его окончательно, прервать — значит схлопотать обратный удар и выгореть дотла.

И тут в голове праздничным фейерверком вспыхнула мысль: ни фига! Это тело — не какой-то там чахлый простолюдин — это на минуточку, тело легендарного Михаила Молниева, первого из нашего рода, что пережил удар молнии и обрел великую Силу. Ему никто не передавал готовых знаний — он сам их выковал. Значит, и мне нужно перестать действовать по привычным лекалам. Верь в себя — все получится!

Плавным скользящим движением я отпустил главный канал и раздробил поток на сотни тончайших ручейков. Сила пошла не одним путем, а тысячей капиллярных протоков, сетью — как река, рассыпавшаяся на дельту. Секунду спустя как будто костер вспыхнул в груди, меня охватил экстаз — сила просачивалась, омывая клетки, заполняя тело изнутри. Тысяча игл размалывала волю твари!

Жужжание в туеске оборвалось. В груди разгоралось ровное, упругое тепло. Очаг Силы стал гибче, вместительнее, словно в микросхеме проложили новые магистрали. Я мог удерживать энергии вдвое, втрое больше, чем прежде. Конечно, это все равно крохи, но надо с чего-то начинать!

Боль растворилась, уступив место густой, тяжелой силе. Но поляна оставалась опасной, и оставаться здесь значило искушать судьбу. Я двинулся в сторону деревни — лес теперь дышал мирно, птицы вновь запели, и чаща больше не казалась враждебной.

У самой околицы, где дорога сжималась оврагами, они поджидали меня. Те же пятеро Ерофеевых людей. Но теперь подготовились.

Двое встали на пути, двое затаились в кустах с дубинами. А приказчик Кондрат сидел на вороном коне чуть в стороне, в руках у него был массивный самострел.

Кондрат криво усмехнулся и протяжно, почти лениво произнес:

— Ну что, колдун? Нагулялся? Хозяин велел представить тебя пред ним головой. Так што пойдешь ты, паря, с нами. По-хорошему или по-плохому. Выбирай!

Глава 5

Сохраняя спокойствие, я окинул взглядом противников. Передо мной, перегородив путь, замерли двое наемников с дубинами. Еще двое притаились в зарослях орешника по бокам. Этих не было видно, но я явственно чувствовал их напряженное дыхание. Чуть поодаль — приказчик Кондрат, восседавший на своем коне с арбалетом в руках.

Мы все волнуемся перед схваткой, и я не исключение. Но когда я наскоро просканировал моих новых оппонентов, на лице невольно нарисовалась кривая усмешка. Ну вот что это такое, я вас спрашиваю? Ни защитных амулетов, ни природных сил, иной раз встречающихся у простолюдинов, ни даже механической защиты — ни-че-го. Кто так выходит против мага, ребята? Дикари-с… И то, что они не знают моих сил, их не оправдывает.

Мгновение — и мой взгляд обратился вовнутрь, туда, где ровно разливалась по телу полученная от поглощенного «червя» теплая волна Силы. Конечно, это была еще не та бездна, океан энергии, к которому я привык, но уже и не та жалкая, пересыхающая лужица, что оставалась во мне после стычки в деревне. Этого хватит. Хватит для короткой, яростной схватки. Я быстро оценил угрозы: дубины — это больно, но не смертельно. Главная опасность исходила от Кондрата. Тяжелый болт пробьет мое тело насквозь раньше, чем я успею сотворить серьезное заклинание. А любая из форм Энергодоспеха слишком требовательна к энергии Силы — пока что мне не стоит к этому прибегать. В общем, первым делом нужно нейтрализовать стрелка.

— Ну что, колдун? — криво усмехнулся Кондрат, натягивая тетиву. — Думал, мы опять с голыми руками придем? Этот самострел и быка с ног повалит. Хочешь жить — сдавайся: сейчас мы тебя, как кабана, на веревке в город потащим.

Услышав этакие речи, я уже откровенно улыбнулся.

— Ты уверен, что знаешь, в кого целиться, Кондрат? А вдруг промахнешься? Болт-то в самостреле один….

И вот пока мои губы с ленцой произносили слова, мысли уже проникли в душу приказчика, держащего меня на прицеле. Не было ни пафосных жестов, ни бормотания заклинаний — лишь сосредоточенная воля. В памяти всплыли четкие схемы из учебников Ордена по нейромантии. Магия марионеток не имеет ничего общего с грубым ментальным принуждением. Это тонкая, почти хирургическая работа: прямое подключение к нервной системе цели с перехватом «управляющих» нейроимпульсов. Дело непростое, к тому же требует некоторой предрасположенности к медицине. Поэтому в моем мире эта магия никогда не пользовалась широкой популярностью, оставаясь уделом отдельных родов с соответствующими генами. Но зато есть один громадный плюс: она требует очень небольшого количества энергии. Ведь есть же разница: спалить кого-то молнией в десятки тысяч ампер, или послать нейроимпульс в считанные миллиамперы? А для меня сейчас каждая возможность сэкономить Силу — драгоценна!

И вот быстрее, чем это можно представить, из глубины моего сознания вытянулась тончайшая, почти невидимая нить воли. Она скользнула по воздуху — бесшумная, неотвратимая — и сомкнулась на нервных узлах в плече и предплечье Кондрата. Энергии требовалось немного, здесь важна была не сила, а ювелирная точность. Мгновение — и его мышцы отозвались, словно были моими собственными.

Кондрат уже наложил болт и целился мне в грудь, его палец ложился на спуск. И тут его рука начала жить своей жизнью.

Движение было неестественным, дерганым, как у сломанной куклы. Не зря это и называется «магия марионеток»! Рука, державшая самострел, преодолевая отчаянное сопротивление своего хозяина, медленно, с жутким, почти слышимым скрипом сухожилий, начала поворачиваться в сторону его соседа. Лицо Кондрата исказилось от ужаса и непонимания, он пытался вернуть оружие на место, но рука его не слушалась.

Остальные наемники в шоке застыли, наблюдая за этой молчаливой, жуткой борьбой. Это пугало их гораздо больше, чем вспышки молний или синее пламя на топорах. Там была стихия. Здесь — злая, непонятная воля, укравшая тело их командира.

Раздался сухой щелчок спускового механизма. Болт с глухим, чавкающим стуком вошел в плечо наемника, стоявшего на дороге. Тот дико, по-звериному, взвыл и рухнул на землю, зажимая рану. Околдованный Кондрат застыл с пустым самострелом в руках, его глаза были безумны от ужаса.

Оставшиеся двое, в кустах, переглянулись. И, не сговариваясь, решили проблему по-своему. Один из них выскочил из засады и с размаху опустил тяжелую дубину на руку Кондрата. Та повисла плетью, а самострел упал в пыль дороги.

Чистый животный страх, смешанный с яростью, оказался сильнее любых приказов. Увидев, как его товарищ выведен из строя за несколько секунд, оставшийся наемник оторопел.

— Бей его, ребята! — закричал бледный Кондрат, уже смекнувший, что дело пошло совсем не так, как он себе представлял. — Дубьем его! Бей!

Этим окриком приказчик на время вернул себе контроль над ситуацией. Наемники подняли свое оружие. Раненый в плечо, выдернув болт, поднялся на ноги, его лицо было искажено гримасой боли. Их план был прост, как дубина — завалить меня числом, смять, не дать времени на новое, непонятное колдовство.

Они бросились вперед. Но на заклинание марионеточника ушла в основном концентрация, а не энергия. Мой внутренний резервуар был еще почти полон. Формировать молнию я не стал — слишком грубо и расточительно. Вместо этого на кончиках пальцев собрались крохотные, но невероятно плотные сгустки чистого электричества. Ладони окутало едва заметное, трепещущее синеватое свечение.

И пошла потеха!

Первый, самый крупный, набегая, замахнулся дубиной, целясь мне в голову. Легкий шаг в сторону вывел меня с линии удара. Дубина со свистом пронеслась мимо, а моя рука, словно бы случайно, легла ему на шею сбоку, в точку сонной артерии. Короткий, точечный разряд — и тело скрутило мгновенной конвульсией. Глаза закатились, мышцы обмякли, и он мешком рухнул на землю, парализованный спазмом.

Раненый, рыча от боли, пытался ударить меня здоровой левой рукой. Его неуклюжий выпад я блокировал без труда и ткнул двумя пальцами под ребра, в солнечное сплетение. Мужик сложился пополам, будто из него выпустили весь воздух, хватая ртом, как выброшенная на берег рыба. Тело забила мелкая, частая дрожь.

Третий, тот, что выскочил из кустов последним, в ужасе затормозил в паре шагов. Он видел, как двое здоровых, сильных мужиков рухнули от одного прикосновения.

Перед ним стояла фигура с пальцами, еще слабо светящимися в вечернем полумраке леса. Получивший разряд в шею хрипел, катаясь по густой траве — он не мог дышать. Ласково улыбнувшись последнему условно боеспособному противнику, я поманил его к себе светящимся пальцем. Этого оказалось достаточно — парень затрясся, на его простодушном курносом лице всю ярость вытеснил слепой первобытный страх. Дубина выскользнула из дрожащих рук, и с диким воплем он развернулся и бросился в чащу, ломая ветки и не разбирая дороги.

Кондрат, все это время наблюдавший за бойней с безопасного расстояния, видел все. Хоть я и «отпустил» его, когда напали остальные наемники, но приближаться ко мне он не горел желанием. Буквально за несколько секунд с начала схватки самодовольство на его лице сменилось ужасом. Страх перед непонятным и жутким колдовством оказался сильнее приказа хозяина. Он в панике развернул коня, что-то выкрикнул и, хлеща его, унесся прочь.

На дороге остался только я. Рядом — два тела, бьющиеся в судорогах, но живые. Дыхание сбилось, крохотный запас Силы, что удалось накопить, снова почти иссяк. Но на ногах стоял я, а не они!

Что же, судя по всему, я окончательно раскрыл свои возможности. Теперь Кондрат доложит Ерофееву что этот «наглый верхолаз» — натуральный колдун, ведьмак, способный управлять людьми, как куклами, и одним касанием валить с ног. Следующая встреча будет совсем другой.

Когда я вернулся во двор, меня встретила настороженная тишина. Вся семья Кузьмича, от мала до велика, замерла, прервав свои дела и уставившись на меня. Они видели, как я уходил в лес один, и теперь смотрели на мое возвращение со смесью любопытства и первобытного страха. А я хотел договориться о кое-каком взаимодействии…

— Хозяин, я тут подумал. Сидеть без дела не годится, — начал я. — Могу я в твоей мастерской поработать? Хочу кое-какие безделушки смастерить, обереги от нечисти, да разные полезные в хозяйстве вещицы. А ты бы подсказал, кому их потом продать можно, чтобы и тебе копейка была, и мне на жизнь хватало.

Кузьмич отложил работу. Его лицо помрачнело. Со вздохом он почесал свою окладистую бороду, собираясь с мыслями, потом тяжело вздохнул.

— Ты, паря, вот что… — сказал он осторожно, глядя при этом куда-то в сторону. — За Аглаю тебе спасибо до гробовой доски. Чудо ты сотворил, истинный крест. Но…

Он замолчал, подбирая слова, как тяжелые камни.

— Поп наш, отец Василий, с утра в деревне был. Ему уже наплели про тебя. Что ты колдун, что людей одним касанием валишь. Он сказал, кто с тобой знаться будет, того от церкви отлучат. А это… это, паря, хуже смерти. За дочь я благодарен, да. Но душу-то свою губить не хочется. И семью под грех подводить!

И тут-то я понял, что все эти эффектные победы над ерофеевскими громилами имеют и оборотную сторону — моя новая, темная слава бежит впереди меня! Суеверный страх в этом простом мужике боролся с благодарностью, и страх начинал побеждать. Если я сейчас не смогу переубедить его, то снова останусь один, изгнанный и проклятый.

Так, надо что-то придумать! В прошлой жизни мне не часто приходилось общаться с низшими слоями общества, но и так было понятно — говорить нужно «на его языке». Никакой науки, никакой магии. А что понимает мужик 19-го века? Конечно, религию! Вера и провидение — вот на что и надо ссылаться!

— Слышь, хозяин, я не колдун, — доверительно произнес я. — И бесов во мне нет. Хочешь, перекрещусь?

И без долгих слов осенил себя крестным знамением.

— Пойдем в дом, там все расскажу.

Когда мы зашли в хату, я продолжил.

— Ты правду говоришь, с последней грозы я другим человеком стал. Тот Мишка, что был прежде — он помер там, на шпиле.

Кузьмич вскинул на меня испуганные глаза.

— Как молния в меня ударила, я как будто умер и заново родился. И было мне видение. Не про ангелов, нет. Но будто пелена с глаз спала. Открылось мне, что зло в мир идет. Нечисть всякая, твари невидимые, что из людей жизнь сосут, как та, что на твоей дочери сидела. И открылось мне, как с ними бороться, как защиту от них ставить.

Я видел, как недоверие на его лице сменяется трепетным изумлением. Ведь дочь я его и правда излечил, причем совсем не так, как сделал бы это лекарь — никаких порошков или пилюль…

— Но знание это великое. И чтобы оно в мою дурную башку влезло, все прошлое из нее вышибло. Я потому и спрашивал тебя, какой год да кто правит, что не помню ничего, что до той грозы было. Будто и не жил вовсе. Вот убей меня гром на этом самом месте, если вру!

И, глядя Кузьмичу прямо в глаза, я медленно поднял руку и еще раз широко, истово перекрестился на красный угол избы, где висела потемневшая от времени икона.

— Сила, что во мне — не от Дьявола. Она для защиты от него дана. Божьим промыслом, не иначе.

Широкое лицо Кузьмича побледнело. Для простого и набожного мужика это объяснение было единственным, которое он мог принять. Образ «юродивого», «божьего человека», которому после удара молнии открылась истина, ему понятен и близок. Теперь он смотрел на меня уже по-другому — не просто со страхом, а и с благоговением.

— Вот оно что, Михаил… — прошептал он, тоже перекрестившись. — Прости меня, дурака старого, за мысли худые!

— Ничего, брось передо мной каяться. Перед Богом каяться надо. Чего по делу–то скажешь?

Теперь, когда доверие было восстановлено, он охотно поделился новыми сведениями.

— Безделушки твои… в деревне не продашь. Народ тут темный, испугается. Да и денег нет. Тебе в город надобно, в уездный центр. В Кунгур то бишь. Там и дворяне живут, и купцы побогаче. Они на всякие диковинки падки. Особенно если оберег от порчи да сглаза. У них там свои дела, свои интриги, и сглаза они боятся пуще огня. Вот им и неси свой товар!

— Понял. Ну, в город-так в город. Дай-ка пока поснедать, а завтра я еще в лес схожу, добуду кое-чего, найдется нож да веревка? И кстати, что там по нашему уговору? Кто-то мне кров обещал, — с намеком покосился я в сторону сеновала, который ну никак не подходил в моем представлении на это понятие.

— Сей же час скажу, чтобы тебе комнату освободили, — засуетился Кузьмич.

Аглая в этот момент подала мне котелок щей, на который я накинулся с изрядным аппетитом.

Вечером Кузьмич без лишних слов сунул мне в руки острый, хорошо заточенный нож и моток крепкой бечевки. Забрав инструмент, я проверил свою самодельную ловушку и ушел в теперь уже свою комнату, которую до этого занимал один из старших сыновей мужика, прокручивая в голове план на ближайшее время. Странное дело: страх перед неизвестностью, еще утром холодной рукой сжимавший нутро, растаял. Вместо него пришёл азарт первооткрывателя и… предпринимателя. Лес уже не казался мне враждебной чащей — он превратился в бесплатный склад и мастерскую под открытым небом.

Мысленно я выстраивал план своего грядущего обогащения. Первое, что пришло в голову — «вечная зажигалка». Это идеальный первый товар. Понятная, полезная, страшно удобная в сравнении с примитивными местными кресалами, вещь и в то же время — выглядящая как чистое чудо. Подойдёт и для дворянских салонов, и для купеческих обозов, и для военных походов, где отсыревший трут может стоить жизни. Сначала — штучный эксклюзив. Потом, когда появятся деньги, — мелкосерийное производство. Когда-то мы с ребятами из Северо-западной Академии теоретической и прикладной магии мастерили такие от нечего делать — просто по приколу. Для ее создания нужна кора измененной под влиянием Грани сосны. Для заготовки коры можно будет нанять Кузьмича с сыновьями, обучить их простым операциям, не требующим магии. Главное — сохранить в тайне секрет «батарейки». Никто пока не должен узнать про начинку для них — «светлячков», еще один вид тварей из-за Грани, но безобидный и полезный. Для всех прочих это будет «магия, запечатанная в дереве».

Но зажигалки, думаю, будут лишь началом — способом заработать стартовый капитал и репутацию. А дальше можно разработать целую линейку: световые шары, не требующие масла; примитивные «электрошокеры» для городской стражи; амулеты с лечебным действием на основе слабой биоэлектрической стимуляции… В этом мире открывалась целая технологическая ниша, и занять её мог один человек — я.

***

…А тем временем в ерофеевской конторе в селе приказчик Кондрат, только что загнавший насмерть вороного конька, бледный и униженный стоял перед дубовым столом хозяина.

— …а он, ирод, рукой махнул — и у мужиков топоры синим пламенем загорелись! Бесовское! — заикаясь, докладывал он. — И гром с ясного неба! Лошади взбесились, нас чуть не потоптали! Василий Захарыч, это не бунтовщик, это колдун настоящий! Мы без батюшки, без святой воды к нему больше ни ногой! Он же мной управлял, как куклой какой-то! Вот те крест!

Купец Василий Захарович Ерофеев слушал, и его холёное лицо мрачнело. Кондрат не врал — он был искренне, до дрожи, напуган. Силой того парня не взять. Но отступать Ерофеев не собирался: речь шла уже не о сломанном шпиле, а о репутации во всём уезде.

— Вон отсюда, трус! — рявкнул он, ударив кулаком по столу. — Чтобы духу твоего здесь не было!

Когда дверь захлопнулась, купец задумчиво перебирал пальцами столешницу. Действовать нужно было иначе, привлечь силы, перед которыми не устоит и колдун.

Во-первых — церковь. Раз «колдун», значит, дорога к отцу Василию. Тот и так косо смотрел на все эти новомодные «электрические фокусы», почитал их бесовщиной. Следовало пожаловаться, подкинуть звонкое пожертвование — пусть поп поднимет шум, настроит народ.

Во-вторых — стража. Ерофеев взял перо, обмакнул в чернильницу и быстро нацарапал сухую, официальную записку своему прикормленному капитану полиции Кунгура Зарубину: «Беглый работник Михаил Молниев, учинивший порчу хозяйского имущества, избивший артельщиков и скрывающийся в лесах, вооружён и опасен. Того гляди поднимет народ бунтовать! Покорнейше прошу Ваше благородие оказать содействие в поимке».

И ни слова о колдовстве.

Сложив записку, купец ухмыльнулся. Колдун значит… Ничего! Ежели надавить с двух сторон — через закон и через церковь — никакой колдун не устоит. В том, что этот выскочка теперь не уйдёт, Ерофеев был уверен.

Глава 6

Утро встретило меня скрипом полов, от шагов проснувшихся жильцов. Воздух из полуприкрытого окна был чист и прозрачен до звона. Закончив скудный завтрак, я вышел во двор, перекидывая через плечо заплечный мешок и пристраивая на поясе берестяной короб-ловушку. У сарая меня уже поджидал Илейка. Глаза его горели нетерпением, а вся его маленькая фигурка так и подрагивала от сдерживаемого возбуждения.

— Дядя ведьмак… то есть, лекарь! — выпалил он, подбегая ко мне. — Возьми меня с собой! Я все тропки знаю, не заплутаешь!

Из сеней вышла его мать, Арина, и грозно шикнула на сына:

— Цыц, окаянный! Куда ты к… к нему набиваешься! Пропадешь, как куренок! Марш в дом!

Мальчишка съежился под суровым взглядом матери, но продолжал смотреть на меня с отчаянной надеждой. Я на мгновение задумался. Проводник мне, в общем-то, был больше не нужен. Но живой свидетель, который вернется в деревню и расскажет, что видел не злое колдовство, а чудеса — это было именно то, что нужно для моей репутации. А то, действительно, придут ночью на вилы поднимать… Разгонять придется дуралеев.

— Да пусть идет, — сказал я спокойно, глядя на Арину. — Помощником мне будет.

— Не забоишься, как в прошлый раз? — обернулся я уже к Илейке.

— Не, — замотал головенкой обрадованный мальчуган. — Чес-слово, буду слушаться вас!

Женщина не решилась спорить, лишь испуганно перекрестилась и ушла обратно в дом. Илейка же буквально расцвел от счастья и пристроился рядом, готовый сорваться с места по первому моему слову.

Мы шли по едва заметной тропинке, углубляясь в утренний лес. Вокруг стоял обычный сосновый бор, светлый и приветливый. Солнечные лучи пробивались сквозь кроны, рисуя на мху золотые пятна. Пели птицы, стрекотали кузнечики. Илейка, немного осмелев, первым нарушил молчание.

— Аглая-то совсем ожила! — восторженно сообщил он, семеня рядом. — Уж и по хозяйству помогает вовсю, как раньше. Спасибо тебе, дядя лекарь!

— Рад слышать, — кивнул я, не сбавляя шага. — В этом деле самое важное — вовремя помочь. Позже ничего бы не получилось, и я бы не помог.

Мальчишка, поощренный моим вниманием, с детской непосредственностью продолжал делиться семейными тайнами.

— Она ж у нас на выданье. Уж сколько парней хороших сваталось. А она всем от ворот поворот. Характерная! А тут болезнь эта… мы уж думали, «всё». Сглазил кто-то из родни женихов этих. Народ-то знаешь какой злой быват!

Слушая этот незамысловатый рассказ, я поймал себя на странной мысли. Как тут все у вас строго: «на выданье», «сватались»… А какое место в этом мире уготовано мне? Пришлому бродяге без роду и племени, которого уже успели окрестить «колдуном». Даже если бы я начал сейчас копаться в подобных вопросах, ответ на них был бы неутешительным. И какой у нас выход? А выход у нас один — надо стать настолько сильным, чтобы никому даже в голову не пришло лезть.

Тем временем лес начал меняться. Перемены поначалу были едва уловимы, но мое натренированное восприятие отметило их сразу. Первой пришла тишина. Воцарившаяся звенящая пустота давила на уши.

— Слышишь? — остановил я Илейку. Он замер, прислушиваясь.

— Птицы замолчали. Возле ведьминой поляны завсегда так!

— К непростому месту подходим. Запомни, такая тишина — верный признак опасности. Обходи такие места стороной!

— Да я же ничего… Так, издали смотреть только приходил! — вдруг начал оправдываться парнишка.

«Да уж — с усмешкой подумал я — рассказывай! Небось бегал сюда много раз, другим мальчишкам храбрость свою выказывал, хвастался перед другими своей смелостью, кто ближе подойдет к „плохому“ месту! Потому-то в прошлый раз и не рискнул дальше идти — увидал что или почуял».

Еще раз глянув на белокурую головку парнишки, я вдруг почувствовал как меня пронзила острая жалость. Очень близко к ним место истончения Грани, очень! Ничего не знают эти люди ни про магию, ни про то, что ждет нас всех дальше. Потому и гибнут постоянно — то ягоды собирают там, где не следует, как сестрица его, то из озорства бегают по дурным местам. А случись тут Прорыв — погибнут всей деревней.

— Да я не ругаю, просто на будущее говорю. Давай-ка, Илейка, раз уж мы оба здесь, научу я тебя уму-разуму. Как местных тварей избегать,

Мы прошли еще немного и я заметил, как изменился воздух.

— А теперь вдохни, — сказал я тихо. — Чувствуешь, как пахнет? Будто после грозы.

Илейка с опаской втянул носом воздух и пораженно кивнул. Воздух стал плотным, колючим, будто сотканным из иголок статического электричества. Даже солнечный свет, пробивавшийся сквозь ветви, казался теперь холодным и резким. Лес из приветливого и живого превратился в настороженное, чужое место. Мальчик невольно прижался ко мне.

Я подвел его к старой, неестественно изогнутой березе, ствол которой будто скрутило в предсмертной судороге. На белой коре, словно раковые опухоли, висели уродливые наросты. Поверхность их была покрыта тонкой паутиной медных прожилок, а изнутри исходило тусклое, болотистое свечение.

— Смотри, — указал я на нарост. — Этот гриб — необычный. Это — аккумулятор. Электричество в себе копит, как бочка воду.

