Страж Луны

Глава 1 Предрассветное безумие

13 секстория 1874 года П.И. (После Исхода).

Люди явно сошли с ума.

К такому нехитрому выводу пришла Энна, глядя на то безумие, что творилось вокруг нее в эти предрассветные мгновения. Огромная толпа людей и все они куда-то бежали, спешили, толкались, кричали друг на друга и просто орали, либо, напротив, плакали, стенали или тихо бормотали про себя.

За ту неделю, что она провела в Терантисе, величественной столице Империи, она чуточку успела привыкнуть к толпам людей вокруг. Но то, что предстало перед ней, невольно заставило затаить дыхание. Громадное сооружение южного вокзала, созданное из стекла, металла и камня поражало своим уродством и одновременно красотой. Оно напоминало старый бабушкин сундук, к которому вместо крышки приделали огромный стеклянный купол и ажурные витражи по бокам, вроде тех, что она видела в церкви города Браиз, что в дне пути от ее родной деревушки Анри.

Но особенно странными в столице были люди, суетливые, вечно куда-то спешащие. Тем удивительнее выглядело безумное сочетание хаоса и порядка вокзала. Рядом с разношерстной толпой хорошо одетых вельмож и горожан, ободранных беженцев и плачущих детей, орущих зазывал и торговцев, были молча несшие на плечах огромные тюки рабы-сирдхи, бдительно следившие за всеми стражники и деловито сновавшие работники железных дорог. И над всеми нависло ощущение тревоги.

А еще Энна отметила, что здесь было сборище всевозможных народов и земель Империи. Вон там была группа аррайских скотоводов в кожаных штанах и безрукавках, а там жители Стольмгара в своих забавных белых меховых шапках. Были и сиферейцы в бело-голубых одеждах, были жители Мокрых Островов, что на Ледяном Море в серых плащах. Важно шагали трое мужчин из Альгабара в своих строгих черных камзолах с белыми кружевными воротниками до самого подбородка. И даже были Адунцианцы с навощенными усами, что казалось удивительным, ведь это их султар поднял мятеж, объявив себя Консулом возрожденной республики, и это его войска подходили к столице.

Энна вспомнила, как однажды в детстве она единственный раз держала в руках книжку, новомодную и дорогущую вещицу. И хотя она не умела читать, но там были красивые картинки. Книжку привез заезжий торговец и показывал ватаге местной ребятни, поясная что за картинки, тщетно надеясь, что детишки уговорят взрослых скинуться на целый солар, который диковинка стоила. Тогда она вместе с подружками весело смеялись над причудливыми нарядами вельмож на картинках. И вот теперь эти картинки оживали у нее перед глазами.

Занимался рассвет, а вместе с ним нарастали хаос, суета и тревога.

Возле нее коренастый старик раб-сирдх с кожей молочного цвета и слегка заостренными ушами предстал на правое колено и, положив левую ладонь на каменный пол, тихо забубнил в сторону восходящего солнца:

‒ Поток, войди в меня, как свет в каплю. Пусть мой шаг не тревожит землю. Пусть мой голос не тревожит тишину. Пусть мои мысли не искажают путь. Я часть дыхания мира. Я не выше ветра, не крепче воды, не древнее камня. Я лишь гость у жизни. И пусть я буду добрым гостем.

Девушка не поняла ни слова, ибо это было произнесено на мелодичном языке сирдхов. Но не трудно было догадаться, что это была какая-то молитва.

Вдруг подбежал бородатый мужик с плеткой в руке.

– Ах ты, лентяй и бездельник! – и захлестал старому сирдху по спине, будто понукая упрямого осла. – Не хватало еще чтобы Стражи Солнца услышали твои еретические бормотания!

Энна неприязненно поморщилась. У них дома давно считали держать рабов, пусть даже и сирдхов, скверным пережитком прошлого. И хоть они с мужем воочию увидели сирдхов лишь прибыв в столицу, то как порою здешние люди обращались с ними, будто с безмозглым животным или недоевшей вещью, повергла в ужас. В их деревушке, да и во многих окрест тоже, все были убеждены, что всякое живое существо, обладающее разумом и даром речи, не должно быть чьей-либо собственностью.

Финн было дернулся к мужику с плеткой, но девушка придержала его за локоть и едва заметно кивнула в сторону двух городских стражников в алых мундирах, стоявших неподалеку и как раз обративших внимание на происходящее. Она сразу почувствовала, как ее рыжебородый плечистый муж напряженно замер, опустив взгляд с виноватым видом.

Девушка чмокнула его в щеку и прошептала на ухо:

– Расслабься, милый. А то ты выглядишь так, будто только что стащил колбаску у тети Лиссы, – и хихикнув, повела мужа в сторону. – Идем за билетами, пока они не обратили на нас внимания.

Тем временем старик сирдх с полным достоинством встал с колена и молча поклонился бородачу. Мужик, поняв, что добился желаемого, хмыкнул и направился к груде вещей. Сирдх, еще раз поклонившись последовал за ним, после чего, не проронив ни слова, взвалил себе на спину пару тюков из груды и понес к одному из вагонов. Энна и Финн, прибыв в столицу и увидев сирдхов, до сих пор удивлялись, как покорно и безропотно вели себя белокожие рабы.

Из глубины вокзала стали доноситься выкрики:

‒ «Солнце Империи»! Экстренный выпуск! ‒ кричал лопоухий мальчишка с охапкой периодики в руках, лавируя между телегами и ногами. ‒ «Синие» у городских стен! Провитарий приказал эвакуировать женщин и детей!

‒ Император назначил принцепса командовать обороной! ‒ вторил ему другой, худенький, с разодранным воротом и босыми ногами. ‒ Только в «Солнце Империи»! Слово из дворца за брон!

Толпа гудела, как улей, многие оборачивались, кто-то пытался купить газету, кто-то кричал в ответ, у кого-то началась истерика.

Последние крики мальчишек еще звенели в ушах, когда внезапно раздался звук, от которого у Энны сжалось сердце. Это был не свист, не крик, не стон – что-то среднее между ревом раненого зверя и предупреждающим криком великана.

Это был паровоз.

Энна конечно слышала об этом стальном чудовище, обладающем силой целого табуна лошадей и способного тянуть за собой десяток домов на колесах, и даже видела на картинках. Но узреть собственными глазами – она не была к этому готова.

Длинный, как цепочка быков, он стоял на шести парах колес, словно древний зверь, вышедший из глубин гор. Его тело было сделано из черного металла, покрытого масляными пятнами и следами усталости. Из широкой трубы в небо поднималась плотная струя пара и дыма, будто внутри него дышало само пламя. А спереди, над желтым фонарем, торчала трубка для звука – оттуда и вышел тот самый рев.

– И это сделали люди? – искренне удивилась девушка вслух.

‒ Настоящее чудо инженерии, – согласился с ней проходивший мимо жрец двуликого бога Халама в двухцветном желто-белом балахоне, заметив ее изумление. – Поистине, велика сила Халама, вдохновившая конструктора.

– Как же он движется? – спросила она.

– Пар и уголь, – ответил жрец. – Вроде как кузня на колесах.

– Кузня? – переспросила девушка. – А не слишком ли внутри мало места для кузни?

– Так ведь им не надо ковать железо, а лишь топить большую печь, – улыбнулся жрец.

– И много надо «кузнецов», чтобы сдвинуть его с места, – поинтересовался доселе молчавший Финн.

– Обычно достаточно машиниста и двух помощников, которые бросают уголь в печь, – наставительно объяснил жрец. – Таких же плечистых, как ты.

– Машиниста? – переспросил крестьянин, встретив незнакомое слово.

– Ну, что-то вроде кормчего на корабле, – терпеливо пояснил жрец.

Финн молча кивнул.

– Трое способны сдвинуть этакую громаду? – не поверила Энна.

Она никогда раньше не видела ничего подобного. У них в Анри была водяная мельница, которую построил какой-то ученый из Ларидана. Она крутилась, как колесо, и делала муку без помощи рук. Все говорили, что это чудо, но теперь она понимала – это было лишь слабое подобие того, что предстало перед ее глазами.

– Поистине, велика сила Халама, – повторил жрец и осенил обоих знаменем разорванного пополам круга, произнеся: ‒ Халам вар Хамал!

Энна с мужем пробормотали в ответ «Халам вар Хамал», что означало «Творец есть Разрушитель» на древнем языке аррайских скотоводов, и жрец пошел дальше.

‒ Что за чудо инж… ‒ спросила она у своего мужа, не сумев выговорить незнакомое слово.

Энна была девушкой деревенской и из грамоты знала лишь как написать свое имя, чему однажды ее научил священник церкви в Браизе.

‒ Должно быть какое-то здешнее заклинание, ‒ буркнул ее муж Финн.

Они направились к кассам.

Возле касс был самый настоящий штурм крепости в миниатюре. Люди кричали, ссорились, пытались пролезть без очереди, кто-то даже полез с кулаками. Но стража у касс не дремала ‒ дубинки свистели в воздухе, и тех, кто слишком уж усердствовал, просто вышвыривали прочь.

Им пришлось отстоять в очереди почти час. Сначала терпеливо, потом уже на грани срыва.

Когда, наконец, подошла их очередь, Энна с трудом выдавила из себя голос:

‒ Два билета до Сиферея. Самые дешевые, пожалуйста.

Кассирша, женщина лет сорока с тугим пучком, усталым лицом и красными от недосыпа глазами, не поднимая взгляда, проскрипела:

‒ Остались только за солар. Один билет ‒ один солар.

Энна застыла. Она почувствовала, как Финн напрягся рядом, и тоже опустила взгляд. В мешочке у нее на поясе звенела среди прочей мелочи ровно одна золотая монета ‒ последний солар, что остался у них после того как они покинули родные края. Один солар ‒ и горстка прочей мелочи. Вот все что осталось после недели пребывания в столице.

Финн первым нарушил тишину. Он слегка откашлялся и тихо, с трудом проговорил:

‒ Тогда бери ты. Поезжай одна. Я… я догоню. Пешком, как-нибудь. Или на телеге.

‒ Нет, ‒ сказала она. Глухо, но твердо.

‒ Энна…

‒ Я сказала нет. ‒ Она повернулась к нему. ‒ Мы вместе приехали ‒ вместе и уедем. Или останемся.

‒ Но если они прорвутся… Если начнется резня… Ты должна уехать, ‒ продолжил он. ‒ На юге будет безопаснее.

‒ Не продолжай, ‒ перебила она. ‒ Мы уже видели резню. Видели, как дома горят. Видели, как кричат дети. Мы прошли через все это. Вместе. И не собираюсь теперь оставлять тебя одного.

Она повернулась обратно к кассирше:

‒ Есть хоть какие-то места? Хоть среди багажа?

Женщина усмехнулась:

‒ Думаешь ты единственная такая сообразительная? Там тоже полно народу. Весь поезд битком. Разве что в топке паровоза нет людей.

‒ Но… ‒ начала Энна, чувствуя, как горло сдавливает обида.

‒ Следующий! ‒ крикнула кассирша, не дожидаясь ответа.

Сзади уже толкали. Кто-то закричал, требуя двигаться. Финн взял Энну за руку и молча повел в сторону.

Она не заплакала. Но глаза у нее были сухими лишь потому, что внутри все уже выгорело.

Очередь не стихала. Люди все прибывали, будто вокзал был последним островом перед тем, как океан разорвет их на части. Кассирша уже давно перестала выглядеть человеком ‒ скорее, она стала частью механизма, что принимает монеты, выдает билеты и слушает жалобы без единой эмоции.

Энна и Финн, покинув место у оконца, отошли в сторону, освобождая дорогу следующим. Их взгляд говорил сам за себя ‒ они еще не знали, что делать дальше.

В это время к кассе подошла другая пара с девочкой. Это были весьма примечательные люди, хотя явно предпочли бы не выделятся из толпы.

Первым шагнул к окошку сутулый, спокойный мужчина лет сорока с лишним. На нем был аккуратный, хоть и видавший виды кафтан из плотной ткани, подогнанный точно по размеру. Кафтан говорил о человеке, чей достаток пусть и скромен, но стабилен ‒ таких узнают сразу по тому, как они стоят в очереди ‒ не суетясь, но твердо. Он и сейчас держался безмятежно, глядя куда-то поверх голов и будто не замечая ни раздражения жены, ни беспокойства дочери.

Следом шла женщина тех же лет, стройная и напряженная, в строгом дорожном костюме с узким воротом и прямой юбкой. Волосы ее были собраны в гладкий пучок на затылке, из которого то и дело выскальзывала одна непослушная прядь. Она сразу окинула взглядом кассира, табличку с расписанием и людей перед собой, будто проверяя, не обманут ли. В движениях ее сквозила сдержанность, но в глазах ‒ легкая тревога. Видно было, что она привыкла держать все под контролем ‒ и именно это больше всего ее сейчас раздражало. Ибо контроль ускользал.

‒ Мама, ‒ зазвенел тонкий голосок. ‒ А сколько у поезда колес?

‒ Не знаю, Фло. Думаю, много.

Это была девочка лет пяти, светловолосая, как солнечный луч, ‒ не стояла на месте ни секунды. Она то кружилась вокруг матери, то подпрыгивала, держа игрушечный деревянный меч у пояса. Голубое платьице, украшенное белыми вставками, напоминало флотский костюм, а шляпка с вышитым якорем то и дело сползала набок. Девочка с любопытством таращилась на колонны, фонари, часы и пассажиров ‒ на все сразу ‒ и не умолкала ни на миг:

‒ Мама, а сколько всего вагонов в поезде?

Женщина вздохнула, но ответила спокойно:

‒ Много.

Фло задумалась. На лице мелькнуло выражение глубокой серьезности, будто она размышляла над смыслом жизни.

‒ Мама, а сколько мест в каждом?

‒ По шестьдесят, ‒ выпалила мать первое, что пришло на ум.

‒ Мама, а если я стану пиратом, смогу ли я купить свой собственный поезд?

‒ Непременно, милая, ‒ улыбнулся отец.

‒ Жан, я не выдержу, ‒ шепотом простонала женщина. ‒ Это несносное дитя доведет меня до истерики.

‒ Ну что ты, дорогая, ‒ успокоил Жан свою жену. ‒ Малышка всего лишь беззащитный ребенок.

‒ Это я беззащитная, ‒ проворчала она.

‒ Просто не обращай внимания. ‒ посоветовал муж. ‒ Пусть тараторит себе. Вскоре она угомонится.

Женщина покачала головой, явно неуверенная в этом.

‒ Мама, а почему телега не может по рельсам ехать? ‒ не унималась тем временем Фло.

Женщина медленно повернулась к дочери, лицо ее дернулось, и, наконец, она резко выдохнула:

– Я тебя не мама!

Слова повисли в воздухе, как плетка. Очередь замерла. Несколько человек обернулись, кто-то с интересом, кто-то с осуждением. Одна пожилая дама хмыкнула.

‒ Медушки! Сладкие, вкусные медушки! ‒ раздались зазывные крики походившего мимо лотошника со сладостями из меда в виде самых разнообразных зверюшек на палочке. ‒ Один брон за медушку! Медушки! ...

‒ Хочешь медушку? ‒ спросил Жан у девочки.

Большие голубые глаза Фло загорелись желанием, и они направились к лотошнику.

Ее мать, тем временем, не изменившись в лице, будто ничего не произошло, повернулась обратно к кассе и сухо произнесла:

‒ Нам купе первого класса.

Кассирша даже не подняла головы:

‒ Солар.

Женщина моргнула:

‒ Это же императорский вагон! Зачем мне купе в нем? Нам не нужен императорский вагон. Я говорю ‒ первый класс. За аурис.

‒ Нет мест, ‒ не моргнув, ответила кассирша.

Жан и девочка вернулись к кассе. Фло сосредоточенно и с наслаждением облизывала фигурку петушка на палочке.

‒ Но это абсурд, ‒ голос женщины стал громче. ‒ Я не собираюсь платить солар только за то, чтобы сидеть рядом с какой-нибудь вдовой генерала. Дайте мне нормальное купе, как положено! Я...

‒ Гвенда, ‒ раздался ровный, но непривычно твердый голос мужа.

Он не повысил тона, не изменил выражения лица, но в его голосе было что-то, от чего женщина сразу умолкла.

‒ Сейчас не время. И не место.

Гвенда сжала губы, выдохнула резко через нос и отступила в сторону, уступая кассу мужу. Девочка вцепилась в его руку, все еще сияя:

‒ Папа, а у императорского вагона есть башня? Как у крепости?

Жан уже наклонился к окошку, вынимая из-за пояса кошель ‒ добротный, кожаный, натертый до блеска годами использования. Он всегда носил его на поясе, под кафтаном, привязанный ремешком ‒ по привычке человека, что в жизни не раз бывал в тесных переулках и на пыльных трактах.

Он достал его, чуть взвесив в руке, щелкнул пальцами шнурок, чтобы отсчитать монеты, как вдруг из-за его спины вынырнул кто-то стремительный. Юноша, худой, в слишком большом кафтане с чужого плеча, выхватил кошель с ловкостью уличной крысы и рванул в сторону выхода. Несколько человек шарахнулись в стороны, кто-то воскликнул, но никто не успел среагировать.

‒ Держите вора! ‒выкрикнул Жан Мале.

И Фло побежала, засунув медового петушка за правую щеку.

‒ Эй, отдай! Это не твое! ‒ крикнула она с набитым ртом и, позабыв обо всем, кинулась вдогонку, взмахивая игрушечным мечом. ‒ Ворюга!

‒ Фло! Стой! ‒ закричала Гвенда, но было уже поздно.

Малышка с сияющим лицом неслась за вором, как юнга в абордаж. Платьице затрепетало за ней, шляпка слетела.

И тут Финн, стоявший немного в стороне, быстро вскинул руку. Плечи его напряглись ‒ одно точное движение, будто он бросал сено в телегу.

Юноша не смотрел по сторонам. Он бежал, как бегают те, кому нечего терять, ‒ отчаянно, вслепую. И прямо грудью наткнулся на кулак Финна.

Бум.

Воришка покатился по полу, со звоном выронив кошель. Он замотал головой, пытаясь понять, что случилось.

‒ Ворюга ‒ повторила Фло и замахнулась мечом. Она подскочила к нему и приготовилась со всей силы лягнуть.

Но в этот момент чьи-то руки точно и уверенно подхватили ее под мышки. Это была Энна. Она в последний миг вырвалась из оцепенения и перехватила девочку прежде, чем та успела «добить» поверженного врага.

‒ Тише, птичка, ‒ тихо сказала она, прижимая Фло к себе. ‒ Он больше ни у кого не украдет.

‒ Его повесят? ‒ с надеждой в голосе спросила Фло.

‒ Ну, зачем? ‒ мягко сказала девушка. ‒ Его просто отправят в тюрьму.

‒ А я хочу, чтобы его повесели! ‒ девочка капризно оттопырила нижнюю губу. ‒ На корабле всех воров вешают.

‒ Но мы то сейчас не на корабле, ‒ шутливо заметила Энна. ‒ А на суше воров отправляют в тюрьму.

Фло нехотя кивнула, тяжело дыша и не сводя глаз с лежащего на полу парня. Тот застонал, перевернулся на бок и попытался отползти. У него кровоточила губа.

‒ Кажется, это ваше, домине, ‒ бросил Финн, подобрав кошель и передавав его мужчине.

Жан молча кивнул.

Подбежала Гвенда с шляпкой в руке и присев на корточки аккуратно нахлобучила шляпку девочке и прижала к себе.

‒ Не делай так больше, Фло ‒ сказала она. ‒ Больше не отходи от меня, прошу.

‒ Мама, а мы поймали самого настоящего вора! ‒ весело сообщила девочка. ‒ И теперь его отправят в тюрьму!

Тем временем двое подбежавших стражников подхватили за руки незадачливого воришку и поволокли прочь.

‒ Да, парень, сегодня явно не твой день, ‒ усмехнулся один из стражников. ‒ Скольких ты уже успел обчистить? ...

Финн отвернулся от стражников, явно стараясь, чтобы те не разглядели его лица.

‒ Спасибо, ‒ сказала Гвенда, встав и собираясь уйти.

Тут Фло сказала:

‒ Мама, а давай они поедут с нами.

Спина женщины отвердела, а лицо приобрело привычное строго-безразличное выражение.

‒ Действительно, почему бы и нет, ‒ добродушно согласился Жан.

И смущенно кашлянув обратился к Энне с мужем:

‒ Кхе-кхе… Вы уж простите, что мы подслушали ваш разговор, ‒ и снова смутившись, забормотал, опустив взгляд: ‒ Очередь была настолько плотная, что просто было невозможно не услышать ваш…

И снова смущенно закашляв поднял глаза и сказал более решительно:

‒ Я так понял, что у вас оказалось недостаточно денег на два билета… ‒ теперь уже Энна с мужем смущенно опустили взгляд. ‒ Поэтому, как предложила Фло едемте с нами. Мы с радостью оплатим ваши билеты.

Гвенда поджала губы, явно несогласная с последним утверждением мужа.

‒ Ну что вы, вовсе не нужно… ‒ запротестовали в один голос Финн с женой. ‒ Мы сами выберемся… как-нибудь на попутках… с другими беженцами…

‒ Давайте с нами! ‒ стала канючить Фло. ‒ Ну давайте! Вместе, вместе, вместе!

‒ Вместе будет веселее, ‒ уговаривал Жан. ‒ Да и от приглашения капитана не принято отказываться.

Он шутливо показал на девочку.

‒ Капитан Фло приказывает ехать всем вместе! ‒ тут же подхватила девочка, выхватив меч.

‒ Ну, раз это приказ капитана… ‒ улыбнулась Энна соглашаясь.

И Жан снова направился к кассам, не обратив внимания на взгляд жены не суливший ничего хорошего в ближайшее время.

А Фло, вспомнив про своего медового петушка, вновь с наслаждением принялась его облизывать.

Глава 2 Все в сборе

Билеты были куплены. Ценой неловкости и уступок гордости со стороны Гвенды, и благодаря неожиданной, почти мальчишеской щедрости Жана, теперь их небольшая, случайно собранная компания имела шанс покинуть обреченную столицу. Жан, чуть смущенный своим порывом, но явно довольный, повел их вдоль состава, ища глазами проводника или хоть какой-то намек на их места. Энна и Финн следовали за ним с благодарной растерянностью, а Фло, вновь с медовым петушком во рту, скакала рядом, уже позабыв о недавнем приключении с вором и предвкушая новое – поездку на «громадине».

Замыкал их небольшую процессию юноша в зеленой форме служащего вокзала, кативший перед собой тележку с дорожным сундуком и мешком ‒ весь багаж семейства Мале. Багаж же Финна и Энны составлял лишь один большой дорожный мешок, который висел у него на плече.

По мере того, как они продвигались к голове состава, людской поток редел. Здесь, у первых вагонов, суетились уже не беженцы, а в основном служащие железной дороги и немногочисленные фигуры в дорогих одеждах, сопровождаемые слугами. И вот тогда они его увидели.

Императорский вагон.

Его невозможно было не заметить. Он стоял первым, сразу за пыхтящим паром тягачом. Обычно такие «золотые клетки», как Гвенда их про себя называла, цепляли в середину состава ‒ для большей безопасности, и чтобы подчеркнуть центральное положение власти. Все говорило, что состав явно собирали в спешке, не обращая на детали внимания.

‒ Ну и махина, ‒ пробормотал Финн позади. ‒ Даже не верится, что такая громадина может передвигаться.

Даже Гвенда, чьи глаза за годы службы в домах столичных вельмож и даже во дворце одного из младших имперских советников повидали немало роскоши, невольно замедлила шаг. От великолепия, пусть и несколько показного, захватывало дух. Финн и Энна просто замерли, открыв рты, а Фло издала восхищенный возглас, позабыв про леденец:

‒ Он такой… золотой.

‒ Не золотой, ‒ поправил Жан, тоже впервые видя его вблизи. ‒ Просто много позолоты.

‒ Это все равно красиво, ‒ заявила девочка.

Гвенда окинула состав оценивающим взглядом. Всего вагонов было девять. Девять. Недоброе число. Она поморщилась. Всякий, кто хоть немного чтил заветы Двуликого Халама, знал, что нечетное число – это Лик Луны, темная, непредсказуемая сторона бога, тогда как четное – Лик Солнца, его светлое и благосклонное проявление. Ставить в путь девять вагонов, да еще в такое смутное время, было дурной приметой, если не откровенным вызовом судьбе.

Сам вагон был чудовищно огромен, почти вдвое длиннее обычных пассажирских, что тащились позади. Над основной его частью возвышался второй этаж с рядом зашторенных окон – там, без сомнения, располагались спальные покои для августейших особ или тех, кто был удостоен особой милости. Стены вагона, казалось, были отлиты из чистого золота. При ближайшем рассмотрении Гвенда поняла, что это искусная работа: темный, почти черный лак основы был сплошь покрыт позолоченными императорскими гербами – грифонами с солнцем и луной над головой – и сложными витиеватыми узорами. От обилия позолоты вагон действительно сиял, ослепительно контрастируя с остальной частью поезда. Первый класс пестрел благородным красным, второй – более скромным синим, а дальше виднелись утилитарно-зеленые грузовые платформы и теплушки для простонародья и солдат.

‒ Мама, а можно я тоже поеду на втором этаже? ‒ восторженно спросила Фло. ‒ Я хочу смотреть на трубы и паровозы!

‒Я тебе не мама, ‒ буднично-монотонно пробормотала Гвенда, даже не обернувшись, будто произнося уже давно заученную молитву.

Но девочка, казалось, не придала значения словам матери, то ли уже по привычке, то ли ее вниманием завладело что-то другое.

Энна, стоявшая позади, невольно задумалась об этих странных отношениях. Гвенда, несомненно, любила девочку, причем очень сильно. Это было видно по тому, как она испугалась, когда Фло погналась за воришкой и по тому, как крепко она прижала малышку к себе, едва сдерживая радостные слезы, после этого. Но вместе с тем, Гвенда отказывалась признаться в чувствах к девочке даже самой себе и постоянной фразой «Я тебе не мама» каждый раз будто напоминала себе об этом.

Зачем отрицать любовь к родному дитя? Разве что… Внезапная догадка пронзила Энну.

Потому что Фло не родная дочь Гвенды! Она дочь Жана от другой женщины, но она приняла, приютила и полюбила малышку, возможно, даже вопреки желанию. Однако гордость, либо какая-то иная причина не позволяла это признать. А малышка Фло упрямо продолжая называть ее мамой просто пыталась пробить брешь в той стене, которой Гвенда безуспешно стремилась отгородиться от нее.

Внимание Фло, однако, уже переключилось. Облизывая остатки петушка, она вдруг замерла и, широко раскрыв глаза, ткнула пальчиком в сторону группы людей, стоявших чуть поодаль, ближе к хвосту состава.

‒ Мама, смотри! Великан! – звонко объявила она.

‒ Я тебе не… ‒ начала было Гвенда, но осеклась, посмотрев туда, куда указывала девочка.

Вдоль состава шла необычная процессия. Впереди ‒ двое в броне с солнцем на груди и желто-белых накидках, Стражи Солнца. А между ними, закованный в тяжелые железные кандалы, шагал шеши.

Он действительно был огромен. Его кожа имела матовый, бронзовый оттенок, будто он провел всю жизнь под палящим солнцем. Безволосая голова, покрытая легким слоем пота, блестела в свете утра. А изгиб складки кожи вдоль спины напоминал ребра древнего дракона, готового распрямиться.

– Это не великан, милая, – ответила Гвенда. Ее голос был спокоен, но в нем слышались нотки опытного наблюдателя, привыкшего подмечать детали. – Это шеши. Ящероподобный народ из южных пустынь. Хотя, надо признать, этот действительно огромен. Даже для шеши. Видишь, стражники ему едва по плечо, а они ведь далеко не коротышки, на целую голову его ниже будут.

‒ Не хотел бы я оказаться в одном помещении с таким уродом, ‒ заметил Финн и тихо крякнул, когда стоявшая рядом Энна ткнула его локтем в бок.

Фло с восторгом и некоторым опасением разглядывала шеши.

– А почему у него на руках и ногах… блестяшки? – спросила она, указывая на массивные металлические кандалы, сковывающие движения ящера.

– Наверное, он преступник, – предположил Жан, подходя ближе и тоже рассматривая пленника. Лицо его было серьезным.

– Преступник? – глаза Фло загорелись нездоровым любопытством, тем самым, что уже проявилось при поимке воришки. – Его казнят? Повесят, как пирата?

Финн хмыкнул.

– Вряд ли. Скорее всего, на каторгу ведут. Работать заставят, пока не помрет.

Энна метнула на мужа укоризненный взгляд. Ну зачем говорить ребенку такие ужасные вещи? Финн, однако, этого не заметил. Его внимание привлекла другая группа людей – десяток имперских гвардейцев, сгрудившихся у самого последнего вагона, явно что-то охраняя.

– А что такое каторга? – не унималась Фло, дергая Жана за рукав.

– Это такое место, милая, – мягко ответил Жан, опускаясь на корточки перед девочкой, – куда отправляют преступников, которых не казнили. Чтобы они там работали и… исправляли свою вину.

Фло на мгновение задумалась, склонив голову набок.

– А-а-а, – протянула она с видом знатока. – Это как мама отправила Хока убирать все листья во дворе, после того как он разбил ту большую синюю вазу!

Энна и Финн невольно переглянулись и вопросительно посмотрели на Гвенду.

Но Гвенде не пришлось отвечать. Резкий, протяжный гудок паровоза заставил всех вздрогнуть. Вслед за ним раздался усиленный рупором голос:

– Поезд на Сиферей отправляется через полчаса! Пассажирам занять свои места! Повторяю, поезд на Сиферей отправляется через полчаса!

– Ну вот, – сказал Жан, поднимаясь. – Пора и нам. Идемте.

Они направились к своему вагону, оставив позади и шеши, и стражников, и расспросы, на которые никто толком не знал ответов…

Юный служащий в зеленой форме, что катил тележку с их багажом, остановился у входа золотой вагон и коротким, пронзительным свистом подозвал кого-то изнутри. Тотчас из темного проема показались двое сирдхов, также одетых в зеленую униформу железнодорожных служащих. Их движения были быстрыми и бесшумными. Не говоря ни слова, они подхватили тяжелый дорожный сундук и объемистый мешок семейства Мале и скрылись внутри вагона. Финн с собственным мешком на плече последовал за ними, Энна и Жан – за ним. Гвенда, бросив последний настороженный взгляд на императорский вагон, шагнула следом, взяв на руки неугомонную Фло.

Внутри вагона их встретил узкий, тускло освещенный коридор. По обеим его сторонам располагались двери купе – по четыре с каждой стороны. Над каждой дверью тускло мерцал газовый фонарь в металлической оплетке – еще одно чудо столичной инженерной мысли, докатившееся и до железных дорог. Между дверями купе виднелись еще более узкие, почти незаметные двери, ведущие, по всей видимости, в каморки для слуг или рабов, сопровождающих своих господ. Справа и слева, в начале и в конце коридора, к верхнему этажу устремлялись две узкие винтовые лестницы. Воздух был спертым, пахло угольной пылью и чем-то неуловимо тревожным.

Все двери купе, мимо которых они проходили, были плотно закрыты, но из-за некоторых доносились приглушенные голоса, детский плач или покашливание. Было очевидно, что вагон уже изрядно заполнен.

– Кажется, нам в самый конец, – пробормотал Жан, сверяясь с билетами и стараясь не задевать локтями стены узкого прохода.

Они миновали последние двери обычных купе и уперлись в гладкую, лакированную деревянную стену, перегораживающую коридор. У стены, преграждая путь, стоял еще один служащий в форме, на этот раз чуть старше и с более строгим выражением лица.

Жан протянул ему билеты. Служащий мельком взглянул на них, затем на разношерстную компанию, и на его лице промелькнуло едва заметное удивление, тут же сменившееся непроницаемой маской. Он молча кивнул и, вынув из кармана небольшой ключ, отпер скрытую в стене дверь.

– Прошу вас, – произнес он бесцветным голосом, распахивая дверь и отступая в сторону.

За дверью открылось пространство, настолько разительно отличавшееся от узкого коридора, что у всех, кроме, пожалуй, невозмутимой Фло, перехватило дыхание. Это было не просто купе. Это были настоящие апартаменты на колесах, занимавшие, по меньшей мере, целую треть вагона. Мягкие диваны, обитые бархатом вишневого цвета, небольшой столик из резного темного дерева, окна с тяжелыми портьерами, и даже крошечная, отделанная перламутром дверь, ведущая, вероятно, в отдельную уборную. Все здесь дышало роскошью и властью.

Волей самого Халама, или, как едко подумала Гвенда, по злому умыслу его темного лика, им достались места, куда при иных, менее трагических обстоятельствах, их не подпустили бы и на пушечный выстрел. Купе царственной семьи.

Гвенда замерла на пороге. Ее многолетний опыт службы в богатых домах кричал ей, что здесь что-то не так. Такая удача не бывает случайной, особенно в такие времена. Она скорее подозревала происки темной стороны Двуликого, нежели его благоволение.

Но Фло, не обремененная подобными подозрениями, с восторженным визгом уже рванулась внутрь.

– Как красиво! Мама, смотри, тут как во дворце! – она схватила Гвенду за руку и с силой потянула за собой. – Идем же!

И Гвенда, все еще полная дурных предчувствий, но не в силах сопротивляться детскому восторгу и напору, шагнула через порог в золотую клетку.

Служащий, что проводил их в купе, аккуратно поддел пальцем едва заметный выступ в одной из богато отделанных стен и отодвинул в бок потайную панель без единого скрипа, открывая довольно вместительную нишу. Двое сирдхов-носильщиков, появившиеся словно из воздуха, ловко внесли туда дорожный сундук и мешок семейства Мале, после чего так же бесшумно удалились. Финн, немного помедлив, тоже пристроил свой объемистый мешок в угол ниши. Служащий кивнул и так же плавно закрыл панель, которая вновь слилась со стеной, не оставляя и намека на потайное отделение.

Фло, уже освоившись, с радостными криками носилась по просторному купе, заглядывая под диваны, пытаясь отодвинуть тяжелые портьеры и с любопытством рассматривая позолоченные светильники.

– Добро пожаловать на борт Южного Императорского Экспресса, – произнес служащий, слегка поклонившись. Теперь, когда первоначальное удивление от их появления прошло, его лицо вновь обрело выражение профессиональной любезности. – Меня зовут Серил, я начальник этого состава. От имени Императорских Рельсовых Дорог желаю вам приятного и спокойного путешествия, ‒ вся эта явно заученная речь звучала абсолютно неуместной этим утром, но он, казалось, не заметил этого. Серил указал на шелковый шнур с кисточкой, свисавший у двери. – Если у высокочтимых пассажиров возникнут какие-либо вопросы или пожелания, прошу вас позвонить в этот колокольчик. Я или один из моих помощников немедленно явимся и с радостью окажем любую посильную помощь. Как только поезд тронется, вам будут предложены горячий тэй из предгорий Бостима или ароматный кафаш из южного Кхашара.

Серил еще раз поклонился и, пятясь, вышел, тихо притворив за собой дверь.

Жан задумчиво потер подбородок. Тэй из Бостима и кафаащ из Кхашара… Будучи торговцем, он прекрасно знал цену этим напиткам. Это были не те дешевые сорта, что подавали в городских трактирах или продавали на рынках для простолюдинов. Это были изысканные, дорогие напитки, достойные стола самого императора.

Тем временем Фло, обнаружив, что бархатные диваны удивительно упруги, вскарабкалась на один из них и принялась весело подпрыгивать, взвизгивая от восторга.

– Осторожно, пташка! – Жан с деланым испугом подхватил хохочущую девочку на руки, пока она не успела опрокинуть резной столик или, чего доброго, разбить один из дорогих светильников. – Это тебе не батут на ярмарке.

Гвенда молча наблюдала за этой сценой, и в ее душе крепла неприятная догадка. Такое «везение» – императорское купе, дорогие напитки, подчеркнутая услужливость персонала – все это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Кто-то явно позаботился о том, чтобы они оказались именно здесь. И эта мысль ей очень не нравилась. Она оглядела купе еще раз. Десять мягких мест. Неужели они будут здесь одни? Или их ждут еще какие-то «случайные» попутчики? Она предпочла промолчать, не желая портить Жану его наивную радость или пугать остальных своими подозрениями. По крайней мере, пока.

Не прошло и пяти минут, как в дверь купе деликатно постучали. Это снова был Серил.

– Прошу прощения за беспокойство, высокочтимые, – произнес он с легким извиняющимся поклоном, приоткрывая дверь. – К вам еще двое попутчиков. Места в поезде закончились, и нам пришлось разместить еще двух путешественников в вашем купе.

И виновато развел руками.

За его спиной виднелись две фигуры. Первым в купе шагнул юноша лет девятнадцати, ничем особо не примечательный. Обычный студент или ученик какой-нибудь столичной академии ‒ простое, но опрятное дорожное платье, коротко стриженные русые волосы и несколько наивное выражение лица. За правым плечом у него висел небольшой, но туго набитый дорожный мешок.

Следом за ним, слегка пригнувшись в дверном проеме, вошел старик, и вот он-то сразу привлек к себе всеобщее внимание. Старым он, пожалуй, лишь хотел казаться. Голова его была покрыта густыми седыми волосами, по-смешному растрепанными, словно он только что проснулся после долгой дороги или попал под сильный ветер. А вот длинные, холеные усы, лихо закрученные книзу и спускавшиеся ниже подбородка, были абсолютно белыми, что придавало его лицу одновременно и мудрости, и какой-то неуловимой хитринки. В руке он держал длинный, гладко отполированный посох из темного дерева, увенчанный резной головой какой-то птицы, хотя опирался он на него скорее для вида, чем по необходимости – движения его были на удивление легкими и уверенными.

Одежда старика когда-то была дорогой и сшитой из высококачественной ткани, но время и дороги изрядно ее потрепали. На добротном сером плаще, подбитом чем-то темным, виднелись две аккуратные, но заметные заплатки. Из-за спины, из видавшего виды дорожного мешка, туго перетянутого ремнями, выглядывал конец какого-то деревянного инструмента – не то дудки, не то флейты.

Не успели взрослые толком опомниться от появления новых пассажиров, как Фло, с присущей ей непосредственностью, подскочила к старику. Ее глаза блестели любопытством.

– А вы менестрель? – звонко выпалила она, бесцеремонно разглядывая дудку, торчащую из его мешка, и посох.

Старик, глаза которого весело блеснули из-под седых бровей, усмехнулся в свои роскошные усы.

– А ты когда-нибудь видела настоящего менестреля, дитя мое? – спросил он в ответ, его голос был низким и чуть скрипучим, как старое дерево.

Фло энергично замотала головой.

– Не-а. Но мне Хок про них рассказывал! Они поют песни и играют на дудочках! И еще у них смешные шляпы! – Она с ожиданием посмотрела на растрепанную шевелюру старика, явно разочарованная отсутствием шляпы.

Серил тихо вышел, прикрыв за собой дверь купе.

– Фло! – Гвенда, наконец, пришла в себя и шагнула вперед. Щеки ее слегка покраснели. – Прошу прощения, домине. Она порой бывает… такой неугомонной.

Старик обернулся к Гвенде, и его взгляд, на мгновение ставший серьезным, смягчился.

– Ну что вы, домина, не стоит извиняться, – произнес он, слегка склонив голову. – Детская любознательность – это дар богов, которого не нужно стесняться. Все мы когда-то были такими, не правда ли? Пытливыми и открытыми миру.

Гвенда сухо кивнула.

Стоявшая рядом Энна с неудовольствием отметила про себя упоминание «богов» во множественном числе. Явный еретик или, в лучшем случае, старовер, придерживающийся древних, почти забытых культов. Что, по ее мнению, было практически одним и тем же и уж точно не предвещало ничего хорошего в столь сомнительной компании.

Старик снова повернулся к Фло, и в его глазах заплясали озорные искорки.

– Ну раз мое инкогнито так быстро раскрыто, – он театрально развел руками, опираясь на посох, – разрешите представиться! Я – личный менестрель ее величества Амариллы, феи-бабочки, верховной повелительницы всех солнечных лугов и благоухающих цветов. – Он сделал еще один шутливый поклон. – С кем же я имею честь говорить, юная принцепина?

При этих словах Гвенда едва заметно напряглась, что не ускользнуло от взгляда старика.

Фло звонко рассмеялась, явно оценив игру.

– Я Фло! – гордо заявила она, выпятив грудь. – И когда я вырасту, я стану капитаном пиратов! У меня будет самый большой корабль и сто пиратов!

– Капитан Фло! – Старик сделал вид, что поражен. – Какая честь! И это, должно быть, ваш корабль? – он обвел рукой роскошное купе.

Девочка серьезно кивнула, не сводя с него восторженных глаз.

‒ Ага. Вон там ‒ капитанский мостик, ‒ указала на кресло, с которого ее недавно снял Жан. ‒ А там ‒ каюта.

‒ Прекрасно, ‒ кивнул старик. ‒ Слышал я как-то одну историю… про девочку-пирата, что путешествовала не на корабле, а на поезде.

Фло открыла рот.

‒ Это было давно, ‒ начал он. ‒ В стране, где поезда были длиннее драконов, и быстрее ураганов. Жила-была девочка, у которой был деревянный меч, лягушка в кармане и карта с сокровищами, которую никто, кроме нее, не мог понять.

‒ А лягушка была настоящая? ‒ спросила Фло, хихикая.

‒ Конечно! ‒ кивнул старик. ‒ Ее звали Грак. Она умела квакать на трех языках: людском, жабьем и королевском. И однажды капитан Фло ‒ так ее, кстати, тоже звали ‒ узнала, что прямо в поезде спрятан сундук с волшебными пирожками, которые делают человека невидимым. И тут...

‒ Что? ‒ зашептала Фло.

‒ ...и тут поезд переехал мост, а пирожки… исчезли. Прямо как невидимые. Но! ‒ старик поднял палец. ‒ Храбрая капитан не сдалась. Она нашла их по запаху, потому что у нее был нос тоньше даже, чем у придворной собаки герцога Булды. И все, конечно, закончилось пиром.

‒ А Грак?

‒ Она съела слишком много пирожков и пропала. До сих пор ее ищут. Если услышишь кваканье ‒ дай знать.

Фло заливисто рассмеялась.

Жан, Финн и Гвенда невольно улыбнулись. Даже у Энны в уголке губ что-то дрогнуло, но взгляд ее остался настороженным. Старик был слишком… свободен. Слишком артистичен. Слишком чужд.

‒ Не нравится мне этот старик, ‒ прошептала она на ухо Финну.

‒ Нормальный старикан, ‒ ответил тот.

И никто из них не заметил всеми забытого юношу, который усмехнулся, сидя позади них и явно слышавший их замечания.

Идиллию прервал нарастающий шум и какие-то приглушенные возгласы, доносившиеся из коридора за дверью купе. Жан, оказавшийся ближе всех к выходу, осторожно приоткрыл дверь. Первое, что ударило по ушам, был чей-то громкий, возмущенный голос:

– …мы заплатили три полновесных солара за эти места! Три! И вы смеете говорить, что…

В коридоре, освещенном тусклым светом газовых фонарей, виднелись уже знакомые двое Стражей Солнца в желто-белых накидках с солнцем на груди. Между ними, едва помещаясь под низким потолком, возвышался огромный шеши. Его затылок почти касался крыши вагона. Кандалы на его руках позвякивали при каждом шаге, а взгляд, полный холодной ярости, скользнул по купе.

Перед ними стоял Серил, начальник состава, и вид у него был крайне обеспокоенный.

– Я понимаю ваше недовольство, почтенные, – пытался успокоить стражников Серил, – но поймите и меня. Впустить его сюда… – он неопределенно махнул рукой в сторону шеши, явно не решаясь указать прямо, – я не могу. Это купе для высокочтимых пассажиров, а не для…

Напряжение в воздухе стало почти осязаемым. Даже Фло, обычно не обращавшая внимания на взрослые перепалки, притихла и крепче прижалась к Гвенде, которая инстинктивно обняла девочку, крепко сжав ее плечи и заслоняя от возможной опасности.

Ситуацию неожиданно разрядил старик. Он шагнул к двери, легко отстранив Жана, и его голос, все такой же спокойный, но с новыми, властными нотками, прозвучал на удивление громко:

– Почтенный Серил, если за билеты уплачено, и они для этого вагона, то какие могут быть вопросы? Пусть проходят. Места, как я вижу, еще есть.

Никто не возразил. Стражники переглянулись, Серил помедлил, его губы сжались в тонкую линию, тяжело вздохнул и неохотно посторонился, пропуская внутрь необычную троицу.

Двое Стражей Солнца, стараясь не задевать дорогую обивку, протиснулись в купе и заняли два кресла у окна. Шеши, двигаясь на удивление грациозно для своих размеров и сковывающих его кандалов, опустился на диван между ними. При этом он издал тихий шипящий звук, похожий на вздох.

Когда все расселись, и неловкая тишина повисла в купе, старик обвел всех присутствующих цепким взглядом и с легкой усмешкой произнес:

– Ну вот. Теперь, кажется, все в сборе.

Гвенда, чьи подозрения лишь усилились, не выдержала:

– Что вы имеете в виду?

Старик невинно развел руками, и его белые усы комично дрогнули.

– Да ничего особенного, домина. Мест десять, и нас теперь ровно десять. Разве не так?

Энна, не удержавшись, легонько пихнула Финна локтем и с лукавой улыбкой прошептала ему на ухо, достаточно громко, чтобы ее услышали и остальные:

– Кажется, Хамал, сегодня особенно внимателен к твоим желаниям, ‒ намекнула она на его слова возле вагона.

Финн лишь смущенно кашлянул, стараясь не встречаться взглядом ни с женой, ни, тем более, с огромным шеши.

В этот момент снаружи снова раздался пронзительный гудок паровоза, а затем усиленный рупором голос на платформе объявил:

– До отправления поезда на Сиферей остается четверть часа! Просьба провожающим покинуть вагоны!

***

В то самое время, когда в роскошном купе императорского вагона смешивались судьбы и предчувствия, на другом конце длинного состава, в последнем вагоне, царила совершенно иная атмосфера. Снаружи он был помечен потускневшей эмблемой императорской почтовой службы – грифон, сжимающий в лапе свиток, – но его нынешнее содержимое не имело ничего общего с письмами или посылками.

Это был вагон старой модели, вместо новомодных газовых фонарей здесь чадили масляные светильники, подвешенные к низкому потолку. Их желтый, коптящий свет едва разгонял мрак, и предусмотренные в крыше дымоходы справлялись со своей задачей из рук вон плохо – воздух был тяжелым и пропитанным запахом горелого масла и чего-то еще, неуловимо затхлого.

Внутри не было ни купе, ни мягких кресел. Только лавки вдоль стен, обитые грубой кожей, и массивный железный ящик с рельефными ручками по бокам, который стоял в центре, занимая почти половину вагона. Судя по весу, поднять его могли только четверо крепких мужчин или пара сирдхов.

На лавках, небрежно откинувшись, сидели три десятка гвардейцев в ало-золотых мундирах. Некоторые перекидывались фразами, кто-то сверял амуницию, кто-то молча жевал сухари. Лишь один человек не сидел ‒ декурион Кройцвальд. Он мерил шагами вагон взад и вперед, явно раздраженный.

‒ Где носит этого Хартвика? ‒ рявкнул он, останавливаясь перед дверью, будто там могла скрываться разгадка. ‒ Новый, а уже опаздывает! Проклятый мальчишка!

‒ Он, может, целуется с какой-нибудь торговкой на платформе, ‒ вкинул весело Эндрик, подтягивая ремень с кинжалом. ‒ Или, глядишь, уже женился. Что скажешь, Леофрик, не боишься соперника в охоте за девичьими платочками?

Леофрик, известный модник и сердцеед отряда, даже не удостоил Эндрика взглядом. Он был занят куда более важным делом – тщательно расчесывал свои безупречные темные волосы маленьким гребешком из слоновой кости.

– Никакой озерник мне не соперник, – процедил он наконец, небрежно поправляя идеально завязанный шейный платок. Озерниками в столице презрительно называли жителей северного Стольмгара, откуда и был родом Хартвик.

Смех прокатился по вагону, гулкий и облегченный, как бывает у тех, кто не знает, сколько именно вернется назад.

