Страсти в неоримской Ойкумене

Предисловие: обращение к читателю

Обращение к читателю:

1. Перед Вами первая часть довольно редкого по структуре и содержанию сочинения, жанр которого я определил бы так:«Производственный роман конца короткой эпохи Императорско-плебейской власти и перехода к неопределённому временному периоду власти Кланово-корпоративной». Длинные фразы и общий монотонный слог, да, − но стилистика альтернативной истории обязывает.

2. Не удивляйтесь, что в те времена даже на производстве люди много и часто выпивали и весьма любили играть в настольные игры типа карт или шахмат. Народное желание «Хлеба и зрелищ» порой принимает самые разнообразные формы.

3. Все исторические и литературные несоответствия, которые наличествуют в рукописи, допущены автором сознательно и на совершенно трезвую голову.

4. Любые совпадения персонажей книги с реальными людьми − не более чем случайные. Как это и принято в подобных романах. А вот описанные события большей частью происходили в действительности. Правда, в несколько искажённом виде.

5. И самое важное: морально-этических взглядов своих героев автор разделять вовсе не обязан.

Эпиграфы

Есть в сумерках блаженная свобода

От явных чисел века, года, дня.

Когда? Неважно. Вот открытость входа

В глубокий парк, в далекий мельк огня.

Ни в сырости, насытившей соцветья,

Ни в деревах, исполненных любви,

Нет доказательств этого столетья!

Бери себе другое − и живи.

Ошибкой зренья, заблужденьем духа

Возвращена в аллеи старины.

Бреду по ним. И встречная старуха,

Словно признав, глядит со стороны.

Ещё возможно для ума и слуха

Вести игру, где действуют река,

Пустое поле, дерево, старуха,

Деревня в три незрячих огонька…

Души моей невнятная улыбка

Блуждает там, в беспамятстве, вдали;

В той родине, чья странная ошибка

Даст мне чужбину речи и земли.

Но темнотой испуганный рассудок

Трезвеет, рыщет, снова хочет знать

Живых вещей отчетливый рисунок:

Мой век, мой час, мой стол, мою кровать…

(Беллия Стопани, римлянка. "Сумерки" – фрагмент)

Сыграем в шахматы, в шатрандж?

Забудь враньё про спуск в Аид.

Сведёшь вничью − тебе карт-бланш

Ещё на все двенадцать ид.

Про твой успех не говорим:

Пусть та игра − не тот игрок!

В крови закатной вечный Рим,

И в темноте без звёзд Восток.

Сыграем? Нравишься ты мне,

Хотя привычно обречён.

Не жди Харона на челне:

Теперь здесь я: плащ, капюшон

И нечто острое над ним.

Богов здесь ваших больше нет.

Сменили веру − в прах и в дым…

Пора начать: твой чёрный цвет.

(Авторское)

Позиция первая: Грациэлла, белые фигуры.

ПОЗИЦИЯ ПЕРВАЯ (за десять месяцев до Трагедии)

Грациэлла, белые фигуры: пешечка из Римской Империи

1

Я вообще-то стою на поле «Амба-3». Оно коричневое такое, почти черное, из спрессованной фанеры и закопченных железобетонных плит – на их мрачном фоне моя белая точеная фигурка тревожно переливается каким-то больничным люминесцентным глянцем. Стою давно и надежно, можно сказать, вросла в этот крошечный участочек доски всеми природными ментальными корнями. За двадцать девять сыгранных временных циклов в своей личной партии c Судьбой я сподобилась на одно-единственное серьезное движение и, кажется, сумела-таки переместиться на малюсенькую клеточку вперед по направлению к Глобальным Жизненным Изменениям. Вот буквально только вчера. Правда, сама клетка пока что насквозь виртуальная, но и над этим ни к чему еще не обязывающим ходом я размышляла всю нынешнюю весну. Ну и доразмышлялась.

Не знаю, хвалить ли себя за это или ругать? С одной стороны, такой жизненный ритм очень уж медлителен, но с другой… Я неоднократно могла погибнуть в течение шестнадцатилетнего малоподвижного существования в государственном гимнасии на своем крайнем месте в первоначальной расстановке фигур. Так, в день совершеннолетия меня чуть было не задавила массивная шестиконная повозка с подозрительно не городским номером, нагло начинавшимся на «ХАМ» (цифр не помню). Неподалеку от поля «Цитадель-2» и в непосредственной близости от общественных серных терм, куда я, нарушая все правила дорожного движения, бойко и вызывающе скакала через скоростную вертикаль «Борис». Пардон, через улицу имени консулярия Бутомия Смелого. Прямо на алый факел светизария, которому пришлось краснеть и по долгу службы, и за мое легкомысленное поведение.

Это был первый из двух случаев в моей, в общем-то, скучной жизни, когда я едва не пострадала через примитивное транспортное средство. Второй произошел девятью годами позднее во время злосчастного бракоразводного процесса.

Следует признаться, что у истоков того грустного события стоял початый с утра алабастр моей любимой горько-сладкой настойки «Рябиновая амброзия» из фирменной греческой лавки «Археоптерикс», с помощью которой я заливала тоску-печаль по утраченному мужу. Фактически уже с полгода, когда выяснилось, что его коммерческие связи с одной из продавчих на рынке, некоей этруской Изольдией, закончились для последней «дамской задержкой».

Я утешалась очень старательно, и поэтому к двум часам пополудни, когда мне предписано было появиться на судебном заседании, ароматной липучей жидкости в заветной литрушечке оставалось уже не больше трети…

Вообще-то, я давно смирилась с тем, что Воввия удержать не смогу – по причине так и не излеченного бесплодия, которое мне подарило усиленное занятие в юности спортивной гимнастикой в сочетании с частыми публичными выступлениям на проскениумах в небольших лидийских городках. В результате я стала невероятно стройной, как горная козочка из пышных колхидских тостов, хотя по росту гораздо больше походила на недоразвитую жирафку. (Шесть футов без дюймика! Кажется, я обогнала даже высоченную парфянскую спортсменку, легендарную Эльвирию Саадию). Само собой, жировой прослойки никакой, пышных бедер тоже. Темные волосы, собранные в скромный кобылячий хвостик; остренький носик между немножко косящих черных глаз, несколько противных морщинок на лбу, полное отсутствие модной финикийской косметики, вот и всё. Одним словом, не слишком примечательная Грация Гракова – на пикничках и редких гостевых приемах просто госпожа Грациэлла, без надоевшего упоминания мужниного родового имечка. Примечательное соответствие внешности и характера.

И в придачу тонюсенький, писклявый голосишко, лишь из вежливости называемый мужчинами птичьим…

Ядреные ягоды рябины, всласть накупавшиеся в выдержанном коньячном морсе, придали мне чувство некоторой уверенности в предстоявшей борьбе за справедливый раздел имущества, нажитого супругами за пять лет совместного склочного прозябания. Я могла оттяпать изрядно добра, шантажируя Воввия жуткой перспективой дележки его фамильной трехкомнатной виллы улучшенной планировки.

К сожалению, в душной судебной зале мои специфические женские мозги (очень даже неплохие в трезвом состоянии!) начали функционировать весьма странно. Вопреки последней мирной договоренности я громогласным писком потребовала себе всю мебель плюс половину колесницы.

Деревяшки разных размеров на четырех ножках – это ладно, но бедный, вспотевший Воввий напрочь не мог сообразить, как я намереваюсь делить престижный конный экипаж. «Ты хочешь половину его нынешней стоимости? – искренне старался он понять. – Ага… В сестерциях или в статерах?» – «Нет! Желаю живьем! – вовсю верещала я в предчувствии близких слез. – И только заднюю часть!»

Разобраться в этом на редкость вздорном желании было возможно, лишь воочию представив мою персону, отчаянно бьющуюся в силках правого переднего сиденья. Я периодически умудрялась так запутываться в пристяжном страховочном ремешке, что не всегда выбиралась наружу без посторонней помощи…

Меня долго пытались образумить – я намертво стояла на своем. Наконец измученный муженек не выдержал и под благосклонным взглядом уставшего судьи чисто фигурально пригрозил глупой бывшей женушке, что она вообще ничего не получит!

«Глупая и бывшая», разумеется, только этого и ждала. Сразу и фонтаны малосольные брызнули, и речки соленые потекли…

Во время спешно объявленного перерыва я продолжала принципиально хлюпать в уголке с мученическим видом. Тут ко мне неожиданно приклеилось сизое лицо капказской наружности с намордованными колючками. Лицо, к моему удивлению, изъяснялось по-ромейски грамотнее многих присутствующих. «Вам срочно нужен хороший адвокат, – доверительно внушало оно мне, – а не то по миру пойдете! Могу порекомендовать! Себя, например…»

Явно сговорившийся с несправедливым судьей, Воввий начал беспокойно поглядывать в мою сторону, не без основания опасаясь, что простая и ясная процедура может затянуться на неопределенное время. Наконец, решившись, он подошел вплотную, бесцеремонно отобрал адвокатскую визитную карточку с типично колхидской фамилией «Швилиман» и сделал беспроигрышный ход. Совершенно убитым, притворным голоском мне было объявлено, что я получу требуемое в ближайший выходной день. «Приходи и забирай. Хоть передок, хоть задок, хоть всю "пятерку" целиком…»

Пораженная такой невероятной уступчивостью, я принялась бездарно топтаться на месте вместо того, чтобы завершить свою атакующую стратегию несложным комбинационным ударом, превращая позиционное преимущество в материальное. Соревнуясь в показном благородстве, я с высоко задранным клювом заверила, что не нуждаюсь ни в какой благотворительности и вообще не возьму ни-че-го!

Этому, разумеется, не поверили и после небольшой подготовки перешли в контрнаступление сразу на двух флангах. На ферзевом от меня ловко утаивались действительно ценные вещички, а на королевском, наоборот, в изобилии предлагалось то, что мне было совершенно не нужно. Я потеряла несколько важных темпов, пропустила несложный выпад: «А пол в квартире и новый забор перед твоим задрипанным поместьем кто делал? Гроссмейстер Абу-Бакр-Ас-Сули, что ли? Нет, я и в гордом одиночестве!» – ну и в итоге очутилась в своем «поместье», доставшемся мне по наследству от родителей. (Это половина шлаконаливного домика на Грабциевой дороге. В другой его части навечно прописан полуглухой бобыль-алкоголик, ветеран Красса). С булгарской кухней и китайским магическим аппаратом «Голдштерн». Но без каменного гаража, без двуконного темно-сиреневого экипажика, без римской мебели, без новенького триполитанского мини-центра развлечений и без общей сберегательной шкатулки с ключиком на предъявителя. То есть на привычном с детства поле «Амба-2».

Сейчас я здесь и нахожусь – нежусь в теплой постельке и потягиваюсь разными частями тела, благо еще только пять утра очередного понедельника, а на работу мне к восьми. Тем более, что до неё недалеко: стоит только пересечь дорожку, промчаться вдоль длиннющего, извилистого овражка, миновать дикую яблоневую рощицу – и вот она, родимая колючая проволочка! Предъявляй пропуска, проходи идентификацию личности и приступай к активной трудовой деятельности.

Если честно, то трудиться мне совершенно не хочется. Особенно в это каждодневное июльское затридцатиградусное пекло. Бр-р-рр…

Увы, в моем круглогодично действующем отопительном центре летом жара двойная, и в течение всей долгой смены приходится периодически и обильно намокать. А ведь на работе нет ни морозильного ларя, ни сифона с положенной бесплатной артезианской. И торговцев знаменитым этрусским лимонадом не пускают! Безобразие.

Однако долой кисло-пресные мысли – от них жизнь приятнее не станет. И прохладнее тоже. А потому…

А потому пора взбодриться! Значит, так: поднимаемся, сбрасываем, лениво почесываем там, где ниже; подходим, зеваем, красуемся, энергично расчесываем там, где выше; снова любуемся, принимаем разные эффектные позы, показываем язык, затем томно вздыхаем и шлепаем босиком в обратном направлении. Натягиваем белые и шелковые, влезаем в полосатую без рукавов, прицельно вгоняем ступни в шлепанцы, приступаем к наведению постельного порядка. Затем мягко валимся на пол и начинаем извиваться в классических разминочных упражнениях, которые плавно переводятся в легкие гимнастические. Делаем стоечку на руках, элегантно отжимаемся, выполняем три кувырочка вперед, ошибаемся в расчетах и стукаемся макушкой о стенку. Повизгиваем, ощупываем, не находим, успокаиваемся и резво устремляемся в совмещенную купальню…

Освежившаяся и проголодавшаяся, я отправилась на кухню, где первым делом развела под сосудом для кипячения воды пышный голубой костер. Он немедленно зачадил, как настоящий лесной, и мне пришлось его регулировать неровными поворотами испорченной рукоятки, которую то и дело заклинивало в крайних положениях. Справившись с этой нелегкой проблемкой, я вступила в традиционное сражение с не менее вредным морозильным коробом – его малость перекошенная от рождения дверца если уж открылась, то закрываться отказывалась напрочь. Уж я и прижимала аккуратно, и хлопала вызывающе и, притворившись, что смирилась с её вызывающим поведением, резко лягала пяткой… Напрасные потуги! Всякий раз после секундной паузы раздавалось противное «скрри-ии!» – и приходилось мучиться сначала.

Вот если бы, к примеру, сегодня был вчерашний выходной – тогда я, бодро напевая: «Всё равно победю, победю!», рано или поздно защелкнула бы упрямый замочек. Однако впереди меня ожидали суровые будни, а посему последовало соглашение на очередную ничью. Я приперла скрипучую мерзавку тяжелой, хромоногой скамьей, которая для этого случая была обута в старый отцовский башмак на толстой подошве. А когда завтрак будет проглочен, и сырница с масленкой вернутся на свои полочки, морозилку для страховки придется крепко обвязать бельевой веревкой, дабы ей не вздумалось потечь. Хотя вечером наверняка размораживать придется, никуда не денешься.

Деловито отпилив блестящим ножом с мелкими зазубринками треть нарезного батона, я привычно выковыряла почти всю сердцевину и напихала в образовавшееся углубление боспорского масла, вифинского сыра и сабинянской колбасы, предварительно все это накрошив и хорошенько перемешав. Залепила отверстие мякишем, смоченным в самодельном майонезе; понадежнее ухватила сие кулинарное творение обеими руками, плотоядно оскалила зубки, прицелилась и с наслаждением вгрызлась…

Кипятильное устройство засвистело очень даже не вовремя, заставив меня спешно перетаскивать их важно фыркавшую милость на соседнюю жаровню. Липкими пальцами, которые я не успела как следует облизать. Все же это было проще и надежнее, чем крутить наугад испорченную выключалку, рискуя одновременно и обжечься, и ошпариться.

По счастью, серый пакетик байхового чая болтался на ниточке в глубокой кружке ещё с прошлого вечера, что облегчало процесс заварки. Кофе я не пью принципиально, а также из патриотических соображений. Хотя мой патриотизм можно понять, лишь опять-таки следуя своеобразной женской логике. Согласно ей, незачем поддерживать финикийскую кофейную промышленность с филиалом в далеком сицилийском городе Мессане – гораздо перспективнее вкладывать ассы, сестерции и денарии в сельское хозяйство почти что родственной нам Колхиды. Это ничего, что после получения суверенитета она сгоряча убежала на дикие берега Понта Эвксинского – скоро одумается и обязательно вернется. Как хороши, как приятны на ощупь эти квадратные упаковочки с удивительно красивой вязью из толстеньких букв, немножко похожих на растянутые греческие!

Принципиальность же заключается в органическом неприятии черного цвета кофейного напитка как символа небытия. А если добавить молоко или сливки, то меня почему-то начинает слабить…

К слову, истинно правильную заварку гарантирует только древнекитайский способ, когда чаинки ровным слоем насыпаются в каждую отдельную чашечку поверх крутого кипятка и прикрываются сверху небольшим вогнутым блюдцем. Начинать чаепитие следует лишь в тот момент, когда все «бай-хоа» («белые реснички») опустятся на дно, и янтарная поверхность полностью очистится. Вот тогда сдвигаем блюдечко немного в сторонку и осторожненько отхлебываем. И, разумеется, никакого сахара!

Да, еще во время этой церемонии следует находиться не в кухоньке малогабаритного домика, а в специально выстроенной беседке, стены которой должны быть расписаны старинными, поучительными изречениями типа: «Не откладывай на завтра то, что можно съесть сегодня» или «Утреннюю работу перенеси на послезавтрашний вечер – и у тебя будут два свободных дня!»

Вдобавок очень желательна компания хороших друзей. Неженатых и при деликатесных съестных припасах…

Кстати, самое время позаботиться о них, насущных, ибо предстоит мне провести ровно половину суток исключительно на подножном корму. В принципе, имея такую надежную напарницу, как моя Полиния, можно тайком удрать на полчасика в какую-нибудь продуктовую лавочку, но это, как говорят галлы, «моветон». Да и не близко. Значит, придется жить и действовать по принципу: «Всё своё ношу с собой!»

За несколько минут я привычно состряпала невкусно-полезную рисовую кашу на воде, упаковала горшочек в несколько слоев пергамента, обмотала байкой и запихнула в специальное отделение моей вместительной походной сумки. Туда же влез и пакет с ванильными сухариками, обклеенными сахарным песком – вот и весь мой незамужний обед. А ленча с полдником не предвидится.

Мурлыкая какую-то легкомысленную мелодию, я продолжала набивать свою переметную суму всякой полезной всячиной. В задней секции прямо на складном зонтике от дождя непринужденно улеглась Сафо в обнимку с Плутархом, в средней на еду навалился свежевыстиранный рабочий халатик. Первый боковой карман был доверху забит женским специфическим барахлом, а вот второй (ай-ай и ах!) – мужской порнографией на трёх иллирийских папирусах, которыми меня снабдила на неделю одна из наших аппаратчиц по прозвищу Шушечка – большая любительница мягкообложечных любовных романов. А периодический просмотр натурального «жёсткого порно», по её мнению, помогал реальнее ощутить романтическую страсть литературных героев.

Разумеется, определение «мужской» означало не намек на однополовое сексуальное действо, а указание на носителя активного начала…

Я взяла сей папирусный разврат из простого любопытства: как-никак, всё это еще совсем недавно было под строжайшим запретом и каралось или изгнанием, или тюремным заключением, если в деле были замешаны несовершеннолетние. Великая Римская Империя и Чистота Нравов – одно без другого как-то не мыслилось. Ну а если и мыслилось, то тайком, с соблюдением внешних приличий. Зато теперь дозволено слишком много и, по-моему, напрасно. Конечно, об Элладе, которую в жуткой спешке объявили возрожденным Культурным Идеалом, можно сказать немало хороших слов, но ведь и плохих достаточно найдется! И как раз из области морали и нравственности. Если не избежать извечного выбора меньшего из двух зол, то не лучше ли замочная скважина чем вызывающе распахнутая дверь?

Однако одеваться придется на греческий манер, ибо от моды никуда не денешься. Пристойный моему зрелому возрасту пеплос в такую жару не наденешь, поэтому легкомысленно ограничимся легким хитоном. Естественно, дорийским, позволяющим полностью обнажить руки. Поясок мне как незамужней женщине вполне позволительно разместить не под грудью, а у талии; закрепляющая пряжка на правом плечике будет в виде голубой розы, под стать общей кайме. Потом на ножки – плетеные сандалии, вокруг запястьев – миниатюрные астрономические часики и магнитный браслетик, под мышку – солнцезащитный зонтик, в ушки – скромные сережки с бирюсинками… Вот я и готова к выходу!

2

На улице было еще достаточно свежо для поддержания в норме моего хорошего настроения, поэтому я шла не спеша, наслаждаясь прохладными прикосновениями утреннего ветерка к моим открытым рукам. Грабциева дорога в это время суток обычно пустовала, и мне совершенно не возбранялось гордо вышагивать по самой её середине, не опасаясь тяжело груженых повозок с прицепами и быстроходных колесниц. А вот вечером нужно быть более осмотрительной.

Дойдя до спуска в знакомый овражек, я достала из сумки лакомство в виде остатков очень даже аппетитной куриной ножки (самой еще можно было погрызть…) Как всегда, мне не удалось заметить, откуда выскочил Кербос – только что его не было и в помине, и вот он уже несется впереди, хрустя выхваченной из моих пальцев косточкой. Несмотря на наше давнее знакомство и регулярные угощения, эта здоровенная, мрачная псина так и не стала относиться ко мне дружелюбнее, чем ко всем остальным-прочим. Но и посторонних близко не подпускает, а это главное. Ложбина, которую предстоит нам сейчас миновать, не слишком приятное место. Особенно в темное время суток.

Спрыгнув с валуна и осторожно обогнув заросли высокой крапивы, я вступила в неширокий проход, по обе стороны которого бесконечной, угрюмой вереницей тянулись одинаковые гаражи кооператива «Ромул и Рем». Большие квадратные коробки, сложенные из неровного, грубого камня. В них зимой размещались прогулочные колесницы, а летом – расписные возки небогатых горожан. Нехватка свободного городского пространства вынуждала строить на окраинах, почему-то тоже в тесноте и скученности. Увешанные громоздкими замками, заросшие мхом и отвратительно пахнувшей плесенью, эти неуклюжие строения казались давным-давно покинутыми. Во всяком случае, за восемь лет постоянного хождения мимо них мне ни разу не довелось увидеть никого из хозяев. А вот разных отщепенцев, подозрительных бродяг и тому подобных неприятных личностей сколько угодно.

Поворот следовал за поворотом, но ничего не менялось. Разве что мусора становилось больше, и Кербос то и дело проявлял к нему повышенный зверский интерес, явно чуя нечто съедобное или пикантное. Впрочем, так он отвлекается только по утрам, а вечерами бежит рядом со мною, напряженный и внимательный. Наверное, тоже понимает, что опасность чаще всего приходит из мрака.

Наконец недалеко от выхода из этого лабиринта мы миновали самый неприятный участок пути, где росшие за гаражами дикие яблони подступали к ним так близко, что их перепутанные ветви образовывали над погнутыми крышами настоящие лиственные шатры. Там постоянно ночевали нечесаные, немытые, неухоженные и донельзя ленивые представители той самой опустившейся бездомной черни, которая органически ненавидела всё на свете и столь же упорно всему завидовала, что вполне согласовывалось с диалектикой Аристотеля. После краха политики повсеместного насаждения коллективных сельских хозяйств, столь угодных сердцу предыдущего Императора, вся эта внушительная масса озлобленных неудачников хлынула в города, где продолжала активно бездельничать и не менее активно сетовать на свою злую судьбу. А также попрошайничать у храмов, перед рынками и на площадях, шокируя воспитанное патрицианство и всадничество. А еще разбойничать.

Я осторожно покосилась вверх − и сразу же наткнулась на мутный, неподвижный взгляд, устремленный на меня с одной из крыш. Его владельцу было настолько тоскливо после очередного алкогольного излишества, что он даже не стал тратить время на традиционные жалобы и нытье, а сразу с надрывом произнес:

– Не пожертвует ли добрая госпожа малую толику из своих больших средств на скудное пропитание несчастному инвалиду Карфагенских и Пунических войн?

– Это одно и то же, – не без ехидства заметила я. Наверху страшно удивились:

– Правда? А ты не ошибаешься, сестренка?

– Ни в малейшей степени. Кстати, попрошу без фамильярностей! – (это предупреждение было совершенно необходимо сделать). – Лучше вот уточни, когда именно воевал: на Второй войне или на Третьей?

Наступило продолжительное молчание. Затем две грязные ручищи одновременно провели по длинной бороде и по необъятной шевелюре – послышалось мощное, характерное скрипение. Я продолжала ехидно улыбаться, чем сбила с толку волосатую пасть, уже почти готовую решительно гаркнуть: «А на самой первой!» – уж первая-то Пуническая война точно была! Разумеется, но вот когда именно? Кажется, наверху засомневались, что самолично жили в ту эпоху.

– Я участвовал в Испанской кампании! – последовало наконец хвастливое заявление. – Сражался в десантных когортах, которыми командовал сам доблестный Сципион!

– Правда? Ой, как интересно! А какой конкретно: Гней Корнелий или Публий Корнелий?

– Ну-у-у… Э-э-э… Сначала был Гней, – сообщили мне после звучного покашливания. – А уж потом, само собой, появился и Публий…

– Старший или Младший?

С этим уточнением я перестаралась – о таких деталях «участник Испанской кампании» явно понятия не имел. Однако, как всегда в подобных случаях, на помощь растерянности пришла наглость:

– Слушай, сестричка, что-то ты об этом слишком много знаешь! Случайно, сама не карфагенская ли шпионка?

– Карфаген давным-давно разрушен до основания, а его поля засеяны солью, – вздохнула я и тихим свистом подбодрила заскучавшего Кербоса. – Публием Корнелием Сципионом Эмилианом, если ты не знал. Приемным внуком Африканца.

– Как, опять Публий?! – с негодованием возмутились наверху. – Ишь, сколько их развелось – разве всех упомнишь! Ладно, Юпитер им судья. Главное, что в результате многочисленных кровопролитных и жестоких битв мое здоровье пришло в полный упадок, равно как и общее состояние нашей Великой Империи…

– Одно неотделимо от другого, – на сей раз я с ним согласилась. – Но прошлое не поправишь!

– А вот настоящее поправить вполне возможно! Имеется ввиду мое сегодняшнее тягостное самочувствие – о, как же несправедливы ко мне бессмертные Боги!

– А может быть, смертные Императоры?

Это непозволительно дерзкое замечание обдумывали на крыше гаража минуты три, после чего мне деликатно намекнули:

– Вы бы поосторожнее выражались, о смелая госпожа! Даже, если высказанное мнение и справедливо, то всё равно лучше укорять во всех бедах именно Богов. Они-то не слишком на это обижаются, в отличие от имперской власти. Честно говоря, вообще не желают на мою ругань реагировать, хотя на цветистые выражения я мастак! Поначалу подобное равнодушие меня здорово задевало, но потом я сообразил, что к чему.

– И-и-и-и?

– А у Богов логика совсем иная. Немасштабируемая. Ежели по Гераклиту, то отстраненная, а по Эпиктету, стало быть, условно-безразличная…

– Ага! Значит, в первом случае им до фени, а во втором – по фигу?

– Примерно так… Кстати, откуда у столь нарядно одетой красивой дамы знание такой типично плебейской лексики?

– Нарядно одетая красивая дама вынуждена вместе с плебеями работать, – надменно изрекла я, хотя и осталась довольна незатейливым комплиментом. – А вот твоему знакомству с трудами эллинских мудрецов действительно можно удивиться!

– Понимаю. Мордой не соответствую. Но я же не от рождения так выгляжу – это многотрудная жизнь потрепала. А ведь было времечко, когда сам профессор Апулоний и философ Посидоний, что с Родоса, учили меня ораторскому искусству и наставляли на путь истинный!

– И всё бы ничего, да вот Вторая Пуническая помешала?

– Она самая. И если бы не мы, её инвалиды и ветераны, то неизвестно еще, как называлась бы наша Империя! А вдруг Карфагенской?

– Ох, была Империя да вся вышла, – ностальгически и вполне искренне вздохнула я. – Египет отделился, Сирия отделилась, не говоря уже о далекой Парфии. Этрускам самостийность в голову ударила… Армянский царь давно дани не платит… А уж во внутренней Фракии-то что творится!

– Ах, вы о горцах! Да ладно – обычные полудикие повстанцы, помешавшиеся на том же, на чем и этруски. Не беспокойтесь, госпожа: как говорится, мы им еще покажем Брутову мать! Лично я готов хоть сегодня отправиться на ближайший вербовочный пункт! Мне бы вот только немного подлечиться, а?

– Утоление жаждущих есть дело рук самих жаждущих, – вполне логичным, стервозным тоном процедила я. Однако заметив, как наверху болезненно перекосилась борода и трагически затряслась шевелюра, сжалилась: – Ладно, страдалец. Ступай-ка ты в яблоневую рощу, что начинается сразу за гаражами, и там в восточных зарослях дикого шиповника найдешь шесть целых пивных алабастров и две пустые винные амфоры.

– Да ну?! Небось, из-под афинского? Не примут…

– Насчет амфор не уверена, а вот пиво точно было наше, местное. Сама вчера нашла и перепрятала.

Дальнейших разъяснений не потребовалось. Через мгновение герой многочисленных войн и по совместительству бывший ученик родосских перипатетиков исчез с моих глаз, а затем под мощное «плюхх!» шумно шмякнулся о сыроватую землю по ту сторону гаражного лабиринта. Кербос дважды отрывисто рыкнул – в ответ мучительно затрещали кусты, после чего воцарилась относительная тишина. Я удовлетворенно вздохнула и двинулась в том же направлении, про себя наслаждаясь совершенным благородным поступком. В самом деле, сдавать использованную посуду такой элегантной даме как-то не к лицу – пусть уж лучше ближний мой утешится. Ну, точь-в-точь по новомодному учению иудейских крестиан!

Да, шесть пустых алабастров равняются одной полной фиале молодого красного вина. Это для него. А для меня – большому брикету шоколадного мороженого. Но глупая благотворительница добровольно от него отказалась…

Рощу я миновала по южному маршруту и поэтому не могла видеть, что творилось на востоке. Судя по доносившимся характерным звукам, там шла активная поисковая деятельность.

Колючая проволока потянулась сразу за маленьким заросшим прудом, от которого, как обычно, отвратительно пахло – по вполне понятным низменным причинам. Наши охранники (что плебей Агапий, что обнищавший всадник Василиан) не любят утруждать себя длительными хождениями к общественному туалету. Впрочем, сегодняшняя ночная смена пришлась на вольноотпущенника Деметрия, совсем уж законченного лентяя. Поэтому специфическое амбре сопровождало меня вплоть до калитки. Там я привычно оглянулась – Кербоса и след простыл. Он по своему обыкновению исчез так же незаметно, как и появился.

Деметрий по традиции использовал дротик в качестве опоры для собственного долговязого тела, и нынешнее утро не было исключением. Его скособоченная поза и не подумала измениться на более пристойную, когда я грациозно шествовала мимо. Мои ушки также не услышали ни утреннего приветствия, ни обязательного требования предъявить временный пропуск. Пришлось самой вызывающе наколоть его на острие.

Бодрым, деловым шагом я последовательно миновала одиннадцать рядов проволочных заграждений. Ходили страшные слухи, что некоторые из них в недалеком прошлом смазывали смертельным ядом. Я лично в это не верила, а вот одна из моих сменщиц, смазливая Наталия Вертения, не сомневалась, что всё так и было. Конечно, такой ненасытной любительнице важных мужчин лучше знать…

Возле контрольно-пропускного пункта я машинально подтянулась и быстро глянула в крошечное зеркальце, вделанное в один из клапанов моей сумки. Вид плотно сжатых бесцветных губ и остренького кончика собственного носа вполне меня удовлетворил, после чего Рубикон в виде высокого каменного порога был успешно преодолен одним прыжком.

Внутри было тихо и сумрачно, и лишь противоположный выход сиял ослепительным прямоугольником утреннего света. Не возбранялось направиться прямо к нему, и никто бы меня не окликнул, но не хотелось огорчать доброго старика Максимия таким явным пренебрежением к порядку. Поэтому мои ножки свернули к Нулевому Отделу.

3

Добрый старик Максимий уже давным-давно сидел за большим столом с очень значительным выражением на высохшем, бритом лице. Блестящий бронзовый нагрудник с выдавленным оскаленным львом, который он не снимал даже в самую сильную жару, внушительно сверкал.

Я почтительно приблизилась к нашему кадровику, почтительно поклонилась и почтительно развернула постоянный пропуск. Его неторопливо взяли двумя корявыми пальцами левой руки, поднесли вплотную к глазам и тщательнейшим образом сравнили нарисованный полицейским художником мой портрет с оригиналом. Сходство было полнейшее, и тем не менее бдительный старик Максимий неодобрительно поморщился и попытался назидательно распрямить свой указательный перст руки правой. С большим трудом ему это почти удалось.

– Злоупотребляете, барышня, косметикой! – традиционное несправедливое замечание было озвучено отлично поставленным командирским баритоном, мощную густоту которого не ослабили годы. – А ведь ваш покойный отец такого не одобрил бы! Как старинный друг вашей семьи я просто обязан деликатно намекнуть…

Дальнейшие нравоучительные намеки я привычно пропускала мимо ушей, хотя не забывала время от времени качать головой в согласительном смысле. По правде говоря, никакой дружбы между нашими семьями никогда не было да и быть не могло по вполне очевидной причине социального неравенства. Если мой отец был рядовым садовником в одном из поместий Гая Мария (увы, далеко не в Байях!), то Максимий в свое время возглавлял первую смену ночной охраны в знаменитом римском дворце «Спасителя Отечества». Его строгая преданность ответственному делу понравилась и аристократу Луцию Корнелию Сулле, когда тот, разгромив силы демократов, на короткое время пришел к власти. Максимию сохранили и жизнь, и даже пост при конфискованной недвижимости. После неосторожного отъезда Суллы на войну с Митридатом и очередного захвата Рима кровавым Марием, его великолепный дворец на главной площади оказался в полном порядке и, само собой, менять начальника охраны не было никакого смысла. Когда же из-за чрезмерного пьянства и последовавшей вслед за этим белой горячки плебейский диктатор скоропостижно скончался, а разгневанный Сулла вновь и навсегда овладел великим городом, Максимий счел за лучшее тихо и незаметно уйти в отставку с благопристойной формулировкой «…ввиду прогрессирующих хронических заболеваний общего и индивидуально-частного характера». Почти сразу же он поспешно отбыл в наш захолустный городок. Это спасло его и от страшной участи бывших сторонников Мария (свыше пяти тысяч их было перебито на Марсовом Поле), и от последовавших вслед за этим проскрипций. В результате оказалось, что прогресс болезни не всегда означает регресс жизни…

– …а в качестве положительного примера я посоветовал бы вам обратить внимание на безукоризненную внешность моей верной помощницы!

Я послушно перевела взгляд на соседний столик, за которым вразвалочку расположилась означенная верная помощница (в миру Лидия Астафия, кузина нашего городского наместника Квинта Самария Старшего). Вот как раз она и была разрисована не хуже самой распоследней портовой девки, но из-за хронического дефекта зрения, не иначе, добрый старик Максимий в упор этого не видел.

Лидия лениво ухмыльнулась, томно потянулась и вдруг коротким, точным движением выдернула мой пропуск из скрюченных пальцев кадровика. Небрежно перебросила его мне и громко сообщила:

– Анекдот в тему. Служанка из деревни советует госпоже-патрицианке: «Пейте по утрам свежее козье молоко, и у вас всегда будет замечательный цвет лица!» А та удивляется: «Так у меня же есть мидийские благовония, критская помада и пергамская пудра! К чему мне искусственное средство?»

Я сдержанно засмеялась. Старик Максимий остался непроницаем. Очевидно, ввиду хронически плохого слуха анекдот он попросту не расслышал.

Дважды грациозно изогнувшись в разные стороны, Лидия миновала узкий с поворотами проход и выплыла мне навстречу. Эффектная, фигуристая кобыла, лет на семь-восемь моложе меня и значительно ниже ростом. Это позволяло ей относиться ко мне вполне дружелюбно, с некоторым оттенком покровительства.

Я не возражала и даже порой сама ударялась в небольшой подхалимаж. Сейчас подобными знакомствами не бросаются…

Прошествовав мимо, госпожа помощница направилась на террасу. У самого входа она, не оборачиваясь, призывно махнула рукой. Изобразив на своем лице угодливую готовность, я торопливо засеменила следом.

Изящно опустившись на широкую скамью, обитую войлоком и мягкой выделанной кожей, Лидия закурила тонкую египетскую папируссу и, оставив золотой портсигар раскрытым, сделала предлагающий жест. Я слегка помедлила, надеясь услышать…

– Возьми две, – (ура, предположение оправдалось!) – Смена у тебя впереди длинная, еще успеешь надышаться своей жуткой отравы.

Что верно, то верно. Мои «Легионерские» даже не все ремонтники употребляют – и слишком крепкие, и чересчур вонючие. Однако же дешевле их нет, а моя заработная плата не идет ни в какое сравнение с официальными доходами прочих обитателей Учреждения. Ещё меньше получают лишь аппаратчицы из отопительного центра, но ненамного. Если по четвертому разряду, то почти неотличимо.

Щелкнув простенькой кремниевой зажигалкой, я сделала продолжительную затяжку, с наслаждением вдохнув изысканный восточный аромат с берегов Нила. Вот интересно, и почему это всё самое лучшее производится непременно за границей? Когда блистательный Египет входил в состав нашей Империи, то его потребительские товары не слишком превосходили подобную же продукцию малокультурных обитателей далекой западной Аквитании. А стоило только отделиться – и пожалуйста, налицо непревзойденное качество! Не хуже, чем в самом богатейшем и цивилизованном Триполитанском царстве.

Да, удивительное понятие «суверенитет». Всем почему-то с ним хорошо, кроме нас…

Я украдкой глянула на часики (до начала смены оставалось еще двадцать минут), а когда снова перевела взор на Лидию, то к несказанному своему удивлению обнаружила, что мне протягивают цилиндрический колпачок, наполненный густой алой жидкостью. Я, разумеется, с благодарностью приняла, принюхалась, испробовала – о, элитный боспорский вишневый ликер был просто великолепен!

Несомненно, его владелица придерживалась точно такого же мнения, ибо не отрывалась от горлышка своей серебряной фляжки секунд пять.

Надо же, совершенно ничего не боится. И не стесняется. А напрасно – если слухи дойдут до ее вспыльчивого кузена-наместника, то… Хотя истинные их отношения мне неизвестны. Говорят, что он, будучи давним сторонником демократов, собирается в своей провинции вновь дать ход старому закону «О тунеядстве» и именно вследствие этого обязал свою бездельничавшую сестрицу поступить на службу. Та неохотно подчинилась, но, явившись без опоздания утром на работу, до самого вечера продолжала принципиально бездельничать. Понятие «скука» ей было неведомо – невозмутимая Лидия могла часами и без малейшего неудовольствия созерцать малоинтересный пейзажик за окном своего КПП (плотное каре овально подстриженных невысоких тополей и трехэтажный мраморный ромб Учреждения внутри него).

– Заметила, как нервничает милейший Максимий? – с усмешкой спросила Лидия, плотно закрывая флягу и пряча ее под хитоном. – Многословным стал, аж оторопь берет! Тому есть причины. Мой братец недавно обмолвился, что Нулевые Отделы скоро будут повсеместно ликвидированы.

– С ума можно сойти! Неужели это правда?

– Очень на нее похоже. Сама понимаешь, подобная перспектива братцу поперек горла, но Рим настаивает.

– Ну, если ниточки тянутся в Вечный Город, тогда… Постой, а как же бдительность?

– А нормально. Стратегическая оборонная концепция давно кардинально пересмотрена. Триполитания больше не является нашим внешним врагом №1, так что шпиономании конец. А для защиты от внутренних этрусских сепаратистов и фракийских террористов, наверное, охрану увеличат. Хотя кому мы в нашем-то захолустье нужны?

– Не скажи. А военное предприятие – в лесу, за оврагом?

– Так оно же практически полностью разворовано! А то, что от него осталось, не сегодня-завтра продадут оборотистым германцам. Взамен они обещают спонсировать очередную избирательную кампанию… ну, сама понимаешь.

Я обдумала услышанные новости. В принципе, германцы как хозяева лучше, чем местные неповоротливые тугодумы. Зарплату наверняка прибавят… Хотя, могут и поувольнять всех к Аидовой бабушке, если не понравятся.

Лидия искоса наблюдала за мной, иронически скривив густо намазанные губки. Затем шумно вздохнула:

– О, великий Юпитер, в какой же глухомани мы живем! Где-нибудь в Афинах или даже в Сиракузах на подобной информации я могла бы недурно заработать, а тут это всего лишь очередная сплетня. Уезжать отсюда надо. И чем дальше на Юг, тем лучше.

Да-а-аа… Если уж королевы вслух об этом рассуждают, то нам, пешкам, тоже позволительно.

Набравшись храбрости, я заявила:

– Полностью с тобой согласна. И вчера отослала документы на очередной розыгрыш «Изумрудного Билета».

В своем родном трудовом коллективе я на подобное признание не решилась бы. Мигом подсидят – для какого-нибудь родственника, хорошего знакомого… И в результате очень даже можно ничего не выиграть, а вот работы лишиться. Недаром наш непосредственный начальник Григорий Саблюний, по прозвищу «Скучный», при случае не забывает язвительно напомнить: «Кого порядки не устраивают – извольте увольняться. На ваши места большая очередь желающих!»

Это было правдой. Количество свободных предпринимателей с их «новейшей» философией риска и крупного заработка не шло ни в какое сравнение с огромной массой обывателей, желающих, как и прежде, тихо отсиживать работу за чисто символическую оплату.

Королева посмотрела на осмелевшую пешечку с чувством большого родового превосходства. Потом сожалеюще заметила:

– Это дилетантство, дорогая Грация. И шансы невелики, и перспективы сомнительные. Уезжать нужно через солидное замужество. Потом годик-другой присматриваешься; прикидываешь, что к чему, законы чужие изучаешь… Далее выгодный развод – и новая, обеспеченная жизнь!

– Как просто… Нет, это не для меня. Однажды уже разводили – ничего хорошего. Сплошные унижения и убытки.

– Математику в гимнасии хорошо изучала? Да? Что-то не верится. При вынужденных расставаниях умные люди обычно аккуратно и внимательно делят, а вот тебя просто-напросто вычли. Со мной подобная пифагористика не прошла бы…

(Охотно верю).

– …и твоему подлому Воввию ни шиша существенного не досталось бы. Ну, разве что повседневный хитон да праздничная тога…

(А вот это вряд ли. У Воввия хватательные рефлексы тоже были отлично развиты).

– …и ранняя седина на висках. Между прочим, ты что-то не торопишься найти ему замену! Временную, естественно.

Разговор, как водится, свернул на мужчин, и это позволило мне немножко развлечь Их Величество. В качестве благодарности за угощение.

Лидия смотрела мои порнографические папирусы поначалу с некоторым интересом. Затем с удивлением спросила:

– Неужели подобное убожество пользуется спросом? Откуда они пришли… ах, из Иллирии! Конечно, там про культуру секса ни слухом, ни духом. Испокон веков Афину с Афродитой путали. На парней еще смотреть можно, а уж девки! Шлюхи четырехгрошовые, не дороже. Хотя бы гетер позировать пригласили.

– Гетеры любят хороший гонорар. А так дешево и сердито…

– …и поразительно однообразно. Уже на третьей минуте даже вполне естественное желание мастурбировать пропадает. Кстати, ты заметила, как неприятно выглядит вблизи обнаженное человеческое тело? Сплошная грубая физиология – никакой тайны и очарования. Одним словом, для юных прыщавых акселератов и для тех, у кого возрастные проблемы с исполнением супружеских обязанностей.

– Последние три слова такую скуку навевают!

– Согласна, – Лидия весело рассмеялась и резко поднялась. – Однако все претензии здесь исключительно к противоположному полу, сколь сильному, столь же и недальновидному. Мужчины упорно ленятся смолоду следить за собой, а потом простодушно удивляются: почему из-за брюха кончика не видно, да отчего он не стоит дольше несчастных двадцати секунд… Ты не опоздаешь?

Теперь уже открыто глянув на часы, я в притворном ужасе схватилась за голову и лихо перепрыгнула через ограждение террасы.

4

Пробежав с внешней западной стороны тополиного четырехугольника десяток-другой метров вприпрыжку, мои тренированные ноги перешли на нормальный шаг. Идти предстояло недалеко. Слева на расстоянии взмаха руки ровными параллельными рядами серебрились проволочные линии последнего одиннадцатого заграждения; справа на точно такой же дистанции тихо шелестела запыленная зелень скрученной от жары древесной листвы. Изредка сквозь нее прямо мне в зрачок выстреливал стремительный снопик света, отраженный от начищенных доспехов очередного охранника Учреждения. Всего их было пятеро – по одному рядовому возле каждой из стен, и легионер в чине капрала возле самого входа.

На середине южной стороны колючая ограда расступалась, образуя широкий проход-спуск в поросший не менее колючим кустарником овраг, на дне которого и размещался мой отопительный комплекс. Так важно именовались два с половиной этажа мрачного здания, сложенного из грубого, неотесанного камня и железобетонных плит, и расположенный на его крыше гигантский бак для запаса химочищенной воды. Плюс высоченная труба из красного обожжённого кирпича немного поодаль.

Осторожно спустившись по крутым, вытертым до блеска ступеням с опасными скруглениями в центре, я с независимым видом прошествовала мимо какого-то невзрачного парня, прохлаждавшегося на нашей импровизированной скамеечке (гладко обструганная доска, положенная на трубопровод горячей воды), миновала распахнутую дверь и сразу окунулась в атмосферу постоянного, ровного шума. Настолько привычную, что она уже воспринималась в качестве какого-то извращенного варианта тишины.

В крохотной операторской комнатке было немного прохладнее, чем в главном зале – градусов под тридцать, не больше. Половинка ночной смены в лице вольготно развалившейся на диване Наталии Вертении лениво поприветствовала меня взмахом обнаженной смуглой руки. Я ответила тем же и плюхнулась рядом.

– Знаешь, бабушка Меления начала меня доставать, – сообщила Наталия и добавила весьма неприличное определение для своей пожилой напарницы. – Вот уже второй раз подряд уходит по утрам на полчаса раньше положенного, представляешь? Ей, видите ли, по хозяйству надо! Я, конечно, промолчала, но в самый последний-распоследний!

– Полностью с тобой согласна, – я лицемерно закивала головой, а затем добавила: – Однако её понять можно. Зять неожиданно умер, дочь без работы, три малолетних внука, и все постоянно болеют… Вот и приходится вертеться, как белке в колесе!

– Она больше похожа на большую, поседевшую мышь без хвоста, – сердито сказала Наталия и цыкнула зубом. – Постоянно в движении и чем-то шуршит… А ей следовало бы вести себя потише во всех смыслах. Слухи о грядущих массовых сокращениях пенсионеров теперь уже не просто «ля-ля»!

– Напрасно на это надеешься. Работящие старички и старушки сейчас выгодны любому начальству. И в плебейских волнениях не участвуют, и взносы в «фонд Запаса» послушно отчисляют. И в случае задержек с заработной платой не возмущаются, а продолжают вкалывать и вкалывать.

– Конечно! Отчего бы и не потрудиться авансом, если имеется стойкая финансовая поддержка в виде пенсии? А вот как мне прожить одной с несовершеннолетним сыном на эти жалкие сестерции? – фыркнула Наталия и возмущенно потрясла своей внушительной сумой из кожи африканского носорога, которая незамедлительно мелко и сиротливо задребезжала. – Моя мамаша, между прочим, тоже хорошим здоровьем не отличается! Ну а я и подавно. А у моего Валерианчика, заметь, переходный возраст! Ему усиленное питание требуется! Мясо, окорока и сливки! Каждый день! А иногда и ночью встает пожра… перекусить. Как я ему такой рацион обеспечу?

Я мысленно представила свою недавнюю встречу с её Валерианчиком (невоспитанный пятнадцатилетний шалопай около двух метров в высоту и столько же в размахе крыльев); вспомнила его двусмысленные шуточки и развязные приставания и очень даже засомневалась в необходимости упомянутой форсированной кормежки. Ему больше подошла бы длительная овощная диета. Или же в качестве альтернативы ежедневные работы в загородных каменоломнях вместе с общественными рабами.

– Старикашек и старушенций с насиженных, теплых рабочих местечек надо как можно скорее гнать под зад пинками, пинками! – грозно объявила Наталия Вертения и воинственно грохнула «носорогом» по столу, целя в громадную черную муху, некстати начавшую прихорашиваться. Удостоверившись, что попала, она небрежно смахнула бренные останки прямо мне на колени, а суму деловито вытерла о диванное покрывало. Глянула – скривила губы, плюнула на кожу и принялась ею снова усиленно возить по дивану. Вторично ознакомилась с результатом и удовлетворенно причмокнула. Продолжила:

– А сэкономленные таким образом денежки частично отдать мне… нам! В качестве компенсации за переработку. Такое ведь уже было?

– О, Натали, очень давно! Доплата за одиночную работу составляла пятьдесят процентов от ставки. Потом снизили до тридцати. Потом до десяти. Потом переработку запретили вовсе.

– И напрасно! Я и одна-одинешенька прекрасно управляюсь! От бабушки Мелении никакого толку, ты же хорошо это знаешь!

Я отлично знала, что в действительности всё обстояло как раз наоборот, но поправлять разгоряченную в своем праведном гневе Наталию, естественно, не стала. Как и напоминать очевидную истину: когда у нас порядок, то и одному смотрящему по сути делать нечего, а вот в случае аварии иногда и впятером можно не справиться. Правда, аврал случается редко, но…

– …но ведь туповатое начальство разве переубедишь? Погоди, вот кто-нибудь из наших склеротиков «хлопнет» как следует, тогда наверху зачешутся, да поздно будет!

И такое происходило. Лет пять назад, когда несносной обличительницы здесь и в помине не было. Причем не просто «хлопнули», а, выражаясь тем же самым жаргоном операторов, «раздели установку до ребрышек». Правда, сделал это не хилый пенсионер, а здоровенный вольноотпущенник в самом расцвете лет, из самнитов. И причина скрывалась не в возрастном склерозе, а в так называемом «натуральном греческом» крепостью градусов под шестьдесят, коего было откушано на ночь глядя явно сверх меры…

– Если уж мечтать, так ни в чём себе не отказывать! – усмехнулась я. – Тогда не мешало бы еще и перестроить режим нашей работы. Сутки через трое куда выгоднее, чем двенадцатичасовые смены по скользящему графику!

– Разумеется! – важно согласилась Наталия и наконец встала. – К примеру, я вот честно отпахала сегодняшнюю ночку, притомилась ужасно и теперь вместо плодотворного использования дневного времени вынуждена буду отсыпаться чуть ли не до вечера! С трудом поднимусь часиков в десять – это по римскому времени, а по-нашему, стало быть, в пять пополудни – отобедаю на один зубок, ибо вот уже полгода не чувствую никакого аппетита… Только-только начну заниматься хозяйством, как глядь – уже и полночь! Придется снова принимать привычное горизонтальное положение, вот один выходной день, считай, и потерян. Безобразие!

– Насчет «привычного горизонтального» подмечено страсть как верно! – (эта ехидная фраза прозвучала со стороны двери). – Кстати, ты по-прежнему отдаешься многочисленным любовникам исключительно лежа на спинке или для разнообразия иногда переваливаешься на бочок? Рекомендую!

Мне, как и слегка покрасневшей Вертении, не было нужды поворачивать голову, дабы удостовериться, что у входа, занимая своей мощной, неохватной фигурой весь дверной проём и еще прилично сверх того, стоит моя аппаратчица мавританка Шурейра – её как обычно выдавала крутая смесь невообразимых косметических ароматов, среди которых явственно выделялся резкий запах мавританского коньяка. Дешевая подделка, между прочим.

– Не твое собачье дело, дура невоспитанная! – с достоинством ответила Наталия и показала язык. Не решившись, однако, после грубого замечания идти на возможный физический контакт с загородившей ей дорогу Шурейрой, она ловко выскользнула из комнатки через боковое окошко. Затем снова показалась в нём, перегнулась через подоконник и подхватила свою суму. Выпрямилась и громко оставила за собой два последних слова. Они, естественно, предназначалось для мавританки и были такими:

– Извращенка черномазая!

Беззлобно фыркнув, Шурейра бочком-бочком протиснулась в помещение и очень осторожно присела на краешек дивана. Послышался истерический скрип и треск, сиденье ощутимо перекосилось.

– Моя Шушечка сегодня воинственно настроена! – весело заметила я, быстро возвращая ей порно-папирусы. – А с чего бы это?

– Семейные неурядицы, – ответила аппаратчица и раскатисто вздохнула. – Кстати, они косвенно и тебя касаются.

– О! И в какой степени?

– Зависит от настроения. Скажи, чего тебе сейчас больше хочется: покоя или перемен?

Я с подозрением вгляделась в черную, блестящую физиономию Шурейры, очень похожую на пустотелую карнавальную тыкву, которую щедро вымазали ваксой, и неопределенно повела плечиками:

– Зависит от дополнительных факторов. Если покоя, то при условии его периодических модуляций, а что касается перемен – только при положительной вариативности…

– Не умничай, душечка, – хмыкнула Шурейра и уселась поосновательнее, вследствие чего я плавно съехала к ее крутому бедру. – Не забывай, что твоя сослуживица гимнасиев не кончала, и, между прочим, здоровью это пошло на пользу!

– Не здоровью, а исключительно здоровому аппетиту, – возразила я, тщетно пытаясь отодвинуться от горячего Шушечкиного бедра на прежнее расстояние. – Что весьма спорное достоинство! Ты же работаешь, главным образом, для услады собственного ненасытного брюха! Точь-в-точь, как наш спец по соединениям и разъединениям… Кстати, вот и он.

Розовый утренний свет в окне померк: вместо него в течение нескольких секунд мы могли лицезреть только великанский живот спеца нашего, Самсония Сычия. Живот внушительно колыхнулся и, прогудев обычное: «Приветик, цыпочки!», неспешно поплыл дальше по коридору. Шурейра с уважением глянула ему вслед.

– Мужчина в моем вкусе! – сообщила она и томно потянулась. – Жаль, что женат, а не то я его соблазнила бы со всеми дальнейшими последствиями… Сомневаешься?

– Сомневаюсь. Тоже мне обольстительница нашлась – в сорок с лишним годочков! Вот у молодой твоей сводной сестрички это наверняка получится.

– Еще как! Вчера выяснилось, что Полиния на пятом месяце, к чему ее супруг господин Марк Гальваний не имеет ни малейшего отношения, ибо уже свыше полугода прохлаждается в Британике на предмет возобновления торговых операций по линии филиала парфянского ростовщического дома «Наследники Марка Красса». Вот та самая семейная неурядица, которая затрагивает нас обеих.

– Значит… значит, Пышечка ушла в декрет? Причем значительно раньше времени? И я осталась без напарницы?!

– Догадалась с первой попытки. Хлопот тебе, конечно, прибавится, зато немного подзаработаешь.

Я прикусила губку и в некоторой растерянности принялась созерцать замысловатую Шушечкину прическу, состоявшую из множества мелких косичек. Не то, чтобы я боялась работать одной, но вот захочет ли наш Скучный Король ходатайствовать насчет длительных сверхурочных для своей строптивой пешки? А без его личной просьбы бухгалтерия Учреждения может не утвердить. Не те времена.

Но и Полиния хороша! Могла бы заранее предупредить. Сколько я за нее работала, сколько покрывала частые отлучки! И… и не замечала никаких особых перемен в ее фигуре. Правда, она всегда носила бесформенную одежду размера на два больше. И вообще – лентяйка и грязнуля…

От нервного переживания мой правый бок привычно заныл-заёкал, и пришлось его крепко зажать рукой. Это заметили и участливо спросили:

– Опять аппендикс беспокоит? Давно пора вырезать. Хронический же!

– Еще чего! Меня и так мало. Поболит и перестанет… Не впервой.

Не желая отвлекать порядком озадаченную пешечку от вполне понятных раздумий, Шурейра отвернулась, сгребла со стола переговорный аппарат и принялась зычно вызывать диспетчерскую. Дождавшись ответа, она потребовала скорейшего соединения с лабораторией, а когда соединилась, то немедленно затеяла крикливую перепалку насчет каких-то недопоставленных реактивов. Лаборантка тоже отличалась отменными голосовыми данными, и у меня сразу же зазвенело в ушах. Тихонько поднявшись, я бегло просмотрела длиннющий свиток сдачи смен, расписалась и направилась в женскую раздевалку.

Облачившись в рабочий халатик и стоптанные сандалии, я присела на широкую скамью и с наслаждением ощутила жгучее прикосновение к старому гладкому мрамору. Он, как и полуподвальные каменные своды, еще хранил восхитительную ночную прохладу – уходить отсюда не хотелось. Из глубины платяного шкафчика на меня смотрела единственным уцелевшим глазом голова неизвестной богини, недавно купленная мной в антикварной лавке – владелец утверждал, что раритет… Взгляд был мрачен и не сулил на сегодня ничего хорошего.

С трудом пересилив привычное желание вытянуться во весь рост, я вскочила, погасила светильник, вышла в коридор и, резво поднявшись на первый этаж, принялась осмысленно бегать по нему туда-сюда. Это называлось утренним осмотром оборудования.

В работе вот уже третий месяц находилась центральная отопительная Установка номер два, и вначале следовало проверить именно ее. Чем я и занялась.

С первого взгляда всё выглядело вполне пристойно: обе смесительные горелки ровно и мощно шумели, чуть потише урчал воздуходув, похожий на огромную грязную улитку. Его колесо с лопастями, прикрытое ржавым кожухом, располагалось поодаль, возле западной стены. Она состояла сплошь из высоченных прямоугольных окон, впрочем, как и стена противоположная, восточная. Я побывала и там, проинспектировала трудившийся дымосос – как и следовало ожидать, направляющий аппарат периодически постукивал, но не слишком вызывающе. Ладно, скачем дальше!

По узкой, поскрипывающей лесенке мои ноги живо взлетели на верхнюю площадку установки, где по инструкции мне предстояло продуть уровнемерные стекла и испытать предохранительный клапан. Запихнув ладошки в плотные рукавички, я принялась вертеть вверх-вниз многочисленные краны, из-под которых с угрожающим шипением повалил пар и забрызгал крутой кипяток. Подождав несколько секунд, я вернула все рукоятки в первоначальное положение, всмотрелась и озабоченно покачала головой. Уровень в правом и левом стеклах оказался разным, и какое именно из них показывало правильно – неизвестно.

Нет, на моей работе все-таки лучше без надобности ничего не дергать и поменьше совершать резких движений. Стало быть, клапан трогать мы не будем, равно как и трехходовичок главного указателя давления. А вдруг сорву? Или стрелочка на ноль потом не встанет? Инструкция инструкцией, но не стоит забывать и про печальную судьбу одной неосторожной мышки из басни Эзопа, которая так увлеклась рытьем запасных ходов из норки, что дорылась до кошки. И кроме того, не хочется лезть еще дальше, на верхний «барабан» (ух, и пекло же там!) Лучше продолжим осмотр внизу: меня ждут ПСУ и ПНУ…

Подающее Сетевое Устройство не вызывало никаких нареканий – знай себе крутится и гонит воду в сеть – а вот Первая Нагнетательная Установка откровенно хулиганила, что выражалось в отвратительном поведении сальников, которые почему-то возомнили себя горячими фонтанчиками. Быстренько разыскав в мастерской ключ на 17/19, я попыталась их подтянуть, но по неопытности не справилась и, чувствительно ошпарив локоть, с визгом отскочила к стене.

Ключик остался торчать на гаечке, совсем еще новые рукавички были испачканы отвратительной жирной смазкой, настроение заметно испортилось. И чего, спрашивается, я полезла не в свое дело? Как говорят в Триполитании, нам за это не платят…

Придется идти на поклон к господам ремонтникам, ничего не попишешь.

Миновав мастерскую и свернув в грязный коридор, я прошла мимо туалетов с надписью наверху белилами: «Где сядешь, там и слезешь»; потом двинулась налево в темноту, сделала несколько шагов на ощупь и уперлась в желанную дверь, заметить которую можно было лишь по слабому световому контуру. Машинально я постучала и только потом сообразила, что не следовало бы. Вздохнув, открыла, и…

– Афродиту вашу за ногу, то ж Грация! Тьфу! Ложная тревога.

5

Эту грубятину вполне благожелательным тоном изрек Сергий Шлеппий Центаврус – здоровенный детина тридцати пяти лет от роду с вечно багровой физиономией пьяницы по призванию. Он стоял у своего шкафчика босой и как раз собирался впихнуть свои ноги в грубые башмаки. Прямо над его головой через трафарет на стене было крупно выведено каллиграфией следующее официальное сообщение:

К ВОСЬМИ ЧАСАМ УТРА РЕМОНТНИК ДОЛЖЕН БЫТЬ ПЕРЕОДЕТЫМ!

Чуть ниже туалетными белилами коряво было добавлено выразительное:

И ОПОХМЕЛЁННЫМ!

В справедливости данного замечания я никогда не сомневалась и частенько сама помогала в его реализации, ссужая малую толику сестерциев…

Сидевший на престижном месте у распахнутой настежь форточки бригадир Филиппий Гаммий, зверски вращая глазами, взревел:

– Грациэлла! Негодница ты эдакая! Ведь сколько раз предупреждали: свои стучать не должны! Если кто забарабанил в дверцу – значит, посторонний!

«Негодница» виновато улыбнулась и смущенно потупила глазки. Ох и ах… К Гаммию я питала некоторую женскую слабость – меня всегда потрясала его способность голосить на всю округу, не прилагая внешне для этого ни малейших усилий. Хотя чему удивляться: он же был декурионом в знаменитом «императорском» легионе и прошел всю Галльскую кампанию. Впрочем, всё это в прошлом. Сейчас Филиппий давно в отставке и получает грошовую пенсию.

– «Стучать» – это как раз привилегия именно своих, а чужие всего лишь появляются не вовремя, – невозмутимо изрек наш спец по соединительно-разъединительным работам Самсоний Сычий, вальяжно развалившийся в драном кресле. – Грация, не обращая внимания на этих долбаков. Проходи, садись, закуривай…

Ну, уж нет. При мужчинах ни за что.

У ног Самсония прямо на голом полу возлежал в своем обычном состоянии полуготовности-полупрострации обмуровщик Локисидис – лохматый верзила неопределенного происхождения и возраста, вдобавок до самых глаз заросший густейшей черной шерстью. Клиновидная борода, похожая на изодранную, высохшую мочалку, доставала ему почти до пупа. Он, очевидно, воспринял предложение спеца в качестве руководства к действию и немедленно протянул мне свой самодельный портсигар со «Спартанскими». Я отчаянно замотала головой и сделала шажок назад.

– Ты что, деревня, совсем сдурел? – зычно осведомился мой верный защитник Филиппий. – Кто ж предлагает даме подобную отраву? Они же втрое круче «Легионерских»! Почти самосад. Грация, вот тебе мой «Консул», держи.

Это, действительно, вполне можно употреблять, спасибо… Толстая золотистая папирусса была осторожно вытянута из туго набитой пачки и аккуратно спрятана в нарукавный кармашек мундштуком вверх.

Решив, что момент для просьбы получился как нельзя лучший, я проникновенным фальцетиком сообщила:

– Мальчики, а у меня сальнички текут…

– У тебя лично? – хитровато прищурился Шлеппий. – А в каком именно приятном месте?

– Место называется ПНУ-у-уу, – пропела я и коротким, точным движением пнула нахала в щиколотку. – Усвоил или повторить?

– Усвоить должна как раз ты, – (Сергий перенес экзекуцию, не поморщившись), – а именно, следующее: мы всего-навсего легкие фигуры, а руководит-то Король! Сообщи о неполадке непосредственно ему. А вот когда он отдаст соответствующее распоряжение…

– Желательно, в письменном виде и в трех экземплярах, – добавил Сычий.

– Так это само собой разумеется! Вот тогда и только тогда где-нибудь после обеда, собравшись с силами, я и Филиппий подумаем, в наших ли силах тебе помочь.

Ничего другого я не ожидала услышать и смиренно добавила:

– Но ведь нельзя же было нарушать субординацию! Вот сначала доложила вам, вы не отреагировали, – значит, пора идти к самому Королю. Смотрите, он может рассердиться!

– И фиг с ним.

– А ПНУ может сломаться!

– И хрен на неё.

Логика была обычно-безупречная, металлическая, каменная, несокрушимая… Обижаться не имело смысла, но, кажется, я машинально надула губки, ибо Гаммий немного смягчился.

– Прекрасная моя Грация, для какой надобности ты ищешь на то, что ниже твоей гибкой талии, приключений? – почти ласково осведомился он. – ПНУ течет? Ну и…

– Это я уже слышала!

– …ну и перейди на ВНУ! В чем проблемы?

– А разве Вторая Нагнетательная Установка в резерве?

Это я ляпнула, не подумав, за что тотчас и получила со всех сторон. В течение пяти минут четыре здоровенные мужские глотки зычно и дружно обвиняли меня в халатном отношении к работе, ибо кто же еще, как не смотрящий, должен знать, что у него в наличии, а что в запасе?

– Эй, парни, кажется, мы отвлеклись! – подал голос второй ремонтник, сухощавый и крепкий Аркадий Арбузий, стоявший у морозильного ларя. – Как, по третьей?

– Ну, ес-тест-вен-но! – почти благоговейно произнес Шлеппий и с претензией на некоторое изящество сделал ладонью приглашающий жест. – Насыпай!

Арбузий незамедлительно извлек из-под крышки пузатенький бомбилий с «натуральным греческим» и в мгновение ока ловко разбросал мутноватое пойло по подставленным скифосам, киликам, фиалам и прочим сосудам для питья, не пролив ни капельки. На традиционное возлияние Богам было потрачено ровно на четыре капли больше – по одной от каждого пьющего. От угощения отказался лишь Сычий, коротко пояснив:

– Я за поводьями.

– Да? Што-то не жаметил наверху вашей колешницы, – прошамкал Гаммий, неосторожно отправивший в рот в качестве закуски здоровенный рыбий хвост с растопыренными плавниками, которого мне хватило бы на два обеда. – В какие кушты она жапрятана?

– Оставил на транспортной стоянке Учреждения, – сказал Сычий. – Там же навес, а городские предсказатели обещали сегодня дождь.

– А ты им не верь, – посоветовал Шлеппий, поочередно нюхая короткие рукава замасленного спецхитона. – Лучше слушай римских авгуров – они куда точнее истолковывают волю Богов.

– Сомнительно…

– Ну, может, и не всякую, но насчет погоды практически не ошибаются.

– И где Рим, а и где мы? – пробубнил обмуровщик Локисидис, тщательно обкусывая спрятавшийся под многодневным слоем грязи ноготь большого пальца. Подумал и добавил: – Далече…

– Дело не в расстоянии, а в профессиональной квалификации служителей культа, – возразил Шлеппий и почтил своим вниманием останки трехнедельной лепешки, которые намертво присохли к подоконнику. Осмотрев находку со всех сторон, Сергий поднатужился и все-таки отодрал. Небрежно кинув в рот, начал энергично жевать. Немедленно что-то хрустнуло – то ли закаменевшее тесто, то ли не выдержавшие испытания зубы… Я непроизвольно содрогнулась.

Шлеппий искоса на меня глянул, глотнул и невозмутимо продолжил:

– Кроме того, наши гаруспики, вскрыв жертвенную птицу – гуся или индюшку – и убедившись в отсутствии патологии, подчас оставляют Богам одни лишь внутренние органы, а тушку просто-напросто крадут. Разве там, на самом верху, это понравится? Сомневаюсь!

– В Риме тоже… вуррр… воруют, – сообщил Локисидис, шумно вгрызаясь в свой указательный палец. – Даже несмотря на эту самую патлатологию. Я когда-то был одним из хранителей священных кур и всё-всё видел. Этими курями там и завтракают, и обедают, и ужинают! Верховный Понтифик, конечно, в курсе, но помалкивает. Наверное, ему тоже перепадает. Ножка или гузка…

– Не бреши так нагло, ты еще не настолько пьян, – оборвал его Арбузий и, обернувшись к Шлеппию, иронично заметил: – Ну, а твоя слегка захмелевшая милость за свои враки отвечает?

– Естественно! – повторил свое любимое слово Сергий и вольно махнул головой в вертикальном направлении, задев подбородком столешницу. – Вы только посмотрите на фантастическую харю жреца Бартоломеуса, главы местной авгурской подколлегии, – она шире чем его же задница! Вполне сопоставима с харей нашего Самсония!

– Дурак ты недоделанный, – спокойно ответствовал Сычий и лениво пихнул ногой лавку приятеля. – Пьянь беспробудная…

– Чья бы мычала! Можно подумать, будто ты дома коньячок не пьешь, а ножичком на хлебец с двух сторон намазываешь!

– Когда я служил в стройкогорте, – оживился Локисидис и плюнул куском ногтя в мою сторону, – то видел, как дикие лигурийцы гуталин употребляют. Мажут, значит, на свежую лепешку и выставляют ее на солнышко. Потом черноту соскребают, а тесто со впитавшимся спиртом едят. Хорошо по мозгам бьет, сам проверял. И по ногам тоже…

– Это потому, что из мозгов у тебя имеется только мозжечок! – оглушительно заржал Гаммий. – Как и у нашего начальничка! Как и… Минуточку, что там такое? Ах, мать честная, вот уж помянул некстати!

В самом деле, из глубины коридоров глухо, но отчетливо доносился тягучий подростковый голос, выводивший нечто среднее между призывами и причитаниями.

– Так, в темпе наводим порядок! Живее, самцы, живее!

Напоминать не стоило: мальчики наловчились менять безобразие на пристойность и наоборот за считанные секунды. Когда широко распахнулась дверь, и на пороге возникло низенькое, толстенькое существо на коротких ножках, облаченное в дорогую хламиду, скрепленную у шеи огромной золоченой пряжкой, на столике было чисто, на полу подметено, а на скамьях чинно и ровно восседали серьезные, деловые мужчины. Разве что со слегка замутненными взорами… А предательский запашок «натурального греческого» почти полностью растворился в невыносимой вони «Спартанских», которыми невозмутимо дымил обмуровщик шестого разряда Локисидис.

Одним словом, все находились на своих привычных рабочих местах, кроме одной увлекшейся глупышки. Ей, разумеется, и досталось.

– Грациэлла! – завопил Король, всплеснув тонкими ручками. – Да что же это такое, в самом-то деле! Оборудование брошено на произвол судьбы, вход-выход никем не контролируется, до обслуживающего персонала я никак докричаться не могу! А персонал, оказывается, спозаранку сидит у мужиков! Прохлаждается! Развлекается! Кокетничает! Флиртует!

– Как, а разве Пышечка еще не пришла? – не моргнув глазом, удивилась я. – И Шушечки нет?! Просто невероятно!!

– Да какое мне до этих баб дело? Ты, именно ты, старшая в смене, за что стабильно получаешь надбавку, а сама…

– Об этих надбавках в приличном обществе упоминать неприлично, – пробасил Сычий и заложил ногу за ногу. – Один процент от тарифной ставки! Отцепись от нее, Григорий, сядь и перекури.

– …а сама и ухом не ведешь! Глазом не моргнешь! Не почешешься! Задницу от своего дивана не оторвешь! Только дремлешь, вяжешь да шляешься по закоулкам, где потемнее…

– Грация, немедленно почешись перед разгневанным начальством! – громогласно посоветовал бригадир Гаммий и не менее шумно продемонстрировал, как именно это надо делать. – Задницу отрывать ему не обязательно. Хотя не помешало бы.

– …где потемнее да попрохладнее! А на свои святые обязанности ноль внимания! А на инструкции начхать! А на правила наплевать!

Я молчала, опустив носик, глазки и вдобавок уныло повесив ушки. Возражать нашему Королю бесполезно, оправдываться бессмысленно, а соглашаться – хуже всего, ибо публичное признание своих ошибок, по его мнению, есть самое натуральное лицемерие и вдобавок хитро замаскированная форма протеста. Можно, конечно, по окончании нотаций просто-напросто послать зануду далеко-далеко по Остийской дорожке – на ворчливую брань он совершенно не обижается. А вот если бесцеремонно прервать его словесные излияния в самой середине, то… Но от этого я воздержусь.

Григорий Саблюний Скучный притомился не скоро, а когда все-таки соизволил перевести дух, то демонстративно повернулся ко мне спиной. В эту спину я немедленно скорчила несколько презрительных рожиц, за что удостоилась одобрительного кивка со стороны Сычия. Можно было потихонечку отчаливать, но мне хотелось узнать, какие задания на сегодняшний день дадут ремонтникам. От этого в большой степени зависело, сколь беспокойно проведу свою смену и я.

– Готовьтесь-ка, парни, к очередному разрытию, – буркнул Саблюний, усаживаясь на скамью рядом с Шлеппием и закуривая очень популярные среди среднего начальства густо ароматизированные «Руины Карфагена». – Седьмая и двадцать пятая точки на трассе.

– Как, опять?! – громыхнул возмущенный Гаммий и грохнул по столу кулачищем. – Ведь только на прошлой неделе седьмую закрыли! Неужели прорыв?

– Нет, пока Юпитер миловал, хвала ему, хвала… Просто эти долбаные водники, как оказалось, сделали врезку на поворотном участке.

– Так-так! Значит, максимум через полгода…

– Или даже раньше, при первой же плановой опрессовке. Дадим положенные шестнадцать атмосфер – и рванем трассу к едрене фене.

– Поставь бомбилий канарского рома начальнику района, – посоветовал Сычий, – и дави двенадцатью очками. Выдержит.

– Я что, этот самый «канарский» произвожу? – возмутился Саблюний. – Или, по-твоему, у меня во дворе забил ромовый источник? Щедрый ты за чужой счет!

– Как знаешь. Не хочешь слегка потратиться – тогда рой, мучайся.

– Спасибо за сочувствие… Между прочим, – (тут Король вытащил короткий свиток с синими печатями), – пришла бумага на очередную бесплатную спецодежду. Тебе выписывать?

– А зачем? Она мне и в задницу не нужна, верно? В парадной форме похожу!

– В самом деле? – наивно удивилось начальство и, помедлив, зачеркнуло поставленную галочку. – Ну, хорошо…

Внимания на ехидные переглядывания спеца и бригадира не обратили – а стоило!

– Наскольки я понимай, – вдруг косноязычно вмешался Шлеппий (а может, и с настоящим акцентом своих германских предков), – всё уже по копаниям согласовано. С Козяв… с Кор-зя-ви-ем! Авлом. Районным боссом. Об чём тады базар?

Нет, кажется, я ошиблась. Судя по лексике заключительного предложения, папаша Центавруса был явно из оседлых скифов…

Григорий Саблюний как раз в этот миг деловито выдыхал дым после глубокой затяжки. Неожиданный акцент неосторожного Сергия произвел на него столь глубокое впечатление, что он вздрогнул и выронил из губ хорошо разгоревшуюся «Карфагенскую руину», которая коротко спикировала ему прямо на голое колено. В комнатке хмыкнули, фыркнули, хрюкнули, заржали и непристойно выругались по-гречески. Я громко прошептала: «Ай-ай-ай, как нехорошо…» и отвернулась. На меня недовольно покосились, а затем внимательно всмотрелись в широко распахнутые гляделки своего подчиненного.

Похоже, что отразившаяся в них черная глубина бездонного Космоса очень не понравилась нашему Королю, ибо он раздельно произнес:

– Я могу отстранить тебя от работы.

– Эт'можн, эт'несложн, – охотно согласился Шлеппий и, вольготно вытянув ноги, вопросил: – Ток'кто рыть тогда полезет, а?

Момент возник жутко напряженный и весьма чреватый, но тут очень кстати вмешался бригадир:

– А и в самом-то деле! Рабов нам дадут?

– Дадут, не волнуйся, – буркнул Саблюний и брезгливо отодвинулся от широко зевнувшего Сергия. – Десять нумидийцев и шесть иудеев.

– Маловато… Крестиан, случайно, среди них нет?

– Как-то не поинтересовался. А ты по этому поводу комплексуешь? Или принципиально против свободы совести? Готов поспорить с Римским Сенатом?

– Готов, только меня туда почему-то не вызывают, – невозмутимо ответил Гаммий. – А зря! Я бы им доходчиво объяснил, что почем и какие монеты нынче в ходу. Иногда так и тянет выбиться в народные трибуны, а потом, подобно Публию Клодию Пульхру, набрать хорошо вооруженных бандюг и на Форум, на Форум! А уж там…

– Да-а… Знаменитые планы нищего горшечника. А все же надобно быть терпимее! Веришь в греко-римских Богов? Так и верь на здоровье, ты грамотный. Избранный, как говорили раньше. А эти, что в Нумидии захвачены, тупые, как чурки, и безнадежно дикие – что с них возьмешь? Иудеи же вообще фанатики…

– Все они дикие, если надо работать, и очень даже цивилизованные, когда зовут жрать, – заметил Сычий. Бригадир тотчас подхватил:

– О! Вот тут-то проблемы и возникают! Я в прошлом месяце буквально извелся во время ремонта старой трассы под Грабциевой дорогой. Пригнали, значит, из района полцентурии мордоворотов – все мускулистые, бородатые… Дал им задание и ушел на другой объект. К полудню являюсь с харчами, гляжу – ни хрена не сделали! Только дорожное полотно попортили. Я с претензией к надсмотрщикам, а они вразумительно объясняют: эти вот, у которых кости в волоса вплетены, тучку на небе заприметили, похожую на ихнего Небесного Бегемота, покровителя неземного покоя – стало быть, пока она не исчезнет, работать грех. Вон тем, что на песке ничком валяются и всё время бессвязно бормочут – им какие-то Подземные Голоса очередные наставления дают, а посему к нашим наставлениям они слепы и глухи. Нет, бичевать закон не позволяет – не тот случай. Да и рабы ведь районные, не городские! Я ору: а иудеи? Иудеи-то почему бездельничают? А мне почти ласково: у них сегодня Священная Суббота. Тут я аж натурально взвыл: какая же может быть суббота в среду?! Так календари, отвечают, разные, и наш, юлианский, им не указ. Спасибо, говорю, угостили мордой об стол! Стражи в ответ ни гу-гу, но в их молчании явственно чувствовалось: пожалуйста, дорогой, кушай на здоровье. Я к ним тогда пригляделся: ну, азеры же, вылитые азеры! Черножо… Впрочем, пардон, здесь дама.

– Как, еще здесь?! Грация, брысь отсюда! Иди и трудись!

– Бегу-бегу, сейчас! Филиппий, а от обеда они не отказались? Или же Бегемот вместе с Подземными не дозволили?

– Если бы! Как навалились на привезенные мной закуски – вмиг всё смели подчистую. А потом опять на землю плюхнулись, только теперь уже на бочок. Так сподручнее и за небом наблюдать, и голоса всякие слышать… И дремлется приятнее. Что поделаешь, коли сам Рим милостиво разрешил полную и окончательную Свободу Бессовестности!

– А почему ты мне об этом инциденте не докладывал? – сварливо произнес Саблюний и встал. – Как я погляжу, многовато развелось любителей скрывать, утаивать!

– А тогда же пополудни выяснилось, что это вовсе не наша трасса, а кооператива по производству триполитанского пива по ихней же лицензии. Их представители вскорости и явились со своими рабами – по-моему, такими же прохиндеями. На этом всё и кончилось.

– Не понял, при чем тут секта крестиан, о которой ты упомянул. Вроде бы смиренные, работящие люди. Практически непьющие…

– И непозволительно бедные, – ввернул неожиданно очнувшийся обмуровщик Локисидис. – Они настолько бедные, что у них всего-навсего один-единственный Бог. Хы-ы!

Сдержанным хохотком его поддержали Сычий, Шлеппий и Арбузий. Бригадир же веселиться не пожелал, вяло заметив:

– Бог-то один, зато святых у него слишком много. То есть наиболее ревностных последователей, через свою решительность и пострадавших. И день рождения каждого из них для истинно верующего крестианина является самым настоящим праздником. Со всеми вытекающими отсюда последствиями в виде долгих молений, песнопений и торжественных проповедей терпения и покорности, кои произносятся прямо перед ошалевшей охраной. А нынче как раз именины Бастиана, бывшего командира преторианской гвардии, зверски замученного римскими легионерами…

– Это не в его ли честь недавно соорудили базилику на Аппиевой дороге?

– Ага. И если среди предоставленных в наше распоряжение рабов найдется хоть парочка неофитов, то о разрытии можешь забыть.

– Говорят, что далеко на севере возле пролива, отделяющего материк от Британики, обитает племя, которое вообще ни во что не верит, – удивил всех Локисидис. – Не то нервии, не то морины. А может, и адуатуки… Ох, и крутые ребята!

– Вряд ли. Ты перечислил белгские племена, а у них всеми делами заправляет каста друидов, – возразил Гаммий. – Я же сражался в тех местах, знаю. И религия у них есть, только темная, ночная, жуткая. С человеческими жертвоприношениями!

– Ну, разве что в названии ошибся…

– И все равно сомнительно. Их бы давно уже покорили – такие рабы всем выгодны. Знай себе вкалывают с утра до вечера и ни на что не отвлекаются, кроме кормежки. Мечта любого управляющего!

– В том-то и дело: слишком уж многие желают над ними властвовать. Само собой, образовалась очередь. Так что покуда будущие завоеватели между собой разбираются…

– Короче, подводим итоги, – властно махнул рукой Саблюний. – Бригада отправляется на седьмую точку и ждет, пока нумидийцы-иудейцы ее расковыряют. Дальше рабы топают на двадцать пятую, а на раскопках в дело вступает Самсоний. Он спускается в яму и быстренько курочит всё то, что присобачили к нашему поворотному участку тупые водники. Причем уродует так, чтобы жутко смотреть было!

– Сварганим, не впервой…

– Отлично. После обеда там должны появиться эти самые «спецы по воде» – я уже вызвал. Ихний бригадир, само собой, вылупит зенки и начнет выть и непристойно выражаться – тут приходит твоя очередь, Филиппий. Как, сможешь переорать водяного дурака?

Гаммий в притворной задумчивости возвел глазам к потолку, явно набивая себе цену.

– Думаю, что справлюсь, – небрежно обронил он наконец. – Правда, у Аммония Фигия бас против моего баритона, но лёгкие послабее будут. Минут на семь-восемь его хватит, не больше. Потом он заглохнет и начнет отдуваться, а тут я…

– …а тут ты в наступившей тишине еще разок хорошенько обкладываешь отборными скифскими матюгальниками этого придурковатого Фигия со всеми его вшивыми родственниками и вонючими предками, если таковые вообще имеются. Чтобы подчиненные прониклись, какой стопроцентный говнюк ими командует, и почувствовали себя кругом виноватыми. Ну а далее они выгребают из ямы всё, что вы им изгадили, и под вашим руководством начинают переделывать.

– А ведь до пяти не управимся, – подумав, сказал Арбузий. – Кроме того, Аммония наверняка поначалу поддержит парочка его самых холуйских людишек – поэтому один только вопёж будет длиться часов до трех, не меньше!

– А вы на что? В таком случае расклад следующий: ты шумишь справа, Сергий базарит слева, а с тыла по мере надобности Самсоний на блатном жаргоне реплики будет вставлять. Может, пополудни и я подойду, добавлю парочку весомых определений.

– О, тогда задолбаем их, как Зевс черепаху!

– А после этого вы, оставив Сычия для контроля и устрашения, валите остатком на двадцать пятую. Там меняете задвижку, и по домам!

– Ясно, годится. Пошли!

– Нет, не годится! Стойте! У меня же сальники фонтанируют! – что есть мочи запищала я и высоко запрыгала, чтобы привлечь внимание. – Сальники! Их подтянуть надо, а не то я обожгусь! Это же одна маленькая минутка!

– Увы, греночка ты моя поджаристая, там подтягивать уже нечего, – тепло обрадовал меня негодный Гаммий с подленькой ласковой улыбочкой. – Старые сальнички почти все «съедены» и надобно набивать новые. Пока ПНУ остановим, пока на ВНУ перейдем… Хлопот, как минимум, минут на сорок. Это у меня. А уж что потом у тебя будет!

Я оценила коварный намек и сразу приуныла, поскольку последствия набивки сальников на скорую руку представляла себе очень хорошо. Первый час, пока всё не приработается, не просто фонтаны, а водопады кипятка будут хлестать. А вся бригада к этому времени уже умотает на свою точку, бросив бедную операторшу одну-одинешеньку на произвол судьбы…

Убедившись, что противный Король не собирается принимать мою сторону а, глядя в окошко, равнодушно слюнявит новую «Руину», я опустила голову и медленно побрела к выходу с ужасно унылым видом. Вдобавок для усиления эффекта я старательно шаркала ногами. Может, всё же сжалятся и на пороге окликнут?

– Грация! – окликнул меня на пороге Григорий Саблюний. – У тебя с сегодняшнего дня временно новый напарник, поскольку у Полинии неожиданно в отсутствии мужа выросло пузо. Он ждет на скамейке у входа. Введи его в курс дела да смотри, не переусердствуй в духе твоей любвеобильной Пышечки! А не то я вскорости без смены останусь!

У меня уже не было сил достойно огрызнуться на эту явную провокационную гадость, поэтому пришлось ограничиться укоризненным взглядом. Тихо прикрыв дверь, я чинно вышла в коридор, поправила волосы и вприпрыжку понеслась на свое рабочее место, вся такая ужасно заинтригованная…

Позиция первая: Леонтиск, чёрные фигуры

ПОЗИЦИЯ ПЕРВАЯ (за десять месяцев до Трагедии)

Леонтиск, чёрные фигуры: хромой офицер

1

Возле указанного поворота на Грабциевой дороге я перевел дух и с облегчением укрылся от сумасшедшего июльского солнца за высоким пыльным тополем, который едва заметно мистически колыхался в раскаленном мареве. К восемнадцати тридцати духота и не подумала ослабеть – напротив, необязательные прикосновения сухого ветерка, хоть как-то утешавшие меня днем, бесследно исчезли к вечеру, и воздух окончательно превратился в пыточный инструмент, особенно мучительный для любого коренного северянина. С тихим ужасом я представил, что сейчас творится в этом самом отопительном центре… содрогнулся и почувствовал себя очень паршиво.

Грациэллу я заметил издалека – девушка неторопливо шествовала по противоположной обочине, рассеянно вращая между пальцев левой руки распахнутый над головой солнцезащитный зонтик. Вряд ли он спасал от жары, но выглядел весьма импозантно.

Не лучший вариант у меня получился, ох и не лучший, в который уже раз подумал я. Но выбора не было.

…Всадник Максимий Луний Сутулый, к которому я обратился неделю назад с просьбой помочь устроиться на работу, что внешне, что внутренне не внушал мне особого доверия. Хотя и недоверия тоже быть не могло – я почти ничего о нем не знал. «Бывший ярый сторонник Гая Мария, – так коротко охарактеризовал его Парис. Потом подумал и добавил всё тем же неопределенным тоном: – Или Суллы…»

Мило. Почти никакой разницы!

Увы, это был последний мой контакт.

Луний принял меня вполне доброжелательно. Выслушав приветственное сообщение, которое я передал от нашего общего друга, и внимательно осмотрев его перстень, он, как и все старики, задумчиво пожевал губами и осторожно осведомился, сколь быстро мне требуется трудоустройство. «Чем раньше, тем лучше, – откровенно ответил я и сразу же напористо уточнил: – И желательно с немедленным авансом! Поистратился…»

Брови у Максимия взлетели высоко вверх, а по лбу прокатились и застыли волны морщин. Когда же бесстрастный вид вернулся к нему снова, то я заметил в его светлых неподвижных глазах такое верноподданническое уважение, которого, пожалуй, никогда в жизни не видел.

«Преклоняюсь перед вашей воспитанностью и чувством долга… – тихо и внушительно произнес он, давая понять, что в курсе моей миссии. – Я к вам зайду в самое ближайшее время».

К счастью, господин Луний не заставил себя ждать и явился пунктуально, минута в минуту, согласно нашей предварительной договоренности. Значительно постукивая на каждой ступеньке крылатыми сандалиями «Гермес», он поднялся на второй этаж, медленно вступил в мою комнату и сразу же прошел на балкон.

Я секунду подумал, а потом вдруг решил играть вторым номером.

«И пришлось же мне потрудиться! – (голос у Максимия был таким, словно это именно он в течение семи дней умудрился обеспечить некоей Полинии Гальвании, оператору третьего разряда закрытого отопительного центра, пятимесячную беременность). – Что ж, давайте справки, удостоверение, документы – к понедельнику приказ будет подписан».

Я нехотя протянул ему всю эту бюрократию и отвернулся, приготовившись к типичной реакции обывателя, случайно узнавшего в очереди за продуктами мое родовое имя. Надоело.

Вышла ошибочка. Если у Грациэллы при знакомстве буквально перехватило дыхание, а каждый глаз стал размером с Луну, то Максимий лишь несколько раз сухо покашлял.

«Высокорожденный патриций Леонтиск Корне… Корн… гм… Кхе-кхе!»

Я молчал, всё еще со скукой ожидая обычного упоминания о странных и удивительных совпадениях, чей смысл ясен одним лишь бессмертным Богам, и тому подобной ерунде, однако минутку спустя услышал вполне деловое замечание:

«Неужели Парис не мог изготовить нечто менее вызывающее?»

Конечно, смог бы и собирался это сделать, но… но не успел. Правда, сей прискорбный факт сообщать Максимию, естественно, не хотелось. Как и то, что он сам после выполнения поручения должен быть ликвидирован.

Впрочем, этого я в любом случае не совершил бы.

«Ксива подлинная, – немного раздраженно произнес я и добавил более сдержанно: – Разрешите не распространяться о причинах».

Ветеран и тут выказал минимум эмоций, что выразилось в медленном поглаживании своего роскошного нагрудника. Венчавший его гривастый бронзовый лев и мощью, и свирепостью явно превосходил Немейского, с которым сражался Геракл.

Стремясь поскорее убрать возникшую неловкость, я не придумал ничего лучшего, чем предложить Максимию вина. Мы вернулись в комнату, и лишь там до меня дошло, что из запасов остались только пара алабастров выдержанной «Тарпейской легенды», купить которую можно было исключительно в самом Риме.

Да и вся обстановка помпезно меблированного круглого помещения вполне соответствовала развращенным нравам Вечной Столицы. Длинные, полупрозрачные занавески на распахнутых окнах из почти невесомого колхидского тюля; изящные столики, инкрустированные старым, почерневшим серебром; огромная многоспальная кровать, затейливо убранная разноцветной афинской кисеей… Идеальная обитель для распутного с детства молодого патриция.

Не желая оставлять о себе столь нелестное впечатление, я вынужден был пояснить:

«До меня здесь проживала некая местная знаменитость по имени Флоис. Ее неистовые обожатели докучают мне до сих пор. Собираются вечерами и громко скорбят…»

«Флоис? Та самая гетера, опустившаяся до надомной работы? – уточнил Максимий и вкусно причмокнул раздавленной во рту сочной оливкой. – Которая погибла после шумного до непристойности скандала?»

«Именно так, и в этой комнате. Красавица принимала сразу нескольких состоятельных мужчин, в том числе, и одного из заместителей здешнего наместника. Они ей хорошо заплатили, однако под конец Флоис упилась настолько, что с диким визгом потребовала платы вторично. В итоге окончательный расчет она получила в виде стилета между своих роскошных грудей. Почему-то прибывшая полиция квалифицировала это как экзальтированное самоубийство в нетрезвом виде…»

«А как же иначе? – удивился Максимий, изрядно отхлебнув тарпейского. – Говорят, у дамочки с детства проявлялись суицидальные наклонности. Конечно, если бы она ублажала кучку залетных изголодавшихся мореходов или буйных в подпитии офицеров из местного гарнизона, то могли бы возникнуть определенные сомнения, а так… Сам первый заместитель Квинта Самария выступил свидетелем – чего же еще? Объяснил полицейским, в чем дело, и с достоинством оставил скорбное место…»

«А на следующий день и свой пост…»

«Поступок, достойный всяческого уважения, согласитесь! Кроме того, и господин префект продемонстрировал приверженность классическим римским традициям. Я имею ввиду так называемый "помпейский прецедент" – прошу простить нашу провинциальную ироничную терминологию».

«Неужели имеется ввиду какие-то нелицеприятные события из жизни Гнея Помпея Великого?»

«Отнюдь. Речь идет не о мужчине, а о женщине, хотя ее и звали Помпея. Которая забыла о своем высочайшем общественном положении и унизилась до того, что принимала своего любовника, этого непотребного Публия Клодия, прямо во время закрытых торжеств Bona Dea. В доме Великого Понтифика, куда, как вам известно, закрыт доступ представителям сильного пола. Реакцию ее супруга помните?»

«Жена Цезаря выше подозрений?»

«Совершенно справедливо! А посему не нужно никаких разбирательств, закрытых или публичных, никаких оправданий. Решение сильных мира сего должно быть простым и однозначным: в упомянутом мной печально знаменитом римском случае – немедленный развод, в заурядном же нашем – столь же немедленная отставка. Как видите, наместник Квинт Самарий, под чьим мудрым руководством мы живем и процветаем, строго следует заветам великого Гая Юлия!»

Мне ничего не оставалось, как внушительным кивком оценить дипломатичность опытного ветерана. Не берусь утверждать насчет какой-то необыкновенной мудрости, а вот связи в верхах Рима местный правитель имел действительно очень серьезные. Равно как и перспективы дальнейшей своей карьеры.

Плеснув себе еще немного вина, я передал алабастр Максимию. Он бережно принял его обеими скрюченными ладонями, полюбовался на изящную гравировку, изображавшую летевшую вниз со скалы глупую Тарпею, и до краев наполнил свою фиалу. Возлияние Богам старик совершил вновь вполне пристойное, что не могло не вызвать уважения.

Вино он пил длинными, ровными глотками с долгими паузами между ними. Это дало мне возможность продумать наиболее удачную конструкцию очередного важного вопроса. Многозначительное обрамление показалось самым выгодным:

«Знаете, а ведь я не в восторге от смены, в которую попадаю! В моем положении куда предпочтительнее напарник, нежели напарница. Не находите?»

«Как вам сказать… Мне, конечно, ничего не стоит уговорить Григория Саблюния переставить равноценные фигуры, но из мужчин у него в наличии одно лишь старичье, вроде меня, – (тут господин Луний улыбнулся доброй, печальной улыбкой). – Но, в отличие от вашего покорного слуги, дедки из отопительного центра слишком уж любят посплетничать. Причем на все четыре стороны. Тогда как госпожа Грациэлла Гракова просто безобидная болтушка».

«Сплетни, болтовня… Не вижу принципиальной разницы».

«Разница в наличии природной порядочности. У этой девочки она на высшем уровне, несмотря на заурядное происхождение. Если вы намекнете, что все ваши внутренние разговоры не подлежат разглашению, то, смею заверить, так оно и будет. Кстати, настоятельно советую сразу же это оговорить».

«Любопытная провинциалочка… Она, случайно, не имеет отношения к знаменитым Гракхам?»

«Ни малейшего. Братья Гракхи – выходцы из знатного плебейского рода Семпрониев, их мамаша вообще была дочкой Сципиона Старшего. А наша Грация – из семьи самого обыкновенного садовника. Поэтому лучше не…»

2

– Лучше не шевелитесь! И даже не дышите!

Это предупреждение, произнесенное громким, заговорщицким шепотом, вывело меня из раздумья. Я постарался остаться полностью неподвижным и лишь медленно перевел взгляд на расхваленную Максимием госпожу плебейку. Она уже находилась почти рядом и прижимала к выпяченным губам указательный палец. Глаза ее были большими и очень-очень страшными.

– Так, хорошо… Фью-фью, фью-фью! Тихо, милый, тихо… Ага, кажется, он успокоился. Теперь можете сделать осторожный вдох!

– Спасибо…

– Пожалуйста. Поднимайтесь медленно, не оборачиваясь… так, отлично! Идите мне навстречу и прячьтесь за моей спиной!

– Неужели это обязательно?

– Выполняйте, прошу вас!

Пришлось подчиниться. Оказавшись за столь надежным укрытием, я наконец счел возможным совершить полный поворот вокруг своей оси и… и невольно вздрогнул. Ибо эта кошмарная тварь тотчас совершенно бесшумно переместилась на новую позицию, идеальную для атаки в один стремительный прыжок.

Я почти сразу же узнал горную фракийскую овчарку, хотя и не совсем чистокровную, ибо кто-то из ее предков явно состоял в связи с обычной пастушьей сторожевой. Вряд ли вследствие сего мезальянса у их лохматого отпрыска поубавилось природной свирепости, а вот выдержка, возможно, возросла. Во всяком случае, на это очень хотелось надеяться.

– А вот и ужин для моего Кербоса!

(Уж не обо мне ли сказано?!)

– Гляди, сколько крупных колбасных обрезочков и толстых косточек! До утра, наверное, не сгрызешь!

Грызть и не стали – просто слизнули всё одним махом широкого розового языка, после чего снова уставились на нас маленькими, с виду подслеповатыми глазами. Грация вздохнула и на всякий случай закрыла меня зонтиком.

– Это мой новый напарник, – не совсем уверенно объявила она и добавила заискивающе: – Кербушка, красавчик, так мы пойдем, а?

«Красавчик» отреагировал на данный вопрос весьма подозрительно: он зевнул во всю свою громадную пасть и лениво отвернулся. Дальше могло последовать всё, что угодно: от очередного звучного позевывания до резкого броска вперед, если мы решимся стронуться с места.

Грациэлла бочком-бочком потихоньку начала теснить меня в сторону спуска с дороги. Маневр успешно удался.

– К сожалению, вы ему отчего-то не понравились, – сказала девушка, когда мы наконец осторожно двинулись вперед. – Кербос даже не захотел с вами познакомиться! То есть подойти и обнюхать…

– Ужасно невоспитанный пес. А сейчас и вовсе действует на нервы: семенит сзади в двух шагах и вызывающе шумно дышит.

– Наверное, он тоже находится в состоянии некоторой растерянности. Считает вас своим конкурентом в части поедания моих бесплатных лакомств!

– Ну, тогда я в его присутствии постараюсь пореже двигать челюстями…

Грациэлла лукаво глянула на меня и неожиданно звонко рассмеялась. «Красавчик» ответил на ее веселье очень значительным ворчанием.

Гаражи, мимо которых мы неторопливо шествовали, выглядели как угодно, но только не пристанищем для мелкого индивидуального транспорта. Привыкший за время жизни в Риме и Капуе к ухоженным домикам для возков и колесниц, я был откровенно удручен внешним видом здешних каменных убожеств, словно специально выставивших свою неприглядность прямо напоказ. Речь идет даже не о понятной бедности их владельцев – напротив, мне неоднократно попадался на глаза мрамор с красивыми бледно-голубыми прожилками, декоративный гранит и редкий фиолетовый виолан, – а о том, что все эти замечательные минералы использовались с вызывающе-грубым галльским варварством, достойным солдат самого Бренна. Небрежно и безграмотно расколотые, вставленные в неподходящие места и перепачканные всем, чем только можно, они являли собой ту самую аляповатую безвкусицу, которая была так характерна для провинциального «истинно имперского» мышления – донельзя кривого зеркала мышления столичного. И всё, что было хоть как-то уместно в Вечном Городе с его величавой историей, в любом захолустье с фатальной неизбежностью оборачивалось либо скрытым похабством, либо явной несуразицей.

Xотя, возможно, я пристрастен. Как практически и любой римский патриций, изначально воспитанный в непоколебимом убеждении, что главным человеческим пороком является все-таки тупость. А Рим можно обвинять в чем угодно, но только не в этом.

Количество разного гниющего хлама и нечистот увеличивалось с каждым новым шагом, однако Грациэллу это нимало не беспокоило. Все так же беспечно вращая свой зонтик, она двигалась среди непристойной обстановки настолько точно и естественно, что в другое время меня восxитило бы ее поведение как нечто среднее между вызывающе стильным эпатажем эмансипированной ученицы стоиков и обреченной покорностью сторонницы самого мрачного иудейского декаданса в духе Экклезиаста. Но в этот июльский зной, посреди источавшего почти что осязаемый жар узкого каменного лабиринта, все мои мысли были сосредоточены исключительно на собственном аккуратном проxождении сей испытательной трассы. Чему здорово мешала больная левая нога.

Именно она меня и подвела – как всегда, в самый неподxодящий момент. Ощутив знакомую тупую боль в щиколотке, я был вынужден резко присесть, очень надеясь, что моя спутница сочтет это движение естественным следствием мелкой проблемы с обувью. Конечно, непосредственная и любознательная девушка с самого начала обратила свое внимание на двойную подошву одной из моиx сандалий, однако у меня не было ни малейшего желания лишний раз приковывать ее взгляд к своей укороченной от рождения и вдобавок изуродованной военной жизнью конечности.

Пока я незаметно ее массировал, Грациэлла скрылась за поворотом. И через секунду там неожиданно громыxнул тройной мужской xоxот вперемежку с чуть более членораздельными гортанными словоизлияниями. Тоненького, протестующего восклицания: «Руки… Немедленно уберите ваши руки!» почти не было слышно.

Сказать, что Кербос меня слегка опередил – означало польстить мужскому самолюбию, но в корне погрешить против истины. Я еще и выпрямляться не начал, как он в два прыжка очутился на месте происшествия.

То, что я услыхал вслед за этим, не поддавалось никакому реальному описанию, а если обратиться к ирреальности… Примерно, таким можно было бы представить звуковое оформление битвы Геракла с Лернейской Гидрой, некстати разбавленное визгом легкомысленных соратников Одиссея после близкого знакомства с чародейкой Цирцеей.

Ах, как бы мне хотелось с воинственным кличем одним стремительным броском очутиться в самой гуще неприятных событий, словно какой-нибудь легендарный эллинский герой! Или хотя бы подобно Кербосу… Но всё, что я смог, – это ценой неимоверного усилия выпрямиться и, стараясь не хромать, объявиться среди рычащих, визжащих и непристойно выражающихся живых существ с истинно зверским оскалом на доброй протокольной морде.

Увиденное зрелище, вполне достойное самых злачных мест Рима, меня не разочаровало: подвергнувшаяся наглым приставаниям, девица верещит и бестолково размахивает зонтиком, а неосторожные пылкие кавалеры терпят ощутимый урон от ее храброго четвероногого защитника. Крови, правда, не было, но одежда одного из поверженных ухажеров густо зеленела от соприкосновения со свежим коровьим навозом, а дорогой хитон второго оказался разодранным сверху донизу. Что же касается третьего, то он сумел-таки сохранить вертикальное положение вместе с боевым духом, ибо отчаянно лягал теснившего его Кербоса то левой, то правой ногой, попадая, естественно, только по воздуху. Это были здоровенные, сытые, наглые уроженцы Колхиды, как обычно, небритые и вонявшие каким-то нечеловеческим животным потом. Что не мешало им успешно прибирать к рукам практически всю торговлю в большинстве ромейских городов. И в Столице тоже.

Должно быть, мой устрашающий вид испугал доблестного бойца с собакой, так как в его глупую голову пришла не менее глупая мысль немедленно завершить бой в свою пользу, после чего без помех расправиться со мной. В волосатой руке заблестел кривой колхидский ханжал, ношение которого, кстати, было под запретом. Этот придурок не предполагал, что у меня может чисто автоматически сработать реакция бывшего спецназовца.

Она, разумеется, и сработала в виде короткого возгласа:

– А-ха, а-фас!

Но я тоже хорош. Ведь лохматый полукровка мог и не знать фракийских команд!

Однако он откуда-то их знал. И в молниеносном прыжке врезался своей огромной головой точно в объемистый живот противника.

Именно так с помощью этих овчарок брали после погони в горах повстанцев, которые намеревались драться насмерть, но требовались нашему командованию непременно живыми.

С утробным, хрюкающим звуком сраженная туша рухнула в уже порядком расплющенную коровью лепешку, где и осталась лежать, мучительно перебирая скрюченными ногами. Ханжал откатился в сторону замолчавшей Грациэллы, и она на него немедленно наступила.

– А-хо, а-нодз!

Я не был уверен, что разгоряченный Кербос послушается. Но он четко выполнил и эту команду: вернулся и встал возле моего бедра – оскаленной пастью по направлению к оставшимся в тылу врагам.

Весь пьяный кайф с них уже сошел, но вместо ожидаемого испуга я увидел на двух искаженных физиономиях совсем иное, неприятное выражение. Это была не бессильная злоба обычных торгашей, случайно вспомнивших о своей гордости бывших имперских горцев, а тупая, тяжелая ненависть новых хозяев жизни ко всей остальной Вселенной. Не желавшей укладываться в специфические рамки их убогого мышления – от разборок и до оттяжек.

Всё встало на свои места, когда ближайший из мордоворотов неторопливо снял разорванный хитон, на несколько секунд повернувшись ко мне обнаженной спиной. До трех считается легко – и ровно столько вытатуированных куполов храма Дианы Эфесской разместилось на смуглой коже по диагонали от шеи до поясницы. А на левом мускулистом предплечье синей размазанной грязью отпечаталась многоконечная звезда – зловещая символика «ночного авторитета».

Какая честь для захолустья! Три ходки в «зону» – а на вид этому хаму никак не больше тридцати.

У меня тоже имелось, что ему показать. Когда господин авторитет завершил плавный поворот вокруг своей оси, его глазам предстало мое оголенное правое плечо. С татуировкой двуглавого орла, распластавшего свои крылья над извилистой голубой линией Тибра.