Малец непонимающе уставился на меня.

— Ту силу, что люди с молний добывают, этот гриб сам собой набирает. Вот, смотри!

Чтобы слова не были пустым звуком, я достал нож, предупреждающе положив руку на плечо Илейки.

— Не подходи близко.

Выверенным, экономным движением я осторожно коснулся острием ножа двух соседних прожилок на поверхности гриба. Тр-р-ах! Между ними проскочила яркая, громко щелкнувшая синеватая искра.

Илейка, отшатнувшись, испуганно ахнул. Он с благоговейным ужасом смотрел то на дымящийся след от искры, то на меня. Я же, выпрямившись и убрав нож, серьезно сказал:

— Видел? Это как молния. Только очень маленькая. Полезная вещь, но опасная. Если срезать его не умеючи, она так тебя шарахнет, что и костей не соберешь. В общем, такие штуки зря не ковыряй. Понял?

Что в таких грибах любят селиться «светлячки» — еще одно создание из-за Грани, я говорить уже не стал. Оно не опасно для человека, само вырабатывает энергию, пусть и в мизерных количествах, и является кормом для других тварей из-за Грани. К тому же именно «светлячки» должны стать основой «вечных зажигалок», которые я планирую начать делать для продажи и получения первой известности. Поэтому гриб я аккуратно, не касаясь металлизировавшихся частей, срезал и положил к котомку.

Мой взгляд скользнул дальше, в глубину этого молчаливого, преображенного леса. Сколько еще таких чудес и смертельных опасностей он таил в себе? Похоже, сегодняшний день обещал быть богатым на открытия. Для кого-то этот лес стал проклятым местом, для меня же — настоящей кладовой.

Илейка с восхищением смотрел на меня, готовый впитывать каждое слово. Я повел его дальше, и наш поход превратился в методичный сбор ресурсов. Вот старый, могучий дуб, но кора на нем была не морщинистая, а гладкая, с легким металлическим отливом. Осторожно срезав несколько широких пластов, я уложил их в мешок. У лесного ручья мы нашли то, что нужно: пористый песчаник, пронизанный вкраплениями блестящих, как слюда, кристалликов.

Вскоре мой заплечный мешок наполнился доверху корой, камнями и пучками странного, слабо светящегося в тени мха. Я повернулся к своему спутнику.

— Снимай рубаху. Добычи много, нести надо.

Мальчишка без единого слова стащил через голову свою холщовую рубаху. Завязав рукава крепким узлом, мы получили еще одну вместительную сумку, которую быстро набили лесными дарами.

И в тот момент, когда Илейка перекидывал импровизированный мешок через плечо, я резко замер. Внутри что-то щелкнуло, сработал сигнал тревоги.

— Застынь! — мой голос прозвучал резко и властно. — Ни шагу!

Илейка замер на месте, испуганно глядя на меня. Мое лицо, должно быть, стало непроницаемым, как камень. Я медленно поднял руку, указывая на небольшую проплешину в траве в нескольких шагах от нас.

— Смотри внимательно, — прошептал я, — и запоминай. Видишь, как трава инеем подернулась, хотя на дворе лето? И цвет у нее какой-то больной, желтый.

Илейка напряженно всмотрелся.

— А теперь прислушайся к себе. Чувствуешь, как холодом оттуда тянет? И тихо стало… ни одной мухи, ни одного паучка в паутине. Здесь сидит тварь. Невидимая, как воздух, и очень голодная.

Мальчик побледнел.

— Именно такой «червь» пил жизнь из твоей сестры, — безжалостно продолжал я, делая угрозу осязаемой. — Сначала от него просто слабеешь, потом руки-ноги перестают слушаться, а через пару месяцев сердце останавливается.

Теперь в глазах Илейки стоял неподдельный ужас. Не отрывая взгляда от места, где сидела тварь, я осторожно достал с пояса берестяной короб. Одним движением я шагнул прямо на прогалину, на мгновение становясь приманкой.

— Смотри на мой сапог, — бросил я через плечо.

Илейка увидел это: воздух над самой кожей сапога едва заметно дрогнул, пошел рябью, будто над горячей печью. Это был знак атаки. Резким движением я подставил под эту рябь раскрытую ловушку, выпустив короткий, неслышный магический импульс. Крышка короба захлопнулась с сухим щелчком. Готово. Не теряя времени, я сел прямо на мох, поставил короб перед собой и положил на крышку ладонь. На полминуты я отключился от внешнего мира. Илейка видел, как по моему лицу пробежала легкая судорога и как на лбу выступила капля пота. Затем я с шумом выдохнул. На щеки вернулся румянец.

Мальчик долго молчал, переваривая увиденное. Наконец, набравшись смелости, он задал вопрос, который вертелся у него на языке, произнеся его почти шепотом:

— Дядя Миша… ты… колдун?

Я посмотрел на его испуганное и бесконечно любопытное лицо, и мои губы тронула усмешка.

— Нет, Илейка. Колдун — это тот, кто чертям душу продал за силу. А я… я просто увидел, как мир устроен на самом деле. Молния мне глаза открыла. Я не колдун. Я зрячий среди слепых.

Слова мои, кажется, успокоили паренька. Мы подняли нашу ношу и пошли к дому. Аномальная зона осталась позади, и лес снова наполнился привычными звуками. Вот уже и знакомая тропа, ведущая к околице.

И в этот самый момент из-за поворота, шагах в двадцати, нам навстречу вышел волк. Огромный, с седой, свалявшейся шерстью на загривке. Он не рычал, не скалился. Он просто стоял посреди дороги. Но в его позе, в неестественном, лихорадочном блеске глаз и в том, как сухая шерсть на хребте едва слышно потрескивала от статического электричества, было что-то глубоко, фундаментально неправильное.

Мозг оценил угрозу мгновенно. Оттолкнув Илейку в сторону кустов, я лихорадочно искал глазами какое-то оружие. Взгляд мой упал на тяжелый обломок толстой ветки — примитивная, но надежная дубина.

Мальчик застыл, в ужасе переводя взгляд со зверя на меня и обратно.

— Беги к дому! Живо! — резко выкрикнул я.

Мой приказ подействовал на него как удар хлыста.

Сам же, разворачиваясь лицом к зверю, я ощутил, как в жилах вместо крови начало разливаться ледяное спокойствие боя. Илейка с испуганным писком исчез в кустах. Я остался один на один со зверем…

Волк не двигался, лишь смотрел, и в его горящих нездоровым светом глазах сквозь взгляд животного проглядывал холодный, чужой разум.

Мгновение, другое… и вдруг он серой беззвучной молнией бросился вперед. Его атака напоминала выпад марионетки — прямолинейный, без хитрости, но с чудовищной скоростью. По привычке я выслал навстречу тонкую иглу нейроимпульса, целясь в основание черепа. Ничего. Импульс растворился, натолкнувшись на невидимую преграду. Тварь внутри зверя не просто сидела паразитом, а создала собственный защитный контур. Это был «Клещевик». Образ из бестиария Ордена вспыхнул в памяти. Более опасный паразит. В отличие «червей», эта дрянь может контролировать тело своей жертвы, забирая власть над нервной системой. Именно изучение магии «клещевиков» через семьдесят лет позволит Готлибу фон Арниму создать школу ментальной магии марионеточников, изрядно пододвинув в этом вопросе рода, чей ген был изначально заточен на управление чужими организмами. Значит, по-простому не выйдет. Только грубая сила.

Резким движением я ушел с линии атаки. Волк пронесся так близко, что я почувствовал исходящий от него запах озона. Зверь неуклюже развернулся, и я нанес первый удар. Дубина с глухим стуком врезалась ему в ребра. Обычный волк взвыл бы от боли, но этот лишь мотнул головой и бросился снова.

Начался уродливый, злой танец. Он наскакивал, щелкая клыками. Я отступал, парировал, бил в ответ. Нормальный зверь обязательно отскочил бы от удара, но этот — нет. Клещевик не чувствует боли, а на проблемы контролируемого тела ему плевать. Каждый удар по его телу — как по мешку с мокрым песком. Он не чувствовал боли, он был машиной для убийства, которая будет работать, пока ее не сломают. Короткий рывок — и острые когти полоснули мое предплечье, оставив на коже четыре огненных росчерка. Адреналин заглушил боль.

Он снова прыгнул. Я встретил его ударом снизу, поддев дубиной под челюсть. Раздался отвратительный хруст, но зверь не остановился, он сбил меня с ног, навалившись всей тушей. В лицо ударил смрад из оскаленной пасти, но сломанные челюсти не могли сомкнуться. Я оттолкнул его ногами, откатился и, вскакивая, увидел свой шанс. Волк, оглушенный, на мгновение замер.

Я вложил всю оставшуюся силу в один-единственный удар. Дубина со свистом опустилась на его затылок. Хруст на этот раз был сухой, окончательный, будто сломали толстую палку. Тело зверя обмякло и тяжело рухнуло в траву. Бой был окончен. Я стоял, тяжело дыша, опираясь на дубину. Рука горела огнем.

— Не подходи, — крикнул я Илейке.

Из мертвой туши начало сочиться видимое марево, плотное, как дым, быстро обретая форму, похожую на отвратительного, раздувшегося клеща. «Клещевик» был гораздо материальнее и злее «червя». Он с противным беззвучным писком попытался подняться в воздух.

Нельзя было дать ему уйти. Я выставил вперед ладонь, и с кончиков пальцев сорвались короткие, трескучие плети синего электричества. Они ударили по темному сгустку, заставляя его корчиться. Когда он стал достаточно вялым, я поднес раскрытый короб-ловушку. Магнитное поле артефакта втянуло его внутрь.

Крышка захлопнулась. Я опустился на одно колено. Шумно выдохнув, я посмотрел на короб. Надо провести ритуал по выкачке энергии из твари, чтобы усилить свой собственный источник. Немного придя в себя, я приложил ладонь к рунам и начал тянуть.

Боль. Это было похоже на то, как раскаленный крюк впивается в мой внутренний резервуар и пытается вывернуть его наизнанку. Тварь сопротивлялась, пыталась прорваться по каналу ко мне. Перед глазами поплыли красные круги, зубы сжались до скрипа. Это была борьба воли. Я перемалывал его примитивное сознание, вбирая в себя все, чем он был.

Через вечность, которая длилась не больше минуты, все закончилось. Я поднялся, пошатываясь. Физическая усталость никуда не делась, но внутри… Внутри теперь не тлеющий огонек, а ровное, жаркое пламя. Мой резерв не только пополнился, но и значительно расширился.

Из-за поваленного дерева показалось бледное лицо Илейки. Его глаза были огромны от пережитого ужаса и восторга.

— Все в порядке, — сказал я хрипло, сам удивляясь спокойствию своего голоса. — Эта тварь была сильнее прежних, но и награда за нее выше. Давай, малец, шевели поршнями: нам надо отсюда уйти!

Я подобрал свой мешок, бросив окровавленную дубину. Эйфория от нового прилива Силы на какое-то время приглушила ноющую боль в раненой руке. Аккуратно «прощупывая» мысленным взором свои ресурсы, я видел, что с силой клещевика мои магические возможности увеличились вдвое. Отлично! Похоже, я могу попробовать новые заклинания. Может быть, даже магнетизм… Вот было бы здорово!

Наконец, мы вывалились из леса. Мрачная тишина аномальной зоны осталась позади, мир снова наполнился радостями летнего утра: солнечным светом, шелестом листвы, далеким мычанием коровы, ритмичным стуком кузнецкого молота и скрипом тележного колеса где-то вдали. Мы молча тащили свои узлы с лесной добычей. Усталость свинцом наливала мышцы, Илейка рядом сопел от натуги, но внутри меня разливалось ровное, упругое тепло новой Силы — приятное ощущение, дающее чувство превосходства и уверенности.

Уверенность сменилась настороженностью, едва мы подошли ко двору Кузьмича.

У крыльца избы стоял незнакомец. Молодой, статный господин в безупречном темно-зеленом сюртуке, из-под которого виднелась белоснежная сорочка, в высоких ботфортах из мягкой кожи. Цилиндр чуть сдвинут на затылок, открывая высокий лоб и темные, коротко стриженные волосы. В руке он держал тонкий стек, которым нетерпеливо, но беззлобно похлопывал себя по голенищу сапога. У ворот, пофыркивая и нетерпеливо переступая тонкими ногами, стоял холеный вороной жеребец под дорогим английским седлом. Весь его облик кричал о статусе и богатстве, совершенно неуместном в этой глухой деревушке.

Рядом с ним навытяжку стоял Кузьмич, бледный, как полотно, и лишь почтительно кивал на тихие, ровные слова господина.

Заметив нас, незнакомец замолчал и медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по Илейке, не задержавшись, и вперился в меня. Тонкие черты его лица не дрогнули, лишь чуть приподнялась левая бровь в немом вопросе. Я тоже изучающе смотрел на него. Тёмные глаза смотрели настороженно и холодно, будто прицеливались перед выстрелом. И все же враждебности я не почувствовал — скорее, напряженный, почти хищный интерес. Его взгляд прошелся по мне, с ног до головы, отметив и рваную одежду, и кровь на руке, которую я наспех перевязал оторванным рукавом рубахи. Надо признать, вид у нас был тот еще: я, в разорванной, перепачканной кровью и грязью рубахе, с пропитанной свежей кровью тряпичной повязкой на раненом предплечье, и бредущий за мной тенью Илейка, перемазанный землей, с огромными, все еще полными ужаса глазами. Я внутренне напрягся, готовясь к новой схватке. После купца и его псов я ожидал увидеть здесь кого угодно: урядника с солдатами, новую толпу мордоворотов, самого Ерофеева, явившегося вершить расправу. Секунда, другая… В наступившей звенящей тишине слышно было только, как заскрипела под чьим-то сапогом доска крыльца.

Что это еще за хрен? Хозяин здешних земель — местный помещик, решивший самолично посмотреть на источник неприятностей? Или какой-нибудь губернский чиновник? Да что же это такое… У меня теперь каждый поход в лес будет заканчиваться встречей с неприятностями?

Глава 7

Гнетущую тишину нарушил голос незнакомца. Довольно приятным баритоном он произнес:

— Не пугайся меня. Я — Илья Васильевич Верхотуров, сын пермского заводчика. А ты, надо полагать, и есть тот самый Михаил, по прозвищу Молниев, о коем толкует уже весь уезд?

Вихрь мыслей — шок, узнавание, просветление — в мгновение ока пронесся в моей голове. Вот это да! Передо мной стояла живая история! Илья Верхотуров, собственной персоной! В голове, словно вспышка молнии, пронеслись страницы секретных хроник Ордена. Верхотуров Илья Васильевич. Заводчик, авантюрист, меценат, один из Великих Основателей. Тот, кто первым научился управлять металлами, получив свой дар после столкновения с аномалией на одном из своих приисков. Человек слова и чести. Будущий столп организации, которой я служил всю свою прошлую жизнь.

И что это значит? Всего лишь то, что я сейчас повторяю путь своего пращура? Тот тоже встретился с Верхотуровым, имел с ним дела еще до того как стал дворянином. Замечательно! На ловца и зверь бежит.

Внешне я сохранял полную невозмутимость, лишь коротко кивнул, но мысли в голове устроили бешеную карусель. Так-так… пожалуй, я должен сразу задать верный тон в общении. Это, конечно, непросто — ведь я в его глазах «простой мужик», а Верхотуров — столбовой дворянин, и, судя по всему, не из последних. Да и ладно! Пытаться строить из себя обычного мужика — это не по мне. Да и стоит мне занять подчиненное положение, взять неверный тон — все, пиши «пропало». На тебя всегда будут смотреть как на слугу. Но в то же время не стоит и перегибать — иначе Верхотуров решит, что я слишком дерзок и, чего доброго, потянется за палкой. Придется его парализовать или даже сломать ему руку. А это, знаете ли, скверное начало для знакомства.

— А я — Михаил. «Молниевым» меня люди кличут. Чем могу быть полезен, господин Верхотуров?

На губах Ильи Васильевича промелькнула легкая усмешка. Мой тон, лишенный всякого подобострастия, его явно озадачил.

— Полезен хочешь быть, говоришь?.. — переспросил он, мерно постукивая стеком по сапогу. — Изволь: утоли мое любопытство. Я в здешних краях по делам службы — надобно мне закупить в мастерских купца Ерофеева партию его новейших электрических шокеров для полиции Перми. И вот у него-то я и услышал прелюбопытнейшую историю о работнике, который, сказывают, бунтует, людей калечит и с нечистой силой знается!

Он сделал паузу, внимательно глядя на меня.

— Однако же, хозяин дома сего, — легкий кивок в сторону окаменевшего Кузьмича, — поведал мне совсем иное. Толкует о спасенной дочери, и о чудесах разных. Так что услышал я две совсем разных истории, Михаил. И обе — о тебе. Так кто же ты в действительности? Злодей-колдун или лекарь-чудотворец?

От этих слов я прямо воскрес. Ну вот, сразу видно умного человека! Не стал слушать этих ерофеевских идиотов, наверняка болтавших обо мне невесть что. Не побоялся, не поленился, приехал сам посмотреть. А ведь никто его не заставлял — сам приехал, по своей воле и инициативе. Молодец! Сработаемся…

— Ни то и ни другое, господин Верхотуров. — с уверенным видом, сказал я. — Просто тут такое дело… В общем — после удара молнии я получил… дар! Силу, которую я сам еще не до конца понимаю и учусь применять. Иногда она лечит, иногда — защищает. Но исходит она не от бесов — это точно.

Говорил я смело, не опуская глаз, держался так, как привык говорить с равными. Понятное дело, дворянин не мог этого не заметить. Его бровь снова удивленно поползла вверх.

— Ты говоришь со мной, будто ты ровня мне, Михаил. Поведение твое, право, занятно…, но и весьма неосторожно! Иной на моем месте приказал бы, пожалуй, тебя высечь за такую дерзость!

— Я отношусь к людям не по званиям и не по титулам, — спокойно ответил я, глядя ему прямо в глаза, — а по их поступкам. А высечь меня в этом мире навряд ли кому удастся.

Наступила тишина. Верхотуров перестал постукивать стеком и смотрел теперь уже на меня с некоторым уважением.

— Что ж… ответ, достойный не мальчика, но мужа, — медленно произнес он. — Похоже, ты и впрямь особа примечательная — может быть, даже более, чем о тебе толкуют. А скажи-ка мне, вот что: Кузьмич тут мне сказывал про некие «вечные огнива». Что ты хвалился такие создать… Правда делаешь такие?

Я коротко кивнул.

— Покажешь свое искусство? А после я был бы не прочь взглянуть и на то самое место, откуда ты носишь свои находки. Весьма интригующе звучат рассказы об этом вашем «Ведьмином лесе».

Ну что же, его любопытство было и в моих интересах. Приняв предложение Верхотурова, я кивком указал на приземистый сарай, вросший в землю рядом с избой.

— Прошу вас, господин Верхотуров. Мастерская Кузьмича, правда, пока небогата, но для дела все есть!

Мы вошли внутрь. Воздух здесь был густой, пахнущий старым деревом, стружкой и пылью. Тусклый свет от масляной лампы, которую зажег подбежавший Кузьмич, выхватывал из полумрака грубый верстак, связки сушеных трав под потолком и разный хозяйственный хлам. Верхотуров вошел без спеси, с любопытством оглядываясь. Кузьмич и его старшие сыновья замерли у порога, боясь дышать и мешать.

Я молча высыпал содержимое узлов на верстак. Пласты коры с металлическим отливом, горсть пористых камней и несколько грибов, которыми «стращал» Илейку. Верхотуров с интересом наклонился, но ничего не трогал.

— Основа всего — материалы, — начал я, беря в руки небольшую каменную ступку. — Каждый из них в этом лесу изменился, получил новые свойства. Но кроме них есть и еще кое-что.

Я взял гриб в руку и положил на дощатый стол. Рядом поместился мой короб-ловушка. Приложив ладонь к грибу, я выпустил свою Силу, чтобы она «Облаком» окутала гриб. Тут же из него на запах моей энергии выскочил «светлячок» — небольшая тварь, абсолютно неопасная, зато любящая находится в местах с повышенным магическим фоном. Не теряя ни мгновения я тут же поднес свой короб и руны на нем засветились, после чего светлячок засосало внутрь. Все действие не заняло больше нескольких секунд, зато выглядело со стороны эффектно.

Затем я взял в руки пласт коры и острый нож. Движения мои были быстрыми и точными. На глазах изумленного дворянина бесформенный кусок коры начал обретать четкие очертания. Я вырезал две половинки корпуса, идеально подогнал их друг к другу. На внутренней стороне прочертил несколько тонких, переплетающихся канавок, похожих на странный орнамент.

Затем наступил черед механики. Внутрь корпуса я вмонтировал крошечный, ограненный кристалл песчаника, соединив его с простым подпружиненным рычажком из дерева. Напротив кристалла, там, где заканчивалась главная канавка «орнамента», я оборудовал крохотную камеру, после чего снова взялся за короб. Небольшой всплеск моей силы, что позволило светлячку «освободиться» и вот он уже влетает в новую ловушку — подготовленные руны на стенках из коры будущей зажигалки уверенно захватывают мелкую тварь, не давая ей свободы. Еще несколько движений — и две половинки корпуса со щелчком сошлись, превратившись в гладкий, приятный на ощупь плоский футляр, который удобно лежал в ладони.

Я протянул готовое изделие Верхотурову.

— Извольте. Нажмите вот здесь, на рычажок.

Дворянин с легким сомнением взял «огниво». Пару секунд он рассматривал искусную работу, затем решительно нажал. Внутри корпуса раздался тихий щелчок. Руны на корпусе вспыхнули на миг, и из отверстия в торце футляра мгновенно вырвался короткий язык ослепительно-белого пламени. Верхотуров от неожиданности вздрогнул и едва не выронил артефакт.

— Как видите, все дело в свойствах материалов и небольшом «дополнении» в виде новой твари, что появилась на той поляне, — спокойно пояснил я, пока он с изумлением смотрел на зажигалку. — Надежнее любого кресала — не отсыреет, не откажет в бурю.

Восхищение в глазах Верхотурова быстро сменилось деловым интересом. Он погасил пламя и щелкнул еще раз. Снова вспышка.

— И как долго будет работать? — спросил он, внимательно изучая конструкцию.

— Вечно. Если «светлячок» внутри ослабнет, надобно просто оставить зажигалку рядом с электрическим прибором или чем-то, что вырабатывает ток.

— Продаешь? — его вопрос прозвучал прямо, без обиняков. — Я покупаю. И еще три таких же, если есть.

— Конечно, продаю. Для того и делаю!

Пока Верхотуров продолжал играться с зажигалкой, я молча и неторопливо сделал еще три зажигалки.

— По рублю отдам.

— Ассигнациями или серебром?

— Серебром! — уточнил я, быстро сообразив, что бумажка дороже металла явно стоить не будет. Верхотуров, не торгуясь, достал из-за пояса тяжелый кожаный кошель. Звякнули серебряные монеты, которые он аккуратно отсчитал мне на ладонь.

С видимым удовольствием он спрятал четыре зажигалки во внутренний карман сюртука. Обстановка разрядилась: и я понял, что бить его током по нервам мне не придется, и он уже смотрел на меня совершенно другими глазами — не как на какого-то «колдуна», бунтовщика или деревенское диво, а как промышленник смотрит на одаренного мастера.

— Теперь, Михаил, я желаю увидеть тот лес еще больше, — убрав покупку в седельную суму, произнес он. — Месторождение таких… самородков, должно быть, весьма примечательное место. Завтра, с рассветом, мы отправимся туда.

Меня немного покоробил этот утвердительный тон, но спорить я не стал. В моих интересах привлечь его на свою сторону. Уже хорошо, что он не стал «вставать в позу», что я не ломаю перед ним шапку, как прочие простолюдины, а пошел на контакт.

Верхотуров удалился, договорившись встретиться на рассвете у ворот. Ощущение приятного волнения от удачного знакомства и прилив сил от недавно поглощенной твари сопровождали меня на обратном пути в свою комнату. Вечер, по сути, только начинался.

До глубокой ночи шла работа при свете тусклой масляной лампы. Удовлетворение от созидания было пьянящим; взамен разрушения и боя на грани жизни и смерти, здесь было чистое творчество, рождение нового из хаоса. Скрежет ножа, срезающего тончайшую стружку с металлической коры, тихий хруст кристаллов песчаника, растираемых в ступке, осторожная работа с грибами, содержащими в себе светляков — эти звуки были лучшей музыкой. Здесь, в этой небольшой комнатке, закладывался фундамент моего будущего могущества, и этому процессу следовало отдаться целиком.