Кройцвальд не смеялся. Он сердито нахмурился и процедил:

‒ Волчий сын, рожденный под луной... ‒ И плюнул на пол, как бы изгоняя дурное предзнаменование.

Седовласый Этельбальд, самый старший и опытный гвардеец в отряде, сидевший чуть поодаль и до этого молча наблюдавший за сценой, удивленно приподнял бровь. «Волчий сын, рожденный под луной» – это было старинное, почти забытое крестьянское ругательство, обозначавшее незаконнорожденного и приносящего несчастья. Странно было слышать такое из уст столичного вельможи, коим, несомненно, был декурион.

– Ставлю пять бронов, что он все-таки опоздает! – вдруг выкрикнул Освин, маленький, юркий гвардеец, известный своей страстью к любым пари. Но его слова, как обычно, потонули в общем шуме. На азартные предложения Освина давно уже никто не обращал внимания, зная, что он почти всегда проигрывает, но упорно продолжает испытывать судьбу.

Беорн ‒ большой, молчаливый, с руками, как у кузнеца, ‒ привычно сидел, натачивая свой меч. Скрежет железа о камень зловеще звучал в замкнутом пространстве. Кройцвальд дернулся, его лицо покраснело.

‒ Прекрати этот шум, Беорн! ‒ рявкнул он. ‒ У меня и без того голова раскалывается!

Беорн даже не поднял глаз, продолжая водить точильным камнем по лезвию с методичной точностью.

– Успокойся, декурион, – неожиданно произнес Сенрик, обычно самый молчаливый из всех гвардейцев. – Придет твой Хартвик. Куда он денется с этого поезда?

Все на мгновение удивленно замолчали. Сенрик редко произносил больше двух-трех слов подряд, и такая длинная тирада была для него чем-то из ряда вон выходящим.

‒ Вот-те на, Сенрик заговорил, ‒ хмыкнул Эндрик. ‒ Что дальше? Беорн споет?

Снова прокатился смех ‒ легче, шумнее. Даже Кройцвальд усмехнулся краем рта, но быстро вернул себе строгость. Он взглянул на дверь вагона, как будто хотел прожечь ее глазами.

Тут в проеме показался Хартвик, запыхавшийся и раскрасневшийся. Его ало-золотой мундир был слегка помят, а волосы растрепаны. Он влетел внутрь, тяжело дыша, и тут же выпалил:

‒ Прошу прощения, декурион! Задержался на платформе…

Кройцвальд, уже и без того раздраженный, резко повернулся к нему, его глаза полыхнули гневом.

‒ Задержался?! ‒ рявкнул он, шагнув ближе. ‒ Ты опоздал, щенок! Мы здесь охраняем груз, от которого зависит судьба Империи, а ты где-то шатаешься! Еще одно нарушение дисциплины, Хартвик, и я лично исключу тебя из гвардии! Клянусь Халамом, будешь чистить конюшни до конца своих дней!

Хартвик понуро опустил голову, пробормотав:

‒ Да, декурион… Больше не повторится…

Он побрел к одной из лавок, тяжело опустив плечи, но не успел сделать и пары шагов, как случайно налетел на раба-сирдха, которого до этого никто не замечал. Сирдх, худощавый и бледный, с длинными белыми волосами, заплетенными в косу, пошатнулся и рухнул на пол. Его желтые глаза мигнули, но он не сказал ни слова.

Хартвик, все еще кипя от обиды, сорвался.

‒ Смотри, куда идешь, бледнокожий! ‒ прорычал он, сжав кулаки. Он наклонился, словно собираясь плюнуть на сирдха, но в последний момент передумал, выпрямившись с презрительной гримасой.

Вагон погрузился в гнетущую тишину. Гвардейцы молчали, кто-то отвел взгляд, кто-то нахмурился. Даже скребущая меч рука Беорна замерла в воздухе. Никто не заметил, как другой сирдх, стоявший у стены, сжал кулаки и дернулся в сторону Хартвика, его глаза полыхнули яростью. Но третий сирдх, старший и более сдержанный, едва заметным движением положил руку на плечо товарища, останавливая его.

Этот момент не ускользнул от примериона Шетенхенда, который как раз вошел в вагон по узкому мостику, соединяющему вагоны. Мостик был подъемным ‒ если его убрать, последний вагон превращался в маленькую крепость с амбразурами для стрельбы из арбалетов, которые лежали в углу, аккуратно сложенные рядом с болтами. Шетенхенд, высокий и широкоплечий, с суровым лицом, шагнул внутрь, его тяжелые сапоги громко стукнули о деревянный пол.

Кройцвальд тут же выпрямился и гаркнул:

‒ Смирно!

Гвардейцы вскочили с лавок, вытянувшись в струнку, даже Хартвик, все еще красный от стыда, последовал команде. Сирдхи замерли у стен, опустив головы. Шетенхенд окинул всех холодным взглядом и коротко бросил:

‒ Вольно.

Мужчины расслабились, но напряжение в воздухе осталось. Примерион шагнул к центру, бросив взгляд на железный ящик, и спросил:

‒ Все ли на месте?

‒ Так точно, примерион, ‒ отчеканил Кройцвальд, стараясь скрыть раздражение. ‒ Все тридцать, плюс шестеро рабов для работы.

Шетенхенд кивнул.

‒ Закрыть все двери, ‒ приказал он.

Сирдхи, повинуясь, молча двинулись к дверям, задвигая тяжелые засовы. Один из них, тот самый, что сжал кулаки, бросил быстрый взгляд на Хартвика, но тут же опустил глаза.

Вулфрик, по прозвищу «Горб» из-за сутулой спины, пробормотал себе под нос, глядя на закрывающиеся двери:

‒ Гробница готова…

– Чего печалишься, Горб? – мрачно усмехнулся Эндрик. – Ты тут считай, что дома. Уютно, темно, и выход только один – под Луну.

В этот момент вагон ощутимо дернулся, затем еще раз, сильнее. Снаружи послышался нарастающий лязг и шипение пара. Поезд тронулся с места. Шетенхенд, стоя у ящика, положил руку на его холодную поверхность, и его взгляд стал тяжелым, словно он знал, что ждет их впереди.

Глава 3 Чашки и судьбы

Поезд плавно катился по предместьям Терантиса, оставляя позади шумный вокзал и его хаос. За окнами мелькали роскошные виллы столичной знати и состоятельных горожан ‒ белокаменные особняки с колоннами, утопающие в зелени садов, и высокие кованые заборы, за которыми прятались статуи и фонтаны. Утреннее солнце, уже поднявшееся над горизонтом, отражалось в мраморных фасадах, создавая иллюзию спокойствия и величия ‒ иллюзию, которую разрушала тень надвигающегося мятежа.

В императорском купе воцарилась тишина, тяжелая и напряженная. Стук колес, отбивающий монотонный ритм, лишь подчеркивал это молчание. Пассажиры сидели, погруженные в свои мысли, искоса поглядывая друг на друга.

Единственным, кто, казалось, не замечал напряжения, была Фло. Девочка ерзала на диване, то подскакивая, чтобы выглянуть в окно, то теребя свой игрушечный меч.

Дед порылся в складках своей старой куртки и достал небольшой полотняный мешочек. Развязал шнурок, и в воздухе тут же расползся сладковато-пряный аромат ‒ теплый, густой, совсем не похожий на привычные запахи трактира. Он вытряхнул на ладонь несколько темных, неровных кусочков и один отправил в рот, медленно, вдумчиво разжевывая.

Фло тут же насторожилась, вытянула шею и шумно втянула носом воздух.

‒ А это что так пахнет? ‒ спросила она, сползая с дивана поближе.

Дед усмехнулся краешком губ.

‒ Сушенные сладости. Шаэль называются. Их делают далеко отсюда. За Океаном Туманов, на западе.

Он посмотрел на девочку и, после короткой паузы, протянул ей один кусочек.

‒ Хочешь попробовать?

Фло осторожно взяла угощение, понюхала, затем решительно сунула в рот… и тут же сморщилась.

‒ Оно твердое! ‒ возмущенно заявила она. ‒ Его невозможно кусать!

‒ А его и не надо кусать, ‒ спокойно ответил Дед. ‒ Его жуют. Долго.

‒ Зачем долго? ‒ с подозрением спросила Фло, перекатывая сладость во рту.

Дед чуть прищурился, будто подбирая слова.

‒ Чтобы мысли не разбегались. ‒ сказал он, решительно заработав челюстями. ‒ Помогает сосредоточиться. И думать.

Фло задумалась, продолжая жевать, и это зрелище было настолько серьезным, что Дед едва сдержал смешок.

В этот момент к ним подошел Жан. Он замер, втянул носом воздух и кивнул, узнавая запах.

‒ Вот уж не ожидал снова его почуять, ‒ сказал он. ‒ Когда-то я такими торговал.

Он покачал головой.

‒ Не пошли. Люди любят, чтобы сладко и сразу. А тут ‒ ждать надо.

Дед поднял на него взгляд.

‒ Потому и не пошли, ‒ тихо сказал он. ‒ Люди ныне все спешат куда-то вместо того, чтобы сесть и подумать хоть немного.

‒ И не говорите, ‒ вздохнул Жан и присел напротив деда.

‒ И давно это было? ‒ спросил Дед.

‒ Простите? ‒ спросил Жан, явно погруженный в свои мысли.

‒ Когда вы торговали шаэлем.

Жан на миг замер, моргнул, будто не сразу понял, что услышал. Затем его лицо озарила улыбка, и он рассмеялся ‒ мягко с оттенком доброй ностальгии.

‒ О, это было лет… семь, а может, восемь назад.

‒ Случаем, это не была лавка некого Жана Мале на Западном Рынке? ‒ поинтересовался старик.

– Ха! – воскликнул он, все еще посмеиваясь. – Я и есть тот самый Жан Мале! Только теперь я не торгую в той старой лавке. С партнерами у нас теперь несколько лавок на четырех из шести рынков столицы.

Старик изумленно приподнял седые брови.

– Вот так встреча, ‒ хмыкнул старик. ‒ Что ж, поздравляю, домине Мале. Значит, дела ваши пошли в гору.

‒ Постепенно, ‒ кивнул Жан, все еще улыбаясь.

Гвенда тихонько кашлянула, и Жан, словно очнувшись от приятных воспоминаний, смущенно улыбнулся.

– Ах, да, простите мою болтливость. Позвольте представить вам мою супругу, Гвенду, – он указал на жену, которая лишь коротко кивнула, не выказав особого дружелюбия. – И нашу дочь, Фло, которую, впрочем, вы и так уже все знаете, – усмехнулся он, глядя на девочку, которая с интересом разглядывала новых попутчиков.

– Я Энна, – опережая Жана, представилась девушка, приветливо улыбнувшись. – А это мой муж, Финн.

Финн коротко кивнул, смерив старика и юношу изучающим взглядом.

Все взгляды теперь обратились к старику. Тот театрально кашлянул в кулак.

– Что ж, раз уж пошли официальные представления… Можете звать меня просто Дед, – он усмехнулся в свои роскошные усы. – А это, – он кивнул на юношу, который до сих пор молча сидел у окна, – Внук.

– Дед? – удивленно переспросила Гвенда, ее брови поползли вверх.

‒ Хм, ‒ хмыкнул Финн, ‒ удобное имя. Не забудешь.

– Дед Сияш? – неожиданно звонко спросила Фло, подбегая к старику и заглядывая ему в лицо.

Впервые с момента их появления юноша подал голос.

– Тей’Миалан, – тихо, но отчетливо произнес он, будто отвечая на взаимные вопросительные взгляды. – Так сирдхи называют доброго духа, который приносит сладости и маленькие подарки послушным детям. Люди его зовут Дедом Сияшем.

Гвенда нахмурилась еще сильнее, услышав упоминание сирдхских духов, а Энна быстро осенила себя знаком разорванного пополам круга. Старик бросил на юношу едва заметный, но строгий взгляд, отчего тот слегка смутился и опустил глаза.

– А откуда ты знаешь про Деда Сияша, капитан Фло? – спросил старик, вновь обращаясь к девочке с прежней добродушной улыбкой.

‒ Мне Хок рассказывал! – с гордостью заявила Фло. – Он говорил, что если я буду хорошо себя вести, Дед Сияш принесет мне медушку! А еще... – она заговорщицки понизила голос, – я уже большая и знаю, что это сам Хок клал мне конфетку под подушку. Он думал, я не догадаюсь!

Все невольно посмотрели на Гвенду. Та поджала губы и, видя выжидающие взгляды, неохотно пояснила:

‒ Хок ‒ старый сирдх. Он частенько присматривал за Фло и играл с ней, когда мы жили в Терантисе.

Дед удовлетворенно кивнул, словно кусочки какой-то мозаики складывались у него в голове. Затем он перевел взгляд на двух Стражей Солнца, до этого молча и неподвижно сидевших в углу купе.

– Ну а вы, доблестные воины, как прикажете вас величать? – его тон был вежлив, но в глазах мелькнула лукавая искорка.

Стражники переглянулись. Первым ответил тот, что сидел ближе к двери, – широкоплечий, с обветренным лицом и выгоревшими на солнце волосами, заплетенными в тугую косу, как это было принято у степняков.

– Боро, – коротко бросил он с типичным шепелявым говором, присущим всем жителям степей.

Голос его был низким и немного хриплым.

– Тарга, – отозвался второй, помоложе, с более резкими чертами лица и цепким взглядом темных глаз.

Их имена и характерная внешность – узкие раскосые глаза и приплюснутые носы – не оставляли сомнений – оба были из Аррайской степи. Это было несколько неожиданно. Жители степей славились своей привязанностью к родным кочевьям и неохотно покидали их, тем более ради службы в церковной страже, которую многие из них недолюбливали за искажение веры, как они утверждали, в Двуликого Халама.

Дед перевел взгляд на огромного шеши, который до сих пор сидел неподвижно, словно изваяние из темного камня, лишь его угольно черные глаза внимательно следили за происходящим.

– А ваш грозный спутник, почтенные стражи, удостоит нас своим именем?

Шеши долго молчал. Его грудь медленно вздымалась и опускалась. Наконец, он издал низкий, рокочущий звук, и из его рта вырвалось одно-единственное слово, похожее на треск сухого дерева:

– Крак.

Прозвучало это настолько неожиданно и, по мнению некоторых, комично, что Жан и Финн с трудом сдержали улыбки, а Энна прикрыла рот рукой. Гвенда лишь неодобрительно поджала губы. А вот Фло, не обремененная взрослыми условностями, звонко рассмеялась.

– Крак! – повторила она, хлопая в ладоши. – Какое смешное имя! Крак-крак, как ящерка! А Хок мне рассказывал, что у всех ящериц язык раздвоенный! А у тебя тоже, Крак? Покажи!

Взрослые напряглись. Даже Дед на мгновение перестал улыбаться. Стражи Солнца инстинктивно положили руки на эфесы своих мечей. Назвать шеши «ящерицей» было страшным оскорблением, из-за которого, как гласили предания, не раз начинались кровавые войны между кланами пустынников.

Крак медленно повернул свою массивную голову к девочке. Его глаза сузились, и суровый взгляд впился в улыбающееся личико Фло. В купе повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь стуком колес. И вдруг шеши издал звук, похожий на грохот обвала в горах. Это был смех – громкий, утробный, сотрясающий все его огромное тело. Он смеялся так, что люди в соседних купе, вероятно, испуганно прислушивались к непонятным звукам.

– Забавный шак-кари, – пророкотал Крак, когда отсмеялся, и в его голосе слышались нотки неподдельного удивления.

Все вопросительно посмотрели на Внука, который, казалось, единственный мог пролить свет на это странное слово.

– Шак-кари на языке Шэс-схи, – он тщательно выговорил самоназвание народа ящеров, – это… пескохвост. Такой зверек… э-э-э… похожий на мангуста. Они очень любопытные и смелые. Шэс-схи иногда держат их как домашних питомцев.

Крак снова издал короткий рокочущий звук, который, видимо, означал подтверждение. Затем, к всеобщему удивлению, он медленно высунул язык. И действительно, его темно-красный, почти черный язык был раздвоен на самом кончике, словно его аккуратно надрезали ножом.

Энна и Гвенда одновременно поморщились от отвращения. Фло же, напротив, пришла в неописуемый восторг.

– Ой, как здорово! – воскликнула она, подпрыгивая на месте. – А мне можно так же сделать?

Гвенда в ужасе прижала руку ко рту.

‒ Фло!

Крак снова посмотрел на девочку, и в его черных глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку.

– Шак-кари еще не заслужила, – пробасил он.

– А как заслужить? – тут же спросила Фло, не унимаясь.

Крак медленно наклонил свою огромную голову к девочке, так что их лица почти соприкоснулись. Лязгнули цепи.

– Убить много врагов, – прошептал он так, что в купе стало совсем тихо.

Не успела напряженная тишина рассеяться, как в дверь купе снова раздался осторожный стук. Вошел Серил, начальник состава, с заискивающей улыбкой.

– Прошу прощения, если помешал высокочтимым гостям, – произнес он, кланяясь. – Но я принес обещанный тэй и кафаш.

Он посторонился, пропуская вперед молодую рабыню-сирдху с небольшой, изящно сервированной тележкой, на которой стояли дымящийся кувшины и несколько расписных фарфоровых чашек.

– О, это как нельзя кстати! – оживился Дед. – После таких волнующих знакомств глоток горячего тэя – то, что нужно. Будьте добры, милая.

Рабыня-сирдха, молчаливая и грациозная, как тень, налила в протянутую стариком чашку полупрозрачную дымящуюся жидкость насыщенного бронзового цвета.

– Наш лучший тэй, господа! – расхваливал Серил, явно привирая и стараясь произвести впечатление. – Самые нежные листочки были собраны на рассвете нежными пальчиками сирдхских девственниц на высокогорных плантациях Аритии, что за Океаном Туманов! Высушен на утреннем солнце и хранит в себе дыхание самой жизни! Ведь «тэй» на языке древних сирдхов и означает «жизнь».

Энна и Финн вежливо, но твердо отказались от чуждого им напитка. Внук, последовав их примеру, тоже покачал головой.

– А мне, будьте любезны, кафашу, – попросил Жан.

Сирдха налила ему в маленькую, почти игрушечную чашечку угольно-черный, густой напиток, источавший терпкий аромат.

– И кафаш у нас отменный! – не унимался Серил. – Сварен из отборных зерен, обжаренных и смолотых в долине реки Кай-да-Шир, в окрестностях славного города Кхашара, что в южных землях «Кафа-ащ» на языке доблестных шеши означает «горькие ягоды»!

Гвенда, немного помедлив, попросила себе тэя. Боро и Тарга, стражи Солнца, молча отказались от обоих напитков, продолжая неподвижно сидеть на своих местах. Крак же, не дожидаясь вопроса, протянул свою огромную закованную в кандалы руку и коротко бросил:

– Кафа-ащ.

Когда напитки были разлиты, и сирдха бесшумно удалилась вместе с тележкой, Крак первым поднес чашку к своим губам. Он сделал небольшой глоток, его черные глаза на мгновение сузились, а затем он резко выплюнул содержимое прямо на дорогой ковер, покрывавший пол купе.

– Кхрр! Это не кафа-ащ! – прорычал он, и в его голосе слышалось неподдельное возмущение. – Это моча убугу!

Фло, наблюдавшая за этой сценой с широко раскрытыми глазами, заливисто рассмеялась.

‒ Что такое убугу? ‒ спросила она, не понимая, что происходит.

‒ Это животное, которое пахнет, как болото и ест, как свинья, ‒ объяснил Дед, сдерживая улыбку.

– А разве мочу можно пить? – спросила она, подбегая к Гвенде. И, не дожидаясь ответа, со словами: – Я тоже хочу попробовать мочу! – схватила чашку с тэем у ничего не подозревающей Гвенды и, набрав полный рот, тут же со смехом выплюнула все на тот же многострадальный ковер.

– Флориция! – вскрикнула Гвенда, ее лицо вспыхнуло от смущения.

Девочка недоуменно посмотрела на взрослых, явно не понимая, что такого ужасного она сделала. Впрочем, кроме Гвенды, никто, казалось, не был особенно зол. Внук и Энна с трудом сдерживали улыбки, Финн откровенно посмеивался, Дед тихо усмехался в свои роскошные усы, и даже на суровых лицах стражей Солнца мелькнуло подобие улыбки. Крак снова раскатисто расхохотался, да так, что вагон, казалось, задрожал.

Жан поначалу тоже улыбнулся, но, поймав строгий взгляд жены, тут же посерьезнел.

– Фло, пташка моя, – сказал он, стараясь придать голосу строгость, – не надо больше так делать. Это нехорошо.

– А почему? – надула губки девочка. – Краку можно, а мне нельзя?

– Потому что воспитанные девочки так не поступают, – терпеливо объяснил Жан.

– А я не хочу быть воспитанной девочкой! – топнула ножкой Фло. – Я буду пиратом! А пиратам все можно!

– Даже пиратам не все можно, – вздохнул Жан. – И потом, ты же капитан, верно? А капитан должен подавать хороший пример своей команде. Представь, что будет, если все на твоем корабле начнут плевать на палубу? Будет очень грязно и некрасиво.

Фло на мгновение задумалась, наморщив лобик.

– Наверное, ты прав, папа, – наконец согласилась она. – Грязно – это нехорошо.

Дед, наблюдавший за этой сценой с неизменной усмешкой, обратился к Внуку:

– А не покажешь ли ты, юный друг, нашему отважному капитану Фло тот самый фокус, о котором мы говорили? Чтобы скрасить долгое путешествие.

Внук, до этого момента сидевший тихо и незаметно, слегка вздрогнул от неожиданности. Он бросил быстрый взгляд на Деда, в его глазах мелькнуло замешательство, но он тут же понял, о чем идет речь.

– Фокус? – он посмотрел на Фло, и на его лице появилась робкая улыбка. – Хочешь, я покажу тебе фокус, капитан?

Фло тут же забыла про испорченный ковер и свои пиратские принципы.

– Хочу! Хочу! – запрыгала она на месте. – А какой? С исчезновением? Или с летающими платочками? Хок мне показывал, как платочек летает!

– Ну, почти, – улыбнулся Внук. Он поднялся и подошел к окну, поманив девочку за собой. – Смотри внимательно.

Он достал из кармана простую медную монетку, показал ее Фло со всех сторон, затем зажал в кулаке. Что-то прошептал, дунул на кулак и… раскрыл ладонь. Монетка исчезла. Фло ахнула. Внук хитро подмигнул и вдруг вытащил монетку у нее из-за уха. Девочка взвизгнула от восторга и захлопала в ладоши. Внук, ободренный успехом, показал еще несколько простых, но забавных фокусов с монеткой, веревочкой и даже с собственными пальцами, которые то исчезали, то появлялись в самых неожиданных местах. Фло была в полном восторге, и ее звонкий смех наполнил купе, немного разрядив напряженную атмосферу.

Серил все это время стоявший у двери, находился в крайнем замешательстве. Его лицо выражало целую гамму чувств – от ужаса при виде испорченного ковра до растерянности от реакции пассажиров.

– Я… я прошу прощения, высокочтимые, – залепетал он, ни к кому конкретно не обращаясь. – Меня уверяли… поставщик клялся, что кафаш самый настоящий, с южных плантаций… лучший во всей Империи… Я немедленно…

Дед, отхлебнув из своей чашки, прервал его жестом.

– Успокойтесь, почтенный Серил. Тэй, – он сделал еще глоток, – просто восхитителен. Полагаю, и кафаш ваш ничуть не хуже.

Серил попытался еще что-то сказать, но под спокойным, но твердым взглядом старика умолк. Дед перевел взгляд на Крака, который с мрачным видом разглядывал свою чашку.

– А что до нашего… ценителя, – продолжил Дед с легкой усмешкой, – полагаю, он так долго находился среди людей и пил всякую дрянь, выдаваемую за кафаш, что его утонченный вкус слегка… отвык от настоящего напитка. Не так ли, почтенный Крак?

Пару мгновений они молча смотрели друг на друга – огромный, закованный в кандалы шеши и старик с хитрыми глазами. Затем Крак издал короткий, гортанный рык.

– Пить можно, – пробасил он, наконец. – Не помру.

Серил сокрушенно посмотрел на два темных пятна на дорогом ковре.

– Я… я сейчас пришлю пару девушек-сирдх, они постараются оттереть…

Энна, до этого молчавшая, покачала головой.

‒ Зачем заставлять бедных девушек делать бесполезную работу? Ковер уже не оттереть. Пусть лучше заменят его ночью, когда мы будем наверху. Если, конечно, такая возможность имеется.

Серил с благодарностью посмотрел на Энну.

– Разумеется, домина. Все будет сделано.

Он еще раз низко поклонился, пожелав путникам хорошей дороги, и поспешно вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Все вернулись к своим напиткам. Даже Крак, хоть и без особого восторга, медленно допил свой кафаш. Дед сделал еще один глоток тэя и очень тихо, скорее самому себе, чем кому-то конкретно, произнес:

– Начало положено.

Финн, сидевший рядом, уловил эти слова. Он скосил взгляд на старика, с которым еще не обменялся и дюжиной слов, и вдруг осознал, что не боится его. Наоборот. От этого человека веяло странной, тихой силой. Не давящей, не устрашающей, а такой… какой бывает у тех, кто не следует судьбе ‒ а творит ее.

Глава 4 Шепот прошлого

Стук колес отбивал мерный, убаюкивающий ритм. Поезд уносил их все дальше от Терантиса, от его предрассветной суеты, страхов и запаха гари, который, казалось, все еще витал в воздухе, несмотря на распахнутые форточки. Роскошные виллы столичной знати с их ухоженными садами и высокими оградами постепенно сменились аккуратными, возделанными полями, а затем и бесконечными рядами виноградников, покрывавших пологие склоны холмов. Периодически мимо окон купе проносились небольшие крестьянские домишки, утопающие в зелени, а то и целые деревушки с дымящимися трубами и бредущими по пыльным дорогам коровами. И чем дальше уносил их стальной змей, тем призрачнее казались воспоминания о грохоте пушек, звоне стали и пролитой крови.

В императорском купе напряжение, висевшее в воздухе после появления последних пассажиров, немного спало. Путники, волей-неволей оказавшиеся в одной «золотой клетке», разбились на небольшие группки, занятые своими мыслями и разговорами.

Энна и Финн, примостившись на одном из диванов, тихо обсуждали, стоит ли им действительно ехать до самого Сиферея, или же лучше сойти на одной из промежуточных станций, где, возможно, будет спокойнее и проще найти работу.

‒ Может, стоит выйти раньше? ‒ шептала Энна, глядя в окно. ‒ Сиферей ‒ слишком далеко. Мы ведь даже не знаем, что нас ждет там.

‒ А здесь что ждет нас, мятежников? ‒ ответил Финн.

‒ Мы вовсе не мятежники, ‒ прошептала Энна, нахмурившись.

Они замолчали. Вопрос повис в воздухе, тяжелый, как угольный дым, который все еще чувствовался в купе.

Жан и Гвенда, сидели рядом с чашками, которые так и не допили, и вполголоса решали, как им лучше разыскать в Сиферее некую Эдилию. Он говорил о чем-то деловито, она слушала, но взгляд ее часто возвращался к Фло. К девочке, которую она не называла дочерью. Но все равно не выпускала из поля зрения.

Дед, казалось, спал, откинувшись в мягком кресле и прикрыв лицо широкополой, хоть и изрядно потертой шляпой, которую он невесть откуда извлек. Впрочем, его ровное дыхание и неподвижность могли быть и обманчивы. Внук же оказался на удивление хорошей нянькой для неугомонной Фло. Он не только показывал ей нехитрые, но забавные фокусы с монеткой и веревочкой, но и рассказывал веселые истории, которые, по его словам, когда-то давно слышал от Деда. А когда девочке наскучили рассказы, он достал из своего мешка небольшую деревянную флейту и наиграл несколько простых, но приятных мелодий, от которых на душе становилось немного легче. Позже, по настоятельной просьбе Фло, Жан извлек из их сундука, спрятанного в багажной нише, ее любимую книжку с картинками – «Приключения благородного пирата Гвидо» – и Внук прочитал ей почти половину, добавляя смешные голоса для персонажей.

Время от времени Фло отвлекалась от Внука и дразнила Крака, скорчив рожицу и показав ему язык. Огромный шеши, к удивлению остальных, отвечал ей тем же, шутливо высовывая свой раздвоенный язык, отчего девочка заливалась веселым смехом. Боро и Тарга, Стражи Солнца, сидели по бокам от своего пленника, неподвижные, как каменные изваяния, лишь их глаза внимательно следили за каждым движением в купе.

Так прошел час, потом другой. Забавы Внука и дразнилки с Краком постепенно наскучили Фло. Она прижалась лбом к прохладному стеклу и стала с любопытством разглядывать быстро меняющийся мир за окном. По ее широко раскрытым глазам было заметно, что многое из того, что она видела – поля, леса, маленькие деревушки – было для нее в новинку.

Внезапно поезд сбавил ход и с протяжным скрипом въехал под своды какого-то древнего, поросшего мхом каменного сооружения.

– Ой, какой мостик! – воскликнула Фло, прижимаясь носом к стеклу. – Мы под мостиком едем!

Дед, который, казалось, дремал, тут же оживился. Он снял шляпу с лица и подошел к окну.

– Это не совсем мост, капитан Фло, – сказал он, поглаживая свои роскошные усы. – Это акведук.

– А-кве-дук? – Фло с трудом выговорила незнакомое слово. – А что это такое?

– Это такой длинный-длинный каменный ручей, – улыбнулся Дед. – По нему когда-то очень давно, еще до твоего рождения, и даже до рождения твоего папы, вода текла в Терантис.

– Вода? А зачем? – удивилась Фло. – В речке же много воды.

– В речке-то много, – согласился Дед. – Да только Терантис город большой, народу в нем живет видимо-невидимо. И в очень давние времена воды в городе всем не хватало. Вот тогда один мудрый император, звали его Хаременис, приказал построить такие акведуки, чтобы из далеких чистых рек и озер вода сама притекала в столицу. И чтобы хватило ее всем – и богатым, и бедным.

– А этот император… Ха-ре-ме-нис… – Фло снова попыталась выговорить трудное имя. – Он дедушка Анфирия?

Дед на мгновение замолчал, и его глаза как-то по-особенному блеснули.

– А ты знаешь принцепса Анфирия, дитя мое? – мягко спросил он.

Прежде чем Фло успела ответить, в разговор поспешно вмешалась Гвенда.

– Принцепс пару раз бывал в доме моей бывшей хозяйки, – быстро проговорила она, стараясь, чтобы ее голос звучал как можно безразличнее. – Фло могла видеть его издалека. Дети ведь все запоминают.

Финн, услышав имя наследника престола, не сдержавшись, тихо присвистнул. Дед внимательно посмотрел на Гвенду, затем на Фло, и едва заметно кивнул, словно еще один кусочек какой-то сложной головоломки встал на свое место в его мыслях.

А вот Энна не поверила ни единому слову Гвенды. Слишком уж поспешно и неестественно прозвучало ее объяснение. Что-то здесь было не так. Гвенда явно чего-то не договаривала, скрывала какую-то тайну, связанную с этой маленькой светловолосой девочкой. Страшная мысль мелькнула у Энны в голове: а что, если Жан и Гвенда вовсе не родители Фло? Что, если они… похитили ее? Но тогда почему Фло так запросто зовет их мамой и папой? Энна было решила поделиться своими подозрениями с Финном, но, взглянув на его простодушное, ничего не выражающее лицо, передумала. Муж, скорее всего, просто посмеется над ее «женскими страхами». Нет, лучше пока промолчать и понаблюдать. Слишком много странного и непонятного было связано с этой семьей.

Прошло еще около часа и в дверь купе снова деликатно постучали. Вошел Серил, на этот раз в сопровождении двух рабынь-сирдх, кативших перед собой две сервировочные тележки, накрытые белоснежными салфетками.

– Скромный завтрак для высокочтимых пассажиров, – объявил он с неизменной заискивающей улыбкой, хотя в его глазах все еще читалась нервозность после инцидента с напитками.

Рабыни ловко сняли салфетки, и глазам изумленных Энны и Финна предстало такое изобилие, какого они не видели за всю свою жизнь. До этой поездки они считали, что живут пусть и не в роскоши, но вполне сыто. Неделя в Терантисе, конечно, показала им, что такое настоящая городская еда, но даже там они не сталкивались с подобным многообразием. Это был вовсе не «скромный завтрак», как выразился начальник поезда, а самая настоящая пиршественная трапеза.

На одной тележке громоздились горы выпечки: пышные булочки, посыпанные маком и кунжутом, хрустящие рогалики, сладкие слойки с неведомой начинкой и даже несколько видов хлеба – от простого ржаного до изысканного белого с травами. Рядом красовались тарелки с колбасами – копчеными, вялеными, вареными, из такого количества сортов мяса, какое Энна и Финн даже представить себе не могли. Огромное блюдо было завалено свежими фруктами: румяные яблоки, сочные груши, гроздья винограда нескольких цветов, а также какие-то экзотические плоды с яркой кожурой, названий которых они не знали. Была даже пара глубоких мисок с дымящимися кашами – одна, судя по запаху, овсяная, а другая, более темная, возможно, гречневая. И, конечно же, сыры – целая палитра вкусов и ароматов, от мягких сливочных до твердых, остро пахнущих. Среди них выделялся один, необычного коричневатого цвета.

– Это чиш-кез, – пояснил Серил, заметив любопытные взгляды пассажиров, устремленные на этот сыр. – Деликатес народа шеши. Очень специфический вкус, не каждому придется по нраву.

Крак, услышав знакомое название, звякнул цепями и, не дожидаясь приглашения, оторвал от головки сыра увесистый кусок и сунул в рот. Серил с ужасом замер, ожидая, что шеши снова выплюнет угощение на многострадальный ковер. Однако на этот раз Крак лишь одобрительно хмыкнул, или, вернее, издал короткий рокочущий звук, и потянулся за добавкой.

На второй тележке царило царство сладостей. Вазочки с различными видами варенья – от янтарного абрикосового до темно-рубинового вишневого, пирожные с кремом, украшенные цукатами и орехами, шоколадные конфеты ручной работы и даже несколько видов сладостей, о которых Энна только слышала от заезжих торговцев. Рядом стояли кувшины с напитками: снова тэй и кафаш, а также свежевыжатые соки – яблочный, виноградный и какой-то ярко-оранжевый, похожий на морковный. Были и напитки покрепче: несколько бутылок с винами различных оттенков – от светло-соломенного до насыщенно-бордового, глиняные кувшины с пенящимся элем и даже небольшой бочонок с чем-то, напоминающим деревенскую брагу.

– Пьют по утрам только пьяницы, – тихо заметила Энна, глядя на алкоголь.

– Или аристократы, – с легкой усмешкой добавила Гвенда, выбирая себе маленькое пирожное с кремом.

Пассажиры оживились, разбирая яства. Крак налег на эль, щедро запивая им свой любимый чиш-кез и какую-то особенно терпкую, темную колбасу. Фло, забыв обо всем на свете, увлеклась пирожными, пачкая кремом нос и щеки. Внук, как и прежде, вел себя скромно, беря отовсюду понемногу – кусочек хлеба, ломтик сыра, яблоко. Дед снова ограничился лишь чашкой горячего тэя, задумчиво глядя в окно. Финн, недолго думая, отхватил себе добрый ломоть копченой колбасы и кусок ржаного хлеба. Девушки же предпочли более легкий завтрак: Энна выбрала стакан оранжевого сока и булочку с маком, а Гвенда, как и Дед, пила тэй, закусывая его маленьким пирожным. Стражи Солнца, Боро и Тарга, взяли по куску сушеного мяса и по лепешке, всем своим видом показывая, что не привыкли к подобным изыскам.

Пожелав всем приятного аппетита, Серил с сирдхами удалился, сказав, что позже пришлет за посудой, и тихо прикрыл за собой дверь.

За едой разговоры начали завязываться понемногу ‒ сначала робкие, осторожные, словно пассажиры принюхивались друг к другу, а затем все более светские и даже дружеские. Энна и Гвенда отсели к одному из окон, где за чашками сока и тэя завели беседу о сплетнях, подружках, соседях и порой даже о мужьях. Энна, позабыв о недавних тревогах, весело выкладывала пересуды из родной деревни, щедро сдабривая истории смешными подробностями о пути в Терантис. Гвенда же предпочитала помалкивать, лишь изредка кивая или вставляя короткие реплики, поддерживая разговор, но явно избегая делиться чем-то своим.

Тем временем трое мужчин ‒ Финн, Жан и Дед ‒ пересели к другому окну, где разгорелся жаркий спор об обстановке в Империи, мятеже и войне. Голоса то поднимались, то затихали, наполняя купе напряженной энергией. К своему удивлению Дед обнаружил, что Финн вовсе не на стороне мятежников, как он изначально думал, а поддерживает императора и старый порядок. Финн, отхлебнув эля, отстаивал свою точку зрения, его голос звучал уверенно:

‒ Ну да, пять лет назад засуха в долине Аллидис сгубила почти весь виноград, через год в аррайской степи начался мор скота, а еще через год из южных земель налетела саранча, уничтожившая урожай в моей родной долине Панарис. Начался голод. Безусловно, это знак самого Халама, а может, и проклятие Темного Ока. Но виноват в этом не император и его семья, а жадные и глупые султары да прочие аристократы, которые только и знают, как набивать свои сундуки. Такие бедствия ‒ не повод султару Адунции Калестию с его сыном Тарином разжигать войну, разрушать города, сжигать поля, грабить и убивать людей.

Жан, задумчиво покрутив в руках ломтик колбасы, возразил:

‒ Да, бедствия были, но император Артемион слишком стар, чтобы нормально править. А принцепс Анфирий ‒ тот вообще безрассуден, да еще и под влиянием своей жены Зоэ. Из-за их расточительности и глупости на империю обрушился гнев Халама. Лучше бы вернуться к республике с двумя консулами, как в былые времена. А что города разрушены и люди умерли ‒ так это и так бы случилось, рано или поздно.

Дед, попивая тэй и глядя на них из-под полей шляпы, молчал, пока не решил вставить слово:

‒ Война ‒ это зло. Но в эти темные времена, похоже, неизбежное. Может, истина где-то посередине ‒ между жадностью аристократов и слабостью трона.

‒ Калестия ведь поддержал даже Диарх Церкви, ‒ привел еще один довод Жан.

Финн хмыкнул.

‒ Лучше бы он побеспокоился о своей душе, ‒ он тут же покосился на двух Стражей Солнца, которые если что и услышали, то не подали виду. ‒ Впрочем, это лишь слова, Церковь явно не участвует в войне ни на чьей стороне.

‒ Порой, слова имеют куда большую силу, чем самые отчаянные действия, ‒ заметил Дед, отхлебнув из чашки.

Гвенда с материнской заботливостью наблюдала за Фло, которая с энтузиазмом поглощала пирожные. Крошки сыпались на ее голубое платьице, пальцы были перепачканы кремом, а на белоснежном воротничке красовалось внушительное пятно. Даже на ковре виднелись следы детского пиршества.

– Ну вот, опять как поросенок, – с деланой строгостью проговорила Гвенда, доставая из ридикюля чистый платочек. Она подошла к девочке и попыталась утереть ей лицо. – Ну-ка, повернись, сластена.

Фло хихикнула, отворачиваясь.

– Мама, а почему поросята всегда грязные? Они что, не любят мыться?

– Я тебе не… – начала было Гвенда свою привычную фразу, но осеклась на полуслове.

Ее прервал громкий, несколько нетвердый голос Крака. Шеши, осушивший уже не одну кружку эля, шумно икнул.

– Эй, мальчишка! – рявкнул он, обращаясь к Внуку, который как раз закончил свой скромный завтрак. – А ну-ка, сыграй нам чего-нибудь веселенькое на своей дудке! Душа просит музыки, а ноги – пляса!

Внук встревоженно посмотрел на Деда. Тот, едва заметно улыбнувшись в усы, коротко кивнул. Юноша немного помедлил, словно собираясь с духом, затем достал из мешка старика деревянную флейту, ту самую, чей кончик ранее заметила Фло. Он поднес ее к губам, и через мгновение купе наполнилось залихватской, чуть разухабистой деревенской мелодией, от которой ноги сами просились в пляс.

Крак одобрительно зарычал, притопывая закованной в кандалы ногой в такт музыке.

– А ты, шак-кари, плясать-то умеешь? – спросил он у Фло, его черные глаза блестели.

Фло, забыв про Гвенду с ее платочком, тут же вскочила на ноги.

– Умею! Умею! – воскликнула она и, подхватив подол своего испачканного платьица, пустилась в незатейливый, но полный детского восторга танец. Она кружилась, подпрыгивала, размахивала руками, совершенно игнорируя попытки Гвенды поймать ее и привести в порядок.

Крак широко улыбнулся, и, перекрывая звуки флейты, зычно затянул какую-то гортанную, воинственную песню на своем родном языке. Это была дикая, яростная мелодия, от которой у Энны и Финна по коже пробежали мурашки, а Боро и Тарга невольно выпрямились, их руки снова легли на эфесы мечей.

Но песня оборвалась так же внезапно, как и началась. Крак, не допев и половины куплета, вдруг замолчал, его огромная голова поникла на грудь, и через мгновение купе сотряс могучий храп.

Тарга, сидевший ближе к шеши, недовольно поморщился и уже было потянулся, чтобы растормошить своего подопечного, но Дед остановил его едва заметным движением головы.

– Не стоит, доблестный воин, – тихо произнес он. – Пусть поспит. Дорога дальняя, а сон – лучшее лекарство от всех невзгод. Да и нам спокойнее будет.

Внук убрал флейту. Гвенда снова поймала Фло, усадила ее рядом и с недовольным видом начала оттирать щеки от крема. Девочка делала вид, что протестует, но, кажется, все же поддалась.

В купе снова стало уютно. Кто-то вернулся к своему напитку, кто-то к размышлениям. За окнами мелькали холмы, а в солнечных бликах вагон качался мягко, как лодка на озере.

Разговоры вернулись ‒ негромкие, незначительные, человеческие. Словно все было в порядке, и мятеж, и тревоги остались где-то далеко. На какое-то время…

Через некоторое время в купе вновь появились молчаливые рабыни-сирдхи. Они бесшумно собрали грязную посуду, аккуратно смели крошки со стола и так же незаметно исчезли, оставив после себя лишь легкий аромат тэя и чистоту.

Поезд неустанно двигался на юг. Вид бесконечных полей и виноградников, поначалу радовавший глаз после тесных улиц Терантиса, постепенно наскучил даже неутомимой Фло. Разговоры сошли на нет, сменившись сытой дремотой. Люди, убаюканные стуком колес и сытным завтраком, последовали примеру Крака, который продолжал оглушительно храпеть, сотрясая диван. Жан задремал, откинув голову на спинку кресла. Гвенда, хоть и сидела с прямой спиной, тоже прикрыла глаза. Финн и Энна, прижавшись друг к другу, тихо сопели в углу. Даже неутомимая Фло, наигравшись и набегавшись, наконец, угомонилась и крепко заснула на коленях у Жана. Лишь Дед, Внук и двое стражей Солнца бодрствовали, молча глядя в окно или наблюдая за спящими попутчиками.

Прошло еще около трех часов, когда в дверь снова деликатно постучали.

– Прошу прощения, что прерываю ваш отдых, высокочтимые, – в купе заглянул Серил. – Спешу сообщить, что через четверть часа мы прибываем на станцию Агропела. Стоянка поезда составит полчаса.

Пассажиры встрепенулись, сонливо моргая и потягиваясь. Новость об остановке заметно всех оживила. Даже Крак, всхрапнув в последний раз, открыл глаза. Возможность размять затекшие ноги и подышать свежим воздухом после нескольких часов пути в замкнутом пространстве была как нельзя кстати.

Вскоре поезд начал замедлять ход. За окнами появились первые приземистые домики с красными черепичными крышами, окруженные невысокими каменными оградками. Поезд издал пару протяжных гудков и, скрежеща тормозами, плавно остановился у небольшой деревянной платформы.

Пассажиры императорского вагона с радостью потянулись к выходу. В вагоне остались лишь Крак и его неусыпные стражи Боро и Тарга, которые, видимо, получили приказ не покидать свой пост и не привлекать лишнего внимания к своему необычному пленнику.

Агропела оказалась скорее большим, зажиточным селением, чем городом. Аккуратные, выбеленные домики, утопающие в цветах, мощеные улочки, тишина и покой – все это разительно контрастировало с хаосом и грязью Терантиса. Это был край виноделов, и воздух здесь был пропитан терпким, сладковатым ароматом винограда и молодого вина. Пусть здешние напитки и не были столь прославлены, как вина из далекой долины Аллидис, но местные жители явно гордились своим ремеслом и жили в достатке, который давала им плодородная земля.

Финн вышел на каменную платформу и уже по привычке, выработанной за последние недели, огляделся по сторонам. После сумасшедшей суеты столичного вокзала здесь было на удивление тихо и спокойно. А главное – не видно было ни одного гвардейца в форме. У перрона уже суетились несколько местных торговцев, предлагая свой нехитрый товар: молодое вино в глиняных кувшинах, корзины со свежими фруктами, пучки сушеных трав, издававшие пряный аромат, и простенькую глиняную посуду. Некоторые лавочники выставили прямо у дороги дощатые столы, заваленные своим товаром.

Однако хлынувшая из других вагонов поезда толпа беженцев быстро разрушила эту милую его сердцу деревенскую идиллию. Местные жители, вышедшие поглазеть на прибывший поезд, с изумлением и некоторой опаской смотрели на измученных, оборванных людей. Несколько семей, видимо, решив, что дальше ехать нет смысла, стали вытаскивать на платформу свои пожитки, тут же вступая в торг с местными извозчиками. Их места в вагонах немедленно занимали другие, те, кто хотел уехать как можно дальше от войны. В воздухе вновь повисли обрывки разговоров о мятеже, о боях, о судьбе столицы.

Из этих разговоров, из обрывков фраз, подслушанных у местных, Финн узнал, что слухи, оказывается, уже опередили их поезд, благодаря еще одному чудо-изобретению ‒ телеграфу. Говорили, что две армии – имперская под командованием принцепса Анфирия и мятежная под началом Тарина, сына султара Калестия – встали друг напротив друга на Маковом Поле, что в западном предместье Терантиса, и вот-вот должно было начаться решающее сражение. Услышав это, Финн окончательно понял, что оставаться здесь им с Энной нет никакого смысла. Нужно ехать дальше на юг, как можно дальше.

Тут к нему подошел Жан, который тоже прислушивался к разговорам толпы.

– Даже сюда уже дошли отголоски войны, – задумчиво произнес он, глядя на суету на перроне.

Финн лишь мрачно хмыкнул в ответ.

Мимо них прошла Фло.

– Ну, пошли, – она тянула за руку Внука, – поиграем в прятки!

– Не уходите далеко, – предупредил их Жан.

– Ага, – кивнула девочка, не оборачиваясь.

– Только на платформе, – пообещал юноша.

Мимо них пробежал один из гвардейцев, что ехали в последнем вагоне, едва не задев плечом Внука.

– Эй, Хартвик! – крикнул ему в след другой гвардеец. – Не потеряй штаны, когда будешь убегать от ревнивого мужа!

Его товарищи возле вагона дружно загоготали.

Жан вновь обратился к Финну, помолчал, подбирая слова, а затем, после небольшой паузы, с легкой неловкостью сказал ‒ на этот раз тише:

‒ Послушай, я… Я тут подумал. Не осуждай, но… ты, кажется, сторонишься гвардейцев в форме… Глаз у тебя цепкий. Плечи ‒ не от плуга. Ты ведь был… на службе, да?

Финн долго смотрел на торговца, на его спокойное, не осуждающее лицо. Он мог бы все отрицать, накричать, уйти. Но почему-то не стал. Возможно, сказалось долгое напряжение, или же Жан своим прямым, но не враждебным вопросом сумел пробить ту стену, которую Финн выстроил вокруг себя. Он тяжело вздохнул, понимая, что пришла пора хоть кому-то рассказать правду. Невозможно вечно носить этот груз в себе.

‒ Был, ‒ глухо сказал он.

Жан, почувствовав, что тот готов говорить, замолчал, давая ему пространство.