Изображение и значение этой птицы он оценил сразу, что было заметно по тому, как резко поджались его губы под пышными усами. Еще секунда – и колх полностью овладел собой. Не отрывая своего бесстрастного взгляда от такого же моего, он почти без акцента медленно произнес:

– Собак положено выгуливать в намордниках, уважаемый…

Я понимал, что от манеры моего ответа напрямую зависит, сколь основательно утвердится это самое «уважение», и постарался кавказца не разочаровать:

– А пёс бродячий. Однажды прикормили – вот он и выказал нам свою благодарность.

Полное отсутствие иронической интонации лишь усилило насмешливый характер объяснения, к чему я и стремился.

Как-то нехорошо поглядели на меня после этих слов. Будто сквозь прицел портативной баллисты. Провели языком под верхней губой, отчего усы свирепо шевельнулись, и все так же медленно довели до моего сведения:

– Я запомнил тебя… колченогий. Очень хорошо запомнил! В самое ближайшее время мы снова встретимся. И раз и навсегда решим твою собачью проблему.

– Как сильно сказано! – усмехнулся я. – С тонким двойным намеком! Однако круг проблем придется чуток расширить и непременно обсудить вопрос и о том, что бывает, когда не совсем трезвые обезьяноподобные личности начинают хватать чужих девчонок. Ты хоть знаешь, что за это тут могут выдернуть ноги вместе с гениталиями не хуже, чем в твоей родной Колхиде?

– На моей родине ты давно бы уже мертвым был. Ну, а здесь живи… пока.

– Спасибо за разрешение, тронут… Грациэлла! – громко обратился я к девушке, которая незаметными движениями сандалий уже успела зарыть ханжал в песок. – У тебя имеются претензии к этой компании?

Претензии у нее были, и звонким стрекотанием она незамедлительно их и озвучила. Если бы не слабенькие голосовые данные, то вышло бы не хуже, чем у самой разухабистой базарной торговки.

– Ах, какие нехорошие дяди нам попались! – укоризненно покачал я головой. – Значит, хватали за недозволенное и трогали неположенное? Моей даме нанесен циничный моральный ущерб, который куда весомее вашего материального!

– Материально я тоже пострадала! Вот… застежку-полумесяц погнули и кайму голубую испачкали!

– Тем более. Придется навести о плохих дядях справки и сделать определенные выводы. А для начала я не рекомендовал бы им в ближайшие дни появляться в этой местности – вечерами ее начнут патрулировать мои парни. Понятненько?

Насчет «своих парней» я, конечно, загнул – здесь бойцам из знаменитого десантного легиона «Тибр» просто нечего было делать. Хотя не исключено, что именно пока.

А вот к здешним эдилам придется обратиться. Точнее, к одному из них – Сексту Манилию Флакку. Тоже из боевого братства, и помочь не откажется.

На мое последнее заявление «законник» попросту не отреагировал. Сам же он всё сказал. Действительно, крутой тип.

Сплоченной, компактной группкой мы неспешно двинулись дальше, причем Кербос по собственной инициативе переместился в авангард. Очевидно, в моей надежности как замыкающего он убедился.

– На работу здесь временно не ходи, – предупредил я Грациэллу, когда гаражная ловушка осталась позади. – Вряд ли эти любвеобильные кобели начнут тут пастись стаей, но береженую и Юпитер бережет.

– Честное слово, такое произошло впервые, – оправдывающимся тоном поведала девушка. – Ходить затемно, конечно, бывало немножко страшновато, но вполне безопасно. Да и многие привыкли этой тропкой путь сокращать!

– По собственному опыту знаю, что настоящая гадость сваливается на голову всегда неожиданно, – заметил я. – А тот, с татуировками, и в самом деле опасен.

Да, особенно, если он «смотрящий» у римской братвы по этому региону. Хотя покойный Парис считал, что выходцев с берегов Эвксинского Понта сюда руководить не направляют.

Ничего, выясним.

3

Тревожный инцидент отнял у нас довольно много времени, и пришлось перейти на быстрый шаг. Впрочем, это не мешало Грациэлле то и дело посматривать в мою сторону со всё возрастающим женским интересом. Разумеется, она тоже заметила моего орла и, не исключено, хорошо представляла, кому и при каких обстоятельствах его накалывают. Надобно сегодня же воспользоваться дельным советом заботливого Максимия Луния и предупредить эту явную любительницу посудачить, чтобы она не использовала меня в качестве главного персонажа в своих традиционных бабских спектаклях под девизом: «А я та-а-а-кое узнала!» С обязательным внешним оформлением в виде горящих от возбуждения глаз…

Вот только как практически это осуществить? Не станешь же дышать ей в ухо заговорщицким шепотом: «О том, что с тобой работает ветеран боевых действий во Фракии, никому ни-ни!»

Тем более, что по официальным сообщениям имперского министерства Информации и Пропаганды никаких боев и не было. Изредка имели место незначительные стычки с отдельными бандформированиями (последнее словосочетание обычно пишется мелким шрифтом, а произносится невнятной скороговоркой).

Да, экс-ветеран и вице-инвалид в тридцать лет – и смех, и грех, честное слово. Но смешок грустный, а грех не мой.

Буквально через минутку-другую мне пришлось наглядно убедиться в том, что языковые возможности моей новой знакомой нуждаются в скорейшем ограничении. Завидев одуревшего от немилосердного дневного пекла толстого охранника, который сидел прямо на земле в позе террамарского каменного истукана, она возбужденно всплеснула руками и устремилась к нему. Я тревожно поискал глазами Кербоса, опасаясь непредсказуемой собачьей реакции, но его нигде не было видно.

Серьезный зверь. С чувством собственного достоинства. Не раб, не слуга, но компаньон, и никак не меньше. Такого просто приручить проблема, не говоря уже о дрессировке.

В странный городок нашей несчастной Империи забросила меня непредсказуемая Фортуна! Куда ни кинь взгляд – чуть ли не каждый личность в своем роде. Что на двух ногах, что на четырех. И сей неожиданный факт заставляет находиться в постоянном нервном напряжении. А это не есть хорошо, как говорят наши соседи германцы. Кстати, отсюда до их границы рукой подать. Что есть уже неплохо…

Ладно, в данный момент утешает и то, что хотя бы толстый сторож с длиннющей деревяшкой поперек собственного пуза, рассеянно внимающий заливистой Грациэллиной трескотне, весьма и весьма далек от высокоразвитого индивидуума. Обыкновенный тихий обыватель на службе – и слава Зевсу, что такие еще не перевелись. Сидит себе, бедняга, с растопыренными ногами, прислонившись прямо к колючему забору, да круглым щитом неуклюже обмахнуться пытается, отчего потеет еще больше…

О, могучий Арес, да какой же идиот вручил стражу копье?! Что он им сможет сделать в случае опасности? Драться, как дубиной, на манер киликийских пастухов?

Грация расположилась перед ним на корточках, но и в этом положении была выше почти на голову. Ее никоим образом не устраивал пассивный слушатель – она то и дело пыталась расшевелить его воображение, толкая сложенным зонтиком, куда придется. Вялые попытки прикрыться все тем же щитом явно запаздывали.

Выждав с минутку, я тихонько потянул за резную ручку зонтика. Это не возымело ни малейшего эффекта. Тогда пришлось приложить определенные физические усилия, вследствие чего мне удалось-таки сначала придать Грациэлле почти вертикальное положение, а затем и заставить совершать мелкие поступательные движения. Правда, задом наперед, ибо она никак не хотела завершать свое эмоциональное повествование о наших боевых приключениях в овраге. И только, когда мы вступили в проход между рядами ржавеющей проволоки, и девушка потеряла своего подневольного слушателя из виду, она замолчала. Просто угасла на середине предложения.

Ее неудовольствия я не уловил, да и сама пауза длилась всего лишь несколько неровных вдохов-выдохов, после чего информационное вещание возобновилось в полном объеме. К моменту спуска в котловину, где методично и безжалостно выдавал свой грохот и жар отопительный центр, я уже знал практически всё об особенностях функционирования устрашающего колючего заграждения, которое наглухо замыкало в гигантский прямоугольник означенный наш центр, бюрократическое Учреждение с группой подсобных хозяйств и засекреченную базу, спрятавшуюся за оврагом в лесу. Однако несмотря на рассказанные зловещим тоном всяко-разные ужасы о ядовитых шипах и лабиринтах-ловушках, подстерегавших неосторожных шпионов, мне как-то мало верилось во все эти страшилки. Даже в то, что они существовали в недалеком прошлом. Конечно, имперские военные в те благословенные годы не страдали от нехватки талантов – не стратегических, разумеется, а денежных – и все же одиннадцати железных линий, ощетинившихся грозными остриями, сверх головы хватало для надежной защиты от любой диверсионной группы. Да что я говорю – достаточно было бы и пяти.

Распахнутая настежь входная дверь не помогла сохранить привычную реальность: внешний мир перестал существовать, едва мои ноги вступили в крохотную прихожую – слева окошко в операторскую, справа рабочий зал. Вечерний свет исчез, словно бы начисто срезанный упавшим откуда-то сверху волшебным лезвием адамантового серпа богини Юноны, и восторжествовал зыбкий полумрак мрачного каменного помещения, созданный колышущимися огнями бесчисленных светильников. Он мощно и равномерно вибрировал, источая сухое дыхание афро-азиатских пустынь, но здесь сходство с пустотой и заканчивалось – первый, второй и третий залы на нижнем этаже были плотно заставлены работающими и резервными механизмами. Несмотря на впечатляющие масштабы помещений, меня не покидало не слишком приятное чувство, что я нахожусь в некоей фантастической коробке, доверху набитой детскими игровыми конструкциями типа «Сделай сам».

Вот только что за ребеночек будет в них играть? Уж наверняка какой-нибудь из потомков циклопа Полифема, не иначе. Во время вчерашней дневной смены, когда я вдоволь набегался взад-вперед, сливая и заполняя трассу под чутким руководством заботливой Грациэллы, мне нет-нет да и казалось, что стоит сделать всего лишь один неверный шаг – и кто-то невидимый, огромный, но не вполне разумный, моментально вплющит в пол своим великанским кулачищем бестолково мечущегося человечка. Под собственный жизнерадостный хохот…

Да-а, нудный, многочасовой бег с препятствиями в замкнутом, душном пространстве тогда вымотал меня до последней степени. Грацию, кажется, тоже, хотя ее опыт помогал ограничиваться одним-двумя точными движениями там, где я тратил не меньше пяти. В иной обстановке оставалось только восхищаться, насколько красиво и экономично она работает, но вчера мне было не до восторгов – требовалось срочно «учиться и с архиусердием!», как когда-то провозгласил вождь сицилийских мятежников киликиец Клеон. Правда, уже немногие сейчас помнят, какую именно учебу бывший пастух и свирепый разбойник (а впоследствии влиятельный дружок самозваного царя и лжепророка Евна) имел ввиду. Канонический текст его истеричного призыва, выкрикнутого в нетрезвом виде перед в стельку пьяными соратниками в одной из грязных таверн, давно был кем-то стыдливо урезан до самой минимальной и неопределенной формы. Ну, а в своем первоначальном виде он требовал умений и навыков хладнокровно убивать интеллигентов, аристократов и конечно же богатых, независимо от пола и возраста. Голубая мечта палачей всех наций – способные ученики, естественно, нашлись в изобилии.

Кровавый бунтовщик и неудачливый строитель государства свободных рабов в городе Энна, израненным попавший в плен и (причуда Фортуны!) распятый на кресте – символе для многих кротости и смирения – пришел мне на ум явно не случайно. Когда я впервые приступил к работе, облаченный в тугой, белоснежный халат и вычищенные сандалии, то уловил долгий взгляд одного из поддатых и расхлюстанных ремонтников, в котором читалось откровенное желание как-нибудь меня унасекомить. Кстати, оно не пропало и к концу смены, когда чистота и отглаженность моей спецодежды изрядно поубавились…

Вздохнув, я наконец соизволил войти сначала в зал, а затем и в крохотную комнатушку, где на диване уже вовсю ворковала троица операторов. Мое появление как раз совпало с финальной частью безостановочного словоизвержения Грациэллы – пожилая пара, которую мы должны были сменить, внимала ей с редкостной сосредоточенностью:

– …а собака рычит и мечется туда-сюда нет я же сказала что не моя и не Леонтиска а вот и он значит может подтвердить Лео правда ведь что Кербоса ты не встречал до сегодняшнего дня ну видите кивнул и нет никаких причин нам не доверять хотя вообще-то ему известны специфические собачьи команды ты оцени это бабушка Валия сама ведь держишь кобеля…

Стараясь не обращать внимания на дедушку Никития, слегка покрасневшего от последних слов, я поставил свою подпись в свитке смен и тихонько удалился в раздевалку. Что ж, если «Лео», то вполне можно переходить на «ты».

Из выделенного мне ветхого шкафчика с задней дырявой стенкой я осторожно вытянул свой видавший виды походный баул, раскрыл его и с сомнением стал разглядывать запасной белый халат. В принципе, на ночь глядя можно надеть что-нибудь попроще – все равно красоваться не перед кем. Да и Грация как-то подозрительно косилась на мой явно непривычный для сих мест ослепительный наряд…

Я невесело усмехнулся и решительно начал переодеваться во всё чистое. Вот, кажется, дожил… уже оправдания своим слабостям подыскиваю. Так недолго опуститься и до ношения несвежего белья – никто же не увидит и не узнает!

Выйдя в коридор, я огляделся. Освещение в этой периферийной части здания существенно отличалось от центральной и отнюдь не в лучшую сторону. Многие светильники не горели, в остальных и колпаки были закопченными, и надежность никуда не годилась. А в грязном закутке у туалетов вообще обитало царство подземного мрака, и лишь совершенно не выносимая, тошнотворная вонь, вполне достойная самих Авгиевых конюшен, указывала на то, что я проходил как раз мимо мужской кабинки.

После длительной задержки дыхания я рискнул вдохнуть всей грудью относительно свежий воздух со слегка ослабевшим привкусом мочевины и вдруг на несколько мгновений ощутил себя словно вне этого времени и пространства. Будто вновь окунулся в жутковатую атмосферу горного лагеря Фредр-эд-Гейбр. Хотя, помнится, в те дни я отзывался обо всем, что с ним было связано, с помощью отборнейшей нецензурной лексики. Разумеется, мысленно – в крайнем случае, очень тихим шепотом. Фракийцы ведь отлично понимали по-ромейски, а вот обратный вариант был редкостным исключением, под которое я не подпадал. Знание внутренних языков в нашей семье не приветствовалось, в отличие от внешних – например, британского, германского или диалектов знаменитой Триполитании.

Ах, если бы их прилежно изучали еще и воинственные горцы! А заодно и передовую культуру. И моднейшее иудейское учение, призывающее к соблюдению строгой чётности пощечин, когда тебя начинают хлестать по морде…

Соответствующие воспоминания – они от схожей обстановки. Угрюмые, скособоченные каменные стены, тупички и закоулки, повсюду сырая полутьма и нечистоты. И сквозняки, сквозняки, сквозняки… Издревле знакомое дыхание барачной зоны; состояние родное, почти естественное. Да и проволочка рядом имеется, и часовые. Вышек с лучниками вот только нет, что создает ощущение непорядка. Даже определенного дискомфорта.

Тоскливо мне как-то стало. Не таким я себе представлял современный отопительный центр да еще с дополнительными промышленными функциями. Миновало лишь три года, как пришла в упадок Империя, а тут разруха столетняя.

Но ведь это же бывший армейский объект! Или я ошибаюсь? Надо будет подробнее расспросить всезнающую Грациэллу.

Случайно сделав лишний поворот, я очутился перед главной лестницей, ведущей на второй этаж. Ее главенство выражалось отнюдь не в центральном местоположении, а в основательности конструкции, составленной из тяжеленных плит. Пусть и не слишком хорошо пригнанных, но оставлявших впечатление ужасающей надежности. Чего никак нельзя было сказать о прочих игривых и вертлявых лесенках, небрежно сляпанных из тонкого, гнущегося железа. По ним-то и просто передвигаться было не слишком безопасно, не говоря уже о беге. А бегать в вертикальном направлении приходилось довольно часто.

Проход, открывшийся в конце верхней лестничной площадки, напоминал скорее лаз, чем нормальный дверной просвет, а повисший на одной петле изодранный лист текстурированной фанеры походил на дверь еще в меньшей степени. Справа находилась резиденция нашего Короля (уютный кабинет с большим, светлым окном на восточной стороне и добротной мебелью), далее располагались лаборантская и комната наладчиков, причем последняя была не только заперта, но и самовольно опечатана. «Пятачок» возле королевских апартаментов освещался прекрасно, и на сургуче мне хорошо был виден четкий оттиск саламандры с дешевого перстня Василийса Ляптия, ответственного за наладку приборов. И уж совсем не требовалось напрягать зрение, чтобы заметить блестящий новенький замок, намертво закрывавший путь в так называемую «служебную» – маленькое помещение, где операторы, выражаясь армейским языком, принимали пищу и отдыхали. Первое – совершенно официально, второе – нет, ибо кто же разрешит такую вольность, как отдых на работе? Однако не так давно Король нагло и бесцеремонно превратил общую служебную в личную кладовую, несмотря на многочисленные протесты негодующего персонала. Особенно возмущалась как раз Грациэлла, которая теперь была вынуждена вместе со всеми кемарить в раздевалке на узеньком топчане, где ей не удавалось вытянуться во весь рост даже по диагонали. «Приходится подставлять в уголочек табуреточку, – горячо жаловалась она мне, дергая за рукав, – а у табуреточки ножки разные и гулко постукивают при каждом резком движении. Так неудобно, так неудобно!»

Помнится, я выразил сомнение по поводу целесообразности дневного или ночного сна на столь ответственной работе – и сразу же утонул в энергичных Грациэллиных словоизлияниях: «Ах, наоборот, совсем не так! Не отдыхать во время смены опаснее! Знаю, это звучит парадоксально, но вот смотрите: предположим, сейчас четыре утра, самые трудные минутки, ибо неудержимо тянет в сон. Мы томимся в операторской, и вдруг ревет сигнализация! Начинается суматоха: я, спотыкаясь, скачу в щитовую, а вы, сломя голову, несетесь к Установке. Если произошло отклонение уровня, то в вашем распоряжении девять секунд, чтобы успеть снять защиту и предотвратить нежелательный сброс, который будет обязательно зафиксирован контрольным самописцем, а утром замечен Королем; если же был резкий скачок разрежения, то всего три. Раз, два – щелк! Впрочем, тогда уже ничего не предотвратишь. Однако предположим, нам повезло, и в наличии лишь маленькая перепиточка. В паропровод вода не успела попасть, гидроудара не случилось, и вообще ничего страшного не произошло. Вы скоренько приоткрываете сгоночку, чтобы сбросить лишнюю воду в бак-накопитель, и тоже устремляетесь к щитовой, где меня уже нет – я уже наверху и с пристрастием проверяю горюче-смесительно-распределительный пункт. Тем временем вы замечаете, как ярко на одном из щитов мигает надпись «Давление пара в накопителе низко» и, естественно, от души этого самого пара добавляете. Не зная не ведая, что минуту назад и от моей души было щедро добавлено! А я в свою очередь, пробегая по верхним переходам мимо Установки, вижу перепитку и впопыхах разворачиваю сгонку до упора. Вволю наоравшись, вредная сирена наконец затыкается… А может и нет, если у Ляптия опять заели контакты. После этого мы, взмыленные и уставшие, вталкиваемся в свою комнатушку и без сил валимся на диванчик, дабы перевести дух. И едва его слегка перевели, как сигналка начинает голосить по-новому – ужас! Беготня возобновляется, только теперь имеем «Давление пара высоко!» и упуск воды, что гораздо опаснее! А все почему? А потому, что мы случайно продублировали свои действия. Из-за того, что оба были спросонья. А вот если бы один дремал, а второй бдил, уже выспавшийся и свеженький, такого не случилось бы. И правильно, когда операторы делят ночную смену на две части…»

Я понимал, что оправдание можно отыскать для чего угодно (особенно, если речь идет о собственных удобствах), но вынужден был признать наличие определенного резона в длинном сообщении моей партнерши. Что и подтвердил принципиально кратчайшим ответом: «Угу…» Грациэлла тут же сделала практические выводы из моего осторожного согласия и ласково поинтересовалась, в какую именно половину ночи мне предпочтительнее отдыхать: до трех или после?

Немножко поразмыслив и взвесив все «за» и «контра», я высказал желание бодрствовать первым, однако с чисто женским коварством меня радостно известили, что решение по сему поводу уже принято, и будет как раз наоборот. Аргументация оказалась безукоризненной: поскольку около полуночи отопительный центр приходится переводить на ночной режим функционирования, то это проще и удобнее выполнить более опытному работнику.

Да, уж в этом-то сомневаться не приходилось. В смысле опыта мы не соперники…

Выйдя из уютного окружения ведомственных комнат, я попал в рабочую область второго этажа, где на меня дохнуло таким раскаленным сухим воздухом, что вполне было сопоставимо с атмосферой знаменитых саун викингов. Этот эффект создавали толстенная труба главного паропровода вкупе с блестящими бочонками четырех скоростных водоподогревателей. Из них в данный момент работал только один, но центральные задвижки остальных даже в наглухо закрытом и предельно затянутом состоянии пропускали пар самым бессовестным образом, чем лишь без толку нагревали свой собственный металл и окружающее пространство. Впрочем, вопрос об отсутствии совести следовало адресовать не им, бездушным и бессловесным, а нерадивым господам ремонтникам.

К сожалению, наших невоспитанных сцапиенсов нормальным образом приучить к порядку невозможно в принципе. А посему нет-нет да и накатывает ностальгическая тоска по отнюдь не демократическим, но очень действенным методам управления народным хозяйством из арсенала крутых правителей. Мария, Суллы или даже легендарного Кориолана – без разницы. Главное, что вызванные работником «Нулевого Отдела» легионеры во главе с декурионом, наделенным особыми полномочиями, замечательно тонизировали ослабевшую внутреннюю дисциплину любого отдельно взятого предприятия. «На устранение неполадок вам дается минимум времени – по исполнении доложить!» И сразу же всё необходимое для ремонта находилось: лишние рабочие руки, знания и умения, дефицитнейшие запчасти… Работенка делалась быстро и аккуратно. Даже Гермесу предварительно воздавать хвалу забывали. И потом не вспоминали.

Увы, у этой проверенной веками системы был один серьезнейший недостаток, а именно: далеко не у всякого декуриона хватало здравого смысла адекватно оценить обстановку и не провозглашать безоговорочное решение сложных проблем за полчаса, если реального времени требовалось раз в десять больше. В подобных случаях упомянутое мной лекарство оказывалось куда хуже самой болезни.

О великие Боги, мой слабый разум отказывается понимать дикие парадоксы человеческого мышления – как обывательского, так и державного! Порядок в Империи нетрудно обеспечить, расставив виселицы на главных площадях городов и вдоль магистральных дорог, но разве это выход для людей цивилизованных или поставивших перед собой цель таковыми стать? Они предпочли бы видеть в присутственных местах цветочные клумбы и ощущать запах роз и магнолий, а не гниющей человечины. Но вся беда в том, что если не разместить вооруженной охраны возле упомянутых цветников, то их очень скоро безнадежно оборвут, вытопчут и загадят – порядок сих варварских действий может быть произвольным. И получается, что в нынешнем обществе при ослабленном контроле со стороны начальства всё Прекрасное и Возвышенное имеет право на существование лишь с орнаментом из дерьма. Или с внушительной кучей оного посередине. А посему, когда приходится выбирать между загаженной эстетикой и политикой «пеньковых галстуков» для безнадежных человекоподобных уродов, то любому правителю выгоднее, разумеется, последнее. Хотя бы из соображений дешевизны.

Вот только установить разумные пропорции в классической формуле «зло за зло» никому еще не удавалось. Перехлест со стороны власть предержащих всегда бывал таким, что рано или поздно сторуким Бриареем-гекатонхейром из тартара вздымался очередной бунт ромейской черни – столь же беспощадный и дурной, как и кровавые разгулы скифской вольницы.

Поскольку обе реальности как по отдельности, так и вместе не решают поставленной проблемы «свобода versus ответственность», то необходимо изменить устрашающий компонент, сделав его в некотором роде почти что иллюзорным. Но именно «почти»! Тень от замаскированной виселицы, время от времени падающая на изысканную клумбу, – ничего лучшего для нашей эпохи не придумаешь.

4

Невесело усмехнувшись, я завершил обход второго этажа, поднявшись по перепускной лесенке на верхний барабан работавшей Установки. Там было не слабее, чем в кузнице у Гефеста – градусов шестьдесят, не меньше, да и шум соответствующий. Обливаясь потом, я проверил основной и контрольный предохранительные клапана с помощью их кратковременного надрыва, выбросив в вечернее небо грохочущие облачка насыщенного пара. От продувки водяных стекол и трехходового крана главного указателя давления мне пришлось отказаться в силу абсолютного незнания сей непростой операции. Грация тоже предупреждала, чтобы не лез.

А вон и она сама: стоит внизу и машет руками, предлагая спуститься. Давно пора, ибо взопрел-с…

– Как обстановка на первом этаже? – деловито спросил я, очутившись рядом с девушкой. – На втором всё в норме!

– Вот и хорошо-замечательно! У меня тоже почти ажур – кроме вредных сальников на несчастной ПНУ. Можете себе представить, их так и не удосужились подтянуть! Я уж и не заикаюсь о набивке новых!

– Вредные здесь кое-кто другие. И в довесок наглые, ленивые и вечно пьяные. Не находите?

К немалому моему удивлению, Грация не приняла шутливого тона – более того, она нервно мотнула своим «хвостиком» вправо-влево, словно проверяя, не подслушивают ли нас. Без какой-либо наигранности, вполне серьезно.

Не понравилось мне это. Как и многое другое, подмеченное в поведении здешних аборигенов еще вчера: от снисходительного презрения к своим коллегам по работе и до зоологической, почти обезьяньей ненависти к орудиям труда, которые никогда не клали на место, но остервенело швыряли, куда придется – и чем громче, тем больше это доставляло аборигенам удовольствия. А поскольку в покрытии пола преобладало листовое железо, то в такие минуты звуковое оформление их радостного мироощущения громыхало и звенело по всем закоулкам отопительного центра.

Я уже не ожидал, что растревоженная Грациэлла ответит на мой риторический вопрос, у которого внезапно обнаружилась некая провокационная составляющая, но определенное разъяснение всё же получил:

– Понимаете, Леонтиск, в нашей профессии, как и в большинстве других в Империи, сохранилось довольно много не слишком-то приятных традиций. Вот в армии, говорят, существует поговорка: «Легионами командуют генералы и сержанты». То есть я хотела сказать, военные легаты и декурионы…

– И это во многом соответствует истине.

– …а у нас всегда главными считались наладчики и ремонтники. Официальные же начальники, вроде «короля» Григория Саблюния, по сути – обыкновенные администраторы и мелкие снабженцы, вынужденные то и дело выпрашивать у скаредных кладовщиц Учреждения разные технические запаски, спецодежду, хозяйственное мыло, стеклышки для светильников… Нет, туалетную бумагу нам приходится покупать самим – кстати, ее в кабинке нельзя оставлять ни в коем случае! Непременно утащат, и концов не найдете!

– Знаете, я все же рискну…

– Не найдете, честно ведь предупреждаю! Но я, кажется, отвлеклась. Так вот, сейчас наши наладчики вроде бы смирились со своей далеко не первой ролью в производственном процессе и просто халтурят без особого желания навредить. Да и свободный график у них, как-никак… позволяет подрабатывать на стороне. Ну а господа ремонтники по-прежнему не упускают возможности всячески подчеркнуть собственную невероятную значимость. Как это они делают, вы видели.

– Да уж. Инфантилизм просто невероятный! На уровне откормленных недорослей из зажиточных семейств сельских этрусков.

– Увы. И каковы же перспективы на совместное существование с подобными типами? Или драться, или устраняться, или терпеть – нам приходится выбирать последнее.

– Мило! И с какой стати?

– А мы полностью от них зависим. Не забывайте этого, Леонтиск, прошу вас.

Произнеся эти слова, Грациэлла извиняюще улыбнулась и, опустив голову, медленно направилась в сторону щитовой. На ходу она один разок обернулась – теперь ее улыбка была явно приглашающей. Пожав плечами, я последовал за ней.

«Несчастная ПНУ», расположенная как раз напротив сигнальных щитов, оглушительно ревела и заливала горячей водой пол на добрый десяток локтей вокруг себя. Поодаль у фильтров очистки природной воды бодро шуровала Шурейра-мавританка – восхитительных габаритов баба с повадками маркитантки или буфетчицы, но уж никак не подсобной рабочей. Завидев нас, она мощно выпрямилась и прокричала что-то жутко возмущенное, тыча всей пятерней в разлившееся водное безобразие. Кажется, мне как настоящему мужчине предлагалось незамедлительно навести порядок в своем хозяйстве.

Предусмотрительная Грация ловко вскочила на предназначенное для еще не привезенной ТНУ бетонное основание, сохранив, таким образом, свои тапочки сухими. Оттуда она искоса посматривала на меня – выжидательно и не без некоторой надежды. Немного подумав, я двинулся к ней вброд.

С сожалением оглядев мои короткие сапожки (обрезанные греческие педелы), съежившиеся от кипятка, девушка живо подвинулась вправо, освободив место рядом с собой. Подождав, покуда я не устроюсь на ее постаменте более-менее надежно, она лихо чирикнула мне на ухо:

– Можно попробовать включить ВНУ! Или даже вызвать аварийно-диспетчерскую службу!

– И что хуже? – задумчиво каркнул я в ответ. Слева перешли на язык насекомых и застрекотали, не хуже кузнечика:

– Это наверняка будет тот самый хрен, который уж никак не слаще этой самой редечки! ВНУ не трогали аж полгода, и объяснительных записей в сменном свитке не имеется. Может в два счета сгореть при пуске – такое уже было прошлым летом! «Аварийка», конечно, приедет и всё починит, но при этом непременно что-нибудь стибрит из нашей мастерской для своих нужд. Например, во-он ту задвижку. За ними не уследишь: их будет по меньшей мере шестеро против троих нас. И кроме того, каждый вызов посторонних – большой минус в работе Короля и К°. И они непременно найдут способ припомнить нам эту ночку. Серьезной поломки ведь не произошло!

– Ну, просто блес-ск! – в качестве эмоциональной добавки я использовал натуральный змеиный посвист. – Скажу так: свинья ваш Григорий Скучный! Вместе со своей сволочной сворой.

– Хрюшки, конечно. Но разве другие лучше?

Это было сказано с неподдельным унынием. Шурейра же у фильтров, напротив, подбоченилась и рявкнула на нас почти по-медвежьи.

– Ключ на «19» имеется? – обратился я к Грациэлле. – Отлично, давайте. До утра, конечно, не дотянем, но часа три-четыре будет сухо. Потом придется подтягивать опять.

Ключик оказался у моей напарницы в кармашке халатика – значит, подобное развитие событий предвидели заранее. Впрочем, в любом случае я был последней опорой и надёжней для слабых женщин…

– Вообще-то, я и сама немножко умею! – прокричала со своей возвышенности Грация, с облегчением наблюдая, как уверенный в себе муж решительно орудует гаечным ключом, прикрываясь от жгучих брызг истрепанным листом асбеста. – Вот только никак не могу запомнить: в какую сторону крутить? Нет-нет – то, что завинчивают по часовой стрелочке, а открывают наоборот, это я знаю. Но ведь встать по отношению к ПНУ и подобным ей механическим чудищам можно по-разному! Если носом к востоку, то проблем нет, а вот при повороте на сто восемьдесят градусов «лево» и «право» коварно меняются местами!

– Все элементарно, – заверил я, методичными рывками превращая многочисленные фонтаны в редкие струйки. – Нужно всегда становиться лицом к торцу болта, на котором сидит гайка. И только-то!

– Ой, и правда, как просто! Хотя через недельку непременно позабуду…

– А младший оператор на что? Не беспокойтесь, он напомнит!

Служебная возрастная категория была мною упомянута намеренно, с целью проверить реакцию умненькой девицы на мою явно притворную покорность. Девица и ухом не повела.

Плохо. Неизбежное объяснение придется начинать мне, а при таком раскладе налицо сплошные минусы и ни одного плюса. Недаром основной закон тонкой восточной дипломатии гласит: «Кто первым заговорит о проблеме, тот в итоге и проигрывает». Что сплошь и рядом подтверждает и грубая западная повседневность.

Шурейра грузно прошествовала мимо меня с «ленивкой», обмотанной в несколько слоев половой тряпкой из мешковины; внушительно развернулась, словно катапульта на боевом рубеже, примерилась – и за один заход прогнала почти всю воду к дренажным ямам. Нет, что ни говори, а есть еще женщины в ромейских поселениях городского типа! Особенно, если они родом из Западной Африки…

Грациэлла выглядела очень довольной после устранения неполадки: как выяснилось, вид бесконтрольно разливающейся воды вызывал у нее необъяснимое чувство сильного дискомфорта. Забравшись на кожух статора и держась одной рукой за трубу разгрузочной линии, она живо прочистила заостренной палочкой систему охлаждения, удалила лишнюю смазку и восстановила резиновый шланг. Потом, склонив головку, прислушалась – и озабоченно заявила, что голосок движителя ей не нравится. Типичный посторонний шум!

– Совершенно верно, подшипники постукивают, – согласился я. – Но ховякнутся они еще не скоро, и на ближайшую неделю причин для волнений нет.

– Все равно, очень их жаль! – объявила Грация и, примерившись, аккуратно спрыгнула на мокрый пол. – И вообще, ПНУ – моя любимая установка в нашем отопительном комплексе. В полтора раза мощнее, чем ВНУ. С ней чувствуешь себя надежно и в самой разаварийной ситуации!

– То есть? – заинтересовался я, ибо на сей раз девушка обосновала свои абстрактные эмоции ссылкой на реальную физическую величину. – Если мне не изменяет память, то при аварии избыточная мощность ничего, кроме хлопот, не приносит!

– Так то же в нормальных рабочих условиях! А в дурацких наших я могу нарисовать следующую ужасно тревожную картиночку…

– Спасибо, не нужно! – мне пришлось поспешно прервать очередной взволнованный пример успокаивающей вибрацией выставленных перед собой ладоней. – Действительно, запас карман не тянет – как это мне сразу на ум не пришло?

Грациэлла с сожалением закрыла свой предельно распахнутый по вертикали рот и машинально вытащила початую пачку «Легионерских». Тут же спохватилась и покраснела.

Забавная девчонка. Вроде взрослая, а порой ведет себя, как ребенок.

– Не угостите ли и меня?

Я неспешно протянул руку.

– Конечно, с удовольствием, сейчас! Минуточку… куда же я ее спрятала? Ага, вот она где! Берите, Леонтиск, это отличная папирусса! Может быть, выйдем на свежий воздух?

– Почему бы и нет? Только насчет курева я предпочел бы как раз ваши. Извините, но «Консул» – это для дам.

– Да? Ну, хорошо, давайте меняться… А теперь предлагаю подняться на крышу – погода такая замечательная! Заодно и состояние бака-накопителя проинспектируем. А здесь пока моя Шурейра подежурит… Ой, Шушечка, не фыркай так возмущенно! Ладно-ладно, можешь к чаю взять из моей сумки шоколадные конфеты. Смотри, не больше двух штучек!

…К половине десятого вечера воздух за стенами здания действительно получил право называться свежим. Гортань перестала сохнуть при малейшем вдохе-выдохе, и можно было совершать весьма энергичные движения без риска моментально увлажниться. Несмотря на приличный шум работавших механизмов, без труда проникавший в лоно оврага сквозь оконные стекла и бетонные перекрытия, дружный стрекот невидимых цикад в густых травах мне казался приоритетным.

Вполне можно было подымить и на досточке-скамеечке у входа, однако пришлось последовать за деятельной Грациэллой – обойти с южной стороны отопительный центр и выйти к солевым ямам. Над ними колыхался густой пар, а изнутри доносился плеск и клокотание насыщенного раствора. Мне тут же зловещим шепотом сообщили о том, как однажды туда свалился и сварился вкрутую некий поддатый бомж. Я испугался; тогда меня поспешили подвести к месту выхода топочных газов и показали, где именно заснул и задохнулся какой-то нетрезвый бродяга. Я ужаснулся, а Грация сделала большие глаза и наказала дальше двигаться осторожнее. Во время подъёма по прогибающимся проволочным ступенькам к блестящему цилиндру огромного накопителя мне поведали об одной сумасшедшей ночевке ремонтника Сергия Шлеппия на самой верхотуре возле сливных кранов, но он по счастью надрался в драбадан уже будучи непосредственно на месте. Что его и спасло, ибо, пробираясь впоследствии по-пластунски к выходу, Сергий намертво запутался в туго натянутых резиновых тросах ограждения и, обессилев, отказался от дальнейших беспорядочных поползновений. И мирно прохрапел до утра, свесив голову и обе руки в стодвадцатифутовую пропасть…

Площадка представляла собой классический треугольник для проверки в натуре остроумной гипотезы Пифагора – с гипотенузой из ряда горизонтальных труб, тщательно изолированных стекловатой и жестью. В качестве короткого катета выступала толстая крышка, похожая на старинный галльский щит, обтянутый звериными шкурами, – под ней пряталась стройная уровнемерка в окружении парочки пузатых указателей. Их грубые черные стрелки возбужденно дрожали и без зазрения совести врали и об избыточном давлении пара, и о слабом напоре воды. А вот тонкое стекло честно показывало заполнение бака ровно наполовину, что подтверждалось сигнализаторами уровня, размещенными внутри центра на специальном щите и отлично видимыми отсюда даже через годами не мытое окно второго этажа.

«Легионерские» оказались препорядочной дрянью, и я старался пореже затягиваться, делая вид, что увлечен созерцанием пейзажа за северными склонами оврага. В ту сторону уходила труба главного паропровода – сначала на двойных металлических опорах, а затем полностью исчезая под землей. Из нее она выныривала уже в доброй полумиле от нас и, снова опираясь на металл и камень, устремлялась к угрюмому бору, который был заколючен в соответствующего предназначения проволоку не хуже нашего Учреждения. Не знаю, что за таинственные секреты он скрывал под плотной темной зеленью елей и сосен, но вряд ли речь могла идти о чем-нибудь действительно серьезном. Иначе меня сюда так просто не устроили бы даже в нынешние напрочь бессовестные и пофигистские времена. Даже с помощью многоопытного Максимия Луния. Тем более по поддельному удостоверению оператора пятого разряда…

Летние вечера в захолустных малоэтажных городках – наверное, единственное, что там есть хорошего, но именно этой неподвижной тишины так не хватает большим и малым столицам Империи! В них суматошный день перевоплощается в не менее шумную и суетливую ночь внезапно и легко, наподобие двухцветного плаща бродячего мима, в мгновение ока вывернутого наизнанку для поддержания интереса искушенной публики к однообразному театрализованному действу. Городские небеса источают мягкий, чистый свет; власть Аполлона кажется беспредельной – и вдруг за считанные минуты, потраченные на рассеянное созерцание очередной шикарной витрины, за твоей спиной уже развернула свои крылья густая фиолетовая темнота. И хотя со временем к этому неизбежно привыкаешь, как и к пьяным голосам, и нетвердой поступи ночного патруля по сырой брусчатке за низкими, беззащитными окнами твоего дома; и к жидовским манерам нынешних эскулапов, сначала требующих предоплату и лишь потом перевязывающих открытую рану, и к прочим невеселым приметам новейшей «свободной эпохи» – подчас издерганная нервная система нет-нет да и дает сбой. И тогда, казалось бы из ничего, возникают дикие стрессовые ситуации с непредсказуемыми последствиями и полной невозможностью понять причину рокового срыва. В самом деле, не станешь же всерьез сетовать на резкую смену дня и ночи как в реальной, так и в символической их ипостасях?

В мегаполисах не бывает вечеров. Да и утра тоже. Что это: кара Богов за наши неуемные амбиции или необходимая плата за сомнительные прелести цивилизации – не знаю.

А здесь… здесь, в провинциальных ромейских поселениях, затерянных среди пасторальных равнинных лугов и поэтических вересковых холмов, переливы небесного перламутра в темно-сиреневые тона происходят так постепенно и незаметно, что нам, усталым узникам Ойкумены, милостиво предоставляется короткая передышка. И после нее, даже не будучи в душе философами, мы вновь на время обретаем способность видеть окружающий нас мир живым и ежесекундно меняющимся. И с детским удивлением воспринимаем обыкновенные придорожные деревья не в качестве стандартных двухмерных декораций, но как полноценные существа – гораздо более древние и свободные, чем сам невесть что возомнивший о себе «homo»…

Заметив мою задумчивость, Грациэлла не стала надоедать своими разговорами, хотя хорошо было видно, как сильно ей хочется задать какой-то вопрос. Переборов себя, она вздохнула и, умело стрельнув окурком в наглую галку на перилах, принялась смотреть в том же направлении, что и я – на стройные березки, которые двойной шеренгой прикрывали единственное коротенькое ответвление в остальном идеально прямой Грабциевой дороги. По счастью, деревца не пострадали от привычных здесь проволочных извращений, а скособоченный брус полосатого шлагбаума был всего один и лишь у самого леса. Общей картины с красавицами древодевами он не портил.

Впрочем, я еще не знал, разделяет ли Грация мой эллинский взгляд на природу. Возможно, ей, как и нашим практичным соседям-германцам, березовые бревна, поленья, доски и прочий увесистый лесопромышленный материализм куда ближе и естественней для понимания.

Хотя, скорее всего, я к ней несправедлив. Ведь перемены в настроении собеседника она чувствует отлично, а это значит… Или ничего не значит? У нас же не возбраняется приятным голоском цитировать наизусть целыми страницами Менандра для гостей, что слева; а затем, круто развернувшись вправо, орать до хрипоты на служанку, случайно разбившую грошовый горшок. И получается, что расслабляться мне никак нельзя.

Да, оптимизма не густо. А причин тому тьма-тьмущая.

– Эй, вы там! Романтические мечтатели под отсутствующей Селеной! Продувку системы на десять делать будем? Между прочим, вода в «барабанах» на редкость плохая!

Мы соответственно вздрогнули и ойкнули – уж больно неожиданным было появление Шурейры на асфальте под нами. Удивительно, каким образом ей удается при такой-то комплекции передвигаться практически бесшумно?

Я и глазом моргнуть не успел, как Грациэлла вихрем слетела вниз и набросилась на аппаратчицу с мало понятными мне профессиональными нападками – в ответ на нее посыпались не менее возмущенные упреки. Моментально тихий, буколический вечер бесследно исчез: такого невероятного гвалта мне не приходилось слышать и в сиракузском порту! Ступни пристукивали, груди вздымались, рукава широко взлетали вверх, пальцы щелкали так, словно были снабжены кастаньетами… «Химочищенку впустую лить? И не подумаю!» – «Грачонок, не ерепенься, а иди и продувай! По минуте из боковых коллекторов и не меньше двух из нижнего барабана!» – «С ума сошла или как? Уровень же уйдет!!» – «Ничего, подпитаешь! Смотри, а не то всё в свой рабочий свиток пропишу!» – «Ну и пожалста, ну и на здоровье, а я – в свой! Как думаешь, Шушечка, кто завтра первым Короля увидит? Кому он поверит?» – «Ах ты, суч… стукачка маленькая!» – «Во-первых, не маленькая, а высокая; во-вторых, от такой и слышу! Смену надо лучше принимать! А то вы там друг дружку выгораживаете, а нам, операторам, отдуваться приходится!» – «Да чтоб язык твой к зубам навеки прилип! Сама же отлично знаешь, что Берберихе все до пи… до пирамид египетских – ее же сама Вертения прикрывает! Обе у кобелирующего Григория Саблюния в подстилках числятся!» – «Не обе, а только Наталия. Нет, с какой стати: они воду запороли, а мы на ушках стоять должны?!» – «Можно подумать, что впервой!» – «В том-то и дело, что нет! Поэтому нам обеим прекрасно известно: эти продолжительные продувки, как мертвому припарки! Всё равно ведь бак-накопитель полностью сливать придется и заполнять заново, так? Ну, чего замолчала? Чего нос повесила? Регенерацию-то Бербериха хоть сделала?» – «Если бы…» – «Да-аа… Жаль, Леонтиску наверху всё слышно, а не то я бы изъяснилась немножко покруче! Нет, вот возьму и назло всем выражусь… подставляй ухо!» – «Ничего себе, сказала я себе! И откуда ты, птичка моя, знаешь столь мерзкие выражения?»

Понимая, что назревают некие не слишком приятные события, я поспешил спуститься к спорящим возбужденным дамам. Вообще-то, упомянутая спешка была очень и очень относительной, но моей больной ноге и таковая явно не понравилась. Она незамедлительно заныла – от щиколотки и до паховой области. Традиционно доступная терапия в виде сгибания колена и подрагивая икрой помогли мало.

С моим появлением запал производственной склоки сам собой иссяк – мавританка нехотя развернулась и поплелась прочь, а Грациэлла смотрела ей вслед с весьма озабоченным видом. Вскоре он сменился на неодобрительный после того, как Шурейра мимоходом и совершенно без усилий столкнула в яму огромную глыбу красноватой соли, чем вызвала резкий перелив раствора через края и прямо на свои босые ступни. Обожглась, конечно, однако виду не подала.

– Теперь злюшничать и психовать бесполезно, – логично прокомментировала ее действия Грация и грустно вздохнула (все вдохи-выдохи бывали на редкость эмоциональными). – Пойдемте, Лео, нас ждут великие дела…

– А я-то, напротив, рассчитывал на безделье за вечерним чаем!

– Как же без этого? Правда, немножко попозже или… или можно и сейчас, но в походной обстановке. С видом на сигнализаторы уровня. Выбирайте!

– Не имея информации? Что конкретно нам предстоит?

– Сейчас увидите! Беготни на длинные дистанции не будет, не бойтесь.

– И на том спасибо…

5

В помещении нас вновь со всех сторон охватила умопомрачительная, грохочущая жара, а между отопительной установкой и подогревателем питательной воды просто нечем было дышать. Даже привычной Грации и лишней секунды там находиться не захотелось – привстав на цыпочки, она плотно затянула сгонную линию и, не мешкая, упрыгала по направлению к своей разлюбезной ПНУ. Я столь же оперативно последовал за ней, попутно поставив мировой рекорд по скоростному ковылянию.

Наступила моя очередь вертеть задвижку на разгрузочном рукаве. С легкомыслием новичка я отказался от предложенной «мартышки» (так здесь называли самодельный рычаг-вращатель с двумя короткими поперечинами у одного из торцов, чем-то похожий на специальную полицейскую дубинку для рукопашного боя) и самоуверенно схватился за металлическое кольцо, вдобавок поленившись надеть брезентовые рукавицы. Но задвижка после крутого рывка осталась не сдвинутой ни на дюйм, а вот в кожу моих ладоней болезненно впились остатки засохшей краски.

Сделав вид, будто ничего не произошло, я повторил попытку с большими усилиями и с тем же нулевым результатом. Разгрузка крупно затряслась, а ПНУ обиженно взревела. «Осторожнее, Лео… сорвешь!» – пискнула Грация и возбужденно подпрыгнула. – «Так именно этого и добиваюсь! – сквозь зубы процедил я, напрягая свою неплохую плечевую мускулатуру для решающего силового дубля за номером три. – Нужно именно сорвать, то есть сдвинуть с мертвой точки… Рр-раз!»

На этом всё печально и закончилось, ибо гранд-букса треснула.

– Ой-ой-ой… – прошептала девушка, подняв к потолку глаза и трагически ими завращав. – Теперь напор увеличить нечем. А уж что за тексты в наш адрес завтра выдадут господа ремонтники! Ах и ох… Впрочем, за семь бед, как говорят скифы, отвечают всего лишь разок. Пойдемте, Леонтиск, делать здесь больше нечего.

– Зачем нужна дополнительная мощь для нагнетания воды? – стараясь скрыть смущение, выкрикнул я в удалявшуюся спину своей напарницы. – Ваша ПНУ дает, как минимум, восемнадцать очков, тогда как указатель на главном паропроводе показывает всего восемь с половиной. Которые мы передавим и запросто, и за милую душу! В чем всё-таки проблемы?

– А вы гляньте-гляньте, чего сообщает приборчик на питательной линии…

Я вгляделся и в сердцах сплюнул – вернее, попытался это сделать, ибо рот был сухим, как наждачная шкурка. Приборчик сообщал, что вместо положенных восемнадцати атмосфер вода шла в отопительную установку с давлением, меньшим аж в полтора раза! Куда на ничтожном расстоянии в пару десятков шагов пропадали еще шесть полновесных единиц – понять было решительно невозможно.

– Не исключено, конечно, что один из двух врет или даже оба сразу! Ну, а если нет?

– А стоит ли тогда рисковать, о смелая госпожа?

– Так выбора не имеется, о рассудительный господин! – Грация грустно шмыгнула носом и остановилась напротив злополучной Установки. – В том самом резервуарчике, возле которого мы курили, почему-то оказалась вода, не слишком-то пригодная для работы. Хотя несколько лет назад, когда аппаратчица Глюция пускалась в загулы, то иногда и по двое суток сидели на «жесткой» Н2О.

– Вот видите…

– Да, но вспомните, какое тогда было время! Вакансий много, а желающих ходить в подручных у Гефеста, кроме пенсионеров, практически не находилось. Ах, что за драматические сцены порой здесь разыгрывались! Да-да, на этом самом месте, где мы сейчас стоим. В те дни, когда наш центр еще не принадлежал военному ведомству, а числился на балансе горкомхоза. Вот представьте себе: раннее утро, какой-нибудь начальничек типа нашего Скучного Короля заходит в зал – и вдруг мимо него со свистом пролетает лом! Следом, спотыкаясь, бежит окровавленный оператор, а за ним другой с выкидным стилетом в руке…

– Шутите?

– Ничуть! Оба лигурийцы, отсидевшие по десять лет за убийства. Всю ночь дулись в кости, а под утро взбесившийся от непрухи проигравший начал резать выигравшего. Так их непосредственный руководитель бочком-бочком, строго по стеночке, пробирался мимо озверевших вояк в свой кабинет, где, вытирая со лба холодный пот, благодарил Юпитера за то, что на сей раз обошлось… А что вы смеетесь? Под горячую руку запросто могли и пришпилить к стене, как бабочку в гербарии!

– И делу потом не давали хода? Не назначали служебного расследования?

– А толку? Наказать денежно нельзя – могут от обиды на следующую смену просто не выйти. Уволить?! Тогда вообще ведь не выйдут, а замены нет как нет. Ах, Лео, вы точно смеетесь! Или с Селены свалились! Ох, извините, пожалуйста…

Не удержавшись от прозрачного намека на мое особое происхождение, девушка опустила глазки и смущенно потупилась. Кажется, ей не была известна лакедемонянская поговорка насчет извинения, которое подчас оказывается хуже поступка. Уж лучше бы промолчала.

А вдруг это и хорошо? И мне в самый раз воспользоваться случайной оговоркой, чтобы расставить все точки над «и»?

Я вовсю раскрыл рот, но тут же выяснилось, что полезнее было бы заткнуть уши. Ибо как раз над моей головой в эту секунду истерически завопила сирена тревоги.

Грация сориентировалась мгновенно: пока ее неопытный коллега суетливо озирался по сторонам, она успела снять защиту, предотвратив аварийную остановку по самому распространенному параметру: «Отклонение уровня – перепитка». Далее, предоставив так и не изготовившемуся к скоростным действиям коллеге переминаться с больной ноги на здоровую, бойкая девица слетала в щитовую, заткнула сигнальную истерику, вприпрыжку возвратилась к Установке и открыла у нее все три дренажа.

Точь-в-точь случай из ее недавнего примера. Только с положительным результатом.

Я наконец сообразил, что она затеяла. Прогнать на скорости дрянь из накопителя через агрегат не в систему, а на сброс, в то время как Шурейра начнет подавать с фильтров хорошую воду – да, на такое можно решиться лишь при очень мощной нагнетательной установке!

– Как раз в подобных случаях моя верная ПНУ и выручает, – подтвердила девушка, пряча в карман халатика рукавички и торопливо поправляя выбившуюся прядь волос. – А со слабенькой ВНУ нужен глаз да глаз! Чуть зазеваешься – и упуск.

– А если сразу же подпитать?

– Ой, опасно! Впрочем, если при «подтяжке» полоска воды в стекле появляется, тогда еще можно попробовать. А иначе ни-ни! Строжайше запрещено: кипятильные трубки выйдут из строя. То есть полетит вся развальцовка. Такое уже было – на отопительной установке №3.

– И кончилось плохо?

– Угу. И для установки, и для ее обслуги. Первая свыше двух лет простояла в ремонте, а вторая… В общем, «по собственному желанию».

– Действительно, хорошего мало…

Между тем уровень снижаться до нормального среднего почему-то не желал, и Грациэлла побежала приоткрывать сгонку. Мне же доверили записать сведения на десять вечера. То, что уже было без двадцати одиннадцать, особого значения не имело.

Со свитком в руках я минут пятнадцать кружил по обоим этажам, исправно отмечая самые различные величины давления, температуры и показания счетчиков. Ужасно хотелось пить, но глотать холодные напитки было абсолютно бесполезно, а до единственного в наших условиях надежного утолителя жажды – горячего парфянского чая – мы так и не добрались. Возможно, что и к лучшему, ибо распитие крутого ароматного кипятка воистину не терпит суеты.

Если б я знал, что столь желанное событие откладывается на два с лишним часа, то внутренней велеречивости у меня, несомненно, поубавилось бы…

Проблема наша оказалась в том, что Грациэлле, к большому ее профессиональному огорчению, никак не удавалось «поймать точку» – говоря другими словами, надежно зафиксировать уровень на середине. Или немного повыше-пониже. Увы, он бессовестно ездил вверх-вниз по самым крайним диапазонам, то заполняя всё водоуказательное стекло, то вовсе исчезая из поля зрения. Естественно, сигнализация всякий раз отмечала эти события заливистым воем.

Сменяя друг дружку каждые двадцать минут, мы безуспешно пытались восстановить нормальный режим, для чего у нас имелся только один крайне ненадежный инструмент – всё та же задвижка на сгонной линии. Отменно смазанная, она отличалась легким ходом, что было очень важно: сдвигать ее следовало за раз буквально на полпальца. После этого вновь приходилось в хорошем темпе бежать к фронтальной стороне установки, до рези в глазах всматриваться в черные полоски воды в рифленых стеклах и в очередной раз убеждаться, что стоять на месте они не желают.

На исходе второго часа Грациэлла мужественно признала наше поражение в борьбе с упрямой системой и официальным тоном обвинила во всех бедах клапан на питательной линии. Именно он и отвечал за регулярную и качественную подкачку, но ни того, ни другого сейчас не обеспечивал.

– Сниму-ка я его с автомата, – задумчиво сказала девушка и неуверенно добавила: – Возможно, это подействует?

Подействовало, да еще как! Система пошла с пугающей скоростью перепитываться, а мои спешные попытки закрыть взбесившийся клапан вручную ровным счетом ни к чему не привели. Хотя, если здраво рассудить, в чем разница: механика закручивает шестерню или человеческая рука?

– С каждым днем я всё больше убеждаюсь, что многие неодушевленные предметы обладают характерами! – объявила Грация, снова переводя регулятор в положение «авто» и тем самым признавая свою очередную неудачу. – Причем, как правило, весьма противными! Нервные люди противостоять им не могут и потому должны находить утешение в философии. Согласны?

– Полностью. Применительно к нашей ситуации, утешение будет таким: уж лучше просто плохо, чем очень плохо…

– Правильно. Поэтому до окончания Шушечкиных манипуляций с фильтрами первой и второй ступеней, мы больше ничего не станем дергать, крутить и вращать. Кроме сгоночки, естественно.

Мучения наши закончились около часа ночи, когда уставшая не меньше нас аппаратчица хмуро сообщила, что анализы воды теперь более-менее удовлетворительные. Сливные краны были закрыты, после чего Грациэлла собственноглазно проверила параметры всех без исключения работающих приборов и удостоверилась их полному соответствию записи в свитке на восемь вечера. То есть времени нашего прихода на смену и задолго до того, как стали возникать проблемы.

Итак,statusquo было восстановлено, хотя…

– …хотя это ничего еще не значит, – обрадовали меня, осторожно ставя защиту (пневматика, рычажки захвата, коромысло зацепления и молоточек-отсекатель). – Философ Гераклит Эфесский когда-то предупреждал насчет принципиальной невозможности двойного входа в одну и ту же реку – очень даже вероятно, что подобная смелая мысль пришла ему в голову после длительной трудовой деятельности в недрах какого-нибудь Учреждения, схожего с нашим. А что вы смеетесь, Леонтиск? Как-никак, типовой проект, повсюду такие строили.

– А кстати, скажите, Грация, кого мы отапливаем в столь благодатное время года? Или же функционируем по методу некоторых возниц поливальных бочек? Дождь прошел, а ты все равно брызгай?

– Как можно-с! Это лишь в стародавние времена царствования Большого Простофили не возбранялось всласть тырить и попусту транжирить. Филя один, добра много; цап немножко отсюда, хвать чуток оттуда – а он и не заметит… Зато нынче настала пора торжествовать множеству мелких Филимонов, объявивших всё, внаглую ими нахапанное, сугубо личным и строго законным. И за это самое лично-законно-нахапанное они с любого семь шкурок спустят! Знаете, как нас наказывают за малейший перерасход горючего? О-го-го!

– «Филимон» – греческое имя да вдобавок означающее «любящий», – с усмешкой заметил я. – Так что в нынешней ситуации правят бал, скорее, Трифоны да Оресты!

– То есть дословно «роскошно живущие» и «дикари с гор»? Наверное… Кстати, ваше имя тоже не ромейское. Я имею ввиду личное, а не родовое.

– Ну, об этом надо спрашивать моего папашу, – отмахнулся я и поспешил вернуться к предыдущей, менее щекотливой теме: – И, тем не менее, топим?

– И да, и нет. В летние месяцы мы даем лишь разбавленный кипяточек для помойки граждан и гражданок да еще парок на нужды загадочного лесного предприятия. То ли на ихние битумные ямы, то ли на автоклавы, где коптится и стерилизуется что-нибудь съестное – рыбешка или ветчинка – точно не знаю. Подобный режим создает нам сплошные неудобства, особенно в ночную пору, когда в лесу прогревание и копчение почти прекращается. И на Установке сразу же взлетает давление, а соответственно уменьшить топливо не получится – и так уже предел, треть пальца… ужас! Это при установленных «Правилами эксплуатации» минимальных пол-ладони. Смотрите-смотрите, стрелка на указателе за девяточку зашкалила! К пяти утра будут и все одиннадцать!

– И не страшно?

– Так я же и говорю: жуть! Однако настоящие кошмарики начнутся, если господин Король все-таки велит со следующей недельки запустить эту дохлую ВНУ. Ничего не поделаешь, положено: резервная установка не должна простаивать свыше двух месяцев. Наша отдыхает уже полгода… Так она больше девяти с половиной единичек никак не потянет да и то под хорошее настроение. А дальнейшее спрогнозируйте сами…

– Ну, это несложно. При таком давлении запитать установку не удастся, следовательно, уйдет уровень. Придется делать аварийный стоп-стоп, заниматься охлаждением, потом разжигать на пару часов. А потом все сначала.

– Остановка-то нежелательна, Лео! Я уже рассказывала, почему.

– Тогда приемлемого решения не вижу и не вижу. Хотя… Больше под нагрузку поставить нечего?

– Ничегошеньки. Если не считать всяческих извращенных вариантов…

– Значит, я пас, ибо полностью нормален.

Снова оглянувшись по сторонам с весьма комичным видом, Грациэлла указала вверх пальчиком на одинокий вентиль главного паропровода и заговорщицки шепнула мне на ухо:

– Там дренаж по конденсату. Ну… догадались?

Я выразительно крякнул, а затем посмотрел на эту лихую авантюристку, мягко говоря, без восторга.

– И вы готовы пойти на частичный сброс чистого пара по не пригодной для этих целей трубе? И под давлением сверх критического?! А ежели крепеж полетит?

– Тогда вслед за ним улетит в пространство и сама трубочка; далее обрушится северная стена, а меня наутро после приезда спецкомиссии и разборок отдадут под суд. Но ведь я – девочка осторожная и указанный вентилёк надорву лишь самую капельку. И кроме громкого шипения – никаких неприятностей!

– Все равно я бы этого сделать вам не позволил.

– Я понимаю… А вы очень быстро соображаете для новичка!

Зафиксировав мое замешательство посредством пристального взгляда в сочетании с довольно ехидной улыбочкой, девушка резко развернулась и умчалась в операторскую – как я успел заметить, на работе она предпочитала передвигаться бегом, да еще иногда и напевая при этом. К подобной непосредственности у меня было двойственное отношение – с одной стороны, молодым незамужним особам не возбраняется слегка демонстрировать свою природную резвость, но с другой, разве можно позабыть заученное с детства правило, что походка истинной римлянки должна всегда отличаться особой величавостью? О мужчине патрицианского происхождения и говорить не приходится. Подчеркнуто неторопливое поведение в любой жизненной ситуации и собственная значительность – первое от второго просто неотделимо.

Пока я действовал в полном соответствии с этими гордыми принципами, что позволило мне продвинуться не более чем на несколько локтей, идеально совпадающих как в эллинской, так и в нашей системах измерений, Грация прискакала обратно в обнимку с большой медной греческой хитрой, в которой тяжело плескалась темная вода. Поставив ношу на извлеченный из-за кожуха воздуходува проволочный треножник, она подсунула под него переносной запальник в виде тонкой стальной трубки, соединенной резиновым шлангом с топливопроводом установки, и поднесла к уже изрядно прогоревшему соплу свою зажигалку. Короткое нажатие большого пальца, мгновенный отвод руки вправо-вниз во избежание ожога – и из просверленных в несколько рядом отверстий с шумом вырвалось и затрепетало красноватое, многолепестковое пламя.

– Чай будет готов буквально через несколько минут! – (это долгожданное известие несказанно меня обрадовало). – У вас, случайно, не найдется чего-нибудь вкусненького? Я располагаю только двумя плюшками с марципанами и одной измятой шоколадной конфетой – с остальными пятью произошел несчастный случай, пока мы перекуривали… Я еще устрою дознание по этому поводу! Кое-кто двумя разрешенными штучками явно не ограничился!

В раздевалке я несколько замешкался, умываясь и приводя себя в относительный порядок; вдобавок пришлось вторично подтягивать сальники на ПНУ, которая снова начала недовольно взревывать. Поэтому к моменту моего появления в нашей комнатке с липким пакетом мясных и капустных пирожков, желанный напиток уже был отменно заварен и разлит по объемистым фиалам, старомодно расписанными блекло-голубыми сердечками со стрелами Амура в правых предсердиях. Кроме того, в уголке на небольшом столике я с удивлением обнаружил хорошо знакомую клетчатую доску с резными фигурками, выполненными в классическом индийском стиле.

Делить совместные припасы вызвалась Грация, причем она сделала это споро и чисто по-женски, скромно оставив себе ровно две пятых части от всего имевшегося в наличии съестного. Мужчина в смысле питания, как водится, оказался в привилегированном положении, однако не стал возражать, потому что внезапно ощутил зверский аппетит. На его отсутствие не пожаловалась и дама – правда, вследствие врожденной деликатности, она изловчилась проглотить последний кусочек пирожка абсолютно синхронно со счастливым обладателем куда большей порции. Что же касается отменного чая, то здесь дефицита не наблюдалось.

– Партию в шахматы? – важно предложила Грациэлла и обвела рукой готовое к сражению игрушечное войско с пластмассовыми знаками отличий. Заметив мое колебание, она вкрадчиво добавила: – Мне отчего-то кажется, что вы – невероятно сильный игрок!

– Поинтересовались бы сначала, умею ли я вообще ваши деревяшки переставлять по правилам! – в общем-то благодушно заметил я и машинально выровнял строй белых пешек. В ответ привычно округлили глаза:

– Так ведь говорят, что высокорожденных патрициев учат старинным интеллектуальным играм чуть ли не в обязательном порядке!

– Вернее, пытаются научить. Способности-то нужны немалые.

– Знаю-знаю. Кстати, у меня таковые имеются!

– В самом деле? – протянул я с иронией, на что Грация очень мило покивала, подтверждая свое нахальное заявление. – А не сыграть ли нам на интерес?

– Замечательная мысль! В случае моего поражения обязуюсь в течение месяца баловать вас во время наших чаепитий отборными коржиками собственной выпечки…

– …и вдобавок перейдете на «ты», хорошо?

– Только взаимно! Впрочем, это можно и нужно сделать и без игры. А вот если выиграю… Тогда вы искренне ответите на один серьезный вопрос!

– Принимается, – немедленно согласился я в предвкушении сплошных выгод от подобных условий. А её любопытство я удовлетворю и так, в качестве утешения за быстрый проигрыш…

Мои ладони бодро потёрлись друг о дружку, а указательный палец правой руки коротко подтолкнул на две клеточки вперед ферзевую пешку.

Грация немедленно выскочила навстречу королевским конем. Я поставил рядом со своей белой разведчицей её соседку слева. В ответ пихнули в бок пехотинца с вертикали «g» – он косо встал рядышком с раздувавшим красные ноздри деревянным иноходцем. Мой экземпляр на противоположном фланге выглядел не хуже и был аккуратно перемещен на поле «c3». Тотчас сделал свой шажок навстречу опасностям второй черный солдат – по линии «b».

Итак, двойное фианкетто. Дело вкуса, конечно, но любой мало-мальски опытный игрок согласится, что фланговое развитие ферзевого слона в староиндийской защите стратегически не слишком-то оправдано. Фигуре, которая изначально нацелена на атаку противника, куда важнее контролировать центр.

Естественно, что своих зверей я разместил именно там.

Постепенно мы завершили развитие, и оставалось лишь вычислить наиболее безопасное местоположение резиденций для главных шахматных персонажей. Своего титулованного красавца я отправил в гости к его же ладье с переменой мест, использовав рокировку, а Грациэлла вызывающе оставила короля в центре. Грех было не воспользоваться таким обстоятельством и не начать массированного пешечного наступления! Правда, одной нападающей единицей пришлось решительно пожертвовать – каюсь, я сделал это интуитивно, без какого-либо конкретного расчета. Из общих соображений. Типично любительский тычок.

Меня не насторожило, что игриво покачивавшая ножкой девица приняла жертву не сразу, а сначала заставила отступить моего ферзя. Тонкость данного маневра поневоле пришлось оценить через восемь ходов, когда выяснилось, что для успешного отыгрыша материала с сохранением грозного атакующего положения не хватает ровно одного темпа. Выбор получился небольшой: или бить полный отбой со всеми вытекающими отсюда унижениями, или же щедро подлить в огонь маслица. С абсолютно туманными перспективами, несмотря на внешне яркое пламя.

Так и не почувствовав опасности, я заменил образное масло на вполне реальные дровишки в виде еще одной пешки и в довесок к ней качества, втайне надеясь, что пожар моей атаки непременно разгорится от столь калорийного топлива. И действительно, Грациэлла слегка призадумалась и на несколько минут даже перестала меня отвлекать беспрестанными шевелениями своей полуобнаженной конечности. Она была вынуждена неуклюже отступить королем, чтобы избежать непосредственной опасности, а затем заняться кропотливой обороной. В какой-то момент перед моими глазами мелькнула соблазнительная возможность жертвой второй ладьи форсировать вечный шах, но я легкомысленно не стал рассчитывать подвернувшийся шанс. Нападающей стороне всё еще ощутимо хотелось большего!

Как это часто бывает в подобных ситуациях, мне не удалось почувствовать, каким образом мое вполне перспективное положение незаметно перевоплотилось сперва в очень подозрительное, а потом и в откровенно худшее. Просто я вдруг обнаружил собственного лакированного полководца с жалкими остатками белой армии посреди катастрофических позиционных развалин и без малейших признаков инициативы, Или хотя бы минимальной компенсации в виде тактических возможностей за лихо розданные направо-налево миттельшпильные преподношения…

К тому же мною по инерции была сделана еще парочка псевдоагрессивных ходов, и наказание за растерянность последовало незамедлительно. Грация легко рассталась с качеством, но форсированно разменяла ферзей, получив приятное для себя соотношение пешек в количестве своих пяти к моим трем да при одноцветных слонах. А покуда я с пылающими от стыда ушами пытался кое-как переключиться на пассивную защиту, при этом бездарно уступив королевскую оппозицию, моя шахматная амазонка образовала в центре две защищенные проходные, после чего беленьким в самый раз было выбрасывать флаг подобного же траурного, саванного цвета. Естественно, не для мирных переговоров, а в качестве символа безоговорочной капитуляции.

Оставаясь внешне бесстрастным, я медленно перевел взгляд на дверь, втайне надеясь, что за ней вдруг возьмет да и вновь завизжит милая моя сигнализация, подарив мне возможность при суетливом вскакивании случайно опрокинуть на пол этот кошмарный эндшпиль и навсегда о нем позабыть. Мало ли какая работа может подвернуться? Сальники снова проверить не помешает да и сведения, сведения давно пора на два часа записывать! И как это я про них позабыл?

Вслушиваться в ровный гул механизмов свыше минуты с неловко повернутой шеей было и неудобно, и неприлично, но я сумел мужественно продержаться в столь напряженном положении чуть ли не в три раза дольше. Грациэлла с любопытством наблюдала за этим зрелищем и, кажется, собиралась выдать по моему адресу нечто до жути провокационное. Пришлось ее опередить и безапелляционно заявить, что в данном непоказательном игровом эпизоде крутой мужской интеллект оказался бессильным против банального дамского везения…

– Какая жалость! На редкость симпатичный молодой человек – и такие завистливые старческие рассуждения! – пропела меццо-сопрано торжествующая победительница и сама радостно потерла ладошки. – Или внешность всегда обманчива, а на деле ему гораздо больше тридцати лет, обозначенных в удостоверении?

– Обижаете! – укоризненно прогудел я без особой наигранности, ибо личные данные, изображение анфас и возраст там как раз были подлинными (в отличие от подписей, печатей и всего остального). – Смею заверить, перед вами ровесник!

– Да еще и бестактный к тому же! Намеки всякие делает… – пение в голоске ехидницы достигло самого высокого музыкального регистра. – Кстати, он собирается валить короля на бочок, официально признавая свое поражение, или желает получить какой-нибудь эффектный мат?

– Садомазохизмом не страдаю, знаете ли. А вот мстительностью – да и очень большой. Поэтому готовьтесь к немедленному реваншу!

– Чуток погодя – после того, как побежденный занесет в вахтенный свиток очередные данные. Заодно в процессе хождения вдоволь насладитесь своими реваншистскими фантазиями!

– Чем выше скепсис, госпожа, тем горше быть разочарованию…

– Ой, не уверена! Авантюризм в игре со мной не проходит, вы учтите, Лео!

– Опять «выкаете»?

– Опять… Извиняйте, как сказал бы наладчик Василийс.

– Ляптий?

– Он самый. По прозвищу «Корявый», которое ему по пьянке дал бригадир наших ремонтников.

– Вполне соответствует его внешности. Маленький, скособоченный, косоглазый и с вислыми, сивыми усами разной длины. Из этрусков, что ли?

– Как и очень многие в нашем городке. И я, между прочим! По материнской линии. Удивлены? Разочарованы?

– Нисколечко. Видите ли, я принадлежу к одному из тех римских родов, для которых понятие «национальный вопрос» не существует в принципе…

Зря я это сказал. Грациэлла сразу замолкла и несколько раз нервно облизнула губки. Отвернулась и ухватила хитру с остатками чая для разогрева. Я предупредительно распахнул перед ней дверь и вышел следом. Хромоногой походочкой коренного аристократа… болячку бы ему под язык, балаболу эдакому…

Внезапно до жути захотелось не пустого чаю, а чего-нибудь серьезного. Хотя бы и «натурального греческого». Как и всякий ветеран «Тибра», я не выходил из дома без пары метательных ножей и фляги с крепким алкоголем. Правда, до прибытия в сей городок в качестве последнего неизменно выступал настоящий армянский коньяк, но разве ж его тут сыщешь? А посему…

Я пошел в раздевалку. Там раскрыл баул, достал, откупорил, зажмурился, задержал дыхание и решительно трижды глотнул. Меня передернуло, перекосило, встряхнуло и немилосердно многажды обожгло внутри. Зато подействовало! Тем более при полном отсутствии закуски.

Как я потом двигался, куда глядел и чего-то там размашисто записывал – это мозг запечатлел достаточно четко. Как выхлебал треть кружки «Парфянского зари», тоже в памяти относительно сохранилось. И даже начало планомерной осады системы «ёж», построенной Грацией во второй реваншистской партии, впоследствии немного припомнилось. А вот дальнейшее словно мечом отрубило.

6

…Очнулся я после серии настойчивых прикосновений к плечу и обнаружил себя, уютно свернувшимся в клубочек на самой прохладной стороне дивана возле единственного окна в операторской. Сейчас из него тянуло восхитительной утренней свежестью, возвещавшей о том, что самое мрачное время суток благополучно завершилось, и впереди…

О Боги, благополучно ли?!

Совершив боковой переворот, я оказался на ногах, но тотчас плюхнулся обратно на смятое покрывало – предательской левой ноги совершенно не чувствовалось. На вопросительный взгляд разбудившей меня Грациэллы пришлось ответить вымученной улыбкой и вялым пояснением:

– Отлежал… Точнее, отсидел.

– Я же говорила, что без горизонтального отдыха полную ночную смену у нас выдержать очень трудно! – подхватила девушка почему-то извиняющимся тоном. – Мой недосмотр. Увлеклась этими шахматами и не подумала. То есть позабыла о…

– Об отсутствии практики у вашего покорного слуги, – зевнув, согласился я и зверски ущипнул свое левое бедро. Потом постарался прищуриться как можно хитрее и заметил: – Однако же во многих отопительных заведениях господа операторы безмятежно сопят в две дырочки от заката и до рассвета!

– Но только не пятого разряда.

Выпад или нормальная констатация факта? По интонации сразу и не определишь.

– Да неужели? Образцово стойкие и непогрешимые? А кто упоминала о неких неизбежных «извращениях» в нашей производственной деятельности?

– А-а, вот ты о чем! – рассмеялась Грация и, ткнув пальцем в ржавый радиатор парового отопления, рассказала: – Однажды точно в такую же тропическую ночку, часика в три, проходя с очередной инспекцией мимо Установки, ваша покорная служанка обнаружила на ней такое сумасшедшее давление, что еще немного – и сработал бы предохранительный клапан, переполошив всю округу. Альтернативы аварийному останову не было, но ведь плебс на выдумки хитер! И мою бестолковку озарила стопроцентно извратная мыслишка взять да и пустить пар на собственные нужды. Впопыхах я об этом забыла предупредить отдыхавших наверху Шушечку и Пышечку – их едва тепловой удар не хватил! Наутро они меня придушить хотели! Вместе и поочередно!

– Как же ты тут не изжарилась? Операторская наверняка превратилась в самую настоящую душегубку с температурой под…

– Не «под», а «за». За сорок пять. А я… я в овражек сбежала. Где до рассвета и просидела на бревнышке. А что? Сирену всё одно было бы слышно!

– Да, нормальным твой отчаянный поступок и вправду не назовешь.

– Еще бы! Наверное, временно нарушился обмен веществ, и в головешку ударила одна отвратная жидкость… Больше подобных выходок я себе не позволяла.

– Умничка…

– Спасибо за комплимент! Ладно, беги переодеваться, скоро смену сдавать. У нас всё в порядочке, регистрационный свиток заполнен строго по правилам и дожидается лишь твоей витиеватой подписи!

Только теперь я обратил внимание на парадный вид Грациэллы – с сумочкой на плече и с неизменным зонтиком под мышкой. Пришлось срочно наверстывать упущенное, хотя о принятии крайне желательного душа не могло быть и речи. Не успевал.

Как и вчера, когда я впервые здесь появился, ранние солнечные лучи совершенно изменили всю атмосферу огромных рабочих залов, заполнив их оранжевыми, желтыми и розовыми пластами чистого утреннего света. Эффект был тем поразительнее, что уродливость форм, грубость очертаний и общая дисгармония обстановки никуда не исчезли, однако восхищенные глаза отказывались замечать что-либо, кроме радостного торжества божественной ауры Гелиоса над подземными тенями Аида. В распахнутые настежь двери главного и запасного выходов то и дело заглядывали малахитовые ветви вечнозеленых кустарников и багровые головки колючих овражных цветов, подчиняясь настойчивости восточного ветра. Белые, с едва заметными прозрачными прожилками, гирлянды тополиного пуха безмятежно кружили по шершавой каменной поверхности пола и вдруг уносились высоко вверх, случайно угодив под горячий напор воздуходува. Сетевая и нагнетательные установки были окутаны ореолами мельчайших брызг, стремительно посверкивавших в ровном потоке солнечной подсветки, а одна из стен коридора, вдоль которого я шел к раздевалке, сияла и переливалась искусственной позолотой и лишь в самом конце нехотя приняла свое подлинное грязно-лиловое обличье. Тут вся магия летнего утра внезапно исчезла – в дверном проеме угрюмо стоял все тот же подвальный полумрак, и неподвижное пламя двух светильников, закрепленных на кронштейнах у самого потолка, только сильнее оттеняли его вязкую, густую черноту.

Стянув с плеч липкий от пота халат и бегло его осмотрев, я грустно покачал головой. Как-то не верилось, что всего двенадцать часов назад мне на ум приходили выспренные поэтические сравнения с чистотой горных снегов в возвышенном духе сарматского изгнанника Овидия или с запахами свежего бриза в изящном стиле бисексуальной Сапфо. Сейчас же для обозначения того, что я держал в руках, вполне хватило бы одного слова прозы из грубоватого, но выразительного галльского диалекта, а именно: «Merde!»

Ничего не попишешь: придется стирать, крахмалить и гладить ровно через день. Причем собственноручно, ибо оплачивать услуги прачечной мне пока не по карману.

Было двадцать пять минут восьмого по местному времени, когда я, задрапированный в белую тогу с непривычной для обывательских глаз широкой черной каймой и в «сенаторских» башмаках с четырьмя ремешками, вновь объявился в непосредственной близости от своего рабочего места, где и был осчастливлен встречей с милейшим господином Гаммием, очевидно, выгнанным спозаранку из дома тяжелым похмельем. Косвенно это подтверждал и зажатый в его не отмытой от извечной грязи руке пивной алабастр, из которого не отхлебывали, а прямо-таки отсасывали спасительное для отравленного организма пойло. Смущенная Грациэлла топталась рядышком и неубедительными телодвижениями самоотверженно, но тщетно пыталась доказать исключительно свою причастность к поломке разгрузочного вентиля. Разумеется, Филиппий легко определил истинного виновника, что и не замедлил озвучить зычным декурионовским дурноматом:

– «Сила есть, ума не надо», не правда ли, молодой человек? Всего одни сутки на работе – а какие впечатляющие итоги!

– Это уж не о себе ли? В порядке самокритики? – улыбнулся я, подходя вплотную и небрежно отодвигая ладонью уткнувшуюся в грудь слабоалкогольную посудину. – Тогда вынужден разочаровать: внешне на силача вы никак не тянете, а с таким свойством вашего мозга, как «ум», мне и вовсе не пришлось сталкиваться. Что же касается упомянутой работы, то вчера лично вы, извините за грубость, ни хрена путного не сделали. Впечатляться и постороннему-то нечем, не говоря уже о высоком начальстве…

Гаммий глянул на меня точно так же, как и «ночной авторитет» во время инцидента у гаражей, а затем аккуратно и очень трезво отступил на полшага. Я, конечно, погрешил против истины: бригадир ремонтников производил впечатление весьма тренированного, жилистого мужчины, которого пока не сломили ни алкогольные переборы, ни гражданский образ жизни. И тупицей он не был, хотя его интеллект функционировал лишь в строго ограниченной области примитивной выгоды и филистерских взаимоотношений. Но поскольку в Империи метастазы дедовщины пронизывали не только армию, а и почти всю производственную структуру, отсиживаться в молчании человеку, способному постоять за себя, просто не имело смысла.

– «Не доверяй, не трусь и не проси» – это, как я вижу, усвоено хорошо, – наконец изрек Гаммий и гортанно прополоскал глотку пивом. – Очень жаль, что напрочь позабыта еще одна важная заповедь: «Без причины не выёживайся…»

Не дожидаясь моего ответа, он широко развернулся и перенес всё свое внимание на замершую в ужасе Грацию (эти ладошки, прижатые к побелевшим щекам… эти расширенные глаза… о!). Небрежно сунув ей подмышку опустевший алабастр, Филиппий назидательно произнес:

– Прежде чем демонстрировать физические способности, моя дорогая, рекомендую вначале определить наиболее эффективный способ их применения. Касательно данного печального эпизода, это выглядит так: когда вентиль не поддается в одну сторону, то не мешает попробовать повернуть в другую. Попытаться хотя бы. Ради спортивного интереса. Ась?

– Но, Фил… Ведь шток был выдвинут больше чем на две трети!

– Повторяю в последний раз для двух неразумных существ мужского и женского полов: если нельзя вправо – значит, можно влево. И наоборот. А вы, милые мои, со всей своей ретивостью закрывали уже закрытое! И напортачили будь здоров! А посему… Мне пощёлкать пальцами или не надо?

– Поняла-поняла, сейчас! Вот… держи и не сердись на нас, пожалуйста.

– Какие-то жалкие четыре сестерция?! Я разочарован. Что ж, видимо, придется и дальше поправляться исключительно «Темным бархатным»…

– Полный обед самого Марка Порция Катона Старшего стоил всего в три раза больше! – громко сообщил я в сторону бригадирской задницы. Задница и всё остальное, вплоть до лысеющего темечка, и не шевельнулись, зато Грация замахала на меня рукавами своего ионийского одеяния:

– Катон был скупой, лицемерный и вообще страдал желудком! Филиппий, больше у меня с собой нет… правда нет, я не вру! Может, у Вертении займешь? Хотя бы на это самое «греческое». Ты ведь всегда говорил, что пиво помогает лишь на полчаса, а после…

– Верно, ласточка моя, все верно. Однако же и полчаса как-то прожить надо! Потом ребята придут, тогда и сообразим что-нибудь посерьезнее.

– На мое финансовое содействие, пьянчужки, не рассчитывайте! – (более наглого бабского говорка мне и в портовых тавернах не приходилось слышать). – И так круглыми сутками жрёте то «сиракузовку», то «месопотамовку», то еще какую-нибудь мастодонтовку… помощи от вас не дождешься! Я что ли должна болты левого дренажа укреплять?! При продувке такие брызги летят! Аж двойные рукавички насквозь прожигают!

Смуглая, черноглазая молодка, столь агрессивно вступившая в нашу мирную беседу, возникла в мастерской весьма странным образом: она одновременно как бы и вплыла, и влетела. Если ее крутые бедра, чью прелесть невозможно было не оценить ввиду рискованного разреза в модельном триполитанском хитоне, двигались исключительно плавно, то полностью обнаженные руки, унизанные серебряными браслетиками, совершали непрерывные взмахи, сравнить которые с птичьими мешала разве что их хаотичность, не позволявшая угадать ни направление полета, ни последующие жесты хозяйки. Однако согласованность при конкретных действиях оказалась впечатляющей: когда расплывшийся в пошленькой ухмылке Гаммий попытался госпожу Вертению всячески нахально облапать, то незамедлительно схлопотал по пальцам, предплечьям и по груди. Конечно, не слишком чувствительно, но вполне достаточно для того, чтобы в корне пресечь и явственно дать понять…

Одарив меня ознакомительным взглядом-вспышкой, чудесным образом сочетавшим в себе губительную энергию титаниды Горгоны и пленительную кротость наяды Марпессы, хорошенькая Наталия бойко притопнула ножкой и вновь изложила свои претензии к неудовлетворенному бригадиру – к сожалению, всё тем же донельзя базарным голоском, абсолютно дисгармонировавшим с ее нимфейской внешность. На губах Грациэллы мелькнула и исчезла презрительная улыбка.

– Крепления левого дренажа находятся под большим давлением, моя прекрасная! – грустно поведал Филиппий и все-таки исхитрился обширно прикоснуться к гибкой женской талии. – А по инструкции нам категорически запрещено соваться с инструментами в подобные экстремальные места! Надобно сперва установочку остановить, давление сбросить…

– Ты же не хуже меня знаешь, что Король не позволит!

– Ну тогда, персик ты мой аппетитнейший, я ничего предпринять не в силах… Что-что? Дедушке Никитию приходится самому с ключами лезть? Так он, пенёк старый, дурью мается на свой страх и риск! Получит как-нибудь по физиономии парком с температуркой под 150 по Архимеду – живо угомонится. После реанимации, естественно.

– А продуваться как?! – завопила возмущенная Вертения и, подпрыгнув, с треском впечатала обе свои ступни в подвернувшуюся фанерку. Гаммий отреагировал на это умопомрачительным заламыванием рук в манере эсхиловского Эдипа из одноименной трагедии:

– О, громозвучная моя, я страдаю вместе с тобой! Однако же прошу не забывать, что командует здесь господин Саблюний. Сообщи лично ему о возникших затруднениях, а уж он…

– …а он как заорет павлиньим голосом: «Не лезьте ко мне со своими мелкими проблемами! От крупных голова кругом идет!»

– И будет, безусловно, прав. Ибо подобных отопительных центров у него еще парочка помимо нашего. Плюс эти непрерывные разрытия-зарытия на трассах. Плюс ежемесячный фатальный перерасход горючего. И минус природные бездельники Сычий и Локисидис, уговорить которых хоть как-нибудь поучаствовать в жизни бригады – задача непосильная и для самого начальника района, умнейшего Авла Корзявия…

– Наташенька, так мы уходим? Ты расписалась? – вкрадчиво осведомилась Грация у развернувшей в мою сторону бурно вздымающуюся грудь скандалистки. Увы, дозволения отбыть восвояси нам не дали:

– Минуточку-минуточку! Я еще не всё осмотрела! Гриша… наш уважаемый Григорий недавно инструктировал принимать и сдавать смены как можно тщательнее! Вот я только переоденусь…

И повернув свои так и не успокоившиеся прелести в направлении раздевалки, Наталия чинно удалилась. Филиппий развязной походочкой последовал за ней. Грациэлла шепотом что-то выдала им вслед – по-моему, не слишком пристойное.

– Пойдемте в операторскую, – вслух сказали мне. – Если бабушка Меления уже там, то капризы этой фигуристой задаваки можно будет проигнорировать.

Нам повезло: напарница Вертении, маленькая сухонькая старушка с крошечными, живыми глазками, как раз ставила свою наклонную убористую подпись напротив прямой размашистой моей. Традиционно поинтересовавшись: «Как отдежурили?» и услышав в ответ оптимистическое: «Без проблем!», она пробормотала хвалу нашему покровителю Гефесту-Вулкану и засеменила к Установке. Грация немедленно ухватила меня за правое запястье и потащила к выходу.

– С госпожой Меленией приятно иметь дело – никогда не треплет нервы попусту, – прерывисто поведала девушка, поднимаясь по склону в ускоренном темпе, словно опасаясь, что ее вот-вот окликнут и вернут обратно. – Наверное, потому, что ей, единственной из здешних восьмерых операторов, довелось работать на промышленном предприятии в гораздо более трудных условиях. Она многих тут выучила… меня, вот. Кстати, Лео, вы тоже мои нейрончики пожалейте! Заклинаю всеми бессмертными Богами и Богиней Метидой, моей покровительницей: не лезьте на конфликт с Гаммием или с кем-нибудь из его шайки! Конечно, ваше мужское самолюбие будет потешено, но отдуваться-то потом придется нам обоим!

– Думается, что я смогу без особого напряга постоять как за себя, так и за вас…

– А работа, Лео? В любом случае пострадает работа, за которую по полной программе спросят именно с нас! А кто, куда и какой жирности подложил свинью, доискиваться не станут! Наши беспринципные мальчики способны состряпать любую гадость и легко остаться в стороне. В прошлом году у Вертении глухой ночью ни с того, ни с сего остановилась установка №3, и разжечь ее она не смогла, сколько ни старалась. Пришлось ей, скрепя сердце и скрипя зубами, укротить свою гордость и разбудить отдыхавшую напарницу…

– Постой-постой, а разве возможно запустить установку в одиночку? В принципе?

– Вторую и третью можно, первую – нет, я как-нибудь объясню, почему. Так вот, самое занимательное, что и вдвоем у них поначалу ничего не получилось, а промучились они свыше полутора часов! Режимы в норме, параметры выставлены правильно, а розжиг не идет. Признаюсь: и я бы оказалась в тупике и вряд ли бы из него вышла без посторонней помощи. Естественно, Наталия психовать начала, «аварийку» хотела вызвать… Всё к этому и шло, но тут бабушку Мелению осенило проверить давление топлива на вводе в центр по указателям горюче-смесительно-распределительного пункта. Разумеется, она туда поднималась не раз, настраивая автоматику безопасности, но на приборы не смотрела. Нет-нет, не по халатности, а из-за полнейшей темноты – тогда были жуткие проблемы со стеклами для светильников, и экономили, на чем только могли. А? Глупо, конечно, но у нас здесь умное вообще в дефиците…

– И стрелки прочно стояли на нулях?

– Точно. Кто-то перекрыл главную топливную задвижку. А она ведь снаружи здания – поди, догадайся!

– Гаммий?

– Скорее всего. В те дни «бугор» постоянно цапался с нашими утренними сменщицами, а однажды Король по жалобе своей любовницы… ох, язык мой длинный! Впрочем, не такой уж это и секрет. Одним словом, срезал ему «Кэ-Тэ-У», то бишь коэффициент трудового участия. Что он означает – понять совершенно невозможно, но на зарплату влияет здорово.

– Стало быть, тайком напакостил – и растворился, как вор в ночи?

– Ага. Думаешь, сегодня Наталия в шутку на него наехала? Как бы не так…

Мы прошли мимо громады Учреждения, частично скрытой тополиной стеной; благополучно миновали Нулевой Отдел равно как и КПП, и никто не поинтересовался нашими пропусками – ни временными, ни постоянными. Охранник находился на своем месте и при боевом оружии, но почему-то продефилировавшая мимо разодетая парочка не вызвала у него ни малейшего интереса. По примеру Грациэллы я насмешливо насадил свою пропускную картонку на острие дротика, торчавшего из-под мышки стража, – никакой реакции на это не последовало.

Едва мы сделали несколько шагов вдоль запущенного пруда, как перед нами, словно из небытия, возник Кербос и загородил собой тропинку. Основательно и полностью.

– Ах, бедняжка! Проголодался за ночь! – заворковала Грация и достала из сумки приличный сверток. – Ничего, сейчас подкрепишься! У Шушечки было плохое настроение, и сладкую пшенную кашу она не захотела отведать. Ты, я уверена, и захочешь, и оценишь! А вот мяса, извини, нет.

Трудно сказать, огорчились ли по данному поводу или проявили вежливую покладистость, однако угощение почтили вниманием. Именно так – если вообще может идти речь о собачьей воспитанности, то это была она самая. К подобной неспешной трапезе следовало отнестись с уважением. Или хотя бы скромно поприсутствовать рядышком без резких телодвижений…

– Если бы ты видел, как ест наш обмуровщик Локисидис! – хихикнув, шепнула мне Грация. – Сергий Шлеппий, когда трезвый, отказывается рядом с ним сидеть. Не только из-за врожденной брезгливости, но также из соображений безопасности – ведь во все стороны летят не просто слюни и брызги, но и осколки разгрызаемых костей, причем немалые!

– Обычная двуногая плотоядная скотина?

– Не уверена, Лео! Знаешь, как Локис играет в быстрые шахматы и в блиц? В теории ни бум-бум, а считает варианты с невероятной скоростью. Ни одной обычной партии у меня ему выиграть не удалось, но зато в пятиминутках я бываю рада-радешенька, когда уползаю на ничью!

– Странно. В чем же тогда его проблемы при обычном контроле?

– «Зевает»! Элементарно ошибается, когда можно десять раз всё перепроверить. А в экстремальной временной ситуации действует, как автомат.

– Любопытственно! Кстати, в каком позиционном положении я отключился ночью?

– В чуточку лучшем. Но это ничего еще не значило, не обольщайся! Построенного мной «ежа» пробить весьма сложно!

– А мы его осадой…

– И к такому повороту событий была готова. Итак, по итогам двух встреч верх всё же взяла я! А это означает…

– Понимаю и готов выполнить оговоренные условия. Даже могу угадать тот самый вопрос. Значит, тебя безумно интересует, каким образом я, никогда не работавший по твоей специальности и в которой действительно «ни бум-бум» как в теории, так и в практике, заполучил документы с одним из наивысших разрядов?

Девушка побледнела и слегка попятилась. Кербос сразу перестал есть и прицелился исподлобья взглядом в меня. Я ему ласково улыбнулся – в ответ оскалились.

– Не обижайся, Грация, но я вправе лишь осторожно намекнуть. Видишь ли, в вашем центре трудится один человек, который совсем не тот, за кого себя выдает. Его истинное лицо очень сильно отличается от выбранной им личины, а способности и планы таковы, что вызвали большую тревогу у определенных кругов в Риме. И меня послали для того… Извини, дальше продолжать не могу.

О, как она взглянула! И вмиг ожила: глаза заблестели, щечки зацвели легким румянцем, плечи затрепетали… Снова стала рядом и, конечно же, тихонько спросила:

– Я могу тебе чем-нибудь помочь?

– В первую очередь, надежным молчанием, – с некоторым смущением признался я. – А кроме… Договоримся так: если я в твоем присутствии произнесу одно ключевое слово, то прошу сделать следующее…

Оглянувшись по сторонам, я жестом попросил Грациэллу наклониться и прошептал ей на ушко пару коротких фраз. Она повторила их несколько раз про себя и тихо молвила: «Запомнила. Никогда не забуду!»

Зловещие гаражи мы миновали без приключений, если не считать встречи с неким лохматым оборванцем, гротескной помесью человека и дикобраза, который мощно глушил спиртное на одной из крыш. По-видимому, он был знаком с моими спутниками, ибо ощерился во весь остаток своих желтых зубов и завопил что есть мочи: «Га-аа-спажа! Спаси-ии-ительница!! Прын… Прынцессе Карфагена от философа Тимония Эт… трр… Этрурского – низкий поклон!!!» К моему удивлению, Кербос, внушительно привставший на задние лапы, пытливо обнюхал это, куда более вонючее чем он сам, существо и на редкость миролюбиво пошевелил хвостом. Да и Грация заулыбалась как-то очень уж тепло.

Расставаясь на Грабциевой дороге, я вдруг впервые ощутил неимоверную физическую усталость – тяжелую и страшную какой-то животной тупостью, когда тянет не заснуть, а провалиться в мертвое забытье, даже не думая, удастся ли потом очнуться. Госпожа Гракова, напротив, выглядела бодрой и вполне счастливой: ее деятельные мысли с ускорением витали в загадочных интригах имперского значения… Порывисто пожимая на прощание мне руку, она внезапно вспомнила о важнейшей невыясненной детали и заговорила с придыханием:

– Лео… Леонтиск! Ты же забыл назвать пароль! То есть, тайное слово!

– А оно может быть любым. И чем проще, тем лучше. Например… например, «Quintilis». Согласна?

Грациэлла, очевидно, нашла в этом звучании нечто романтическое, потому что буквально вся осветилась изнутри (или то была невинная шалость преломленных в тополиной листве солнечных лучей?) И сразу же потухла, став серьезной и даже суровой. Отпуская мои пальцы, задумчиво молвила:

– Хорошо. Пусть будет «июль».

Позиция вторая: Грациэлла, белые фигуры

ПОЗИЦИЯ ВТОРАЯ (за семь месяцев до Трагедии)

Грациэлла, белые фигуры: блиц по-ромейски

1

Переодевшись, я привычно запрыгала с рядовой проверкой по этажам – довольно энергично, но в отвратительном настроении. В самом-то деле: только-только всё оборудование перестало капризничать и заработало почти стабильно, как взбалмошному Королю приспичило делать переход! В пятницу, под выходные! И опять в наше дежурство!

Вообще-то, последнее предложение не стоило произносить вслух при сдававшей смену Вертении. Ой, что тут началось… От благородного негодования Наташка аж впала в заикание.

Мне и смущенному Леонтиску тотчас громогласно напомнили (скрупулезно перечисляя на ходу выдуманные даты), сколько раз за этот год ей, бедной Наталии, довелось самоотверженно «поднимать систему из руин» и восстанавливать до идеального рабочего состояния. Ничуть не стесняясь своих несусветных выдумок, она вдохновенно рисовала перед потрясенными слушателями собственный портрет клинической Героини Труда со всеми вытекающими отсюда трагическими последствиями в виде постоянного недоедания (бред), хронического недосыпания (враки) и систематического недополучения квартальных премий (просто наглый трёп, ибо всегда сама таскает документы на подпись Саблюнию, который после долгих жгучий лобзаний – отнюдь не пергаментов! – и прочих приятных дел послушно ставит цифры, угодные его активной пассии. И уж себя-то она точно не обделяет!)

Разумеется, при упоминании о «потрясенной» публике имелся ввиду исключительно Леонтиск – меня-то наша фифочка могла бы удивить разве что своевременным появлением на рабочем месте. Но и Лео, кажется, понял, что из себя представляет означенная госпожа операторша, потому как нет-нет да и складывал уголки губ в едва заметную беззвучную усмешку. Хотя, надо признать, в отношении него Наталия избрала совершенно новую стратегию обольщения – медлительную, неброскую и явно рассчитанную на длительную перспективу. Почти три месяца, как в нашем маленьком коллективе обитает новый человек, а она не предпринимает решительно никаких темпераментных действий! Зато не упускает случая продемонстрировать себя в самых различных ракурсах, причем порой далеко не в выигрышных, если учитывать извечные, тайные мечтания мужчин об улыбчивых принцессах или просто о хорошеньких скромницах. Скандалистки, пусть и симпатичные, всегда ужасно утомляют представителей сильного пола, мирящихся с суетой и гвалтом разве что на городских рынках. Однако хитрая Вертения научилась очень ловко играть в искренность да с таким поразительным правдоподобием, что ей всегда прощался поднимаемый по любым поводам гам и тарарам.

Я не сомневалась, что венцом сей феерической трудовой бредятины явится выданный на звучном, вибрирующем фортиссимо волнительный гимн о потрясающем Наташкином мужестве, проявленном неделю назад во время открытия очередного отопительного сезона, – и не ошиблась. Спору нет, беготни и мучений в такой день бывает больше, чем порой за месяц, однако поданные нам торжественные песнопения изобиловали определенными неточностями. «Я бегу и поправляю!» (Наталия подваливает к Установке, шикарно зевает, возводя очи к потолку – через секунду зевок переходит в истошный вопль: «Бабушка Меления, уровень ушел!»); «лечу и регулирую!» (Наталия вразвалочку приближается к гудящей ПСУ, случайно влезает ногой в лужу, визжит: «Бабушка, задвижка подтекает!»); «спешу и восстанавливаю!» (Наталия вступает на второй этаж, попадает в паровое облачко, орет: «Бабушка, нагреватели не в порядке!»); «тороплюсь и спасаю!» (Наталия подплывает к открытому окошку дабы подышать свежим воздухом, через полчаса замечает прямо перед собой веселый ручеек химочищенной воды, верещит: «Бабушка, утечка!»); «материализуюсь и довожу до совершенства…» (Наталия с томительным видом еврипидовской прелюбодейки Федры, пошатываясь, входит в кабинет Короля, жалуется на полуобморочное состояние и мешком валится на кушетку, где ей оказывают срочную медицинскую помощь путем обнажения груди для свободного дыхания, массажа нижней части тела в целях улучшения кровообращения и всего такого-прочего…) Меления вздыхает с облегчением и в одиночку пускает систему без дерганья и нервотрепки.

А вот сегодня подобных негативных переживаний наверняка будет хоть отбавляй. Если при пусках главная ответственность всё же ложится на ремонтников, то переходы – исключительно наша головная боль.

И опять-таки куда конкретно? Оба варианта не из лучших: первую установку взрывали, третью развальцовывали. Справа хуже работает автоматика, а слева – горелки. И почему Короля не устраивает золотая середина? Или это происки злобного, неопохмеленного Шлеппия? Ему ведь мало получать втрое против нашего, требуется еще и… как там говорит Лео? Ага, вспомнила: «унасекомить ближнего своего»! Далеко не крестианское желание, зато скучать не позволяет. Да и вообще, в нашей Великой Империи человек чувствует себя истинно человеком только тогда, когда его соседу волком выть хочется…

Мое и так не слишком хорошее настроение испортилось еще больше при осмотре действующего водоподогревателя – на его трубах свищей было, как парфян нерезаных. «Хомут» сидел на «хомуте», и всё равно эти наспех сварганенные уродцы нисколько не мешали бесконтрольно размножаться горячим фонтанчикам.

Скатившись по лестничным ступенькам вниз, я поделилась неутешительной новостью с Леонтиском, который уже прошелся по первому этажу без приключений и теперь наслаждался традиционной утренней чашечкой гранулированного зеленого чая, недавно введенного в моду оборотистыми германцами (массовые закупки дешевого сырья в бедной Индии плюс сложные собственные технологии – в итоге имеем дорогой, но приятный продукт). Меня снова немножко огорчило то, что он отказался от моего айвового варенья как не сочетаемого с терпкой «зеленью». Истина в этом была, но разве не интересно устроить вкусовой эксперимент?

Пока я его и устраивала, мой белохалатный напарник сосредоточенно обдумал услышанное и в конце концов заявил, что не видит ничего страшного в жизненно необходимой остановке для окончательного устранения разных вредных утечек. Когда это сделать, если не при переходе?

– Никак у меня не получается заразить ваше вашество своим дохлым отопительным пессимизмом! – назидательно сообщила я, бодро глотая приторную янтарную сладость под вяжущий скулы кипяточек болотного вида и соответствующего запаха. – А приуныть есть от чего! В обычном случае мы просто разожгли бы резервную установочку, сравняли давления с основной и спа-аа-койненько перешли бы с одной на другую! С подачей теплоносителя уже в прогретую трубу. А что нас ожидает сейчас? Оставь фиалу и загибай пальцы… Полное и всеобщее расхолаживание – раз! Ремонт неизвестной продолжительности с непредсказуемыми последствиями – два-с! Традиционная послеобеденная пьянка и, как следствие, отказ упившихся работяг собирать то, что они раскурочили, – три-с!

– Сей пункт тесно смыкается со вторым, не находишь?

– Больше того: плавно из него вытекает! И в-четвертых, роковой пуск явно придется на послепятичасовое время, а вот где в этот момент будет находиться наш наладчик Ляптий – одним всевидящим Богам известно!

– Наверное, тоже наклюкается за компанию и заснет в женской раздевалке. По обыкновению…

– …чего никак нельзя допустить! В отличие от несокрушимых ремонтиров, корявый Василийс и в безобидно-поддатом виде осмысленно действовать не в состоянии. А укушавшийся «натюрным гречишным» (как любит он говорить), будет для нас абсолютно бесполезен.

– Ой, ты чрезмерно сгущаешь краски!

– Нисколечко. Легкость и прозрачность мазков просто изумительная!

– Вынужден огорчить: наляпано много, обильно и с запасом. Но даже при изложенном тобой на редкость мерзком варианте сценария сегодняшнего дня, у нас в запасе остается второй наладчик. Солидный и основательный Луций Ворроний.

– Нет, это уже оптимизм на грани фантастики! Да Воррония и сам Король не заставит пальцем пошевелить! И участок не тот, и вообще работать не любит. Впрочем, если угостить его местным нефильтрованным пивом… Отличная идейка!

– Никаких взяток – тем более, в коварной жидкой валюте. Я попрошу Луция сам. Думаю, мне отказа не будет.

О, какое восхитительное сочетание беспечной уверенности и надменности в голосе! Я едва не захлебнулась горячим чаем от волнения…

А эта высокая посадка крупной темно-русой головы с небрежным наклоном вправо! А мягкий взгляд черных задумчивых глаз из-под вьющихся, пушистых бровей! А короткая, ухоженная бородка с едва заметной рыжинкой – вернейший признак истинной породы у представителей сильного пола из числа брюнетов!

Вот только немного крупноват нос со старым шрамом на одной из ноздрей. Утяжеляет ли он лицо или наоборот добавляет внушительности всему облику – я так и не разобралась. Одно знаю: мужская привлекательность от этого не страдает ни капельки. У знаменитых на всю Империю повес Катилины и Клодия «клювы» такие, что драться ими можно, – а как популярны оба патриция у женщин самых разных сословий! От дешевых шлюх и до почтенных матрон. Конечно, свою роль здесь сыграла их скандальная известность, но – мыслимое ли дело! – портовые девки с Луция Сергия денег не брали! А Публий сумел соблазнить даже девственную весталку! Какие еще нужны доказательства их природного шарма?