Скрип двери оторвал меня от работы, заставив поднять голову. На пороге стояла Аглая. В ее руках была глиняная миска с дымящейся кашей и деревянная ложка.

— Матушка ужин прислала, — тихо сказала она. — Чтобы подкрепиться вам. Сил надобно много.

Она подошла к верстаку и поставила миску на свободный от стружек угол. Движения ее были плавными, уже не скованными тенью недавней болезни. Румянец на щеках от жара домашней печи делал ее особенно миловидной. Она не ушла сразу, оставшись стоять рядом, наблюдая за моими руками, собиравшими детали очередного «огнива».

И в этом взгляде читалось жаркое, смущенное любопытство, робкое восхищение мужской силой, что исцеляет, творит и подчиняет себе дерево и камень. Она смотрела на мои ладони, на пальцы, с непостижимой для простых поселян легкостью создававшие удивительные вещи. Ее плечо оказалось совсем рядом с моим. Я ощущал тепло ее тела, тонкий запах свежего сена и печеного хлеба, исходивший от волос и одежды.

Теперь в ее глазах я был уже не чудотворцем, не спасителем, а мужчиной, к которому можно придвинуться вот так, почти вплотную, и молчать, зная, что тебя понимают. Пришлось заставить себя оторвать взгляд от ее лица и снова уставиться на свою работу, давая понять, что разговор окончен.

— Спасибо за кашу, — сказал я, и голос прозвучал чуть более хрипло, чем того хотелось. — Ты ступай, а миску я потом принесу!

Печально вздохнув, она еще мгновение постояла в нерешительности и, ничего более не сказав, выскользнула за дверь.

Отложив нож, я взялся за ложку. Простая гречневая каша с салом показалась вкуснее любых яств. Закончив с едой и работой, поднялся рухнул на койку. Прохладный ночной воздух проникал в приоткрытое окно, принося с собой запахи спящей деревни. Удача сегодня была на моей стороне. Что ни говори, а появление Верхотурова — настоящий подарок судьбы! Но расслабляться нельзя: можно все пролюбить в любой момент. Завтрашний день на Ведьминой поляне, возможно, станет решающим.

Но мысли были заняты не только предстоящим походом. Эта девушка… ндаа, по хорошему, ее бы не отпускать, стала бы хорошей и верной служанкой… Ежу понятно, чего она хочет. Вот только это не в моих интересах. Не люблю я ее, максимум, что могу предложить — стать моей любовницей, а как поднимусь, взять в слуги. Но при здешних нравах уже на первом этапе можно невзначай судьбу девушке поломать.

С этой мыслью я и провалился в тяжелый, без сновидений сон.

***

Рассвет едва успел окрасить небо в нежные, акварельные тона, а мы с Верхотуровым уже стояли на крыльце, готовые к выходу. Аглая, пряча глаза, вынесла нам по краюхе хлеба и по кувшину молока. В воздухе витала утренняя свежесть, зов приключений и робкая надежда, что сегодняшний день пройдет без неприятных сюрпризов.

Надежде, увы, не суждено было сбыться.

Со стороны деревни послышался нарочито громкий, злой лай собак, затем — топот нескольких пар ног и к воротам нашего двора подошла целая процессия.

Впереди, в длинной черной рясе, вышагивал священник. Он сжимал в руке большой медный крест, выставив его перед собой словно боевую секиру. За его спиной шагал мужчина в форме, очевидно, полицейский чин, и двое солдат в высоких киверах, сжимавших наперевес громоздкие фузеи. Лица у всех были суровы и полны мрачной решимости.

— Батюшки! Отец Василий явился! — испуганно ахнула Арина, выглядывая из-за плеча мужа.

— И капитан Зарубин с солдатами… с Кунгурского гарнизона, — убитым голосом произнес Кузьмич.

Рядом со мной Аглая тихонько охнула и, побледнев, торопливо дважды перекрестилась.

— Именем Его Императорского Величества! — войдя во двор без приглашения, зычно крикнул Зарубин. Оглянувшись на крыльцо, он на мгновение смутился при виде богато одетого Верхотурова, но, собравшись с духом, важно развернул смятую бумагу.

— Михаил Молниев, по жалобе почтенного купца Ерофеева и по многочисленным свидетельствам односельчан, ты, подлец, обвиняешься в нападении на работных людей купца, порче имущества и подстрекательстве к бунту! Приказываю следовать за мной в острог!

Солдаты — немолодые усачи — как по команде, направили стволы ружей мне в грудь. За воротами стал собираться народ; некоторые, наиболее любопытные, начали несмело заходить внутрь. Я же приготовился драться, не собираюсь безропотно следовать приказу какого-то служаки, и потянулся к своему источнику Силы.

— Вот, православные! — оглянувшись на зевак, тут же вступил отец Василий, воздев крест. — Свершилось! Закон пришел изловить слугу сатаны, опутавшего лживыми речами души ваши!

Хмыкнув, я приготовился продемонстрировать божьему слуге пару трюков, которые несомненно сильно обогатили бы его знания об устройстве мироздания, но… Но прежде чем я успел хоть что-нибудь сделать, Верхотуров шагнул вперед и встал между мной и стражниками. Во взгляде его, обращенном на капитана, сквозило холодное аристократическое презрение.

— На каком основании вы, любезный, врываетесь на чужой двор и угрожаете оружием человеку, находящемуся под моим покровительством? — голос его был тих, но каждое слово падало, как капля ледяной воды. — Будьте добры, предъявите ваши бумаги!

Зарубин, на миг опешивший от такого отпора, выпятил грудь, пытаясь вернуть себе уверенность.

— Я капитан уездной полиции! — покраснев до корней волос, рявкнул он. — Действую по долгу службы и на основании официальной жалобы от купца второй гильдии Ерофеева! Извольте взглянуть на мой мундир, на эполеты! А вы, сударь, кто таковы будете, чтобы чинить препятствия исполнению закона?

Верхотуров даже не удостоил его взглядом. На губах дворянина появилась холодная, едва заметная усмешка.

— Мой мундир, капитан, остался в Перми. Ибо я здесь не по полицейской, а по особой надобности, — произнес он медленно, чеканя каждое слово. — Я — дворянин Илья Верхотуров. И нахожусь в ваших краях по личному поручению его превосходительства, генерал-губернатора.

Упоминание генерал-губернатора заставило Зарубина побледнеть и как будто бы даже съежиться.

— Этот человек — Михаил, — Верхотуров небрежно кивнул в мою сторону, — оказывает мне содействие в исполнении этого самого поручения. И ежели вы, из-за жалобы какого-то торгаша, посмеете ему помешать… Боюсь, ваш мундир вам не поможет. Последствия для вашей службы будут самыми печальными. Отвечать придется уже не передо мной, а перед канцелярией его превосходительства. Вы этого желаете, капитан?

Упоминание фигуры генерал-губернатора подействовало на Зарубина мгновенно. Он побледнел, потом покраснел, пот выступил у него на лбу. Пробормотав что-то про долг службы, он неловко откозырял двумя пальцами, и, рявкнув на стражников, почти бегом ретировался со двора.

Но отец Василий отступать не собирался. Его уверенный взгляд вперился в Верхотурова.

— Не поддавайтесь чарам его, ваше благородие! Он и вашу душу опутает! Это слуга Антихристов, я чую смрад серы адской, что исходит от него!

И тут произошло самое интересное. Верхотуров, которому вся эта сцена явно наскучила, нашел элегантное и жестокое в своей простоте решение.

— Вы так уверены в этом, отче? — спросил он с легкой иронией. — Прекрасно. Мы как раз направлялись в то самое «проклятое место», где, по вашим словам, этот человек и черпает свою сатанинскую силу. Прошу вас, отправляйтесь с нами. Увидите все своими глазами. Прочтете молитвы, изгоните нечисть, коли она там вправду есть. Либо же воочию убедитесь, что страхи ваши напрасны!

Я же был недоволен предложением Верхотурова. Вести враждебно настроенного священника в аномальную зону — слишком рискованная затея. Не зря про Илью Васильевича писали, что он авантюрист! Но я видел дьявольский блеск в глазах Верхотурова и понимал ход его мыслей. Поп оказался в ловушке. Отказаться — значило признать свое бессилие и трусость перед лицом врага, в существовании которого он так уверен.

Мгновение он колебался, его желваки заходили под кожей.

— Хорошо, — процедил он наконец, сжимая крест так, что побелели костяшки. — Я пойду. И не оставлю благочестивого дворянина на растерзание демонам! Крест — палица моя! Господь — щит мой! Не убоюся зла, ибо он со мною!

На этом и порешили. Втроем — я, дворянин, и священник — мы двинулись в сторону леса, навстречу неизвестности. Сзади на почтительном расстоянии нас сопровождали, наверное, все жители деревни, из-за которых, как я считал, и состоялась эта встреча.

Поход обещал быть крайне занимательным.

Чем глубже мы уходили в лес, тем сильнее менялась сама его суть. Воздух привычно для меня стал плотным, наэлектризованным, он колол щеки и затылок тысячами невидимых иголок. Птичьи трели и стрекот кузнечиков остались позади; теперь нас окружала гулкая, давящая тишина. Верхотуров шел молча, с живым интересом ученого-натуралиста оглядывая искаженные, покрытые странными наростами стволы деревьев. Отец Василий, напротив, замкнулся в себе, его губы непрерывно шептали молитвы, а рука судорожно сжимала массивный крест.

У границы низины, где начиналась та самая поляна, я остановил своих спутников.

— Дальше опасно, — предупредил я ровным голосом. — Здесь бродят твари, которых глазом не увидишь. Они чуют тепло живой плоти и пьют из человека жизненную силу. Держитесь строго за мной. И ни шагу с тропы. Особенно бойтесь мест, где траву будто инеем подернуло. Там их гнезда.

Взгляд мой скользнул на прогалину впереди. Трава на ней была неестественно-желтой, а в нескольких местах на ней лежали пятна, в точности похожие на утренний заморозок.

— Вот одно из таких мест. Туда — нельзя.

Для Верхотурова мои слова были ценным предупреждением. Но отец Василий решил мне не верить, или чересчур сильно поверил в «божью силу». Сжав упрямо губы, он поднял перед собой крест.

— Что, бесы твои там затаились?! — вскричал он, потрясая крестом. — Прислужники твои, с коими ты знаешься?! Так знай же, силой Господней я изгоню их и развею твое колдовство!

Не слушая моих предостережений, он решительно сошел с тропы и, высоко подняв распятие, шагнул на пожелтевшую траву, громко возглашая слова псалма:

— Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его!..

Он сделал несколько шагов, его голос гремел в неестественной тишине. Верхотуров напряженно наблюдал, его рука легла на эфес дорожной шпаги. Я же просто ждал. Ничего. Поп облегченно и победоносно обернулся к нам, на его лице было торжество… и в этот самый миг оно сменилось маской неподдельного ужаса.

Священник пошатнулся, его лицо залила мертвенная бледность. Он судорожно схватился рукой за горло, будто его душила невидимая удавка. На его шее, прямо над ключицей, как капля крови на снегу, проступило и стало стремительно багроветь уродливое красное пятно. Молитва оборвалась, перейдя в хриплое, булькающее сипение. Здесь, возле истончения Грани в другое измерение, черви были особенно сильны. А этот еще похоже и на нервный узел сел, от чего стал пить силы из священника как пылесос. Отец Василий задыхался. Крест выпал из его ослабевшей руки и глухо стукнулся о землю.

Еще несколько секунд — и тварь, намертво вцепившаяся в нервный узел и от того парализовавшая Василия, из-за близости к Грани выпьет священника за пару дней! Да там и другие наползут, ускоряя процесс.

Ну что же, возлюби, как говориться, ближнего своего… Не теряя времени, я рванулся к нему. Два пальца моей руки, окутанные едва заметным голубоватым свечением, коснулись багрового пятна. Сухой, тихий щелчок, будто сломалась сухая веточка. Тело священника выгнулось в короткой, беззвучной судороге, и он мешком осел на землю, хватая ртом воздух. Пятно на его шее на глазах стало бледнеть и исчезать.

Секунду он лежал, приходя в себя. А затем поднял на меня глаза, полные животного ужаса и страха передо мной.

— Это ты! — прохрипел он, отползая. — Ты наслал на меня эту дьявольскую тварь! А потом приказал ей отступить, чтобы поколебать веру мою, ирод окаянный!

Прежде чем я успел ответить на этот бред, который священник нес на волне адреналина, между нами властно встал Верхотуров.

— Довольно, отче, — голосом, холоднее стали, произнес он. — Я все видел собственными глазами. Михаил предупредил вас. Он указал на это опасное место. Вы сами, вопреки чувству самосохранения и здравому смыслу, пошли туда, уповая на ваш крест. Он вам не помог. А Михаил — спас вашу жизнь, так же, как ранее вылечил деревенскую девушку. Вот как все было, святой отец!

— Но он колдун! Его сила от… — растеряно стал лепетать священник, но Верхотуров его перебил.

— …А ежели вы и дальше продолжите болтать всякий вздор, — жестко сказал Илья Васильевич, — я, по возвращении в Пермь, сочту своим долгом нанести визит в епархию. И попрошу провести самую тщательную проверку финансовой деятельности вашего прихода. Полагаю, его преосвященству будет весьма любопытно узнать о священнике, который тратит время на преследование людей, опираясь на досужие сплетни, а не на слово Божие.

Эта угроза оказалась действеннее любой молитвы. Отец Василий сжался, его пыл мгновенно угас. Понимая, что он проиграл, он, однако, сделал последнюю попытку сохранить лицо. Подняв свой крест, он опасливо шагнул ко мне и, достав из кармана рясы маленькую фляжку, начал окроплять меня водой, торопливо бормоча очистительную молитву.

Сохраняя полную неподвижность, я позволил воде стекать по лицу и одежде. Никаких корчей, никакого шипения, никакого бесовского дыма — ничего, чего ожидал увидеть священник. Мое спокойствие было красноречивее любых слов. Для Верхотурова это стало последней точкой в споре.

Отец Василий, униженно пряча глаза, отошел в сторону. Верхотуров проводил его коротким, презрительным взглядом, после чего с явным уважением повернулся ко мне.

— Что ж, Михаил, ты доказал свою правоту делом, а не словом. Этот лес и впрямь… место примечательное. Теперь хотелось бы увидеть, где ты находишь свои самородки, из которых творишь такие чудеса.

Я собирался повести его вглубь аномальной зоны, к тому самому дубу и ручью, но внезапная деталь в поведении дворянина заставила меня насторожиться. Он сделал шаг и слегка качнулся, машинально приложив ладонь в дорогой перчатке ко лбу. Его лицо, еще секунду назад выражавшее уверенность, едва заметно побледнело.

— Что с вами, господин Верхотуров? — спросил я, внутренне напрягаясь.

— Ничего… — он попытался отмахнуться, но голос прозвучал неуверенно. — Пустяки. Голова закружилась. Воздух здесь, и правда, тяжелый.

Поначалу я подумал, что его атаковал червь или еще какая-то тварь из-за Грани. Но беглый осмотр ничего не дал — нигде не наблюдалось никаких признаков энергопаразита. Что же с ним такое?

Он сделал еще один шаг в мою сторону, и его снова повело. На этот раз сильно, так, что он был вынужден схватиться за ствол ближайшей корявой березы, чтобы не упасть. Я видел, как под кожей на его виске интенсивно забилась жилка. И такая неопределенность его состояния напрягла меня сильнее всего.

Тревога, холодная и острая, уколола меня в солнечное сплетение. Мой единственный сильный союзник падал, а я не понимал причины. В первую секунду мысль метнулась по самому очевидному пути: «червь»! Незаметно подкрался и присосался. Я мгновенно «просканировал» его тело своим чутьем, прощупал ауру в поисках чужеродного, паразитического вкрапления. Пусто. Никаких тварей на нем не было.

Тогда что? Обычная хворь? Удар? Я сосредоточился, пытаясь уловить рисунок биоэлектрических токов в его теле. В моем времени такая экспресс-диагностика занимала доли секунды. Картина, что открылась мне, была… хаотичной. Это не было похоже на инсульт, когда рвется тонкая нейронная сеть в мозгу. Нет, здесь бушевал шторм, ураган, который охватил весь его организм. Каждая клетка его тела будто кричала, перегруженная неведомой энергией. Его нервная система трещала под чудовищным, невыносимым напряжением, как телеграфный провод в грозу. Это не было угасанием. Это был взрыв.

И тут изменился мир вокруг.

Я почувствовал это тончайшей фиброй своей души — как дрожь в самой ткани реальности. Едва уловимое изменение в магическом фоне. Словно кто-то бросил камень в тихое лесное озеро, и от него пошли невидимые круги. А следом за ними пришло движение, недоступное взгляду обычных людей. Словно по невидимому сигналу, земля на поляне пошла рябью. Воздух задрожал. Со всех сторон — из-под корней, с пожелтевшей травы, из влажного мха — к бесчувственному телу дворянина устремились десятки голодных, невидимых тварей.

Со всех сторон, из глубин аномального леса, к нам начали стекаться они. Сперва я ощутил приближение сотен крошечных, теплых огоньков — «светлячков», безобидного энергетического планктона, который обычно без цели плавает в местах Силы. Но они не плавали. Они целенаправленно летели к нам, как мотыльки на пламя свечи. А за ними, чуть поодаль, я почувствовал и более холодное, скользкое присутствие. Десятки «червей» тоже всполошились и теперь ползли в нашу сторону, привлеченные тем же неведомым зовом — запахом беззащитной жертвы.

Что происходит? Хищники, спешащие на запах крови — это было понятно. Но «травоядные»? Что могло заставить безобиднейших «светлячков» лететь с таким упорством? Ответ был только один. Они летели не на смерть. Они летели на рождение.

Рождение нового источника Силы. Яркого, нестабильного, похожего на новорожденную звезду!

И тут я все понял. Фоновое излучение Грани, концентрированная, чужеродная энергия, которая пронизывала здесь все, нашла в организме Верхотурова отклик. Его врожденная предрасположенность, его спящий ген, усиленный стрессом и волевым напряжением последних часов, просыпался. Прямо сейчас, мучительно и болезненно, в нем рождался Дар. Ведь читал в летописях, что Верхотуров как раз в подобном месте получил Силу!

— Я понял, что с вами, — сказал я тихо, шагнув к нему. — Это Сила вас нашла. Теперь вы такой же, как я.

Он поднял на меня затуманенный, непонимающий взгляд, попытался что-то сказать, но не смог. Его глаза закатились, сильное тело обмякло, и он мешком начал оседать на землю у подножия дерева.

— Проклятье! — в ужасе взвизгнул отец Василий из-за моей спины. — Колдовство его и на тебя перешло, окаянный! Наказание Господне!

Но мне на его истерику было наплевать. Совсем другой вопрос терзал мое сознание: как я мог не понять сразу, что происходит?

Хотя-я… в будущем магический дар передается из поколения в поколение по крови. Случаев самопробуждения почти не осталось. Все подобные места с истончившейся тканью мироздания между измерениями забрали себе сильные рода или государство. Попасть простому человеку, без дара, в них практически невозможно. Да и опасно обычным людям возле Грани находится, это в будущем известно всем, и дурных нема. Вот и не сталкивался я раньше с процессом инициации мага.

То, что я видел сейчас… это выглядело как удар молнии, как гром среди ясного неба. Грубый, первобытный, дикий взлом. Грань не стучалась в дверь души Верхотурова — она с треском вышибала ее, сорвав с петель, вливая в него поток сырой, необузданной энергии, не заботясь, выдержит ли его тело этот напор. Неудивительно, что его организм просто «отключился», защищаясь от шока, который мог его убить.

— Назад! — рыкнул я на замершего от ужаса попа, вскидывая перед собой руки.

Воздух вокруг моих ладоней затрещал. С кончиков пальцев уже срывались и гасли в воздухе первые синие искры. Я остался один. Против целого гнезда энергетических пиявок. А за моей спиной, без сознания, лежал мой единственный союзник, который в эту самую секунду и был главной приманкой для них всех.

Глава 8

Времени на сантименты не было — нужно было сражаться за свою жизнь и жизнь беспомощного дворянина, волей судьбы оказавшегося на моём попечении. Я закрыл глаза, погружаясь в ледяную ясность «энергозрения», которое после увеличения сил с «клещевика» стало мне снова доступно. Мир вокруг меня изменился. Серая, скучная реальность скрытого пологом листвы сумеречного леса вдруг взорвалась мириадами огней. Каждая травинка, каждый лист на деревьях источал слабое, едва заметное сияние, в воздухе плыли бесчисленные огоньки «светлячков», словно тысячи блуждающих среди древесных стволов горящих свечей, а тело Верхотурова на земле пылало ярким, яростным пламенем — костром новорожденной Силы. И вот на фоне этого-то великолепия на нас двигалась волна фиолетовых огней: это десятки отвратительных, похожих на жирных пиявок сгустков негативной энергии ползли по земле. Теперь я видел их напрямую, без всяких там «косвенных признаков»: внутри каждого похожего на светящегося слизня тела тускло пульсировал багровый огонек примитивного нервного узла — центр их Силы и единственная уязвимая точка. Твари не издавали ни звука, но их безмолвное, неумолимое движение было страшнее любого боевого клича. Ведомые сладким, пьянящим запахом беззащитной Силы высшего существа, они текли к нам, словно поток энергетической слизи. Первая волна уже докатилась до нас. Приблизившись, они сильно сжимались и выпрыгивали вперед, похожие на стаю голодных крыс, бросившихся на кусок мяса.

Хоть враг был невелик рангом, но бой есть бой: чувствуя, как адреналин раскалённой ртутью растекается по жилам, я вскинул руки, приготовившись отражать атаку. Сила, многократно умноженная после поглощения клещевика, тугой, гудящей пружиной сжалась в груди. Теперь было не до экономии: речь шла о жизни и смерти — и вместо точечных разрядов я позволил ей течь яростно и свободно.

Широкие веерные дуги потрескивающего электричества сорвались с моих пальцев и, словно синие кнуты, с оглушительным треском хлестнули по энерговампирам. Воздух взорвался шипением и резким, металлическим запахом озона. Первый десяток «червей» просто испарились, вспыхнув и обратившись в сверкающий искрами беловатый дым. Но это не остановило остальных. Я ударил снова, прошивая их ряды электрическим разрядом, как раскаленным прутом. Еще десяток тварей сгорели, а штук двадцать задело по касательной и на них разряд подействовал как оглушение. Но тварей было слишком много. Кажется, после боя я буду выжат как лимон. А значит, мне не помещает подкрепиться энергией этих существ!

Отбив первый натиск, я обернулся в поисках своей берестяной ловушки, и взгляд мой упал на окаменевшего от ужаса священника. Какого черта он еще здесь? Совсем ополоумел от страха?

— Не стой столбом, святой отец! Давай, беги отсюда, не мешай!

Но отец Василий так и остался стоять с открытым ртом. Одной рукой он держал свой медный крест, а другой мелко крестил все, что видел перед собой.

Ладно, дело твое. Подхватив ловушку, я с силой ударил оземь берестяным коробом.

— Работай! — рыкнул я, вливая энергию в руны на его поверхности. Артефакт жадно загудел, и над ним родилась дрожащая воронка — невидимый водоворот, который начал втягивать в себя оглушенных разрядами тварей. Жаль, что я не смогу получить их энергию ещё во время боя: всё-таки ритуал пополнения сил требовал концентрации. Ну да ничего — это ещё впереди.

Пока я устраивал ловушку, волей-неволей пришлось отвлечься от обороны. Результат не заставил себя ждать — несколько особенно крупных «червей» подобрались слишком близко и метнулись к горлу Верхотурова.

Моя реакция опередила мысль: пальцы правой руки сложились в подобие копья, и с их кончика сорвался тончайший, точный, как игла хирурга, разряд. Он пронзил первую тварь в сантиметре от щеки дворянина. Затем вторую, третью…, а тем временем левая рука оставила лежать ловушку и с ее пальцев снова стек на землю кнут из электричества. Я стремительно стал вращать его вокруг нас, буквально превратив тонкое кнутовище в смертоносный вихрь, чем смог сдержать червей, заставив их держаться на расстоянии, пока последняя из прорвавшихся пиявок не отвалилась от тела Верхотурова, сгорая в дымном искрящемся пламени.