‒ Я ведь когда-то был таким как ты, верил, что все эти напасти нам наслал Халам за грехи Императора и его семьи. Так нам говорили жрецы во время своих проповедей в конце недели, – начал он глухим, бесцветным голосом, глядя куда-то вдаль, поверх голов. – А полгода назад, к нам в Анри пришел топарх Фелиций, союзник султара Калестия со своим войском. Мы с Энной тогда только неделю как поженились… – Он усмехнулся безрадостной усмешкой. – То были наемники, сброд со всей Империи. Они забрали у крестьян всю еду, скот, сожгли поля, просто так, для забавы. Вели себя нагло, развязно… Они могли по прихоти убить любого, кто косо на них посмотрит. И… – голос его дрогнул, – они регулярно насиловали женщин. Сестра моей Энны… она была одной из них. Вскоре после этого она умерла.

Он замолчал, сглотнув ком в горле. Жан терпеливо ждал.

– Через неделю этого ада топарх собрал всех на площади и объявил, что отныне мы его вассалы, и каждый мужчина моложе тридцати лет обязан отслужить два года в его войске. Так я оказался на войне. После нескольких месяцев муштры, больше похожей на издевательство, нас бросили на штурм какого-то городка. Названия его я даже не запомнил. Да и не штурм это был, а самое обычное разграбление. Пьяный центурион и три десятка таких, как я, кто вчера плуг держал, а сегодня меч.

Финн снова замолчал, его кулаки непроизвольно сжались.

– Я сбежал. Когда все смешалось ‒ пламя, крики, женщины… я просто… ушел. Побежал. Как был. Вернулся в родную деревню, но там уже делать было нечего. Мы с Энной собрали кое-какие пожитки, последние сбережения и отправились в столицу. Думали, там, в этом огромном городе, мы сможем затеряться, скрыться от войны. – Он горько усмехнулся. – Но, как видишь, она и там нас настигла.

Он закончил свой печальный рассказ и посмотрел на Жана, ожидая увидеть в его глазах презрение или осуждение. Но торговец смотрел на него с искренним сочувствием.

‒ Я не герой, ‒ добавил Финн. ‒ Но и палачом быть не хотел.

Жан посмотрел на него. И, не говоря ни слова, кивнул.

‒ Ты сделал то, что должен, ‒ тихо сказал он. ‒ Думаю, я бы поступил так же, если бы речь шла о спасении моей семьи.

Финн лишь снова хмыкнул в ответ.

– Поезд отправляется через пять минут! – громко объявил Серил, выйдя на перрон, разрезав мрачную тишину.

– Где Фло? – с тревогой спросила подошедшая Гвенда.

Все стали оглядываться, но Внук уже подходил к вагону, ведя девочку за собой. Гвенда с облегчением взяла малышку на руки и вошла в вагон. За ней последовали и мужчины.

Мимо пробежал в конец поезда Хартвик.

Дед придержал за плечо Внука у входа в вагон и тихо прошептал:

– На следующей остановке проследи, куда бегает этот вояка.

– А вы думаете, он на следующей остановке тоже куда-то побежит, седай? – спросил юноша.

– Боюсь, что да, – ответил Дед и вошел в вагон.

Внук последовал за ним.

Глава 5 Тени Себастера

Поезд, дернувшись пару раз, плавно тронулся с места, унося за собой так и не разрешившиеся на перроне Агропелы разговоры и чужие судьбы. Пейзаж за окном снова сменился на умиротворяющие картины сельской жизни: виноградники, поля, редкие рощи. Стук колес вновь задал свой монотонный, убаюкивающий ритм.

В императорском купе, после короткой передышки, воцарилась новая, более спокойная атмосфера. Пассажиры, кажется, смирились со своим необычным соседством и, утомившись от тяжелых мыслей и разговоров о войне, искали более легких развлечений.

Фло была окончательно доверена заботам Внука. Он с неиссякаемой фантазией придумывал для девочки все новые и новые игры: они строили крепости из диванных подушек, отправляли в плавание по воображаемой реке бумажные кораблики и даже устроили охоту на «дикого зверя» – где юноша изображал некоего рогатого чудовища.

Женщины снова сели рядом у окна, и на этот раз их беседа потекла живее и свободнее. Гвенда, видимо, немного оттаяла после откровенного рассказа Энны или просто решила, что скрытность в такой компании уже неуместна. Она, к удивлению своей собеседницы, оказалась прекрасной рассказчицей. С едким, тонким юмором она поведала несколько забавных и поучительных историй о нравах столичной аристократии, о смешных казусах, случавшихся на приемах, и о тайных пороках сиятельных вельмож, которые приходили в гости к ее бывшей хозяйке. Впрочем, имени самой хозяйки Гвенда по-прежнему не называла, искусно обходя все прямые и косвенные вопросы Энны.

Крак и его стражи, Боро и Тарга, казалось, погрузились в некое подобие медитации. Они сидели неподвижно, с закрытыми глазами, и лишь ровное дыхание говорило о том, что они не спят.

Дед, наблюдавший за всем этим с легкой усмешкой, наконец, решил, что пришло время и для его развлечения. Он порылся в своем видавшем виды дорожном мешке и извлек оттуда небольшую складную доску из темного дерева и кожаный мешочек, в котором что-то приятно звякнуло.

– Не желаете ли скоротать время за партией в полемы, домине Мале? – предложил он Жану, раскладывая доску на столике между ними.

Жан охотно согласился, потирая руки.

‒ Давно не играл. Правда, всегда был не силен, – признался он с кривой улыбкой. – Но за доской – точно забудем про войну.

Доска оказалась полем для игры, расчерченным на круглые клеточки двух цветов – золотого и серебряного. Из мешочка Дед высыпал набор изящных фигур тех же цветов, выточенных из камня. Это была полемархия, или, как ее чаще называли в народе, полемы – игра которой было не меньше двух тысяч лет, и она уходила корнями к временам Исхода, когда первые люди пересекли Хребет Дракона из восточных земель и боролись с сирдхами за право жить на западных землях. Легенды гласили, что сам шаддах Нахтареп, первый правитель Древней Империи и основатель Терантиса, был страстным поклонником этой игры, правда, тогда, говорят, клетки на доске были квадратными. Игра хоть и была древней, но играли в нее в основном аристократы и самые состоятельные горожане.

– Это в «наследники», что ли? – неожиданно спросил Финн, с интересом наблюдавший за приготовлениями Деда.

Жан и Дед удивленно посмотрели на него. Дед умело скрыл свое изумление за непроницаемым выражением лица, а вот Жан не смог.

– Одно из народных названий, ‒ вставил Дед. ‒ Говорят, в деревнях так и зовут: «наследники». Красиво.

– Так ты знаком с игрой? – с недоверием спросил он.

Финн не обиделся. Он улыбнулся, и на его лице появилось ностальгическое выражение.

– Когда я был подростком, – начал он, – к нам в Анри часто заезжал один торговец с юга. Он любил играть в «наследники» с хозяином нашего трактира. И вот однажды, проиграв в очередной раз, трактирщик в сердцах заявил торговцу, что тот вовсе не умеет играть, и его, мол, обыграет даже зеленый новичок. В доказательство своих слов он схватил меня, я как раз подвернулся ему под руку, наспех объяснил правила и заставил играть против того торговца.

Он усмехнулся.

– Естественно, я проиграл вчистую. Но с тех пор полюбил эту игру. И каждую неделю ходил к трактирщику, и мы с ним играли до поздней ночи. У нас, в Анри, почти никто не говорил «полемы». Все звали ‒ «наследники».

Правила игры были действительно просты: каждый из соперников по очереди делал один ход. Выигрывал тот, чья главная фигура, «шаддах», первой достигала центрального круга на доске, либо если удавалось «убить» «шаддаха» противника.

Финн оказался на удивление умелым игроком, стратегом с крестьянской хваткой и смекалкой. А вот Жан, напротив, играл азартно, но безрассудно, часто жертвуя фигурами ради сомнительной атаки. Из всех партий, что они сыграли втроем, он выиграл лишь одну, и то у Деда, и у всех сложилось подозрение, что старик просто поддался, чтобы не расстраивать своего щедрого попутчика. А вот поединки между Финном и Дедом были по-настоящему захватывающими. Даже Крак и Стражи Солнца с любопытством наблюдали за их поединками, хоть и не совсем понимали игру. Дед и Финн сыграли четыре партии, и счет был равным – две победы у каждого. Дед играл хитро, непредсказуемо, заманивая противника в ловушки, а Финн противопоставлял ему свою основательность, продумывая каждый ход на несколько шагов вперед.

Время за игрой пролетело незаметно. В самый разгар третьей партии между Дедом и Финном, когда оба игрока, склонившись над доской, обдумывали решающие ходы, в дверь купе снова деликатно постучали.

– Прошу прощения, высокочтимые, – в купе вошел Серил. – Обед подан.

Императорские Рельсовые Дороги гордились многим, но особенно – точностью расписания. И вот, ровно через три часа после отъезда из Агропелы, был подан обед. Вслед за начальником поезда в купе бесшумно вкатились четыре рабыни-сирдхи с тележками, источавшими умопомрачительные ароматы.

– На ужин, поди, уже восемь тележек будет, – пошутил Финн, отрываясь от доски.

И то ли из-за азарта игры и оживленных бесед, то ли просто из-за отсутствия новизны, но изобилие и разнообразие еды уже не так впечатлило пассажиров, как во время завтрака. Хотя восхититься по-прежнему было чему: на фарфоровых блюдах дымились густые супы, в серебряных салатницах пестрели свежие овощи, а на больших подносах были разложены мясные блюда едва ли не со всех концов Империи. Были даже несколько кушаний, явно предназначенных для кухни шеши – пряные, с терпким ароматом трав, – очевидная попытка угодить могучему Краку. А вот чего не было, так это крепких напитков, если не считать нескольких бутылок вина.

Крак потянулся к ближайшему блюду, и тяжелые цепи на его запястьях неприятно звякнули.

Энна, наблюдавшая за этим, нахмурилась.

– Почтенные стражи, – обратилась она к Боро и Тарге, – не могли бы вы снять с него кандалы, хотя бы на время обеда? Право, этот звон отбивает всякий аппетит. Да и ему, я думаю, не слишком удобно.

Стражи удивленно переглянулись. Остальные пассажиры, кроме Деда, тоже не выказали восторга от такой идеи.

– Не лучшая затея, домина, – строго заметил Тарга. – Он опасный преступник.

– Но куда он денется с мчащегося поезда? – вмешался Дед, с улыбкой глядя на Крака. – Не думаю, что наш почтенный Шэс-схи собирается выпрыгивать в окно с тарелкой супа. Или вы все-таки собираетесь, друг мой Крак?

Шеши в ответ лишь скривил губы в подобии ухмылки, обнажив острые зубы. Боро и Тарга после недолгих колебаний и еще одного вопросительного взгляда в сторону Деда, который тот встретил невозмутимым кивком, все же достали ключи и с явной неохотой отперли тяжелые замки. Освобожденный Крак с наслаждением потер запястья и с удвоенной энергией принялся за еду.

Обед прошел на удивление тихо и мирно. После него мужчины, недолго думая, возобновили свои баталии в полемы. На этот раз к ним присоединились и женщины, которые, усевшись позади своих мужей, принялись горячо поддерживать то одного, то другого игрока. Именно в одной из таких послеобеденных партий Жану и удалось одержать свою единственную, но оттого особенно сладкую победу над Дедом.

– Это все благодаря моей поддержке! – с гордостью заявила Гвенда, бросая торжествующий взгляд на Энну, которая болела за старика.

Крак подался вперед, делая вид, что крайне заинтересовался игрой. Воспользовавшись моментом, когда всеобщее внимание было приковано к доске, где разворачивалась очередная напряженная «битва» между Финном и Дедом, он незаметно, одним плавным движением, взял со стола оставленный после обеда столовый нож и ловко спрятал его в широком рукаве своей туники.

Все были так увлечены игрой, что даже не заметили, как бесшумные рабыни-сирдхи снова появились в купе, убрали посуду и так же незаметно исчезли. Поезд продолжал свой неумолимый бег на юг, унося своих пассажиров все дальше от войны и все ближе к неизвестности.

Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багряные и золотые тона. Длинные тени легли на поля и рощи, мелькавшие за окном. В купе стало темнее, и Внуку пришлось зажечь несколько газовых фонарей, которые залили пространство мягким, уютным светом. Игра в полемы закончилась, доску и фигуры убрали, и пассажиры, утомленные долгой дорогой, погрузились в тихую, расслабленную беседу, изредка прерываемую богатырским храпом Крака.

В дверь снова деликатно постучали. Вошел Серил, его лицо, как всегда, выражало смесь профессиональной учтивости и плохо скрываемой тревоги.

– Прошу прощения, высокочтимые, – произнес он, кланяясь. – Спешу сообщить, что через четверть часа наш экспресс прибывает в город Себастер. Стоянка продлится один час.

Вскоре поезд действительно начал замедлять ход. Скрежет тормозов и шипение пара нарушили сонную тишину. За окнами показались первые городские постройки.

Себастер был небольшим городом, но с очень богатым прошлым, и это чувствовалось во всем. Основанный всего через четверть века после самого Терантиса, он долгие годы был лишь пограничной крепостью на южных рубежах только начавшей набирать силу Древней Империи. Как грозное напоминание о тех временах в самом центре города, на холме, виднелась старая башня. Вернее, то, что от нее осталось за полторы тысячи лет ‒ груда почерневших от времени руин, живописно поросших мхом и диким плющом.

В последующие столетия, когда границы Империи отодвинулись далеко на юг, город рос и процветал, став важным торговым узлом на пути из столицы в богатый портовый Сиферей и обратно. Но затем, с упадком Древней Империи, о Себастере надолго забыли. Темные Века и первые годы Новой Империи город и его башня все сильнее ветшали, погружаясь в забвение, пока недавнее чудо – рельсовая дорога – не вдохнуло в него новую жизнь

Теперь это был просто небольшой, уютный городок без особых претензий на былое величие, но с долгой и ощутимой историей. Взгляд опытного путешественника сразу отметил бы, что Себастер весьма похож на столицу, но с тихим провинциальным духом. Здесь даже имелся свой вокзал, который был точно такой же, как громадный Южный Вокзала Терантиса, только несколько меньше и тише, с таким же стеклянным куполом над перроном и ажурными металлическими конструкциями.

Финн первым шагнул на каменную платформу и глубоко вдохнул прохладный вечерний воздух. После душного вагона он показался особенно свежим. Финн сразу отметил разительное отличие от суеты и паники Терантиса. Людей на перроне было много, но не было ни страха, ни отчаяния в их глазах. Да, разговоры о войне велись и здесь, но это было скорее обсуждение последних новостей, а не крик о помощи. Досужие зеваки и пассажиры, разминающие ноги, передавали друг другу слухи, мол, сам Император Артемион, старый и больной, направился в лагерь мятежников на Маковом Поле для переговоров с Тарином.

Еще одна деталь бросилась Финну в глаза – повсюду на перроне и у выходов с вокзала стояли гвардейцы в алых плащах. И в отличие от своих столичных собратьев, эти были в блестящих нагрудных доспехах, шлемах и с длинными пиками в руках. Казалось, будто Себастер готовился к осаде.

Многие пассажиры, увидев эту картину, видимо, решили, что здесь будет безопаснее, чем в пути. Они торопливо вытаскивали свои пожитки из вагонов, наполняя перрон новой волной суеты. Впрочем, поезд не пустовал – их места тут же занимали новые путешественники, и были это уже не беженцы, а самые обычные путники – торговцы, ремесленники, студенты. Однако Финн для себя решил, что они с Энной здесь не останутся. Слишком близко к столице, слишком много солдат.

Остальные пассажиры императорского вагона тоже стали потихоньку выходить на перрон, щурясь от последних лучей закатного солнца. Энна и Гвенда как раз спускались по ступенькам, когда мирная картина взорвалась.

Крак, до этого сидевший в купе с обманчивым спокойствием, резко вскинулся. Одним молниеносным, звериным движением он развел в стороны руки, нанеся два страшных удара своими кулачищами по лицам зазевавшихся стражей. Боро и Тарга, не ожидавшие нападения, вылетели из кресел. Не теряя ни секунды, шеши выскочил из вагона, грубо оттолкнув с дороги застывших от ужаса Гвенду и Энну.

Тарга, мгновенно поднявшись с пола, выбежал следом, выхватив меч и все еще пошатываясь от удара.

– Стой! Беглый преступник! – отчаянно закричал он, указывая на убегающего Крака.

Крик стража послужил сигналом. Гвардейцы в алых плащах, стоявшие на перроне, мгновенно отреагировали. Лязгнул металл, и в мгновение ока вокруг беглеца и его преследователей вырос плотный частокол из выставленных вперед пик.

Крак, поняв, что путь отрезан, резко остановился. Огромный, яростный, он огляделся по сторонам диким, загнанным взглядом. И тут его глаза остановились на маленькой фигурке, стоявшей у самого края платформы. Фло, которая как раз с любопытством разглядывала гвардейца, оказалась ближе всех. Одним прыжком Крак оказался рядом с ней. Прежде чем кто-либо успел среагировать, он выхватил из рукава припрятанный столовый нож и приставил его к горлу девочки.

– Назад! – прорычал он, прикрываясь ребенком как живым щитом. – Все назад, или я ее зарежу!

– Фло! – с воплем полным ужаса и отчаяния Гвенда кинулась к девочке.

Однако ее удержал Жан, нежно и решительно обняв жену за плечи. Он и сам был в отчаянии, но понимал, что сейчас нужно сохранять полное спокойствие, ради жены и девочки. Гвенда попыталась было вырваться из крепких объятий мужа, а затем просто уткнулась ему в плечо и разрыдалась.

Гвардейцы сомкнули круг вокруг шеши и девочки.

– Не подходи! – повторил он свою угрозу, скаля заточенные зубы, что придавало ему устрашающий вид разъяренного зверя.

А затем тихо прошептал девочке:

– Не бойся, шак-кари, я не сделаю тебе больно.

Впрочем, Фло не выглядела испуганной, а скорее обиженной, пытаясь вырваться из крепких объятий шеши и пнуть его туфелькой.

– Ты плохой, Крак! – сказала малышка и попыталась укусить палец руки, крепко обхватившую ее за грудь. – Я не буду больше дружить с тобой!

Едва заметная печальная улыбка тронула его губы.

– Давай сыграем в игру, – предложил Крак.

– Какую? – тут же спросила девочка, перестав брыкаться.

– В заложницу, – сказал шеши, продолжая следить за гвардейцами.

– Это как? – заинтересовалась Фло. – Что надо делать?

– Просто стоять и молчать, – сказал Крак.

– Глупая игра, – девочка вновь приняла обиженный вид. – Лучше бы в «абордаж корабля».

И малышка снова начала вырываться.

Тут сквозь ряды гвардейцев стал протискиваться Дед. Старик так уверенно и решительно отодвинул двух гвардейцев, пройдя между ними, что те, решив, будто это кто-то важный, пропустили его.

‒ Прошу прощения, ‒ спокойно сказал он. ‒ Позвольте.

– Стало быть, ты переговорщик, старик? – хмыкнул Крак.

– Итак, что дальше, Рак-тох-Сур? – вопросом на вопрос ответил Дед на языке шеши. Причем его произношение было настолько четким, что легкий акцент был едва слышен.

– Откуда ты… – угольно-черные глаза шеши расширились от удивления. – Ты колдун?

– Чтобы догадаться, кто ты, вовсе не нужно быть колдуном, – усмехнулся Дед. – Вряд ли сыщется еще один шэс-схи такого же огромного роста, которого везут в кандалах на юг. Только Рак-тох-Сур, который приговорен к смерти родным кланом за убийство военного вождя и которого теперь Церковь Халама везет на обмен на их миссионера, плененного в землях клана Сур. Или я неправ?

Взор шеши затуманила печаль воспоминании.

– Она сказала, что Шад-тох-Сур, наш шкарм, потребовал, чтобы она стала его женой, иначе ее младший брат, только ставший воином, умрет в одном из боев. В ту ночь она убедила меня, глупца, что единственная возможность спасти ее честь и нашу любовь – это убить шкарма, – очень тихо сказал Крак и в его голосе слышалась очень сильная боль и разочарование. – А затем, на общем сборе расша, она заявила, что ничего этого не было и что я убил Шад-тох-Сура просто из зависти и ревности. И добавила, что это я пригрозил убить ее младшего брата если она не согласится стать моей женой, когда я, якобы, узнал, что она стала невестой шкарма.

Деду не нужно было объяснять ради чьей любви, прежде прославленный воин Рак-тох-Сур, а ныне беглый преступник Крак, стал убийцей. Он знал эту печальную историю. Ее звали Илиш-тох-Сур, она была Ши-Ран – Мать-правительница клана Сур. И это она хотела стать женой Шад-тох-Сура, военного вождя клана – шкарм на их языке – дабы укрепить свою власть. А когда шкарм ей отказал, она и затеяла всю эту интригу с его убийством, в которую угодил наивный Рак-тох-Сур.

Впрочем, Дед ничего этого не сказал бедолаге Краку, а лишь изрек:

– На какие только глупости мы не идем порой ради любви.

‒ И ради спасения близких, ‒ прошептал Крак очень-очень тихо, скорее самому себе, чем вслух. ‒ Одна жизнь в обмен на другую.

Но Дед услышал и задумался, с любопытством глядя на шеши.

На мгновение воцарилась тишина. Даже Фло перестала вырываться, молча глядя то на одного, то на другого.

– Я понял, что ты знаешь обо мне почти все, а я о тебе ничего, – нарушил молчание Крак. – Кто ты такой, старик?

– Слышал про орден Хадыш-Тактай? – вместо ответа спросил в свою очередь Дед.

– «Смерть несущие», как зовут их остроухие, - хмыкнул Крак. – Древний орден людей, охотников на сирдхов, а в последнее время – на аксай, сирдхов, отказавшихся признавать себя рабами.

И слегка прищурившись, прибавил:

– Ты один из Хадиш-Тактай, что ли?

Вместо ответа Дед лишь сказал, опершись на свой посох:

– Что ж, прошлое обсудили, а теперь поговорим о будущем. Мой вопрос остается прежним – что дальше?

– Я не вернусь! – решительно заявил шеши. – Я не умру как преступник!

– Ты же понимаешь, что тебе не уйти отсюда живым? – кивнул Дед в сторону окружавших гвардейцев.

– Зато в бою, – оскалился Крак. – И убью много врагов!

– Но пятно преступника останется, – заметил старик.

– И что же ты предлагаешь? – поинтересовался шеши.

– Жизнь обещать я тебе не могу, но даю слово, что если сейчас пойдешь со мной, – торжественно заявил Дед, – то ты умрешь достойной смертью воина, а не преступника.

– И много стоит твое слово Хадиш-Тактай? – хмыкнул Крак. – Слава у твоего ордена не самая благородная.

– А если я поклянусь именем Дочери Луны? – загадочно спросил старик.

Глаза Крака снова округлились.

– Ты Страж Луны? – не поверил шеши.

Вместо ответа Дед выпрямился, и сложив в кольцо большой и указательный палец правой руки, произнес торжественным голосом:

– Клянусь именем соры Илейн, Дочери Луны, что ты, Рак-тох-Сур, погибнешь достойной смертью воина!

Данная клятва произвела на Крака сильнейшее впечатление. Ведь всякому шэс-схи ведомо, что Дочери Луны ‒ это жрицы очень древнего и таинственного культа, распространенного не только среди людей, но и среди шэс-схи и даже сирдхов. Этот культ настолько таинственный, что его жриц было не более дюжины в каждом из народов, и никто не знает их в лицо, кроме Стражей Луны ‒ исполнителей их воли, которые, если верить легендам, поклявшись именем одной из жриц, то не способны ни солгать, ни нарушить клятву. Говорят, Дочери Луны способны общаться с миром предков, благодаря чему могут ведать будущее. Но их не волнуют ни стычки между племенами, ни интриги и планы вождей, ни даже судьбы народов. Главное для них ‒ сохранение равновесия между силами добра и зла.

‒ Ты полон тайн, старик, ‒ усмехнулся Крак.

‒ Мир без тайн все равно что яйцо без птенца, ‒ с хитрим взглядом изрек Дед.

– Еще кое-что, – тихо добавил шеши. – Я больше не надену эти проклятые кандалы.

Дед просто кивнул.

Крак бросил нож и отпустил девочку.

– Пропустите, пожалуйста, – попросил Дед гвардейцев и те расступились.

Фло тут же побежала к Гвенде и та, опустившись на колени, со слезами обняла девочку.

Подошли Тарга и Боро, гремя цепями. По их взгляду, брошенном в сторону Деда, не было никаких сомнении, что двое Стражей Солнца не поняли ни слова из его разговора с шеши, но узнали жест во время клятвы. Впрочем, аррайские скотоводы уважали Детей Луны ‒ как иной раз называли жриц и их стражей ‒ хотя и считали силами Темного Ока. И в отличие от Церкви не считали еретиками, которых нужно сжигать на кострах, что и было одним из фундаментальных отличий веры скотоводов. Боро и Тарга хоть и были служителями Церкви, но в первую очередь они были сынами степи, а посему сделали вид, что ничего не видели.

Финн тоже наблюдал за шеши, что было не сложно, ведь тот возвышался над всеми, словно маяк посреди моря. Он как все вокруг не понял, о чем говорили Крак и Дед, но узнал выражение на лице шеши. Это был вид того, кто после долгих душевных терзаний, раздумий и метаний принял решение и смирился с ним. Такое выражение лица он видел у своих соратников перед боем. Для них смерть была не ужасом, а избавлением. Финн понял, что шеши готовился умереть, но не сейчас, словно загнанный зверь, а потом, с гордо поднятой головой. И кандалы тут были лишними.

Финн шепотом поделился своими соображениями с женой, но та то ли не до конца поняла его, то ли не придала значения и просто кивнула.

Дед повернулся к подошедшим стражам, которые с сомнением взирали на своего теперь уже раскованного пленника.

– Кандалы больше не понадобятся, – спокойно констатировал он.

Тут вмешалась Гвенда. Она резко встала с колен, все еще прижимая к себе Фло, и ее лицо пылало гневом.

– Как это не понадобятся?! – ее голос звенел от возмущения и пережитого страха. – Это чудовище только что держало нож у горла ребенка! Его нужно держать в железной клетке, а не отпускать на волю!

Крак, услышав слово «чудовище», нахмурился, и его черные глаза холодно блеснули.

– Домина, в вас говорит страх, и я это понимаю, – примирительно начал Дед. – Но поверьте, так будет лучше для всех. Наш… спутник дал слово, что будет вести себя хорошо.

– Слово?! – Гвенда истерически рассмеялась. – Вы предлагаете мне поверить обещанию этого дикаря?

На лице Крака отразилось откровенное негодование. Он шагнул было в сторону Гвенды, но Дед жестом остановил его.

– Хорошо, – старик перевел взгляд на Гвенду, и его глаза стали серьезными. – А моему обещанию вы поверите?

– Вы уже давали одно обещание! – язвительно напомнила она. – Что-то там про супы многоуважаемого Серила!

Дед усмехнулся в усы.

– Совершенно верно, давал. – Он повернулся к Краку. – Кстати, друг мой, сколько времени тебе понадобится, чтобы съесть все супы, которые найдутся на этом поезде?

Крак, оценив шутку, тоже усмехнулся, обнажив ряд острых зубов.

– Что за балаган вы тут устроили? – прервала их Энна. Она подошла к Гвенде и мягко взяла ее под руку. – Довольно. Дед прав. Пусть будет без кандалов. Пойдемте в вагон.

Она с упреком посмотрела на Деда и увела все еще кипящую от негодования Гвенду, которая не переставала что-то бормотать себе под нос, в сторону вагона. Фло на прощание озорно показала Краку язык. Шеши, к удивлению оставшихся на перроне, улыбнулся в ответ.

– Ты нравишься малышке, – тихо произнес Дед на языке шеши, когда женщины отошли на достаточное расстояние. – Умереть, спасая жизнь ребенка… разве это не самая благородная смерть для воина, Рак-тох-Сур?

Крак обреченно вздохнул. Одна жизнь на другую.

Не дожидаясь ответа, он развернулся и, постукивая посохом, направился в сторону вокзала, чтобы скоротать оставшееся до отхода поезда время в городе.

Не успели улечься страсти, как плотное кольцо гвардейцев расступилось, пропуская вперед офицера. Его позолоченный нагрудник ярко блеснул в лучах закатного солнца, а с плеч ниспадал алый плащ, отороченный золотым шитьем. Гвардейцы, завидев его, тут же вытянулись по стойке смирно, салютуя пиками. Офицер окинул происходящее цепким взглядом. Его брови сошлись на переносице.

– Что здесь, во тьму Ока, происходит? – спросил он сухо и с ноткой раздражения в голосе.

Боро шагнул вперед и ответил с краткой военной прямотой:

– Был инцидент с попыткой бегства заключенного. Угроза нейтрализована, ситуация под контролем.

Офицер хмыкнул, скосив взгляд на Крака. Шеши спокойно выдержал его взгляд, даже чуть склонив голову, как будто приветствуя.

– И почему, во тьму Ока, заключенные у нас разгуливают по вокзалу, а не сидят, где положено? – бросил офицер, обернувшись к одному из своих подчиненных.

Тот неловко пожал плечами, но сказать ничего не успел ‒ вперед шагнул Тарга.

– Прошу прощения, командир… – начал он и с уважением добавил: – С кем имеем честь?

Офицер смерил его взглядом и сдержанно ответил:

– Примерион Даргейл, командир гарнизона вокзала Себастера, – затем, будто только сейчас заметил обоих Стражей, прищурился. – А вы кто такие, в таком виде, с пленным ящером в сопровождении гражданских?

– Стражи Солнца, – твердо ответил Тарга. – У нас особое распоряжение. От Императора и Великой Церкви.

Даргейл усмехнулся.

– Особое распоряжение? У меня тоже есть распоряжение – поддерживать порядок на этом вокзале. Гвардейцы! Взять его и отправить в тюрьму!

Несколько солдат шагнули вперед, но Тарга снова преградил им путь. Он вынул из нагрудного кармана тщательно сложенный документ, запечатанный сургучом с личным знаком Императора и тиснением с изображением солнца. Примерион взял его с видимым недоверием, сломал печать и пробежал глазами текст.

Лицо его оставалось хмурым. Он молча вернул бумагу.

– Не хочу никаких проклятых инцидентов у себя на вокзале, – коротко сказал он. – Мне не нужны проблемы. Разойтись! – крикнул он затем своим гвардейцам.

– Есть! – ответили те хором и немедленно рассыпались по перрону, словно только и ждали разрешения.

Гвардейцы, перешептываясь, стали расходиться по платформе, занимая свои посты. Даргейл, бросив последний подозрительный взгляд на Крака и стражей, развернулся на каблуках и зашагал прочь.

Боро и Тарга молча заняли привычные позиции по бокам от шеши, положив руки на эфесы мечей. Но Крак сделал вид, будто не заметил этого. Он выпрямился во весь свой внушительный рост, расправил плечи и с видом победителя, достойного воина, а не преступника, неспешно поднялся по ступенькам и вошел в вагон.

***

Поезд с глухим лязгом тормозов въехал на станцию Себастера, и вскоре весь состав, шипя паром, замер на месте. В последнем вагоне, отведенном для гвардейцев, стояла тишина, нарушаемая лишь короткими отрывками приказов.

Когда поезд остановился декурион Кройцвальд, командир гвардейского отряда, отдал распоряжения.

– Этельбальд, Беорн, Вулфрик… – он перечислил десять имен, – остаетесь на охране вагона. Остальные – вольно. У вас час. Чтобы к отбытию все были на местах, как штык! И не напиваться!

Гвардейцы, обрадованные возможностью размять ноги, с шумом и смехом потянулись к выходу. В числе тех, кто должен был остаться, оказался и Хартвик. Лицо его вытянулось.

– Декурион, – он подскочил к Кройцвальду, когда тот уже собирался последовать за остальными на перрон. – Декурион, прошу вас, отпустите и меня! Всего на полчаса!

Кройцвальд медленно обернулся, смерив новичка тяжелым взглядом.

– Это еще почему? У тебя неотложные государственные дела в Себастере, гвардеец?

– Нет, но… мне очень нужно, декурион, – залепетал Хартвик, не в силах придумать внятного объяснения. – Личное дело.

– Личное дело подождет, – отрезал Кройцвальд. Но, увидев отчаяние на лице юноши и вспомнив, чей он племянник, декурион мысленно выругался. Проклятый день, когда им в отряд навязали этого бездельника из знатной семьи. Связываться с его тетушкой, одной из приближенных к императрице фрейлин, не хотелось. – Во тьму Ока! – процедил он сквозь зубы. – Полчаса! И если опоздаешь хоть на секунду, Хартвик, я с тебя шкуру спущу, родство не поможет! Понял?

– Так точно, декурион! – радостно выпалил Хартвик и пулей вылетел из вагона.

Кройцвальд проводил его злым взглядом, затем подозвал к себе Сенрика.

– Сенрик, – тихо сказал он, – ступай за ним. Незаметно. Я хочу знать, что за «личные дела» у нашего северного аристократа в этом городишке.

Сенрик молча кивнул и, не задавая лишних вопросов, тенью выскользнул из вагона вслед за Хартвиком. Он как раз успел заметить, как тот шмыгнул в толпу, когда со стороны головных вагонов послышались крики и суета. Стража вокзала, до этого лениво прохаживавшаяся по перрону, вдруг встрепенулась и бросилась вперед. Несколько гвардейцев в алых плащах пробежали мимо, едва не сбив Сенрика с ног. В этой суматохе он на мгновение потерял Хартвика из виду, но быстро сориентировался и снова заметил его светлую макушку, мелькавшую в толпе у выхода с вокзала. Не привлекая внимания, Сенрик последовал за ним.

Пограничная крепость Себастер когда-то давно была возведена на полноводной реке Келдрис, притоку могучего Дулира, по которому речные суда могли добраться до самых предгорий Хребта Дракона на востоке. Так что в эпоху своего наивысшего рассвета купцы из Себастера торговали не только с югом, но и с востоком молодой Империи. А роскошный речной порт с его каменными причалами, складами и шумными тавернами стал символом процветания города, воротами на восток и юг.

Но века забвения сделали свое дело. Вместе с городом ветшал не только порт, но и мельчала сама река. Келдрис превратилась в грязный, зловонный ручей, куда сливали все отходы и нечистоты. А старый порт из символа былого величия стал прибежищем для бродяг, нищих, калек и всякого преступного сброда, который стекался сюда со всех окрестных земель.

Полвека назад, когда было решено провести через город рельсовую дорогу, городские власти попытались навести порядок. Зловонный ручей спрятали в огромную каменную трубу под землей, старые портовые постройки разрушили, а его обитателей разогнали. На этом месте собирались возвести новый вокзал, постоялые дворы и приличные харчевни для путешественников. Но судьба распорядилась иначе. Рельсы пролегли другим путем, а о районе старого порта быстро забыли.

И все вернулось на круги своя. Вместо постоялых дворов и харчевен здесь, как грибы после дождя, выросли дешевые бордели и сомнительные трактиры, где за кружкой разбавленного эля можно было нанять убийцу или купить краденое. Бродяги, нищие, калеки и всякий преступный сброд снова вернулся в свои владения, превратив бывший порт в гнойную язву на теле города. Именно сюда, в лабиринт узких, грязных улочек, и направлялся гвардеец Хартвик. И Сенрик, стараясь не отставать, следовал за ним, как тень.

Сенрик удивился, что же могло привести такого чистюлю и аккуратиста в такое злачное место. Обшарпанные покосившиеся дома, всюду валялись пьяные, нищие и попрошайки, бродили девицы, едва прикрытые одеждой и всюду воняло мочой и чем-то кислым. В одном из закоулков группа из десяти рабов-сирдхов встали в круг для своей вечерней молитвы, за которую им грозила самое меньше страшная порка. Впрочем, здесь на них никто не обращал внимания. К Сенрику подошла тощая девица и неумело предложила «поиграть», а когда он молча прошел мимо получил щедрую порцию отборных ругательств. Сенрик боялся, что Хартвик заметит его, но тот решительно шел, не оглядываясь по сторонам и ничего не замечая Хартвик вошел в один с трактиров, выглядевший более-менее приличным. Обождав некоторое время, Сенрик последовал за ним.

Заведение носило название «Два кувшина», хотя на вывеске, раскачивавшейся над входом, был изображен почему-то лишь один треснувший глиняный сосуд. Внутри царил такой густой полумрак, что единственный масляный светильник, подвешенный под самым потолком, едва был способен его развеять. Десяток пар глаз недружелюбно уставились на вошедшего Сенрика, и в этих взглядах читалось молчаливое решение: то ли ограбить, то ли зарезать. Но, увидев на нем форму императорской гвардии, тут же потеряли всякий интерес, отвернувшись к своим кружкам.

Хартвик стоял у грубо сколоченной барной стойки и отхлебывал большими глотками мутную пенистую жижу, которую здесь именовали элем. Он ни на что не обращал внимания, его взгляд был устремлен в никуда, мимо угрюмого трактирщика.

Сенрик прошел мимо и сел на скамейку в самом дальнем и темном углу. Рядом с ним, откинувшись на стену, дремал в полупьяном угаре какой-то парень лет девятнадцати, держа перед собой полупустую кружку.

К столу подошла рабыня-сирдха. Она была худой, изможденной, с потухшими глазами и застарелыми синяками на бледных руках.

– Что будете? – спросила она пустым голосом, не глядя в глаза.

– То же, что и он, – кивнул Сенрик на соседа.

Женщина кивнула и ушла, исчезнув в кухонном проеме, больше напоминавшем дыру в стене. Через пару минут она вернулась, неся на подносе глиняную кружку с мутным элем, от которого пахло ржавчиной и уксусом. Поставив ее на стол, она протянула руку:

– С тебя брон.

Сенрик молча достал из нагрудного кармана мундира медную монету и положил на стол. Сирдха, не сказав больше ни слова, забрала монету и так же бесшумно удалилась.

Он сделал глоток, и его едва не передернуло. Это пойло, видимо, было сварено из чего угодно, только не из ячменя. Но здесь не пили ради вкуса. Здесь пили, чтобы поменьше думать и побыстрее забыть.

Сенрик сделал вид, что пьет, но глаза его неотрывно следили за Хартвиком.

Хартвик поставил опустевшую кружку и подал знак налить еще. К нему подошел хозяин заведения – тучный мужчина с огромным животом, едва прикрытым грязным передником.

‒ А не слишком лихо ты заливаешь, приятель? ‒ заметил трактирщик. ‒ Уже третья кружка за четверть часа.

Гвардеец молча положил монету на стойку, мол, не твое дело. Толстяк пожал плечам, наполнил кружку и, забрав монету, отошел в сторону.

Хартвик схватил кружку и одним глотком опорожнил половину.

Сенрик скривился, сделав еще один глоток отвратительного пойла. И как это Хартвик глотает такую гадость?

Мимо прошла та самая рабыня-сирдха, что обслуживала Сенрика, несшая на подносе несколько пустых кружек. Хартвик, не говоря ни слова, схватил ее за тонкую руку. Поднос с оглушительным грохотом полетел на пол.

В наступившей тишине все услышали возмущенный возглас хозяина из-за стойки:

– Ты что себе позволяешь, гвардеец?!

Хартвик, не обращая на него внимания, резко рванул на себя девушку, отчего та упала на колени, и стал стягивать с плеч свой ало-золотой мундир.

– Я ее хочу! – выкрикнул он и, достав из кошеля горсть монет, швырнул их на стойку. Среди меди звякнули и пара золотых соларов.

Хозяин, увидев золото, на мгновение замер, но тут же опомнился.

– Не здесь, дурак! – прошипел он, указывая на дверь, ведущую на задний двор. – Тащи ее туда!

Хартвик, глупо ухмыляясь, поволок сопротивляющуюся сирдху за собой и скрылся во тьме заднего двора. Некоторое время в трактире было тихо, слышался лишь приглушенный женский плач. Затем все стихло. Вскоре в дверях появился Хартвик, на ходу натягивая мундир.

– Я тут… слегка попортил ее, – с довольной ухмылкой бросил он трактирщику.

Тот нахмурился и отправил на задний двор другую рабыню. Вскоре оттуда донесся пронзительный женский крик.

– Она мертва! – кричала рабыня, выбегая из темноты.

Хозяин побагровел. Он выхватил из-под стойки длинный разделочный нож.

– Плати, ублюдок! – прорычал он, надвигаясь на Хартвика.

– У меня больше нет денег, – все так же глупо улыбаясь, ответил гвардеец.

– Никто не смеет портить мою собственность! – взревел трактирщик и бросился на Хартвика, но тот ловко увернулся от удара.

Тут Сенрик вскочил со своего места, с грохотом опрокинув скамью. Он одним прыжком пересек комнату и, не раздумывая, со всей силы опустил свою тяжелую глиняную кружку на затылок хозяина. Тот мешком рухнул на пол. В следующую секунду весь трактир взорвался. Посетители, до этого молча наблюдавшие за сценой, вскочили со своих мест. Завязалась драка.

Один из выпивох в углу вскочил, выхватив из-за пояса нож. Другой ‒ схватил перевернутый табурет. В ход пошли кружки, осколки, кулаки.

Хартвик подхватил стул и, не разбирая, кто противник, со всего размаха швырнул его в сторону наступавших. Стул угодил в плечо одному из пьяных завсегдатаев, отбросив его на стол.

Сенрик обернулся ‒ прямо на него летел второй. Удар кулаком ‒ попал в скулу. Сенрик поддался, но тут же нанес короткий, точный удар локтем в живот, согнув противника пополам. Коленом ‒ в лицо. Тот рухнул.

На Хартвика налетели двое. Один обхватил за пояс, второй ‒ ударил кулаком в подбородок. Хартвик заревел, будто не чувствовал боли, вырвался и с разворота ударил одного ногой в колено ‒ хруст, крик. Второму досталось локтем в ухо. Под пьяным угаром он дрался будто одержимый.

Кто-то попытался накинуть на них покрывало, сбить с ног ‒ Хартвик взревел и, вырвавшись, отшвырнул его вместе с нападавшим прямо в стойку. Посыпались кружки, посуда, треснул бок полки.

Сенрик отмахивался от двух с ножами ‒ рассек плечо, отразил выпад, ушел в сторону и, схватив нож другого, перекрутил ему запястье. В грохоте, крике, запахе пота и крови все перемешалось.

Они оказались спиной к стене. Окруженные. Задыхающиеся.

‒ Фонарь! ‒ крикнул Сенрик, хрипло.

Хартвик, не теряя времени, схватил кружку с пола и, закусив губу, метнул. Глиняный снаряд описал дугу и с чудом точности попал в масляный фонарь. Тот лопнул, масло плеснулось вниз, и сразу же занялось пламя.

Потолок вспыхнул с гулом. За ним ‒ пол, столы. Запах копоти, жженой ткани, горящего сала. Пламя зашипело по полу, охватывая грязные половики. Люди завопили.

‒ Пожар! Пожар! ‒ кто-то орал, протискиваясь к двери.

Воспользовавшись суматохой, Сенрик и Хартвик выбежали на улицу и, не оглядываясь, помчались в сторону вокзала. Погони за ними не было. Где-то уже слышались тревожные колокольцы. Оба так и не узнали, что стали причиной одного из самых сильных пожаров в истории старого порта Себастера.

Уже почти добежав до вокзала, Хартвик внезапно остановился и, развернувшись, упер острие своего меча в грудь Сенрика.

– Ты следил за мной, – констатировал он, тяжело дыша.

– Да, – спокойно ответил Сенрик.

– Отец прислал? – в голосе Хартвика послышалась злоба.

– Декурион, – коротко ответил Сенрик. – Он хотел знать, что у тебя за дела. Ты слишком часто отлучаешься.

Он помолчал, затем добавил:

– Я ничего не скажу ему, но ты давай завязывай с этим, Хартвик. Выпивка однажды тебя погубит.

Хартвик выругался, убрал меч в ножны, достал из кармана горсть шаэля и кинул в рот. Вокруг разнеся терпкий пряный аромат, перебивая запах кислого пойла.

– Не твое дело, – бросил он и, не говоря больше ни слова, пошел в сторону вокзала.

И никто из них не заметил, как из темной подворотни неподалеку выскользнули две бесшумные тени – сирдхи из их вагона. Их взгляды были полны гнева и ненависти. А следом за ними, отряхивая с одежды пыль, вышел и тот самый пьяный юноша, что дремал в углу трактира. Взгляд его был абсолютно трезвым и холодным.

***

– Значит, этот Хартвик пьяница? – негромко спросил Дед, откинувшись на спинку деревянного кресла. ‒ И к тому же изверг.

Они с Внуком сидели в трактире «Путевой рожок», что находился в двух минутах ходьбы от вокзала. Место было простое, но приятное ‒ беленые стены, начищенные до блеска столы, резные ставни, а главное ‒ ни грязи, ни пьяных рож. В зале было оживленно, но не шумно, почти все посетители ‒ пассажиры, дожидавшиеся своего поезда. Женщины в чистых фартуках, подавальщицы, а не рабыни, проворно разносили заказы, собирали посуду и, порой, перекидывались парой слов с завсегдатаями.

– Весьма опытный, – буркнул Внук, жадно надкусывая ломоть хлеба с копченой колбасой. Он запивал все крепким кафашем и говорил с набитым ртом. – Даже не скажешь, что он пьян, если посмотреть на него.

Дед кивнул, и взглянул на Внука.

– Но ты точно уверен, что те двое сирдхов, что наблюдали за гвардейцами, были аксай?

– Уверен, седай, – серьезно ответил Внук, отставив чашку. – У них взгляд такой… тяжелый. Недобрый. Я таких только у аксаев видел.

Дед задумался, взгляд его стал рассеяным.

– Значит, случится этой ночью, – пробормотал он.

– А разве мы не можем этому помешать? – осторожно спросил Внук.

Вместо ответа Дед дал ему легкий подзатыльник.

– За что? – возмутился юноша, потирая затылок.

– Какая у нас задача? – тихо, но с нажимом спросил старик.

– Остановить аксаев, – буркнул Внук, но под суровым взглядом Деда добавил: – Сохранять равновесие.

– Вот именно, – кивнул старик. – Так скажи мне, что важнее для равновесия: спасти одну душу и погубить сотню других… или смириться с потерей одной ради спасения сотни?

Внук нахмурился, но потом спросил:

– А нельзя ли и то, и другое?

Дед печально усмехнулся.

– Наивность молодости, – сказал он, – в вере, что все можно удержать, никого не уронив.

В этот момент дверь трактира распахнулась. Вбежал запыхавшийся парнишка в фартуке и громко выпалил:

– Порт горит! Старый порт! Там все в огне!

Зал оживился.

‒ Давно пора было сжечь это гнездо разврата, ‒ буркнула старуха за соседним столиком.

Кто-то вскочил, другие потянулись к окнам, третьи – к выходу. Гомон голосов стал напоминать шум базара.

Дед посмотрел на это действо с равнодушной усмешкой.

– Толпа всегда готова глазеть на две вещи, – сказал он. – На казнь… и на пожар.

Он встал, достал пару монет и аккуратно положил их под кружку.

– Нам пора, если не хотим опоздать на поезд.

Внук кивнул, быстро запихнул в рот последний кусок хлеба, допил кафаш и поднялся, перекинув через плечо свой плащ. Они направились к выходу, в толпе любопытствующих, как две тени, двигаясь неспешно, но уверенно – как люди, которые точно знают, что им предстоит встретить.

Глава 6 Уголь и кровь

Раздался протяжный, заунывный гудок, и поезд с резким толчком тронулся с платформы, оставляя позади вечерний Себастер. На вокзале царило неожиданное оживление. Все обсуждали, а многие и осуждали, недавний пожар в старом порту. Те, кто не успел сесть на поезд, побежали поглазеть на пламя, поднимавшееся над крышами. Гвардейцы в алых плащах остались на своих местах, но их ряды стали плотнее, а взгляды – еще более настороженными, если такое вообще было возможно.

Но пассажиры императорского купе всего этого не заметили.

Внутри вагона висела мрачная, гнетущая атмосфера. Финну даже на мгновение показалось, будто он вновь очутился на похоронах своего деда – та же тяжелая тишина, те же скованные, неестественные движения, те же потупленные взгляды. Ледяная стена отчуждения между Краком и остальными пассажирами, начавшая было таять под натиском детской непосредственности малышки Фло, после инцидента на перроне стала лишь толще и выше.

