Страж Ордена 2

Глава 1

Ночь прошла без сна. Ровный, мягкий электрический свет заливал мастерскую, где над столом, скрипя пером, страница за страницей заполнялись убористым почерком. Работа над «Бестиарием» захватила меня целиком. Это была не просто отчетность, а попытка упорядочить хаос, загнать кошмары этого мира в строгие рамки классификации. На бумаге оживали схемы «клетей», расчеты шансов прорыва при появлении «воронок», химические формулы противоядий. Бумагу мне принес Семен, сбегав за ней к Вяземскому, да и у Верхотурова нашлось несколько листов.

Последняя точка была поставлена аккурат, когда первые петухи возвестили рассвет. Тщательно промокнув чернила, я еще раз окинул взглядом плоды трудов своих. Все хорошо, только вот трактат сей выполнен, увы, в единственном экземпляре. На резервное копирование у меня, не хватит ни бумаги, ни времени. А отправлять такой труд по местной почте — все равно, что бросать бутылку с запиской в океан. Может, дойдет, а может и нет… А главное — наверняка у Шувалова после прочтения возникнут вопросы! Если он неправильно что-то поймет, это может оказаться фатальным для него, да и для меня — кого обвинять в предоставлении неправильных сведений? Как жаль, что он уже уехал! Личный контакт в таких делах стоил дороже любых бумаг. Но граф уже, несомненно, был на полпути в Пермь.

С этой мыслью я вышел во двор и кликнул Семёна.

— Сбегай за Игнатом. Скажи, дело срочное. Надо отвезти пакет в Кунгур, в канцелярию.

Семён побежал на двор Кузьмича. Пяти минут не прошло, как во двор, почесывая затылок, вошел Игнат.

— Звали, Михаил Иванович?

— Да. Надо бы тебе смотаться в Кунгур, отвезти пакет графу Шувалову.

Услышав это, Игнат сделал круглые глаза.

— Ежели надо только пакет господину графу доставить, так зря спешите.

— То есть?

— А так, — он махнул рукой в сторону деревни. — Не изволили они еще уехать. У старосты ночевали. А сейчас, гляди-ка, к вам пожаловали.

И действительно, по деревенской улице, поднимая утреннюю пыль, бок о бок ехали два всадника — Шувалов на сером рысаке и Верхотуров на вороном жеребце. Илья издали махнул мне рукой, и оба они направились прямо ко мне.

На душе отлегло. Судьба снова сделала мне подарок.

— Чертовски рад вас видеть, граф! — искренне воскликнул я. — Будьте добры, уделите мне несколько минут. Наедине. Работа, о которой мы говорили, закончена. И мне есть что к ней добавить!

Шувалов сделал понимающее лицо.

— Илья Васильевич, — повернулся он к Верхотурову, — прошу, прогуляйтесь пока.

Верхотуров, сгорая от любопытства, но не смея ослушаться, с неохотой отъехал в сторону.

Я пригласил графа в мою мастерскую, где протянул ему свой ночной труд.

Шувалов принял толстую пачку бумаги с серьезностью человека, принимающего ключ от арсенала. Его пальцы неспешно листали страницы, испещренные чертежами и сделанными убористым почерком записями. На лице графа поминутно отражались то удивление, то глубокая, аналитическая сосредоточенность.

— Впечатляюще, Михаил, — наконец произнес он, закрывая «Бестиарий». — Подробно. Даже, я бы сказал, слишком подробно! Вам известна их, хм, «анатомия»…

Его пронзительный взгляд остановился на мне.

— Неужели вы встречали и препарировали всех этих созданий? Даже облакообразную «Перину»? Даже чудовищного «Голиафа»? Как же вы их всех одолели?

Ну что же… Этот вопрос был неизбежен. Но рассказывать ему правду я не собирался.

— Мне не хотелось бы вникать в подробности, граф. Пока нет. Но поверьте — все это не плод досужего разума. Вы сами их встретите, и не раз. Однако, должен вас предостеречь: некоторые твари могут отличаться от моего описания.

— Что вы имеете в виду? — удивился Шувалов.

— Видите ли, граф, эти существа умеют приспосабливаться к обстоятельствам. Это называется «эволюционировать». Наш мир не совсем благоприятен для них, и им приходится меняться. Тот же «полоз», описанный здесь, примитивная тварь-засадник. Через некоторое время его потомки превратятся в многоголовых «гидр», способных в одиночку истребить гарнизон. Описаны они такими, какими будут, и такими, какими могут быть уже сейчас, если из-за Грани прорвется более зрелая особь. Другими словами, моя работа — не только каталог, но и прогноз.

Граф бросил на меня острый, многозначительный взгляд, однако никак мое высказывание не прокомментировал.

— Представлю ваш труд на рассмотрение Комитета, — сказал он, убирая тетрадь в дорожный саквояж. — И буду ходатайствовать о вашем официальном включении в его состав. Империи нужны такие умы!

Это был не просто комплимент, а предложение, от которого зависело все. Но слишком хорошо было известно, что такое «официальное включение» для человека без титула. Стать ручным «ученым мужиком» при генералах, диковинкой для заседаний.

— Благодарю за доверие, ваше сиятельство, — осторожно подбирая слова, произнес я. — Служить Империи своими скромными познаниями — честь для меня. Но позвольте задать вопрос сугубо практического толка. Мой дар, как вы верно заметили, не в том, чтобы видеть духов, а в том, чтобы понимать систему. Анализировать, структурировать, строить. А также — уничтожать. Чтобы принести максимальную пользу, мне нужно получить в вашем учреждении соответствующий статус. Как вы полагаете, какую должность в вашем Комитете мог бы занять человек с такими… специфическими компетенциями, как у меня?

Шувалов понимающе улыбнулся. Он уловил намек.

— Понимаю вас, Михаил. Вы не хотите быть безымянной шестеренкой в нашей машине.

Он на мгновение задумался.

— Председателем нашего Комитета является его императорское высочество, Великий князь Николай Павлович. Человек военный, резкий, но ценящий деловую хватку больше, чем витиеватые доклады. Ваша кандидатура будет представлена ему лично. Я прочу вас на пост главы полевого исследовательского отдела. Со всеми вытекающими из этого последствиями. Конечно, вы не дворянин, но со столь высоким назначением это быстро будет исправлено. Однако помните — я не всесилен. Решать будет Великий князь самолично.

Он протянул мне руку.

— Полагаю, мне нужно срочно доставить это в Петербург. А вы пока — готовьте чертежи ваших башен. Империя ждет.

С этими словами Шувалов покинул меня, зато на двор явился Верхотуров.

— Смотрю, вы одарили графа изрядной кипой бумаг! Давайте же и я покажу вам одну!

С этими словами он протянул мне лист гербовой бумаги, оказавшейся купчей на «Ведьмин лес».

— Как видите, Михаил, я исполняю обещания. Теперь, полагаю, ваша очередь исполнить свое. Помниться, вы обещали меня кое-чему научить. Я тоже хочу метать молнии и поджигать порох в подсумках солдат!

Услышав такое, я не мог скрыть улыбки.

— Это у вас не получится. Наши силы разные. Но я могу научить вас использовать ваши умения. И не спешите, Илья Васильевич. Прежде чем начинать бегать, нужно научиться ходить, а то не ровен час, шею себе сломите. Ваш дар сейчас — дикий, необузданный жеребец. Попытаетесь оседлать его с наскока — он вас убьет.

Он нетерпеливо махнул рукой.

— Я готов к риску. К тому же уже кое-что могу, — не без гордости заявил он.

— А я не готов хоронить вас, — категорично ответил я. — Так что начнем с малого. С теории! Пройдемте со мной!

И мы направились в мастерскую.

— Прежде чем командовать армией, — объяснял я ему на пути, — хороший офицер изучает каждого своего солдата. Мы займемся тем же: вы научитесь не приказывать металлу, а чувствовать его. Слышать. Понимать. Уверен, сейчас у вас уходит чересчур много сил на простейшие, даже игрушечные, манипуляции с металлом.

Он последовал за мной. В мастерской я, не говоря ни слова, принялся за работу. Взял две небольших пластины обмедненной коры дерева, оставшихся от каких-то прошлых экспериментов. Закрепил их на деревянной доске на расстоянии ладони друг от друга. Затем извлек из глиняного горшка небольшой, тускло светящийся гриб-аккумулятор и с помощью проволоки соединил его с пластинами. Поучилась уродливая, но вполне функциональная конструкция.

— Извольте, — я указал на свое творение. — Ваш первый тренажер.

Верхотуров с недоумением посмотрел на примитивный прибор.

— Что это? Пыточное устройство?

— Почти, — хмыкнул я. — Это, скажем так, букварь. Положите ладони на пластины.

Поручик недоверчиво посмотрел на приспособление, но подчинился. Прохладный металл коры коснулся его кожи. Я замкнул цепь. Между пластинами, под его ладонями, с тихим гудением побежал слабый электрический ток.

— Что вы чувствуете?

— Ничего, — после паузы ответил он. — Легкое тепло. И… покалывание.

— Это чувствует ваша кожа. Ваши нервы. Это рефлексы плоти. А теперь забудьте о них. Забудьте о себе. Представьте, что ваши руки — продолжение этих пластин. Вы — часть цепи. Сейчас по этой цепи течет река — река чистой энергии. Услышьте ее. Почувствуйте ее течение не кожей, а… нутром.

Он закрыл глаза. Я видел, как напряглось его лицо, как под кожей на висках забилась жилка. Он пытался. Яростно, отчаянно, как привык всего добиваться в жизни — силой воли.

— Пустота, — произнес он сквозь зубы. — Я не…

— Прекратите пытаться! — оборвал я его. — То, о чем я вам говорю — самая естественная вещь на свете. Не нужно никаких усилий, чтобы ее ощутить. Ведь вы же не пытаетесь дышать, вы просто дышите. Вы не пытаетесь отдать приказ, вы его отдаете. Так и здесь. Не ломитесь в закрытую дверь. Станьте ключом, который ее открывает. Перестаньте быть человеком, который трогает металлическую пластину. Станьте сами этой пластиной, по которой течет ток.