И вообще, рубленые черты лица всегда были характерны для представителей высшей аристократии всех времен и народов. Взять, к примеру, сирийского царя Антиоха Третьего или самого Александра-Завоевателя… О Филиппе Македонском я уж и не говорю – не венценосная внешность, а заготовка нерадивого ученика бездарного скульптора. Но то в статике! А в динамике, в мимических выражениях, как рассказывают, крылась бездна величия!

Мой Леонтиск имеет с перечисленными вершителями судеб простых смертных так много общего, что порой жутко становится…

Самоуверенное «мой» – это не оговорка, хотя и к истине напрямую отношения не имеет. Обо мне давно уже не сплетничают, ибо как еще может утешаться молодая разведёнка, у которой детей нет и в обозримом будущем не предвидится? По крайней мере, при нынешнем состоянии имперской медицины. Проклятое общественное мнение с поганеньким хихиканьем самодовольно определилось на сей счет и оставило меня в покое.

Дело здесь в другом: только я сумела раскрыть тайну Лео! Больше никому и в голову не пришло сопоставить очевидные факты.

А ведь совсем еще недавно пергаменты еженедельных настенных газет пестрели красочными сообщениями о том, как один из внебрачных сыновей Императора добровольцем пошел в армию, несмотря на свое природное увечье. Взахлеб расписывали его мужество и упорство в овладении военной профессией. Обывательский патриотизм подогревался вовсю.

А потом, когда ввели войска во Фракию, и всё больше и больше легионеров стали возвращаться домой «на щитах», восторженная писанина исчезла, как отрезанная. Да и будничных описаний тоже стало не густо. Выяснилось, что словесами воспитывать народ и призывать его проникнуться важностью государственных задач уже бесполезно. И хотя глаза еще по привычке глядели в землю, а макушки кивали в лицемерном согласии, но руки-ноги двигались в совершенной асинхронии с официальными указателями правильного пути…

О судьбе Леонида (да, он был назван в честь знаменитого спартанского царя – уникальный случай в родовитейших римских семьях, где традиции почитались превыше всего) ничего не сообщалось. И вдруг он – конечно же, он! – объявился в нашей скучной провинции с таинственным, секретным заданием! Не поразительно ли?!

Разумеется, я не удержалась и через несколько дней после знакомства осторожненько выказала к нему свой интерес, начав, естественно, с имени. Как и ожидалось, к этому были готовы и легко перевели всё в шутку, поведав веселую, но явно вымышленную историю о некоем афинском стратеге, якобы побратиме отца, и взаимной их клятве назвать своих детей по обычаям великого народа-соседа. «Младшего сына афинянина зовут Сервием – представляешь, Грация?»

Я очень даже сомневалась в том, что изящное «Леонтиск» – чисто эллинского происхождения, однако виду не подала, а крайне аккуратно коснулась имени родового. К моему удивлению, у сидевшего напротив молодого мужчины последовал «…ряд волшебных изменений милого лица…» (не помню точно автора этой прелестной строчки – кажется, Феокрит), после чего мне с вымученной усмешкой признались в отдаленной принадлежности к великому роду. Но какими словами! «Сами мы из пелигнского города Корфиния, – поведали воистину с ханжеским равнодушием, – и не исключено, что плебейского ответвления могучего древа Корнелиева!» – «Как же так? – помнится, опешив, вякнула я. – Не могу поверить…» – «О, на этом свете частенько случаются поразительные вещи! Воистину знатной, «nobilis», может считаться лишь та родовая ветвь, представитель которой достиг желанного курульного кресла, то есть высшей магистратуры. А у нас… – (тут последовало скромное опущение глаз под лицемерный вздох и долгая пауза). – Это лишь на Суллу снизошло благоволение Богов, вернее, одной Богини. Недаром он по-гречески обожал называть себя Эпафродитом. Сколько женщин его любили, и какие женщины! Вспомнить хотя бы Валерию Мессалу, восхитительную светскую львицу, чьей взаимности ему удалось добиться уже на склоне лет, после отказа от диктатуры!»

Тут я, уязвленная слабым знанием истории, к своему стыду не выдержала и мещанским, визгливеньким фальцетиком обозвала эту самую Валерию шлюшкой, потаскушкой и распутницей. Предоставив несколько озадаченному Лео соображать, в чем, собственно, принципиальная разница между приведенными мной типично бабскими бранными определениями, я добавила в голос толику грубоватости и, выпятив подбородок, принялась откровенничать на тему, как падки иные дамочки на властных мужчин независимо от их возраста и связанных с оным проблемами… Стрела намека была спроецированна и нацелена в Короля и его фаворитку пешку Наташку, но тогда Леонтиск оставался еще в полном неведении касательно личных взаимоотношений среди нашего коллектива.

Отлично помню, как он лукаво прищурился и каким-то очень уж непривычным медовым голоском посетовал на трагическую невозможность для несравненной госпожи Мессалы хоть что-нибудь вымолвить в свое оправдание. Я тут же попалась на эту удочку и возмущенно запричитала: ах, подобные «несравненности» всегда плохо кончали; ох, да у него самая настоящая литературная влюбленность! О чем тогда вообще говорить?

И тут Лео меня вконец поразил. Он принял подобающую для декламации позу и негромко, но с большим чувством прочитал очень изящное стихотворение о трагической любви прекрасной Валерии и мятежного Спартака.

Я сразу поняла, что эти стихи написаны ни кем иным, как моим загадочным напарником по работе. Несмотря на некоторые исторические неточности (как известно, связь вождя восставших в Капуе рабов с вдовой Луция Корнелия Суллы была не такой уж тайной; больше того, сам римский сенат предлагал им узаконить свои отношения с предоставлением Спартаку полноценного гражданства – разумеется, после его публичного отказа от вооруженной борьбы), мне понравилось спокойное достоинство, которым дышали эти простые, незамысловатые строки. А кроме того, я вдруг с поразительной ясностью осознала, что Леонтиску, как и мне, красивые мифы куда ближе невнятного, косноязычного правдоподобия!

«Тьмы низких истин нам дороже Нас возвышающий обман…» – а здесь уже в авторстве великого Публилия сомневаться не приходится. Как и в феноменальной точности сказанного. Афоризм, аксиома, абсолют.

Но Лео, Лео! С такой внешностью, манерами поведения, поэтическими способностями и – «плебейского ответвления»? Расскажи кому-нибудь другому, а меня не проведешь. «Nobilis», и точка!

Кажется, он сообразил, что, увлекшись, невольно подставился, и поспешил вернуться к оставленной теме. Его вопрос насчет непривычного для исконных римлян обилия женских личных имен, столь распространенных в нашей провинции, и отсутствии такового у меня звучал вполне естественно, хотя по сути и не требовал ответа (приграничье… постоянная миграция населения… смешанные браки… Вот как мой, например). Однако же пусть только по отцовской линии, но я принадлежала к древним ромеям! И в иных обстоятельствах гордо называлась бы Грацией Секундой, что означает «вторая дочь из рода Грациев». А не просто какая-то там…

– Гракова! Может, хватит чаи спозаранку гонять? Не пора ли и работе уделить немного внимания? Ради разнообразия?

Нате-берите: явление Королька народу. И в препротивном расположении духа − в такие минуты он обращается ко мне так, словно я всё еще замужем. Да-а, неверного Воввия давно и след простыл, а вот его тень, кажется, срослась с моей намертво.

Просто удивительно, но зачастую даже у цивилизованных людей положительное отношение к женщине зависит от наличия у нее этой самой мужской составляющей, причем исключительно в качестве законной половины! Особенно, если тебе уже под тридцать…

Господин Саблюний выглядел сегодня еще более скучным, чем обычно, а изрядно отвисшая нижняя губа только усиливала это тоскливое впечатление. Одет он был как всегда с шиком, но жизнерадостная оранжевая хламида на медвежьем меху (самый подходящий наряд для нынешнего непривычно холодного октября) плохо сочеталась как и с общим выражением лица, так и с бледно-землистым его цветом. Последнее меня особенно огорчило, ибо безошибочно указывало на скверную самовосстанавливаемость еще не старого организма после серьезных алкогольных встрясок.

А ведь раньше Король злоупотреблял в меру. Ну, поддавал по пятницам, запершись в своем кабинетике вместе с бригадиром или с любовницей, – подумаешь! Обычная вещь для мелкого начальника перед выходными днями. Но вовсю трескать дрянные дешевые вина с рядовыми подчиненными? Да практически ежедневно? Те еще симптомчики…

И разговоры. О, Метида, какие пошли у него разговоры! Сплошь и рядом о том, как много и удачливо хапают сборщики налогов, чиновники городской администрации и управленцы Учреждения. Изъясняется с рыночными телодвижениями, на избыточном голосовом подъёме, чуть ли не взахлеб! Поначалу мне по наивности померещилось нечто обличительное в этой суетливой театральности, но потом довелось стать невольной свидетельницей одной забавной сценки: Филиппий, Локисидис и сам Григорий стоят на фургонной остановке в ожидании запаздывающей «пятерочки» и коротают времечко за пристальным разглядыванием разных девиц, проходящих по противоположной стороне улицы. Созерцание, само собой, сопровождается предельно откровенными мужскими комментариями по поводу внешностей, походок и одеяний фланирующих особ слабого пола. Но вот в поле зрения возбужденных самцов оказывается настолько роскошная во всех отношениях самочка с Родоса, что их колени непроизвольно начинают выделывать некий поступательный ритм. Поводов для критики нет ни малейших, бригадир с обмуровщиком причмокивают языками от восхищения, ну а Король… а наш Королёк вдруг исторгает из себя едва слышный, но полный невыразимой страсти вопль следующего содержания: «Венера-искусительница, но ведь кто-то ночами эту девку…» – (тут следует пара энергичных движений бедрами вперед с одновременным резким отводом локтей назад). Свое уточнение незамедлительно добавляет Локисидис – оно заключается в солидарной с озабоченным начальством реплике: «А также днем, и даже полностью не раздевая!» Гаммий же завершает обмен мнениями откровенной насмешкой по отношению к сексуально расслабившемуся Саблюнию: «Ах, и почему не ты?!» В ответ следует горловой, клокочущий вздох непередаваемой трагической силы…

Из всего этого создалось невеселое впечатление, что бедный Король недавно внутренне прозрел и с горьким удивлением обнаружил, что вполне можно с размахом воровать, мошенничать, обманывать и развратничать, после чего поразился до глубины души: мол, и отчего же я так не поступал раньше? Столько полезного времени зря упущено!

– И какая последовательность событий запланирована на сегодня? – официальным тоном осведомилась я и, привстав, заслонила собой Леонтиска, предоставив ему возможность не торопясь допить свою заключительную горяче-зеленую порцию. – Нам Вертения наговорила такого!

– Можно подумать, сама не знаешь! Гасим, чиним, разжигаем… – язвительно проворчало Его Типическое Величество и вдруг утомленно попросило чаю. Это выглядело добрым знаком: значит, первоначальная воинственность была явно напускной. С одной стороны, хорошо; не будет вертеться под ногами, командовать и устраивать производственные истерики по поводу и без повода, но с другой… А впрочем, долой надоевший пессимизм – в данную минуту со всех позиций я ничего не наблюдаю, кроме положительных моментов!

На мое изумительное варенье Григорий, к сожалению, тоже не позарился да и от сахара поначалу отказался; правда, после третьего глоточка ему все-таки пришлось заложить за щеку увесистый кусок импортного триполитанского рафинада. Прихлебывал он неравномерно, с изрядной долей рассеянности, уставившись неподвижным взглядом в пустое пространство перед собой. Я обратила внимание на то, как скверно был выбрит двойной начальственный подбородок, и призадумалась: обычно его заботы о своей внешности не уступали щегольским манерам моего Леонтиска! Кстати сказать, появление молодого конкурента вызвало в свое время большую озабоченность у стареющего законодателя отопительных мод, что отразилось в многочисленных придирках, пустопорожних замечаниях и занудных сентенциях насчет нынешней неуважительной молодежи с перевиральными, напыщенными цитатами из Фукидида, Плавта и Цицерона. Если подобный балаган возникал в моем присутствии, то приходилось незаметно кусать губы, дабы обидно не расхохотаться. Мыслимое ли дело: какие-то захудалые Саблюнии учат воспитанности самих Корнелиев!

Естественно, Лео на подобные унылые брюзжания обращал внимание не больше, чем на периодические предложения ремонтника Аркадия Арбузия перестать задирать нос и присоединиться к ихней изысканно пьющей (всякую гадость), вкусно закусывающей (чем попало) и скромно похмеляющейся (раза три в сутки) разудалой ремонтной компании – он только улыбался и едва заметно покачивал головой в неодобрительном смысле. Аркадий относительно спокойно ретировывался, а вот пренебрежительное отношение к его нравоучениям однажды подтолкнуло Короля на привычное повышение тона почти до крика и вдобавок с матерными вставочками. Дальнейшие интригующие события я непосредственно не созерцала, поскольку была бесцеремонно выпровожена Леонтиском из операторской (да-да, за локотки и на выход!), а подглядывать в окошко не решилась. Однако же результат налицо: с тех пор взаимоотношения начальника и подчиненных стали гораздо интеллигентнее. Хорошо и то, что во время отдачи ценных указания и последующих разносов по поводу абсолютно неверного выполнения оных, саблюниевские гляделки перестали вылезать из орбит, а вопёж сменился речитативом. Правда, только в нашей смене – в других всё по-старому…

– Итак, дамы и господа, утренняя разминка окончена! – вполне культурно изрек Король и с неохотой поднялся. – Объединяйтесь с командой Гаммия и приступайте. И учтите, что всё должно быть сделано к четырем часам пополудни! Самое позднее, к половине пятого. В 17-00 должна прийти делегация германцев, а они – люди пунктуальные!

– На предмет чего? – удивился Леонтиск и вопросительно глянул на меня (я растерянно пожала плечиками). Григорий сперва неприступно поджал губы, но затем снизошел до пояснения:

– С целью определения нашей привлекательности в качестве возможных партнеров. Лесное хозяйство не сегодня-завтра им точно продадут, ну а дальше дилемма: либо продолжать пар брать у нас, либо ставить свои агрегаты. Маломощные, конечно. Вот посмотрят, прикинут… Потом подсчитают и доведут до сведения.

– Зима близко, так что второй вариант нереален, – солидно заметила я. – Конечно, германские спецы работают быстрее наших, но коммуникации, установка, обвязка… Да их на одном согласовании месяца на два подвесят!

– А подмазывать нужных чиновников префектуры так же естественно и продуктивно, как это проделывают колхи, они еще не наловчились, – логично ввернул Лео. Уже взявшийся за дверную ручку и вновь обретший свою привычную важность, господин Саблюний обернулся и недвусмысленно пошевелил пальцами правой руки.

– На сей счет как раз не беспокойтесь, молодые люди! Нет не свете науки, которой так легко обучались бы от Британики и до Канар, чем взяточничество, – не менее логично спрогнозировал он и вышел, хлопнув дверью. Тут же объявился снова в частичном виде (голова, плечо, колено) и, бросив: «Если будут спрашивать, я ушел. Меня ждет Идиотик!», громко хлопнул опять.

Мы с Лео переглянулись и как-то одновременно почесались: он в темечке, а я за ухом. После чего уныло изрекла:

– Вот уж не везёт, так не везёт! Ремонтные труды да еще и помноженные на скорость – каков же будет конечный результат? В лучшем случае, на горизонте маячит пуск с миленькими такими недоделочками, которые не раз икнутся следующим сменам, а в худшем…

– …а в худшем икать предстоит нам. И наверное, долго, – согласился Леонтиск, причем тоже без особого оптимизма. Потом помялся немного и с некоторым смущением поинтересовался, куда именно удалился Король и верно ли, что его ожидает… «гм-гм»…

– И вовсе не покашливание, а именно «ИДИОТиК» – то есть, «Имперская Дорожная Инспекция Общественного Транспорта и Колесниц», – с легким вздохом расшифровала я неблагозвучную аббревиатуру. – Шедевр устного народного творчества, на этот раз городского. Очевидно, Григорию светит очередное разрытие на соседнем участке да такого масштаба, что без перекрытия магистрали не обойтись. Необходимо договариваться с дорожными службами, выставлять запретительные знаки и всё такое… Так что Королю тоже не позавидуешь.

– Как ты смогла меня заподозрить в столь низменном чувстве? – торжественно пропел Лео и добавил уже нормальным голосом: – А ведь к четырем он вернется злой, уставший, и если порадовать его нам будет нечем, то…

– Намек поняла – бегу к ребятишкам. А ты пока уменьши горение.

2

Ребятишек я застала в хорошо расслабленном состоянии, которое располагало к чему угодно, но только не к ускоренной трудовой деятельности. Пропустив по зверской порции убойного пойла под названием «Аромат эллинских лоз», выгнанного жившей неподалеку бабушкой Валией, мальчики в составе раскрасневшихся Шлеппия, Арбузия и Гаммия возбужденно рассуждали о международном положении. Спец Самсоний Сычий, политикой абсолютно не интересовавшийся, сидел, поджав под себя ногу, и глядел в окно. А Локисидис, как всегда, возлежал на грязном полу с видом, которому могли бы позавидовать Зенон, Эпиктет, Сенека и даже сам Марк Аврелий. Равнодушно упираться неухоженной бородой в собственные и чужие плевки – чем не стоицизм в своем изначальном выражении?

Прежде, чем наброситься на бездельников с упреками и погнать заниматься делами, я замерла на секунду на пороге и снова попыталась угадать: кто? Кого из них имел ввиду Леонтиск, обвиняя в двуличии? Да и знал ли он сам или как раз и должен был это выяснить?

А ведь больше подозревать некого, кроме данной пятерки. Пенсионеры и женщины явно не в счет, наладчики напрямую к нам не относятся, а Король – коренной горожанин и солидный семьянин. Две дочери, сын, мамаша пожилая…

Только ремонтники у нас приезжие. Причем из недавних – лишь Филиппий проработал здесь около трех лет, остальные куда меньше. Самсоний сразу обосновался прочно, купив особняк; бригадиру дали по линии интендантства две комнаты с подселением, прочие ютятся в общежитиях.

Вот уж загадка-загадочка!

Кстати, выдержка у всех на редкость отменная. На мое появление в вызывающем стиле «дверь нараспашку» никто не обратил ни малейшего внимания. Впрочем, и спор шел нешуточный: как возродить Империю и стоит ли вообще этой ерундой заниматься?

– …а на ваши примитивные имперские амбиции лично я готов каждый божий день класть, класть и класть! – вовсю гремел Гаммий, грозно выкатив на приятелей набухшие буркалы. – Свежо, обильно и пахуче! Мне это возрождение до фени! До светильничка! До звезды! Выражусь и круче: нашу державу еще не до конца почистили! Пора отсечь к такой-то мамаше всяких там узипетов, тенктеров, свевов, гельветов, секванов, эдуев, виктонов, треверов и прочую недоразвитую мелюзгу! Ромеи – этруски – самниты! Вот та великая ось, вокруг которой всё должно послушно крутиться, но ни в коем случае не входить в непосредственное соприкосновение! Хватит нам всяких оборванцев кормить и защищать, пора и о себе подумать!

– Да неужто? В самом деле? Мы не ослышались? – его оппонент Сергий Центаврус, дабы не глотать концы слов, был вынужден произносить каждое в два-три приема. – Ты желаешь «думать», сидя тощей задницей на голой горе, состоящей из сплошной пустой породы? Лишь бы гора называлась Капитолийской, да? Так твой думательный процесс в подобных условиях надолго не затянется, не сомневайся! Вскорости непременно околеешь с голоду и холоду! За чей, интересно, счет ты намерен снабжать римлян хлебом, этрусков галушками, а самнитов бульбой? Плюс каким-никаким мясушком под пивко да винишко? То есть обеспечить самые минимальные потребности народного брюха? Ведь промышленных полезных ископаемых у нас как не было, так и нет, не говоря уже о золоте и алмазах!

– Можно подумать, будто у окрестной международной шелупони этого добра навалом!

Шлеппий презрительно осклабился – на фоне смуглого от загара лица ровной желтизной сверкнули могучие передние зубы:

– Хочешь знать, друже, почему ты так и не выбился в центурионы? Потому, что привык не логически мыслить, а коряво кумекать! Да и то исключительно категориями хапков, которые желаешь продвинуть и в сферу политики! Хвать понемножку на севере-юге-западе-востоке – уже жить можно, не правда ли? А розовая мечта подобного стратегического кумеканья – урвать где-нибудь смачно и с запасцем! Вполне подходящие планы для разномастной братвы, но неужто язык повернется это назвать исторической перспективой для великого государства?

(Мне редко приходилось наблюдать Гаммия в состоянии растерянности, однако сейчас он откровенно полез за словом в карман, и поиски явно затягивались).

На стороне бригадира выступил Арбузий. Я лично никогда не слышала от него чего-то особенно умного, но уважением ребят он пользовался немалым. Во-первых, как самый квалифицированный – и не по тарифному разряду, а по реальным знаниям и умениям, а во-вторых, способностью употреблять спиртные напитки любой крепости и в любом сочетании без каких-либо видимых отрицательных признаков. Высший критерий для настоящего мужика, будь он трижды неладен! Критерий, естественно…

– Может, Сергий, ты в чем-то и прав, – рассудительно начал Аркадий, – но скажи честно: хуже тебе стало оттого, что в лавках пропали армянские коньяки, колхидские вина, сирийские фрукты, египетский табак и прочие «колониальные товары»? Ведь провинции всегда поставляли нам сущие мелочи, зато брали, не стесняясь, по крупному! Не довольно ли? Пускай-ка теперь Македония попытается продавать виноград Испании, Колхида мандарины – Персии, а Египет помидоры – Иудее! А мы покамест посмотрим, как это у них получится, а…

– …а сами «покамест» посидим без ягод, цитрусов и овощей? – съязвил Центаврус и сделал круговой жест ладонью, словно приглашая всех убедиться в отсутствии на столе вышеназванных природных яств. – Разумеется, что-то можно закупить в Триполитании, Галлии или даже Британике, но ведь свободные соседи за любое свое съедобное и несъедобное барахло будут методично сдирать с нас шкурку за шкуркой! Причем увеличивая количество сдираемого с каждой новой поставкой в геометрической прогрессии!

– Значит, ты боишься без импортной жратвы остаться?! – (о, у Филиппия наконец-то восстановился голос да какой!) – Эх, человеки, человечки, человечишки! Для таких нет смысла тужиться и провозглашать так называемый «фашизм сытого живота» – вы согласны и на пятидесятипроцентное наполнение собственного пуза! С сопливыми слезами на глазах будете благодарить тех, кто по дешевочке накидает туда всяких разносолов – от вонючего абиссинского «вота» и до тевтонских сосисок с прокисшей капустой! Возрадуйся – совсем недолго ждать осталось!

– Ровно до семнадцати нуль-нуль! Именно на эти часы к нам запланирован визит деловых соседушек, любителей пивка под прожаренную свининку! – я решительно подала голосок и начала осторожно приближаться. – Фил, а тебе не кажется, что «сопли» и «глаза» как-то не сочетаются? И стилистически, и грамматически?

– В качестве классического литературного образа – нет, а с точки зрения модернизма – вполне приемлемо. Проходи, Грация, садись, закуривай…

– Поскольку ветчину германцы делают получше самих этрусков, то я, пожалуй, стану на сторону главного алкоголика бригады, – не оборачиваясь, невозмутимо изрек Сычий и поменял положение ног. – Так что, бугорок, теперь у вас равенство. Если, конечно, Локис не определится.

– А никто из гостей сегодня не придет! – вдруг звучно выдал Локиисидис и поудобнее устроил правую щеку на мягкой горке мусора. – Они не хуже нас научились много обещать и не особенно спешить с выполнением. Это я к тому, что надрываться нам не стоит. Мало ли чего Король наговорил! Должность у него такая: торопить впрок…

– Золотой логос! – (рука Арбузия немедленно нырнула под крышку морозильного короба). – Как, по пятой?

– А ну, прекратите! – возмущенно пискнула я и выдала каблучками сандалий коротенькую, злую чечётку. – Сначала извольте всё починить, а потом можете гулять! Хоть до крайнего вытрезвительного состояния!

– А разве установка потушена? А пар полностью стравлен? А топка охлаждена? – как всегда в подобных случаях, Гаммий не говорил, а прямо-таки источал ласку, елей и патоку в сиропе. – Ах, нет? Да неужели?! Что я слышу! И к кому же следует предъявлять претензии? Ась?

– Распоряжение было отдано только-только!

– Какой пассаж! Феноменально! Сами ничегошеньки не подготовили, но уже вовсю шумят и демонстрируют свое плохое утреннее настроение! – это Шлеппий не произнес, а, скорее, провихлял с помощью голосовых связок. – Ты бы бабские капризы оставляла дома, что ли!

Это уже было слишком. Коротким боковым движением ступни я отбросила далеко в сторону стоявший у меня на пути левый Сергиев башмак, который он не успел или вообще не собирался надеть, и угрожающе нависла над расплывшимся в ободранном кресле неким подобием мужчины:

– Послушай, Центаврус… Ты будешь делать мне замечания только после того, как отработаешь здесь хотя бы половину из тех восьми лет, что отпахала я. Усвоил или повторить?

Незыблемые армейские традиции, с которыми довелось досконально ознакомиться за время службы в легионе внутренних войск, очевидно, вспомнились захмелевшему грубияну, так как он помимо своей воли попытался принять более устойчивое сидячее положение. Неприятное молчание не прерывалось довольно долго (я впервые показала зубки!), затем Сычий невозмутимо сделал следующий вывод:

– Как я вам и предсказывал, длительное знакомство с этим чистоплюйчиком плохо на нее подействовало. Да-а… Досадно наблюдать, как всего-навсего один лощеный фрайерок хорошего человека портит!

Поднявшись, он небрежно пощелкал пальцами, и Шлеппию пришлось за несколько приемов переместить свое непослушное туловище на привычную жесткую скамейку. Основательно устроив обширный зад в не совсем подходящем для него пространстве и откинувшись на спинку кресла, Самсоний задумчиво сказал:

– У нас в армии бедолаг, попавших на «губу», водили в столовку под усиленным конвоем. И был один легионер-сверхсрочник… точь-в-точь как нынешний напарник Грации – такая же драная бороденка, и гонор из ноздрей пышет. Отдав команду рассаживаться, доставал, гад, папируссу – и времени нам на кормежку отводилось ровно столько, пока он ее до фильтра не высосет. Кто не успел, замешкался – тот получал мечом по спине. Плашмя, конечно, но ведь умеючи и хребет повредить можно! Не прощают такое серьезные люди… Пятеро нас было, и сразу после дембеля мы этого срочника в городке и встретили. Вечерком да в тихом месте. Побледнел, болезный, в икоту ударился… Мы раздеться предложили до пояса – снизу, естественно – выполнил и не пикнул! А тут ему и закурить поднесли – в «козью ножку» я интересный табачок намешал… После третьей затяжки заскучал наш легионерчик сильно, а после пятой выть начал во весь голос, словно волчина позорный на Селену. Мы сделали ему ручкой и чинно удалились. Вместе с его одежкой и бельишком. А он браво продолжил свой путь, оглашая окрестности протяжным воем. Так на главную площадь и припёрся – а там как раз народное гулянье шло…

Арбузий и Гаммий дружно заржали в шестьдесят четыре здоровых человеческих зуба не хуже взбудораженных жеребцов. Приободрившийся Центаврус изобразил своими двадцатью пятью желтыми и гнилыми несколько более умеренный приступ радости. Словно специально невдалеке надрывно взвыла сигнализация и почти сразу же заткнулась. Я дождалась тишины и грустно подытожила:

– Недружелюбные высказывания толстого Ферзя меня чрезвычайно удивили! Если не сказать больше. У нас, операторов, к нему никогда не было претензий в отличие от разболтавшихся вконец Коней и Слонов. Очень и очень жаль – ведь проходная пешечка в моем лице всегда неплохо относилась ко второй после Короля фигуре!

– Подлизываешься к крутому мужичку, деревяшечка ты моя лакированная? – ядовито полюбопытствовал Гаммий. Я отрицательно помахала своим «конским хвостом» и направилась к выходу. Благополучно достигла его и тогда ответила:

– Нет причины, Филиппий, – наши пути не пересекаются ни по работе, ни по жизни. К сожалению, с вами так не получается. А установка… установка через минуту будет погашена.

– Это, значит, почти в девять вместо нормальных шести! Каково, а? Ну да ничего не попишешь. Сбросишь пар точно до ноля – приходи на дальнейшее совещание. И с нормальным настроением.

– Нормальным оно станет к концу смены. Хотя, скорее, к завтрашнему утру…

Не обратив на мое замаскированное предложение перемирия никакого внимания, Сычий повернулся к бригадиру и продолжил своим обычным добродушным тоном:

– А знаешь, как рисковые люди делали в экстремальных условиях «чифир по-зевски»? Не в курсе? О! Главное тут – незаметно подобраться к мощной линии энергопередачи типа «ЛЭП-Гелиос», была у нас такая неподалеку от лагеря. Медную хитру с заваркой вкапывают в землю, а внутри надежно закрепляют пару длинных проводов. Их оголенные концы двое умелых парней одновременно забрасывают наверх, точнехонько на силовые контакты – и вода вскипает в мгновение ока!

– Ишь ты!

– Точно. Кипятильник Богов! Важно лишь попасть с первого раза, потому как потом начинается помимо воли небольшой мандраж. Ну и удачно отскочить в сторонку тоже надо уметь…

– Бытовая энерти… ерги… энергичная линия тоже сгодится, – поделился с пола своим мнением временно вернувшийся к жизни Локисидис. – В нашей стройкогорте вольски только так дурь и варили. Никакого риску!

– Зато подольше, верно? А у зэков хоть времени и навалом, да ценится оно порой дорого!

– Тоже правильно…

Полностью обделенная вниманием, я тихонько вышла.

За дверью ремонтницкой мои отвыкшие от темноты глаза не углядели здоровенный мешок с цементом, что привело к плохим последствиям для правой коленки и левой ступни. Разумеется, ушибив одну ногу о бесчувственный куль, не следовало пинать его второй, но я не удержалась. В итоге – перемежающаяся хромота и вконец расшатанная вегетативная нервная система…

Обеспокоенный моим долгим отсутствием, Леонтиск принял правильное решение и самостоятельно остановил котёл. За три месяца пребывания в смене он практически полностью овладел нашей нехитрой, но порой очень коварной специальностью. Я обучила его всему, что знала и умела сама, кроме узнавания работающих механизмов по голосам. Но тут нужен, как минимум, годичный опыт!

Неуклюже промаршировав в стиле подбитой цапли по первым-вторым этажам, я убедилась, что все сделано как надо. Сгонка надорвана, дренаж на главном паропроводе приоткрыт, а под сбросной клапан подложен внушительный болт. Минут через десять-пятнадцать пар сойдет, и можно будет пойти обрадовать Шушечку. Регенерацию ей делать сегодня не придется, соль бросать тоже. Отмоет фильтры – и ура, до четырех относительно свободна. Как и мы. А вот что будет потом… но об этом лучше не думать.

Немного поколебавшись, я все же поделилась с Лео итогами переговоров с высокомерными господами ремонтниками, опустив лишь хамскую реплику Сычия. Рассеянно выслушав и заметив, что иного нечего было и ожидать, он как бы между прочим спросил о реакции обмуровщика на политические рассуждения его приятелей. Я постаралась мысленно уложить эту деталь в главное отделение шкатулочки своей памяти, а затем ехидно сообщила, что Локисидис реагирует исключительно на позывы к еде и ко сну.

– А на алкоголь? – в этом вопросе звучала явная заинтересованность. Не желая показать, что ее заметила, я беспечно хихикнула:

– Тоже сонная! Задремывает уже после второго килика! Правда, моментально просыпается, едва начинают разливать по очередной.

– И сколько раз такие циклы могут повторяться?

– Понятия не имею. Пьяным в обычном понимании этого слова я никогда его не видела. Постоянно валяется на полу с полуопущенными веками, но стоит только дотронуться или просто окликнуть – и пожалста, перед вами послушный работник с вполне нормальной координацией движений. По отличительным внешним признакам вроде бы тверезый. В глаза ему заглядывать бессмысленно: в них и сам тысячеокий Аргус ничего не разглядит.

– А если попросить дыхнуть?

– Ну, ты сказал! Нет, извращенные токсикоманы в нашем коллективе не водятся…

Лео рассмеялся. Я начала было раздумывать, не почудились ли мне нарочитые нотки в его веселье, но тут же внутренне одернула себя, а внешне покачала головой.

Я прилично изменилась за последние недели под постоянным влиянием сильного мужского характера. И не в лучшую сторону. Уравновешенности, спокойствия добавить – это хорошо бы, но зачем мне твердость и напор?

Стоявший сбоку Леонтиск воспринял мои ритмичные покачивания левым ухом в качестве неодобрительных – по отношению к уровню, который круто попер вверх. Однако этого и следовало ожидать, ибо давление упало уже на «двойку».

Самое время запитываться до отказа и выключать ПНУ. Что и было выполнено.

За полчасика резвой беготни мы полностью отсекли установку по воде, перекрыв четыре вентиля на питательной линии и наглухо затянув сгонку вкупе с непрерывной продувкой. Зажали пар на бак-накопитель и скоростной водоподогреватель. Закрыли на последнем конденсат и открыли дренажи. Вырубили вновь начавшую орать ни с того ни с сего сирену, для чего пришлось без спросу залезть в хозяйство наладчика Ляптия. Посовещавшись, решили, что охлаждать топку бессмысленно, и остановили воздуходув и дымосос. И сразу стало до умопомрачения тихо, хотя это был типичный обман слуха – ведь сетевые устройства продолжали усердно трудиться!

Все равно не грохот, а урчание.

Шурейра, спустившаяся к нам ознакомиться с обстановкой, здраво рассудила, что лично ей до обеда делать тут нечего. С довольной улыбкой она протопала к выходу и растворилась в осеннем тумане. Я завистливо глянула ей вслед и, выдав тихонько по-гречески не совсем пристойный оборот, снова отправилась на поклон к нашим неповоротливым легким и тяжелым фигурам.

Впрочем, причем тут какие-то поклоны? Просто обычное напоминание!

Мой высоко задранный острый носик не удостоился, само собой, ни малейшего мужского внимания – оно было целиком сконцентрировано на развернутом свитке с изображением уменьшенной копии стандартного плана Рима. Его придерживали за приклеенные к краям позолоченные палочки сосредоточенные Арбузий и Шлеппий, а их бригадир с большой горячностью выступал против спеца по соединительно-разъединительным работам в наиважнейшем на нынешний момент споре о том, как лучше по пьянке добираться от садов Цезаря до садов Лукулла…

– …так заметил, углядел, разобрался?! – вовсю шумел он. – Запомни: Тибр надо переходить именно по тому мосту, что за Аврелиевой дорогой! Ну а дальше шуруй мимо театра Помпея и терм Агриппы да вдоль Пантеона! Потом пересеки Фламинивое шоссе – и ты у цели!

– А что же Марсово поле забыл упомянуть? – хладнокровно возразил Сычий и отрывисто почмокал зубом. – Неужели попрешься через него в одиночку да на ночь глядя? Героизма в тебе осталось, декурион, выше чердака! Или ты, как сплетничают некоторые, всё-таки был по интендантской линии? Хоть и младшим писцом, да зато у цезаря?

– Ах… ах, прах тебя побери! Цербера трехглавого в твою колесницу! И прочим пустобрёхам! Что же мне свои раны, старые боевые раны каждому пеньку гражданскому показывать?!

– Гляди, еще и новые получишь, если выбранным маршрутом к Лукулловым садам соизволишь прогуляться. Послушай опытного человека: сразу за Тибром сверни к Капитолию – и вот тебе скоростная магистраль имени Фламиния! Ах, оттуда далековато? Так не будь жидом и найми кого-нибудь, промышляющего частным извозом! И докатишь до места в хорошем возке. Что за рабские привычки у вас на собственных удобствах экономить! И проехался бы с ветерком – да на черный день выгадывать нужно. И хотел бы подольше поспать – но о делах вспомнил. И купил бы вкусной еды, так денюшек жалко… Тьфу! Или двойные денарии заначиваешь на шикарную гробницу? Чтобы не хуже, чем у покойной Крассовой невестушки Цецилии Метеллы? Ну-ну…

– Дур-рр-рак! Я не о загробной обители забочусь, а о достойной прижизненной! На особняк типа твоего двухэтажного мне уже не награбить, так хоть накоплю на домик поплоше!

– Тоже мне умный нашелся! Для покупки недвижимости, сынок, денежки не копят, а делают! – презрительно рассмеялся Самсоний, пощелкивая пальцами. – Как говорят иудейские мудрецы: «Время собирать драгоценные камни и время пускать их в оборот». А ты всюду опоздал.

– Зато твоя милость преуспела!

– Так за свой нынешний достаток и заплатить пришлось по полной программе! В том числе, и собственным здоровьем. Кстати, пора подлечиться немного, а то пузо опять мучить начинает…

С этими словами он запустил лапу в холодильный ларь и, гулко хлопнув крышкой, извлек оттуда внушительный пакет, покрытый изморозью. Небрежно смахнув с стола свиток вместе с руками приятелей, Сычий разукрасил скатерть четырьмя мертвецки-синими головками очищенного репчатого лука, тремя оградками из грубо нарезанного слипшегося сала собственного изготовления, двумя селедочными хвостами жирно-железного цвета и огромной желтой лепешкой, купленной в персидской продуктовой лавке «Кир и Крез». Там же был приобретен и алабастр недешевого бархатного пива, который немедленно и опустошили в четыре сочно булькнувших глотка. Дальше пошло равномерное, смачное заедание да под такие мощные нажимы челюстей, которые сделали бы честь работе любой мельницы…

Самое любопытное, что у Сычия и вправду что-то нехорошее в атральном отделе желудка (типа полипчика или язвочки) и вдобавок бронхиальная астма. С нею он разбирается с помощью табакокурения, а недуги пищеварительного тракта предпочитает врачевать регулярным поеданием копченостей под острые специи-приправы. Уверяет, что отменно помогает. А к лекарствам он обращается лишь в крайних случаях, когда уже поздно прибегать к питьевой соде и прикладываниям кускового льда. Да и обильное промывание не выручает.

– Грачонок! А вот откушай-ка небольшой бутербродик с ветчинкой, не побрезгуй!

В этом весь Самсоний. С нашим спецом можно вдрызг разругаться вплоть до обоюдного вылупления остекленевших от бешенства глазных яблок, но стоит ему легонечко перекусить чем-нибудь эдаким, свинским, как вкус недавнего яблока раздора забывается им намертво. Если, конечно, не затрагивались его реальные удобства и привилегии. Но кто ж на такое рискнет! Уж точно, что не короли местного масштаба.

Я приняла на ладошку добрый кусманчик лепешки, которого почти не было видно под щедро наваленными полосками красноватого постного мяса. Испробовала и откровенно облизнулась: по нежности и тонкому аромату деликатесная закуска Сычия намного превосходила элитный германский бекон. И галльскую буженину тоже. Все эти прелести я впервые отведала на недавних именинах Лидии Астафии, так что сравнение было очень даже свеженьким.

Подумав, я сказала об этом вслух. Самсоний улыбнулся с поразительной для него скромностью.

– Спасибо, птичка-невеличка, – комплиментарно ответил он, – стараемся понемногу… «Из наслаждений жизни еда одной любви лишь уступает. Но и любовь – насыщение!»

Я чуть было не поперхнулась. Как, Сычий цитирует самого Публилия Сира?! Пускай безбожно перефразируя, но все же…

– Это они насыщаются, – мрачно кивнул на меня Шлеппий, которому отказали в дегустации. – Ихняя женская порода после бурных ночных развлечений только бодрее становится!

– Так не зря же сказал в своем трактате «Асклепий» один философ-герметист: «Вследствие взаимного смешения женщина получает силу мужчины, а мужчина слабеет в женственной истоме…», – снова удивил меня наш спец. Сергий тотчас подхватил:

– Во-во! А потом еще на нашего брата, мужчину, обижаются: отчего, мол, ты, как слез с меня, так сразу и заснул? Всю созидательную силу у нас бабы забирают! Вампирши энергетические… Я, может, из-за этого ничего путного в своей жизни и не совершил!

Неосторожное замечание он сделал, ох и неосторожное… Я в темпе проглотила последний кусочек, уперла руки в бока и прицельно уставилась своим носиком в Центавруса:

– А позволь-ка напомнить тебе, молодому-холостому, об одном эпизоде из твоих ежедневных бурных алкогольных развлечений! Ага, когда ты, ужравшись до публичного занюхивания «натурального греческого» собственными портянками, заполз соснуть под работающий водоподогреватель! Ну и застрял там, естественно. Ожоги получил разных мягких частей тела, истерику устроил! Особенно после того, как Гаммий с Локисидисом не сумели оттуда тебя извлечь и заявили, что нужно останавливать систему и развинчивать нижние калачи! Ты же, зараза такая, чуть было не обмочился от страха!

– А вот это провокационная брехня! Отродясь ничего не боялся!

– О состоянии твоего геройского духа от «родясь» и до обнаружения себя пьяным под горячими трубами мне ничего не известно, зато потом пошла такая дискредитация! Кто рвал волосы на голове…

– …и в более удаленных частях своего тела, – поддержал меня наевшийся Сычий, предложив оригинальный вариант развития событий. Я тонко улыбнулась, соглашаясь с подобной пикантной возможностью, и с напором продолжила:

– Кто бился поочередно затылком, лбом и подбородком о железный пол? Кто визжал, что за шиворот начинает течь кипяточек? Кто голосисто призывал не бросать на верную погибель – да-да, когда Филу и Локису надоел этот балаган, и они демонстративно удалились? И наконец, кто намертво заткнулся, едва я пригрозила вызвать сожительницу Лесбию?

– А затем взяла и выполнила угрозу… предательница!

– Так ведь ты прямо помирать уже собирался! Ручки-ножки раскинул, глазенки прикрыл и слюнку из ротика пустил! Оставалось применить крайнее средство!

– И через час появилась маленькая, аки болтик, и хрупкая, подобно термометру, Лесбия и в считанные минуты освободила своего несчастного и благоверного, – образно и велеречиво продолжил оживившийся Гаммий. Закурил сам, предложил огонек отвернувшемуся Сергию, пожал плечами и проникновенно спросил: – Как же ей сподобилось сотворить такое чудо? Маленькой аки и хрупкой подобно? Если уж мы, здоровенные парни, не смогли! Она не раскрыла методу?

– Раскрыть-то раскрыла, но вам ее применить не удастся, а мне категорически запрещено, – интригующе начала я и, сделав прекрасную театральную паузу совсем по Еврипиду, врезала: – Ввиду природной скромности мне никак нельзя произносить вслух названия тех близлежащих мужских органов, за которые Лесбия ухватила и подергала нашего Сергия, но графически изобразить их я, пожалуй, смогу!

Побагровевший Центаврус до предела разинул пасть и в целях маскировки своего смущения выдохнул прямо перед собой плотный сгусток табачного дыма. Однако тот сразу же развеялся в воздухе без остатка после того, как из трех соседствующих пастей громыхнул такой оглушительный хохотун, что у меня заложило ушки.

Засыпанный пылью-мусором чуть ли не до бровей, потревоженный обмуровщик Локисидис встрепенулся и вынырнул на поверхность. Приподнялся на локте, оглядел веселящихся и, тыча перепачканной бородой в потолок, не менее зычно к ним присоединился. Отдав дань товарищеской солидарности, он замолк и вновь пошел на погружение.

Очень недовольный происходящим, Шлеппий разыскал башмак, который я лихо наподдала во время первого визита, и расхлябанно вышел, так его и не надев. Мальчики, всласть насмеявшись, поспешили освежиться «Коринфским светлым». Мне тоже плеснули полфиалки, и я как-то не отказалась.

Опорожнивших по доброму бомбилию, ремонтников потянуло на отдых. Гаммий разместил ноги на опрокинутом ведерке, Арбузий взгромоздил ступни на подоконник, Сычий возложил пятки на лавочку. После чего все трое почти синхронно смежили веки.

Воспользовавшись этим, я нахально закурила чужой «Консул», предварительно предупредив: «Пар-то уже…» – «Понял-усвоил, – немедленно отозвался бригадир. – Сей минут приступаем!»

Минуты бежали, текли, ползли, всяко-разно мистически двигались, но никаких позывов к трудовым свершениям у прикорнувшей троицы не наблюдалось. Надежд на то, что Шлеппий в индивидуальном порядке приступил к чему-то деловому, было ничтожно мало. Скорее всего, он забрался в женскую раздевалку, свернулся в клубочек на грязном поролоне под мойкой и тоже отбыл в гости к Морфею. И похрапывает не хуже Самсония…

Мастерски (то есть без шуршания) уворовав из раззявленной пачки «Консула» еще одну качественную папируссу, я на цыпочках оставила место преступления. У самой двери мне пришлось ощутимо вздрогнуть от размеренно-спокойного голоса Гаммия:

– А чуешь, Аркадий, как солевой отсасыватель в приямке постукивает?

– Еще бы не чуять! – уверенно-невозмутимо отозвался Арбузий. – Передняя втулка как пить дать. Да и подшипник тоже. Старье же несусветное, что попишешь!

– Если не подправить, через часок отсоска накроется…

– Даже раньше. Я ж говорю: там сплошной металлолом!

– Ну, значит, судьба ее такова…

Я подождала немного, но продолжения не последовало, а положение тел говоривших осталось прежним. Вот любопытно, и как это один неглупый философ умудрился ляпнуть: «Всё течет, всё меняется»? С похмелья, не иначе.

3

Покинуть сонную обитель мне сразу не удалось – дорогу загородил внезапно материализовавшийся в дверном проеме обычно неуловимый наладчик Ляптий. С традиционным литровым флаконом разливного нефильтрованного пива отвратительного бурого цвета. Под мышкой отчаянно разевала рот не менее традиционная закуска в виде вогнутой вяленой воблы вольского метода копчения.

Мне всегда было жаль эту сплющенную морскую животную, рядом с которой и камбала выглядела вполне жирной и красивой. Есть ее я не согласилась бы ни за какие коврижки, но мужчины – о, эти бесчувственные мужчины! Им сгодится и маринованная лягушка для заедания. А молоденькая шимпанзе… ну, понятно, для чего.

– О, кого я вижу! – радостно заверещал уловленный неуловимый Василийс и, решительно наступая, оттеснил меня обратно в глубину комнатки. – Все хорошеешь, цветешь, благоухаешь?

Тоже мне, корявый расточитель любезностей нашелся… Между прочим, несвободный да при драчливой жене, из-за чего частенько появляется на людях с фингалами на правой стороне лица (его воинственная Глюция левша). Сразу начинает доказывать, что заработал их в неравной уличной драке, и умолкает лишь после взволнованного замечания Гаммия: «Ох, и злые же они были! Комары-то…»

– Угу, всё при нас и есть, на что глянуть! – самодовольно подтвердила я и, включив деловой тон, уверенно перехватила инициативу. – Ваша сигнализация, господин наладчик, работает преомерзительно! Орет и визжит не хуже капризного, грудного дитяти! Но ребенка можно укачать, а как, скажите, воздействовать на железный бездушный ящик, в который запрятан этот самый ор и визг?

– На кнопочку нажмите! – умильно улыбнулся Ляптий. – На кра-аа-асенькую такую кнопочку! И тишина восстановится!

– Жали! И неоднократно, а в результате – вот! – я заплела пальчики в два красивых кукиша и пробуравила ими воздух у самых глаз любителя вводить в заблуждение цветущих и благоухающих девиц. – Бесполезное занятие!

– Верно! Бесполезное! – с радостью согласились со мной. – А всё почему? А потому, что схема невообразимо устаревшая. Контакты жутко ненадежные! Вот и заедают время от времени…

– Точнее говоря, постоянно. А если регулярно чистить?

– Кого? – теперь на меня выпучились в натуре, как на ненормальную. Я выпустила из губок не менее умильную улыбочку, наклонилась и доверительно шепнула:

– Контактики. Шкурочкой. Меленько-мелкозернистой.

– А какой смысл? Они же через день опять запачкаются!

Так, лобовая атака мне явно не удалась. Ладушки, пойдем в обход:

– Твой искренний ответ, милый Васичка, напомнил мне один бородатенький анекдотец. Понедельник, идет планерка у ремонтников, выступает бригадир: «Итак, сегодня мы приходим в себя после вчерашних выходных. Во вторник намечаем план работ на неделю и принимаем обязательства. В среду после обеда идем повышать квалификацию. В четверг восстанавливаемся после повышения. Ну, а в пятницу готовимся к очередным выходным. Все понятно?» – «Никак нет! – раздается чей-то возмущенный голос. – Это что же выходит: в среду нам аж до обеда работать?!»

Сладко дремлющие Гаммий, Арбузий и Сычий во сне как-то подозрительно дружно зафыркали. Ляптий препротивно захихикал и, аккуратно обогнув меня, очутился у стола. Поставил подальше пиво и принялся с треском раздирать несчастную воблу.

Подождав, пока он глотнет, откусит и зажует, я с обворожительным цинизмом молвила:

– Мой дорогой, а не мог бы ты сегодня совершить-таки ответственный поступок? Набраться решимости, отбросить прочь сомнения и привести контакты в порядочек? Понимаешь, мне ведь безразлично, что с ними будет послезавтра, но в своей смене так хочется идеала! К тому же мы ожидаем под вечер германцев…

– Да не придут они! – неожиданно пробурчал с пола Локисидис, который почему-то был против визита богатых соседей. Я сандалией обильно плеснула на него пылью, а Ляптия ласково пощекотала пальцами за ухом. Он отнесся к этой процедуре гораздо спокойнее, чем Кербос, и ухо не отдернул. Снова глотнул нефильтрованного и закашлялся. Я немедленно постучала локтем ему по горбу, а потом ладошкой погладила по голове. Васичка растаял.

– Но только попозже, Грация? Хорошо? В связи с переходом делов нынче непочатый край! Всю автоматику проверять придется, «R-25» менять…

– А на какую установку переходить будем? Нам Король не сказал.

– На первую.

«No comment», как коротко говорят в Триполитании. А по-нашему, если культурно, то Тиресий его знает, которая все-таки лучше – первая или третья? А если некультурно…

– Хренотень несусветная!!! – вдруг по нарастающей возопил Гаммий, оставаясь неподвижным и с закрытыми глазами. – Там же водоуказательное стекло лопнуло! А запасные сплошь дерьмо!! Да и возиться с ними нам некогда!!!

Это громокрикное заявление меня несколько насторожило. Без стеклышек установку все одно не пустить, так к чему попусту сотрясать мирную комнатную атмосферу? Или же…

Страшные подозрения проникли ко мне в живот (вообще-то, я имела ввиду душу в крестианском ее понимании, но вот закололо почему-то именно под желудком…) Метнув в делано-неподвижного бригадира взгляд-молнию, я не стала смотреть, как он, пронзенный насквозь, невыносимо мучается, а помчалась в мастерскую.

Увы, всестороннее обследование верстака подтвердило мои наихудшие опасения. Все три найденных «стекла» оказались нерифлеными.

Появился Леонтиск, привлеченный шумом устроенного мной шмона. Пришлось пуститься в скучные и унизительные объяснения:

– Эти отвратительные уродцы явно из новой партии. После частичного распада Империи единственный завод, производивший для нас точное и не очень оборудование, оказался за границей, в Египте. Отпускная цена, само собой, сразу же взлетела просто до непотребных высот, и пришлось слезно упрашивать Рим оказать давление на военную конверсию… или на что-то там еще, столь же жульническое и малопонятное. В итоге после долгих препирательств Сенат волевым решением обязал сиракузский концерн по производству боевых трирем – или по их утилизации, я точно не поняла – запустить в качестве побочного производства приборы, жизненно необходимые для мирных отопительных нужд… Как, похоже на передовицу?

– Вполне. У тебя незаурядный репортерский талант! – Лео холодно усмехнулся. – Сиракузы, насколько я понимаю, с большой неохотой подчинились, но…

– Но смачно и обстоятельно наплевали и на Госстандарт, и на здравый смысл. В целях экономии и вала они пошли штамповать «стекляшки» без обязательного внутреннего рифления и тем самым… с чем бы это сравнить? Хорошее сравнение крайне необходимо для читательского успеха статьи!

– Можешь не стараться: слишком много критиканства и даже очернительства, так что редакторы не пропустят. Переходи сразу к финалу.

– А вот и не подумаю, раз ты меня не поддерживаешь! Сам увидишь вечером! Вернее, не увидишь…

– Ага, проговорилась! Теперь мне всё понятно. И как же тогда наблюдать уровень?

– Снизу никак. Только поднявшись на второй этажик и пристроив свой глаз к стеклянной поверхности. Да и то при очень уж хорошем направленном светильнике!

– Но это же… это же издевательство! Форменное!

– Нет-нет, всего лишь поучительное, – я грузно шваркнула тяжелой дверцей верстака и вновь запихнула в отверстия вместо замка замасленный болт. Обтерла руки ветошью и продолжила: – Даже вдвойне! Во-первых, мы не должны забывать о глобальной переоценке жизненных ценностей…

– Хватит, статья кончилась! Говори нормальным языком.

– Не могу, во мне неожиданно проснулась бывшая активная месткомовка-профкомовка. Да – и там, и там побывала. Поэтому очень хорошо понимаю, каким образом обыкновенный брак вдруг чудесным образом превратился в сертифицированный товар… А во-вторых, вот тебе нагляднейший пример нашей зависимости от хозяев этого помещения, – и я обвела руками мастерскую. – Захочет Гаммий переставить нормальные стекла с третьей установки на первую – мы будем и дальше зоркими ястребами. А не захочет – станем слепыми курицами.

Не то, чтобы Леонтиск после моего сообщения обеспокоился всерьез, но вид задумчивый принял. В последнее время так ему приходилось преображаться довольно часто. Я еще не разобралась, радует ли это меня или нет.

– Неужели Филиппий не понимает, что при втором варианте развития событий на него пожалуются все операторские смены? – резонно спросил он. – И Саблюнию волей-неволей придется отдать приказ вернуться к варианту первому! Разве бригаде интересно буквально на следующий день мучиться и всё переделывать?

– Нет, ей попросту безразлично. Как и любой имперской горкомхоз-шараш-монтаж-копай-толкай-обслуге. Неужто ты никогда не видел, как ломают недавно положенный асфальт – для ремонта подземных коммуникаций? И только потому, что две государственные конторы не удосужились согласовать очередность действий?

– Доводилось лицезреть, верно…

– Так и здесь. А кроме того, негодные ремонтнички прямо-таки обожают периодически устраивать нам нервотрепки. Мы же для них, представь себе, хронические бездельники! Всегда в тепле, всегда чистенькие… А то, что получаем втрое меньше, в расчет не принимается. Кто-то из классиков замечательно сказал, что миром на самом деле правит не тирания, а чёрная, маленькая кусачая зависть…

– Если не ошибаюсь, нечто подобное встречалось у Светония?

– Или у Саллюстия. Но с психологической точки зрения это не загадка. А вот что ты скажешь о таком мировоззренческом фортеле?

Подцепив Лео под руку, я подтащила его к приямку и ткнула пальцем косо-вниз. В указанное мной направление цепко всмотрелись и, помедлив, признались, что не заметили ничего примечательного, за исключением ненормально гремящего отсасывателя.

– Совершенно верно, – закивала я. – В самое ближайшее время он сломается.

– Так надобно срочно…

– Не надобно – они знают. Первыми и обнаружили. И в этом-то вся загвоздка! Если бы аппаратчица сама нашла неполадку в своем хозяйстве и прибежала к ним с жалобой – починкой нехотя, но занялись бы. И минут за сорок, самое большее, всё привели в норму. Но им, видите ли, не сказали! Их, понимаете ли, не упредили! О том, что и так давно известно… А посему они преспокойненько дождутся, покуда не произойдет хорошая, качественная авария, а потом будут терпеливо исправлять ее последствия в течение нескольких часов и стоя по колено в холодной воде! Каково?

По-плебейски крикливо нажаловавшись на плебеев всех профессиональных мастей и окрасок, я подбоченилась и слегка замедленным аристократическим жестом откинула вбок упавшую на левый глаз челку. Леонтиск раздумчиво пригладил свою бородку и молвил:

– Действительно, тут какие-то нелады с психикой. Самым лучшим комментарием будет обратный парафраз из классической трагедии великого британика Бэкона: «Хоть это и система, но в ней безумие есть…»

– Ты все-таки наделяешь авторством лорда Фрэнсиса? – отвлекаясь от насущной темы, с любопытством спросила я и сделала шаг назад от чрезмерно шумного приямка. – Не считаясь с мнением авторитетных литературоведов?

– В первую очередь, следует считаться со здравым смыслом. Не мог обыкновенный актер знать столько поразительных нюансов из жизни сильных мира сего! Даже несмотря на свою «дружбу» с кем-то из очень влиятельных особ. Здесь невозможно что-либо домыслить, присочинить или удачно угадать – требуется именно точное, абсолютное знание! И кроме того, внутренняя небрежная уверенность человека, бывшего воистину своим в мире власти и аристократизма. Запросто общавшимся с самой императрицей и ее фаворитом Эссексом, командующим кавалерии, членом государственного совета и прочая. А наш господин лицедей понятия не имел, скажем, о том, что за обедом губы вытирают платком перед тем, как пьют марочное вино. А не после!

– Но ведь гений… – я отступила еще на шажок, увлекая за собой заносчивого ниспровергателя истин. – Он способен на все!

– Отнюдь. Так называемая «гениальность» – игра Природы или дар Богов, не суть важно – это анормально повышенное быстродействие мозга. Но и только! То, что нами, обыкновенными смертными, познается за часы и по частям, редкие баловни Фортуны схватывают на лету и в полном объеме. Отсюда все преимущества для истинного творчества – от якобы озарений до глубоких, фундаментальных решений. Конечно, желательно определенное трудолюбие… И в качестве необходимого дополнительного условия, о чем я уже говорил, – полная, объективная информация об исследуемом предмете, событии, явлении. Если ее нет, то лучшее, что под силу и гению, так это создать виртуозную мистификацию, то есть высококачественный суррогат!

– И тем не менее, об алгоритме его мышления мы можем только догадываться, – солидно пискнула я и помогла Лео благополучно выпутаться из кучи проводов, электродов и прочего дорогостоящего хлама. – Согласись, что курчонок может рассуждать о технике страусиного бега лишь с большой долей осторожности!

– Почему же? Рассуждать твоя птичка может как раз вполне свободно и раскованно, лишь бы подражать не пыталась. Однако мы заболтались, а надо бы отыскать твою Шушечку и предупредить!

– Безнадежное занятие. Какие близлежащие лавочки и магазинчики она сейчас исследует – даже я, многоопытная и интуитивно мыслящая, предсказать не берусь…

Не без сожаления отпустив мужскую руку, я отправилась проверять остановленную установку, а Леонтиск остался стоять возле монотонно жужжащей ПСУ с каким-то отстраненным видом, на что неопровержимо указывало пощипывание-подергивание усов. Все-таки он не так внутренне спокоен, каким хочет казаться. Ежесменные столкновения с нашим фирменным рабочим абсурдом озадачивают его всё больше и больше, причем без особой надежды на скорейшее примирение. И если вначале Лео просто надменно игнорировал тупую производственную бредятину, то теперь, кажется, ему хочется добраться до ее истоков и…

Вот в этом-то и вопрос! Что намеревается предпринять мой герой в случае своего выхода на цель? Вернее, на ее коварное отражение, ибо сам объект находится в вечном Риме и никак не ближе?

Уровень в Установке немного снизился, но сейчас это было в порядке вещей: вода непрерывно уходила вместе с паром через приподнятый предохранительный клапан. Не страшно, всегда успеем подпитать.

Закурив примятые «Легионерские», я подошла к западному окну.

Плотный утренний туман и не думал исчезать; напротив, наше здание оказалось полностью окутано им, словно мягчайшей оберточной рисовой бумагой из лавки драгоценного китайского фарфора. А там, где тускнели редкие, неровные просветы, были видны травяные склоны оврага, расписанные странными снежными иероглифами.

А еще выше из рыхлой, волглой белизны уродливыми запятыми-точками выступали надтреснутые корни деревьев и обледеневшие серые камни. И на самом верху – единственная различимая ступенька каменной лесенки как некое тире, за которым таинственный осенний текст внезапно обрывался без продолжений и комментариев.

Удивительное время года. Одновременно мучительное и милосердное.

Леонтиск подошел сзади неслышно – вернее, это он так думал, а на самом деле я всегда чувствовала его приближение. Мое плечо очень даже натурально вздрогнуло от легкого прикосновения, а корпус изогнулся в вопросительном полуобороте.

Мужчину, явившегося перед моими задымленными очами, прямо-таки распирало от многозначительного самодовольства. Все признаки упоения собственной персоной были налицо: предельно выпяченный живот, легкое покачивание плечами и загадочная улыбочка на лице. Кроме нее там присутствовал и жирный след от смазки в количестве шести рубчиков, четко разместившихся между правым ухом и центральным носом. Вытирать их подручными средствами не имело смысла, однако показать – не мешало. Что я и сделала с помощью медного зеркальца. Этим же предметом пришлось быстро шлепнуть Лео по рукам, которыми он вознамерился проделать то, от чего отказалась я.

– Туалетная бумага, сода, специальная щеточка, горячая вода, мыло и снова вода – последовательность действий должна быть только такой! – это верное поучение, увы, базировалось на личном печальном опыте. – А иначе лишь размажешь! И… и свою щегольскую бородку запачкаешь!

Последнее важное предупреждение подействовало сразу (о растительности на подбородке Леонтиск заботился не меньше, чем император Нерон! И, подобно ему, расчесывал волосы свинцовым гребешком для окраски…) Платок убрали в карман, живот подтянули поближе к позвоночнику, а губы вернули в скромное положение скифского лука со спущенной тетивой. Радости тоже поубавилось, но не настолько, чтобы мое женское любопытство осталось не потревоженным.

– И где это мы обзавелись свеженькой боевой раскрасочкой? – неодобрительно вопросила я. – Какую-такую непредвиденную инициативу неосторожно проявили в мое перекурительное отсутствие?

– А самой догадаться слабо? По изменению звукового фона?

Коварной провокационности в его баритоне вроде бы не наблюдалось, и мне ничего не оставалось, как привстать на цыпочки, запредельно вытянуть шейку и попытаться уловить упомянутые новые шумовые оттенки. Так-так… щит потрескивает, ПСУ пощелкивает, подпиточник похрюкивает и… и ничего кроме!

Мои глаза подозрительно уставились на Лео, а голосок уже собирался было объявить об отсутствии результатов проведенного дистанционного расследования, как вдруг меня осенило.

Ухватив этого отпетого авантюриста за что-то матерчатое, я поволокла его обратно к злополучному приямку. Впрочем, за мной шли достаточно охотно, вовсю сверкая белозубой улыбкой и черно-желтой смазкой.

Прогрохотав вниз по железной лестнице, умопомрачительно болтавшейся на двух левосторонних болтах, я с удивлением обнаружила, что заболевший Шушечкин механизм отправили на покой по всем правилам операторского врачебного искусства. Кнопочка остановки вдавлена и заблокирована, напор и всас перекрыты, охлаждение уменьшено до позволительного предела. Но то была элементарная общая азбука, а вот раскрутка на разумную треть штока обводного байпаса и мертвое перекрытие линии, ведущей наружу, – это уже знание профессиональной грамматики аппаратчиц!

– Подпитка сети тоже уменьшена, так что можешь не бежать в конец зала с очередной дотошной проверкой, – небрежно предупредил Леонтиск, помогая мне выбраться из захвата вихляющих перил. – Теперь для нас самое главное – не позабыть об этом во время пуска системы. А не то горячая обратка фатально передавит! И торжествующе попрет на фильтры ввиду неисправности очередного обратного клапана. И элементарно расплавит сульфоугольные колпачки…

Вот уж удивил так удивил! И откуда ему известны столь специфические подробности? Я точно не рассказывала, Шушечка и подавно, значит… Нет, скоропалительных выводов делать не стоит – по сему поводу лучше провести всестороннее расследование с перекрестными допросами и очными ставками. А пока…

– Может, ты знаешь и как делают анализы химочищенной воды первой и второй ступеней? – не без многозначительного подтекста вопросила я. – И сейчас храбро продемонстрируешь?

– Да запросто! Начнем со второй, естественно. В целях экономии собственного времени и чужих реактивов…

Под моим озадаченным взором чересчур осведомленный работничек бодро направил свои стопы к маленькому столику, уютно укрывшемуся за грудой полупрозрачных пластиковых мешков с активированным углем. Там в изобилии стояли замызганные алабастры с вкривь и вкось наляпанными наклейками типа «Трилон 0,01», «Хром т\с», «Аммиачно-буферная смесь» и прочими мудрено-химическими надписями. Я умела пользоваться всеми этими жуткими вонючками, но ничего в них не понимала. Если Лео начнет давать ученые объяснения, то мое до сих пор непререкаемое старшинство в смене очень даже поставится под сомнение!

По счастью, все действия выполнялись без вызывающих комментариев. Да, открыли, охладили, налили, добавили, капнули, взболтали, посмотрели на свет и просто сказали, что сработается фильтровая связка еще очень не скоро. Густой темно-синий цвет – лучшее тому доказательство.

Я с облегчением перевела дух, хотя внутренне немножко приуныла. Не знаю почему, но мне очень хотелось и дальше оставаться мудрой, всезнающей наставницей для снизошедшего до черного труда житейски неопытного принца…

Хотя о чем это я? С какой стати вдруг возникли трогательные образы из восточных сказок? В полутемном, грязном помещении, на самом дне сырого оврага, на окраине невзрачного городка, затерянного в необъятных просторах продуваемой всеми ветрами великой беззащитной Империи? Вот мир, который построил Рим…

И к тому же Леонтиск – мужчина и воин! Какой смысл его по-женски инфантилизировать? Или меня начинают теребить неразвившиеся материнские комплексы? Неприятно, коли так.

Между тем мое невеселое настроение заметили и, угадав причину, с трогательным смущением извинились за самовольные действия. Тем более, что в итоге была прервана отмывка…

– …зато спасен ценный движок, – логично констатировала я. – И наша беспечная Шурейра у тебя в долгу. А отмывочная процедура не столь уж важна, чтобы из-за нее переживать!

– Я и не особенно. Вот только до сих пор никак не привыкну к тому, что здесь обыкновенная попытка помочь всегда воспринимается как посягательство на самое святое. То есть на самостоятельность, достоинство… Чуть ли не на личную свободу, в конце концов!

– Так поэтому я отключать и не полезла!

Раскатистый потолочный грохот обрушился на наши бедные головы с обычным отвратительным коварством, но темная и темно-русая прически почти не дрогнули: вот они – адаптация, тренированность, выдержка! Однако губы все-таки беззвучно шевельнулись, и если мои лишь на секундочку, то Леонтисковы двигались гораздо дольше, что означало употребление куда более крутого ругательства.

О, неужто Рыцари Гаечного Ключика и Кувалдочки проспались и приступили к трудовым подвигам?! В честь Прекрасной Задвижки? Или это Шлеппий добавил внутрь еще сто грамм плохо очищенной и рухнул, не дойдя пяти шагов до спасительной лежанки?

Жестом руки отправив Лео в туалет отчищать-отмачивать намазанную щеку, я вспорхнула на второй этаж.

4

Бригада в полном составе находилась там, что подтверждало мое первое оптимистическое предположение. Хотя и второе, трагическое, тоже не исключалось, так как Сергий пластом лежал на полу, широко разбросав босые ноги, а руки спрятав под дренажом действующего водоподогревателя. Шевеления какими-либо частями его тела не отмечалось.

Заметив меня, Гаммий случайно уронил тяжеленный молоток. Арбузий непреднамеренно выпустил из пальцев длинную «мартышку». Сычий не удержал в руках здоровенный газовый ключ. Бродившему неподалеку Локисидису швырять было нечего, но и отставать от остальных великовозрастных обалдуев не хотелось – он с неприлично раздвинутыми коленями спланировал на железный настил, очевидно, намереваясь приземлиться в медитационной позе лотоса. Там его и заклинило.

– Вы меня эдак в очередной раз приветствуете или выражаете некое потаенное возмущение? – задорно закричала я, когда железячные колебания затихли. – А не предпочтительнее ли словами?

Приветствователи-возмущатели оживленно загыгыкали, чем и подтвердили свой хронический обалдуизм. А Центаврус вдобавок скривил потную рожу, став удивительно похожим на дауна-переростка.

Я сделала вид, что испугалась, и мигом укрылась за мелкой решеткой в горюче-смесительно-распределительном пункте. Присела на бесхозно валявший кожух от какого-то движителя и со всеми мерами предосторожности закурила уворованный «Консул», готовясь к продолжительным наблюдениям. Наблюдаемые тоже задымили и приступили к оперативному совещанию.

Началось оно вяло, но по мере того, как Шлеппий упорно отстаивал лжепреимущества косметической борьбы со свищами (вбить потолще клин, затянуть попрочнее «хомутом», и аля-улю, свободны!) страсти начали плавно накаляться. «А завтра? Завтрева же опять пробьет!» – «Будет новый денек – будет и пища, – (звучная отрыжка, чмоканье челюстями). – И пойло. И привычные хлопоты…» – «Так зачем количество последних увеличивать? Не лучше ли ограничиться приятными пьянкой и хавкой?» – «А работёнка у нас такая. Главное в ней – это не перетрудиться зараз! – (зевота, долгое потягивание). – Будет новый де…» – «Заело тебя, что ли? С ручника не снять? – (грубый жест, брезгливая гримаса). – Уразумей: есть такие дела, в которых надо халтурить по возможности надежнее! Если выпало убирать навоз, то… – (громкое непристойное нарушение тишины…) – то на кой длинный хрен возиться с этим дважды и трижды?» – «Не тот случай, бугор, не тот случай! Ты лучше поинтересуйся у спеца нашего, готов ли он к капитальным действиям?» – «Еще чего! – (презрительный плевок через плечо). – Я гнилье варить не намерен!» – «Ах, кто бы сомневался! – (радостная пьяненькая ухмылочка). – И что теперь? Ну, декур, рожай-рожай да без сечения имени кесаря!» – «Тогда, значит, режем тут, тут и во-он там, а заместо гнилушек всобачиваем хороший свежак!» – «Так нету же! – (широченный развод руками). – Нет у нас подходящей трубы такого диаметра!» – «А поискать?» – «Безнадега, Арбузик…» – «А ежели хорошо поискать?» – «Безнадега, растянутая во времени…» – «Ну и пошло оно все к такой-то Сцилле! И к подружке ейной Харибде!! – (на пол обильно и гремяще валятся всевозможные инструменты, болты и гайки). – Полезли на установку! А ленивые оперюги пускай переходят на подогреватель №2!» – «Умная мысль! Но клинышек я все-таки забью, дабы вы убедились в надежности…»

Стуки-стуки-стуки… Трр-ресь!!!

– Ва-аа-аууу! Ух и горячо!

– Что, идиотик, дотюкался? Перекрывай воду, остолоп несчастный!!

– Локис, помогай! Арбуз, подними его! Как, ногу свело? Тогда брось!

– Зажимай! Затягивай!! Заверни еще круче!!!

– Заткнулся бы ты, Фил, а? Все одно задвижки не держат…

– Грациэлла! Грация! Грачик! Скорее выруби ПСУ! Ради Зевса, Будды, Ахурамазды, Иеговы и Христа!

Из пробитого неосторожно-пьяным Сергием отверстия размашисто хлестала еще далеко не остывшая ржавая вода. На лестничной площадке я увидела встревоженного Леонтиска и резко вскинула руки крестом, что означало полную блокаду нагнетающих устройств.

Лео понял правильно и тенью скользнул по перилам обратно. Всё, что еще крутилось и создавало хоть какое-то давление в системе, было им немедленно остановлено. Теперь оставалось лишь подождать, пока не прекратится остаточный самотек.

Не меньше половины второго этажа было обильно выкупано, что навевало мысли о грандиозной влажной уборке, которую то ли забыли довести до конца, то ли вообще еще не начинали. Душно пахло распаренным металлом и совсем уж отвратительно – мокрыми тряпками, разбросанными повсюду для впитывания застоявшейся в многочисленных углублениях пола черной влаги. Большая ее часть естественным образом слилась вниз, а это означало, что внешний видик там вряд ли соответствует германским требованиям к порядку! А кроме, кроме того…

Тут смысл этого самого «кроме» дошел до моего сознания со всей своей кошмарной отчетливостью. С горестным повизгиванием я выскочила из хорошо подтопленного «пункта», брызгливо прошлепала мимо удивленных разгильдяев в спецодежде и отчаянно ухнула на первый.

Как и ожидалось, там тоже было мокро-грязно-безобразно, и Лео, предусмотрительно забравшийся на ящик с противопожарным песком, явно собирался сказать по этому поводу что-то откровенно критиканское. В иной момент я бы и выслушала его, и нашла, чем поддержать, но теперь…

Ворвавшись в нашу комнатку, я обнаружила, что опоздала буквально на считанные минутки, и противно взвыла от бессильной злости. Хлипкий потолок, представлявший собой чудовищную смесь асбеста, текстолита и фанеры, дал течь сразу в нескольких местах и подмочил шкафчик, диванчик, свиток сдачи-приема смен, а заодно и мою репутацию предусмотрительной операторши.

Очевидно, неприличная жестикуляция и суетливые действия напарницы, выглядевшие издалека сквозь мутное оконное стекло на редкость бестолковыми, встревожили Леонтиска, и он очень вовремя прибежал за более точной информацией о происходящем. Я уже успела развернуть шкаф, но осуществить столь же удачную операцию с диваном просто-напросто не хватило силенок – к тому же после неудачного рывка я прочно застряла между головашкой и стеной. Меня, попискивающую от натуги, осторожно извлекли из крайне ограниченного жизненного пространства и переместили к двери. Затем сунули в руки насквозь промокшее полосатое покрывало и разбухший от воды свиток смен, чем недвусмысленно намекнули, что женщина должна заниматься женским делом. А сами принялись легко и непринужденно двигать и переставлять.

Мысленно согласившись с этим традиционным распределением обязанностей, я отправилась к дымососу – сушить подпорченные вещички.

Лопухнулись вы, госпожа Грациэлла! И основательно. Расселись, раскурились, расслабились… А ведь подобные наводнения в прошлом случались неоднократно. В том числе, и с искусственным дождичком внутри закрытых помещений.

Проходя мимо первой установки, я с удовлетворением обнаружила там вовсю трудившегося наладчика Ляптия. Присмотревшись повнимательнее к его действиям, мне подумалось, что оснований для оптимизма пока маловато, хотя масштабы затеянных преобразований здорово впечатляли. Васичка распотрошил всю систему розжига, извлек из гнёзд оба запальника и сейчас увлеченно лупил молотком по одному из них. То ли он хотел выпрямить «жало», то ли сбить окалину… Колоратурный громозвон стоял на загляденье.

Опасаясь за свои нежные барабанные перепоночки, я не стала задерживаться возле разгоряченного виртуоза битья по холодному металлу, а отправилась навестить нашу непутевую бригаду.

Как оказалось, наверху меня ждали, о чем и известили нестройным галдёжем. Конец ему положил, разумеется, Гаммий, торжественно прооравший:

– Грация! Как коренная жительница сих отвратных мест, ты должна отлично знать все близлежащие помойки! Верно? Так помоги с информацией!

Я оторопела. Затем решив, что ослышалась, недоверчиво переспросила. Получив дружное четырехглоточное подтверждение и с трудом удержавшись от выразительного вращения у виска указательным пальцем, ткнула им в сторону севера, северо-востока и юго-востока. Бесстрастным тоном сообщила примерное расстояние в дельфийских стадиях. Мне внимали едва ли не с благоговением.

– Все слышали? Надежно усвоили? Не заблудитесь? – строго вопросил бригадир дисциплинированных подчиненных. Выслушав единодушное посылание своей персоны на несколько плохих в строго определенном сочетании букв, он улыбнулся и небрежным мановением гвоздодера, зажатого в правом кулаке, отправил сквернословов в указанных мной направлениях. После чего загадочно обратился к пригревшемуся у паропровода Сычию:

– А такой варьянтик тебя устроит?

– А мне по … – (Самсоний тоже расставил бедные буковки в очень нехорошем порядке). – Карбиду нет, сечёшь? А как я без карбида соединять буду?

– Ты хоть разъедини сперва! А там что-нибудь придумаем.

– Отчего ж не отрезать – щас отрежу. Дальше кумекай сам.

Тут мне стал понятен дерзкий стратегический замысел Гаммия. Однако, как и положено в наиболее сложных шахматных позициях, воплотить его в жизнь без точно рассчитанной тактики не представлялось возможным. А поди разберись в головокружительных тонкостях помоечных многоходовок! Сложно.

Чуть помешкав, я поделилась с Филиппием своими сомнениями. Он только сплюнул:

– А что прикажешь делать? Чинить-то надо! Взаймы взять не у кого. Да и отдавать нечем. Может, парни что и найдут. Вон Аммоний Фигий столько запчастей на свалках отыскал! Сразу свою колесницу отремонтировал. А тут всего лишь «сотка»!

– А не лучше ли действительно перейти…

– Нам очень даже! А вот вам едва ли. На остальных водогрейках или латунные трубки дырявые, или паровая задвижка не держит. Какую из двух мерзостей предпочитаешь?

– Вторую, конечно. Но учти: это на крайняк!

– Безупречная стилистика добропорядочной гражданки. Что ж, буду иметь ввиду твое предпочтение!

– Пожалуйста, не издевайся! На дырявом аппарате работать вообще нельзя!

– Всё можно, если смело забыть о надуманных правилах и наслаждаться естественной свободой. Или же получив на это приказ. Устный, разумеется.

– Саблюний ни в жизнь не рискнет. Да и сам Корзявий тоже. Нам водоканал такую правилку потом устроит!

– Да ладно! Разве впервой им переписывать долги с одного счета на другой? Не свои же! Город сдал, город принял… Начальник начальничку глаз не выклюет. Или сумлеваешься, хвостатенькая?

Я уныло помотала означенной причесочкой и задумчиво оглядела картину учиненного разгрома в ее начальной стадии. А что будет к концу, и помыслить страшно, поэтому убираться сейчас не имеет смысла. Внизу, наверное, тоже?

С сожалением оглядев свои чистые, белые ручки, я поплелась в сторону королевского кабинета. Немного не дойдя до него, свернула к неприметному закуточку, отодвинула вправо щипастую досточку и извлекла из щели ведра, тряпки и «ленивки». Доволокла ветхий инвентарь до лестницы, уронила на площадку и, не сдержавшись, нервно лягнула всю эту кучу ногой. Результат оказался вполне предсказуемым: куча рассыпалась и разнообразно слетела к первому лестничному пролету, достигнув его далеко не в полном составе. Ведерки разъехались в криво противоположных направлениях, а одна из швабр, картинно покачиваясь, повисла на не видимой сверху какой-то облезлой загогулине. Вспомнив свою гимнастическую подготовку, я изобразила очень недурной «шпагат в прыжке» и носком успешно столкнула выпендрежную деревяшку с ее уродливой опоры. Одним шумом больше, одним меньше – уже не принципиально.

И все-таки, все-таки! Какой-то шибко нервной я стала, прямо оторопь берет. Вскрики разные, теловихляния суетливые, помыслы не слишком достойные, не говоря уже об их воплощениях. Не пора ли посетить дипломированного психолога? Сейчас на неформальных тусовках все культурные люди после третьей фиалы настоящей пятидесятисемиградусной «крезовки» только и говорят, что о сублимированности, трансперсональном и коллективном бессознательном…

Подбирая разбросанные плоды своих и впрямь не вполне осознанных действий, я грустно раздумывала о плохом отношении ко мне потребительских вещей вообще и бытовых предметов в частности. Не уважают, не понимают, не слушаются… Хоть поглаживай их, хоть пинай – всё равно ведут себя крайне строптиво. Особенно новоприобретенные, которых приходится долго приучать к тому, что их взяли для работы, а не для самолюбования на полочках и в шкафчиках.

Объявившись с охапкой примитивных поломоечных приспособлений в районе вторичных боевых действий, я выяснила, что там уже проводится решительная контроперация с применением куда более совершенных технических средств. Леонтиск отыскал бесследно пропавший месяц назад длиннющий резиновый шланг, подсоединил его к запасному вводу по воде и успешно перегнал всякую мусорную гадость с запачканного места от ближнего входа на чистое к дальнему выходу. Теперь в помещении царил полный и откровенный бардак.

Пол местами оказался залитым на целый палец мутноватой, холодненькой водичкой, что нисколечко не мешало притомившемуся Ляптию согреваться остатками нефильтрованного – он и не подумал переместиться на сухое, а лишь равнодушно выбрал лужицу помельче. В отличие от него, никогда не возражавшего против многочисленных больничных листков в сочетании с автоматически потерянными премиальными, меня подобная перспективка всегда приводила в трепет. Поэтому пришлось помножить сноровку на осмотрительность, вследствие чего я исхитрилась быстро и качественно все вокруг протереть и почти не промокнуть.

Бардачок вновь перешел в стадию приемлемого беспорядка, и на этом можно было бы поставить точку в показушной уборке, но Лео почему-то вздумалось довести плохую показуху до хорошей нелепицы. Проявив излишнюю самостоятельность, он увеличил напор до предела и славно окатил из шланга и вторую установку, и третью. Они немедленно приняли контрастный свежезагаженный вид – убожество арматуры-гарнитуры, скрытое до того под пылью, вылезло напоказ и засияло всеми многочисленными оттенками грязи.

Наводить чистоту и глянец среди многолетних асбестовых залежей с помощью самодельного водомета – по-моему, недальноумно! О чем с вызовом и было объявлено вслух.

У Леонтиска на этот счет нашлось свое мнение да еще какое! Любой заматеревший плебей позавидовал бы.

– Начальство должно видеть: ты да я, да мы с тобой истово и ретиво претворяли в жизнь его «Цэ-У» и почти с благоговением «О-Цэ-У», – не без подхалимских интонаций нравоучительно провозгласил он, с силой забрасывая тугие струи воды в пространство между дымососами. – Не предаваясь вредным и расслабляющим размышлениям насчет разумности или полезности содеянного. В наших ушах должен вечно звучать призыв хора из величавой пиесы «Ахарняне» бесподобного Аристофана: «Правду незачем кричать, Наш гражданский долг – молчать!»

– Еще бы! – задиристо фыркнула я. – Потому как из последующей полемики главных персонажей выяснялось, что…

В Беотии, к примеру, есть паштеты,

Угри, цыплята, шпик, окорока;

У нас же – полицейские запреты,

Доносчики и двадцать два шпика!1

– Эти житейские несуразности имели место при предыдущем императоре – необразованном и вообще ограниченном от природы, – как-то слишком уж поспешно отмахнулся Лео (я еле успела уклониться от прямого попадания в глаз шаловливой струйки, вырвавшейся откуда-то из-под его локтя). – Сейчас же дефицита, равно как и ограничения гражданских прав, нет и в помине! Так стоит ли злопыхательствовать? Пусть даже опираясь на классику?

– «Никто меня не смеет упрекнуть, Что при чужих я поношу Отчизну!» – с иронией возразила я. – «Не правда ли, ведь мы – среди своих? Союзники не прибыли покамест, А чуждый элемент мы истребили. Но будем же честны в своей среде!»

– Надо же, какая вредная начитанность…

– Нет, всего лишь точная, о мой легкомысленный поливальщик! Мы оба цитировали не оригинальные тексты Аристофана – кстати сказать, обычного комедиографа – а творчески переработанные. Филостратом Лавием, почти нашим современником. Автором многочисленных псевдоисторических романов.

– Насчет «псевдо», честно говоря, не уверен. Разве что его знаменитый «Falsche Nero»?

– Не суди лишь по эффектному названию. Повествование об одном из многочисленных Неронов-самозванцев строилось как политический комментарий к реальным событиям той трагической эпохи, – (я не могла упустить случай пощеголять своими литературными познаниями, честно заработанными без отрыва от производства). – Параллели с действительными зловещими персонажами обезумевшей от массового национализма Тевтонии так очевидны, так очевидны!

– Спасибо за гуманитарный экскурс в прошлое, но я еще не позабыл университетской программы, – Леонтиск любезно охладил мои просветительские порывы своевременным уточнением, а кожу на руках – веером колючих брызг. – Однако же чем дольше я к тебе присматриваюсь, тем сильнее утверждаюсь во мнении, что нет повести печальнее на свете, чем… чем о лисе на овощной диете. Данная вариация на тему известного двустишия пришла мне в голову вот только что – на художественную отделку не было времени, поэтому к стилистике, пожалуйста, не придирайся!

– И не хотела, и не думала, и не собиралась! Вся сила моего ума направлена на расшифровку загадочного намека…

– А ты поразмышляй на досуге о природной мощи своего темперамента и сравни с образом жизни, который ведешь. Отсюда все проблемы.

– Нет у меня никаких-таких проблем и специально сочинять их я не намерена! – мои ноги решительно направились к запасному вводу, а руки (по прибытии на место) туго-натуго завернули кран и с усилием выдрали шланг из узкого наконечника. – Та энергия, о которой ты столь витиевато упомянул, давным-давно уже растрачена в многочисленных спортивных выступлениях, так что перед тобой – ее своеобразный сангвинический остаточек!

Посчитав последние три слова очень даже не тривиальным выражением, я гордо подбоченилась и сосредоточилась в ожидании ответа. Кажется, по этому поводу Лео пребывал в некотором затруднении…

Шар-рр-раххх!

От могучего пинка входная дверь отлетела влево и гулко долбанула по пустому баллону из-под кислорода. Мучительно качнувшись, баллон, несмотря на внушительный остаточный вес, всё же не устоял и рухнул.

Бедные, несчастные мои маленькие ушки! И замершее на доли секунды сердечко. И многие тысячи дефицитнейших нервных клеточек, безвременно скончавшихся…

Согласно фундаментальному закону физики (то ли «архимедова рычага», то ли «решета Эратосфена», точно не помню) дверца возвратилась на свою первоначальную позицию. На сей раз удар получился значительно приглушеннее – я безошибочно идентифицировала его как деревяшкой по черепушке.

У меня бойко заёкало в левой стороне грудной клетки в предчувствии трагических последствий этого силового контакта. Тем более, что из коридора не доносились полифонические матерные рулады, отводящие мужские души.

Неуверенно шлёпая по мелководью, я добралась до места происшествия и осторожненько заглянула за водораздел.

Первое, что попалось на глаза, это заветная «соточка» – обильно перепачканная птичьим пометом, но без гнили. Далее полукругом на корточках расположились участники поисковой партии в неполном здравствующем составе. В бедственном состоянии находился несчастный Локисидис: лежа на спине и – о, ужас! – при закрытых глазах, со скрещенными на груди руками! И лишь согнутые в коленях и заброшенные одна за другую ноги внушили мне чувство некоторого оптимизма за конечное его состояние.

– Это уже в третий раз и, похоже, становится традицией, – философски заметил Аркадий Арбузий, с усилием раскуривая затухающую папируссу. – Шлеппий, конечно, дурак, но Локису тоже не помешало бы обследоваться в специализированной клинике, что расположена в соседствующей с городком деревне Цыцы. В целях определения нормальности его реакции для безопасного существования в трудовом коллективе…

– Грация, ты обратила внимание на то, как упорно на меня возводят всякую напраслину? – вопросил Сергий, меланхолически роняя пепел себе на ширинку. – А что мне, спрашивается, оставалось делать? Заметь, Арбуз держал найденную трубу за хвост; я разместился посерёдке, ну а этот страдалец хренов взялся авангардировать, причем по собственному почину. Пёр напролом через овраги, ручьи и косогоры, шумно дыша и не реагируя на наши возражения… И вот, когда осталось сделать заключительный шаг до цели, ему вдруг вздумалось замереть с поднятой левой ступней, а правым предплечьем начать чесать собственную сопатку. Я выждал пару минут, а потом вытянул свою ходулину да и пнул ею дверь, намекая: а Рубикошу-то пора бы и перейти! Про баллон с той стороны, каюсь, позабыл, но кто ж мог предположить, что Лохис наш изволит почёсываться с закрытыми зенками!

– Мальчики, а он точно не помрет? – боязливым шепотком выдохнула я, оценив растущую (буквально на моих глазах!) из самого центра лба обмуровщика вулканического вида шишку, окруженную обширной гематомой. – В самом деле, с каждым разом всё хуже и хуже…

Впервые Локисидис, употребляя скифский оборот, «почеломкался» с твердым предметом в позапрошлом году, когда споткнулся о мирно дремавшую киску Клеопатрочку (после этого бедное животное впало в бесконечную нервную депрессию, напрочь отказываясь спускаться ниже второго этажа). Сам же споткнувшийся по инерции протаранил темечком ставню окошка операторской, вследствие чего темечко вместе с остальной частью головы оказалось внутри. По счастью, ставенка была не заперта, и на челе обидчика кошек остался лишь багровый отпечаток двух мощных канцелярских кнопок, которые пришпиливали испорченную табличку: «…торонним ход …прещён!»

А восемь месяцев назад невезучий обмуровщик опять-таки по личной инициативе принялся помогать Сычию закрывать ворота его гаража. Правую их половинку Самсоний благополучно водворил на место и терпеливо ожидал, когда же добровольный помощник справится с половиной левой, словно назло глубоко зарывшейся в землю. Нет, чтобы взяться за середину и осторожненько подергать – но Локисидис вцепился мертвой хваткой в самую верхушку и раком пятился назад, выгибая металлическую створку все больше и больше. Когда же перегиб достиг критической точки, последовало внезапное высвобождение низовой части и ее резкий силовой контакт с коленкой неосторожного Локиса. Само собой, бездушный Сычий не снизошел даже до простого сочувствия – он оттащил беднягу за шиворот в сторонку и со словами: «Слюни пускать и грунт подметать бородой можешь здесь» оставил его вопить и корчиться от боли…

– А ведь я запросто могу навсегда покинуть сей лучший из миров! – вдруг произнес Локисидис каким-то очень уж не подходящим для его жалкого положения торжественно-затрапезным голосом. – Вполне возможно, что Стикс уже на горизонте, а зловещий Харон запрягает свою колесницу черными арабскими жеребцами да белыми самнитскими кобылами вперемежку…

– Коневодство совсем из другой мифологии… впрочем, мне трудно определить, чем отличается драматический предсмертный бред от временного помутнения рассудка, – (Леонтиск бесшумно возник за нашими спинами). – Приятель, а ведь ты вправе рассчитывать на бюллетень с диагнозом «производственная травма»! Если выживешь, конечно.

– А вот вам и накасоне-выкусоне! – энергично отпарировал Шлеппий на не известном мне диалекте народов Востока. – Чтобы официально зафиксировать подобную травматику, требуется парочка надежных свидетелей, а таковых будет сыскать непросто! И недёшево. Обойдется, как минимум, в ноль-семилитровый алабастр креплёного!

– Сей круглый-прекруглый нолик от вожделенного литра можешь взять себе сразу! – немедленно возмутилась я и вполне искренне. – Совсем уж потерял остатки своей мелкотравчатой совестюшки! Покалечил человека да за это вдобавок требуешь обналиченную денежку?

– Так ведь заметь: своего – и со своих! Только с этих лохов при нынешней свихнувшейся жизни чаще всего и удается содрать магарыч. И вообще, если следовать заветам весьма распространенной в Иудее секте Ате-Истов, высший кайф нашего бренного существования ловится в ситуации, когда ты мастерски устраиваешь ха-а-арошую подлянку доброму, лопоухому соседушке. А он, фрайерок наивный, тебе еще и платит!

– М-да… Филисофия, что и говорить, многообещающая, но несколько рискованная, – заключил Арбузий и решительно погасил окурок о грязный сапог самозваного проповедника земного блаженства. – А ты не учитываешь, что соседи нынче сплошь и рядом попадаются не зляканые, а очень даже злюканые? Которые на подобные шуточки реагируют опять-таки согласно основной заповеди этих-самых Ате-Истов: ежели тебя ударили по левой щеке, то в ответ с испуганным видом надо подставить правую, а потом внезапно увернуться – и локтем слева под дых! А затем кулаком справа по шее! А дальше ногами, ногами!

– Так я ж вам рассказывал, что возле пролива, отделяющего материк от Британики, обитают племена, которые вообще ни в кого не верят! Вот от них иудейцы и научились. Или наоборот… – тягуче простонал Локисидис (от приподнятого его тона не осталось и следа). – Братцы, мне бы «скорую» вызвать! А уж господа эскулапы сами решат, в какой форме выписать бюллетень…

– Способный мальчик, намеки хватает с лета, – усмехнулся Леонтиск. – Вот только путает последователей «Ате-Изма» и «Неверия» – совершенно различные типажи. Ладно, пора действовать: шишак на лбу как раз дозрел!

– Действие возможно только после контрольного вопроса, – из голоса Сергия тоже исчезла всякая шутейность. – Локис, козлетон ты эдакий, а не соизволишь ли все-таки встать, вдоволь повалявши дурака в прямом и переносном смыслах? И возобновить совместную трубопереноску?

Со стороны поверженного обмуровщика на столь грубый нажим явного ответа не последовало. Хотя обстоятельное поворачивание на бочок с последующим закорючиванием тела в позу эмбриона вполне могло сойти за ответ завуалированный…

– Пошлёпали, Шлеппий, – толсто скаламбурил Аркадий и, раскорячившись, с усилием приподнял «сотку» за конец. – А не то в святой обеденный перерыв залезем.

– И как это я без твоей подсказки не догадался, что организм пора уже хмелить заново? – огрызнулся Сергий. Подцепив локтевым сгибом левой руки трубу, он легко вскинул ее на уровень пояса. – Почапали сразу наверх, чтобы потом не утруждать наполненный желудок перегрузками!

5

Выждав, покуда ремонтники скроются из глаз, Локисидис моментально перевернулся на спину и ловко-ловко передвинулся к стене наподобие гусеницы. Устроившись в уголке в удобном полусидячем положении, он назидательно задрал бороду и изрек:

– Поскольку в трудовом контракте кроме обмуровочных работ ничего иного не предусмотрено, то всякая физическая помощь с моей стороны должна восприниматься исключительно в качестве добровольной! И с ответными знаками благодарности в той или иной форме!

Подумав, он загадочно добавил:

– Лучше, конечно, именно в иной…

– Цивилизованные триполитанские мечты! – вздохнул Леонтиск и, наполовину погрузившись в операторское оконце, извлек оттуда переговорный аппарат. Передав короткое сообщение в диспетчерскую, он грустно закончил: – Нет у нас никаких индивидуальных контрактов, о покалеченный господин Локис! Имеется лишь так называемый «Коллективный трудовой договор», который никто из работяг в глаза не видел…

– …и не стремится увидеть, ибо ничего там нетути, кроме несправедливо возложенных многочисленных обязанностей и полного отсутствия элементарных прав! – подтвердила я, старательно запихивая за больную голову Локисидиса крохотную думочку, извлеченную из своей сумки. – Вот… теперь сиди и не шевелись. «Скорая колесница» должна подъехать в течение часика.

– Да, уж никак не раньше, – охотно согласился обмуровщик и вдруг, цепко ухватив меня за подол халатика, начал тоскливо жаловаться: – Вот скажи, Грачик: и отчего всегда гоняют в первую очередь непременно меня? И техническую соль разгружать, и ямы чистить, и оборудование таскать, и от ребят ни на шаг не отходить при особо тяжких делах? Как несправедливо!

– Ты же все равно отказываешься!

– Само собой. Ибо в контракте, который я не видел, не записаны такие внечеловеческие издевательства! Но ведь господину Сычию даже намекнуть боятся, чтобы он пальцем шевельнул сверх положенного! Да и о положенном не всегда напоминают. И во время аварий подчас опасаются его потревожить… А я чем хуже?

– Ты намного, намного лучше, – утешила я и пригладила ему жесткую, встопорщенную бородищу, чувствительно уколовшись при этом. – Просто у тебя нет родственников среди начальства.

– Здесь не найдутся, верно. А вот в Риме, представь себе, отыщутся!

– Толку-то, с гулькин нос! В Тьмутаракании нужны именно тараканские связи, а не столичные.

– Позвольте вас ненавязчиво поправить: образованным людям следует произносить: «Тьмутаракань». С соответствующими изменениями по падежам, – светски просветил нас Леонтиск и не менее деликатно высвободил мой халат из замурзанной Локисовой лапищи. – Нет… меня за штанину тоже хватать не надо. Желаю скорейшего ожидания доморощенных экспресс-эскулапов и благоприятного диагноза. Пойдем, Грация, перекусим.

– А он здесь вдобавок не простудится? – обеспокоилась я и потыкала пальцами в извилистую междверную щель. Пальцам сразу стало холодно, и на них пришлось шумно подышать.

– Не должен. С такой-то качественной проспиртованностью!

– А если нападет какой-нибудь опасный вирусёнок? Вопьется в открытую рану, проникнет в вены, аорты да капилляры – и все. Полное заражение ослабленного организма!

– Очень и очень сомневаюсь. Процентное содержание чистой крови в выдержанном алкоголе этого субъекта столь ничтожно, что любая залетная гадость неминуемо должна подохнуть в считанные секунды…

Я с сомнением поглядела на неподвижного Локисидиса – он не выказал ни малейшего протеста по поводу моих кошмарных предположений – и вернулась в центральное помещение, имевшее уже не затопленный вид, а просто хорошо вымокший. Наладчик Василийс отсутствовал, наверху тоже было тихо. Осмотрев первую установку, я нашла ее полностью укомплектованной, включая и водворенные на свои места запальники, что ничего особо оптимистичного еще нам не гарантировало. Они могли после Ляптиева ремонта работать или чуть хуже, или же помереть окончательно – улучшение напрочь исключалось.

Леонтиск оказал мне посильную помощь в переноске подсушенных вещичек, после чего уже я принялась помогать ему в подготовке обеда. Странно, но с появлением этого предприимчивого молодого человека мною был потерян всякий интерес к столь привычной гречне-рисово-пшенно-кирзушной стряпне, и неожиданно возобладала тайная девическая страсть к вкусненьким мясным и мучным блюдам. Разделение труда с точки зрения учета финансов получалось в мою пользу, ибо я выпекала дешевую оболочку, а Лео обеспечивал более дорогую начинку и гарниры по краям.

Хорошенько разогрев внушительных размеров сковородку, я смазала ее донышко второсортным египетским оливковым маслом и как следует подрумянила булочки, превратив их в качественные заготовки для будущих пышных гренок. Затем уложила между ними парочку разрезанных саламинских сосисок, произведенных городским мясокомбинатом имени Фемистокла, и требовательно протянула руку к мисочке, в которой Леонтиск перемешивал трезубой вилкой массу из четырех яиц со сливками. В несколько секунд доведя смесь до совершенства путем легкого быстрого взбивания, я залила ею содержимое сковороды (шипение, пузырение, восхитительный аромат!) и принялась жарить на сильном огне, не забывая аккуратно встряхивать скворчащую посудину. В результате омлет у меня получился просто на загляденье.

Лео, однако, почуял надобность в искусственном возбуждении аппетита, потому как выставил на стол алабастр, наполовину наполненный темно-розовой жидкостью. Правда, не без некоторого смущения.

Мой неодобрительный взгляд заметили и полезли в эмоциональную объясняловку:

– Перед тобой, о Грациэлла, легчайшее столовое вино. Его не пьют – им запивают!

– Знаю-знаю и сама при случае не отказываюсь, – обнадежила я, но тотчас поспешила немножко испортить ему настроение пуританским советом: – И все же употреблял бы ты вместо перебродившего виноградного сока почаще пастеризованный…

С сухим малоприятным стуком пристроив свою узкую корму на хромоногую скамеечку, я глотнула разрекламированного напитка. Ничего качественно-«столового» в нем и в помине не было – в моем желудке забулькало скверное домашнее винишко самой первой молодости.

Тем не менее, свое действие оно оказало да еще какое! Причитавшаяся мне доля греночно-сосисочной закуски весьма слабо удовлетворила мой резко взвинтившийся аппетит, и в остатки истерзанного омлета наши вилочки вонзились одновременно. В результате мне досталась последняя колбаска, а Лео – почти целая плюшка, покрытая соблазнительной коричневатой яичной корочкой.

Итог заключительной дележки мало удовлетворил обе стороны. Мужчине к импровизированному сэндвичу недоставало его мясной составляющей, женщине – всего остального.

– Поделимся? – предложила я и поспешно добавила: – Но учти, моя часть добычи более ценная!

– Натуральный обмен? Хм… Мы ведь живем не при отсталом первобытно-общинном строе, а при прогрессивном рабовладельческом, – уточнил Леонтиск, плотоядно принюхиваясь. Я немедленно с ним согласилась:

– Очень даже да! В прошлые несправедливые времена разве могла бедненькая, несчастненькая самочка-хозяйка быть допущенной за общий стол вместе с горделивым самцом-охотником? Ни-ни! Разве что после пиршества – коркой миски вылизать. А вот сейчас, пользуясь надежным равноправием…

Тут я отчего-то сбилась с интересной мысли и, не зная, как закончить, молча согласилась на уравниловку. В итоге у каждого оказалось по половинке сосисочки в оборванной кожуре и по кусочку хлебного мякиша. Соотношение было примерно фифти-фифти.

В темпе проглотив остатки съестного, добытого в достойных первобытно-рабовладельческих взаимоотношениях, мы принялись демонстративно облизывать жирные руки, обмениваясь критическими взглядами. Леонтиск опомнился первым: он едва заметно улыбнулся, встал и извлек из сумки широкое полотенце.

– Кажется, нам обоим пора серьезно привести себя в порядок, – предложил мой напарник и размеренным шагом удалился по направлению к мужской «комнате для раздумий». Я облегченно выдохнула, как-то нехорошо икнув при этом, и почапала на второй этаж в лаборантскую, где каким-то чудом сохранился почти не подтекающий кран горячей воды.

Шурейра всё еще находилась в самоволке, однако у меня имелся доступ к ее персональному шкафчику, откуда и был позаимствован кусок земляничного мыла. Повозив им по своим липким щекам, я прополоскала физиономию под мощной водяной струей с крепчайшим хлорным запахом. Помнится, Сергий Шлеппий уверял, что он вполне годится для занюхивания «натурального греческого»…

Покончив с обстоятельным омовением, я заново соорудила модный стоячий «хвост» и осталась вполне собой довольна. Чинно спустилась вниз. Грациозно прошествовала по гнилой доске, временно уложенной вместо треснувшей плиты лет пять назад. С усилием приподняв дверцу операторской, бочком вошла и неторопливо присела на краешек дивана. Аккуратность последнего действия была особенно важна потому, что на высохшем покрывале уже расположилась моя любимая клетчатая доска с расставленными фигурками. Рядышком на увечной скамейке с заботливо подложенной под одну из ножек сплющенной картонкой возвышались шахматные песочные часы.

– Блиц? По шесть минут? Твои белые? – комплексно предложил Леонтиск. Я не возражала, хотя ориентировалась в быстрой игре неуверенно.

Мои дела в первой партии сложились отвратительно. После десятого хода я призадумалась чуть ли не на полторы минуты, но так и не нашла способа избежать потери важной пешки. После двадцатого у меня осталось вдвое меньше времени, чем у Лео. Зато на двадцать пятом ходу я придумала авантюрно-атакующую жертву качества, после чего дернула на себя прямоугольную пластину-переключатель с очень даже вызывающим стуком. Песочек в часах «белых» тотчас перекрылся, а у «черных» тоненькой струйкой побежал вниз.

Настал черед Леонтиска рассеянно почесывать то бородку, то «репку». Несколько раз его рука тянулась к моей нахальной ладье, снимала ее с доски, но затем, помедлив, водворяла на место. Побить фигурку-камикадзе можно было аж тремя способами, но правильный выбор оказывался не из легких!

Я тихо торжествовала, но недолго – из-за стены вдруг последовала совершенно не допустимая подсказка:

– Кобылой долбани, кобылой! Ей же потом и от шаха закроешься!

Из оконца, заслоняя собой все видимое пространство, торчала грязная бородища Локисидиса. Которая и подала предательский дельный совет.

Мой кулачишка немедленно взлетел вверх и погрозил некстати появившейся косматой роже, а губы ехидно осведомились:

– И как это ты с такой потрясающей точностью сумел определить пол конеобразной деревяшки?

– А по комплекции. По сравнению с другой лошадкой у этой телосложение явно послабее. Да и холка пожиже будет. Одним словом, на жеребца никак не тянет!