Удары кнута ионизировали воздух настолько, что на какое-то мгновение монстры стали видны невооружённым взглядом. Именно в этот момент отец Василий увидел то, что сокрушило его устои окончательно. Парализованный ужасом, он не мог отвести взгляд от странных, светящихся фиолетовым пламенем тварей, окруживших меня со всех сторон. Он видел, как сгустки фиолетового огня пытались прорваться к самому «колдуну». Но наталкивались на полупрозрачную гудящую преграду в метре от человека, после чего в момент касания их тела вспыхивали, и сиреневые сгустки с шипением отлетали прочь, истаивая в всполохе белого дыма.

Взгляд священника стал безумным. Его простой мир, где были лишь Бог и Дьявол, рухнул. Эти демоны… они атаковали того, кто их вызвал! Так значит, он не был их господином… А если так, то кто же он?!

Рой червей все не иссякал. Твари сползались со всего леса, и только тут я понял, насколько их много успело накопиться. Не удивительно, что Аглая подхватила одного из них. Ей еще повезло, пройди она той же тропой сейчас, то одним червем дело бы не закончилось.

Я понял, что долго так не продержусь. Далеко не все твари умирали при столкновении с созданной мной при помощи кнута завесы. Многие просто получали оглушение и падали на землю, после чего втягивались в короб ловушки. А он уже гудел на пределе, рискуя переполниться. Как всегда бывает на исходе магических сил, тело пронзила слабость, все окружающее подернулось коричневой дымкой, началось головокружение. Пора было переходить в глухую оборону. Воздух вокруг был достаточно ионизирован, значит, можно без помех построить вокруг нас «Пламенную сеть».

Глубоко вздохнув, я вонзил пальцы в землю по обе стороны от себя и направил всю доступную Силу вовне. Воздух затрещал. Сначала по земле, вокруг меня и Верхотурова, пробежала тонкая синяя линия. Затем она начала расти вверх, превращаясь в решетку из сотен тончайших молний. Они переплетались, сплетались в единый узор, и вот уже нас окутала полупрозрачная, дрожащая, гудящая сфера из чистого статического электричества. Первые «черви», достигшие ее, с шипением отскакивали, корчась от ожогов. Атака была остановлена. Мы оказались в центре потрескивающего, сияющего купола.

В наступившей короткой, драгоценной тишине Илья Верхотуров вдруг громко застонал.

Он медленно открыл глаза, ошеломлённо рассматривая открывшийся перед ним мир. Он больше не был «слепым». Мне, давно привыкшему к этому зрелищу, трудно было даже представить степень его удивления: сквозь мутную пелену слабости молодой дворянин впервые увидел не просто искажения воздуха, а копошащиеся, ползущие тени, бессильно бившиеся о голубоватую стену окружавшего нас барьера. Я знал, что в этот момент он чувствовал их слепой, первобытный голод, их неукротимое стремление разорвать на куски его ауру. Никому не пожелаешь такой инициации!

Дворянин попытался приподняться на локтях, но тело его не слушалось. Он был слаб, как новорожденный. Я, не оборачиваясь, продолжая поддерживать барьер, бросил ему через плечо:

— Лежите, господин Верхотуров. Добро пожаловать в новый мир! Похоже, у вас сегодня второй день рождения.

Защитный купол мерцал и гудел, отбрасывая пляшущие синие отблески на бледное лицо Верхотурова. Твари снаружи, убедившись в тщетности своих атак, медленно расползались, но не уходили далеко, продолжая кружить в отдалении и выжидать. Застывший в ужасе священник их не интересовал на фоне яркой и такой привлекательной ауры только что инициированного мага. Но передышка была лишь временной.

Верхотуров лежал на спине, тяжело дышал и смотрел на потрескивающий потолок нашей импровизированной крепости.

— Что… что это было? — его голос, хриплый и слабый, уже пробивался привычными властными нотками.

— Это, господин Верхотуров, твари, способные выпить жизнь из человека не нанося при этом физических повреждений, — ответил я, не отвлекаясь от поддержания барьера. — Они слетелись на рождение нового мага. На ваше рождение. И уверяю вас, они тут не за тем, чтобы преподнести подарки!

Сказав это, я опустился на одно колено на влажную от росы землю. Одна моя рука была по-прежнему прижата к земле, тонкой нитью энергии связывая меня с дрожащим энергокуполом. Вторую же ладонь я опустил на крышку гудящего берестяного короба. Внутри бились в агонии плененные твари. Пора было пополнить силы.

Я прикрыл глаза, отгораживаясь от внешнего мира, и отдал беззвучный приказ. Руны на коробе вспыхнули потусторонним светом, и ледяной поток Силы хлынул по моей руке к груди. Какое же это наслаждение! Пополнение силы из ловушки совершенно не походило на мучительную схватку с клещевиком; больше всего оно напоминало глоток студеной родниковой воды в нестерпимую полуденную жару. Холодные потоки чужой Силы вливались в мой опустевший резервуар, с жадным, утробным гулом наполняя его. Благодаря увеличившемуся и ставшему более качественным источнику, теперь не приходилось «сражаться» за нее, что было очень кстати.

Усталость отступила, силы, направленные на отчаянную оборону, вернулись. Я ощутил легкое покалывание в груди: мой резервуар-конденсатор снова расширился.

Верхотуров между тем снова лишился чувств. Тысяча Лордов Света! Как бы он тут не окочурился! Вот будет номер, если будущий сооснователь Ордена даст тут сейчас дуба, не успев даже толком осознать себя, как мага!

Хватит. Пора со всем этим заканчивать!

Я поднялся на ноги, и сфера, защищавшая нас, с легким хлопком развелась, растаяв в воздухе. Оставшиеся твари, почуяв исчезновение преграды, единым роем ринулись к своей беззащитной цели. Но не тут-то было.

— Кнут! — выдохнул я, и в руке моей, сплетаясь из ничего, оказалась длинная, извивающаяся плеть чистой энергии, гораздо более внушительная, чем я использовал до пополнения своего резервуара.

Воздух треснул от оглушительного грохота. Синий разряд, шипя и извиваясь, как живая змея, ударил по поляне, оставив на траве дымящийся черный росчерк. Твари, попавшие под удар, лопались, как пузыри, обращаясь в искрящийся дым. Я бил снова и снова, вкладывая в каждый удар всю свою холодную ярость. Еще. И еще. И еще! За полминуты я выжег землю вокруг нас, превратив атакующий рой в ничто. Остались лишь отдельные твари, ползавшие в отдалении, будто делая вид, что они тут ни при чем и просто выползли подышать свежим воздухом. Ну нет, ребята, на войне как на войне!

Я вытянул вперед руку, растопырив пальцы, а затем медленно сжал их, собирая энергию в точку. Вся необузданная мощь «кнута» стекла в нее, собираясь в ослепительно-белое, дрожащее на конце острие. Это было «копье».

Тщательно целясь, я стал выбивать этих тварей — всех, до кого мог дотянуться. Беззвучный луч, тоньше иглы, срывался с места, пронзал дрожащий, остро пахнущий озоном воздух, поражая паразитов. С каждым попаданием раздавался громкий, сухой хлопок, словно лопалась электролампа.

Наконец, я добил последних, и воцарилась тишина. Аура Верхотурова перестала «фонить» на всю округу, приобретая прежнее спокойствие и становясь похожей по своей насыщенности на мою.

Теперь можно было позаботиться о живых. Я вновь склонился над Верхотуровым, быстро просканировав его тело. Он так же тяжело дышал, лоб накрыла холодная испарина, но сердце билось ровно и мощно. Выживет. Его тело пережило сейчас чудовищную перегрузку, вполне способную убить неподготовленного адепта. Но это — будущий талант. Он выживет.

Я осторожно приподнял его голову и подложил под нее свернутый валиком плащ дворянина, а затем выпрямился, оглядевшись по сторонам. Кроме оцепеневшего и мелко крестившегося отца Василия рядом естественно никого не оказалось. Пришлось делать волокушу из двух палок и скинутой с себя рубахи, да тащить дворянина в более благоприятные места. Пока этим занимался и священник в себя пришел. Но был непривычно тих и задумчив.

Наконец в лесу появился просвет и я заметил среди деревьев знакомую шевелюру.

— Илейка! Давай бегом в деревню за телегой! Живо! Господин Верхотуров не может идти!

Мальчишка тут же сорвался с места. Я же аккуратно положил Илью Васильевича, переводя дух.

Верхотуров, придя в себя, с усилием приподнялся на локоть. Его взгляд блуждал, и я увидел в глазах шок от нового восприятия.

— Что я вижу? — прошептал он, глядя не на куст, а на тёплое свечение, его окружавшее. — Не глазами… Я ощущаю каждую травинку. Каждое движение под землёй… вон там… — он указал на корягу, за которой притаился «светлячок». — Там огонёк!

— Придется привыкнуть, — сказал я. — Теперь вы видите мир таким, какой он есть на самом деле.

Вскоре послышался скрип колёс и понукание лошади. Илейка вернулся не один, а с мужиками, которые пригнали телегу, доверху набитую сеном, но остановились на краю леса, не решаясь подойти ближе. Вот черт — ну все приходится делать самому!

Продолжая про себя материться, я помог Верхотурову встать с земли. Он всё ещё был слаб, его шатало. Поддерживая под руку, я довел его до телеги, где мужики подхватили еще слабого дворянина и осторожно уложили на сено. Телега тронулась, и мы всей толпой пошли в деревню.

Отец Василий, белый как полотно, молча двинулся следом. За всю дорогу он не проронил ни слова: его мир рухнул, и он, казалось, тщетно пытался собрать в голове его обломки. Шедшие следом крестьяне, вполголоса толкуя о нашем виде, бросали на нас полные тревоги и благоговения взгляды. Кажется, теперь уже все поняли, что я — не простой батрак, а тот, кто знает и может больше, чем сам барин.

В телеге Верхотуров постепенно приходил в себя. Уже мог сидеть, опираясь на охапку сена, и глядя на меня, тихим голосом задавал вопросы:

— Скажи мне, Михаил: кто это был там, в лесу? Почему я так остро чувствую ненависть к этим чудовищам?

Поскольку он стал обращаться ко мне та «ты», я решил ответить тем же

— Потому что они питаются теплом и жизнью. Теперь ты ощущаешь это напрямую.

— А от тебя… идёт сила. Я чувствую её, как жар от печи.

— Эта сила откликается на твою, — пояснил я.

Наконец показались покосившиеся избы деревни. Скрипучая телега свернула во двор Кузьмича. Хозяин и его сыновья быстро всё подготовили и помогли перенести Верхотурова в избу, уложив его на лавку в красном углу. Я попросил всех выйти. Когда за последним домочадцем закрылась дверь, дворянин, окончательно придя в себя, сел. Он долго смотрел на собственные руки, словно видел их впервые, а затем поднял на меня взгляд — и в нём уже не было прежнего превосходства, только растерянность человека, оказавшегося в чужой, страшной стране, где я становился проводником.

— Я не понимаю, что со мной, Михаил, — тихо сказал он. — Во мне буря… ураган, который я не могу контролировать. Это страшно… и в то же время… я никогда не чувствовал себя таким сильным и могущественным! А еще. Еще я видел как ты свободно обращаешься с этой силой! Видел, как от твоих рук и груди исходило мягкое, уверенное сияние, подпитывающее тот сияющий купол…

На какое-то время он замолчал, вспоминая подробности увиденного. Наконец, выдохнув, перешёл к делу:

— Михаил, я обязан тебе жизнью. И, похоже, чем-то большим. Я не могу оставаться здесь, но и ты не должен прозябать в этой глуши, среди невежества и страха. Поедем со мной в Пермь. Я даю тебе слово дворянина — ты будешь под моей защитой. Никто больше не посмеет тебя и пальцем тронуть. Отец мой даст тебе место в конторе на заводе, будешь моим личным помощником с хорошим жалованьем. Материалы для твоих изделий будут собирать специально нанятые люди. Тебе не придётся рисковать жизнью. Ты получишь достаток, безопасность и моё вечное покровительство.

Предложение было царским: оно сулило всё, о чём мог бы мечтать любой человек на моём месте. Верхотуров смотрел на меня в ожидании благодарности и немедленного согласия. Ага, щас! Похоже, он уже решил всё за нас обоих: я прямо увидел, как в его голове расцветает план меня «облагодетельствовать». Но нет, шалишь. Ведь он предлагал мне золотую клетку — прочную, сытую, но всё же клетку. Я не собирался быть вечным помощником, даже у такого человека, как Верхотуров. Миссия Орденa не могла быть рождена из положения подчинённого. Его следовало строить самому, камень за камнем, становясь его центром и мозгом.

Я на миг замолчал, делая вид, что раздумываю, а затем ответил спокойно и твёрдо:

— Господин Верхотуров, я безмерно благодарен за столь лестное предложение и за доверие. Но вынужден отказаться.

На его лице отразилось неподдельное, почти детское изумление. Мне едва удалось удержаться от улыбки. Дворянин Верхотуров, привыкший, что его слово для простолюдина — закон, что всякий принимает его решения с благоговением, впервые столкнулся с отказом от того, кого он считал много ниже себя по положению, и уже мысленно записал в свои подданные.

— Отказаться? — переспросил он, будто не расслышал. — Отказаться от защиты, положения, достатка? Ты в своём уме, Михаил? Купец Ерофеев тебя в порошок сотрёт, едва я уеду. Поп снова народ взбаламутит. Что ты будешь делать один?

— То же, что и делал до сих пор: выживать. И становиться сильнее, — ответил я. — Твое предложение, внешне весьма щедрое, сделало бы меня должником и слугой. Моя сила стала бы твоей собственностью, а мои находки — всего лишь диковинками для продажи в петербургских салонах. Но дело не только в этом. Люди, которых ты наймёшь собирать материалы, слепы. Они не понимают и десятой доли того, что скрывает этот лес. Они принесут тебе горсть меди, в то время как под ногами у них останутся драгоценные россыпи. Этим местом надо заниматься очень тщательно, выясняя его опасности и таящиеся в нем блага.

Верхотуров внимательно слушал меня. Кажется, его уверенность в собственной правоте поколебалась.

— И есть ещё одна, самая важная причина, — продолжил я, видя, как в глазах дворянина интерес борется с недоумением. — Источник Силы, той самой, что бушует сейчас в тебе, находится здесь, рядом с этой прорехой в ином мире. Вдали от этого места твой дар уснет и не будет развиваться. А мой — перестанет расти. Увезти нас отсюда сейчас — всё равно что выдернуть молодой дубок из плодородной лесной почвы и попытаться вырастить его в кадушке с песком. Он попросту зачахнет!

Верхотуров скривился, как от зубной боли.

— Поэтому я предлагаю тебе не покидать этого леса, Илья Васильевич. Я предлагаю вложиться в него. Эта земля, которую зовут Ведьминой поляной, никому не нужна, — продолжал я, переходя к сути своей мысли. — Пустошь, проклятое место, куда и пастухи скот не гонят. Ты можешь выкупить её за бесценок, хотя бы через подставных лиц. Это будет твое законное владение.

Я наклонился вперёд и понизил голос:

— А я, как единственный человек, способный не просто выжить здесь, но и превратить проклятие в сокровище, стану твоим управляющим. Я буду жить здесь, изучать это место, добывать материалы и создавать артефакты. Готовую продукцию — передавать тебе. Прибыль мы будем делить честно, как партнёры.

Верхотуров слушал. Изумление на его лице медленно сменялось тем выражением, что я видел у игроков, когда в руки приходит неожиданный, рискованный, но явно выигрышный расклад. Не надо было быть менталистом чтобы увидеть, как в голове его идёт борьба: аристократ спорил с промышленником, авантюрист — со здравым смыслом.

— И последнее, — добавил я, выкладывая мое главное условие. — Мы включим в нашу договорённость моё право на последующий выкуп этой земли по первоначальной цене приобретения. Не скрою, я сделаю это тотчас же, как только я соберу необходимые средства!

В избе повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь жужжанием мухи под потолком. Верхотуров смотрел на меня в упор, и я не мог прочесть, что творилось у него в душе. Его взгляд метался то к собственным рукам, будто он пытался разглядеть в них новообретённую Силу, то ко мне. Наконец тишину нарушил его голос, в котором изумление смешалось с плохо скрытой иронией:

— Управляющий… с правом выкупа… — медленно, словно пробуя слова на вкус, произнёс он и покачал головой, не сдержав усмешки. — Признаться, Михаил, наслышан я о твоей дерзости, но до такой степени… Ты всерьёз предлагаешь мне, дворянину, купить для тебя, вчерашнего работяги, клочок проклятого леса и затем смиренно ждать, пока ты, может быть, когда-нибудь соизволишь его у меня выкупить? Я правильно тебя понял?

Слова были резки, но в них не было гнева — лишь шок от неслыханной дерзости от моего предложения. Он проверял меня, ожидая, что я стушуюсь и начну извиняться. Я не дал ему этого удовольствия.

— Вы всё поняли правильно, господин Верхотуров. С одной поправкой. Без меня эта земля — действительно никому не нужный пустырь, кишащий опасными тварями. Для тебя, в текущем состоянии, она — смертельная ловушка, где всё будет пытаться напасть и сожрать тебя. А со мной, — я подался вперёд, глядя прямо ему в глаза, — это неисчерпаемый источник богатства и могущества, какого ещё не видел этот мир. Выбор за тобою!

Верхотуров задумался. Возразить было нечего, но аристократическая гордость и вековые устои мешали ему уступить сразу. Лоб его нахмурился, пальцы нервно сжали край лавки. Я видел, как в нём борются здравый смысл и сословная спесь. Пора было выложить главный козырь.

— Впрочем, есть кое-что ещё. Гораздо важнее земли и прибыли.

Я сделал паузу, давая ему осознать важность дальнейших моих слов.

— Сила, что пробудилась в тебе сегодня — дикая и необузданная. Ты не умеешь ею управлять. Сейчас она — яд, что медленно отравляет тело, и огонь, готовый спалить душу. Без проводника, без наставника она либо покалечит тебя, либо убьёт, — это была лишь часть правды. Сила и правда может убить неподготовленного мага, но Верхотуров в будущем не только выжил, но и стал одним из сильнейших членов Ордена в своем времени. Получится ли у него повторить этот путь сейчас — вопрос, на который я не знал ответа.

Я видел, что мои слова попали в цель. Он сам уже должен был ощущать хаос в собственных жилах. Не знаю, как он освоил свой дар в прошлый раз — летописи Ордена об этом умалчивали, но без наставника научиться контролировать Силу непросто. А в местах вроде Ведьминой поляны — еще и смертельно опасно. Даже если бы там не было тварей. И поэтому я продолжил убеждать дворянина, принять мое предложение.

— Ты сейчас — как человек, которому дали в руки заряженную фузею, но не объяснили, где у неё замок, где — спуск, и куда целиться. Можно случайно выстрелить себе в ногу. Или в голову. А я… — я вновь сделал паузу, подчеркивая важность каждого слова, — могу научить тебя. Показать, как укротить бурю внутри, как управлять Силой, растить её и, главное, применять. Когда ты будешь к этому готов.

Азартный, почти мальчишеский блеск в глазах Верхотурова окончательно победил остатки сомнений. Сейчас я предложил ему не богатство, а власть. Власть над собой, над новым даром, который одновременно манил и пугал его. Впрочем, не надо быть Эйнштейном чтобы понять, что я — его единственный ключ к выживанию и обретению нового, невиданного могущества!

— Что же, Михаил, — медленно произнес Верхотуров. — Вижу, выбор у меня невелик. Я принимаю твоё последнее предложение: землю эту я куплю, и ты станешь её управляющим. Все детали обсудим, когда я вернусь из Перми через пару недель. Слово Верхотурова.

Он поднялся и протянул мне руку.

— Слово Молниева, — ответил я, сжимая его ладонь.

Крепкое рукопожатие, немыслимое ещё полчаса назад, скрепило наш невиданный договор.

Пока мы разговаривали, дворянин совсем оправился от слабости. Он встал, прошелся, проверяя, не вернется ли головокружение, затем шагнул к выходу.

— Мне пора. Дела не ждут, — бросил он, и мы вышли во двор.

Там нас уже ждал молчаливый и мрачный отец Василий, стоявший у своей телеги. Верхотуров, подойдя к лошади, вынул из седельной сумы купленные им «огнива», ещё раз с интересом повертел одно в руках и спрятал во внутренний карман сюртука, словно личное сокровище.

— До скорого, Михаил, — бросил он, легко вскакивая в седло.

Отец Василий, не взглянув в мою сторону и не проронив ни слова, забрался на телегу. Дворянин одарил меня последним многозначительным взглядом, тронул поводья — и их странный дуэт покинул деревню, оставив за собой лишь облачко пыли.

Я остался стоять на дворе, провожая их глазами. Тишина, нарушаемая лишь кудахтаньем кур, казалась оглушительной. Всё было кончено. Враги повержены, союзник найден, фундамент будущего заложен. Я ощутил прилив сил. Крестьяне, доселе наблюдавшие издали, начали перешёптываться. В их глазах я видел уже не страх, а благоговейный трепет. Капитан отступил, поп был подавлен и тих, а грозный барин общался со мной как с равным. Мой статус в этом маленьком мире взлетел до небес.

И последствия не заставили себя ждать… на мою голову!

Из толпы медленно отделился сгорбленный древний старик, седой с головы до ног, опиравшийся на кривую палку. Сутулясь, он робко шаркая, подошёл ко мне и, остановившись в паре шагов, низко поклонился.

— Мил человек… али как тебя звать-то, батюшка… — проскрипел он. — Слыхал я, хвори всякие отгонять можешь. Помоги, Христа ради… Спину ломит так, что ни вздохнуть, ни охнуть. Который год уж маюсь…

Он поднял лицо, изборождённое морщинами, и в его выцветших, слезящихся глазах я увидел страстную, отчаянную надежду.

И в тот же миг заметил, что за его спиной из толпы начали выходить другие.

Женщина с лихорадочно блестящими глазами, прижимавшая к груди тихо стонущего ребёнка. Хмурый мужик с иссохшей, скрюченной рукой. Девушка с уродливым родимым пятном на пол-лица. Ещё и ещё.

Глава 9

Казалось, я находился в центре живого кольца. Десятки глаз, полных отчаянной, безумной надежды, были устремлены на меня. После речи старика голоса посыпались со всех сторон, сливаясь в многоголосый стон страдания.

— И дочку мою погляди, мил человек, лихоманка ее бьет!..

— Руку свело, кормилец, не разогнуть!..

— На глазу бельмо, может, сведешь?..

Молча выслушав всех, я дождался, пока люди выговорятся, попутно размышляя — как тут лучше поступить. Конечно, крестьян жалко. Но и тратить свои силы за просто так не хотелось — их у меня пока еще не так много. С другой стороны — практика в лечении поднимет мои возможности целителя — а здесь этот навык особенно ценен. Наверняка местные коновалы знают только пилу и щипцы! Да и авторитет свой неплохо бы поднять — исцеленные мною люди этого не забудут!

Так что, когда из этого многоголосья остались лишь скорбные вздохи и тихий детский плач, я огласил свой вердикт:

— Хорошо, я слышу вашу скорбь, и помогу вам. Но знайте — я не юродивый и не странник божий, творящий чудеса даром. Все имеет свою цену: ведь сила ко мне приходит не из воздуха. Так что, мужики, не обессудьте, а без платы я вас лечить не стану.

По толпе пронесся разочарованный ропот. Кто-то из задних рядов зло выкрикнул:

— Ишь, барин какой! Мы-то думали, ты от сердца…

Но на такого наглеца тут же зашикали и оттерли в задние ряды, я даже рассмотреть не успел крикливого.

Вперед, сквозь толпу, поспешно расступившуюся перед ним, прошел кряжистый, горбатый седобородый мужик. Его умные, проницательные глаза прямо, без подобострастия смотрели на меня.

— И какова же цена за труды твои, лекарь? — спросил он.

— Единой цены нет, ибо и хвори у всех разные. Я погляжу на больного, и тогда скажу, в силах ли я помочь и что за то попрошу. И вот еще что: знайте — я не всесилен. Если увижу, что недуг мне не по плечу, так и скажу. Дурачить вас и тянуть жилы не в моих правилах. Вот тебе я навряд ли смогу помочь: у тебя необратимая деформация костной ткани, — ткнул я в его горб.

Моя откровенность произвела на них впечатление. Ропот стих. Древний дед, жаловавшийся на боль в спине, снова напомнил о своей беде:

— Так погляди на меня, лекарь, да подскажи, что возьмешь-то за исцеление!