Он замолчал. Его дыхание стало глубже, ровнее, ушло напряжение. Наконец-то он перестал бороться со своими ощущениями и начал вслушиваться в них.

Минута, другая. Я уж было подумал, что ничего не выйдет, но Верхотуров вдруг резко, судорожно вздохнул.

— Есть… — прошептал он, не открывая глаз. Его голос дрожал от потрясения. — Боже… я…

— Опишите ваши чувства! — тихо приказал я.

— Это похоже на покалывание… — прошептал он. — И гул. Живой. Будто я слышу, как жужжит пчелиный рой. И я вижу… не глазами, а будто б самой душою… структуру! Металл… он не сплошной. Он — как ткань, как тончайшая паутина. И по этой паутине бегут, переливаются мириады искорок… Я чувствую их путь. Это… это новый орган чувств!

Верхотуров был бледен, на лбу выступила испарина, но лицо его светилось от восторга. Он распахнул глаза, осматриваясь вокруг так, будто бы видел все это впервые. В каком-то смысле так оно и было: лишь теперь Илья мог осознавать, что скрывается за привычным фасадом привычного ему мира.

— Поздравляю, Илья Васильевич, — усмехнулся я, размыкая цепь. — То, что вы сейчас ощутили, это азбука. Основа основ.

Он отнял руки от пластин, глядя на них, как на чудо.

— Ну надо же… — прошептал он. — Только теперь мне открывается истинная природа вещей!

— Вот! Это оно. И это лишь начало! Теперь держите это ощущение, сроднитесь с ним. Это будет вашим домашним заданием.

Обернувшись, я взял с верстака медный пятак, и протянул его Илье Васильевичу.

— Возьмите. Носите его с собой. И в свободную минуту пытайтесь вновь услышать этот самый гул. Привыкайте к нему. Пусть он станет таким же естественным, как биение вашего собственного сердца!

Он взял монету, повертел ее в ладони.

— Долго мне надо будет выполнять «домашнее задание»?

— Полагаю, не менее недели.

— И вы в эту неделю не покажете мне ничего нового?

— Именно так!

— В таком случае вынужден вас покинуть. Мне нужно возвращаться в Пермь, — сказал он, поднимаясь. — Надобно доложить губернатору результаты поездки, да еще объяснить, почему церковники вернулись ни с чем. Это нужно сделать лично. Но я обязательно вернусь. И, надеюсь, следующий урок будет более содержателен!

— О, за это не беспокойтесь — у вас впереди очень, ОЧЕНЬ много разных открытий. За время вашего отсутствия я подготовлю для вас кое-что: письменное методическое пособие по основам магии металла. Чтобы, когда вернетесь, мы не тратили время на азбуку.

Он благодарно сжал мою руку.

— А пока, Илья Васильевич, — на прощание, у самых ворот, я решил дать ему еще один совет, — несколько слов для разговора с его превосходительством. Не пугайте его всякими монстрами. Говорите о «нестабильных природных ресурсах», требующих государственного контроля. Губернаторы обожают слово «контроль».

Верхотуров усмехнулся, оценив цинизм моей фразы.

— Понимаю. Представить чудовищную катастрофу просто как новую статью казенных расходов!

— Именно. Тем более, насчет расходов — это истинная правда.

Он вскочил в седло и пустил коня в галоп. Я же вернулся в мастерскую. На душе было странное, тяжелое чувство. Ответственность. В этот момент создавался первый в этом мире союзный маг-стихийник. В фундамент будущего Ордена закладывался первый камень. И этот камень должен был быть безупречно огранен.

Когда последние отголоски цокота копыт стихли, деревня снова погрузилась в свою сонную дрему. Важные господа уехали, представление закончилось. Для меня же начиналась самая тяжелая часть работы — рутина. Вяземский, Верхотуров, Шувалов — все они занимались большим, важным, бумажным делом. Мне же предстояло делать то, чего не мог никто из них — готовить плацдарм.

Весь остаток дня был посвящен чертежам в запертой мастерской. Хорошо хоть перед отъездом Степан Андреевич оставил целую кипу бумаг. Изначально, как я понял, это церковники привезли для документирования допросов с изрядным запасом. Да и сам Вяземский прихватил, тут уж не знаю для чего. Но меня их запасы здорово выручили.

На широких листах плотной бумаги выводились схемы будущих башен. Углы наклона, сечение балок, схема рунических контуров — все должно было быть безупречно.

Поскольку предыдущая ночь выдалась бессонной, я решил лечь пораньше. Деревня утонула в густой, бархатной темноте. Даже неугомонные деревенские псы, обычно брехавшие на каждую тень, и те смолкли, словно сама ночь приказала им молчать. Из-за стены донесся могучий, умиротворенный храп Семёна — солдат спит, служба идет. Ульяна же, закончив свои дела, еще засветло ушла в отчий дом.

Пробуждение пришло не от звука, а от ощущения. От тончайшей вибрации, прошедшей по дому. Резкий, короткий всплеск чистого, животного ужаса где-то совсем рядом. Магическим мироощущением я ощутил, что сработали «Стражи».

Босые ноги бесшумно коснулись холодного пола. Чертыхаясь, я выглянул в окно. Луна едва пробивалась сквозь облака. Двор был пуст. Но воздух у самых ворот, казалось, все еще подрагивал. В этот момент дверь тихо скрипнула. На пороге появился сонный Семен:

— Что за шум?..

— Спи, Семён. Это Стражи. Кто-то опять к нам залезть пытался.

— Вот же дурачье, — Семён сплюнул в сердцах. — Никак не отвадишь от чужого добра. А «стражи» — то дело знают! Уж даже я, вроде бы: знаю, что это пугало ваше, хозяйское, и вреда не причинит, а все одно — сердце в пятки уходит, как оно у ворот шевельнется!

Я вернулся в кровать, но заснуть больше не смог. И кого опять ко мне несет? Уж вроде бы все тут знают: ко мне соваться не следует. А вот ведь — все равно лезут! И какой черт мог ко мне затесаться? Снова парни? Вряд ли… Чую, дело тут посерьезнее: или ерофеевские снова шалят, или, что еще хуже, это люди Голицына. Вот последнее — совсем было бы скверно. Аристократ, унизившийся до того, чтобы подослать ночных убийц, готов на все…

И еще одна мысль не давала покоя: убегающий в панике человек мог свернуть не в деревню, а в лес. И в темноте наткнуться на «Клеть», или подцепить «червя». А утром по деревне поползет новый слух — что колдун не просто пугает, а и убивает.

Нет, завтра с утра придется идти по следам. Проверить, что там и как. И вообще, все эти ночные визиты становятся утомительными. Кажется, мне уже пора принять решительные меры!

***

Кабак «Разгуляй» на окраине Кунгура был местом, где заканчивались мечты, и начиналась горькая правда. Здесь, в густом чаду дешевого табака и сивухи, за липким от пролитого пива столом, сидел Василий Захарович Ерофеев. Находился он здесь по самой прямой своей надобности. Он пил. Пил методично, угрюмо, не пьянея, а лишь погружаясь все глубже в вязкую, черную трясину воспоминаний о своем унижении.

Он подчистую проиграл. Все попытки сокрушить этого выскочку, Молниева, разбились в прах. Закон отступил, церковь запуталась, солдаты разбежались. А он, купец второй гильдии, единственный в губернии освоивший установку молниеприемных шпилей, был публично унижен сперва колдуном, а затем и князем.

Воспоминание о холодных, липких струйках чернил, стекающих по бороде, заставила его добела сжать кулаки. И если этот хрен Молниев сидит себе в своей деревеньке и особенно не высовывается, то князь — князь это другое дело. Голицын — этот изверг в шелках… он не отстанет. Найдет и заставит снова унижаться. А потом раздавит, как клопа. Бежать некуда. От воли князя в этой стране не скроешься.

Он уже почти дошел до отчаяния, когда до слуха донесся обрывок разговора. За соседним столом сидели двое приказчиков с вяземских заводов.

— …говорю тебе, Федотыч, Степан Андреич наш совсем умом тронулся! — говорил один. — Всю медь, что на казенный заказ шла, велел на сторону отписать!

— Куда это — на сторону?

— А черт его знает! Для колдуна, что в Поддубках сидит. Будто бы он там башни какие-то строить собрался, невиданные! И меди на них надобно… прорва!

Ерофеев замер с кружкой в руке. Медь. Башни… Прорва! А ведь у него есть маленький медеплавильный заводик в дальней деревушке, откуда медь идет для его собственных нужд. Дедовское наследство.

Если этому колдуну и его покровителям нужна медь… если ее нужно так много… они скупят ее всю, по любой цене. Им будет все равно, у кого покупать. Он не мог победить их силой, не мог возместить своих потерь, но зато он сможет теперь озолотиться! А большие деньги — это тоже сила. Сила, способная защитить даже от воли князя.

Эта мысль, циничная и простая, как медный пятак, подействовала лучше любого вина. Почувствовав, как уверенность возвращается е нему, купец, бросив на стол несколько монет, уже не шатаясь, твердой поступью вышел из кабака. Мрак в его душе не рассеялся, но теперь в нем ожила надежда.

Вернувшись в контору, он тут же вызвал приказчика.

— Кондрат, ты мой завод в Медянке помнишь? Ну так вот, слушай приказ, — сухо сказал Ерофеев. — Поезжай немедленно в Медянку. Производство на нем требуется развернуть во всю ширь. Людей нанять, руды закупить, хоть втридорога. И сразу же начинайте плавку. Мне нужно много меди. Всю, какую сможете выплавить.