– В логике не откажешь, – заметил Леонтиск и с аппетитом сожрал мою несчастную, жертвенную ладью именно подсказанным способом. Небрежно кинул на диванную головашку к остальным сбитым фигурам. Я ловко перехватила ее на лету и мстительно прицелилась в голову обмуровщика:

– Исчезни, негодный! Или получишь очередную гулю!

Локисидис мгновенно присел. Выждав с пару минут и убедившись, что над его макушкой опознанные летающие объекты не мелькают, он пожаловался:

– Грация, мне уже надоело валяться в сырости при общечеловеческом безразличии! Покушать не принесли, согреться не поднесли… Лекарей обещанных тоже не видать. И задремать не получается!

– А я чем могу помочь? Колыбельную спеть, ага?

– Не надо, Морфей ко мне сегодня не благоволит. Может, я в шахматишки с вами развлекусь? На победителя?

– Ты должен лежать неподвижно и периодически стонать! – торжественно объявила я, отлично понимая, кто выйдет победителем в нашей партии. – А иначе не видать тебе желанного больничного, как своих мохнатых ушей! Которые хоть и близко, но не укусишь!

– В классическом варианте пословицы говорится насчет бесполезности кусания собственных локотков, – снова поправил меня Леонтиск. Я подала ему знак замолкнуть, показывая, что ожидаю ответной реакции по ту сторону стенки. После небольшой паузы реакция последовала в следующем виде:

– Так я могу и отсюдова. Не глядя, стало быть… А уж переводить часики придется кому-нибудь из вас!

– Блиц вслепую?! – недоверчиво переспросил Леонтиск. Я несколькими озорными обезьяньими ужимками подтвердила, что он не ослышался. Затем узрела тающие остатки своего песка, ухватила ферзя и пошла им шаховать, куда попало. Когда шахи кончились, пришлось сдаться.

Таким образом, двигать туда-сюда рычажок регулятора времени досталось мне, а Лео должен был отстаивать интеллектуальную честь гильдии операторов в извечном противостоянии с оравой ремонтников.

Получалось у него это неважно, но ведь я предупреждала, что в такие минуты в голове у Локисидиса неожиданно включается невесть откуда взявшаяся безошибочная счётная машина! Ознакомившись через мое голосовое сообщение с очередным ходом, грязный и нечесаный представитель неизвестного роду-племени почти без задержки выдавал из-за окна свой ответ – и позиция природного аристократа Леонтиска Корнелия портилась с катастрофической быстротой. Пока еще ему удавалось сохранять материальное равновесие, но платой за это была полная блокада обоих флангов. А в центре готовился роковой прорыв, защиты от которого не существовало. Во всяком случае, на моем уровне мышления.

– Слон побил на «d4»! Гардэ!

О Боги, да неужто Локис розумиет по-галльски?! Ах, нет, это всего лишь устаревший шахматный термин: предупреждение, что атакован наш ферзь. Какое поразительное обмуровочное великодушие – с миленькой такой издевочкой…

А впрочем, чего зря растрачивать эмоции? Все равно спасти «беленьких» может только чудо. Или же…

Ды-дым, ду-дум, грохх!

Давно уж пора, милые мои! Заждались.

Злосчастный пустотелый кислородный баллон снова заходил ходуном, в операторской повеяло сырым сквозняком. Еще бы, распахнули всё настежь да так и оставили.

– Вызывали? Где тут ваш искалеченный?

– Вы сделали несколько лишних шагов, – мягко заметил Леонтиск и столь же мягко одним движением руки скинул с доски укрепленные и атакованные шахматные бастионы. – Он во внешнем коридоре, у самого выхода. Говорит, что на холоде ему лучше – не так тошнит.

Ого! А из Лео получится отменный сочинитель басен.

Две угловатые, мужеподобные лекарши с повязками «красный крест» на рукавах коротких собачьих полушубков, тесня друг друга, равнодушно протопали в обратном направлении. Тяжело склонились над примолкнувшим Локисидисом, заскрипели раскрываемым саквояжем. Хрустнуло стекло ампулы, запахло премерзкой врачебной химией. Позвякивание инструментов, слабый стон…

– Поднимайтесь осторожно – сначала на колени, так… Закидывайте нам руки на плечи… хорошо, но не давите! Двинулись понемногу.

Сообразив, что несчастного калеку забирают не в город, а тащат к нам, в операторскую, мы в один миг очистили диванчик от всего лишнего-постороннего. И вовремя: через другой миг на него взгромоздили бренное тело Локиса с перебинтованной головой. Нам пришлось встать и потесниться к стене, ибо единственный стул был предоставлен в распоряжение старшего медработника выездной бригады.

Хотя тут же выяснилось, что…

– Забрать с собой больного не можем – свободного транспорта нет, мы сами добирались до вас пешком, – устало извинилась дежурная, доставая бланки. – У него сильный ушиб лобной части, вероятно и сотрясение мозга… Говорите, его тошнило?

– Рвота была да еще какая! – не моргнув глазом, выдала я, соревнуясь с Лео по части беззастенчивого вранья. Желая перещеголять его яркими подробностями, добавила: – Весь мужской туалет заблевал!

– Понятно… Медицинский страховой полис имеется?

– Как и у каждого добропорядочного специалиста! – вдруг подал голос Локисидис, делая между словами долгие паузы. – Филиала римской страховой компании «Цицерон и Антоний». Серия 56809-313, номер 566798. Продлен до конца следующего года. Зарегистрирован в местной имперской клинике №8 – это бывшая ведомственная…

– Да-да, я как раз там работаю, – кивнула дежурная, быстро делая свои записи. – Значит, через неделю туда и придете. Кроме вторника и пятницы – по этим дням я в городском травматологическом пункте, вот как сегодня. Ничего не поделаешь: работников не хватает, причем увольняются самые опытные…

– Типичная ситуация, – грустно молвила я.

– К сожалению. Кто были свидетелями происшедшего? Вы оба? Как это случилось?

– Обмуровщик нес массивный груз и замешкался перед входом, – сказал Леонтиск, тщательно подбирая слова. – И тут дверь с другой стороны резко распахнул его коллега – он тоже был с тяжелой ношей и следовал встречным курсом…

– Что ж, случается и такое. Подпишите вот здесь и здесь… И вы, девушка, тоже. Пострадавший был трезв?

– Не могу ни подтвердить, ни опровергнуть, – хладнокровно ответил Лео и развел руками. – Просто не знаю.

– Да как… как оконное стеклушко! – обиженно возопил Локис. – Ежели хотите, могу на вас дыхнуть!

Женщина-медик повернулась, внимательно оглядела его широко разинутую волосатую пасть и, зябко поежившись, тихо ответила:

– Спасибо, думаю, в этом нет надобности.

– Так было бы предложено…

Локисидис звучно защелкнулся и прикрыл глазищи, однако то и дело довольно на меня посматривал сквозь ресницы. Лекарши откланялись и заторопились к выходу, Леонтиск пошел их провожать. Вернувшись, он с удивлением сообщил:

– Представьте себе, они удалились по направлению к лесу! Вдоль нашего паропровода. Ладно, до колючей проволоки дойдут благополучно, а вот дальше как? Или у них спецпропуска?

– А на кой ляд? – ответил Локис и живо принял нормальную сидячую позу. Сгреб всей пятерней со стола заветную бумажку, полюбовался ей, зачем-то обнюхал и бережно упрятал куда-то в глубины своей пазухи. – Колючек там нету с прошлых выходных. Темными осенними ночками их успешно демонтировали на протяжении десяти дельфийских стадий.

– Не может быть! Это же больше римской мили!

– Ровно 1199 шагов. Рисковые у нас охотнички за цветными металлами: ни ядовитых шипов не боятся, ни ям-ловушек! Давеча одного отчаянного поймали на районной энерголинии «Гелиос» – левую руку ему обожгло почти до состояния головешки. Он оказался безногим и, само собой, матерым рецидивистом. А ножки потерял во время прошлой неудачной попытки срезать драгоценные провода. Выжил, подлечился, отсидел положенное, и опять за свое. Принципиальный товарищ, уважаю…

– Так ведь то «Гелиос»! А что ценного в стандартных проволочных заграждениях?

– Не знаю. Им видней, они профессионалы. А для нас главное то, что теперь до города удобнее всего добираться напрямик вдоль лесополосы. Минуя длиннющую Грабциеву дорогу. Многие уже так и делают.

Сообщив эту действительно неожиданную информацию, Локисидис неуклюже сделал нам ручкой и умотал к себе в ремонтницкую, тоже оставив дверь нараспашку.

Зараза ленивая… И даже не поблагодарил нас за бескорыстное лжеправдетельство в его пользу! На месте лекарей я из принципа нюхнула бы воздушное содержимое Локисовой глотки. А что? В случае помутнения сознания восстановились бы нашатырем…

Позиция вторая: Леонтиск, чёрные фигуры

ПОЗИЦИЯ ВТОРАЯ (за семь месяцев до Трагедии)

Леонтиск, чёрные фигуры: темнота египетская…

1

К десяти часам вечера я совершенно выбился из сил. Грациэлла тоже, хотя старалась не подавать вида. Ее высокий, потрясающе вздернутый «хвостик» всё так же задорно колыхался в такт движениям, которые, увы, полностью утратили свою знаменитую энергию – ни тебе поворотов с балетным вращением, ни знакомой прыгучести или пробежек вприпрыжку… Да и лоб она вытирала ладошкой всё чаще и чаще.

Я присел на нечто разноногое, не слишком устойчивое; закурил какую-то засохшую пакость, оторванную от кожуха одного из реле первой Установки, и смачно сплюнул.

Если всё в этом мире, как учил Сократ, справедливо уравновешенно, то сумасшедшая вторая половина смены явилась вполне логичным ответом на наше вольготное бездельничанье с утра до обеда и еще немножко сверх того.

Когда ровно в четыре часа пополудни в пределы отопительного центра вступил Король в окружении полудюжины дородных германцев, облаченных в роскошные кожаные хламиды нараспашку, у нас ничего еще не было готово. Наверху вовсю гремели и матерились, внизу болтали и грелись у переносного запальника, который озабоченный наладчик Ляптий вдруг порекомендовал нам опробовать. Я подчинился, а Грация немедленно впилась лернейской пиявочкой в скособоченного Василийса с возмущенным возгласом: «Значит, автоматический розжиг может не сработать?!» – «Верно! Может! – с готовностью подтвердили ей. – А почему? А потому, что каменное ложе для горелок с самого начала было сделано неправильно. Наклон слишком большой, понимаешь? И контакты обгорают. Кстати, если по этой причине у тебя произойдет аварийный останов по параметру "Факела нет", ты не бойся! Смело разжигайся и преспокойненько работай дальше. До следующей остановки по ложному сигналу…»

Я видел, как мучительно Грациэлле хочется придушить нашего наладчика, но в данном случае не было убедительной причины! В самом-то деле: не заставишь же его лезть через квадратный лючок в топку и заново менять кладку? Без чертежей, без указаний сверху? Не говоря уже о том, что о розжиге первой отопительной установки пришлось бы тогда надолго забыть. Да и вообще этим должен заниматься господин обмуровщик. А он с сегодняшнего дня временно инвалид…

К счастью, быстро выяснилось, что ни до нас в частности, ни до наших проблем в целом, чванным представителям Тевтонии нет ни малейшего дела, ибо все они были уже под хмельком и хмельком хорошим. Возбужденно и косноязычно галдя на одном из италийских диалектов, бледнокурые арии назойливо донимали Короля вопросом: за Алариха выпивали или еще нет?! Убедительно вращая блестящими глазами, Григорий уверял их, что в любом случае ждать осталось недолго – через пару минут в его персональном кабинете поднимутся и звонко сдвинутся медные чаши с прекрасным аквитанским вином и за Алариха, и за Атиллу, и за Куруша…

Это давало нам шанс тихо закруглиться часам к пяти – началу шестого. Хотя бы потому, что именно тогда официально заканчивался рабочий день ремонтников. И без какой-либо надежды на его неофициальное продление. Разве подчиненный станет вкалывать сверхурочно, когда начальник весело пьянствует?

Не оставалось ни малейшего сомнения: в положенный срок трудовая ремонтницкая братия дружно пошвыряет «струмент», где придется, и мигом улизнет из отопительного центра через запасной выход, не поставив никого в известность. В общем-то, и фиг с ними, убогими… Вопрос только в том, на какой стадии производственного бардака сие произойдет?

Помню, я поделился своими опасениями с Грациэллой, и она полностью со мной согласилась. Правда, утешила заверением, что сорвать пуск установки наши обормоты все-таки не посмеют, в сколь слабом трезвенном состоянии ни находились бы. «И Васичка обязательно останется, – добавила девушка. – В сколь сильно поддатом виде не обнаружился бы. По инструкции после ремонта без него мы запускаться не имеем права. А вот что дальше будет?»

Как я и предполагал, ждать этого волнующего момента пришлось аккурат до семнадцати десяти, когда ввалившийся в операторскую развеселый Гаммий трубным гласом известил, что работы закончены, и всё в па-а-лнейшем порядке. Можем приступать!

«А куды тута денешьси?» – филоскифски рассудила Грациэлла и разделила первоначальные обязанности следующим образом: ей – полюбоваться на «полнейший порядок», а мне – разыскать корявого Ляптия и доставить в район намеченных боевых действий.

«Постой, а приказ? – вдруг вспомнил я. – Письменного приказа же нету! Король позабыл оставить!»

«Нет, он специально сыграл в забывчивость, – заметила моя напарница, вставая. – Любит эдак вот поступать. Если операторы серьезно напортачат, Григорий Саблюний при расследовании, не колеблясь, от всего отопрется. Заявит комиссии, что нерадивые подчиненные действовали на свой страх и риск, нахально нарушая "Правила", – и концы в Тибр. Пока, хвала Зевсу, обходилось».

«По-моему, это называется свинской подставой…»

«Угу-угу. А на языке некоторых начальников – умением прикрывать свое обширное мягкое место. В просторечии именуемое задницей».

«А стоит ли в подобной ситуации рисковать своими седалищами нам?»

«Тогда у вашей предусмотрительной милости есть два противоположных варианта развития событий – на выбор. Или терпеливо топтаться у туалетов, дожидаясь, покуда переполненный мочевой пузырь не заставит Короля сойти вниз, или немедленно подняться к нему в кабинет, почтительно держа в руках свиток распоряжений. И, прервав обильные возлияния, заедания и восклицания, предложить ему собственноручно начертать столь нужный нам рескрипт!»

Я внимательно посмотрел на советчицу и сказал:

«Не стоит наделять Саблюния высшими полномочиями. Рескрипт выражает волю Императора, а не заурядной шахматной марионетки. Так что, пожалуй, начнем с Ляптия».

«Я с самого начала это и предлагала! Только без посещения туалетного района все равно не обойтись…»

Вздохнув, я туда и отправился, отдав должное богатому отопительному опыту Грациэллы.

Как она и рассчитывала, Василийс был обнаружен мирно спящим в женской раздевалке на безногой, заплесневелой кушеточке. Крепость его сна оказалась воистину летаргической. Трехминутное телотрясение за шиворот, за бока и за грудки ничего не дало: храпящее человекоподобное существо, до самых ушей заполненное нефильтрованным пивом, просыпаться отказывалось наотрез. Пришлось его хорошенько взбрызнуть холодненькой водой из-под крана. Потом осторожно полить. Потом раздраженно плеснуть. Потом плюнуть под ноги, подхватить на руки и отнести. И положить возле сандалий озадаченной Грации.

«Да-а, уж ты порадовал меня, так порадовал! – протянула она. – Ладно, теперь моя очередь. Слушай…»

Итак, применив ударно-вахтовый метод организации работ, бравая Гаммиевская бригада сумела-таки к концу дня всё сварганить, присобачить, заколупать и впендюрить. Качество исполнения было на уровне вышеприведенных глаголов из лексикона отпетой черни, но, как невесело говорят старые самниты, не пойдешь ведь жаловаться на малого порося жирному кабану…

Дырявую трубу на скоростном водоподогревателе они всё же заменили, причем соединение сделали эстетически безобразно, но практически вполне надежно – хамло Самсоний Сычий свое ремесло знал, что и говорить. Подтянули подтекающий вентиль на паропроводе, предварительно ободрав с него всю изоляцию и обратно, само собой, не восстановив. Привели в относительный порядок Главную задвижку, которая перестала шипеть, дребезжать и плеваться паром. Прочистили основную дренажную систему, где скопилось порядочное количество сульфоугля из фильтров. Перебрали питательный клапан, но вот что это сулило – радость или слезки – могло выясниться только в процессе работы.

И наконец Филиппий, сжалившись над нами, переставил-таки рифленое водоуказательное стекло с третьей установки на первую, но лишь одно. Дабы склочные операторы не зазнавались и помнили, от кого всё зависит…

Скороговоркой передав эту полезную информацию, Грациэлла принялась деловито толкать отключенного Василийса сандалией чуть пониже поясницы, наивно полагая, что от подобного пустяка тот может включиться. Убедившись в своей ошибке, она хитро покосилась на меня и фальшивым фальцетиком попросила принести чего-нибудь вонючего из лаборантской. Я скептически улыбнулся, но послушно отправился в указанном направлении.

Далеко уйти не удалось. Едва мои ноги миновали вторую лестничную площадку, как снизу раздался такой дикий визг, что продолжать дальнейший путь не имело смысла – требовалось немедленно бежать назад и спасать. Кого именно, я не знал, ибо пронзительное сопрано-тенорное верещание могло принадлежать как насилуемой женщине, так и кастрированному мужчине.

Перемахнув через перила и удачно приземлившись на здоровое копыто, с атакующим выражением лица, достойным как эллинских Эриний, так и их товарок римских Фурий, я в три гигантских скачка очутился у входа в главный зал. И всё же чуток опоздал: буквально перед самым моим появлением там всё стихло. Поэтому на ходу пришлось менять отвратную гримасу мщения на маску относительного бесстрастия и в таком облике выйти из-за воздуходува и оценить картину.

Первое, что бросилось в глаза, – это удивительным образом сбросивший чары Гипноса наладчик Ляптий: он стоял на коленях в позе ярого магометанина, собирающегося бить земные поклоны; выпученные глаза и обе руки, прижатые к низу живота, придавали ему исключительно фанатичный вид. Под номером два в списке действующих лиц значилась Грациэлла – раскрасневшаяся и почему-то забившаяся в уголочек между противопожарным стендом и баллоном с пропаном, она блестела глазками и воровато ухмылялась.

«Что здесь произошло?» – ледяным тоном поинтересовался я, перемещая взгляд от коленопреклоненного до сидящей на корточках и обратно. После некоторого общего молчания со стороны стенда и баллона донеслось невинное предположение:

«Кажется, нашему Васичке приснился стра-а-шный сон…»

«Судя по архитектонике его фигуры не просто страшный, а кошмарный и вдобавок с сомнамбулическими вывертами, – процедил я. – Что же ты не окажешь ему первую помощь?»

«Уже оказала! Применив лечение по "методу Лесбии". Он сейчас от него малость отойдет и будет вновь пригоден к употреблению!»

«Ага! Значит, терапия была не щадящей, а шоковой?»

«Не без того…»

Внушительно покивав, я подошел к Ляптию и вгляделся в его донельзя расширенные зрачки. Обычно имевшие цвет хорошенько взболтанной бормотушки плодово-ягодного состава, они сейчас избавились от привычной мути, значительно просветлев. Ни малейшего понимания чего бы то ни было в них не наблюдалось.

Решив не выпускать неординарную ситуацию из-под контроля, я отправил Грациэллу на поиски освежающего, добавив с подтекстом: «Не из лаборантской!» Она жеманно хихикнула и двинулась к водопроводному крану.

Тут распахнулась во всю ширь входная дверь, и мы наконец-то были осчастливлены явлением имперскому народу неподражаемой аппаратчицы Шурейры с четырьмя увесистыми сумками в двух руках.

Грациэлла тотчас позабыла про мою просьбу и гарпией набросилась на припозднившуюся мавританку. Трам-тара-рам поднялся страшенный; природное превосходство афроромейки в физической и голосовой мощи было сведено на нет невероятной двигательной энергией ромейки чистокровной, которая наскакивала, казалось, сразу со всех сторон и не скупилась на упреки: «А если бы разжигались в четыре?!» – «Так ведь нет…» – «А вдруг проверка?!» – «Так ведь…» – «А Король бы тебя хватился?!» – «Так…» – «А германцы-тевтонцы что подумают о нашей дисциплине?!» – «……!» – «Не выражайся, не выражайся нецензурно, мы тут не одни! Давай, показывай, чего принесла-прикупила! И делись немедленно!!»

Очевидно, Шушечка за время своих странствий по окрестным лавкам и лавочкам изрядно притомилась, потому как предпочла тихо расстаться с двумя алабастрами посредственного местного пива. И спасти от дальнейшего шмона всё остальное съестное-питейное.

Победно возвратившись с трофеями, Грация один из них протянула мне, а другой пострадавшему Ляптию, который от одного вида своего любимого пойла начал ускоренными темпами возрождаться к жизни. Урча и отдуваясь, он выхлебал всё до последней капельки, с наслаждением облизал мокрое горлышко и протяжно рыгнул. Тяжело откинувшись назад, плюхнулся на задницу. Убедился, что угодил в относительно устойчивое положение, и удивленно произнес: «Всё равно ничего не соображаю. Впервые такое!»

«Ночные кошмары – невообразимо мерзкая вещь! – проникновенно сообщила ему Грация. – Особенно, если они дневные…»

«Не без того», – неопределенным тоном заметил я, так как меня метко ткнули локотком под ребро, намекая на необходимость словесного подтверждения. Всунув в изгиб этого локотка свой полупустой пивной флакон, я напомнил, что время близится к шести, а у нас еще и конь Калигулы не валялся.

Напоенный и вскормленный привычным нектаром, Васичка бодро приподнял зад и тут же, охнув от боли, схватился за причинное место. С усилием выпрямившись, он сделал несколько шажков на полусогнутых и снова пожаловался:

«В паху чтой-то неловко… Ох, и неловко! Никак, переел перед сном?»

«Ах, бедняжка! Тебе попалась тухлая вобла! – Грация по-матерински всплеснула ручками, а потом ими же по-сестрински поддержала беднягу за пояс. – Ничего, до щита доведу. Лео, надо срочно запустить ПоПСУ!»

Включили энергощит, затем повысительно-подающее сетевое устройство для заполнения трассы – воздух вокруг нас завибрировал, зазвенел, загудел, завыл на разные голоса…

И начались мучения.

Сперва никак не хотело подниматься давление в системе хотя бы до минимальных двух с половиной очков – без этого мы не могли пускать основное ПСУ. Затем загуляло разрежение у Ляптия, он уковылял к дымососу для проверки оного и не вернулся. На поиски побежала Грациэлла – пропала и она. Потеряв терпение, я в свою очередь преодолел расстояние в тридцать с чем-то шагов до объекта и обнаружил исчезнувшую парочку, в поте лиц своих пытающихся вдвоем реанимировать дымососный направляющий аппарат, дергая его туда-сюда-обратно. Увидев меня, они дружно запрыгали и запричитали: «Заклинило, заклинило!» Я беззлобно рявкнул на них, отогнал подальше и в считанные секунды разобрался с проблемой при помощи кувалды. Грация зааплодировала решительному мужчине – решительный мужчина расцвел. Цветя и благоухая под восхищенным девичьим взором, я отправился осмотреть воздуходув и столкнулся с той же историей. Но тут хватило одного умелого пинка ногой.

Единственное, в чем нам сопутствовала маленькая, дохленькая удача, так это в редком сочетании двух ключевых событий: успешного розжига Установки с первой же попытки на глазах у весьма кстати спустившегося вниз объединенного германско-местечкового начальства. Откровенно говоря, я думал, что к этому времени все они уже будут по ту сторону блаженного и демонического, как сказал бы истинный ариец и философ Зороастр, но то ли недооценил испытанную бюргерскую стойкость, то ли переоценил крепость аквитанского… Да, пошатывалась вся эта галдящая компания не хуже, чем на скифской ладье при пятибалльном ветре в открытом море, но профессионального интереса к происходящему не утратила. К полному восторгу оклемавшегося Ляптия, некий грузный, багроволицый тевтон очень даже внятно полюбопытствовал, по какому тарифу оплачивается столь длительная сверхурочная работа опытного специалиста по наладке? У малость опешившего Короля хватило-таки умишка пробормотать что-то насчет традиционного патриотизма старых мастеров Учреждения – это было воспринято с большим интересом…

Тут уж и я не сплоховал: подошел к Григорию Саблюнию четким армейским шагом и, став по стойке «смирно», чеканно известил: «Отопительный агрегат №1 успешно разожжен и введен в работу! Особые распоряжения будут?» Король сглотнул слюну, абстрактно потрепал меня по плечу и резво отошел, жестами увлекая за собой гостей.

После непродолжительного кружения по залу, сборище гуськом потянулись к выходу. Это было нам как раз на руку – ведь насчет «введения» я отрапортовал рановато. Рабочим режимом считалось давление не менее шести атмосфер, что могло быть достигнуто через час-полтора.

Первые тридцать минут прошли как обычно: Грациэлла находилась перед установкой и напряженно следила за отчетливо видимым уровнем в правом рифленом стекле (в левом тягуче двигалась блестящая чернота, напоминавшая зловещие воды Стикса); Васичка ковырялся со своей автоматикой, а я сновал возле нагнетательных механизмов. Светильников на этом участке было мало и, как водится, горевшие освещали всё, что угодно, кроме насущно необходимого. С превеликим трудом различая цифры на шкале указателя давления в обратке, я разогнал до отказа ПСУ, остановил ПоПСУ, открыл на ПНУ всасывающую линию и надорвал задвижку на напорной. Слазил наверх, повернул на пять оборотов холостого хода и на три рабочего вентиль подачи пара на бак-накопитель. Подумал и, шаркая ногами по внутренним лесенкам второго этажа, добрался до первого пускателя на главном паропроводе. Раскрутил полностью маховик, торопливо сбежал по внешней лестнице вниз и повторил те же действия с Главной задвижкой. Такое развитие событий шло вразрез с «Правилами розжига», предписывавших сначала нагнать на установке парку, а уж потом его куда-либо направлять, но кто ж в эти «Правила…» смотрит? Их сочиняли для всех отопительных центров Империи в обобщающем смысле, а реальная жизнь неуклонно требует сугубо дифференцированного подхода. Разумеется, от умных людей – от дураков ей не нужно ничего, даже искреннего раскаяния.

Грация вслух одобрила все мои действия. Правда, время выхода на режим несколько удлинялось, зато мы были гарантированы от возможных гидроударов при выбросе теплоносителя под серьезным давлением.

Зато от надоевшей на начальной стадии работы перепитки не имелось ни гарантий, ни страховок, ни надежной защиты. Нагревавшаяся вода быстро расширялась и передавливала с трудом набранные наши два очка элементарно. Не помогали ни открытая до последнего «рубчика» сгонка, ни все три дренажа. Допускать попадания влаги в паропровод не хотелось, форсировать горение тем более. Мое неуверенное предложение задействовать сливную точку, девушка встретила сожалеющим отрицательным покачиванием – и не просто головы, но и всего корпуса. «Две последовательные задвижки плюс труба большого диаметра. Запросто можем не успеть перекрыться и… и что тогда?» – «Упуск и немедленная остановка, – неохотно признался я. – А разве есть другие возможности, кроме риска?» – «Одна-одинешенькая, но существует. Стой тут, а я добегу до щита и сразу вернусь. Хотя, если ты услышишь мой победный женский восторг, то не сразу…»

Восторгалась она, надо признать, феноменально. Голосовой густоты ей, конечно, не хватало, зато объем легких не уступал знаменитым ловцам жемчуга на критском побережье.

Пока я раздумывал, бежать или присесть, неугомонная восторгательница объявилась сама, волоча под мышкой полузадушенного наладчика Ляптия. Он не мог сопротивляться, ибо держал обеими руками мясистую тарань, из-под оттопыренного плавника которой торчал пластиковый флакон с чем-то желто-коричнево-пузырящимся.

Тоже феномен, даже еще почище. Каким образом сей прохвост сумел отовариться разливным, никуда не отлучаясь?

«Вот! Во всем виноват этот прохиндей! – Грациэлла выдала Василийсу не менее уничижительную характеристику, после чего освободила. – Питание установке он обеспечил максимальное, а в автомат поставить позабыл! И клапан постоянно открыт!»

«Не спорю… кхе-кхе… забыл. Бывает. А вы… кха-кха… почему не проверили? – натужно просипел виновник перепитки и, приложившись к флакону, с облегчением забулькал. – Я ж один как-никак, а вас много! И вообще, мне пора домой. Что от меня зависело, то обеспечено, а потому удаляюсь с чувством исполненного долга. Как и подобает истинному самнитскому римлянину…»

«А ну, римлянин недоделанный, не двигайся! – грозно приказала Грация, притопнув ножкой. – Уровень не держится, а ты в бега? Стой на месте и налаживай!»

«Правильно! Не держится! А ведь отчего? А оттого, что в уровнемерных колонках конденсату еще не набралось! А наберется он часиков за пять-шесть и никак не раньше. Вот тут-то клапан заработает не хуже самых надежных астрономических часов. Ну а ежели и тогда чтой-то вам не понравится, так и подкрутить запросто можно! "Задатчиком" на энергощите. Только потихонечку, полегонечку, помаленечку…»

Ляптий удалился враскорячку, на ходу прихлебывая и обсасывая. Грация окрысилась ему в спину, тихо выругалась и тоскливо подытожила:

«И вот всегда он так. Вместо того, чтобы починить неисправность, лишь подробно объясняет, почему да с чего та возникла. Затем ласково успокаивает сообщением, что это, мол, в порядке вещей. Затем бесследно исчезает. И как раз после его исчезновения у нас и возникают настоящие проблемы…»

Увы, девочка как в воду Тразименского озера глядела. Причем вредная Фортуна повернула свое колесо не сразу, а минут через тридцать, когда Ляптия и след простыл. А до того богиня удачи вполне благосклонно нам улыбалась. Как поначалу и консулу Гаю Фламинию…

Едва главный указатель давления показал четыре очка, мы закрыли дренажи. При четырех с половиной затянули сгонку. При пяти врубили ПНУ – ох, и взревела же она! При семи осторожно пустили пар на водоподогреватель, и давление, конечно же, тотчас рухнуло обратно на пять. Но теперь нам уже не возбранялось резко вскинуть горение, что и было сделано. Еще немного – и мы выйдем на режим.

До конца отмеренного двенадцатичасового рабочего бардака оставалось совсем немного. Грациэлла поплелась переодеваться, я приводил в порядок дежурный свиток. И вдруг наверху что-то раскатисто загрохотало, а потом один за другим с равномерным нарастанием пошли накатывать отрывистые гидроудары.

Впопыхах сломав гусиное перо, я с богохульными проклятиями бросился на второй этаж, но Грация, как и почти всегда, меня опередила. Халатик на ней был расстегнут и лишь перетянут у талии пояском от хитона; кроме того, она прибежала босиком. После бестолковых метаний вправо-влево мы установили источник опасного грохота – им оказался комплекс из нескольких толстых труб возле гидравлического затвора. Все они поминутно содрогались и страшно тряслись.

«Дренажи… Лео, открой все дренажи!» – отчаянно закричала моя напарница. Я оперативно воплотил ее крик в действие, и вскоре колебания нависшего над нами металла, обернутого в несколько слоев стекловаты, затихли. Мы облегченно переглянулись и присели на корточки перекурить.

Большей глупости нельзя было придумать, так как установка внизу продолжала работать без надзора. Закономерным следствием такой беспечности стало дикое завывание сработавшей сигнализации. «Ой! А я защиту уже установила!» – пискнула Грация и страдальчески укусила себя за нижнюю губку.

Кусай не кусай – предотвратить что-либо мы уже не успевали.

Все же я попытался урвать толику благосклонности у ветреной дамочки с Олимпа, любительницы ручных весов и непроницаемой повязки на глазах. Залихватские прыжки через два ограждения с последующим обезьяньим повисанием на трубопроводе холодной воды и мягким кошачьим приземлением сделали бы честь инструктору любого десантного легиона, но вот на конечный спринтерский рывок меня откровенно не хватило. До цели оставалось не более пяти шагов, когда «коромысло» в системе защиты дернулось, и молоточек-отсекатель упал, разъединив рычаги зацепления. Подача горючей смеси в коллектор прекратилась, установка отключилась.

Ничего не оставалось, как бросить злобный взгляд на правое рифленое стекло и определить причину остановки. Она вышла банальной и вполне прогнозируемой: отклонение уровня, на сей раз в нижнюю сторону.

Упуск воды. Не опасный и легко устранимый, но теперь приходилось всё начинать сначала.

Расстроенная Грациэлла даже не стала тратить время на обычную в таких случаях «подтяжку», дабы определить, глубоко ли ушел уровень. Она открыла байпас и немедленно начала усиленную подпитку установки. Так просто это у нее не получилось, и мне пришлось чуть-чуть надорвать предохранительный клапан, чтобы снизить давление пара с восьми до шести атмосфер.

К сожалению, больше ничего позитивного с половины восьмого и до десяти часов вечера нам сотворить не удалось. Хотя бы еще разок стабильно разжечь вредную отопительную конструкцию №1 – тоже…

2

…Горечь во рту от мерзкого табака стала невыносимой, и мои пальцы щелчком избавились от докуренного почти до основания «бычка». Немного изменив позу, я обнаружил у себя за спиной неслышно подошедшую Грацию, которая терпеливо ждала, покуда уставший и раздраженный мужчина малость оклемается.

– Попробуем снова? – тихонько предложила она нерешительным плюшевым голоском. С кряхтением поднявшись на ноги, я проворчал:

– Снова-здорово… А что еще остается? Какой такой-сякой-разэтакий параметр будем уродовать?

– Не знаю…

Я не знал и подавно.

За неполные три часа мы вволю наэкспериментировались как в автоматическом режиме, так и в ручном. Меняли разрежение от минимальных ноль целых пяти десятых единицы до запредельных минус пяти с половиной, уменьшали напор воздуха до несусветной ноль одной, за которой ничего уже быть не могло, кроме аварийного светового и звукового сигнала; открывали задвижки на горелках и плавно, и рывком, и накатом с резким ускорением; ставили кран продувочной свечи в самые невероятные, но отнюдь не эротические позы; зверски мучили установку прокопченным переносным запальником – всё, всё было напрасно! Пламя тускло вспыхивало, держалось жалкие мгновения и внезапно затухало, едва задвижечное маховое колесо в моих руках заканчивало свой продолжительный холостой ход. Лишь в единичных случаях мне удавалось воспламенить воздушно-газовый состав, но всегда только справа. Слева же сквозь узкий смотровой лючок, словно послание из Тартара, неизменно лезла наружу плотная, слепая темнота, непроницаемая для редких всплесков красноватых лепестков огня от противоположной стороны топки.

– Меняемся местами? – робко предложила Грациэлла. Я ничего не ответил и молча занял свою опостылевшую позицию у фронта агрегата. Девушка горестно вздохнула и вяло побрела к энергощиту.

От него и до первой Установки было рукой подать, равно как и до окошка операторской комнатки, через которое мне периодически строила свои томные рыбьи глазки Гриппия-младшая, очень похожая на розовую, ухоженную свинку в безвкусном шерстяном хитоне ручной вязки. Сидевшая рядышком на диване, ее почтенная родительница Гриппия-старшая имела гораздо более заматеревший свинский облик – нежненькая розовость давно уже перешла в нездоровую багровость, а хорошо заметные усики над верхней губой порядком поседели. Что же касается комплекции, то здесь у обеих дам схожесть была полнейшая, а общий вес бодро уплывал за десять аттических талантов и останавливаться на этом явно не собирался. Мидийские соевые конфекты величиной с ладонь, и галльские медовые бисквиты (ежедневно и в изобилии) уверенно делали свое черное дело, но мамаша с дочкой так привыкли к глянцевой черноте шоколадной глазури и заварного крема, что сей мрачный цвет их нисколько не тревожил. Вот и сейчас они безостановочно гоняли кок-чаи под купленную выпечку, сплетничали и мало обращали внимания на двух потных и замученных страдальцев, мечущихся в центральном зале поистине с сизифовой продуктивностью. И возразить по существу нашим госпожам хавроньюшкам было нечего: в аварийной обстановке смены не передаются и не принимаются.

Вот Шурейры это не касалось – в ее фильтрованном хозяйстве царил полный порядок. Мавританке не возбранялось удалиться на покой сразу после прихода сменщицы, что она с удовольствием и сделала. Аж еще в половине восьмого.

– Готово? – крикнула Грациэлла, выглядывая из-за огромной Главной задвижки и усиленно дуя себе на челку, липнувшую ко лбу. – Как вентиляция?

– Нормально! Уменьши разрежение до минус двух с половиной!

– А оно в автомате, Лео! Иначе я могу не успеть среагировать, когда его начнет мотать!

– Понятно… Ну, помоги нам Гефест-Вулкан! Включай запальники… три-четыре!

Грация кивнула и исчезла за щитом, а я в который уже раз торопливо открыл краны на зажигатели. Тотчас раздался громкий стрекот, проскочили две длинные искры, и вспыхнуло еле теплящееся фиолетовое пламя. И опять лишь справа.

Я от души плюнул на дурацкое «реле времени» и пробормотал несколько нехороших слов по адресу равнодушного нам Бога. Кашлянул и прибавил преомерзительное выражение из арсенала ругательств фракийских егерей – специально для наладчика Ляптия. В Колизей бы нас, на Арену… Я представил Грацию, затянутую в блестящую лайковую кожу, с шипастыми бичами в руках; себя с трезубцем и гладиаторской сетью, и корявого Васичку – раздетого догола и прикрывающего тощей воблой свое срамное место. О, мы бы ему показали! Не до смерти, конечно, но чувствительно и запоминающе…

Нет, я мог разжечь правую горелку, но что толку? На одной ведь не поработаешь. Строжайше запрещено.

Я стоял и равнодушно смотрел, как красиво вспыхивают и гаснут в топочной темноте холодные золотистые искры. Благодаря стараниям Грациэллы, которая без устали щелкала и щелкала на щите тумблерами. Вот трудяга… Пора кончать эту производственную трагикомедию и вызывать «аварийку».

Золотые осколки сверкнули перед моими глазами в последний раз и пропали – напарница поняла, что напарник принципиально бездействует. А я тщательно перекрыл смесительные краны, повернулся спиной к теплой громаде из побеленного огнеупорного кирпича и подумал, что курить-то надо бросать. Наркотик всё же. Да и успокаивать таким способом нервы малодушно, а портить легкие за собственные сестерции глупо…

Грация появилась передо мной почему-то с виноватым видом. Мельком заглянула в лицо, поспешно отвернулась и тихо стала рядом. Закурила «Руины Карфагена», жестом предложив и мне. Я покачал бородкой в отрицательном смысле, а затем протянул руку с положительным намерением. Размял не очень-то сухую папируссу и задымил не хуже пограничной сторожевой башни.

– Знаешь, мне пришла на ум типично триполитанская пословица, – глядя прямо перед собой, молвила девушка. – «Если жизнь подсовывает вам лимон, то старайтесь превратить его в лимонад». Мило сказано, правда?

– Милее некуда. Лимончика-то мы нынче предостаточно накушались, а вот с превращением терпкой кислятины в прохладительный напиток такие проблемы… Не чародеи ведь и не маги халдейские! Не пора ли обратиться к услугам профессионалов?

– Вызвать помощь? Я согласна-согласна, только давай напоследок сделаем еще одну попыточку, а?

– Смысл? Боги нам сегодня не симпатизируют…

– К сожалению. Но в таком случае не попробовать ли подольститься к их основным конкурентам?

Я с интересом обсмотрел эту, в общем, бесхитростную деваху, которая порой вела себя как посвященная. Да, она умела конструировать статичные Миры, чем меня и увлекла, но создавать перспективы? Что-то новенькое.

– К прямолинейно мыслящим титанам опасно обращаться даже за обычным благословением, – не без назидательности заметил я. – Какую конкретную пользу можно извлечь из опаснейшего сочетания безмерной силы и надмирной наивности?

– Когда человеку требуется незримая поддержка верховных существ, то ему изначально следует отказаться от меркантильных мыслей! – это было тоже выдано с изрядной долей поучительности. – Высшие крайне неодобрительно относятся к корыстным желаниям низших. Поэтому замена внутреннего возбуждения на душевный покой – лучшее, на что стоит надеяться.

– Занятное рассуждение… И кто из упертых правдоискателей у тебя на примете? Атлант, Идас, Хирон?

Грациэлла выпрямила стан, отвернулась и проверила, до конца ли застегнут ее халат. Потом спокойно сказала:

– Есть неглупое мнение, Лео, что никогда не нужно путать Божий дар с яичницей. Я бы добавила сюда и рекомендацию для начала хотя бы научиться отличать глазунью от омлета.

– Последнее давно умеем, – добродушно поправил я, понимая, что невольно Грацию чем-то задел. – А все же хотелось бы знать, для какой рискованной операции нам срочно понадобятся некие моральные достоинства титанов? И в качестве основного – хладнокровие?

Грациэлла очень обстоятельно огляделась по сторонам и понизила голос. Вначале я думал, что так она поступает, когда сильно волнуется, но вскоре убедился в своей ошибке. Оглядки и понижения делались исключительно для возбуждения внимания собеседника. И в большинстве случаев не напрасно.

– Если противный левый запальник не желает нам помогать, то придется обойтись и без него! – на одном дыхании выпалила девушка и снова таинственно оглянулась. – Можно попробовать разжечь одну горелку от другой, и если повезет… Ой, да что я такая мнительная! И безо всяких проб отлично получится! У бабушки Мелении получалось. Правда, не в нашем отопительном центре, а в другом, промышленном.

Я задумался. Технология предложенного нарушения инструкции была мне понятна и в принципе нареканий не вызывала. Воспламенить горючую смесь способен любой внутренний источник огня, расположенный над точкой выхода. Или в непосредственной близости от нее. И еще: он должен быть достаточно мощным, даже с запасом.

Последнюю мысль я высказал вслух, завершив ее знаком вопроса с утвердительным оттенком. Со мной быстро согласились и даже выразили требуемый запас точной цифирью.

– Ого, 50 единичек? Свыше четверти от всего возможного? Резко, внезапно, вдруг? А не многовато ли? Если горение почему-либо прекратится, то…

– …то бояться все равно нечего! – самоуверенно закончила Грация. – «Отрыв пламени» опасен лишь при раскаленной топке – вот тогда на среднем давлении и малейшая искра способна спровоцировать взрыв. А внутри-то у нас почти холодок!

– Не у нас, а вот у этого каменного чудища, – я отечески похлопал установку по запыленной тонкой трубе не известного мне назначения. – Однако, ты страдаешь излишней оценочной категоричностью, чересчур оптимистична в прогнозах… что там еще? Ага, неточна в простейших расчетах!

– Ответные предвзятые упреки? Бессознательная мстительность капризного мужчины? Усталого и разобиженного на весь белый свет и на меня в придачу?

– «Отнюдь!», как возразил бы некий римский сенатор из старого анекдота. Я стоически душевно не взбаламучен, полон средневозрастных сил и по-крестиански обожаю окружающий мир с тобой лично в качестве его лучшей составляющей. Заметила, какие сложные комплименты я умею отвешивать?

– Заговариваться ты начал, и ничего кроме. Впрочем, я готова принять твою тройную похвальбушку за чистый серебряный денарий!

– Что за ловкая госпожа! Разводит костерок, раздувает пламя, подкидывает в изобилии дровишек, а потом деловито отряхивает ручки и преспокойно объявляет: самое трудное сделано. Вам остается всего-навсего сигануть с завязанными глазами…

– …и без какого-либо риска для храброго господина! – гордо подытожила Грациэлла и вдруг сменила вызывающий тон на жалобный: – Лео, ты должен выручить бедную, слабую, замученную женщину! Она уже не в состоянии не только зайцем скакать через пылающие препятствия, но и обходить их по периметру черепашьим шажками!

Я удовлетворенно хмыкнул и обеими руками порылся в бороде в поисках кончиков усов, которые не мешало бы подкрутить. И чем это родовитая девица Грация Секунда в свое время не устроила захудалого плебея Воввия Гракова, спрашивается? По-моему, в качестве жены она близка классическому античному идеалу. Афинскому, разумеется.

Поняв, что я согласен экспериментально разобраться со сложной ситуацией, Грациэлла заулыбалась. Заботливо отряхнула рукав моего халата от пыли и перед тем, как вернуться к щитовой, все же настойчиво повторила:

– Не меньше сорока пяти, Лео, не меньше! Иначе возможен…

И она единожды соединила ладони с неприятным, сухим стуком.

Ободряющее напутствие, нечего сказать! Только громовых спецэффектов нам и не хватает для полноты ощущений. Да при свидетелях!

Бездарно я соображаю поздними вечерами. Псевдоопасность углядел, а реальную угрозу проворонил. О которой и крепкий задним умом Эпиметей, незадачливый супруг печально известной Пандоры, догадался бы. Коли мгновенного воспламенения не произойдет, а топка окажется загазованной, то взрыва в миниатюре, именуемого «хлопком», не миновать. Самое лучшее, если полетят откидные петельные клапана, ну а самое худшее… Но и «лучшего» за глаза хватит, чтобы лишиться работы.

Нет, я точно тупею с каждой минутой! Только что сам важно рассуждал о необходимости мощного источника огня да с запасцем. Неужто старею?

– Готов, мой герой?

– Готов! (О, Прометей-Промыслитель, сын Япета и Климены, да не минует нас милость твоя…) Принцесса, врубай!

Щелк-щелк!

Жало правого запальника окружило трепещущее фиолетово-синее кольцо; слева же опять ничего, кроме мрака. Но таковым и было условие задачи.

Лады, быстро ставим в рабочее положение рычажки клапана-отсекателя – ну, сила-сноровка, не подведи… есть, bien! Лихорадочно сбрасываем пустой ход правой задвижки… треск, гул, вспышка! Sehr gut, с подготовительным этапом справились, пора постепенно увеличивать горение. Так, пятнадцать… двадцать пять… тридцать… сорок пять… пятьдесят… хватит? Нет, еще чуток и – forward!

Очередной осточертевший мне холостой ход теперь уже задвижки левой, трусливая пауза перед решающим усилием… Ругань про себя и о себе, рывок – вот она, новая долгожданная вспышка!

Ослепительная.

Ва-а-уу, как больно!

Я не успел ни отскочить, ни хотя бы отшатнуться. Очевидно, мой призыв к мятежному титану долетел до слуха самого Апполона, и ответ, доставленный солнечной стрелой завистливого Бога, мне не понравился.

Или на миг снова ожило воспоминание о лагере Фредр-эд-Гейбр? Подожженный овечий хлев, придавленный горящим бревном Парис, издевательские выкрики снаружи…

Сейчас мою шкурку спасла обильная растительность на лице. Правда, ей самой основательно досталось, но ведь для того и отращивали! В качестве защиты, стало быть. Зимой от морозного ветра, в других случаях – от других случаев…

Прилетела, как на крылышках, радостная Грациэлла; с ходу унюхала приятный аромат горелой синтетики вкупе с паленой человеческой шерстью – и в момент лишилась и летучести, и оживления. Присмотрелась к шкалам жидкостных указателей горючего, уронила руки и жалобно простонала:

– Леонтиск, Леошенька, ну разве можно так? Шестьдесят-то зачем?

– Затем… затем, что береженого все берегут. И Крониды, и Ураниды… – через силу прогудел я перекошенным от боли хавальником. Облизнул растрескавшиеся губы и почувствовал себя совсем плохо. Сдуру вытер рот рукавом – стало хуже некуда.

Вдобавок пламя, стремительно вырвавшееся из смотровых лючков по причине сверхизбыточной подачи топлива, не только жестко омыло жаром мое лицо, но и лизнуло связку Ляптиевых проводов, неряшливо заткнутых промеж запальников. Их пластмассовое покрытие, перемотанное грязной изоляцией, вовсю дымилось и воняло.

И все же прогресс был очевиден! После многих часов сплошной невезухи, нервотрепки и бестолковщины нам удалось сделать главное: разжечься. Оставалось повторить запуск всего остального – пусть кое-как, с грехом пополам, это уже дело четвертое. Ненадежная работа механизмов не могла служить причиной для отказа принимать смену. Лишь бы они хоть как-нибудь вращались и гудели…

3

…Заткнулись мы опять на этом самом долбаном труботрясении возле гидрозатвора, что на втором этаже. Услышав оглушительное: «Бам! Бамм!! Бамм-м!!!», я снова ринулся откручивать дренажные вентили, и (мистика? суеверие?) возле тринадцатого из них, косо повисшего на паровой секции одного из резервных водоподогревателей, лютая боль в левой увечной ноге меня таки подрезала. Беспощадно и чисто, словно острый секач сухой тростник.

Я рухнул всей своей тяжестью куда-то вбок и если бы не сумел ухватиться обеими руками за невесть кем и когда поставленную у стены арматурною решетку, выполнившую роль примитивного амортизатора, то изувечился бы очень качественно. О врожденной реакции речь не шла: мне просто повезло. Я дотянулся, было до чего дотягиваться – вот и всё.

Решетка устояла и не опрокинулась вместе со мною на зазубренные окалины металлического пола.

Грациэлла обнаружила меня минут через пятнадцать на том же месте и в полугоризонтальном виде. Отнюдь не в безмятежном, хотя я и опирался локтем на рулон рубероида, словно богатый эллин на подушку своего ложа-клинэ во время симпосиона…

Мы были знакомы достаточно давно, чтобы не скрывать свои слабости друг перед другом. Объясняться тоже не требовалось, равно как и задавать наводящие вопросы. Впрочем, главное не возбранялось уточнить, но лишь взглядом, что памятливая девушка и сделала. Подметив мое отрицательное верчение головой, она почти сразу же удалилась, нервно подергав острым носиком.

Выждав немножко, я слегка поэкспериментировал со своей предательской конечностью. Сгибалась она, в общем, нормально да и круговые вращения выполняла достаточно свободно, а вот что касается основной опорной функции… К полузабытым, а сейчас вновь воскрешенным в памяти мучениям от жестокой судороги, испытанным в ясное, холодное утро, когда я, спасаясь от погони, вынужден был преодолевать вплавь речные воды горного Эхнамнитона, добавилась необъяснимая, паническая уверенность в том, что при мало-мальски серьезном нажиме на ступню ее кость не просто сломается, а рассыплется в прах. И даже короткого хруста не последует.

Терапия здесь имелась одна – полный покой на пару часов. Короче говоря, хромец-неудачник временно выбыл из строя.

Я не ожидал, что Грациэлла быстро возвратится, и был озадачен, когда ее тень возникла в боковом проходе, ведущем к моему «ложу». На локтевом сгибе правой руки покачивалась вместительная корзинка, закутанная в плотную серую ткань.

Дальнейшие события показали: хотя запас терпения у моей жизнелюбивой труженицы и выглядел безграничным, порой он иссякал со скоростью выкипающей воды. И реальные бунтарские замашки ей были свойственны куда больше, чем разным горластым бездельникам из базарных трактиров и портовых таверен. Настоящий протест всегда подтверждается только немедленным деянием.

Осторожненько переступив через мужские колени, Грация уселась прямо на теплый пол и вытянула свои полуобнаженные ножки далеко за мою спину. Такая поза валета предохраняла ее от случайных нескромных взглядов, а мне позволила целиком сосредоточиться на содержимом загадочной плетенки.

После того, как была снята и отброшена потертая серая фланель, моя нижняя челюсть плавно отъехала книзу от удивления, а язык начал обильно увлажняться от пробудившегося чувства голода. Явленное мне дивное диво вполне способствовало возникновению зверского аппетита да в придачу включило автоматику движений рук, которые с необыкновенной сноровкой начали принимать и устанавливать где попало глиняные мисочки с квашеной капустой, маринованными огурчиками и солеными помидорами, а также плоские блюдечки с тонко нарезанным салом, соленым сыром, сосисками и салями. Кус деревенского каравая из кукурузной муки, размером с добрый камень, отменно вписывался в сей гастрономический натюрморт, ибо всё было приготовлено по-домашнему и без затей.

– К сожалению, основную заедаловку придется глотать тоже холодной! – напористо заявила Грациэлла, водружая на мой живот тяжелый горшок с изогнутой ручкой, похожий на греческий арибалл. – Держи. Разогревать недосуг, сам знаешь.

– А что это в нем округло перекатывается? – осведомился я, встряхнув грубо обожженную, без росписи, посудину. Ответили мне не сразу, а лишь после того, как шумно смешали себе какой-то подозрительный коктейль. Галльский прононс был, по-моему, излишне гнусавым:

– Pommes de terre en robe de chambre.

Заметив мое огорченное непонимание, небрежно пояснили:

– Ну, картоха «в мундире»…

И залпом осушили свою высокую кружку.

И уставились на меня мученической физиономией персонажа картины «Коварный удар в кулачном бою на Олимпийских играх» из легендарного цикла «Фаюмские портреты»: выпученные и застывшие глазища, багровая от прилившей крови кожа и по-рыбьи раззявленный рот, трагически не способный ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Я деликатно кашлянул без какого-либо намека – мой культурный кашель тут же попытались повторить, однако даже вульгарного вороньего карканья не получилось.

Завладев оставленной без присмотра корзинкой, я заглянул в ее нутро и обнаружил там маленький бомбилий с некогда густо засмоленной пробкой и стеклянную банку, фирменная наклейка которой вместила тьму информации рекламного толка. Самая нужная надпись «Персиковый нектар» чернела поперек основного текста на узенькой полоске.

Солидно подвигав плечами, я взвесил оба сосуда и опорожнил меньший в больший. Взболтнул хорошенько и рассудительно изрек:

– Поскольку ты все-таки осталась жива, я тоже испробую…

Испробовал. С трудом удержался от хамского занюхивания рукавом и посмотрел на свою алконавточку не без чисто мужского уважения.

Да, как говаривал кумир молодежи Эпикур после пятой чаши: «Жаль, но всех разновидностей Вакховой влаги нам отведать не дано!» Закусив фаршированными маслинами и налив очередную дозу, он обычно добавлял: «Однако нужно к тому стремиться!»

Вот только процедура разбавления водой в пропорции две к трем – нет, это не по-ромейски. Устаревшая греческая традиция. Да и мне не стоило смешивать с соком. Подпортил отменный продукт.

Подумав, я выдал ему следующий сертификат качества:

– Первачок двойной выгонки, не меньше. Почти бочковой крепости…

И с достоинством употребил по назначению сочную, кисловатую капустку.

Грациэлле такой подвиг был пока не под силу, и она осталась обездвиженной еще на минутку-другую. Затем, не глядя, быстро-быстро зашарила ручками по расставленной посуде, покуда случайно не проткнула ногтем огурцевидный соленый томат. Окунула его в какой-то рассол, превратив таким образом в моченый, и по немыслимо ломаной линии донесла до своего рта. Положила на язычок, раздавила пальцами… И наконец решилась на глоточек – удачный, без отторжения.

А дальше всё пошло по накатанной.

Отведав того-сего-другого-третьего, мы справились с желудочным жжением, причем Грациэлла выглядела, как и вначале, боевой и решительной. О чем наглядно свидетельствовало ее желание поскорее повторить.

Мое сознание не возражало. Больная нога такое развитие событий вообще только приветствовала. Анестезия, как-никак!

– Если скажешь, что всё это великолепие из твоих секретных запасов, и что в недрах близлежащих холмов скрывается потайной погребок с консервированной снедью в ассортименте, то не поверю, – многозначительно шамкнул я, завязнув зубами в оплывшем сале. Грация ответила куда внятнее и агрессивнее, ибо почти прожевала твердый ломтик сыра:

– Я похожа на слабоумную? Или, может скажешь, на пи-я-нень-кую?! Хорошо-хорошо, это равномерное покачивание ушами мы согласны принять за извинение… Но! Прошу учесть! Никакого чуда и никакого криминала!

Тут она замолчала и снова замерла с отсутствующим видом – я ее не торопил. Хотя бы потому, что заедал некондиционную свинятину этими самыми помм-де-террами. Увы, не просто холодными, но и невкусными.

Пока я размышлял, сказануть о том или не сказануть, меня опередили удивленно-радостными восклицаниями:

– Невероятно! Фантастично! Такая энергия разлилась по жилам! Кайф!!

– Это на языке вдумчиво пьющих людей называется пробрало, – заметил я и, поколебавшись, раскидал в кружки по третьей порции самогонно-персикового коктейля. – Явление, наукой еще не достаточно изученное. Бывает лишь раз в течение всей гулюшки да и то не всегда. И не у каждого.

– Значит, на мою особу снизошла Дионисова благодать? И я избранная? За это крайне необходимо принять! Дззанн!

Приняли, естественно, – для того ведь и насыпали. И с мощным хрустом закусили. Этими… как их там? Сами… Нет, соси… В общем, салями-сиськами или чем-то подобным. Продолговато-коптильным. В кожуре.

А ведь хорошо, что девка напомнила о тосте! И в самом деле, сколько же можно кирять, не чокаясь?

– Между прочим, за пьянкой и обжоркой мы позабыли о возлияниях Богам, – мимоходом заметил я и для убедительности икнул. Тоже икнув за компанию, со мною напрочь не согласились:

– Как можно? Где, я вас спрашиваю, жизнедеятельная продукция виноградных лоз? Нету у нас ее тут! Только двойная-перегонная. А Боги такую гадостную прелесть не употребляют!

– Думаешь, они разборчивы? В наши-то смутно-безверные времена?

– Диана с Марсом, вообще-то, способны. Та еще парочка! Одна – лесная гуляка, вторая – полевая вояка…

– Позволь тебя поправить: второй. Второй полевой вояк – вот как надо. Ты уже пьяна.

– Не совсем. Нет, если закурю – тогда точно свалюсь. Но я не буду.

– Правильно. Верно. Полностью солидарен.

– Умничка! И все равно, нашим первачом я бы туда-сюда не брызгала. Ввиду его непреднамеренной халявности. Как и ужина.

– Ага! Я начинаю догадываться. Неужели Король тривиально позабыл запереть свой кабинет вместе с недокушенными яствами? И ты этим воспользовалась? Нехорошо…

– Paroles,paroles,paroles2… Слушай, а тебе не кажется, что мы чуточку позабыли про работу? Разливай покамест по четвертушечке, а я сбегаю и проверю.

– А как насчет наоборот?

Грациэлла развязно показала моему носу свой язык, а ноге – кукиш, после чего вскочила и вихляюще упрыгала куда-то, куда-то… в общем, правее, правее. Очень похожая на поддатую египетскую цаплю.

С натугой опершись сальными ладонями о составленный на пол псевдоарибалл с обмундиренной картошкой, я кое-как принял исходную позу этрусского танца «Вприсядку» и стал полностью неотличим от перебравшего этруска. Положил руки на верхнюю часть арматурной решетки и, помедлив, плавно выпрямился. Правда, со стороны это могло выглядеть несколько иначе. Например, жалким старческим перемещением зада на две точки выше и на одну вперед…

Дальнейшие осторожные испытания собственной ходовой части показали, что передвигаться неспешными шагами я могу. А вот прочие способы борьбы с земным тяготением были мне категорически противопоказаны. По крайней мере, на неделю.

Чего бы я ни дал за Гермесовы крылатые сандалии! Или за овладение мистической техникой левитации. Хотя какие-такие ценности я готов предложить взамен?

Лукавите, господин хромой офицер! Лицемерно лукавите даже наедине с самим собой. Эквивалент-то желаемому найдется. Конечно, при условии, что рука не дрогнет перерезать горло одному неудобному старикашке, некоему всаднику Максимию Лунию. Чтобы оборвать все нити. Но разве чужая кровь – такая уж непосильная плата за свободу? В итоге бытие можно кардинально изменить и без вмешательства Богов и мистики…

Похоже, Грация тоже мыслила в этом направлении. Вернувшись нетвердой походкой всё той же нетрезвой александрийской цапли, она возбужденно сообщила, что обстановочка внизу тип-топ! И посредничества сверхъестественных сил не потребовалось: хватило точного прогноза милейшего Васички Ляптия. То ли этот самый его конденсат доверху набрался, то ли наоборот полностью слился, но только уровень в установке сейчас поддерживается строго автоматически. Еще немного – и мы в очередной раз вылезем на режим! И уж больше с него ни за что не слезем…

– Представь себе, именно наш пронырливый Василийс первым наткнулся на незапертый Королешкин кабинет! – поведала она и занялась бессистемной уборкой. Вдоволь позвякав мисками и тарелками, девушка пояснила:

– Он честно взял только свое обожаемое пиво…

– А мы нагло остальное, – хмыкнув, докончил я. – Подгребли объедки с хозяйского стола… Чего ты зубки скалишь?

Грация прыснула в горсть и едва не уронила плетеную емкость, впритык забитую посудой с остатками воровского пиршества. Немедленно вручив ее мне и обретя свободу жестов, она почему-то вскинула сразу оба указательных пальца, затрясла ими и начала с заезженного, мещанского вступления: «Слушай и запоминай…»

Запоминать особо было нечего, ибо полезная информация укладывалась в простенькую схемку. Шурейра по указанию Григория Саблюния наготовила из принесенных им продуктов столько калорийной жратвы, что хватило и ему с приблудной немчурой, и нам с продувным Ляптием, и осталось еще на завтра-послезавтра. Самое главное: та дармовщинка, которую мы с вожделением слопали, была утащена Грациэллой с холодного подоконника в нетронутом виде и под понятие «объедки» никак не подпадала. Скажем так – «прикосновенные запасы»…

Поскольку расплатиться чем-то материальным за плохой поступок не представлялось возможным, я решил наказать себя неслыханным для патриция унижением и отправился с корзиной в охапку на место преступления. Следы заметать.

В распахнутом для всеобщего обозрения кабинете Королька среди нормального ералаша там и сям красовались типичные признаки закрытого мужского застолья – вконец залапанные порнографические папирусы вместе с мусором органического и неорганического происхождения. В самом невероятном оформлении. Вонючий скелет селедочного хвоста, торчащий из цветочной вазы, остатки крупно порубленного банана на пушистой с начесом ткани, в которой нетрудно было опознать зимнюю портянку… Табачного пепла на прожженной скатерти накопилось куда больше, чем просыпанных пряностей, а для уборки груд разнокалиберных окурков не мешало бы обзавестись совком. Впрочем, наведение даже косметического порядка не входило в мои планы – напротив, я собирался этот скучный кавардак всячески усугубить и разнообразить.

Одно удивляло: неужели у нас в гостях побывали представители той самой педантичнейшей нации, чья житейская дисциплина стала притчей во языцех? Говорят, что из собранных за неделю хлебных крошек они по пятницам варят так называемый «истинный суп» – символ бережливости! С ума можно сойти.

Хотя один крестианский дьявол знает, как ведут себя нетрезвые образцовые аккуратисты в домашней обстановке. И поэтому нет оснований не доверять умнейшему Луцию Аннею Сенеке, с грустью писавшему: «Мы живем так, что внезапно увидеть нас – значит, поймать с поличным…»

Горькая истина! Тем более, прозвучавшая из уст обладателя состояния в триста миллионов сестерциев.

Однако довольно мешкать.

Стоявшая передо мной задача была на редкость проста, но требовала определенного внимания. С помощью двузубых деревянных вилочек я принялся выуживать отовсюду кусочки нетронутой еды относительно товарного вида и чинно раскладывать их на чистых прозрачных тарелочках, которые затем выставлялись на подоконнике. После получасовых усилий там выстроилась стройная шеренга из закусочек в миниатюре. Сальце располагалось строго по ободку, шпроты в рядочек, маслята кучкой, пикули горкой, вареные яйца пирамидкой, тефтели внавалку – одним словом, всё смотрелось как на подбор, свежак свежачком. Во всяком случае, не надкусанным.

Образовавшиеся значительные пробелы на столе я равномерно заполнял пищевыми отходами из принесенной корзинки и вскоре опустошил ее полностью. Вытер руки о чью-то нарисованную порно-задницу и брезгливо чихнул.

Оставался сущий пустячок – дверочку запереть. Чтобы назавтра господина Григория не мучили пароксизмы угрызений совести: мол, и как же это он умудрился легкомысленно бросить на произвол судьбы святую святых стратегического отопительного центра?

Нервишки забывчивого руководителя лучше поберечь. А заодно и провести небольшое частное расследование.

Выйдя в коридор, я присел перед замком, вгляделся, присвистнул – и тихонечко замурлыкал скифскую блатную песенку:

Раз безлунным вечерком

Вышел на гулянку я

С финкой, «фомкой» и дружком

К магазину Янкеля…

Не было смысла даже прибегать к помощи увеличительного стекла, чтобы отыскать характерные прерывистые царапины на металле – длинный, плоский засов находился в положении, которое так и просилось под определение «нефиксированное». О, Боги, ну до чего же всё по-нашенски, провинциально!

Оказывается, Ляптий – отменный взломщик. Хорошо, завяжем в памяти узелочек.

Спуститься в раздевалку и вернуться обратно заняло неодинаковое время – меня отвлекло неравномерное колыхание пламени лестничных светильников, словно сюда через поры каменных стен вдруг проникло могучее дыхание Эола. Самый верхний факел на секунду погас, затем загорелся, снова потух и вновь вспыхнул. Возможно, фитиль засорился или масло заканчивается…

Подумав, я перекрыл к нему подачу горючей смеси и отошел. Почему-то на цыпочках.

Универсальную отмычку, примененную Васичкой при вскрытии, мне заменило тонкое «перышко», сохранившееся в моей оружейной коллекции еще со времен улично-дворовой молодости. Его узкое острие вошло в отверстие для ключа и с неприятным скрежетом начало там поворачиваться. Нащупав нужный паз, я сильно изогнул лезвие и, рискуя сломать, нажал.

Ничего не вышло. С трудом вспомнив, кого именно из Олимпийцев воры и грабители считают своим покровителем, я вознес молитву Гермесу-Меркурию на предмет чудесного появления самой свеженькой смазки в запорном механизме. Если честно, то я был ментально согласен на всё, что угодно, кроме роковой ржавчины.

Удивительно, но наверху меня услышали, причем как раз в тот момент, когда я уже готовился капитулировать во избежание поломки своего «веселого инструмента». С коротким, чмокающим звуком запор скользнул вправо по желобку до отказа и замер в крайнем положении. Теперь оставалось лишь мощно встряхнуть дверь – и попавшая в ситуацию «ни да ни нет» стальная пружина просто обязана была определиться.

Собравшись с силами, я любовно облапил дверную коробку и с оттяжкой подал ее на корпус. Замер на секунду, прислушавшись, а затем повторил процедуру с редкостным мускульным усердием. Уловил желанный щелчок и скромно улыбнулся.

Вообще-то, полезнее было вести себя еще на порядок скромнее и совсем не оскаливать самодовольную пасть, но я не сдержался, за что и схлопотал от кого-то из Гермесовых сановных недоброжелателей. Прямо по всклокоченному остатку утренней прически. Приличным куском отвалившейся сверху штукатурки. С доброй жменей побелки в довесок.

Хорошо, хоть шишак не вскочил. Впрочем, это еще не факт – стоит хотя бы вспомнить развитие абцесса у Локисидиса…

Я ожидал, что Грация непременно подметит мою воробьиную встрепанность, ибо оглаживаться пришлось второпях, но подобные мелочи сейчас ее не занимали. Столкнувшись со мной в узком проходе между толстых цилиндров запасных водоподогревателей, она воткнула в мое плечо свои отполированные коготки и загробным голоском поинтересовалась:

– Можно я выругаюсь матом вслух?

Да, это она умела. Однако к подобной экстремистской постановке вопроса я готов не был, поэтому отреагировал с минутной задержкой. И в полтона:

– Не советую. Как утверждают дельфийские оракулы и подтверждает римская статистика, первейший признак подлинного старения женщины – это тяга к употреблению неприличных словечек в присутствии мужчин.

– Правда? – удивилась Грациэлла и слегка отшатнулась, по-прежнему с нацеленными на меня заостренными пальчиками. – Возможно, это касается лишь простолюдинок базарного образа жизни?

– Увы, аристократок тоже. Родовитых, образованных и рафинированных. Так что делай выводы.

Перспектива преждевременного психосоматического дряхления заставила мою напарницу отказаться от намеченной публичной ругани. Но свербило у нее внутри все-таки здорово, что и отразилось в просительной фразочке:

– Но шепотком-то не возбраняется?

– А разве это уже не делалось в мое отсутствие? Экспрессивно и с вариациями?

Девушка согласно моргнула и опустила наконец свой атакующий маникюр. Вздохнула и выдохнула. Плюнула и почти попала в ни в чем не повинного коричневого сверчка, неосторожно пересекавшего наше межтапочное пространство. Я поспешно оттеснил беднягу в затемненный уголок, отечески обхватил набиравшую новый запас слюны бедняжку за вздрогнувшие плечи и начал выспрашивать о ее бедах.

Сглотнув и откашлявшись, Грациэлла как-то по-хитрому извернулась – и в итоге уже я оказался подцепленным ею под локоток. По сложному маршруту, проложенному среди огрызков синевато-черного взрезанного металла и груд грязной стекловаты, меня живо доставили в захламленный тупичок за регулятором подачи пара на бак-накопитель и расположили в живописной позе «Дивлюсь я на небо». Сами встали напротив, подняли руки и развели их циркулем. Энергично потыкали вверх сначала левым кулачком, потом правым и прокомментировали:

– Стучало у нас во-он там! Из-за того, что было перекрыто во-от тут!

– Как догадалась? – угрюмо спросил я, чувствуя некую подоплеку этого разоблачения. – Надо же, какой неприметный вентилёчек…

– И вдобавок не из нашего хозяйства! Он необходим для полной консервации всех конденсатных линий во время ремонтных работ. И его не смеет трогать никто, кроме бригадира!

– Значит, сей козел в отставке…

– Гиена, скунс, крыса! Вы-ху-холь! Овцебык!!

– Начала уверенно по нисходящей, и вдруг поворот оверштаг? Давай уж остановимся на моем варианте… Итак, вонючий пегий козлище по имени Гаммий после окончания всех производственных непотребств, учиненных его камарильей, просто-напросто позабыл открыть одну из важнейших открывашек? И поступающий под нешуточным давлением конденсат, которому некуда деться из системы, пытается, ясный перец, эту самую систему снести под корень… Впечатляюще!

– Специально! Филиппий соорудил пакость специально! Наверняка же знал, что мы не удосужимся проверить!

– Так ведь и не удосужились…

Грация едва не задохнулась от возмущения:

– Лео, ну ты и даешь! Если начнем подсчитывать количество запорной арматуры на обоих этажах, то за полусотню перевалим! А использованный мною метод исключения годится лишь после того, как подлое пакостничество уже состоялось!

– Понял, пани, прошу пардону… «Вот дрянь, которую подстроил Фил» – нарвались все-таки! Знаешь, а я передумал. Хочешь звучно его обложить – давай. Сейчас уши заткну и…

Грациэлла так шустро зашевелила губами, что мне удалось расслышать первую бранную фразу. Как и следовало ожидать, наикрутейший разнос начался со смачной характеристики, выданной по адресу Гаммиевой мамаши…

– Если из произнесенного была хоть половина непечатного, то тебе позавидует любой боцман на всем имперском флоте! От Британики и до Понта Эвксинского! – громко объявил я, когда она закончила. – Как насчет традиционного промывания ротика после установления рекорда по сквернословию?

Грациэлла закрыла лицо руками. Потом немного их развела, выглянула, смущенно хихикнула и снова надежно спряталась. Я разухабисто обнял ее за талию со скольжением к бедру (никакого протеста) и повлек за собой к месту недавней нашей гулянки.

4

К сожалению, освежиться без проблем не получилось. Едва мы достали остатки снеди и занялись ее сосредоточенной дележкой, как со стороны западной лесенки до нас донеслись снисходительно-визгливые претензии:

– Эй, пропащие! Смену-то сдавать намерены али как? А не то ведь мы и уйтить могём!

Куды уйтить-то, дура? Поселение «Новый Колизей», где ты с доченькой по недоразумению прописана, отстоит от Учреждения аж на восемнадцать миль! Общественный транспорт вот уже полчаса как на приколе, а на личный вам вовек не заработать…

Меня так и подмывало высунуть голову из-за трубы и в свою очередь ответить отбойными словечками, но Грация оказалась не в пример разумнее. Мгновенно разгадав мое стервозное желание, она решительно сгребла уже поделенное обратно в кучку и, бойко щебетнув: «Быстренько за нас обоих распишись и прибегай за третью установку…», улизнула. Я заметил, что застежка в самом низу ее халатика случайно раскрылась, и перевел взгляд на свою. Подергал – даже не рыпнулась. Вздохнул, встряхнулся и вышел навстречу горластой свиноматке с данным ей по недосмотру Богов людским именем «Гриппия-старшая».

Ее туша занимала три ощутимо прогнувшиеся ступени (если хрюкнет еще разок от души, то проломит), и было издали видно, что начаевничалась она от пуза и до плеска. Я не смог отказать себе в удовольствии и поманил пальцем – на лестнице невразумительно запротестовали, но все же двинулись на подъем, раздвигая необъятными боками гибкие перила.

А как же иначе, производительница ты моя, йоркширская? Принимать смену, так уж принимать!

Всласть потаскав госпожу Гриппию по всему второму этажу и обстоятельно разобъяснив, где и чего мы сегодня делали, я напоследок с надрывом пожаловался на оборзевшего Гаммия. Меня выслушали не без сочувствия, но только потому, что наша понятная промашка избавила их от точно такой же своей.

Возвращаться первоначальным ненадежным путем моя сменщица отказалась наотрез и важно посеменила по истерически скрипевшему половому железу в обход – мимо комнат наладчиков, служебной и лаборантской по направлению к добротной восточной лестнице. Я, естественно, повернул к западной и добрался до операторской значительно раньше. Вошел не без некоторого опасения, ибо Гриппия-младшая имела обыкновение со мной весело заигрывать при каждом удобном случае. Излишне и говорить, что это выражалось на уровне всё тех же обитателей хлева: меня то и дело стремились обширно задеть бочком или потолкать окороками. Потирания еще можно было худо-бедно терпеть, но вот ухаживания по методу игривых подталкиваний при столь полярных весовых категориях приходилось старательно избегать. Иначе мне грозила длительная госпитализация с каким-нибудь угрожающим диагнозом, вроде «перелом шейки бедра». Или и того страшнее.

Однако я понервничал напрасно – утомленная многочисленными жевательными движениями челюстей, Гриппия-младшенькая сладко посапывала, разметав по сторонам обнаженные руки цвета топленого масла и толщиной в слоновый хобот (ближе к его основанию). Ради проверки после добрых возлияний своего образного мышления, я рядом с сорокалетней дочуркой представил и маменьку, возле которой разместил Шурейру, для чего пришлось опять-таки мысленно отломать у дивана боковушку. Впечатление от нарисованной в воображении картины было не слабым – мое тело испытало нечто среднее между давешней ножной судорогой и общими предсмертными конвульсиями…

Как-то странно наш народ голодает. И это в годину суровых перемен и потрясений? Наверное, некорректна сама постановка вопроса, когда массе любого социального уровня пытаются приписывать чувства отдельного индивида. Толпа способна лишь на нечленораздельные вопли или на растерянное безмолвие, как подметил в одной из своих гениальных трагедий Публилий Сир. Однако и той, и другой стадной реакцией легко пользуются те властные невидимки, кому срочно необходим бунт – сперва стихийный, а затем уже строго выверенный. «Наши беднейшие сограждане давно недоедают! Позор!!» – поди, опровергни такое площадное откровение, исторгнутое хоть из глотки простодушного трибуна, хоть из уст продажного патриция? Ну а дальше извечное: крепче бей виноватых, патриот ты наш родимый с самогонкой и дубинкой! Кого конкретно? Да покамест тех, кто справа и слева. Остальных вскоре укажем поименно с предоставлением домашних адресов…

Мою всколыхнувшуюся аполитичную желчность успокоило явление особы, чей автограф в дежурном свитке гарантировал бы нам выстраданную свободу. Maman после проведенного осмотра вплыла с такой недовольной миной, что впору было падать ниц и униженно молить смилостивиться над рабами недостойными – я ограничился предупредительной перестановкой скамьи ближе к столу. Пока на нее лениво усаживались, я прикинул, как вела бы себя в аналогичной ситуации Наталия Вертения, и еще разок содрогнулся. Неужели сутью реальной жизни всегда является столкновение? В качестве основного и обязательного принципа? А все прочее – фикция и прозябание? С интеллигентскими измышлениями для комплекта?

Что ни говори, а факт остается фактом: хочешь живо добиться желаемого результата – конфликтуй. Продуктивно трудиться вовсе не требуется, и энергичная Вертения прекрасно это доказывает. Особенно и не вертясь. Уж она и при наихудшем повороте в развитии событий часа лишнего здесь не осталась бы.

– А перо игде? Чем мы с дочей чирюкать-то будем?

Своевременное уточнение. К грамматике-стилистике нет смысла придираться – они завсегда эдак гуторят. А вот требуемую вещицу придется выложить из своего кармана, ибо казенную сломал. В спешке.

Слава тебе, о Юпитер Капитолийский! И тебе, Юпитер-Статор, и тебе, Юпитер-Громовержец, и тебе, Юпитер-Вселатинский! Подпись поставлена – на волю!

Но сперва за третью установку. Куда зван был. Допить.

Грациэлла меня совсем заждалась и сразу принялась сетовать на холод, которым тянуло от вечно сырой северной стены и из дыры в дальней фрамуге. Ее стекло не так давно лихо раскокал фатально неопохмеленный Сергий Центаврус из боевого лука Самсония Сычия. Нет, целил-то он в эффектную, жирную сороку, нагло сидевшую в пределах убойной досягаемости и запрограммировавшую себя на жуткий автотреск, но то ли глаз моргнул, то ли рука дрогнула… Вот если бы на два пальца правее и выше – тогда тяжелая стрела с трехгранным наконечником уложила бы наповал не то что какую-то там вздорную птицу, но и свирепую Стимфалиду-людоедку. Увы, вместо охотничьего трофея, годного на чучело или на мясную закуску (а что? если верить рассказу честнейшего дедушки Никития, в позапрошлом году Шлеппий приволок тушку кролика, в которой беспристрастная бабушка Валия опознала злодейски умерщвленного персидского кота – после дружного ремонтницкого возмущения покойник был изжарен и съеден под ее же «самокат» в течение пары часов); так вот, в итоге из постыдных стрельбищ с перегаром ничего не вышло, кроме зауряднейшего конфуза. Сергию, экскюз ми, по хрену, а нам в данную минуту – дискомфорт…

Тем не менее, девушка ухитрилась устроиться посреди обледеневшей пыли с известной долей элегантности: крошечные бутербродики она разложила на чистых картонках, свернутых в розетки, а фиалам нашла место на перекладинках-креплениях направляющего аппарата дымососа. Его улиткообразный корпус плюс противопожарный стенд, плюс ящик с затвердевшим песком создавали неплохое укрытие – заметить нас можно было только сверху.

– На брудершафт? – шепотом с легким придыханием предложила Грация. Я без промедления и с точно такой же завораживающей интонацией шепнул:

– Согласен, но непременно с поцелуем!

В ответ томно задышали и потянулись ко мне с полуобнаженной пустой рукой, сложенной в уголок, – я машинально проделал то же самое. И лишь когда наши губы готовы были вот-вот сомкнуться, до взволнованного кавалера наконец дошло:

– Грачик, а тебе не кажется, что мы забыли сначала хлебнуть?

– Не забыли, а намеренно поменяли местами первое и второе действия! – не без лукавства поправили меня. – Иначе пришлось бы добавить и отнюдь не ритуальное третье – заедание! Мы же не шипучку пьем!

Возразить было нечего, и…

Целовались мы безумно долго и с неподдельной страстью, но, увы, и только: свободное мое запястье девушка надежно удерживала в своем кулачке, так что хотя бы немножко повольничать руками не удалось. Настаивать не очень хотелось, дабы не превращать псевдоромантическое, мимолетное влечение в натуральную пошлятину. Эта интересная особа заслуживала внимательнейшего ухаживания.

Мы никуда не торопились, но все-таки прервать затянувшийся поцелуй, так мало похожий на скучный брудершафтный, выпало мне. Почувствовав, что я вздрогнул и резко отстранился, Грациэлла с сожалением распахнула глаза – и аж подпрыгнула. Ибо вокруг царила полная темнота.

За три с лишним месяца работы в отопительном центре я только раз сподобился наблюдать частичное прерывание подачи энергии. Да и то в нормальных условиях светлого летнего дня, когда не приходилось совершать все необходимые действия буквально на ощупь. Вдобавок некоторые устройства тогда продолжали работать – уже и не вспомнить, какие конкретно. А сейчас сразу после того, как погас свет, оборвался и ровный рев ПСУ и ПНУ. Стало так тихо, что было слышно капание воды из неплотно затянутого крана воздушника.

Сброс обеих фаз на неопределенное время – самая грозная из опасностей, поджидающих оператора в ночной смене.

Забухали двери, заголосили дамы… Им предстояло в течение минуты-другой перекрыть четыре вентиля на питательной линии, два на подпиточной, два на повысительной, четыре на сетевой плюс две задвижки горелок Установки и одну паровую водоподогревателя – это как минимум! Мы бы, скорее всего, успели, а они да при таких весовых категориях… Исключено.

«Поможем?» – тихонечко предложила Грация, мягко ткнувшись носиком в мое ухо. Я замешкался, и тут совсем неподалеку преомерзительно провизжали:

– Корнелий! Гракова! Туды вас растуды! Вы тута али не тута? Ироды, отзовитесь, мать вашу!

Откуда-то сверху благим матом злобно провопили:

– Да здесь они, чай, ишшо не выходили! Небось, обжимаются где-нибудь тайком!

«Вот так, дорогая моя, – едва слышно молвил я, предварительно угодив своим шнобелем Грациэлле в висок. – Не совершай дурных поступков, но благоразумно уклонись и от добрых. Потом раскаиваться не придется. Тем более, что даже крестианские проповедники, без умолку твердящие о внимании к так называемым "ближним", почему-то не спешат давать для их поиска уточняющие ориентиры!»

Мне понимающе кивнули, попав челкой по бороде…

Присев как можно ниже (отыскать нас без служебной собаки было теперь вообще невозможно), мы в темпе составили на бетонный пол все фиалки-розетки и начали молча истреблять их содержимое под воистину сладостный аккомпанемент тяжких, отрывистых ударов, в гуле которых я отметил бы нечто подземное, персефоновское, если бы их источник не находился на втором этаже.

Конденсатик прет в изобилии и под напором, что же еще? ПСУ стоит, а пар-то идет! Сбросной линии мало, необходима помощь всех дренажей. Ах, не поспели, раскормленные вы мои? Какая жалость…

Согревающее действие последней дозы «коктейля» между тем начало слабеть; стоило подумать и о возвращении к милому сердцу домашнему очагу, благо уже было за полночь. Однако славно мы сегодня разгулялись, не так ли? Вот что значит ни семьи, ни детей!

Грациэлле от этих моих слов как-то томительно взгрустнулось, и она уложила свою головку на сложенные домиком наклоненные ладошки. В таком скорбящем положении я ее и оставил, а сам с мусором в подоле халата удалился вдоль северной стены по направлению к раздевалкам, демонстрируя вполне еще стабильную раскачивающуюся рысь. Хотя сошло бы и вразвалочку, по самому центру зала. Насвистывая что-нибудь любовное из божественного и одновременно такого по-земному ранимого Гая Валерия Катулла. До меня никому не было дела. Экстремум, что хотите!

Отправив комок из запачканных картонок коротким пинком в дальний угол и побросав посуду в шкаф, я нагнулся и извлек со дна старинный светильник, представлявший собой уменьшенную копию оригинального золотого изделия работы Каллимаха, установленного в Фалеронской Гавани, близ Афин. Проверил масло и зажег «вечный» фитиль из карнасийского льна. Света было достаточно не только для переодевания, но и для удобного причесывания перед зеркалом. Приводя себя в порядок, я с удовольствием обдумывал наиболее вызывающий способ нашего ухода. Как будет ехиднее: скромненько под ручку или нагло в обнимку? Взвешенно беседуя или взахлеб смеясь? А может…

Тут где-то далеко за стенами вдруг снова истошно завизжали, но уже многоголосно, с обалденными синкопическими пассажами. Редким попыткам членораздельной речи выделиться в самостоятельный смысловой поток мешало периодическое сотрясение потолка – почти остаточное, глухое, но непоправимо разрушающее спонтанное восприятие лингвы и логоса. Я и вслушиваться не стал: наверняка же очередная свинюшкинская перебранка! Родственная, междусобоечная…

Свою ошибку я спьяну не сразу понял, даже когда в открытом дверном косоугольнике возникла не поддающаяся идентификации массивная фигура. Сплошной мрак, царивший в коридоре, сбил меня с панталыку окончательно: я всё еще тупо всматривался в размазанные очертания и контуры, когда необходимо было хоть как-то реагировать.

От немедленной смерти меня спасло лишь то, что этот тип влил в себя алкоголя раза в два больше, чем я и Грация вместе взятые. Рассчитывать удар ему не было нужды (дистанция-то сверхкороткая), и требовалось всего-навсего твердо поставить опорную ногу при выпаде. Но убийца пошатнулся – и острие медного фракийского меча вместо моего горла пропороло плечо зимней хламиды, подбитое толстой ватой.

Слава Аресу, я наконец ожил и заработал кулаками…

Четыре мощные свинга – по два вперемежку слева и справа – кажется, могли отправить в нокаут и профессионального боксера, но здесь заставили нападавшего только отступить в густую тень. И вот тут произошло то, чего любой дерущийся парень больше всего боится – это когда на помощь ему бросается верная подружка.

Грациэлла налетела ночной птицей из коридорной темноты и не придумала ничего лучшего, чем прыгнуть сзади на моего противника, обхватить его корпус ногами и с ультразвуковым верещанием начать лупить кулачками по чему попало. А с другой стороны, какая девчонка в подобных обстоятельствах поступает иначе?

Ее стряхнули с себя запросто, словно набитое тряпками чучело, – как ни странно, она не упала, а заправской кошкой приземлилась на ноги, слегка присев. Ох, лучше б шлепнулась на задницу и не лезла опять в мужские разборки!

Но моя напарница вновь бросилась вперед, наивно намереваясь повиснуть на правой руке неловкого убийцы. Этой ручищей от нее и отмахнулись – вся беда была в том, что именно она и сжимала меч.

Тонкий и какой-то удивленный вскрик; ладошки, прижатые к животу…

Страшный апперкот в подбородок, который я мгновенно нанес правой, получился убийственным лишь в моем воображении. У этого монстра даже башка назад не мотнулась – челюсти приглушенно щелкнули, всего-то и делов. Оставалось либо бить в глаза, либо по яйцам, либо…

Четко соединив пальцы, я воткнул «орлиный клюв» ему в шейную ямочку.

Вот тут он мучительно захрипел и зашатался туда-сюда косолапыми, медвежьими шажками. Ударом ребра ладони наотмашь я вышиб меч, в падении завладел им, вскочил и в ярости замахнулся.

– Нет, Леонтиск, нет!! – прокричала Грация, вцепившись теперь уже в меня. – Это же…

Ее эмоционально-физического вмешательства оказалось достаточным для того, чтобы я, опомнившись, успел повернуть клинок и ударить по наголо обритой макушке плашмя.

Громила пораскачивался по окружности еще немного, затем мягко осел, уткнулся передними лапами в пол и вдруг заскулил совершенно по-собачьи.

Отшвырнув оружие, я обернулся к раненой Грации с намерением оказать ей первую помощь, но помешали незваные зрители. В лице Гриппии-младшей.

Что она хотела сказать своим: «Уй-юй-юй, ну кто бы мог подумать?» – неизвестно, но Грациэлла среагировала моментально. Сиганув вперед не хуже триполитанской пантеры, она с размаху залепила сменщице хлесткую пощечину и в довесок отчаянным тычком головы, достойным самой крутой уличной оторвы, раскровянила ей нос.

Гриппия ошеломленно отпрянула, схватилась за разбитое лицо и во весь голос заревела.

Маменька была тут как тут, но вступиться за обиженное родимое дитятко помешала окровавленная когтистая распальцовка моей подруги. Вытянутая к ее пятачку, с явным намерением вонзиться и ободрать.

Мне пришлось перехватить Грацию чуть пониже груди и, прижав к себе, попробовать воспрепятствовать ее яростному желанию крушить всё на своем пути. Это давалось с колоссальным трудом, так как натурально озверевшая дева извивалась в моих объятиях не хуже змеи, брыкалась почище опьяневшего кентавра, а ругалась под стать… Ну, здесь впечатления были слишком свежими для сколько-нибудь объективных сравнений.

Моя амазонка угомонилась только тогда, когда внезапно почувствовала на своем лобке мужскую ладонь. Когда та бесцеремонно скользнула под халатик и переместилась на голый девичий живот, Грациэлла перестала трепыхаться и, по-птичьи вывернув голову, озадаченно уставилась на меня.

Не обращая внимания на ее понятную оторопь, я быстро исследовал кожу чуть повыше вьющихся, мягких волос – она была гладкой, теплой и абсолютно не поврежденной. Всё еще сомневаясь, я поднес вытащенную руку к глазам, и тут до этой доморощенной Ипполиты наконец дошло:

– Лео, там у меня все-все в порядке! Лезвие полоснуло по костяшкам пальцев! Уже не больно!

– Охотно верю, – проворчал я, наугад нашаривая на верхней полочке шкафа йод, бактерицидный лейкопластырь и бинты. – Но кровушка-то течет?

– Есть немножко…

– Ничего себе, «немножко»! Такое впечатление, будто красную перчатку на руку натянула!

– Да? И правда, похоже…

Занимаясь ее ранами, я ни на секунду не упускал из виду брутоголового молодца, телосложением и повадками напоминавшего помесь медведя с гориллой. По недоразумению одетого в дорогую золотистую тунику с переливами. В дорожном оформлении, с подбоем из теплой фланели.

– Будем вызывать местную охрану? – хмуро буркнул я себе в бородку. – Или городскую полицию?

– Ни тех и ни других. Это же господин Марк Гальваний! Думаю, что я понимаю, в чем дело.

– С-сука… – протяжно выдохнул означенный господин Гальваний и, подняв свой тяжелый урыльник, развернул его в нашу сторону. – Шлюха, стервоза, сводница!

– А ну-ка, притормози, сынок! – (это опасное животное необходимо было сразу осадить). – А не то попадешь в очередную аварию. Уже с переломами!

В меня прицельно всмотрелись и пообещали:

– А тебя, кобелина хромоногая, я еще уделаю.

– Никак, кинолог по профессии? Все время уделяешь собакам, а от вида людей отвык? – съязвил я, но, заметив наколотые перстни на пальцах, чуток сбавил тон. – Не хами старшим. И вообще базар отслеживай.

– Фрайерам и так сойдет. Усёк?

– Смотри, не ошибись. Времена сейчас сложные, малопонятные. В иного, с виду такого важного, плюнешь – и он стерпит, утрется. А, бывает, нищему в лохмотьях на ногу ненароком наступишь – и вмиг словишь заточку под ребрышко. Живи со всеми по понятиям, надежнее будет!

Продолжать любезничать в том же духе нам не позволила Грация – к моему большому удивлению, она с остатками медицинских снадобий, засунутых под мышки, захлопотала вокруг поверженного детинушки. Быстренько прижгла, смазала, заклеила, замотала… Попутно мне вкратце протараторили нехитрую предысторию явленного нам финала.

Если придерживаться точной последовательности развернувшихся событий, то дело выглядело так. Вернувшийся без предупреждения из длительной командировки в Британике, серьезный и весьма авторитетный в определенных кругах своего городка г-н Марк Гальваний обнаружил жену на конечной стадии беременности, что не могло его слегка не огорчить, ибо в ее оплодотворении он и непосредственно не участвовал, и сперму свою в пробирке с оказией тоже не посылал. Выяснение отношений между супругами проходило несколько нервозно, вследствие чего г-жа Полиния покинула родное жилище через окно первого этажа – правда, самостоятельно. Если бы ее преследовали оперативно, то, без сомнения, в горячке прикончили бы на месте, но, к счастью, опечаленный муж принялся сперва рубить подвернувшуюся под руку домашнюю утварь и лишь потом ринулся в погоню за коварной изменщицей. К несчастью, ее запорошенные следы вели к ближайшей фургонной остановке и там терялись, безвозвратно затоптанные. Проводив задумчивым взглядом в панике разбегавшихся пассажиров, Марк почесал рукояткой меча у себя между лопаток, основательно «принял на грудь» в ближайшей подворотне и вполне логично вознамерился продолжить расследование по месту работы своей неверной женушки. С шумом вломившись в отопительный центр через раскрытые настежь обеими Гриппиями двери, он первым делом рявкнул прямо в заплывшие жиром испуганные глазки старшей: «Где эта потаскуха?!» Не получив вразумительного ответа как из-за отсутствия в запросе хотя бы минимальной конкретизации, так и по причине элементарной боязни мамаши ляпнуть что-нибудь не то, г-н Гальваний оборотил свой разгневанный взор на более сообразительную дочурку. Та прекраснейшим образом обо всем догадалась (в коллективе брюхатость Полинии уже давным-давно обсудили и обсмаковали), но, как ни в чем не бывало, выдала: «Вестимо, в раздеялке! Со своим хахелем!» Последнее выразительное словцо тотчас замкнуло в воспаленном мозгу Марка нужные контакты – ему всё стало ясно, следовало немедля пойти и заколоть бесстыжего совратителя непорочных жен и девиц! И он отправился…

Грациэлла в этот момент находилась за первой установкой, где раскладывала на теплом каменном основании подогревателя питательной воды наши рукавицы для просушки. Услышав подленькое Гриппийское заявление и осознав, что вслед за этим может произойти, она храбро понеслась со всех ног ко мне на выручку. В чем, к сожалению, и преуспела.

Я сильно сомневался, в состоянии ли представитель парфянской компании «Наследники Красса» о чем-нибудь сейчас здраво судить, и поэтому отнесся более чем скептически к попытке Грации донести до его маленьких, приплюснутых ушей хотя бы частичку истины. Однако девушка не теряла надежды и, усевшись на корточки, терпеливо, с поразительной для нее медлительностью говора, внушала присмиревшему рогоносцу, на кого он, безумец, поднял руку… Тогда, улучив удобную минутку, я приблизился к потерянному Марку, положил ладонь ему на плечо и сказал:

– Поверь, приятель: семь месяцев назад в этом городе меня еще не было. Мог бы поклясться всеми бессмертными Богами да не хочу. Привык, что мне верят на слово.

Заперев шкафчик и бросив на ходу Грациэлле: «Светильник мой погаси и спрячь у себя», я вышел.

5

В операторской под бесконечные всхлипы и подвывания колыхалось и бестолково прыгало пламя одинокой свечки – там чинили расквашенный нос и грозились посадить и упечь. Объясняться с дурехами не хотелось. Да и что можно было втолковать двум бабенкам, которым даже для воплощения в заурядном плебейском обличии придется пережить еще не одну реинкарнацию?

Меня все-таки заметили и навскидку проорали что-то, по их мнению, до жути обидное. Я усмехнулся и ответил:

– Настоятельно рекомендую почаще вспоминать компиляцию скифских пословиц: «Как аукнется, то и пожнешь!»

Они не поняли.

Вырастая из тьмы коридора постепенно, словно поочередно распрямляемые членики раскладного железного метра, передо мною составилась в полную величину тень господина Гальвания, а затем и он сам. Ростовщик и авторитет вгляделся в меня, узнал, беззвучно пошевелил черными сочными губами и, ничего не сказав, вошел в комнатку. Там поначалу взвизгнули от страха, но вскоре успокоились, обнаглели и подступили вплотную, мельтеша своими конечностями. Это было сделано напрасно, ибо вид чего-то растопыренного автоматически преобразовал бесформенный студенистый мешок в прежнего атлетичного зверя.

Огромный волосатый кулак с грохотом обрушился на стол, баритон яро загремел – женщины одна за другой с воплями попадали на диван. Скандала как такового не было: обеим пострадавшим сторонам потребовалось срочно выпустить пар. Никто никого упрямо не слушал, и лишь когда державшие оборону диванницы снова пошли оголтело стращать сумой и тюрьмой, Марк эту информацию воспринял и отреагировал соответственно: «Ну, лахудры? Что, дешевки? Отступного захотелось срубить? Да нате, подавитесь!» Далее последовало извлечение из-за пазухи кошеля, после чего на коленки Гриппиям шмякнулась внушительная горсть крупного серебра.

В этот миг меня требовательно поцарапали сзади за локоть – пришлось обернуться. Грациэлла стояла, полностью одетая для выхода, но ее подшитый искусственным мехом плащ с капюшоном был отчего-то распахнут, а поясок свободно болтался. Решив до конца побыть галантным кавалером, я протянул вперед ладони, но от них очень изящно уклонились, хотя примитивное хватание, в общем-то, не планировалось. Девушка широко, словно крылья гигантского нетопыря, развела полы плаща и кокетливо помахала ими, демонстрируя не только свой точеный стан, но и висевший на нем тот самый фракийский меч.

– Хвастаешься? – задал я укоризненный вопрос и сделал удачную попытку поймать деву-воительницу за ажурную перевязь, изготовленную из овальных латунных колец. – А лицензию на владение оружием имеешь? Я уж и не заикаюсь о праве на ношение…

– Обладать и таскать? Не собираюсь! Я просто предусмотрительно ликвидировала последнюю улику ночного дебоша! – с воодушевлением пропела Грация. – Надеюсь, ты сей же час избавишь меня от этого смертоубийственного куска металла?

– Всенепременно. Но тебе предстоит решиться на частичный стриптиз. Иначе боевую сбрую мне не снять!

– А вот и очень даже запросто. Перевязочка выполнена на застежках, и всего-то надо разомкнуть здесь и здесь… Эй-эй, мою талию обнимать так сильно не обязательно! И прижиматься!

– Прошу прощения. Я это только для того, чтобы до упора разозлить двух, двух… ох, надоело подыскивать новые бранные эпитеты!

– И не надо, их всё равно не проймешь. А кроме того, они и так уже уперлись. Рыльцами в пол, и чего-то там активно подбирают…

Поворот на сто восемьдесят градусов позволил мне убедиться в правоте мадемуазели Граковой, и я в очередной раз искренне поразился неколебимому жизненному оптимизму нашего трудового имперского быдла. И ведь всякое оскорбление обратят себе на пользу, и выживут при любых обстоятельствах! Не сомневаюсь: скоро демос опять будет править этой страной. Хорошо, если вернемся к форме республики до Юлия Цезаря с каким-то подобием равновесия власти консулов, сената и народных трибунов и не скатимся в дичайшую охлократию…

Марк Гальваний, уже облаченный в хламиду, объявился возле нас споро и бесшумно. Не глядя, сипло прорычал:

– Если хотите, то могу подвести до городка. У меня тут неподалеку возок.

И вышел, топая и хлопая.

– Это он такой разный, – объяснила мне Грациэлла, запахиваясь и туго обвязываясь. – И непредсказуемый! При встрече может поцеловать ручку и тут же высморкается в два пальца. Ну что, подъедем?

А почему бы и нет? Устали мы, бедные, или не устали? К тому же таким нестандартным образом перед нами вроде бы извинились. Не обессудьте, мол, зарезать вас не удалось, так извольте для поднятия настроения малость прокатиться…

За мрачными стенами здания всецело господствовала ощутимая минусовая температура, но распаленному в недавнем сражении господину Марку на это было плевать. Он целеустремленно пер по девственно чистой хрусткой пороше параллельно трубе главного паропровода и вдоль неровной цепочки своих же собственных встречных следов. Мы шествовали чуть поодаль, причем девушка несла на плечах обе наши сумки. Инициатива была ее и возражений не вызывала: вооруженный мужчина и его руки, занятые посторонними вещами, несовместимы.

Впереди равномерно вырастала лесная гряда – вся мистически-темная, в редких серебристых разводах раннего снега. По мере приближения становилось ясно, что Локисидис не соврал: северный участок проволочного ограждения словно бы слизнул языком какой-то неведомый колючкоед. Или взбесившийся с голодухи иудейский Левиафан. Столбы, покрытые пропорциональными шрамами, высились правильными рядами, но между ними ничего не наблюдалось, кроме причудливо танцующей снежной пыли да замутненных звездных точек.

Обещанный нам возок, стоявший на пригорке сразу за скелетом бывшего забора, представлял собой красивые двухместные саночки, сиденье и спинку которых обволакивал настоящий медвежий мех. Откинутая до половины полость тоже когда-то была частью натурального медведя, но уже гиперборейского, белого. Из-под нее, беспрерывно трогая холодный воздух длинным мертвенно-красным языком, выглядывала гладкая морда триполитанского бультерьера. Куда больше похожая на крокодиловую, чем на собачью.

Охрана из числа братков наших меньших, изволите видеть.

Ау, Кербос, где ты? Схватка состоялась бы на загляденье! Конечно, тебе пришлось бы здорово потрудиться, но при твоем двойном превосходстве в весе исход поединка не вызывал сомнений.

Небрежно ухватив за шкирку своего четвероногого сторожа, хозяин перебросил его на облучок поближе к месту возницы, уселся туда сам и вполоборота взялся за вожжи. Едва я и Грациэлла устроились и прикрыли мехом колени, как Марк тронул с места резвым аллюром – серый в розовых яблоках жеребец иноходью понесся вниз по склону. Несчастные пассажиры то и дело валились друг на дружку, и трудно было сказать, кто за кого держался. Мимо мелькали невзрачные кусты, растрепанные деревья, какие-то бедняцкие хижины… И лишь когда, коротко всхрапнув на крутом развороте, конь вынес возок на Грабциеву дорогу и под дробный стук копыт помчался в обратном направлении, выяснилось, что взаимная крепость наших объятий сделала бы честь юным влюбленным в первые дни их медового месяца…

О необходимости соблюдения минимальных приличий нам незамедлительно напомнило утробное рычание: мстительное зверье, вынужденное цепко держаться зубами за санки, с нескрываемым раздражением следило за двумя непрошеными гостями, лишившими его тепла и комфорта. Всё правильно: привилегий просто так не уступают. Очевидно, одомашненный хищник надеялся, что мы с испуганными возгласами отпрянем друг от друга, и тогда он одним ловким прыжком очутится между нами, представ в своем привычном качестве караульного. С правом на убийство по первому жесту, который ему покажется провокационным. Но к желанному для него результату это не привело – со словами: «Какой злобный и кусачий… ужас!», Грация поспешно заслонилась сумками и прижалась ко мне еще теснее.

Фонари не горели. Вообще нигде не было заметно даже искорки света – стало быть, районная подстанция накрылась капитально. Обшарпанные фасады частных домишек, чередовавшиеся по обе стороны дороги с удручающим однообразием, выглядели безжизненными декорациями, а ставни, повсеместно закрытые на массивные крюки, только усиливали подобное впечатление. Я вскинул голову в надежде увидеть одухотворенный, печальный лик Селены, но близкие небеса казались темными и пустынными. А случайные звездные уколы были еле уловимы.

Неужели и до нас доползла эта пресловутая тьма египетская? Или я неточно выражаюсь? И перед нами всего лишь демонстрационный эскиз?

Марк Гальваний плавно затормозил у дома Граковой как раз напротив ее половины, что говорило об их продолжительном знакомстве. Подождав, покуда я не вывел даму из возка, прикрывая боком от плотоядно хрипящей бультертвари, он гикнул и покатил куда-то вниз по малозаметной тропке. Я и Грациэлла остались наедине.

Долгое неловкое молчание, словно взаимное ожидание чего-то.

– Ой, Лео, я же не ту сумочку отдала! Вот, держи… это твоя.

– Спасибо.

Молчание затягивалось, причем по моей вине. Но я, черепаха мыслящая, допер до этого слишком поздно.

– Ну, я пошла спать. До послезавтра, Корнелий. Желаю тебе скорейшего добегания до своей двухэтажечки.

Входная дверь распахнулась слишком широко, а захлопнулась чересчур громко. Особенно для ночной поры.

Вот вам и обстоятельное, «pede claudo» мышление, которым колченогий отпрыск рода Корнелиева с самого детства так гордился. Интересно, а чего я, собственно, ожидал? Предельно откровенного предложения, типа: «А не хотите ли заглянуть на предрассветную чашечку чаю в постельном интерьере?» С оголением до бедра одной из ножек?

Еще какое-то время я не двигался, пристально вглядываясь в неплотно задернутые занавески на кухонном окне – единственно доступном для наблюдения с этой позиции. Унизительное занятие прервал спокойный вопрос, донесшийся из-за спины:

– Меч отдашь?

Я оглянулся. В паре шагов от меня, широко расставив ноги, стоял всё тот же господин Гальваний. На сгибе его левой руки покоилась неизменная псина – оскаленной харей наружу. Девяностофунтовое чудовище держали легко и без усилий, будто мирную, пушистую кошечку, и рассеянно поглаживали.