Шеши с мрачным видом сидел в своем углу, неподвижный, как скала. Двое Стражей Солнца, Боро и Тарга, по привычке расположились по бокам от него, их лица были непроницаемы, а руки не отрывались от эфесов мечей. Все молчали. Даже неугомонный Дед на этот раз не пытался развеять гнетущую мрачность шуткой или рассказом. Он сидел у окна, отвернувшись от остальных, и задумчиво вертел в руках свой посох, глядя на проносящиеся мимо огни редких ферм.

Гвенда сидела, крепко обняв спящую девочку, но в ее позе Финн теперь ощущал не радость, а скорее облегчение. Облегчение от того, что с тем, о ком тебе поручили заботиться, ничего страшного не случилось. Это была не нежность матери, а скорее выполненный долг стража. Хотя, возможно, все дело было в подозрениях его жены. Поначалу Финн не придал значения словам Энны и даже пытался шутить по этому поводу, но теперь, после всего увиденного, зерно сомнения, брошенное ею, начало медленно, но верно прорастать в его душе.

Фло, уставшая за насыщенный событиями день, тихо дремала на руках у Гвенды. Жан, казалось, тоже заснул в своем углу, его голова поникла на грудь. Энна и Гвенда о чем-то тихо перешептывались, но их разговор был больше похож на обмен односложными фразами, чем на веселую болтовню.

А вот Внук не спал. Он сидел, ссутулившись, и его пальцы нервно теребили кусок обычной бечевки, сплетая и распуская сложные узоры. Он не смотрел ни на кого, его взгляд был устремлен в одну точку, и казалось, он чего-то напряженно ждал.

Так в тишине незаметно бежало время. За окном купе давно настала ночь, и в сгустившейся темноте были едва различимы лишь силуэты холмов на фоне усыпанного звездами неба. Слышны были даже веселые голоса и смех, доносившиеся из соседних купе – люди, оторвавшись от столицы, радовались, что поезд уносит их все дальше от страха, пусть и в полную неопределенность будущего. Пассажиры императорского купе, погруженные в свои мысли, похоже, и не заметили бы, как пролетел час, если бы не строгое расписание Императорских Рельсовых Дорог.

Ровно через час после отбытия из Себастера в дверь вежливо постучали. Вошел Серил, сияя своей неизменной заискивающей улыбкой.

– Прошу прощения за беспокойство, высокочтимые. Легкий вечерний перекус.

Он пропустил вперед рабыню-сирдху с небольшой тележкой, на которой стояли знакомые кувшины с тэем и кафашем, а также несколько тарелок с легкими закусками: фруктами, сыром и тонкими лепешками. Ужин в Южном Экспрессе не подавался, и в этом была своя логика. Считалось, что пассажиры могли плотно поесть в одной из многочисленных харчевен Себастера, а плотная еда в темное время суток вредна как для тела, так и для души. Ведь всякому благочестивому человеку известно, что не стоит увлекаться чревоугодием, когда на небо взошла Луна – Темное Око Халама.

Гвенда осторожно растормошила спящую Фло. Пассажиры почти молча выпили горячие напитки – кто что предпочитал – и слегка закусили. После чего Гвенда, дернув за шелковый шнурок колокольчика, снова вызвала начальника поезда.

– Будьте добры, Серил, приготовьте нам, пожалуйста, спальные места наверху.

– Сию минуту, домина, – поклонился тот. – Я сейчас же пришлю пару девушек, они помогут вам подготовиться ко сну.

Гвенда мягко посмотрела на Фло, которая уже почти задремала у нее на коленях, и погладила девочку по волосам.

– Хочешь, я почитаю тебе сказку перед сном, милая?

Фло потерла глазки и зевнула.

– Не-а. Я хочу, чтобы мне Маэл рассказал сказку.

Гвенда удивленно моргнула.

– Кто такой Маэл?

Девочка, не отвечая, показала пальчиком на юношу, который по-прежнему сидел в своем углу, погруженный в какие-то свои, невеселые, судя по выражению лица, мысли. Он был настолько поглощен ими, что даже не заметил, что говорят о нем.

Дед, наблюдавший за этой сценой, театрально кашлянул в кулак.

– Кхе-кхм. Кажется, твое инкогнито раскрыто, Маэл! – шутливо произнес он, обращаясь к Внуку.

Юноша вздрогнул и, очнувшись от своих дум, непонимающе посмотрел на старика, потом на девочку, потом на остальных.

– Простите, что?

– Маэл, расскажи сказку! – повторила Фло, уже более настойчиво. – Про пиратов!

– А… да, конечно, – растерянно улыбнулся юноша, которого, очевидно, звали Маэл. – Сейчас что-нибудь вспомню.

Финн, до этого молча наблюдавший за происходящим, с иронией посмотрел на Деда.

– Надо же, – протянул он. – Оказывается, у вас с Внуком есть самые обычные человеческие имена. Может, и вы тогда, почтенный Дед, назовете нам свое? Чтобы мы знали, как к вам обращаться.

Старик усмехнулся в свои роскошные усы.

– Непременно, добрый Финн, непременно, – его глаза весело блеснули. – Но, с вашего позволения, я сделаю это в самом конце нашего увлекательного путешествия. Так будет интереснее, не находите?

Жан, в свою очередь, с любопытством посмотрел на юношу.

– Маэл… – задумчиво произнес он. – Это ведь имя с Мокрых Островов, что на Ледяном Море, если не ошибаюсь? Вы оттуда родом?

– Что-то вроде того, – уклончиво ответил Маэл.

Торговец нахмурился. Такой странный ответ ему не понравился. Финн же, услышав это, лишь укрепился в своих подозрениях. У него в отряде было двое парней с тех самых островов. Они так коверкали слова во время разговора, что понять их можно было через каждое второе на третье слово. А этот Маэл говорил на удивление чисто, без малейшего намека на северный говор. Скорее всего, и это имя было не настоящим.

Вскоре в купе вошли две молодые рабыни-сирдхи в аккуратной зеленой форме прислуги, присланные Серилом. Одна из них молча указала на винтовую лестницу, ведущую на второй этаж. Пассажиры, один за другим, стали подниматься. Крак и его стражи решили остаться внизу, чтобы подняться последними, когда все остальные уже улягутся, и не смущать своим присутствием других пассажиров.

Наверху их ждал узкий коридор, похожий на тот, что был на первом этаже, но гораздо более роскошный. Стены были обшиты светлым деревом, а на полу лежал мягкий ковер, приглушающий шаги. По обе стороны располагалось десять обитых бархатом дверей, ведущих в отдельные спальные комнаты.

Рабыни-сирдхи быстрыми, отточенными до автоматизма движениями приготовили постели в нескольких комнатах, расстелив белоснежные простыни и взбив пышные подушки. Затем они помогли Гвенде и Энне переодеться ко сну. Гвенда извлекла из своего дорожного сундука, который сирдхи принесли из потайной ниши внизу, длинную ночную сорочку из тонкого батиста для себя и простенькое льняное платьице для Фло. Энна достала из их с Финном мешка свою, более грубую, но чистую рубаху.

Вскоре все разошлись по своим комнатам. Мужчины заняли одну сторону коридора, женщины – другую. Но Гвенда наотрез отказалась оставлять Фло одну, даже в соседней комнате, и настояла, чтобы девочку уложили спать рядом с ней, на широкой кровати, предназначенной, видимо, для самой императрицы.

Когда Фло, уже совсем сонная, лежала в постели, в дверь их комнаты тихо постучали.

– Можно? – в проеме показалась голова Маэла. – Капитан Фло еще не спит? Я пришел рассказать сказку.

Маэл ‒ или Внук, как его до сих пор звали почти все ‒ подошел к кровати и опустился рядом на краешек. Лицо его было задумчивым, но глаза стали чуть мягче.

‒ Ну что, Фло, сказку про пиратов? Или про дракона?

‒ Про капитана Пломба! ‒ прошептала Фло, свернувшись клубочком.

И он начал рассказывать:

– Жил-был однажды на Великом Южном Море пират по имени капитан Пломб. И была у капитана одна мечта: найти затерянный Остров Пуньо…

За дверью повисла тишина. Гвенда не вмешивалась. Она лишь смотрела на лицо девочки, постепенно утопающее в спокойствии и снах, и на лицо юноши, неожиданно преобразившееся в мягком свете ночного фонаря.

Когда Внук закончил, Фло лежала под одеялом и шептала:

‒ Пуньо… Пуньо… Пуньо…

И улыбалась сквозь сон.

Наверху, один за другим, гасли фонари.

И вот в этой тишине наверх поднялся Крак со своими провожатыми. Он собирался уже войти в одну из оставшихся свободными комнат, но Тарга остановил его, перегородив путь рукой, пока Боро проверил помещение и окно. И только когда тот кивнул, Крака впустили. Шеши иронично рыкнув, вошел и заперся изнутри. Стражи Солнца опустились на корточки по обеим сторонам двери, прикрыв глаза, чутко прислушиваясь к любимому шороху. Сказывалось умение аррайских скотоводов, выученное с ранних лет, чутко дремать сидя в седле.

А за стенами вагона, в темноте, по пустынным холмам катился Южный Экспресс ‒ прочь от пожаров, прочь от столицы, прочь от всего прежнего.

***

Глубокой ночью, когда большинство пассажиров крепко спали, убаюканные мерным стуком колес, поезд начал плавно и почти бесшумно замедлять ход. Он подошел к станции Халкерион, не издав своего привычного пронзительного гудка, словно подкрадываясь во тьме.

Халкерион был мрачным городком горняков, затерянным в самом сердце Срединных Холмов – древних, изломанных и истертых временем, но все же недостаточно высоких, чтобы с гордостью именоваться горами. Здесь, в этих суровых землях, люди издревле добывали каменную соль, а в последний век, с приходом индустриальной эпохи, начали разработку угольных шахт, превратив черный камень в самый ценный ресурс края. Это был край суровых, молчаливых мужчин и таких же немногословных женщин, чьи лица, казалось, были высечены из того же серого камня, что и их дома.

Впрочем, Хартвидкелль, или как его все звали, Хартвик, ни о чем таком не думал, когда почувствовал, что поезд остановился у платформы. На сей раз никому из гвардейцев, кроме тех, кто нес караул, не разрешили покидать вагон. Десять человек, сменяя друг друга, несли дежурство, а остальные спали прямо на жестких лавках, укрывшись плащами. Но Хартвику никак не спалось. После недавних событий в Себастере ему отчаянно хотелось на свежий воздух.

Двери последнего вагона были наглухо заперты, кроме узкого металлического мостика, соединявшего их «крепость на колесах» с остальным поездом. Пользуясь отсутствием примериона Шетенхенда и декуриона Кройцвальда, Хартвик поднялся и направился к выходу.

Седовласый Этельбальд, который как раз нес дежурство у мостика, поднял на него усталый взгляд.

– Куда собрался, озерник?

– На воздух, – буркнул Хартвик. – Душно здесь, сил нет.

И это была правда. Смесь запахов пота, немытых тел и прогорклого масла от светильников создавала в вагоне невыносимую атмосферу.

– Декурион приказал никого не выпускать, – напомнил старый гвардеец, хотя в его голосе не было особой строгости. – Не стоит тебе снова нарушать приказ, парень.

Хартвик лишь раздраженно отмахнулся.

– Я только в соседний вагон и на перрон. Подышу и вернусь.

Не дожидаясь ответа, он шагнул на скрипучий мостик. Этельбальд не стал его останавливать, лишь проводил взглядом и пожал плечами.

«Делай как знаешь, щенок» – подумал он, – «твоя голова, тебе и отвечать».

Хартвик вышел из душного вагона на ночную платформу. Здесь было темно и практически безлюдно. Лишь у головы состава, возле пыхтящего паром тягача, суетились машинисты и несколько работников станции с фонарями. По самой платформе бродили редкие одинокие фигуры, закутанные в плащи. Два масляных фонаря, по одному на каждом конце перрона, скорее отмечали его пределы, чем что-то освещали, их тусклый свет тонул в густой ночной тьме.

На свежем воздухе Хартвику не стало лучше. Наоборот, головная боль усилилась, а руки тряслись так, что он с трудом сжимал их в кулаки. Ему отчаянно нужно было выпить. Но как назло, он понятия не имел, где в этой Халамом забытой дыре можно отыскать хоть какой-нибудь трактир.

«Во тьму Ока, зачем я тогда накинулся на эту бледнокожую рабыню?» – Хартвик до сих пор не мог понять, что на него нашло. Видимо, он и вправду выпил слишком много, вот ему и снесло крышу окончательно.

А затем еще этот декурион, ослепи его тьма, орал как бешеный. Хорошо хоть Сенрик не рассказал про трактир, а придумал какую-то историю про драку в борделе. Кройцвальд точно бы его там оставил, если бы не вмешательство примериона Шетенхенда. Хартвик усмехнулся своим мыслям. Это все его отец. Именно отец сослал его сюда, в гвардию, заявив, что служба точно выбьет всю дурь из его головы. И не ведал его отец, что именно в гвардии пьянство была особенно распространено среди офицеров. Однако угораздило же его оказаться едва ли не в единственном отряде во всей гвардии, где не было ни одного пьющего. А все потому, что его отец и примерион Шетенхенд некогда служили вместе, и Шетенхенд, видимо, дал старому другу слово «исправить» непутевого сына.

Хартвик брел по темной платформе, не замечая, как удаляется все дальше от своего вагона. Он был так погружен в свои злые мысли, что не заметил двух теней, бесшумно скользнувших за ним из темноты.

Это были они. Те самые двое сирдхов – а вернее, Аксай – что наблюдали за Хартвиком в Себастере. Не спеша, безмолвные, словно рожденные из самой ночи, они двигались за ним, словно тени, выжидая нужный момент.

Он наступил внезапно.

Один из них, с кошачьей грацией, обошел Хартвика спереди, его желтые глаза блеснули в тусклом свете луны. Второй, подкравшись сзади, обхватил гвардейца стальными руками, зажав рот, чтобы заглушить любой крик. Хартвик дернулся, но сил сопротивляться почти не было.

Тот, что был спереди, достал тонкий изогнутый кинжал, похожий скорее на церемониальное лезвие. С холодным спокойствием он шагнул ближе и, одним ловким движением, вонзил клинок точно в сердце Хартвика. Лезвие вошло беззвучно, как змея, проскальзывающая сквозь траву.

– Кейш д’алир на’харэт – утерянная душа отомщена, ‒ прошептал он голосом, не выражающим ни злобы, ни торжества – лишь исполнение долга.

На лице Хартвика застыло изумление. В нем не было страха – только вопрос, немой, почти детский: «За что?»

Он попытался вдохнуть, но легкие не наполнились. Все вокруг вдруг стало таким легким – будто боль, шум, тревога и даже дрожь остались где-то очень далеко. Голова больше не болела.

Его тело обмякло. Глаза стекленели. Один из аксаев аккуратно опустил его на землю, прикрыв плащом.

***

Находясь чуть поодаль, в тени одного из товарных вагонов, Маэл, или как ему было привычнее – Внук, наблюдал вместе со стоящим рядом Дедом, как двое аксай накрыли бездыханное тело несчастного Хартвика его же собственным плащом и пошли дальше. Юноша едва сдерживался, чтобы не выхватить спрятанный под плащом кинжал и не броситься на убийц. Хартвик, безусловно, был не самым приятным человеком, но, по мнению Внука, никто не заслуживал такой смерти. Ему приходилось снова и снова напоминать себе слова Деда: «Равновесие превыше всего».

Тем временем к двум аксай из темноты скользнула третья фигура в темном плаще с глубоким капюшоном. Едва тот приподнял капюшон, чтобы отдать распоряжения, как Дед, стоявший рядом с Внуком, тихо прошипел:

– Лед…

Внук ахнул. Лед был одним из самых жестоких и неуловимых Вэй'Каар – так на языке сирдхов называли командиров отрядов из дюжины воинов-аксай. Лед передал что-то двум своим подручным, и Внук, благодаря умению читать по губам, обретенному еще в голодном детстве в трущобах Терантиса, и некоторому познанию языка сирдхов, пусть и не столь углубленному, как у Деда, смог понять, что сказал Вэй'Каар.

‒ Здесь хватит на весь вагон. К завтрашнему полудню все должно быть готово, – вот что он сказал.

И, накинув капюшон, Лед так же бесшумно скрылся в темноте, а двое его подручных, спрятав переданный им сверток, направились обратно к последнему вагону поезда. Дед и Внук незаметно последовали за ними.

***

На перроне возле последнего вагона декурион Кройцвальд сердито мерял шагами узкое пространство. До отправки поезда оставалось совсем немного, а этот щенок Хартвик умудрился опоздать даже здесь, в этой богом забытой дыре. Тут к нему подошли двое: старик с забавными пышными усами и посохом в руках и юноша, закутанный в плащ.

– Рассвет близок, – тихо произнес старик.

Кройцвальд резко остановился и удивленно приподнял бровь. Пароль. Он из «тайной стражи»? Здесь? Декурион огляделся по сторонам, но платформа была почти пуста.

– Хартвик мертв, – без предисловий сообщил старик. – Его убили.

– Кто? – вырвалось у Кройцвальда, но он тут же осекся, увидев холодное, непроницаемое лицо старика. Он понял, что задавать вопросы бесполезно.

Старик, словно прочитав его мысли, вместо ответа дал совет:

– Не ешьте и не пейте ничего из того, что вам принесут рабы-сирдхи. Ни вы, ни ваши люди.

Оставив ошеломленного декуриона с недоумением смотреть им вслед, Дед и Внук направились в начало поезда.

– Седай, – тихо спросил Внук, когда они отошли на достаточное расстояние, – почему вы не обратились сразу к примериону? Он ведь главный.

– Потому что у соры Илейн были кое-какие видения насчет нашего доблестного примериона, – так же тихо ответил Дед и, не говоря больше ни слова, поднялся по ступенькам в императорский вагон.

Поезд дернулся и медленно тронулся с места, покидая мрачный Халкерион, где на рассвете, недалеко от рельсовых путей, будет обнаружено тело убитого гвардейца.

Глава 7 Корона и шипы

14 секстория 1874 года П.И.

Поезд плавно катился дальше, оставляя позади мрачные, безжизненные скалы и угольные терриконы Халкериона. Ночь отступала. На смену ей, как всегда неожиданно, пришел рассвет – сначала сероватый, осторожный, а потом вдруг – теплый и солнечный. За окном императорского купе разворачивалась почти неправдоподобная картина: мягкие, покрытые сочной зеленью холмы, освещенные золотыми лучами, коровы и овцы, мирно пасущиеся на пастбищах, дымок над деревенскими крышами, мелькающие мельницы и аккуратные ряды плодовых деревьев. Пейзаж был прост, кроток и одновременно невыносимо прекрасен в своей спокойной обыденности.

Глядя на эту мирную, безмятежную жизнь, Энна невольно прослезилась. Она вспомнила, что еще каких-то полгода назад они с мужем жили точно в такой же деревне.

Всего полгода. А кажется – целая жизнь.

Все было тогда просто. Проснуться до зари. Затопить печь. Думать, чем накормить мужа – картофель с яйцом или остатки вчерашней каши. Думать, приедет ли на этот раз в деревню молчаливый торговец с мукой. Вот и все.

Мысли о том, что эта беззаботная жизнь, возможно, уже никогда не вернется, больно кольнули сердце.

Впрочем, она тут же взяла себя в руки. Нельзя, чтобы муж видел ее такой. Он и так переживает, а если увидит ее слезы, то совсем расстроится и, чего доброго, наделает каких-нибудь глупостей. Быстро утерев навернувшиеся слезы, Энна собралась, переоделась в свое скромное дорожное платье и вышла в коридор второго этажа вагона.

Там ее уже ждал Финн. Он стоял у окна, глядя на проносящиеся мимо пейзажи, но его мысли были явно далеко. Он сразу заметил, что жена плакала, хоть она и пыталась это скрыть за нарочито бодрой улыбкой. Он не стал ничего спрашивать, дабы не расстраивать ее еще больше, но в груди у него больно защемило при одной мысли, что его Энна, его веселое солнышко, плачет.

В одной из соседних спален тоже проснулись. Фло, открыв глаза, первым делом сунула руку под подушку и с восторженным писком извлекла оттуда не одну, а целых три карамельки в ярких, шуршащих обертках.

– Мама! Мама, смотри! – закричала она, подбегая к Гвенде, которая как раз возвращалась из туалетной комнаты. – Ко мне приходил Дед Сияш! И он принес мне целых три карамельки! Наверное, я была очень хорошей девочкой!

Гвенда замерла. Ее лицо, только что бывшее спокойным, мгновенно окаменело. Не говоря ни слова, она быстрым шагом вышла в коридор. Боро и Тарга, как и прежде, сидели на корточках у двери в комнату Крака, дремля вполглаза.

– Не выходило ли это… чудовище… ночью из своей спальни? – нарочито громко, так, чтобы было слышно за дверью, спросила Гвенда, с трудом сдерживая гнев.

Из-за полуоткрытой двери тут же раздался тихий, но отчетливый сердитый рык. Стражи озадаченно переглянулись.

– Нет, домина, – ответил Боро, поднимаясь на ноги. – Он всю ночь был внутри. Мы бы услышали.

На шум из своих комнат стали выходить остальные пассажиры.

– Что случилось, дорогая? – спросил Жан, подходя к жене.

– Кто-то заходил в нашу спальню! – в голосе Гвенды звучала плохо скрываемая тревога. – И оставил под подушкой у Фло вот это! – она указала на карамельки, которые девочка все еще сжимала в кулачке.

– Ну и чего такого? – невольно вырвалось у Финна и тут же получил чувствительный тычок локтем в бок от Энны и виновато умолк.

– Это я, – сконфуженно признался Жан, опуская взгляд. – Я просто хотел порадовать девочку.

Тут к ним подбежала Фло.

– Мама, ты расстроилась, потому что Дед Сияш не положил тебе карамельку под подушку? – с детской непосредственностью спросила она. – Не грусти, я с тобой поделюсь!

И она протянула Гвенде одну из своих драгоценных карамелек.

Гвенда вспыхнула до корней волос.

– Нет, милая, я нисколечко не расстроилась. Дед Сияш прав, ты вела себя очень хорошо и это твои карамельки, – ласково ответила она и, подхватив озадаченную девочку на руки, поспешно скрылась в своей комнате.

Энна с лукавой улыбкой оглядела трех смущенно переглядывающихся мужчин – Жана, Финна и Деда, который как раз вышел из своей комнаты. Она сразу все поняла.

– Похоже, у нашего Деда Сияша сегодня было много помощников, – усмехнулась она.

Трое мужчин виновато улыбнулись в ответ.

В этот момент в коридоре появились две рабыни-сирдхи, присланные Серилом, чтобы убрать постели и навести порядок в спальных комнатах.

Вскоре все пассажиры императорского купе спустились на первый этаж. Дорожные костюмы были приглажены, волосы приведены в порядок, лица – если не свежи, то по крайней мере собраны. Только Фло выделялась из всей компании. На ней было новенькое зеленое платьице с пышной юбкой, будто сшитое специально для званого завтрака, но с тем же неизменным синим моряцким беретом на голове и игрушечным мечом, болтающимся на поясе. Она, как всегда, шла уверенным шагом – капитан, готовый к новому приключению.

Ковер в центре купе, испорченный вчерашними шалостями, был заменен на новый – с более темным орнаментом, словно на случай новых непредсказуемых катастроф.

Последним спустился Крак в сопровождении Стражей Солнца. Он двигался медленно, но уверенно, словно в каждом шаге было что-то демонстративное. Его спина была пряма, подбородок поднят, взгляд – холоден и отстранен. Он прошел мимо остальных пассажиров и сел на свое привычное место у угла, с тем царственным видом, будто это был его личный трон, а Тарга и Боро – не охрана, а почетный эскорт, провозглашающий его возвращение.

Тут возле него оказалась Фло. Она подскочила к Краку на своей воображаемой лошадке, изображая цокот копыт. Гвенда, сидевшая на диване, встревоженно привстала, но Жан мягко положил руку ей на колено, успокаивая.

– Крак, а почему ты такой грустный? – без обиняков спросила девочка, остановив свою «лошадку» прямо перед огромным шеши.

Тот даже не повернул головы, продолжая смотреть в одну точку. Фло это нисколько не смутило. Она порылась в кармашке своего платья, извлекла одну из утренних карамелек и протянула ее Краку.

– На, держи. Хок говорил, что если хочешь с кем-то подружиться, надо чем-то поделиться.

– Я не люблю карамель, – сухо, не глядя на нее, ответил Крак. – И мы не друзья.

Тогда девочка достала вторую карамельку и протянула ему обе.

– А если я дам тебе две, ты будешь со мной дружить?

На этот раз шеши медленно повернул свою массивную голову и посмотрел на нее сверху вниз.

– Зачем тебе дружить со мной, шак-кари?

Фло на мгновение задумалась, забавно приложив пальчик к губам.

– Потому что ты большой и сильный, – наконец, с серьезным видом заявила она. – А Хок говорит, что с большими и сильными всегда лучше дружить.

Дед, наблюдавший за этой сценкой с явным весельем, хмыкнул.

«Умный сирдх этот Хок, – подумал про себя старик. – Он явно готовил девочку к чему-то».

Крак тоже задумался, переведя взгляд с девочки на Деда. Ему вспомнились слова старика, сказанные накануне – «Умереть, спасая жизнь ребенка». Он всю ночь думал об этом, хотя сердцем знал еще вчера, что уже согласился.

Крак даже не заметил, как угол его губ чуть дрогнул. Он не взял карамель, но и не отвернулся. Только произнес почти шепотом:

– Хок был умным.

Фло кивнула.

‒ Очень умный. Он научил меня искать тайники. Я думаю, он бы с тобой подружился.

Шеши ничего не ответил. Но и не оттолкнул. А Фло положила одну из карамелек рядом с ним, вторую закинула себе в рот и «поскакала» дальше на воображаемой лошадке.

Он взял карамельку и задумчиво повертел в руке, когда почувствовал, что Гвенда буквально буравит его взглядом. Он оскалил остро заточенные зубы в плотоядной ухмылке.

– Я пока не ем людей – съязвил шеши. – И уж точно начну не с вас. Вы слишком костлявая и наверняка будете невкусной.

Это было сказано нарочито грубо и даже чуточку оскорбительно, но все равно остальные пассажиры старательно скрывали улыбки, даже муж Гвенды. Так что она просто отвернулась.

Завтрак в Южном Экспрессе был подан с точностью, достойной Императорских Рельсовых Дорог. Две рабыни-сирдхи с безмолвной грацией принесли на тележках горячие булочки, свежие фрукты, сливочное масло, сыр, несколько сортов вяленого мяса и варенья, а также тэй, кафаш и горячее молоко.

Пассажиры расселись за общий стол. Все, кроме троих. Крак остался на своем обычном месте в углу, будто сторожевой идол, а Стражи Солнца привычно заняли позиции по бокам.

В вагоне висела вежливая тишина. Попытки завязать светскую беседу звучали немного натянуто. Финн упомянул погоду – не слишком тепло для конца лета, Энна вставила, что трава в этих краях поразительно зеленая, Жан пытался вспомнить местную породу коров. Все это звучало так, будто каждый старался сделать вид, что все в порядке, а накануне никто не держал нож у горла ребенка.

И тогда Дед негромко сказал:

– Друзья мои, не кажется ли вам, что у нас за столом не хватает кое-каких лиц? – Он бросил взгляд в сторону шеши и Стражей. – Уверен, Крак предпочитает одиночество. Но вот вы, достойные стражи, – он кивнул Боро и Тарге, – чем заслужили такое затворничество? Идите, садитесь. Тут хлеб, сыр, молоко. Мы вас не съедим.

Тарга и Боро переглянулись. Вид у них был скептический, но спустя миг оба молча поднялись и пересекли вагон. Крак даже бровью не повел, когда его охранники на минуту покинули посты. Дед отсалютовал ему чашкой с кафашем.

Он подождал пока они сядут за стол и, намазывая сливочное масло на ломоть свежего хлеба, в шутливой форме обратился к стражам:

– Почтенные Тарга и Боро, вы, пожалуй, единственные, о ком мы почти ничего не знаем. Не поведаете ли нам свою историю?

Стражи переглянулись.

– Да особо и рассказывать нечего, домине, – ответил Тарга.

– Ну как же! – возразил Дед. – Мне, например, очень интересно узнать, как же доблестные аррайские скотоводы, которые, как всем известно, не очень-то жалуют Церковь, оказались в рядах Стражей Солнца.

Рассказ, как более опытный, начал Тарга:

– Мы с Боро очень дальние родственники, хотя вряд ли найдется пара аррайцев, у которых вовсе нет хоть каких-то родственных связей. Мы из одного туума, но из разных урусов.

При этих словах почти все, кроме Деда, вопросительно посмотрели на Маэла. Тот, поняв, что от него ждут пояснений, смущенно кашлянул.

– Туум – это что-то вроде племени, – объяснил он. – А урус – это род, большая семья.

Тарга кивнул и продолжил:

– Боро – второй сын вождя туума Хаараг. А по древней традиции аррайцев, старший сын вождя становится его наследником, а второй сын поступает на службу в Стражу Солнца.

– А вы, почтенный Тарга? – спросил Дед.

– А я всего лишь племянник главы уруса Орджаат из того же туума Хаараг. И вот однажды, во время одного из набегов за лошадьми в соседний туум, меня поймали. Но поскольку я доблестно сражался, мне позволили уйти в Стражу Солнца, вместо того чтобы просто отрубить голову.

Дед с притворным упреком покачал головой.

– И вы еще говорите, что вам нечего рассказать!

Все рассмеялись, напряжение рассеялось. Крак молча наблюдал. Когда рабыня прошла мимо, он жестом подозвал ее и взял чашку с кафашем и тарелку с сухарями. Не произнеся ни слова, он сел чуть ближе к остальным.

Фло, заметив это, весело прошептала:

– Видишь, мама, я же говорила – он хочет с нами дружить!

И даже Гвенда, к собственному удивлению, позволила себе легкую улыбку.

***

Наступивший рассвет не особо обрадовал декуриона Кройцвальда. Он почти не спал всю ночь. Во-первых, его мучила совесть за то, что он оставил тело Хартвика на темной платформе и не послал кого-нибудь за ним. Но он тут же пытался оправдать себя тем, что, когда он узнал об этом, было уже слишком поздно, поезд вот-вот должен был отправиться со станции. Это же ему сказал и примерион Шетенхенд, когда он выложил свои переживания.

Во-вторых, сам разговор с примерионом озадачил его. Когда поезд покинул Халкерион, Кройцвальд доложил Шетенхенду о том, что Хартвик, скорее всего, убит. Примерион не сильно огорчился. Хартвик ему тоже не очень нравился, хоть и был сыном его старого друга. Шетенхенд считал Хартвика избалованным щенком. А когда декурион рассказал о загадочном предупреждении таинственного старика из «тайной стражи», то примерион лишь пренебрежительно фыркнул.

– Вздор все это! – бросил он. – Мало ли кто в наше смутное время называет себя агентом «тайной стражи», чтобы придать себе веса.

И в доказательство глупости заявления старика он тут же подозвал раба-сирдха и демонстративно выпил чашку принесенного им тэя.

– Не стоит говорить об этой чепухе парням, – прибавил примерион.

Но Кройцвальд заметил страх. Мимолетный, почти неуловимый, он мелькнул в глазах примериона в тот самый момент, когда декурион пересказывал слова старика. Это был страх того, кто услышал то, чего не должен был знать никто другой. И этот страх не давал Кройцвальду покоя.

Декурион Кройцвальд, нахмурившись, подозвал Годрика ‒ крепкого парня с быстрым умом, которому он доверял больше других.

‒ Слушай внимательно, ‒ тихо сказал он Годрику. ‒ Передай своим, чтобы не ели и не пили ничего из поданного сегодня утром. Тихо, без шума, без паники. Ясно?

Годрик мгновенно понял тон и серьезность. Кивнул и растворился среди своих сослуживцев, как будто просто присоединился к общей болтовне.

Минут через десять в вагон вошли рабы-сирдхи с тележками. Завтрак оказался неожиданно щедрым ‒ словно праздничный пир. Поднос за подносом: ветчина, пироги, два вида сыра, сдобные булки, фрукты, подогретое вино, фруктовый тэй, кафаш со сливками. Такой роскоши даже на станциях не подавали ‒ и уж точно не в пути.

Все гвардейцы удивленно загудели. Некоторые переглянулись с ухмылками: уж не перепутали ли вагоны?

Но недоумение развеял сам примерион Шетенхенд, который, войдя в вагон, громко сказал с неожиданным одобрением в голосе:

‒ Это вам, ребята. За выправку, за службу. Сегодня можно расслабиться. Ешьте, пейте, пока поезд катит ‒ мы еще заслужим не одно застолье.

Гвардейцы радостно закричали, кто-то даже захлопал. Те, кто служил под началом примериона не первый год, переглянулись с легким сомнением ‒ Шетенхенд никогда не был щедрым. Прямой ‒ да, храбрый ‒ без сомнений, но щедрым?.. Что-то было не так.

Кройцвальд наблюдал со стороны. Он видел, как Годрик по-тихому успел предупредить семерых, тех, кто сидел ближе к нему в том конце вагона. Они, в отличие от остальных, возились с едой, но почти не притрагивались к ней, и точно не наливали себе вина. Остальные, не предупрежденные, ели с аппетитом, а кто-то уже наливал себе вторую чашу подогретого вина, хваля его аромат.

Кройцвальд перевел взгляд на Шетенхенда. Тот стоял с бокалом в руке ‒ но так и не отпил ни глотка. И к еде даже не притронулся. Только говорил с привычной хрипловатой бравадой, хвалил сослуживцев, шутил.

Декурион молчал. Он надеялся, очень надеялся, что его подозрения ‒ всего лишь бред, вызванный недосыпом, давлением, страхом. Что старик с посохом и фразами про «рассвет» просто безумие. Что вино ‒ просто вино.

Но он чувствовал каждый удар сердца, будто тяжелый молот бил по внутренней броне.

И почему, спрашивал он себя, примерион так же, как и он сам, ничего не ел?

***

Вскоре после того как рабыни-сирдхи убрали со стола посуду и тщательно протерли каждую столешницу, Серил, по обыкновению появившийся как из ниоткуда, склонился в легком поклоне и объявил:

‒ Господа, наш поезд вскоре прибудет в Пирогастес. Стоянка продлится два часа ‒ вместо привычного часа на прочих станциях.

Он выдержал паузу, словно ожидая вопроса, и, не дождавшись, продолжил:

‒ Это сделано по распоряжению самого главного диспетчера Южной Линии. Все-таки ярмарки Пирогастеса ‒ известны едва ли не на всю Империю. Было бы преступлением не дать пассажирам время насладиться ими.

Энна посмотрела в окно. Пейзаж за стеклом уже начал меняться ‒ зеленые холмы становились ровнее, кое-где появились поля и первые дома. На горизонте вырастали остроконечные крыши с флажками ‒ город приближался.

Когда поезд плавно остановился пассажиры вышли из вагона, будто вынырнули из сна. В лицо ударил аромат жареного теста, карамели и обжаренного мяса, смешанный с запахом пота, уличной пыли и терпких специй.

Оказавшись на перроне, все почувствовали себя как на празднике Первовесны. Яркие флажки развевались над навесами, в воздухе пели дудочки, лаяли дрессированные собаки, кричали зазывалы. Скоморохи в пестрых одеждах жонглировали апельсинами и щелкали кнутами под одобрительные возгласы толпы. У выхода на центральную улицу стояла троица акробатов, делая пирамиду прямо на ходу, а чуть поодаль какой-то старик играл на шарманке, откуда доносилась веселая, слегка фальшивая мелодия.

А еще был мужчина с ящиком на треноге и линзой спереди, как у подзорной трубы. Время от времени люди подходили, и мужчина поджигал какой-то порошок в лотке, держа на ручке возле себя. Раздавались резкий хлопок и вспышка, отчего люди вздрагивали и моргали.

‒ О, фотограф! ‒ воскликнул Жан. ‒ Еще одно недавнее чудо-изобретение!

И обратившись ко всем добавил:

‒ Не желаете сохранить на память?

‒ Спаси Халам! ‒ Энна осенила себя оберегающим знаком разорванного пополам круга. ‒ Чтобы черти унесли мою душу во тьму?

Финн улыбнулся и обнял жену. Он уже как-то раз на фронте имел дело с фотографией и знал, что ничего богохульного в этом нет, но не стал переубеждать жену. Не место и не время.

‒ Никогда не понимала, зачем что-то сохранять на память? ‒ буркнула Гвенда. ‒ От всего старого и ненужного, напротив, необходимо избавляться, как от хлама.

‒ А как же приятные мгновения? ‒ Дед усмехнулся в свои усы. ‒ Неужто не хочется сохранить на память?

‒ Об этом я сама помню, ‒ отмахнулась Гвенда, ‒ и для этого мне не нужны демонические изобретения.

‒ Я вам завидую, домина, ‒ сказал старик.

Женщина непонимающе посмотрела на него.

‒ У вас должно быть феноменальная память, ‒ Дед шутливо склонил голову.

Гвенда обиженно вздернула нос и отвернулась. Мужчины не удержали улыбки, несмотря на укоризненный взгляд Энны.

Базар растекался по всем улицам и закоулкам, как вода после дождя. Торговцы предлагали все: от приправ и ярмарочных масок до стеклянных безделушек и цветных фонарей. Зазывалы перекрикивали друг друга, обещая скидки, чудеса и «настоящие амулеты из самого Альгабара».

Для всех это был кусочек позавчерашней жизни ‒ еще до войны, до страха, до подозрений и крови. На два часа поезд и все, что с ним связано, уходили в тень. Осталось только солнце, шум и запах праздника.

Выскочившая из вагона Фло смотрела во все глаза по сторонам, сияя от восторга. Шум, запахи, яркие краски – все это было для нее настоящим чудом. Тут она заметила в конце улицы, у самого начала базарной площади, небольшой аттракцион с пони, которые ходили по кругу, катая смеющихся детей.

– Лошадка! – взвизгнула она и, схватив Гвенду за руку, потянула ее в сторону аттракциона. – Мама, я хочу покататься на лошадке!

Гвенда уже было открыла рот, чтобы возразить, но не успела. Из вагона, спустившись по ступенькам с тяжеловесной грацией, вышел Крак.

– Крак, пойдем с нами! – тут же предложила девочка, не отпуская руки Гвенды. – Покатаемся на лошадках!

Прежде чем Гвенда успела придумать хоть какую-то причину для отказа, в разговор вмешался Дед.

– Какая замечательная идея, капитан Фло! – с энтузиазмом заявил он. – Прогулка на свежем воздухе пойдет всем на пользу.

Тарга, вышедший следом, скользнул взглядом по происходящему и усмехнулся про себя. Этот старик уже успел стать кем-то вроде непререкаемого вожака. В степи он бы давно возглавил туум, и не по праву рождения, а потому что другие сами начали бы идти за ним. Про таких говорят ‒ «рожденный под Луной».

Никто не посмел возразить Деду. Даже Гвенда, так и не придумавшая подходящей отговорки, вынуждена была согласиться, лишь крепче сжав руку девочки. И вот по главной улице городка, в сторону главного базара, двинулась странная процессия. Впереди, вприпрыжку, бежала маленькая девочка в зеленом платьице и моряцкой беретке, ведя за собой свой «разбойный» отряд.

Главный базар-ярмарка, как и полагалось, раскинулся на центральной площади города. Это было царство безудержного веселья, разлапистой торговли и щедрого шума. Дети с карамельками в руках бегали между лавок, скоморохи носились на ходулях. Пахло жареным тестом, горячими пряностями и перегретым солнцем. Ни намека на то, что всего лишь в дне пути отсюда на юг вершатся события, от которых содрогнется вся Империя.

Финн, отделившись от остальных, подошел к торговцу прохладительными напитками и купил за брон большую глиняную кружку клюквенного морса. Сделав большой глоток, он с наслаждением вытер губы тыльной стороной ладони и спросил у торговца, полного мужчины с красным от жары лицом:

– А что за праздник у вас сегодня в городе? Весело так.

Торговец, ловко наполняя следующую кружку, ответил:

– Так Праздник последнего урожая, добрый человек! Главный день в году для нас!

Финн удивился.

– Разве Праздник последнего урожая не празднуется в конце октуса?

Торговец усмехнулся, признав в Финне крестьянина.

– Это у вас там, в Панарисе, в конце октима. А у нас, в Пирогастесе, всегда в середине секстима праздновали. Традиция!

Тут в их разговор вмешалась торговка пирожками, стоявшая у соседнего лотка.

– Дурак ты, Йорген! – крикнула она, обозвав торговца напитками. – Какой еще урожай? День рождения дочери топарха мы празднуем! Вон, видишь, флаги на ратуше?

В разговор тут же вступили другие торговцы.

– Свадьбу празднуем! – крикнул продавец глиняных свистулек. – Не дочери, а самого топарха!

– Да нет же, сегодня день ярмарок! – возразил ему старик, торговавший медом.

Финн допил свой морс и улыбнулся. Он понял, что горожане и сами толком не знают, что празднуют. Да и не так уж это было и важно. Главное, что был повод для праздника – повод забыть о тревогах, о войне, о голоде и просто порадоваться солнечному дню.

Тем временем малышка Фло, весело смеясь, бегала от одного прилавка к другому, желая все и сразу. В одной из лавок тощий старик с хитрыми глазами продавал за пять лусов «короны императора» – искусно сделанные из окрашенной в золотой цвет бумаги обручи, украшенные стеклянными камушками.

– Смотрите! Корона! – с восторгом закричала девочка, подбегая к Гвенде. – У моего дедушки точно такая же! Только настоящая, из золота!

В воздухе повисла неловкая тишина. Гвенда замерла, ее лицо стало бледным, и она не знала, что и сказать. На выручку ей, как всегда, пришел Жан.

– Эмм… – начал он, не глядя ни на кого. – Да, да. Это мой отец. Настоящий шутник. Он все время играет с Фло в «Императора и Принцепину». У него даже есть… хм… корона. Игрушечная. Ну… почти настоящая. Такая вот… традиция у нас. Семейная. Ха-ха.

Но все понимали, что это была лишь неумелая попытка скрыть правду. Фло – внучка самого императора. Эта мысль, как молния, пронзила сознание каждого. Зачем ее вывозят из столицы под таким покровом тайны? Неужели положение настолько серьезно?

И лишь Дед задал себе другой вопрос: не связано ли это как-то с тем, что происходит в последнем вагоне поезда?

Все с удивлением посмотрели на маленькую девочку, которая, казалось, ничего не заметила. Каждый решал для себя, как вести себя дальше. А та, уже забыв про корону, так же весело направилась наконец к аттракциону с пони, таща за собой ошеломленную Гвенду.

Толпа шумела, ярмарочные звуки смешивались с голосами зазывал, свистками скоморохов и веселым смехом детей. Фло, сияя от счастья, как маленькое солнце, уже стояла у загона с пони, хлопая в ладоши и выбирая себе лошадку.

Но тут раздалось дикое ржание.

Один из пони внезапно сорвался с места, и никто не понял почему. Только потом кто-то заметил в руке сидевшего верхом мальчишки острый шип, сломанный, возможно, с прилавка сувениров.

Бедное животное взвизгнуло от боли, резко встало на дыбы, сбросило мальчишку на землю и, роняя поводья, понеслось прочь, обезумевшее от страха.

– Берегись! – закричал кто-то.

Люди в панике бросались в стороны, лавки с глиняной посудой дрожали от толчков.

Следом за взбесившейся лошадкой бежал ее хозяин, щелкая кнутом и выкрикивая проклятия. На пути несчастного, обезумевшего животного оказалась Фло.

Все произошло так стремительно и неожиданно, что никто из взрослых не успел даже среагировать. Никто, кроме Крака, не занятого размышлениями о том, что только что сказала девочка. Его массивная фигура в одно мгновение преодолела расстояние между ним и девочкой. Одним рывком он подхватил Фло за плечи и с невероятной ловкостью отпрыгнул в сторону, прижимая ее к себе.

Фло даже не успела испугаться или понять, что произошло, и взвизгнула скорее от неожиданности, чем от страха.

Пони пронесся мимо них, едва не задев копытом. Несколько крепких мужчин, включая торговца кафашем и уличного музыканта, бросились на перехват и, вконец запыхавшись, все-таки смогли остановить бедное животное у самой стены ратуши.

На одно мгновение Крак подумал, что сейчас самый подходящий момент, чтобы сбежать. Скрыться в толпе, воспользовавшись всеобщей суматохой, раствориться в лабиринте ярмарочных улочек. И он уже почти был готов так сделать, но тут заметил Деда. Старик стоял чуть поодаль и внимательно, задумчиво, смотрел прямо на него.

Шеши понял, что тот видел даже то, чего никто не заметил. То как ткнули бедное пони, а затем вложили шип в ладонь упавшего мальчишки. И то как будто случайно подтолкнули девочку, дабы та оказалась на пути испуганного животного. И то как шеши в самое последнее мгновение решил спасти ее. Несомненно, старик понял если не все, то достаточно, чтобы сделать верные выводы.

Крак подумал, что он ничем не обязан ни этому старику, ни проклятым церковникам, ни тем более девочке. Но у него никак не выходили из головы слова Деда о спасении ребенка и достойной смерти воина.

– Отпусти ее! – раздался рядом пронзительный крик Гвенды, вырвавший его из раздумий.

Крак опустил девочку на землю и, медленно подняв руки ладонями вверх, сделал шаг назад – миролюбивый жест, понятный всем.

– Спасибо… – прошептала Фло, уставившись в его угольно-черные глаза. – Ты и правда герой.

Крак не ответил. Только фыркнул, будто отгоняя что-то ненужное.

Жан тут же подскочил к Фло и, подхватив ее на руки, унес в сторону.

Дед шагнул вперед, подняв ладони.

– Все обошлось, – сказал он мирным тоном. – Все хорошо. Девочка цела. Шеши вовремя среагировал.

Но разгневанная Гвенда уже обрушилась на несчастного хозяина пони.

– Да как вы могли?! Это же дети! Этот пони чуть не убил мою дочь! Где ваша ответственность?!

– Прости, домина, ‒ пробормотал тот, и видно было, как ему тяжело. Пот стекал по вискам, губы дрожали. – Он… он у меня спокойный, всегда был. Это мальчишка, тот с шипом… он…

Он махнул рукой, даже не пытаясь оправдаться.

– Вот что. Пусть ваша дочка покатается бесплатно. На другом, самом тихом. Можете сами выбрать. Или пусть кто-то поведет – для спокойствия. Только не гневайтесь, прошу. Сердце рвется от этого…

Гвенда хотела возразить, но почувствовала, как Фло тянет ее за подол.

– Мама… Я же не боюсь. Как принцепина в книжке, помнишь?

И тогда Финн, который все это время молча стоял рядом, вдруг сказал:

– Я поведу. Я с лошадьми с детства. Будет в безопасности, ручаюсь.

Так и вышло: крошечный серый пони с ленивыми глазами стал для Фло любимым спутником на остаток стоянки. Она каталась по ярмарочной площади в своем зеленом платьице, радостно махая всем рукой, а Финн спокойно шел рядом, крепко держа повод.

А Крак все еще стоял на месте, опустив руки.

И Дед, проходя мимо него, сказал почти не оборачиваясь:

– Бежать можно в любой момент. Но убежать от себя – сложнее всего.

Глава 8 Смех и клинки

Ярмарка на центральной площади Пирогастеса была в самом разгаре. На площадь выехал кукольный балаган, и публика заметно оживилась в ожидании острых шуток.

Праздник, по какому бы поводу он ни был, пришелся по душе всем пассажирам императорского купе ‒ это Финн признал про себя безо всякого сомнения. Он шагал неторопливо по пестрой площади Пирогастеса, ведя на поводке ленивого серого пони, что шлепал копытцами по камням и похрапывал от жары. Верхом, вытянув спину и высоко подняв подбородок, сидела Фло в зеленом платьице и моряцкой беретке. На ее лице застыло выражение важности и блаженства ‒ истинная принцепина, как из сказки или старой баллады.