Кондрат Данилыч, старейший из управляющих Ерофеева, несказанно удивленный таким внезапным распоряжением, уже собрался уходить, когда тяжелая дубовая дверь с грохотом распахнулась. На пороге, элегантный и смертоносный, как занесенный для удара стилет, стоял князь Голицын.

— А вы как раз о делах беседуете, Василий Захарович? — глумливо промурлыкал он. — Кажется, я немного не вовремя. Или… как раз вовремя?

Глава 2

Утро встретило меня пением петухов и… загадкой ночного визита. Ночная тревога не давала покоя: надо было срочно разобраться в произошедшем. Едва рассвело, как я уже был на ногах, играя за воротами своего дома в следопыта. Долго искать не пришлось — прямо у ворот я увидел примятую траву и сломанную ветку на кусте бузины — четкие следы панического бегства.

Отпечатки добротных кожаных сапог явно принадлежали кому-то из города. Человек, судя по всему, бежал сломя голову, не разбирая дороги, ломая подлесок, и углубился в лес метров на пятьсот. А затем… затем рисунок следов изменился. Панический бег сменился тяжелым, но уже осмысленным шагом. Незнакомец, очевидно, пришел в себя, понял, что погони нет, и начал выбираться из чащи, но уже «крюком», в стороне от моего дома.

Я шел по его следу, но смотрел не только под ноги, сканируя лес. Мое присутствие действовало на местную фауну, как запах овчарки на мышей. Мелкие «черви», которые снова стали заполнять пространство после моей чистки, расползались от моего приближения, как круги по воде. Лес вокруг меня мгновенно становился почти стерильным.

Я миновал знакомую иву, где раньше в засаде дремал «полоз», прошел мимо черной лужайки, некогда занятой «клетью». А следом наткнулся на точно такую же, но уже с новой тварью. Прорехи продолжали «поставлять» нам обитателей своего мира, и пока не будут созданы башни вокруг них, процесс будет неконтролируемым. Он и после продолжится, но уже под чутким руководством человека. Пока шел, пришла мысль, что надо отправить Семена за сбором измененной травы, а Ульяне поручить спрясть из нее нательные рубахи, как для моего слуги. Защита рабочим, которые будут устанавливать башни, определенно понадобится.

Ночной гость чудом — или по какому-то дьявольскому везению — разминулся со всеми крупными ловушками. «Повезло же тебе, сукин сын», подумал я, направляясь дальше по следу. И тут мое внимание привлекло движение. У корней старой сосны сидел заяц. Обычный, серый, длинноухий, и… какой-то бесстрашный. Он не убегал: просто сидел и смотрел на меня, и глаза его светились ровным, мягким, фосфорическим светом, будто внутри черепа горели два крохотных фонарика.

«Лучик», с холодным, академическим интересом отметил я. Память подбросила обрывки лекций по ксенобиологии: редкий симбиот, почти вымерший в мое время. Он селился в мозгу носителя, питаясь излишками его биоэлектричества, а взамен даровал тому примитивное энергозрение — способность видеть потоки силы, ауры, других тварей. Вот и заяц очевидно пытается понять, что такое он видит, потому и не бежит. Для развитого мага такой симбиот — бесполезный костыль. Но для «слепого» от рождения одаренного — бесценный дар. Правда за него, как и за все хорошее, приходилось платить. Если носитель не имел собственного источника, «Лучик» медленно, год за годом, высасывал из него жизненные соки.

Осторожно, стараясь не шуметь, я шагнул к зайцу. Увы, но тот очнулся, глаза его испуганно моргнули, свечение погасло, и ушастый, увидев перед собой привычную угрозу вместо непонятного сверкающего «нечто», сорвался с места. Двинувшись дальше, я наткнулся на еще одного представителя местной фауны. Белка на ветке с неестественной, «кукольной» резкостью грызла орех. Ее движения были дергаными, механическими. «Клещевик». Мелкий, но от того не менее мерзкий кукловод. Походя уничтожил его, чтобы тот не сменил «тело» на более опасное.

Наконец, я дошел до места, где следы ночного гостя поворачивали к тракту. Осмотр земли не дал ничего. Никаких признаков борьбы, никаких энергетических остатков. Он ушел. Ушел на своих двоих, целый и невредимый, не считая, вероятно, смертельного испуга. Максимум — мог «червя» подцепить, но даже если так — то не крупного, да и в этой зоне тот не смог бы быстро выпить его жизнь.

Я повернул обратно к дому. «Пугачи» сработали, но этого было мало. Они лишь отпугивали. Что, если в следующий раз придут не трусливые воришки, а люди, которым приказано не бояться? Люди Голицына. Нужно было что-то более… убедительное. Что-то, что не просто пугает, а останавливает. Жестко и окончательно. Мысли о новой системе защиты роились в голове, но были отодвинуты на второй план более масштабной тревогой. На кону стояла судьба уезда. И эта судьба сейчас зависела от стопки исписанных мной бумаг.

В раздумьях я вернулся в дом. Ульяна молча поставила передо мной дымящуюся миску. Запах свежесваренной каши на мгновение вытеснил из головы тревожные мысли. Я ел быстро, почти машинально.

Так, и что же у нас вырисовывается? Похоже, дело — дрянь. «Пугачи» сработали, да, но… Но это была защита от дураков, лишь на первое время. Ночной гость может оказаться профессионалом. Отойдет от испуга и придумает что-то более опасное для меня. Или придет другой человек, которого можно будет назвать профессионалом. Если кому и по плечу нанять такого — это князь Голицын. Напугать их будет сложнее. Значит, нужна была не сигнализация, а настоящая, мощная защита. Этакая стена с зубами! Нечто, что не просто отпугнет, а нейтрализует угрозу. Конечно, я такого не хотел, опасаясь случайных жертв, но…, но слишком уж многое стояло сейчас на кону. Однако первым делом надо было завершить чертежи башен. Отложить их отправку означало проиграть время, а время было самым ценным ресурсом.

В раздумьях я прошел в мастерскую. Сев за стол, я еще раз проверил расчеты. Линии, цифры, рунические формулы. Все было точно. За этими схемами как будто вставало будущее: заводы Вяземского, отливающие медные балки; десятки мастеровых, сбивающих каркасы; и четыре гигантских шпиля, вонзающихся в небо над проклятым лесом, укрощающих хаос и превращающих смертельную угрозу в неиссякаемый источник энергии.

Аккуратно свернув чертежи в тугой свиток, я перевязал его бечевкой и запечатал воском, приложив вместо печати свой палец.

— Семён! — крикнул я. — Сбегай за Игнатом. Пусть немедленно готовит телегу. Поедет в Кунгур.

Пока Семён бегал, я подготовил короткое, деловое сопроводительное письмо для Вяземского. Когда Игнат явился во двор, я протянул ему свиток, несколько ассигнаций и строгим тоном произнес:

— Слушай внимательно. Это — важнее твоей жизни. Отвезешь в Кунгур, в дом господина Вяземского. Отдашь лично ему в руки. Скажешь, что это срочно и касается «медного дела». И будешь ждать ответа, даже если ждать придется до второго пришествия. Не медли ни секунды. Понял?

— Понял, Михаил Иванович, — серьезно кивнул он, пряча свиток за пазуху. Буквально через четверть часа я увидел, как он выехал в Кунгур.

Когда топот копыт затих вдали, я почувствовал облегчение. Башни — стратегическая задача — запущены в работу. Теперь можно было со спокойной душой заняться забором.

Семёна я отправил в лес за травами, а Ульяна получила выходной — я отправил ее домой, чтобы не путалась под ногами и не задавала лишних вопросов. Сегодня мастерская принадлежала только мне.

Перво-наперво я накидал примерную схему. «Пугачи» были хороши для острастки, но мне нужна была система активной, жесткой нейтрализации. Что-то, что не убивает, но гарантированно выводит из строя любого, кто перелезет через забор со злым умыслом. Идея была изящной в своей простоте. Я решил создать то, что в моем мире назвали бы нелетальным электрошоковым периметром. Мысленно я тут же окрестил его «Жало».

Материалы, к счастью, были под рукой — не зря я то и дело гонял Семена в лес! Сперва я подготовил «боеприпасы». Взяв несколько плоских деревянных плашек, я два часа вырезал на них рунические «матрицы». Каждая такая матрица была способна в момент активации мгновенно сформировать из окружающей энергии плотный, острый сгусток в виде иглы.

Затем — «система доставки». Эти матрицы я аккуратно встроил в нескольких ключевых точках частокола — у ворот, по углам, в самых темных и уязвимых местах. После этого я, как паук, сплел новую сеть. Тонкая медная проволока соединила все матрицы в единую цепь, связав их не только между собой, но и с артефактами-«стражами». Теперь «пугачи» были не просто сигнализацией, но и системой наведения.

Штука эта была одноразовой — после срабатывания руны на матрицах выгорали. Но эффект должен был быть ошеломительным.

К вечеру, когда солнце уже окрасило небо в багровые тона, работа была закончена. Оставался последний, самый важный этап — тестирование.

Я встал посреди двора, закрыл глаза и сосредоточился. Собрав свободную энергию, я создал перед собой призрачный, едва видимый фантом, сгусток, которому я придал ауру человека, полного злобы и воровских намерений. Мысленным приказом я направил его к воротам.

В тот самый миг, когда фантом пересек невидимую границу, двор ожил.

«Каспер», мой привратный страж, бесшумно вытек из досок забора, превращаясь в клубящийся сгусток тьмы. Но он не успел даже издать свой беззвучный ментальный вопль. Его появление стало триггером.

С сухим, резким треском, похожим на щелчок пастушьего кнута, сработала система «Жало». Из скрытого в заборе гнезда вырвался не один, а целый рой светящихся, пронзительно-синих игл из чистой энергии. Они прошили воздух и, как осы, вонзились в фантом, поразив тот током.Призрачная фигура дернулась в беззвучной, уродливой конвульсии, замерцала, как догорающая свеча, и рассыпалась мириадами гаснущих искр. Если бы вместо фантома был человек, то прошивший его разряд парализовал бы противника, пригвоздив того к месту. Ни напасть, ни сбежать уже не получится.