– Оно, никак, еще и мурлычет? – неприязненно осведомился я, подходя ближе по кругу, со стороны свисающего длинного хвоста. Ответили мне с куда большим самообладанием:

– Всего лишь всхрапывает – у «булей» всех мастей извечные проблемы с нормальным дыханием. Кстати, отвечать вопросом на вопрос да вдобавок из иной тематики невежливо.

Я оторопело уставился на сего знатока politesse, но потом сообразил: он же свыше полугода колесил по чопорной Британике и уж наверняка не по тамошним «малинам»! Нахватался манерок, а теперь и выдает. Так сказать, quantumsufficit…3

– Инцидент исчерпан? – уточнил я, многозначительно кладя руку на перевязь. Помедлив, мне кивнули:

– Думаю, да, и приношу свои извинения. В качестве компенсации за доставленные неудобства приглашаю посетить здешние термы. Не Каракалловой шикарной постройки, как в Риме, но вполне пристойные. Отсюда близко, домчимся вмиг. Твоя компания – мои расходы, а?

Сказать, что я эдак картинно призадумался перед тем, как согласиться, было бы явным преувеличением. Мой организм срочно нуждался в добавке алкоголя любого качества в сочетании с незатейливым разговорным общением. И если первого в моих апартаментах было хоть отбавляй, то второго не предвиделось. Да и вряд ли меня повезли бы – как говорится, решпекту понемножку…

Оружие я вернул без нарочитой небрежности, подчеркнуто деловито – его приняли точно так же. Снисходительно и уверенно.

Мне это понравилось. Усевшись снова в саночки, я даже примирился с соседством пятнистого Тифона (ничего себе, имечко!), который в свою очередь примирился со мной. И даже умиротворенно уложил свою зубастую морду на мои колени.

Термы прятались в густом ельнике в стороне от городка – не так чтобы уж очень далеко, но пешком идти было бы утомительно. С изумительной банной архитектурой времен Марка Аврелия Антонина сравнивать, действительно, не имело смысла – хотя бы из-за несопоставимости размеров – но удовольствие провести здесь время стоило недешево. Отдельную крытую стоянку для возков обслуживали отлично вышколенные подростки (судя по щедрым чаевым, которые раздал Гальваний, они хорошо зарабатывали); у швейцара, принявшего от нас верхнюю одежду, галуны на клубной униформе были из сусального золота, а серебро его длинной, ухоженной бороды не имело ни единого постороннего вкрапления. Обхождение почти не отличалось от столичного уровня – разве что бесстрастию взгляда следовало бы поучиться.

Освещению здания могла позавидовать любая карнавальная иллюминация. Не вызывало сомнений, что ни о каких перебоях в снабжении энергией здесь отроду не слышали. Властные и ведомственные организации всегда любили и умели о себе позаботиться в наипервейшую очередь. В принципе, так и должно быть – иначе не сыскать им к себе ни трепетного уважения, ни бешеной зависти низов, без чего не может состояться подлинная государственность.

Мягко шлепая босыми ногами по мозаичному каменному полу с внутренним паровым подогревом, я в сопровождении Марка миновал помещения для занятия гимнастикой, массажные, лечебницы с использованием грязевых процедур и горячего воздуха под слабым давлением, зимние сады… Отрадно было видеть, что культура предыдущей эпохи не пострадала при смене хозяев – впрочем, вполне возможно, что в пользование просто поступила очередная коллекция масок всё для того же неизменного контингента.

С непередаваемым удовлетворением я созерцал богатейшее внутреннее убранство терм – для подобной провинции даже третьи-пятые копии всемирно известных произведений искусства значили немало. Здесь царил подлинно эллинский дух. Редкостная статуя богини Афины с шлемом в левой ладони и яблоком Париса в правой… Более распространенный вариант Фидия: одна рука лежит на щите, другая держит позолоченную фигурку Ники-Победы… Барельефы с изображением древнегреческих героев – Агамемнона, Гектора, Патрокла, Одиссея, Менелая… А рядом, в неглубокой нише – мастерски воспроизведенная знаменитая скульптура Полиевкта «Демосфен Бережливый» (руки великого оратора сложены таким удивительным образом, что вызывают у зрителя необъяснимое желание что-нибудь в них положить). И, кстати сказать, клали – отнюдь не в нынешнем пакостном смысле. Как гласит легенда, некий воин оставил в ладонях статуи свой тяжелый золотой браслет и через некоторое время нашел его там же в целости и сохранности…

Вообще повсюду было много мрамора – большей частью, полированного, с зеркальным блеском, который, отражая пламя светильников, придавал снежному облику камня глубокие розовые тона. Колонны, как мне показалось, носили чисто декоративный характер, но качество исполнения не вызывало никаких нареканий. Местные мастера выбрали самый роскошный из классических архитектурных стилей – коринфский, на что указывали широкие вертикальные углубления стволов колонн, а также их капители в форме ваз, окаймленных резными листьями аканфа.

Главный бассейн тоже выглядел импозантно: его огромную овальную чашу вмонтировали в пол на три четверти своих размеров, а многочисленные винтовые лесенки выполнили в виде скрученных мраморных ветвей – они вели прямо из воды в отдельные помещения, вознесенные на некоторую высоту, подобно амфитеатру. Другие лестницы, на сей раз отвесные, соединяли каждый из этих кабинетов с нижней частью зала, где располагалась традиционная прислуга: банщики, повара, официанты, рапсоды, музыканты… И наложницы, конечно.

Да, это вам не Диоклетиановы термы, где сразу могли мыться до трех тысяч человек – тут строили исключительно для сильных мира сего. Пожалуй, даже очень сильных.

– По центру свободные места есть? – осведомился Марк у подбежавшего к нам человека в рабочем хитоне, подобранном чуть выше колен. – Номер 26? Отлично. Распорядись насчет закуски. Как обычно. На двоих.

Вопреки моему ожиданию, кабинет, в который мы поднялись, не отличался особой роскошью. Да, стены были искусно расписаны сценами Троянской войны, а поверхность потолка украшена смарагдовыми кессонами с изображениями эгид Зевса-Афины, но и только. Отдельные резные ложа заменяла единая деревянная скамья-тетраэдр, больше похожая на простую отлакированную лавку. Правда, у самого выхода, прикрытого тяжелой черной тканью, примостилась статуэтка Посейдона с воинственно вознесенным трезубцем, но, если вдуматься, к чему она тут? Для напоминания, что после омовения требуется сделать Богу возлияние? Так ведь мы не жлобы, чай, и не варвары.

Полностью разоблачившись, я и господин Гальваний через щель в завесе проникли к балюстраде и дружно прыгнули в дымящуюся зеленоватую воду, сильно пахнувшую хвоей. Подгрев был именно тот, что нужно: не обжигает ни в коей мере, но кожа чувствует, да еще как!

После нескольких ленивых заплывов от стенки до стенки в сочетании с глубокими нырками и блаженным лежанием на спине, мы хорошенько вымылись в специальных нишах с автономным душем и водостоком и, сделав вплавь полный круг, выбрались наверх на парапет, распаренные и удовлетворенные.

В нашем «нумере двадцать шесть» полог был откинут и жестко закреплен, а скучное общее освещение сменилось на весьма таинственное живое – от пары дюжин толстых красных свечей в четырех подсвечниках. Войдя, Марк снял с крючка длинную простыню, подал ее мне и взял себе такую же. Практически одновременно мы облачились в банные тоги и уселись друг против друга.

Квадратный столик, благоухающий всеми запахами отличной гастрономии, стоял точно между нами. Наш хозяин приподнял одну за другой герметические крышки – о, там было к чему принюхаться! Порционные сочные шашлыки и яйца с ветчиной, обжаренные во фритюре; грецкие орехи, запеченные в сахарной пудре, и «хве» из сырой рыбы под уксусом с чесноком и редькой… Кухня была явно дальневосточной.

Марк обвел волосатой рукой все эти замечательные кушанья и к изрядному моему удивлению патетически произнес: «Эй, Леонтиск, и что бы нам теперь сделать?»

Так-так, имя мое он узнал, скорее всего, от Грациэллы, а вот где и когда успел начитаться Аристофана? Впрочем, перво-наперво надо подобающе закончить:

– «А не выпить ли вместе, ибо Боги к нам благосклонны?»

Гальваний понимающе ухмыльнулся и подал мне двуручный килик, до половины наполненный желтой прозрачной жидкостью. Под порывистое обоюдное вставание из его уст прозвучало незабываемое:

– И да благословят Боги Рим и всех, кто его любит!

– А также имперские провинции, процветающие под мудрой римской властью…

Моя реплика была не из Аристофана и уж, конечно, не из Юлия Цезаря. Отменный образчик придворного холуйства. Увы, вошедший во все школьные учебники в качестве «типичного ответа благодарных провинциалов».

Мы взаимно поклонились, плеснули и приникли.

Чего я проглотил, так и осталось для меня загадкой. Качественное, это несомненно. Но вот крепость…

Где-то между этрусской водкой «Кувырок» и самопальной мавританской настойкой «My God!» То есть, градусов за пятьдесят. Не слабее предыдущей, с позволения сказать, «саблюниевки».

Но никакой отрыжки!

Внутренняя температура тела сразу резко превысила внешнюю, и стало на редкость хорошо. После медленного, осторожного выдоха я впился зубами в ароматное мясо, Марк не менее хищно последовал моему примеру. У него что, клыки и резцы из камня?!

Мой нескромный взгляд уловили, правильно поняли и спокойно пояснили:

– Я был чемпионом Капуи по кулачному бою во втором тяжелом весе. Никакой одежды – руки, обмотанные ремнями до локтей, и всё. Как Полидевк против царя бебриков Амика… Так что удар держать умею. На меня даже гладиаторы опасались выходить.

– Значит, отделался содранной кожей?

– Ну да. Как и ты, только в других местах. А вот глотать несколько затруднительно.

Помолчав, он добавил:

– Хотел было уточнить, где ты приобрел свои профессиональные навыки мордобоя, да татуировка всё объяснила. Не скажешь, кто накалывал? И в чьем присутствии? Может, я с ними знаком?

– Такую информацию «клейменный орлом» легионер предоставляет лишь товарищам из своего боевого братства, – вежливо и вполне резонно возразил я и вытер пальцы о хлебный мякиш. – А подобной метки у тебя что-то не наблюдается. Вот окровавленное сердце, пронзенное кинжалом, вижу да еще парочку скалящихся зеленых черепов…

– Ответ правильный. Любопытно, и что такой специалист по рукопашному бою забыл в нашей убогой отопительной системе? Да при столь ничтожном денежном довольствии?

Интонация этого вопроса, заданного как бы между прочим, мне очень не понравилась и насторожила. Тем не менее, я заставил себя беспечно хмыкнуть:

– Отчего-то работодатели у порога моего дома не толпились… Кстати, ты ведь человек более чем состоятельный, а супружницу тоже где держал?

– Полинии на ваши гроши было плевать, я ее всем обеспечивал. Да и потом это временное, – задумчиво произнес господин Гальваний, разливая по киликам легкую розовую «изабеллу». – Я собираюсь выставлять свою кандидатуру на выборах в городской магистрат на должность квестора, и мне крайне важно, чтоб жена… ну, в общем, чтобы она вращалась в среде простого, трудового народа. А эта потаскушка взяла и всё испортила. Даже не знаю, что теперь делать. Задушить, развестись, простить? В любом случае ничего хорошего.

И без какого-либо перехода, словно о чем-то постороннем:

– Хладнокровный и умный боец заслуживает более достойного места. Например, в нашей структуре. Имеется ввиду не городская.

Освежившись сухим виноградным, я набил рот котлетками из смеси яиц с ветчиной и проговорил как можно невнятнее:

– А кто, собственно, в местечке хозяин? Уж не «лавровые» ли? Я не о победителях Олимпийских Игр, сам понимаешь.

– Здесь их хватает, особенно на рынках, – небрежно согласился Марк и, внимательно осмотрев коричнево-шоколадный сгусток орехов, с сожалением отложил его в сторону. – Такая ситуация сложилась повсеместно в Империи, и мы не исключение. Особой активности «лаврики» не проявляют, ибо не в состоянии определить вектор эффективного приложения капиталов. Дикари − они дикари и есть: больше, чем на контроль за торговлей да на дерзкий криминал не способны. Хотя… хотя в свое время сюда совались и помпейские, и капуйские, и тарентские, да и фессалийские деловые ребятки. Ну и римские, разумеется, куда ж без них? И все вскорости возвращались восвояси и не солоно хлебавши. Не сулил им наш городок ни скорых грандиозных прибылей, ни каких иных дивидендов. А видеть и оценивать перспективу они отродясь не учились.

– О «Наследниках Марка Красса» такого не скажешь! – я решил ему грубовато польстить. – Значит, из далекой Парфии всё-таки виднее?

– Парфия – обычное прикрытие и ничего больше, – мой собеседник усмешливо поморщился. Скатав из теста два крупных шарика, он перебросил один из них мне – я кивком поблагодарил и снова обтер подушечки пальцев. – Ну, еще место регистрации концерна. А так… Филиалы в Риме и по всему свету, это ж надо придумать! Смех да и только.

– Ага! Заправляют, как всегда, из Вечного Города?

– А то откуда? Стоял, стоит, будет стоять, и другому не бывать!

Я украдкой вновь осмотрел это черепно-выйно-телесно-кулачно-могучее существо мужского пола и впредь закаялся делать поспешные выводы, исходя из одних внешних данных.

– А не пригласить ли нам покладистых девочек? – вдруг безо всякого перехода предложил Марк таким тоном, будто мы об этом и говорили битый час. Сочтя подергивание уголков моих губ брезгливой реакцией, уточнил: – Можно и гетер. Об оплате не беспокойся!

– Я предпочел бы воспитанных, образованных собеседников. Пол значения не имеет.

– Нет проблем! Я в бассейне кое-кого заприметил. Сейчас позову.

Он грузно поднялся и легко выбрался наружу. Я посмотрел ему вслед и закурил медовые «Императорские», две пачки которых входили в заказ.

Нет сомнения, купавшейся публики было немного. И все же…

6

Господин Гальваний возвратился минут через пятнадцать-двадцать, что ровным счетом ни о чем не говорило: там могли и угостить! Его сопровождали дородный патриций средних лет в вычурном банном халате с пышными кистями и молодая женщина, прилично одетая в сиреневый хитон с орнаментом из золотых нитей, сплетающихся в однообразный геометрический узор. Дорогие двойные бусы из бирюзы и александрита, обилие перстней и небольшая десятиструнная кифара в опущенной левой руке безошибочно указывали на ее ремесло: гетера.

Но, Боги мои, какие были у нее волосы! И вообще внешность!

Пышная, как пена, слегка вьющаяся масса светлых кудрей поистине алмазной чистоты ниспадала ниже гибкой талии и, однако, оставляла впечатление чего-то воздушного, невесомого. Тончайший серебряный обруч, стягивавший узкий лоб, лишь немного удлинял спокойное девичье лицо с острым выступом волевого подбородка, а густая чернота продолговатых, не ромейских глаз готова была посоперничать с колером ночного неба Средиземноморья. Когда эта умопомрачительная красавица, повернувшись в профиль, застенчиво улыбнулась, то я аж вздрогнул: лунный полумесяц лица словно бы рассекла ослепительная полоска льда…

– Сражены наповал? – громогласно рассмеялся сопровождавший гетеру щеголь. – Заметно! Да не краснейте так, не вы первый! И не последний, клянусь Афродитой. Марк, представь же нас, наконец!

– А запросто. Самец – Децим Туллий Мегакл, рантье; самочка – Марпесса…

Да. Конечно! Иное имя трудно и представить.

– …а мой гость – неприметный Леонтиск из малоизвестного рода Корнелиев. Всего-навсего.

Нет, милейший ростовщик явно хлебнул на стороне лишнего, ибо стал чересчур развязным.

– «Мегакл» по-гречески означает «многославный», – совершенно излишне объяснил франтоватый патриций (можно подумать, что среди упомянутых Корнелиев одни недоучки!). – Не сочтите за претензию, но всё наше семейство испокон веков помешано на Элладе!

– Взаимно…

Пока я неприлично глазел на Марпессу, Марк энергично позаботился о том, чтобы освежить стол. На сей раз десерт был вполне привычен: засахаренные фрукты, соленый миндаль, разнообразные пирожки и неизменный «миттлотос» – паштет из плавленого сыра, меда и чеснока. Из восточной экзотики остались лишь крутые яйца, вымоченные в смеси крепчайшего горячего чая и соевого соуса. Когда-то сам отлично готовил – дипломированный специалист, как-никак.

Неплохо. А чем запивать станем?

– Voila настоящий кикеон!

Три слова – три языка: галльский, ромейский, греческий. И столько же составляющих: виноградное вино, ячменная мука, протертый сыр.

Выпивка в сочетании с первичной закуской – гениальное изобретение. Слышал, но не пробовал.

Мужчины глотнули от души – двести пятьдесят граммов улетели залпом только так! Девушка пригубила ровно столько, сколько позволяло приличие, и скромно присела в уголке.

Децим Туллий Мегакл в отличии от нас в заедании не нуждался, что выдавало в нем опытного повесу. Он немедленно отобрал у своей подруги музыкальный инструмент, кое-как разместил его перед грудью и огласил кабинет эмоциональным пением под весьма посредственный аккомпанемент. Правда, почти сразу он некстати закашлялся и вынужден был прерваться. Аплодисментов от подобного вокала, естественно, ожидать не приходилось.

– Не умеешь – не берись, – справедливо заметил Гальваний и гулко стукнул приятеля по спине. – Стишки слабые, ну а исполнение вообще…

– Зато в упившейся компании отлично могу заменить рапсода! – лихо похвастался Децим. – Когда шумная пирушка уже уверенно набрала обороты, требовательность к качеству звучания резко снижается при возрастающем желании послушать и зычно подтянуть. А кроме того, сестерции экономлю! Вот захотят без меня друзья добавить «натурального греческого», запустят лапы в кошели, а там пусто: все монеты давно истрачены на пригожих девиц да на платных музыкантишек. А со мною пара сребреников, глядишь, в карманах и задержится. А то и золотой!

– Но без обученных, пригожих девиц тебе всё равно никак не обойтись, – тихонько сказала Марпесса и снова очаровательно улыбнулась. – А ведь они могут спеть, вовсе не требуя дополнительной платы!

– Намек понят! – воскликнул творческий рантье, протягивая кифару. – Так услади же поскорее наш слух!

В тонких пальчиках с овальными не накрашенными ногтями тускло блеснул плектр – специальная пластинка для живой, ударной игры. Быстро пробежав по струнам, он извлек из них нежную переливчатую мелодию, похожую на перезвон гирлянды колокольчиков под дождем.

– Что-нибудь особенное, на заказ? – спросили у нас с некоторой застенчивостью. – Под настроение?

Мы переглянулись. Затем оба приятеля почти одинаковыми жестами вскинутых ладоней предложили выбирать мне. Словесно Марк добавил:

– В конце концов, вся истинная поэзия Империи периода ее расцвета полна прелести и величия! А дикарские частушки и варварские плясовые наша красотка в свой репертуар не включает. Абсолютный вкус!

– Не скажи, не скажи, – запротестовал Децим, вскидывая палец и назидательно им покачивая. – Я не о вкусе, конечно, – с этим согласен, я о другом. О принципиальном нежелании ставить знак равенства между эллинской и римской составляющими античной культуры. Во-первых, мы вторичны. Во-вторых, безусловно, грубее.

– А ничего подобного! – повел головой Гальваний. – Оценочная ситуация совершенно иная: ученики превзошли учителей.

– Да ну?! Доказательства!

И они заспорили, причем неожиданно выяснилось, что оба неплохо гуманитарно образованы – по крайней мере, в количественном отношении. Обозначив четкие, хотя и во многом спорные пары (Гомер – Вергилий, Ивик – Катулл, Пиндар – Гораций, Гесиод – Тибулл, Эзоп – Федр), апологеты равновеликого засыпали друг друга многословными цитатами, которые, само собой, ничего не могли ни доказать, ни опровергнуть. Интересно, что этот спор выглядел отнюдь не показушным; больше того, в нем явственно звучали отголоски каких-то ранних столкновений на схожие темы.

Честно говоря, всякий раз, когда Марк размыкал свои неандертальские челюсти, мне казалось, что из его пасти не должно вырваться ничего иного, кроме оглушительного рева: «Режь! Круши!! Жги!!!» Поэтому выразительно прочитанные стихи воспринимались мною не без некоторого откровения.

А Марпесса восхищала! Так и не получив заказа на пение, она продолжила негромко наигрывать на кифаре, каким-то неуловимым образом выгодно оттеняя ритмически произносимые мужчинами строфы. Ускоряя или замедляя темп, красиво вибрируя звуки на различных высотах, она сумела придать тривиальному междусобойчику в высшей степени изящную форму.

Улучив момент, когда обоюдная аргументация почти иссякла, девушка с милой улыбкой обратилась ко мне:

– А каково ваше мнение на этот счет?

Мое лицо вспыхнуло от удовольствия. Помолчав для солидности, я изрек с вопросительным подтекстом:

– Можно было бы, пожалуй, согласиться с точкой зрения вашего «многославного», но вот Ивик против самого Катулла… По-моему, гению золотого века римской поэтики может противостоять только Архилох!

Стремительно возвысив голос, Марпесса пропела, отрывисто ударив по струнам:

Алой розой и веткою миртовой

Так по-детски она восхищалась!

Ее плечи и талия гибкая

Тенью темных волос покрывалась…4

– Неужто ваш перевод о, царевна?! – несказанно восхитился Децим и, получив в ответ лукавый кивок, отчего-то умерил свой восторг до задумчивого скептицизма: – Мне кажется, что это всё-таки не ямбы…

– «Сделала, что могла, пусть более умелый сделает лучше»! – Марпесса игриво стрельнула в дружочка слегка перефразированной известной пословицей. – Как, дерзнешь? Я так и полагала. Тогда будет самое лучшее, если ты согласишься с Леонтиском!

– Ну… В общем, он в какой-то мере… – (по тону мне тотчас стало ясно, что фамильное помешательство на Элладе не исключает проявления чисто деревенской тупости у конечного представителя славного рода Туллиев – всаднического, если уж быть точным). – Разумеется, Ивик был камерным лириком, но у Архилоха всё как-то уж слишком… гм… по-военному. Хотя от наёмника, сына рабыни, трудно ожидать чего-либо утонченного!

– И однако же греки ставили этого бастарда сразу вслед за Гомером, – спокойно заметил я. – А его убийца, подобно Герострату, обессмертил свое черное имя: Коракс.

– Скорее, кличку, – справедливо поправил меня Гальваний. – Трудно поверить, чтобы мать осмелилась назвать своего ребенка «Вороном»!

– У грубых скифов, эвксинцев и вообще азиатов такое в порядке вещей, – брюзгливо обронил достопочтенный Мегакл. – Сын Пещерного Медведя, дочь Болотной Выпи, внук Песчаной Гадюки… Тьфу!

– Конечно, нашим псевдонимам далеко до подобных именных извращений! – я криво усмехнулся. – Как там прозывали одного из скромных Корнелиев? Кажется, Суллой? Что означает «свиное мясо»!

– А некоего небесталанного Туллия – «Cicero», Цицероном. То бишь «с горошиной-бородавкой»! На толстом, раздвоенном носу! – очередной выверенной репликой Марк не позволил оброненным зернышкам неловкости дать ненужные всходы отчуждения. – Ладно, дружище, признаю публично: культура Рима действительно грубовата. Но насколько энергичнее!

– Это как? Может, ты имеешь ввиду экспансию? Политическую и военную? О, тут мы вне конкуренции! Завоевывали, разрушали, насаждали марионеточные режимы… Между прочим, Леонтиск, ваш «скромный» предок камня на камне не оставил от величавых Афин! Уже после их взятия во время кампании против Митридата, хотя в этой жестокости не было никакой нужды. Просто разграбить Город, подаривший миру самые главные философии, показалось мало!

Сказавши сей вздор, господин Децим Туллий Мегакл в одиночестве шумно вылакал полную фиалу кикеона и с вызовом поглядел на меня. Я был не прочь вновь взять курс на столкновение, однако великолепная Марпесса опередила:

– О, мой увлекающийся эллинист, ты перепутал захват Афин с захватом Пирея. Время то же самое, события разные.

После столь разящего выпада добивать возникшую напротив статую из плоти и костей с отвисшим частоколом отличных нижних зубов, в общем-то, не требовалось, но в интеллектуальном колчане у Гальвания нашлась стрела с необычным наконечником.

– Уж не обессудьте, но при слове «философ» моя правая десница непроизвольно тянется к обоюдоострому мечу, – хладнокровно произнес он и, не спрашивая, налил всем чистого виноградного вина. – Будем здоровы… в отличии от перипатетиков, киников, орфиков, стоиков, скептиков, платоников, гностиков-агностиков и прочего лицемерного сброда.

От такого заявления девичье лицо пересекла едва заметная тень досады, а челюсть ее соседа, почти прикрывшая разинутый рот, снова рухнула вниз. Я был заинтригован.

Марк оглядел присутствующих с чувством неколебимого превосходства (во многом вызванного изобильными горячительными напитками) и воздел руки к эгидам на потолке:

– Призываю Богов в свидетели! Императору Сулле… и не «кому-кому?», а именно императору! Провозглашенному солдатами сразу после победного штурма… Итак, ему противостоял некий властолюбивый афинский ублюдок Аристион – садист и палач, а по совместительству убежденный эпикуреец. До него правил жуткий тиран Критий, усердный ученик Сократа! В Адрамитионе достойнейший академик Диодор велел удавить всех сограждан, кому не нравился Митридат… Обратите внимание на предпоследние слова – какой непростительный грех, не так ли? Пифагорейцы организовали беспощадную резню италиков, а режим «Семи Мудрецов» залил кровью всю Аттику! Вот и хочется мне понять, отчего среди лесных разбойников встречается куда меньше извращенцев и выродков, нежели среди господ философов? Почему деспотия дорвавшихся до трона высокоучёных мужей всегда неизмеримо страшней самодурных правлений восточных царьков?

– Не надо мешать в одну кучу благородную суть учений и гнилую сущность учеников! – поучительно начал Децим, грозя Гальванию огромным рубином с золотого перстня на указательном пальце. – Можно наловчиться виртуозно владеть топором и заняться полезным трудом дровосека, а можно пойти на большую дорогу, но сам топор-то здесь при чем? Пальцами хорошо ласкать, но не менее удобно и душить! Кстати, мой дорогой Марк, смею тебя заверить, что отпетых мерзавцев среди бандюг как лесных, так и городских предостаточно!

– Тут я возражать не буду, – нетерпеливо отмахнулся Гальваний с видом искателя истины, который угодил на профессионального софиста. – Повторяю, меня интересует, в первую очередь, заявленный парадокс: каким образом – а это факт! – возвышенные науки способствуют усилению самого низменного в человеке? Любое реальное ничтожество, не умеющее в данную минуту дорваться до лакомых благ, незамедлительно рядится в тогу философа и требует от общества подобострастного уважения, вкусной хавки и сладкой выпивки! Общество, надо думать, показывает наглецу во-от такой здоровенный… пардон, Марпесса, не отворачивайся. Наглец разочарованно отступает. Но до поры до времени! Подобно Метродору, историку и ритору, без колебания пославшему в одно неприличное место всю свою воспитанность, едва удалось жениться на богатой дамочке! Сразу стал и патриций, и политик хоть куда! С призывами убивать неугодных, естественно… Что, Лео, есть комментарии?

– Объяснение, если угодно, – грустно ответил я. – У примитивных сатрапов казни подданных из-за самодурства, по необходимости и в целях устрашения имеют фактор ограничения в виде обыкновенного физиологического пресыщения, тогда как убийства на научной основе никогда не наскучат. Как данность под специями интеллекта. Людоедство само по себе отвратительно, но вы попробуйте его грамотно мотивировать! Пальчики оближешь…

Внезапно оживившись, Марпесса в темпе сыграла и спела модную балладу: «Мне пора отправляться на поиски золотых садов Гесперид», чем проняла всё мужское общество чуть ли не до слёз.

– Ах ты… наяда моя бесценная! – с невыразимой тоской воскликнул Децим Туллий и в чувственном порыве облобызал женское колено. – Мистическое возвращение в волшебные сады сестер Гесперид – если бы это было возможно! Но человечество опоздало. Безнадежно опоздало!

– А какое тебе дело до…

– Ровным счетом, никакого, Марк! Наша цивилизация катится в пропасть, и хотя скат пологий, что дозволяет нам беспечно поглядывать по сторонам, падение Античности неизбежно! Мусульманский фанатизм крепнет не по дням, а по часам; крестианское учение в изложении некоего Савла из Тарса находит всё больше сторонников в Риме. Там руководителей администрации Императора необычайно заинтересовали высказывания этого апостола о божественном характере любой земной власти и о том, что нужно тщательно разграничивать прерогативы Бога и Кесаря. Последний, услышав о полагающихся ему бесчисленных денариях, возликовал…

– Может быть, не столь уж скверно всё обстоит? – вздохнула Марпесса и прильнула щечкой к плечу Децима. Тот поник головой:

– Да откуда взяться поводу для оптимизма? Поймите, господа: людьми, которые обожествляют Природу, поклоняются Солнцу и Красоте, исповедуют культ сильного тела и свободного духа, невозможно самовластно править! Как, скажите, подчинить или унизить Личности, принимающие в качестве высшего закона следующее рассуждение Эпиктета: «Итак, я должен умереть. Когда? Если сейчас же, то я умираю, а если через некоторое время, то в данный момент я завтракаю, поскольку настал час завтрака. А в назначенное время я умру. Как? Как подобает возвращающему чужое»!

– А вы думаете, таковых много? – в сердцах бросил я. – Если они вообще есть…

Свою ужасную ошибку я осознал слишком поздно, а вот господин всадник – мгновенно.

– Я так и предполагал, – снисходительно хмыкнул он. – Эх, Лео, Лео! Как же быстро проклятая провинциальность проникла в вашу благородную кровь! Начинаете подсчитывать, прикидывать… А ведь очевидно, что здесь дело в принципе!Личности существовать могут? Отлично! Стало быть, идти на риск нынешним и грядущим цезаришкам нельзя. Символика креста, орудия пытки; жупел сырой могилы с леденящими душу последствиями – вот идеальная вера для мелких душонок, правящих и подчиняющихся. Ах, не нравится? Пожалуйста, в качестве альтернативы – ислам. Там всё регламентировано скрупулезно: что кушать, что пить; отмечены три причины, позволительные для прерывания намаза…

Я сидел, подавленный не столько из-за удручающей перспективы, которую спрогнозировал сообразительный Децим, сколько вследствие собственного обиднейшего промаха. И как меня угораздило так опозориться? А что теперь подумает Марпесса!

К счастью, она очень внимательно вникала в мегакловы рассуждения и пропустила брошенные мне обвинения мимо прикрытых локонами ушек.

– Предположим, ты нарисовал впечатляющую по степени трагизма картину и верно предугадал виды на будущее, – медленно молвила гетера. – Однако не кажется ли тебе, что монотеистические религии способствуют укреплению дисциплины в государстве? И, ограничивая свободу, поражают опаснейший человеческий порок – гордыню?

– Это как раз тот самый мерзкий случай, когда лекарство бывает хуже болезни, – тоскливо произнес Туллий. – Вернее, побочные эффекты его применения… Да, в индивидууме гордыня подавляется, зато в массе, в толпе, культивируется! Разделив общество лишь на аристократию и плебс, комфортное управление вряд ли получится, но как только власти доходчиво растолкуют национальному быдлу, что оно, быдло, сплошь состоит из «верных», а прочие народы идеологически неполноценны, всё сразу становится на свои устойчивые места. Хам чудесным образом превращается в праведного борца за идеалы и получает простое, как мычание, толкование абсолютно всех проблем: происки «неверных»! Тут главное – точно рассчитать политическую конъюнктуру и не натравливать разобиженное стадо на более сильный социум, а иначе…

– …а иначе гнев одураченных «низов», увесисто схлопотавших по мордасам от агрессивных соседушек, элементарно перекинется на «верхи» со всеми вытекающими отсюда бунтами и даже революциями, – логично заключил Гальваний, а затем безо всякой логики выкрикнул командным баском: – Эй, господа мужчины, есть предложение освежиться! Вы уж простите, Марпессочка, что мы на время покидаем вас в полном составе!

– В частичном, – я выставил перед чрезмерно активным Марком свои ладони и предупредительно покачал ими. – Лично мне водных процедур на сегодня достаточно. Тем более на сытый желудок.

– Так я же не спринтерские заплывы планировал, а серную ванну и легкий массаж! Впрочем, как будет угодно.

Ростовщик и рантье, скинув простыни и деловито почесав волосатые места, удалились, оставив нас с Марпессой одних. Девушка метнула в меня несколько быстрых взглядов – то ли изучающих, то ли оценивающих – и вдруг прыснула. Слегка покраснела, прикрылась кифарой и, глядя сквозь струны, пояснила смеющимся голоском:

– Вы так высоко подняли руки, словно сдавались в плен!

Настал черед покраснеть мне.

На помощь пришли «Императорские». Укрывшись за табачной дымкой неловко зажженной папируссы, я отреваншировался вопросом:

– И часто приходится принимать капитуляции?

Красавица вскинула головку, озорно прищурила один глазик, а другим уставилась в расположенный как раз над ней изумрудный кессон. Оставаясь в таком положении, она сноровисто наиграла припев популярной в народе песни-танца «Цыганочка». Вздохнула и призналась:

– Мне ничего не стоит отдать распоряжение своей служанке вести предварительную запись на месяцы вперед. Дело в том, что я почти никогда не оказываю единичных услуг – поминутных, почасовых или ночных. Для этого существуют обычные шалавы всех возрастов и расценок на любые сексуальные фантазии клиентов. А у меня репутация постоянной и единственной любовницы на заранее оговоренный срок.

– Вне всякого сомнения, очень дорогой? Уровня легендарных афинских гетер? Таких, как Таис, Лаида, Аспазия?

– Лаида коринфянка, а Аспазия вообще из Милета… Что же касается цены – если и дешевле, то не намного, Лео! Вы не забывайте про мещанскую психологию обитателей подобного захолустья. Это в серьезном Риме считают каждый сестерций и лишнего не заплатят. А тут состоятельные мальчики обожают щегольнуть крутизной и не торгуются.

– Приятно, когда кавалеры ради вас сорят деньгами. Но здесь таится и опасность. Спесь, ощущение вседозволенности…

– Пожалуй. Да, был неприятный эпизод, когда некий военный легат – назовем его Брутиком – спьяну захотел, чтобы я обслужила и его младшего братца. После того, как все попытки образумить Брутика не возымели успеха, и даже не помогла пристойная ссылка на месячные, мои рабы вежливо спустили с лестницы обоих родственничков и деликатно швырнули к ногам старшего из них подарки, плату в кипарисовом ларце и неустойку в кожаном мешочке. И до конца года (лето, осень и начало зимы) незадачливый легат получал любовные утехи только от четырехгрошовочек. Девки, бравшие уже на грошик больше, с презрением отказывали.

Мое восхищение этой гордой прелестницей достигло вершины. Тем не менее, я скептически поджал губы:

– Неужели никакой конкуренции? Не верится!

– Была одна авантюристочка. Вы каким-то образом умудрились снять ее комнаты.

Ах, да! Флоис, «покончившая самоубийством»…

– Состояли в знакомых?

– И даже в очень близких подругах. До того печального момента, когда всё возраставшая тяга к плохому алкоголю не превратила нормальную, веселую стервочку в несусветную сучку. При неразборчивости в связях и длинном язычке ничем хорошим это закончиться не могло.

– Значит, ее гибель была не случайной?

– Закономерной и неизбежной… Однако предлагаю сменить! Нам сейчас – тему разговора. А вам наутро – жилье. И как можно скорее. Могу порекомендовать уютную и дешевую квартирку с пансионом.

– Даже так… А что еще посоветуете?

– Пореже встречаться с человеком по кличке «Вепрь». Который числится по документам как Марк Гальваний Capito.

– Ага, «головастый»… Понятно.

– Не уверена! Он поведал мне и моему любовнику о том, при каких обстоятельствах познакомился с вами. Первоначальные его действия удивления не вызывают, а вот дальнейшее поведение, мягко говоря, странновато. Этот ночной симпосиончик слишком уж натурально сымпровизирован…

– Позвольте не согласиться – пока никто не фальшивил. Ни в словах, ни в поступках.

– Зато в настроении – каждый! Вы еще не попадали в подобные ситуации и напряжены, но пытаетесь, по мере сил, казаться беззаботным гостем. Марк после дикого семейного конфликта и проигранного боевого контакта должен, как минимум, сутки усмирять свое внутреннее бешенство, а он с пылом разглагольствует о литературе… Мегакла тревожат ваши жгучие взгляды в мою сторону, но вместо того, чтобы схватить меня под мышку и удрать, он оставляет нас наедине ради какой-то глупой серной купальни! А я… я вовсю веселюсь, хотя ощущаю постоянную и необъяснимую тревогу.

– Заметил… почти всё заметил! – воскликнул я, пересаживаясь вплотную к девушке и беря ее за руку. – Спасибо за предупреждение. И разрешите поблагодарить за участие в моем скором переселении.

– Очень рада! Может, я и суеверна, но… Знаете, Леонтиск, бывают истории, которые не заканчиваются со смертью персонажей. Невидимые нити тянутся из Аида в наш солнечный мир и… и лучше их не касаться.

Забыв обо всем на свете, я неотрывно смотрел Марпессе прямо в ее чарующие восточные глаза, не обращая внимания на робкие попытки освободиться. Наконец, она взмолилась:

– Лео, хватит… прекратите! Я не располагаю собой. Туллий заключил контракт до 31-го декабря.

Еще свыше двух месяцев! О, Афродита!

Наверное, на моем лице отразилось неподдельное отчаянье, потому что гетера порывисто погладила меня по щеке и встала.

– Как отдохнете от треволнений, то приходите на улицу Ткачей, дом номер шесть, – негромко сказала она. – Поднимитесь по главной лестнице на третий этаж и свернете направо. Ну а кого позвать – знаете.

– Контракт можно выкупить? – хрипло спросил я. На меня недоверчиво уставились, потом закусили губку и отвернулись. Я рывком поднялся на ноги, чем, кажется, испугал – Марпесса отпрянула к выходу.

Я замер.

– Ах, Корнелий, Корнелий! – по-прежнему тихо проговорила девушка. – Понятия не имею, что вы потеряли в этом дурацком отопительном центре, но вот сколько там получаете – представляю. И если после Нового года (не в июле, как в Элладе, не пугайтесь) вам предстоит договариваться о разумной цене непосредственно со мной, то нынче – с Децимом. Что совершенно безнадежно. Поэтому прошу вас, потерпите! Для начала на правах моего друга.

– Сколько стоит контракт? – упрямо и зло повторил я.

Пожав плечами, мне ответили.

Да, этого следовало ожидать. Два года работы без отпусков, откладывая всё до последнего асса…

Ладно, посмотрим.

Думаю, мой внешний вид ничего, кроме жалости, не вызывал. В качестве своеобразного утешения «наяда» предложила напоследок по-настоящему спеть.

– Надоело лишь ассистировать! – заговорщицки подмигнула она.

Я нервно сглотнул и обратился в слух.

Марпесса встала чуть поодаль, разместила музыкальный инструмент на уровне груди, придерживая его левой рукой. Плектр в правой на мгновение завис над струнами, упал, забегал по диагонали – и зазвенела страстная, незабываемая мелодия:

Как без любимой ночь длинна!

Весь мир, скорее, в Вечность канет

Иль навсегда зайдет луна,

Чем милая моею станет!

На миг от боли я уйду,

Когда пригублю кубок пенный,

Когда поет в моем саду

Невольница самозабвенно…

Несмотря на всю свою начитанность, я не представлял, кто мог быть автором этой гениальной любовной мольбы. Упоминание «аллаха» указывало на человека с Востока, но страна? Эпоха?

Никто из нас не заметил, когда в кабинете появились красные и влажные Гальваний и Туллий. По счастью, у них хватило такта бесшумно завернуться в сухое полотно и застыть в позе натурщиков.

…и если плакальщиц печальных

Увидишь и задашь вопрос,

Кто спит в носилках погребальных?

Ответят: «Умерший от слез!

Он был влюблен, но не любим,

И ныне смерть пришла за ним…»5

В отличие от меня, Марк и Децим после окончания пения сделали по одной попытке угадать имя поэта, кого они по недоразумению сочли рапсодом: первый предложил Алкея, а второй, ничтоже сумняшеся, аж Пиндара! Ответ Марпессы оказался, к моему восторгу, в высшей мере уничижительным:

– Эту балладу создал Башшар ибн Бурд – слепой от рождения перс, подвизавшийся при дворе арабского халифа, по приказу которого на семидесятом году жизни был насмерть забит палками за свои стихотворные сатиры. Кто-то недавно здесь сказал: «У грубых азиатов такое в порядке вещей», не так ли? И поэзия, и плата за нее?

– Исключение лишь подтверждает предписание, устанавливающее законы! – (несмотря на лингвистический выверт, ничего, кроме смысловой банальности, в напыщенной сентенции «многославного» не было). – А вы знаете, мальчики-девочки, что снаружи уже утро? И всё так же темно, темно – хоть глаз выколи…

Позиция третья: Грациэлла, белые фигуры

ПОЗИЦИЯ ТРЕТЬЯ (за четыре месяца до Трагедии)

Грациэлла, белые фигуры: если пешка в опасности…

1

Едва я и Леонтиск совместно взялись за кроссворд с последней страницы официальной городской газеты «Равнение на Рим!», как в зале грохнуло. И славно грохнуло – стекла задребезжали! Потом стало подозрительно тихо. Мой напарник слегка приподнял нахмуренные брови.

– Рабочая установка взорвалась? – вежливо поинтересовался он. – Как некстати…

Нет, что ни говори, а приятно наблюдать за морально переродившимся человеком, причем не без моей помощи. Полгода назад Лео подскочил бы, как шиш на пружинке (игрушка-дразнилка такая: открываешь красивую коробочку, а из нее…), и ринулся бы искать, выяснять и всячески реагировать. А вот сегодня и усом не ведет, и бородкой тоже. И правильно делает: во-первых, глобальную катастрофу своими силами уже не исправишь, а во-вторых, нашей вины в случившемся не отыщет самая наираспридирчивая комиссия. Ну а посторонние на рабочем месте фиалы с недопитым чаем и недочитанная газета устраняются несколькими элементарными движениями.

– Сигнализация ведь не орёт? Значит, ничего страшного! – бодренько предположила я. – Если, конечно, оралка не накрылась при взрыве…

Минут пять мы увлеченно обсуждали, с какой стороны он прогремел: я стояла за участок возле третьего дымососа, а Леонтиск настаивал на совершенно противоположном направлении – у мастерской. Наш сбивчивый треп прервало очередное могучее сотрясение воздуха за стеной, которое и помогло мне убедиться в своей неправоте.

– Коли так, то тебе и выяснять! – я поспешила уклониться от участия в расследовании. – Только, пожалуйста, без рукоприкладства и непристойных выражений!

Благословив моего героя на подвиги, я вытянулась на диванчике, что помогло достать ножкой скрипучую дверь и прикрыть ее. Сладко потянувшись, я поправила на бедрах халатик и стала гадать, какая птичка семейства воробьиных издает звуки «чик-чирик!» Из семи букв.

Лео скоро возвратился и с трофеем. К сожалению, не совсем пристойным, ибо между его пальцев свисала медицинская резиночка, предназначенная для регулирования деторождения и защиты от коварных болезней. Увы, первое мне не грозило.

– Эта штучка и вправду может привести к взрыву! Демографическому, – я глуповато хихикнула. – Если с дефектом да при массовом распространении!

– А вот и не только. Именно она сейчас и бабахнула. И до того!

– Шутить изволите?

– Отнюдь! Ввиду отсутствия начальства и наличия меланхолического настроения, то и дело переходящего в черную скучищу, не обремененный работой спец наш, Самсоний Сычий, надувает эти резиновые колпачки горючей смесью, завязывает и пускает летать. А затем стреляет по ним из боевого лука. Что происходит при попадании – мы слышали.

Да, такое вполне в духе Самсония. И ндрав свой вольный потешить, и нервы другим потрепать…

– Система же работает безукоризненно. Как и предполагалось.

Лео закончил свой отчет и сел, привалившись к моему плечику. Подумал и накрыл мне лицо газетным листом – я не шелохнулась.

Немного подождав, надо мной сжалились, сняли и спросили:

– Погружена в раздумье? А над чем?

Я сокрушенно поделилась. Для напарника это не было проблемой.

– Семь букв? «Синичка»! – жизнерадостно воскликнул он и тут же погрустнел: – Нет, уменьшительно-ласкательное имя нельзя.

– Само собой…

– Ну, тогда это он и есть!

– А в чем хитрость? И вообще смысл? – удивилась я. – Воробей из отряда воробьиных… тавтология! Глупистика!

– Может, кроссворд юмористический?

– Не похоже. Вот, например: «На каком языке кричал Гай Юлий Цезарь в момент его убийства»… Как видишь, вопрос очень серьезный!

– Угу. Но нетрудный. Либо латинский, либо греческий – не иврит же. Проверь-ка по буковкам! Подходит?

– По девяти там и там – этот, который еще и врет, не в счет. Постой, надо сопоставить с уже найденным словом по вертикали!

– Давно пора! Итак… «греческий»? Дай запишу.

Скрипнуло гусиное перо, зашуршал свиток. И зазвенела сигнализация…

Вскочили одновременно мы оба и, как обычно, столкнулись в дверях. А вот дальше действовали на редкость согласованно: Леонтиск заторопился к щиту, я стремглав понеслась к третьей отопительной установке. Самой отдаленной.

Долетела, кинула вверх взгляд – и в прыжке ребром ладони отвела «молоточек». Как раз вовремя: через секунду щелкнул высвобожденный рычажок зацепления.

Перепитка. Либо случайность, либо с этого всё и начинается. Тоска болотная и барахтанье в соответствующей тине…

Примерно через часок, когда миновало время, отведенное ремонтникам на официальный обед, стало ясно, что водить выпало нам. И в переносном смысле, и в прямом.

– Пойди, приведи кого-нибудь, – попросил меня Лео и вздохнул. – Желательно, потрезвее.

В ремонтницкой стоял дым коромыслом, на которое я демонстративно попыталась повесить подобранный в углу плотницкий топорик. Он прорвал сизый дымовой пласт и упал на пол, вдребезги расколотив кафельную плитку. Мелкие осколочки угодили в затылок спавшему неподалеку Локисидису, но не разбудили.

Своим хулиганством я никакого внимания к себе не привлекла. Мужчины спорили об экономической политике правительства и о том, как быть с внешним долгом. Гаммий не хотел отдавать ни в какую, Шлеппий настаивал на честности и цивилизованности, Арбузий предлагал поторговаться. Сычию, как водится, было и «по», и «до», поскольку лично ни с какого боку не касалось.

Слегка поработав веничком, я придирчиво оценила степень увлеченности каждого из спорщиков и, сочтя ее наименьшей у Филиппия, подергала его за рукав. Он почему-то решил, что с ним заигрывают, и фривольно обхватил мою талию со стороны спины. Это я перенесла стоически, но от попытки усадить на колени пришлось защищаться физически.

– С чем пожаловала, о драчливая дриада? – вопросил отвергнутый бригадир. Сравнение с лесной нимфой меня неизвестно отчего задело, что отразилось в обиженном восклицании:

– Неужели я так похожа на щепку?

Спор моментально прекратился – парни принялись пристально ощупывать глазами мою фигурку. Наконец Центаврус задумчиво подытожил:

– Налицо явная возрастная закомплексованность, помноженная на зависть к мифологическим персонажам, которые злонамеренно хотя и опосредованно принижаются… Грация, ты не хочешь скинуть свой балахон, а? Если совсем разденешься – будет еще лучше! Тогда мы с подобающей точностью сможем определить степень сходства твоих обнаженных форм с любой выбранной наугад древесиной!

– Ежели самой лень снимать и стаскивать, так любой из нас поможет! – невозмутимо добавил Сычий.

От неожиданного смыслового поворота у меня отнялся язык. В ожидании, пока он вновь обретет чувствительность, я закурила чьи-то «Спартанские», которые без спроса взяла со столика. Это живо подействовало: рот до отказа наполнился слюной, а межзубное пространство распухло и заныло. Каково было бедным легким, и говорить не стоило.

Мужественно переборов приступ чахоточного кашля, я гнусаво заявила:

– Противный Сергий, считай, что ты уже заработал две оглушительные пощечины! Одну за бестактнейший намек на мой возраст, вторую – за наглое предложение публичного стриптиза! Просто невероятно, сколь быстро твой кобелиный интерес переметнулся с имперского долга на интересную девку!

– Нет, а кто спровоцировал… – начал было Шлеппий с подъёмом, но шанса выкрутится я ему не предоставила:

– Упреждающий удар? Не выйдет! Ты должен быть наказан, а посему сей момент пойдешь со мной! И не на интимное рандеву, а к Установке! Которая безбожно перепитывается! Кстати, судя по сложной конструкции твоего высказывания насчет моих форм, ты сегодня трезв, как никогда. Верно, мальчики?

Мой провокационный расчет оправдался на все сто. Довольные, что не их позвали работать, Филиппий и Аркадий дружно закивали, а наш спец по соединениям-разъединениям сообщил любопытную подробность:

– Сергий с начала января ничего, кроме пива, не употребляет – крестианство принял. Не иначе, как по пьянке!

– А вот и нет! В результате драматических событий! Конечно, сперва без канарского рома не обошлось, но зато потом…

– Так-так! А поконкретнее?

Сергий выудил из-за пазухи здоровенное распятие, сделанное из старинной серебряной монеты, звучно чмокнул его в область поясницы и зашвырнул назад. Уселся поудобнее и приосанился.

– А надобно вам знать, – велеречиво начал он, – что ужрался я под сочельник до невозможной степени. До поросячьего разговора. До плавающих сизых попугаев и летающих мохнатых рыб. Но на ногах, как это ни странно, держался и даже поступательно перемещал их. И вели они меня, естественно, на поиски доступной бабы…

– Когда дойдешь до описания изысканной эротической сцены с подобравшей вашу милость жрицей любви, то не переходи, пожалуйста, на нецензурный лексикон, – кротко попросила я.

– Ах, что она пищит! Сам неоднократно подслушивал, как ты, Шурейра и Натаха Вертения обмениваетесь кракозябрами! По всему матерному диапазону! – оскалился Шлеппий. – Ладно, сделаем скидку на разнополое общество… впрочем, мне сквернословить уже и не подобает. Не перебивай больше! Тащусь я, значит, мимо городского рынка, где завсегда можно снять относительно чистенькую кралю, но никого из них почему-то не прельстил. Видно, вообразили, дуры, что работяга в подобном состоянии ни на что не способен! Я тогда стал цепляться к приличным одиноким горожанкам, но опять-таки без толку: либо визжат, как очумелые, либо сразу сумочкой по роже. Шестая по счету кисуля заехала мне по чавке о-очень прилично – я удалился боком с ускорением, вмазался ухом в какой-то гладкий камень и на неопределенный временной период отключился. А когда пришел в себя, то выяснил, что держу в объятиях классную дамочку! Правда, мраморную.

Центаврус гордо обозрел заинтересованную, притихшую компанию и остался доволен. Глотнув чаю, он продолжил:

– Мне бы, дураку, сообразить, что нахожусь я позади южного выхода с базара в маленькой галерее, примыкающей к бывшему музею Одиссея Лаэртида, который недавно передали галилейской общине. И что лапаю одну из кариатид чуть поболее моего роста… Так нет же, в голову отчего-то втемяшилась мысль о ниспосланной мне свыше богине в облике статуи и о предназначении вдохнуть в нее временную земную жизнь путем… э-э… торжественного совокупления!

– В натуре сбрендил, – изрек Сычий. С ним не согласились:

– Невнимательно слушаешь! Я наглотался не бренди, а рому, о чём уже упоминал. Короче говоря, развязал я пояс, приподнял хламиду, прижался сзади к холодной каменной красотке и занялся персонификацией…

– Новый тип извращенца! – громко произнес Сычий. – Не известного медицинской науке!

С этим выводом согласия тоже не последовало:

– Никакой сексопатологией, о недалекий Самсоний, здесь и не пахло! Кое-чем другим – да, но это после. Суть в том, что я испытал невероятный душевный подъем, который настолько увеличил мою мужскую силу…

Тут Шлеппий замолк, глянул в мою сторону и чуток покраснел. Понимая, что приблизился волнующий момент, где без сочных словечек обойтись трудно, я со вздохом пришла к нему на помощь:

– Итак, ты не кончал…

– Не менее десяти минут! С дополнительными секундами! – ликующе вскричал обрадованный поддержкой Центаврус и всё-таки не удержался от самопроизвольного движения бедрами. – Вот с места не сойти!

Я с натугой изобразила на своей мордашке похотливый женский восторг. Сергий расплылся в такой улыбке, которой позавидовал бы и клоун.

– Изощренный вариант мастурбации вижу, – (Сычий уверенно гнул свою линию). – Хамство тоже. Святых откровений пока что-то не замечаю.

– Дослушай, а потом гавкай! – внезапно озлился Шлеппий. – Меня же там прижало! Я в течение часа уйти не мог!

– То есть как?

– Молча! Сколько ни старался! Застряла рука – и всё!

Слушатели благоразумно промолчали. Перекурив и немного успокоившись, Сергий возобновил свой рассказ, обращаясь исключительно ко мне:

– Про то, что угодил в дьяволовы лапы, я понял не сразу. Ну обтерся, спрятал, застегнулся… Прянул назад – ан нет! Правая ладонь, которой я тискал за титьки богиньку, обратно в щель между ней и стеной не лезет. Вот те крест!

– Спасибо, обойдусь, – я пресекла его попытку вновь полезть к себе за пазуху. – А крестианский демон тут причем? Точнее, иудейский?

– А у тебя есть иное объяснение? Как вообще такое может быть: туда – «пожалте!», а оттуда – «постойте!»

– По-моему, в жизни именно так и случается. Сплошь и рядом.

– Но почему? Молчишь? Ага! Вот то-то!

– Чёткий вывод! – прищелкнул пальцами Арбузий. – Фил, насыпай… А неофиту – хрен!

– И не тянет! Я бы и с пивком накрепко завязал, да опасаюсь, что сердечно-сосудистая насосная станция даст сбой. Да и отец Охлоний советует постепенно… А? Это мой спаситель и духовный наставник. Шел случайно мимо – благ ему всяческих и здоровья могучего!

– И как он изловчился тебя освободить? – сухо спросила я. Сергий встал и благочестиво сложил ладони перед грудью:

– Молитвой! Главным образом, ею. Сперва расспросил, посочувствовал, укорил маленько. За плечо подергал, да куда там! Я взвыл от боли, заплакал… «Терпи, сын мой, терпи», – сказали мне и, помолившись истово, ухватили языческую идолицу за стан да ка-а-ак рванули на себя! Одно слово – бывший вышибала!

– Надо полагать, этот самый Охлоний ранее подвизался в кабаках?

– Не без того. Многие ревностные распространители самой передовой в мире религии в прошлом были распутниками, дебоширами или даже доносчиками. Тем весомее их моральное перерождение!

– Возможно, – сухо сказала я. – А не кажется ли тебе, что подобные грехи нужно скромно искупать всю оставшуюся жизнь, а не рваться, выпучив глаза, проповедовать? Ибо некрасиво как-то получается, когда в новое бытие тебя под локоть вводят бывшие распутники, дебоширы и delatores…

Шлеппий приоткрыл рот и, не отводя от меня озадаченного взора, честно попробовал осмыслить сказанное. Не получилось.

За него это решил сделать Арбузий.

– А на каком основании? – неподдельно возмутился он. – Почему однажды совершенная ошибка, если следовать твоей логике, должна всю оставшуюся жизнь висеть над раскаявшимся человеком? Как дамоклов меч над гордиевым узлом?

Выдав это эффектное, но безграмотное сравнение, Аркадий неосторожно взмахнул рукой и порядком расплескал налитое в фиалу пойло. Под сочувственные взгляды мужчин он торопливо заглотнул остаток, а вместо закуски обвинил в собственной неуклюжести… меня! Его тотчас поддержали невразумительным, но дружным ворчанием.

– С больной задницы на здоровую? – весьма рискованно выдала я и, не медля, перешла в наступление: – Приведу понятную для ваших жалких мозгов аналогию! Живодер, долгое время убивавший собачек и по какой-либо причине утративший к данному занятию интерес, не имеет морального права выступать на широкой публике с проникновенными речами в защиту бедненьких шавок и мосек! И уж тем более – с обличительными речами в адрес своих бывших коллег по живодерному цеху! Устраивать брошенных зверюг в благотворительные приюты – сколько угодно! Подкармливать их за свой счет – несомненно! Но тихо! Без помпы и рекламы! Тогда и произойдет искупление вины! А не очередное подспудное самоутверждение под благими, модными лозунгами!

Ух, на меня и накинулись! Ох, мне и досталось… Отовсюду. Я, как могла, отбивалась.

– Искренний порыв отрицаешь, негодница?

– А вот и не верю! Ни на капельку!

– Ах, она не верит! А про мытаря, который возненавидел свое низкое ремесло под воздействием проповедей, слыхала? Про мытаря, как там бишь его…

– Не сподобилось!

– Кто бы сомневался! Теперь насчет животины… Значит, ежели я возненавижу есть свинину и возлюблю всем сердцем свинью как таковую, мне уже и единомышленников поискать нельзя? Дабы бесповоротно их перевоспитать на собственном героическом примере?

– Кто бы возникал! А чем ты сейчас выпивку заедаешь, чем? Свинолюб нашелся!

– А сам великий Павел Тарсианин? Его жизнь – это ли не пример самоотверженного перерождения…

– …из гонителя в учителя? И не стыдно?

– Молчи, женщина! У него же огромадная внутренняя энергетика была! Разве ее одним покаянием исчерпаешь? Только апостольскими деяниями! Возвышенным миссионерством! В самом Риме люди прониклись! И не чета нам с тобой!

– Нечестно, нечестно, нечестно!!

Сочтя тройное повторение одного и того же слова вкупе с очень эмоциональным подпрыгиванием на месте моей интеллектуальной капитуляцией, господа ремонтники прервали базар на очередные «по глоточку». Я тоже не растерялась и стрельнула новую папируссу из початой пачки Гаммия – на сей раз мне досталась ароматизированная «Троя». С облегчением глубоко затянувшись, я выпустила несколько тонких дымовых колец и с деланным безразличием спросила Центавруса, чем же всё-таки закончилась его личная «Илиада» в портике Одиссея.

Выцедив полный алабастр темного пива, Сергий умудрился совместить раскатистую отрыжку и долгий гласный «э», с которого и начался его ответ:

– Э-эдаким ушибом пониже предплечья, краской стыда на смущенной морде и ясным осознанием своего полного религиозного банкротства!

– Сколько всего зараз…

– Но то со знаком «минус»! А вот далее начались чудеса в духе новозаветных пророков! Едва я, освобожденный и воспрянувший, собрался было последовать за своим спасителем, как сзади кто-то схватил меня за башмак. Я обернулся и оторопел: отломанная Охлонием богинькина длань вцепилась в ремешки и не пускает!

– Скорее, запуталась?

– Опять перебиваешь, бесстыдница? Умолкни! Истинно говорю: вцепилась! Мертвой хваткой! Тут меня и в жар, и в холод кинуло. И в пот, и в озноб… Мог бы и вообще оскандалиться ненароком, да святой папаша опять выручил. Извлек он из-под парчовой своей власяницы крест (внушительный такой, скифский кистень чем-то напоминает) да ка-ак им махнет! Я инстинктивно шарахнулся вбок, упал, пополз… Затем медленно встал на четвереньки и почувствовал, что свободен!

Одухотворенность набрякшей физиономии плебея Шлеппия в эту минуту не поддавалась никакому адекватному словесному пересказу. О чем я сдержанно его и уведомила. Сергий важно покивал:

– Так о том и речь! Вольный был телом и непоколебим духом, несмотря на грядущее похмелье! Тем паче, что преподобный Охлоний пообещал слегка подлечить и слово свое сдержал. Правда, свыше двухсот так и не накапал, но и это помогло. В предвкушении выпрямился я тогда в полный рост, харкнул всей слюной, которая во рту оказалась, прямо в глаза гнусной кариатиде и под неусыпным надзором моего заботливого пастыря отправился в монастырскую светелку. Там мы поправились беленькой, обговорили новую идеологию, причастились красненьким… Хотя порядок действий я уже не вспомню. Вино и вдохновенные беседы точно были.

– А не припомнишь, которая из двух мерзких подпирающих статуй тебя, целомудренного, домогалась? – вкрадчиво осведомилась я. – Правая или левая? Вопрос принципиальный, учти!

Центаврус с подозрением посмотрел на меня, бесцеремонно плюхнулся в кресло Сычия и вскинул глаза к грязному потолку. Сказал с расстановкой:

– Если мне не изменяет чувство ориентировки в замкнутом пространстве, то… Левая, пожалуй. Да, левая, я уверен! Харя у неё – ехиднее не придумаешь… Ты куда?

По-черепашьи (а может, демонически?) подвигав головой, я удалилась и ровно через минуту вернулась с черным целлофановым мешком в руке. Тяжесть была немалая, но приходилось терпеть.

Подогретая мужская команда принялась с четырех направлений сверлить меня настороженными взорами: все, кроме так и не пробудившегося от январской спячки обмуровщика Локисидиса, были заинтригованы. Я надеялась, что их не разочарую.

Подхватив обеими ладонями мое преподношение и взвесив его, Шлеппий дурашливо фыркнул:

– Надеюсь, это картошечка? А то нам завтра зажирать «вавилоновку» нечем!

– Разверни, – тихо предложила я.

Если бы он сперва заглянул внутрь… Но Центаврус с пренебрежительным сплевыванием на стенку сразу вывалил содержимое пакета себе на колени.

И застыл. Остальные тоже.

Выпавшая из целлофана женская мраморная головка с серым, похожим на лишай, пятном на месте правого зрачка, острым шейным обломком воткнулась Сергию между ног. Скрестились два взгляда: мертвый скульптурный и не совсем здоровый человеческий.

– Дальняя кариатида в той галерее изображала белокурую Калипсо, дочь мятежного титана Атланта. – тихо сказала я. – А та, с которой столь храбро воевали вы с Охлонием, звалась Цирцея-Кирка. Мудрая наставница Одиссея и его возлюбленная. Ныне их больше нет. Галилейские жрецы давно искали повод убрать ненавистные им статуи и воспользовались тем, что два каких-то остолопа изуродовали одну из них. Не потребовалось и фальшивого предлога «на реставрацию»: ночью пригнали упряжку коней, отбили крепления, зацепили крюками и отволокли на свалку. Ах да, конечно! Предварительно два дубовых столба установили – чтобы верх портика не обрушился…

Беспрерывно терзая одежду на груди одной рукой, Центаврус попробовал было другой стереть многовековой лишайный нарост с бесстрастного каменного лица – безуспешно. На него никто не смотрел: все ждали от меня продолжения.

Ободренная таким вниманием, я сказала очень серьезно:

– В любом обличье солнечная нимфа Кирка всегда являлась критическим испытанием для заносчивых представителей сильного пола. Если человеческие качества преобладали в их внутреннем естестве – тогда они поднимались на очень важную ступень в своем развитии. По направлению от инстинктивного, темного – к светлому, Божественному. Ну а в случае, как с несчастным Шлеппием, когда под воздействием алкогольного суррогата наружу вдруг выползло животное, скотское… Тут один путь: в объятия религий, считающих женщину изначально греховным, насквозь порочным созданием. Можно подумать, будто она и совершила первое на планете убийство!

Я, разумеется, не ожидала, что после этих слов бездушнейшее существо, каким я всегда считала Сычия, обнимет меня и по-отечески на миг прижмет к себе, но так и произошло.

– Ай да Грачик! А ну-ка, отведай нашего сервелатика, не постесняйся!

(Кабы знать, что именно в моем выступлении затронуло самые потаенные нервные струны непробиваемого Самсония? Год жизни отдала бы за разгадку!)

Энергично уплетая тонкие ломтики деликатесной копченой колбаски, я следила за тем, что происходило с Сергием. Долго сохранить самообладание ему не удалось.

– Это она! – возопил потрясенный ремонтник, тщетно стараясь совладать со своими верхними конечностями, у которых не получалось ни вытащить невесть зачем из густой нагрудной шерсти две скрещенные серебряные планки, ни отбросить подальше воплощенное в камне явно бесовское наваждение. – Я ее узнал! Но не виноват! Надо мной издевались! Фил, вина!!

Смысл заключительного выкрика в отличии от предыдущих был настолько ясен и обладал такой чувственной мощностью, что бригадир подчинился. Перед этим он убрал с коленок Сергия предмет его ужаса и возвратил мне. Спокойно сказал:

– У вас, кажется, проблемы с оборудованием? Иди – я за тобой.

Поразившись, с какой страстью Центаврус выхлебывает из килика дурно пахнущую жидкость черноплодно-вороньего цвета, я вышла и направилась к женской раздевалке. Снова разместила «Цирцею» на верхней полочке своего шкафа и потащилась к рабочему месту не с очень-то хорошим настроением.

2

Филиппий нагнал меня за второй отопительной установкой и остановил, довольно резко взяв за плечи. По-прежнему спокойно произнес:

– Ну и чего ты добилась, вновь пристрастив глупого Шлеппия к бражке? Или Арбузий прав, и бабская логика, подобно гемофилии, наследственна и неизлечима?

– Бабы гемофилией не страдают, а передают! Вам! – тренькнула я с вызовом. – Пусти… больно! По мне уж лучше нормальный пьющий парень, чем воинствующий трезвый ханжа!

– Да? Этот «пьющий и нормальный» намедни выяснял с сожительницей отношения и оставил ее без двух зубов. Не повторишь ли ей свое объяснение? Отмордованной Лесбии так полегчает!

– Не передергивай – речь шла о лицемерии! Кстати, Сычий супружницу охаживает по горбу регулярно при любой погоде! И, как я слышала, стрезва не в пример сильнее!

– Тут крыть нечем, – согласился Гаммий и оторвал наконец свои багровокожистые лапы от моих насиняченных плечиков. – Только приписывать Центаврусу циничное притворство не стоит – он не из таких. Или для тебя слова «самоотверженная вера» – набор пустых звуков?

– Да не верует он, – зло бросила я и, выпятив губы, подула себе на плечи под халатиком. – Ой, какие глубокие полосы… варвар! Вам бы одни статуи и обжимать, а не девочек… Не лезь, а то кусаться начну!

Привлеченный перебранкой, из-за третьего дымососа вышел брошенный мною на произвол судьбы Леонтиск. Оглядел нас и сказал ангельским голосом:

– Девяносто девять! Как вы думаете, нечетное число – к несчастью?

Мы с Филиппием переглянулись и дружно потребовали уточнения. Правда, я тут же сообразила, что имелось ввиду, и смущенно молвила:

– Неужели ты столько раз регулировал уровень вручную?

– Представь себе! – это было сказано с гордостью и без малейшего упрека. – Жду не дождусь, когда же меня подменят – хочется освежиться! А вы никак ругались?

Я не ожидала, что Гаммию вздумается рассказать всё, как было, но ему вздумалось. Больше того, он не сомневался, что господину Корнелию поведение его напарницы не понравится.

Лео и вправду посмотрел на меня не без укоризны, тем более, что бригадир искусно расставил акцентики не в мою пользу. Ответить я могла бы по полной программе, но рисоваться перед смешанной публикой не хотелось ни в малейшей степени.

Все же мое молчание могли расценить как признание вины, и поэтому пришлось добавить несколько сдержанных замечаний. По поводу Центавруса в частности и свободы совести в целом.

– Итак, по-твоему, Сергий нуждается не в устойчивой, нравственной опоре, а в принадлежности к идеологически агрессивной организации, имеющей самый надежный якорь – там… – Филиппий ткнул пальцем в пасмурное небо за мутным оконным стеклом. – «Скорость в жизненной гонке с препятствиями увеличивают обычно тогда, когда полностью теряется представление о местонахождении финишной черты», – повторил он и усмехнулся: – А что, красиво выдала, проказница ты наша! Заметь, Леонтиск, она – убежденная и непримиримая язычница, разве что жертвы не приносит. Всё бы ничего, да слишком уж уютно устроились в этом поганом мире ее господа эллинисты! Прелюбодей заявляет, что служит Афродите; наемный убийца ссылается на Ареса; несусветный ворюга возносит молитвы своему покровителю Гермесу; браконьер призывает в свидетели Артемиду; отцеубийца непременно сошлется аж на Крона и Зевса… И все будут кругом правы. А то, что поведение самих Олимпийцев не укладывается ни в какие рамки – ни в правовые, ни в этические – никого не беспокоит! Кроме массы простых, обыкновенных людей, которые жаждут не оправданной свыше вседозволенности, а строгого закона для всех. И которые оттого толпами переходят в крестианство!

– Конечно! Толпой либо на базар, либо в новейшую религию! Ибо и там, и там предлагают хлебец насущный и твердую жизненную перспективу за вполне посильную плату! – не сдержавшись, горячо выкрикнула я. – Упрекать античных Богов в аморализме – это же додуматься надо! Выходит, Небожители нужны исключительно для оправдания низменных поступков, да, Фил? А не как идеалы свободы и красоты?

– Бог в качестве олицетворения свободы? – отнюдь не ремонтницкий речевой оборот Гаммий произнес безукоризненно. Потянулся и заключил: – Ну, ты и нагородила, подружка! До такого ни одна из конфессий не додумалась!

– Почему же? – вежливо возразил Леонтиск. – В основе крестианского учения как раз и лежит очень похожий принцип: человек есть Божье дитя. Разумеется, если верить основоположнику Иисусу, а не интерпретатору Павлу.

– Обыкновенная приманка! Яркий плакат в конце сложнейшего лабиринта! – усмехнулся Филиппий и, с натугой прогнувшись, снова выбросил вверх обе руки. – Не согласны? А жаль! Меня-то в пристрастности не упрекнуть, ибо я наивысшим законом с большой буквы признаю ишь госпожу Субординацию. И в отличие от вас знаю, что не существует Богов не от власти. Никогда не было и не будет. Это на обороте того самого плаката и начертано. Правда, симпатическими чернилами…

Швырнув в нашу сторону сей парфянский булыжник, бригадир удалился за установку. Я вслед ему высунула до отказа свой язык, затем втянула назад и заявила:

– Подумаешь!

С любопытством глядя на меня, Леонтиск явно ожидал продолжения, но с ним-то и получился затык. Тогда он заметил:

– А неглуп наш декурион! Действительно, не успело галилейское учение всерьез овладеть умами, а ретивые богословы уже смекнули, откуда дует ветер и куда. «И потому отдавайте всякому должное: кому подать – подать, кому оброк – оброк, кому страх – страх, кому честь – честь»… Субординация да еще какая! И в довесок: малейшее отклонение от заданного курса считается побегом, а подпрыгивание на месте – провокацией. Неплохо!

– Неужто ты в душе соглашаешься с Охлониями всех уровней и окрасок? – испугалась я. – Пойми, Лео, они же по сути халявщики! «Учитель своей мученической смертью искупил людские грехи», «исповедуйся и очистишься» – как это удобно! Никакого внутреннего усилия, чтобы стать хоть немного совершеннее! Телом к Аполлону и Венере, духом к Хирону и Немертее… Нет потребности! А вся жизнь – лишь рабское испытание с кнутами и пряниками в финале!

– Не волнуйся, Грачик…

– Я не волнуюсь! Просто полагала, что ты всецело со мной.

– Так оно и есть, – улыбнулся Леонтиск и шаловливо потянул меня за «хвостик». – И всё же нет-нет, а порой кажется, что рановато мы занялись этим…

– Чем?

– Да поисками Абсолюта. Нашим храмовым богам еще расти и расти вместе с нами. Люди хождение толком не освоили, а уже в полёт тянет!

– И во что же «хомо сапиенсу» в его нынешнем виде ты предлагаешь верить?

– В свет. Солнечный и звездный. Пока этого с лихвой хватает. И не забивать свои и чужие головы страшными и лакомыми фантазиями.

Я задумалась. Вскоре на ум пришел интересный комментарий к подобной постмодернистской теологической позиции, но высказать его было не суждено: Лео снова побрел править уровень. В сотый разик.

Из солидарности я поплелась за ним.

За третьей установкой мы обнаружили Гаммия – сидящего, курящего и не работающего. Он взмахнул рукой и прочертил извилистую дымовую линию:

– Молодежь, смотрите сюда! Вот регулятор уровня – видите? Отлично! Ход рычага на закрытие-открытие плавный? Как, не заедает, не дергается? Замечательно! К нам претензии имеются?

– Нет… – упавшим голоском пискнула я.

– Что и требовалось доказать. Я убываю.

Проводив Филиппия задумчивым взглядом, Леонтиск преобразовал его в вопросительный и перевел на меня. Но утешать было нечем:

– Поскольку всё наше оборудование совмещает в себе механические и наладочные части, то отсюда естественным образом вытекает разделение труда при обслуживании. В данном случае механика, за которую отвечают господа ремонтники, вроде бы исправна. Нам предстоит идти к господам наладчикам.

– К Ляптию?

– Угу. Если он не в бегах. Итак, что предпочитаешь: начать искать или продолжать следить?

– Естественно, последнее. Василийса я выносить уже не в состоянии.

– Понятненько…

Поднявшись на второй этаж и пройдя по коридору, я обнаружила комнату наладчиков открытой. Это радовало, но в меру: за дверью со сломанной самодельной печатью могло происходить всё, что угодно. От разудалой гулюшки и до тихого часа после оной. Плавно переходящего в полумертвый. С полной невозможностью оживить лежащие манекены мужского пола и хоть чего-нибудь от них добиться.

Похоже, у меня начала формироваться неприятная привычка пугать себя раньше времени. На самом же деле внутри прокуренного помещения находились относительно тверезые мальчики среднего возраста в двойственном числе – надменный Луций Ворроний и наше горе луковое. Их лысеющее Высокомерие собиралось кого-то жарить на скворчащей, прокопченной сковородке, а горюшко с помощью молотка, пинцета и пассатижей увлеченно ломало некий прибор размером с прикроватную тумбочку. Тут вопросов не возникало: нашел на очередной помойке и приволок. Дабы квалифицированно демонтировать – у хозяйственного мужичка ничего не пропадает, а наоборот накапливается. В этом можно было убедиться, глянув на перекошенные, прогнившие стеллажи, доверху забитые редкостным барахлом. А какие запасы таились в двух гаражах и на даче!

Вошедшую привлекательную женщину не только не поприветствовали, но и вообще проигнорировали, словно невидимку. Слегка озадаченная, я сделала три оборота вокруг Ляптия и его тумбочки, но более осязаемой не стала. Смелое прикосновение упругой дамской груди к костлявой мужчинской спине осталось без внимания. Отрывистый шлепок по чуть более мягкой ягодице тоже не помог.

Подумав, я решила доконать бесчувственного работничка акустическим импульсом и громко заблеяла.

Это проняло: Васичка отскочил в угол и принял оборонительную позу, выставив перед собой грязные кулаки. После второго моего козлиного пассажа он суетливо защелкал пассатижами и, заикаясь, обратился к Ворронию:

– Она рехнулась! Беги, вызывай психушку!

– Не могу, беляши подгорят, – невозмутимо отозвался Луций и ножом зашуровал на сковороде. – К тому же в ее нетривиальной арии я, кажется, нахожу скрытый смысл.

– Какой? Ох, ну и воет!

Убавив огонь в очаге, наладчик-кулинар накрыл тонкой досочкой шипящие во фритюре полуфабрикаты и повернулся ко мне. Я немедленно заткнулась и попятилась. Ворроний задумчиво меня осмотрел и предположил:

– Такое впечатление, что у молодой особы проблемы с исполнительным механизмом постоянной скорости. С трехфазным асинхронным двигателем и червячным редуктором…

– М-мэ-э-ээ-э-о! – обрадовано запела я и закивала прической. – Мэ-ээ-оо!

– Явное подтверждение. Иди и чини. На все про все тебе полчаса, не больше. Иначе еда вконец остынет.

Перечить старшему товарищу Ляптий не посмел и весьма шустро засеменил за мной. Однако на пороге озабоченно спросил:

– А точно фулюганит именно «МЭО»? Чего у него не того?

– Моя-твоя не понимай, – не менее стильно отозвалась я. – Не знай, не ведай, где хряп. Либо провод трык-трык, либо железячка грым-грым.

– Так бы сразу и сказала. Погодь, щас захвачу отвертку.

Леонтиск внизу встретил нас грозным: «Сто восемь, гулены!» Васичка поперхнулся и едва ли не впервые отказался от излюбленного трафарета: «Не работает, потому как и не должно!», а молча полез развинчивать и разбирать.

С починкой он управился минут эдак за семь. Вернее, с доказательством, что все его шурешки действуют отменно: усилители, датчики, колонка дистанционного управления, регулятор питания…

– Но автоматическая подпитка не идет? – обреченно заныла я. – Ведь не идет же?

– Дык ремонтники же виноваты! Пускай вскрывают клапан.

Пока мы с Леонтиском вели себя, как пойманные рыбы, Василийс благополучно улизнул на долгожданное свидание с горячими беляшами под пиво и чего покрепче. Первой опомнилась я и плаксиво подвела итоги:

– У тех всё хорошо, и у этих отлично, а почему у нас ху… хуже не придумаешь? Несправедливо! Я иду жаловаться Королю!

– Через четверть часика, ладно? Мне до зарезу необходим душ.

…Григорий Саблюний Скучный соизволил меня принять лишь за час до окончания рабочего дня – до этого он шумно выяснял отношения с имперским инспектором по технике безопасности, которого сам же и притащил. Тот обнаружил целый обоз и маленькую тележку всяческих недостатков-нарушений, что педантично и зафиксировал в «Свитке контроля». Запасной выход был завален бесхозным сульфоуглем, на переносных лесенках стерлись штампы даты проверки, топливопроводы не успели покрасить в обязательный желтый цвет и нанести красные стрелочки, указывающие направление движения горючей смеси; забыли устроить ограждение горячих поверхностей, температура которых превышала 60 градусов… Но главная жирнющая хрюшка замедленного действия была подложена Королю нашим Сычием.

– Вообрази, Грациэлла, этот кабанище меня подставил самым хрякским образом! – возмущался Саблюний, последовательно развивая свинячью тему. – Инспектор строго его вопрошает: «Отчего не в форменной одежде?» А сей боров безмятежно заявляет в ответ: «Так начальничек не выписал!» Нет, ты представляешь? Я ему еще осенью предлагал – при тебе, между прочим! И он публично отказался!

Я сочувственно поддакивала, а про себя нервничала: время шло не в мою пользу. Надо же, Григорий опередил и начал жаловаться первым!

А Сычий сегодня в ударе. И по фривольным шарикам метко пострелял, и наивного Королька обидно подловил. Окончание их бурного диалога я могла бы угадать абсолютно точно:

Саблюний (растерянно): «Ты же сам сказал, что не нужна! И еще послал в эту… как ее… В задницу!»

Самсоний (насмешливо): «На работе и без спецовки? Ты кретинские вопросы почаще задавай – еще и не туда пошлю! Кстати, я сейчас в туалет собираюсь – не хочешь поинтересоваться, нужна ли мне смятая бумажка?»

Заключительная фраза спеца по соединениям-разъединениям должна была поразить простоватого руководителя в самое сердце.

– Сычий… он такой, – успокаивающе проворковала я. – Вредный. На «зоне» его приучили взвешивать каждое слово перед тем, как произнести. Вот он и куражится!

– То-то и оно. Ах, если бы этот свинтус не состоял в родстве с Авлом Корзявием, уж я бы ему показал! К сожалению, покажут мне. Ведомость на зарплату. Со срезанной на пятьдесят процентов квартальной премией.

– Быть того не может! – возмутилась я и всплеснула руками. – Не посмеют! Разве что на тридцать…

– Тоже не сахар. А что у тебя случилось?

Нет, как бывает полезно вовремя подсюсюкнуть расстроенному боссу!

Набрав полную грудь отборнейшего кислорода, я преобразовала его в отточенную до блеска стукаческую формулировку: «Ваши подчиненные не справляются со своими обязанностями!»

Королю – прямо бальзам на раны…

Пошел шестой час пополудни, а никто и не помышлял об уходе. Григорий согнал к третьей отопительной установке всех, кого сумел найти: Гаммия, Арбузия, Локисидиса, Ляптия, Воррония… Впрочем, последний мог запросто послать Саблюния в заоблачные выси (участок же чужой!), но взыграл профессиональный интерес. Именно Луций и настоял на одновременном вскрытии и клапана, и «МЭО». Вот тут-то и выяснилось, что…

– Так-так-та-ак! И какой же козел поставил сюда «крокодила»?

– Ого! Как рычаг вообще работал? При таком-то изгибе!

– Искрит, зараза… И хорошо искрит!

– Не трогай! Не бей зубилом, говорю! Щас всё рассыплется!

– Ну, оборван поводок, и что? Если хотите знать, он лишний!

– Возможно… а эти два куда ведут? Схема есть?

– Разумеется! Но ее искать надо…

– Тогда пойдем дюдюктивным путем. Ежели вот эта серо-буро-малиновая дрянь получает импульс от «R-25» со щита, тогда вон та длинная сволочь… стоп-стоп! Почему она раздвоилась?

– Пить надо меньше, а закусывать лучше – сразу в глазах двоиться перестанет! Четыре ответвления, понимаешь? Четыре, а не два!

– Пять… ик… пятекантроп ты, и больше никто. Ведь эта же шесть… шестерня бракованная! Семь… ик… Семений из ремцеха обманул, а еще мой шурин!

– Хотите Соломоново решение? Переставляем на место этого ремонтно-наладочного кошмара свежачок с первой установки. А с кошмариком потом разберемся!

– Ничего не выйдет. «МЭО», что на первой, было снято как раз отсюда. А до того оно гремело на второй. И ни здесь, ни там толком ни хрена не регулировало…

Я и Леонтиск стояли поодаль и неспешно покуривали, втайне наслаждаясь сложившейся ситуацией. Подобные консилиумы случались крайне редко и ничем кроме конфуза, как правило, не кончались. Но какой восторг для зрителей! Так и тянуло хлопать в ладоши при особенно смачных репликах.

Правда, когда из фигурантов мы вновь станем активными актерами, то веселья значительно поубавится, ибо предстоит нам…

– …а вам, господа операторы, придется до утра работать в ручном режиме. Ну да не впервой же! А завтра будем разбираться. Обстоятельно, без суеты, методом проб и ошибок!

Даже этот пакостный смешок Гаммия мне лично не испортил настроения. Во-первых, как ни верти, а свою бригадирскую несостоятельность он признал публично, а во-вторых, действительно «не впервой».

3

Выждав, покуда оконфуженные дядечки не разошлись, чудесный Леонтиск преподнес мне приятный сюрприз. Оказывается, сгонной задвижкой он давным-давно уже поймал «точку», чем и замедлил движение уровня вниз-вверх до предела.

– На самом деле, мне довелось поправлять не свыше десяти раз, – с лукавой улыбкой признался мой напарник. – Простишь за откровенное вранье, а?

Прощение было немедленно даровано путем типично сестринского поцелуя в щеку. Не получив ответного братского, я подавила разочарованный вздох и, завладев мужским запястьем, повела его хозяина к позабытому диванчику. Дабы записать на восемнадцать ноль-ноль сведения. И в последний раз за сегодняшний денек побаловаться чайком. И вдобавок…

Дикий, какой-то подземный вопль, перешедший затем в непрерывный вой, вполне под стать Минотавровому, заставил нас вздрогнуть, а меня еще и присесть. Орали откуда-то из самых недр отопительного центра – более точно определить было трудно.

Обмуровщик, уже собравшийся уходить, передумал и вооружился красным противопожарным ломом. Сочтя себя достаточно защищенным, он осторожненько заглянул за угол операторской, но на большее не решился.

Оттеснив его в сторонку, Леонтиск двинулся по узкому коридору между задними дверцами энергощита и стеной мастерской – я по-шпионски кралась за ним. Шествие прикрывал Локисидис с воздетым над моим затылком тяжеленным куском металла.

Остановилась наша процессия возле ремонтницких верстаков. Дальше идти не имело смысла.

Из мужской раздевалки Аркадий и Филиппий под руки выводили Сергия Шлеппия Центавруса. На него было жутко смотреть.

Новообращенный верующий сейчас походил на своих ранних собратьев, над которыми всласть надругались бессердечные римские легионеры. Оборванный, мокрый, в грязнейшей нижней одежде, пальцы рук и ног изодраны в кровь, на лице застывший неописуемый ужас… Густая слюна свисала с нижней губы аж до кадыка.

– Белая горячечка? – прошептала я, прижавшись боком к Леонтисковой спине и боясь выглянуть. – Неужели из-за меня?

– На первый вопрос я бы ответил положительно, – процедил Лео. – На второй… Вряд ли.

– Ничего страшного, – вдруг сзади подал голос Локисидис и со стуком опустил лом. – Обычная вытрезвительная сцена! Каждую неделю такую вижу. А иногда и самолично участвую. Тут главное – завернуть в ледяную простыню и навзничь не класть. А то, не ровен час, рвотой захлебнется…

Появившийся вскоре Гаммий без труда углядел струсившую операторшу, сколь тщательно она ни прикрывалась растянутым белым халатом Корнелия, и, пыхнув папируссой, язвительно хмыкнул:

– Ну-с, мисс дурочка? Чай, теперь ваша душенька довольна? Не желаете ли навестить беднягу? О самочувствии выспросить?

Мое сердечко провалилось куда-то вглубь живота и там мелко-мелко затрепыхалось. Кажется, Леонтиск это ощутил, ибо пришел ко мне на помощь:

– Не строй из себя Домициана, бригадир. Что произошло?

– Охотно поясню, – кивнул Филиппий и подошел ближе. – К моменту появления Короля с инспектором наш Центаврус, потрясенный выходкой этой самонадеянной толковательницы мифов, упился до положения риз и желал лишь одного: спрятаться. Во избежание увольнения по статье. Перемещаться на дальние расстояния он не мог и был рад-радешенек, когда набрел на душевую. Где и заперся, посчитав себя в безопасности. Ну и заснул, естественно. На резиновом коврике…

Гаммий сделал эффектный стоп-кадр – мне стало совсем нехорошо, и я пару раз икнула. Насладившись этими чарующими звуками, Филиппий продолжил:

– А когда он пробудился (по-прежнему в дугу пьяный), то обнаружил себя в кромешной темноте. Возможно, и скрежет зубовный услышал – снаружи оконная рама на ветру скрипит впечатляюще! Ощупал пространство руками, а кругом сплошные стены из шероховатого камня. Вода откуда-то сверху падает, капля по капле… Сами понимаете, тут что угодно могло почудиться! Вот Сергий и начал выть да метаться. Хорошо, мы подоспели, а не то и башку мог расшибить.

Меня всю затрясло; возникла уверенность, что я вот-вот рассыплюсь на суставы и органы, если не окажусь в крепких объятиях. В них я и очутилась – только мои вздрагивающие плечики надежно обхватил не Лео, а Локисидис!

– А чего ты девочку запугиваешь, бугор? – не без угрозы сказал он. – Ни я, ни она над шутовской трагедией Шлеппия плакать не намерены! Меньше надо было по катакомбам да по криптам шляться! Когда он малость очухается, напомни ему старую скифскую поговорку: «За чем пойдешь, то и найдешь!»

Гаммий молчал где-то с полминуты. Потом, немного наклонив голову, проникновенно поведал:

– Локис, я с радостью приведу тебе иной вариант народной мудрости: «Quod licet bovi, non licet Jovi».6 Как, уразумел или перевести? Так вот, эксплуатируй дозволенное, сколько хочешь, но не замахивайся выше бородищи! Не смеши Аргуса – он прозорливее, чем ты думаешь.

– Не забывай: если я пожелаю, то сумею всем понравиться, – бросил обмуровщик и, не оборачиваясь, спросил: – Ты, надеюсь, не наврала?

– Почти нет, – приободрившись, подтвердила я. – Портик Одиссея и в самом деле разрушен, а вот «Цирцея» была куплена в антикварной лавочке. Но ведь я и не утверждала, что это именно дочь Гелиоса – Сергий сам так решил!

– Говоря нормальным языком, ты его спровоцировала, – (Филиппию явно хотелось покрепче пригвоздить меня к позорному столбу). – Проучила…

– Леонтиск, проведай Центавруса, – спокойно распорядился Локисидис непривычно звучным баритоном. – А Грация покажет мне титаниду.

Не верилось, что Лео безропотно подчинится, но так и получилось! Я же и пикнуть не посмела.

Долго, очень долго пристально всматривался лохматый, неопрятный человек в прекрасное мраморное лицо неведомой женщины. Подносил ближе к светильникам, отдалял; щурился, словно глядел сквозь предмет в одну ему видимую точку… Наконец он провел своей немытой ладонью по камню от волос до подбородка и глухо произнес:

– Это она, чародейка. Избавься от нее поскорее. Продай или подари, но непременно мужчине.

– Почему? – спросила я, придя в замешательство.

– Цирцея тоскует по утраченному телу. Может забрать твое.

Вернув скульптуру, Локис быстро отошел от моего шкафчика и скрылся за дверью, оставив меня в тревожном недоумении.

Трезвон! Трезвон!! Трезвон!!!

Я мгновенно пришла в себя и полетела на всех парах к заброшенной третьей установке, которая наверняка захлебывалась питательной водой. Или наоборот изнывала от жажды…

Как ни странно, ни того, ни другого – ажур, норма, порядочек. Вообще я зря спешила: защиту ведь мы не ставили!

Ничего не оставалось, как в темпе вернуться к щитовой и недовольно вырубить то, что истерически надрывалось в правом металлическом ящике. Но едва я оторвала палец от красной кнопочки, как истерика и надрыв незамедлительно возобновились.

Снова вдавив мизинец в надпись «Stop», я впилась взглядом в табло.

Прошло минут пять. Мизинчик начал ощутимо уставать, но отнять его не было никакой возможности – разве что заменить на другой. Завороженный взор трансформировался сначала в напряженный, а потом и в равнодушный.

Самая дурацкая ситуация: система безопасности срабатывала слишком быстро, чтобы человеческий взгляд успевал подметить причину. В железячно-листовом пространстве размером девять на шесть футов располагались десятки световых окошек – как определить, которое из них перемигивало в течение считанных долей секунды? Случайно, если повезет.

Мне упорно не везло. И по обыкновению под конец смены!

Прижав кнопку коленкой и облизнув уставший, покрасневший пальчик, я активировала раскритикованное давеча Гаммием женское логическое мышление и пришла к выводу, что с наибольшей вероятностью безобразничает «воздух» или «разрежение». Параметр «давление пара высоко» исключался: давно бы уже предохранительный клапан засвистел.

Но мог и упасть-подняться напор воды в сети. Только этого не хватало!

Я отдернула колено (на нежной коже четко отпечаталось «potS…») и, периодически нажимая ладошками на уши, потащилась в сторону приямка, где едва слышно жужжало ПоПСУ. Беглый осмотр показал, что сальничек давно пора менять, а корытце чистить, но в остальном придраться было не к чему.

И куда это там Лео запропастился? Отчего не помогает, не хлопочет, не сочувствует?

Обозлившись на весь белый свет, я строевым шагом вернулась к щиту и с отчаянной страстью пропела строфу из трагедии «Медея» Сенеки-младшего:

Молю, молчи! Вверяй лишь тайным жалобам

Свою печаль!

После чего пятью короткими щелчками сняла с автомата главные датчики. И собственноручно установила все стрелочки на указателях ровно посередине.

Вызывающе стукнула кулачком по кнопке – и… и всё стихло! Кроме моего торжествующего крика:

…Так рази туда,

Где и не ждут удара! Должно сделать мне

Всё, что Медея в силах. Всё, что свыше сил!7

Позади чмокающе зашлепали одна о другую чьи-то мощные ручищи. Хотя чего тут догадываться? Явление Шурейры перед уходом.

– Не кажется ли тебе, душенька, что бестолкового шума за последний часок было явно через край? – подковырнула меня мавританка. – Говорят, твоих беспутных ручонок дело!

Я снисходительно оглядела мою любимую толстуху и сотворила названными конечностями очередное беспутство в виде непристойнейшего жеста – к тому же типично мужского. Затем голосисто осопранила загадочное: «И никто не узнает, где ее саркофаг!» и убежала переодеваться.

Как оказалось, Шушечку здорово обеспокоил потусторонний намек, и она приперлась в операторскую в целях выяснения подробностей. Чтобы развязать язык, мне было предложено слегка промочить горлышко полной фиалкой фирменного напиточка «My God!» Отказа не последовало, а вот кашель после употребления и усвоения высокоградусного продукта пробил меня аж до слезок.

– Часок назад Локисидис мне предсказал: я могу стать беспал… беспилот… бесплотной! – с третьей попытки выговорила я и, переведя дух, агрессивно потребовала: – Дай же хоть чем-нибудь загрызть! А не то здесь будет зафиксирован первый случай людоедства!

Порывшись в сумке, Шурейра достала изрядно обкрошившийся коржик размером с тарелочку, куснула сперва сама за бочок и лишь потом поделилась со старшей в смене. Я мигом сжевала пережаренное тесто, запила холодным, горьким чаем и ощутила в себе новые слабые силы.

Выслушав сбивчивое толкование сегодняшних событий, аппаратчица призадумалась и вдруг не без смущения призналась, что…

– И ты туда же, бочка глазастая из эбенового дерева?! – страшно возмутилась я и попыталась высыпать крошки с бумажки Шушечке за шиворот. Меня скрутили тремя пальцами и усадили на место. Отвесили подзатыльник, попали по «хвосту» и оцарапались о бронзовую заколку. Злорадно каркнув: «Ага!», я отползла в дальний диванный угол и оттуда продолжила шпынять и укорять. Все попреки сносились воистину с крестианским смирением, что вполне сочеталось с очередным приступом свободы Шушкиной совести. Попытка стукнуть по затылку вообще-то сюда не вписывалась, но то было остаточное влияние самой знаменитой заповеди Моисея, не иначе. Ну, «око за зуб» или что-то похожее…

– И как же тебе не ай-ай-ай! – я успокаиваться не собиралась. – Наверное, все земные вероисповедания перепробовала, а вот неймется! У буддистов о Высшей правде узнавала? В прошлом году! К иеговистским учениям проявляла интерес? Неоднократно. С варяжскими богами ознакомилась? Еще бы! Гермесу-Трисмегисту поклоны била? С величайшим усердием. К египетскому Тоту за мудростью обращалась? То-то! Даже вишишта-адвайтой увлекалась, но шиш унесла, ибо выяснила: ведантистами становятся исключительно уроженцы Индостана. Разве что у магометан не была?

– Наведывалась как-то, да сразу сделала ноги, едва получила по рукам за винопитие, – хладнокровно пояснила мавританка. – В принципе, женщинам там неплохо: работать необязательно, сиди себе за надежной мужней спиной да сплетничай с другими женами. Кухня, киндер, коран – четвертого не дано и не требуется.

– Сначала замуж надо выйти!

– Не вопрос, имелось бы приданое. Но у крестиан все-таки лучше – проще, спокойнее. Вдобавок прочие божества несчастного человечка если и не в бараний рог согнуть норовят, то уж унизить не забывают! Доброго слова не дождешься, а преподношения давай, законы исполняй… А Спаситель за нас, убогих и недостойных, бескорыстно такую муку принял!

– «Господь, одно из двух: либо под Твоей защитой, либо под защитою Рима!» – усмехнулась я и выразительно добавила: – Предпочитаю второе. И не потому, что в первом сомневаюсь, – просто не выношу, когда к Богам относятся потребительски!

– Мишну цитируем? – (ну, Шурейра меня и удивила!) – Или Гемару? Ишь ты, талмудисточка образованная нашлась! А знаешь, я тоже стала кое-какие древние свитки почитывать. И вчера наткнулась на восхитительное высказывание: «О, Всевышний, помоги мне подняться – падать я умею и сам». И теперь я уверена: никому это не под силу, кроме Спасителя. Возлюби его – и встанешь! Основательно и навсегда.

– Да не пойдет на пользу «убогим и недостойным» никакое божественное вмешательство! – завопила я. – Ни от Христа, ни от Зевса, ни от Иеговы, ни от Брахмана с Атманом! Извольте предварительно подлечиться и обрести достоинство! Тогда вами наверху, может, и заинтересуются!

Тут вбежал Леонтиск и уставился на крикунью со встревоженным видом. Пришлось спешно усесться в приличную для воспитанной барышни позу (ручки на коленочках, коленочки вместе) и показать, что я уже при полном параде. Не сразу, но это заметили и, спохватившись, отбыли. А через очень быстро – вернулись. При параде полном.

Сообразив, что мой язычок отчего-то усердно цепляется за зубки, я сыграла на опережение: тихо затребовала у Шушечки информацию на Пышечку и приготовилась трезво слушать.

О своей легкомысленной кузине аппаратчица почти ничего не знала:

– Родила девочку и прячется вместе с ней у кого-то из многочисленных подружек. Заходила Суламифь, забрала все накопленные деньги, которые Поля держала у меня. Но еврейка тоже не в курсе – сестренка сейчас никому не доверяет. Очень мужа боится. А наш вепрь дикий вообразил, что главные связи идут через меня, и не реже семи раз в неделю появляется на моем горизонте с увещеваниями признаться и открыть. Пышкину берлогу, значит… Заверяет, что простит и, вполне возможно, не врёт. Выборы-то Марк выиграл! С огромным преимуществом и в первом же туре. И не без помощи наставленных женушкой рогов!

– С каких это пор рожки помогают стать квестором? – засмеялся Лео, но как-то ненатурально. Шурейра его поддержала гораздо естественнее:

– А ты представь пятерых кандидатов: все на одно мордастенькое личико, не слишком человеческое! «Кабан», «Медведь», «Носорог», «Бегемот», «Горилла»! Встретишь любого из претендентов на почетную, хлебную должность в темном переулке – и будешь откровенно счастлив, если тебя всего-навсего разденут, изнасилуют, ограбят и наружность попортят. Речь идет о слабых девицах, не конфузьтесь, Лео! И голосующие чувствуют себя неуютно: будто не на избирательный участок забрели, а в разбойничий вертеп. Нормальная реакция – поставить крестик в графе «против всех», но в сознании любого имперского обывателя это ведь протест, чуть ли не бунт! И вдруг среди сего зверинца отыскивается гуманоидный страдалец, у которого жена из рабочих и притом стопроцентная шлюха! Грациэлла, не морщись… Как будто сексуальные наклонности моей Полинии для тебя новость! Готова была отдаться любому, у кого имелось хоть что-то выпирающее!

– Ерунду городишь! – не выдержала я. – Пышечка обожала судачить о мужиках, но подкладываться под каждого встречного-поперечного не спешила! Это тебе не Наташечка-вертушечка, которая перед тем, как охомутать Короля, обстоятельно ознакомилась с потенцией каждого ремонтника и наладчика! Вот один Лео не поддался. Хотя, когда он к нам пришел, Саблюний уже был прочно захомутанный…

– Я же оператор! – резонно отпарировал мой напарник. – То есть куда более морально устойчивый!

(Что-то я не обнаружила в его голосе ни малейших признаков гордости по этому поводу. А вот фальшивинки – сверх меры).

– Да какая теперь разница? – отмахнулась Шурейра. – Главное, что наш трудовой, торговый и пенсионерствующий сердобольный люд вознамерился дружно отдать свои голоса за единственного представителя новой элиты, у которого имеются понятные для всех житейские, низменные проблемы! А не заморочки типа, в каком бы экзотическом ресторанчике позавтракать. Или где отыскать необычный ночной клуб…

– А после своей убедительной победы Гальваний запланировал следующий умный ход: возвращение к семейному очагу униженной блудницы, ее слезливое покаяние и публичное прощение, – живо подытожил Леонтиск. – Сдается мне, что в шахматах, действительно, появилась новая выгоднейшая защита – «Галилейская». Ну и самообладание у Марка!

– Да, он далеко пойдет, если способен обращать себе на пользу и свой позор, и чужой, – задумчиво согласилась я.

Распахнулась дверь, и перед нашими взорами предстали правые и левые половины туловищ Гриппий – снежок на шапочках, сосульки на шарфиках, между ними румянец и сытость. Затем дочкина мясная часть плавно уплыла по направлению к раздевалкам, а мамашина оформилась в целое и втиснулась в комнатку, где сразу же стало до отвращения тесно.

Как обычно в последнее время, о событиях минувшего дня важно начали расспрашивать приятного господина Леонтиска, а ничтожной Граковой показали оттопыренную в ее сторону обширнейшую задницу. Уклониться от созерцания оной было некуда, что вынудило меня крепко зажмуриться.

В таком незавидном положении я пребывала несколько минут, утешаясь про себя тем обстоятельством, что Лео понятия не имеет о переведенных на ручной режим датчиках. А значит, об этом и не сообщит, что обеспечит двум нашим медведихам славную нервотрепочку. Хотелось бы в самое неподходящее время, когда им вздумается сладко подремать…

Наконец-то Шушечке надоело томиться на неудобном сиденье, и она шумно двинулась к выходу, чем и завершила затянувшуюся передачу очередной шаляй-валяйной смены.

4

Обледеневшие каменные ступени, которые вели наверх из овражной ямы с нашим отопительным центром на дне, никто не удосужился посыпать песочком, вследствие чего мои дорогие британские сапожки из натуральной зверской кожи то и дело скользили, норовя вернуть меня к рабочим пенатам. Головой вниз, на бреющем полете… Но неизменно выручал карабкавшийся следом Леонтиск – он мягко поддерживал ладонями различные филейные места моей спины. Однажды ему даже пришлось выступить в роли форменного спасителя, когда я, выбравшись и энергично потопав наборными каблучками, уже представила себя вне падательной опасности и сделала с полдюжины шагов, буквально не глядя. Выкупанная в олифе желтая дощечка, казавшаяся такой прочной, жалобно хрустнула под моей правой пяткой, и я, неуклюже просеменив, завалилась влево – по счастью, на вовремя подставленный мужской локтевой сгиб. Мой панический визг сменился облегченным выдохом, и было отчего: в неглубоких сугробах прятались десятки рулонов наспех смотанной колючей проволоки.

Очередной плановый демонтаж военно-оборонительных систем с радостной их заменой на мирно-гражданский абсурд. У нас ведь всегда так. Вместо устрашавшей воображение шипастой стальной ограды надо воздвигнуть метровый декоративный заборчик из сосновых досочек, что же еще?

Возле «Нулевого Отдела» стоял печальный старик Максимий Луний Сутулый и бережно прилаживал к засову огромный никелированный замок. Этим ему предстояло еще заниматься около двух недель, до февраля. А там – неизбежное увольнение ввиду сокращения штатов. И ничего впереди, кроме постылого одиночества и смутных воспоминаний. Надежда на поддержку Лидии Астафии, нынешней секретарши генерального директора Учреждения, не оправдалась.

Я остро сочувствовала ему и, проходя мимо, уважительно поклонилась. Луний, помедлив, снял наградной серебряный шлем и ответил тем же. Алые перья в свете полной луны на мгновение окрасились в пурпурные и розовые оттенки.

– Знаешь, Лео, иногда мне кажется, что именно так и нужно жить, – прошептала я, когда сгорбленная фигура ветерана осталась позади. – Делать свое любимое дело до упора, до самого конца. А если нет возможности, то всё равно оставаться поблизости. И ждать вестника от Харона, не отходя от привычного сторожевого поста…

– Он сильно сдал за последние месяцы, – так же негромко ответил Леонтиск. – Раньше семи вечера никогда не уходит да и то после смены караула. Последнего в его жизни. И всегда в парадном мундире. Заметила, какой пышный султан он носит? Такой втыкали в шлем лишь перед боем… Разговаривает мало и, главным образом, о временах противостояния Мария – Суллы. По-моему, для него истинно римская эпоха тогда и закончилась. А то, что началось потом, после Гая Юлия Цезаря, – один бесконечный балаган на фоне величавых построек ионических и коринфских ордеров. Сенаторы в роли шутов, скоты в роли императоров… Кто только на трон ни залезал – солдаты, мещане, вольноотпущенники, рабы! Стоит ли теперь удивляться тому, что над нами глумливо потешаются все, кому не лень? От мала до велика, от Кавказского столпа и до Геркулесовых столбов!

– Согласна-а… – тягостно протянула я и утешающе взяла Лео под руку. – Но ты так и не рассеял мои сомнения. Кто же всё-таки нравственно выше: Максимий или, например, Диоклетиан?