— Погоди, Анисим, — властным жестом остановил его горбатый мужик. — Есть дело поважнее.

Он снова повернулся ко мне, и я увидел, как во взгляде его проглянула острая отцовская боль.

— Я, Михаил, не за себя пекусь. Сын у меня, Прохор… третий год пластом лежит. С конька на избе упал, да верно, хребет повредил. Ну и все — ноги отнялись. Не ходит, не чувствует их. Лекари городские, знахари местные — все лишь руками развели. Поможешь ему — век перед тобой в долгу буду. Любую цену, что назовешь, заплачу.

Поглядев ему в глаза, я понял, что мужик действительно готов на все. Толпа страждущих притихла, с надеждой ожидая мой ответ. Ну что же, поднять на ноги парализованного — это действительно произведет впечатление! Помочь Анисиму с его спиной — это так, ерунда — забудется через месяц. А вот одно-единственное, невозможное чудо превратит их отчаянную надежду в несокрушимую веру в меня. А раз уж я решил остаться в этих краях, она мне, пожалуй, пригодиться.

— Можно попробовать! Тебя как самого зовут-то?

— Федотом Пантелеичем кличут. Мирской голова я тутошний! — откликнулся бородач, и в глазах его вспыхнула надежда.

— Ну хорошо, Федот, пойдем, посмотрим на твоего сына.

Староста, провел меня в свою избу. За нами, на почтительном расстоянии, но боясь упустить хоть слово, повалила вся деревня. Люди набились в сени, облепили окна, заглядывали через приоткрытую дверь, создавая гудящий, напряженный фон для разворачивающейся драмы.

На широкой лавке у печи, укрытый тулупом, лежал худой, почти прозрачный парень. Пустой, отрешенный взгляд его запавших глаз скользнул по мне и угас. Три года неподвижности убили в нем не только ноги, но и всякую надежду. В спертом, застоявшемся воздухе избы ароматы сушеных трав, бессильных помочь ему, перебивались стойким запахом лежалого тела.

— Прохор, сынок, — сдавленно произнес Федот. — Вот, лекаря привел…

— Переверни-ка его, — без долгих слов приказал я, и Федот вместе с поспешно подскочившим из сеней добровольным помощником немедля исполнили порученное.

Подойдя ближе, я приказал всем замереть. Первым делом нужна диагностика, а значит, мне надо предельно сосредоточиться.

Положив одну руку на поясницу парня, а другую на безвольное бедро, я прикрыл глаза. Мое «энергозрение» тотчас нарисовало картину разрушения. Я увидел его нервную систему как тускло светящуюся реку, которая упиралась в мертвую плотину в районе поясницы. Старая травма позвоночника оставила грубый рубец, через который едва просачивались тончайшие, умирающие ручейки импульсов. Нервная связь была не разорвана, но почти задушена.

Открыв глаза, я ответил на мучительный немой вопрос во взоре отца Прохора:

— Помочь можно! Но будет больно. Нестерпимо больно, будто в тебя молния бьет. Терпеть сможешь, Прохор?

Парень перевел на меня свой апатичный взгляд. В его глубине я увидел тень сомнения, но затем — крохотную, почти угасшую искру воли к жизни. Он едва заметно кивнул.

— Все сдюжу. Уж лучше сдохнуть, чем тут валяться! — тихо вымолвил он.

— Хорошо. Тогда дайте-ка сюда острый нож, чистой ветоши и чашку с водой. И разденьте его!

Пока жена старосты, всхлипывая, металась по избе, я обратился к Федоту:

— Все, кроме вас, пусть отойдут от лавки. И чтобы была тишина.

Закатав рукав, я взял принесенный нож, ногтем проверил его остроту и быстро сделал на собственном предплечье короткий, уверенный надрез. Алая, густая кровь выступила на коже. Иногда Сила требует жертвы — пусть малой, но настоящей. Моя кровь, насыщенная Силою, была идеальным «припоем» для разрушенных тканей парня.

Обмакнув пальцы в собственную кровь, я начал чертить на спине Прохора, вдоль позвоночника, сложную вязь рун. Для крестьян это выглядело, конечно же, дикостью, но в моем мире это — обычный ритуал, повсеместно применяемый военными медиками для подготовки операционного поля, когда под рукой нет специализированных артефактов. Закончив, я обратился к внутренним силам, и направил энергию в руны для их активации. Сила заструилась в моих жилах знакомым живительным потоком, и все ахнули: руны вспыхнули на коже паренька живыми, пульсирующими угольками. Теперь они должны сфокусировать мою Силу, трансформировать энергопоток в благодатную животворящую струю, направив ее точно в цель.

— Держите его, — бросил я родителям, положил ладони на начертанные символы и начал.

Закрыв глаза и погрузившись глубоко в самосознание, я как будто перестал быть собой, превратившись в проводник для потока чистой Силы. Теперь большую часть работы выполняли руны: тончайшие, как паутина, нити моей энергии легко проходили сквозь кожу и мышцы, добирались до места разрыва, обволакивали оборванные концы нервных волокон и сшивали их раскаленными энергетическими стежками, прокладывая путь сквозь мертвую рубцовую ткань. Моей задачей было лишь отслеживать, где разрывы уже сшиты, а где требуется дополнительная энергия для подпитки.

Прохор закричал. Это был нечеловеческий, полный агонии вопль, рождающийся не в легких, а в самой душе, возвращающейся в мертвое тело. Его выгнуло дугой, мышцы окаменели. Федот и его жена, плача, изо всех сил вжимали сына в лавку. Его ноги, мертвые три года, начали бешено дергаться, колотя по стене. По избе разнесся резкий, грозовой запах озона.

Не обращая внимания на крики, я полностью, с головой окунулся в свою работу, поток за потоком вливая в парня силы. Пот градом катился по моему лицу, рубаха взмокла. Этот процесс вытягивал силы куда быстрее, чем иной бой. Наконец, я почувствовал, как последний «стежок» встал на место. Связь нервных окончаний была восстановлена, река жизни снова хлынула по пересохшему руслу. Я с трудом отнял руки, чувствуя, как гудит все тело. Похоже, мне пришлось затратить на лечение больше сил, чем я рассчитывал — мой накопитель был почти пуст.

Прохор обмяк. Его крик перешел в хрип. По щекам текли слезы, но я знал — он уже чувствовал облегчение.

— Пошевели пальцами… на левой ноге, — тихо, почти шепотом, сказал я.

Парень перевел на меня безумный взгляд. Он посмотрел на свою ногу, будто на чужую. Неверие, страх и отчаянная надежда боролись на его лице. Он закусил губу… и большой палец на его левой ноге, едва заметно, предательски дрогнув, согнулся. Раз. Другой. А затем он с трудом, но осознанно, пошевелил всеми пятью.

Толпа издала единый глубокий вдох. Только что застывшие в напряжении люди теперь шумно переговаривались, обмениваясь впечатлениями от увиденного.

— Гляди-ка, гляди-ка… Ногами шевелит! А раньше не мог! — пробежал между людей восторженный шепот. Мать Прохора беззвучно сползла на колени, сотрясаясь в рыданиях. Староста Федот смотрел на меня, и в его глазах, отражавших пламя свечи, стояли слезы. Он смотрел на меня, как на живого бога.

Я вытер пот со лба, стараясь унять дрожь в руках.

— Вставать ему пока нельзя, — строгим тоном поведал я Федоту. — Мышцы отвыкли. Пусть сперва просто учится их чувствовать. Пальцами шевелит, потом — коленями, и так постепенно приноровится. Дня через три-четыре можно попробовать сесть.

Мировой голова выглядел так, будто готов был отдать мне свою душу. Но, увы, душа его мне не требовалась. Зато пригодились бы более простые, практические вещи.

— Ну что же, Федот, я исполнил свою часть уговора. Теперь дело за вами. За жизнь твоего сына я не прошу ни денег, ни скота. Но мне нужен дом. Поставьте пятистенок на отшибе, у самого леса, с крепким забором и просторной мастерской. Через неделю я хочу в него въехать. И всю эту неделю я буду принимать других больных. Это моя цена. Если строить будете всем миром — управитесь.

Староста, не колеблясь, рухнул передо мной на колени, пытаясь поймать мою руку. Я мягко, но настойчиво убрал ее.

— Будет исполнено, лекарь! — сдавленно, сквозь слезы, произнес он. — Все, как сказал! Все, что желаешь!

***

На следующее утро я понял истинный смысл выражения «благая весть разносится быстро». Слух о чудесном исцелении Прохора пролетел по округе быстрее лесного пожара. Двор Кузьмича, еще вчера тихий и безлюдный, превратился в сущий вертеп, в приемный покой полевого лазарета.

Люди шли и ехали отовсюду. Местные крестьяне, проявив завидную крестьянскую смекалку, немедленно разослали гонцов по всем окрестным деревням, созывая к «чудо-лекарю» всех своих хворых и убогих родственников. К полудню двор был забит до отказа: здесь были старики, согнутые ревматизмом, женщины с измученными, заплаканными лицами, прижимающие к себе чахоточных детей, мужики с гноящимися ранами и сведенными судорогой руками. Стоял гул из стонов, плача, кашля и отчаянных просьб.

Я быстро понял, что если продолжу лечить каждого лично, как Прохора, то не выдержу и двух дней. Мой резерв Силы, хоть и вырос, был не бесконечен и за ночь без подпитки от тех же «червей» мог восстановиться лишь наполовину, а кровь — не казенная. Пришлось на ходу менять тактику.

Самые тяжелые случаи я по-прежнему принимал сам. Старику Анисиму, с которого все началось, я несколькими точными импульсами снял многолетний нервный зажим, и он, охая и плача от счастья, впервые за пять лет разогнул спину. Женщине, которую мучили страшные головные боли, я тончайшей иглой энергии разрушил тромб в мозгу. Но это были единичные, показательные «операции». Для остальных был запущен »упрощенный вариант лечения».

Дважды в день, утром и вечером, я совершал короткие, стремительные вылазки на Ведьмину поляну, каждый раз рискуя нарваться на что-то посерьезнее «червей». Тут всегда можно было подзарядиться столь нужной мне энергией. Возвращался я, как ишак, нагруженный, корой, мхом, грибами-аккумуляторами, и особенно — травами, о свойствах которых здесь никто и не догадывался. Сарай Кузьмича превратился в настоящую алхимическую лабораторию, а над двором постоянно витал запах трав, настоек и варев.

Я варил остро пахнущие, жгучие мази для суставов, от которых проходила самая лютая ломота. Я готовил горькие, как полынь, микстуры, что останавливали кровавый кашель и снимали лихорадку. Но главным моим изобретением стали «целебные пластины». Для этого я брал два тонких среза металлической коры, соединял их проволокой, а между ними вкладывал крошечный кусочек гриба-аккумулятора, предварительно нацарапав на меди простейшие руны-стабилизаторы. Эти примитивные приборы электротерапии, приложенные к больному месту, создавали слабое, но постоянное электрическое поле, которое стимулировало нервы и ускоряло заживление. Они действовали медленнее, зато надежно, и, главное, не требовали моего прямого участия.

Дни слились в один нескончаемый поток человеческого страдания. Вереница больных, казалось, никогда не закончится. Я работал от рассвета до глубокой ночи, едва успевая поесть. Илейка, с восторгом принявший на себя роль моего «подмастерья», без устали растирал в ступке травы. Аглая, молча и почти незаметно, по несколько раз в день появлялась в дверях сарая, ставя на верстак то кувшин с холодным квасом, то миску с горячей похлебкой. В ее взгляде я видел смешанное с тревогой восхищение. На заднем плане все это время, не умолкая ни на час, звучал стук топоров. Там, на отшибе, у самого леса, всем миром строили мой дом.

В одну из таких ночей, когда гул во дворе наконец стих, я вышел из душного, пропахшего травами сарая. Воздух был прохладным и чистым. В темноте, на фоне звездного неба, вдали, за околицей чернел силуэт моего почти достроенного дома. Я опустился на крыльцо, чувствуя, как гудит все тело. Да уж, тяжела ты, доля сельского знахаря! По окончании этой скорбной недели надо будет от нее как-то отходить — я все-таки пришел в это прошлое не для того, чтобы лечить крестьян от ревматизма. Мне нужно остановить конец света, не дать Лордам Света превратить эту планету в свою кормушку.

Похоже, нужно поставить себе четкие рамки: полгода, максимум — год я проведу в этой деревне. За это время я должен был до предела развить свой дар, используя близость Грани, которая была лучшим из всех возможных полигонов. Надеюсь, что смогу накопить стартовый капитал на продаже артефактов, чтобы не зависеть ни от кого. Изучить аномальную зону, составить ее карту, взять под контроль. А потом — в город. В Пермь, или, еще лучше, сразу в столицу. В центр интриг, политики, где и будут решаться судьбы мира.

И дворянин Верхотуров будет очень немаловажным фактором моего будущего возвышения. К его следующему приезду я должен был подготовить нечто большее, чем просто лечебные пластины и зажигалки. Надо так его впечатлить, чтобы он напрочь забыл мое «мужицкое» происхождение и навсегда увидел во мне не просто полезного помощника, а равного партнера.

Где-то со стройки снова донесся одинокий, упрямый стук топора — кто-то из особо усердных мужиков решил поработать и ночью, чтобы успеть в срок. Я усмехнулся. Судя по всему, мне тоже придется в ближайшее время поработать сверхурочно!

К концу недели поток страждущих иссяк, превратившись из бурной реки в тонкий ручеек из самых тяжелых или самых упрямых больных. Во дворе Кузьмича наконец-то воцарилась относительная тишина. В тот же день, ближе к вечеру, ко мне подошел староста Федот, вытирая о штаны потные от волнения руки.

— Готово, лекарь. Принимай работу. Всем миром старались, не покладая рук, как уговорились.

В сопровождении старосты и еще нескольких самых уважаемых мужиков я отправился на окраину деревни. Мой дом стоял на небольшом пригорке, у самой кромки леса. Он выглядел чужеродно, как гриб-переросток, выскочивший за одну ночь. Крепкий, ладный сруб из свежих, еще липких от смолы сосновых бревен, источал терпкий, здоровый запах. Вокруг дома, как я и просил, высился плотный, высокий частокол из заостренных кольев — серьезная преграда и для зверя, и для лихого человека. Отдельный, пристроенный сбоку просторный сарай-мастерская с широкими воротами довершал картину.

Федот, видя, что я с довольным видом осматриваю постройку, счел нужным добавить с хитрой, извиняющейся интонацией:

— Ты уж не взыщи, лекарь. Сложен дом на живую нитку, по-скорому. Год-другой, может, и простоит, а там уж, видать, и нижний венец проверить придется, и подконопатить надобно будет. Зато какой-никакой, а свой угол!

Я лишь усмехнулся. Год-другой. Мне большего и не требовалось.

Толкнув тяжелую, неоструганную дверь, я шагнул внутрь, и….А, черт! А дом-то абсолютно пуст. Ни лавок вдоль стен, ни стола, ни самой завалящей лежанки, а самое главное — нет печки. Лишь голые, пахнущие смолой стены, да тщательно выметенный от стружки дощатый пол.

Я сразу понял их замысел. Вот хитрецы! В нашем устном договоре про убранство и мебель не было ни слова. Они выполнили свою часть сделки буквально, до последней буквы. И оставили себе пространство для маневра. Теперь, когда у них снова появится повод обратиться ко мне, сразу была и оплата. Хочешь стол, лекарь? Исцели корову. Нужна лавка? Вправь вывих сыну. И так до бесконечности. Прагматично, по-крестьянски мудро.

Да ну и черт бы с ним. Пустой дом был даже лучше — меньше хлама придется выносить, когда придет время уезжать. А много барахла и не надо — я могу быть неприхотливым, если нужно для дела.

Выйдя наружу, я обернулся к замершему в ожидании старосте, на лице которого было написано и любопытство, и легкая опаска — а ну как «колдун» разгневается?

— Хорошая работа, Федот, — кивнул я. — Крепко сработано. Я доволен.

Староста и мужики облегченно выдохнули, заулыбались, и, довольно переговариваясь, убрались восвояси. Сделка состоялась к всеобщему удовольствию. Попрощавшись, они ушли, оставив меня одного в моем новом владении.

Я медленно обошел дом. Прикоснулся к шершавой, теплой поверхности бревен. Заглянул в просторную мастерскую, вышел на крыльцо и оглядел высокий частокол. Ну что же, стены есть, крыша над головой имеется. Впервые за все это время в прошлом у меня появилось нечто свое!

Но этого было недостаточно. Неизвестно, какие опасности ждут впереди. Несмотря на заступничество Верхотурова, этот сукин сын Ерофеев, наверняка, так просто не успокоится. А уж от тварей из леса, что подбираются с каждым днем все ближе и вскоре будут бродить всего в сотне шагов отсюда, этот частокол — не преграда, а смех.

У меня был дом. Но не было крепости.

Я вышел за ворота и посмотрел в сторону темнеющей стены Ведьминого леса. Там, в его молчаливых и опасных глубинах, было все, что мне нужно. Кора, впитывающая Силу. Камни, способные ее накапливать. Растения, из сока которых можно сварить зелье, делающее невидимое — видимым. Надо бы туда наведаться.

Приняв это решение, я вернулся в избу Кузьмича лишь за тем, чтобы забрать свой мешок и короб-ловушку, да договориться о покупке бытовой утвари на серебряные от Верхотурова. Все же Кузьмич — плотник, быстро должен мне и стол с лавками сделать и кровать. А мне пора было снова отправляться на охоту. Но теперь я шел в лес не за лекарствами для других, а за оружием и броней для своего дома. Пора было превращать эту деревянную коробку в неприступную цитадель.

***

Липкая грязь после прошедшего ливня хлюпала под разбитыми сапогами отца Иоанна, такая же серая и беспросветная, как небо над головой и горе в его душе. За его спиной, из низкой, почерневшей от времени избы, донесся задавленный, нечеловеческий вой — плач матери, у которой только что на руках умер любимый ребенок.

Он прислонился к холодным, влажным бревнам, и ему показалось, что не сруб холодный, а сам он пустой и вымороженный изнутри. Он все еще чувствовал фантомный холодок детского тельца на своих руках. Тех самых руках, которые ничем не смогли. Он читал молитвы, пока не сорвал голос, он умолял, он просил, он требовал у Бога чуда, но иконы в красном углу молчали. Небеса были глухи. Бог, которому он отдал всего себя, в очередной раз оказался лишь бессильным зрителем земного ада.

Вернувшись в свою крошечную, холодную келью, он опустил взгляд на свои пустые руки, и вера, бывшая до этого дня гранитной скалой, с оглушительным треском раскололась. Что толку в его проповедях о Царствии Небесном, если он не может предотвратить царство скорби в одной-единственной избе?

В отчаянии он рухнул на колени перед потемневшим иконостасом. Это был уже не разговор с Богом. Это был допрос. Бунт измученной души. «Где Ты был?! — срывался его беззвучный крик. — Почему Ты смотришь и молчишь?!»

Он молился, пока не иссякли слезы и силы, и там, на ледяном дощатом полу, провалился в тяжелый, рваный сон.

И во сне он увидел Свет.

Это не было сном в привычном смысле. Он оказался в пространстве без начала и конца, залитом ослепительно-белым, но не режущим глаза, а ласковым и теплым сиянием. Свет был повсюду. Он был воздухом, которым дышишь, и тишиной, которая была красноречивее любых слов.

У Света не было голоса, но отец Иоанн «слышал» его, ощущал его теплое сияние каждой частичкой своей души. В его сознание хлынул поток абсолютного, чистого сострадания и … надежды. Свет окутал его горе, не осуждая, не утешая словами, а просто разделяя его, и от этого оно стало легче. Затем пришла волна всепрощающей, материнской любви, которая смыла с его души всю боль, весь гнев, всю вину.

А затем Свет показал ему преображенную, исцеленную Землю. Он увидел ту самую девочку, Машеньку, — здоровую, румяную, бегущую по полю ромашек. Увидел безногого солдата Афанасия, которому он носил причастие, — тот отбрасывал костыли и начинал танцевать. Увидел, как его собственная вера, до этого слепая и беспомощная, обретает руки, способные творить. Мир без слез, без болезней, без страданий.

И последнее, что передал ему Свет, было обещание. Что эта исцеляющая сила может быть дарована ему. Что он, Иоанн, смиренный сельский батюшка, избран стать ее первым проводником. Что для этого нужно лишь одно — отбросить веру в молчаливые доски и краски и поверить в этот живой, деятельный, любящий Свет.

Отец Иоанн проснулся на холодном полу своей кельи. Бледный утренний свет едва пробивался сквозь заиндевевшее окошко. Он лежал на ледяных досках, но внутри него горел огонь. По его щекам текли слезы, но это были слезы не горя, а невиданного, экстатического восторга. Сомнения, терзавшие его годами, сгорели в этом огне без следа. На их месте осталась лишь стальная, несокрушимая ясность.

Ему было явлено нечто большее, чем чудо. Ему было даровано Откровение. Старые иконы в углу смотрели на него тусклыми, слепыми глазами. Он больше не нуждался в них. Этой ночью Бог перестал быть далеким сказанием. Он стал живой, дышащей силой внутри него самого. И он принесет весть о Нем этому страдающему миру.

Глава 10

Не знаю, показалось мне или нет, но Ведьмина поляна встретила меня в этот раз как-то иначе. Та же гнетущая, неестественная тишина висела под сводами корявых деревьев. Тот же резкий, бьющий в нос запах озона стоял в воздухе. Но теперь в этой тишине я чувствовал не только гнетущую угрозу, но и какие-то новые чувства. Уважение. Страх.

Мелкие твари, «черви», которые раньше беспечно ползали по изумрудно-зеленой траве, теперь при моем приближении старались убраться куда подальше. Едва я делал шаг, робкие ройки «светлячков» разлетались, как испуганные мотыльки, а земля передо мной буквально начинала кишеть: «черви» спешно расползались во все стороны, зарываясь глубже в землю, прячась под корни, лишь бы не попасться на моем пути. Очевидно, твари теперь инстинктивно чувствовали мою приближающуюся ауру, чего я не замечал за прошедшую неделю, с головой уйдя в лечение селян. Вокруг меня как будто образовался невидимый купол, зона тишины и чистоты, в которую не решалась сунуться низшая нечисть из-за Грани. Я больше не был здесь чужаком, дичью, забравшейся в чужое логово. Грань признала меня одним из высших хищников.

Поразмыслив, я решил, что это не так уж плохо. Конечно, теперь для охоты на мелких энерготварей придется постараться: они уже не идут в мои руки также просто, как прежде. Но зато это развязало мне руки: вместо того чтобы постоянно отбиваться от мелкой дряни, я мог наконец заняться настоящим исследованием и пройти глубже в лес. Я знал лишь об одной прорехе, но кто сказал, что в лесу нет еще? Да, через такие микрощели не попасть высшим существам другого мира, наподобие Лордов Света, но для людей и мелочь сейчас опасна.

Второй неоднозначной новостью для меня стало несомненное расширение пораженного участка леса. То ли стык реальности истончался сам, то ли тут поспособствовала моя активность, но площадь Ведьминой поляны в сравнении с виденным мною в первый раз явно увеличилась. Плохо! Так и до Прорыва недалеко.

В процессе осмотра моих будущих, я надеюсь, владений, мое внимание привлекла старая плакучая ива, росшая чуть в стороне, в овраге у ручья. С виду — обычное дерево, разве что листва казалась слишком уж сочной, с нездоровым, желтоватым глянцем. Но я чувствовал — от нее веяло угрозой. Не дойдя десяти шагов, я остановился и активировал энергозрение.

Мир потускнел, будто подернулся сепией, все цвета как бы «состарились», стали тёпло-коричневыми, как на старой фотографии. И в этом коричнево-буром лесу ива буквально вспыхнула гигантским факелом! Но интересовало меня не ее собственное слабое свечение, а то, что жило внутри: ствол дерева пронизывала, словно червь — яблоко, длинная, извивающаяся энергетическая сущность. Она оплетала сердцевину, сливаясь с соковыми каналами, и жадно пила жизненную силу дерева. Ба! Да похоже, что это «полоз»! В будущем таких уже не встречалось, это архаичный вид энерготварей, виденный мною лишь на рисунках из хроник Ордена. Паразит-древосос, абсолютно неподвижный, пока его носитель нетронут. Но стоило живому существу прикоснуться к «зараженному» дереву, как «полоз» мгновенно атаковал, впрыскивая через кору дозу парализующего энергетического яда.