Тишина.

Я стоял посреди двора, тяжело дыша. На губах играла мрачная, удовлетворенная усмешка.

Тест прошел успешно. Теперь мой дом был не просто под охраной. Теперь он был защищен. Пусть лезут. Их ждет очень неприятный сюрприз.

***

Когда князь ворвался в кабинет, Ерофеев невольно вскочил, опрокинув счеты. От визита Голицына он не ждал ничего хорошего. Кондрат Данилыч испуганно переводил взгляд с хозяина на князя.

— Вон, — бросил Голицын, даже не удостоив того взглядом.

Приказчик в ужасе уставился на купца, будто вопрошая взглядом: «Что делать то мне, Захарыч?»

— Я сказал, вон, — повторил князь, и в его голосе прозвучал такой пронзительный холод, что Кондрат Данилыч, мелко перекрестившись, пулей вылетел из кабинета, плотно притворив за собой дверь.

Голицын медленно, с грацией хищника, прошелся по кабинету. Осмотрел полки с гроссбухами, провел пальцем в белой перчатке по резной спинке кресла. Ерофеев следил за ним, и его только что обретенная надежда усыхала, как лужа на солнцепеке.

Наконец, князь остановился перед столом.

— Чем могу служить вашему сиятельству? — выдавил из себя Ерофеев, пытаясь, чтобы голос его звучал ровно.

Голицын усмехнулся.

— «Служить»? Какое прекрасное, какое… холопское слово, Василий Захарович. Мне нравится. Но вы, кажется, немного перепутали последовательность. Сначала вы мне изрядно нагадили, а теперь спрашиваете, чем служить.

Он оперся кончиками пальцев о стол и подался вперед.

— Или ты, душа моя, не догадываешься, о чем речь? Позволь, я освежу твою короткую купеческую память. Ты, рыдая и стеная, пожаловался мне на некоего колдуна. Я, проникшись сочувствием к бедам российского купечества, оказал тебе высочайшее покровительство. Впрягся за тебя, холуя. Поставил на кон свое имя. А что же ты, мерзавец, сделал?

Он выпрямился, и его голос из глумливого вдруг стал ледяным.

— Ты отозвал свою жалобу, выставив меня, князя Голицына, перед всей губернской администрацией, перед адъютантом самого губернатора, полным, законченным идиотом. Клоуном, который впрягся за трусливого лавочника, поджавшего хвост. А я, Василий Захарович, очень, очень не люблю выглядеть на эдакий манер перед уважаемыми людьми!

Ерофеев похолодел. Почему-то он понял, что в этот раз он легко не отделается.

— Ваше сиятельство… я… я испугался! Он же… он же нечисть! Он меня бы со свету сжил!

— О, не сомневайся, — прошипел Голицын. — Со свету тебя теперь сживут в любом случае. Вопрос лишь в том, кто именно, и насколько мучительно это будет. Видишь ли, за такие вещи принято платить. За оскорбление чести. Знаешь что такое честь? Нет? Так вот, если б она у тебя была, лежал бы ты уже в могиле. Но, поскольку ты, к твоему счастью, не дворянин и вызвать тебя к барьеру я не могу, придется заплатить иначе. По-вашему. По-купечески.

Он обошел стол и встал за спиной Ерофеева, положив руки в перчатках ему на плечи. Купец почувствовал, как его прошиб холодный пот.

— Вы ведь деловой человек, Василий Захарович. Вы понимаете, что такое «откупные». Так вот. Считайте, что вы откупаетесь. От огласки. От позора. И, возможно, даже от случайного падения с лестницы.

Голицын вернулся к столу, взял чистый лист бумаги и положил перед купцом.

— Я думаю, все ваше имущество — заводы, мастерские, этот славный дом — будет вполне справедливой ценой за восстановление моего душевного равновесия. Пишите. Я продиктую.

— Нет! — вырвалось у купца. — Нет, никогда! Деды, прадеды наживали! Да нешто я…

Пока он говорил, его руки сами подняли чернильницу в попытке опрокинуть ее, не дать этому чудовищу повторить тот позор и страх, что в прошлый раз.

— А ну-ка стой! — спохватился Голицын, и рука Василия Захаровича сама, будто чужая, поставила чернильницу на место. Купец второй гильдии и еще вчера — гроза Кунгурского уезда, сидел за своим столом, и с его седеющей бороды на персидский ковер мерно капал пот, а с недавно чистого сюртука — капли чернил, часть которых все же успела выплеснуться из емкости.

— Это ты что же задумал, сволочь? — с усмешкой спросил его князь. — Чернила все выплеснуть, чтобы не писать ничего? Не выйдет. Та-ак, достаем бумагу…. Что тут у нас? А, вот, гербовая, как положено. Пишем: «Я, купец второй гильдии Ерофеев Василий Захарович, будучи в твердом уме и памяти, настоящим объявляю, что все мое имущество…»

И Ерофеев начал старательно выводить пером диктуемые князем строки. Лицо его посинело от натуги, зубы прокусили губу, но никакими силами он не мог заставить себя не писать…

И лишь в самом конце, когда Голицын приказал ему расписаться, рука купца дрогнула. Видимо, Голицыну пришлось ослабить свой натиск, чтобы подпись получилась вполне «ерофеевской». Но в результате вышли какие-то каракули и клякса.

— Ну что же вы, Василий Захарович, — промурлыкал Голицын, обходя его кругом, как ценитель осматривает свежекупленную, норовистую лошадь. — Руки-то дрожат. Подпись совсем неразборчивая вышла. Нехорошо. В таком важном документе…

Он взял со стола дарственную, на которой Ерофеев только что, под диктовку, передал князю все свое движимое и недвижимое имущество — заводы, мастерские, дом и даже жену с детьми, если бы князь того пожелал. Все — в качестве «добровольного и чистосердечного возмещения за нанесенное чести его сиятельства тяжкое оскорбление».

— Перепишите, — ласково сказал князь.

И рука купца, против его воли, снова потянулась к перу.

Когда вторая, безупречная с точки зрения каллиграфии, бумага была подписана, Голицын наконец сменил гнев на милость.

— Вот, другое дело, — кивнул он. — Вижу, вы человек понятливый. Искренне раскаялись. А за раскаяние у нас положено… прощение.

Он вынул из жилетного кармана тугой кошель и с презрительным звоном бросил его на пол у ног купца.

— Вот. На дорогу. И чтобы духу вашего в этом городе больше не было. Поезжайте куда-нибудь… в Сибирь, например. Говорят, там сейчас нужны предприимчивые люди.

Затем он подошел к окну и махнул в форточку батистовым платком. Вошедшим лакеям — двум угрюмым детинам с лицами, будто вытесанными топором — он бросил короткий приказ:

— Помогите господину купцу добраться до экипажа. Проводите его за город. И проследите, чтобы… в дороге с ним не случилось никакой беды. Чтобы он благополучно добрался… до Царствия Небесного, — последние слова князь произнес гораздо тише, чтобы купец их не разобрал.

Наемники понимающе ухмыльнулись.

— Не сумлевайтесь, ваше сиятельство! Все в лучшем виде устроим! — произнес один из них и, зажав между собой поникшего купца, дуболомы потащили его прочь из дому.

Глава 3

Ночь, последовавшая за установкой «Жала», стала первой по-настоящему тихой и спокойной ночью с момента моего прибытия в этот мир. Наконец-то я находился под защитой! Впервые за долгое время я спал глубоко, без сновидений, и даже привычный богатырский храп Семёна за стеной не мог пробиться сквозь пелену усталости.

Утро я встретил с ясным умом и четким планом действий. Первым делом надо было подготовить плацдарм для строительства башен. Возведение этих здоровенных сооружений потребует десятков рабочих, а пускать неподготовленных людей в самое сердце аномальной зоны было равносильно отправке стада овец на волчью псарню.

Отправив Ульяну за ее привычную работу — прясть нити из »измененной травы» и кроить новые защитные рубахи, я взял Семёна и повел его в лес.

— Сегодня, Сема, ты у меня будешь не просто охранником, а ассистентом, — объявил я, вручая ему пустой мешок и лопату. — Работа у нас нелегкая, хлопотная, но богоугодная. Будем изгонять бесов… инженерными методами, хе-хе!

Он ничего не понял, но послушно кивнул.

Весь день мы мотались по лесу. Я обходил все четыре известные мне прорехи, а также прокладывал широкий, безопасный коридор на подходах к ним. Задача была проста, но объемна — создать на обширном расстоянии «спящую» систему защиты: такую, что можно будет активировать мгновенно, когда сюда прибудут люди Вяземского.

Технология, в сущности, была элементарной: я выбирал подходящие деревья по периметру опасной зоны или вкапывал в землю большие плоские камни, которые Семён таскал от ручья. На каждой такой точке я острым ножом вырезал вязь рун — «знак отторжения», простейший амулет, создающий поле, неприятное для мелких энергетических тварей. Затем я тщательно замазывал вырезанные символы глиной, оставляя в центре каждой руны небольшое, аккуратное гнездо для активатора.

— Вот, смотри, — объяснял я Семёну, который наблюдал за процессом с интересом и опаской. — Эта штука пока спит. Мертвая. Но стоит положить в это гнездо гриб-аккумулятор и дать искру — она проснется. И ни один «червь», ни одна мелкая гадость через этот барьер уже не пролезет!

Пока я занимался тонкой работой, требующей концентрации, я отправлял Семёна по уже зачищенным, безопасным тропам. Условно безопасным, на короткое время, пока не наползут новые твари. Его задача была проста, как мычание: собирать те самые грибы-аккумуляторы и вылавливать «светлячков», необходимых для энергоподпитки будущей защиты для рабочих. Он справлялся. Амулет на его груди, защитная рубаха и «зачарованные» болты в колчане превратили его из перепуганной жертвы в осторожного, но уверенного в себе следопыта.