– Нашла, кого припомнить! От власти нужно уходить в смерть, а не в огородничество. Уж лучше истерически прокричать: «О, какой великий актер погибает!», нежели промямлить ничтожное: «А посмотрите, что за капустку я вырастил…»

– Тем не менее, обе фразы остались в истории. И неизвестно еще, которую чаще вспоминают.

– Известно. Вторую. Заветная мечта всякой посредственности: всласть повластвовал, покуролесил, и на покой. На правительственную виллу в Байях. А добровольно вставать под меч ой как не хочется! Кому нужен такой финал?

Я дальновидного Диоклетиана уважала да и чисто по-женски была против, но промолчала.

Мы миновали ворота, на которые было жалко смотреть. Створка всего одна, а полностью озаборить успели лишь западную сторону. На восточной зияла дыра локтей в сто, никем не охраняемая – пост внешнего сторожа давно упразднили. Спешно демилитаризовываясь, разваливали всё, что могли, ожидая со дня на день прибытия оборотистых германских хозяев. Разве что плакат не повесили: «Продаемся со всеми потрохами!» Германцы прибыли, подарки взяли, пивка за свое здоровье выпили, но от покупки отчего-то воздержались. И с обещанными инвестициями не спешили. В будущее совместное предприятие «Амазонки и Валькирии». Впрочем, высшее начальство Учреждения на трудности жизни явно не сетует.

Зима стояла в этом году просто на загляденье: прочный, суховатый мороз не ниже трех и не выше восьми держался вот уже второй месяц. Стылые стужи и постылые оттепели были напрочь позабыты, а редкие задумчивые снегопады начинались ближе к вечеру и незаметно заканчивались к полуночи, словно так и задумывала Небесная Канцелярия. Сейчас она выдала нам ясный неподвижный вечер с необыкновенно близким чернильным небом, вышитым голубоватым звездным бисером. Томная Селена, примерив едва заметную газовую вуаль, отбросила ее и засияла во всем своем великолепии, источая прозрачное золото. Я благодарно улыбнулась ей, почитая превыше Гелия. Сестра превосходила брата скромностью и очарованием.

Шаг за шагом мы приближались к гаражному лабиринту, вросшему в толпу диких яблоневых деревьев. Они были так густо усыпаны снегом, что напоминали плюшевый шатер, под которым укрылось племя последних кентавров, спасаясь от стрел безумного Геракла. Кустарники вокруг тонули под сплошной белой пеленой, неровно отороченной снизу рваными оборками темно-синих теней. Со склонов холмов по обе стороны хорошо утоптанной широкой тропы мне весело подмигивали крупные ажурные снежинки, передавая вереницей свою мерцающую эстафету по самым разным направлениям. Тонкий наст равномерно похрустывал под нашими ногами.

Обычно, торопливо пробегая мимо неприятных гаражей, я имела привычку напевать что-нибудь бодряческое, но с Леонтиском в этом не было нужды. Все же промолчать я не сумела и подала голосок.

– О чем беседовал со Шлеппием? – переспросил Лео и наморщил лоб. – Назвать диалогом наш звуковой контакт – означает здорово преувеличить. Сергий никак не мог отойти от дневных похмельных кошмаров, и мне предстояло в темпе загонять обратно в преисподнюю вызванных им демонов. Боюсь, что применил неправильную тактику, но быстрым соображением я никогда не отличался. Сказал, что он подвергся испытанию, и что лишь от него самого зависит итоговый результат и дальнейшие виды на будущее – это выслушали с невероятной сосредоточенностью, ухватив меня за пояс… Многозначительной интонации оказалось вполне достаточно для примитивного внушения, а вот что из этого получится – одному Богу ведомо.

– Богам, Леошенька! Богам, – как можно мягче поправила я. – Ты стал часто оговариваться.

– Ладно, не придирайся, ревнительница античных традиций! Считай, что имелся ввиду Юпитер.

– Да уж, на исправления вы горазды…

Надулся или нет? Надо отвлечь его внимание захватывающим рассказом о том, что сотворил Локисидис со скульптурой – впечатление будет не слабым!

Я отпустила мужской локоть и встала сбоку в эффектную позу с высоко поднятыми и растопыренными пальцами обеих рук… Да так и застыла, не в силах пошевелиться.

Справа и слева от снежно-серых стен отделились две рослые фигуры в черном. Их лица скрывали вязаные шапочки с узкими прорезями для глаз. У одного за поясом наискосок торчал дротик, другой поигрывал двухметровым шестом с зазубренными окантовками из меди. В два больших шага неизвестные очутились точно напротив нас и остановились, слегка раскачиваясь.

Наверное, я должна была ужасно испугаться и заверещать, но не успела, так как получила прямой удар в лицо.

Ума не приложу, как удалось увернуться. Что-то во мне еще оставалось от прежней тренированной спортсменки-разрядницы. И оголтелой драчуньи из гнилых подворотен предместья.

Кулак прошел в дюйме от моего носика, описал короткую дугу и угодил в замок на двери гаража. Следовавшая за ним голова врезалась в железный фонарь, висевший чуть выше. Так вышло оттого, что я ухитрилась толкнуть нападавшего в спину.

Как отреагировал Лео на своего – не видела. Когда нервно оглянулась, то обнаружила его, стоящим вертикально. Над горизонтально распростертым телом второго черного. Шест валялся рядом.

О Боги, Боги мои, какая повисла тишина!

Ровно на шесть секунд – я почему-то считала.

А дальше… Двое объявились спереди, трое возникли сзади. Такие же, закамуфлированные. И за поясами у них уже ничего не было – все в лапищах, обтянутых шерстяными перчатками. Полицейские дубинки, кастеты, арматура.

Леонтиск укоризненно посмотрел на укрывшуюся за туманной дымкой далекую, обманчивую Селену и отчетливо произнес: «О-хо-хо… твою мать!» (о, счастливая Фейя!) Подобрал омедненную палку и, внушительно опираясь о нее, как странствующий дервиш на посох, шагнул ко мне, подавая свободную ладонь ковшиком:

– Битте, мадемуазель?

Растерявшись, я вложила в нее опрокинутой горсточкой свою. Меня подвели к ближайшему каменному строению, возле которого стоял на четвереньках первый из поверженных – в себя он по-настоящему так и не пришел. Мой напарник вновь придал его телу поступательное движение путем мощного пинка в зад (макушкой о дверцу, гудение металла, сдавленное оханье, шапка не помогла) и продлил состояние прострации еще на некоторое время. Затем мне быстро шепнули:

– Живо лезь на крышу и вопи, что есть мочи! Подсадить?

В этом я не нуждалась. И возражать не стала, вспомнив, какую медвежью услугу оказала Леонтиску в той осенней познакомительной драке с Марком Гальванием…

Подпрыгнула, подтянулась, вскинула ноги – и очутилась наверху. Отступила спиной вперед, дважды споткнувшись на выщербленной черепице. Обернулась и завизжала, как резаный поросенок.

Потому что угодила в объятия рыхлого, косматого, бородатого мужика.

– Надо же, что за девочки начали меня навещать! – довольно прогудел мужик, немного отстранившись и разглядывая мою раззявленную орущую глотку. – Какой темперамент! Сколько эмоций!

Тут я затихла, всмотрелась и узнала. Тимоний! Спившийся философ с Родоса! Тот, который врал про свои подвиги в Пунических войнах…

– Помогите!! – вновь закричала я. – Там на моего друга напали!

Бородач серьезно глянул на меня, обстоятельно высморкался и тронулся грузно, вперевалку, хрустя обожженной глиной. Мне пришлось буквально подтащить его к краю.

Леонтиска теснили, он отбивался с трудом. Две половинки сломанного шеста мелькали в его руках подобно барабанным палочкам, выбивающим предрасстрельную дробь. Подобраться к нему вплотную не представлялось возможным, однако атакующие не спешили, рассчитывая на неизбежную усталость и роковой промах. Правда, теперь их было уже четверо – пятый в отдалении катался по снегу, держась за глаза. Все происходило при полном молчании.

– Ах, до чего нехорошо! – изрек наконец Тимоний, засучивая рукава ветхого зимнего плаща. – Такое численное превосходство! Придется вмешаться!

С этими словами он присел и прыгнул. Вытянув в полете свои конечности на все четыре стороны света.

Схватка без правил внизу закончилась. Возникла куча-мала, и вот тут уж из неё поперли такие восклицания… На чьем-то боку появилось обширное кровавое пятно и стало быстро расползаться.

У меня сдали нервы. Желудок толчком бросил свое содержимое вверх по пищеводу, и я еле-еле успела отбежать к некоему подобию ивового шалашика. Дважды с конвульсиями вывернувшись подчистую, я рухнула, обессиленная, на драную подстилку и скорчилась, часто дыша и бессмысленно ощупывая ладонью испачканный рот.

Не знаю, как долго длилось это полузабытье – при подъёме на крышу наручные астрономические часики треснули и остановились. В какой-то миг почудилось, что меня окликнули, хотя вряд ли неуместное: «Грациэлла, ау!» прозвучало на самом деле. Отвечать: «Скоро приду…» было совсем глупо, но именно так мои губы и прошепелявили.

Кое-как, неуверенно, вприсядку проделала я обратный путь и замерла, не доковыляв самую малость до краешка. Прислушалась и, не уловив ничего агонизирующего, медленно выглянула.

Та-ак, философ жив-здоров и занят типично мирскими делами: стоит у зарослей акации и обстоятельно мочится. Кажется, его и мой организмы настроены на схожие волны…

А что кроме?

Окровавленный снег, всюду натоптано, кругом раскидан боевой инвентарь. Кто-то расположился на корточках… ва-ауу!

Леонтиск! Тоже не убитый! Сидит и грызет сосульку.

Висюк, соскок – я на земле. Подбежала к моему защитнику, убедилась, что он в самом деле цел и невредим. Почувствовала сильнейшую усталость. И депрессию. Съежилась рядышком и тоненько заскулила.

Мне сунули носовой платок. Помедлили немножко и использовали его по назначению в принудительном порядке. Подождали, покуда я не высморкаюсь, и, аккуратно свернув, спрятали в карман.

– Как твои сапоги? Каблуки не попортила?

Я оторопела, но одновременно и очухалась. Конечно, за последнюю неделю все уши ему прожужжала насчет редкой обновки! Неудивительно, что он запомнил. И обеспокоился. Милый…

Обувка оказалась в норме. Одежка не очень, и обыкновенным энергичным отряхиванием здесь обойтись не удастся – требуется капитальная чистка в домашних условиях.

Все равно я приободрилась. И желудочно-кишечная область больше не урчит… Правда, начал ворчать Лео, но беззлобно:

– Ты весьма своеобразно выполняешь полученные инструкции, – сказал он. – Да, верещала славно, спору нет, но непродолжительно. И очень уж примитивно! Простыми голосовыми модуляциями бандитов не напугаешь и не отвлечешь – их оскорблять надо. Желательно поименно… Кстати, никого из них не узнала? У пытавшегося тебя ударить во-о-от такой шрам через щеку, а у вырубленного мной…

– Ты путаешь обычную отопительную операторшу с ученой криминальной экспертшей, – я прервала совершенно излишнее изложение опознавательных примет. – И картотеку не вела, и случайно не замечала. Вот если бы хоть одним глазком глянуть на тех, кого рубили…

– К сожалению, ничего не получится. После того, как с твоей подачи на хребты этих уродов сверзилась во-он та мясистая туша и качественно травмировала самого опасного отморозка, интерес к сражению у менее отмороженных пропал начисто. Трое супротив двоих – явно не их стиль. Дали задний ход, подобрали увечных, взвалили на плечи и умотали. Сама понимаешь, мы им не препятствовали.

– А ведь зря! – (Тимоний неспешно возвращался, на ходу разбираясь с ширинкой). – Если бы не тяжелая боевая рана, то я в плен кого-нибудь обязательно захватил бы! Чтобы на досуге потолковать с ним кое о чем. Душещипательно и телопобительно!

– Резон в этом есть, – согласился Лео и, швырнув в небо недоеденную ледышку, выпрямился. – Уж больно странным выглядело само нападение. Я и помыслить не мог, что существуют дурни, которые, выследив парочку, первым делом бьют девчонку!

– Возможно, надо мной планировали совершить гнусное надругательство, – зловещим шепотком предположила я и содрогнулась. – Для чего решили сразу обездвижить. А после того, как разделались бы с тобой… о-о!

– По форме это была классическая засада, – (к сожалению, Корнелия ход моих мыслей не заинтересовал). – А по исполнению – бред собачий. На редкость убого и непрофессионально. При таком численном превосходстве нейтрализовать меня особого труда не составило бы. Это ведь лишь в театральных постановках типа «Семеро против Фив» герой Тидей на пиру у Этеокла легко и просто в одиночку расправляется с многочисленными насмешниками! В жизни так не бывает… Пошли отсюда.

– А как же раны философа? – встревожилась я. – Их же перевязать надо!

– Синяки обычно примачивают, а ушибы смазывают. Кровь на снегу не его.

Тимоний несколько смутился после такого заявления и, помявшись, нерешительно произнес:

– Вообще-то, я ночую в шалаше на крыше, откуда и атаковал негодяев. Там же и костерок развожу…

– Ни в коем случае. До утра побудешь у Грациэллы. А здесь поработает полиция.

В моем согласии на вселение временного квартиранта явно не нуждались, а протестовать я не посмела. Поскольку рот был уже приоткрыт, я им воспользовалась, чтобы солидными фразами выразить сомнение в целесообразности вызова представителей карающей власти. Философская волосатая пасть невнятным угуканьем меня поддержала.

– Я обращусь за содействием к своему знакомому, – успокоил Леонтиск и поторопил нас похлопывающими жестами рук. – Он тоже бывший спецназовец, правда, не из элиты. В местной антикриминальной конторе возглавляет одну из опергрупп в качестве эдила от плебса. Мой авторитет у него достаточно высок для того, чтобы помочь и не спрашивать лишнего. Вот почему Тимонию придется воспользоваться благодарным женским гостеприимством – возле домика Грации я вас покину.

Наверное, молчание, под знаком которого мы шли несколько минут, не понравилось элитному «тибровцу», и он выступил с пояснением:

– Поймите, друзья, в происшедшем необходимо разобраться! Или хотя бы поставить в известность власти. Случившееся не лезет ни в какие рамки – разве это не повод для беспокойства?

– Может, всё же сексуально озабоченная шпана? – я попыталась вновь эротически разрекламировать собственную худосочную персону. Увы, эротики мои кавалеры определенно не углядели:

– Как минимум, троим ублюдкам было недалеко за тридцать. И потом, тебя даже не пробовали преследовать!

Этим выводом порадовал Лео. А философ еще и усомнился, а не виновата ли…

– А не собирались ли свести счеты как раз с карфагенской принцессой? – сумел он соединить в одном вопросе и комплимент, и обвинение. – Предположим, что госпожа выдала ряд авансов и позабыла о последующей оплате!

– Клянусь Метидой: госпожа-принцесса на данный момент не имеет ни хамоватых хахалей, ни горячих любовников, ни всяких-прочих отвергнутых обожателей! – сердито окрысилась я и, возведя очи к Селене, отчеканила: – Разведена и безгранично свободна!

– Тогда лабиринт заканчивается тупиком. Куда можно запросто угодить снова. Не сегодня, не вздрагивай…

Нервишки мои опять затрепетали: привиделось, что впереди и впрямь нет никакого прохода! Проклятые гаражи пугали своими мохнатыми снежными шкурами, казавшимися в вечерней темноте живыми и равномерно дышащими. Это были уже не загнанные пелионские кентавры, а страшные северные медведи, затаившиеся в ожидании добычи… Из каждого закоулка и поворота лезла оскаленной, длиннозубой пастью вязкая мгла и тянулась почему-то именно ко мне. Спустя мгновения морок отступал, а ветви кустов, опутавшие грязные строительные камни, принимали свой подлинный вид, но я не испытывала ни малейшего облегчения. И это находясь между двух мощных, бесстрашных парней!

Снежный ком, свалившийся невесть откуда на щеку, окончательно меня доконал. Я вцепилась обеими клешнями в расслабленный бицепс Леонтиска и унизительно запищала:

– А если нас подстерегают? Там, за углом? Или сверху как прыгнут, как навалятся!

– Исключено, моя слабая пешечка, – мерзавцы удрали в противоположном направлении, – мягко возразил Лео, неожиданно низведя меня с королевны до служанки. – Все скопом!

– Это точно, – подтвердил Тимоний странным голосом и остановился. – Они почапали на территорию Учреждения. А вот подкрались со стороны Грабциевой дороги. Доказательство перед вами.

Он скверно выругался и указал рукой.

Возле дальней стены, посреди черного, спекшегося снега лежал крупный, лохматый зверь. Такой же багрово-черный след прерывистой полосой тянулся и пропадал… пропадал…

О, Господи Иисусе! Мой Кербос!

Я бросилась к нему, споткнулась и упала на колени. Слезы хлынули из глаз ручьями.

Маленький янтарный зрачок чуть приоткрылся. Раздалось тихое, гортанное рычание. Пушистый хвост слабо шевельнулся.

Уткнувшись носом в окровавленную собачью шерсть, я отчаянно завыла.

Подхватив под мышки, Леонтиск вскинул меня на руки и отнес подальше. Затем быстро вернулся и склонился над раненой овчаркой. Сдернул с шеи вязаный шарф и подозвал философа нетерпеливыми взмахами ладони.

Я сидела на чем-то влажном и безостановочно плакала, ухватившись за виски. Недолго – с бабьей истерикой церемониться не стали.

– Гракова! – рявкнул мой напарник. – А ну, бегом марш к себе в норку! К нашему приходу чтобы были готовы бинты, ножницы, тазик, горячая вода, спирт и антибиотики! Да живее, копуша!

Хлюпая и беспрестанно утираясь, я побежала выполнять приказание…

5

…Ближе к полуночи все мы основательно нализались. Естественно, кроме бедного Кербоса, который находился в полузабытьи на вышитом коврике возле камина с потрескивающим в нем большим сосновым поленом. Хруста много, тепла мало.

– У вас слишком уж бедные запасы горячительного, о принчипесса! – отечески выговаривал мне Тимоний, развалившийся на голом полу с киликом в руке. – И градусы, градусы далеко не на должном уровне! Глинтвейн? Не одобряю!

– Так извели же всю виноградную водку на лечение пострадавшей псины! – стойко защищалась я, отмахиваясь папируссой. – Какие были страсти… А я, дура, еще хотела идти на медицинский!

(По гроб жизни не забуду поистине критического эпизода, когда нужно было туго-натуго перебинтовать израненный собачий бок. «Я обмотал мокрой тряпкой ему челюсти – будешь держать их, покуда я не сведу края раны и не обработаю», – велел мне Лео. – «Может, лучше лапки? Передние или задние?» – неуверенно предложила я. – «Не справишься – тут нужна настоящая сила… философская. А тебе самая простая работа выпала. Только ни на секунду не ослабляй хватку! Иначе без пальцев останешься!»)

– Он выживет? – я всё-таки задала мучивший меня вопрос. Леонтиск сожалеюще пожал плечами:

– Колото-резаное отверстие, довольно глубокое. К счастью, внутренние органы не задеты, а к несчастью, приличная потеря крови. Ему бы сейчас переливание, капельницу… Э, о чём говорить! Этим тут люди не обеспеченны, не то что животные. Короче, всё в руках… сама знаешь, чьих.

– Сдохнуть не должон, – деликатно утешил Тимоний. – Метисы, они очень жизнестойкие. Тем более, такой молодой!

– Как определил?

– А по зубам. Целенькие, не сточенные – мечта стоматолога!

– Стоматологу наоборот больные нужны. Иначе на что жить будет?

– Ну, значит, косметолога… Еще по одной, хозяюшка?

Я трагически вздохнула и нетвердыми (крест-накрест) шажками поплелась на кухню.

Явление через четверть часа на подносе глазастой яичницы с запеченной в белке колбасой да при полуштофе настоящей самнитской «Двойной Анисовой» (из запасов) было встречено бурными возгласами одобрения. Я тоже хлебнула за компанию и поплыла, поплыла… То уходя в глубину, то выныривая обратно на поверхность.

И что хорошего я находила в одиноком, независимом существовании? Вон как славно в обществе приятелей! Надо будет почаще их приглашать…

Уютно мне сделалось. Рядом с Лео на диванчике. Двое надежных самцов поблизости, скоро третий подойдет. И частично прирученный домашний зверь на подстилочке…

Кстати, надо поглядеть, как он там. Нос ему пощупать.

Горячий, конечно. А брюхо вздымается вроде бы ровнее.

– Между прочим, он кого-то здорово потрепал, – сказал Тимоний. – Прежде, чем его подрезали. От чьих-то штанов прямо-таки клочья летели!

– Это единственная зацепка, – заметил Леонтиск, втыкая заостренную палочку в поджаристый ломтик «любительской». – Брюки привыкли носить исключительно солдаты, и лишь те, кто служил в Альпийской Галлии. Оттуда и название пошло: «bracata». Возможно, Манилий что-нибудь еще обнаружит.

– А ведь я твоего эдила знаю! – пропела я, отщипнув и прожевав кусочек яичного желтка. – Едва ли не с детства! Самостоятельный, упорный молодой человек, поставивший себе целью сделать карьеру без протекции. Что плебею весьма затруднительно. Добровольцем отправился на войну, и награды его не обошли. Возвратившись, начал с круглого нуля и – вуаля – уже помощник народного трибуна! Пойдет и дальше, уверена. Повышает свое культурное образование и не скупится на платных учителей. Что еще? Ах, да! Непримиримый враг Марка Гальвания и иже с ним!

– Подробное досье, хвалю – одобрил мою информацию Лео. – Я всего этого не знал. Познакомился случайно около года назад во время плановой проверки документов на рынке и…

– …и был препровожден в камеру предварительного заключения? – догадался философ. На него воззрились с удивлением:

– С какой стати? Нет – в ближайшее кафе, где встречу и обмыли.

– Везет же военным! – завистливо вздохнул Тимоний и потянулся к анисовому алабастру. – Уважение к форме заложено чуть ли не в подсознании у каждого! Или еще глубже. А у нас – сплошное выяснение отношений. Что в трущобах, что во дворцах!

– Неужто приходилось бывать? Я про дворцы…

– А как же! В молодые годы и зван был, и избран. Такие дискуссии вел перед ликом императора с противниками истинного учения – на загляденье! И за словом в карман не лез. Разве что за тряпицей – пот с рожи утереть. Или кровушку, когда у оппонентов аргументов не хватало, и они начинали хватать за грудки, царапаться и плеваться. Цезаря это забавляло больше всего.

– Интеллектуальный уровень нынешних владык! Для них высший кайф – когда мыслители дерутся, а говночисты разглагольствуют, – презрительно высказалась я и спросила иронично: – Так что за истину ты проповедовал? Небось стоицизьм?

– Обижаете, горожаночка-карфагеняночка! Одухотворение Природы, идея Божества в качестве сознательной Души мира – мысль очень правильная, но в остальном всё так грубо! Учение же, апологетом коего я выступал, лучше всего характеризует термин «неоэпикурейство». Это ведь только для профанов последователи Эпикура стремятся всласть нажраться, вусмерть упиться и со всевозможными извращениями отыметь предельно допустимое количество девиц (вариант: парней). А посвященные знают: суть – в избавлении человека от страданий! Я же в теорию привнес цицероновское толкование бессмертия души, что, согласитесь, неприемлемо для любого правоверного эпикурейца. В центр мною было поставлено ключевое понятие «терпимости»: люди не обязаны верить или не верить в вечность своего внутреннего «я». Согласие, равно как и отрицание, не влечет за собой ни награды, ни наказания, ни восхваления, ни анафемы. Постулат усвоен? Замечательно! Пойдем дальше…

К разочарованию необолтуна пойти довелось мне. И в реальном смысле, ибо в дверь отрывисто постучали.

Поскольку бедной девушкой как женщиной нынче пренебрегали все – от гипотетических насильников и до героических защитников – то я задумала встретить бывшего детского приятеля в высшей степени эмоционально. То есть обнять и обчмокать. На законных правах совковой подружки из песочницы.

В какой момент глупый мозг произвел корректировку планов – не помню. Причина-то понятна: эта самая коварная полуштофная «Двойная»…

В итоге с третьей попытки я впихнула ключик в замочную скважинку, а со второй крутанула в нужном направлении. Затем с натугой исторгла из себя хрипловатое: «Войдите-ээ!» и затаилась за вешалкой.

А когда гость нарисовался – сиганула на него из засады с радостным кличем: «Ага, поймали!»

И… и оказалась в пикантнейшей ситуации, о которой постоянно грезила: тело согнуто пополам под прямым углом, спина вытянута и напряжена, за кормой парень… Правда, не из грез, а всамделишный.

А еще руки, заломленные в локтях назад чуть ли не до затылка. О-го-го!

Было больно, но я терпела. Ожидая не известно какого продолжения.

В гробовой тишине прозвучал бесстрастный голос Леонтиска:

– Манилий, драгоценный вы наш, решитесь же на определенный поступок! Мы заинтригованы! И дама томится в растерянности…

Мне приподняли подбородок, заглянули под растрепанные волосы и шумно выдохнули. Отпустили и шепотом отвесили в ухо порцию таких словечек, что даже я покраснела.

Секст Манилий Флакк прошел вглубь комнаты, сухо потер ладони и сел рядышком с Тимонием. Бесцеремонно отобрал у него пузырь и приложился к горлышку. От закуски отказался, как и от папируссы.

– В три часа пополудни мы брали в номерах одну «ночную стрекозу», – сказал он негромко. – Она, принимая клиента и доставая противозачаточные таблетки, имела обыкновение невзначай путать их с клофелином. К этому наши были готовы, а вот к ее нападению из-за шкафа с бритвенным лезвием между пальцев – нет. Кстати, Грачик, прыжок очень напоминал твой. Ты уж извини. Рефлексы.

– Что за бездарный мир! – сокрушенно молвила я, прихорашиваясь посредством правой пятерни (посредственно, разумеется). – Намереваясь слегка пошутить, извольте сперва сделать поправку на профессиональные склонности участника шутки, да? А ведь я могла и брыкнуть ножкой в брюшко! Или пониже!

– Попала бы по воздуху, – буркнул друг детства. – При захвате «обратный угол» оперативник обязан стоять сбоку, возле левого или правого бедра субъекта задержания. Что я и делал.

Да, наверное, поэтому наши отношения много лет назад так и не перешли в личные. Слишком он был рассудительным. А я, напротив, импульсивной.

А жаль! Красивый юноша… виновата, мужчина. Типичный потомственный этруск: темно-русые кудри (завивки не надо), нос с едва заметной горбинкой у основания, продуманная небритость лишь ярче оттеняет полные, алые губы… А еще высокий рост и широченные плечи! Хорош, привлекателен, неотразим.

– Лео, имеются кое-какие сведения, – известил неотразимчик. – Tete-a-tete желательно, а?

Во, педант несчастный! Как будто нам потом не расскажут.

Я двинулась к двери и подала философу знак следовать за мной – он его не понял. Пришлось лихо щелкнуть себя по горлу – тут с пониманием проблемы не возникло.

Тимоний был страшно разочарован, когда на кухоньке ему вместо чачи предложили чаю. Нечленораздельные протесты я в корне пресекла хозяйским: «Обойдешься!»

– Спать будешь в кладовочке, – обрадовала его я и, выслушав долгие возражения, успокоила: – Ничего, прекраснейшим образом поместишься! На самом деле, это обыкновенная комнатка – просто туда я сваливаю вещички, не особенно нужные в настоящем времени, но которым найдется применение в будущем. С твоей помощью мы этот хлам немножечко подвинем и освободим просторный уголок. Но предупреждаю: никаких сластолюбивых поползновений! Типа пристроиться ко мне под бочок в середине ночки!

– Да как можно! – пробасил мой постоялец тоном многодетного, верного семьянина. – Я-то вижу, на кого ты запала! И кто внимательно глядит на тебя…

– Ага, и очень давно! – самодовольно подтвердила я и замолчала, грустно отвернувшись. Потому как взглядами всё и ограничивалось.

В прихожей раздались приглушенные голоса – мои отставные десантники прощались. Хлопок, щелчок, и за стеной дома застучали сапоги. В дальнем затененном окошке мелькнул откинутый блестящий капюшон прорезиненного плаща Манилия и пропал во мраке дворика. Калитка грохнула о штакетник с чувством прямо-таки оголтелой враждебности к оставленному мирному жилищу, что меня весьма обеспокоило. Неужели мальчики поссорились?

Вошедший с озадаченным видом, Леонтиск моих опасений не подтвердил, но на этом все радости для нас и закончились.

– Раздражение Манилия – если это было именно оно, а не случайная неловкость – понять можно, – поделился он своим мнением. – У него выдался трудный денек: облава, задержание, очные ставки… К тому же ему как старшему предстоит отписываться по поводу инцидента в номерах – сотрудника ведь порезали! А тут еще я с новыми заморочками…

– Такая у них работа! – блеснул оригинальной мыслью очаёванный мною философ. – Опера обязаны расследовать каждое поступившее заявление!

– Секст и провел быстрое следствие, причем лично возглавил патруль. С факелами прошелся по всей «гаражной» трассе – от Грабциевой дороги и почти до стен Учреждения. И не обнаружил ничего. Ни отпетых нарушителей общественного порядка, ни пролитой кровушки, ни орудий и предметов, приспособленных для нанесения травм и увечий.

– Ну и новость! – опешила я. – Ты не шутишь?

– Не расположен. А теперь прикинь: поднятый по ложной тревоге, умученный Манилий является сюда не в лучшем душевном состоянии и находит нас крепко поддатыми. Плюс твоя разудалая выходка и вызванные ей скверные ассоциации… Да я еле-еле его убедил, что слишком воспитан для подобных идиотских розыгрышей! Впервые моему слову не сразу поверили!

– Постойте, уважаемый Корнелий! – нахмурился Тимоний. – Неужели вы хотите сказать, что полицейские топали мимо гаражей по ровной целине?

– Напротив! – покачал головою Лео. – Утрамбовали там на совесть – снег, который предварительно кто-то натаскал. И которым тщательно присыпали все подозрительные места. Вытоптали землю не хуже стада мавританских слонов!

Воцарилось продолжительное молчание, нарушаемое лишь противным скрипением философской бороды – ее мучительно продирали пальцами. Немного протрезвев, я попробовала проанализировать услышанное и заподозрила, что…

– А Секст больше ничего не сообщил?

– Я представил точный его отчет, – немедленно ответил Леонтиск. – Пересказанный своими словами, естественно.

Я радушно покивала челочкой, ибо в последнем не сомневалась. А вот в точность не поверила.

Позиция третья: Леонтиск, чёрные фигуры

ПОЗИЦИЯ ТРЕТЬЯ (за четыре месяца до Трагедии)

Леонтиск, чёрные фигуры: шёпот Цирцеи

1

При приеме вечерней смены нас огорошили известием, что Сергий Шлеппий Центаврус собирается увольняться.

Грациэлла была растерянна, но старалась держаться независимо.

– И где он исхитрится найти работенку, на которой дозволяется почти свободно пьянствовать? – вызывающе поинтересовалась она. – В наше-то суровое времечко!

– Ты забыла о его недавнем идейном перерождении… – практически побуквенно напомнил я не без сарказма. Это почувствовали и оживленно подхватили:

– Как же, как же! Изменить вульгарное «поправился» на пристойное «причастился» – что за шикарный поворот в сознании! Использовать религию в качестве инструмента для регулирования употребления алкоголя? Фи и фу!

– И это только начало морального краха человечества. Постепенно вера в Идеалы сменится верой в Идеальную Личность, ну а дальше всё сведется к известной восточной пословице: «Истина светит ярко, но вот греют именно деньги». Логично?

– Даже чересчур! Рыночные отношения проникают повсюду. Вот увидишь, скоро отпущениями грехов начнут торговать!

– Надеюсь, что до такого позора не доживу. Ладно, я проверяю внизу, а ты наверху. Или наоборот?

– Первоначальный вариант. Мне надо в лаборантской с Шушечкой кое о чем посплетничать…

Традиционный обход первого этажа привел меня в темный тупичок перед дверью в берлогу ремонтников, из-за которой доносился оживленный мужской галдеж. Подумав, я надавил плечом на невидимую табличку: «Курить и сорить!» и вошел.

Комната освещалась всего двумя надтреснутыми светильниками, причем дальний периодически мигал с разной контрастностью. Кругом было накурено и насорено в полном соответствии с дверным предупреждением. Стол являл собой картину под названием «Кошмарный сон домохозяйки»: лужицы масла (подсолнечного и машинного), кости, крошки, объедки, хвосты, пепел, болты, гайки…

Несмотря на позднее время, трудовой ремонтницкий коллектив был в полном составе и занимался содержательной обмывкой будущего увольнения. Обмывочная жидкость к воде имела косвенное отношение.

– Привет ветеранам «Тибра»! – значительно изрек Самсоний Сычий и указал мне на свободный краешек хромой скамейки. – Проходи, садись, закуривай…

– Пускай клюкнет сперва! – Сергий Шлеппий внес существенную поправку в предложенный перечень действий. – Филиппий, насыпай!

Я не отказался.

– Умеют кушать господа десантники! – с уважением заметил Аркадий Арбузий, принимая из моих рук опорожненный в три добрых глотка килик «натурального греческого» и подавая взамен выдернутую из тушки копченой курицы коричневую пупырчатую ногу. – Салат, извини, закончился, так что придется налегать на мясо и хлеб.

– Тоже недурственно…

– А я способен из горла цельный алабастр опростать! – заявил с пола Локисидис, приподнявшись на локте. Вскинув нос к потолку, он быстро зашевелил серыми губами, то ли считывая одному ему видимую информацию, то ли прикидывая последствия, и с сожалением заключил: – Но до дома тогда не дойду…

Еще с минутку поразмыслив, добавил:

– И доползти не получится. На улице Бутомия воткнули пост с дюже злыми полицаями. Непременно изловят и упекут в трезвяк.

– А откупиться? – осведомился Сычий, деловито принимаясь за сало. Обмуровщик сокрушенно покачал бородой:

– Нет, с ползучих они не берут. Зачем ограничиваться мелочью, когда можно в тихом переулке вывернуть карманы и выгрести всё?

– Правильно мыслишь, – кивнул Самсоний, обгладывая жирную, золотистую корочку. – Сам так и делал, когда по молодости состоял в органах.

– И через это сел? – полуутвердительно хмыкнул Гаммий. Сычий поднял на него спокойные голубые глаза:

– Сидит, бугорок, опущенный на «палке», а приличный человек срок мотает. Почти через то. Один бедолага некстати во время шмона очнулся и задергался. Шуметь начал… Вот и пришлось ему шею чуток поприжать. Да перестарался я малость. Как потом объяснили судмедэксперты, жилка какая-то важная у него перекрылась, и кровь перестала поступать к сердцу. Или обратно – разве этих приспешников Аида поймешь? Бывает же такая невезуха!

– Что ж не отбрехался? – полюбопытствовал Арбузий. – Сказал бы: «Несчастный случай…»

– Не вышло и не получилось. Свидетели, как назло, нашлись. Когда нужно, так их днем с огнем не сыщешь, а тут откуда ни возьмись… Да и один гнилой корешок из наряда зуб на меня имел – дал показания, сука. Я, как освободился, дом его ночью спалил.

– Значит, лучшие годы провел на «аленьком цветочке»?

– На «красной зоне», где ж еще. А там нравы покруче, чем на иных «зеленых». От власти, которую имели на воле, ой как трудно отвыкать! Многие по привычке в авторитеты лезли без серьезных на то оснований. Разборки были – Аресу на загляденье!

– А сам на отдельную койку у окошка не зарился?

– Зачем? – удивился Самсоний и пригубил пивка. – Заботы лишние нужны, что ли? Я сразу себя поставил «хоботом», благо силушкой и характером не обижен. Паханов уважал и на рожон не пёр, но и тяжелее кружки редко когда поднимал. «Шестёрками» на третьем году лагерной скуки обзавелся – всё, как у серьезных людей. Только без ежедневного командования другими. Не люблю.

Ветер упруго нажал на скрипнувшую форточку и вдруг толчком распахнул ее настежь, ударив о стену. Хрупкое, в нитях трещин, стекло зазвенело, рассыпаясь на осколки, размером чуть побольше самих снежинок. В комнатке сразу засквозило, запело, завьюжило… Центаврус недовольно поморщился и заткнул отверстие подушкой в мятой наволочке, демонстрировавшей все мыслимые и немыслимые оттенки серого цвета.

– Не было у нас порядка и не будет! – горестно провозгласил он и в сердцах стукнул кулаком по колену Арбузия. – А всё почему? А потому, что в низшую и среднюю структуры пирамиды власти устремились вот такие глоты!

Шлеппий всклокоченным темечком боднул воздух в направлении спеца по соединениям-разъединениям, который с невозмутимым видом лениво попыхивал папируссой.

– Ты считаешь, что я не реализовал свои руководящие возможности в достаточной степени? – вкрадчиво спросил он. – Намекаешь, что мое место на самой вершине?

– Сказал бы я, где твое место, да опасаюсь в пятак схлопотать…

– Верно опасаешься – у меня не задержится. И не посмотрю, что в дружбанах состоишь.

Увольняющийся по собственному желанию, пошатываясь, встал, держа в вальсирующих руках очередные дозы выпивки и запивки. Приковав к себе внимание, Сергий глубокомысленно произнес:

– Я неоднократно убеждался, что у присутствующих тут интеллектуалов с творческим воображением всё в норме и даже сверх того. Так не попробуете ли мысленно представить нашего Сычия в роли императора?

Кажется, Гаммий, Арбузий и я честно попытались это выполнить. После минутного сосредоточения на заданной абстрактной проекции мы переглянулись, поёжились, почесались, кто где, и потянулись за подкрепляющим.

Последний мой глоток совпал с итоговым выводом, неожиданно озвученным напольным Локисидисом:

– Самсоний на троне? Ну, тогда Калигула с Нероном могут отдыхать!

– Тю на тебя, дурилка горизонтальная! – дунул вниз Сычий, однако было заметно, что он польщён. – Мой род крестьянский, ребятишки! И к сановному хулиганству не приучен!

– А велика ли разница в вариантах хулиганства? – грустно вопросил Шлеппий. – Что мужички поначалу проделывали с инспекторами, выявлявшими излишки зерна? А в навозец по самые брови закапывали. Обстоятельно и без сантиментов. Так ведь то, что делается от ненависти, получится и со скуки! Главное – склонности, склонности…

– Спец, тебя обвинили в потенциальном садизме! – (я уже убеждался не раз, что из Гаммия выйдет первостатейный провокатор). – Ответь!

– Запросто! – согласился Сычий и подался чуть вперед. – Начну, как водится, с примера. Попали однажды на мою зону с полдюжины интеллигентишек – то ли из адвокатуры, то ли из профессуры – короче говоря, взяточники. И вот один из них стал передо мной свой нос задирать. Я ударение в слове неправильно поставил, так этот сохатый поправлять полез. Чуть ли не лекцию прочел о правилах да об исключениях! Я лажу выслушал спокойненько и отошел. А через полчасика к грамотею тихо так подваливает некий шкет и закурить предлагает. Умник с восторгом цигарку хватает, смолит… Потом идет в столовку и получает там миску, пробитую заточкой. И с помощью пинка отправляется за позорный стол. А после хавки – в позорный барак. Суть происшедшего ясна?

– Кристально, – подтвердил Филиппий. – Ты ему «хохлатика» подослал.

– Ага! Которого дозволяется только иметь. А брать у него ничего нельзя да и здороваться тоже – иначе сам таким станешь. Так вот, хотелось бы знать, что собутыльники думают о моем поступке?

Возник небольшой тайм-аут: желающий комментировать первым нашелся не сразу. Наконец, Аркадий Арбузий нетвердо сказал:

– Мне он не нравится.

– Не удивлен: настоящего «мужика» видно за версту, – удовлетворенно отметил Самсоний. – Дальше!

– Мелкая месть оскорбленного самолюбца! – с вызовом откликнулся Центаврус. – Пакость, и ничего кроме!

– У тебя есть кое-какие задатки бунтаря, но до хорошей взбучки, – усмехнулся спец. – Обломали бы скоро-оо! Дальше!

– Воспитание подчиненного состава на сильном и доходчивом примере! – Гаммий поразительно ловко уклонился от какой-либо конкретики. – Я видел нечто похожее.

– Ну, декурион он и есть декурион… И последний? Бревно по кличке «Локис» не в счет!

Я посмотрел на возбужденную рожу Сычия, перевел взор повыше на литое распятие на стене и холодно сказал:

– Поступок правильный.

Мою ладонь сграбастали и уважительно пожали. Похвалили и словесно:

– По понятиям соображаешь. А остальным фрайеркам придется вновь напомнить кое-какие прописные истины. Как только кум сватает со статьей, так он тебя, считай, заново крестит. И крестит куда круче, чем даже сам Иоанн Иорданский. На этой земле в ранге Иеговы-Саваофа – Опер да Пахан, а основная заповедь у них обоих одинаковая, знаменитая: «Не верь, не бойся, не проси!» Это куда надежнее, чем заезженное талмудистское: «Чего себе не желаешь, не делай и ближнему своему». Фарисей Гиллель умен был, да наивен слишком. Три «не» надежнее двух…

Ветер снаружи навалился на оконную раму, завыл, забился, силясь выпихнуть из разбитой форточки подушку. Ему удалось отогнуть уголок и проникнуть внутрь помещения. Сидящих он освежил, а лежащего, кажется, простудил – Локисидис чихнул да так, что пыль взвилась до крышки стола.

– А игде… кхе-кхе… моя доля? – прокашлял обмуровщик и, приподнявшись, выложил на эту крышку свою клиновидную бороду. Поворочав ей и подметя немного скатерку, он принюхался и озабоченно произнес:

– Чуять чую, но почти на самом донышке!

– А ты еще понирванься возле наших ног, так вообще ни с чем останешься, – утешил его бригадир и сосредоточенно поболтал остатками пойла в одном из алабастров. – Завидую тебе: захотел ширануться – лег, нанюхался портянок, и готово! Никаких материальных затрат, достаточно лишь разуться… Так ты сидячее положение собираешься принимать или из блюдечка лакать соизволишь? Могу накапать!

Локисидис поспешно уселся на подобранное у стены березовое полено, на что ушло какие-то две-три минуты. Попутно он в очередной раз раскатисто чихнул и обильно обрызгал всех своих коллег. Инфекции в каплеобразной форме не досталось лишь мне да и то потому, что пришлось быстро наклониться и поправить деревянную чурочку. Чем уберег чурку с глазами от падения.

– Задом не ворочай, – предупредил я Локиса, который обеими грязными лапами тянулся к заветному сосуду. – Не ворочай задницей, говорю! Иначе грохнешься.

– Так я тут, наверху, ненадолго, – успокоили меня. – Приму вот положенную микстуру, и опять на постельный режим!

Впившись губищами в алабастр, как голодный младенец в соску, обмуровщик жадно заглотал крепчайшее зелье, даваясь и обливаясь. Передав зачем-то опустевшую посудину мне, сгреб со стола что-то и кем-то недоеденное, запихал в свою волосатую пасть и с урчанием принялся поедать. За ним наблюдали искоса, с привычной, усталой брезгливостью.

– Самое удивительное, – негромко сказал Шлеппий, – что сей гиббон имеет очень даже недурную жену, а детишек наделал аж шесть штук! Впрочем, последнее для истинного гиббона не предел…

– Ага, все мои детушки внешностью в супружницу пошли, в раскрасавицу! – охотно подтвердил Локисидис и выудил из банки пузатый малосольный огурец указательным и средним пальцами, заодно прополоскав их в рассоле. – Недаром же к моей Любании клеились и Сергий, и Филиппий, и Аркадий!

– И я тоже, – выразительно добавил Сычий. – Только ты о том не знал.

– Так ведь всё одно отшила! Нет?

– Угадал. Точнее, отбрила. Слушал с истинным наслаждением – бабская ругань не в пример изобретательнее нашей.

– Да, Любанька за словом в пазуху не лезет. И к чужим приставалам под тунику тоже. А почему? А потому, что я ее полностью удовлетворяю! И как племенной жеребец, и как удачливый добытчик!

Хвастливо сообщив о своих достоинствах производителя и охотника за материальными благами, Локис поднес обреченный овощ к зубам, примерился и загрыз в мгновение ока.

В каменном веке ему не было бы равных, подумалось мне.

Похоже, нечто подобное пришло на ум и бригадиру, но мою мысль он развил иначе:

– Я не сомневаюсь, что по части выживания наша ходячая помойка и чистюле Самсонию не уступит, – сказал он. – Ну а если продолжить давешний смешной эксперимент и вообразить Локисидиса где-нибудь во властных структурах?

– В качестве любимого вольноотпущенника? С трудом, но получится, – отозвался Центаврус. Всмотревшись в своего шерстистого товарища так, словно видел его впервые, он добавил: – Конечно, не типа всесильного Хрисогона, а рангом помельче. Принимать клиентов господина, руководить хозяйственной деятельностью… В пределах муниципалитета, не свыше.

– Да я и с работой казначея управлюся! – огорошили нас заявлением. – Ввиду своей неподкупности! Ни одного сестерция по блату не отпущу!

– Да? Значит, месяца три просидишь, – выдал свой прогноз Сычий. – Встрепанной несушкой на золотых яйцах. Потом убедившись, что прогнать глупую клушу с гнезда не выйдет, ей свернули бы шею. Способов много!

– Тогда что же получается? – подал голос я. – Гальвании у власти будут заниматься, главным образом, собственным бизнесом; Локисидисы долго не просидят ввиду своей упертости; Шлеппии пропьют всё подчистую – что с крестианством, что без него. Люди, подобные мне, тем более не годятся, так как грешат зачастую излишним благородством, граничащим с чистоплюйством. Самсоний дал себе самоотвод, хотя тирания по сути не такая уж плохая вещь. Во всяком случае, не хуже демократии. Может, руководящие кресла предназначены парням типа Гаммия? Бывшим военным?

– Меня допускать рулить никак нельзя, – немедленно возразил Филиппий. – Я сразу же воровать начну.

– Это почему?! – изумился Арбузий. Отставной декурион развел руками:

– Сам не понимаю. Не оттого, что совсем уж бедствую, или дурные наклонности какие. Просто точно знаю – не удержусь. Ведь в голове не укладывается: как это – заведовать складом и не хапнуть? Меня потому из интендантов чуть было не попёрли. Едва-едва большой взяткой откупился…

– Вот и приехали! – воскликнул Центаврус неожиданно вполне членораздельно. – И в результате всем заправляют беспринципные господинчики, образа и подобия нашего плебейского Короля! Выслужившиеся из челяди, из дворни, из холуев! Из рабов-любимчиков и нахлебников! Такие трудовому народу никогда не позволят вздохнуть полной грудью!

– Очень агитационно. Как на выборах, – съязвил Сычий и взялся за очищенную розоватую луковицу. – Однако трудящиеся массы жаждут пояснений!

– Айн момент! Уж поверьте на слово: Саблюнии всех мастей и окрасок страшны именно остротой своей позорной памяти. Которая у них никогда не притупляется! А посему им всегда мало одного чистого самоутверждения – необходимо постоянно лицезреть унижение соседа. Им мало выезжать цугом на колеснице от престижнейшей египетской фирмы «Сезострис и братья» – нужно, чтобы у как можно большего числа сограждан средств хватало лишь на покупку отечественных развалюшек «весталок»!

– Нет, как испоганился простой люд! – презрительно скривился Сычий, энергично хрустя луковкой. – Надо же этак похабно выражаться! Сплошь и рядом слышишь: «Пошли, покатаемся на «весталочке…» Кстати, не столь уж и скверная колымага. Если довести до ума, конечно.

– Эт'точно, опошлить всё сумеем, – охотно согласился Шлеппий. – Но, с другой стороны, как еще по-народному назовешь продукцию транспортной компании «Веста-Лакония»? Ну и сексуальный подтекст имеется, как же без него… Ежели натуральные девственницы в Империи перевелись, то остается зубоскалить про целочек недоступных!

Порассуждать на лакомую женскую тематику нам помешало неожиданное появление женщины вполне конкретной. За стенкой послышался мелкий-мелкий дробный топоток, и, лихо высадив дверь плечиком, в комнатушку ворвалась запыхавшаяся Грациэлла.

2

Помимо многочисленных бусинок пота на лице и порядком растрепанной прически в глаза бросалась явная растерянность моей напарницы. Неужели за время моего не совсем учтивого отсутствия произошло нечто непредвиденное-кошмарное? Ничего ведь не вякало и не звякало!

Обнаружив в столь позднее время такое количество хорошо знакомых алкашей, Грация сперва оторопела, а затем по своему обыкновению очень эмоционально подпрыгнула.

– Мальчики-мальчики, – затараторила она с частотой падающего града, – или скорее разбегайтесь по домам, или крепко-накрепко запирайтесь и сидите тихо, как мышки-лягушки! Я вызываю «аварийку»!

– С какого-такого переляку? – Гаммий слегка встревожился. – В нашем хозяйстве тяп-ляп давно исправлен на тип-топ!

– И кроме того, чего нам бояться? – вскинулся Арбузий. – Рабочий день давно выпал в осадок. А рабочий люд сидит и культурно отдыхает!

– А ежели и пьянствует, то ведь не без повода же! – вставил Шлеппий. – Мои проводы, так сказать!

– Тебе лично уже ничего не грозит, а вот остальные могут лишиться премиальных. Сегодня в Техпомощи главным дежурит Тит Гнутий Балбус. Тот самый, который иногда заикается, повышая голос при этом. И с бородищей наподобие Локисидисовой…

Все перевели взгляды на обмуровщика, который от такого внимания застеснялся и прикрыл волосню, что ниже подбородка, обеими ладонями. Поскольку его почему-то продолжали пристально рассматривать, он грузно плюхнулся на колени и отполз в дальний угол, где и замер, заслонившись поленом.

– Знаем такого бригадирчика, – согласился Сычий. – И что?

– Гнутий из бывшего начальства. Средненького, профсоюзного, – пояснил я. – Пониженный в должности за то, что однажды наорал на начальство высокое. И вдобавок обдал оное вонючей слюной. Нет, будучи под воздействием не денатурата, а редкостной природной дури. В итоге оказавшись вместо отдельного кабинета в общей халупе, он нимало не пал духом, а незамедлительно создал в своей «аварийной» смене атмосферу доносительства, наушничества и ябедничества…

– Лео, нам недосуг вникать в нюансы этих неприглядных синонимов! – перебила меня Грация. – Заклинило паровую задвижку на паропроводе водоподогревателя! А Балбус, объявившись здесь, помочь, конечно, поможет, но в нагрузку самолично проинспектирует у нас всё – «от» и «до». И назавтра доложит о найденных недостатках на планерке самому Авлу Корзявию. И тому придется реагировать! На мелочи он глаза закроет, а вот гулянку на рабочем месте вынужден будет увидеть.

Ремонтники многозначительно переглянулись – впрочем, к Самсонию это не относилось, спец был абсолютно спокоен. Родич, как-никак!

– Мой приятель, обещавший развести по домам нашу теплую компанию, появится через полчасика, – невозмутимо сказал он. – Плюс-минус десятиминутка. Думаю, операторы подождут столько с вызовом, а?

Последнее слово оставалось за Грациэллой, но произносить его она отчего-то не спешила. Тогда бригадир поднялся и торопливо направился к выходу. Арбузий не менее споро последовал за ним.

Дольше засиживаться было совсем неприлично, и я тоже встал, радуясь, что не пошатнулся. Мое запоздалое включение в трудовую деятельность выразилось уместной фразой: «Остановиться бы не мешает…»

– Установка давно уже остывает, а пар благополучно стравливается, – не без холодка в голосе ответила девушка. – Звонилку я предварительно вырубила.

– Ясненько…

– Очень рада.

Чтобы скрыть смущение, я неловко закурил и тут же, спохватившись, снова широко раскрыл пачку. Сначала ее проигнорировали, но потом, унюхав сладкий аромат «Золотого руна», не вытерпели и вытянули одну штучку.

В этот миг наверху загремело: там неистово лупили, колошматили и гваздали железом по железу. Заткнув совсем по-уличному папирусску за ушко, Грация выпорхнула из комнатки, не оглянувшись.

Серьезно расстроена, но виду не показывает. Уж лучше бы дулась или брюзжала.

На втором этаже обстановка была до одури душной, удушающе дымной и дико дребезжащей. Долбили наши ремонтники по несчастной запорной арматуре с таким остервенением, что даже лестничная площадка содрогалась. Самим работничкам приходилось ой как несладко, ибо трудились они в эпицентре созданного ими звукового апокалипсиса.

Пришлось вдавить кулаки в уши, но это помогло мало: громозвон перешел в громогул и только. Зато я получил хорошее представление о том, какого рода наказанию подверг Зевс мятежного Асклепия…

Наконец, Филиппий и Аркадий почти одновременно выпустили кувалды из рук и уставились друг на друга, тяжело сопя. Немного восстановив дыхание, они взялись за искривленные лома с приваренными к ним рукоятями.

Скрип… скрежет… сочные высказывания в поддержку совместных усилий повернуть… Долгая пауза – и единодушный вердикт после обоюдного сплевывания на пол:

– Задвижке – трындец.

– Полный и окончательный.

Последнее определение, выданное спрыгнувшим с бочкообразного корпуса Арбузием, помимо трагической категоричности имело еще и прескверную для нас перспективу неизбежной встречи с Балбусом-заикой.

– Перейдем на другой водоподогреватель? – не подумав, предложил я. Гаммий в ответ показал кукиш, а затем покрутил им у виска, и мне пришлось молча согласиться с тем, что язык жестов зачастую бывает и короче, и выразительнее языка словесного. Всего лишь двумя движениями бригадир ответил на вопрос и вдобавок оценил мои умственные способности…

– Между прочим, Леонтиск сказал вовсе не глупость! – Грациэлла неожиданно пришла мне на помощь. – Поскольку паропровод у нас общий, то надо всего лишь отблинить неисправную задвижку! И потом спокойно переходить!

– Предложение, в принципе, верное, но неосуществимое при нынешних условиях хозяйствования в Империи, – объяснение появившегося из-за моей спины Центавруса как всегда отличалось глобальностью. – «Блин» такого размера – штука редкая, и у нас его нет наверняка. А в «аварийке» нету точно. Да и по району еще поискать надо!

– И кроме того, эта работенка не на пять минут и не на десять, – заключил бригадир и тоже сиганул вниз. Подошел к Грации и попытался развязно обхватить ее за талию – к моему удивлению, от этого не уклонились. На обычный в подобных случаях издевательский вопросик: «И как же ты, такая слабенькая на вид, сумела безнадежно поломать идеально исправное оборудование?!» преспокойно ответили:

– Это последствие чрезмерного употребления скверных горячительных напитков, о Фил! Очищенная политурочка, тройной одеколончик, туалетная водичка… Вот скоро скорешусь со спиртиком – тогда еще и не то увидите! А теперь чао! Я пошла вызывать летучую группу технической поддержки.

– Так Самсоний же просил!

– Знать ничего не знаю и ведать ничего не ведаю. Я – насквозь порочное, ленивое, легкомысленное существо, которое только и делает, что пакостит, пакостит, пакостит…

С этими словами девушка ловко вывинтилась из гаммиевских объятий и загремела пятками по лесенке. Филиппий с преувеличенной озабоченностью потер запястье и, прищурившись, поглядел на меня:

– Представь себе, ущипнула да как больно! Кстати, из-за чего у вас размолвка?

– Тебе же только что всё подробно объяснили, – рассеянно молвил я. – Оба активно занимаемся приятным делом, то бишь винопитием, но как-то порознь, порознь… Шли бы вы, парни, собираться, а? Конечно, «летучая поддержка» обычно приползает после сигнала не ранее, чем через часик, но ведь бывают исключения!

– Увесистый довод. Да, не повезло тебе. Так хорошо посидели, теперь бы отбой, а вместо этого – облом.

– Не впервой, сам знаешь…

– …да и не в десятый. Стакан на посошок, накрытый бутербродом, я оставлю в нашей душевой на полочке для мыла. Там никто не найдет. Смотри, не опрокинь ненароком – полка очень шаткая!

Опрокинуть-то как раз и не помешает. Во внутрь. Вот лишь когда? И в каком настроении?

Оставшись в одиночестве, я обвел грустным взглядом огромные, плохо освещенные площади второго этажа, заполненные уродливым нагромождением труб всевозможных диаметров в ободранной теплоизоляции, и заскучал. Зачем-то залез гимнастическим способом на бойлер и тоже подергал зверски избитую задвижку. С протяжным стоном она подалась вправо-влево на пару дюймов, но и только.

И на что положительное мы надеемся при подобном отношении к вещам, подумалось мне. Ну, к человеку ладно: ему всегда найдется, за что врезать, но так изгаляться над бессловесными творениями рук своих и чужих… Откровенно же напрашиваемся на неприятности! Причем не поддающиеся логическому просчитыванию.

Элегантно высморкавшись при помощи указательных пальцев, попеременно прижимаемым к ноздрям, я вместо несолидного и опасного для моей больной ноги прыжка вниз решил воспользоваться постепенным спусканием по швеллерам и железным скобам. Первый этап прошел без осложнений: обогнув выпуклую торцевую крышку, размером с колодезную, я изловчился и перекинул тело в узкое пространство между двумя водоподогревателями – действующим и запасным. Но до второго этапа дело не дошло: проход к противоположному конечному торцу оказался невозможен ввиду не известно зачем установленной посередине металлической крестовины.

Чертыхнувшись, я вскинул руки и ухватился за нечто гнутое и горячее, нависшее сверху. Не без усилий подтянулся и втиснулся в тесное сплетение ржавых реек, узких трубочек и толстой проволоки. Внизу что-то заскрипело и переместилось.

Потыкавшись наугад, я с трудом сумел высунуть наружу голову – плечи уже не лезли. Повозил туда-сюда ногами, но прохода внизу не было: его полностью закрыл выдвинувшийся откуда-то сбоку стальной лист неправильной формы.

Я почти не мог шевелиться. Напряг мускулы, но без толку: зажим вокруг шеи не поддавался.

Прямо передо мной, на расстоянии не свыше фута, черной, прокопченной громадой торчала сломанная задвижка. Внезапно меж ее фланцев с шипением вырвались струйки пара и жгуче прошлись по моей физиономии.

Я ощутил себя троянским Лаокооном в губительных змеиных объятиях. Хотел было перекреститься, но не смог донести щепоть пальцев до лба.

Ну и ситуация-ситуёвина… И какого чёрта меня сюда занесло?

Пар вновь обжег лицо. Гораздо чувствительнее, зараза!

Я попробовал скорчиться – со второй попытки получилось, хотя бедный халат затрещал и по швам, и кроме. Кругом дышал густым жаром каленый металл, в зыбкой полутьме это дыхание казалось почти видимым.

Крестианский ад… вернее, преддверие в него.

Сердце начало покалывать, перед глазами всё поплыло, и виски заломило нестерпимо. Так, наверное, и бывает: неожиданный инфаркт – и в следующее мгновение уже извиваешься на раскаленной сковородке, а снизу рогатые и хвостатые дровишки подбрасывают. Дабы очередная закуска к грандиозному застолью под названием «Страшный Суд» как следует прожарилась…

На редкость точное определение. Для основного блюда ты не годишься.

Я вздрогнул. Эта чужая безмолвная фраза возникла в моем сознании с такой невероятной отчетливостью, что исключало всякое подозрение на посталкогольный синдром.

На стене напротив вспыхнули две яркие точки и через миг оформились в пронзительные зеленые зрачки. Контуры женского лика проступили менее разборчиво: бледная маска, намеченная ломаными светящимися штрихами.

Мальчик, ты заигрался. Еще не безнадежно, однако слишком опасно.

Головная боль усилилась и толчками запульсировала в затылке. Я сжал его обеими ладонями и съежился в комок, стараясь не смотреть, – тщетно! Отчаянно зажмурился, но каким-то непостижимым образом продолжал видеть.

Чтобы вернуться в реальность, достаточно сделать четыре движения двумя или тремя перстами – по вертикали и по горизонтали. Как тебе и хотелось. Я не буду этому препятствовать.

Всего четыре пасса в самом распространенном по Аристотелю измерении – и вот он, новый мир. А что останется по ту сторону?

…Знойное лето, древний орфический храм с массивными колоннами на берегу сонного, мутного залива… высокое палевое небо в легких мазках перистых облаков. Бесконечная, надмирная тишина, цепко вбирающая в себя и редкий плеск волны, и случайный вскрик птицы… Надежда, что в святилище по-прежнему живет Богиня; гадание долгими синими вечерами, в какую из земных девушек, проходящих по галерее в венках из полевых цветов, она сегодня воплотилась… Ненужные миражи, ослабляющие мужскую волю.

Всего четыре пасса…

Я сплел пальцы за головой, как можно крепче.

Польщена, однако. Только потом не пожалей о содеянном. Проволочный каркас за твоей спиной нетрудно сдвинуть вправо.

Не сразу удалось сообразить, какой рукой удобнее это сделать.

…Когда я, наконец, спустился на первый этаж, то мой внешний вид настолько потряс Грациэллу, что она позабыла об испорченном не без моей помощи настроении и даже не стала задавать вопросы. И лишь после того, как ее незадачливый напарник полностью переоделся, девушка осмелилась на осторожное замечание:

– Лео, твои халатики не стирались вот уже две смены. Помочь?

Она наивно заблуждалась – на самом деле я не приводил в порядок свою спецодежку не меньше трех недель. Бурные события последнего месяца осени основательно притупили обычно столь отточенное лезвие моего самоконтроля. Вернее, оно временно перестало быть обоюдоострым.

– Спасибо, сам справлюсь, – смущенно пробурчал я. – Вот сразу нынче утречком, то есть завтра. Доведу до состояния голубой белизны. Или белой голубизны… С душистым мылом и качественным порошком. Ежели не всё еще израсходовал.

– У меня есть и то, и это! А кроме того, очень хороший триполитанский отбеливатель! Надо лишь заранее замочить испачканное. Ты пока проверь наведенный мной порядок, а я живенько выполню начальную стадию постирушки. Тебе наутро останется простая физическая работа!

– Если можно, в женской душевой! – я поспешно прокричал ей вслед. – Там… там смеситель получше!

– Правда? Не замечала. Ладно, значит, у нас.

Интересно, моя морда покраснела хоть чуть-чуть? Или уже привыкла к постоянному вранью? Скорее, второе.

Придирчивый осмотр нашего отопительного хозяйства показал, что за время моих дурацких злоключений Грация потрудилась на славу. Всё, самое ценное, запрятали в укромные уголки; бесчисленное ремонтницкое барахло тщательно протерли и отряхнули, чем привели в пристойный для барахла вид; пол подмели по меньшей мере дважды – жестким и мягким вениками; нашу операторскую буквально вылизали до блеска. Титу Гнутию Балбусу практически не к чему было придраться!

3

Тут я ошибся.

Первое, что сделало появившееся вскоре у входа толстое, надменное существо мужского пола, облаченное в тяжелый кожаный плащ до пят цвета сырого тумана, – это нагнулось (сколь получилось, конечно), длинно мазнуло пальцем в перчатке по какой-то трубе, всмотрелось во взятую для визуального анализа пробу и драматически воскликнуло:

– Да мы, кажется, обнаружили пыль!

После небольшой паузы я медленно повторил его наклон, но в другом направлении: к нижней широкой окантовке балбусового плаща. Провел по ней рукою, поднес ладонь поближе к глазам и с огорчением подтвердил:

– Она самая.

От подобной неслыханной дерзости господин Гнутий порядком оторопел и остался стоять с поднятой к багровому носу дланью, вдобавок заслонив своей серой тушей почти весь дверной проем. Толпившиеся за ним подчиненные не осмелились потревожить внезапный ступор своего начальства и лишь нестройно галдели за его окаменевшей спиной.

Мне пришлось взять инициативу на себя и любезным тоном предложить войти.

Балбус втянул губы, затем выпучил. Издал с их помощью громкое: «М-м-м-м-м-да-аа!» – ввиду натужного заикания мычащие согласные звуки намного превзошли по длительности гласное аканье. Сделал большой шаг вперед, резко остановился. Вперился в меня грозным взором трактирщика, подозревающего сильно пьющего клиента в неплатежеспособности. Поскольку негодный клиент почему-то не затрепетал от священного ужаса, в его сторону вытянули шею и шумно всосали ноздрями воздух. После чего зловеще прошипели:

– Мы чувствуем запах свежего перегара!

У меня на языке так и вертелись хорошие словечки для достойного ответа, но я промолчал. Как выяснилось, это тоже было ошибкой, ибо Тит немедленно перешел в наступление и за минуту вызаикал следующую фразу:

– М-м-молодой человек, я м-м-могу подать на вас ры-ры-ры… ра-ра-ра… Рр-рапорт!

– Ваше право, – вежливо согласился я, – но тогда извольте действовать строго по всей форме! Вызывайте подменного оператора, дежурный медицинский патруль и проводите официальное освидетельствование. Если оно не подтвердит наличие спирта в моей крови, то вам придется принести мне публичное извинение.

Несмотря на столь наглый блеф, я ничем не рисковал, ибо понимал, что Балбус не решится привести угрозу в исполнение. По причине, которую вкрадчиво озвучила неслышно подкравшаяся к нам Грациэлла:

– Господин Гнутий, а господин Гнутий… Позвольте заметить, что ваши люди едва держатся на ногах!

Тит уставился сначала на нее (оскорбленно), затем на своих пятерых мужчин – изучающе. Собственно говоря, изучать там было нечего: бравые «аварийные» молодцы все до единого находились в состоянии алкогольного опьянения средней степени тяжести. Привычном, как их промасленные комбинезоны.

– Ничего удивительного, – изрек наконец Балбус. – Мои люди устали! Они не рассиживают сутками на мягких диванах, как некоторые, а непрерывно двигаются! Приходят на помощь вот к таким, нерадивым, и в зной, и в холод! Климентий, сколько у нас сегодня было вызовов?

– И не сосчитаешь, начальничек, – старательно проговаривая каждый слог, ответил вислоусый опухший Климентий, моргая глазами, как заведенный. – Бригада прямо нарасхват! И на севере нужны, и на юге. И на востоке, и на западе…

Добросовестно перечислив основные стороны света, он попытался вспомнить дополнительные, не смог и заткнулся. Тит удовлетворенно покивал:

– Надеюсь, теперь в-в-вам всё понятно? Ну-с, ладно. С этим развязным юношей мы еще побеседуем при случае, а гры-гры-гры… Гр-ригорию Саблюнию на планерке непременно поставим на вид. Эй, парни! Живо проведите ры-ры-ры… рр-рыкогносцировку и займитесь делом! За старшего Парфений!

Пошатываясь и спотыкаясь, парни вяло разбрелись по весьма извилистым маршрутам. «Рекогносцировка по-гнутиевски» означала осмотр помещения на предмет выявления всего, что плохо лежит, с последующим незаметным утаскиванием. Судя по спокойному лицу Грации, на мало-мальски ценный улов ремонтным воришкам рассчитывать не приходилось.

Хотя, с другой стороны, очень даже возможно, что столь необходимый нам «блин» они спёрли из отопительного центра на улице Бутомия или на Юго-Западной – в итоге получается вполне логичный круговорот ворованных запчастей в городском хозяйстве. А украденное у нас поможет починить систему где-нибудь еще…

Балбус, потерявший ко мне интерес, принялся вовсю разглядывать наших дам, одна из которых весьма искусно строила из себя пай-девочку, а другая – пай-тетеньку. Снисходительно потрепав двумя пальцами Грациэллу по вспыхнувшей щечке, Тит переключил свое внимание на тихо стоявшую у фильтров Шурейру и поинтересовался, почему у той не обеспечено освещение солевого приямка.

Шушечка сразу же залопотала, запричитала, заныла… С не свойственной ей плаксивостью она принялась столь заунывно и нудно жаловаться на качество светильников в частности и на отсутствие их на складе вообще, что на нее замахали руками. Дождавшись тишины, двинулись было осматривать владения аппаратчицы, но в темноте одной ногой вляпались в мазутное пятно, другой запутались в проводах от агрегата для соединений-разъединений и поспешно вернулись на исходную позицию. К операторской.

– Почтеннейший Балбус, не желаете ли испить свежего чаю? – (просто невероятно, как быстро мученические интонации в голосе Шурейры изменились на медовые!). – В лаборантской всё давно готово. Там и светло, и тепло, и прибрано!

– Ну что же… Ночь впереди длинная, можно слегка и подкрепиться, – милостиво согласился Гнутий и обернулся к Грации: – Вот мой очень ценный плащ – обеспечьте ему тщательную просушку в вентилируемой комнате. С контролируемой температурой. «Плечики», надеюсь, у вас есть?

– И даже плечи! – игриво отозвалась девушка и неожиданно для меня кокетливо хихикнула. – Будет исполнено, не сомневайтесь!

– Надеюсь. Я начинаю менять свое мнение относительно вашей смены с отрицательного на нейтральное…

Дав мавританке увести подальше это земное воплощение Спеси, я поднял сжатые кулаки, выставил средние пальцы и выразительно покачал ими перед собой. За спиной смешливо фыркнули и спросили:

– Шушечке-то за что?

– За типично бабский подхалимаж, – недовольно буркнул я. – Кстати, в твоей власти превратить упомянутую нейтральность в полную восторженность – стоит лишь составить компанию Титу в поддернутом выше колен халатике.

– Если тебе так этого хочется, то я подумаю. Меня с детства учили поступаться личным ради общественного – значит, хорошая репутация нашей смены ценится выше моей, женской. Обязательно подумаю! В процессе вентилирования и контролирования. Ладно, я почапала за вешалочкой.

С плащом в охапку Грация засеменила к раздевалке.

Ругнувшись про себя и о себе, я вперевалку двинулся к центру зала. Там закурил и остановился, уперев руки в бока.

Тоскливо мне стало, хоть волком вой, хоть павлином вопи. Всё угнетало и раздражало: неровные, осыпающиеся стены, трубы в грязных потеках, выбитые шашки пола, дебильное гудение воздуходува, клочья паутины, свисающие с погнутого кожуха… Ежедневная и еженощная тупая бестолковщина как в производственных отношениях, так и в человеческих. Напрасно я предполагал, что моя житейская универсальность поможет без проблем и переживаний здесь отсидеться пару-тройку лет – едва полгода вытерпел. Да и то благодаря встрече с одной чудесной девушкой.

Сверху донеслись лающие звуки невнятной перебранки, короткое сипение остатков выпускаемого пара, какофония падающего с небольшой высоты инструментария. Классическая ремонтная пьеса для разнокалиберных ударных и оркестра гаечных ключей от «17» до «25». Соло на молотке в исполнении Климентия, не иначе…

Что-то все чаще и чаще стало приходить мне на ум желание, которое словесно обозначалось нелицеприятным выражением «надо рвать когти». Причем именно в блатной стилистической окрашенности. Особенно после вчерашних угрожающих, но маловразумительных событий.

Убивать меня не собирались – это понял бы даже глупый Локис, узнай он о вечернем происшествии. Убить можно проще и надежнее, не говоря уже о так называемых «несчастных случаях». И профессиональных мокрушников нанимать вовсе не обязательно, достаточно одного опытного охотника на лесную дичь. А таковой среди бандитов имелся.

Тогда что? Хотели припугнуть? Очень похоже. Но к чему при ненужных свидетелях?

Бред, полный бред. Если… если только Грациэлле изначально не отводилась роль активной зрительницы. Дабы потом она не удивлялась моему поспешному исчезновению из городка и не начала излишне суетиться.

И наконец самое непонятное. Бегство нападавших по направлению к территории Учреждения. Хотя пришли они со стороны городской черты.

Я достал новую папируссу и прикурил ее от первой.

И Тимоний, весьма кстати свалившийся с крыши, меня беспокоил. Грация озабочена самочувствием Кербоса, а я – чудесным явлением родосского философа местечковому народу. В качестве своеобразного крещенского подарка. Со здоровьем у него всё в порядке, с умом и воспитанностью тоже. Я, конечно, не полагал, что он станет откровенно клеиться к моей напарнице, но в осторожном, продуманном оказании ей отнюдь не философских знаков внимания почти не сомневался. Хотя бы в целях возможного поселения в ее домике на оставшуюся часть зимы. Эдаким нахлебником-защитником. Грациэлла, напуганная происшедшим у гаражей, вполне могла клюнуть.

Я ошибся в который уже раз. Как рассказала девушка, этот Тимоний вел себя исключительно пристойно и ночью, и утром. Больше того: его буквально пришлось упрашивать разделить с хозяйкой немудреный завтрак. Похмелиться он так же не клянчил и, проглотив кружку не любимого Грацией черного кофе вместе с полудюжиной хрустящих рогаликов, засобирался в дорогу на привычные поиски питейных припасов. После нескольких секунд мучительного раздумья его всё-таки сердобольно пригласили погостить до конца января и попросили пока не возвращаться в шалаш на гараже. В ответ тепло поблагодарили и заверили, что злоупотреблять гостеприимством не будут.

Но всё это, в общем, мелочи. По-настоящему крупная проблема заключалась в другом.

Когда-то я дал слово. Честное слово офицера. И твердо держал его, несмотря на реальные опасности, явившиеся следствием этого поступка. Но прошло время, и неожиданно выяснилось, что мои нравственные устои напрямую зависят от веры в справедливость некоего дела, с которым помимо желания связал меня Рок.

А так быть не должно. Истинный аристократ не меняет своих моральных привычек из-за возникновения новых жизненных обстоятельств. Например, если ему сосед с глазу на глаз передаёт на хранение драгоценное кольцо, а затем внезапно умирает, не оставив завещания, то украшение обязано возвратиться к родственникам покойного. А при отсутствии таковых – просто остаться лежать там, где положено. В ларце или в шкатулке. Или в обычном комоде под старыми тряпками. Его нельзя использовать для личной выгоды ни при каких условиях.

А если воображаемое колечко было соседушкой похищено? А его бывший владелец – сам отъявленный грабитель? Который по совместительству служит префектом римской полиции?

Ужасно, знаете ли, тянет надеть на палец. А то и заложить в ломбард. При случае. «Где Рим, а где мы?», как сказал бы всё тот же Локисидис…

Многочисленные пятки и ступни буйно и невпопад загрохотали по рахитичной железной лесенке – создавалось впечатление, что сверху спускается обутая в подкованные сапожищи гигантская нетрезвая сороконожка. Привлеченная шумом, из-за энергощита выглянула Грациэлла.

– Принимайте работку! – крикнул тощий, остроносый этруск Парфений, тщетно стараясь в меня попасть своими косыми от природы и от самогона гляделками. – Можно разжигаться!

– Как вы быстро управились, – недоверчиво протянул я. – Меньше чем за четверть часа и разобрали задвижку, и отблинили, и собрали?

– Мы подобной хреновней не страдаем, этим ваши раздолбаи нехай завтра занимаются, – цветисто объяснил ремонтник и наконец встретился на секунду со мной взглядом. – Сами запороли арматурину, так пущай сами и чинят! «Блинок» поставлен на поворотном участке парового трубопровода. Там разболтать крепление было легко. И заболтить несложно.

– Вот оно как! Ну, тогда спасибо.

– «Спасибом», браток, сыт не будешь! И в карман его не положишь. Нам сейчас в Цыцы ехать – в ихней генераторской, что за психушкой, движок загремел – так не одолжишь ли подлиннее сальник? А то мы по всем углам искали-искали да не нашли…

Нет, что за народ в нашей Империи! Чудилы без перьев и только. Спереть, мол, у вас не удалось – может, сами отдадите?

– По такому вопросу обратитесь к руководящей в смене, – я солидно кашлянул и указал на Грацию. – Как она скажет, так и будет.

Парфений воровато оглянулся, затем сноровисто подгреб ко мне вплотную и, дохнув в ухо сногсшибательной смесью запашков недавно употребленной зубровки и собственных гнилых зубов, зашептал:

– Эта вреднючая девка ни в жисть не даст! Я имею ввиду из заначки. Жадна, словно жидовка, а не ромейка! Год назад мы здесь свищ один затыкали… ну и присмотрели за верстаком бесхозный обратный клапан. Двое наших орлов, Грыммий и Грызий, стали с этой стервозой заигрывать и по-всякому отвлекать, а третий орел, то есть я, поволок находочку к выходу. И что ты думаешь – углядела! Несмотря на то, что соколы наши ее усердно обжимали!

– Орлы…

– Ага, они самые. Так вот, стерва завизжала, отпихнула, укусила, вырвалась, подскочила, вцепилась! Как будто клапан сама родила. Пришлось спешно уматывать несолоно хлебавши, ибо на шум еще две сучки припожаловали и тоже разблажились хуже некуда. Одна из них как раз нашенского королюгу сейчас наверху ублажает…

Второй была сводная сестра Шурейры беглая Полиния, понял я. Да, эта боевая троица могла успешно противостоять и не такой дохлой бригаде.

Очевидно, Парфений остро нуждался в сальнике, так как поспешно добавил:

– А мы тебя за то подогреем малость! Ахею Харонию Пию, наладчику нашему, родня жены из Колхиды целый бурдюк «жипитаури» привезла, так еще осталось не меньше трети. Вот закусить проблема!

Это как всегда. Но ведь и мы не без запасов.

– Увы, Грациэлла мне тоже не даст, – сокрушенно поведал я. – Из заначки, разумеется… Да не печалься, выручу! Пошли.

К полуночи ветер на дне нашего оврага заметно ослабел и лишь изредка взметал вверх вращающиеся облачка снежной пыли, которые быстро таяли на наших разгоряченных лицах. Обогнув здание с северного торца, мы оказались возле темной ремонтницкой. Подав знак обождать, я встал на выступ цоколя и, держась за стену одной рукой, другой вытянул из разбитой форточки намокшую подушку. И лишь затем сообразил, что лучше было вдавить внутрь.

Помедлив, я кинул ее широко зевавшему Парфению. Он суетливо схватил, ощупал и разочарованно констатировал:

– Не то.

И уронил подушку в сугроб.

– Подними! И подойди ближе! – прошипел я.

После чего оперся ладонями об оконную раму, откинулся назад до отказа, примерился и рывком забросил обе ноги в прямоугольное отверстие. Осторожно продвинул тело, стараясь не зацепиться одеждой, прогнулся и мягко спрыгнул на пол.

Зажег тусклый светильник, осмотрелся. Так, за собой ребятки не убрали – значит, назавтра и не обеспокоятся. Не до того будет.

Навесной замочек шкафчика Гаммия я вскрыл без проблем кухонным ножом. Сгреб со дна тряпье и увидел три или четыре толстых сальника. В свежей смазке и уложенных кольцами.

Я аккуратно вытянул один из них и завернул в обрывок газеты. Плотно прикрыл дверцы, вставил в отверстия дужку замка и резко на нее нажал. Услышав характерный щелчок, довольно улыбнулся.

Если Филиппий и вспомнит, сколько там лежало, то наверняка подумает на кого-то из своих. Я вне подозрений. Вот уж, действительно: сначала ты работаешь на репутацию, потом она на тебя…

Подобное же рассуждение пришло мне на ум и тогда, когда я доставал из морозильного ларя сычиевскую ветчину и сало. Впрочем, отрезано мною было всего четыре ломтика среднего размера.

Осталось рассовать подобранные со стола остатки хлеба и обрезки сыра по карманам и за пазуху, потушить огонек и выйти точно так же, как и вошел. Это получилось не в пример проще: подоконник оказался отличной стартовой площадкой.

Подушку я обнаружил висящей на оконной рукояти, а самого Парфения – на корточках возле солевого бункера: он с вожделением смотрел, как румяный, жизнерадостный Ахей Хароний расставляет на отсыревшей фанерке фиалы с битыми краями. Сморщенный кожаный бурдюк болтался у Пия за спиной на двух лямках.

Надежно прикрыв форточку, я приблизился к ним и, осмотревшись, присел на пирамидку из трех силикатных кирпичей. Передал добычу и удостоился свойского похлопывания по плечу:

– Благодарствуем, друже, благодарствуем! А теперь по обычаю деталь непременно обмыть надо – иначе, сволочь такая, нипочем не приработается! Вот тебе наполненная до краев посуда, а вот луковица. Закусь скудная, но острая. То, что доктор Питий Виний Пьяний прописал!

Переглянувшись, аварийщики довольно заржали. Я усмехнулся и вывалил перед ними большую часть своих припасов – ржание плавно перешло в плотоядное гудение.

Колхидский ячменный первач оказался превосходным. Не было сомнений, что готовили его для себя, а не на продажу. Достаточно крепкий, но пьется глотками. И запивать не тянет, а это – первейший показатель качества.

По мозгам мне накатило славно, ребятам тоже. И вдобавок пробрало! Закурив, мы все трое слегка поплыли, но, вроде бы, по фарватеру.

Высмолив половину дешевой папируссы, Парфений внезапно оживился и, ухватив меня за карман, горячо продолжил разговор, начало которого я не слышал:

– А что в этой Цыцы щас творится, так ты, зема, и не поверишь. Сплошным потоком прут «косяки»! Никому в ромейские вооруженные силы идти нынче не хочется, вот и отлынивает каждый, как может. Но там лекари серьезные сидят, их на мякине не проведешь. И потом разнарядки пошли – просто жуть. Гребут одной лопатой всех: и близоглазых, и косозубых, и с плоскостопием, и с криворылием. Хронический алкоголик? Годен в стройкогорты. После третьего сотрясения мозга заикаешься и головой дергаешь в конвульсии? Сгодишься десанту для психической атаки – врагов пугать. Астма, говоришь, и дважды на дню задыхаешься? В легион химзащиты, там это дело обычное. Кем, кем себя считаешь? Ромулом, Ремом, а заодно и Титом Тацием в одном лице?! Сложный случай, с этим только во внутренних войсках разберутся. И хорошо разберутся, определят тебя еще в карантине…

– А самая надежная, хоть и неприятная отмазка разве не действует? – с любопытством спросил я. – В мое время с симуляцией недержания мочи ничего не могли поделать.

– О! Тут кой-чего и я порассказать могу! – возбужденно тряся щеками цвета с пылу с жару, заговорил Хароний и заговорщицки снизил тон. – Называть родовое имя, конечно, не буду, родителям и без того не сладко, к чему лишние сплетни… В общем, один паренек закосил как раз по твоему рецепту. Его тотчас в спецклинику, на обследование. Льешь под себя, говорят? Ладно, понаблюдаем. Наутро входит к нему в палату – одноместную, заметьте, – мордоворот в синем халате, вытаскивает подмоченное из-под мальчонки и начинает его охаживать вонючей простыней по ряшке. Не спеша, со вкусом, обстоятельно. Минуты три. Затем является комиссия, то есть уже четыре таких же бугая. Встают возле койки: двое справа, двое слева. Как, не вылечился, спрашивают? Пацан от шока еще в себя не пришел, линию поведения, само собой, выработать не успел, лишь башкой бессмысленно мотает. Ах, бедняга, говорят ему, тогда будем тебя врачевать по всем правилам современной медицинской науки. Начнем с простых уколов для мускульного расслабления, а потом и к более серьезным процедурам перейдем. Ну и начали, ну и перешли. Тут и полный остолоп после первых же сеансов «терапии» почуял бы неладное и врубил бы обратный ход: хватит, мол, господа эскулапы, на поправку пошло… Так нет же, окончательно сбитый с толку парнишка решил идти до конца!

– Который, как водится, подкрался незаметно? – хохотнул Парфений и расплескал еще по половинке. Его приятель в ответ ржанул так, что призывно отозвались обе кобылы, запряженные в стоявший поодаль ремонтницкий возок повышенной проходимости.

– Правильно сечешь! Выписали беднягу через месяц с подтвержденным диагнозом: натурально недержание в запущенной форме, ничего не попишешь. Оно самое и оказалось – как говорится, за что боролся, на то и напоролся. А кроме того, то ли аппетит у бывшего призывника неожиданно улучшился, то ли гормоны какие взыграли, но вот полнеть он стал и по дням, и по часам, и по минутам. Кушает и спит, спит и кушает… Короче говоря, после этого эпизода желающих отмазаться по статьям столь радикальных заболеваний, как корова языком слизнула!

После второй дозы по моим ногам разлилось блаженное внутреннее тепло и легкая, приятная слабость, а вот голова заметно потяжелела. Как следует ей тряхнув, я с беспокойством заметил, что хлипкий навес из ивовых прутьев над нами плавно поехал куда-то вправо, вправо, вправо… После энергичного перемаргивания он вернулся на свое место, подрожал немножко и успокоился. Я тоже, а зря: вскоре началось его неуклонное вращение по обеим часовым стрелкам одновременно.

Это был верный знак, что о курении на ближайший час нужно забыть.

Я швырнул окурок в бункер, в котором глухо клокотала горячая вода, окутанная клочьями влажного пара, всунул ладони под мышки и, равномерно покачиваясь, заметил:

– Наше общество медленно, но верно движется ко всеобщему и полному беспределу. А знаете, что самое скверное? Не знаете… Так вот, хуже всего радостная готовность средних начальничков и мелких холуйчиков увеличивать в геометрической прогрессии карательные распоряжения, исходящие от самых высоких чинов. Оттуда, – я указал виском в направлении Рима. – А иногда и просто туманные намеки. У нас ведь «улучшения» и «репрессии» – слова-синонимы! Ну, о том, что творилось раньше, сами знаете-помните. Городские, поселковые и деревенские власти прямо-таки соревновались между собой, кто больше выловит врагов Империи и Цезаря. Хотя сверху наказывали всего-навсего усилить бдительность. А не вздергивать без суда и следствия несчастного обывателя, невзначай наступившего на старый газетный пергамент с пожелтевшим августейшим портретом…

Вообще-то, мне хотелось сказать немного не об этом, а об отсутствии в стране подлинной свободы и права выбора, вследствие чего простой люд сплошь и рядом отчебучивает в жизни глупость за глупостью, за что и огребает по полной мере. Я не был уверен в понимании со стороны моих собурдючников.

Однако они поняли, хотя и весьма своеобразно. Обменявшись взглядом с дружком, Ахей Пий весело поинтересовался:

– Сам-то, зема, поди, тоже в армии не служил? Как, на чужую лапу пришлось давать или собственная больная выручила? Вижу, что прихрамываешь!

Я страшно возмутился. Вытащил правую руку из левой подмышки и гордо рванул на груди халат. Обнажить плечо это почему-то не помогло, и пришлось менее торжественно засучивать рукав.

Орлиный стервятник, гордо парящий над Тибром, произвел впечатление. Фиалы на фанере сдвинулись, и в них полилось.

– За доблестного ветерана!

Я не возражал.

Постояв полминутки с выпученными глазами, Парфений рискнул сделать вдох, отчего странным образом прослезился. Харонию с его комплекцией всё было по хрену, однако и он выдохнул:

– Занюха-то маловато будет… Не мешало бы и заесть!

– Просто необходимо, – промычал его коллега и вытер слезы. – Но нечем.

Их взгляды с надеждой скрестились на мне – не разочарую ли? Хм…

– Плох тот легионер, кто не имеет съестной заначки! – нравоучительно произнес я и выволок из внутреннего кармашка порядком нагретую постную ветчину. – Как раз по ломтю на брата!

«Братья» смололи бекон в один присест. Не хуже мельниц.

– Куда это запропастились мой старший сотрудник и мой наладчик? – вдруг капризно прокричали откуда-то из внешнего пространства. – В Цы-цы-цы-цы нас уже заждались!

Было занятно видеть, как буквально за несколько секунд Парфений и Хароний мастерски трансформировали свои пьяненькие физиономии в замученные непосильным трудом лица. Фиалы исчезли в складках одежды, вконец отощавший бурдюк плюхнулся в невесть откуда возникший чистенький дерюжный мешок. Не попрощавшись (я для них больше не существовал), бравые аварийщики дружно и вполне твердо потопали на звуки знакомого, властного голоса.

Я подумал и тяжело тронулся вслед за ними. Идти в отопительный центр кружным путем мне казалось унизительным, стоять и тупо дожидаться отъезда бригады – тем более.

Возок располагался на некоем подобии дороги, которую всяко-разный народ протоптал за последние три месяца вдоль внешней трубы паропровода. Гнутий Балбус дожидался нас, сидя на персональном сиденье у круглого окошка с поднятым вверх стеклом. Вопрос: «Где отсутствовали?» прозвучал уже более благодушно.

– Крышку солевого бункере укрепляли! – не моргнув глазом, бодро отрапортовал Парфений. – По настоятельной просьбе господина оператора! Озабоченного возможными падениями в яму случайно-посторонне-забредших!

– Я так и думал, что без недостатков люди Григория Саблюния работать не в состоянии, – печально поведали из окна-иллюминатора. – Досадно, но завтра придется ды-ды-ды… доложить!

Какими деликатесами козла ни корми, подумалось мне, а без капусты ему всё одно не житье.

Дождавшись, покуда Хароний не доберется до своего места, Балбус важно поманил меня пальцем в лайковой перчатке. Я подчинился, стараясь держаться наветренной стороны.

– Вы, конечно, понимаете, молодой человек, что лишь непредвиденные обстоятельства помешали мне присутствовать при выходе системы на ры-ры-ры… р-режим и проверить вашу квалификацию? Очень хорошо. Надеюсь, тщательное устранение нами всех неполадок наглядно продемонстрировало, что такое ды-ды-ды… добросовестная, умелая работа? Оч-ч-ч-хрошо. Приступайте к несению службы. И не забывайте, что я в любой момент могу позвонить из психиатрической лечебницы и задать ряд контрольных вопросов! Тры-ры-ры… тр-рогай!

Возница взмахнул кнутом, лошади рванулись и понеслись к лесополосе.

4

Я поплёлся в тепло.

Вошел, сразу окунувшись в привычный шум. Прислонился к стенке. Достал папирусску, как следует размял ее. Поднес ко рту, подержал и убрал обратно в сплющенную пачку.

И не стыдно вам, достопочтенный Корнелий? Пока вы бездельничали и усердно травили собственную беззащитную печень, хрупкая девушка в одиночку разожгла Установку. И ведь не в первый раз!

«Не в первый»? Так… что я имел ввиду?

Наверное, ее нежелание беспокоить меня и напоминать про обязанности. На которые я, кажется, давно и уверенно положил.

Впрочем, почему давно? Дата известна точно: с двенадцатого ноября.

– Леонти-иск! Пора пускать ПНУ!

Ни обиды в голосе, ни раздражения – обычная деловитость. Интересно, как бы она себя повела, если б знала про Марпессу?

Ускоренным нетвердым шагом я добрел до нагнетательного устройства и заученно надорвал задвижку. Затем выглянул в проход между отопительными установками и увидел вдали Грациэллу, склонившуюся в ожидании над вентилем питательной линии. В свою очередь, заметив меня, она нетерпеливо взмахнула рукой.

Подойдя к энергощиту, я всмотрелся, нашел нужный тумблер и повернул до отказа. Ожившая ПНУ гавкнула супербасом сенбернара, потом приглушила свой рык до бульдожьего. В полтора прыжка я вновь оказался у напорной задвижки и принялся методично ее раскручивать.

Вскоре прибежала Грация – сосредоточенная, невозмутимая. Не удостоив меня взглядом, она начала хлопотать по мелочам: регулировать охлаждение, прочищать стоки от набившейся смазки, простукивать трубки… Я молча стоял рядом, не зная, чем заняться. Так продолжалось до тех пор, пока сзади не послышался какой-то слишком уж покорный голос Шурейры:

– Леонтиск, Грациэлла… Подойдите сюда, пожалуйста.

Мы обернулись. Аппаратчица стояла, виновато опустив голову, возле своего солевого приямка. На сей раз почему-то прекрасно освещенного с трех сторон.

Я находился ближе к нему, поэтому и дошел первым. Машинально глянул вниз – и непроизвольно попятился.

Удивленная напарница ускорила шаг.

В отличии от меня Грация с ее темпераментом не только не отшатнулась, а, наоборот, перегнулась через низкое ограждение так сильно, что не на шутку рисковала свалиться. Испугавшись, я дернулся было к ней, но тут девушка выпрямилась, подскочила к мавританке, схватила ее за локти, затрясла и закричала:

– Шушечка! Ты же затопила солевые отсасыватели!!

Аппаратчица молчала. Мне тоже сказать было нечего.

Вернувшись к краю приямка, я встал на первую ступеньку проржавевшей железной лестницы. Еще три из них оставались сухими – остальные полностью скрылись под мутной, с ледяным крошевом, черной водой.

Три локтя до дна, никак не меньше.

– Опять забыла закрыть нижние краны! Ну в точности, как в прошлом году! – продолжала возмущаться Грация (ее раскрасневшееся лицо пошло пятнами). – Но отчего сразу-то не призналась? У Гнутия в возке наверняка имелся «гном»! И шланги к нему! Кинули бы в ямку и за милую душу откачали всё за несколько минут!

Шурейра угнетенно молчала. Я-то ее отлично понимал; думаю, Грациэлла тоже. Тогда мавританке не помогли бы ни подхалимаж, ни чай с бальзамом – такой шикарной возможности «власть употребить» Тит Балбус не упустил бы. И прощай премии: из фонда материального поощрения, квартальные, сезонные, месячные… Треть заработка на ветер, как минимум.

Объясняться завтра с Саблюнием Скучным также не сахар, но вывернуться шанс был. Хотя бы через элементарную взятку. А если умудриться сейчас снять движители и основательно просушить их – можно вообще никого не ставить в известность. Кроме Гаммия и его компании, разумеется. Но тут и простое «натуральное греческое» поможет.

– У тебя фильтры в запасе есть? – спросил я Шурейру. – Хорошо. По обеим ступеням очистки? Так. Когда предстоит делать следующую регенерацию? Почти через сутки? Так…

Грация с беспокойством поглядела на меня. Я не стал строить из себя одинокого героя-спасителя и коротко объяснил затею. К ней отнеслись, мягко говоря, без восторга.

– Ты хоть понимаешь, сколько нам придется возиться? – тихо спросила девушка. – До утра не вычерпаем!

– И не нужно. Нам бы только добраться до крепления отсасывателей. Ну и до кранов перепуска, естественно. Иначе вода будет продолжать поступать. Если установка не станет шалить, то часа за два управимся.

Грациэлла вздохнула. Упрямо повторила: «До утра-а…» и пошла за ведрами.

Расположились мы в такой последовательности: я у самой воды, держась одной рукой за поручень; двумя ступеньками выше горой возвышалась Шурейра, и наверху, у дренажного колодца, замерла в ожидании Грация. Перед тем, как начать, я бодро прокричал:

– «Дело близится к концу, синьор Карабас! Еще тридцать шесть тысяч семьсот двадцать два ведра – и золотой ключик ваш!»

И понеслось…

Наклон в поясе и в колене – черпаю. Выпрямляюсь, сую сосуд с водой мавританке. Она подхватывает его правой рукой, переводит в левую и передает Грациэлле. Та выплескивает черную жидкость в дренаж и возвращает ведро по цепочке. У меня уже готово новое – и весь цикл повторяется.

Работенка была и нудная, и тяжелая. Действовать приходилось споро, но без суетливой спешки, иначе среднее звено в лице Шурейры долго не сдюжило бы. Да и моя больная нога могла подать знаки протеста.

Она, само собой, и подала. Где-то через полчаса у меня заныло между коленом и щиколоткой – сперва так себе, а потом и о-го-го! Поворот на сто восемьдесят градусов проблему решил, но ненадолго, минут на десять. После чего нытье голени возобновилось, угрожая вот-вот обернуться нешуточной болью.

К счастью, и аппаратчице требовался кратковременный отдых, о чем недвусмысленно говорило ее тяжкое сопение при любом движении. Заметив сбои в работе живого конвейера, Грация объявила перекур.

Этой благотворительностью она не ограничилась. Оценив за короткий период в шесть затяжек наше плачевное состояние, девушка решительно поменялась местами сначала с Шурейрой, а затем, секундочку подумав, и со мной. И сразу взвинтила предельный темп.

Избавленные от изнурительных наклонов, я и Шушечка почти сумели ему соответствовать, но именно «почти». Грациэлла же действовала с какой-то холодной злостью, будто автомат с самостоятельным подзаводом. Челка вниз, челка вверх – острый, напряженный взгляд, устремленный мне в лицо; передача, прием – и снова челка вниз, челка вверх… Маленькие, крепкие мускулы быстро перекатывались под блестевшей от пота кожей ее обнаженных рук.

Долгое время казалось, что вкалываем мы впустую, принудительно выливая столько же, сколько вливалось в приямок самотеком из наружного бункера. Но потом мне вдруг померещился мелькнувший в колыхавшейся черноте кожух ближайшего к нам отсасывателя. Я неуверенно сообщил об этом Грации – она немедленно встала на колени и по плечо всунула руку в ледяную воду, пытаясь наугад нащупать злополучные краны. Повозившись там, девушка не без труда приняла первоначальную позу и с сожалением выдохнула:

– Немножечко не дотянулась… Поднажмем?

– Не знаю, кто как, а я уже на пределе, – пропыхтела мавританка, утирая лицо передником. – И тебе, душечка, с твоим здоровьем лихачить не стоит!

– Не беспокойся, сердечная мышца у меня в порядке, – хладнокровно ответила Грациэлла. – Опущение матки тоже не грозит… Итак, поехали!

Как назло, у меня закололо в боку, словно после продолжительного бега по пересеченной местности. Пришлось слегка согнуться, что, впрочем, работе особо не мешало.

Покуда вновь не началась проклятая ноголомка.

Стараясь ничем не выдавать свое затруднительное положение, я хватал и передавал, ловил и перебрасывал… Терпенья мне всегда было не занимать, но растренированность последних лет все же сказывалась.

И еще: я впервые в жизни ощущал чувствительное унижение от обыкновенного физического труда. Точнее, от его животной примитивности. А почему, и сам не понимал.

Наконец, когда я пару раз подряд вылил чуть ли не четверть содержимого ведра себе на ступню, Грация заметила неладное. Отреагировав деликатным: «Стоп-стоп, кажется, уже», она опять бухнулась на коленки и погрузилась в соленую жижу так глубоко, что намочила свой свесившийся набок «хвостик». Однако и желаемого добилась: грязная поверхность воды дважды подернулась футуристическими кругами в виде дробящихся овалов. Это означало, что оба крана надежно перекрыты.

Теперь мы могли особенно не спешить, а продолжать свое доморощенное осушительное мероприятие с чувством, с толком, с расстановкой. Правда, из эмоций у меня по-прежнему преобладало отвращение; смысла в нашей деятельности было не больше, чем в известной задачке о двух трубах и бассейне, ну а ноги я раскорячил не хуже скифской буквы «ижица». Увы, не в целях повышенной устойчивости, а для облегчения нежданно-негаданно возникших колющих болей в паху. Только этого мне и не доставало!

Полуфинал организованной мною производственной авантюры под названием «Спасение двумя великовозрастными идеалистами Шушкиных премиальных» настал в начале четвертого утра – именно тогда вода отступила на две ступеньки, давая мне возможность заняться снятием вращающихся частей отсасывателей. Теоретически я представлял, как это надо делать, но вот практика у меня была нулевая.

Выяснилось, что Грациэлла в теории демонтажа тоже кое-что понимала, ибо незамедлительно притащила мне из мастерской нужные ключи, отвертку и плоскогубцы. Вывалив весь этот металлолом прямо в одну из многочисленных лужиц, она как-то слишком уж бесстрастно произнесла:

– Не сомневаюсь, что ты справишься не хуже Шлеппия.

Отвернувшись, я тихонько хмыкнул, но ничего не ответил. Ее реплика имела бы законченный издевательский подтекст, если бы вместо Центавруса был упомянут Гаммий или Арбузий. А сравнение с безалаберным Сергием… Пожалуй, шансов напортачить у нас было пятьдесят на пятьдесят.

Потеряв ко мне интерес, Грация громко закричала, ни на кого не глядя:

– Шушечка! А ну, бегом в душ, и поживее там! Потом ополоснусь и я.

И удалилась деловой походкой за установки. В целях проверки работоспособности отопительной системы, не иначе.

Если стоявшую рядом мавританку и удивило поведение подруги, то она не подала виду, а послушно затопала по направлению к главной лестнице, оставив меня в одиночестве. Отнюдь не гордом.

Мне предстояло решиться на частичное погружение рук и ног в жидкую серо-буро-холодную грязь, целебных свойств у которой не наблюдалось и в помине, зато простудно-ревматических было хоть отбавляй. И если привычные ко всему ладони, запястья и локти еще как-то могли стерпеть адские условия предстоящей работы, то лезть босиком мне казалось немыслимым. А старые кожаные башмаки защищали только от ушибов и порезов.

Я вполголоса с чувством обругал сперва себя, потом зачем-то Грациэллу и напоследок непутевую аппаратчицу. Ее, как оказалось, напрасно, ибо она-то и не бросила меня на произвол судьбы. Спустившись в махровом купальном халате и с полотенцами через плечо со второго этажа по самой отдаленной лесенке, Шурейра чуть ли не на цыпочках подкралась ко мне и передала пару разношенных резиновых сапог воистину великанского размера. Затем с опаской огляделась по сторонам и извлекла из своего бокового кармана продолговатый сверток, который соблазнительно булькнул.

Я не заставил себя упрашивать: развернул бумажку, открутил пробку и надолго припал губами к горлышку алабастра с наполовину содранной винной этикеткой. Дешевый, крепчайший ром, омерзительный в иной обстановке, сейчас показался мне напитком Богов.

Вот лишь бы не сблевануть без закуски.

Напрасные страхи: у нашей пышной женщины нашлось, чем зажевать. Начинка слоеного пирога, состоявшая из ливера, пережаренного лука и мелко нарубленных вареных яиц, по кулинарному качеству оставляла желать много лучшего, но, главное, она имела место быть! В отличие от подобных же магазинных изделий.

Щедро положена. И в немалый тестовый объем.

Покуда я с жадностью уплетал мучное, мавританка одним мощным глотком прикончила остаток спиртного. Сочувственно вздохнула и ободряюще потерлась своим плечом о мое – я чуть было не сверзился от этой ласки в приямок (спас наполовину отломанный левый поручень ограждения, выдержавший мой вес). Неожиданный толчок развернул меня к Шурейре спиной, а когда я восстановил полусидячее равновесие, ее уже не было.

Я остался наедине с погаными сапожищами и постылым инструментом. Ничего не оставалось, как влезть в первые, подобрать кое-что из второго и переместиться на дно бункера неверным, шатающимся ходом. При каждом шаге Шушечкины ботфорты скрипели почище листового железа. Грибка от них не подхватить бы.

Ладно, только бы эта латаная-перелатанная резина не пропускала влагу. Так… стоим уже по голень.

Пока нормально.

…Говорили, что ученейший стоик Хрисипповой школы Диовар из Сиракуз, совершая по крайне сложному маршруту восхождение на Этну, сорвался в пропасть почти у самой вершины. (Потом местные проводники во всем винили бракованное страховочное крепление, но непосредственный свидетель происшедшего утверждал, что ученого ошеломил внезапный подземный рык придавленного горой чудовищного Тифоея). Диовар пролетел вниз свыше двух тысяч локтей, когда до него донесся жалостливый вопль стоявшей на одном из горных уступов какой-то туристки: «О, бессмертные Олимпийцы, каково сейчас этому несчастному!» – «Да пока нормально!» – крикнул в ответ философ.

Мне до подобного уровня стоицизма далеко, как до Селены, красавицы небесной. Кстати, а почему ее не видать? В такую поздне-раннюю пору суток? Ах да, мы же в помещении…

С непередаваемым отвращением я погрузил в водянистое месиво обе верхние конечности, но не рассчитал и был вынужден временно встать на четыре кости, две из которых дополняли здоровенный гаечный ключ и нечто клещеподобное. В целях надежной устойчивости. Но и тогда избежать легкого столкновения лбом с дважды изогнутой толстой трубой не получилось.

Поза, в коей я ненароком очутился, меня вполне устраивала; во всяком случае, менять ее не хотелось. Если же удастся улечься животом на корпуса отсасывателей, то можно немножко и подремать…

О, малодушный! И нерасчетливый. Ведь всего одно неловкое движение – и барахтаться тебе на мелководье!

Тщательно поворочав задом и убедившись, что ничего колющего за ним не обнаруживается, я рывком выпрямил позвоночник и опять слегка свиделся с трубою – правда, уже другой, и затылком. Откуда-то потянуло тошнотворной вонью. Я напряг все свое внимание и скоро выяснил, что кисти моих рук окрасились в цвет выдержанного дерьма.