Финн бросил взгляд по сторонам и улыбнулся, заметив жену. Ему было тепло от того, что Энна смеялась, запрокидывая голову, как еще в прошлом году ‒ будто уже в другой жизни. Она стояла у балагана кукольников, где под визг флейты и щелканье костяных челюстей разыгрывалась самая настоящая комедия ‒ яркая, хулиганская, с неподобающими намеками, как и положено в таких местах.

На деревянной сцене деревянный же император комично покашливал, его нелепо долговязый сын все ронял меч, а карикатурная женщина с кукольным бюстом и венцом из красных перьев ‒ жена наследника ‒ командовала всеми в балагане. Смех разразился особенно громко, когда на сцену выполз Диарх Единой Церкви ‒ костлявый, с длинной белой бородой и лицом, больше напоминавшим мыльницу.

‒ Я люблю вас! ‒ завопил он, падая на колени перед женой наследника.

‒ И что с того? ‒ тонко пропищала кукольная дама. ‒ Меня все любят!

‒ Но только я готов отдать вам свою душу за один лишь ваш поцелуй! ‒ продолжил кукольный Диарх.

‒ Прости, ‒ каркающее хихикнула кукольная дама, ‒ но она слишком старая, вся в пятнах от грехов, и к тому же, у меня в гардеробе уже висят сто двадцать шесть душ моих любовников! Твоя туда просто не влезет!

Толпа взорвалась. Кто-то захлопал, кто-то свистнул, кто-то согнулся в три погибели от хохота. Даже суровые лица некоторых городских стражей, следившие за порядком, расплылись в улыбках.

Раздался грохочущий смех Крака, и никто не обратил на него внимания. Смеялись, не таясь, оба Стража Солнца, хотя кукольники глумились по сути над их патроном. Это было грубое, ярмарочное, но такое живое и понятное всем веселье.

Но как бы весело ни было, время, отведенное на стоянку, неумолимо подходило к концу. Финн, задумчиво глядевший на толпу, заметил, как к нему быстрым шагом подошел Жан.

‒ До отправки осталось меньше четверти часа, ‒ сказал тот, снимая Фло с седла. ‒ Надо возвращаться.

‒ А можно нам взять Гвидо с собой? ‒ с надеждой спросила Фло. ‒ Пожалуйста! Он же маленький! Мы посадим его в последний вагон!

‒ Гвидо? ‒ переспросил Жан

‒ Он сказал, что его так зовут, ‒ сказала девочка, поглаживая пони по шее. ‒ Капитан Гвидо. Как в сказках Маэля.

Финн сдержал улыбку, а Жан мягко присел перед девочкой на корточки, заглядывая ей в глаза:

‒ В поезде, увы, совсем нет места для лошадок. Да и Гвидо ‒ он ведь тут живет. Если его забрать, он будет скучать по дому, по своим друзьям, по... морковке, ‒ добавил он с хитрым прищуром.

Фло на мгновение задумалась. Потом кивнула с серьезным видом.

‒ Я тоже скучаю по дому.

Жан вздохнул и достал из кармана кусочек морковки.

‒ Давай попрощаемся как полагается. Вот, угости его.

Фло протянула ладошку. Пони фыркнул, приблизил морду и осторожно взял морковку губами. Мягко, будто поцелуй.

‒ Пока, Гвидо, ‒ прошептала девочка, поглаживая его по теплой шее. ‒ Будь хорошим.

Гвидо в ответ кивнул, как показалось Фло. Она прижалась щекой к его гриве, потом повернулась и пошла рядом с Жаном к вокзалу, не оглядываясь.

Отведя пони хозяину, Финн протиснулся сквозь толпу, смеющуюся у балагана, и подошел к Энне. Она все еще улыбалась, но в ее глазах мелькнуло что-то иное, когда он тихо сказал:

‒ Пора возвращаться. До отправления осталось меньше десяти минут.

Смех угас на ее лице, будто кто-то задул свечу. На одно мгновение в ее взгляде промелькнула та самая горечь, которую испытывает человек, внезапно выдернутый из сна обратно в реальность. Но она не сказала ни слова. Просто кивнула и взяла мужа за руку.

Они пошли по узкой улочке, петляя между прилавками. Краем глаза Финн заметил, как Крак и оба Стража Солнца отделились от своих углов и тоже двинулись к перрону. Они не торопились, но двигались с явной целью.

Деда и Внука не было видно, и Финн уже было обеспокоился, но, когда они вышли к платформе, увидел, как те подходили с другой стороны ‒ спокойно, без спешки, словно знали, что все идет как надо. Старик что-то говорил юноше, а тот слушал, нахмурившись.

На перроне вокзальные служки выкрикивали последние объявления, растягивая гласные:

‒ Поооооезд Южный Экспресс отправляееется! Пассажиииры! Торопииитесь!

У входа в вагон уже стоял Серил ‒ как всегда, прямой, будто проглотил шпагу. Он вежливо пропускал пассажиров, но в глазах у него читалось напряжение. Он нервно поглядывал на карманные часы, а другой рукой дернул лацкан сюртука, словно подгоняя сам себя.

Увидев их приближение, он сдержанно кивнул.

‒ Поторопитесь, многоуважаемые. Поезд отходит с минуты на минуту.

Финн с Энной ускорили шаг. За ними уже шли Дед и Внук, а Крак и Стражи, не сдерживая тяжелых шагов, двигались следом, будто закрывая колонну.

Серил, не сказав более ни слова, закрыл за ними дверцу вагона, и почти сразу же раздался короткий, мощный гудок паровоза. Платформа начала скользить мимо окон. Колеса задребезжали, и поезд, натужно кряхтя, тронулся в путь.

Энна провела ладонью по стеклу и оглянулась. Ярмарка все еще гудела за окнами ‒ развевались флажки, махал рукой кукольник. Ароматы жареного теста и дыма все еще витали в воздухе, уносимом прочь.

‒ Спасибо, Пирогастес, ‒ пробормотала она почти беззвучно. ‒ За смех. За передышку.

Вопреки опасениям, войдя в императорское купе, Финн с удивлением обнаружил, что атмосфера ярмарки все еще витала в воздухе. Пассажиры, вернувшиеся чуть раньше, весело обсуждали увиденное и делились впечатлениями от праздника. Жан с воодушевлением рассказывал Деду о каком-то фокуснике, а Гвенда, кажется, впервые за всю поездку искренне улыбалась, слушая его.

И даже Крак, сидевший в своем углу, не был похож на грозовую тучу. Он о чем-то тихо, почти беззвучно, беседовал с Тарга и Боро, и в его голосе не было привычных рычащих ноток. Это так впечатлило Финна, что он, подойдя к жене, кивнул в их сторону.

– Гляди-ка. Болтают, будто старые знакомцы. Интересно, о чем? – шепотом спросил он.

Энна хихикнула, все еще находясь под впечатлением от кукольного балагана.

– Тише ты, – шутливо упрекнула она мужа. – Нехорошо подслушивать чужие разговоры. Вдруг они обсуждают, у кого из них больше любовниц?

Финн улыбнулся и, притянув жену к себе, крепко обнял ее за плечи. В этот момент ему показалось, что все будет хорошо.

Время шло. Поезд снова мчался вперед, унося пассажиров все дальше на юг. Поля и луга за окнами постепенно сменялись небольшими перелесками и светлыми рощами. Где-то вдалеке проглядывали деревенские хутора с крошечными огородами и сонными коровами под навесами.

В купе царило редкое для последних дней ощущение уюта. Напряжение спало, как будто сам Пирогастес со своими ярмарочными флажками, пони и кукольным балаганом приласкал каждого, кто побывал на его шумных улицах.

Фло, как обычно, обосновалась у Внука, но на сей раз все было наоборот: рассказывал не он, а она. С сияющими глазами и звонким голосом она с упоением делилась впечатлениями от увиденного.

Внук смеялся вместе с ней, пытаясь не перебивать, но не удержался:

– А пони точно сказал, что его зовут Гвидо?

– Конечно! Он сказал это мне прямо в ухо! – с самым серьезным видом ответила Фло и гордо выпрямилась.

Взрослые также весело беседовали, окончательно стряхнув с себя утреннюю хандру. Солировал в основном Дед. Он, рассказывал всякие байки из тех времен, когда он, якобы, странствовал в составе труппы бродячего цирка. Истории эти были настолько карикатурными и неправдоподобными, что оставалось лишь смеяться. Он поведал о том, как они однажды выступали перед старым купцом, который был настолько глух, что аплодировал в самых грустных местах баллады, и о том, как дочь одного из султаров влюбилась в их заклинателя змеи, настолько зачаровывающее игравшего на флейте, что девица сбежала вместе с ним прямо со своей свадьбы. Все хохотали до слез, и даже Крак несколько раз издал звук, похожий на сдавленный смешок.

– Помнится была как-то у нас женщина-силач по имени Андора из Эндера, – начал Дед очередную свою историю, откинувшись в кресле и сцепив пальцы на животе. – Вот это была баба, Вы уж простите за столь грубые слова, но иначе не скажешь. Грудь как два щита, плечи как у моста, голос – звон медного гонга. Поднимала осла одной рукой, а другой при этом расчесывала себе косу. Все, кто ее не знал, боялись, как огня и обходили стороной.

– Бедняжка, – грустно вставила Энна.

– Вовсе нет, – покачал головой старик. – Было у Андоры доброе сердце. Всем помогала, любого могла выслушать и утешить. И все в труппе знали об этом. А какие восхитительные пироги она пекла! Ммм!

Дед замолчал, видимо вспоминая пироги.

– А что дальше? – не удержалась Энна.

– Ах, да, простите, – старик наигранно изобразил конфуз и продолжил. – Так вот, появился тогда у нас новичок – канатоходец по имени Эдмур, тощий как глист, но ловкий и юркий. И вот влюбилась наша Андора в него. Но решила, что больно уж тощий и давай кормить его своими пирогами – то с картошкой, то с мясом, то с яблоками, то с вареньем. Эдмур боялся отказаться и вот через полгода такой заботы растолстел настолько, что канат уже не выдерживал его веса. А поскольку ничего иного Эдмур не умел, ему пришлось покинуть наш цирк. Вслед за ним ушла и Андора.

– Какая печальная история, – вздохнула Энна.

– Вовсе нет, – возразил Дед. – Как-то пару лет спустя я побывал в Эндоре и повстречал там Андору. У нее была там своя харчевня и вся округа приходила отведать ее замечательных пирогов.

– А Эдмур? – поинтересовалась Энна.

Дед усмехнулся:

– А куда было ему деваться? Жил вместе с ней и лопал пироги. Он так и сказал: «Мне жизнь не мила, если не съем пару тройку пирогов моей малышки». Стал еще толще, если это было возможно.

– И это все правда? – прищурилась Гвенда

– Ну, может, осла она поднимала не одной, а двумя руками… – с важным видом отозвался Дед. – Но ведь в любви, как на арене: главное – не правдоподобно, а красиво!

И тут подал голос Крак.

– Бывал я в Эндоре, слыхал про твоего толстобрюха.

– И что же? – с интересом посмотрела на шеши Энна.

– Помер толстяк, – хмыкнул Крак. – Говорили, что был настолько жирным, что как-то рано на рассвете пол второго этажа не выдержал и он вместе с кроватью рухнул вниз прямо на свою жену, которая как раз пекла очередную порцию пирогов. Оба умерли.

– Какой ужас! – охнула Энна, прикрыв рот ладонью.

Гвенда осенила себя спасительным знаком разорванного пополам круга.

– Ну зачем ты это ляпнул? – возмутился Дед. – Только все испортил!

Крак хмыкнул.

Однако озорные огоньки в глазах и подрагивающие усы говорили, что старик был доволен произведенным эффектом.

Внезапно веселье прервалось. Поезд резко дернулся, раздался оглушительный скрежет тормозов. Девушки едва удержались на своих местах, чтобы не упасть с кресел.

– Что случилось? – испуганно спросила Энна, хватая мужа за руку.

Дед, не говоря ни слова, поднялся со своего места и, открыв дверь купе, вышел в общий коридор. Пассажиры из других купе тоже стали выглядывать, и у всех на лицах был один и тот же вопрос: что происходит?

Вскоре к ним поспешил Серил. Он шел по коридору с успокаивающим жестом, хотя его собственное лицо было бледнее обычного.

– Прошу сохранять спокойствие, высокочтимые, – объявил он. – Ничего страшного не произошло. Просто впереди на пути свалилось дерево. Сейчас машинист с помощниками разберут завал, и мы тронемся дальше.

Но не успел он закончить, как снаружи послышался какой-то шум, а затем – грубые крики снаружи. Серил выглянул в тамбур и почти сразу же вернулся, еще более встревоженный и бледный.

– Кажется… – он сглотнул, – кажется, это ограбление поезда.

– Ограбление? – ахнула девушка из соседнего купе, прикрывая ладонью изумрудное ожерелье на шее. – Разве такое бывает?

– Увы, да, домина, – ответил Серил, стараясь сохранять самообладание. – Но, должен заметить, за все двадцать лет моей службы в Южном Экспрессе такое происходит впервые.

Тут дело в свои руки взял Дед.

– Всем не паниковать! – его голос прозвучал на удивление громко и властно. – Вернитесь в свои купе и запритесь изнутри! Не высовывайтесь, что бы ни случилось!

Пассажиры, повинуясь его уверенному тону, поспешили исполнить приказ.

– А вы куда? – спросила Гвенда, когда старик направился по коридору в противоположную сторону.

Дед обернулся, и в его глазах блеснул озорной огонек.

– Хочу поглядеть на ограбление поезда, – шутливо ответил он. – Все-таки такое не каждый день увидишь.

Внук было шагнул за ним, но Дед остановил его жестом.

– Останься, Маэл, – уже серьезно сказал он. – Охраняй наших друзей.

Все заперлись в купе, задвинув тяжелый засов. А Дед, постукивая своим посохом, спокойно пошел по вагонам в самый конец поезда.

***

Это было весьма странное ограбление поезда если вообще было таковым.

Коридор был пуст. Поезд стоял. Сквозь металлический корпус доносились приглушенные голоса, лязг металла и крик, короткий, глухой, как захлопнувшаяся дверь. Дед шагнул в следующий вагон и неспешно направился к противоположному тамбуру. В руке он держал посох ‒ чуть крепче, чем обычно.

За дверью ближайшего купе кто-то шептался. За другой ‒ всхлипывали. Где-то снаружи, ближе к другому концу поезда, прогрохотал выстрел из аркебузы. Дед фыркнул.

– Театр, – пробормотал он себе под нос. – Громкий, дешевый и рассчитанный на простых обывателей.

Он двигался не торопясь, с достоинством. Встретив первого разбойника ‒ низкого парня с дубинкой. Дед просто замер, сложив руки на посохе.

– А ты кто такой? – нахмурился парень, ступив ближе.

– Я? – с показным удивлением произнес старик. – Паломник. Глухой. И очень, очень рассеянный.

– Чего?

Дед ткнул его острием посоха точно в живот. Тот ойкнул и осел на пол. Быстро, но без лишнего шума. Старик опустился рядом, щелкнул замком спрятанного отделения и извлек короткий кинжал, блеснувший в тусклом свете ламп.

– Прости, юноша, – тихо сказал он. – В другой жизни я бы, может, и дал тебе пирог.

Он отбросил дубинку в сторону ‒ на всякий случай ‒ и двинулся дальше.

Следующие два вагона прошел тихо: разбойники, судя по всему, сконцентрировались ближе к хвосту. Один из них, курносый и с рваным платком на плече, сидел на ящике в тамбуре и ковырялся в ногтях ножом. Не поднял взгляда. Дед подошел к нему, бросив:

– Примерион зовет.

– Кто?.. – начал тот, но Дед ловко махнул кинжалом и платок начал заваливаться набок, придерживая рукой горло.

Дед придержал его за плечи дабы не свалился с ящика и прислонил спиной к стенке вагона.

‒ Отдыхай. Много думать вредно для твоего здоровья, ‒ прошептал он и двинулся дальше.

В одном из купе двое, видимо дружки платка, и вправду грабили пассажиров.

‒ Давай сюда ключ, дура! ‒ потребовал один из разбойников, ощупывая визжащую девицу.

‒ Не смей ее лапать, негодяй! ‒ лупила его сумочкой по плечам старуха.

Наконец, разбойник извлек из-под лифа платья то, что искал и передал небольшой ключик приятелю. Тот начал возиться с замком небольшого ларца.

‒ А я гляжу, тебе это понравилась, милашка! ‒ похотливо усмехнулся разбойник, продолжая ощупывать девицу.

Девица закричала.

‒ Эй, нам же сказали без этого! ‒ сказал Дед, подражая голосу платка.

‒ Послушай Аларик… ‒ с раздражением обернулся разбойник и удивленно уставился на старика. ‒ А ты кто такой?

Обернулся и второй разбойник, оставив возню с замком.

‒ Меня уже второй раз спрашивают об этом, ‒ покачал головой Дед. ‒ Вам, парни, явно недостает воображения.

‒ Чего? ‒ не понял разбойник. ‒ И где Аларик?

Тут старуха обрушила ларец на затылок второго разбойника и тот упал на четвереньки. Его товарищ, тот, что спрашивал, посмотрел в его сторону и в этот миг Дед махнул кинжалом. Одно стремительное движение и разбойник мешком повалился на пол. Не дав никому опомнится, пнул стоявшего на четвереньках оглушенного разбойника, опрокинув навзничь и одним едва различимым глазом движением вонзил кинжал в сердце.

‒ Благодарствую, домина, ‒ сказал он, вытирая кинжал об край рубахи разбойника.

‒ Вы их убили! ‒ взвизгнула девица, прикрыв рот руками.

‒ Причем мастерски! ‒ вдруг сказал старик, сидевший в углу купе. ‒ Никогда еще не видел столь ловкого обращения с кинжалом.

Судя по военной выправке, с которой тот сидел, он был бывшим офицером.

Дед театрально поклонился, мысленно обругав себя за такую невнимательность. Как же он мог не заметить этого старика? «Старею, ‒ пришел он про себя к неутешительному выводу».

‒ Из Алой Гвардии его Императорского Величества, не иначе, ‒ добавил бывший офицер.

‒ Стража Луны, ‒ уточнил Дед, и спрятав кинжал в посох пошел дальше.

Старуха и девица осенили себя разорванным пополам кругом, а старик в углу купе хмыкнул.

В соседнем купе в коридоре прятались несколько рабов-сирдхов. Дед приложил палец к губам, но судя по испуганным лицам, сирдхи и не собирались поднимать тревогу.

Следующим был последний вагон, и видимо там находилось то, ради чего и было затеяно все это «ограбление поезда».

Дед вдохнул поглубже и сжав посох покрепче шагнул вперед.

***

Проблемы начались еще в Пирогастесе, когда троим гвардейцам внезапно стало худо прямо в харчевне и их прошлось срочно отвести в местную лечебницу. Лекари заявили, что это было отравление, судя по всему, некачественной едой из харчевни. Бедолаг пришлось там и оставить, бороться за свою жизнь.

Кройцвальду тогда очень хотелось поверить, что это и вправду была плохая еда в харчевне, но едва состав отъехал из города, как еще несколько гвардейцев почувствовали недомогание. Кого-то одолела рвота, кого-то страшная слабость, а кто-то слег с лихорадкой. И чем дальше продвигался поезд на юг, тем хуже становилась ситуация. И вот уже дюжина бойцов лежали на скамьях с приступом лихорадки, а еще несколько были настолько слабы и бледны, что едва держались на ногах.

Усугубляло тревогу декуриона то, что и он и те, кого успел предупредить Годрик, были абсолютно здоровы. Ну и примерион, разумеется также ничем не заболел.

Шетенхенд вел себя так, что было трудно его заподозрить в чем-либо. Он подходил к лежащим на скамьях бойцам, всячески подбадривал их, шутил, старясь поднять настроение и даже пил тэй вместе со всеми. Но Кройцвальд заметил во взгляде командира некую едва уловимую тревогу, особенно когда тот смотрел на огромный ящик в центре вагона. Казалось будто примерион с тревогой ждал чего-то, что ему было не по душе, но избежать этого никак не мог.

Несколько сирдхов разносили питье больным.

Все утро Кройцвальд безуспешно пытался убедить себя в том, что все это лишь невероятная цепочка совпадении, безумное стечение обстоятельств или происки Темного Ока. Но с каждым новым бойцом, которого одолевала лихорадка, это было все труднее делать.

Мрачные терзания декуриона прервала резкая остановка поезда. Некоторые гвардейцы с трудом удержались на ногах. Кто-то переглянулся с легкой тревогой, а кто-то инстинктивно положил руки на эфесы мечей.

А вскоре снаружи послышались крики и улюлюканья, и даже, кажется, раздался выстрел из аркебузы. Но не успели гвардейцы достать мечи, как двое сирдхов, выхватив из рукавов кинжалы, набросились на их командиров. Один из них прижал Шетенхенда к стене вагона и приставил нож к горлу. Второй обхватил сзади за шею Кройцвальда и также приложил острие кинжала к горлу.

‒ Всем не двигаться! ‒ скомандовал сирдх, который держал примериона.

Гвардейцы замерли.

В дверь вагона сильно застучали снаружи.

‒ Открывайте! ‒ крикнул все тот же сирдх.

Гвардейцы вопросительно посмотрели на командиров.

‒ Выполняйте, ‒ сказал Шетенхенд и в его голосе не было ни страха, ни злости, а скорее слышалась досада.

Эндрик, стоявший ближе всех к двери, отодвинул ее в сторону и всем предстала шайка разбойников. На первый взгляд их было десятка три, не больше, и выглядели они настолько нелепо, что Эндрик с трудом сдержался, дабы не рассмеяться. Столь разношерстную шайку людей едва ли кто принял за разбойников, если бы те не были вооружены до зубов. Сборище всех племен и народов, одетых в то, что каждый смог раздобыть ‒ тут были и крестьянские кафтаны, воинские мундиры, кожаные куртки, потрепанные платья вельмож и даже ряса священника. И ворожены они были столь же разнообразно ‒ от крестьянских вил и дубин, до арбалетов, коротких мечей и лесных луков.

Но как бы нелепо они не выглядели, это все же были разбойники. Половина из них тут же взобралась в вагон, с криками угрожая гвардейцам своим оружием. Впрочем, те не шелохнулись.

К вагону подъехала огромная телега, запряженная парой выносливых тяжеловозных жеребцов меркинской пароды. На козлах сидели трое: возница, одноглазы бородач, державший в руках аркебузу ‒ видимо, это ее выстрел все и слышали ‒ и, наконец, ухоженного вида мужчина. Именно последний и взобрался в вагон.

Это был мужчина средних лет с аристократической бородкой, подстриженной по последней моде жителей Альгабара. Только одет он был не в строгий черный камзол с белым стоячим воротником, как было принято у тех же жителей Альгабара, а в пеструю рубаху и штаны. Причем одежда было таких ярко-кричащих цветов, что это напомнило самца веерхвоста ‒ птицы северных лесов, которую ныне принято держать в садах столичных вельмож из-за красивых ярких перев хвоста

‒ Уважаемые гвардейцы, ‒ заговорил он, будто выступая на сцене. ‒ Вам выпала честь быть ограбленными Гауфом и его сорока друзьями.

Гвардейцы переглянулись, будто спрашивая, что за ерунда? Какой еще Гауф?

Но главаря разбойников, похоже, ничего не смущало. Он подошел к огромному ящику в центре вагона.

‒ Так это и есть то самое сокровище, ‒ он приложил ладонь к ящику, завороженно глядя на него. ‒ Восхитительно!

‒ Не думал, что дела в здешних землях настолько плохи, что скоморохам приходиться разбойничать, ‒ внезапно раздался голос из тамбура.

Все оглянулись. Там стоял старик с свисавшими вниз пышными усами, опираясь на посох. Это был тот самый старик, что предупредил его накануне ночью про отравление, отметил Кройцвальд.

‒ А ты кто такой? ‒ удивленно спросил Гауф.

Старик закатил глаза.

Однако сирдх, державший декуриона, не дав ответить, оттолкнул его и бросился на старика с криком:

‒ Хадит’Атай!

Второй сирдх, недолго думая, прошипел, глядя на примериона:

‒ Предатель!

И всадив тому нож в грудь, побежал на выручку соратнику.

Шетенхенд медленно осел вниз, зажимая рану в груди.

Гвардейцы достали мечи и началась самая настоящая неразбериха.

Первый сирдх, оттолкнувший Кройцвальда, бросился на Деда. В узком пространстве тамбура он двигался с поразительной скоростью, его кинжал мелькал, нацеленный в горло старика. Дед не отступил. Он резко крутанул посох, выставляя его как щит. Лезвие со скрежетом скользнуло по темному дереву. Сирдх, не ожидавший такого сопротивления, на мгновение потерял равновесие. Этого мгновения Деду хватило. Он с силой ударил набалдашником посоха в солнечное сплетение нападавшего. Тот согнулся пополам, выронив кинжал. Дед не дал ему опомниться. Короткое, почти невидимое движение руки, и из рукояти посоха выскользнул кинжал. Один точный удар под ребра – и сирдх беззвучно осел на пол.

Но тут же на него налетел второй. Этот был опытнее и злее. Он не стал бросаться в лобовую атаку. Вместо этого он кружил вокруг Деда, как волк вокруг добычи, его кинжал, обагренный кровью примериона, описывал в воздухе смертоносные дуги. Дед отбивался посохом, используя его то как копье, то как дубину. Лязг стали о дерево эхом отдавался в тесном пространстве. Сирдх был быстр. Он сделал ложный выпад, заставив Деда отбить удар, и тут же полоснул его по левому плечу.

Острая боль пронзила руку, но Дед лишь поморщился. Он ждал этого. Воспользовавшись тем, что сирдх подошел слишком близко, нанося удар, старик резко шагнул вперед, сокращая дистанцию, и ударил его в лицо рукоятью кинжала. Сирдх отшатнулся, и в этот самый миг Дед, перехватив посох другой рукой, нанес сокрушительный удар по ногам противника. С хрустом ломающихся костей сирдх рухнул на пол, и прежде чем он успел закричать, кинжал Деда нашел его сердце.

Отвернув запястье убитого сирдха Дед увидел то, что ожидал ‒ татуировку в виде языков пламени.

Подвигав левой рукой и убедившись, что рана на левом плече несерьезная, он вошел в вагон.

Пока в тамбуре разворачивалась своя смертельная драма, в самом вагоне царил хаос. Освободившись от сирдха, Кройцвальд увидел, как Шетенхенд, зажимая рану в груди, оседает на пол. Ярость, холодная и острая, как лезвие меча, захлестнула декуриона. Он выхватил свой меч и, не обращая внимания на мечущихся разбойников, бросился прямо на их предводителя.

– Ты! – прорычал он.

Гауф, до этого с восхищением наблюдавший за ящиком, обернулся. В его глазах не было страха, лишь театральное удивление.

– О, дуэль? Как это благородно! – он с изящным поклоном выхватил из-за пояса длинный, тонкий клинок с разукрашенным эфесом. – Я принимаю ваш вызов, доблестный гвардеец!

Их клинки сошлись с мелодичным звоном. Бой начался. Кройцвальд дрался с прямолинейной яростью гвардейской школы – мощные, рубящие удары, рассчитанные на то, чтобы пробить доспех и сломать кости. Гауф же, напротив, порхал вокруг него, как бабочка. Его клинок описывала в воздухе сложные пируэты, он уклонялся, парировал, делал выпады с грацией танцора.

– Вы неплохо держитесь, друг мой! – со смехом кричал он, отбивая очередной удар. – Но вам не хватает изящества!

Кройцвальд не отвечал. Он стиснул зубы и продолжал наступать, тесня противника к стене вагона. Он видел только лицо этого скомороха и умирающего командира. Лязг стали заполнил вагон, заглушая крики и шум драки.

Гауф был слишком увлечен своим представлением. Он сделал особенно красивый выпад, целясь в плечо Кройцвальда, но декурион был готов. Он резко шагнул в сторону, пропуская лезвие мимо, и, развернувшись, нанес короткий, режущий удар по левому боку главаря.

Театральная улыбка сползла с лица Гауфа. Он с удивлением посмотрел на свой бок, где сквозь яркую рубаху проступало багровое пятно, а затем на Кройцвальда.

– Кажется… я ранен, – растерянно произнес Гауф.

Он рухнул на колени, а затем завалился на правый бок. Кройцвальд приставил острие меча к горлу разбойника.

– Я сдаюсь, ‒ отбросил он клинок и простонал: ‒ Позовите лекаря! Я умираю!

Кройцвальд презрительно фыркнул. Рана Гауфа вовсе не была смертельной. Шут, а не разбойник.

***

– Гауф же сказал, чтобы никто сюда не заходил, – сказал низкий голос за дверью.

Пассажиры императорского купе затаили дыхание, когда услышали, как к запертой двери подошли двое разбойников.

– А он, стало быть, тебе как родной отец, – усмехнулся высокий голос.

– Нет, – возразил первый разбойник, – но он наш командир.

– Так ты хочешь стать гвардейцем? – продолжал насмехаться второй разбойник. – Небось, мечтаешь носить алый плащ?

– Не-а, здесь нет гвардейцев, – низкий голос явно не блистал умом. – Они все охраняют огромный ящик в последнем вагоне.

Внук приложился ухом к двери, чтобы лучше слышать.

– Вот именно, – подтвердил высокий голос. – А мы где находимся?

– В императорском вагоне – сказал низкий голос, – Ты сам знаешь, Вит.

– А как еще зовут этот вагон? – не унимался Вит.

– Золотой вагон, – сообщил его приятель.

– А почему? – продолжил допытываться Вит.

– Потому что он покрашен в золотой цвет, – ответил глуповатый разбойник.

Было слышно, как тот, кого звали Вит, вздохнул.

– Все-таки наша матушка, похоже, сильно била тебя в детстве по голове, – и принялся объяснять. – Императорский вагон золото цвета, а значит там есть чем поживиться. Понял, Дэл?

– Ага, – согласился Дэл. – А вдруг там охрана?

– Какая еще, во тьму Ока, охрана? – с раздражением воскликнул Вит. – Ты же сам сказал, что все они охраняют ящик в последнем вагоне.

Последовала попытка открыть дверь, и Внук резко отпрянул от нее.

– Заперта, – заметил Дэл.

– Ломай дверь, – велел Вит.

– А может не надо? – засомневался Дэл. – Гауф запретил же.

– Напомни, что сказал Гауф? – попросил Вит.

– Гауф сказал, чтобы мы пошумели и попугали пассажиров – напомнил Дэл.

– И пограбили при случае, – добавил Вит.

– Ага, – согласился Дэл. – Но велел не заходить в золотой вагон.

– А почему? – с издевкой спросил Вит.

– Ну… – похоже Дэл задумался. – Не знаю.

– А я тебе скажу, – сообщил Вит. – Потому что здесь есть чем поживиться, а Гауф не хочет ни с кем делиться.

– Ну, не знаю, – повторил Дэл. – Я не думаю, чтобы Гауф был таким паскудой.

– Ломай уже эту проклятую дверь! – рявкнул Вит.

Внутри вагона Внук достал из правого сапога короткий стилет и встал возле двери наизготовку. Тарга встал по другую сторону двери, достав свой короткий изогнутый клинок. Раздался резкий удар топора и замок разлетелся вдребезги.

Женщины в купе невольно вскрикнули. Разбойники затихли

– Там есть люди, – через некоторое время прошептал Дэл.

– Бабы! – довольно сказал Вит, доставая нож. – Значит будут драгоценности!

Дверь открылась в сторону и в купе заглянул бритоголовый коротышка. Тарга резко вонзил свой клинок тому в грудь, и разбойник рухнул замертво на пол.

– Эй, что за… – начал было вошедший следом плечистый верзила с пышной черной бородой и топором в руках.

А Внук, не дав тому сообразить, что к чему, стремительным ударом вонзил стилет второму разбойнику в сердце, как учил наставник.

– Я же говорил, Вит, – прошептал Дэл, глядя на распростертого на полу брата.

Топор с лязгом упал на пол. Второй разбойник сначала опустился на колени, а затем лег рядом с первым.

Пассажиры купе завороженно смотрели на происходящее, не смея даже вздохнуть.

– Ух, ты! – с детским восхищением воскликнула Фло. – Самые настоящие разбойники!

Гвенда пыталась отвернуть лицо девочки, дабы та не увидела растекающиеся по ковру лужи крови, но та не могла оторвать восхищенного взгляда.

– Не хотел бы я встретить тебя в безлунную ночь на улице, малец! – в голосе Крака слышалось легкое одобрение.

Внук смущенно вытер стилет и снова спрятал в сапог.

Энна сложила руки и зашептала безмолвную молитву.

***

Битва в последнем вагоне подходила к концу. Те гвардейцы, что еще были способны сражаться теснили разбойников. И хотя их было мало, за счет мастерства и слаженного боя им удалось вытеснить почти всех разбойников из вагона.

Двое бились на мечах стоя на той большой телеге, что привели разбойники. Возница и стрелок из аркебузы лежали убитыми рядом с телегой. Пара жеребцов, запряженных в телегу, нервно перебирали копытами и фыркали, чуя запах крови. Этельбальд держал их за уздцы, успокаивающе поглаживая их по морде и не давая испуганным коням пуститься в бегство.

Тут кто-то крикнул:

– Гауф убит!

И все оставшиеся разбойники пустились наутек, некоторые даже побросав оружие.

– Эй, трусы, а ну вернитесь! – закричал на них Гауф, приподнявшись на локте лежа на полу вагона и позабыв про свою «смертельную» рану. – Я еще жив, тупицы!

Но было бесполезно. Разбойники мчались без оглядки в лес.

– Вы куда? – вскричал им вслед Эндрик, стоя на телеге. – Я ведь поспорил с Освином на прическу Леофрика!

– Кстати, теперь ты должен мне брон, – вставил довольный Освин.

– Вы поставили на мою прическу брон? – возмутился Леофрик. – Да она обошлась мне в столице в целый аурис!

– Ты хоть видел свою прическу? – шутливо заметил Эндрик.

– А что с не так? – обеспокоено спросил Леофрик доставая из кармана зеркальце.

– Как у мумий из Долины Солнца, – сказал Эндрик.

Все захохотали.

– А я сегодня убил двоих, – невпопад заявил новичок Годрик.

– Молодец, – буркнул молчун Сенрик.

– Таким не хвастайся, – посоветовал Вульфрик. – А то, чего доброго, обратишь на себя внимание Темного Ока.

Молодой гвардеец смущено опустил взгляд.

– Горб, хорош пугать парня, – пожурил его Этельбальд.

И обратился к Годрику:

– А ты, парень, не слушай его. Словами Горба мы бы уже давно лежали в той самой Долине Солнца.

– Только царапину оставили на мече, – вдруг посетовал Беорн, рассматривая лезвие своего меча.

Все снова засмеялись.

Но все шутки стихли, когда увидели умирающего командира.

Примерион Шетенхенд сидел на полу вагона, прислонившись спиной к стене и зажимая рукой рану в груди. Декурион Кройцвальд опустился на корточки рядом с ним. Он понял, что рана командира была смертельная и ничего уже нельзя было сделать. Ему осталось недолго. И судя по взгляду, тот это тоже понимал.

– Это был приказ, – едва слышно прошептал Шетенхенд.

– Какой приказ? – спросил Кройцвальд.

Примерион закашлялся и выплюнул сгусток крови на пол. Видимо, было пробито левое легкое.

– Надо было позволить забрать ящик во время ограбления, – продолжил Шетенхенд. – Никто не должен был пострадать.

Примерион снова закашлялся кровью.

– Чьей это был приказ? – спросил декурион.

– Никто не должен был пострадать, – повторил Шетенхенд. – Они сказали, это лишь для того, чтобы ребята уснули.

Было ясно, что примерион говорил о двух сирдхах. А приказы он получил непосредственно от кого-то из императорской семьи, догадался декурион.

– Я лишь выполнял приказ, – виновато произнес Шетенхенд. – Я не хотел ничьей смерти. Я не убийца.

И замолчал навсегда.

– Ты не убийца, друг мой, – согласился декурион.

С этими словами Кройцвальд прикрыл глаза покойному и прошептал молитву.

– Халам вар Хамал! – произнес декурион, встав.

– Халам вар Хамал! – повторили хором гвардейцы.

Восемь гвардейцев достали мечи и отдали честь умершему командиру. В наступившей тишине слышались стоны раненых и больных.

Затем декурион подошел к лежащему на полу и громко стонущему Гауфу и присел на корточки возле него. Разбойник испуганно замолчал, глядя на искаженное гневом и болью лицо Кройцвальда.

– Кто вас нанял? – очень тихо спросил декурион. – Кому вы должны были передать ящик?

‒ Ящик? ‒ Гауф удивленно приподнял бровь. ‒ Это что, допрос? Я думал, мы просто беседуем как старые друзья.

– Послушай меня, негодяй, – очень вкрадчиво произнес Кройцвальд. – из-за тебя только что умер замечательный человек и ты мне расскажешь все что знаешь. Иначе встреча с Халамом станет твоей самой желанной мечтой.

‒ Слушай, ‒ развел руками Гауф, ‒ я простой человек. Увидел поезд ‒ подумал, а не пограбить ли мне его? Взял ребят, вышли на дело… ну и что? Тут никакой заговорщицкой романтики.

‒ Лжешь, ‒ холодно сказал Кройцвальд.

‒ Может быть, ‒ пожал плечами Гауф. ‒ Но вы же не сможете это доказать, верно?

Кройцвальд молча посмотрел на него.

‒ Скажу так, ‒ продолжил Гауф, ‒ мне вообще сказали, что в ящике печенье. Ну или что-то в этом роде.

Декурион медленно положил ладонь ему на рану и чуть надавил.

‒ Ай! ‒ вскрикнул Гауф, но тут же заулыбался. ‒ Ладно-ладно, может, не печенье. Может, там… кукла. Большая такая.

Кройцвальд надавил сильнее.

‒ Ладно! ‒ выдохнул разбойник. ‒ Два дня назад ко мне пришел адунцианский вельможа…

Он быстро глянул в глаза Кройцвальду, надеясь прочитать там реакцию, но увидел лишь холодный интерес, и вздохнул.

‒ Предложил сделку, ‒ продолжил он уже серьезно. ‒ Мы должны были выкрасть из поезда ящик, изобразив при этом ограбление. Содержимое поделили бы поровну

– А откуда ты знаешь, что это был адунцианец? – уточнил декурион.

‒ Да он был одет по-ихнему. И говорил с акцентом. Такой, знаешь, как будто слова у него на языке мнутся, прежде чем вывалиться.

– И ты согласился? – спросил декурион.

– А чего же нет, – кивнул Гауф. – Дело-то казалось плевым.

Кройцвальд хмыкнул.

– А Льда откуда знаешь? – вдруг спросил старик, о котором в пылу схватки все позабыли.

Кройцвальд было засомневался имел ли тот право вмешиваться в допрос, но взглянув в холодные глаза не стал возражать. Да и вопрос явно был по делу.

– Кого? – не понял Гауф, но поспешно добавил, когда дернулась рука декуриона – Не знаю я никакого Льда!

– А те двое сирдхов, как оказались в твоей шайке? – снова спросил старик.

– Где-то полгода назад они явились и заявили, что они беглые рабы.

–А тебя не испугало, что за укрытие беглых рабов полагается казнь? – удивился Кройцвальд.

– Поначалу это меня тревожило, – подтвердил Гауф, – но ребята они оказались толковыми, да и бойцами отличными к тому же.

– Еще бы, – тихо хмыкнул старик.

А вслух спросил:

– А адунциаский вельможа был один? Не было ли с ним высокого сирдха с татуировками в виде огня на висках и запястьях?

– Да, был такой, – вспомнил Гауф. – Собственно это именно он разработал план нападения.

Старик кивнул своим мыслям.

– Это все? – спросил декурион, угрожающе приблизив ладонь к ране разбойника. – Или есть что вспомнить?

– Это все что я знаю, – испуганно закачал головой Гауф.

Кройцвальд встал и вместе со стариком вышли из вагона.

– Кто такой этот Лед? – спросил декурион.

– Вэй'Каар аксай, – ответил старик.

У Кройцвальда пробежал холодок по спине.

Аксай были теми же сирдхами, но отрекшиеся от миролюбивого учения их богини Иш’ары и поклявшиеся убить всех людей. Они бывали крайне жестокими и безжалостными. Они делились на небольшие отряды называемыми Дар’шалами, что делало их почти неуловимыми. А Вэй’Каары были командирами таких отрядов.

– А те двое сирдхов были его бойцами? – спросил он.

– Я заметил татуировки в виде огня у них на запястьях, – подтвердил старик.

У каждого такого Дар’шала была своя символика в виде татуировок.

– Значит где-то рядом бродят еще десять аксай, – констатировал декурион. – И это еще не конец.

Каждый Дар’шал, как правило, состоял из дюжины бойцов во главе с Вэй'Кааром.

– Боюсь, что так, – кивнул старик.

‒ Нас слишком мало, ‒ заметил декурион и вздохнул, глядя на восьмерых гвардейцев в вагоне.

‒ На то и был расчет, ‒ сказал старик. ‒ Это очень в духе Льда ‒ убить как можно больше людей и как можно мучительнее.

Кройцвальд, вопросительно нахмурив брови, поглядел на старика:

‒ Полагаете, вся это затея с ограблением придумка вашего Льда?

Старик невесело усмехнулся.

‒ О нет, Лед не настолько умен, ‒ ответил он. ‒ Лед слишком жесток и кровожаден, даже для аксай. Любит причинять страдания перед смертью. Порой хитер и коварен, но он не настолько умен, чтобы придумать нечто подобное.

‒ Тогда как он причастен ко всему этому балагану с ограблением? ‒ спросил декурион, махнув в сторону продолжавшего шумно стонать Гауфа в вагоне.

‒ Весь этот балаган, как вы заметили, явно придумали люди, причем высокой крови, ‒ сказал старик. ‒ А Льда и его Дар’шал наняли на случай если попытка Гауфа и его шайки провалится.

Кройцвальд кивнул. Благородные дома нередко нанимали аксай для своих темных дел ‒ убийство или нападение на недругов.

‒ Или чтобы избавиться от этого веерхвоста и его шайки, ‒ прибавил декурион.

Старик согласно кивнул.

‒ Как сказал примерион, вас должны были просто усыпить, ‒ продолжил он, ‒ но, похоже, Лед внес свои изменения. Это в духе Льда ‒ убить всех. Нам повезло, что один из ваших гвардейцев явно чем-то разозлил двух аксай, которые выдавали себя за рабов, и те раскрыли себя.

‒ Да, Хартвик едва не избил одного из рабов, ‒ подтвердил декурион.

‒ А затем убил рабыню в трактире в Халкерионе, ‒ тихо прибавил старик.

У Кройцвальда округлились от удивления глаза.

‒ Я проследил за ними и видел, как Лед передал что-то тем двоим, ‒ старик, казалось, не заметил удивления декуриона. ‒ Хотя и не был уверен, но предположил, что это был некий яд.

‒ Поэтому вы предупредили меня, ‒ предположил декурион.

‒ Зная Льда, боюсь, что тех из ваших людей, кого отравили уже не спасти, ‒ мрачно прибавил старик. ‒ Они умрут в мучениях.

Кройцвальд заметил, что старик умолчал про убийство самого Хартвика. Впрочем, декурион не стал спрашивать, понимая, что сейчас не время и не место.

– А вам откуда все это известно? – спросил декурион. ‒ Вы явно не из тайной стражи, хотя и знаете их кодовое слово.

Старик улыбнулся:

– Если вы хорошо подумаете, то поймете, что уже знаете ответ.

Кройцвальд нахмурился. Он не любил загадок. Но тут вспомнил крик, с которым бросился на старика сирдх. «Хадит’Атай» – что означало «смерть несущий» на языке бледнокожих.

– Так значит вы из ордена Хадиш–Тактай? – сказал декурион.

Согласно легендам, таинственный орден Хадиш-Тактай был создан шаддахом Рамехсаром в эпоху Древней Империи для охоты за аксай. Более тысячи лет борьбы в сумраке. Для большинства простолюдинов орден, как и сами аксай давно стали мифом.

Старик снова улыбнулся.

– «Охотник за душами», – произнес декурион другое название ордена. – И сейчас вы на охоте.

Старик молча кивнул.

– А могу я узнать ваше имя? – спросил декурион.

– У меня было столько имен, что я забыл, как меня звали, – загадочно усмехнулся старик. – Так что зовите меня просто Дедом.

И направился к началу поезда.

Кройцвальд задумчиво проводил его взглядом.

Глава 9 Пирог и уха

Пассажиры медленно выходили из вагонов, словно опасаясь, что вот-вот из леса выскочит новая орава разбойников. Кто-то испуганно озирался, кто-то крепче прижимал к себе сумку или чемодан, а кое-кто, напротив, нарочито делал вид, что все под контролем ‒ хотя по лицам было видно: сердце у всех еще колотилось.

Вскоре к ним вышел Серил. Он был бледен, его безупречный костюм слегка помят, но он старался держаться с достоинством. Он вышел на середину насыпи и громко возвестил, стараясь придать голосу бодрую уверенность:

– Уважаемые пассажиры, – громко объявил он, чтобы все его услышали. – Южный Экспресс приносит глубочайшие извинения за задержку. К сожалению, бандиты успели повредить рельсы. Мы уже отправили за ремонтной бригадой, но прибудет она лишь через несколько часов.

Он сделал паузу, обводя взглядом собравшихся.

‒ А с учетом самого ремонта… ‒ Серил вздохнул, ‒ боюсь, нам придется переждать здесь до утра.

По толпе прокатилась волна негромкого ропота. Пассажиры переглядывались, зашептались между собой. Кто-то фыркнул, кто-то покачал головой.

Серил поднял руку, успокаивая:

‒ Южный Экспресс сделает все возможное, чтобы ожидание было для вас комфортным.

– А нет ли поблизости какой-нибудь деревни, где можно было бы переждать? – выкрикнул кто-то из толпы. – Не ночевать же нам в лесу!

– Есть, – подтвердил Серил. – Примерно в получасе ходьбы отсюда находится деревушка Гюнташ. Там имеется неплохой трактир. Но я не советую вам туда идти. Дорога проходит по глухой, лесистой местности, а после недавних событий это может быть небезопасно. К тому же, я не могу гарантировать, что в трактире найдутся свободные места для всех.

Пассажиры вновь загудели. Некоторые, в основном те, кто путешествовал в одиночку или парами, решили остаться в поезде, посчитав его более надежным укрытием. Другие же, особенно семьи с детьми, начали сбиваться в группы, чтобы вместе отправиться в деревню на поиски теплого ночлега и горячей еды.

Пассажиры императорского вагона, молча, не сговариваясь, каждый сам для себя, решили остаться в поезде. Мысль о том, чтобы идти через темный лес в незнакомую деревню после всего пережитого, не прельщала никого.

– Что-то случилось, дорогая? – спросил Жан, видя, что его жена нервничает сильнее обычного.

Вернее, он заметил, что она стала более встревоженной сразу после ярмарки, но в вагоне у них не было возможности поговорить так, чтобы никто их не услышал. А еще она ни на миг не выпускала девочку из виду. Вот и сейчас, когда они отошли чуть в сторону, чтобы поговорить, Гвенда не отрывала глаз от малышки, которая донимала юного Маэля.

– Ее хотят убить, – очень тихо прошептала она.

– Кто? – встревожился Жан.

– Кто-то из нашего вагона, – продолжала Гвенда. – Зоэ кого-то подослала.

– Почему ты так решила? – Жан начал беспокоиться за рассудок жены.

– Сам подумай, – ответила Гвенда. – Этот несчастный случай с пони явно был не случайным. Это чудовище, шеши, никогда мне не нравился.

Она бросила злой взгляд на Крака.

– Да брось, – отмахнулся ее муж. – Он же спас девочку.

– Ты в этом уверен? – спросила Гвенда, многозначительно взглянув на мужа.

Подозрения невольно закрались ему в голову, но он тут же отмел их. Так и вправду недолго сойти с ума, если подозревать каждого встречного.

– А еще эта Энна вечно со своими расспросами, – добавила она.

– И что же ты предлагаешь делать? – поинтересовался Жан.

– Пока не знаю, – сказала она. – Но я не дам ее в обиду.