К вечеру работа была закончена. Десятки «спящих» амулетов опоясывали опасные зоны, создавая будущий периметр безопасности. Мешок Семёна оказался туго набит грибами-аккумуляторами, а в коробе-ловушке копошился целый рой пойманных «светлячков».

Мы возвращались домой, усталые, перепачканные глиной, но довольные. Я сделал все, что мог, чтобы подготовить почву. Теперь оставалось дождаться, когда Вяземский пришлет семена — медь, людей и ресурсы.

Возвращаясь, я не без гордости смотрел на Семёна, шагавшего рядом. Он уже не был тем забитым, дрожащим существом, которого я вытащил из-под власти «клещевика». Он, надо отдать ему должное, быстро прогрессировал, становясь вполне полноценной частью моей команды. Надежным, исполнительным и, что немаловажно, беспрекословно верящим в каждое мое слово. И это было, пожалуй, не менее важным достижением, чем все подготовленные за день ловушки.

Последующие три дня, пользуясь временным затишьем, мы пахали, как савраски. Буря в Кунгуре улеглась, комиссия растворилась в пермских кабинетах, а враги, кажется, затаились, зализывая раны. Эта тишина была обманчивой, я знал что все может измениться в любой момент, но…, но она давала мне драгоценное время!

На какое-то время жизнь в доме вошла в четкий, почти фабричный ритм. Утром, после добротного завтрака, наши пути расходились. Поутру я уходил в лес на методичный сбор «гербария». Искал редкие травы, чьи свойства изменились под влиянием Грани, срезал пласты коры с аномальных деревьев, откалывал куски кристаллического песчаника. Каждый поход был исследовательской экспедицией, пополнявшей мою лабораторию и мои знания о местной, мутировавшей природе.

В это же время Семён, вооруженный до зубов своими амулетами и самострелом, отправлялся по уже безопасным, зачищенным мной утром тропам с более прозаической задачей — заготовка грибов-аккумуляторов и отлов «светлячков». На несколько дней он превратился в идеального фуражира, без лишних вопросов делающего свою работу.

Ульяна же становилась хозяйкой дома. С утра она садилась за прялку, превращая пучки »измененной травы» в тонкую, прочную, едва искрящуюся нить. Затем ее быстрая игла начинала свой танец, выводя на грубой холстине защитные руны с точностью, которой позавидовал бы иной картограф. Она освоилась, перестала вздрагивать от каждого моего слова и теперь работала с уверенностью опытной, знающей свое дело мастерицы. Моя магическая «плитка» больше не вызывала у нее суеверного ужаса, и к обеду дом наполнялся запахом весьма вкусной, хоть и без изысков, еды.

Вечерами мы собирались в мастерской. Это были наши «производственные совещания». Я, при электрическом свете, брал готовую, расшитую Ульяной рубаху и аккуратно, как ювелир, вплетал в центральные узлы узора пойманных Семёном «светлячков». Затем — короткий импульс Силы, вспышка изумрудного света, и очередной предмет защитной экипировки отправлялся на полку. За три дня мы создали больше десятка защитных рубах для работников. Подготовленный периметр — это хорошо, но никто не застрахован от случайностей. А рубахи как раз и были этой самой страховкой. Если работник захочет отойти «в кустики», уйдя на мгновение из безопасной зоны, или не вовремя разрядится один из амулетов, вот на такие случаи и нужны рубахи.

Дом обживался. На окнах появились простые занавески. Семён, в свободное время, сколотил из оставшихся досок грубый, но прочный стол и пару лавок себе в комнату, да во дворе посидеть. Ульяна где-то раздобыла глиняных горшков, и теперь в них росла какая-то зелень. Это переставало быть просто крепостью. Это становилось домом.

На исходе третьего дня, глядя на эту мирную, почти идиллическую картину — Ульяна штопает рубаху, Семён чистит оружие, а в углу мерно гудит главный аккумулятор, я позволил себе на мгновение расслабиться. Тишина. Покой. Никто не лезет через забор, никто не пытается поджечь или нашпиговать стрелами. Почти… нормальная жизнь.

«Странно. Слишком тихо, — подумал я, и по спине вдруг пробежал холодок. — Слишком спокойно. Голицын — не тот человек, который прощает унижение. Ерофеев — не тот, кто забывает убытки. Эта тишина… она неестественна. Как в лесу, перед появлением хищника».

Я поднялся и подошел к окну, глядя на темную, молчаливую стену леса. Затишье кончалось. Я чувствовал это нутром. Что-то должно случиться…

***

Князь Голицын сидел в полумраке своего кабинета, вертя в пальцах бокал с темно-рубиновым вином. Он слушал. На ковре перед ним, съежившись, стоял один из наемников — тот самый, которого он посылал недавно на вылазку. Звали его Мартын Рафаилович Скобленщиков, бывший унтер-офицер, спасенный князем из скверной истории с казенными деньгами. Второй ждал снаружи — нервы его сдали окончательно.

—…и вот, как только я занес ногу над забором, ваше сиятельство… оно и появилось, — бормотал наемник. Голос его дрожал. — Не зверь, не человек… Тень! Черная, безглазая, будто из самого ночного ужаса соткана! Как подлетела она, значит, ко мне, да как глянет пустыми глазищами … клянусь вам, кровь в жилах стынет! Я… я бежал, не помня себя.

Голицын сделал глоток. Его лицо было непроницаемо, хоть внутри полыхала натуральная огненная буря.

— Ты трус, — наконец, спокойно сказал он.

— Да какое там, ваше сиятельство! — взмолился бывший унтер. — Я на Кавказе под пулями ходил, горцев резал — и то так страшно не было! Против ножа — нож, против пули — пуля. А против этого — что?! С голыми руками не пойдешь!

Он замолчал, а затем, набравшись отчаянной смелости, протянул вперед руку.

— И вот еще… оно, видать, прокляло меня. Вот, извольте видеть!

Мартын Рафаилович протянул руку. На тыльной стороне его ладони, там, где кожа была грубой и обветренной, алело уродливое красное пятно. Оно было небольшим, но выглядело воспаленным и нездоровым.

Голицын поставил бокал и подошел ближе. Он наклонился, рассматривая пятно с холодным, отстраненным любопытством ученого, изучающего странный грибок. Будучи магом, пусть и неопытным, он почувствовал это — слабое, почти неощутимое, но чужеродное энергетическое «копошение» под кожей наемника. Дурная кровь? Зараза?

— С тех пор появилась эта штука, и начал я, ваше сиятельство, сильно слабеть! — печально произнес Мартын Рафаилович,

— Глупости, — с брезгливой усмешкой произнес князь. — В лесу веткой оцарапался, вот и раздражение. Вытри сопли!

Он отошел к столу, давая понять, что инцидент исчерпан. Нда… Однако, этот Молниев — та еще каналья! Устроил себе охрану из каких-то духов, ни церкви не боится, ни светской власти! Да, лобовая атака на логово колдуна — дело гиблое. Нужна другая тактика. Тактика шакала, а не льва.

— Выше нос, Мартын! Раз уж ты боишься его призраков, — сказал князь, и голос его стал вкрадчивым, — я тебе, так и быть, дам добрую защиту. Сильнейший амулет, заговоренный столичными мастерами. Он сделает тебя невидимым для любой нечисти.

Наемник с надеждой поднял голову. Голицын мысленно усмехнулся. Никакого амулета у него, конечно же, не было — он даже не знал, от чего нужен амулет! Но какое это имеет значение? «Пусть верит, дурак. Страх — плохой советчик, а ложная храбрость заставит его лезть в самое пекло. А если сдохнет — невелика потеря. Найду другого. Таких, как этот унтер, в базарный день пучок за пятачок дают».

— Но задача твоя будет иной, — продолжил князь. — Вы больше не полезете через забор. Вы подойдете под покровом ночи и забросаете его дом вот этим.

Он кивнул на несколько пузатых бутылей с горючей смесью, уже заготовленных управляющим.

— Мне не нужен его труп. Мне нужен он сам — живой, обожженный, выскочивший из огня в чем мать родила. Когда он появится в дверях, твоя задача — всадить ему в ногу арбалетный болт. Не вздумай убивать его насмерть! Надо просто свалить его с ног. А дальше — моя работа.

Он посмотрел на наемника, и в его глазах блеснул холодный огонь.

— Я решил, что подчинять его сразу — слишком просто. Скучно! Этакий занятный субъект заслуживает особого отношения! Сперва я немного поиграю: сожгу его дом, запугаю его слуг так, что они разбегутся, визжа от ужаса. Я превращу его жизнь в ад, уничтожу все, что он построил. А вот когда он будет сломлен, когда он будет готов ползти на коленях и целовать мои сапоги, вот тогда я и предложу ему свой ультиматум. Или он становится моей ручной собачкой, или сгорает дотла вместе со своим проклятым лесом.

Он улыбнулся. Ему нравился этот план. Расправа над непокорным купцом, который, как ему доложили, «пропал без вести» по дороге из города, пришлась ему по вкусу. Теперь очередь была за колдуном.

***

Верхотуров влетел в Пермь, как вихрь. Оставив загнанного коня на постоялом дворе, он, даже не заехав в свою городскую квартиру, чтобы сменить мундир, отправился прямиком в дом губернатора.

Генерал-губернатор Волков принял его немедленно. Отчет адъютанта он слушал, откинувшись в кресле и сложив руки на груди. Рассказ об увиденном в лесу, о «рации», о странном поведении церковной комиссии — все это губернатор молча принимал к сведению, и лишь очень наблюдательный, хорошо знающий губернатора человек мог бы заметить, сколь сильно заинтересовал его рассказ адъютанта.