Ежели аппаратчицы использовали солевую яму еще и в качестве отхожей, то могли хотя бы предупредить. Напрямую или намеком…

Заметив перед собой на стене растущую тень, я хотел было возмущенно озвучить свои законные претензии, но вовремя осекся, так как через секунду выяснилось, что плотская фактура принадлежала Грации. Не имеющей к низменному ни малейшего отношения. За исключением не понятной для меня тяги к циничным выражениям в присутствии молодых мужчин. По поводу и без оного.

Моя суровая напарница полностью удовлетворилась, лицезрев молодого мужчину в запачканном виде, а, значит, по уши занятого ответственной трудовой деятельностью, и не стала оглашать воздух всяческими нескромными возгласами. Доведя до моего сведения, что «всё-всё-всё функционирует превосходно», она двинулась… к моей душевой!

А ведь там Гаммий спрятал заветный стаканчик. Увы, не мне он достанется, а склочной девке. Сразу выхлебает, как только заметит.

Выругавшись, я снова окунулся в этот гребаный вязкий вонизм и постарался на ощупь отыскать и вывернуть восемь крупных болтов, служивших основой крепления движителей к станине.

Худо-бедно это удалось осуществить минуток за тридцать.

А вот дальше дела пошли хуже, хотя оставалось всего-навсего снять соединительные «пальцы» из грубой резины. Но кто-то из ремонтников закрепил их столь надежно жесткой проволокой, что та не реагировала ни на какие мои насильственные мускульные действия. Перекусить же ее было нечем.

Разумеется, не возбранялось с помощью ломика, гвоздодера и такой-то матери расковырять, раздолбать и раскурочить всю начинку, но после более-менее достойно перенесенных испытаний такая грубятина показалась мне унизительной.

А сдирать в кровь собственную кожу жалко.

То, что я совершенно интуитивно сделал дальше, доставило мне едва ли не самое большое удовлетворение в жизни. Я принялся мягко, чуть касаясь подушечками пальцев, трогать и раскачивать острые проволочные концы. Вначале это не приносило ничего, кроме весьма ощутимой боли, но в какой-то момент вредная колючка неожиданно легко поддалась моим слабеньким нажимам. Безо всяких усилий я ее раскрутил и вытащил из гнезд соединители. Они были целыми.

Точно так же я управился и со вторым комплектом.

Дерзкая и тревожная мысль пришла мне в голову. А вдруг некая Богиня всерьез мною заинтересовалась? И нужно лишь суметь распознать и правильно оценить ее знаки внимания?

«Мальчик, ты заигрался…»

Мир титанов давно уже принял меня как своего, хотя перед Грациэллой я скрывал это. Но сейчас я вновь ощутил незримое присутствие рядом кого-то из подлинных Бессмертных.

Здесь, в этом зловонном месте.

Я сидел на корточках посреди гнили, грязи и говна, сосредоточенно курил забычкованную папируссу, а вот смотрел на окружающий мир рассеянно. Но плотно пригнанные друг к другу влажные камни стен солевого бункера в принципе мало чем отличались от окровавленных бастионов легендарной Трои, а лежавшие соответственно на пятой и шестой ступеньках только что снятые мной движители по технологии не превосходили конструкцию знаменитого Коня, так неосторожно изобретенного хитромудрым Одиссеем.

Да, горько усмехнулся я, да. Откровенно пристрастное покровительство грозной Афины. Подлинная заинтересованность изысканнейшей Цирцеи. Настоящая и безнадежная любовь неукротимой Калипсо. И всё это по боку ради возвращения к заурядной семейной шлюшке Пенелопе!

Если вдуматься, то какая едкая насмешка над хваленой мужской породой и пресловутым изначальным превосходством сильного пола! Лидера на животном уровне и вечного догоняющего, если в кои-то веки проснется отважное желание пуститься в чувственный полет.

Я вот, кажется, отважился. И крыльями машу пока недурно. Отчего же тогда стыд-то испытываю? Не потому ли, что мой маршрут уже неоднократно был описан в мировой литературе? Художественной и не слишком? И всегда без утешительного финала?

Как следует поднатужившись, я ухватил в охапку ближайший из движителей и враскоряку перенес его наверх. Затем так же поступил и со вторым. Передохнул малость. Развинтил задние и передние крышки, при помощи молотка выбил роторы с подшипниками. Вылил воду из статоров и тщательно протер их. Разложил все это хозяйство на железных плитах перед дымососом, где температура поверхности достигала шестидесяти пяти градусов.

К обеду просохнут. В крайнем случае, часам к трем пополудни.

Заметно пошатываясь, я добрел до операторской и украдкой сбоку заглянул в окошко. Моего тусклого отражения в немытом стекле не заметили: Грация, свернувшись в калачик, посапывала в уголке дивана, большую часть которого занимала отчаянно зевавшая Шурейра. По ее трагическому виду было ясно, что она скорее свернет обе челюсти, чем поддастся чарам Морфея.

Не помешало бы под занавес обойти для порядка хотя бы первый этаж – по периметру, наискосок или зигзагом – но это уже попахивало самой натуральной шизой родом из поселка Цыцы. Я сделал «направо кругом» (так было удобнее), однако для точного попадания в коридорчик между энергощитом и каркасной стеной пришлось еще и малость полеветь. В пристойном для консерватора житейском смысле, без каких-либо подозрительных идеологий.

Так, а что теперь? В душ? Или сразу потным хрюкалом в подушку? Сколько там на наших астрономических… ого, без двадцати пять! Если отключимся сразу, то пару часиков хорошего отрубона нам будут обеспечены. Но вот вставать потом… Пытка третьей степени – хотя и без устрашения.

В мужской раздевалке меня ожидал приятнейший сюрпризец. Да, Грациэлла мылась у нас, но вожделенный гаммиевский стаканчик освеженная контрастным душем дева великодушно оставила мне, переместив оный с полочки для мыла на одежную полку в моем шкафу. Бутербродик с ветчинкой тоже оказался нетронутым, и вдобавок сверху к нему пришлепнули оплывший, но весьма внушительный ломоть сыра.

Хватать замызганными лапами, подносить к неумытому рылу и жевать, роняя крошки на всклокоченную и грязную бороденку, – так отвратно поступить высокорожденный Корнелий никак не мог. К тому же горячая влага, пахнущий хвоей густой пар и массаж при помощи жесткой мочалки должны были добавить бодрости. И помочь дотерпеть до утра, не смыкая очей воспаленных…

Рассуждение выглядело вполне логичным, и в жизнь я его претворил соответственно, но всё же ресурсы своей нервной системы явно переоценил. Истощенный организм так обрадовался и помоечке, и выпивочке, и закусочке, что отключился, едва были брошены в рот последние крошки…

Позиция третья: Леонтиск, чёрные фигурки

ПОЗИЦИЯ ТРЕТЬЯ (за четыре месяца до Трагедии)

Леонтиск, чёрные фигурки: на руинах ферзевого фланга

…Хуже того, что последовало через неопределенный хронологический промежуток, могло быть только похмелье. Когда меня разбудили (не помню, кто и во сколько), то выяснилось, что я практически трезвёхонек, но самостоятельно ориентироваться в пространственно-временном континууме не в состоянии. Я то и дело задремывал на ходу и нуждался в постоянной опеке. Ее осуществляла самоотверженная Грациэлла, на долю которой выпало и снимать показания, и сдавать смену, и следить, чтобы очумевший от адского недосыпа напарник где-нибудь не потерялся. А еще нужно было собрать вещи, протереть полы и, главное, покинуть здание незаметно! Не угодив на глаза даже моим вчерашним сотрапезникам. К чему лишние сплетни?

Шурейра нам помочь не могла: ей предстояло решать собственные нешуточные проблемы. Что она и делала, в темпе приводя в относительную негодность нижние краны перепуска, виновные в ночном наводнении, – теперь всё можно было свалить на обычную «усталость металла». Вот и пришлось бедной Грации вертеться пресловутой белкой в колесе. А ведь она и сама-то отдыхала чуть больше моего.

Хорошо помню: меня вывели через заднюю дверь, частыми толчками в спину заставили добрести до аккумуляторных баков и оставили там стоять. Кажется, какое-то время мое тело успешно справлялось с этой задачей, но в результате получился очередной провал в сознании, из которого я был извлечен всё той же Грациэллой. Ну а выбираться из узенького промежутка между двумя огромными задвижками, где меня обнаружили в полувисячем виде на теплой сливной трубе, пришлось самостоятельно…

А вот дальнейшее я вообще представлял себе мутно – именно это слово с наибольшей точностью соответствовало моим утренним отношениям с реальностью. Грация, осознав, что из оврага по скользким, неверным ступенькам ее напарнику подняться не суждено, решительно поволокла его окольными путями по слегка припорошенной колее, оставшейся от возка Балбуса. При ином самочувствии я, безусловно, поразился бы ее физической силе, которая не раз спасала меня от спотыканий и падений, но тут еще некстати разыгралась тяжелейшая головная боль на основе хронической гипотонии. Соло для ударных, пусть и без оркестра, исполнялось в моем затылке с ужасающей периодичностью – я морщился так, что для ошибочного диагноза «похмельный синдром» были все предпосылки. Выводы последовали быстро: под жалостливое бормотание: «Сейчас-сейчас, потерпи еще немножко… впереди нам обязательно попадется круглосуточно работающий киоск, и я куплю тебе пива…», мне внушали неизбежность скорого избавления от страданий. Увы, реально могла помочь лишь аптека, но ближайшая из них находилась либо в центре городка, либо в уже упоминавшемся одиозном поселке Цыцы. Не раз я натужно пытался сообразить, имеется ли у моей хозяйки хоть что-нибудь анальгиноподобное, но даже этот слабый мыслительный процесс стократ усиливал мои мучения.

Томительное ожидание на многолюдной остановке общественного транспорта… Безнадежная попытка Грациэллы втолкнуть меня в переполненный фургон номер «8»… Раздраженная, всеобщая ругань по поводу шестых номеров, идущих один за другим полупустыми, но в сторону рынка, куда большинству было не нужно… Нелестное высказывание на мой счет старой самнитки (то ли «торгаш недорезанный», то ли «алкаш вороватый»), когда Грация, державшая меня за руку, вдруг махнула ею, как своей собственной, частному извозчику… Его хамская манера громко напевать пошлейший хит тык-группы «Ню» из Галлии: «Бритые битые яйца на взлете» – перевод весьма приблизительный, но дословный звучит вообще непотребно… Наглая попытка недодать сдачу с новенькой банкноты в пятьдесят сестерциев, к сожалению, увенчавшаяся успехом из-за ослабленного внимания клиента… Мои мучительные поиски единственного домика в два этажа среди четырех десятков трехэтажных… Изумленное выражение лица почтенной матроны Надии, впервые увидевшей своего интеллигентного постояльца в подобном интроспектном состоянии… Затянувшиеся более чем на полчаса розыски болеутоляющего, которые в конце концов привели к находке в недрах серванта пары таблеток в надорванной облатке с остатками выцветшей надписи «…воспалительн…» (лечит или наоборот вызывает?) Отчаянное глотание обеих сразу с запоздалым осознанием, что просроченное лекарство может не помочь, а отравить… Запивание оставшейся на языке сильной горечи газированным, острым напитком, чем-то напоминавшим кумыс массагетов и называвшимся «чайный гриб» (этимология от «чай» или «чайна»? Понятия не имею…) Не слишком вразумительная попытка объяснить заинтересованной пани Надии, с чего это я такой смурной – правдивое сообщение об аварийной ситуации на работе не вызывает ни малейшего доверия, а вот абсолютно идиотский намек на некое предутреннее рандеву посреди заснеженного поля воспринимается с живейшим интересом, ибо моей вдовствующей домовладелице чуть за сорок, и она далеко не дурна… Отказ от предложения принять для поправки стопятидесятиграммовую рюмочку «натурального критского» под благовидным предлогом несовместимости спиртного и анальгетиков… Обреченное понимание очевидного факта: покуда я не высплюсь, меня все будут воспринимать как профессионального повесу-гуляку… Вихляющий, пошаговый перенос своего тела на второй этаж в оплаченные на полгода вперед апартаменты, состоящие из просторной прихожей с ванной и спальни-кабинета… Сбрасывание верхней одежды, нахождение на ощупь кровати, прицельное падение в нее наискосок – и долгожданное временное небытие…

…Обычно для полноценного отдыха мне вполне хватало трех часов – полдень я уже встречал на ногах и в отличной форме – но в этот кошмарный день лишь продолжительное треньканье дверного колокольчика ровно в половине второго заставило меня с трудом разодрать намертво слипшиеся веки. Окончательно прийти в себя удалось минут за двадцать, после чего следовало поторопиться: обед у фрау Надии подавали точно в два, а ужин соответственно в семь. На завтраки я не подписывался, ибо кофе по-фарсидски и двухслойные сэндвичи успевал приготовить самостоятельно с меньшими затратами времени.

На новом месте я платил за жилье, стол и уборку помещений почти вдвое дешевле, чем за прижизненную обитель Флоис; кроме того, там не было даже частичного пансиона. Хотя теперь экономить на чём-либо уже не имело смысла…

Я подошел к огромному, чуть ли не в две трети стены, южному окну, забранному снаружи ажурной решеткой цвета старой меди, и не без усилия развел в стороны тяжелые шторы из черной, светонепроницаемой ткани. В комнату сразу полились мягкие серебристые краски зимнего дня, оживившие нехитрую обстановку: полированный письменный стол очень хорошей работы на толстых, витых ножках, многофункциональный секретер красного дерева; самая обычная кровать, по старой привычке туго застеленная по-солдатски, и видавший виды зеркальный платяной шкаф, испещренный глубокими царапинами, словно затейливым узором. Мебель располагалась вдоль трех глухих стен за исключением стола, установленного недалеко от окна. В открытом положении правая штора естественным образом прятала за собой узкую дверь, которая вела на большой полукруглый балкон (другой точно такой же был устроен у столовой, находившейся прямо подо мной на первом этаже с очень высоким цоколем). Сбоку в балконном ограждении имелся проём, оканчивавшийся складной железной лесенкой – при надобности она легко поднималась к самой крыше с помощью прочного троса на вращающемся колесике. Таким образом, в моем распоряжении был отдельный, скрытый от посторонних глаз вход, которым я нередко пользовался.

Колокольчик вновь задергался, часто-часто ударяясь о лепестки медного резонатора, – последнее приглашение. Я внимательно проанализировал с помощью зеркала свой фас и профиль, и остался собою доволен. Конечно, кое-где наблюдалась нездоровая примятость, местами была заметна легкая припухлость, но общее впечатление тянуло на положительную оценку. Все извиняющие обстоятельства налицо: во-первых, после дневного сна, а во-вторых, при некоторой мигрени. Но просроченные таблетки, к счастью, подействовали, и затылок больше не ломило. Немного побаливало где-то у основания черепа, но не слишком отвлекающе – так, точечными укольчиками. Фиала крепкого кофе должна нейтрализовать остаточные симптомы пониженного давления окончательно.

У меня хватило сообразительности закрепить сбившиеся набок и не поддавшиеся усилиям гребня волосы черным кожаным ремешком и надеть такого же цвета верхнюю тунику. В этом весьма стильном виде я чинно сошел вниз.

Госпожа Надия в изысканном цветном греческом одеянии уже восседала за внушительным овальным столом в окружении полудюжины постояльцев. Две приезжие семьи в одинаковых пропорциях: отец, сын, дочь. Иудеи из откуда-то, и греки с чуть поближе. Мелкооптовые сезонные торговцы.

Суламифь и Береника одновременно оторвали свои хорошенькие мордашки от чаш с кикеоном и сдержанно мне улыбнулись, их родичи ограничились плебейскими кивками. Я ответил значительным взглядом (девочкам) и небрежным полупоклоном – мужчинам из славных родов Гольденвайзеров и Ставракосов. Папаши моей снисходительностью не прониклись, а вот их отпрыски Абрам и Гностос довольно приосанились.

Ладно, пусть хоть перспективная молодежь приобщается к культуре и традициям.

– Ах, господин Корнелий, как я рада видеть вас в добром здравии! – запричитала миссис Надия. – Надеюсь, ваш заслуженный отдых ничто не потревожило?

За почти трехмесячное проживание под одной крышей мне так и не удалось идентифицировать эту дамочку ни в национальном, ни в социальном аспекте. Дородная, кокетливая представительница редкого семейства человеко-кошачьих – коготки всегда убраны, но проверять их остроту и скорость выпускания я никому не посоветовал бы. Темно-русой окраски и классического домашнего воспитания.

– В таком уютном особняке да не выспаться? – воскликнул я и занял свое привычное место одесную от хозяйки. – Нереально! Немыслимо. Тут дневную тишину от вечерней не отличишь! День перейдет в ночь – и не заметишь…

– Полностью с вами согласна, Лео, – важно сказала пышноволосая высокая Береника. – Но вот стерильное ночное безмолвие порой невыносимо. Так действует мне на нервы, так действует!

– Очень заметно, – тихо молвила Суламифь, ее соседка по комнате – черненькая, как жучок, худенькая быстроглазая девушка. – Часами возишься в постели напротив, пока не задремлешь. И я с тобой за компанию.

– То-то и оно! У меня ослабленная иммунная система. Но разве здесь найдешь приличного лекаря с властным, гипнотическим взором!

Я подавил невольный вздох и сосредоточил на подносе с пирожками свой взгляд, не вполне отвечавший высказанным требованиям.

Хорошо замаскированный намек. И далеко не первый. Эта интересная, миловидная эллинка (хотя, если судить по рыжеватому оттенку ее волос и характерному имени с изначально заглавным согласным «Ф», перешедшим в «Б» из-за фонетической диссимиляции, – наверняка наполовину македонка) давно положила на меня свой зеленый глаз. Но и только. В точности, как Наталия Вертения. Двусмысленных, провокационных фраз сколько угодно, но ни единого подобного жеста.

И та, и другая классно умеют подать себя в любой обстановке. Не то, что бедняжка Грациэлла.

Если бы не особые обстоятельства, приведшие меня в эту тихую обитель, с пленительной Береникой я закрутил бы такой романчик, такой роман… Но, видно, не судьба.

Сыновья по своему обыкновению в застольной беседе участия не принимали, возможная причина тому – потрясающее жаркое из дичи, неизменная, главная составляющая всех обедов леди Надии. Причем птичка не обязательно была из благородно-охотничьих типа тетерева или вальдшнепа; даже самую заурядную бройлерную курочку тут умели приготовить так, что пресловутые пальчики приходилось облизывать очень долго. А сегодня на столе красовался гусь с кожицей, смазанной терпким брусничным вареньем…

У Аминадава Гольденвайзера кошерность второго блюда не вызывала ни малейших сомнений – хруст не смолкал ни на секунду, и огромные белые зубы главы еврейского семейства работали вовсю. Но в отличии от подобных эпизодов с участием нашего безродного Локисидиса, сейчас доминировала многовековая разница культур: седобородый иудей ел несколько жадно, но опрятно. Просто сказывался целеустремленный характер серьезного человека, не привыкшего что-либо делать вполовину.

Совершенно не похожий на коллегу по бизнесу, Лисий Ставракос кушал источавшую ароматный сок гусиную грудку вяло. Еще бы, мое появление и дочкина жалоба на избыток жизненной энергии прервали полезнейшую беседу двух умудренных коммерсантов о взятках. Кому, чем и как давать в этом городке.

Я покончил с крылышком, вытер губы салфеткой и, подумав, сказал:

– Не могу понять поведение менеджеров германских торговых фирм. Им и хочется к нам, и колется…

При этих словах представители мужской линии Гольденвайзеров понимающе переглянулись и удовлетворенно кивнули друг дружке. Родитель стряхнул с бородищи все налипшие крошки в ладонь, внимательно рассмотрел их и, деловито кинув в едва различимый среди густейшей волосни рот, погрозил корявым пальцем оживившемуся Ставракосу-старшему:

– Видите, уважаемый? Даже далекие от регулярных торгово-финансовых операций молодые люди удивляются странной рыночной политике, которую проводят… да что я говорю – насаждают! – тутошние управленческие структуры. Причем присутствующий здесь юноша, не будучи, естественно, до конца уверенным в нашей взаимной лояльности, высказал свое сомнение вполне конспиративно. С такой отменно функционирующей предусмотрительностью я мог бы его рекомендовать своему племяннику Меиру в одну из посреднических римских контор…

– Оставьте лирику! – капризно произнес задетый чем-то кудрявый, щеголеватый не по годам Лисий. – И можете говорить открытым текстом. В этой комнате стукачей нет.

– Ах, ах! Никакого чувства такта – вам работу в своей лавке я точно не предложил бы, – огорченный Аминадав долго качал седой головой. Заметив при ее отклонении влево, что на подносе остался последний пирожок, он сделал неуловимое движение рукой и цепко завладел им. Расковыряв тесто и добравшись до начинки, передал три или четыре изюминки доченьке, а с остальными поступил точно так же, как давеча с крошками. Мелкими, частыми движениями челюстей быстро смолол, проглотил и хмыкнул:

– Ежели вам так хочется скучной прозы – извольте, постараюсь кой-чего подбросить! Согласитесь, что для любого нормального пост-имперского общества надежное сотрудничество с ост-готскими и тем более с вест-готскими купеческими компаниями крайне выгодны уже только из-за одной долговременной перспективы. Но кто вам, господин Ставракос, сказал, что мы обитаем в нормальном мире? Особенно тут, на окраинах? Может, кто из ваших бесчисленных Богов шепнул по секрету? Или знакомый вельможа из Вечного Города прислал тайное подтверждение? Так вы хотя бы кивните, если, конечно, с вас не взяли подписку о молчании!

– Папочка, да нам чуть ли не каждый день официальные газеты напрямую твердят о том, что Всеобщее Изобилие и Эра Благоденствия уже на подходе! – звонко воскликнула Суламифь и простерла вперед свою смуглую руку. – Привстаньте на цыпочки, вытяните носы, пододвиньте к ним зрачки и непременно увидите! Я вот честно попыталась из принципа всё это проделать, но без толку. Наверное, у меня что-то со зрением…

– Дорогая моя, ты путаешь фальшивый жизненный оптимизм, который в нас безуспешно пытаются вдохнуть сановные мужи, и строгий государственный внутренний порядок, основанный на неукоснительном исполнении внешних законов! – отец отреагировал не менее эмоционально и тут же привел чрезвычайно выразительный пример: – Вот представь себе: ты поехала на пасхальные каникулы в Триполитанию… да, мы можем себе это позволить… и в Лептис-Магне, прельстившись твоей красотой, тебя изнасиловал сын начальника полиции. Что морщишься? Ну, хорошо, пусть сын главы столичного банка… Как и положено в истинно цивилизованной стране, негодяя хватают, невзирая на традиционное уважение к предкам и колоссальные связи последних, и предают строгому и неподкупному суду! А случись такое несчастье здесь? Ты бы ходила долгое время, опозоренная и неотомщенная, покуда я, устав искать законной справедливости, не обратился бы за помощью к таинственному Марку Гальванию. Или к еще более одиозному Даутбеку Эфесскому…

Покрасневшая до глубокой ямочки на тонкой шее, Сула сидела, наглухо закрыв лицо ладошками. Береника застыла с поднесенным к губам киликом сицилийского «каберне» и озадаченно смотрела на подругу, явно не понимая причины ее смущения.

Усердно жующим Абраму и Гностосу эти беседы были и до светильничка, и по барабану: рано поданный золотистый омлет, пышно взбитый со сливками и абрикосами, остывал катастрофически быстро. Мадам Надия заметила оплошность прислуги и пообещала сегодня же сделать ей выговор. Однако оказалось, что она уделяла внимание и нашим разговорам, так как весьма твердо сказала:

– Господин Марк Capito достойный человек. Я за это ручаюсь. И мне не хотелось бы в своем доме слышать о нем плохое.

– Помилуйте, хозяюшка! – огорченный Аминадав Гольденвайзер воздел кверху руки с потеками коричневого соуса между пальцев. – И в мыслях ничего подобного не было! Я всего лишь о том, что любой мирный предприниматель станет в тупик, когда в государстве, где он имеет свой небольшой деловой интерес, существуют две параллельные и равновеликие властные структуры. Образно говоря, дневная и ночная, хотя порой очень трудно разобраться, кто и при свете какого светила предпочитает работать… Кроме того, заметьте: в некоторых сферах деятельности они успешно (пускай и негласно) контачат; имеются закрытые вотчины, куда чужого управителя нипочем не пустят – и это ни у кого не вызывает неудовольствия. Но ведь найдутся и такие истинно заповедные территории, где ставленники Олимпа и Аида враждуют не на жизнь, а на смерть! И как можно, о достойнейший патриций Корнелий, сетовать на нерасторопность и осторожность германских бизнесменов, когда гораздо более талантливые и рисковые люди становятся в тупик, ибо одновременно прислуживать двум разным божественным системам и унизительно, и неэффективно!

– Опасно для здоровья тоже, – согласился я.

– А всё же приходится! – хохотнул Лисий и залпом опорожнил фиалу «натурального абиссинского». – Иначе один путь: к крестианам на паперть, милостыню просить! Кстати, там хорошо подают.

– Спасибо, меня об этом известили немножечко раньше, чем вас, – не без иронии заметил иудей.

– Нужно вернуться к изначальной сути вопроса Леонтиска – вы ее так и не прояснили, – заявила Береника и в очередной раз смочила свои розовые губки в алом «каберне». – Почему всё-таки администрация Квинта Самария сплошь и рядом отдает предпочтение всяким там неотесанным Гурамам и Гургенам, а не образованным Гансам и Генрихам?

– Я не хочу, чтобы в моем доме плохо отзывались о наместнике Самарии Старшем, – твердо сказала донна Надия. – Это выдающийся человек!

Однако ручаться за него, как за авторитета Гальвания, она не стала, подумал я, скрывая усмешку. Вот и исчерпывающее объяснение. Всему, что происходит в Империи.

Гольденвайзер и Ставракос тут же затеяли неординарную поначалу дискуссию о культуре подношений нужным городским чиновникам, но затем как-то само собой выяснилось, что означенные типы ориентируются исключительно в терминах «хапнуть», «урвать», «прикарманить» и совершенно не владеют такими общепринятыми во всем честном мире понятиями, как «оказать услугу», «проявить понимание» или «умело сочетать личные и общественные интересы». Ну а дальше пошла привычная конкретика: кому, как и чем…

Я поднялся из-за стола, благодарно поклонился синьоре Надии, пожелал всем ее постояльцам удачного дня и возвратился в свои покои.

Постоял с минутку у окна. Достал «Руины Карфагена», завернулся в грубый шерстяной сагум (застегиваться не слишком удобной пряжкой на правой стороне поленился) и вышел покурить на балкон.

Вида с него, можно сказать, не открывалось никакого, ибо сам дом был плотно окружен мохнатыми, стрельчатыми елями, в это время года сплошь облепленными мокрым снегом. Беспорядочно разбросанные тут и там соседние трехэтажки тоже находились в тесном плену у запорошенных деревьев, но невысоких фруктовых – в понимании их жильцов плодоносящие качества растений явно преобладали над эстетическими. Стоя у самой балконной ограды, я видел лишь конец тщательно протоптанной мною узенькой тропинки, а остальная ее часть терялась среди пышных, разлапистых стволов. Даже находясь внизу, возле аккуратных гаражей, где моя тропа и начиналась, трудно было поверить, что по ней возможно передвигаться иначе, чем на четвереньках, Однако если знать, какие ветви и куда осторожно отодвинуть…

Я невольно улыбнулся, вспомнив, как вел этим путем к себе Марпессу – по ее мнению прирожденной горожаночки, сквозь самую натуральную чащобу. То и дело слышалось испуганное: «Лео, сапожок провалился!» – «Сейчас». – «Ай, шубка зацепилась!» – «Сейчас…» – «Ой, шляпка, шляпка моя!» – «Сейчас!!» А случайная встреча с выпрыгнувшей из бурой хвои ручной белкой едва не закончилась настоящим обмороком для моей красавицы.

Но всё это происходило чуть позже, двенадцатого ноября, а месяцем ранее как раз именно она провожала меня к ханум Надии для заключения жилищного договора. И шествовали мы с противоположной стороны по ухоженному тротуару, выложенному узором из лилового декоративного кирпича. Тогда меня еще не вели под руку, но уже держались достаточно близко…

Как я и предполагал, женщины оказались давними подругами несмотря на почти пятнадцатилетнюю разницу в возрасте. Мне вновь довелось убедиться, что все добрые дела в нашем подлунном мире делаются строго по знакомству.

Вне всякого сомнения, пансионат был предназначен что называется «для своих» – владелица в деньгах особо не нуждалась, да и прибыль от жильцов шла не ахти какая. Но если столь выгодное размещение господ Гольденвайзеров и Ставракосов имело какие-то скрытые причины, то в моем случае главную роль играли дела сердечные…

Не нужно было иметь семи пядей во лбу, чтобы догадаться: Марпесса уже давно тяготилась связью с Децимом Туллием Мегаклом. «Многославным», так его… Но и понимание, что эта умная, независимая девушка долго оставаться одной все-таки не может, тоже не требовало диплома психолога.

Разве можно забыть тот фантастический вечер, когда мы впервые тайно здесь встретились! Марпесса полагала, что я привел ее ради торжественного ужина, чтобы с запозданием отблагодарить за посредничество. Когда она оказалась в комнатке наверху, и я заключил ее в объятия, то продлить легкий поцелуй мне не позволили. Естественную мужскую настойчивость восприняли крайне неодобрительно – проще говоря, меня оттолкнули. И тогда я бесцеремонно завалил девушку на постель.

О Боги мои, как же она отбивалась! Молча, но с неукротимым упорством. Словно девственная весталка, Христова невеста и фригидная старая дева в одном лице.

Не знаю, почему мне потребовались эти «страсти по Клодию». Какое-то потаенное чутье подсказывало, что разрыва отношений не произойдет.

А может быть, здесь присутствовало что-то извращенное? Я ведь никогда не получал от женщины настоящей пощечины. Фальшивой, впрочем, тоже.

Столь бурного проявления эмоций мне и на сей раз увидеть не довелось. Равно как и слезливой истерики. Марпесса (когда я ее отпустил) медленно села на кровати и некоторое время молчала, даже не пытаясь привести в порядок свои одежды. Затем девушка с усилием провела рукой по лицу, и я не увидел на нем ничего, кроме тоскливой усталости.

«Наверное, мне лучше уйти, – бесцветным голосом сказала она. – Если, конечно, у тебя не найдется объяснения этой инфантильной попытке изнасилования. Желания унизить меня, думаю, не было?»

«Ни малейшего, – тихо подтвердил я, стоя напротив со скрещенными на груди руками. – Да и первое твое предположение ошибочно. Просто я отношусь к тому типу мужчин, которые плохо владеют собой, если их крайняя плоть сама собой начинает вдруг неудержимо выпирать из-под нижней туники…»

«Очень неубедительное, затертое оправдание!»

«Это лишь вводная его часть. Для того, чтобы ознакомиться с базовой, изволь пересесть за вон тот типично канцелярский предмет».

Марпесса не шевельнулась, но в ее маслиновых глазах мелькнул огонек заинтригованности. Чуть выждав, я подошел к ней, присел на корточки и бережно расправил ее спутанные чудесные локоны. Потом мягко подхватил гетеру на руки и перенес к вычурному столу. Бережно усадил на краешек. И сдернул восьмигранную голубую салфетку, скрывавшую разложенные на льняной скатерти документы.

К ним сначала не прикоснулись, а продолжали настороженно изучать далеко не бесстрастное выражение моей физиономии. Я отчего-то занервничал и крупными шагами отошел к окну.

За спиной в течение минуты-другой царила полная тишина. Но вот сзади порывисто зашуршали листы пергамента, послышалось недоуменное: «Как это, как это?..» и наконец раздался удивленный вскрик:

«Лео! Не верю своим глазам! Ты всё-таки выкупил мой контракт?!»

Я стоял вполоборота к ней, поглядывал искоса и смущенно улыбался. Марпесса дважды порывалась еще о чем-то спросить (наверняка: «А на какие шиши?»), но сумела обуздать неуемное женское любопытство. Живо спрыгнув на пол, она очень деловито пододвинула обшитую кожей скамью, уселась на нее и, забыв обо всем на свете, погрузилась в дотошное изучение тугих свитков. Казалось, придирчиво проверяется каждая фраза, и любое многозначное слово подвергается сомнению. Видя, что девушка не успокоится, покуда не выявит, где тут прячется подвох, я сказал:

«Если твое недоверие и дальше останется столь высокого накала, то нам срочно следует посетить городскую нотариальную контору! Придется отстоять длинную очередь, но это пустяки. Зато получишь официальное подтверждение того, что у тебя в руках подлинники, а не сработанная наспех фальшивка».

Гетера прикусила нижнюю губку (точно так же, как тогда, в термах) и вдруг размашисто обмахнулась зажатыми в пальцах пятью листами бумаг, как веером. Сложила их вертикальной стопкой, ловко перетасовала и звучно припечатала ладонью к столешнице. Прищурилась почти до полной неразличимости своих черных зрачков и с деланным равнодушием осведомилась:

«Стало быть, я теперь принадлежу тебе? До Нового года… по крайней мере?»

На подобный предсказуемый выпад у меня был заготовлен эффектнейший ответ с гекзаметрической цитатой из Гомера, но невольная пауза перед тремя последними словами требовала как можно меньше вычурного красноречия. На пару предложений, не больше.

«Такое внимательное изучение текстов – и вот на тебе! Наверное, разнервничалась после неудачной попытки насилия над тобой? – (я принял нарочито виноватый вид). – В твоей колоде два юридических манускрипта – первый из них только приостанавливает ваше с Туллием деловое любовное соглашение. В нем указано, что господин Мегакл добровольно в одностороннем порядке прекращает свою интимную связь с гетерой по имени Марпесса и не имеет к ней ни личных, ни финансовых претензий. Если в пустой графе напротив ты ответишь традиционным: «Volenti non fit injuria»8 и распишешься, то документ немедленно вступит в силу. Просто обретаешь свободу и…»

Я не успел закончить фразу, как девушка проворно схватила стилус и стремительной мелкой вязью вывела предложенный текст. Интересно, что она оказалась левшой.

Выпорхнув на волю, моя птичка улетать уже не спешила, а внимательно ожидала продолжения. Но мне оставалось сказать немногое:

«Дальнейшее зависит от ваших намерений, о наяда! Можете всласть отдохнуть от слишком надменных и самодовольных мужчин, или же… Или провести следующие полгода еще с одним подобным типом. Надеюсь, я не слишком навязываюсь?»

Кажется, порозовевшая Марпесса была слегка разочарована столь прямолинейным предложением, в котором не прозвучало ни капли романтики, но разливаться беспечным соловьем я не мог – беспокойство одолевало. А причина крылась в моей социальной неопределенности и в ее женской порядочности.

Опасения оправдались. Сосредоточенно исследовав второй «манускрипт», гетера подняла на меня глаза и очень тихо сказала:

«Леонтиск, я не люблю задавать нескромные вопросы, но еще меньше мне нравится быть, говоря по-галльски, «femme fatale». Ты уже истратил на мой эфемерный образ весьма серьезные по твоим доходам деньги, а сейчас за обладание реальной плотью предлагаешь в полтора раза больше, чем выложил отнюдь не скупой Децим! Столько платили одной лишь «лягушечке» Фрине да и то, извини, охмуренные ею половозрелые юнцы из богатейших греческих семейств. Папиными тетрадрахмами. Меня на подобные роли не тянет».

«А вот меня даже очень! – холодно возразил я, показывая, что вполне владею собой. – "Роковым мужчиной", правда, покамест ни разу не был, но тем интереснее попробовать! Кроме того, меньшую сумму я счел бы оскорблением для себя. Да и для тебя тоже».

«Последнее я как-нибудь пережила бы. Послушай, Лео, мне отлично известно: ваш заносчивый пол по-настоящему ценит или то, что достается ему с большим трудом, или же престижные редкости. Наш прагматичный пол отменно научился этим пользоваться… Но случилось так, что ты мне нравишься – а симпатиям в нашей профессии дают выход крайне редко. Вернее, подобную роскошь мы не должны себе позволять. Открыто бросить вызов традициям я не могу – по городку сразу же пробежит слух, что неприступная гордячка наконец-таки втюрилась, и… и потом мне придется несладко. Позволь не уточнять, когда, как и почему, ладно? Поэтому давай сделаем так: формально я поставлю свою подпись, а на самом деле ты всего-навсего внесешь за меня подоходный налог с нового контракта. Это совсем немножко по сравнению с… Ну отчего ты отчаянно замотал своей красивой бородкой?»

«Оттого, что благотворительность хороша для бедных. Позволь вообще ничего не уточнять, а?»

Марпесса задумалась. Я понимал, что ей нужно хотя бы приблизительно осмыслить неожиданную ситуацию, и убедить себя в том, что она не является циничной куртизанкой, удачно окрутившей чрезмерно эмоционального кавалера. Пришлось прийти к ней на помощь с не слишком свежим замечанием:

«Корнелии никогда не бывают одинокими. В трудную минуту они всегда могут рассчитывать на поддержку своего клана!»

Сие откровение прозвучало не то чтобы совсем уж глупо, но на редкость напыщенно. Впрочем, в этом был резон: иногда необходимо выказывать свои слабости. Пускай и не вполне существующие.

Неподвижно глядя в окно, девушка думала о чем-то своем, поигрывая тонкой, заостренной палочкой для письма. Но вот ее взяли наперевес, решительно поднесли к пергаменту и со словами: «Надеюсь, ты знаешь, что делаешь», живо соорудили вторую размашистую подпись с затейливыми хвостиками и закорючками.

И сразу же расцвели своей неповторимой улыбкой: два ряда ровных, почти овальных хрусталинок между двух лепестков розы…

Да, ужин в тот день удался на славу. Правда, состоялся он после полуночи, когда мы уже едва дышали в объятиях друг друга…

2

– Лео-о-оо! Я здесь!

Я вздрогнул, хотя это было сказано всего лишь громким полушепотом. Марпесса, разрумянившаяся от прогулки по легкому морозцу, стояла прямо подо мной и махала снятой с руки вязаной варежкой. Ее длинные, волнистые волосы, как обычно, были распущены и полностью покрывали капюшон легкой дамской лацерны из мягкой кожи – короткой и широкой, в которой моя подруга выглядела совсем по-девчоночьи. Казалось, вот-вот разведет двумя пальчиками края плаща и начнет кружиться в ритме вальса…

– Мы же договорились пойти в казино! Забыл?

Эту идею она несмело высказала несколько дней назад – раньше предпочтение отдавалось долгим прогулкам по вечернему городку и посещениям одного недешевого кафе под названием «Ночной огонек», где гетеру хорошо знали. Даже, пожалуй, слишком хорошо: с нее за заказы не брали ни асса, всё записывали на счет. После третьего визита я не преминул поинтересоваться, а кем, собственно, сей внушительный счет оплачивается? «Заведением», – сообщили мне с предельным лаконизмом и больше не добавили ни словечка. Перед восьмым застольем, которое обещало продлиться до утра (подвалили какие-то друзья и знакомые), я отозвал возбужденную Марпессу в сторонку и категорически заявил, что за последние недели мой кошель сильно потяжелел от золотых и серебряных монет, и что мое намерение его облегчить столь же твердое, как и мраморный пол под нашими ногами.

Выспренний тон сделал бы честь самому родовитейшему аристократу Ойкумены, но желаемого результата не принес, хотя я был выслушан и терпеливо, и с наивозможнейшим почтением. Меня поставили в известность, что в таком случае раскошеливаться придется и гостям, поскольку они не захотят остаться в долгу – не так воспитаны. А посему будет лучше вновь воспользоваться любезностью хозяина данного заведения и закрыть вопрос. Впрочем, если фамильные денарии и впрямь грозят прорвать днище моего «лопатника» и посыпаться наружу, то этому горюшку можно помочь: в лавочке Гольденвайзеров выставлены изумительные женские браслеты работы ювелиров микенской культуры…

Я не собирался в очередной раз оставлять последнее слово за милой дамой и предупредил ее о намерении переговорить с таинственным щедрым хозяином сего кафетерия. «Пожалуйста, я слушаю», – тотчас ответили мне, приятно улыбнувшись.

Вообще-то, за подобную выходку следовало бы отшлепать, о чем я этой хитруше и сообщил. В ответ с непривычным жеманством захихикали и дали понять, что если в постели… Да ладошкой, да без замаха…

Поскольку ее игривость не вызвала у меня ни малейшего восторга, гетера посерьезнела и призналась, что всего-навсего имеет долю в доходах – четвертую часть. В принципе она может считаться совладелицей, но прав распоряжаться недвижимостью у нее нет. Зато никаких ограничений на гулянки, которые заведению даже выгодны, потому как искреннее и в то же время отнюдь не вызывающее веселье ее компаний привлекает клиентов, формируя небольшой, но постоянный контингент…

– Леонти-иск! Почему ты глядишь мимо меня и рассеянно улыбаешься?

Я опомнился, выщелкнул окурок и быстро сбежал по лесенке вниз. Поняв, что всё в порядке, мне тоже заулыбались и подставили губы для поцелуя. Когда через довольно продолжительное время я сумел от них оторваться, меня озабоченно спросили:

– Может быть, ты передумал?

Даже ее явная, глубокая привязанность ко мне не могла сладить со старыми привычками: девушка тяготилась без своего общественного круга и не прочь была его восстановить в полном объеме. А вот что планировалось после того, как наши посещения казино станут обыденными, я и представить себе не мог.

– Всё остается в силе, – поспешил успокоить я, – просто невзначай нахлынули приятные воспоминания, которые меня и отвлекли. С тобою связанные, так что не обижайся! А теперь давай поднимемся наверх. Ты немного согреешься, а я пока переоденусь.

– Нет возражений, принимается, согласна! Тем более, что предложенные тобой действия можно совместить!

Так оно и вышло. Едва я почти полностью разоблачился, как моя шалунья сразу же приняла позу, характерную для энергичного согревания женщины мужчиной. Не слишком пристойную для гостьи патриархального пансионата, но зато исключительно удобную, когда не хочется пользоваться кроватью…

…Через полчасика расписной возок, предусмотрительно заказанный гетерой заранее, уносил нас за город. Задорный скрип наста, плавные покачивания на поворотах, тишина и безлюдье заснеженных полей и сонных березовых рощ – всё это действовало умиротворяюще. Последнее слово несло в себе буквальный смысл: причинять неприятности не хотелось.

Никому. В принципе.

Тревожный симптом. Очень опасный в перспективе.

Сосредоточиться на вечном мне никак не удавалось, потому что радостная Марпесса непрерывно разговаривала вслух с собой, со мной и со всей Вселенной. Девушка была настолько озабочена своей предстоящей игрой в карты, что поначалу даже не подумала, чем там предстоит заниматься мне. И только когда мы прибыли на место, она спохватилась:

– Ой! Совсем забыла! Если из вестибюля свернуть направо по коридору, а затем еще разок направо, то окажешься в небольшом зале для игры в твои обожаемые шахматы. Пока я ввиду полной растренированности буду уверенно просаживать в «кинга» свои денежки, ты их можешь немножко подзаработать! Не волнуйся, там одни любители, игорный бизнес в интеллектуальные состязания не лезет. А вот процент с выигрыша заплатить всё же придется. Ма-аленький такой процентик…

– Кто бы сомневался!

Как выяснилось, монолитное здание казино располагалось неподалеку от роскошных терм, где я с Марпессой и познакомился. Серые, бугристые стены, словно покрытые гигантской «гусиной кожей», выглядели по-канцелярски уныло; среди стихийно росшего осинника они совершенно не бросались в глаза ни зимой, ни летом. В отличие от ярко-розового туфа единственной высотки в округе – пятиэтажной гостиницы. Во всяком случае, так гласила на вывеске курсивная надпись, похожая на крендельную. В это не слишком верилось, глядя на предполагаемую обитель для командировочных, построенную почему-то в глубоком овраге. Как и мой отопительный центр. Два вычурных технологических решения во вполне прагматичном городке.

Ладно, в моем случае можно сослаться на причуды военных, но чья болезненная фантазия повелела соорудить изначально мирное сооружение, грубо говоря, в яме?

Из нее на свет божий слепо глядели окна лишь трех верхних уровней – тонированные, непроницаемые, мрачные, – а обычные стекла нижних, напротив, были освещены изнутри разноцветными огнями.

Желая проверить внезапно мелькнувшую догадку, я обратился к Марпессе с невинным вопросом:

– И сколько стоит провести ночку в этой полуподземной ночлежке?

Гетера подозрительно посмотрела на меня, а затем совсем по-матерински всплеснула ручками:

– Тебе, бедняжке, негде переночевать? На работе сыро и холодно, а в пансионате молоденькие девушки покоя не дают? Как это прискорбно! Увы, в этом «Розовом Замке» тоже не получится. Постояльцы слишком шумные, а про обслугу и говорить не приходится…

Мое предположение полностью подтвердилось. Кроме того, я не мог не отдать должное умной политике некоего влиятельного чиновника из городской администрации. Действительно, к чему испытывать терпение консервативных, малоимущих горожан, обустраивая игорные заведения и бордели в городской черте, когда можно чуточку подальше? Кому надо, тот без труда доедет, а у остальных будет на порядок меньше поводов для пересудов.

Я вытянул шею и всмотрелся. Стенки ямы-цилиндра были забетонированы и тщательно отделаны декоративным малиновым родонитом, а круто спускавшаяся вниз каменная лестница со скругленными ступенями настолько походила на свой аналог возле моего родимого овражка, что мысль про общего архитектора совсем не показалась мне абсурдной.

В вестибюле казино, освободившись от верхней одежды, я первым делом спросил у Марпессы, где находится рулетка. Она брезгливо поморщилась и потыкала куда-то вверх пальчиком, предварительно отклонив его градусов на пятнадцать.

– Терпеть не могу азартных игрищ, в которых от тебя самой ничего не зависит, – пояснили мне. – «Ставок больше нет, господа, сидите, трепещите и молитесь…» И ведь сидят, трепещат, молятся! Я не отказалась бы поработать здесь в качестве крупье – исключительно из удовольствия понаблюдать за потными, взволнованными рожами всех этих обожателей лотерей, тридцатипроцентных банковских вкладов, бесплатных фуршетов и прочая. Ненавижу халявщиков! Их просто необходимо время от времени жестоко наказывать. Богатеньких – безвыигрышной «вертушкой», а бедненьких – разными «пирамидами»…

Мне крайне редко приходилось видеть мою любовь в подобном состоянии скрытой агрессии, и всякий раз это было зрелище! Скажем, ее принципиальная, упорная неприязнь к нищим любого рода, которым она никогда не подавала ни гроша. Особенно презирала бывших военных, причем не делала никакой разницы между увечными инвалидами на костылях и частично парализованными в убогих каталках. Все мои мягкие попытки убедить ее относиться к просящим подаяние ветеранам снисходительнее натыкались на безапелляционное возражение: «Мужчины так поступать не должны ни при каких обстоятельствах!»

«А если бы ты сама очутилась в подобном положении? – как-то спросил я гетеру. – Например, после транспортной катастрофы? Оставшись без помощи со стороны родственников и средств к…»

«Поставила бы все точки над "и", – немедленно перебили меня. – Я не настолько привязана к этому миру, чтобы существовать в нем в качестве неполноценной уродины. А ежедневную привычку хлопать глазами, шевелить губами и двигать уцелевшими частями тела как-нибудь преодолела бы».

Уверен, она не рисовалась. Сильный характер минус реальная жизненная цель гарантировали отсутствие малодушных колебаний при принятии ответственных решений.

Появление Марпессы в зале для игры в карты вызвало шумное оживление. Ее сразу же обступили, завертели, задергали расспросами. Мне было уделено чисто вторичное внимание как сопровождающему, которого еще не представили; впрочем, я и не претендовал на большее. Играть активную роль светского льва или иного аристократичного хищника вовсе не улыбалось по многим причинам.

Из визуальных впечатлений первенствовал цвет «green». Плотное зеленое сукно в едва заметных меловых разводах, казалось, было повсюду: на игорных столах, скрипучих конторках, ромбовидных окнах… Хотя шторы при ближайшем рассмотрении имели заметно выраженный коричневый оттенок, но из-за причудливой игры бликов предвечернего света и равномерного трепета пламени свечей, красовавшихся в коллекционных бронзовых подсвечниках, возникала устойчивая иллюзия лесной зелени – свежей, хвойной, мохнатой…

– Господин не желает ли выпить?

Я обернулся. Передо мной стояла хорошенькая служаночка, одетая снежинкой: короткая, пышная юбочка, как у балерины; в волосах кружевная наколка, усыпанная голубыми звездами. Подносик в ее руках был заставлен бокалами, до краев наполненными не известной мне жидкостью всё того же зеленейшего цвета. Оставлявшей впечатление чего-то искусственного и ядовитого.

– Десертный напиток? – на всякий случай, осведомился я. – Или всё-таки не без алкоголя? Какой-нибудь новомодный коктейль?

– Вы новенький! – воскликнула «снежинка» с той чисто детской радостью, когда ребенку представляется редкий случай что-то объяснить взрослому. – У нас здесь принято обносить гостей строго по цветовому графику, без индивидуального выбора. К сожалению, вы пропустили два замечательных аперитива: «розовое игристое» и «черный бальзам». А сейчас настал черед нежного галльского ликера – правда, его почему-то не все мужчины любят.

– «Бенедиктин»? – навскидку бросил я. Моему незнанию обрадовались еще больше, так как заулыбались уже во весь ярко накрашенный рот:

– Что вы! «Бенедиктин» желтенький! А это «шартрез», он не такой сладкий. И послабее будет. К нему никакой закусочки не предлагается: ни оливок, ни хрустящей картошки – ничегошеньки…

Я кивком поблагодарил за исчерпывающую питейную информацию и взял. После некоторого раздумья отведал – сивуха как сивуха, только подкрашенная. И подкрепленная авторитетом бургундских виноделов.

Боги мои, и отчего мы так обожаем врать по мелочам? Нет бы честно сказать: «Сварганили бражку под названием "Болотная тоска" сами, но по иноземной рецептуре – извините, коли не всякому окажется по нраву…» Вряд ли уж все поголовно стали бы носы воротить, фукать и фикать – не отрава же, в самом-то деле! А если вспомнить, что на дармовщинку, так вообще пойдет, как по маслу высшего провансальского качества.

Поднос у девочки-служаночки опустел очень быстро. К моему удивлению, не отказалась и Марпесса, хотя при таком утонченном вкусе ее должно было замутить от одного лишь запаха. Я счел это следствием вполне понятной рассеянности: старые знакомые, новые сплетни, предвкушение долгожданной игрульки…

Последняя не заставила себя долго ждать – необходимая четверка игроков составилась через считанные минуты после употребления вонючего «аперитива». Пару с моей красавицей сформировал носатый жгучий брюнет чистейших восточных кровей. Одеяние бедуина, надменность племенного шейха, взгляд одержимого кровной местью. Ничего европейского, за исключением слишком уж правильной ромейской речи.

Компания заняла дальний угловой стол, так что наблюдать за ними было не слишком удобно. Посмотрев из вежливости три тура (дважды брать «девочек» и не брать две последние – Марпесса отыграла удачно и вышла на «плюс 180»), я решил наведаться в комнату для игры в шахматы.

Снова пришлось удивиться, ибо моим глазам открылся самый натуральный зал, ничуть не меньше покинутого картёжного. Инвентарь выглядел на редкость добротно: только специальные столики и никаких обшарпанных любительских досок. Народу собралось относительно немного – при не слишком внимательном обзоре я углядел с десяток свободных мест. Атмосфера соответствовала уровню серьезного соревнования, когда неуместными кажутся даже редкие разговоры вполголоса. Впрочем, сейчас они были практически не заметны на фоне неумолкаемого щелканья кнопок сдвоенных песочных часов – блиц, блиц, блиц…

Контингент поражал своим возрастным разнообразием: от трясущихся пенсионеров времен «Истинной республики» (то есть до Суллы) и до прыщавых юнцов, которые о великом Луции Корнелии мало что слышали вследствие как своего позднего рождения, так и очередного переписывания римской истории хорошо оплачиваемыми доброхотами с профессорскими степенями. Юнцы выглядели развязными и крайне самоуверенными; они не переставляли, а перекидывали с клетки на клетку лаковые фигурки, небрежно цепляя их за манжеты головок своими длинными пальцами с подпиленными ногтями. Фигурки постукивали и вращательно кружились в скромных пределах черно-белых квадратиков, будто совершали некий танец; иногда становились косо, но никогда не падали.

– Как насчет партейки-другой, молодой человек? Ставочка небольшая, чисто символическая! Впрочем, на ваше усмотрение…

Предложение последовало от благообразного дедушки, чья щучья физиономия с дряблыми щечками в багровых склеротических прожилках застенчиво пряталась среди белейшей бородки и бакенбардов, выставляя на всеобщее обозрение лишь острый носик. Его хозяину минуту назад на моих глазах пришлось уплатить за два проигрыша подряд сто сестерциев точно такому же старому грибу, только лысому и бритому, что весьма усиливало сходство с упомянутым лесным растением. Очень довольный гриб немедленно устремился к буфету, алюминиевая стойка которого виднелась сквозь приоткрытую дверь в дальнем конце зала.

Я подумал и сел. Дедок тотчас сноровисто восстановил первоначальный порядок на шахматном столике и выжидательно уставился на меня маленькими, слезящимися глазками.

– По двести, – небрежно обронил я, поправляя строй белых пешек. – Как, осилите?

– Что ж… Пожалуй, можно-с, – согласились со мной после некоторого замешательства и, словно вспомнив самое существенное, внушительно вскинули дрожащий указательный перст:

– Только, чур, назад не ходим!

Мне стало смешно. С трудом сохраняя серьезное выражение лица, я мерно покивал:

– О чем разговор! Тронул – двигай, никаких перехаживаний.

– Вот и ладненько! Прошу вас, уважаемый.

«Королевский гамбит», с которого мы начали, отличался агрессивной расстановкой фигур, что предвещало острую борьбу. Я напал слоном на черного коня, тот отскочил вбок. Следующим моим ходом было выдвижение на атакующую позицию ферзя – его после недолгого раздумья контратаковали пешкой. Этот дилетантский выпад непоправимо ослабил прикрытие вражеского монарха, и теперь моя атака могла развиваться сама собой. После вынужденного отступления «королевы» с шахом, дедуле будет о чем поразмыслить в пределах регламентированных пяти минут…

Я взялся за ферзя и медленно перевел его на две горизонтали вниз. И сразу же сухонькая ладошка моего противника мягко приостановила часы.

– Извините, молодой человек, но вы, кажется, запамятовали? У нас был уговор: назад не ходим. Вам дозволяется пойти вправо-влево и вперед.

Я ошеломленно уставился на сочувственно покачивающего своими сединами дедушку, оба глаза которого были поразительно ясными и без следов какой бы то ни было влаги.

– Но ведь это противоречит общим правилам! – раздельно проговорил я, уже понимая, что безнадежно, по-пижонски влип. – Ваши слова были поняты мной совсем в другом смысле!

– Простите, милейший, но какой иной смысл мог скрываться за моей простой фразой? Я предложил игровой нюанс – необычный, допустим, – но ведь вы с энтузиазмом согласились, ничего не уточняя! О, какой у вас возмущенный вид! Я думаю, будет лучше пригласить судей. Они отлично разбираются в спорных ситуациях…

«Судьи» явились незамедлительно, едва сей старый хрыч властно прищелкнул пальцами – два перенакачанных амбала, явно предпочитавшие совершенно другие виды спорта. Мощные ручищи с двух сторон опустились на мои плечи, чем заставили их невольно согнуться.

– Во-первых, у нас тут голос повышать не принято, – гнусаво сообщил один из блюстителей шахматного порядка. – Во-вторых, я находился поблизости и слышал весь ваш разговор от начала и до конца. Вам придется продолжать игру на оговоренных условиях или…

– …или вообще не продолжать, – как можно спокойнее закончил я, изо всех сил стараясь сохранить лицо. Тут мне перечить не стали.

– Как хотите. Токмо сперва выплатите условленную сумму нашему почтенному завсегдатаю, – прогудел второй громила. – Отказ от борьбы автоматически означает поражение, не так ли? Не сь па?

– N'est pas, – устало подтвердил я, доставая кошель. Выложив четыре серебряные монеты, добавил: – У вас прекрасное галльское произношение…

Шахматный шулер живо смел деньги себе на колени, сочно почмокал губами – то ли сочувственно, то ли плотоядно – и выкатил на меня свои бесцветные глазные яблоки:

– Должен отметить, юноша, что сражались вы достойно, хотя и недолго. Не желаете ли продолжить? Уже по классическим канонам?

– Не желаю, – как можно благодушнее ответил я. – Достоинство, знаете ли, на исходе…

Дед сразу же потерял ко мне всякий интерес и стал похож на детский резиновый пузырь, из которого по недосмотру выпустили воздух. Я встал и, потеснив боком одного из мордоворотов, направился прямиком к буфетной.

Остограммиться после чувствительного поражения – самое милое дело.

Увы, невезение продолжало меня преследовать. То ли азорский ром попался некондиционный, то ли бутерброд с боспорской кефалью оказался пятой-шестой свежести, но мой кишечник после продолжительного энтеритного бурчания начал вдруг вырабатывать малопривлекательные ароматические газы в таком количестве, что ноги сами собой устремились в направлении «комнаты для мальчиков». Благо недалеко – по касательной и за уголок.

Едва я закрыл за собой обитую натуральной кожей дверь с изображением мужской фигурки, согнутой в спринтерском порыве, как окончательно убедился, что казино проектировалось и строилось не без дальнего прицела. Конечно, в кого именно целились, сразу сказать было трудно, поскольку, кроме немногочисленных германцев да редких деловитых личностей из Триполитании, иных особо ценных иностранных граждан на горизонте нашего городка не наблюдалось. Но для кого же еще у нас станут отделывать сортир мрамором и лакированными породами дерева? Оборудовать освежителями воздуха по выбору клиента? И – что совсем уж поразительно – обеспечат толстыми рулонами специфической бумаги?

Дабы удостовериться, что это не мираж, я дотронулся рукой до ее пупырчатой поверхности – мягко и ничем не напоминает наждак. Форменная фантастика.

А еще сиденье безукоризненно чистое, слив работает мощно и без веерных брызг…

Нет, как мало нужно человеку для того, чтобы его настроение кардинально улучшилось!

Полностью удовлетворенный, я вышел из кабинки навстречу длинному ряду блестящих умывальников, уже не сомневаясь, что обнаружу в углублениях розовое туалетное мыло, а не грязно-желтое хозяйственное, как у нас на работе. И обнаружил – овальное, гладкое, пахнущее земляникой. После чего ровные стопки одноразовых полотенцев на специальных полочках, пристроенных в качестве козырьков над чистейшими зеркалами, воспринимались уже вполне обыденно.

Сзади вдруг раздался отрывистый треск, который в данном месте мог ассоциироваться исключительно с хамским пинком по кабиночной дверце, нанесенным изнутри. Я брезгливо поморщился, но оборачиваться не стал, сосредоточившись на равномерном расчесывании собственной бородки.

В зеркале напротив мельком отразилось нечто лохматое, медведеобразное; зашлепали расхлябанные шаги, и две волосатые ручищи плюхнулись в соседнюю раковину. Первым моим желанием было демонстративно отодвинуться локтей эдак на пять, но затем природное любопытство пересилило понятное отвращение.

Я скосил глаза вправо.

С ума можно сойти! Локисидис собственной персоной. В таком виде, словно сутки валялся под забором, только что проснулся – и сразу в казино…

Меня он поначалу и не заметил – всё его внимание было нацелено на решение сложнейшего вопроса: какой из двух кранов (синий или красный) отвечает за пуск горячей воды? Мутноватый по обыкновению взгляд столь долго блуждал туда и обратно, что я не выдержал и брякнул:

– Зеленый…

– Да? А игде он?

Зря я влез со своим ехидством – Локисидис весьма обстоятельно принялся выискивать своими гляделками арматуру указанного цвета. Опасаясь, что его поискам не будет конца, я осторожно, чтобы не запачкаться, вытянул руку и одним пальцем несколько раз повернул нужный вентиль. Локис поначалу недоверчиво отпрянул, но, заметив поднимающийся парок, немедленно всунул подставленные ковшиком ладони под кипяточек. Пришлось его предостеречь:

– Если схлопочешь ожог – я на него пописать не смогу. Только что отлил.

– А мочиться-то на меня зачем? – деловито вопросил обмуровщик, но всё-таки подпустил немножко и холодненькой. – Нешто помогает?

– А как же! Первейшее средство. Естественный щелочной раствор прекрасно нейтрализует последствия термической травмы.

Это сообщение Локисидиса заинтересовало и крайне удивило. Отчаянным движением лицевых мускулов он совместил свои кустистые брови со всклокоченной надлобной волосней (в моем воображении сразу возник образ подавившейся бананом гориллы) и явно настроился экспериментально подтвердить или опровергнуть столь шокирующий пассаж. Шток горячего водоснабжения вывернули до отказа, после чего полезли под хитон в поисках того, что там непременно должно было быть. Даже у евнухов.

Пришлось с помощью энергичного возгласа: «Ни в коем случае!» и борцовского захвата поперек живота воспрепятствовать сему эмпирическому порыву.

– Я что-то не так делаю? – с поразительной для него деликатностью кротко осведомился Локис, по-прежнему держа обе руки промеж своих ног. – Какое-то неприличие?

– «И не то чтобы да, и не то чтобы нет», – дипломатично ответил я строкой из популярного некогда шляггера. – Скажем так: здесь этому не место. И потом разве я когда-нибудь обманывал?

– Ни разика…

– Вот видишь! В общем, проверено, не сомневайся. И строгой наукой, и личным позитивным опытом.

– Неужто?!

– Воистину так. Чуть более месяца назад, в начале декабря. Утречком на смене я полез открывать дренаж отопления, чтобы прогреть вашу обормотскую каморку, и сорвал ржавый кран, который вы, обормоты, никак не удосужитесь починить. Ну и схлопотал по грабке паром градусов под сто шестьдесят, не меньше. Двойные рукавицы пробило как нечего делать!

– И-и-и-и?

– Сам смотри. Рука будто новенькая. Зашел в туалет, достал, поднатужился – вот и всё лечение. Качественно. Небольшое покраснение не в счет.

– Ах, что бы мы делали без народной медицины! – умилился Локисидис и к моему облегчению вернулся к мирному омовению. – А про уринотерапию ты ничего обнадеживающего, часом, не слыхивал? Очень, говорят, способствует!

– Не без того, – подтвердил я, поспешно подавая обмуровщику полотенце, чем вовремя пресек попытку вытереть ладони о брюхо, бедра и задницу. – Но, во-первых, глотать противно, а во-вторых, сперва надобно серьёзно заболеть. Например, малярией. Тогда непременно поможет.

– Хворать этой болезненной гадостью не согласен, а вот противного ничего не вижу! – живо возразил Локис, возвращая мне скомканную грязнейшую материю. – Своя же, родная, пусть хоть и моча! На, держи…

– Они одноразовые, их можно выбросить. В урну, – терпеливо разъяснил я, отводя в сторонку сомнительное преподношение. Мне сначала не поверили, а, поверив, обрадовались:

– Для чего же это вполне справную вещь и сразу на помойку? Домой возьму. Моя хозяйка простирнет, прополощет…

Он завертел головой вокруг себя и очень озаботился. Затем весомо заехал кулаком по лбу и с укоризненным воплем: «Ну конечно!» заторопился к самой дальней кабинке, откуда, надо полагать, и произошло его явление мне и этим стенам. Через несколько секунд явление последовало вторично, на сей раз со знакомой ободранной сумкой из бычьей кожи через плечо. Из правого не до конца застегнутого отделения торчал уголок использованного полотенца.

– Нет, так не годится, – вежливо предостерег я. – Сумочку закрыть надо. Наглухо. Иначе тебе могут обвинить в краже.

– А ведь ты же только что сказал…

– Одно другому не мешает. Выкинуть можно, уносить нельзя – такие уж тут нравы и обычаи. Кстати, каким попутным ветром тебя сюда занесло?

Ответа я сразу не получил – Локисидис не меньше минуты подозрительно таращился на меня, желая удостовериться, что его не разыгрывают. Убедившись по моему серьезному виду в обратном, он со вздохом, достойным самого пессимистичного из иудейских пророков, наглухо зачехлил суму и вдобавок передвинул ее на спину. Пробормотал: «Дикари…» и отрывисто сплюнул. Подумав, растер плевок ногой и обиженно спросил:

– И как это понимать? Я, значит, трачу свой законный выходной, чтобы починить богатеям поломанную ими же самими унитазину, а меня за мытье рук и арестовать могут? Какое бескультурье!

– Ты ведь наверняка калымил, – мягко напомнил я ему. – Небось, на пару алабастров «натурального греческого» раскрутил здешнюю администрацию?

– Только на один. И фиалу красненького сразу после работы. Так разве ж то навар? Хорошо хоть пешком сюда не пёрся – на добром возке привезли. И назад отвезти обещали…

Я сочувственно потрепал его по плечу и своевременно уклонился от густого облачка пыли, прянувшего мне навстречу из рукава хитона. Локис же воспринял мой эмоционально-одобряющий жест в качестве прозаического отряхивающего и в свою очередь столь оживленно охлопал обеими пятернями всю одежду от бородищи и до сапожищ, словно намеревался сбацать «Цыганочку». Никаких шансов избежать контакта с поднявшейся вокруг него пылевой завесой на сей раз у меня не было. Не те годы, не та реакция.

Да, хорошие штучки для мужчины – реакция, оперативность, быстродействие.

Постойте-ка…

Я крупно прикусил нижнюю губу и прищурился.

– Послушай, дружище, а не хочешь ли попробовать заработать по-настоящему? – промолвил я как можно более доверительно. Сделал паузу и добавил: – Ничем абсолютно не рискуя?

– Если предложение о крупном заработке начинается с бодрого уведомления о полном отсутствии риска, то поверить в такое трудненько, – с неожиданной рассудительностью объявил Локисидис, в точности скопировав мою многозначительную гримаску. – Даже если тебя желает облагодетельствовать старый, добрый знакомый…

Кажется, я слегка покраснел. Хотя не уверен.

– Но, с другой стороны, мы готовы рассмотреть любые разумные предложения! – закончил обмуровщик опять-таки с совершенно не характерной для него интонацией делового человека.

И посмотрел – прицельно и выжидающе.

Я еще несколько мгновений колебался, а затем решительно полез в кошель.

– Вот тебе тысяча сестерциев, тратить можешь без оглядки. А теперь слушай…

3

Подробно всё объяснив, я проводил его вплоть до самого входа в злополучный шахматно-шантажный зал. Шепнул на ухо, в каком ряду и который по счету столик, и скромно отступил назад, укрывшись за дверной створкой.

Не мешало бы основательно подкрепиться. Чем-нибудь резким и надежным, типа двойной «кровавой Марции». В случае возможных осложнений просто раскручу небольшой скандальчик по пьянке – что может быть естественнее?

Я вернулся к стойке бара и осуществил свое намерение. Выждав немного, повторил, а потом и утроил. Прислушался: нет, всё спокойно. Никого не бьют – ни вручную, ни подсвечниками. И возмущенных воплей не слыхать…

Небрежно расплатившись с невообразимо толстым барменом, едва не выронившим чеканное серебро, я с третьей попытки уверенно попал кошельком по внутреннему карману и двинулся к месту спровоцированных мною событий. Дважды ощутимо споткнувшись, приписал это смешанному чувству легкого стыда и позднего раскаяния – не стоило всё же так откровенно подставлять нашу разумную обмуровочную обезьяну!

Хотя не исключено, что пол изначально был выложен узорчатой плиткой без должного тщания…

Я встал на пороге, вытянувшись по струнке во весь рост, но до притолоки немного не достал.

Не скажу, что тишина в этом интеллектуально-спортивном борделе напоминала мечтательную кладбищенскую, но определенная трогательность в ней присутствовала.

Все игровые столики с на редкость драматически разыгранными позициями сиротливо пустовали, покинутые как атакованными, так и атакующими. Песочек в часиках падал, сыпался, струился – и никому не было дела до безвозвратно потерянного времени по ту сторону Ефрата…

С немалым трудом мне удалось пробиться сквозь толпу – составлявшие ее напряженные тела никак не хотели раздвигаться под настойчивыми нажимами моего плеча. Наконец я оказался в круге втором за спиной низкорослого толстячка. Идеальный вариант для экстраординарной ситуации.

О, блаженное зрелище!

Прямо перед собой я увидел старого, мерзкого говнюка по кличке «Назад не ходим!» в состоянии, близком к обширному инсульту после только что перенесенного тяжелейшего инфаркта. Его склеротические щечки тряслись, паучьи ножки подгибались, заросший седой, нечистой шерстью кадык судорожно дергался, а вот ручки, корявые ручонки исправно отсчитывали денежки! Господину свет Локисидису, развалившемуся напротив с таким величавым и самодовольным видом, которому могли бы позавидовать самые спесивые римские сенаторы. Судя по внушительной кучке монет, тускло блестевшей возле упертого в клетчатый стол локтя обмуровщика, выиграны были, по меньшей мере, три партии подряд.

Правда, о величине ставок я мог только догадываться.

Долго размышлять об этом не пришлось – место послеинфарктного и предъинсультного поганого старца занял краснорукий, красноглазый и красномордый мужичок отнюдь не с ноготок. Можно было бы сказать, что он, как две капли воды, походил на среднестатистического мясника из сельских скотобоен, но на практике столь глубоко в гущу народной жизни я как-то не проникал. А если рассуждать сугубо теоретически, то очередная ошибка могла мне дорого стоить.

– По пятьсот? – ломающимся баритенором предложил «Мясник», автоматически пробежав толстыми пальцами по извилистому строю фигурок, будто музыкант по клавишам любимого инструмента. – По нормальным правилам, разумеется…

– Всенепременно готов! – с невероятной возвышенностью в голосе и при поразительной его звучности провозгласил Локисидис. Подумал и не менее патетично добавил: – Я всегда был противником умственных извращений!

– Взаимно, взаимно, – всё так же вяло промычал «Мясник» и взялся за часы. – Но отчего бы не оживить скучную, медленную игру? Скажем, по три минуты на партейку не слабо? Или даже по две с половиной?

Я подобрался, словно триполитанский тигр перед броском. При подобном лимите времени природные способности отступали на задний план – решающая роль отводилась знанию теории и чисто техническому, наработанному длительными тренировками, умению мгновенно жать на кнопки вне зависимости от реальной ситуации на доске. Виртуозы подобных игрищ годами оттачивают свое лукавое мастерство и для серьезных схваток уже не годятся. Впрочем, у них другая планида…

– А что ж! Кто не рискует, тот не пьет кислое шипящее вино! – с энтузиазмом воскликнул Локисидис. – Я вот толечко свою бороденку сделаю чуток поприличнее, чтоб не мешалась, и начнем!

Сказавши это, он мигом извлек откуда-то из-под одежды грязную волосяную веревку и несколько раз обмотался ею поперек груди поверх бороды. Подергал головой, убедился в ее относительной подвижности и в боевом задоре засучил рукава.

Я не знал, что делать. А вокруг царило такое почтительное молчание, словно при решающей цейтнотной схватке двух лидеров ответственного турнира. Из последнего тура.

В том, что новый соперник моего товарища по работе был профессионалом, сомневаться не приходилось: стоило лишь поглядеть, как бесшумно и экономично действовали его руки, явно никогда не державшие разделочного мясницкого топора. Особенно при снятии сбитых фигур и переводе часов. Я только никак не мог понять, каким образом Локису удается проделывать то же самое с не меньшей элегантностью? Это ему-то, как минимум, трижды ронявшему ложку за обедом?

Его белое войско неспешно, но методично теснило черные орды по всему фронту, да и времени оставалось побольше. Когда противник просмотрел простенькую, но эффектную трехходовку и потерял оба качества, всё стало ясно.

Несмотря на отчаянное сопротивление, обмуровщик легко довел партию до победы.

«Мясник» страшно побагровел и стал похож на пьянчугу, которого за очередным возлиянием настиг апоплексический удар. Тем не менее, он достаточно быстро овладел собой. Подчеркнуто неторопливо расплатился и равнодушно поинтересовался:

– Меняемся цветом? Кстати, не возражаете по тысяче?

– Со всей нашенской готовностью! – (к моему ужасу, дуралей из отопительного центра охотно согласился!) – Ежели душа реваншу просит да с музыкой – как не уважить?

Он абсолютно не хотел понимать, что с мало-мальски солидным выигрышем ему отсюда уйти не дадут. Это с запозданием осознал я, но толку-то?

Какие там еще остались незатасканные сравнения для полной тишины? Вся мировая поэзия построена на простейших оборотах с союзом «как» – за тысячелетия никто не придумал ничего более действенного на человеческое воображение.

В общем, пение летящего за кровавым пропитанием комара можно было бы услышать без проблем. Особенно в эту зимнюю пору, когда все мелодичные звуки доносятся особенно отчетливо…

Солидная «Испанская партия» под воздействием агрессивной игры белых быстро перешла в острый миттельшпиль, где, согласно всем правилам да и здравому смыслу тоже, каждый из бойцов должен был искать счастья на сильнейшем своем фланге, ограничиваясь на слабейшем пассивной обороной. Но вместо этого Локисидис устроил разухабистый прорыв в центре, полностью его развалив, вследствие чего обе деревянные армии так перемешались на всем шестидесятичетырехклеточном пространстве, что о логических военных действиях пришлось забыть. На протяжении многих ходов обе враждующие стороны занимались исключительно пиратством, партизанщиной и примитивными провокациями против королей. На последнюю из них, известную под названием «мельница», Локис и попался. Под единодушный зрительский вздох просто непередаваемой экспрессии, сравнимый разве что с сексуальным женским аханьем. Да и то в самой кульминационной стадии оргазма.

При помощи временной жертвы коня жернова грозной комбинации смололи по седьмой горизонтали резервы черных в виде пешки, слона и ладьи. Теперь «вечный шах» с ничьей был белым гарантирован, но они, естественно, предпочли отыграть свое воистину троянское преподношение, оставшись с подавляющим материальным перевесом.

Лишившийся значительной части войска, обмуровщик откинулся на спинку стула, погрузил пальцы в волосы и, впялившись неподвижным взором в потолок, тоскливо зашлепал губами, словно подсчитывал понесенные убытки. Или возносил жалостливую молитву Каиссе о благополучном исходе поединка. На мой взгляд, ничего больше и не оставалось, как просить милости у божественной покровительницы шахматного искусства – позиция полностью растерзана, времени всего ничего… Да и сражаться по сути нечем: две тяжелые фигуры, одна легкая плюс жалкие остатки пехотуры.

Несомненно, точно такого же мнения придерживались и прочие зрители. Вплоть до того момента, когда очнувшийся Локисидис вкрадчиво не сообщил:

– Объявляю мат в семь ходов.

И с треском схряпал последней своей ладьей белую пешку на поле «g2» из королевского прикрытия.

Тут уже нервы у почтеннейшей публики сдали, и под базарный галдеж и толкотню играющих стиснули мертвым кольцом. Я буквально навис над своим толстячком, ухватив того за потные плечи; он же не падал только потому, что успел упереться кулаками о край столика. Сзади давили немилосердно, дышали в лицо пивными парами, луком и чесночной колбасой, астматически сипели в уши. Привлеченные шумом, в зал начали заглядывать посторонние.

Идеальные условия для щипачей. Не хуже, чем на митингах оппозиции.

Сгруппировавшись, будто ему сейчас предстояло падать с высоты, «Мясник» лихорадочно перебирал варианты. Но вот он расслабился и даже сделал попытку потянуться, правда, довольно наигранно. Низко наклонился, всматриваясь в крошечные горстки песчинок на донышках часов. Пружиняще выпрямился и быстро двинул вперед центральную пешку.

– Так играть нельзя – ваш король под шахом! – громко сказал я, заметив растерянность Локисидиса. Мне ответили как ни в чем не бывало:

– Виноват, отвлекся…

И, вернув пешку назад, побили на «g2».

Этим нехитрым трюком он выиграл несколько драгоценных чужих секунд, злобно подумал я. А ведь по правилам блица Локис мог просто забрать неприятельского монарха и поставить точку в партии! Но разве ему правила ведомы?

Впрочем, осталось сделать всего-навсего шесть форсированных ходов.

Красивейшую «эполетную удавку» белые получили практически одновременно с просрочкой времени у черных. Но тут против и вякнуть никто не посмел: всех заворожила красота и неожиданность проведенной комбинации. Кроме того, как говорится, «мат старше!»

После неопределенного молчания кто-то, кашлянув, заметил:

– Да-а, атака ферзем и конем в окостеневшем пешечном контуре – страшная штука…

– …в руках мастера международного класса, очевидно?

Это было произнесено откуда-то из-за спин – весомо и с намеком. Народ расступился, пропуская вперед немолодого, грузного патриция, чью породистость не могла скрыть безликая синяя униформа с прикрепленной чуть пониже левого лацкана пластиковой табличкой «Главный администратор». Поигрывая позолоченным свистком для экстренного вызова спецперсонала, он важно подплыл к оробевшему Локисидису и принялся обстоятельного его рассматривать. Вдоволь наглядевшись, представитель местной власти величаво повернулся ко мне и изрек:

– Во-первых, лицам, имеющим высшую спортивную квалификацию, вход сюда строго воспрещен, юноша. Во-вторых, ваши совместные действия я вполне могу характеризовать как игру с приманкой, что карается на редкость солидным штрафом. Многократно превосходящим выигрыш.

Ну да. Естественно. С больной головы на здоровую…

– Обвинения сколь серьезные, столь же и несправедливые, – возразил я, надменно задрав подбородок. – Отвечаю по пунктам: перед вами типичный любитель – это нетрудно установить элементарной проверкой. Могу ее облегчить, напомнив, что вы сами пригласили его для устранения небольших унитазных проблем…

Администратор непонимающе уставился на мускулистых «судей», которые тем временем бесцеремонно распихали зевак и застыли за моей спиной. Подобно парочке древолюдей-лапифов (правда, не было никаких сомнений, что им ничего не стоит в мгновение ока превратиться в ловких кентавров). Косое отражение одного из них в небольшом зеркале на стене скривило недоуменную рожу, зато сплюснутый лоб второго не без сожаления утвердительно кивнул.

– Вот видите! – проникновенно продолжил я. – И нет ничего удивительного в том, что после напряженного физического труда человек решил расслабиться и испытать свои скромные интеллектуальные способности – случай-то какой редкостный для простого работяги! А при отправлении естественных надобностей он опять-таки совершенно случайно повстречал богатого знакомого и всего-навсего попросил у него взаймы сотенку-другую сестерциев. На случай возможного проигрыша. Уж не обессудьте, что вышло иначе!

Неважно, верили мне или нет – в том, что они не решатся в открытую третировать прекрасного одетого, интеллигентного с виду мужчину, я не сомневался. Но в качестве довеска всё же добавил:

– Кстати, насчет моего возраста вы тоже ошиблись. Я ветеран элитных войск, имею боевые награды. Орден «Кориолана Второй Степени» мне вручал сам Цезарь. А если молодо выгляжу – значит, хорошо сохранился!

Поняв, что публичной расправы с непонятными пришельцами им не дождаться, люди начали потихоньку расползаться по своим местам.

– Мои поздравления, – патриций в униформе церемонно поклонился. – А также извинения – на службе всякое бывает. Слишком уж контрастную пару вы составили с этим туалетных дел мастером! И блестящим блицором – по стечению обстоятельств, разумеется. Если ваша игровая эпопея закончена, остается лишь уплатить обязательный налог. Ввиду значительной величины выигранной суммы, вполне сопоставимой со сверхприбылями ростовщиков, он составит 90 процентов. Как вы только что сказали – «уж не обессудьте»!

Понятненько. Не мытьем, так катаньем.

– А это законно? – вежливо осведомился я, по-прежнему не трогаясь с места. – И записано в уставе Клуба черным по белому? Вас могут неверно понять и в антимонопольном комитете, и в коллегии по защите прав крестианских потребителей!

– «Антимонополька» в игорном бизнесе ни с какого боку не замешана, – столь же вежливо разъяснили мне, – а позицию коллегии можно узнать хоть сейчас. Ее начальник преподобный отец Бартоломеус – бывший глава авгуров, если помните, – ровно полчаса назад занялся инспектированием нашей рулетки. Кажется, он здорово приловчился ставить на красное…

– Лео, Леонтиск, где ты прячешься, куда пропал? Представляешь, мне сегодня так повезло!

Порывистый перестук каблучков, шелест складок одежды, запах тонких галльских духов, восторженный голосок – и voila, передо мной Марпесса собственной персоной.

Румяная, как рождественский пирог, с разлетевшимися по приоткрытым плечам светлыми, волнистыми волосами, она подпорхнула к администратору, возбужденно подергала его за рукав и, прощебетав: «Приветик-привет-приветище, доблестный Методий! Как здоровье супруги?», повернулась ко мне.

И застыла на месте. Так прочно и безнадежно, словно пресловутая жена библейского Лота. Или как одна из бесчисленных жертв не менее одиозной Медузы Горгоны.

Я поначалу тоже оторопел, но через мгновение всё понял, узрев рядом с собой Локисидиса – при виде дамы из высшего света он вскочил, опрокинув стул, и приосанился. Последнее действие заключалось в высвобождении бороды из-под веревки и в шумном вытирании носа и губ тыльной стороной ладони. Ее в свою очередь дважды обтерли о поясницу, на которой осталась хорошо заметная блестящая полоса.

Меня сразу бросило в жар, но затем отнюдь не в холод: при мысли, что гетера вообразит, будто ее стильный кавалер постоянно якшается с отбросами общества, мое лицо готово было превратиться в сплошной пылающий овал. Про уши и распространяться не стоило, они приобрели постыдный свекольно-фиолетовый оттенок, что беспристрастно отразило всё то же настенное зеркало. Какой позор!

Я сделал порывистый шаг вперед (в голове назойливо вертелась классическая идиотская фраза: «Сейчас я тебе все объясню!») – Марпесса отпрянула назад, в точности как тогда, в термах. Ее дрожащая, согнутая ладошка неуверенно прикрыла сначала подбородок, а потом и носик. В широко распахнутых восточных глазах царил самый настоящий женский хаос. Испуг, растерянность, отвращение…

Злясь и на себя, и на всё на свете, я отрывисто приказал Локису через плечо:

– Сядь обратно и не воняй. В прямом смысле, уразумел?

И стремительным движением подхватил девушку под руку.

Мои сбивчивые оправдания она выслушивала вполуха, по-прежнему не отводя озадаченного взора от обмуровщика, который послушно плюхнулся на истерически заскрипевшее сиденье. А вот Методий, напротив, буквально впитывал в себя каждую мою фразу. Впервые мимолетно усмехнувшись – или слегка оскалившись? – он заметил, обращаясь к Марпессе:

– О клиентах с подобными талантами лучше извещайте нас заранее.

И, не дожидаясь ее очевидного протеста, обратился ко мне совершенно по-свойски:

– Польщен знакомством со столичным аристократом! Однако прошу немного обождать – мы лишь уточним, действительно ли ваш неопрятный умелец был приглашен только для сантехнических работ. Лично я-то не сомневаюсь, но подобные совпадения нам, знаете ли, в диковинку. Налог я снижаю до тридцати процентов – вполне приемлемо, не так ли? А в качестве ответной услуги постарайтесь убедить это чудо природы сотрудничать с нами. По совместительству и за пристойные отчисления. Годится?

«Столичный аристократ» смутился и пошел не слишком внятно возражать… В ответ уже открыто улыбнулись:

– А всё же попробуйте! Я и сам, конечно, готов сделать предложение, но вам сподручнее будет. Доверительнее. Кстати, между нами говоря, какой игровой рейтинг у этого парня? Чай, 2500, не меньше?

Мои слуховые отростки неправильной формы вновь начали наливаться предательскими багровыми тонами. Уникальный случай, когда любому оголтелому вранью поверили бы безоговорочно! В отличие от так называемой истины. Может, миром всё-таки правит не набивший оскомину своей напыщенностью и распутством Юпитер, а скромный бог Мом, «правдивый ложью»? Вкупе с ловким Гермесом?

Марпесса наконец пришла в себя и выразила откровенное желание немедленно покинуть игорный вертеп. Не успев освободить локоток, я чуть было не потерял равновесие от ее отчаянного рывка.

Волочили меня через всё помещение прямо-таки с неженской силой, которую ослабили лишь у стойки бара. Пихнули на свободный вращающийся табурет, сами же остались стоять, нервно переминаясь с ножки на ножку. В таком неустойчивом положении заказали и жахнули сто граммов коньяка под крошечную зеленую оливку, фаршированную дохленьким анчоусом – язык не поворачивался назвать эту мелочь закуской. Тут же не менее залихватски повторили (правда, уже вдвое меньшую дозу), что всё равно вызвало у меня предельное округление глаз. В ответ немедленно сощурились – возмущенно и настороженно.

Я убедительно прижал к сердцу обе руки. Потом сокрушенно развел их в стороны. Печально всплеснул ими и протянул растопыренными пальцами навстречу с самой что ни на есть извиняющейся жестикуляцией. Меня живо треснули по левой ладони и значительно мягче шлепнули по правой.

– Давай мириться? – чуть заискивающе предложил я. – К чему дуться по пустякам? Ей-ей, мы не планировали злодейского заговора против воротил азартного бизнеса типа господина Методия, который, кстати сказать, не слишком умело притворяется работником из обслуги… Не веришь? Век воли не видать и выпивки ранним утречком! Между прочим, здесь используют подставных игроков…

Марпесса молчала. Продолжая с какой-то странной дотошностью изучать выражение моего лица, она достала деньги и, не глядя, расплатилась. Затем извлекла из сумочки остроконечный флакон с духами золотистого цвета, вывинтила пробочку, капнула на пальчик и едва заметно мазнула себя за ушками и в шейной ямочке. Немного поколебалась, порывисто шагнула вперед и проделала то же самое со мной – правда, увлажнив куда обильнее. Старательно принюхалась, очень-очень недовольно поморщилась и с наивозможнейшей язвительностью поинтересовалась:

– Этот твой друг-истопник-шахматист с внешностью и манерами людоеда, частично перевоспитанного крестианскими проповедниками, хоть когда-нибудь моется?

– А как же! – без промедления воскликнул я. – Периодически, но стабильно! Вот наступит очередная суббота…

– …последнего месяца следующего високосного года? Пошли отсюда.

Как выяснилось, за туалетами имелась площадка с узенькой лесенкой, очевидно, для служебного пользования. По ней меня и сволокли вниз – очень даже бесцеремонно. Хлопнула дверь, неприметная снаружи; окрепший предвечерний мороз резко обмахнул наши разгоряченные лица своим колючим веером. Однако я не сразу сообразил, что именно мы сделали не так, и лишь пройдя чуть ли не стадию, спохватился:

– Милая, мы же забыли верхнюю одежду!

Милая застыла на полушаге, словно конкурная лошадка, внезапно раздумавшая брать очередное препятствие. Ее изумительный профиль начал медленно перевоплощаться в еще более изысканный анфас, но полная трансформация по какой-то причине так и не состоялась. На треть повернутая ко мне девичья фигурка грациозно изогнулась, зачерпнула полную горсть свежего голубоватого снега и задумчиво принялась его поедать.

Символический подтекст сего действа я, похоже, определил верно – самому до икоты хотелось чего-нибудь прохладительно-безалкогольного. Поэтому когда я, запыхавшийся и малость взопревший, возвратился к моей суровой чаровнице с нашим зимним облачением в охапку и парой пластмассовых алабастров «Манго» под мышками, то надеялся на самый что ни на есть ласковый прием. Типа: «Киса, киса… иди, почешу за ушкой…»

Марпесса ожидала меня, уже сидючи в двухместных саночках грубой крестьянской работы – без какой-либо росписи, и открытых всем ветрам. Это настолько не вязалось с ее выездными привычками, что мне вначале подумалось, будто все роскошные экипажи разобраны, и на нашу долю осталось вот такое доморощенное убожество. Но быстрый взгляд, брошенный на стоянку за низкорослым пепельным ельником, убедил в обратном.

Заметив мою нерешительность, гетера дважды требовательно хлестнула кожаной перчаточкой по соседнему деревянному сиденью, покрытому тончайшим снежным налетом.

Я озабоченно нахмурился. За почти трехмесячный срок наших отношений это был какой-то новый способ общения. Не хватало еще призывного посвиста при помощи пальцев, засунутых в уголки рта…

Всё еще чувствуя себя в чем-то виноватым, я послушно занял предложенное местечко. Передал Марпессе вещи и плюхнул ей на колени один из пузырей с газированным напитком. Распечатал свой и надолго к нему приложился.

Мне не мешали. И лишь когда я выбулькал добрую треть содержимого полуторалитрового сосуда и выпрямился, чтобы перевести дух, последовало спокойное распоряжение застывшему в ожидании вознице:

– Двигай малой рысью. Адрес помнишь?

В течение минут пяти неспешной, меланхоличной тряски по обледеневшей дороге мы, несомненно, представляли собой занятное зрелище: весьма представительная с виду парочка в едва ли не вечерних туалетах; теплая одежда на коленях, руки вразброс на ширине плеч, но без взаимного касательства; мордашки развернуты под углом в девяносто градусов друг к другу… Типичная картина тихой конфронтации двух влюбленных среднего возраста – супруги обычно предпочитают ссориться в более комфортной обстановке.

Пробиравший аж до костного мозга холод я смиренно терпеть не собирался и вскоре без лишней суеты привел свой внешний вид в полное соответствие с сезонной погодой. Потом бесцеремонно принялся за Марпессу – облачил, закутал и подпоясал, управляясь с девичьим телом, как с кукольным. Кукла ожила лишь в самый последний момент, когда ей бережно надвинули капюшон на чело, увитое влажными от мокрого снега локонами. Которые предварительно очень чувственно поцеловали.

– Спасибо, Лео. Твоя подруга немножко задумалась. Ты вернул меня к жизни.

Я внутренне возликовал: кажется, ее не слишком понятное отчуждение полностью растаяло! От горячего поцелуя, несомненно. Испытанное же средство, нет бы догадаться раньше?

Жизненная активность, неожиданно вернувшаяся к моей пассии, оказалась вполне под стать недавней ее пассивности – с переменой математического знака. Размеренное движение по маршруту до моего пансионата прерывалось четырежды: мы посетили продуктовую лавочку, винный погребок, кухню одного частного ресторанчика и гардеробную при городском театре драмы и комедии (в недавнем прошлом имени Эзопа, а ныне апостола Петра). Там гетера вручила обросшему пышными сединами швейцару свой золотой портсигар и через несколько минут получила его обратно под весьма значительное стариковское покашливание. Мне же передали круглую шляпную картонку, по весу больше похожую на обувную.

– А не захочет ли наш мужиковатый возничий воспользоваться длительным отсутствием беспечных пассажиров, дабы за их счет разнообразить свой рацион? – осторожно поделился я сомнениями с Марпессой, которая не спешила покидать пределы культурного заведения. – Гикнет зычно, хлестнет кобылку, и поминай как звали. Ведь мы закупили такие деликатесы, что и праведник впадет в искушение!

– Оголодавший пустынник – возможно, а этот сонный вахлак вряд ли, – не согласились со мною. – Кроме того, от него за стадию несет проросшим чесноком и дурной сивухой – на что ему черная белужья икра, грибная пицца, осетрина по-монастырски и ливийские скворцы, запеченные в тесте? И вдобавок выдержанное токайское? Вот если бы он узрел постный шпигованный окорок и «монопольку» с залитым сургучом горлышком, тогда мог бы поддаться соблазну. Но только мысленно. Он хоть и тупой, да не настолько глупый, чтобы рисковать прибыльной работой у казино… Ах, госпожа Сильвания, наконец-то! Лео, я сейчас.

Девушка устремилась навстречу пожилой, суровой матроне с угрюмой собачонкой на руках. Чуть поодаль неуклюже топтались, не зная, чем себя занять, мрачный супруг с двумя хмурыми сыновьями. К моему удивлению, выражение лица у Марпессы немедленно сделалось соответственно тоскливым и недовольным. Первые реплики о погоде, которыми дамы обменялись, по интонации напоминали сообщения о приближающемся конце света.

Я немного подумал и отнес картонку в саночки – как и предполагала гетера, их владелец мирно подремывал, не посягнув ни на что из съестного. Решив, однако, не искушать судьбу, я остался при изысканном провианте, вознамерившись скоротать времечко просмотром взятой у кассы бесплатной программки с репертуаром.

К сожалению, вынужденное чтиво нисколько меня не развлекло: до конца месяца театр ставил исключительно жития крестианских святых в качестве драмы и для разнообразия – трагедийные сцены гонений на крестиан обыкновенных при разных римских императорах. И ровным счетом ничего из величавой античной классики, не говоря уже о комедиях. Искусство какого-то иного, неведомого мира, в котором страдания возведены в добродетель, а смирению обучают профессионально.

К моей неописуемой радости, после поцелуя настроение гетеры улучшалось с каждой новой встречей кого-нибудь из знакомых. Если общение со швейцаром добавило ей румянца на щеках, то после разговора с мадам Сильванией она возвращалась, едва ли не пританцовывала на ходу. Правда, наигранную печаль из взора ей удалось убрать не сразу, и в течение минутки-другой она очень напоминала молоденькую вдовушку, только что похоронившую престарелого муженька и находившуюся в трагическом противоречии между официальным трауром и собственным сангвиническим темпераментом. Я делал вид, что ничего не замечаю – наверное, довольно естественно, если и сам оставался малозаметным статистом времен немого мимического лицедейства.

Снова очутившись в своем жилище, я не спешил перевоплощаться в актера первого плана, а скромно выбрал для себя чисто техническую роль второго помощника режиссера: создавал с помощью разных маленьких услуг комфортную атмосферу для моей госпожи, готовил ужин и сервировал стол, попутно выслушивая подробнейшую историю удачно сыгранной партии всё в того же «кинга». Память у Марпессы была феноменальной; сладко нежась на постели, она с воодушевлением раскрывала перипетии каждого сыгранного кона, причем всякий раз перечисляла точную сдачу своих карт!

Казалось, что нелепое недоразумение прочно забыто, и после третьего бокала прекрасного вина под восхитительные яства разговор вернется к традиционно-приятным темам моды, спорта и искусства, как вдруг на стене развязно забренчал видавший виды громоздкий переговорный аппарат. Почти реликтовое устройство из эбонита и бронзы кустарного производства республиканской эпохи.

Извинившись, я встал. Снял с рычажка потертую трубку, но к уху приложить не успел: клокочущие звуки, хлынувшие в комнату, были столь вызывающе громки, что оставалось лишь выругать одного любителя громкой связи за забывчивость ее отключать. Себя, разумеется.

Не сразу я разобрал, что со мной изволит разговаривать всё тот же треклятый Локисидис. Точнее сказать, пытается это сделать, отчаянно борясь с заполнившей рот вязкой слюной и возбужденно прыгающим между кривых зубов языком…

Я трижды очень вежливо прерывал сей поток неандертальских эмоций, с искренним лицемерием сообщая, что очень плохо слышу собеседника – и трижды могучее горловое клокотанье возобновлялось с еще большим энтузиазмом и с еще меньшей лексической отчетливостью. Наконец то ли с пятой, то ли с шестой попытки донести до меня последние новости своей бурной жизни, непутевый Локис более-менее связно сообщил следующее.

Он хочет, чтобы я на следующее же утро попросил бригадира Гаммия оформить ему, Локисидису, месячный отдых за счет накопившихся за многие годы неиспользованных отгулов и сразу же вслед за этим – очередной отпуск, благо обмуровщику в зимнее время всё одно делать практически нечего. Так что Король поворчит, но согласится. Пускай Филиппий за него, Локисидиса, и распишется – он так постоянно делает в платежной ведомости, у него почерк лучше. Сам же Локис на работу ни завтра, ни в последующие дни всё одно не выйдет, так как в казино ему предложили такую высокооплачиваемую халтурку, что прямо-таки пальчики оближешь. На руках и на ногах. Но об этом бригадиру и прочим говорить не нужно, а не то они все помрут от зависти. А за эту услугу он, Локисидис, обязательно поставит мне, Леонтиску, литровый алабастр бормотухи с киликом пивка в качестве «прицепа»…

– Без закуски? – устало уточнил я, косясь на гетеру, которая и не пыталась дипломатично показать, что не подслушивает. В переговорке неуверенно покашляли и уже значительно тише пообещали:

– Нет, почему же? Огурчик солененький захвачу и хлебушка чёрненького…

Потихоньку чертыхнувшись, я с треском оборвал связь, вследствие чего вся настенная конструкция задрожала, и вернулся на свое место за столом. Токайского, напоминавшего по вкусу забродивший компот из сухофруктов, уже не хотелось, а «натуральное греческое» из моих старых запасов никак не годилось употреблять на глазах Марпессы.

Она какое-то время внимательно смотрела на меня, а затем мягко накрыла своей ладонью кисть моей правой руки, чем приостановила процесс выбивания неровной барабанной дроби пальцами по столешнице.

– Лео, ты сегодня достаточно наобъяснялся, – успокаивающе сказала девушка, – теперь настал мой черед. Видишь ли, ремеслом гетеры можно заработать только на комфортное существование, не больше. А меня это не устраивает – я желаю постоянной роскоши и солидной обеспеченности на многие годы вперед. Поэтому, как ты, наверное, догадываешься, твоя подруга имеет и другие источники дохода помимо декларируемого, за который она исправно платит налоги.

– Это меня не касается, – поспешно возразил я. – То есть касается лишь в том случае, если тебе будут грозить некие неприятности, и срочно потребуется моя помощь.

– Благодарю, милый, но не думаю, что до этого дойдет дело. Однако завтра мне всё же придется согласиться на весьма серьезное собеседование с боссом господина Методия, скажем так. Дабы убедить его в том, что я скрытно не организовывала сегодняшнюю «разведку игрой» на предмет будущих хитрых наездов на казино.

– Я могу пойти с тобой и подтвердить, что…

– О, ни в коем случае! Звенья опасной логической цепочки нужно не удлинять, а укорачивать. Пока всё складывается удачно: внимание тех, кто сейчас проверяет и анализирует случившееся, сконцентрировано на твоем чудном приятеле. Причем, как только что выяснилось, в положительном аспекте. И если окажется, что его имя не числится в официальных рейтинг-листах международной Шахматной федерации за последние пять лет, то проблема исчезнет сама собой.

Вот эта ключевая подробность мне и не была известна. Равно как и все остальные-прочие из смутного прошлого нашего неопрятного обмуровщика. Чем он занимался до приезда в городок – одним бессмертным Богам ведомо.

В этом я вполне откровенно и признался Марпессе. Но тут же добавил:

– Знаешь, сам облик и прилюдный образ жизни Локисидиса настолько не соответствует нравам и привычкам именитых и избалованных всеобщим интересом гроссмейстеров экстра-класса, что…

– Я тоже так полагаю. Однако на будущее попрошу тебя предварительно оценивать последствия твоих возможных шалостей хотя бы на пару вариантов вперед. Наша провинция только с виду кажется буколически-идиллической, а на самом деле тут в ходу довольно крутые обычаи и понятия.

– Верится с трудом. Вернее, раньше ничего подобного не замечал.

– Это потому, что ты сталкивался лишь с внешними декорациями и не обращал внимания, на каком именно фундаменте они построены. Кем конкретно и с помощью каких средств.

Из вежливости я скоренько преобразовал выражение своей физиономии из недоверчивого в озабоченное, хотя внутри был полон изрядного скептицизма. На задворках Империи частенько приходилось лицезреть корявые и простенькие закоулочки, неизменно воображавшие себя ужасно запутанными лабиринтами. Ну, разве чуть менее сложными, чем знаменитый Критский, с Минотавром внутри…

К невероятному облегчению, на этом обсуждение моего легкомысленного поведения завершилось окончательно. Шикарная трапеза тоже, и после уборки стола мы наконец-то очутились в кровати, постельное белье которой еще хранило тепло женского тела…

4

…Я проснулся в первом часу ночи – как мне показалось, безо всякой на то причины. В густой темноте комнаты трудно было хоть что-нибудь различить, да и необходимости напряженного разглядывания очертаний давно знакомых предметов никакой не имелось. Тем не менее, внезапно возникшая атавистическая тревога не проходила, заставляя меня держать приподнятое тело на локте и чутко вслушиваться в опасную тишину.

Тупой, продолжительный скребок чем-то твердым по оконному стеклу, не особенно и громкий, показался мне отвратительно резким, словно внутри моей головы вскрикнул невесть откуда взявшийся насмерть перепуганный заяц. Стараясь не разбудить мирно сопевшую рядом девушку, я осторожно переместил ступни ног на ковер и встал. Пошарил рукой справа и нащупал на скамье свернутый вдвое сагум. Набросил на плечи и, крадучись, двинулся к окну.

В этот миг снаружи с силой царапнули снова – несколько раз и очень настойчиво. Я развел самую малость две тяжелые шторы и приник к щели.

Это окно, выходившее на юг, никогда не замерзало, сейчас же оно было совершенно чистым. Лишь небольшое смазанное пятнышко, след недавнего неровного дыхания, тускнело на моих глазах.

Прижав левым кулаком заколотившееся сердце, я скользнул за правую портьеру. Срывая ногти, открыл дверь и выскочил на балкон.

Грациэлла медленно отступила к ограждению.

На ее плечах болталась старенькая, латаная-перелатанная лацерна, из-под которой виднелся измятый подол ночной рубашки. Волосы были в полном беспорядке, в длинной пряди возле виска запутался сухой сучок.

Я сделал по направлению к ней неуверенный шажок – потом второй, более длинный. Девушка стояла неподвижно, ее худое тело сотрясала крупная дрожь, выражение расширенных глаз не поддавалось никакому описанию. Почерневшие, искусанные губы непрерывно шевелились, но до меня не доносилось ни слова.

Опасаясь внезапной взрывной истерики, я прыжком преодолел разделявшее нас расстояние и крепко ухватил свою напарницу за локти. Затем прижал к себе, шепча на ухо что-то бестолково-утешительное.

Постепенно она успокаивалась, хотя порой вздрагивала так, что едва не выскакивала из моих объятий. Но стоило мне ласково спросить: «Грачик, что случилось?», как ее снова отчаянно затрясло.

Бить женщину, тем более по щекам, не представлялось мне возможным. Даже взять Грацию за выбившийся из-под резинки «хвостик» и запрокинуть ей голову назад до отказа казалось слишком грубым, но никакое иное позволительное воздействие больше на ум не пришло.

Наверное, она почувствовала боль – ее лицо страдальчески исказилось. Выждав несколько секунд, я выпустил из своих пальцев ее волосы и буквально по слогам повторил вопрос.

Судорожно сглотнув, девушка громко прошептала:

– Лео, они… они его убили! Выследили и убили…

– Кого? Кербоса? – ошеломленно спросил я, невольно отступая назад. Грациэлла тотчас бросилась ко мне на грудь и безудержно разревелась.

С невероятным трудом я сумел вырвать из ее уст два-три членораздельных предложения. После чего потерял дар речи сам.

Пока я приходил в себя, Грация топталась рядом, то и дело погружая в платочек свой распухший носик. В ее глазах засветилась робкая надежда на то, что знакомый, уверенный мужчина очень скоро каким-нибудь чудесным образом всё поправит…

– Спускайся вниз и жди, – наконец сказал я. – Сейчас буду.

В комнате мне всё же пришлось зажечь светильник – в противоположном от постели углу.

Собрался я по-военному быстро, за минуту. Мог бы управиться и шустрее, но кожаный нательный пояс, в кармашках которого притаились метательные ножи и прятались кое-какие медицинские спецсредства, лежал в тайнике за шкафом, и для извлечения его оттуда без шума потребовались лишние секунды.

– Леонтиск! Зачем она пришла?

Я неловко дернулся на месте. Обернулся к изголовью, но обнаружил на подушке лишь неглубокую вмятину. Марпесса же находилась в изножье кровати, закутавшаяся с головой в одеяло, из которого наружу выглядывал нос и глаз.

– Видишь ли, – я замялся, подыскивая нужные слова, – эта деву… женщина из моей смены. У нее дома произошло что-то очень серьезное, и нужна моя помощь.

– Серьезное в каком смысле?

Рассказать ей о позавчерашнем нападении я не мог, а на сочинение иной убедительной версии просто не было времени. Ничего не оставалось, как решиться на частичное признание:

– А в таком, что необходимо срочно определить: вызывать полицию или обойтись своими силами.

Гетера помолчала, а затем ползком вернулась обратно к подушкам и устало вытянулась во весь рост, укрывшись до подбородка. Глядя в потолок, спросила:

– К утру придешь?

– Должен, – ответил я и добавил без особой уверенности: – Возможно, даже раньше.

– Я буду ждать до восьми пятнадцати – потом, извини, уйду. Успехов тебе.