Забавно было смотреть на этого «дедушку» хорошо знакомых мне Гидр и Щитомордников. Ощущения того же порядка, будто едешь на своем «Громе» со встроенной энергозащитой, а навстречу тебе катит древний «Мерсье-ЭлектрИк» с деревянным кузовом и клаксоном. Энергомагам моего времени придется иметь дело с намного более опасными тварями — те же Гидры, например — многоглавый клубок, замерший где-то под землей, да так что хрен обнаружишь. А здесь все чинно-благородно: вот он, в стволе, хочешь — бей, не хочешь — просто обойди. Эх, наивные времена!

Отметив в уме расположение этой засады, я спокойно обошел иву стороной.

Дальше, на небольшой полянке, меня ожидало еще одно открытие: среди мха виднелся идеально круглый островок сочной, изумрудной травы. Казалось, она так и манила усталого путника: приляг, отдохни! Правда, отдых будет последним: прямо под дерном, распластавшись, как огромный скат, лежала неподвижная тварь размером с тележное колесо. От ее плоского тела тянулись вверх тысячи тончайших энергетических нитей, которые пронизывали каждый корешок, каждый стебелек на поляне, превращая ее в ловушку. Это, господа, ни что иное как примитивная «Клеть». Стоит наступить на эту траву, и тварь немедленно пропустит по телу жертвы парализующий ток. А затем, не спеша, начнет высасывать жизнь, попутно превращая тело в удобрение для своей лужайки-убийцы. Жуткий и в то же время гениально устроенный монстр! Обозначив для себя и эту смертельную ловушку, я двинулся дальше, решив заняться и тем и другим в следующий раз. Сегодня я пришел не для того, чтобы чистить лес — мне всего лишь нужны ресурсы.

Сбор материалов прошел на удивление буднично. Я больше не шарахался от каждого шороха. Я шел по своему новому владению, как хозяин. Спокойно срезал пласты металлической коры, выкапывал кристаллы песчаника, собирал «громовой мох» — основной ингредиент для создания свето-шумовых гранат в будущем. Никто не смел мне мешать.

Возвращаясь к своему новому дому, я размышлял. Да, новые силы давали мне почти полную безопасность. Но в то же время я осознал, насколько этот лес смертелен для любого другого. Стоит прийти сюда людям Верхотурова, они бы и ста шагов не сделали. Их бы сожрали, парализовали, отравили, иссушили до дна. Этот лес, этот неисчерпаемый источник богатства и Силы, мог принадлежать только одному человеку. Тому, кто понимает его правила. Мне. Надеюсь, Илья — как его там? ах да, Васильевич — тоже это понимает, и мы обойдемся без человеческих жертв.

Выйдя к окраине деревни, я аж удивился: в этот раз меня никто не встречал. Ну надо же! А так можно было? Наконец-то меня оставили в покое. Алилуйя.

Дом встретил меня дивным запахом свежесрубленного дерева и гулкой пустотой. Пройдясь по упругим струганным половицам, я наскоро наметил план работ: что следует сделать в первую очередь, а что можно отложить на потом. Только и сделал, что к Кузьмичу на подворье сходил, да с Аглаей договорился еду мне приносить в течение месяца в обмен на одну лечебную пластину. Не самому же мне готовить? А пластин я много наделал, пока лечением деревенских занимался. Так что одной не жалко.

Вернувшись обратно, снова осмотрел дом. Он всем был хорош, но многого в нем не хватало, и некоторые досадные недоработки уже начали меня раздражать. Во-первых, у дома не было остекления. Оконное стекло тут доступно лишь господам — в деревнях про него и не слыхивали. Конечно, есть ставни, но помогают они слабо: если ветер дует в окно, все равно все продувает сквозь щели. Сейчас, пока тепло, это не особенно важно, но вот кончится недолгое уральское лето, и станет холодновато… В общем, надо бы устроить локальные энергомембраны по типу тепловой завесы, только в разы эффективнее.

Другой момент — печь, которой тут нет. Я, конечно, могу согреться и так, но стоит ли тратить магические ресурсы на такую примитивную вещь как отопление? Ну и третий аспект — безопасность. Весь двор стоит защитить рунною записью. И наверное, по важности третий пункт намного перекрывает остальные!

Решив начать с защиты своей ценной тушки от всяких посягательств, я вышел на задний двор, достал нож и мешочек с древесной смолой. Сделав на большом пальце небольшой надрез, смешал каплю своей крови со смолой. Не лучший вариант рунного аспекта, но пока сойдет.

Первым делом я подошел к угловому столбу частокола и твердой, уверенной рукой начал вырезать на дереве первую защитную руну — сложный символ, предназначенный для того, чтобы отпугивать мелких энергетических сущностей — очень актуально с учетом близости измененного леса. Затем, обмакнув кончик ножа в эту густую, бурую массу, втер ее в вырезы на столбе. Как только я провел последнюю черту, вязь на мгновение вспыхнула мягким синим светом и тут же погасла, впитываясь в дерево, став его частью.

Теперь предстояло выполнить еще дюжину таких, и можно спать спокойно.

Я как раз заканчивал вырезать третью руну — сложную вязь, предназначенную для создания помех в «энергозрении» тварей — как до моих ушей донеслись полные отчаяния и животного страха крики. Слышались они со стороны деревни. Черт побери, да будет у меня хоть один спокойный день?

Не успел я выйти за ворота, как ко мне уже бежали, спотыкаясь и размахивая руками, несколько мужиков.

— Лекарь! Беда! — задыхаясь, выкрикнул один из них, староста Федот. — Из лесу мужик вышел. Не тутошний, со Всесвятского, с другого села! Страшный, будто неживой! Глаза пустые, идет и качается! Степана нашего, дурня, подстрелил, когда тот подойти хотел, спросить, чего надобно! Помоги, лекарь, окромя тебя — некому!

Проклятье! Бросив работу, я помчался на околицу, где уже собралась небольшая гудящая толпа. Картина, открывшаяся мне, была безрадостной. На земле, привалившись к забору, сидел молодой парень, держась за бедро, из которого торчал короткий, толстый арбалетный болт. Вокруг него причитали бабы. А в паре десятков метров, у самой кромки леса, стоял он.

Высокий, заросший, одетый в потрепанную поддевку и широкие полотняные штаны мужик — то ли охотиться вышел, то ли бортничать. Но дело, конечно, было не в его занятии и не в одежде… Пустые, немигающие, широко распахнутые глаза. Мелкие, дерганые, «кукольные» движения головы. Едва заметная, грязная и злая аура, сочившаяся из тела. Нужно было быть слепым, чтобы не узнать эти симптомы! «Клещевик». Только на этот раз тварь выбрала себе носителя куда опаснее волка: в руках у одержимого был тяжелый, заряженный самострел.

Он заметил, как я вышел из толпы. Его голова дернулась в мою сторону с неестественной, птичьей резкостью. Без предупреждения, без прицеливания, он неуклюже, но невероятно быстро вскинул оружие. Я инстинктивно рванул вперед, одновременно уходя с траектории выстрела. Мимо моего уха, черканув по волосам, со злым, сухим свистом пронесся болт и с глухим «тудум» вонзился в бревенчатую стену избы позади меня.

Толпа в ужасе отхлынула. Одержимый, не обращая на них внимания, начал перезаряжать самострел, натягивая тетиву. Движения его были медленными и неловкими — тварь внутри, очевидно, с трудом разбиралась в сложной механике человеческого оружия. Но у меня оставалось еще несколько секунд.

Атаковать издалека — значит рисковать словить следующий болт уже в грудь. Защиты нет, и энергокнутом не остановить — банально не успею, да и может стрела в кого из селян попасть! Нужно было сокращать дистанцию. Пока он возился с перезарядкой, я продолжал бежать, несясь прямо на него.

Заметив мой маневр, он бросил недозаряженный самострел и выхватил с пояса длинный охотничий нож. Я ожидал этого, выставив вперед на бегу руку. С кончиков моих пальцев сорвался короткий, похожий на удар хлыста, разряд — сокращенный вариант энергокнута. С резким, сухим треском он ударил одержимого в плечо. Его тело выгнулось, рука с ножом на мгновение онемела и повисла плетью, белесые бессмысленные глаза налились кровью. Этого мгновения мне хватило, чтобы подскочить вплотную.

И вот безумная морда кудлатого мужика качается прямо передо мной. Ударить его ножом под кадык — что может быть проще? Но… может быть, попытаться спасти его? Все-таки он человек — не волк! Или просто зарезать ножом? Если зарезать, то одержимый будет мертв, а с клещевиком справиться станет проще. Но может попытаться спасти его жизнь? Если этот хрен останется жив, можно сделать его егерем или помощником каким.

Мысли пролетели в долю секунды, и в итоге я решил рискнуть. Скинув энергокнут, бью его сильным нейроимпульсом. Но тварь внутри сильна: быстро преодолев паралич, она восстановила контроль, и марионетка вновь ожила. Глаза мужика вспыхнули холодной, нечеловеческой яростью. Нож в его руке метнулся вперед, целясь мне в живот. Я отбил удар предплечьем, чувствуя, как острая сталь распарывает рукав и кожу. Только недавно ведь зажило все, и то пришлось подстегивать регенерацию! Бой перешел в яростную, близкую свалку. Он не чувствовал боли, а его дерганые, непредсказуемые движения было сложно считать. Шатаясь, как пьяный, он одновременно размахивал ножом и пытался ударить меня тяжелым кулаком левой руки. Я уворачивался, блокировал удары, нанося в ответ короткие, точечные нейроимпульсы по рукам, ногам, пытаясь обездвижить марионетку. Хоть это и плохо действует на жертву «клещевика» другого варианта действий у меня не было. Наконец, улучив момент, когда он в очередной раз замахнулся, я шагнул ближе, пропуская его руку над своим плечом. Моя ладонь легла ему на затылок, в то самое место, где череп соединяется с позвоночником.

В этот мощный, концентрированный удар я вложил все силы. Разряд, обращенный на клещевика, что сидел внутри бедолаги, выжег дотла саму связь между тварью-кукловодом и ее игрушкой. Тело в моих руках мгновенно обмякло, как будто из него вынули все кости, и тяжело рухнуло на землю. Бой был окончен.

Я, тяжело дыша, стоял над поверженным врагом. В наступившей тишине было слышно лишь, как стонет раненый Степан. Из неподвижного тела охотника начал подниматься уже знакомый мне темный, копошащийся сгусток. Из последних сил создав энергокнут, я крепко приложил тварь, стараясь, однако, не убивать.

Торопливо оглядываюсь на зевак, вижу среди них белокурую голову Илейки.

— Эй, малой, сгоняй-ка к моему двору, там в сенях коробочка берестяная лежит. Знаешь? Вот, хватай ее и дуй сюда! Да не бойся ты, — подбодрил я мнущегося паренька, — там ничего сейчас страшного нет. Пока еще нет…

Пока Илейка бегал за ловушкой, пришлось еще пару раз стегануть тварь магическим хлыстом. Мужик из леса начал тихо стонать, но отвлечься, чтобы проверить его состояние, я не мог: клещевик, даже ослабленный, очень опасен.

Наконец Илейка возвратился, таща под мышкой берестяной короб. Не теряя времени, я отправил тварь в ловушку, а затем и поглотил его, чувствуя, как мой резерв, опустевший за время боя, снова наполняется силой.

Ко мне, робко оглядываясь на раненого Степана и еле живого лесовика, начали подходить благодарные крестьяне во главе со старостой Федотом. Но я, почти не слыша их, смотрел на свои пустые, испачканные в крови руки, на лежащий в пыли самострел. Опасненько, черт побери! Да, я победил, но вообще-то, в этот раз могло обернуться по-всякому. С этим надо что-то делать: раз за разом выходить против вооруженных врагов с голыми руками — глупость и верный путь в могилу. Моя Сила велика, но еще не безгранична, а тело, увы, смертно. Мне срочно, крайне срочно нужно оружие!

***

Купец второй гильдии Василий Захарович Ерофеев сидел в своей добротной, обшитой дубом конторе и пытался сосредоточиться на приходных книгах. Но цифры расплывались перед глазами. Восьмой день он не находил себе места от ярости и унижения. Мало того, что этот выскочка Молниев избежал расправы, так еще и знатный столичный барин, адъютант самого губернатора, взял его под защиту, выставив капитана посмешищем. Уже весь уезд знает о его позоре! А такое не смывается так просто: этакое поношение, пожалуй, и правнукам припомнят!

Вдруг тяжелые дубовые двери с грохотом распахнулись, прервав его мысли. На пороге, шатаясь, стояли двое. Ерофеев не сразу узнал в этих оборванных, перемазанных грязью людях с безумными глазами своего приказчика Кондрата и дюжего молотобойца Архипа. Всего два дня назад он послал их и еще троих самых крепких парней на разведку в тот проклятый лес — разузнать, что там есть полезного. А то слух о «вечных» зажигалках, собранных проклятым Молниевым прямо на коленке уже по всей округе разошелся. Как раз благодаря Верхотурову, будь он не ладен! И прибрать к рукам такой полезный лес было бы кстати, и вполне возместило бы убытки Ерофеева. Но вот от посланных людей два дня не было ни слуху ни духу. И вот — вернулись. Двое.

— Что за черт?! — рявкнул купец, поднимаясь из-за стола. — Где остальные? Что случилось?

— Беда, Василий Захарыч… ой, беда… — забормотал Кондрат, плюхаясь на пол и хватаясь за голову. Архип, здоровенный детина, способный в одиночку поднять наковальню вместе с чурбаном, дрожал, как осиновый лист, и лишь бессмысленно таращился в одну точку.

— Говори толком, ирод! — взревел Ерофеев, подскочив к приказчику.

И Кондрат заговорил. Его рассказ был сбивчивым, бессвязным, полным суеверного ужаса. Он лепетал, заикаясь, перебивая сам себя, и из этого бреда медленно, как утопленник под багром пристава, всплывала картина увиденного ими нечеловеческого кошмара.

—…а там, кормилец, трава… зе-зеленая такая, сочная… Митька, дурень, на ягоду позарился, шагнул…, а она его как будто… схватила! Он кричит, а ноги в земле вязнут! И сохнуть стал, прям на глазах сохнуть, будто из него жилу тянут! Мы и сами застыли от этого ужаса! Минуты не прошло — от него, от Митьки-то, один костяк остался! А трава вокруг еще зеленее сделалась!..

Он замолчал, сотрясаясь от рыданий. Купец, побагровев, схватил его могучей пятерней за бороду.

— А ну дыхни! Перепились, небось, до чертиков, а теперь мне тут побасенки рассказываете!

Но дыхание Кондрата, не сказать, чтобы чистое, сивухой ни в коей степени не отдавало. Да и не посмел бы он. Неужели правда? Иль умом тронулся помощничек?

Ерофеев, похолодев, повернулся к Архипу.

— А остальные? Петруха, Семен?

Архип вздрогнул, его взгляд сфокусировался на купце, но в шальных глазах его не было ничего осмысленного — лишь дикий, животный ужас плескался на их неглубоком дне.

— Петруха… он к дереву прислонился… отдохнуть, — прохрипел гигант. — Да как закричит! Мы к нему, а у него рука… рука, Василий Захарыч… на глазах чернеть стала! Будто обуглилась! Он ее отдернуть, а она… хрустнула и отвалилась… как гнилая ветка… А из ствола дерева… на нас… змея какая-то… не змея, тень, не тень… глянула…

— А Семен? — почти шепотом спросил Ерофеев.

— А Семена мы уж и не помним, где потеряли… в страхе бежали, не разбирая дороги…, а за нами не гнался никто, окромя тишины… тишина гналась, Захарыч! Тишина! Холодная, мертвая…

Ерофеев отступил на шаг. Он был человеком практичным, в бесов не верил. Но сейчас он смотрел на двух своих лучших, сломленных ужасом работников и понимал: это не пьяный бред. Это правда. Против такого не пошлешь мордоворотов с дубьем. Это была уже не его война. С нечистью должны бороться те, кому по сану положено. А с зарвавшимся дворянином — те, кто чином выше.

— Силантий! — зычно крикнул купец.

Внутрь заглянул приказчик-счетовод.

— Налей им по шкалику, да и гони в шею, пусть охолонут!

Кондрат и Архип, не веря своему счастью, буквально на четвереньках выползли из конторы.

Василий Захарович тяжело опустился в кресло. Ярость ушла, уступив место холодной, змеиной расчетливости. Да что же это такое творится? То Мишка этот, подлец, людей его калечит. То теперь вообще — трава да дубы. Последние времена наступают, не иначе! Надо чтобы начальство разобралось. Иначе — беда. Погибель всему. Только на власти и можно уповать! Они умные, по-французски не зря балакают. Они разберутся.

Он достал два листа лучшей гербовой бумаги, перо, чернильницу, и долго, высунув язык и скрипя пером, занимался не шибко знакомым ему делом: писал кляузы.

Первое письмо, каллиграфическим, убористым почерком, было адресовано в Пермскую епархию, на имя самого Владыки. Ерофеев, как ревностный благотворитель и блюститель веры, не просто жаловался на какого-то Молниева, нет — он буквально бил в набат! Верноподданейше доносил, что в Кунгурском уезде, близ его земель, «открылось средоточие скверны бесовской, губящей души и тела православных христиан». Он тонко, вскользь, упоминал некоего Михаила, отмеченного странной силой, не то как виновника, не то как первую жертву, совращенную силами ада. А главный удар наносил… по местному священнику, со скорбью отмечая, что отец Василий «проявил преступное бездействие, а может, и злонамеренную трусость, оказавшись неспособным оградить паству от зла», и просил Владыку прислать комиссию для расследования, не вступил ли местный поп «в сговор с силой нечистой из корысти или по слабости духа».

Второе письмо было еще хитрее. В канцелярию генерал-губернатора, касательно его превосходительства, адъютанта генерал-губернатора Верхотурова Ильи Васильевича. Здесь Ерофеев уже выражал не гнев, а «глубочайшую и искреннюю обеспокоенность». Сообщал, что «уважаемый дворянин по необъяснимой причине попал под сильное влияние опасного простолюдина», за которым замечены «деяния, здравым смыслом необъяснимые». Конечно, он ни в чем не обвинял господина адъютанта Верхотурова. Что вы, как можно! Нет, он переживал за него. Ерофеев выражал опасение, не был ли разум благородного Ильи Васильевича «опутан злыми чарами», и смиренно просил его превосходительство «оказать милость и прислать сведущих людей для расследования, дабы оградить честь дворянского мундира и государственную безопасность от козней колдовских».

Перечитав оба письма, купец удовлетворенно хмыкнул. Он аккуратно сложил их и запечатал личной печатью с гильдейским гербом.

Раз дубины и кулаки не помогли, теперь в бой вступали сургуч, перо и бюрократия. А это было оружие куда более страшное. Там, в Перми, разберутся. А если надо будет дать ход делу — подмажем! Не в первый раз…

***

Два дня прошли в уединении и труде. Мой новый дом, был уже не совсем пуст и быстро превращался из простого сруба в укрепленный пункт и лабораторию. Ночи стали спокойнее. Несколько раз за ночь я просыпался от слабого гула защитных рун на заборе — это мелкие «черви», постепенно расползающиеся по округе, натыкались на невидимый барьер и, получив легкий разряд, уползали прочь. Моя крепость работала, охраняя не только меня, но и не допуская тварей в деревню.

Это позволило мне сосредоточиться на более тонких вещах. Во-первых, позаботился о спасенном из-под влияния клещевика мужике. После моего «жесткого излечения» он оказался парализован. Договорился устроить его у старосты Федота и запустил регенерацию нервных волокон. Несколько дней, и будет как новый.

Во-вторых, продолжил заниматься домом. К вечеру второго дня я закончил работу над первым настоящим охранным артефактом. Не просто барьером, а системой раннего предупреждения. Я взял гладкий речной камень, часами вырезая на нем сложную руну-резонатор, а затем соединил его тонкой медной проволокой с маленьким бронзовым колокольчиком, который выменял у Кузьмича на целебную мазь. Подвешенный над дверью, этот примитивный, но эффективный прибор молчал. Но стоило существу с сильной энергетической аурой — будь то маг или крупная тварь — пересечь внешний периметр, как камень должен был нагреться, передав импульс по проволоке и заставив колокольчик издать тихий, мелодичный звон.

Установил энергомембраны на окнах. Теперь ни воздух, ни комары уже не летели внутрь. Кроме того, я решил проблему освещения. Больше никаких вонючих, коптящих лучин. В нескольких глиняных горшках, плотно закрытых крышками с единственным отверстием, я разместил колонии специально обработанного мха и по кусочку гриба-аккумулятора. Теперь по ночам моя мастерская заливалась ровным, мягким, белесым светом, не дающим ни дыма, ни пляшущих теней.

Я как раз проверял соединение на «сигнальном амулете», когда до моих ушей донесся шум, чуждый этой деревне. Это не был скрип крестьянской телеги или мычание коров. Это было звонкое ржание породистых лошадей, скрип дорогих рессор, громкие, полные праздной уверенности голоса и взрывы хохота.

Выйдя за ворота, я увидел их. К околице подкатили два легких, щегольских экипажа, запряженных парой сытых рысаков. Из них высыпала компания из пяти молодых людей, одетых по последней столичной моде: яркие сюртуки, узкие панталоны, цилиндры на головах. «Золотая молодежь» из Кунгура или даже откуда подальше, очевидно, изрядно заскучавшая в уездной глуши и решившая развеяться, съездив поглазеть на «деревенского колдуна», слухи о котором, похоже, дошли и до города.

Они вели себя как хозяева жизни. Громко обсуждали убогость изб, с показным отвращением морщились от запаха навоза и потешались над высыпавшими на улицу редкими крестьянами, отпуская в их адрес сальные шуточки. Они приехали за представлением, и вся деревня была для них сценой.

Заметив кучку деревенских ребятишек, с любопытством и страхом глазевших на них, один из дворян — самый элегантный и, на первый взгляд, спокойный — с ленивой усмешкой шагнул вперед.

— Ну что, jeunes mesdames et messieurs, (юные мадам и месье) не желаете развлечься?

— Le prince Golitsyne a décidé de combler les villageois de ses bienfaits! (Князь Голицын решил облагодетельствовать поселян!) — пьяным голосом выкрикнул один из дворянчиков.

Оп-па! Да это, выходит, молодой князь Голицын! Быстро просканировав его, я тотчас же почувствовал исходящую от него ауру — тонкую, едва заметную, но неприятно знакомую. Так и есть! И тут же ко мне пришло понимание, что Голицын уже успел где-то стать магом! Что вскоре и подтвердилось самым наглядным образом.

Юный князь обратил внимание на тощую, шелудивую дворнягу, что крутилась у колодца в надежде на подачку.

Скучающим движением он щелкнул пальцами.

Собака вдруг истошно взвизгнула, будто ее ошпарили кипятком. Ее тело неестественно выпрямилось, и, заскулив от боли и недоумения, она встала на задние лапы. Передние лапы нелепо задергались, и она начала неуклюже, с подвыванием, «танцевать», кружась на месте. В ее мутных глазах стоял неподдельный ужас, мышцы сводило судорогой, но невидимая сила заставляла ее продолжать этот жалкий танец.

Друзья Голицына взорвались хохотом. Деревенские дети, не понимая скрытой за этим «фокусом» жестокости, тоже прыснули со смеху, тыча в потешную собачонку пальцами.

Но я не смеялся. Не до смеху тут было. Вот дерьмо! Да это же примитивная форма магии «марионеточника»! Точное, хирургическое управление чужой нервной системой. Пока еще в неуклюжем исполнении — Голицын, понятное дело, не успел ее освоить в полной мере. Да и знаний предыдущих поколений за ним нет — он сам первый в своем роде маг. Но эту технику ни с чем не спутаешь. И в памяти, как клеймо, вспыхнул образ другого Голицына, из моего времени, из свиты Иерарха Адамантоса. А здесь я вижу, получается, его предка — родоначальника настоящего, магического рода Голицыных, а не просто княжеского, но бездарного рода, как было до прихода магии.

Наконец, вдоволь насладившись зрелищем, компания заметила меня, неподвижно стоящего у ворот своего дома. Их смех стих. Голицын, с тем же скучающим видом, щелкнул пальцами еще раз. Дворняга мешком рухнула на землю и, скуля и поджимая хвост, уползла прочь. Он медленно повернулся ко мне. В его глазах было ленивое, оценивающее любопытство хирурга, разглядывающего новый препарат.

— А вот, я полагаю, и сам виновник нашего визита, — протянул он с легкой, снисходительной усмешкой. — Местный чародей. Ну, здравствуй, месье чудотворец. Показывай, чем удивишь просвещенную публику!