Они вернулись ко всем и Гвенда взяла девочку на руки.

Вскоре к ним подошел вернувшийся Дед. Он привычно оперся на свой посох, обвел всех цепким взглядом и сразу уловил что-то в осанке Внука ‒ ту самую напряженную готовность, что бывает после драки.

‒ Все ли хорошо? ‒ спросил он, словно между прочим.

‒ Маэл победил двух разбойников! ‒ выпалила Фло, сияя, как солнце.

Юноша смущенно покосился на нее и тихо пробормотал:

‒ Лишь одного. Второго... мне помогли.

– Похоже, Серилу снова придется менять ковры, ‒ усмехнулся Крак.

Женщины негодующе посмотрели на него, а мужчины, включая Жана и Финна, с трудом спрятали улыбки.

Тут Энна заметила темное пятно на левом плече Деда.

– Вы ранены! – ахнула она.

Тот посмотрел на нее спокойно и, как будто только сейчас вспомнив про это, пожал плечами.

– Пустяки, просто царапина, – бодро ответил он и, явно желая сменить тему, добавил: – А я вот что думаю, друзья мои. Не отправиться ли нам всем в эту деревню?

– Но… разбойники? – встревоженно спросила Гвенда. – Неужели они могут вернуться?

– Вряд ли, – покачал головой Дед. – Эти трусы уже далеко. Просто, думаю, переночевать в теплой постели будет куда приятнее, чем в душном вагоне. Да и горячая еда нам всем не повредит.

Тут Гвенда заметила движение в дальнем конце поезда. Группа гвардейцев, тех, что еще держались на ногах, с трудом грузила на большую телегу тот самый огромный ящик из последнего вагона.

– Вот! – решительно заявила она, указывая в их сторону. – Пойдемте с ними.

– Дорогая, ты уверена? – обеспокоенно спросил Жан. – Может, не стоит?

– С ними безопаснее, – отрезала Гвенда. – Их много, и они вооружены. Мы пойдем вместе с ними в деревню.

– Не лучшая это идея, домина, – мягко вмешался Дед. – Дорога лесная, узкая. Большая группа будет лишь привлекать лишнее внимание.

Он понимал, что ящик, который так старательно грузили гвардейцы, и был главной целью нападения, и находиться рядом с ним было смертельно опасно. Но открывать глаза людям на правду пока было рано.

– Глупости! – отмахнулась Гвенда от его возражений. – Именно потому, что дорога лесная, нам и нужна охрана. Я иду с ними.

Смирившись с ее упрямством, Дед лишь тяжело вздохнул. Спорить было бесполезно. Он молча последовал за ней, а следом, переглянувшись, потянулась и вся их небольшая группа.

Кройцвальд молча наблюдал, как шестеро из восьми гвардейцев, оставшихся на ногах, кряхтя и ругаясь, затаскивали тяжеленный, окованный железом ящик на телегу, брошенную разбойниками. Доски жалобно скрипели под его весом, жеребцы нервно мотали головами, чуя недоброе.

‒ Ну и тяжелый же! ‒ пробормотал Эндрик, кряхтя от напряжения. ‒ Можно подумать ограбили гробницу Нахтарепа!

Нахтареп был первым почти мифическим шаддахом Старой Империи. Согласно легендам, после смерти его погребли вместе с несметным богатством где-то в пещере на склонах Хребта Дракона, откуда тот, якобы, был родом. И вот уже полторы тысячи лет искатели приключений, славы и легкой наживы лазают по горам в поисках легендарной гробницы. Не гнушаются этого занятия и кое-то из нынешних вельмож, даже первой крови.

‒ Спорим, там все две сотни нарядов примы Зоэ, ‒ вставил Освин, подпирая ящик снизу.

‒ А откуда ты знаешь, что их две сотни? ‒ спросил Годрик, подтягивая ящик сверху.

‒ Горничная самой примы сказала Леофрику, ‒ ответил Освин, напрягшись чуть сильнее.

‒ Скорее простонала в блаженстве, лежа в пастели харчевни «Два Орла», ‒ хмыкнул Эндрик.

Все заулыбались, ибо сил смеяться не было.

‒ Отставить разговорчики! ‒ рявкнул Кройцвальд, не скрывая при этом улыбки.

Решение далось тяжело, но другого не оставалось: тела трех павших товарищей, убитых разбойников, а также раненых и тех, кого одолела лихорадка, придется оставить здесь, на попечении Серила. Теперь им предстояло уложить мертвых неподалеку от вагона, прикрыть чем найдется, а о раненых и больных ‒ позаботиться до приезда ремонтной бригады.

Кройцвальд понимал, что для Серила и его людей это будет испытание, но выбора у них не было. Телега могла увезти лишь ящик и горстку бойцов, что еще держались на ногах. Слишком много крови пролилось у этих рельсов, чтобы рисковать оставшимся.

Декурион скользнул взглядом по лицам своих людей: усталые, побледневшие, но упрямо державшие оружие в руках. Никто не жаловался, никто не спрашивал «зачем» ‒ все знали, что долг велит беречь главное. Ящик.

Кройцвальд сжал рукоять меча, чувствуя, как злость и усталость смешиваются в одно. Он слишком ясно понимал: в этом решении было что-то неправедное, нечеловеческое. Оставить друзей, братьев по оружию ‒ на попечение кондуктора и случайных людей. Но ящик важнее всего. Таков был приказ.

Кройцвальд отдавал последние распоряжения, когда краем глаза заметил приближающуюся группу пассажиров. Впереди шла статная женщина с девочкой на руках; рядом с ней поспешал ее муж, чуть позади ‒ несколько попутчиков. Но больше всего декуриона удивило то, что среди них шел тот самый загадочный старик с пышными усами, опираясь на посох и с ленивым интересом оглядывая происходящее, словно все это его забавляло.

Женщина остановилась перед телегой, выпрямилась и, глядя Кройцвальду прямо в глаза, спросила:

‒ С кем имею честь?

‒ Декурион Кройцвальд, ‒ привычно отчеканил тот.

‒ Декурион, прошу вас взять нас с собой в деревню, ‒ сказала женщина на терпящим возражении тоном.

Кройцвальд нахмурился.

‒ Простите, домина, но я не могу. У нас и так слишком мало сил, и брать мирных пассажиров ‒ значит подвергать опасности всех без исключения. Вам лучше дождаться ремонтников вместе с остальными.

Женщина сжала губы и не отступила.

‒ Простите, но я настаиваю.

Она достала из сумочки сложенный лист бумаги и протянула его Кройцвальду. Тот машинально взял его и развернул. На пергаменте красовалась личная печать принцепса Анфирия. В письме говорилось, что податель сего документа действует от имени наследника и любой его приказ или просьба должны быть немедленно исполнены.

‒ Мама, мы поедем на телеге? ‒ с восторгом спросила девочка.

‒ Я тебе не… ‒ женщина оборвала себя, видимо, решив, что слова прозвучат глупо.

Декурион невольно задержал взгляд на девочке. И тут глаза декуриона округлились. Он узнал ее. Узнал по тем самым портретам, которые висели во всех залах дворца. Это была принцепина Флориция. И это явно была тайна, которую женщина решилась открыть ему. Потому его голос прозвучал жестче, чем он хотел:

‒Нет! Ни в коем случае. Я не позволю вам идти с нами. Я не могу подвергнуть риску… ее.

Женщина вскинула подбородок.

‒ В таком случае, мы пойдем следом. Хотите вы того или нет.

Кройцвальд перевел взгляд на старика. В глубине души теплилась надежда, что тот вступится, поддержит его отказ. Но старик лишь чуть улыбался в усы и с любопытством наблюдал за их словесной битвой, покачиваясь на посохе. На его лице отразилась странная смесь разочарования и удовлетворения.

‒ «Упрямая баба!» ‒ в сердцах подумал Кройцвальд.

И тут в броне решимости женщины, которую та носила словно доспех, возникла небольшая трещина. На одно мимолетное мгновение в ее глазах промелькнул страх. И это был вовсе не страх перед разбойниками, их повторном нападении или перед лесом. Страх не за себя. Этот страх заставил женщину пойти на осознанный риск, и она не отступит.

Декурион тяжело вздохнул. Он понял, что спорить бессмысленно. Эта женщина была слишком напугана, хотя и не показывала этого, а бумага с печатью принцепса ‒ слишком весомый аргумент.

‒ Хорошо, ‒ глухо сказал он. ‒ Идите с нами. Но слушайтесь моих приказов беспрекословно.

Женщина коротко кивнула, прижимая девочку крепче. Старик загадочно хмыкнул, а Кройцвальд почувствовал, как на его плечи легла еще одна тяжесть, куда более страшная, чем сундук на телеге.

Кройцвальд вернул бумагу и подал знак рукой. Гвардейцы наконец-то затащили ящик на телегу, и все приготовились в путь.

Решено было подождать, пока группы других пассажиров, решившихся отправиться в деревню, не скроются из виду. Лишь когда последняя из них отошла на приличное расстояние, Кройцвальд отдал приказ трогаться.

Женщин посадили в телегу, рядом с огромным ящиком. Мужчины шли пешком, окружив неторопливо ехавшую повозку плотным кольцом. Возницей вызвался быть старый Этельбальд, а Фло, к своему восторгу, уселась рядом с ним на козлах, гордо расправив плечи, словно командует всей процессией.

Дорога уходила вглубь леса, на юго-восток. Он оказался не столь густым, как дремучие чащи Свальхаада на далеком севере, но и здесь хватало мест, где легко мог укрыться враг. Путешествие шло спокойно, но гвардейцы все равно напряженно оглядывались по сторонам, держа руки на эфесах мечей. Впрочем, пока вокруг попадались лишь косули, что тревожно вскидывали головы и тут же скрывались в чаще, да шустрые кролики и белки, мелькавшие на ветвях. Фло визжала от восторга при каждом новом зверьке и то и дело дергала Этелбальда за рукав, показывая пальчиком.

Вскоре сквозь шум леса стал пробиваться какой-то другой, более мощный и несмолкаемый гул.

– Что это так шумит? – спросила Фло, удивленно навострив уши.

‒ То, дитя, ‒ отозвался Дед, шагавший рядом с телегой, ‒ гремит Грохочущая Падь. Великий водопад.

‒ А что такое водопад? – искренне удивилась девочка, склонив голову набок.

Старик усмехнулся в усы и, чуть замедлив шаг, пояснил:

‒ Это когда река, словно с небес, падает вниз с большой-большой высоты. Представь себе гору, а с нее льется вода, как серебряная завеса. Так вот и грохочет, что слышно очень издалека.

Глаза Фло загорелись.

– Ух ты! Я хочу посмотреть! Пойдем туда!

Этельбальд хмыкнул, но ничего не сказал. Гвардейцы переглянулись, а Дед, не торопясь, пообещал:

– Обязательно посмотрим, капитан Фло. Но не сегодня. До водопада далеко идти, а нам надобно сперва добраться до деревни.

Фло недовольно надула губки, но через миг снова заулыбалась, словно ей уже было достаточно самой мысли, что когда-нибудь старик действительно исполнит свое обещание.

Дорога, казалось, петляла по лесу бесконечно, пока вдруг не произошли перемены. Деревья поредели, а за очередным поворотом чаща и вовсе оборвалась, словно ее кто-то отсек огромным топором. Перед путниками открылось другое царство – широкие, ровные поля, уходящие до самого горизонта.

Фло радостно захлопала в ладошки, но Дед лишь нахмурился.

Отчасти это и правда были луга, но правильнее было назвать их полями. Люди веками вырубали деревья, раздвигая границы пашни все дальше и дальше. Лес отступал – неохотно, тяжело, оставляя после себя пни и узкие полосы рощ, в которых еще пряталась дикая живность. Старик глядел на ровные колосья, и в душе его шевельнулась грусть: придет день, и от леса не останется ничего, лишь сплошная гладь засеянной земли.

Поля тянулись одно за другим. Пшеница и рожь тяжело гнулись под налившимися зернами, ячмень золотился на солнце, вдалеке блестела ленточка речушки. Урожай был близок к осенней жатве, и воздух стоял тяжелый, густой, с терпким запахом хлеба.

Вскоре на горизонте показалась деревня. Она оказалась небольшой – всего одна улица, вдоль которой стояло не более двух десятков домов, сложенных из бревен. Крыши у большинства были соломенные, кое-где покосившиеся, кое-где свежие, недавно крытые.

Но взгляд невольно притягивал один дом – двухэтажный, каменный, с черепичной крышей. Он выделялся среди простых жилищ, как господин среди своих вассалов. Именно туда и вела дорога. Там, как вскоре выяснилось, располагалась и харчевня, и трактир, и постоялый двор, и даже дом местного старосты.

В самой деревне, как оказалось, постоянно почти никто не жил. Большинство жителей обитало на окрестных фермах, разбросанных по полям, и наведывалось в Гюнташ лишь на закате или в конце недели, чтобы пропустить кружку-другую эля, поделиться новостями, обсудить местные слухи и сплетни или встретиться с заезжими купцами.

Харчевня-трактир, к которой подъехала их телега, называлась «У вдовы», о чем свидетельствовала вывеска с несколько неумелым рисунком плачущей женщины. Обычно здесь можно было встретить лишь работников с ферм, самих фермеров да редких торговцев, но сегодня, как и во всей деревне, было битком набито народом. И виной тому были не только пассажиры потерпевшего аварию поезда.

Декурион велел двум гвардейцам остаться стеречь ящик, а все остальные направились в харчевню.

Дверь распахнулась, и путников приветливо встретила сама хозяйка – добродушная, полная женщина средних лет. На ней был застиранный передник, а из-под чепца выбивались упругие рыжие локоны. Полнота нисколько ее не портила – напротив, она казалась какой-то уютной, родственной, а сияющая улыбка на круглом лице делала ее почти красавицей.

– Добро пожаловать, гости дорогие! – воскликнула она, разводя руки, будто собиралась обнять сразу всех.

Дед, слегка поклонившись, галантно заметил:

– Слишком молоды вы для вдовы, хозяйка.

Женщина звонко расхохоталась:

– Ох, да что вы! Это свекровушка моя вдовой была, освети ее Солнце. А я, слава Халаму, благополучно замужем. – Она обернулась и указала на мужчину, сноровисто разносящего еду по столам. – Вот он, мой супруг, к тому же староста здешний.

Муж оказался полной ее противоположностью: худой, низенький, с тремя жидкими волосинками на макушке и выдающимся орлиным носом. Лицо у него было строгое, морщинистое, будто вырезанное из сухого дерева. В руках он держал поднос с кружками, и двигался с неожиданной ловкостью, то и дело бросая быстрые, цепкие взгляды на гостей и односельчан.

– Ясное дело, – шепнул Финн, наклоняясь к Жану. – Улыбка у жены, а нос у мужа. Так и держится деревня.

Женщины неодобрительно на него посмотрели, а мужчины дружно спрятали улыбки.

– Вы совершенно правы, домине, – вновь рассмеялась хозяйка. – Нос мужа главный столб деревни, ибо на нем держится его голова. И не смотрите, что у него три волосины, зато ума на нас двоих хватает.

Финн смущенно опустил глаза.

– Ой, кажется, я вас смутила, – продолжила толстушка. – Лучше располагайтесь и отведайте нашего горячего супа.

Тут женщина увидела девочку на руках у Гвенды, и улыбка на ее круглом лице стала еще шире.

– Ой, кто тут у нас? – женщина подошла к девочке и нежно потрепала по щеке. – Какая милашка! Как тебя зовут?

Гвенда, тем временем, напряглась, будто готовая к бою. Но хозяйка, казалось, этого не заметила.

– Капитан Фло, – ответила девочка, задрав носик.

– Капитан, – притворно-серьезным голосом продолжила толстушка. – А это, стало быть, твоя команда?

Она указала на всех вошедших, в том числе и гвардейцев.

– Ага, – кивнула Фло.

– А меня зовут Неллейн, – представилась толстушка. – Возьмешь меня поваром в свою команду?

– На корабле нет повара, – серьезно ответила Фло.

– А кто-ж тогда готовит еду на корабле? – спросила Неллейн. – Всем хочется кушать, даже капитанам.

– Его зовут коком, – сообщила девочка.

– Так возьмешь меня коком? – спросила толстушка.

– А еда у тебя вкусная? – спросила Фло.

Хозяйка обернулась к посетителям харчевни.

– Парни, скажите, еда у меня вкусная? – улыбнулась она.

Самоуверенности толстухе явно не занимать, подумала Гвенда.

– Самая вкусная! – хором ответили несколько бородатых фермеров, подняв кружки с элем. – Только у Нел!

– Ну так что, капитан Фло? – вновь обратилась толстушка к девочке. – Хочешь, чтобы я стала твоим коком?

Фло задумчиво приложила пальчик к подбородку.

– Я подумаю, – протянула она.

– Правильно. На пустой желудок нельзя принимать решения, – поддакнула ей Нел. – А ты знаешь, что должен кушать настоящий капитан?

– Не-а, – помотала своими кудрями Фло.

– Горячую уху, – ответила хозяйка харчевни.

– Уху? – спросила Фло.

– Суп из рыбы, – подсказала Нел.

– Из рыбы? – девочка скорчила гримасу. – А разве это вкусно?

– Давай так, – предложила толстуха. – Ты сейчас попробуешь мою уху, и если тебе понравится, то я буду твоим коком. Согласна?

– А если мне не понравится? – уточнила Фло.

– Тогда я отдам тебе свой яблочный пирог, – ответила Нел.

– У тебя есть яблочный пирог? – глаза девочки загорелись.

– Сначала уха, – напомнила Нел. – Уговор есть уговор.

Девочка состроила кислую мину.

– Вредная ты, – буркнула Фло.

Женщина улыбнулась.

– Прошу, – она посторонилась. – Располагайтесь.

Дед, чуть наклонившись вперед, обратился к хозяйке:

– Скажите, домина, не найдется ли у вас уголка, чтобы нам переночевать?

Нел тут же виновато развела пухлыми руками и оглянулась на зал, где шумели и теснились люди.

– Ох, да где же тут… – она покачала головой. – Я бы вас приютила и плату не взяла, честное слово. Но у меня уж и так по трое-четверо в каждой комнате. Сами понимаете.

Дед понимающе кивнул.

– Беженцы… Война…

– Какая там война, – рассмеялась Нел, сверкнув белыми зубами. – Слава Халаму, нас она почти не коснулась. Разве что цены подскочили. А вот Гауф со своей шайкой – то да. Полгода уж как окрестные фермеры вздрагивают по ночам.

– Гауф? – нахмурился Дед. – В поезде он не показался мне жестоким. Глупым – да, комичным – тоже. Но чтобы кровожадным…

– Спросите у народа, – Нел хмыкнула и кивнула в сторону шумного зала. – Вам такое расскажут, что волосы дыбом встанут.

Старик провел взглядом по лицам фермеров. Кто-то отводил глаза, кто-то переглядывался, и в каждом взгляде читался страх, что не придумаешь ради красного словца.

Но хозяйка снова просияла, словно мгновение назад не произносила мрачных слов.

– Подождите до заката, – сказала она. – Вернутся хозяева дальних ферм, авось кто-то из них приютит вас на ночь. Только имейте в виду – сговорчивостью наши фермеры не балуют.

Она снова всплеснула ладонями и заговорила веселее:

– А пока садитесь, гости дорогие. Отведайте нашей ухи! Уха у нас – пальчики оближешь, лучше не сыщете во всей округе.

Дед поблагодарил хозяйку, и вся их компания начала протискиваться вглубь харчевни. Воздух был густ от запаха тушеного мяса, хлеба и пролитого эля, вперемежку с людским потом. Шум голосов стоял такой, что казалось ‒ гудит улей.

Просторное помещение, где стояли четыре длинных стола со скамьями по обеим сторонам, оказалось тесным от толпы. В распахнутые ставни окон лился косой свет предзакатного солнца, ложась на кувшины, кружки и вспотевшие лица. Казалось, свободного места тут уже не сыщешь.

Однако пассажиры императорского вагона протиснулись, кто-то боком, кто-то, извиняясь, кто-то просто плечом раздвигая толпу. Дед, не торопясь, пошел в самый дальний конец залы, где возле стены стояло несколько отдельных круглых столов с табуретами.

За одним из них сидели двое ‒ крепкий мужик с начинающей седеть бородой, видать местный фермер, и угрюмый парень лет двадцати. Мужик неторопливо хлебал эль, парень уставился в стол, будто что-то обдумывал.

Дед остановился напротив, оперся на свой посох и, словно между делом, спросил:

– Не найдется ли места для усталого старика?

Оба оторвали взгляды от своих кружек и посмотрели на него. Мужик с бородой окинул Деда оценивающим взглядом, задержался на его необычном посохе, а затем молча кивнул парню. Тот, шумно вздохнул, ворча что-то себе под нос, и нехотя поднялся. С досадой отодвинул табурет и пересел на одну из скамеек у длинного стола, где сидели такие же фермеры.

– Благодарствую, – кивнул Дед и сел, осторожно опускаясь на табурет.

Вскоре одна из девушек, сноровисто сновавших между столами, подошла к ним. В руках она держала поднос с большой дымящейся тарелкой ухи, краюхой свежего хлеба, солонкой и небольшим блюдцем с душистыми специями. Дед поблагодарил девушку, с улыбкой отметив ее поразительное сходство с хозяйкой, разве что она была гораздо худее и моложе. Видимо, то была ее дочь или близкая родственница.

Уха и вправду оказалась великолепной. Густой, наваристый бульон, крупные куски нежной рыбы, картофель, лук – все было приготовлено с душой. Только вот Дед никак не мог определить, из чего же сварен этот шедевр.

Мужик с седеющей бородой, заметив его озадаченность, хмыкнул.

– Белобрюшка, – коротко подсказал он. – Только в наших реках и водится. Больше ее нигде не сыщешь.

– Что ж, – заметил Дед, отправляя в рот очередную ложку. – От такой великолепной ухи не отказался бы и сам император.

Фермер снова хмыкнул, на этот раз с горечью.

– Императору сейчас не до ухи, старик.

Дед поднял брови и вопросительно посмотрел на собеседника.

– Разве вы не слышали? – искренне удивился мужик. – Ну да, конечно… поезд, дорога. А у нас тут новости с севера. Говорят, Тарин, клятвопреступник, сын того самого султара Калестия, пленил императора. Будто бы на переговорах схватил, да еще и заставил отречься в пользу принцепса.

Дед отложил ложку.

– И что же, согласился Анфирий?

– А вот и нет! – мужик стукнул кулаком по столу, отчего подпрыгнула кружка. – Отказался. И теперь у нас империя без императора. Слыхали когда такое? Словно в стародавние времена, при Адунцианской республике.

Несколько голов из ближайшей скамьи обернулись.

Дед кивнул задумчиво.

– Значит, я порядком отстал от новостей, пока ехал в поезде.

Мужик подался вперед, глядя ему прямо в глаза.

– А по мне, так не худо бы и вернуться в республику. Тогда, говорят, больше порядка было. Ни тебе дворцовых поборов, ни вельможных распрей. Народ сам за себя решал. Может, и сейчас к лучшему перемена выйдет.

Дед слушал, не перебивая. Уха парила перед ним, и он вновь зачерпнул ложку. Вкус был насыщенный, полный, как сама жизнь. И пока мужик увлеченно рассуждал о республике и порядке, старик наслаждался супом, словно в простом деревенском блюде можно было найти утешение от всех тревог мира.

Ну вот, с трапезой было покончено. Еще одна девушка пришла и забрала пустые тарелки. Дед попросил передать хозяйке свое восхищение и откинулся на табурете, прислонившись спиной к стене. Девушка, мило улыбнувшись, пообещала непременно передать и упорхнула с подносом в руках.

Дед окинул взглядом помещение. Всюду слышались тихие перешептывания, стук кружек об стол, а кое-где и споры на слегка повышенных тонах. И все это сливалось в один общий несмолкаемый гул. Купцы торговались с фермерами, пассажиры искали приют на ночь, а гвардейцы обсуждали новости из окрестностей столицы. Но чаще всего звучала тревога по поводу налетов на фермы Гауфа и его шайки.

Тут он увидел, как хозяйка несла большой яблочный пирог, а за одним из столов в предвкушении нетерпеливо ерзала на скамейке светловолосая девочка. Старик улыбнулся в усы ‒ похоже малышка Фло добилась-таки своего пирога.

‒ Ваша? ‒ вдруг спросил сосед по столу.

‒ Простите? ‒ не понял Дед.

‒ Ваша внучка? ‒ мужик кивнул в сторону девочки.

‒ О, нет! ‒ усмехнулся Дед. ‒ У меня нет внуков… Вернее, может, где-то и есть, но точно не здесь и не она.

‒ Понятно, ‒ хмыкнул мужик. ‒ Просто вы так посмотрели на нее, словно она для вас является кем-то особенным.

‒ О! Это особенная девочка, ‒ произнес Дед, глядя как Фло с упоением уплетает огромный кусок пирога.

Мужик, присмотревшись к девочке, слегка пожал плечами.

‒ О, Халам! Простите мой манеры, ‒ усмехнулся мужик. ‒ Я тут болтаю о всякой чепухе, но так и не представился. Я ‒ Ортадий, но все зовут просто Орт.

И вопросительно поглядел на старика.

‒ Дед, ‒ коротко ответил тот.

‒ Вот так просто Дед и все? ‒ недоверчиво переспросил Орт.

‒ Угу, ‒ старик просто кивнул.

‒ Забавно, ‒ усмехнулся Орт. ‒ Внучки нет, а Дед есть.

– Нел сказала, что вас тут достает Гауф и его шайка, – сменил тему Дед.

Мужик пожал плечами, давая понять, что его не особо интересуют, кто такой его собеседник.

– Вот уже полгода как бесчинствует, – сказал Орт. – Лично мою ферму грабили дважды, убили трех работников. Пришлось перевезти семью сюда.

И он указал на верхний этаж.

– Вы уж извините, уважаемый, – выразил сомнение Дед, – но мне Гауф не показался таким уж жестоким. Нет, я понимаю, их много, но неужто не нашлось на фермах крепких задиристых парней, чтобы справиться с ними?

– Так ведь есть и другой, – горько усмехнулся Орт. – Вот тот уж жесток!

В его глазах промелькнул страх.

– Другой? – заинтересовано спросил Дед.

– Сирдх, огромного роста с татуировками на голове, – Орт невольно поежился. – И он не один. Сирдхов около дюжины и в отличие от Гауфа, который грабит и даже вежлив при этом, они просто сжигают фермы и убивают людей. Грабеж их вовсе не интересует.

– Они действуют вместе? – спросил Дед.

Орт покачал головой.

– Сирдх вроде как подручный Гауфа и всегда это отмечает, но все выглядит ровно наоборот. Мне кажется, что этот Гауф сам боится его. К тому же они всегда нападают отдельно. Нередко сначала грабит Гауф, а на следующий день приходят сирдхи и сжигают фермы.

Дед задумчиво хмыкнул.

– А местные власти? – спросил он. – Неужто бездействуют?

– Какие тут власти, – горько усмехнулся фермер. – Мы в такой глуши, что до ближайшего топарха как до Эритии. К тому же этого самого топарха заботит лишь один вопрос – чью сторону будет выгоднее занять, султара или императора. Так что мы предоставлены сами себе, чему были только рады до недавнего времени.

И добавил, озвучив свои мысли:

– Кто бы мог подумать, что сирдхи, такие покорные, с их Путем Потока и якобы отвергающие любую форму насилия, окажутся настолько жестокими.

– Потому что это аксай, – заметил Дед.

Орт негромко засмеялся.

– Простите, – сказал он, – но вы кажетесь образованным человеком и верите в страшилки, которыми пугают детей.

– А почему бы и нет, – пожал плечами старик.

– Вы еще скажите, что и «охотники за душами» тоже существуют, – продолжал веселиться Орт.

Дед снова пожал плечами.

– Ну, если они и существовали когда-либо, то во времена Старой Империи, – продолжил фермер более серьезно. – Сейчас мы имеем дело с жестокими безумцами.

– Каждый безумен по-своему, – изрек Дед

Орт приподнял бровь.

Но Дед уже не обращал внимания на фермера. Он заметил, что декурион Кройцвальд, беседовавший с плечистым бородатым мужиком, пожал тому руку, явно о чем-то договорившись.

‒ Будьте осторожны с братьями Коррид, ‒ произнес Орт, проследив за взглядом старика. ‒ Они дурная компания.

И увидев в ответ вопросительный взгляд, пояснил:

‒ Еще при жизни их отца братья были задирами и бездельниками. А когда прошлой весной их родители дружно и весьма подозрительно предстали перед судом Двуликого, и вовсе пошли в разнос. Разругались со всей округой, да так, что их теперь не пускают даже на порог. Лишь добрая душа Нел кое-как общается с ними.

‒ А чем они занимаются? ‒ поинтересовался Дед. ‒ Тоже фермеры?

‒ Называют себя лесорубами, ‒ фыркнул Орт. ‒ А между тем лесопилка их отца вот уже больше года как стоит заброшенной.

‒ Тогда за счет чего они живут? ‒ спросил старик. ‒ Отец оставил им большое наследство?

‒ Да если бы, ‒ отмахнулся фермер. ‒ Многие из нас, в том числе и я, подозревают, что они как-то связаны с Гауфом и его шайкой. Но, увы…

Орт развел руками.

‒ Однажды, после очередного налета на одну из ферм, мы как-то собрались пойти к ним и разобраться, ‒ продолжил он, ‒ но Фекл, муж Нел, остановил нас. Сказал тогда, мол, сумеем доказать ‒ он сам повесит их. А пока он староста, то не допустит никакого самосуда.

Дед с интересом поглядел на щуплого носатого мужичка с подносом в руках, беседовавшего с бородатым фермером возле одной из скамеек. Откуда у такого невзрачного на вид человека такой авторитет, чтобы держать в узде кучу разгневанных фермеров? Или все дело в его жене?

‒ А между тем у братьев большой просторный двухэтажный дом, почти что дворец по местным меркам, ‒ продолжал Орт. ‒ Но они доселе никого не пускали к себе.

‒ Но, похоже, у нас нет выбора, ‒ заметил Дед. ‒ Не ночевать же в поле под открытым небом.

«Иной раз это не самый плохой вариант» ‒ подумал он.

‒ Что ж, похоже, так оно и есть, ‒ согласился фермер. ‒ Только держите глаза открытыми, особенно когда спите.

‒ Непременно.

Старик вежливо попрощался с фермером и направился к декуриону.

– Надор, местный лесоруб, – представил его декурион. – У него с братьями есть неподалеку дом и они согласились приютить нас на ночь.

Надор молча пожал руку старика.

– Вот и славно, – произнес Дед.

Было решено позвать всех остальных и отправиться в путь, ведь солнце почти уже село.

Наступала ночь.

Глава 10 Когда гаснут свечи

Дом братьев-лесорубов стоял на самом краю леса, словно нарочно обособленный от остальных. Каменный, двухэтажный, с высоким чердаком и черепичной крышей ‒ он куда больше напоминал жилище зажиточного купца или мелкого дворянина, чем простых дровосеков. Рядом громоздилась широкая конюшня, вмещавшая с десяток лошадей, и старое строение лесопилки, когда-то, видимо, работавшее вовсю.

Братьев оказалось трое ‒ все высокие, плечистые, с руками, что будто наросли для топора, но лица у них были угрюмые, замкнутые. Впрочем, встретить словоохотливого лесоруба было примерно так же вероятно, как немого менестреля ‒ Дед знал это слишком хорошо.

И все же что-то было в них не то. Не угрюмость настораживала старика, а вороватые взгляды, которыми братья исподтишка косились по сторонам, особенно на телегу с тяжелым ящиком.

У младшего, сутулого и черноволосого, он заметил едва выглядывающий из-под рукава край татуировки. Таких в этих местах не носили ‒ рисунок был слишком изощренный, чужой. Дед прищурился: скрыть такую отметину можно было только намеренно.

Он также отметил, что лесопилка, рядом с которой валялись гнилые доски и ржавые пилы, давно не работала. А вот в конюшне, просторной и крепкой была несколько худых лошаденок, что тревожно фыркали на запах чужаков.

Все это складывалось в неприятную картину. Братья называли себя лесорубами, но их ремесло здесь, похоже, давно не велось. И уж точно они скрывали больше, чем хотели показать.

Когда они прибыли светлое око солнца почти скрылось на западе, виднеясь узкой алой полосой, но еще не уступив свое место темному оку луны. Все устали и ехали молча. Энна с мужем устроилась в телеге лесорубов. Дед, Жан и Гвенда расположились возле ящика. И даже неутомимая Фло задремала на руках у женщины, а Маэл занял ее привычное место на козлах возле Этелбальда. Остальные гвардейцы шли пешком бдительно, окружив повозку.

– А вы живете здесь одни? – спросила Энна, глядя на большой дом, казавшийся таким пустым. – Наверное, вы отправили ваших близких в деревню, подальше от опасности?

– Никого нет, – буркнул Надор, старший из братьев.

– Все умерли, – добавил Казим, средний брат.

– Убиты разбойниками, – уточнил Фират, младший из лесорубов.

– Ой, простите, – Энна сочувственно сложила руки на груди.

Братья никак не ответили. Зато Дед хмыкнул, подивившись столь наглой и откровенной лжи и оглядевшись, убедился, что никто из его попутчиков не поверил им.

Гости слезли с повозок и направились в дом. Этельбальд и Фират отвели повозки и лошадей в конюшню. Младший из братьев-лесорубов просто бросил стог сена лошадям и молча ушел, заслужив неодобрительный взгляд Этелбальда. Ветеран императорской гвардий родился и вырос в деревне и потому с детства питал искреннее уважение к этим молчаливым трудягам. Ведь без лошадей нельзя было обойтись как на пашне, так и на поле боя.

Он распряг пару тяжеловозов, погладил их, прошептав слова благодарности, и дал сена. Лошади фыркнули и мотнули гривами в ответ.

Было решено оставить повозку и ящик на ней в конюшне, ведь им всего нужно переночевать лишь одну ночь. Декурион распорядился двум гвардейцам сторожить в конюшне, сменяясь каждые два часа и Этельбальд вызвался стеречь первым на пару с молодым Годриком.

На пороге Дед шепнул Маэлю:

‒ Присмотрись в доме.

Юноша едва заметно кивнул.

Внутри дом оказался таким же большим и неуютным, как и снаружи. Просторная общая комната на первом этаже была заставлена грубой, разномастной мебелью. В огромном очаге, способном обогреть целый батальон, пауки свили внушительную паутину. Воздух был спертым, пахло пылью, кислым элем и нестиранной одеждой. По углам висела паутина, а на широких подоконниках лежал толстый слой пыли, по которому можно было изучать историю последних нескольких недель.

Было очевидно, что женской руки этот дом не знал очень давно, если вообще когда-либо знал.

‒ Мы не ожидали гостей, ‒ извинился Надор, ‒ так что нам нечего вам предложить, кроме скромного ночлега.

‒ Ничего страшного, ‒ мило улыбнулась Энна. ‒ Мы настолько утомились, что нам необходим лишь ночлег.

Лесоруб кивнул.

‒ Располагайтесь в любой из спален наверху, ‒ он указал на широкую лестницу. ‒ День и впрямь был утомительным. Позвольте откланяться. Располагайтесь как дома.

Надор еще раз кивнул и присоединился к братьям, которые молча стояли неподалеку.

Гости поднялись на верхний этаж.

Комнаты оказались под стать всему дому. Скрипучие деревянные кровати с комковатыми соломенными матрасами, покрытые серыми, застиранными одеялами. Кое-где стоял шаткий табурет или небольшой столик. Маленькие, засиженные мухами окна, пропускали скудный свет угасающего дня.

***

И хотя было еще не так уж поздно, долгий и полный событий день давал о себе знать. Усталость навалилась на всех них разом, смывая желание осматриваться или задавать вопросы. Так что как только наступила полная звезд ночь, люди молча разошлись по комнатам, желая лишь одного – поскорее забыться сном, пусть даже и в таком негостеприимном месте.

Гвенда отнесла спавшую у нее на руках Фло в самую просторную и наиболее ухоженную из спален, дабы уложить малышку в пастель.

Энна решительно настаивала на том, чтобы позаботиться о ране на плече Деда и после нескольких безуспешных попыток старик уступил ее мольбам больше смахивавших на требования. Финн улыбнулся, зная насколько настойчивой, если не сказать упрямой, порой бывает его жена. Дед, сидя раздетый по пояс на диване в общей комнате рядом с Энной, виновато поглядел на ее мужа. Он выглядел любовником, застигнутым ревнивым мужем, и это настолько позабавила Финна, что он едва сдерживался, дабы не засмеяться.

Прочие гости разошлись по комнатам наверху и лишь двое гвардейцев остались в конюшне стеречь таинственный ящик. А вот хозяева дома, угрюмые и молчаливые братья-лесорубы, куда-то исчезли, сказав лишь, мол, располагайтесь как дома. Эти трое мужиков Финну напрочь не нравились. И как это декуриону удалось договориться с ними об ночлеге?

Впрочем, исчезли не только хозяева дома, но и юный Маэл. Этот вечный спутник Деда был столь же загадочен, как и сам старик. Взять хотя бы их имена, если они у этой парочки вообще имеются. И это вернуло мысли Финна к старику и его виноватому выражению лица.

Спать совсем не хотелось, несмотря на усталость. Да и продолжать смущать старика тоже не хотелось. Поэтому он вышел на крыльцо, глядишь ночной воздух принесет-таки ему сон.

Там он увидел Жана, задумчиво глядевшего на звездное небо.

‒ Тоже не спится? ‒ спросил Финн, подойдя к торговцу и также взглянув на звезды.

‒ Как ты думаешь, мы переживем эту ночь? ‒ вместо ответа тот задал свой вопрос, не отрывая взгляда от ночного неба.

Финн с удивлением посмотрел на собеседника и ночной полумрак отразил страх на его лице.

‒ А разве мы в опасности? ‒ осторожно поинтересовался Финн. ‒ Нет, я понимаю, нападение разбойников было… ужасно. Но…

‒ Прости, ‒ печально улыбнулся Жан. ‒ Видимо, паника моей жены передалась и мне.

Финн помолчал в ожидание продолжения, которого не последовало.

‒ Раз уж разговор зашел об этом… Я всегда хотел спросить, ‒ и не дожидаясь одобрения Финн продолжил: ‒ Почему ты взял нас с собой?

‒ Мм? ‒ удивленно посмотрел на него торговец.

‒ Там, на вокзале, ‒ пояснил Финн. ‒ Ставлю кружку эля на то, что ты не просто так, по доброте душевной, оплатил нам билеты и взял с собой. Хотя жена твоя явно была не в восторге.

‒ Я посмотрел на тебя и понял, что ты не просто бедный крестьянин, а имел боевой опыт, ‒ признался Жан. ‒ Если приглядеться ты не сильно отличаешься от тех же гвардейцев, та же манера держаться, те же отточенные тренировками движения, мгновенная реакция, да и взгляд не как у всех ‒ цепкий и настороженный. К тому же дезертир.

‒ Я вовсе не… ‒ начал было по привычке оправдываться Финн, прежде чем понял насколько это глупо. Ведь он сам рассказал накануне, что сбежал.

Но торговец поднял руку, останавливая его.

‒ Это тогда было не важно, а сейчас тем более, ‒ сказал он. ‒ Главное, я понял, что ты сможешь защитит нас.

‒ А вы нуждались в защите? ‒ спросил Финн.

Жан замолчал, глядя в даль, будто решаясь на что-то.

‒ Что ж, думаю, нет смысла и дальше скрывать, ‒ Жан выдохнул, будто собирался нырнуть в ледяной пруд. – Фло… не наша с Гвендой дочь.

Финн не сильно удивился. Они с женой уже подозревали об этом

‒ Она дочь принцепса Анфирия, ‒ сказал Жан тихо, но отчетливо. – И его аматессы. Не стану называть имени – это не важно. Главное, что девочка по крови принадлежит дому императора.

Вот тут Финн удивился. Он догадывался, что девочка вряд ли из простой купеческой семьи, но, чтобы была внучкой самого императора!

‒ Но… у принцепса же не было детей. Все знают.

Разумеется, до их деревни доходили слухи и сплетни о том, что у принцепса есть внебрачные дети, как и у его жены. Но ведь слухи ‒ это лишь слухи.

‒ Верно, ‒ кивнул Жан. – У него и Зоэ до недавних пор детей не было. Потому малышка Фло считалась ближайшей наследницей. И после рождения их сына – тоже, ибо ребенок хил, лекари качают головами, а злая молва во всю шепчет, будто Анфирий вовсе не отец.

Финн нахмурился.

‒ Но ведь по закону ни бастарды, ни девицы не могут наследовать.

Жан усмехнулся уголком губ.

‒ Законы? Их пишут под обстоятельства. К тому же есть такая вещь, как брак, она многое решает. История знает немало примеров. Взять хоть Сиферейскую династию.

Сиферейская династия ‒ три полководца в седьмом столетие После Исхода, во времена Старой Империи, не имевших никакого родства ни между собой, ни с прежней династией. Каждый брал в жены дочь или сестру предшественника – и получал право на трон. Эту историю знали все, кого мало-мальски учили грамоте, ибо приводили, как пример наивысшего рассвета и последовавшего упадка Старой Империи.

Финн почесал бороду.

‒ Простите, ну а вы с женой каким боком причастны. Вы явно непохожи на тайную стражу, чтобы опекать особу императорской крови.

Жан хмыкнул:

‒ Моя жена ‒ горничная матери малышки, и ей предложили тайно отвезти девочку к ее тете в Сиферей, выдав за свою дочь.

‒ Всевидящий Халам! ‒ тихо воскликнул Финн. ‒ А вдруг бы кто-то узнал девочку на вокзале или в поезде? Или кто-то проговорился бы? Неужто принцепс согласился?

‒ Вообще-то, это он предложил эту идею, ‒ усмехнулся торговец. ‒ Тогда это не казалось таким уж опасным. За пределами дворца никто не знал девочку в лицо, да и в той суматохе, что царила на вокзале, вряд ли кто обратил внимание на еще одну убегающую семью. Самым сложным тогда казалось, чтобы Фло изображала нашу дочь. И с этим как раз не возникла никаких проблем.

Он с улыбкой глянул в сторону дома.

‒ Получается, опасность все-таки была?

‒ Боюсь, она еще не миновала, ‒ мрачно подтвердил Жан. – Гвенда убеждена, что кто-то в окружении Зоэ, а может и сама прима, жаждет избавиться от Фло. И что хуже всего – она подозревает, что убийца рядом. Кто-то из нашего купе.

Финн криво усмехнулся, пытаясь разрядить воздух:

‒ А вдруг это я? Или Энна?

‒ Мысль такая мелькала, ‒ честно признался Жан. – Я торговец, Финн, привык разбираться в людях. У тебя рука солдата, но сердце… не убийцы. А твоя жена – и подавно. Хотя Гвенда считает, что она задает слишком много вопросов.

Финн замолчал, переваривая услышанное. В груди холодком отозвалось слово «убийца».

‒ Ты хочешь сказать, кто-то из наших… готов убить ребенка?

‒ Я сам сперва не верил, ‒ кивнул Жан. – Но то, что произошло на ярмарке, увы, не оставляет никаких сомнении.

Финн почувствовал, как к горлу подступает сухой ком.

‒ И ты подозреваешь… кого-то конкретного?

Жан посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом. И Финн вдруг понял – понял без слов, кого он имеет в виду.

***

Общая зала братьев-лесорубов оказалась просторной, но неряшливой. Массивные балки под потолком, добротные дубовые лавки и длинный стол говорили о зажиточности, вот только по углам копилась пыль, на полках хаотично лежали какие-то инструменты, а на камине, массивном и красивом, темнели разводы копоти. Его не топили ‒ еще стояло лето, и воздух был густой, теплый, с запахом древесины и старого камня.

Дед сидел на тяжелом диване с высокими подлокотниками. Он снял рубаху, и на его плечах и груди выступили старые, побелевшие шрамы, следы ожогов и порезов. Сама рана на плече выглядела нестрашно ‒ глубокая царапина от клинка. Энна, присев рядом, осторожно втирала в кожу мазь, оставшуюся у нее еще от бабушки. Она делала это уверенными движениями, как будто в сотый раз.

Дед вдруг почувствовал странную неловкость. Не оттого, что он стар, а она молода, или потому, что ее муж находился неподалеку за порогом. Нет ‒ что-то необъяснимое, забытое чувство, будто он сам оказался не на своем месте.

Энна, склонившись над ним, заметила старые раны, и на мгновение ее пальцы замерли.

‒ Вы были на войне? ‒ тихо спросила она.

Дед чуть усмехнулся.

‒ Я всегда на войне.

‒ Всегда? ‒ она подняла на него глаза. – Даже без передышки?

‒ Зло не ведает отдыха, ‒ ответил он спокойно.

Энна качнула головой.

‒ Как печально…

Старик неожиданно позволил себе улыбнуться и сказал с лукавинкой:

‒ Оно того стоит. Ради улыбок таких красавиц, как вы.

Щеки Энны порозовели, и она отвернулась, делая вид, что внимательно растирает мазь.

‒ А разве нет у вас никого? – осторожно спросила она. – Кто бы позаботился о вас… с кем можно было бы разделить и горести, и радости?

Дед посмотрел в сторону, на черный, не растопленный камин.

‒ Заботиться о ком-то значит бояться. А страх, дитя мое, слишком большая роскошь в моем деле.

Энна тихо вздохнула.

‒ Наверное, вам очень одиноко.

Он снова улыбнулся, но улыбка эта была странная – и теплая, и печальная.

‒ Вовсе нет. Со мной весь мир.

Ее пальцы еще на миг задержались на его плече, потом она молча прикрыла баночку с мазью. Дед надел рубаху.

‒ А кто такие Стражи Луны? ‒ вдруг спросила Энна.

Дед на мгновение замер, но тут же овладел собой.

‒ А откуда ты знаешь о них? ‒ мягко спросил он, продолжая одеваться.

‒ Да так, люди говорят, ‒ неопределенно ответила она, старательно кладя баночку с мазью в сумочку.

Дед кивнул.

‒ Что ж, ‒ произнес он, осторожно подбирая слова. ‒ Стражи Луны ‒ воины, поклявшиеся в верности Дочерям Луны и сражающиеся за сохранение равновесия между добром и злом.

‒ Дочери Луны, ‒ выдохнула Энна, ‒ они же лишь миф из проповедей священников.

‒ Многое в этом мире не совсем то, чем кажется, ‒ изрек старик.

‒ Они и есть то зло, с которым вы боритесь? ‒ спросила девушка.

‒ Все зависит с какой стороны посмотреть, ‒ заметил Дед. ‒ Для Церкви они безусловное зло, а для аррайских кочевников, например, они сила достойная уважения.

‒ Вы один из них? ‒ Энна решительно посмотрела на старика.

Казалось, она спросила: «Вы на стороне зла?».

В зале скрипнули половицы, а в окно влетела ночная моль, закружив над немым камином.

***

На втором этаже было темно и пахло смолой и старой тканью. В одной из комнат, за закрытой дверью, находились трое. Тарга и Боро в легкой боевой готовности и шеши ‒ огромный, как всегда, но сейчас с каким-то запретным, сжатым в груди видом. Разговор велся полушепотом, но в голосах слышалась не шутка, а горечь и гнев.

‒ Ты опять все испортил, ‒ прошипел Тарга, чуть постукивая пальцами по столу. Его лицо было напряжено, кожа вокруг глаз поблекла. ‒ Ты же знал условия сделки, шеши. Ты дважды мог ‒ и не сделал. Там, на ярмарке, ты должен был подтолкнуть девочку, а не спасать. Я зря что ли рисковал, уколов шипом пони?

Боро только косо взглянул на шеши, и в этом взгляде было столько упрека, сколько не поместилось бы в слова.

‒ Я так и сделал, ‒ ответил Крак тихо, но в ответе слышалась вся его тяжесть. ‒ Но на меня смотрел старик. Он заметил. Не стоило подставляться.

Тарга фыркнул, но не стал перебивать. Он достал из кармана и бросил на стол фотографию. Бумага шуршала, мягкий свет свечи отбрасывал на ней резкие тени. Все трое замерли; даже доски под ногами как будто приглушили скрип.