— Итак, — подытожил он, когда Верхотуров закончил, — мы имеем дело не с простым «колдуном», морочащим головы крестьянам, а с изобретателем и даже, можно сказать, визионером! Этот человек нашел ключ к новой, невиданной силе и пытается превратить ее в особого рода искусство. Это открывает воистину безграничные возможности. Чертовски интересно, но и чертовски опасно.

Он поднялся и прошелся по кабинету.

— Ваша просьба, Илья Васильевич, обоснована. Действуйте. Возвращайтесь в Кунгур. Наблюдайте за этим… проектом по строительству башен. Ваша задача — быть моими глазами и ушами. И обеспечить этому Михаилу всю необходимую поддержку. Но, — он поднял палец, — помните. Я вам разрешил «исследовать», а не устраивать в уезде революцию. Держите все под контролем. И обо всем докладывайте мне!

Верхотуров, довольный, уже собирался откланяться, получив на руки все необходимые бумаги и полномочия. Он почти вышел за дверь, когда его догнал голос секретаря:

— Ваше сиятельство, господин адъютант! Задержитесь на минуту!

В приемной его ждал человек, которого он меньше всего ожидал здесь увидеть. Секретарь пермского Владыки, сухой, как щепка, монах с лицом, на котором застыло выражение вечной скорби.

— Его сиятельство, — вкрадчиво начал монах, обращаясь к Верхотурову. — Владыка, будучи премного обеспокоен известиями из Кунгурского уезда и неоднозначным донесением отца Исидора, счел необходимым усилить духовное наблюдение за столь… необычными работами.

Верхотуров напрягся. Он почувствовал, куда ветер дует.

— Владыка просил, чтобы отец Иннокентий, — монах кивнул на стоявшего рядом с ним молчаливого, плотного священника средних лет, — сопровождал вас в вашей миссии. Для духовного окормления и наблюдения за строгим соблюдением святых канонов.

Отец Иннокентий коротко поклонился. У него было простое, мужицкое лицо, но глаза… Глаза были умными, цепкими и абсолютно непроницаемыми. Это был не служака-Исидор и не сомневающийся Серафим. Это был профессионал. Церковный следователь.

Верхотуров мысленно выругался. Ему навязывали шпиона. Официального, благословленного, от которого нельзя было ни избавиться, ни отказаться. Скрипнув зубами так, что заходили желваки, он изобразил на лице вежливую улыбку.

— Разумеется, — произнес он. — Компания святого отца в таком богоугодном деле, как обеспечение безопасности губернии, будет нам только в помощь.

Он поклонился отцу Иннокентию, и их взгляды встретились. Это был безмолвный поединок двух разведчиков из враждебных лагерей, которым волею судеб предстояло ехать в одной карете. Поездка в Кунгур обещала быть крайне занимательной.

Когда дверь за адъютантом закрылась, губернатор Волков еще долго стоял у окна, глядя на залитую солнцем площадь. Его мысли были далеко отсюда — в туманном Петербурге, в блестящих кабинетах Парижа и Лондона.

То, что происходило в его захолустном Кунгурском уезде, не было уникальным. Это было лишь эхо, отдаленный раскат той грозы, что уже вовсю собиралась над Европой. Донесения от послов и агентов, которые он читал ночами, рисовали тревожную картину. Во Франции «одаренные» уже формировали свои салоны, влияя на политику. В Пруссии военные создавали секретные отряды из людей, способных двигать металл. По всей Германии возникали «философские общества» по изучению «эфирной энергии». А из Англии приходили и вовсе пугающие слухи о зонах «прорывов» в промышленных районах, которые приходилось оцеплять войсками.

Мир менялся. Старый порядок, основанный на крови и титулах, трещал по швам, уступая место новому — порядку, основанному на неведомой, пугающей Силе.

Недавний разговор с графом Шуваловым, прибывшим из столицы, лишь подтвердил его опасения. Граф, человек с ледяным умом и глазами, видевшими все, говорил прямо: Государь Император одновременно воодушевлен и смущен. Он, как человек своего века, понимает, что грядут великие, тектонические перемены. Россия не может остаться в стороне. Она должна либо возглавить этот новый мир, либо быть им раздавленной.

И теперь эта «геопатогенная зона», эта кровоточащая рана на теле его губернии, внезапно из проблемы превращалась в… шанс. Колоссальный, головокружительный шанс.

Волков подошел к карте. Вот она, эта точка. Заштатная деревня Поддубки. Место, которое могло стать либо его могилой, либо трамплином. Если этот колдун, этот… инженер… как его там? Михаил? Да, если этот Михаил прав, если его безумный кунштюк с башнями удастся… Это будет грандиозно!

Губернатор закрыл глаза. Он представил себе это. Россия, первая в мире, получает не просто технологию, а укрощенную аномалию. Стабильный, неиссякаемый источник артефактов, новых, невиданных возможностей. Это будет прорыв, который оставит позади всю хваленую науку Европы. И он будет совершен здесь — в его Пермской губернии.

И тогда Государь непременно обратит на него свой взор. Не на столичных интриганов, паркетных шаркунов и прожектеров, а на него — человека, сумевшего оседлать хаос.

От этих мыслей у старого, циничного карьериста перехватило дыхание. Да, риск был чудовищен, но и ставка была высока как никогда.

Решившись, он дернул за шнурок колокольчика. Заглянувший в кабинет дежурный офицер поразился виду губернатора: он, будто враз помолодев, как тигр в клетке мерил шагами свой огромный кабинет.

— Писаря ко мне! — строгим тоном приказал Волков. — Будем готовить депешу в столицу!

Глава 4

Вечером, когда мы уже собирались ужинать, во двор, понукая уставшую лошадь, ввалился Игнат.

— Исполнено, Михаил Иванович! — доложил он с порога, протягивая мне запечатанный сургучом ответ от Вяземского. — Все, как есть, исполнено. Пакет отдал лично в руки. Степан Андреевич велел кланяться и сказать, что все понял. Не позднее чем через неделю пришлет своего главного инженера, чтобы тот на месте все осмотрел!

— Молодец, Игнат, — кивнул я, выдавая ему за труды пять рублей. — Ступай, завтра, может быть, вновь в Кунгур поедешь.

Еще один день прошел в привычном ритме: Ульяна шила, Семён точил наконечники болтов, я колдовал над чертежами.

Эта мирная рутина начинала меня убаюкивать. И зря!

Ночь опустилась на деревню, тихая и безмятежная. Слишком безмятежная. Я лежал на своей лежанке, но сон не шел. Что-то висело в воздухе. Не угроза, нет. Просто мне было не по себе.

И тут тишину разорвал сухой гулкий треск. Черт, что там такое?

Я сорвался с лежанки, на ходу натягивая штаны. Из-за стены уже доносилась сонная возня Семёна, а в окне вдруг появились отсветы пламени. Выскочив на крыльцо, я увидел, что моя мастерская горела. Неяркое чадное пламя уже лизало дерево. Кто-то швырнул через забор бутыль с горючей смесью!

— Воды! — рявкнул я Семёну, который выбежал следом с самострелом наперевес.

Но я знал — это было лишь начало.

Вторая бутыль сверкнула в свете пламени. Вылетев из-за забора, она по крутой дуге упала на крышу нашего дома. В тот самый миг, когда мое внимание было приковано к огню, сработало «Жало».

Сначала бесшумно проявился «Каспер» — темный, клубящийся сгусток у забора, среагировавший на волну ненависти, исходившую от поджигателей. А следом, с сухим, резким треском, из скрытой в заборе матрицы вырвался рой сияющих синих игл. Они прошили ночную тьму и вонзились во что-то невидимое.

Раздались два коротких, сдавленных вскрика. Энергокнут сам собою выскочил из моей ладони, и ночь на миг озарилась яркой синей вспышкой. Распахнув ворота, я увидел как две тени, прятавшиеся у забора, дернулись в уродливой, пляшущей конвульсии и мешками рухнули на землю. Почему «Каспер» не среагировал сразу понятно — издалека первый раз кинули, а вот для того, чтобы попасть в дом, им пришлось уже ближе подойти.

Я оглянулся на разгорающееся пламя. Семён уже тащил ведра, заливая огонь. Там все под контролем, и я подскочил к парализованным телам. Двое. В темной, неброской одежде, с арбалетами в руках. Наемники.

Один из них был в сознании, глаза его были широко открыты от ужаса и боли. Он не мог пошевелиться, лишь смотрел на меня. За пазухой его темнела еще одна, неиспользованная бутылка с зажигательной смесью.

— Никуда не уходи! — погрозил я ему пальцем и бросился помогать Семену.

Через несколько минут пожар был потушен. Помогло, что дерево свежее, еще напитанное влагой, и наш колодец. Наконец пламя исчезло, оставив лишь едкий вонючий дым и я, покинув Семена, вернулся к нападавшим.

Когда я возвратился, один из них еще был без сознания, а другой уже поднял голову и, опираясь на локоть, пытался привстать.

— Кто послал? — спросил я, присаживаясь перед ним на корточки.

Он молчал, лишь скалился в бессильной ярости.

— Не хочешь говорить? — я усмехнулся. — Жаль. Придется немного… пощекотать.

Мои пальцы коснулись его виска. Легкий, почти невесомый нейроимпульс, направленный точно в нервный узел. Это была боль, от которой нельзя было ни защититься, ни привыкнуть. Наемник взвыл — диким, сдавленным, нечеловеческим воплем.

— Повторяю вопрос, — сказал я ласково. — Кто. Тебя. Послал?

— Князь… — выдохнул он, и по его щеке скатилась слеза. — Князь Голицын…

Мне хватило и этого.

Связав этих горе-диверсантов веревкой, как два мешка с картошкой, я без лишних церемоний закинул их на телегу Игната, которая так и стояла во дворе.

— Семён! — крикнул я, седлая Бурана. — Зови Игната, вы со мной поедете. Ульяна — остаешься за старшую. Запрись и до моего возвращения никого не впускай.