Посмотрев на этого хлыща, я лишь тяжело вздохнул. Нда, от осинки не родятся апельсинки. Что потомок твой был мудаком, что предок!

И в ладонях моих вспыхнуло два энергокнута.

Глава 11

Князь смотрел на меня с непередаваемой смесью ленивого высокомерия и неприкрытого вызова. Его дружки, усмехаясь, ждали представления. А куда денется этот деревенский мужик? Сейчас начнет юлить, кланяться и показывать свои фокусы, пытаясь угодить скучающим господам.

А у «мужика», то бишь у меня, внутри уже поднялась и закипела холодная, дикая ярость. В моей прошлой жизни, в роду Молниевых, как впрочем и во всех прочих, с самого детства, с момента когда юный аристократ хоть чего-то начинает понимать кроме «агу-агу», ему вбивают в голову: ты не такой как все, ты не простолюдин, ты — Одаренный, ты надежда семьи, опора Империи, ты — соль земли. Веди себя подобающе и не смей ронять родовую честь! Так что, за один лишь подобный тон можно было в буквальном смысле головы лишиться. Все как полагается: вызов на дуэль, секунданты, схватка, хоть по закону это и запрещено…, а потом все списывают на несчастный случай на тренировке. Камеры? Да какие камеры, побойтесь Бога! Эти штуки — для простонародья… Так что реакция на неуважительное обращение была практически инстинктивной и очень резкой. На уровне рефлексов.

Единственное, что меня удерживало от желания пустить в дело энергокнуты прямо здесь и сейчас — это очевидное невежество этих болванов. Конечно, откуда им знать, кто я таков? Откуда знать им, что уже через несколько лет сам Государь Император дарует дворянство всем «одаренным», и такие, как я, станут новой знатью. И к этой мысли их, старую, изнеженную аристократию, пора было приучать. Жестко и без сантиментов.

Чтобы немного привести их всех в чувство, я встряхнул энергокнуты, так что они затрещали, разбрасывая искры и вспышки света. Господа побледнели и отшатнулись. Решив, что достаточно привлек их внимание, я убрал бичи и произнес:

— Я вам не ярмарочный скоморох, чтобы потешать скучающих господ дрессировкой собачек.

Мой голос прозвучал спокойно, но в наступившей тишине каждое слово резало, как стекло.

Намек был более чем прозрачен. Лицо Голицына застыло. Его друзья, напротив, взорвались. Первый испуг прошел, прогоняемый парами алкоголя, и к этим гонористым ребятам быстро вернулось самообладание. Слишком быстро, как по мне.

— Да ты в своем ли уме, смерд?! — рявкнул один из них, здоровенный рыжий детина в темно-зеленом сюртуке, делая шаг ко мне и замахиваясь тростью. — Ты знаешь, с кем говоришь?! На колени, и проси прощения у князя, не то мы тебе на месте все кости переломаем!

Они двинулись было ко мне, но я не шелохнулся, лишь смерил их ледяным взглядом и приготовился мгновенно выставить «пламенный щит».

— Я не произносил имени князя, — все тем же ровным тоном проговорил я. — Но ежели вы согласны, что дрессировка собачек — это занятие для скоморохов, и немедленно применили эту сентенцию к своему приятелю… то сие суть ваше умозаключение, а не мое!

Грозно надвигавшиеся дворянчики в недоумении остановились. Не каждый день услышишь слово «сентенция» от деревенского мужика! Суда по растерянным физиономиям, они не сразу поняли словесную уловку, но почувствовали, что их только что выставили полными дураками.

— Серж, похоже, он только что славно тебя умыл! — раздался скептический голос одного из дворян.

Рыжий побагровел и уже открыл было рот для новой ругани, но Голицын остановил его властным жестом.

Лицо князя, остававшегося в стороне от перепалки, выражало целую гамму чувств. По лицу перекатывались желваки, в темных глазах горел злой огонь. Он понял все, и, судя по всему, принял вызов. Его взгляд вдруг стал тяжелым, давящим, и я ощутил тонкое, почти невесомое, как паутина прикосновение. Чужая воля попыталась проникнуть в нервную систему, нащупать «нити» управления, чтобы заставить мои колени согнуться, чтобы унизить меня, поставить на место.

Да он издевается!

Лицо мое невольно расплылось в усмешке. Несмотря на ничтожность моих теперешних сил, умения замыкать внутри себя энергию, противостоя вот такому воздействию, никто меня не лишал. Эта примитивная, грубая атака была для меня комариным укусом, если не считать, что комар способен проткнуть хотя бы кожу, а умение князя Голицына в моем отношении непригодно даже для этого.

Однако, несмотря на примитивность атаки, я был впечатлен. Магия только-только пришла в этот мир, а молодой аристократ уже начал практиковаться, пусть даже на таком примитивном и, прямо скажем, хулиганском уровне. Не зря Голицыны в будущем станут одними из лучших марионеточников Империи!

Но этому неумехе до вершин еще далеко. Даже атака его потомка в том памятном сражении была в разы искуснее и сильнее.

— Пытаетесь что-то сделать, князь? — лучезарно улыбнулся я. — Не утруждайте себя. Ничего не выйдет. Ваш потолок — собачки.

Голицын бешеным, буквально змеиным взглядом впился в мое лицо. Еще бы: его оружие, его дар, его знак превосходства над чернью — не сработало. Он уставился на меня, как на будущего мертвеца.

— Впрочем, — продолжил я, решая, что пора заканчивать эту комедию, — если ваши благородия и впрямь жаждут острых ощущений, милости прошу. Прогуляйтесь до Ведьминой поляны, она тут, в лесу, недалеко. Уверяю вас, впечатлений и настоящих чудес там хватит надолго. Я, конечно, вам этого не советую…, но вы ведь господа серьезные. Вам лучше знать, где искать себе забавы.

Голицын бросил на меня оценивающий взгляд. Умен, зараза! Явно он почувствовал подвох и больше не собирался играть по моим правилам. Оглянувшись по сторонам, он резко обернулся к ближайшему из крестьян, наблюдавшем за этой сценой, и властно бросил:

— Эй, мужик, подойди-ка сюда! Что это ваш лекарь нас пугает? Что за Ведьмина поляна такая у вас, и что за лес? Ну-ка, выкладывай все без утайки!

Крестьянин, старик с окладистой бородой, видя, что барский гнев направлен не в его сторону, и можно поговорить, подошел ближе, снял шапку и с хитрым, похожим на кукиш за спиной, смирением отвечал:

— Лес-то, барин? Лес как лес, да только с недавних пор порченый стал,

Рыжий детина, которого дружки называли «Серж», нетерпеливо фыркнул:

— Ты нам зубы-то не заговаривай, старый! Конкретнее! Какая в нем порча? Черти, что ли, водятся?

Старикан покачал головой, прокряхтел, и в глазах его блеснул лукавый огонек.

— Хуже, ваше благородие, ох, хуже! Твари неведомы там завелись. Их глазом не видать, а оне, ироды, из человека жизнь тянут, аки паук из мухи. Наш-то отец Василий, дай ему Бог здоровья, ходил их изгонять с крестом святым…

— Ну и что?! Изгнал?! — нетерпеливо спросил хрупкий белокурый дворянчик, теребя манжет изящного кавалерийского мундира.

Старик трагически вздохнул и развел руками.

— Какое там, барин! Сам еле ноги унес! Вернулся весь бледный аки полотно! Ежели б не Михайло наш, так наверное и отдал бы Богу душу прям там, на поляне-то, или и вовсе не вернувси!

Еще один голицынский дружок — полноватый, рыхлый увалень в белом картузе — брезгливо поморщился.

— Брешешь ты все, старый хрыч. Чтоб поп да нечисти испугался? Не бывает такого.

— А я и не брешу! — обиделся старик. — Тут почище было! К нам намедни барин один знатный приезжал, из самой Перми! Господин Верхотуров! — он произнес фамилию с особым, почтительным придыханием. — Так он с Михайлом в тот лес тоже пошел…

Голицын, до того слушавший с ленивым интересом, насторожился.

— Верхотуров? Илья? Адъютант генерал-губернатора? Что с ним сталось?

Старик понизил голос до заговорщического шепота, и все деревенские, затаив дыхание, придвинулась ближе.

— А то и сталось, князь, что вынесли его оттуда без памяти! Упал, как подкошенный! И ежели б не Михайло наш, ежели б не сила его целительная, так и остался бы господин Верхотуров там лежать, на съедение тем тварям невидимым! Вот какой он, лесок-то наш…

Одно лишь упоминание известной дворянской фамилии подействовало на компанию мгновенно. Перспектива разделить судьбу другого аристократа, даже ради развлечения, их не прельщала. Веселое приключение на поверку оказалось смертельно опасной ловушкой.

Спесь с дворянчиков слетела с задорным свистом и, не сговариваясь, они заторопились к своим экипажам. Голицын, уже садясь в коляску, обернулся и бросил на меня долгий, тяжелый, полный холодной ненависти взгляд. Тут все понимали, он проиграл эту дуэль — и словесную, и моральную, и магическую. Князь был публично унижен тем, кого считал простым мужиком.

Такого не прощают. Я по себе знаю.

***

Отъезд спесивых дворян повлек за собой довольно странные и неожиданные последствия. Деревня, взбудораженная сначала чередой невероятных событий в лесу, потом — визитом этих хлыщей, облегченно выдохнула, и жизнь вернулась в свое сонное, привычное русло. Но не для меня: моральная победа над Голицыным, как оказалось, имела неожиданный, крайне утомительный и довольно забавный побочный эффект.

В глазах деревенских девиц я окончательно превратился из страшного колдуна в героя какой-то волшебной сказки. Сильный, загадочный, независимый, живущий один в своем новом доме, да еще и способный поставить на место самих господ! Романтический герой, е-мое! И вот, забыв о недавнем страхе, местные дивы открыли на меня сезон охоты.

Первой на штурм пошла некая Дарья. Эта разбитная девка с наглыми глазами и вздернутым носом совсем не была «первой красавицей» на деревне, но сполна компенсировала это редкой настырностью. Уже на следующий день от отъезда «господ» она ввалилась в мою мастерскую, картинно хватаясь за сердце и жалуясь на «огонь унутре, что жгет почище угольев». Просканировав ее и не найдя ничего, кроме отменного здоровья и воспаления хитрости, я молча вручил ей ковш родниковой воды и указал на дверь. Обиженно фыркнув, она ушла…, а вот процесс пошел.

Ее провал лишь раззадорил остальных.

— Господин лекарь, а я вот вам пирожков от маменьки принесла, — постучавшись в калитку, крикнула на весь двор Фекла, девица слащавая и себе на уме.

— Благодарю, — принял я подношение.

Самому готовить некогда, да и не смогу я таких пирогов сам испечь. В ответ меня обстреляли томными взглядами, да завалили горой вопросов о моей работе, а как у меня к Аглае отношение, а красивая ли она, а может, мы сходим до опушки, посидим под луной, а…

Еще раз уже более сухо поблагодарив, я выпроводил ее за порог. Затем была целая делегация, «случайно» проходившая мимо моего двора и засыпавшая меня глупыми комплиментами и хихиканьем. Мне пришлось буквально прокладывать себе путь сквозь этот цветник, чтобы просто добраться до колодца. И при этом некоторые среди девиц оказались настолько храбрыми, находясь в толпе, что не постеснялись и грудью прижаться, и даже пытались вроде как случайно и внизу меня прощупать.

Они были повсюду, и от этого назойливого внимания — попыток заглянуть в глаза, коснуться руки, поговорить о какой-то ерунде — я уставал больше, чем от схватки с десятком «червей».

Нда. Ситуация! С тварями в лесу все же проще. У них, по крайней мере, намерения честные — сожрать тебя, и никаких уловок. А здесь… здесь бой без правил, и энергокнутом так вот просто не помашешь! И, с одной стороны, вроде и надо бы мне завести пассию. Но увы — местные девицы меня не прельщали. Еще с прошлых времен привык я к дамам совсем другого уровня, и переломить себя было нелегко.

Но самое «веселое» случилось дальше.

Через пару дней, вечером, когда я был полностью поглощен работой над новой охранной руной, в мастерскую заглянул Игнат, старший сын Кузьмича. Переминаясь с ноги на ногу, неловко тиская в руках шапку и избегая смотреть мне в глаза, он долго ходил вокруг да около, пока, наконец, не произнес:

— Вы это, господин лекарь… поосторожнее будьте! Я тут… слышал, как наши молодые шептались… Матвей, сын кузнеца, да Гришка… злые на вас шибко. Что-де всех девок к себе приворожили. Вроде, хочут наши парни «петуха красного» вам пустить, «покуда спит». Может, и глупости это все, браги перепились да языками мелют … да кто ж их знает. Берегитеся, в общем.

— Спасибо, Игнатка! — от души произнес я. — Вон, держи зажигалку. Дарю!

Проводив парня до ворот, я от души выругался. Вон как оно, оказывается! Нет, я, конечно, замечал косые взгляды местной молодежи, но совершенно не придавал им значения. Потому и не заметил, как тихая война, объявленная мне деревенскими парнями, из стадии мрачных взглядов быстро перешла в нечто более осязаемое. А зря: ведь мои руны все направлены против тварей. Живым противникам ощутимого вреда они не причинят.

Та-ак. Надо срочно чего-то делать. Сжечь меня, конечно, не сожгут, древесина сырая еще, а вот двор подпортят. Если смогут сюда пролезть и поджечь мне даже не дом, а, скажем, сарай — запах гари будет годами выветриваться. А оно мне надо? Нет! Значит, надо срочно добавить к охранным рунам новые средства. Только вот сейчас уже поздно, а я не готов — нужных ингредиентов под рукою нет. А явиться они могут прямо сейчас!

Так что пришлось мне подготовиться к встрече.

Глубокой ночью, когда деревня уснула, я не спал. Погасив свой «световой шар», сидел в непроглядной темноте мастерской, весь превратившись в слух. Тревоги я не чувствовал — скорее, досаду. Но и совсем игнорировать угрозу не стоило. Самоуверенность многих довела до могилы! Деревенская ревность — вещь упрямая и глупая, так что парни эти способны на любую дикость.

И долго ждать подтверждения этой мысли мне не пришлось.

Сначала послышался тихий хруст ветки за забором. Затем две тени, пригибаясь, перемахнули через частокол. Видимо, это и были обещанные Матвей и Гришка. В лунном свете, пробивавшемся сквозь тучи, я заметил в руках одного кресало, у другого — просмоленную паклю. Очень осторожно, таясь и пригибаясь, они подошли к углу сруба, где были сложены сохранившиеся от строительства остатки материала.

Тут они начали высекать огонь, торопливо чиркая кресалом по камню. Раз, другой… Высечь искру не получалось. Парни начали чертыхаться, лупить по кресалу сильнее, чувствуя себя, видимо, в полной безопасности. Как будто, бедолаги, не знали, что в деревне нет секретов.

И в тот миг, когда первая робкая искра упала на паклю и та лениво затлела, тишину ночи расколол тихий, но настойчивый, хрустальный звон. Он раздался над моей дверью, где висел неприметный колокольчик. «Сигнальный амулет» сработал, который я настроил не только от тварей, но и на случай возгорания — все же не в каменном или кирпичном доме живу, пожар и без этих дурней возможен.

Резко распахнув дверь, я шагнул на крыльцо. Поджигатели, застигнутые врасплох, замерли как мыши под взглядом удава. Их лица в свете едва разгоравшейся пакли комично сочетали несочетаемое: дерзость и смертельный, панический страх.

— Стоять, — тихо произнес я, вскидывая руку.

На мгновение они действительно застыли, будто прикованные к месту. Но в деревне уже каждая собака знала: если я поднимаю вверх руку, это не к добру…

— Гришка, тикаем! — хриплым фальцетом пискнул один из них. И оба, опомнившись, бросились бежать сломя голову.

Сначала я было думал пустить нейросигнал, парализующий ноги. Но затем решил, что это ни к чему. Допрашивать их, что ли? Да ну нахрен. Я спать хочу. Пусть улепетывают! Разве что, немного помочь им… для скорости.

С кончиков моих пальцев сорвались два тонких, неярких, но невероятно быстрых росчерка синего огня. Это были сильно ослабленные, настроенные на нелетальный урон «искрокопья».

Первое ударило Матвея в босую пятку. Тот взвыл от неожиданности и боли, в ночном воздухе разлился резкий запах паленой кожи. Второе же «копье» настигло Гришку, который как раз развернулся, чтобы дать деру, и вонзилось ему точно в седалище.

Тот подпрыгнул, заверещал, что твой поросенок:

— Ой, Господи Светы, горю-ю! Горю, православные!

И припустил вдоль по улице еще быстрее. От встречного воздуха его пробитые разрядом порты тут же начали дымиться, а затем вспыхнули веселым, неярким огоньком.

С диким паническим визгом, отчаянно хлопая себя по заду, он несся прочь, оставляя за собой дорожку из дыма, искорок и невыносимого запаха паленой тряпки. Его напарник, прихрамывая и охая, ковылял следом.

Глядя им вслед, я усмехнулся. Жестоко? Возможно. Но, черт побери, действенно.

И все же этот случай показал, насколько уязвима моя оборона. Сигнализация — это прекрасно. Но она лишь предупреждает. А нужна система, которая будет действовать. Ведь в деревне все на виду: и когда я ухожу в лес, все прекрасно это видят. А значит, эти гниды могут вернуться, когда меня не будет. А потом ищи их. Нет, я конечно, найду — но возни будет… Так дело не пойдет.

Утром следующего дня, выйдя из дому, я еще раз внимательно осмотрел следы вторжения. Вчерашние поджигатели были глупыми мальчишками, движимыми ревностью, но их место легко могли занять другие — хладнокровные наемники купца Ерофеева или, что куда хуже, первые разведчики от тех, кто служит Лордам Света. Моя сигнализация, конечно, сработала, но она была лишь звонком, предупреждающим о пожаре. Если меня не будет — она никак не поможет.

В общем, нужна активная защита. Однако смертельные ловушки ставить я не хотел — убивать деревенских дураков не входило в мои планы, да и случайная жертва была бы ни к чему. Нет, надо сделать по-другому: установить защиту, способную устрашить, внушать такой ужас, чтобы пробрало до печенок, и ни у кого больше не возникло и мысли сунуться сюда с дурными намерениями.

И тут я вспомнил о «пугачах».

Это были, для меня, довольно простенькие и почти безобидные создания: энергетические падальщики, питавшиеся не плотью и не жизненной силой, а самой эманацией страха. Никакого физического ущерба они причинить не могли. Все, на что были способны эти призраки — напугать до потери пульса. Для деревенских хватит с головой, да и нынешних наемников отпугнет с гарантией. По своей природе полуматериальные, похожие на клочья черного тумана, они могли принимать самые жуткие, расплывчатые формы, какие только могло породить воображение жертвы, умели имитировать звуки — стоны, скрежет, тихий плач — все, что заставляет леденеть кровь в жилах. Чем сильнее испуг, тем обильнее «пища». До смерти пугающие, но не способные причинить физического урона. Да и убежать от них легко. Идеальные стражи!

Сами «пугачи» были тварями уже более «тяжелыми» в энергетическом плане, чем черви или светлячки. Потому и из-за Грани протиснуться им сложнее. А главное — это кочующие в постоянном поиске жертвы для страха создания. Не удивительно, что я их еще не встречал в лесу. Если такая тварь и пробралась в наш мир, то тут же пошла искать себе жертву для испуга. Животные вполне им подходят как цель. До деревни они еще не добрались, иначе бы я знал. Значит, придется пошататься по лесу в их поиске. Впервые я надеюсь, чтобы в наш мир успели пролезть твари. Дожил.

Ходить по лесу бесцельно — только тратить время понапрасну. Поэтому нужен был поисковой артефакт. В принципе, все для его создания у меня имелось, просто нужды в нем раньше не было.

Без труда вспомнив вызубренный еще со времен учебы в Академии способ создания поискового артефакта, начал прикидывать, как это лучше сделать в моих походно-полевых условиях. Та-ак… Берем лист сосновой коры, на нее наносим руническую вязь, которая будет пускать энергию вовне по типу сканера. Еще одна цепь рун — «расшифровка отклика». Над корой будет появляться стрелочка направления и в зависимости от силы ее мерцания станет понятно, насколько близко находится тварь. Тут же несколько рун отсекают сигнал от слабых тварей, показывая сущностей лишь силы «пугача» или чего-то схожего. А где мы будем брать энергию? Точно — из энергогриба. Прилажу один снизу, да склею смолой, запитаю руны и — вуаля! Простейший датчик обнаружения энергетических тварей и аномалий готов. Можно, кстати, и побольше таких наделать, когда Верхотуров приобретет земли. Не одному же мне в лес ходить? С такими артефактами пусть и «по кромке» леса и простые люди смогут относительно безопасно передвигаться. Только там другие руны вырезать — как раз на червей настроенные, чтобы их стороной обходили.

Все хорошо. Только вот энергогрибы закончились, все до этого защиту потратил. Надо опять идти в лес.

А я не могу идти. Ведь это значит на 2-3 часа оставить дом без присмотра. И вся моя душа восставала против этого.

Мой дом только что пытались поджечь. А он все еще беззащитен. «Сигнальный амулет» предупредит, но не остановит, а руны на заборе лишь отпугивали мелких тварей. Да, я их напугал, они убежали. Но вдруг они вернутся? Вдруг найдется парочка других ревнивцев, не имеющих обыкновения учиться на чужих ошибках? Никогда не стоит недооценивать чужую тупость!

Короче говоря, план был хорош, но чтобы он стал надежен как швейцарские часы, надо мне на время отсутствия нанять живую стражу. Варварство, конечно — применять людей там, где справилась бы магия. Но что поделаешь — трудные времена требуют трудных решений.

Первым делом я направился к дому старосты Федота — логично было просить помощи у человека, который был обязан мне больше всех. Но увы — его просторная изба оказалась пуста. Меня встретила лишь его жена, полная, добродушная женщина. Она хлопотала у печи — видимо, пекла хлеб.

— Здорово, хозяйка. А где мужик твой?

— Да где ж ему быть-то, лекарь, как не на работе! — всплеснула она руками. — Страда началась, батюшка. С утра вся деревня в полях зерно собирают, от мала до велика. Каждая пара рук на счету. И Прохор наш, сокол ясный, с ними пошел! — в ее голосе зазвенели слезы счастливой гордости. — Поначалу мы боялись пускать, да он сам рвется! Совсем окреп, благодаря тебе. Век за тебя Богу молиться будем!

— Ну дай Бог, дай Бог! — прервал я ее излияния. — А где мне человека-то найти?

— Не могу знать. Походи, постучи во дворы, авось кто и попадется!

Поблагодарив ее, я прошелся по деревне. Искать человека наугад мне было не с руки: тут нужен кто-то надежный, кому можно доверять, а не незнамо кто. Впрочем, на пути мне не попадалось не то что надежных, а вообще никого. Картина была везде одна: запертые двери, тишина, лишь собаки лениво брехали из-под ворот. Вся деревня и впрямь трудилась в полях. И можно было бы тогда плюнуть и пойти в лес, но ведь как назло именно в такой момент и могут прийти ревнивцы! Они-то тоже знают, что в деревне никого и их никто за руку не поймает. Последней моей надеждой оставался дом Кузьмича.

Там я застал Аглаю и Илейку. Мальчишка строгал какую-то щепку, а девушка, с раскрасневшимся от жара лицом, хлопотала у печи, готовя, судя по размерам чугунка, обед на целую артель.

— Здоровия желаем, дядя Миша! — приветствовал меня мальчик. Девушка, оглянувшись, покраснела еще больше и быстро поклонилась.

— Взрослых –то никого нет? — без особой надежды спросил я Илейку. Тот яростно замотал головой.

— А я чем не взрослая? — вдруг спросила Аглая, вытирая руки о подол, и с лукавым смешком посмотрела на меня.

— Да ты тоже, смотрю, занята. А у меня дело есть. Надо в лес сходить по делам, да хоромы свои оставить боязно. Кого бы оставить присмотреть за ними часок-другой?

Аглая улыбнулась, в глазах ее плясали веселые искорки.

— А чего ж боишься-то, лекарь? Что девки наши языкастые, прослышав, что ты один, избу твою по щепочке на память растащат, пока хозяина нету?

Я невольно улыбнулся ее дерзости.