На снимке была связанная шеши. Ее голова была почти без волос, как у всех женщин шеши ‒ лишь узкий хвост черных волос свисал на затылке, как шнурок. Глаза ‒ большие, угольно-черные ‒ смотрели в камеру с неподдельным испугом. Губы прикусила устало, на лице застыла дрожь, которую нельзя было спутать ни с чем иным.

‒ Ее судьба в твоих руках, ‒ сказал Тарга, и тон его стал ровным, как лезвие. ‒ Если ты этого не сделаешь в ближайшее время, мы сделаем. Понял?

Крак взял фотографию. Пальцы у него были грубы, но прикосновение ‒ нежное, с каким обычно берут детскую игрушку. На лице решительность не отражалась ‒ бросок тени, память, боль.

В памяти у него вспыхнула темная камера в одной из тюрем Терантиса, три дня назад. Двое церковников, лица их были скрыты под капюшонами, протянули ему ту же самую фотографию, ту же самую позу. Голос одного был мягок, как масло, голос другого ‒ как камень.

‒ Убьешь девчонку, ‒ говорили они, ‒ и твоя сестра останется жива. Не сделаешь ‒ она умрет медленно и мучительно.

Тогда, в сырой темноте, выбор казался простым. Какая цена за свободу родной крови? Один человек ‒ и жизнь близкой спасена. «Убить еще одного волосатоголового, ‒ думал он тогда, ‒ что такое еще один, пусть и несмышленыш?»

Но был старик. Пусть он и был только старик с посохом и усами, пусть он говорил странные вещи ‒ он видел глубже. Он видел ниточки, тянущиеся от этой фотографии к чьим-то рукам в храме и во дворце. Старик видел то, что Крак не хотел видеть ‒ он уже часть чужой игры; что спасение одной жизни может стоить сотен других.

‒ Будь он проклят, ‒ прошептал шеши, глазами уткнувшись в изображение сестры. ‒ Проклят тот выбор.

Его губы дрогнули. В комнате повисла тяжелая тишина; только где-то внизу слышался отдаленный скрип половиц ‒ напоминание, что мир идет своим чередом, и что перед лицом таких решений нельзя просто отойти в сторону. Тарга и Боро обменялись взглядом, в нем читалось ожидание. Они уже давно перестали верить в невозможность.

Шеши сжал фотографию сильнее. Перед ним снова вставала камера, те церковники, их холодные обещания и шепот о мучительной смерти сестры. И, будто наваждение, вспоминался старик ‒ взгляд его, полный подозрений. Выбор казался все тяжелей; и в тот миг Крак понял, что никакие слова не облегчат ношу.

***

Комната, в которой их поселили, была самой просторной и ухоженной во всем доме. У стены стояла широкая кровать с резным изголовьем, под окном ‒ старый, но крепкий комод, рядом кресло с потертой обивкой. Пол скрипел, но доски были чистыми, а по стенам висели выцветшие, но аккуратно подшитые гобелены. Здесь явно когда-то жила женщина ‒ может, мать хозяев, ‒ и след ее рук еще хранился в каждой мелочи: в складках занавесок, в цветастом покрывале, в запахе засушенных трав, что тянулся из букетика, подвешенного у окна.

Гвенда аккуратно поправила подушку и помогла Фло устроиться поудобнее. Все их вещи остались в вагоне, но предусмотрительная Гвенда взяла самое необходимое ‒ немного еды, кое-какие лекарства и любимую ночнушку девочки, мягкую, с вышитым на груди цветком.

Фло, уже лежа под одеялом, повернулась к ней и спросила сонным голосом:

‒ Маэл придет рассказать сказку на ночь?

Гвенда замерла, потом мягко улыбнулась и присела на край кровати.

‒ Мы одни, милая, ‒ тихо сказала она, убирая со лба девочки непослушную прядку. ‒ Никто нас не слышит. Ты можешь не звать меня мамой.

Фло покачала головой с той серьезностью, какая бывает только у детей:

‒ Нет. Я обещала Хоку. Пока мы не приедем к тете, ты моя мама. А капитан Фло никогда не нарушает обещаний.

Гвенда на миг прикрыла глаза и вздохнула, улыбнувшись чуть грустно.

‒ Такая же упрямая, как твой дед по матери, ‒ пробормотала она вполголоса.

Воспоминания нахлынули неожиданно. Она вновь увидела тот вечер ‒ неделю назад, когда ее вызвала к себе хозяйка. Тогда в гостиной был и принцепс Анфирий ‒ высокий, усталый, с глазами человека, давно разучившегося спать спокойно. Они уговаривали, просили, умоляли ‒ тайно отвезти девочку к ее тете в Сиферей. Особенно настаивал принцепс.

Поначалу Гвенда отказывалась. Не из страха за себя ‒ за девочку. Она понимала, какой груз ей доверяют. Но все же согласилась, когда поняла, что выбора нет.

Она вспомнила, как старый добрый сирдх Хок заключал тот самый «уговор» с Фло ‒ торжественно, как взрослые заключают договоры. Как девочка кивнула, положив руку на его ладонь. И как мороз пробежал у Гвенды по спине, когда Фло впервые назвала ее «мамой» ‒ с таким доверием, таким спокойствием, будто это было само собой разумеющееся.

Как они покидали особняк ‒ тихо, торопливо, в страхе ожидая появления убийцы из-за угла. Тишина тех коридоров, шелест платьев, скрип дверей ‒ все отпечаталось в памяти.

‒ Мам… ‒ голос Фло выдернул ее из воспоминаний. ‒ А Маэл все-таки придет?

Гвенда очнулась, посмотрела на девочку.

‒ Думаю, он уже спит, милая. Но если хочешь, я расскажу тебе сказку.

‒ Истории Маэля все равно интереснее, ‒ зевнула Фло, уткнувшись в подушку.

Гвенда тихо улыбнулась.

‒ Доброй ночи, моя принцепина, ‒ прошептала она и нежно погладила девочку по волосам.

Фло что-то пробормотала во сне, и Гвенда наклонилась, задула свечу. Комнату окутала темнота, лишь из-за окна тянулся тонкий луч луны, касаясь кровати ‒ будто сама ночь склонялась над дочерью принцепса, храня ее сон.

***

Маэл ‒ или Внук, или, как любил сам о себе шутить, «тот, у кого нет имени, потому что жизнь все равно забирает его раньше» ‒ стоял у подножия узкой лестницы, ведущей на чердак. В руке он держал свечу, едва освещавшую пыльные доски под ногами и клубы паутины, что свисали с перекладин, словно старческие бороды.

Он колебался ‒ не то от усталости, не то от любопытства, но в итоге толкнул люк плечом, и тот нехотя поддался, выпустив тусклый запах запустения, старой древесины и мышиного помета.

Чердак оказался низким, просторным и заваленным вещами: сундуки, старые стулья, мешки, свертки, ящики без крышек, покрытые толстым слоем пыли. Маэл поднял свечу повыше. Пламя дрогнуло, и среди хаоса начали проступать очертания: тканевые рулоны, поблескивающие серебряные кубки, чьи-то поношенные сапоги, разбитый футляр от скрипки, даже потускневший кирас с вмятинами.

Он нахмурился.

‒ Вот тебе и лесорубы, ‒ пробормотал он, осторожно поддевая ногой тяжелый мешок. ‒ Ага. Лес рубили... вместе с купцами, похоже.

Любопытство взяло верх. Юноша опустил свечу ближе к полу, рассматривая клейма на ящиках. Несколько из них были свежими, с гербом торговой гильдии из Терантиса. Один даже имел сургучную печать ‒ треснувшую, но читаемую.

Маэл тихо присвистнул.

‒ Гауф... или его ребята, не иначе.

Он открыл крышку ближайшего ящика. Внутри ‒ женские платья, тонкие серебряные ложки, порванные перчатки, пара кружевных платков. Все вперемешку, без порядка, словно грабители торопились, хватали что под руку.

Свеча потрескивала, стекая воском на его пальцы. Маэл задумчиво почесал левое ухо ‒ привычный жест, когда он размышлял.

‒ Значит, старик был прав... грязь прячется не только в лесу.

Он не заметил, как за его спиной послышалось легкое движение ‒ как будто кто-то ступил на доску, стараясь не скрипнуть. Тень метнулась среди хлама, едва различимая в слабом свете.

Маэл продолжал рассматривать находку.

‒ Если рассказать Деду... ‒ начал он, но фраза оборвалась, когда что-то тяжелое, холодное и безжалостное ударило его по затылку.

Свеча выпала из рук, полетела вниз, ударилась о доску и погасла, выпустив тонкую струйку дыма.

На миг в чердаке повисла тишина ‒ густая, как сама тьма. Потом раздался короткий выдох, звук падающего тела... и все стихло.

Чердак вместе с сознанием Маэла погрузился во мрак.

Глава 11 Огонь и пепел

Настала глубокая ночь. Все свечи были погашены и дом погрузился в темноту.

В конюшне пахло сеном, лошадиным потом и сыростью старого дерева. Слабый свет фонаря колебался от сквозняка, выхватывая из темноты пыльные балки и тускло поблескивающие подковы. Возле телеги с массивным ящиком стояли двое гвардейцев. Один ‒ высокий, плечистый, молчаливый, с каменным выражением лица, будто о чем-то задумался; другой ‒ ниже ростом, юркий, с не покидающей лица улыбкой.

Эндрик, как обычно, не мог молчать.

– Вот тебе говорю, Сенрик, – он зажестикулировал руками в подтверждение своих слов, – он был, как скала! Громила вдвое меня шире, топор с ладонь толщиной! Я уж думал, конец пришел, а тут – бац! – и я ему под дых!

Сенрик молча кивнул.

– Под дых, говорю, прям точно, – не унимался Эндрик, оживленно щелкая пальцами. – Топор уронил, глаза вылупил, а я ему – эфесом! – и готов! Даже Гауф бы позавидовал, если б видел!

– Угу, – пробормотал Сенрик, не поднимая взгляда.

– А потом, – Эндрик взмахнул рукой, задевая фонарь, – еще один на меня прыгнул, из кустов! Маленький, юркий, как хорек. Ну, думаю, теперь-то конец, но нет! Ха! Я его сапогом в грудь, тот полетел в телегу – и вырубился!

Сенрик чуть приподнял бровь.

– В телегу?

– Ну… почти в телегу, – признал Эндрик и быстро добавил: – Главное, что упал красиво.

В конюшне зашуршали лошади, фыркнули, переступая с ноги на ногу. Где-то за стеной ухнула сова. Эндрик на секунду притих, прислушался и снова зашептал:

– Тихо тут, да? Прям слишком тихо. Не люблю я такую тишину. Всегда перед чем-то.

– Перед чем? – спросил Сенрик, не оборачиваясь.

– Да кто ж знает? – пожал плечами Эндрик. – Может, буря, может, неприятности. Обычно, когда слишком спокойно, жди беды.

Сенрик коротко кивнул.

– Беда уже рядом, – произнес он негромко.

Эндрик глянул на него, хотел что-то спросить, но в этот момент где-то в темноте послышался глухой звук, словно упало что-то тяжелое. Оба вскинули головы.

– Слышал? – шепнул Эндрик.

Сенрик медленно опустил руку на эфес меча.

– Слышал.

В конюшне было тихо ‒ слишком тихо. Только храп лошадей да слабое потрескивание фонаря. Сенрик успел шагнуть к двери, когда из тьмы сбоку, между стойлами, метнулась тень. Блеснул металл. Короткий, влажный звук.

Сенрик охнул ‒ будто удивлен, не испуган. Шагнул назад, хватаясь за бок, и на миг Эндрик увидел рукоять кинжала, торчащую из-под его ребер. Но Сенрик не упал. Он рванулся вперед, обхватив нападавшего за плечи, и они оба рухнули в солому. Фонарь с глухим звоном упал, и огонь, как живая тварь, скользнул по сухим стеблям.

– Сенрик! – выкрикнул Эндрик, но не успел сделать и шага ‒ чья-то веревка накинулась ему на шею.

Он захрипел, упав на колени. Петля сжалась, впиваясь в кожу. Горячее дыхание за спиной, запах пота и дыма. Эндрик рванулся, но петля лишь затянулась сильнее. В глазах потемнело.

Судорожно хватая воздух, он нащупал рукой что-то горячее ‒ вспыхнувшую солому. Не думая, схватил горящий пучок и швырнул его назад, туда, где чувствовал тело противника.

Послышался хриплый вопль. Петля ослабла. Эндрик, судорожно глотая воздух, вскочил, обернулся ‒ и в тот же миг получил удар. Кинжал вошел под ребра, пониже сердца. Эндрик застыл, словно не веря, что это с ним. Перед ним стоял третий брат ‒ с перекошенным лицом и горящими глазами.

‒ А ведь гадалка предсказывала, что я умру в объятиях красотки… ‒ усмехнулся гвардеец.

Эндрик попытался взмахнуть рукой, но силы покинули его. Он качнулся, оперся о стену, и рухнул рядом с тлеющим сеном.

Сенрик, задыхаясь, отполз в сторону. Один из братьев, с разбитой челюстью, пытался подняться, но Сенрик собрал остатки сил и со всего размаху ударил его кулаком в лицо. Хрустнуло. Тело безвольно обмякло. Он хотел подняться ‒ успеть добить того, что ударил Эндрика, но вдруг почувствовал резкую боль в спине. Холодное лезвие вошло под лопатку.

Сенрик вздрогнул, будто споткнулся, и рухнул рядом с телом своего противника.

Казим тихо кричал от боли, прикрывая ладонью левый глаз, куда угодила брошенная горящая соломинка.

Надор, убедившись, что лежащий на земле Фират жив, бросил коротко:

‒ Хватит орать!

Казим зло пнул тело Эндрика, хрипло выкрикнув:

‒ Он же прожег, сожри его тьма, глаз!

‒ Ныть будешь потом, ‒ отрезал Надор, кинул брату связку отмычек и кивнул на ящик у стены. ‒ Давай, отпирай.

Сам он тем временем схватил какую-то дерюгу и стал сбивать ею подступающее пламя. Дым щипал глаза, крыша трещала. Огонь уже лизал балки, конюшня наполнялась дымом, а над всем этим стояли, тяжело дыша, двое из братьев, с безумным блеском в глазах.

Снаружи уже слышались голоса ‒ сначала отдельные, потом все громче и ближе:

‒ Тревога! Пожар!

‒ Быстрее! ‒ рявкнул Надор.

‒ Не выходит! ‒ Казим отчаянно возился с замком. ‒ Замки не простые!

‒ Тогда уходим.

Казим бросил бесполезные отмычки. Вместе с Надором они подхватили стонущего Фирата и рванули на улицу, на свежий воздух. Прямо перед ними, будто из-под земли выросли, стояли гвардейцы. Босиком мундиры на плечи накинуты кое-как.

Братья замерли. Один миг ‒ и Фират глухо упал на землю. Надор поднял руки, следом Казим.

Беорн, что стоял впереди, глянул им за спины, в огненный проем ворот. А там... в свете пламени... лежали его мертвые товарищи. В соломе, в крови.

Лицо у Беорна тут же стало каменным, а потом его перекосило от такой ярости, что страшно стало. Глаза потемнели. Он молча шагнул вперед, не дав им и пикнуть. Меч в его руке только сверкнул. Два резких, точных удара ‒ раз, и два. Хруст костей, звук рвущейся плоти... и оба брата рухнули на землю. Замертво.

‒ Быстро, выведите лошадей! ‒ крикнул Кройцвальд, голос его почти утонул в треске пламени. ‒ Телегу тоже! И ящик не забудьте! Остальные ‒ ищите, чем тушить, пока огонь не перекинулся на дом!

Гвардейцы метнулись в стороны. Этельбальд, схватив поводья ближайшей пары, повел их к воротам, крикнув кому-то, чтобы открыл путь. Остальные, кашляя от дыма, ринулись искать ведра.

Финн и Жан, не дожидаясь приказа, присоединились к ним.

‒ Колодец где-то должен быть! ‒ крикнул Финн. ‒ Я видел бочку у сарая!

‒ Бери ее, ‒ отозвался Жан, прикрывая рукавом рот и глаза.

Во дворе царил хаос: пламя било в ночь, искры летели над крышами, а дым клубился, будто живой. Вынесли тела двух гвардейцев.

Над всем стоял жар и треск, будто сама земля кипела.

Этельбальд снова появился у ворот, ведя выведенных лошадей. На телеге лежал тот самый ящик ‒ почерневший от копоти, но целый.

‒ Есть! ‒ крикнул он, отгоняя взбесившуюся кобылу. ‒ Осталось еще пара внутри!

Он обернулся к Кройцвальду, тот покачал головой:

‒ Отставить! Всех все равно не спасти!

Но Этельбальд, не раздумывая, нырнул обратно в дым.

‒ Я их не оставлю! ‒ крикнул он

‒ Этельбальд! ‒ рявкнул декурион, но было бесполезно. Гвардеец уже исчез в дыму.

В конюшне уже почти ничего не было видно ‒ стены горели, воздух шипел, доски падали с потолка. Лошади ржали, хрипло, по-звериному. Он добрался до стойла, нащупал уздечку, потянул. Одна лошадь выбралась, другая ‒ упала, не поднимаясь.

‒ Вставай, милая! ‒ прошептал он, погладив ее за гриву.

Ответом было лишь испуганное ржание. Огонь уже полз по балкам над ним.

‒ Этельбальд! ‒ крикнул кто-то снаружи. ‒ Выходи!

Но он не услышал. Только толкнул дверь, вытолкал одну лошадь наружу и хотел вернуться за вторую, когда потолок вдруг прогнулся и с грохотом рухнул вниз.

Вспышка света, треск, рев пламени.

Кройцвальд и Финн, стоявшие ближе всех, бросились вперед, но их отшвырнул жар. В облаке искр и дыма все исчезло.

‒ Этельбальд! ‒ выкрикнул Финн. ‒ Этельбальд!

Ответа не было. Лишь пламя, пожиравшее остатки крыши, и запах паленой шерсти.

Кройцвальд стоял, стиснув кулаки, потом коротко сказал:

‒ Поздно. Спасайте дом.

Он не кричал ‒ только сказал тихо, но так, что все услышали.

***

Маэл очнулся от боли в затылке и от того, что под щекой кололась шершавая доска. Голова гудела, будто в ней перекатывались камни. Сухой вкус веревки во рту напомнил, где он находится – и в каком положении.

Он дернулся, пытаясь пошевелиться, но тело отозвалось тупой болью. Руки стянуты за спиной, запястья жжет, ноги связаны в щиколотках. Попробовал крикнуть – из горла вырвался только глухой хрип, кляп не давал издать ни слова.

Некоторое время он просто лежал, глотая тяжелый воздух. Где-то снизу слышались голоса, глухие, будто из-за стен, и треск – похожий на шум огня. Маэл моргнул, давая глазам привыкнуть к темноте. Сквозь щели между досками чердака пробивались тонкие струйки света – оранжевые, дрожащие.

Пахло гарью.

Он стиснул зубы. Нужно было выбраться.

Перевернувшись на спину, Маэл согнул колени и, проявив ловкость, которой сам от себя не ожидал, перекинул связанные руки через ноги вперед. Он застонал, чувствуя, как в плечах что-то хрустнуло, но теперь руки были перед ним. Уже легче.

Он немного полежал, выравнивая дыхание, потом сел. Осмотрелся. Чердак был тот же – низкий, пыльный, с кучей старого хлама, мешками и сломанным стулом у балки. В дальнем углу темнел сундук, рядом валялся обломок бочки и старая сеть.

Он ощупал правый сапог. Стилет пропал.

Маэл начал ползти – на коленях, подпрыгивая, как связанный зверь. Доски под ним тихо скрипели, а где-то внизу что-то грохнуло. Он замер. Потом снова двинулся.

У балки он заметил ржавый серп. Рукоять сгнила, но лезвие еще сохраняло острый край. Маэл, задыхаясь, прислонился к доске и, ловко просунув запястья под углом, стал тереть веревку о зазубренный металл. Работа шла медленно, руки сводило, пот заливал глаза, но он не останавливался.

Минуты тянулись мучительно. Потом вдруг – треск, и веревка лопнула. Маэл выдохнул с облегчением. Снял кляп, массируя онемевшие щеки, и наконец развязал ноги.

Он встал, покачиваясь. Ноги дрожали, но тело слушалось. У двери на чердак валялся нож – старый, с облупленной рукоятью. Он поднял его, проверил лезвие пальцем и, не раздумывая, сунул за голенище сапога.

Пламя снаружи стало видно отчетливее – где-то возле дома явно что-то горело. Маэл уже собирался уходить, когда взгляд зацепился за предмет в углу.

На балке висел арбалет. Старый, но натянутый. Под ним – три болта в потрескавшемся кожаном колчане.

Он подошел, снял оружие, проверил тетиву – сухая, но еще держит. Колчан с болтами повесил на плечо.

– Пригодится, – шепнул он себе.

Маэл подошел к люку, осторожно приоткрыл крышку.

Он выждал мгновение, потом тихо спустился вниз – в коридор. Где-то снаружи дома плясали отсветы пламени и слышался крик тревоги.

Маэл скользнул вдоль стены, держа арбалет наготове, и растворился в тени.

***

Гвенда проснулась от глухого стука в дверь. Несколько ударов ‒ настойчивых, но сдержанных. Она подняла голову, зевая, и только теперь вспомнила, что уснула прямо в кресле у кровати.

Свеча на тумбе давно догорела. В темноте еле светился угол штофной занавески, а под ней, в пуховой кровати, тихо посапывала Фло, прижав к груди любимую игрушку.

Стук повторился.

Гвенда нахмурилась, взяла новую свечу, зажгла ее, прикрыв ладонью дрожащий огонек, и, стараясь не шуметь, подошла к двери.

‒ Кто там? ‒ шепотом спросила она.

‒ Это мы, ‒ ответил знакомый голос. ‒ Тарга и Боро.

Она приоткрыла дверь, впустила их и приложила палец к губам:

‒ Тише. Девочка спит.

Стражи Солнца вошли в комнату. Лица у обоих напряженные, в глазах тревога. Гвенда повела их к дальнему углу, где свет свечи не доставал до кровати.

‒ Что случилось?

‒ На нас напали, ‒ ответил Боро, глухо. ‒ Судя по всему, братья-лесорубы. Остатки шайки Гауфа.

‒ Где чудовище? ‒ спросила она, и в голосе прозвучала сталь. ‒ Шеши?

Тарга обменялся взглядом с напарником.

‒ Кажется… он с ними.

‒ Что? ‒ губы Гвенды побелели.

Ответа не последовало ‒ только тяжелый, глухой звук, будто снаружи кто-то ударил в дверь всем телом. Потом еще раз. И еще.

‒ Назад! ‒ резко скомандовал Тарга.

Деревянный замок треснул. С треском вылетел язычок задвижки, и дверь, сорвавшись с петель, распахнулась.

В проеме стоял он.

Крак.

Шеши. Его широкие плечи заполняли всю раму двери. Пламя свечи дрогнуло, выхватив из тьмы его лицо ‒ искаженное гневом, с глазами, в которых полыхал какой-то неестественный свет.

Фло вскрикнула во сне, проснулась ‒ и увидела его. Маленькая, в белой ночной рубашке, она вскочила на кровати и закричала от страха.

Гвенда шагнула между ней и чудовищем, схватив с тумбы массивный канделябр. Серебряный, тяжелый ‒ но все равно жалкий против такого противника.

Тарга выхватил меч. За ним ‒ Боро.

‒ Не делай глупостей, ‒ тихо сказал Тарга. ‒ Мы просто заберем девочку.

Крак зарычал, гулко, грудным звуком, и произнес:

‒ Сделку отменяю.

‒ Это твой выбор, ‒ пожал плечами Тарга.

И прежде чем кто-либо успел двинуться, он вдруг шагнул вперед и резким движением всадил меч в грудь Гвенды.

Она даже не вскрикнула ‒ только выдохнула, глядя на него с изумлением. Канделябр выпал из рук, покатился по полу.

Фло закричала.

Крак взревел ‒ дико, почти звериным ревом.

‒ Прячься, шак-кари! ‒ рявкнул он, бросаясь вперед.

Одним прыжком он оказался у Тарги, обхватил того за голову и с треском свернул шею. Тело повисло, как тряпка. Крак выдернул из его руки меч, обернулся к Боро.

Тот стоял у двери, держа перед собой Фло, как щит. Меч у ее горла.

‒ Не подходи! ‒ выкрикнул он. ‒ Еще шаг ‒ и я…

‒ Зачем? ‒ прорычал Крак, двигаясь вперед. ‒ Мы все сегодня умрем, не так ли?

Боро замер, глаза метнулись ‒ от шеши к девочке, потом вниз. Он хотел что-то сказать, но вдруг его тело выгнулось дугой. Из груди вышел острый, узкий клинок.

Он хрипнул, уронил меч и осел.

За ним стоял старик.

Дед. Его глаза горели в полумраке, в руке ‒ короткий кинжал, блестящий от крови. Он медленно вытащил клинок и сказал хрипло:

‒ Рак-тох-Сур, ты сделал верный выбор.

Крак посмотрел на него исподлобья, хмыкнул.

‒ Не знаю, старик, что правильнее ‒ то, что я сделал, или то, что я не сделал.

Фло, плача, вырвалась из рук мертвого Боро и бросилась к нему. Он отбросил меч, подхватил девочку, прижал к себе.

Лицо, искаженное яростью, постепенно смягчилось. Вместо гнева на нем осталась только усталость и обреченность.

Огонь, пылавший где-то внизу, окрасил стены спальни красным. Пахло гарью. Снаружи кричали люди, где-то рушилась крыша, и весь дом дрожал.

В спальню вошла Энна ‒ босиком, с наспех накинутым халатом. Увидев кровь, тела и шеши, стоящее посреди комнаты, она прижала ладони к губам, чтобы не закричать.

Гвенда стонала, пошевелившись на полу. Лицо ее побледнело, губы посинели. Она пыталась поднять голову, водила глазами по комнате, ища кого-то.

‒ Фло… где… ‒ прошептала она.

Дед осторожно взял девочку из рук Крака и передал Энне.

‒ Уведи ее, ‒ сказал он тихо, но так, что спорить было невозможно.

Фло, вся в слезах, цеплялась за него руками.

‒ Что с Гвендой?.. ‒ всхлипнула она. ‒ Гвенда, встань… пожалуйста…

‒ Все будет хорошо, птичка, ‒ прошептала Энна, уводя ее к двери. ‒ Она просто устала… ей нужно отдохнуть.

И поспешно вышла, прижимая Фло к себе.

Дед опустился рядом с Гвендой. Посмотрев на рану ‒ глубокую, чуть ниже груди, ‒ он сразу понял, что помочь уже нельзя.

Гвенда, собрав последние силы, нащупала под лифом тонкий конверт, промокший от крови.

‒ Отвези… ‒ дыхание сбилось. ‒ Отвези ее к Эдилии… в Сиферей. Это… сестра… моей хозяйки… Она… знает… что делать…

Дед молча кивнул и бережно взял письмо.

Гвенда повернула голову к Краку, стоявшему неподвижно, словно каменная статуя.

‒ Прости, ‒ прошептала она, ‒ я… не доверяла тебе. Напрасно…

Крак опустил голову и издал низкий, хриплый звук ‒ знак скорби у его народа.

‒ Из меня вышла никудышная мать, ‒ усмехнулась Гвенда, и тонкая струйка крови потекла по подбородку. ‒ Даже понарошку не справилась.

‒ Не говори так, ‒ тихо ответил Дед, ‒ она звала тебя мамой, значит, все было правильно.

Гвенда слабо улыбнулась.

‒ Я так боялась этого слова… ‒ прошептала она, закрывая глаза. ‒ А теперь буду скучать…

Ее дыхание затихло.

Дед склонил голову и зашептал молитву ‒ странную, древнюю, давно забытую людьми. Слова текли, будто из другого времени: тяжелые, скорбные, наполненные силой. Крак слушал, не дыша, и удивленно приподнял брови ‒ имя, которое старик произнес в конце, было известно очень немногим.

Тишина висела тяжелым саваном. И вдруг ее разорвали крики снаружи ‒ громкие, злые, и звон мечей среди них. Потом раздался знакомый голос, хриплый и насмешливый:

‒ С’кар Тэ’лиа! Ра’ша! ‒ ревел Лед. ‒ М’хар сшар, нэ м’хар с’хек!

Дед медленно поднялся, глядя в сторону окна, где за занавеской колыхался отсвет огня.

«Алый Лис! Выходи! Умри как воин, а не как трус!» ‒ вот что это значило.

Он вздохнул, коснулся пальцами лба Гвенды и тихо сказал:

‒ Ну что ж, старая песня еще не спета до конца.

И вышел навстречу голосу.

Глава 12 Последний танец

Двор полыхал отблесками пожара. Огненные языки пожирали остатки конюшни, искры летели в небо, и в этом свете стояли ‒ напротив друг друга ‒ два отряда.

С одной стороны ‒аксаи, чуть более дюжины фигур, закутанных в пепельные плащи; глаза под капюшонами светились отражением пламени. С другой ‒гвардейцы, покрытые копотью, с клинками наголо, растерянные, но готовые умереть.

Между ними ‒ выжженная полоса земли, где недавно горели балки и падали стены. Воздух дрожал от жара и тишины.

Из дверей дома вышел Дед. Он шел медленно, опираясь на свой посох, будто каждый шаг давался с трудом. Лицо его казалось утомленным, седина серебрилась в огне, но глаза ‒ спокойные, глубокие ‒ смотрели прямо на того, кто стоял впереди аксай.

Лед.

Он сделал шаг навстречу, с хищной плавностью, и криво усмехнулся. Пламя обвело контуры его лица ‒ высокие скулы, холодный рот, глаза цвета пламени.

‒ Алый Лис все тот же. Плут, убийца, чьи руки в крови моих братьев. Губитель душ, ‒ произнес он на языке сирдхов, его голос звучал как треск льда в морозную ночь.

Дед слегка склонил голову, не теряя спокойствия. Он все еще держал посох двумя руками, опираясь на него, как на костыль.

‒ Вот он, я. Говори, Лед, чего ищешь ты? ‒ ответил он на том же плавном мелодичном наречии.

Люди не понимали, о чем шла речь. Только Кройцвальд, стоявший сбоку, уловил обрывки ‒ «душ», «убийца», «кровь», ‒ но не стал вслушиваться. Его внимание было приковано к аксай, они стояли напряженно, как натянутые тетивы.

Лед чуть наклонил голову, усмехнулся уголком губ:

– Отдай ящик, старый лис. Отдай ‒ и я пощажу этих людей.

Дед тихо усмехнулся, морщины на лице дрогнули.

– Пощадишь? Значит, настала Великая Тьма, раз самый безжалостный из Вэй’Кааров вдруг говорит о милосердии.

Лед пожал плечами, словно не желая спорить:

– Все мы ходим под луной.

Дед посмотрел на него пристально, и голос его стал тише, но холоднее:

– Некоторые ‒ предпочитают прятаться в ее тени.

На миг лицо Льда исказилось ‒ едва заметный спазм ярости прошел по скулам. Но он быстро овладел собой и ответил ровно:

– Не тебе, Алый Лис, судить об этом.

Дед кивнул, едва заметно, словно соглашаясь:

– Ты прав. Всех нас рассудит Мать Луна.

Лед сделал шаг ближе. Пламя конюшни осветило его лицо ‒ белесую кожу, чуть дрожащие от жара губы. Но голос его стал мягче, почти примиряющим:

‒ Зачем нам ссориться, Са’ра-Кар? ‒ сказал он на языке сирдхов, назвав Деда по старому имени. ‒ Мы оба ‒ Дети Луны. Зачем проливать кровь друг друга, нарушая равновесие, что держит этот мир от падения в хаос?

Дед не ответил сразу. Он чуть изменил хват посоха, словно уставший путник, что ищет опору, и произнес негромко:

‒ Равновесие, говоришь... Но ты и сора Анора давно забыли о нем. Вы следуете лишь за жаждой крови, не за волей Луны.

Глаза Льда сверкнули. Холодный блеск в них на миг стал живым, опасным.

‒ Не будет равновесия, пока по земле наших предков бродят алины! ‒ прошипел он, вложив в последнее слово презрение.

Слова Льда прозвенели над двором, словно клинок по стеклу. Даже те, кто не понимал языка, знали, что означало последнее слово. Кто-то сжал кулаки, кто-то заскрежетал зубами. И лишь строгая военная выучка удержала гвардейцев от того, чтобы не начать битву.

«Алины» ‒ это прозвище, что сирдхи дали людям. Оно звучало как плевок, как приговор ‒ «низшие», «слепорожденные».

Дед, напротив, улыбнулся краешком губ.

Он знал, что добился своего ‒ Лед сорвался.

Теперь голос старика стал почти ласковым, с оттенком яда:

‒ Скажи, Лед, что же в этом ящике, а? Неужто аксай пали так низко, что стали охотиться за человеческим золотом? Или, может, это новая миссия ‒ грабить под покровом Луны?

Лед глубоко вдохнул, будто отгоняя ярость. Когда заговорил вновь, голос его был снова ледяным, безжизненным:

‒ В ящике ‒ Око Земли.

Дед не смог скрыть удивления. Его веки дрогнули, дыхание на миг сбилось.

Лед заметил это и усмехнулся ‒ тонко, с ядом:

‒ Что, сора Илейн ничего тебе не сказала?

Имя прозвучало, как удар.

Дед чуть опустил глаза, но промолчал.

Лед сделал шаг вперед, и в его голосе появилась фанатичная нота:

‒ У Аноры уже два из трех талисманов. Когда она получит Око Земли ‒ третий, последний, ‒ мы очистим землю наших предков от подлых алинов. И вот тогда наступит подлинное равновесие.

Пламя снова взвилось позади него, будто подчеркивая каждое слово.

Дед поднял голову, и впервые его голос зазвучал громко ‒ на языке людей:

‒ Этому не бывать!

Лед чуть склонил голову, с тем же ледяным спокойствием.

‒ Что ж, старик… вы все умрете этой ночью, ‒ тихо произнес он, переходя также на язык людей. ‒ И их кровь будет уже на твоих руках.

Молчание длилось одно-единственное сердцебиение ‒ перед тем как позади старика не раздался хриплый вопль. Дед оглянулся и увидел распростертое тело аксай, сжимающего в руке кинжал. Из шеи торчал болт от арбалета.

***

Маэл осторожно двигался по темному коридору второго этажа.

Пол под ногами поскрипывал, где-то за стеной потрескивали балки, отдаваясь глухим эхом. В воздухе стоял запах дыма и гари. Сквозь щели ставней просачивался лунный свет, смешиваясь с рыжим заревом пожара – этого хватало, чтобы различать стены и двери, но не больше.

Он шагал медленно, стараясь не шуметь. Пальцы сжимали древко арбалета так крепко, что побелели костяшки. Где-то внизу раздавались голоса – приглушенные, чужие.

Наконец он добрался до большой спальни и замер у порога.

Комната была залита тусклым, мерцающим светом. На полу распростерлись тела Тарга и Боро, а рядом – Гвенда.

Маэл сделал шаг вперед. Колени дрогнули.

Он опустился на одно колено, коснулся пальцами холодной руки женщины и тихо прошептал:

– Пусть старые боги примут тебя, кем бы ты ни была и во что бы ни верила.

Он не верил в Двуликого Халама.

Когда-то молился – и получал в ответ лишь несчастья.

Старые боги хотя бы молчали честно: не дали ничего хорошего, но и бед не послали.

Маэл поднялся. В груди что-то кольнуло, но не от страха – от гнева.

Он подошел к окну.

Во дворе, в отсвете пламени, Дед стоял напротив Льда. Их разделяли десяток шагов и целая жизнь. Оба были неподвижны, словно статуи, и только ветер шевелил плащи.

Маэл прищурился, переводя взгляд – и заметил движение.

Из-за угла дома, пригибаясь, выскользнула тень. Один из аксай, с коротким изогнутым кинжалом в руке, осторожно приближался к старику со спины.

Юноша замер, чувствуя, как кровь гудит в висках.

Он поднял арбалет, прижал приклад к плечу, задержал дыхание.

Свет пламени выхватил из темноты бледную кожу и острый блеск стали.

Внизу, словно нарочно, Дед поднял голову и произнес громко:

– Этому не бывать!

Маэл нажал на спуск.

Тетива звонко рванулась вперед.

Болт ударил точно в шею. Аксай дернулся, будто наткнулся на невидимую стену, и рухнул ничком, издав хриплый вопль.

Маэл отпрянул от окна, спрятавшись за стену. Сердце билось в горле.

Он быстро натянул тетиву, вставил второй болт, пальцы дрожали.

Внизу раздались выкрики, звон стали – и над всем этим взвился голос Льда, холодный, как зимний ветер.

Маэл сжал зубы, прислонился к стене и глубоко вдохнул.

Он знал – сейчас начнется бой.

Маэл вздрогнул от крика.

Женский голос, срывающийся от ужаса – и детский плач.

Он рванул к лестнице и почти сразу увидел их.

Энна стояла у длинного стола посреди комнаты, прижимая к груди Фло. Девочка кричала, а напротив, в нескольких шагах, двигался аксай – бледное лицо, холодные глаза, блестящий кинжал в руке. Он шел плавно, осторожно, как волк, приближающийся к добыче.

Стол между ними служил единственной преградой.

Они кружили – шаг, поворот, шаг – будто в мрачном танце.

Маэл понял – еще миг, и аксай просто опрокинет стол, а дальше все закончится.

Он вскинул арбалет.

Времени прицеливаться не было.

Щелкнула тетива, вспыхнула искра – болт ударил в бедро.

Аксай лишь слегка поморщился. Даже не вскрикнул.

Он просто повернул голову, словно удивился укусу комара.

Маэл отпрянул, пытаясь перезарядить оружие, но тут из входной двери вбежал Финн.

Он не кричал – просто бросился, что есть силы, и ударил плечом в грудь противника.

Оба рухнули, стол с грохотом опрокинулся, покатив посуду и осколки на пол.

Кинжал аксай выронил – Финн схватил его первым и ударил.

Но сирдх был слишком быстр.

Он перекатился, вскочил, и уже в руке блеснул другой клинок.

Они сцепились, словно два зверя.

Финн рубил тяжело, широкими, неловкими движениями, но с яростью, от которой не отмахнешься. Аксай, напротив, бил коротко, точно – будто танцевал. Металл звякнул о металл, воздух резали шипящие вдохи.

Финн поймал момент – нырнул под руку врага и, не раздумывая, вогнал кинжал под ребра.

Аксай вздрогнул, глаза его расширились, и он без звука осел на пол.

Финн, тяжело дыша, обернулся. Энна стояла у стены, бледная, сжимая девочку.

Он подошел, мягко взял жену за плечо.

– На кухню, – прошептал. – Тихо. Не выходи.

Он повел их через коридор, не выпуская из руки окровавленный клинок.

Когда они дошли до двери кухни, он повернулся и тихо добавил:

– Запрись. Я сейчас…

Он не успел договорить.

С порога дома, из темноты, что-то сверкнуло – и вонзилось ему в спину.

Финн выдохнул коротко, с удивлением, как будто его просто толкнули.

Энна вскрикнула, прижав девочку.

Финн еще держался, стоя на коленях, одной рукой упираясь в пол, другой – толкая дверь.

Лезвие торчало из-под лопатки, кровь стекала по рубахе.

– Прости… – губы его едва шевельнулись.

Он осел назад, глаза его помутнели.

Энна стояла, не двигаясь. Слезы катились по лицу, но она сжимала зубы, чтобы не закричать.

Фло, уткнувшись в ее плечо, всхлипывала, не понимая, что случилось.

В коридоре раздался шорох шагов.

Маэл, перезарядивший арбалет, выскочил из-за угла – и успел увидеть, как еще один аксай переступает порог, занося руку с кинжалом.

Он выстрелил.

Болт вонзился тому прямо в грудь. Тело качнулось и рухнуло навзничь, как пустой мешок.

Маэл бросил арбалет – болтов больше не было.

Он подбежал к двери кухни и, приложив палец к губам, показал Энне – тише.

Энна посмотрела на него – без слов, только страх.

Юноша закрыл за собой дверь и кинулся к порогу дома.

Потом достал из сапога нож и прижался к стене у входа.

Снаружи уже гремела сталь, кто-то кричал – начался бой.

Маэл знал – если выйдет сейчас – не выживет.

Что ж, пусть.

Деду пока придется обойтись без него.

Он сжал рукоять ножа и замер, прислушиваясь к звукам битвы за стеной.

Луна, дым, пламя – и ночь, в которой дышала смерть.

***

Двор взорвался криками. Мир, на миг замерший, рухнул в хаос.

Оглушительный треск, звон металла, визг лошадей, крики боли ‒ все смешалось в один ревущий поток. И среди этого, две фигуры одновременно выкрикнули ‒ каждая на своем языке, но с одинаковым смыслом:

‒ Ящик! ‒ рявкнул Кройцвальд.

‒ Ла’шкар! ‒ прорычал Лед.

Пятеро оставшихся гвардейцев сомкнулись вокруг телеги, где стоял черный, закопченный ящик. Клинки взвились, отражая отблески огня. Кройцвальд занял место впереди, стиснув зубы, отдавая короткие приказы:

‒ Держать строй! Не подпускать!

Аксаи налетели с обеих сторон ‒ ловкие, безмолвные, как тени, с собранными в косичку черными волосами на затылке бритых голов. Их клинки мелькали, словно белые змеиные языки. Каждый удар ‒ точен, каждый выпад ‒ смертелен. Гвардейцы, тяжело дыша, отбивали удары, пятясь к телеге.

Пламя от догорающей конюшни металось по лицам ‒ искаженным, черным от копоти, залитым потом. Лошади ржали, дергались.

Лед стоял чуть в стороне. Он не двигался, только наблюдал, сложив руки за спиной, словно судья на арене. Его глаза холодно следили за схваткой, отражая пламя, ‒ будто он измерял чью-то цену.

Пламя конюшни ревело, как зверь, и в этом багровом свете тени казались длиннее, чем сами люди.

Крак находился чуть поодаль от суматохи ‒ неподвижный, будто вырубленный из темного камня. Его глаза следили за Льдом и Дедом, но плечи были напряжены ‒ он готов был вмешаться в любой миг.

К нему подошел Жан. Неуверенными шагами, словно человек, который уже знает ответ, но боится его услышать.

‒ Где… где Гвенда? ‒ спросил он хриплым голосом. Не громко ‒ но так, будто каждая буква давалась ему с болью.

Крак медленно повернул голову. На его лице не было ни ярости, ни привычной каменной невозмутимости ‒ лишь тяжелая скорбь.

‒ Она… отправилась на встречу с предками, ‒ произнес он негромко, с той прямотой, что была свойственна его народу.

Слова повисли в воздухе, будто швырнули Жана грудью о стену. Тот замер. Лицо исказилось, словно его ударили ножом. Губы дрожали.

На несколько мгновений он просто стоял ‒ пустой, разорванный, потерявший смысл. Глаза помутнели… затем сузились, наполнились каким-то безумным, темным огнем.

Он не произнес ни слова. И просто развернулся.

Крак провожал его взглядом, чувствуя, как что-то внутри груди болезненно сжимается. И тихо, почти неслышно, сказал:

‒ До встречи на той стороне…

Жан тем временем уже шел сквозь дым ‒ прямо туда, где гвардейцы держались из последних сил вокруг телеги с ящиком. На них напирали аксай ‒ быстрые, точные, смертоносные.

Жан подобрал с земли кинжал ‒ чей-то потерянный, грязный, бесполезный для боя против таких противников. Но держал его так, будто это был клинок самого императора.

На миг аксай даже не заметили его. А потом он закричал.

Не слово ‒ лишь крик боли, ярости, отчаяния. То ли рев зверя, то ли вопль обреченного. И ринулся в гущу врагов.

Аксай, не ожидавшие появления нового противника, инстинктивно отпрянули ‒ доли секунды, но этого хватило. Жан в исступлении ударил ближайшего. Клинок вошел ему под ребра, почти до рукояти.

Аксай взвыл и упал на колени.

Но остальные уже приходили в себя. Один ‒ взмах. Второй ‒ шаг в сторону. Третий ‒ холодное, точное движение руки.

И в следующую секунду Жан согнулся, словно от сильного толчка, и осел на землю. Лезвие под его ребрами едва блеснуло в огне.

Он упал на бок. Не вскрикнул. Улыбнулся едва заметно ‒ будто наконец догнал ту, с кем жил всю свою жизнь.

Воспользовавшись заминкой, один из гвардейцев с рыком рубанул ближайшего аксай, ранив того в шею, другой проткнул второго. Но аксай сомкнули ряды и снова пошли в наступление ‒ быстрые, холодные, неумолимые.

Жан лежал на земле, неподвижный. И в пламени пожара никто, казалось, даже не заметил его смерти.

Бой снова сомкнул зубы ‒ и поглотил его так же, как многих других этой ночью.

Где-то рядом гвардеец Беорн получил удар в плечо, споткнулся, но устоял. Он не заметил, как неподалеку шевельнулся Фират.

Тот медленно приподнялся с земли, пошатываясь. Глаза его были мутны, губы дрожали, но в руке он уже сжимал короткий нож, припрятанный в сапоге. Пламя и тени играли на его лице, делая его похожим на призрак.

Он огляделся ‒ на него никто не смотрел. Все были заняты боем. Тогда Фират шагнул вперед. Еще шаг. Еще. Никто не заметил.

Он подошел к телеге и вонзил нож Беорну под лопатку ‒ точно, резко. Гвардеец выдохнул, выгнулся, попытался обернуться ‒ и рухнул на землю.

‒ Это тебе за моих братьев, гад! ‒ зло прошептал лесоруб.

Фират вскочил на телегу. Крикнул лошади ‒ сипло, безумно:

‒ Но-о-о!

Колеса скрипнули, земля задымилась под копытами. Телега дернулась, пошла, с каждым рывком набирая скорость. Ящик глухо ударился о борт, едва не выскользнув.

Кройцвальд обернулся, не веря глазам:

‒ Во тьму Ока! Держите лошадей!

Обезумевших животных было уже не остановить.

‒ За ним! ‒ заорал декурион, вырываясь из боя.

Гвардейцы и аксай почти одновременно рванули следом ‒ один из аксай оказался ловчее всех и, махнув через забор, уже почти догнал уносящуюся телегу.

Лед все так же стоял. Он не двинулся с места ‒ только посмотрел вслед телеге, медленно поднял руку и сделал короткий жест. Двое аксай тут же сорвались с места, бросившись вдогонку.

В то же самое время, у сгоревшей конюшни, Годрик и Освин наткнулись на трех привязанных, оседланных лошадей ‒ позади старой лесопилки. Кони били копытами, мотали головами, глаза у них были белые, как у безумцев.

‒ Гляди-ка, ‒ выдохнул Освин. ‒ Наши лесорубы, видать, все заранее приготовили.

‒ Тогда и мы не опоздаем, ‒ отозвался Годрик, отвязывая поводья.

Они вскочили в седла. Кони сорвались с места ‒ по грязи, по дыму, по дороге, что уходила в темный лес.

‒ Спорим, я догоню первым! ‒ крикнул Освин сквозь ветер.

‒ Тогда с тебя кружка в трактире, если переживем! ‒ ответил Годрик, нагибаясь к шее коня.

Телега вылетела из двора, подскакивая на кочках. Лошади неслись вслепую, обезумевшие от крика и жара. Колеса визжали, ящик грохотал в кузове, едва не вылетая наружу.

Фират, стоя на коленях, отчаянно хлестал вожжами, глаза его блестели безумием и дымом. Внезапно за спиной, из тьмы, донесся глухой стук ‒ и кто-то, зацепившись за край телеги, с трудом подтянулся.

Леофрик.

Он ухватился за борт, выругался, вскарабкался внутрь и, отдышавшись, бросил взгляд на ящик.

‒ Лишь прическу испортил из-за тебя, ублюдок… ‒ процедил он сквозь зубы, поправив волосы.

Дорога круто уходила вниз. Впереди, меж черных силуэтов сосен, мелькала скачущая телега.

Двое аксай, посланных Льдом, мчались следом, почти не касаясь земли. Они бежали с неестественной легкостью, как тени, скользящие по ветру. Один подпрыгнул, ухватился за ось колеса, другой взметнулся следом ‒ и уже в кузове.