— Куда же вы на ночь глядя, Михаил Иванович? — испуганно прошептала она.

— В Кунгур, — бросил я, вскакивая в седло. — У меня там срочная доставка. Буду предъявлять господину Вяземскому вещественные доказательства того, что кое-кто мешает реализации проекта государственной важности.

Я посмотрел на связанных наемников, которые жалобно стонали в телеге.

— Кажется, — добавил я, — наш тихий разговор с князем Голицыным все-таки состоится. Но уже на моих условиях.

Мы мчались по пустому тракту — я впереди на Буране, а за мной, скрипя и подпрыгивая на ухабах, тащилась телега с моим неприятным грузом, понукаемая Игнатом. Семён сидел рядом с ним, сжимая в руках заряженный самострел и зорко оглядываясь по сторонам.

Всю ночь, утро и день мы провели в пути. В Кунгур мы ворвались уже под вечер, грохотом копыт и колес нарушив сонную тишину уездного города. Я не стал деликатничать. Подъехав к дому Вяземского, я спешился и забарабанил в массивные ворота кулаком так, что гулкое эхо разнеслось по всей улице.

Через минуту перепуганный дворецкий открыл калитку.

— Мне нужен твой хозяин, — приказал я. — Скажи, приехал Михаил Молниев. По делу чрезвычайной государственной важности.

Вяземский принял меня в своем кабинете. Он был в домашнем халате, наброшенном поверх рубашки, насупленный и хмурый, но в его глазах уже горел острый, цепкий интерес.

— Что стряслось, Михаил? — пробасил он, наливая себе стакан воды. — Судя по твоему лицу… случилось что-то серьезное.

— Более чем, — ответил я. — Произошел акт саботажа! На мой дом было совершено нападение. Пытались поджечь.

Он поперхнулся водой.

— Кто?!

— Люди князя Голицына, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Двоих я поймал. Они сейчас у вас во дворе, в телеге, связанные. Можете лично их допросить.

Вяземский подошел к окну, отодвинул тяжелую штору. Увидел телегу, две связанные фигуры, охраняемые Игнатом. Он тяжело вздохнул и вернулся к столу.

— Верю, верю. Доказательства веские, — признал он. — Но это слово наемников против слова князя. Он скажет, что они его оговорили.

— Конечно, — кивнул я. — Поэтому я здесь. Степан Андреевич, я предупреждал вас, что Голицын опасен. Помните слова купца Ерофеева? Что князь способен «в разум лезть, руками водить»? Я тогда сам чуял в нем эту силу, но не видел ее в действии, а потому не мог прямо обвинить его, не рискуя быть названным клеветником. Теперь же у нас есть повод для серьезного разговора с ним.

Вяземский мрачно потер лоб.

— Да, слова купца… надо бы его самого сюда. Чтобы подтвердил. Его свидетельство против князя будет весомым.

— Попробуйте его найти. Только, боюсь, с этим будут проблемы, — сказал я.

Вяземский дернул шнурок звонка. Вошедшему дворецкому он отдал короткий приказ:

— Послать немедленно к дому купца Ерофеева. Узнать, где он. Доставить сюда.

Ожидание было недолгим. Через полчаса посыльный вернулся, бледный и растерянный.

— Беда, Степан Андреевич, — доложил он. — Дом пуст. Соседи говорят, Василий Захарович еще третьего дня, после визита к князю, в спешке ускакал из города. Один, без семьи, без вещей. А сегодня утром… — он сглотнул, — сегодня утром в его контору явились люди от князя Голицына с дарственной. Все имущество купца — дом, заводы, лавки — отныне принадлежит его сиятельству. Говорят, мол, добровольно подарено.

В кабинете повисла тяжелая, звенящая тишина. Идея о том, что сквалыга-купец добровольно отпишет кому-то имущество, была столь смехотворной, что предлагать эту версию было просто верхом неприкрытого цинизма.

Вяземский медленно поднялся. Я видел, как в его глазах разгорается холодная, расчетливая ярость. Это было уже не просто нападение на какого-то колдуна. Это был прямой вызов — ему, Вяземскому, хозяину этого уезда. Столичный щенок на его земле, на его глазах, творил полный беспредел — отжимал собственность, засылал поджигателей, саботировал проект государственной важности.

— Хорошо, — произнес он глухо, и я понял, что Голицын доигрался. — Разбуди начальника полиции. И возьми с собой пяток самых крепких стражников. Мы едем к князю. Наносить визит вежливости.

Он посмотрел на меня.

— А ты, Михаил, поедешь с нами. Кажется, твоя… специфическая чувствительность… может нам сегодня очень пригодиться.

***

Особняк, который снимал Голицын, казалось, одним только видом внушал мысль о респектабельности его обладателя. Но на нас это не подействовало. Вяземский, чья ярость превратила его из кряжистого промышленника в разъяренного медведя, не стал дожидаться, пока лакей откроет дверь. Он просто кивнул своим гайдукам, и старый дуб с жалобным треском вылетел из петель. Мы ворвались внутрь, в тишину и полумрак, сопровождаемые лязгом оружия пятерых стражников.

Князя мы застали в его кабинете. Он сидел в глубоком вольтеровском кресле, в халате из темно-зеленого шелка, с бокалом вина в руке. В камине тлели угли. На его тонком, породистом лице не отразилось ни удивления, ни страха. Лишь ленивое, брезгливое раздражение, как у аристократа, чей уединенный вечер с книгой прервала ворвавшаяся в дом пьяная чернь.

— Степан Андреевич, — протянул он, изящно отставив бокал. Его голос был спокоен, но в нем звенела сталь. — Вы, кажется, забыли о приличиях. Врываться в дом дворянина вот так вот, без доклада… это дурной тон. Даже для Урала.

— К черту тон, князь! — прорычал Вяземский, тяжело ступая по персидскому ковру. Его лицо было багровым от гнева. — Ваши игры закончились! Ваши люди, — он ткнул пальцем в мою сторону, — пытались сжечь дом этого человека, саботируя тем самым дело государственной важности! Это пахнет изменой! И мы еще поговорим насчет захвата собственности купца Ерофеева!

Голицын медленно поднялся. Он был выше ростом, чем казался — худой, жилистый, как хищник. Холодный и острый, как осколок льда, взгляд уперся в лицо Вяземского.

— Мои люди? — он усмехнулся. — У вас есть доказательства, кроме бреда пойманных на дороге бродяг? А что до купца… Ерофеев добровольно передал мне свое имущество в качестве компенсации за нанесенное им оскорбление. Бумаги в полном порядке. Он волен уезжать, куда ему заблагорассудится.

— Мы найдем купца! — рявкнул Вяземский. — Мы допросим его семью, его приказчиков!

— Ищите, — пожал плечами князь.

Он был спокоен. Слишком спокоен. Он знал, что прямых улик против него нет.

Но я видел, как в его темных глазах плещется холодная ярость хищника, ждавшего момента для прыжка. И я решил предоставить ему этот момент. Нужно было, чтобы зверь показал свои клыки. Здесь и сейчас!

— Вы очень уверены в себе, князь, — сказал я тихо, но так, чтобы слышали все. — Но вы кое-чего не учли.

Голицын медленно повернул голову в мою сторону. В его взгляде промелькнуло удивление: «чернь» посмела заговорить!

— Ерофеев, может, и исчез, — продолжал я, глядя ему прямо в глаза. — Но его страх — нет. Я умею читать такие вещи. И я прекрасно «прочитал» тот ужас, что вы оставили в его душе, когда заставили подписать эти бумаги. Это почти материальный след. Как клеймо. И любой одаренный, обладающий хоть каплей чувствительности, сможет его увидеть.

Конечно же, я нагло, беззастенчиво лгал. Никакой «остаточный страх» я читать не мог. Но он-то этого не знал. Для него, «еще не столь искушенного» в мире магии, мои слова звучали как вполне реальная угроза: я недвусмысленно намекал, что существуют свидетельства, которые нельзя сжечь или спрятать.

— А теперь представьте, князь, — я позволил себе легкую, издевательскую усмешку, — что я опишу этот «след» в деталях в своем докладе для Комитета графа Шувалова. Уверен, его экспертам будет очень интересно изучить столь… необычный феномен давления на свидетеля.

Это был удар ниже пояса. Я не просто обвинял его. Я угрожал ему, апеллируя к новой, неведомой ему силе — к другим «одаренным», к тайной государственной структуре. Я показывал, что он больше не единственный хищник в этом лесу.

И он сорвался.

Выражение скучающего превосходства на его лице сменилось маской слепой, неукротимой ненависти. Он перешел в атаку.

Я почувствовал это раньше, чем увидел: тончайшую, почти невидимую нить чужой воли, метнувшуюся в мою сторону, как бросок паука. Я инстинктивно выставил ментальный щит, и нить, наткнувшись на него, бессильно отпрянула, будто коснулась раскаленного металла.

«Не выйдет, щенок», — мысленно усмехнулся я.

Но я был не единственной его целью.

Взгляд Голицына, холодный и пустой, всецело погруженный куда-то в себя, скользнул на Вяземского. И в тот же миг старый промышленник замер. Его багровое лицо побледнело, глаза остекленели, став пустыми и безжизненными, как у фарфоровой куклы. Рука его, толстая, мозолистая, неестественно, дергано потянулась к стене, где на ковре висела коллекция старинного оружия.

Я на секунду заколебался, не веря в такую наглость. «Вот ублюдок, — пронеслась в голове мысль. — Он не просто хочет убить меня. Он хочет, чтобы Вяземский убил меня, или же я, защищаясь, убил Вяземского. Хитро. Но предсказуемо».

Пальцы Вяземского-марионетки сомкнулись на рукояти тяжелой кавалерийской сабли. С лязгом, который резанул по нервам, он вырвал ее из ножен. Тело старого заводчика, неуклюжее, но полное скрытой мощи, развернулось ко мне.