— От девок-то, Аглаша, я, может, и сам отобьюсь. А вот от тех бедолаг, у кого от ревности штаны дымятся, сторож бы не помешал.

Девушка так и прыснула, закрываясь рукавом. Смех ее, чистый и звонкий, как лесной ручей, заставил и меня улыбнуться.

— Ладно уж, — сказала она, посерьезнев, но все еще улыбаясь. — Присмотрю я за вашим дворцом. Все равно обед мужикам в поле носить только через час. У матушки отпрошусь, она не осудит. Правда, Илейка?

— И я помогу! — тут же вскочил мальчишка, гордо выпятив грудь. — Мы вдвоем твой дом так охранять будем, что ни одна муха не пролетит!

На том и порешили. Теперь можно было идти в лес со спокойной душой, зная, что моя крепость под надежным присмотром. Конечно, девушка поджигателей не остановит, но хотя бы спугнет. А большего и не надо.

Быстро собравшись, я заспешил к Ведьминой поляне. Мои походы в лес уже превратились в рутину: уверенно ступая по знакомым тропам, я обходил стороной ловушки «клети» и сторонился деревьев, облюбованных «полозами». Моя аура, подобно волчьему запаху для зайцев, заставляла мелкую нечисть расползаться загодя. Кстати, что-то их снова тут расплодилось… Лезут из-за Грани? Да и границы обитания тварей как будто бы снова расширились: возле вот этой березы я их еще ни разу не видел! Да-а… определенно граница тут истончается все сильнее. Как бы до прорыва не дошло! Но для меня сейчас это, как ни странно, в плюс — значит, «пугачи» точно могли пролезть в наш мир!

За какой-то час, почти не прилагая усилий, наловил в короб-ловушку с десяток энергетических пиявок, пополнив силы, затем переключился на энергогрибы. Сбор «топлива» подходил к концу, когда датчик наконец сработал и стрелочка над ним засветилась, указывая далеко в глубь леса. Я тут же прекратил сбор ингредиентов и пошел в указанном направлении. Но уже через несколько десятков метров датчик прекратил свечение. Цель «выпала» из заданного диапазона. Зато я почувствовал ЭТО.

Сама ткань реальности вдруг будто пошла рябью. Мощная, хаотичная пульсация, от которой воздух загудел, как струна, а волоски на руках встали дыбом. Инстинкты, отточенные в сотнях схваток, взревели об опасности, пока невидимой, но уже ощутимой. Не на то сработал мой прибор! Ох не на то…

Оставив ловушку и датчик под кустом, освободив себе руки, я осторожно двинулся на источник аномалии. Он привел меня на небольшую, незнакомую полянку, и то, что я там увидел, заставило меня затаить дыхание. Воздух в центре поляны мерцал, плыл, скручиваясь в медленный, беззвучный водоворот, ионизируя воздух и разбрасывая потоки крохотных разрядов. Казалось, смотришь маленький смерч, наполненный молниями. Это была «воронка» — нестабильная, кровоточащая рана на теле мира, тончайший проход в Грань. Она же — прореха третьего уровня.

И пока я, завороженный и настороженный, наблюдал за этим феноменом, искрение «воронки» усилилось, стало ярче. Из самого ее сердца, притягивая мелкие листья, траву и землю и вбирая в этот круговорот стало протискиваться Нечто.

Глава 12

Нечто пока непонятное со звуком шипения и разбрызгиванием искр выплеснулось из мерцающей воронки и тяжело рухнуло на траву — бесформенный, пульсирующий сгусток сырой энергии. Но таким оно оставалось недолго.

Словно магнит, ядро начало втягивать в себя материю. Сухие листья, корни, комья земли и камни со скрежетом поползли к центру, словно облепляя снаружи энергетический сгусток. Вырванные с треском из земли корявые корни стали костяком чудовищных ног. Дерн и мох наросли на них уродливыми мышцами. Камни впились в них, образовав грубые суставы и смертоносные наросты на кулаках. Передо мной, обретая форму, рождался монстр — трехметровый истукан, слепленный из магии Грани и окружающего леса.

Комковатая, безликая голова медленно повернулась в мою сторону. Черт, да это же первородный голем!

Крайне неприятная штука для неопытных магов. У него энергетическое ядро защищено физической материей — вот этими бревнами, камнями — всем, что он только сможет в себя поглотить. И добраться до него бывает непросто: чтобы добраться до энергоядра, сначала нужно пробиться сквозь этот материальный барьер.

Так, тут надо срочно чего-то решать. Нет, конечно, я знал, как его убить: один-единственный, точный импульс нужной частоты в ядро — и эта груда земли и веток безвредно рассыплется. Просто. Легко. И очень, очень расточительно. Уничтожить его — все равно, что сжечь в печи чемодан денег. Нет, не в моем положении: эту дикую силу я заберу себе!

Тварь шагнула, и земля гулко содрогнулась. Ну что — первым делом надо… рвать отсюда когти! Стоять и ждать его у воронки было бы чистым самоубийством — голем черпал из нее энергию напрямую, оставаясь почти бессмертным. Не раздумывая, я рванул в чащу. За спиной с треском ломались деревья: истукан, выбрав цель, ринулся в погоню.

Отбежав на порядочное расстояние, я вылетел на заросшую вереском прогалину и резко замер. Когда голем с ревом вывалился из-за деревьев, сначала бью его мощным «копьем», прожигая дыру в защите, а затем — серией коротких, но мощных нейроимпульсов, целясь в невидимое ядро. Громадная фигура застыла на полушаге. Паралич. Увы, это ненадолго. У меня были лишь драгоценные секунды, которые не стоило тратить зря.

Выхватив нож, я рухнул на колени и начал лихорадочно чертить на земле сложную вязь рун — «клетку связывания». Нож плясал в моей ладони, вспарывая мягкую почву. Голем за спиной дернулся и взревел — это спадало оцепенение. Тщательно прицелившись, я снова ударил его импульсом. Он замер. Я снова чертил. Руки дрожали, спина взмокла, но рунический узор, сложный, как часовой механизм, был почти готов. Теперь грибы-аккумуляторы по углам… та-ак… и громовым мхом, в качестве проводника силы, просыпать начертанные дорожки рун.

Все готово. Позволив параличу окончательно спасть, я отскочил за пределы ловушки, увернувшись от занесенного надо мной каменного кулака. Голем, ведомый инстинктом, неуклюже шагнул — и наступил точно в центр рунной вязи.

— Замри! — выдохнул я, ударив ладонью по ключевому символу.

Узор на земле взорвался сапфировым светом. Из каждой линии вырвались энергетические путы, змеями впиваясь в голема, приковывая его к месту. Тварь глухо, яростно ревела, пытаясь вырваться, но ловушка уверенно держала его. Не теряя ни мгновения, я подошел к гиганту и положил ладони ему на грудь, ощущая сквозь землю и камни бешеное биение ядра. Взломав примитивную защиту, я впился в самый источник его силы.

Меня будто пронзило молнией. Дикая, хаотичная энергия хлынула в тело, разрывая изнутри. Голем под моими руками рассыпался буквально в прах, а его мощь до капли вливалась в меня, затапливая до краев. Мир исчез в ревущем потоке белого огня.

Когда все кончилось, я стоял на коленях посреди выжженной поляны. Из горла вырвался крик — агония и пьянящий триумф в одном. Жгучая боль расходилась огнем по телу. Шатаясь, я поднялся, сделал несколько шагов, покидая место битвы, и, чтобы не упасть, схватился за ствол молодой березки.

Кора под моей ладонью мгновенно почернела. С шипением повалил дым, и в следующий миг дерево вспыхнуло, как свеча. Отдернув дымящуюся руку, я с удивлением смотрел, как горела березка, на которую только что оперся. Яркое пламя с сухим треском пожирало белый ствол. Это сила голема, переполнившая меня до краев, выплеснулась наружу от простого касания.

Дыхание сбилось. Я заставил себя выровнять его. Вдох. Выдох. Сейчас любая тварь в этом лесу была безопаснее меня, и в первую очередь — для меня самого. Внутренний «сосуд» трещал по швам, и излишки энергии грозили испепелить все, чего я коснусь. Нужны были часы медитации, чтобы утрамбовать эту первобытную мощь. Но медитировать часами посреди Ведьминой поляны — поступок далекий от благоразумия.

Стиснув зубы, я сосредоточился на самоконтроле и аккуратно пошагал среди деревьев. Руки прижаты к телу, чтобы случайно не задеть ветки. Вернувшись к месту, где оставил вещи, я нашел поисковый датчик и короб-ловушку под кустом. Раз уж я здесь — нужно закончить дело. Пока шел, смог немного унять бурю внутри себя, поэтому брал свои вещи уже без прежней опаски. А «пугач» для системы защиты все еще был мне нужен.

Подняв самодельный прибор, я кое-как влил в него микроскопическую каплю энергии. Руна-индикатор вспыхнула мгновенно — не тусклым светом, а ярким, пронзительным сиянием. Стрелка не искала направление. Она замерла, указывая куда-то мне за спину. Цель была не просто рядом. Она уже здесь.

Медленно, без резких движений, я обернулся. Да вот же он, родной!

Между корявыми стволами сосен бесшумно дрейфовал полупрозрачный сгусток тьмы, похожий на каплю чернил в воде. Его очертания текли, будто сотканные из живого дыма. Точно, «Пугач». Не пытаясь изобразить нападение, он просто висел в воздухе, и я почти физически ощущал его холодное, нечеловеческое любопытство.

И все встало на свои места. Да это же он на меня прилетел, на мои эмоции! Конечно! Во время боя я исторгал просто бездну адреналина, а после поглощения Голема моя аура — нестабильная, переполненная эманациями битвы — яростью, болью, триумфом — разбухла до чудовищных размеров. Для твари, что питается сильными эмоциями, я был не просто огоньком свечи, а пылающим маяком. Целым костром, обещавшим бесконечный пир, стоит лишь изменить вектор моих эмоций. Я сам стал идеальной приманкой.

«На ловца и зверь бежит», — криво усмехнулся я.

Что ж, тем проще. Охота отменялась. Достаточно принять доставку.

Любопытно покачиваясь, «пугач» подплыл ближе, явно намереваясь «попробовать на вкус» этот невероятный фонтан эмоций, попутно стремясь подобрать образ, который бы испугал меня. Мне даже не пришлось его выманивать. Сказка!

Когда сгусток приблизился на расстояние вытянутой руки, я выбросил вперед ладонь. Теперь не угробить бы его ненароком… слишком они хлипкие. Поэтому с пальцев моих сорвалась не молния, а невесомая, но прочная сеть из тончайших статических разрядов, с легким треском окутавшая призрачную тварь. Темный сгусток забился, закорчился, но энергетические путы держали крепко, не вредя, но и не выпуская.

Держа «пугача» на невидимом поводке, я подвел его к коробу-ловушке и, открыв крышку, без усилий затолкал трепыхающуюся добычу внутрь. Дело сделано. Есть «топливо», есть «аккумуляторы и — вот он, „исполнительный механизм“ для системы устрашения — „пугач“.

Теперь домой. Как можно скорее. И как можно осторожнее.

Взглянув на свои руки, от которых все еще изредка исходило опасное потрескивание, я двинулся в обратный путь. Борясь с головокружением, я ступал по тропе с аккуратностью человека, несущего с собой одновременно и бесценное сокровище, и готовую взорваться бомбу.

Выйдя из леса на залитую солнцем околицу, первым делом увидел две маленькие фигурки, терпеливо ждавшие у ворот моего дома. Аглая и Илейка. Мальчишка, завидев меня, радостно подскочил и бросился было навстречу, но я резко вскинул руку, останавливая его.

— Стой! Не подходи!

Паренек так и замер на полушаге, испуганно глядя на меня. Я прошел мимо них, держа руки на весу, стараясь ничем не задеть даже воздух рядом. Аглая, взглянув мне в глаза, молча отступила, прикрывая собой Илейку. Она видела, что со мной что-то не так. Не спрашивая, как прошло дежурство (а что спрашивать — дом та вон стоит, целехонек) я, не говоря ни слова, скрылся за высоким частоколом, плотно притворив за собой тяжелую калитку.

Первым делом — безопасность. Не дома, а своя собственная. Я рухнул на пол посреди единственной пустой комнаты, скрестив ноги и закрыв глаза. Дикая, необузданная сила Голема бушевала внутри, как шторм в запертом сосуде. Ее нужно было усмирить. Утрамбовать. Сделать своей.

Началась долгая, изнурительная внутренняя битва. Я погрузился в себя, ловя и подчиняя своей воле бунтующие потоки энергии, сплетая их в тугой, упорядоченный узел в солнечном сплетении. Время потеряло свой счет. За окном солнце клонилось к закату. Снаружи казалось, что в доме ничего не происходит, но внутри по бревенчатым стенам время от времени пробегали короткие синие искры — излишки силы, которые я не мог удержать.

К вечеру буря внутри наконец улеглась, сменившись ровной, мощной, гудящей пульсацией. Контроль, ранее шаткий и требующий постоянного напряжения, теперь был восстановлен. Покрытый потом и смертельно уставший, я поднялся и перешел в мастерскую. Пора было ковать железо, пока горячо.

Я зажег «световой шар», и его мягкое сияние залило верстак. План был готов, оставалось лишь воплотить его в жизнь.

Работа началась. Я взял самый широкий и ровный пласт «металлической» коры. Острый нож в моих руках с хрустом срезал тончайшую стружку. Час за часом на поверхности коры проступала сложнейшая руническая вязь, похожая одновременно и на диковинный орнамент, и на печатную плату из будущего. Это был «модулятор» — сердце и мозг моего будущего стража.

Затем я приготовил «источник питания». Взяв прочный глиняный горшок, я доверху набил его мелко нарезанными грибами-аккумуляторами, добавил щепоть катализатора из «громового мха» и залил все это густым, тягучим алхимическим составом. Эта «батарейка» будет медленно, но постоянно питать руническую схему.

Оставался последний, самый тонкий элемент — «программа». Я достал из короба-ловушки захваченного «пугача». Темный сгусток забился, затрепетал. Осторожно, направляя тончайшие энергетические щупы, я проник в его примитивное сознание. Мне не нужна была его сущность. Мне нужна была лишь ее матрица — тот уникальный энергетический код, что отвечал за способность принимать бесформенный, жуткий облик и излучать волны первобытного страха. С ювелирной точностью я обрезал эту «сигнатуру» у твари, вплетая ее в центральный узел рунической схемы. Раздался тихий щелчок, и «пугач», лишенный своей главной особенности, съежился и растворился без следа.

Соединив «модулятор» и «источник питания», я получил готовый артефакт. Снаружи — непримечательный кусок коры, притороченный к глиняному горшку. Внутри — сложнейшая система магической защиты.

Под покровом накрывшей землю ночи я вышел во двор и прочно закрепил своего первого «сторожа» на внутренней стороне забора, рядом с воротами. Для активации нужна была привязка. Сделав на пальце надрез, я коснулся центральной руны. Капля моей крови впиталась в кору, и вся руническая вязь на мгновение вспыхнула холодным синим огнем, а затем снова погасла, слившись с деревом. С виду — ничего не изменилось.

Но так ли это?

Вернувшись в дом, я сосредоточился. Собрав свободную энергию, я создал перед собой призрачный, едва видимый фантом, имитирующий ауру человека со злыми, воровскими намерениями. С увеличившимися силами после поглощения голема это стало возможно. После чего я мысленно направил фантом к воротам.

В тот самый миг, когда он пересек невидимую границу моего двора, артефакт на заборе ожил.

Из него бесшумно, как черный дым, вытек сгусток тьмы. Прямо в воздухе он раздулся, обретая форму кошмара — бесформенная, многорукая тень, выше человеческого роста, с провалами там, где должны были быть глаза. Издав беззвучный, но ощущаемый до дрожи в костях вопль, тень ринулась на мой фантом.

Усмехнувшись, я отозвал приманку. Призрачный страж, потеряв цель, качнулся в воздухе и так же бесшумно втянулся обратно в артефакт.

Тест прошел успешно. Мой первый часовой заступил на пост. И теперь я знал, что этой ночью буду спать спокойно.

***

В просторном, отделанном темным деревом кабинете купленного в Кунгуре особнячка князь Дмитрий Иванович Голицын не находил себе места. Унижение, пережитое в захудалой деревушке, жгло почище раскаленного клейма. Мысль о спокойном, полном ледяного презрения взгляде простого мужика заставляла желваки перекатываться под тонкой кожей. Он посмеялся над ними публично, при всех этих людишках! И этого так оставлять было нельзя.

За три дня он собрал все возможные сведения. Узнал и про неудачный набег капитана Зарубина, и про странную протекцию, оказанную этому хаму со стороны адъютанта Верхотурова. Да, репутация у этого типчика та еще. Но ничего и не таких обламывали. Нужны были детали, нужна была… уязвимость.

Первым делом он позвал к себе отца Василия, под предлогом провести покаяние. Священник с удивлением и робостью вошел в роскошный кабинет. Голицын был сама любезность, сразу объяснив, что покаяние — лишь предлог, а поговорить он хочет об ином. Он не допрашивал — он сочувственно расспрашивал, как человек, обеспокоенный вторжением нечистой силы.

И рассказ священника его ошеломил. Поп, все еще бледный и потрясенный от воспоминаний, сбивчиво, но честно поведал о событиях в лесу. О том, как его молитва и крест оказались бессильны против твари. Не умолчал и про то, как эта же тварь и сотни ей подобных атаковали всех, включая самого Михаила.

— Так вы хотите сказать, отче, что нечисть считает его своим врагом? — вкрадчиво уточнил Дмитрий Иванович.

— Не знаю, князь, истинно не знаю, — сокрушенно вздохнул отец Василий. — В нем сила, да. Великая, страшная сила. Но от Бога она или от супостата нашего, я теперь и ума не приложу. На колдуна он не похож — воды святой не боится, крестится истово. А как ударит молнией своей — так будто кара господня с небес сходит… Может, юродивый он, отмеченный перстом Божьим…

Выпроводив окончательно сбитого с толку священника, Голицын помрачнел. План обвинить Молниева в ереси и сговоре с дьяволом, кажется, не пройдет. Главный свидетель со стороны церкви, по сути, давал показания в его пользу. При таком раскладе заходить с этой стороны было глупо.

Тогда он пригласил к себе купца Ерофеева. Тот явился немедленно, полный надежд найти в лице князя могущественного союзника в деле отмщения.

— Рад видеть вас, князь! Этот ирод, этот колдун… — начал было он с порога, но Голицын его остановил.

— Оставьте колдовство, Василий Захарович, — холодно произнес он. — Это путь в никуда. Расскажите мне лучше о деле с самого начала. Без бабьих сказок про бесов. Только факты. И главное — ваш прямой убыток.

Ерофеев, удивленный, но почувствовавший деловую хватку, сменил тон. Он подробно, со знанием дела, рассказал о сорванном контракте, о покалеченных работниках, но главный упор сделал на испорченном имуществе.

— Шпиль молниеуловитель, князь! Медь чистейшая, работа тончайшая, заграничная! Мне он в триста рублей серебром встал! А этот паршивец его в негодность привел! Кто мне теперь убытки эти возместит?

В голове Голицына забрезжила идея. Простая, изящная и жестокая, как удар стилетом. Зачем пытаться убить или упрятать за решетку человека, способного создавать такие удивительные вещицы, какие ему описывали? Нет. Такого человека нужно не уничтожать. Его нужно подчинить. Парень он непростой — это сразу заметно. Но тем важнее пристегнуть его к своей колеснице! Такие таланты должны быть направлены на процветание рода Голицыных, а не на лечение деревенских обормотов и еще не пойми что…

Голицын вспомнил, как в ладонях мужика вдруг зажглись две узловатые, искривленные молнии, и невольно поежился. Да, он силен! Вот бы забрать его силу — спустить в долговую яму, да подождать, когда будет готов рассказать, как он так делает. А если не будет дурак этот Мишка — так и на службу принять.

— Ну что, Василий Захарович, — произнес князь, задумчиво глядя на купца, — так и быть, подсоблю я вашему горю. Обвинения в колдовстве, как мы выяснили, смешны. Но долг… — Голицын сделал паузу. — Долг — это вещь вполне материальная. И очень прочная. Мы заставим его заплатить.

Ерофеев недоуменно смотрел на него.

— Я окажу вам поддержку, — продолжил Голицын, и в его глазах появился холодный блеск. — Вы же подали официальную жалобу о порче имущества? Вот! А я, со своей стороны, подкреплю ее своим словом и влиянием нашего рода. Я напишу в канцелярию губернатора прошение о защите честного промышленника и купца от произвола простолюдина. Мы добьемся, чтобы суд присудил этому Михаилу возместить вам весь ущерб. А триста рублей серебром — сумма, явно для него неподъемная. Он окажется в долговой яме.

Купец от такой перспективы пришел в восторг. Уж сколько времени прошло, как написал он кляузы, а толку — никакого. Не иначе, Верхотуров прикрывает его в Перми. Он уж и не надеялся наказать наглого Мишку Молниева, а тут — эвоно как! Сами Голицыны ему в помощь идут! Князья! Да, такая сила пересилит и Верхотуровых!

— Помоги, батюшка! Век за тебя богу молить буду! — буквально простонал он, умильно складывая руки на груди.

— Есть у вас писарь какой? Пригласите! — холодно бросил Голицын. — Сейчас прямо напишем бумагу, да раздавим этого подлеца!

«И вот когда он будет раздавлен, — подумал про себя князь — когда приставы будут описывать его жалкое имущество, я и предложу ему свою помощь. Оплачу, так и быть, его долг. А взамен… взамен он будет служить мне. Верой и правдой. До конца своих дней». От этих мыслей Голицын испытал приступ мрачного, холодного удовлетворения. Он не просто отомстит. Он получит в свое полное распоряжение личного, ручного «чародея». А это, чувствуется, дело полезное…

Купец кликнул приказчика. Принесли письменные приборы — чернила, бумагу, пресс-папье — все, как полагается в лучших домах.

Приказчик взял чистое перо, обмакнул его в чернильницу и, подвинув к себе лист, приготовился записывать.

— Пиши! — величаво произнес Голицын. — «Ваше Превосходительство, до моего сведения, как представителя здешнего дворянства, дошли вопиющие факты о притеснениях, чинимых в вашем уезде честному и богобоязненному купцу второй гильдии Ерофееву…»

Никому еще не доводилось победить государство. Разину, Пугачеву шею свернули. И этот «колдун» не устоит. Куда ему!

***

Дни после схватки с големом прошли в тишине и сосредоточенном труде. В страшной занятости я почти не выходил со двора, полностью посвятив себя двум задачам: калибровке новой, бушующей во мне силы и созданию обещанной системы защиты. К вечеру второго дня, когда первый «Страж» уже был готов и занял свой пост у ворот, я снова сходил в лес. Теперь я работал над вторым, вырезая на пласте металлической коры сложную вязь рун, что требовало ювелирной точности и тончайшего контроля над энергией. Постепенно хаос внутри меня уступал место порядку. Я привыкал к своей новой мощи. Пусть это были совсем еще небольшие силы, в сравнении с тем, что я имел ранее — но пользоваться ими пришлось учиться заново.

И тут тишину разорвал отчаянный, срывающийся мальчишеский крик:

— Лекарь! Дядя Михаил!

Дверь мастерской с грохотом распахнулась, и на порог, задыхаясь, ввалился Илейка. Его лицо было белым от ужаса, глаза — огромными, полными паники.

— Беда! — прохрипел он, хватая ртом воздух. — Солдаты! Из города… целая прорва! В деревню вошли… идут прямо сюда! Во главе… тот самый… что с попом был… только злющий теперь, страшный!

Я бросил инструмент, вытирая руки, выскочил на крыльцо и увидел то, о чем кричал мальчонка.

По широкой деревенской улице, поднимая густую летнюю пыль, ровным, чеканным шагом двигался настоящий воинский отряд: целая рота, не меньше сотни человек в форме, с ружьями на плече. Примкнутые штыки блестели на солнце. А во главе отряда, сверкая серебром эполет и уверенно восседая на сытом кауром коне, ехал капитан Зарубин. В его осанке так и сквозила уверенность в своей правоте и силе. Видимо, так на него действовала численность отряда.

И какая сволочь их все на меня натравливает? Купчина никак не уймется? Все мало ему..

Рота остановилась на околице, отрезая мой дом от остальной деревни. По команде капитана солдаты начали без суеты, по-деловому, выстраиваться в линию, как будто готовясь к штурму.

Та-ак… Разберемся с этими, и надо будет навестить купца Ерофеева. Мне это надоело.