Фират обернулся, выругался, махнул ножом, но поздно. Аксай ворвались внутрь, один ударил ногой, сбив его на дно телеги.

Телега неслась по лесу, тряслась, билась о корни, сыпала щепу и грязь. И именно в этот момент Годрик и Освин догнали ее.

‒ Давай! ‒ рявкнул Годрик, вставая в стременах.

Оба вскочили почти одновременно. Доски застонали под тяжестью.

Началась резня в движении.

Мечи звенели, воздух разрезали короткие выкрики. Фират, опомнившись, бросился к краю, но один из аксай перехватил его за ворот и вогнал кинжал под ребра. Фират захрипел, выронил нож и сполз на доски.

Леофрик, перехватив меч обеими руками, встретил того же аксай. Клинки столкнулись. И в следующую секунду сталь вошла аксай в горло ‒ тот осел, захлебнувшись.

Другой аксай метнул короткий клинок ‒ лезвие впилось в грудь Годрику. Тот все же успел ударить в ответ, и противник, потеряв равновесие, вылетел из телеги. Падение было коротким, тупой удар о камень ‒ и тишина.

Освин сражался с последним аксай. Он двигался уже медленно ‒ кровь из раны на боку стекала по руке, меч дрожал. Аксай поднырнул под удар и воткнул лезвие ему в живот. Освин застонал, но, собрав остатки сил, схватил врага за плечи и потянул на себя, пронзая одним рывком.

Телега пошла юзом. Колесо ударилось о валун, треснуло ‒ и весь кузов подбросило.

Мир перевернулся. Кони заржали, телега взлетела и рухнула набок, с треском, с грохотом, с брызгами грязи.

Последний Аксай, пытавшийся спастись, попал под копыта ‒ удар, хруст, и тело исчезло в темноте.

Ящик, вылетев из телеги, упал на Леофрика. Тот успел лишь закрыть лицо рукой. Удар был тяжелым, глухим. Воздух вышел из груди ‒ и все стихло.

Лошади, хрипя, рвались из упряжи.

По дороге медленно катился обломок колеса.

***

Дым, обломки, огонь. На месте бывшей конюшни, искры летели в чернеющее небо, и яростный звон стали вплетался в треск обгоревших балок. Бой кипел так близко, что воздух дрожал от ярости и боли.

Вульфрик отбивал удары сразу двух аксай. Они кружили вокруг него, быстрые, бесшумные, как тени. Вульфрик дышал тяжело, кровь стекала по плечу ‒ один из ударов успел достать его. Но он не отступал.

Первый аксай рванулся вперед, клинок метнулся к горлу. Вульфрик успел ‒ отбил, но второй ударил снизу, полоснул по бедру.

Гвардеец сжал зубы, но стоял. Он развернулся, поднял руку и со всей силой вонзил меч под ребра первому аксай. Тот выгнулся, захрипел ‒ и рухнул.

‒ Вот тебе… ‒ прохрипел Вульфрик, но договорить не успел.

Второй аксай был уже за его спиной. Резкий, точный удар ‒ короткий холодный блеск клинка. Гвардеец застыл, будто споткнувшись, судорожно вдохнул ‒ и медленно рухнул на колени, а потом лицом в грязь. Аксай выдернул клинок и развернулся к следующей цели.

Тем временем, Дед рвался к Льду, посох в его руках светился тусклым отражением огня. Но путь преградили трое аксай ‒ стремительные, молчаливые.

Один нанес удар сверху. Дед отклонился, посох скользнул вдоль клинка, выбив противника из равновесия. Второй уже летел сбоку ‒ но вдруг громовой рык разорвал воздух.

Крак.

Шеши прыгнул в бой, словно выпущенная из арбалета стрела. Его изогнутый меч, взятый возле тела Тарга, прошел дугой и снес руку одному из аксай, второй едва успел отскочить.

‒ Держись, старик, ‒ бросил он сквозь зубы.

‒ Сдается, ты мне это говоришь слишком часто, ‒ пробормотал Дед, и на этот раз в его голосе действительно слышалась усталость.

Третий аксай кинулся к ним, но встретил кончик посоха Деда, который внезапно стал оружием ‒ удар в горло, резкий, хлесткий. Аксай отшатнулся, хватаясь за шею. И тут же Крак прикончил его.

Второй, еще державшийся, попытался ударить Деда в спину ‒ но Крак перехватил его запястье, сломал, как сухую ветку. Последовал удар головой ‒ и аксай обмяк, падая.

В это время Кройцвальд, заметив, что Лед полностью увлечен чужим боем, решил рискнуть. Он двигался бесшумно, как охотник. Лед стоял чуть в стороне, неподвижный, словно статуя, наблюдая за сражением Деда и Крака с его бойцами. Казалось, он получал огромное наслаждение от смертоубийства.

Еще несколько шагов…

Кройцвальд уже заносил меч ‒ но под его ногой предательски хрустнула обугленная щепка.

Все произошло мгновенно.

Лед развернулся, движение ‒ резкое, стремительное, нечеловеческое. Белая сталь мелькнула, как отражение луны в воде.

Кройцвальд замер, глядя на Льда, словно не понимая, что произошло. Капля крови медленно упала на землю.

А затем декурион рухнул, словно кукла, у которой перерезали нить.

Лед выдернул клинок, даже не взглянув на упавшего, и снова поднял взгляд на Деда.

Дед и Крак в это время добили последнего из троих, преграждавших путь. Старик тяжело опирался на посох, Крак вытирал кровь с лица рукавом.

Дед первым увидел тело Кройцвальда ‒ и Льда, что стоял над ним.

Его глаза сузились.

‒ Он твой, ‒ сказал Дед, глядя на аксай рядом.

‒ Знаю, ‒ ответил Крак коротко, и в его голосе звенел металл.

Он развернулся и пошел прямо на последнего из аксай, того, что только что убил Вульфрика. Тот стоял среди трупов ‒ один, раненый, но все еще опасный.

Серый плащ развевался, клинок был готов.

Крак шагал к нему, как идущий на казнь ‒ но казнь, разумеется, не для себя.

За его спиной Дед пошел к Льду.

И воздух между ними уже трещал от надвигающейся бури.

***

Пламя конюшни догорало неровными всполохами, бросая длинные, дрожащие тени.

Дед и Лед стояли напротив друг друга, почти не дыша. Казалось, весь хаос вокруг исчез. Остались только они.

Два старых воина. Два старых врага. Двое, когда-то стоявших плечом к плечу.

Лед первым разорвал тишину.

‒ Настало время нашего последнего танца, Са’ра-Кар, ‒ произнес он на языке сирдхов, и этот голос был неожиданно мягким, почти скорбным.

Дед кивнул, чуть склонив голову.

‒ Видимо, так и есть.

Лед сбросил плащ и капюшон. Бледный свет огня скользнул по его телу.

Он был старше, чем казался ‒ седая косичка, вырезанное временем лицо, худощавые, но стальные мышцы, и татуировки огня, тянущиеся от плеч до пояса, переплетающиеся, будто языки пламени живут в его коже.

На мизинце блеснуло кольцо с алым камнем ‒ крохотным, но зловещим.

Но главное ‒ его глаза. Желтые, горящие, как два угля в ледяной маске. Тот, где пламя и холод нашли общий дом.

Он сделал полшага вперед.

‒ Когда мы потеряли нашу дружбу, Са’ра-Кар? ‒ спросил он тихо, почти по-дружески.

Дед не моргнул.

‒ Ты это знаешь, Лед.

Тот кивнул. Но в голосе появилась хриплая нота.

‒ Ты вспоминаешь о Сей’Лоре?

Имя прозвучало, как удар по ветхому стеклу. Дед опустил взгляд ‒ на миг. Потом поднял его снова, и в глазах его загорелся холодный огонь.

‒ Не проходит и дня, чтобы я не проклинал ту самую ночь.

‒ …и тебя, ‒ добавил он спустя короткую паузу. ‒ Ша’Даор.

Имя Льда, настоящее, данное при рождении, среди ветвей древнего леса.

Лед кивнул еще раз ‒ коротко, твердо, словно ставя точку.

‒ Значит, все сказано.

Дед медленно взялся за свой посох. Повернул его ‒ и скрытый механизм щелкнул. Из верхнего конца он вытащил узкий, идеально сбалансированный кинжал. Клинок сверкнул, как осколок холодной луны.

Лед тоже приготовился. Он не вынимал меч ‒ лишь встал в стойку, опасно низкую, гибкую. Тело ‒ как натянутая струна.

Поединок начался.

И это не было похоже на бой двух стариков.

Они двигались стремительно, почти неслышно, словно ветер сталкивался с ветром.

Дед шагнул вперед ‒ Лед отступил, поворачивая корпус так, что удар Деда прошел в волосок от кожи.

Лед рванулся ‒ Дед извернулся, посох-рукоять послужил защитой, клинок Льда скользнул по дереву, не найдя плоти.

Они кружили друг вокруг друга, то сближаясь, то отступая, обмениваясь точными, смертоносными ударами.

Это было искусство, отточенное десятилетиями. Две тени в огненных отблесках. Два мастера, танцующие их последний танец.

И казалось, Дед побеждает.

Он уловил ритм Льда ‒ видел, где тот слишком глубоко уходит в выпад, где защищается привычным жестом, где отдает вес на заднюю ногу.

Еще миг ‒ и Дед нанес бы финальный удар.

Но Лед улыбнулся. Тонко. Почти нежно.

И, подставив руку под удар Деда, едва заметно коснулся его плеча мизинцем.

Шип, спрятанный в кольце, впрыснул яд.

Дед отшатнулся, сразу поняв, что произошло.

‒ …Хитрый пес, ‒ прошептал он, но без злости. Скорее с печальной, уставшей усмешкой.

Он попытался поднять кинжал ‒ рука дрогнула. Мир поплыл. Огонь смешался с тенями.

Колени ослабли, и Дед опустился на землю, как будто присел отдохнуть.

Лед стоял перед ним, молча наблюдая.

Дед попытался поднять голову.

‒ Похоже… на этот раз… я… ‒ выдохнул он, ‒ …проиграл.

Глаза его помутнели, но огонек упрямства еще не угас.

Лед смотрел на него так, будто перед ним был не враг… а какая-то давняя, потерянная часть жизни.

И ночь снова наполнилась ревом полным гнева.

Но между ними царила тишина.

***

Крак оттолкнул мертвое тело последнего аксай, которого только что разорвал на части, и повернулся ‒ как раз вовремя, чтобы увидеть, как Дед оседает на землю.

И Лед, стоящий над ним.

Слишком близко. Слишком спокойно. Слишком жив.

‒ Вэй’Каар! ‒ рявкнул Крак, его голос громыхнул, словно каменный обвал.

Шеши подбежал к ним огромными, тяжелыми прыжками. Огонь позади него трепетал, освещая его массивную фигуру ‒ широкие плечи, переплетенные мышцами руки, смуглую кожу, вспыхивающую оранжевыми бликами.

Он остановился в шаге от Льда.

‒ Сразись с равным, аксай, ‒ прорычал он, подняв клинок.

Лед медленно обернулся. Усмехнулся ‒ холодно, как всегда.

‒ Шэс-схи не ровня аксай, ‒ произнес он, будто констатируя факт. В его голосе не было ни злобы, ни страха. Лишь презрение.

Крак в ответ оскалил рот ‒ показывая ряд заточенных зубов, блеснувших в пламени.

‒ Сейчас узнаем, кто кому ровня, ‒ рыкнул он.

Этот бой не был похож на дуэль Деда и Льда. Не было тонких шагов, изящных уходов, клинков, поющих в воздухе.

Был грохот. Был удар тела о тело, как столкновение двух зверей в предутреннем лесу. Был вой и треск.

Лед, хотя и высокий для сирдхов, был ниже Крака почти на голову. Он двигался молниеносно, легко, словно кусок чистого льда скользил по гладкому камню.

Крак же был тяжелым. Массивным. Но ‒ невероятно быстрым для своего размера.

Это была битва грубой силы против изворотливости.

Лед метнулся первым, нырнув под руку Крака, стараясь достать шею ‒ но гребень шеши оказался слишком толстым, а сам Крак слишком опасным. Он развернулся всем корпусом, едва не снеся аксая, и меч мазнул воздух, оставив в столбе дыма чистый разрез.

Укол ‒ уход. Удар ‒ блок.

Лед порхал, как пчела. Крак ‒ как живой молот.

Шеши рычал, давил, теснил, и в конце концов, после особенно яростного выпада, рукоять меча Крака со всего размаху ударила по кисти Льда.

Клинок аксай вылетел из его пальцев и, вращаясь, улетел в сторону, впившись в землю.

В этот миг Лед изменился. Его глаза вспыхнули ядовито-желтым светом, он скользнул ближе, почти прильнув к телу Крака, и... ткнул его мизинцем в бок. Шип кольца вонзился в кожу.

Лед отступил на шаг, ожидая, как яд возьмет свое, как тяжелое тело рухнет ему к ногам. Он уже видел это раньше. Не раз. Не два.

Крак посмотрел на него.

И... улыбнулся. По-звериному. Широко.

‒ Кровь моих предков неуязвима для ваших жалких ядов, ‒ прогремел он, оттолкнувшись ногами так, что земля треснула под пятками.

Лед впервые потерял равновесие. Он понял все.

И конец тоже понял.

Он выпрямился. Сложил руки, будто в молитве, перед грудью. Закрыл глаза.

‒ Я лишь часть Великого Потока, ‒ произнес он на древнем языке. Голос его был ровным, спокойным, словно он приветствовал судьбу, а не встречал смерть.

Крак рыкнул.

И нанес удар.

Меч вошел под ключицу Льда, прорезал грудь до сердца. Тело аксай содрогнулось на миг, как будто приняло клинок ‒ и замерло.

Лед не упал сразу. Он стоял еще долю секунды ‒ как статуя, вырезанная из белого камня.

Потом рухнул вперед, прямо к ногам Крака. Бесшумно. Спокойно.

Как будто действительно вернулся в тот самый Поток.

***

Маэл, затаив дыхание, стоял у самой двери дома, вслушиваясь в последние удары, крики, рев огня. А затем ‒ все стихло. Не сразу, но достаточно отчетливо, чтобы он понял ‒ битва окончена.

Он выскочил наружу.

Двор выглядел как кошмар, сотканный из пепла и огня. Конюшня почти догорела, балки еще оседали, трещали, словно зарычали напоследок. На земле ‒ тела: людей, сирдхов, даже лошадей. Пепел падал крупными хлопьями, будто грязный снег.

Посреди этого ужаса стоял Крак. Шеши был весь в крови ‒ чужой, не своей ‒ и, казалось, уже не замечал этого. Перед ним, прислонившись спиной к обгоревшему корню старого столба, сидел Дед. Голова его покачивалась, глаза то закрывались, то открывались вновь ‒ упрямо, будто он отказывался уйти, пока не скажет все.

Маэл подбежал и опустился рядом на колени:

‒ Седай…?

Дед едва повернул голову к нему. Слабая улыбка тронула его губы.

‒ Девочка… жива? … ‒ выдохнул он.

‒ Да, ‒ кивнул юноша. ‒ Седай… простите…

Старик едва заметно покачал головой.

‒ Не надо… ‒ прохрипел он. ‒ Ты выполнял… свою задачу. Главное… спасти девочку…

Потом перевел взгляд на Крака и, словно собираясь с последними силами, хрипло произнес:

‒ В ящике… Око Земли…

Крак замер, словно кто-то ударил его по голове. Угольно-черные глаза расширились.

‒ Око… Земли? ‒ его голос прозвучал низко, почти звериным басом. ‒ Ты хочешь сказать… что это… настоящий талисман богов? Тот, что… что Баа-Рам…

Он осекся.

Маэл впервые видел, как шеши забывает дышать.

Дед же продолжал, будто читая из книги, которую знал наизусть:

‒ …Три дара… три талисмана, созданные богами… Око Земли ‒ шеши… Око Воды ‒ сирдхи… Око Воздуха ‒ Кхва… Каждому ‒ свое. Пока они в мире ‒ мир живет.

Крак тяжело сглотнул. Он знал эти слова. Знал ‒ как легенду, сказку, басню стариков за костром.

‒ Говорят… ‒ пробормотал он, глядя в пустоту, ‒ что Баа-Рам выкрал наш талисман… И мы, шеши… с того дня обречены на раздоры… пока не вернем то, что было дано нам с рождением мира…

Он стиснул кулаки.

‒ И что однажды демон выйдет из Тьмы… с талисманом… и уничтожит мир.

Он поднял голову.

‒ Неужели люди и есть… Дети Тьмы?

Дед засмеялся. Слабо. Хрипло. Но засмеялся.

‒ Ты сам видел… что люди ‒ разные… ‒ прошелестел он. ‒ И Тьма выбирает себе слуг не по крови… а по сердцу.

Он помолчал, потом кивнул в сторону телеги ‒ или туда, где она была, прежде чем исчезнуть в лесу:

‒ Забери… Око Земли… Отвези… соре Илейн… в Кхашар… Она сама… найдет тебя. Она знает… как с ним поступить…

Крак взревел ‒ негромко, наиграно:

‒ Ты обманул меня, проклятый старик! Обещал достойную смерть ‒ а превращаешь в посыльного!

Старик снова усмехнулся. На этот раз по-доброму, оценив шутку.

‒ Разве… Дети Тьмы… ‒ прошептал он, ‒ не должны быть… лжецами?

Крак фыркнул. Старик снова попал в цель.

Дед повернул голову к Маэлю.

Лицо его стало другим ‒ мягким, почти отцовским.

‒ Подойди… ближе…

Маэл наклонился.

Дед дрожащей рукой вынул из внутреннего кармана письмо ‒ знакомый конверт, пропитанный кровью и дымом. Тот самый, что Гвенда отдала ему.

‒ Это… ‒ он перевел дыхание, ‒ отвезешь… вместе с Фло… к ее тете. … Эдилии… В Сиферей…

Маэл прижал письмо к груди.

‒ Я… я сделаю.

Дед чуть кивнул.

‒ И еще… ‒ прошептал он. ‒ Возьми… фотографию… Она спрятана в игрушечном мече… Если останется здесь… девочке будет… опасно…

Юноша не смог сдержать слез. Они текли по щекам, падали на землю, смешиваясь с пеплом.

Дед посмотрел на него мягко, почти ласково:

‒ Не жалей… мальчик мой… Все давно решил… Великий Поток…

Он поднял руку, коснулся пальцами подбородка Маэля ‒ жест едва ощутимый, но полный смысла.

‒ Теперь… ты готов… стать… Стражем Луны… И сора Илейн скажет… твою судьбу… в Кхашаре…

Он снова закашлялся. На губах выступила кровь.

‒ Седай… ‒ прошептал Маэл, ‒ пожалуйста… не…

Но Дед уже смотрел вдаль. Туда, куда не мог увидеть никто, кроме уходящего.

Он выдохнул в последний раз ‒ тихо, как шепот ветра:

‒ Луна… хранит… своих…

И стих.

Маэл застыл, не в силах пошевелиться. Крак склонил голову по-воински, как делали шеши перед павшим старшим. Пламя позади них продолжало трещать, освещая мертвое лицо Деда ‒ спокойное, как у человека, который все-таки успел.

Только Великий Поток знает ‒ какой ценой.

А вдали слышался гул водопада ‒ будто плач скорбящей матери.

Глава 13 Грохочущая Падь

15 секстория 1874 года П.И.

Рассвет вставал медленно ‒ будто не хотел тревожить то место, где две великие реки встречались и превращались в грохочущую бездну. На востоке текла Дулир ‒ тихая, широкая, полная тяжелой воды, вязкой словно ртуть. С запада неслась Зулсет ‒ бурная, непокорная, уходящая в ненасытную стремнину.

Там, где они сходились, земля дрожала. Далеко впереди поднимался белый туман ‒ облако брызг от Грохочущей Пади, но сам водопад пока исчезал за пеленой рассвета.

На каменистом берегу, прямо над убыстряющейся Дулир, стояли двое.

Маэл и Крак.

Они смотрели, как течение несет бревно, к которому было тщательно, почти бережно, привязано тело Деда.

Ритуал сирдхов. Путь к Великому Потоку.

Маэл поднял руки ладонями вверх и тихо произнес молитву на языке сирдхов ‒ длинную, певучую, словно ветер между скал… но из-за грохота недалекого водопада не услышал ее никто кроме Иш'ары ‒ даже Крак, стоявший рядом.

Когда бревно исчезло в белом облаке брызг, Маэл опустил руки. Крак склонил голову в уважительном молчании.

Они долго стояли так ‒ пока ветром с Пади не донесло на берег холодную морось.

Обратно они шли по дороге вдоль реки ‒ небольшая телега, найденная у обгоревшей лесопилки, тихо скрипела под Краком. Телега едва выдерживала тяжесть шеши, а старая кобылица шагала так неохотно, будто ей было все это глубоко ненужно.

Маэл держал вожжи. Крак сидел позади, молча глядя в землю.

Тишина тянулась долго, словно не решаясь нарушить траур.

Наконец Крак поднял голову:

‒Кто такая Сей’Лора? ‒ спросил он негромко, но вопрос прозвучал тяжелым камнем в воздухе.

Маэл вдохнул глубоко. И начал рассказывать:

‒ Родители Деда… ‒ начал он, не отводя взгляда от дороги, ‒ были фермерами-переселенцами. На Шелковом Заливе, на западе. Когда ему было пять… на ферму напали аксай.

Крак молча кивнул ‒ он знал, что такое было.

‒ Он спрятался в камышах местного озера. Чудом выжил. Его нашли сирдхи ‒ старики из поселения Маа’Рин. Они воспитали его и дали имя Са’ра-Кар… значит, «найденный среди камышей».

Маэл чуть повернулся:

‒ У них был сын. Ровесник Деда. Его настоящие имя ты знаешь ‒ Ша’Даор.

Крак тихо хмыкнул:

‒ Лед…

‒ Тогда он был обычным мальчишкой, ‒ продолжил Маэл. ‒ Они росли как братья. Всегда вместе… И оба влюбились в Сей’Лору. Прекрасную сирдху, дочь жреца. Говорят, она была добрее всех, кого когда-либо знали в тех краях.

‒ И что с ней случилось? ‒ спросил Крак, уже зная, что ответ будет плохим.

Маэл чуть сжал пальцы на вожжах:

‒ На поселение напали охотники за рабами. Захватили всех, кого смогли. Сей’Лору… ‒ голос дрогнул, ‒ отправили в Бостим. Чтобы переправить через Океан Туманов. Са’ра-Кар и Ша’Даор пошли за ней. Они нашли место, где ее держали… и напали.

Он помолчал.

‒ Он никогда… никогда не рассказывал, что там произошло, ‒ сказал Маэл тихо. ‒ Но Сей’Лора погибла. И двое друзей… обвинили друг друга.

Крак не перебивал.

‒ После той ночи Ша’Даор стал аксай, ‒ сказал Маэл. ‒ И взял имя Лед. Поклялся уничтожить всех алинов. Всех людей.

Он обернулся к шеши:

‒ А Са’ра-Кар стал хадиш-тактай ‒ «смерть несущий». Со временем оба стали Стражами Луны… но разными путями. Они оба ушли в тени своих клятв. И стали злейшими врагами.

Телега мягко подпрыгнула на выбоине.

‒ Целую жизнь они охотились друг на друга. И этой ночью… их вражда закончилась.

Крак сидел молча. Но его глаза стали темнее.

‒ Тяжелая история, ‒ наконец сказал он, глядя в землю. ‒ Но… это объясняет многое.

Маэл кивнул.

И телега покатилась дальше ‒ к новому рассвету, новой дороге, новым бедам… и к тому, что ждало их впереди.

***

Маэл и Крак подъехали к дому лесорубов, когда солнце уже поднялось над верхушками сосен. Свет рассвета падал на двор, превращая дымящиеся остатки конюшни в черный, искривленный пепел. Там, где ночью бушевало пламя, теперь лежали почерневшие балки, темные прожилки золы и изломанные обугленные доски. Земля под ногами еще хранила запах гари и крови.

Маэл остановил телегу, а старая кобылица негромко всхрапнула, будто тоже чувствовала тягость места.

‒ Вернулись, ‒ тихо сказал он.

Крак оглядел двор и нахмурился. Слишком тихо. Слишком пусто.

‒ Энна и девчонка все еще в доме, ‒ сказал Маэл. ‒ Не будем тревожить. Пусть… пусть поспят еще немного.

Крак кивнул. Он помнил ночные рыдания Энны ‒ неслышные, но разрывающие сердце.

После битвы она унесла Фло в дальнюю комнату, подальше от тел, и оставалась с девочкой до самого рассвета. Маэл и Крак же перенесли тела Жана и Финна в большую спальню и положили их рядом с Гвендой, аккуратно, словно спящих. Потом пошли к реке, чтобы проводить Деда.

Маэл помнил ‒ когда они выходили ночью из дома, за дверью едва слышно плакала Энна… так тихо, будто боялась, что ее горе разбудит кого-то еще.

Теперь они стояли перед пепелищем ‒ и знали, что время скорби еще не прошло, но времени на нее им никто не дал.

‒ Пора найти ящик, ‒ сказал Маэл.

След угнанной телеги был хорошо заметен на влажной земле. Через четверть часа они нашли опрокинутую повозку, обломанное колесо и тела ‒ все то, что осталось после короткой, яростной погони.

Под ящиком лежало тело гвардейца. Крак, напрягшись, осторожно оттащил тяжелый ящик, который едва были способный поднять четверо мужчин.

‒ Заперт, ‒ буркнул шеши, ощупав замок. ‒ Дай-ка я…

И со всей силы стал бить кулаками и ногами по замку и дверце.

‒ Нет, ‒ Маэл ухмыльнулся. ‒ Силой тут мало что добьешься.

Крак зло щелкнул зубами:

‒ А что, знаешь другие способы?

В ответ Маэл поднял связку отмычек.

‒ Нашел у одного из братьев-лесорубов, ‒ сказал он. ‒ Вчера ночью. Такие вещи… глупо оставлять лежать без дела.

Крак хмыкнул и отступил в сторону.

Маэл сел на колени, вставил тонкую отмычку в замок и начал работать. Щелчки были почти неслышными, но для него ‒ как музыка.

Пока он возился, Крак нахмурился. Он вдруг понял, что не знает, как выглядит Око Земли.

‒ Почему я не спросил об этом у проклятого старика? ‒ буркнул шеши.

Маэл вопросительно посмотрел на него, но в замке раздался мягкий, удовлетворенный щелчок.

‒ Готово.

Они открыли тяжелую крышку, и Маэл тихо присвистнул.

Внутри было три отделения. На двух лежали раскрытые сундуки ‒ из них рассыпались золото, цепи, монеты, кольца. Некоторым украшениям место было в легендах, а не в ящиках.

‒ Похоже на часть императорской сокровищницы, ‒ сказал Крак, криво усмехнувшись. ‒ Или всю сразу.

Третий сундук был закрыт. Маленький висячий замок сверкнул в рассветном свете.

‒ Давай его.

Спустя еще минуту, замок открылся. Крышка со скрипом поднялась… и внутри сверкнуло море драгоценных камней. Алмазы, рубины, сапфиры. И множество тех, что Маэл даже не знал по названиям.

Но Крак не смотрел на них.

Он замер ‒ и слегка приподнял один маленький камень размером с ноготь. Алый с бурыми пятнами ‒ слияние крови и земли. С виду простой. Ничего особенного.

Но мир вокруг как будто… на миг дернулся. Маэл видел, как напряглись плечи шеши, как по его лицу пробежала дрожь, похожая на благоговение.

‒ Он это знал… ‒ прошептал Крак. ‒ Знал.

‒ Кто?

‒ Старик, ‒ ответил Крак, вертя камень меж пальцев, будто боялся, что тот исчезнет. ‒ Твои… Дочери Луны. Они ведь видят будущее, разве нет?

Маэл задумчиво покачал головой:

‒ Не все. И не так, как в легендах. Они видят кусочки, обрывки… и никогда не знают, к чему они приведут. Сора Илейн… она лишь знала, что в императорском вагоне будут десять пассажиров. Что их судьбы как-то связаны с ящиком в последнем вагоне, и что это может изменить равновесие. Но не знала ‒ как.

Крак медленно кивнул.

‒ Хм. Десять… ‒ хмыкнул он. ‒ И половина из них теперь среди предков.

Он аккуратно спрятал талисман в мешочек на поясе.

Маэл закрыл ящик.

‒ Надо спрятать сокровища, ‒ сказал он. ‒ Где-то, где никто не найдет.

Крак скривился в ту самую ухмылку, что появлялась у него всякий раз, когда он вспоминал что-то сомнительное.

‒ Есть одна пещера. У водопада. Некогда охранял караван… контрабандистов. Они прятали там товар. Место надежное.

Маэл вздохнул.

‒ Надеюсь, нам повезет больше, чем им.

Они погрузили сундуки на телегу, закрепили веревками и повернули назад ‒ туда, где их ждала новая тишина, новые заботы и те, кто остался в доме.

Впереди ждала долгая дорога. Но сперва ‒ последние обязанности на этом проклятом дворе.

***

Когда Крак и Маэл вошли в дом, там уже не было ночной растерянности. Энна стояла у двери с узелком в руках, аккуратно уложенным, будто она собиралась в путь с ребенком не впервые. Фло была одета и причесана, с зажатой в ладошке карамелькой, которую она рассматривала с важным видом, словно драгоценность.

Маэл заметил сладость первым и усмехнулся:

‒ Ого… К тебе снова приходил Дед Сияш?

Фло энергично кивнула, отчего шляпка едва не слетела.

‒ Угу! ‒ прошептала она. ‒ У меня даже две!

И, подумав секунду, протянула одну Маэлю.

‒ Хочешь?

Маэл рассмеялся и покачал головой:

‒ Спасибо, я сегодня был недостаточно послушным.

Он поднял взгляд на Энну. Та едва заметно покачала головой. Маэл посмотрел на Крака.

Шеши пожал плечами ‒ так невинно, как только умел, ‒ и стало ясно, что карамельки под подушкой были его делом.

На мгновение в комнате повисла тишина. Даже не хотелось спрашивать откуда тот взял карамельки.

Ее нарушил детский голос:

‒ А где Гвенда? ‒ спросила Фло. ‒ И остальные?

Энна вздрогнула. Крак опустил взгляд. Оба посмотрели на Маэля.

Юноша не замешкался ни на миг. Он широко улыбнулся и сказал весело, будто речь шла о пустяке:

‒ Дед Сияш попросил их помочь ему разнести карамельки. Представляешь, этой ночью так много мальчиков и девочек вели себя хорошо, что он один не успеет все разложить.

Фло ахнула от восторга:

‒ Правда?!

‒ Конечно, ‒ кивнул Маэл. ‒ Они скоро вернутся. Просто задание сложное.

Глаза девочки загорелись.

‒ Я тоже хочу помогать!

Маэл сделал серьезное лицо:

‒ Помогать будешь обязательно. Но сначала тебе нужно подрасти… ‒ он прищурился и посмотрел на Крака, ‒ хотя бы до пояса вот этого великана. Иначе тролль Горгуль примет тебя за очень вкусную конфету.

‒ Что?! ‒ Фло пискнула, уже смеясь.

Маэл тут же согнулся, вытянул руки и зарычал:

‒ Р-р-р! Где тут моя карамелька-а-а?

Фло захохотала так громко, что даже Энна не удержалась от улыбки. Крак хмыкнул, показывая клыки ‒ редкое, почти доброе выражение для шеши.

Через несколько минут они были готовы.

Во дворе Энна прижала Фло к себе, поворачивая так, чтобы та не смотрела на землю, на темные пятна и неподвижные фигуры. Крак помог усадить их в телегу с сундуками, взял вожжи, и старая кобылица медленно тронулась с места.

Когда дом лесорубов остался позади, Энна тихо спросила:

‒ Куда мы едем?

Она уже поняла ‒ это была не дорога ни в Гюнташ, ни к поезду.

Маэл наклонился вперед и посмотрел на Фло:

‒ Помнишь… ты ведь хотела увидеть водопад?

Фло закивала так быстро, что чуть не выронила карамельку.

‒ Самый большой?!

‒ Самый большой, ‒ улыбнулся Маэл. ‒ Величайший водопад мира.

Девочка всплеснула руками от восторга.

Энна посмотрела сначала на Маэля, потом на Крака. Они ничего не ответили.

Телега покатилась по дороге, унося их прочь от пепелища ‒ к шуму воды.

Маэл достал переданное Дедом письмо ‒ голоса из прошлого. Он сидел боком, придерживая его, чтобы ветер не вырвал из пальцев. Бумага была тонкой, дорогой ‒ не для простолюдинов.

Печать была осторожно вскрыта, словно тот, кто это сделал, боялся, что от резкого движения строки рассыплются.

Поначалу все было… скучно. Светская болтовня, дворцовые сплетни, кто с кем танцевал на приеме, чья дама появилась в слишком смелом платье, а кто снова не удостоился аудиенции. Маэл бегло пробежал глазами, криво усмехнулся и перелистнул дальше.

И тут тон письма изменился.

Буквы стали плотнее, строчки ‒ неровнее, будто писавшая торопилась или с трудом держала перо.

Женщина писала о страхе.

После рождения наследника у принцепса Анфирия, несколько месяцев назад, ее тревога за Фло стала почти навязчивой. Она не верила, что прима Зоэ позволит жить девочке, которая слишком многое напоминало о старых грехах. А теперь ‒ война. Хаос. Слишком удобное время, чтобы «несчастный случай» никто не стал расследовать.

Поэтому она и решилась отправить Фло на юг ‒ подальше от столицы, от двора, от глаз. И просила сестру, Эдилию, позаботиться о девочке, как о собственной.

Маэл нахмурился.

Дальше было хуже.

Мать Фло писала о самом Анфирий. О том, что он стал другим. Ночами в ее доме появлялись люди, которых она прежде никогда не видела. Они входили тайно, уходили до рассвета. Говорили шепотом. И однажды принцепс попросил ее спрятать фотографию ‒ в игрушечном мече Фло.

Он объяснил это войной.

Она ‒ не поверила.

Последние строки были неровными, будто перо дрожало в пальцах. Письмо обрывалось резко, без объяснений. Лишь короткое, поспешное прощание.

Маэл сложил лист и только теперь заметил странную деталь.

На поясе у Фло больше не висел ее деревянный меч.

Он наклонился к девочке и шутливо спросил:

‒ А где твой пиратский меч, капитан?

Фло серьезно покачала головой:

‒ Я больше не пират. Я теперь менестрель. Как дедушка Сияш.

Маэл улыбнулся. Он слишком хорошо помнил, как сам десять лет назад клялся, что станет охотником на чудовищ.

‒ Понятно, ‒ кивнул он. ‒ Менестрель ‒ дело почетное.

Он взглянул на Энну.

‒ Меч у тебя?

Та молча достала его из мешка. Игрушка выглядела невинно: потертое дерево, облупившаяся краска, сбитый эфес. Маэл взял ее в руки и начал внимательно осматривать.

Тайник нашелся быстро ‒ крохотная щель в основании рукояти.

Он надавил. Дерево тихо щелкнуло.

‒ Ого… ‒ присвистнул он.

Из эфеса он вынул аккуратно сложенную фотографию.

‒ Хок просил никому не показывать, ‒ произнесла с серьезным видом девочка.

‒ А мне можно? ‒ спросил юноша.

Фло на мгновение задумалась, а затем кивнула.

Маэл развернул снимок.

На нем были трое мужчин. Сняты издалека, будто из-за колонны или из ниши. Но сомнений не оставалось.

Принцепс Анфирий. И Тарин ‒ сын султара Адунции.

А вот третий взволновал его куда сильнее. Фигура в сером копюшоне, но, если приглядеться, были видный знакомые татуировки в виде языков пламени. Никаких сомнений не оставлось ‒ это был Лед.

Маэл медленно выдохнул.

В памяти всплыл разговор возле императорского вагона. Тот самый, сразу после нападения Гауфа, перед тем, как Гвенда отправилась к гвардейцам.

‒ Странное ограбление поезда, ‒ сказал тогда Маэл.

‒ Потому что это было не ограбление, а плата, ‒ ответил старик.

‒ Плата за что?

‒ За убийство императора, конечно, ‒ и видя его изумление, пояснил: ‒ Неужто ты, мой мальчик, до сих не понял, что вся эта заваруха с мятежом на самом деле затея Анфирия и Тарина, дабы свергнуть своих отцов?

Он не нашелся, что ответить и просто стоял, разинув рот.

Впрочем, ответа и не требовалось, старик уже устремился дальше своим мыслям:

‒ Остается лишь один вопрос ‒ где фотография?

‒ Какая фотография?

‒ Мой мальчик, принцепс Анфирий, безусловно, наделен многими пороками, приписываемых ему молвой, как подлинных, так и вымышленных, но глупость не из их числа, ‒ ответил старик терпеливо-поучительным тоном. ‒ Затевая столь опасное дело, да к тому же не с самыми надежными союзниками, глупо не иметь нечто для надежности. У Анфирия наверняка есть какая-то улика ‒ скорее всего фотография ‒ против Тарина. Равно как и у Тарина против принцепса. Символы нерушимости их союза, так сказать.

Тогда это показалось безумием.

А теперь…

«Это войдет в историю как заговор наследников», ‒ вспомнил он слова Деда.

Маэл сложил фотографию и протянул Энне вместе с письмом.

‒ Береги это.

‒ Что это? ‒ тихо спросила она.

Он посмотрел на Фло, на Крака, на дорогу впереди, где воздух уже дрожал от близости водопада.

‒ Это то, что может либо спасти девочку… ‒ сказал он наконец, ‒ либо погубить ее, если попадет не в те руки.

Энна взяла сложенную фотографию и некоторое время просто смотрела на нее. Затем кивнула и спрятала ее глубоко под платье, туда, где сердце.

Тихий шум воды, приближаясь, превратился в гул.

***

Дорога начала плавно уходить вниз, и гул воды, прежде глухой и далекий, стал быстро нарастать. Он уже не был просто шумом ‒ это был непрерывный рев, тяжелый, многослойный, словно сама земля говорила низким голосом.

Кобылица замедлила шаг, фыркая и мотая головой. Даже она чувствовала ‒ впереди нечто большое, опасное и древнее.

И вот лес внезапно расступился.

Перед ними открылась Грохочущая Падь.

С запада, между темных скал, стремительно неслась Зулсет ‒ широкая, мутная, с тяжелой, темной водой, будто несущей в себе ил, корни и память болотных земель. С востока, сверкая в рассветном свете, текла Дулир ‒ полноводная, светлее, чище, с быстрым, живым течением.

Две реки сходились ‒ не сливаясь сразу, а сталкиваясь, будто споря, чья сила возьмет верх.

И там, где они встречались, земля обрывалась.

Вся масса воды рушилась вниз единым, яростным потоком. Не в один ровный занавес, а в разломанный, дикий каскад: одни струи падали отвесно, другие разбивались о выступы скал, третьи взрывались в воздухе неисчислимыми брызгами.

Водопад был огромен.

Настолько, что взгляд не сразу охватывал его целиком. Белая пена клубилась внизу, поднимаясь густым облаком, сквозь которое солнце пробивалось радужными дугами. Воздух дрожал от удара воды о камень. Земля под ногами едва ощутимо вибрировала, словно живая.

Грохот был таким, что разговор стал невозможен. Он не бил по ушам ‒ он заполнял все пространство, входил в грудь, отзывался в костях.

Фло замерла, широко раскрыв глаза.

Ее маленькие пальцы судорожно вцепились в воротник Энны, но страха в этих глазах не было ‒ только восторг.

Маэл невольно улыбнулся.

Крак остановил телегу на краю плато и долго смотрел на Падь, не моргая. Для него это место было не просто чудом природы. В этом реве, в этом падении воды чувствовалось нечто большее ‒ дыхание мира, движение Великого Потока, о котором любили рассуждать сирдхи. И глядя на эту мощь было трудно им не поверить.

Зулсет и Дулир ‒ запад и восток, тьма и свет, тяжесть и стремительность ‒ здесь не уничтожали друг друга. Они падали вместе.

Так рождалась не менее могучая река Сафир, вобравшая в себя всю силу своих родителей, неся свои бурные воды на юг, мимо сверкающих куполов Сиферея, до самого Змеиного Пролива

И где-то в этом вечном падении, в облаке брызг и грохота, начинался путь, от которого уже нельзя было отвернуть.

Фло наконец выдохнула ‒ восторженно, почти неслышно:

‒ Вот это… да…

Маэл взглянул на нее и подумал, что Дед не соврал.

Некоторые места действительно стоит увидеть, прежде чем мир потребует слишком многого.

Они работали молча.

Пещера оказалась именно такой, как говорил Крак: узкий, едва различимый разлом в скале, скрытый за кустарником и нависающим каменным козырьком. Если не знать ‒ пройдешь мимо и не заметишь. Внутри было сухо, прохладно и темно, как в утробе самой земли.

Маэл помогал, сколько мог, но основная тяжесть легла на Крака. Шеши переносил сундуки по одному, осторожно, почти бережно, словно понимал, что несет не золото ‒ а судьбы. Когда последний сундук оказался внутри, они закатили к входу несколько валунов, подтянули корни, набросали хворост и землю. Через полчаса место выглядело так, будто к скале годами никто не прикасался.

Крак долго стоял, глядя на замаскированный вход.

‒ Здесь они подождут, ‒ сказал он наконец. ‒ Мир умеет ждать. В отличие от нас.

Маэл, хоть едва слышал его, но кивнул. Слова особо и не нужны были.

Обратная дорога была тише. Водопад остался позади, его грохот растворился в расстоянии, уступив место стуку колес и редкому скрипу упряжи. Фло сосредоточено обсасывала карамельку, будто боясь потерять хотя бы кусочек. Энна смотрела вперед ‒ устало, но прямо, будто уже приняла дорогу такой, какая она есть.

Когда на горизонте показались рельсы и темный силуэт состава, Маэл почувствовал странное облегчение.

Южный Экспресс ждал.

Не как спасение ‒ как продолжение.

Крак придержал кобылу и бросил последний взгляд назад, туда, где за скалами и туманом осталась Грохочущая Падь, тайник, прошлое, мертвые и решения, за которые уже нельзя было извиниться.

Потом он повернулся и щелкнул поводьями.

Телега покатилась вперед.

И мир, переживший эту ночь, сделал еще один шаг ‒ не зная, что Великое Равновесие вновь висит на тонкой нити, и что история уже начала писать следующую главу.

Эпилог

Поле к западу от Терантиса просыпалось вместе с рассветом.

Туман стлался над примятой травой, и сквозь него проступала суета военного лагеря ‒ синева мундиров, звон металла, приглушенные команды. Солдаты мятежного султара Адунции сновали между кострами и шатрами, запрягали лошадей, точили клинки, ругались вполголоса. Новый день начинался, как обычно.

В центре лагеря стояла роскошная палатка с вышитыми знаками власти. У приоткрытого полога, сложив руки за спиной, застыл немолодой мужчина в красном мундире с золотыми эполетами ‒ слишком пышными по нынешним временам, слишком старомодными. Седые волосы были аккуратно зачесаны, усы и бородка подстрижены по моде давней молодости.

Император Артемион.

Он смотрел на лагерь, но видел не его. Взгляд карих глаз скользнул дальше ‒ к едва различимым в утренней дымке очертаниям Терантиса. Города, который он строил, украшал, удерживал ценой крови и компромиссов.

‒ Где я допустил ошибку?.. ‒ спросил он, не оборачиваясь.

За походным столиком сидел молодой младший командир в синем мундире, гладко выбритый, с еще не выветрившейся уверенностью в движениях. Его приставили к императору чем-то вроде экзаптора, но по сути он был надзирателем ‒ и явно тяготился этой ролью.

‒ Простите, ваше… ‒ начал он и осекся, не зная, как теперь правильно обращаться.

В палатку бесшумно вошел раб-сирдх в белом балахоне. Он молча налил командиру тэй ‒ крепкий, терпкий напиток, который адунцианцы пили в пику столичному кафашу. Тот кивнул, не глядя.

Артемион улыбнулся и принял из рук раба чашку кафаша.

‒ Где я ошибся в вас, молодых… в Анфирий, в Тарине? ‒ тихо продолжил он. ‒ Где корень зла?

Молодой командир открыл рот, но ответить не успел.

Раб-сирдх вдруг двинулся ‒ резко, без колебаний. Из рукава балахона выскользнул нож.

‒ Да свершится месть! ‒ выкрикнул он и вонзил клинок в грудь императора.

Чашка выскользнула из ослабевших пальцев, кафаш разлился темным пятном по ковру. На запястье убийцы мелькнула татуировка ‒ языки пламени.

‒ Тревога! Измена! ‒ закричал командир, вскакивая и бросаясь к выходу.

Он не успел дойти до полога.

Нож вошел ему в спину между ребер, и крик оборвался хрипом.

В палатку ворвалась стража с пиками. Аксай выхватил второй нож и, подняв голову, выкрикнул на языке сирдхов:

‒ Иш’ара хасса зиар!

Что означало:

«Иш’ара, встречай сына своего!»

Завязался короткий, яростный бой. Двое стражников пали, прежде чем пика пробила грудь убийцы и прижала его к земле.

Никто не смотрел на старика в красном мундире, лежащего на ковре. Кровь пропитывала ткань, мир тускнел.

Последняя мысль императора Артемионa была простой и горькой:

«Все пошло не так».

***

Утро начиналось как обычно.

В богато обставленных Лазурных покоях дворца-крепости Адун, названных так из-за голубых стен, отражавших свет залива, проснулся султар Калестий. Сон его был глубок и сладок ‒ таким спят люди, уверенные, что весь мир уже у них в руках.

Он был доволен прошлой ночью. И жизнью ‒ тоже.

До короны всего мира оставался один шаг.

Рядом, уткнувшись щекой ему в грудь, лежала юная наложница ‒ теплая, покорная, пахнущая маслами и страхом. Калестий лениво провел ладонью по ее обнаженной спине. Девица сквозь сон тихо мурлыкнула и прижалась крепче.

Султар усмехнулся.

И в следующее мгновение резко толкнул ее голову плечом.

‒ Вон, ‒ рявкнул он. ‒ Пошла вон.

Девушка испуганно ойкнула, проснулась окончательно и, путаясь в простыне, вскочила с ложа. Не смея поднять глаз, она выскользнула из покоев, словно тень.

Калестий с удовлетворением отметил этот страх.

Он поднялся, не спеша потянулся, чувствуя, как откликается тело ‒ уже не то, что прежде, но все еще принадлежащее владыке. Подойдя к окну, султар распахнул створки и позволил утреннему воздуху коснуться своей обнаженной кожи. Его нисколько не заботило, что кто-то может увидеть дряхлеющее, расползающееся жиром тело того, кто правил половиной света.

Перед ним лежала Адунция ‒ жемчужина запада.

Белые дворцы и террасы, виллы знати, широкие мощеные улицы. Вдали сияла бухта Голубая Лагуна, куда впадала Зелтар ‒ величайшая река мира. В гавани поднимались мачты торговых кораблей, источника богатства и власти города.

Его богатства и власти.

Чуть правее, напротив окна, возвышались оба минарета Собора Халама ‒ не столь громадного, как в Терантисе, но куда более древнего и, по мнению Калестия, куда более прекрасного.

Он прищурился.

В узком оконце левого минарета что-то блеснуло.

Мысль мелькнула ‒ и исчезла.

Арбалетный болт влетел в покои почти бесшумно и ударил султара в грудь. Калестий дернулся, захрипел, сделал шаг назад и рухнул на мраморный пол. Его рот беззвучно открывался и закрывался, пальцы скребли по камню, оставляя кровавые следы.

Он не звал стражу.

Он не проклинал.

Последней мыслью было не имя бога и не образ трона.

«Слишком… рано»‒ успел подумать он.

К вечеру город узнал о смерти султара.

В трактирах и кабаках пили ‒ кто за упокой, кто за избавление от Великого Брюхаля, как за глаза звали Калестия. Город гудел, но гул этот был тревожным, не радостным.

А на следующее утро пришла весть о гибели императора.

И тогда по всей Империи будто что-то остановилось.

Люди замерли ‒ на рынках, в храмах, в казармах и домах. Даже ветер, казалось, стих.

В воздухе повис страх.

История сделала вдох ‒ и приготовилась к следующему удару.