— Убей его! — выкрикнул Голицын, указывая на меня. Его голос звенел от торжества.

Гайдуки Вяземского в ужасе отшатнулись, не понимая, что происходит. Их начальник, их покровитель, только что ставший марионеткой, с пустыми глазами и лицом, искаженным гримасой, которую он не контролировал, занес саблю для удара.

У меня не было времени. Атаковать Вяземского — значило исполнить план князя. Оставалось одно.

Бить по кукловоду.

Я проигнорировал свист тяжелого клинка, несущегося на меня. Шагнув в сторону, так что сабля со звоном ударила по полу, я выбросил руку вперед, целясь не в марионетку, а в того, кто дергал за нити. Короткий, злой, концентрированный удар чистой Силы сорвался с моих пальцев. Не молния, не кнут — именно сгусток воли, невидимый таран, направленный в его сознание.

Голицын вскрикнул — не от боли, а от неожиданности и шока, будто ему дали хлесткую пощечину по разуму. Его концентрация распалась, как разбитое стекло.

В тот же миг Вяземский замер с занесенной для нового удара саблей. Он моргнул, раз, другой. Пустота в его глазах сменилась сперва недоумением, а затем — яростью понимания. Он посмотрел на саблю в своей руке, потом на Голицына, и лицо его почернело от пережитого унижения.

— Взять его! — взревел он, и голос его был страшен. — Взять изменника!

Стражники, наконец очнувшись, бросились к князю. Но тот был уже готов. Один щелчок пальцами — и двое стражников, бежавших впереди, вдруг застыли, как вкопанные, а затем, развернувшись с тупым недоумением на лицах, выставили вперед свои ружья со штыками, преграждая дорогу остальным.

Пока в дверях кабинета шла нелепая свалка — стражники пытались обойти своих же товарищей-марионеток, которые, двигаясь с неуклюжей грацией сломанных игрушек, загораживали собой князя — Голицын, не теряя ни секунды, бросился к высокому венецианскому окну, выходившему в темный, заросший сад. С треском высадив раму плечом, он легко, как кошка, выпрыгнул в густые заросли вишни.

Когда стража, наконец, прорвалась и подбежала к разбитому окну, в саду было уже пусто. Лишь доносился удаляющийся треск ломаемых веток и чей-то далекий, испуганный вскрик.

Князь ушел. Вяземский стоял у разбитого окна, тяжело дыша, и смотрел в темный сад, куда только что ускользнул князь. Сабля все еще была в его руке. Он посмотрел на нее, и лицо его скривилось от отвращения. С лязгом он бросил клинок на пол.

— Мерзавец… — прохрипел он. — Каков мерзавец! Чтобы так… в душу лезть…

Он повернулся ко мне. Ярость в его глазах сменилась трезвым, холодным расчетом. Он только что на своей шкуре испытал, с чем мы имеем дело.

— Его нужно взять, Михаил, — сказал он твердо. — Любой ценой. Но как? Эта его способность… он же вертит людьми, как хочет! Пошлю за ним стражу — он их друг против друга натравит.

Он был прав. Против «марионеточника» такого уровня обычные солдаты были бесполезны. Они были для него не врагами, а оружием. Но, к счастью, князь не был сильным магом, и это давало нам шанс.

— У любой силы есть слабость, Степан Андреевич, — сказал я, подходя к нему. — Его дар требует абсолютной, ювелирной концентрации. Он должен, как паук, держать в напряжении каждую ниточку. Если эту концентрацию сбить… паутина рвется.

— И как же ее сбить? Молитвой?

— Молитва, конечно, не помешает, — усмехнулся я. — Но лучше всего — электричеством!

Подойдя к одному из стражников, все еще растерянно хлопавшему глазами, я взял у него из рук короткую, тяжелую дубинку с медным навершием. Это были те самые «электрические жезлы» производства фабрики Ерофеева, которые я видел у городской стражи. Какая ирония!

— Эти штуки у вас уже есть на вооружении, — сказал я, взвешивая дубинку в руке. — Вы просто не знали, как их правильно применять. Один короткий, но сильный разряд тока — и вся его тонкая ментальная конструкция летит к чертям. Он теряет контроль.

— Но он успеет перехватить того, кто подойдет к нему с этой дубинкой!

— Одного — успеет, — согласился я. — Двоих, тоже, но уже с трудом — сами видели. Но не троих, атакующих одновременно с разных сторон. Его разум, как и любой другой, не может сосредоточиться на трех целях сразу. Пока он будет пытаться остановить одного, двое других должны бить. Безжалостно. Не давая ему ни секунды на передышку.

И я изложил им азы тактики боя против «марионеточника», простые и очевидные для любого курсанта моей Академии. Для них же все это оказалось откровением.

Затем мы с Вяземским на скорую руку разработали план. По всему городу были разосланы патрули с четким приказом: князя Голицына брать живым, но при малейшем сопротивлении применять «жезлы».

Нашли его под утро. Он прятался в заброшенном каретном сарае на окраине города. Я присутствовал при захвате, держась чуть в стороне, как наблюдатель, но готовый прийти на помощь, если что-то пойдет не так.

Трое стражников ворвались в сарай. Голицын, загнанный в угол, попытался использовать свою силу. Я видел, как один из стражников замер на полушаге, его рука неестественно дернулась к пистолету на поясе. Но двое других, как их и учили, не колебались. Они бросились вперед, и два коротких, сухих треска вспороли утреннюю тишину.

Синие искры вспыхнули на шелковом халате князя. Его тело выгнулось дугой, глаза закатились. Он рухнул на грязную солому, дергаясь в конвульсиях. Контроль над первым стражником мгновенно пропал, и тот, моргнув, с ужасом уставился на пистолет в своей руке.

Дело было сделано.

Когда князя, связанного и все еще слабого после разряда, выводили из сарая, наши взгляды встретились. В его глазах больше не было аристократического высокомерия — лишь чистая, концентрированная, бессильная ненависть. Конечно, он сразу понял, кто именно был автором этого простого, но эффективного плана.

— Еще встретимся, мерзавец! — прошипел он, в бешенстве глядя на меня.

— Жду не дождусь, князь — с усмешкой произнес я.

Голицына, как простого разбойника, бросили в камеру в городском остроге, выставив у двери тройной караул. Солдатам строго приказали следить друг за другом: если князь сможет установить ментальный контроль над одним из них, двое других должны будут привести его в чувство. Вяземский, убедившись, что угроза нейтрализована, отправил срочную депешу в Пермь, губернатору. Судьба князя теперь решалась не здесь. Его ждал долгий путь в Петербург, в казематы Тайной канцелярии. А я… я мог наконец вернуться к своим делам.

Когда я вернулся в деревню, усталый, но довольный, оказалось — меня ждал сюрприз. Возле моего дома, напротив ворот, стояла незнакомая бричка, а у крыльца прохаживались двое.

Один был пожилой, сухой, как осенний лист, старик с лицом, изрезанным морщинами, как карта старых дорог. Он был одет в добротный, но старомодный сюртук, а в его руках была толстая папка с чертежами. Рядом с ним, почтительно, но без подобострастия, держался молодой человек лет тридцати, крепко сбитый, с цепким, умным взглядом и руками, привыкшими не только к перу, но и к молоту.

Увидев меня, спешивающегося с Бурана, старший из них шагнул вперед и, сняв картуз, с достоинством поклонился.

— Михаил, надо полагать? — голос его был скрипучим, но твердым. — А мы к вам от Степана Андреевича. Инженеры мы!

Он сделал паузу, давая мне осознать их статус.

— Я — Ефим Алексеевич Черепанов. А это — сын мой, Мирон. Степан Андреевич велел нам прибыть в ваше полное распоряжение. Сказал, дело у вас государственной важности и невиданной доселе конструкции.

Я молча пожал протянутую мне сухую, но на удивление крепкую руку. Так вот они какие. Черепановы. Будущие создатели первого русского паровоза, гении-самоучки, чьи имена гремели в моем мире. А здесь — пока еще просто лучшие инженеры на заводах Вяземского. Судьба определено продолжала подбрасывать мне подарки!

— Рад знакомству, — кивнул я. — Дело действительно невиданное. Прошу в мастерскую.

Черепанов приехал с моими собственными чертежами. Я расстелил их на широком верстаке, а отец и сын склонились над ними. Я ожидал вопросов, удивления, скепсиса. Но вместо этого увидел лишь глубочайшую, профессиональную сосредоточенность. Их пальцы, один — сухой и старческий, другой — сильный и молодой, скользили по линиям, они переглядывались, обмениваясь короткими, понятными лишь им двоим репликами.

— Двутавр… медный… — бормотал старик. — Эх-ма, какая силища-то держать будет…

— А здесь, тятенька, глядите, — подхватывал сын, указывая на схему рунической обвязки. — Спираль… будто обмотка на магните. Для концентрации, видать.

Они не понимали магии. Но они, как никто другой в этом мире, понимали логику металла, законы механики и потоки силы — пусть пока только электрической. Они видели в моих чертежах не колдовство, а гениальную инженерную мысль.

— Это… осуществимо, — наконец произнес старший Черепанов, поднимая на меня свои выцветшие, но острые, как сверло, глаза. — Сложно. Дорого. Потребует всех наших мощностей. Но… осуществимо. Только один вопрос, сударь. Что это такое? Для чего такая конструкция?

Я посмотрел на них, на этих двух самородков, гениев своего времени. И понял, что им можно доверять.

— Это, Ефим Алексеевич, — сказал я, — клетка. Клетка для грозы из другого мира. Вроде тех же громовых шпилей. Только мы не будем с ней бороться. Мы ее приручим!

Они переглянулись, и в их глазах я увидел азартный, голодный блеск творцов, которым только что предложили построить нечто, выходящее за пределы воображения.

Ну и отлично. Война интриг и тайн закончилась, начиналось время большого строительства.