– Спасибо…

Выйдя на балкон и бегом спустившись по приставной лесенке вниз, я хотел было поинтересоваться у Грациэллы, как мы будем добираться в такую пору до ее дома, но девушка без слов схватила меня за руку и потащила за собой.

Мы в темпе миновали район малоэтажек, пересекли скоростную транспортную линию, обогнули две недостроенные помпезные виллы. Потом прошмыгнули сквозь узкий проход между высоченными стенами каких-то складов, пробежали мимо заброшенных огородов и очутились в чистом поле. Ровная, слегка покатая поверхность неправильных очертаний, присыпанная тонкой серебристой пудрой. Более внушительным снежным наносам мешали возникать ветра, для которых здесь не было препятствий.

Грация семенила чуть впереди меня, с автоматической частотой выбрасывая вперед свои ножки в стареньких резиновых ботиках. Стараясь не смотреть на ее заострившееся, бледное лицо, я торопливо отсылал взгляд то к неровным цепям далеких кустарников, то к опутанному рваной облачной сетью высокому небу, откуда равнодушно и лениво планировали вниз редкие снежинки, бесследно исчезая в воздухе перед самой землей. Хуже такой погоды могла быть сейчас только оттепель, но я не знал, кого из бессмертных Богов следует молить о ниспослании на городок самой лютой метели. Гиперборейский Нйодр был безнадежно далек от бестолкового уклада нашей жизни и вряд ли ответил бы на отчаянный призыв непонятного ему чужака…

После того, как Грациэлла по скользкому спуску стащила меня в глубокий овраг, где, пробиваясь сквозь покрытый трещинами ледок, клокотал черный ручей, я окончательно потерял ориентацию. Незнакомая березовая роща, утомительный подъем по усеянному нечистотами склону… Покинутая людьми гнилая деревня без единого огонька – пустая и более страшная, чем кладбище… Оголтелый лай грызущихся неподалеку собак… Разбитая проселочная дорога, возникшая из ниоткуда и терявшаяся в ночи… Ржавая колючая проволока – чужая, не наша. И гнетущее чувство безысходности, абсурдности человеческого существования, словно созданный крестианами дьявол поспешил обрадовать своих незадачливых творцов, мгновенно соорудив для них именно такую нравственную атмосферу, которую им хотелось. И единственную, какую они и заслуживали, ибо призраки всегда тревожат только тех, кто сам их тревожит…

Но причем тут я, с детства веривший лишь в небесный Свет – теплый или холодный, в зависимости от времени суток? И эта несчастная взрослая девочка рядом со мной, так неожиданно и смело полгода назад всколыхнувшая во мне ту самую, потаённую детскую веру?

Хотя, возможно, это скрытое предупреждение от кого-то из Олимпийцев. Грубый намек на то, что очень скоро мне предстоит взвалить на себя всю ответственность за последствия зловещей комбинации, задуманной и проведенной отнюдь не по античному образцу. Мстительность инфернального уровня мышления фракийской войны здесь, в самом скучном и тупом уголке Империи, – это признак уже качественно иной эпохи. В которой затаилась подспудная, но неколебимая уверенность в том, что «homo homini lupus est»9 будет главенствующей заповедью ныне, присно и во веки веков. Вплоть до широко разрекламированного новыми святошами Страшного Суда, коего, кажется, все перестали бояться, не успев даже как следует испугаться.

Но кому из Небожителей я интересен? Грациэлла уверена, что ей покровительствует Метида – Мысль, а у меня нет ни малейшего предчувствия на отмеченность свыше…

Тут откуда-то из мрака передо мной вдруг возник бесконечный забор – явный и несомненный признак цивилизованного мира. Пришлось спешно нащупать в кармане тяжелый пятипальцевый кастет.

Предосторожность оказалась напрасной. Моя напарница быстренько сосчитала пальчиком в воздухе, затем выпустила мою руку и, с усилием отодвинув одну из досок, юркнула в образовавшееся отверстие. Я последовал за ней куда с меньшей ловкостью.

Крадучись вслед за девушкой мимо тускло освещенного флигеля и почти его миновав, я здорово вздрогнул, потому что из окна мне в спину раскатисто донеслось:

– Лео… Леон… Леонидис, так тебя и растак! Ты меня ув-важаешь? А? Своего старого приятеля Виктор-рина?

Хорошо, что поддатому вопрошателю незамедлительно и почти членораздельно ответили в утвердительном смысле, а не то запахло бы самой настоящей мистикой.

Тем временем Грация добралась до углового штакетника, с планками которого она проделала ту же операцию, что и с заборной доской. На сей раз щель получилась почти моего размера, и проблем с проникновением не возникло.

Мы стояли за кустами крыжовника в скромном садике госпожи Граковой, на ее законных трех сотках. По правую руку за группой мешавших друг дружке яблоневых деревьев угадывались контуры полудомика, а по левую среди голых палок малинника косо врос в землю старый сарай со съехавшей набекрень крышей из битого шифера. Девушка указала на строение и сразу же спряталась за мою спину.

Тихо ступая и тщательно выверяя каждый шаг, как во время операции по снятию часовых, я двинулся к обозначенному объекту. Подошел вплотную, помедлил и рывком распахнул дверь.

У входа на дощатом настиле, скорчившись и вцепившись всеми пальцами в половицы, лежал Тимоний.

С минуту я внимательно глядел на него, потом обернулся к Грациэлле:

– Принеси светильник. Веревку. И четыре мешка из под картофеля. Желательно, старых.

– У меня столько нету…

– Найди!

Пока она там у себя копалась, я стоял и курил, часто затягиваясь и зажав папиросу в кулаке. Всё было ясно.

За спиной где-то неподалеку приглушенно затопали, несколько раз стукнули чем-то деревянным; кажется, споткнулись и плаксиво выругались. Затем я услышал нерешительное:

– Вот… разыскала только три штучки…

– И на том спасибо, – проворчал я, принимая старые, чиненные мешковины с навечно въевшимся в грубую ткань сухим земляным крошевом. – А светильник поставь вон на ту поленницу.

Тусклый желтоватый огонек заметно подрагивал от сквозняка, но сам сараюшка оказался внутри не слишком большим, и место происшествия было освещено достаточно.

Присев на корточки, я осмотрел покойного: приподнял веко, пощупал пульс – больше для Грациэллы, чем по надобности. Врачам тут делать было нечего, разве что констатировать факт смерти и, скорее всего, не насильственной. Ни малейшей раны, ни следов удушения от пальцев или странгуляционной борозды от самодельной удавки. Свежего синячка и того не видно.

– Он не пришел обедать, не явился и ужинать, – почему-то виновато залепетала Грация. – И я подумала… то есть ничего не подумала: нет так нет. Мало ли, где он и с кем? Я почитала, повязала варежку, горох для супа замочила… Потом перед сном побежала в туалет – у меня удобства во дворе, ты же знаешь – и заметила, что эта дверочка приоткрыта, а крючок сорван. Вошла, и ой-ой-ой! Чуть было не… Лео, как его убили?

Я с натугой выпрямился. Пошатнулся, оперся локтем о растрескавшийся бочонок с единственным ржавым обручем и указал носком сапога на валявшийся возле трупа замызганный пластиковый сосуд с остатками какой-то прозрачной жидкости:

– Вот единственная улика и одновременно подозреваемый. Не прикасайся, там должны быть отпечатки его пальцев! Этот флакон необходимо аккуратно поместить в целлофановый пакет и беречь как зеницу ока – наше с тобой своеобразное алиби на случай непредвиденных обстоятельств. Сам займусь, не лезь! Через некоторое время попросим Шурейру сделать анализ содержимого. У нее ведь есть связи в районной химлаборатории?

– Недавно хвасталась…

– Отлично. А пока молчок. С Тимонием ты мимолетно познакомилась и столь же быстро рассталась: пригласила на вечеринку, разрешила разок переночевать по доброте душевной, а утречком проводила с миром и больше никогда не видела. Чему имеется косвенный свидетель – Секст Манилий Флакк. Вопросы есть?

– А… а как же быть с телом?

– Поможешь упаковать и взвалить на плечи. Остальное не твоя забота.

С убогим погребальным саваном для безвременно почившего философа мы управились скоро, но бестолково – сначала напялили мешки и обмотали бельевой веревкой и лишь затем обратили внимание на какие-то серые нашивки с неразборчивыми надписями на внешней стороне материи. Пришлось спешно спарывать те, которые торчали на виду. Труд был самым что ни на есть мартышкиным, но обстоятельность моих действий влияла на Грациэллу успокаивающе. И то хлеб.

Оставалось переместить скорбный груз с пола на мой загривок, что потребовало промежуточной операции с использованием той самой раздолбанной бочки с засохшим цементом. Теперь дело за малым: начать и кончить…

О больной ноге я приказал себе не думать. Если вспомнить, то раненый Парис весил немногим меньше, да и тащить его пришлось по горной местности не час и не два. Осилю.

– Прибери здесь, – с натугой промычал я, когда тело Тимония кое-как разместилось на моих плечах. – Потом иди домой и ни о чем таком не беспокойся. Через час вернусь. Огня не зажигай…

Двигался я вполне сносно и уверенно, хотя небольшая заминка возникла у калитки – ее пришлось неуклюже открывать и закрывать коленкой. Пару раз предательски качнувшись, справился.

Скудно освещенная, Грабциева дорога ночью обычно пустовала, но нынче мне не повезло: едва я ступил на брусчатку, как меня ослепил дальний свет грузно идущего транспорта. Страшно не хотелось отступать назад, но пересекать трассу в подобных условиях было чересчур рискованно.

Укрывшись за деревьями и стараясь поменьше вдыхать выхлопных газов, я неотрывно следил за мерно грохочущими огромными, многоосными фурами. Две последних с крытыми прицепами ползли особенно медленно, словно беременные гусеницы, издевательски тормозя через каждые несколько метров и оглашая окрестности протяжными гудками. Моя спина начала неметь.

После вынужденного неподвижного стояния идти стало намного трудней. Всё же я благополучно миновал шоссе и даже без проблем спустился вниз, к гаражам. Далее следовало не углубляться в их каменные дебри, а свернуть влево к зарослям можжевельника, за которыми начиналось непролазное в иной сезон царство плакучих ив. Где-то там, среди их разлохмаченных косм, свисавших до земли, пряталось болотце, притворявшееся летом обычным мелким прудом. Но его донный ил был очень коварным.

Снега здесь намело порядочно, и порой под ним скрывались наледи, поэтому главной моей заботой было не оступиться роковым образом. Отгоняя от себя нехорошую мысль, что иду фактически наугад, я тяжело пёр вперед, часто дыша и всхрапывая на подъемах не хуже заморенной клячи.

Ориентир у меня имелся один: чахлая березка, похожая на вконец опустившегося привокзального инвалида – дважды скособоченная, с обгоревшими ветвями, нависшая над обрывом так, что видны были корни. В канун праздника новой рабовладельческой Конституции я весело пьянствовал под ней вместе с удалой ремонтницкой компанией. Вообще-то, мы собирались пойти на природу в приличный лесок, но порядком поддавший Центаврус, бывший за вожатого, соблазнил нас своим фирменным коротким путем. Ну и привел к тупиковой ветви развития здешней флоры.

И ничего. Сперва наорали на него, конечно, а потом нормально погудели.

Вряд ли кто в ближайшее время потащится в эти места – нечего тут зимой делать. Разве что шальная поселковая детвора, главный источник неожиданных неприятностей для взрослых, угодивших в сложную жизненную ситуацию. Остается надеяться на сегодняшнюю ночную непогоду. Недаром Селена уже покинула небесные просторы на своей блестящей колеснице, а звездный Аргус укрылся почти до самых глаз рыхлым облачным одеялом…

Я споткнулся и едва не грохнулся вместе со своим ужасным грузом в канаву со стылой водой.

Всё равно идти дальше не было сил. Я с ненавистью сбросил покойника себе под ноги и повалился рядом, нашаривая по карманам мятое курево.

Набухший снег сыпал гуще и гуще, словно кому-то там, наверху, наскучило бросать его мелкими пригоршнями, и он, разорвав свой гигантский кулёк, махнул им от души. Только вот никакой радости по этому поводу почему-то не чувствовалось – необъяснимое отупение сковало мозг.

Плохо набитая папироса сильно горчила. Со стороны дороги тянуло гарью.

Убедившись, что труп в канаве не поместится, я ухватил его за ноги и поволок за собой, двигаясь вперед то спиной, то боком. Легче стало ненамного, да и след оставался такой, что прямо просился в учебники криминалистики по теме «Дилетантские действия при сокрытии улик». Но мне было безразлично.

На корявую березку с искомым болотом возле нее я так и не вышел. В конце концов обнаружил между густыми кустами какую-то впадину, заполненную почти до краев разжиженной грязью. Промерил отломанным суком дно и столкнул туда мертвого Тимония.

Долго топил, бестолково тыча неудобной палкой куда попало. Кое-как забросал еловыми ветками. И тупо встал рядом, сам не зная, зачем.

Вот и всё, философ, вот и всё… Что тут скажешь? «Какая глупая смерть»? Да ведь не бывает эта старая сволочь в капюшоне и с косой умной – вон проворства у нее хоть отбавляй… Прости меня за отвратное погребение, но лишь так я могу избежать новых неприятных проблем в дополнение к уже имеющимся. Надеюсь, что умер ты во время своего пьяного сна легко и незаметно. И, может быть, это выглядело достойнее многих других кончин, официально признанных истинно трагическими. Во всяком случае, ты не вопил во всю глотку о погибающем великом актере, как известный венценосный выродок, и не признавался с безнадежными слезами Цезарю, что загубил свой певческий дар из-за дешевой аристократической шлюхи, как Катулл…

Мне вдруг вспомнились «Оборванные строки»:

Печальна жизнь! Удел печальный дан

Нам, смертным, всем. Иной не знаем доли.

И что останется? Лишь голубой туман,

Что от огня над пеплом встанет в поле…10

Но Тимонию Этрурскому и такой кончины не выпало.

…Обратно я плелся абсолютно бездумно, то и дело на ровном месте сбиваясь с шага и подолгу останавливаясь возле незначительных препятствий в виде холмиков и куцых деревьев – мне требовалось сделать над собой немалое усилие, чтобы решиться перебраться поверху или пойти в обход. Начало вьюжить; взвихренная снежная кисея танцевала вокруг моих ног, проникала в широкие рукава плаща, обжигала потное, разгоряченное лицо. Я машинально утирался и так же машинально продолжал свой бесконечный путь.

На Грабциеву дорогу я выбрался не меньше чем в полуверсте от точки спуска. Теперь, согласно классическим правилам отхода, следовало поймать попутку, доехать до рынка, посидеть хотя бы с часок в любой из круглосуточно открытых забегаловок, а для возвращения выбрать какой-нибудь кружной маршрут. Но никогда еще здравый смысл не казался мне таким отвратительным.

Я перешел через дорожное полотно и по пустынному тротуару направился к домику своей напарницы.

Грациэлла караулила меня буквально у порога – дверь распахнулась, едва я прикоснулся к ней, не успев как следует постучать. На девушке было то же самое одеяние, словно она с минуты на минуту ожидала приказа немедленно пуститься в бега.

Верхний свет, как я и наказывал, не горел, и комнату сквозь табачный дым освещала оплывшая свечка на столике. Наши карикатурные тени на мгновение соприкоснулись и сразу же вновь отпрянули на разные стены.

Я разулся, содрал измятую верхнюю одежду. Повесил ее сушить. Наведался на кухню, но вскоре вернулся лишь с пакетом томатного сока и вопросительно посмотрел на Грацию.

Она догадалась и мышкой метнулась к высокому, от пола до потолка, стеллажу. Погрузила руки почти до самых плеч в густую черноту между книжных рядов и извлекла оттуда бутылку, накрытую граненым стаканом. Передала ее мне и отступила в сторонку.

Приняв залпом полные двести пятьдесят граммов и запив прямо из пакета через неровно оторванный уголок, я почувствовал, что немного отошел. Сел на стул и начал разминать очередную «Трою» с голубым мундштуком.

– А… а Тимоний – он где? – вдруг спросила Грациэлла вздрагивающим голоском.

Я медленно повернулся и смотрел на нее, покуда она не попятилась. С трудом сдерживаясь, сказал:

– На звезде. Уяснила или нужны красочные подробности?

– Нет-нет, не надо! Я поняла…

– Очень рад, что ты такая понятливая. Уникальный экземпляр в наше время, когда сплошь и рядом попадаются одни бестолочи… Извини.

− Да ничего… Я и вправду глупая.

Опустив голову, она скрылась в прихожей и через минуту вернулась уже в стареньком домашнем халатике. Прошла мимо меня и села на диван лицом к окну.

Курение доставило мне настоящее удовольствие, как это всегда бывает после спиртного. Зажмурившись, я глубоко затянулся, задержал дыхание и выпустил дым через нос, окончательно согревшись. Открыл глаза − и в сердцах бросив папируссу, поспешил к Грации.

Она беззвучно плакала. Капельки слез одна за другой ползли по ее щекам, стекая струйками на тонкую шею.

Я присел рядом. Обнял, осторожно притянул к себе, погладил волосы. Наверное, в последнем действии, помимо желания утешить, обнаружилось что-то еще, неприкрыто личное, так как девушка прильнула ко мне с какой-то отчаянной страстью.

Бедная Марпесса…

Позиция четвёртая: Грациэлла, белые фигуры

ПОЗИЦИЯ ЧЕТВЁРТАЯ (за месяц до Трагедии)

Грациэлла, белые фигуры: Рубикон с доставкой на дом

1

– А ну, поберегись! Не то зашибем! Э-эх-ма-а!

Три здоровенные кувалдищи взмыли в воздух и с хеканьем обрушились на чистенькую, белую обмуровку несчастной отопительной установки, не имевшей порядкового номера по причине абсолютного бездействия с самого первого дня своего существования в нашем центре. Зачем установили одну-единственную водогрейную конструкцию в системе парового снабжения – никто не знал, в том числе и сам Король, под непосредственным руководством которого вся эта самая система и монтировалась. Для чего ее приходилось ломать-крушить именно сегодня, второго апреля, тоже было большой загадкой. И главное: ведь мы только что сделали у себя частичную профилактику оборудования и полную уборку помещения!

Очевидно, здравые мысли Леонтиска вполне совпадали с критиканскими моими, так как он высказался вслух с не меньшим возмущением:

– Вот интересно, и отчего эти бравые специалисты по устройству жутких кавардаков на ограниченном пространстве не явились сюда ровно две недели назад? Когда мы стояли по графику и чинились? Почему, как только были вымыты полы и вычищена вся грязь, у нас затопали гадкие, раздолбанные сапожищи, самое место которым на помойке – да не городской, а деревенской? О чем, интересно, думает достойнейший Авл Корзявий, самолично подписавший абсурдное распоряжение о ремонте после ремонта?

– «Ты не в Британи, моя дорогая!» – с нежностью пропела я. – Это там и в прочих экономически дисциплинированных странах приказы выполняются строго в день их издания и ни часиком позже. А у нас… Пока соберут людей, пока подготовят инструментарий, пока собранные разберутся, что из подготовленного исправно, а что нет – как раз пройдет неделька-другая. Вот они и прошли!

– Всё равно редкостное безобразие. Хотел бы я услышать мнение бригадира по данному поводу, но, боюсь, не удостоит…

– Ему некогда. Он сегодня ответственный за устроение грандиозного сабантуя. Будут праздновать тщательно взвешенное, всесторонне обдуманное и окончательное решение Сергия Шлеппия Центавруса не увольняться из нашей лавочки. Три месяца рожал и вот наконец родил…

– Сколько рассуждений – и все напрочь безграмотные!

Я вздрогнула, Лео тоже, ибо неслышно подкравшийся сзади Филиппий прямо-таки выкрикнул эту обвинительную фразу, причем не без командирского надрыва. Ввиду того, что фоновый шум работающих установок отсутствовал, а мощи гаммиевского голоса позавидовал бы любой иерей во время исполнения «Многие лета…», наша пугливая реакция была вполне понятной.

– В качестве первого исправления извещаю, что столы в ремонтницкой уже накрыты, но вам с них перепадет не раньше, чем пустите Установку и выйдите на режим. Согласных приглашаю внятно кивнуть!

Мы переглянулись и дружно переместили подбородки по направлению к груди. Удовлетворенный бригадир не менее внушительно продолжил:

– Что же касается вкалывающих здесь чужих специалистов умственно-физического труда, в работе которых нынче реализована исключительно вторая составляющая, то вся проблема в том, что у них по-прежнему продолжается так называемый «мертвый сезон». Поскольку специализированный термин вы не сразу поймете, переведу на общедоступный: отсутствуют заказы на разумную, созидательную деятельность! А посему высочайшим повелением им выдана единичная лицензия на бессмысленное, разрушительное мероприятие. То есть вскрыть кувалдами оболочку, вырезать установку – наверняка гнилую, так как столько лет без воды простояла; упаковать ее и отвезти в отопиловку при бытовом комбинате. Там они в свою очередь демонтируют такую же гниль, но меньшей мощности, и доставляют к нам. Вставляют на место старой, закладывают кирпичами, замазывают глиной, белят, опрессовывают – и пожалте обмывать новехонький агрегат! Правда, опять же на хрен кому нужный, но это уже издержки всей общественно-политической системы…

Прочитав нам маленькую лекцию о постабсурдистских тенденциях в имперском коммунальном хозяйствовании, Гаммий усиленно пыхнул остатками докуренного почти до фильтра «Консула» и выплюнул окурок на пол. Внимательно проследив за строго вертикальным падением собственной слюны, он удалился по направлению к ремонтницкой, на прощание вкрадчиво напомнив:

– Не забыл ли, часом, господин Корнелий о завтрашних торжественных проводах его на очередной по графику заслуженный отдых? Кстати, просил бы учесть, что согласно давней традиции отбытие в первый по счету отпуск у нас отмечается особенно изобильно!

Леонтиск почему-то заметно покраснел и нахмурился. Неужели ожидал, что сегодня нам преподнесут по паре стаканчиков на халяву?

– В рассуждениях Филиппия есть одно слабое звено, – поспешно сказал он, возвращаясь к теме предыдущего разговора. – Ведь не только у нас, а всюду по таким вот центрам сидят свои Сычии и Локисидисы, которые неделями, а то и месяцами практически ничего не делают! Не разумнее было бы сократить их на две трети, а оставшихся объединить в бригаду быстрого реагирования? Тут тебе и экономия денежных средств, и качество исполнения должно возрасти. Но пока такой полезной реформы не происходит, в чем же беда, если господа монтажники тоже немножко побездельничают вместо того, чтобы откровенной дурью маяться?

– К сожалению, Лео, ты не прав, – со вздохом возразила я. – Ведь и спецы по соединениям-разъединениям, и обмуровщики сачкуют вдалеке от ревнивых глаз начальства – каждый в своей отдельной каморке. Или в общей, как у нас. А представь, если непосредственно под боком у самого герра Корзявия в открытую прохлаждается и потихоньку спивается целый монтажный цех? Вот и приходится принимать хоть и глупые, но весьма действенные меры. А что касается твоих неосторожных предложений насчет радикальных сокращений – не хочешь ли их донести до слуха Самсония и Локиса лично? Только учти: потом спасаться придется бегством!

Леонтиск снова слегка зарумянился – я заметила, что в последнее время он стал болезненно относиться даже к малейшим собственным промахам. Сейчас наверняка последует какой-нибудь отвлекающий вопрос…

– Законченный плебей Авл уже «герр»? – небрежно осведомился мой напарник. – С чего бы такой поворот Фортуны?

– А он исхитрился женить своего сынка на породистой вандалке, – объяснила я. – И счел, стало быть, и себя причастным. Очень любит, если теперь к нему обращаются с наигерманской почтительностью…

– О Боги, куда катится Империя!

– Всё туда же: на Север, Юг, Восток и Запад – за льготными кредитами и безвозмездными инвестициями. И направление, и цели не изменились.

После сказанного меня так и распирало признаться в том, что и я очень даже возможно скоро покачу в одну из указанных сторон Света. Два дня назад, как раз после на редкость нудной ночной смены, я полезла в свой почтовый ящик и обнаружила там плотный конверт с солидными печатями и штемпелями. Вскрыла, достала, прочитала – и завизжала от восторга. Потом еще чуток возбужденно попрыгала по комнате, ну и немного всплакнула. От щемящего душу чувства страха и грядущей неизвестности…

Мое желание немедленно пооткровенничать в корне пресек некстати возникший перед нами Сергий Шлеппий – уже малость «обмытый», а посему по-моряцки раскачивающийся. Сделав две попытки нагло цапнуть меня за плечо и оба раза промахнувшись, он разочарованно развел ручищами и жизнерадостно возвестил:

– Грация, скромница ты эдакая! Забыла небось, что наш общий кореш Арбузий декаду назад взял у тебя взаймы пятьдесят сестерциев? В моем присутствии в качестве свидетеля? Вот, пока не успел весь аванс растратить, честно возвращает. Держи!

Сунув мне глубоко за пазуху (зараза негодная!) мятую, засаленную ассигнацию, Центаврус усиленно затянулся сплющенной «Легионерской» и, пританцовывая, направился к господам монтажникам.

Те как раз успешно завершили первый этап своего раздолбайства в буквальнейшем смысле этого слова – передняя стенка обреченной установки была пробита насквозь во многих местах, и сквозь проломы сияли отменным бурым цветом гнутые ребра кипятильных и конвекционных труб. Вымытый лично мною до тусклого блеска участок зала между вторым и третьим воздуходувами превратился во фрагмент трагического полотна «Последний день Геркуланума»: всё кругом засыпано несусветной дрянью, и никаких следов былой культуры. От входа со скрежетом волокли голубые и красные баллоны с кислородом и горючей смесью; резиновые шланги, покрытые бесчисленными трещинками, змеились и дергались под ногами, будто живые; у второго окна повис серый дымок, и сразу дурно запахло окалиной. Мне вдруг захотелось немедленно убежать отсюда далеко-далеко – хотя бы туда, куда приглашало пришедшее намедни важное письмо.

– Не пора ли и разжигаться? – поинтересовался Лео, озабоченно поглядывая на свои наручные часы. – Уже десять! Сходить за Королем?

– Рискни…

Желанный и недоступный мужчина моих грез и фантазий полез по наклонной железячке с перилами и ступеньками на второй этаж, а я поплелась к Шлеппию за разведывательной информацией. Ну шлёпнет разок по попке, ну облапит – перетерплю.

Так и вышло. Получив с оттяжечкой по правой ягодице и увернувшись от запланированного далее отнюдь не греко-римского захвата бедра со скольжением руки под подол халата, я к своему ужасу выяснила, что негодный Король запланировал розжиг третьей установки, напротив которого весь этот трам-тара-рам и происходил!

Моя обнаженная коленка мгновенно уперлась в шлеппиевскую ляжку и весьма откровенно ее потолкала.

– Дорогуша, а не смог бы ты со своим авторитетом переубедить нашего самодурчика? – начала я подлизываться. – Вообрази, каково мне будет прыгать по этим обломкам и путаться в оголенных проводах? Ну пожалей мои бедные ножки!

– Ах! Ты меня разжалобила! – воскликнул Сергий. – Дай-ка потрогать и убедиться… О! О-о! Как представлю столь совершенную голенькую нижнюю конечность в соприкосновении с холодным, бездушным металлом, так у самого из-под нижней туники неудержимо поднимается твердое чувство протеста… Не желаешь ли убедиться?

– Охотно верю на слово, – трепетно проблеяла я, с трудом затормозив всеми десятью пальцами неудержимое приближение мужского живота к моему женскому. – Значит, поспособствуешь?

– Как можно отказать тем, кто сами отказывать не привыкли!

На редкость хамский намёк – вполне в его кобелином духе. Еще хорошо, что не предложил прямо вот тут приспустить, наклониться, упереться руками в стенку и расслабиться.

А ведь у Лео наверняка кто-то есть…

Мой невнимательный дружок тем временем нарисовался на горизонте. В сопровождении Григория Скучного.

Вид у Леонтиска был удрученный, а у господина Саблюния самый что ни на есть энергичный. С удовлетворением оглядев картину разгрома, он рассыпался мелкими брызгами распоряжений: подняться в горюче-смесительно-распределительный пункт и привести его в боевую готовность; побежать к дымососу, осмотреть, запустить и провентилировать топку; помчаться за лаборанткой, пригнать ее, мерзавку ленивую, пинками к фильтрам и следить, чтобы она от них никуда не отлучалась; опробовать нагнетательные и сетевые устройства, мягко надавив на пусковые кнопки и тотчас их отпустив… Стартовать! Полететь! Приземлиться! Изойти на говно!

Имея большой опыт по части выслушивания подобных команд, господа операторы рысью пронеслись по всему отопительному центру и через десять минут возвратились к исходной точке уморенные, едва живые, с выпученными глазами и вывалившимися языками, как у повешенных. Правда, всю эту одну шестую часа мы на самом деле спокойненько курили у Шушечки в лаборантской и лишь на завершающем этапе мастерски изобразили в двух лицах умирающего гонца полководца Мильтиада по возвращению из Марафонской долины. Вести были аналогичные: порядок, всё под контролем. Персы бегут, Шурейра тоже…

Удовлетворенный нашим послушанием, Король милостиво покивал и направился в операторскую сочинять распоряжение. После планового ремонта иной последовательности действий, к счастью, не предусматривалось.

Что ни говори, а Центаврус в подобных ситуациях разбирался отлично. Едва Саблюний начертал шикарной вязью высоченный знак «номер» с пузатым кружочком и черточкой под ним, как ремонтник шумно распахнул дверь и обрадовал:

– Начальничек, а третья розжигу не подлежит! Крепёж нижнего «барабана» треснул.

Как Григория перекосило – передать невозможно.

Вопил он долго, эмоционально, но безрезультатно. Рядом внешне приятные молодые люди, естественно, молчали в тряпочку, а отвратно одетый мужлан среднего возраста не без известной ловкости вставлял в начальственные вопли типично мужланские уточнения типа: «Да разве щас упомнишь?» или «Не, подтягивали аккуратненько…» и даже «Кроме естественного износа виновных нету!» Последнее утверждение подвигнуло измученного Королька на настоящий колоратурный оперный пассаж:

– А новенький трехходовый кран сперли из моей заначки и раскурочили при установке тоже из-за естественных причин?!

– Да разве щас упомнишь…

Саблюний Скучный тяжело брякнулся на диван словно чучело, лишенное подставки. Я поспешила за чаем и айвовым вареньем, предварительно сделав знак Сергию, чтобы тот тихонечко выметался.

Употребив две полные фиалы и опустошив вазочку, Григорий утомленно махнул рукой:

– Переходите на первую…

Давно бы так!

Дождавшись сладостного момента, когда униженный Король вяло поставил в свитке приказов нужный номер, мы неслышно покинули комнатку, предоставив грозовой атмосфере рассеиваться без нас. Муниципальный работник должен щадить самолюбие своего работодателя – первая местечковая заповедь.

Вот теперь всё оборудование было нами осмотрено и проверено с неподдельным прилежанием и дотошностью. Я осталась довольной, а вот Лео не очень.

– ПСУ как-то нехорошо взрыкивает, – сообщил он. – И запашок специфический от движителя имеется.

– Ерунда на постном масле! – легкомысленно отозвалась я. – Нам бы лишь денек простоять, а ночью пусть держатся Гриппии. Им полезно поволноваться – глядишь, лишний жирок сбросят!

– Воля ваша, принцесса. А может, всё же запустим ВСУ?

– С ее-то двойной мощность? Опомнись, лето уже на носу!

Оставив Лео созерцать скошенным взором выступающую часть собственной физиономии (в поисках следов объявленного мною жаркого времени года), я поскакала к забракованному Шлеппием нумеру третьему, желая удостовериться, не блефовал ли мой корыстный выручатель.

Оказалось, что нет. Крышку нижнего грязеотстойника действительно держала расколотая ровнехонько по середине скоба.

Занятно! Неужели жеребячья страсть нашего главного алкаша ко мне столь велика, что он без колебания решился на порчу дефицитной деталюшки? Или его Лесбия загуляла на стороне?

Не на шутку заинтригованная таким развитием событий, я лунатической походкой почапала обратно, собираясь малость расслабиться с помощью ароматной, медовой «Трои», пачка которой еще утречком была запримечена в сумке Леонтиска. Вообще-то, давно уже пора самой перестать жадничать и экономить на порче своего здоровья. Для начала можно сменить горлодрательные «Легионерские» на относительно мягкого «Народного трибуна»…

Увлеченная этими полезными размышлениями, я не заметила, как переступила порог операторской. И моя челюсть тут же съехала вниз до упора.

2

Первой испуганной мыслью было, что по рассеянности я забрела куда-то не туда, но вторичный, более продуктивный всплеск сознания немного успокоил: никакой иной «нетуды» с продавленным диванчиком и обломанными вешалками для одежки на первом этаже просто не существовало!

Тут в распахнутую настежь дверь впорхнул Леонтиск с началом тревожного восклицания на устах: «Грация, а рубильник-то…»

Внятно донести свою тревогу до меня он так и не сумел, но и затормозить свой полет тоже; в итоге после доброго толчка в бочок я перескочила с пятки на пятку, равновесия не удержала и брякнулась всей задницей на вылинявшую зелень диванного покрывала. Как раз напротив незваной гостьи, которая напоминала то ли выжившую из ума престарелую вакханку, то ли мамашу многочисленного семейства упырей из скифской мифологии. Или обеих одновременно, если учитывать тягу бродячих сюжетов к трансформации на иной национальной почве…

Возле приоткрытого окошка, закинув ногу за ногу, горделиво восседала замшелая старушенция, рядом с которой наша бабушка Меления, бесспорно, выглядела бы королевой красоты. То, что когда-то было нормальным женским лицом, сейчас являло собой маску бесчисленных морщин желтого покойницкого цвета с едва заметными прорезями для крошечных белых глазенок, оставлявших впечатление полной слепоты. Первоначальный колер заляпанной винными и яичными пятнами хламиды распознать не представлялось возможным, да и сами «иды» стоило отбросить – не мартовские, конечно, а в качестве флексии. Иссохшиеся пальцы все до единого были нагружены перстнями и кольцами из меди, латуни и разноцветных стекляшек. Между фальшивым топазом на указательном и поддельным бериллом на среднем левой руки чадила длиннющая «козья ножка». Махорочка по запаху была не слабее, чем у моего соседушки по дому, запойного ветерана Красса.

Похоже, застывший у входа Лео ожидал от меня неких объяснений. Хотя бы тому, что творилось на столе.

А там, на драной скатерочке, от уголка и до уголка цвел натюрморт в стиле примитивизма-натурализма. Одновременно он же и вонял – вываленной в самый центр квашеной капустой по-еврейски, фиолетовой от щедро добавленной свеклы. Справа от нее сквозь разодранный на дольки зеленый булгарский перец стыдливо краснела крупно порубленная морковка, а слева кучковались, истекая соком, гнутые соленые огурцы. Вверху, пачкая слизью подставку настольного светильника, грудой лежали по-домашнему умаринованные дохлые опятки; низ же был отдан в безраздельное владение затейливо искромсанных ломтей черного хлеба. А у самого смотрового оконца в рабочий зал вылупились на всеобщее обозрение четыре килика с невесть каким алкогольным суррогатом до краев…

И подо всё это не подстелили даже худого пергамента, не говоря уже о таких изысках домоводства, как блюдечки и тарелки!

– А где колбаса, драгоценная госпожа Люцерния?

Гаммий? Интересненько!

– Так ведь я же вегетарья-аночка! – кокетливо проквакала старуха и поддернула края хламиды чуть выше колен. – Это вам, военным людям, необходимо мясо, а нам, слабым гражданкам, от него один вред! Угощайтесь, господин бригадирский декурион, не побрезгуйте!

Филиппия в подобных случаях упрашивать никогда не приходилось. Махнув в два глотка порцию огненной воды из ближайшего к нему сосуда, он одобрительно крякнул и закусил листиком положенной на хлебец капустки, от запаха которой свихнулся бы не только иудей, но и эскимос. Означенная Люцерния последовала за ним с не меньшим проворством. Шумно выдохнув после серии мелких непрерывных глотков, она погрузила в опята перстни, сжала их в горсть, вытащила с добычей и отправила ее в рот.

– Прошу любить и жаловать вашу подменную! – провозгласил Гаммий, глупо вскинув правую руку в арийском приветствии. – Пятый разряд, огромадный непрерывный стаж, покладистый характер – словом, ценная работница! И, как видите, сразу вписавшаяся в наш коллектив!

Бабка довольно потрясла мясистым, приплюснутым носом и, торжественно откашлявшись, пожелала уточнить, кого именно ей предстоит заменить.

– А вот этого бравого молодца! – сказал Гаммий и отечески обнял вздрогнувшего Леонтиска. – Но не тревожьтесь: сидящая рядом с вами приятная особа справляется со своими деловыми обязанностями не менее успешно. Поджигает, тушит, рапортует – любо-дорого смотреть!

– Спасибочки за внеочередную аттестацию! – тявкнула я. Филиппий кривозубо осклабился:

– Не за что! Всегда готов рекламировать!

– Весьма польщена. Кстати, у тебя во рту сидит опасный парадонтоз. Спеши лечить специальной пастой. Этим… блендометом. Египетского изготовления.

– Чем-чем? Б……ю и минетом? – обрадовался бригадир. – И вдобавок в экспортном оформлении? Заманчиво, заманчиво, но не по карману, знаешь ли. Да и зачем тратиться, когда в родном городке покладистые девочки врачуют бесплатно по той же рецептуре! Можно прямо и на производстве – вон у Наташки-Вертушки с Королем, говорят, полный разлад. Я ее утешу, она меня исцелит… Почти бартер. Как ты думаешь, столкуемся?

– Не сомневаюсь. Только не подхвати крупных таких, кусачих лобковых вошек! Побочный эффект твоего специфического лечения.

– Какая информированность! Благодарю – и удаляюсь.

И отвалил, прихватив на прощанье ломкую ленточку капустной дряни.

Подменная бабка выпучила из морщин свои рыбьи зенки и критически ими меня изучила – словно матерая щука одинокую плотвичку, которая от нее никуда уже не денется. Ну, это мы еще поглядим…

Тут я обратила внимание на Лео – он настойчиво тыкал пальцем в стол, а ладонями делал сворачивающие движения. Я его поняла правильно, но скомандовать не успела. Ловко же эта карга умеет перехватывать инициативу!

– Давайте-давайте, юноша, не стесняйтесь – наворачивайте за обе щечки! У-уу, какой вы худой и бледный… Но сперва на брудершафтик да с поцелуйчиком!

Черт возьми, Леонтиск для настоящего мужчины слишком уж часто теряется в простейших ситуациях. Раньше он был другим. Нет, что творит: послушно берет килик, ручку крендельком вывертывает! Надо срочно вмешаться.

Вскочив, я схватила последний стакан и решительно заняла в комнатке центральную позицию, чем воспрепятствовала интимному сближению старых и молодых кадров.

– Пожалуйста – по глоточку, но без телячьих нежностей. И в темпе! Сегодня пуск, с проверкой могут нагрянуть! Да и непосредственный руководитель у нас строгий. Увидит – премии лишит, как минимум!

– Не посмеет – я же и его не обидела, – игриво пропела наглая Люцерния. – Угостила на славу, не сомневайтеся! Печеночка из гусочки, рыбка красенькая да и винишко побла-а-родней этого будет, – она сноровисто выдернула из-под стола огромную бутыль с мутной жидкостью, на дне которой колыхались лимонные корки, семечки подсолнуха и какие-то корешки. – Ему теперича не до нас!

– Возможно, – неуверенно заметил Лео, – но всё же здесь не принято вот так, в открытую. Не перебраться ли нам в лаборантскую?

– Это наверх, к черномазой дамочке? Почему бы и нет? Но по первой тута пропустим, коли посуда уже в руках, а в посуде плещется!

Мамашу вашу… то есть ее. А что оставалось делать?

Ии-и-ик! Э-э-ээ… Бр-р-рр!..

За годы работы в здешних антисанитарных условиях я вроде бы уже ко всему привыкла, но с подобной проспиртованной гадостью еще не сталкивалась. Вполне пригодна для полного изничтожения ползучих садово-огородных вредителей, причем особенно жизнестойких.

Потянуло мощным чесночным запахом: Леонтиск расплющил между пальцев большую дольку и теперь прикладывал ее поочередно то к одной, то к другой ноздре. Обратив внимание на мои слезящиеся глазки, он по-братски поделился со мной дезинфицирующей чесночной вонючкой – последовав его примеру, я глубоко вдохнула и малость оклемалась. Переглянувшись, мы дружно потянулись за капустой.

– Идеально рассчитанный вкусовой дисбаланс, – пробормотал мой напарник, мученически давясь фиолетовой хрустящей консистенцией. Я была полностью с ним согласна, но кроме еле слышного «угу-у…» ничего выдавить из себя не смогла.

Бабуля тем временем сноровисто сгребла свой харч в объемистую суму и с восклицанием: «Жду вас у черной негритяночки!» выкатилась из комнатки – оказалось, что она прекрасно ориентируется в наших запутанных палестинах, и провожатый ей не требуется. И то благо. Видеть ее больше не могу…

– К сожалению, придется, – вздохнул Леонтиск, и я поняла, что непроизвольно высказала вслух свое эмоциональное желание. – И самое трудное еще впереди: нам ведь учить ее предстоит! То есть стажировать. О, Боги!

– Не мы эту мегеру брали, не нам за нее и отвечать! – с вызовом отозвалась я. – Пусть только попробует что-нибудь учудить – живо докладную состряпаю! И самую что ни есть кляузную!

– А всё же за выходки престарелой мамзели ответственность ложится на тебя как на старшую в смене. Искренне сочувствую. Знаешь, Грация, а не выпить ли нам чего-нибудь более приличного?

– Лео, дорогой, я давно приметила, что твой аристократический носик трепетно принюхивается к ликеро-водочным парам, которые усиленно распространяются из ремонтницкой, – озабоченно сказала я. – Умоляю: давай сперва хоть как-нибудь запустимся, а потом ты можешь позволить всё, что твоей предотпускной душеньке угодно. Желательно, конечно, с известными ограничениями, иначе…

– Да?

– …иначе при мелкой аварийке мне в одиночку даже с простым розжигом не справиться. Это же капризная первая установка! Пойдем, покажу одну ее премерзкую особенность.

Решительно ухватив Леонтиска за руку, я подтащила его к энергощиту №1 и с эффектным щелчком перебросила рубильник на отметку «пуск» – через какие-то доли секунды он вернулся к своей первоначальной вертикальной стойке. Немного выждав, я пару раз повторила операцию с тем же результатом.

– Видишь? Нет фиксации.

– А почему на второй и третьей есть?

– Без понятия. То ли дефект конструкции, то ли специально так задумано, чтобы нам скучно не было. Поэтому для непрерывного горения запальников один из нас должен находиться здесь и удерживать эту пусковую фиговину в крайнем правом положении.

Леонтиск задумался, рассеянно глядя перед собой и обильно дыша на меня чесноком. Жеманно помахав в воздухе согнутой кистью руки, я побежала в операторскую и отыскала непочатую «Трою». Не без труда выковыряла две штуки, вернулась, всунула в уголок губ себе и ему, подожгла и сладостно затянулась.

– А что если найти подходящий деревянный или металлический стерженек? – предложил Лео, выпустив в мою сторону облачко чесночного дыма. – Один конец упереть в боковину рубильника, а другой… куда ж его, в самом деле, уткнуть? Ага, вот в эту толстую железяку. И вуаля – есть контакт!

– Очень ненадежно, – возразила я, отступив на шажок. – По закону подлости непременно сорвется в самый наикритический момент. Как раз, когда первая горелка будет разожжена, а задвижка второй наполовину раскручена…

Послышалось заунывное, невнятное пение – по мере его приближения к нам, мне удалось разобрать несколько проникновенных фраз про гнущийся в непогоду озерный тростник на берегу Адриатического моря. Затем из-за фильтров выплыла покачивающаяся фигура Аркадия Арбузия.

Впервые в жизни я видела нашего самого стойкого к алкоголю мужчину, упившимся до публичного распевания народных серенад. Ай да настоечка у этой Люцернии! Хорошо еще, что я отхлебнула не больше трети килика…

– Грря… Гра-ци-эл…элла! – последние два слога Арбузий раздельно произнести не смог, как ни старался. – Я ведь должен тебе пятьдесят сестёр… сестерциев, так? На вот, хватай!

Я скромно поблагодарила и спрятала протянутую денежку в кармашек. Леонтиск хмыкнул, но ничего не сказал.

Дважды повернувшись вокруг своей оси, Аркадий наконец определил нужное направление дальнейшего движения и отбыл в сторону мужского туалета. Перед тем, как хлопнула дверь, мы вновь услышали взлет трагического мужского баритона, известившего весь отопительный центр о том, как некий рыбак резал ножом неподатливый речной камыш, дабы соорудить из него дуду. Судя по противоречивой песенной информации двух первых куплетов, дело происходило на бережку полноводной реки, вытекавшей из глубокого озера. Которое находилось возле синего-синего моря…

Довольно развлечений. Пора начинать.

Запустив ПоПСУ, а потом ПСУ и проверив давление в напорной линии, я смоталась в лаборантскую, где объявила о наших планах Шушечке. Та, шамкая набитым ртом, довела до моего сведения, что ей внизу делать нечего, ибо фильтры по первой и по второй ступеням давно открыты – и вновь переключилась на задушевный разговор с Люцернией. У них, оказывается, и общие знакомые нашлись, и чуть ли не семиюродные родственники…

Вернувшись к исходным рубежам, я немного подумала, а затем взяла и самостоятельно проделала полный анализ химочищенной воды. Так-так, а теперь вот этак…

Увы, нормальная – не придерешься.

– Ну что, Грация? Начинаем? – прокричал Леонтиск и плотоядно потер ладони (господи, как же ему не терпится поскорей нализаться!). – Какая будет расстановка фигур?

– Изолированной пешке мужеского пола предстоит щелкать, а проходная женская пойдет крутить-вертеть-регулировать, – угрюмо сказала я. – И ни на секундочку не отвлекайся, иначе все мои мучительные труды пойдут прахом…

Они таки пошли – четыре первых попытки пришлось списать в пассив, ибо избыток воздуха раз за разом отрывал пламя от запальников. Убавив на глазок мощь воздуходува, я ничего положительного не достигла: вовсю разоравшаяся сигнализация тотчас меня известила с помощью информационного табло, что необходимой для розжига смеси азота с кислородом в пропорции 79 к 21-му теперь слишком мало. Самое противное заключалось в том, что указатель давления все это время меланхолически показывал одно и то же, правильное по режимное карте, значение.

Из-за установки с вопросительным видом высунулся Леонтиск – я немедленно показала ему кулачок, и он снова исчез. Плюнув – натурально в топку, а фигурально на последствия, я взяла и решительно отключила систему безопасности, после чего вручную установила рычаг направляющего аппарата воздуходува в самое минимальное положение. И, перекрестившись, стартовала в пятый раз.

Получилось, естественно. И почему это всё начинает идти как по маслу, едва нарушишь инструкцию?

Дальнейшее понеслось по накатанному: контроль за уровнем, пуск ПНУ, открытие главной парозапорной задвижки, плавное увеличение избыточного давления, ввод в работу на малой мощности водопогревателя, многоминутные продувки дренажей и – долгожданный выход на режим. Аккурат к обеду уложились.

– «Всё хорошо, прекрасная гетера!» – несколько фальшивя, пропел появившийся из коридора Лео. – Всюду полная гармония и спокойствие. Неодушевленные предметы исправно работают, одушевленные безмятежно отдыхают. «Скатерть драная залита вином, Все трудяги спят беспробудным сном…»

– Поголовно? – вздохнув, уточнила я. Мне энергично кивнули:

– Мужики – в том числе, оба наладчика и сам Король – да. А вот дамы режутся в карты. Предлагали присоединиться к ним и сыграть на раздевание!

– И-и-и-и?

– Вежливо отказался, сославшись на внезапный заворот кишок. Я же в «подкидного с погонами» практически непобедим, а лицезреть расплывшиеся или увядшие женские телеса ну никак не тянуло. Тем более перед обедом.

– Мог бы доставить старушкам удовольствие и разок поддаться…

– А если бы спровоцировал на поступок? Да при полном отсутствии влечения со своей стороны? Конфуз, согласна?

– Думаю, они не фригидны – Шурейра-то уж точно. Так что возбудили бы тебя за милую душу!

– Нет, no,non,nein! Я сейчас хотеть выпивать и кушать!

– Давно поняла, германец ты мой, новоиспеченный. Ладно, через десяток минут ублажу вашу милость, так страстно жаждущую грызть и глотать. Можешь разворачивать обратно свой кишечник. Да, сходи и открой пар на деаэратор – забыли мы про него. Как обычно…

Лео покивал и бодро зацокал вверх по дребезжащим ступенькам, а я с очередным бабским вздохом пошла выполнять обещанное. Для начала надо было подмести пол и вымыть при помощи пищевой соды стол, а потом подогреть суп-рассольник и изжарить четырехглазую яичницу с шестью кусками диетической колбасы (в супе мясо точно было – сама клала, а вот в колбасе не знаю). Или нет: разогрев нужно начать прямо сейчас, а то не успею. И кроме того…

Прямо над моей головой раздался удар такой силы, что я, вздрогнув всем телом, уронила зажатые под мышкой ложки и едва удержала в руках кастрюльку. И тотчас ужасающе-страшно засвистел пар – механически, непрерывно, перекрывая любые звуки.

Мама, мамочка моя! Сорвало предохранительный клапан!!

Забыв обо всем на свете, я корпусом таранила дверь, вылетела в главный зал и в два прыжка очутилась у рабочей Установки.

Одного отчаянно брошенного взгляда хватило, чтобы убедиться: с ней всё в порядке. А источник оглушительного шума – на втором этаже, куда удалился Лео…

С намертво зажатой в побелевших пальцах дурацкой кастрюлей, я ринулась за ним. Расшибла локоть и ухо о кривые перила и чудом не растянулась на резиновом коврике, скользком от капавшей с расходомерной шайбы воды. Перепрыгнула через груду всяческого барахла, оставленного гадскими ремонтниками, и чуть было не угодила под белую горячую струю, вертикально бьющую в потолок из круглого отверстия трубы, по которой пар поступал в деаэраторную установку.

Леонтиск стоял рядом – вроде, невредимый. На мой истошный вопеж: «Перекрой задвижку возле байпаса! За твоей спиной!!» он никак не отреагировал. Возможно, просто не услышал.

Грохнув супом о табуретку так, что слетела крышка, я бросилась к байпасу сама. Надорвала «мартышкой» маховое колесо и принялась изо всех сил вращать его обеими руками. Лишенный смазки, частично прикипевший металл поддавался с трудом, но я буквально озверела: дергала, нажимала, трясла… И опомнилась только тогда, когда задвижка оказалась затянутой до упора.

Лео по-прежнему находился в состоянии ступора и даже не сдвинулся с места. Пришлось подбежать, схватить его за одежду и потрясти. Правда, при этом я шаталась больше, чем он – ослабела вдруг до последней степени.

Увидев, что шок начал проходить, я обессилено приникла к мужской груди. Кажется, рановато и всем весом к тому же, так как мой напарник пошатнулся и едва не упал.

Окончательно опомнились мы лишь через некоторое время, когда всё стихло. Леонтиск погладил меня по голове, потом почему-то себя. Всунул в рот «Трою» обратным концом – я еле успела выхватить и перевернуть. Он машинально поблагодарил, чиркнул зажигалкой и, припав к фильтру, затянулся так, что сигарета сразу уменьшилась почти на треть.

– Что случилось? – одними губами спросила я. Леонтиск попытался улыбнуться – то ли виновато, то ли растерянно – но ничего не вышло. Даже гримасы.

– Тут довольно темно даже днем, Грачик, – так же тихо ответил он, – и к тому же, открывая вентиль, я думал о… о другом. И не заметил, что на самом деле выкручиваю из гнезда сам клапан, а рукоять его остается неподвижной – заклинило, наверное. И когда…

– …и когда резьба закончилась, пар всю эту арматуру мгновенно вышиб, – упавшим голосом закончила я. – Господи Иисусе, тебя же могло убить наповал! Давление больше восьми атмосфер…

– Вентиль пролетел у моего виска, – подтвердил Леонтиск и содрогнулся. – Как из пушки. Врезался куда-то в потолок, где он сейчас – не знаю. Надо найти…

Он повернулся и побрел, куда глаза глядят. Я догнала его, вцепилась в рукав и уже не отпускала.

Сорванную деталь мы отыскали довольно скоро: она валялась за резервным охладителем выпара, в углу. Без особого труда установили на место, закрепили, привели в рабочее состояние. И снова взялись за папируссы.

– Грация, ты можешь не верить, но меня спасло привидение, – неожиданно молвил Лео и нервно огляделся по сторонам. – Понимаешь, я ведь тогда всей своей глупой мордой склонился над этим проклятым клапаном: он туго шел. Еще чуть-чуть – и точно полчерепа снесло бы… И вдруг вон на той стене я увидел явственно контуры женского лица, словно намеченные ломким, светящимся пунктиром. И горящие смарагдовые глаза. От удивления дернулся назад, вскинул голову – тут всё и произошло…

Я долго молчала, сосредоточенно стряхивая пепел. Потом посмотрела на него и сказала:

– Это не привидение. Хотя кое-что тебе действительно почудилось. Пойдем.

Подведя его к указанному месту, я раздвинула пошире растрепанные края шлаковаты, которой был изолирован трубопровод горячей воды, и вытащила из углубления отбитую голову неизвестной Богини.

– Та самая скульптура, когда-то напугавшая до жути окрестианившегося по пьянке Центавруса, – напомнила я. – Видишь ли, Локисидис уверял меня, что это – солнечная титанида Цирцея, и посоветовал расстаться с ней, иначе… Ну, это так, суеверия. И я переместила ее из своего шкафчика вот сюда, а потом позабыла. А тебе и померещилось… впрочем, не знаю. Может быть, случайная игра света?

Леонтиск ничего не ответил. Немного подождав, я поделилась мучившей меня загадкой:

– Знаешь, когда я эту часть бюста покупала, то на месте правой глазницы был отвратительного вида лишай. Сколько ни старалась, как ни мучилась, но стереть его так и не смогла. А Локис просто провел по мрамору ладонью – и нарост исчез! Прямо на моих глазах. Что ты об этом думаешь?

И опять ни словечка – мой друг стоял в глубокой задумчивости. Я нашла его пальцы, слегка сжала и неуверенно предложила:

– Если хочешь, возьми ее себе…

Лео понуро опустил голову. Затем отвернулся и с какой-то смесью официальности и фамильярности произнес:

– Грациэлла, ты, пожалуйста, прости, но нынче я намерен нажраться, как зюзя.

– По-ни-ма-ю… – в четыре приема прошептала я и осторожно вернула скульптуру в ее убежище. – Идем отсюда.

На лестничной площадке я затормозила и с досадой топнула ногой.

– Ой, похлебку там забыла! Иди, через минутку принесу.

Леонтиск недоуменно глянул на меня и хотел переспросить, но затем пожал плечами и неуклюже затопал вниз. Никакой давешней прыти в его движениях и в помине не было. Да оно и понятно.

Увы, отведать горячего нам было не суждено. Возле оставленной кастрюли спиной ко мне сидела наша приходящая кошка Клеопатрочка и увлеченно выуживала лапкой со дна что-то лакомое. Крышка валялась рядом на полу.

Сперва в моей головушке мелькнула заманчивая идея: осторожно подкрасться сзади; воспользовавшись внезапностью, запихнуть воровку в посудину, накрыть покрепче и в качестве восточного угощения преподнести ведьме Люцернии – но затем я испугалась, что бедное животное будет немедленно и с аппетитом съедено под ту самую ядреную спотыкаловку. Поэтому я что есть мочи рявкнула: «Брысь!» − и, как обычно, нисколечко никого не напугала. Клео с фараоновским достоинством обернулась, презрительно на меня поглядела и не спеша спрыгнула с табуретки. Крадучись, отошла в сторонку, сыто потянулась и занялась своим кошачьим туалетом.

Я уныло подгребла к месту нашей с Лео обеденной трагедии. Ну конечно, не столько слопала, сколько изгадила, дрянь эдакая! Вылитая стервоза Клеопатра…

Отыскав чьи-то старые рукавички, я подобрала испачканную кухонную утварь и понесла на вытянутых руках в лаборантскую мыть. Мысль уговорить Шушечку заняться этим неприятным делом тоже не выгорела, так как всласть наевшаяся и в дым упившаяся мавританка беззаботно храпела, устроившись прямо на полу у калорифера – на драном матрасе и со свернутой под головой фуфайкой в бурых пятнах от технической соли. Типичная жадная, толстая мельничиха из германских сказок, кем-то тайком для потехи с ног до корней волос измазанная ваксой…

Нет-нет, отсюда точно надо подальше бежать – моя решимость крепла с каждым часом. Вернее сказать, она вообще только сегодня сформировалась. Ладно, сейчас запеку колбасу в омлете, накормлю Лео и всё-всё ему расскажу…

3

Внизу меня поджидал очередной моральный облом. Еще издали через операторское окошко я разглядела моего господина Корнелия, отчего-то ежесекундно вытирающего со лба обильный пот, но никаких выводов не сделала. Полная тревожных раздумий о том, не позабыто ли дома оливковое масло для жарки, я вбежала в комнатку и в который уже раз едва не выругалась матом вслух.

По всем неписаным законам (и возрастным, и питейным) этой чертовой грымзе Люцернии давным-давно тоже полагалось дрыхнуть в каком-нибудь укромном уголочке – так нет же, наша бабулечка демонстрировала отменную бодрость и желание тотчас включиться в бурный трудовой процесс! Насколько я поняла, она активно донимала Леонтиска требованием показать ей в натуре от римского «A» до латинского «Z» процесс розжига. Заприметив новую жертву, старая карга, размахивая вытертыми рукавами хитона, как индюшка крыльями, набросилась на нее с обвинительным клекотом:

– Это как же ты, такая-сякая-нерадивая, запускаешься, ежели у тебя одно поджигало на три станка? Вот доложу старшому, он ужо вам пропишет по первое число!

Заметив мой враз остекленевший взгляд, Лео не стал дожидаться жуткого кровопролития и, обхватив за область талии приятно удивленную Люцернию, бесцеремонно выволок ее наружу. Судя по шевелению губ, снова быстро заговорил. Не знаю, что на сей раз он надеялся втемяшить в ее доисторическую башку, только потеть стал еще больше.

Не сдержавшись, я все-таки громко высказала своему отражению в настенном зеркале, из какого непотребного места и каким именно хирургическим способом это подменное чудовище появилось на свет, и занялась стряпней.

Маленький флакончик масла оказался в сумочке, продукты и соль мирно лежали в ящике стола, и мне оставалось лишь грамотно соединить всё это на сковородке. Заваривать настоящий зеленый чай в большой медной хитре не было времени – пришлось удовлетвориться импортными пакетиками с концентратом.

…Минут через десять скворчащая яишенка, щедро нашпигованная ломтиками румяной колбаски, окончательно дошла до кондиции. Я потушила под треножником огонь и заторопилась с готовым кушаньем в нашу операторскую трапезную.

Леонтиск был уже там, а вместе с ним и алабастр крепкой магазинной настойки «Степная».

– Знаешь, Грация, я тебе не завидую, – сообщил он поистине удивительную новость. – Этой тетке ничего доказать невозможно – ни логикой, ни криком. Понимаешь, когда она задает какой-либо вопрос, то предварительно прикидывает, как по ее разумению должен звучать «правильный» ответ – пусть даже на самом деле это будет полнейшая ахинея. Если ее личное мнение и истинное положение вещей совпадает, то отвечающему, можно сказать, повезло: его временно оставляют в покое. А если нет, то тебя просто не слышат и буквально в следующую минуту с энтузиазмом вопрошают о том же самом. И так до бесконечности. Правда, опасаясь за свой разум, я не стал проверять это на практике, а отвел нашу Люциферку к господам ремонтникам, представив их в качестве главных кладезей здешних отопительных премудростей. Шлеппий как раз пробудился, хотя и не протрезвел, ибо принял гостью за твою персону – во всяком случае, он радостно назвал ее «Грацией» и «Эллочкой»… Меня же посчитал то ли сводником, то ли сутенером и отблагодарил хлебным вином, рыбным филе и дарами флоры. Первое перед тобой, а селедочный хвост и маринованное ассорти в миске на шкафчике. Давай скорее примем по двести пятьдесят, а то не могу я больше!

Спокойно и вдумчиво очетвертиниться нам снова не дали – снаружи дверь заскребли, зацарапали, затрясли… Сообразив наконец после двухминутного штурма, в какую сторону она открывается, с треском распахнули и ввалились.

Дверная ручка, за которую Арбузий уцепился, помогла ему устоять на непослушных ногах после лихого исполнения балетного пируэта. Однако финальная стойка на левой пятке с далеко вытянутым вперед носком правой пуанты в форме кирзового сапога была слишком неустойчивой и грозила падением как раз на меня. Пришлось вскочить, прийти на помощь и совместить нижние конечности ремонтного танцора одну с другой.

Аркадий идентифицировал добровольную помощницу не сразу и, как выяснилось, отнюдь не по причине провала памяти в вакхическую бездну. Ощупав глазами мои неповторимые формы и почему-то принюхавшись, он озадаченно сказал:

– Как ты, однако, быстро бегаешь! Только что там – и уже тут! Чего-чего? То есть как это «никуда отсюда не уходила»?! А кого же тогда Цып… Цап… Центаврус у нас обжимает? Такая шаловливая и раскованная барышня! Ладно, угости папирусской…

– Дружочек, а не многовато ли «греческого» для первого дня новой рабочей недели ты употребил? – поинтересовалась я, доставая «Легионерские» и одновременно ловко маскируя свитком приказов и распоряжений «Трою». – Обычно твоя способность контролировать себя в процессе возлияний считалась здесь эталонной!

– Первого? Да я с прошлой пятницы не просыхаю! – похвастался Арбузий и гордо треснул себя в загудевшую от удара грудную клетку. – Как начал провожать племянника в пограничные войска, так вот и продолжаю. Сначала у него на квартире, потом у меня на квартире, потом в военкомате, потом мы всей гурьбой осели в привокзальной забегаловке. Правда, дальнейшее помнится смутно: рынок, городская свалка, незнакомое шоссе, заборы какие-то… Племяш куда-то исчез – наверное, на охрану границы поспешил – а я очнулся в пересохшем фонтане, принял пивка из канистры, с которой лежал в обнимку, и поперся на работу. Теперь восстанавливаюсь, как видишь, а то жена домой не пустит…

Леонтиск не вытерпел и в открытую принял запланированную дозу. Из чувства мужской солидарности жестом предложил и Аркадию, но тот отрицательно замотал всем корпусом:

– Благодарствую, мне уже внутри и так хорошо. Пойду к своим и всё-таки выясню, где это Сергий раздобыл столь аппетитную девочку! Покедова.

С трудом поднявшись и выполнив прощальное фуэте с вращением, он оттолкнулся кормой от стола и блаженно обхватил руками дверную притолоку. Потом, что-то вспомнив, хлопнул себя ладонью по голове, угодил по плечу и воскликнул:

– Да! Я же задолжал тебе пятьдесят сестерциев! Вот… рассчитываюсь сполна. Претензии есть? Претензий нет. Я исчезаю.

Дождавшись, пока процесс исчезновения окончательно не завершился, я бережно спрятала купюру и вызывающе состроила глазки Леонтиску, которого начал разбирать неудержимый смех.

– Неплохой бизнес! – фыркнул он, подавая мне наполненную фиалку. – Как сказал бы Аминадав Гольденвайзер, мой сосед по пансионату, такой деловой женщине самое место у его родственника, в римской ростовщической лавке!

– В Вечный Город меня никто не зовет, а вот в не менее цивилизованный мир, представь себе, приглашение имеется, – интригующе объявила я и, глубоко вдохнув, заглотнула горькую настойку. – Ф-фу… прелестная гадость! Давай поедим, а потом я тебя ошарашу, напугаю и шокирую!

– О! И того, и другого, и третьего сегодня уже было вдосталь, так что ты поосторожнее, ладно?

– Как получится, Леошенька, как получится!

В считанные минуты подчистую истребив аппетитную закуску, мы навели у себя ограниченный порядочек и уселись рядышком на диване. Я извлекла из сумки заветный конверт и торжественно вручила его своему напарнику.

– Вот… Смотри и немедленно падай в обморок. Или хотя бы наглядно обалдей.

Конечно, от бывшего тренированного спецофицера, привыкшего ко всяким неожиданным вывертам госпожи Фортуны, я писклявых ахов-охов и не ожидала, но мне польстило, с каким темпераментом присвистнули, ознакомившись с бумагами.

– Это называется: за что боролись… – протянул он и, не закончив известной фразы, вновь наполовинил наши фиалы. – Уму непостижимо – ты всё-таки выиграла «Изумрудный Билет»…

– …который дает право официально эмигрировать в Счастливую Триполитанию, – отчего-то без особой радости подхватила я, но всё же бодренько подвела впечатляющий итог: – С предоставлением жилья, работы, а через год и гражданства! Никогда не везло в лотерею, а тут поди ж ты!

Леонтиск еще раз внимательно просмотрел многостраничный документ.

– «…воспользоваться приглашением следует не позднее, чем через шесть месяцев после получения настоящего уведомления», – задумчиво повторил он заключительные строки и, бережно сложив пополам глянцевый пергамент, вернул его мне. – Да, на то и напоролись… Ты не обижайся, но мне что-то не хочется тебя поздравлять.

Мой язык, у которого никогда не было сдерживающих болтовню костей, так и готов был вытрепать секретную информацию о том, что если бы я регулярно «напарывалась» на кое-что другое, находившееся буквально в нескольких дюймах от меня, то никакого разговора о роковом отъезде и не возникло бы в принципе (разве что о совместном…) Опомнилась чудом, прикусив ни в чем не повинную губу.

Выпили мы молча и без воодушевления, после чего я свирепо вгрызлась в остаток соленого хвоста боспорской селедки, а Лео обошелся черствой горбушкой. Обильно накрошив на свои и на мои коленки, он хмуро спросил:

– А как же Кербос? Он ведь выздоровел и основательно к тебе привязался…

Я подавилась обглоданным рыбьим скелетом. Долго с натугой кашляла.

– Боже мой, ну откуда у тебя такое чутье на болевые точки? – (глаза мои по многим причинам были полны-полнешеньки слез, в них же напрочь растворилось и желание продолжать миндальничать). – Да почем я знаю?! Развешу на близрастущих деревьях объявление: «Дешево продается полдома с собакой»!

– После покупки Кербоса стопроцентно выгонят, – сердито огрызнулся Леонтиск, видимо задетый моей резкостью. – Или еще хуже…

– Не позволю! Составлю завещание… то есть, распоряжение на этот случай! Пускай из полиции еженедельно приходят и проверяют, здоров ли он и хорошо ли накормлен!

– Опомнись, фантазерка! Здесь тебе не твоя Триполитания. Даже за деньги ничего такого не добьешься.

– Понимаю, что не добьюсь! Не трави душу. Да и вообще, кому моя развалюшка нужна? Что с псиной, что без?

– Может, я и купил бы…

– А тебе не продам! И не спрашивай, почему – сама не понимаю! Вернее, понимаю, но не скажу… Подожди, я запуталась.

Для восстановления нежданно-негаданно нарушенного мира пришлось еще совместно хлебнуть, причем мне великодушно уступили последнюю моченую помидоринку. Пока я ее старательно высасывала, а потом приводила себя в порядок, Лео отправился на очередной осмотр оборудования и для записи данных на четырнадцать ноль-ноль. Вернувшись, он сообщил, что клятые монтажники умотали в свою монтажню и больше сегодня не приедут. От радости я его отблагодарила двойным вареньевым десертом.

– А ведь тебя за границу так просто не выпустят! – неожиданно огорошили меня после очень даже дружелюбного чаепития. – Отопительный центр принадлежит Учреждению, а оно при старом императоре было и закрытым, и нумерованным. Конечно, ты к военным секретам ни с какого боку не причастна, но всё же…

– Дам взятку! – безапелляционно заявила я, хотя весьма расплывчато представляла, как именно это делается. – И только меня и видели!

– Палка о двух концах. Могут взять, а могут и посадить. Из чувства вредности и зависти.

– Тогда подам жалобу в международный комитет защиты прав и свобод Личности! Впрочем, дело на годы затянется… Да ерундистика всё это! Уверена, что с Нулевым Отделом на самом высоком уровне проблем не будет. Мне бы лишь обязательный медицинский осмотр удачно пройти.

– А тут какие могут быть препоны? Сама же похвалялась, что за последние годы ни разу не бюллетенила!

– В наличии хронический аппендицит. Сам по себе он меня почти не тревожит, но если на комиссии какой-нибудь дотошный лекаришка усердно надавит мне во-от сюда, – я махнула полой халатика и ткнула пальцем чуть повыше правого паха, – то крику будет на всю иоанновскую!

– Гм… Вряд ли тебя станут усердно ощупывать. Кстати, почему ты уверена, что причина боли в аппендиксе?

– А в чем же еще? С этой стороны живота больше ничего нету, кроме слепой кишки! Но на всякий случай я его вырежу. Давно собиралась да всё откладывала в долгий ящик. Пора наконец укоротить – и ящик, и кишку…

Для проверки я сама осторожно нажала на указанное место и скривилась от мгновенно возникшей рези внутри.

– Видишь? Лучше не рисковать.

– А в здешних общественных больницах вообще умеют оперировать? – с недоверием спросил Лео. – Не лучше ли выбрать платную клинику?

– Не беспокойся, умеют. Кромсают прилично, выхаживают нормально, вот диагностика у них хромает. Но чтобы залететь на консилиум, надо умудриться подцепить какое-нибудь совсем уж экзотическое заболевание.

– А если…

– Никаких «если»! Хватит о грустном. Давай я тебе кое-что покажу.

Из моей вместительной сумки на свет божий появилась папка с газетными вырезками и цветными почтовыми открытками. Заинтересованный Леонтиск придвинулся ближе.

– Гляди, какая прелесть! Из моей коллекции рисунков городов. А газеты подарила Лидия Астафия – ты ее должен помнить, на новогоднем балу она тебя разок обеловальсила. Во живет, девочка! Выписывает информатику прямо оттуда…

Сколько раз я любовалась видами великолепных триполитанских достопримечательностей – не сосчитаешь. Даже не мечтала, что когда-нибудь увижу их наяву. И вот…

– Смотри, это Эя – один из древнейших городов на Земле, основанный еще предками нынешних финикийцев. Как и Карфаген, но у того никогда не было ни подобных богатств, ни роскоши, ни порядка. А тут… Одни чистые, широкие улицы и ухоженные сады чего стоят! Вон знаменитая арка Марка Аврелия в четыре человеческих роста с симметричными пилястрами, за ней перистиль – крытый прямоугольный сад. Городская библиотека… храм великой матери Кибелы – говорят, там до сих пор происходят страшные таинства. Статуя Эвридики… какой трагический изгиб фигуры, что за отчаянье на лице! Словно запечатлен тот самый роковой момент, когда ее нетерпеливый супруг обернулся…

Леонтиск непроизвольно залюбовался прекрасной женой бедного Орфея, а я подсовывала ему другие картинки:

– Это общий вид города Сабраты при власти нумидийского царя, сто одиннадцатый год прошлой эры, во время гражданской войны… А это – при императоре Траяне, уже будучи законной частью нашей державы. Обратил внимание, как все изменилось? Цивилизованные дома, храмы, а термы-то, термы! Не хуже пресловутых столичных. Бассейны с водами разной степени подогрева, мраморные парные с керамическим паропроводом, вмонтированным в стены… А вот здание театра на пять тысяч мест с трехэтажной фронтальной колоннадой. Своды с изображением голов сатиров из алого египетского гранита – редкостного, заметь!

Я немножко опасалась: а что если мой друг подойдет к оценке увиденного с критической стороны и углубится в дебри сравнительного анализа североафриканской и собственно римской культур? Начнет объяснять и доказывать, где тут первичное, а где вторичное, и опять подпортит настроение… Конечно, всегда и всюду окончательное первенство останется за Римом, но он уже давно стал у народов Ойкумены жеванной-пережеванной притчей во языцех. Чудовищно разбухший, раздавленный своей гипертрофированной монументальностью мегаполис, сохранивший окостеневшие формы античной архитектуры, но безнадежно утративший эллинский дух. Покровительствовавшие человеку Боги, по-хамски вытесненные банками, универсамами, промышленными группами, всякими холдингами-билдингами, навсегда и без сожаления покинули огромную территорию, где возле скульптур пьянствуют и трахаются, а под колоннами мочатся. Смешно и вообразить, чтобы в загаженном Тибре жила наяда, прекрасная нимфа вод! Теперь ее пристанище – тихие реки наподобие той, безымянной, что у границ бескрайней пустыни дает жизнь городам Триполитании. Ее по-прежнему почитают, дарят венки из редкостных цветов, накапливают живительные воды в подземных хранилищах. И всё еще в самой высокой нравственной цене Солнце и Земля…

– Я догадываюсь, о чем ты думаешь, – мой на редкость проницательный когда не надо коллега не удержался от «шпильки». – Вынужден разочаровать: там примерно всё то же самое, с поправкой на уменьшенный во всех смыслах масштаб. Даже еще хуже, потому что спрятаться негде. Напроказишь или даже просто не понравишься – везде достанут.

– И пусть! Главное, что пошлости меньше. Вот… созерцай с благоговением последний рисунок. Это легендарный Лептис-Магна, великий Лептис, столица. Уже тем себя прославивший, что дал римскому государству одного из самых мудрых властителей – Луция Септимия Севера!

– Ну да. «Будьте в согласии между собой, обогащайте солдат, об остальном не заботьтесь», – язвительно процитировал Леонтиск. – Державная мудрость наружу так и прёт!

– Но ведь это же было сказано для сыновей! И перед смертью!

– Тем более. Не возбранялось и что-нибудь поумнее придумать…

– Ладно, не придирайся! Оцени лучше, что за колоссальный форум – одна площадь превышает сто десять тысяч квадратных футов. А какая огромная базилика! А сколько вообще колонн! А… А? А-а-ай!!

Хорошо, что мой рот в этот миг был разинут до отказа, иначе я могла бы запросто в испуге оттяпать себе кончик языка – за стеной прогремел взрыв.

Леонтиск сидел ближе к двери и должен был вскочить первым, но замешкался, опасаясь смять открытки; поэтому я со своим трусливым айканьем слетела с дивана раньше. Надеясь проскочить между своим напарником и столом, но даже при моей худобе это не удалось.

Стол с грохотом отъехал к оконцу, Лео завалился на пол, я опрокинулась на него… Сверху и снизу папка, сумочка, бумажки, картонки…

Пронзительный, мерзкий скрежет, как будто взбесившийся ротор зверски насиловал статор. И завыла сирена.

До перемещения на четвереньках дело не дошло, но наружу мы выбрались не совсем по-человечьи. Хорошо хоть причину очередной чертовщины искать не требовалось – вот он, зал вспомогательных механизмов, всё перед глазами…

Над первой сетевой установкой в ослепительных брызгах искр бешено вращалось огненное колесо. Невыносимо пахло горелым.

– ПСУ накрылось! – заорал мне на ухо Леонтиск. – Я же предупреждал!!

Он бросился к энергощиту, а я птичкой порхнула наверх, задевая в полете крылышками всё, что можно и что нельзя. Отовсюду сыпались жестянки, фанерки, «мартышки», болты, гаечные ключи, что-то еще, мелкое и сыпучее, – словно по мне соскучился весь отборный хлам отопительного центра. Напоследок сбив ногой огнетушитель, я достигла водоподогревателя и в темпе раскрутила оба дренажа, едва успев предотвратить надсадное буханье конденсата, катастрофически переполнявшего систему.

Скрежетание внизу оборвалось, но трезвонило, что называется, «я вас умоляю!» Дотумкав, что Лео до сих пор не в курсе, как всё это можно капитально угробить, я быстренько проделала обратный путь уже кузнечиком и, вскрыв ящик с наладочными приборами, яростно выдрала из зажима нужный проводок.

Движитель сетевой установки трескуче горел ленивым, коптящим пламенем, но ничем особо страшным это нам не грозило. Однако Леонтиск растревожился не на шутку.

– Где песок?! – немного задыхаясь от волнения, закричал он. – Забросать надо!

Я гораздо более спокойно чирикнула: «Чичас…» и скоренько приволокла просимое. У меня сначала взяли, потом допёрли до сути и возмутились:

– Это же драная фуфайка!

– Ага. Отшлепай ею огонек, а затем наглухо накрой. Показать?

К моему предложению отнеслись без восторга и, пробормотав что-то насчет плохой закуски, приступили к тушению пожарчика подручными средствами. Дело оказалось несложным, поэтому я пристроилась у лесенки и закурила. Конечно, можно было и качественно залить пеной, и усердно забросать мелко-меленькими речными камешками, но ведь потом нам же и отчищать придется вонючую грязюку! Больно надо…

Из мастерской донеслось самозабвенное пение: «Амур, Амур… тра-ля-ля-ля! Любви все возрасты до фени…», и перед артистами погорелого театра возникла, дергаясь в ритме оставленного без присмотра включенного полотера, очень довольная Люцерния. Туалет ее был в некотором беспорядке.

– У вас тут что-то бумкнуло? – подозрительно вопросила она. – Никак, груженая повозка недалече проехала?

– Вы поразительно догадливы, – мрачно заметила я. – Не хуже дельфийской фурии… то есть пифии. Здоровенная такая телега, полная кирпичей. Боком врезалась в здание и едва не повалила…

– Ах-ах! Какая жалость!

Мне захотелось с убийственный сарказмом уточнить предмет ее соболезнований, но тут рядом зазвучал новый образчик вокального искусства – на этот раз в исполнении Короля. В виде его громких зевающих трелей.

Григорий Саблюний появился перед нами и Скучным, и Сокрушенным, и Сморщенным, и вдобавок Сморкающимся. В горсть. Шарахнув извлеченную из носа соплю о кожух ПНУ, он достал платок из кармана плаща, косо наброшенного поверх хитона, и тщательно обтер пальцы. Рассеянно обвел воспаленными глазами помещение, ничего предосудительного не обнаружил и пожаловался:

– Расшумелись… Разбудили…

– Господин главный, в ваше отсутствие произошло чрезвычайное происшествие! – вдруг с напором затараторила Люцерния. – Вот эти двое лодырей и неумех из-за своей вопиющей халатности сожгли ценную машину!

Я оторопела. Затем живо поддернула рукавчики, выступила вперед и замогильным голосом вопросила:

– Бабушка, вам в детстве во время учебы в гимнасии одноклассники, случайно, не делали «тёмную»?

Сообразив, что запахло жареным, подменная живехонько отбежала в сторонку, впрочем, не слишком испугавшись. Я же повернулась всем корпусом к Королю и отчеканила:

– С этой сукой работать отказываюсь!

Саблюний тщательно разгладил воротник и поглядел на меня как на незнакомую:

– Язык уже отсох повторять: не нравится мое руководство – можете увольняться! Сюда тьма народу просится. Сезонные отопиловки позакрывались, а людей на лето устраивать надо. И вообще, будешь продолжать играть характером – вылетишь отсюда по статье!

– Ты этого хочешь? – потеряв от злости всякое соображение, зашипела я. – Нет, скажи: хочешь?!

– Но, но, но! Немедленно отступи от меня на шаг! Нет, на два!

– А-а-а! Значит, ты и впрямь собираешься набрать на несколько месяцев кучу дилетантов, а от опытной работницы подло избавиться? Так, отлично! Где стол? Где перо? Где бумага?!

Дальнейшему развитию моих агрессивных и бескомпромиссных планов помешал Леонтиск: он подхватил меня подмышки, осторожно приподнял и перенес подальше и от равнодушного начальственного гада, и от гадины холуйствующей. Затем заговорил – дипломатично, но с определенным раздражением:

– Господин Саблюний, вы уж не обессудьте, но у операторов тоже есть нервы. Из-за никудышного состояния некоторых второстепенных узлов действующих агрегатов сегодня могли произойти два несчастных случая! Причем вполне вероятно со смертельным исходом. И на кого, по-вашему, легла бы вся ответственность?

Умничка Лео попал в самую точку: отвечать за последствия наш с виду надменный Король боялся больше всего на свете.

– Да как такое может быть! – забеспокоился он и героическим усилием подавил новый приступ зевоты. – Трагедия в моем отлаженном хозяйстве? Подробнее, пожалуйста!

Про выбитый паром вентиль рассказывать, естественно, не стали (темнота темнотой, но и без собственного разгильдяйства не обошлось), а сразу подвели к искалеченной ПСУ:

– Видите? Взорвалась распределительная коробка. По каким-то непонятным причинам внутри скопился горючий газ – возможно, пошли активные химические процессы в нестойком к экстремальным условиям изоляционном материале. Потом короткое замыкание, искра… Грустный результат налицо!

Солидно построенные предложения, поданные ровным, обюрокраченным тоном, подействовали как нельзя лучше – Саблюний растерянно заморгал, его нижняя губа некрасиво отвисла серой влажной подковкой. С минуту он жалко созерцал рваные куски вывороченного наизнанку оплавленного металла, черное месиво из некогда разноцветных кабелей и, держу пари, уже мысленно клал свою головушку на плаху под карающую секиру герра Корзявия, которой, вне всякого сомнения, от души рубанут на планерке во вторник. И тут из-за его спины послышалось знакомое вкрадчивое кваканье:

– А пристало ли столь мудрому руководителю так убиваться по пустячкам? Зрелище, конечно, не шибко приятственное, но ведь за хвункционирование этой хренотенюшки, ежели не ошибаюсь, отвечают господа районные наладчики? И они, небось, давно не проверяли? Ох, и будет завтрева ихнему начальничку Пию Марсию Целеакусу хороший отлуп!

У Леонтиска, кажется, внезапно заболел зуб, ибо он схватился за щеку, а у меня ритмически заёкала эта самая слепая кишка. Зато Король прямо-таки воспарил через иудейские райские кущи на крестианское седьмое небо и, вприпрыжку пробежав по мусульманскому золотому мосту, блаженно окунулся в буддийскую нирвану…

– Перспективно мыслите, дорогуша! – вскричал он, враз приняв свой обычный брюзгливо-напыщенный вид. Воротник его плаща сам собой встал торчком. – Вот что значит свежий взгляд на проблему! Итак, я иду составлять докладную на нерадивого Марсия, а вы в темпе переходите на резервное сетевое устройство и продолжаете вдумчиво выполнять свой рабочий долг! Грациэлла, не забудь провести подробный инструктаж с нашей способной подменной! Я потом распишусь…

– Никто не заставит меня работать с ней в одной смене! – вне себя заорала я во всю глотку. – Ни за что на свете!!

– Тише, тише! Кончай горланить, – Григорий властно пристукнул сандалией и вдруг, ощутимо понизив голос, почти просительно молвил: – Ну что я могу поделать? Госпожа Люцерния при подаче заявления на трудоустройство поставила заведующему отдела кадров торт и дорогой коньяк… Не одной тебе она не нравится – прочие операторы тоже наотрез отказываются. И потом это всего лишь на месяц, пока твой Корнелий не вернется из отпуска!

– О Боги, да неужели главному кадровику Учреждения своих денег не хватает на пьянки? – я схватилась сперва за голову, потом за живот. – Мне же придется фактически вкалывать за двоих! Да еще за этой стервой приглядывать, как бы чего не натворила… Она же ничего по сути не знает! В автоматике ни бум-бум! Уверена, что мы разжигаем все три установки от одного переносного запальника!

– Напортачит – пускай тогда отвечают те, кто ее принимал. Следи лучше за своими нервами.

– А нельзя ли пойти в отдел кадров всем коллективом и устроить там сидячую забастовку?

– Ты сегодня по расписанию круглая дура? – потеряв терпение, Саблюний разозлился. – Я тебе чистым ромейским языком объясняю: поставлен коньяк и торт!

Он повернулся и пошел прочь, двигая на ходу своим животиком то влево, то вправо. Люцерния подобострастно засеменила за ним.

4

Похоже, что Леонтиск, ласково завладев моей рукой, собирался меня как-то утешить, но тому помешало очередное паломничество к безвременно почившей ПСУ в лице Аркадия Арбузия. Передвигаясь на полусогнутых ногах совершенно по-крабьи да еще выписывая ступнями широкие полукруги, он по немыслимой траектории добрался до цели и плюхнулся прямо на закопченный движитель. Ощупал его ладонями вслепую и изрек:

– Щас сюда припрется Локис – он малость потрезвее будет – и мы вместе провернем выгодное дельце. А?

Не дождавшись нашей реакции, ремонтник заунывно затянул все ту же давешнюю песню о разнесчастном бедном рыбаре, который зверски вырезал весь прибрежный тростник в поисках некой заколдованной девушки. Правда, если судить по обновленным пейзажным зарисовкам, дело теперь происходило на болотах.

Локисидис не заставил себя ждать: он заявился, важно переступая своими ходулями, как журавль или цапля, что удачно гармонировало с антуражем арбузиевских песнопений. Его прямолинейное шествие имело существенный недостаток в виде невозможности отклониться от первоначально выбранного направления, отчего приходилось идти до тех пор, пока на пути не возникало какое-либо препятствие. Поэтому, выйдя из коридора, он терпеливо шел и шел вплоть до звучного столкновения с энергощитом, после чего повернул налево. Этот маршрут привел прямехонько к приямку, где ему удалось вовремя ухватиться за поручни. Убедившись после долгого созерцания, что на дне бункера Аркадия почему-то нет, обмуровщик двинулся вдоль стены, придерживаясь за нее рукой и оставляя на побелке грязные пятипалые отпечатки. Уткнувшись в поперечную трубу горячего водоснабжения, он выбрал ее в качестве очередного ориентира и поворотил направо, что никак нельзя было назвать удачным решением, ибо впереди маячило открытое пространство, предлагавшее две альтернативы: либо на восток, на опасное свидание с гудящим дымососом, либо чуть южнее, через главный зал, к открытому всем ветрам запасному выходу. На свободу – в поля, луга, леса…

Немного поразмыслив, туда и устремились.

Пришлось прийти к ближнему своему на помощь: задержать, развернуть, указать и даже как следует подтолкнуть. Получилось удачно: трижды суетливо переставив циркулем ноги, Локис благополучно налетел на своего вдохновенно поющего товарища, чему оба несказанно обрадовались.

После бурных любовных лобзаний и дружеских похлопываний по чему попало, мальчики принялись горячо обсуждать детали предстоящей операции. Вкратце ее суть сводилась к тому, чтобы разодрать на одном из участников верхнюю одежду и белье, раскровянить кожу на груди каким-нибудь острым предметом и спешно вызвать сюда районного наладочного королька Целеакуса. Дабы заняться его продуктивным шантажом, на что хитренько и намекала Люцерния. В тактических целях, для получения простых материальных выгод. В отличии от намерений Саблюния, которые были явно стратегическими…

Камнем преткновения стал вопрос, кого именно следует показательно увечить – каждый аргументировано предлагал кандидатуру приятеля, но категорически возражал против своей собственной. Локисидис соглашался с тем, что у него есть опыт по части травмирования своего тела, да вот беда – боли он боится. Не переносит он боли даже самой незначительной, сразу орать благим матом начинает… «Так это и ценно! – возражал Арбузий. – И сочувствие к себе вызовешь, и опасения за жизнь!» – «Не уверен. Вот послушай в качестве примера…» – «Хватит-хватит, замолчи! Заткнись, ишак! Тоже мне, страшный Сатир Аркадский нашелся!» – «Тише не умею, дремлющие инстинкты срабатывают. Эти, как их там… подземные. То есть стадные. Поэтому резать надо тебя, ты терпеливей…» – «Пьяный я слишком, и Пий Марсий это сразу заприметит. Поймет, что к чему, оперативно накатает контр-«телегу» – тут нам обоим и карачун!» – «Тоже верно… Может, кого-нибудь другого попросим? Например, Сычия?» – «Совсем очумел или как? Самсоний подобной дурью не страдает – залепит сперва в харю тебе, потом в лобешник мне, получим больничные листы в натуре!» – «Да, нежелательно… Постой, а операторы на что? В самый раз сгодятся! Где-то здесь неподалеку Грациэлла пробегала…» – «Да вот же она, за твоей спиной! Хватай!»

Такого поворота я не ожидала и не успела дать деру. В меня вцепились с обоих сторон и начали проникновенно уговаривать, суля неисчислимые блага в виде качественного самогона и вкусного заедона, который Целеакус всем нам обеспечит – как только прибудет и испугается. Вырываться было бесполезно, а Леонтиск вместо оказания помощи малодушно сбежал ко второй сетевой машине, подготовкой к пуску которой и занялся с показным увлечением. Пришлось терпеливо объяснять сбрендившим мужикам, что я сама сегодня хорошо поддала, а хорошо поддавшая женщина, как косой заяц – непредсказуема и вертлява. Что в словах, что в поступках… Зачем рисковать?

Наспех придуманное сравнение из животного мира ремонтникам очень понравилось: меня отпустили и стали вслух прикидывать, действительно ли у зайца глаза начнут косить, ежели в него влить хотя бы алабастр «сиракузовки»? После недолгого ожесточенного спора было решено незамедлительно поставить эксперимент, но с более крепкой «месопотамовкой», а в качестве и. о. лопоухого грызуна, ловить которого в лесах недосуг, своровать беспечного кролика у бабушки Валии. На том постановили и почесали в обнимку к главному входу.

От дружеских контактов с коллегами на моем предплечье вскочили два больших синих пятна, требовавших беспощадного отмщения…

– Аркадий! – я огорченно всплеснула руками. – Ты никак позабыл, что должен мне триста сестерциев?

Это был виртуальный выстрел, однако Арбузий дернулся так, будто ему в задницу угодила самая настоящая стрела.

– Сколько?! – прошептал он и, отцепившись от Локиса, обречено осел на пол. – Свихнуться можно… Совсем перестал следить за своими тратами! Обожди минутку… Так… сто, сто сорок, двести… двести двадцать пять… Нет, полностью сумму не наберу.

– Очень плохо, – неодобрительно процедила я. – Начинаешь терять мое доверие! Ладно, гони двести. Больше не надо, а то на общественный транспорт не хватит.

– Спасибо, бле… блю… благородное ты существо! Как раз на пачку «Спартанских» и на одну поездку в фургоне. Но сначала к Валии, за курицей!

– За кроликом…

– Ага. Я так и сказал.

Он оперся о стену ладонями и, передвигая их всё выше и выше, добрался до включателя общего освещения. Облапил его, начал медленно подтягиваться. Свет часто-часто замигал.

Сзади утробно заревела ВНУ, словно пробудившаяся от зимней спячки медведица, – в каком-то смысле, так оно и было, больше полугода не включали. Выполнивший эту операцию в благородном одиночестве, Леонтиск приблизился ко мне и с намеком заметил:

– Я знал, что ты повысишь ставку…

– Не боись, завтрева всё верну, – заверила я. – Иначе он пропьется до последнего, так настроен.

Лео одобрительно кивнул и стал с интересом наблюдать за героическими попытками господ ремонтников с наименьшим для себя ущербом покинуть помещение.

Локисидису это удалось просто блестяще всего с третьего броска – первые два привели к не слишком серьезным для его организма столкновениям с дверным брусом. Но вот Аркадию с его крабьей походкой приходилось туго: раскоряченные ноги никак не хотели нести своего хозяина точно к желанному прямоугольному проему. Кроме того, на заключительном этапе мешало спонтанное ускорение, которое раз за разом приводило к весьма болезненным контактам разных частей арбузиевского тела с деревом, камнем и кислородным баллоном монтажников.

Я вздохнула. Снова требовалось спасать и выручать…

Однако меня неожиданно опередили: у входа возникла знакомая высокая фигура в форме главного полицейского эдила.

Секст Манилий Флакк, извольте видеть! Помощник народного трибуна. Как обычно, весь в блестящей коже и красиво небритый.

Аркадий Арбузий после очередного своего полета в ограниченном пространстве угодил ему прямо в объятия, где и замер, окончательно выбившись из сил. Впрочем, вяло махнуть рукой и пролепетать: «Мне – туды…» он все-таки сумел.

Секст понимающе покивал и выполнил эту просьбу, которую наверняка счел предсмертной. Проследив и убедившись, что клиент не упал, он подошел к нам и криво улыбнулся:

– Значит, у парня всё же нормальная сексуальная ориентация? А я было подумал… Да, цивилизуется наш городок помаленьку! Девульки покуривают конопельку и матерятся в открытую, а мальчуганы «хвостики» отращивают да бедрами игриво виляют. Дальтониками все поголовно стали: как черные кожаные брюки где заприметят, так непременно придыхающим шепотком уточняют, а не голубые ли они все-таки? Болезные какие! Ничего, вылечим.

– Трудненько придется, – заметил Лео. – И стоит ли? Сами со временем перебесятся и вернутся к нормальному существованию.

– Оно, конечно, – согласился Манилий, – да только, знаешь ли, постаревшие поганцы всех пород и мастей перед тем, как частично перевоспитаться, обычно успевают хорошенько испоганить и следующее поколение! И так далее. С постоянным накоплением в обществе ароматных запасов духовного дерьма. И вполне реального в придачу. В конце концов, чистить приходится с помощью внутренних войск и тайной полиции…

– Предлагаешь начать чистку прямо нынче?

– Ты меня спутал с Квинтом Самарием, наместником нашим! – рассмеялся друг моего детства. – Предлагает он и никто кроме, а я – рядовой исполнитель с привычкой немножко думать перед тем, как действовать. Умею незаметно на ходу корректировать и не в меру ретивые начальственные приказы, и откровенно нерешительные. И руководство всегда пребывает в полнейшей уверенности, что именно так им и планировалось с самого начала.

– Такой претенциозный подход к служебным обязанностям требует отменного чутья на успех, – хмыкнул Лео (я вдруг заметила, что он предельно напряжен). – Талант, что и говорить, редкостный! Ты ко мне?

– Нет. К ней.

От любопытства глаза у меня сперва зачесались, а после протирки рукавом наверняка загорелись. Секст по-прежнему смотрел тускло. На Леонтиска.

– Мы уединимся с твоего позволения.

Он повернулся и, ничего не объяснив, размеренным шагом направился обратно к выходу. Теряясь в догадках, я заспешила за ним.

За границами нашего сюрреалистического отопительного царства, где времена года смазались в одну сплошную оранжерейно-библейскую бессмысленность, меня поджидала весна. То ли запоздавшая, то ли непривычно холодная для наших краев, но настоящая, живая. Высокое бледно-голубое небо, короткий ворс зеленой травы с остатками седых прошлогодних вкраплений, тонкие упрямые прутья кустарников, усаженные комками набухших почек с дурманящим, почти непристойным запахом. И бесчисленные стебельки одичавших цветов, выскочивших из грязной сырой земли на какой-то вершок, но заполонивших все склоны нашего оврага. И частое дыханье южного ветра, еще сохранявшее безжизненный привкус зимы, но уже полное такой тревожной первобытной дикости, что становилось боязно за свой гуманоидный рассудок…

Манилий осмотрелся и присел на широкую доску, вновь недавно положенную поперек труб. Поправил шелковый шарф и задумчиво сказал:

– Меня всегда занимало, почему наибольшее число самоубийств приходится на весну? Особенно среди молодых людей. Казалось бы, сама природа, пробуждаясь, дарит надежду любому человечку – даже самому распоследнему хлюпику и трусу. Наглядно показывает, что вполне реально и продолжить по-новому, и начать всё с нуля. Ан нет… Великая загадка, согласна?

– Не думаю, – не без грусти в голосе возразила я негромко. – Ты исходишь из заведомо ошибочного предположения, что весна всегда дает положительный импульс, а на самом деле это просто импульс. Без какого-либо определяющего знака. Многократно усиливается лишь то, что накопилось в душе за долгий и трудный зимний сезон. И если ты встретил март без всякой надежды на лучшее, то в апреле…

– Ну, ко мне это занятное рассуждение не относится, – властно оборвал меня Секст и выудил из-за пазухи карманный многостраничный свиток, тем самым дав понять, что с лирикой покончено. – Перейдем к делу. Когда ты в последний раз встречалась с пожилым сословным всадником, известным под родовым именем Максимий Луний? По прозвищу Сутулый.

– Из бывшего Нулевого Отдела? Не помню… – я и вправду не помнила. – А что стряслось?

– Девочка моя, вопросы здесь задаются исключительно тебе.

– Да сколько угодно! Но не подобным протокольным слогом! – мое обостренное чувство достоинства, подогретое беспорядочно употребленными за день спиртными напитками, выразило решительный протест. – Или давай базарить по-людски, или забирай в свою полицейскую потрошиловку и терзай там!

Секст Манилий Флакк слегка откинулся назад и оглядел меня критически. Даже слишком.

– В упор не вижу, чего конкретно предлагается терзать, – сообщил он и вдруг с несвойственным ему хамством провел ладонью сперва по моей груди, а потом и по… – Обидно, но пышных телес что-то не ощущается! Ни малейшего интереса для пыточных дел мастера ты не представляешь, а вот для неторопливого, вдумчивого допроса, пожалуй, и сгодишься… Собирайся, поехали. Возок ждет наверху, за воротами.

Я оторопела, так как сообразила, что он не шутит.

Тут очень кстати в качестве нового действующего лица и свидетеля шокирующих событий к нам выбежал Леонтиск с широким шерстяным пледом, кое-как перекинутым через руку.

– Набрось на плечи, а не то простудишься, глупенькая, – скороговоркой предложил он, а затем всё же сподобился углядеть в происходящем нечто неладное. Покосившись на невозмутимого эдила, удивленно спросил:

– Вы, кажется, поссорились?

– Лео! Меня арестовывают! – завопила я что есть мочи. – Не предъявив никакого обвинения! Без каллиграфически заполненного ордера! Пытать в тюрьме собираются! Произвол!!

Враг моего детства следил за нами с доброжелательностью голодной очковой змеи.

– У меня создается впечатление, что работница ответственного производства в данный момент находится в опасно перевозбужденном состоянии, – сказал он, доставая из бокового кармана «дутик». – Да и коллега ее тоже. Не желаете ли провериться на алкоголь?

– Мы не за поводьями и колесницами не управляем, – спокойно доложил Леонтиск, становясь рядом со мной. – А остальные проблемы не в вашей компетенции, господин Манилий! Между прочим, вы и находиться-то на данной территории не имеете законного права. Несмотря на солидные полисменские «корочки».

– Как раз на территории имею, а вот внутри вашей кочегарки – нет, согласен, – хладнокровно парировал Манилий. – Поэтому я оттуда благоразумно и ушел. Однако хватит лясы точить. Поскольку стратегический статус объекта под названием «Учреждение» никто не отменял, несмотря на активность ставленников германского капитала, скупающих тут всё на корню с благословения коррумпированного до последнего участка своей прямой кишки квестора Марка Гальвания, то я как представитель народной власти обязан вмешаться. Мы, слава Богам, находимся не на диком гиперборейском Севере, где экспедиторам, транспортирующим грузы, на дальних маршрутах официально выдается порция спирта, а снаружи кабины крепится табличка: «Осторожно, нетрезвый водитель!»

– Ценное наблюдение, ничего не скажешь…

– Почему же совсем ничего? Я намерен обратиться к вашему начальству с требованием немедленно отстранить вас обоих от работы. Как говорится, Платон нам хоть и друг, но лишь в потребном виде… Тем более, что никакие вы мне не друзья.

– У-ух ты, мой ми-иленький! – издевательски пропела я. – Тебе предстоят большущие хлопоты, потому что обращаться придется не к Саблюнию, а кой к кому повыше! У нас нынче особенный день – торжественная запускаловка после торжественной же остановиловки. Так что разгонять готовься весь пьяненький коллективчик «от» и «до»!

– Ежели ты настаиваешь на крупномасштабных неприятностях, изволь.

Он сложил свиток и спрятал его куда-то глубоко за шарфик, а взамен в его руке, будто из воздуха, появился миниатюрный переговорный аппарат. Сильные пальцы быстро забегали по поверхности, набирая нужные цифры.

– Приемная заведующего сектором теплоснабжения Пелопонесского района? На связи доверенный помощник народного трибуна Публия Семпрония. Прошу соединить меня с господином Корзявием. Сколько? Хорошо, я подожду.

Он приник ухом к слуховому отверстию и сидел так до тех пор, пока Лео не шагнул к нему и коротким тычком не выключил изящное устройство.

– Послушай, Секст, мое терпение тоже не беспредельно, – тихо сказал он. – Чего ты в действительности добиваешься?

Манилий очень аккуратно отвел чужую руку подальше от себя и без суеты встал.

– Да ничего принципиально невозможного, – вежливо ответил он. – Хорошей погоды в этих краях, если в общем. А в частности – ответа без бабского выпендрежа на простой и ясный вопрос.

– Ну так задай его мне, – все так же тихо предложил Лео. – Как вначале и задумывал.

– Информация нужна от нее.

– Нет, от меня.

Главный полицейский эдил поглядел на моего верного заступника с какой-то двусмысленной усмешкой. Пожал плечищами и снова бережно расправил шарф.

– Можно и так. Госпожа Гракова ведь отъявленная капризуля, что с нее взять?

– Ври да не завирайся! – возмутилась я. – Сам первый вздумал грубить, а теперь? И вообще ничего новенького ты не услышишь…

Перед моими глазами вновь возникли смутные фрагменты картины той кошмарной ночи, когда я и Леонтиск подверглись нападению неизвестных. Мы тогда как раз прошли мимо старика Максимия, который обречено запирал свою «нулевую» контору – помню огромный блестящий замок, серебряный шлем, алые пышные перья султана… Потом миновали сломанные ворота, заснеженную тропинку, ведущую к гаражам… А потом все и началось…

– За точность ручаюсь, – закончила я свои нехитрые воспоминания. – Больше мы не встречались.

– Поня-атно, – протянул Секст. – Мужчина что-нибудь желает дополнить?

Леонтиск смотрел куда-то вверх (кажется, на каменную лесенку) с таким видом, словно ожидал появления там вооруженной до зубов муниципальной стражи с этими самыми ордерами на наш арест. Потом покрутил головой и вернулся в реальность.

– Очень мало, – скучающе произнес он и неудачно попытался зевнуть. – Недели через три-четыре после этой грустной истории… да, в самом конце февраля, состоялась маленькая вечеринка, на которой ветерану и оформили окончательную отставку. Преподнесли конверт с деньгами, памятную медаль и цивильный костюм. Расставание спрыснули, подарки обмыли… Ну а дальше, как водится, все укушались до поросячьего визга. Кроме самого юбиляра – он всегда отличался умеренностью и воздержанностью. Грациэлла на похоронах карьеры Максимия отсутствовала по причине скверного самочувствия, а мне стало нехорошо уже там…

– Здорово перебрал? – заинтересовалась я, ибо подробности сего питейного мероприятия почему-то проскочили мимо меня. – Неужто и впрямь до похрюкивания?

– Да вот как-то незаметно поддался общему животному настроению. Еще немного – и произошло бы полное освинение… Удержал стоический пример отставника.

– Ну что же, теперь всё понятно. Молодцы, – похвалил нас Манилий. – Как видите, можно было ответить и без истерик на ровном месте.

Он убрал переговорный аппаратик в поясной футляр и принялся старательно отряхивать полы своего плаща. Покончив с этим занятием, выпрямился и сказал:

– Ставлю в известность, что ту самую провокацию против вас организовал именно Луний. Спустя месяц он продал дом, земельный участок под застройку в престижном районе и исчез из городка. С медалью, костюмом и не без денег – и в конвертике, и кроме. И своих, и не только. Сейчас мы его ищем.

После минутного гробового молчания из двух поставленных в известность истуканов первой очнулась мужская особь. Откашлявшись, хрипло спросила:

– «Мы» – это кто?

Секст Манилий Флакк снисходительно поцокал языком. Со змеиной грацией изогнувшись в талии, еще разок проверил чистоту своего кожаного одеяния. Удовлетворенно кивнул и сделал ладонью ободряющий жест:

– Не беспокойся, Корнелий, найдем. Гарантирую.

5

…Плед был очень плотный, но я тем не менее отчаянно зябла. Лео тоже. Однако мы, как загипнотизированные обезьянки, продолжали стоять на пронизывающем ветру, провожая завороженными взглядами мерно поднимавшуюся по стесанным ступенькам ввысь, к небу, высокую фигуру в униформе. Человека или притворившейся им гигантской кобры – разве тут разберешь?

Испугавшись собственной выдумки, я торопливо юркнула к Леонтиску под его случайно приподнятое крылышко. Он встрепенулся, обнял меня за плечи и, грустный, повел в тепло.

Стараясь не постукивать зубками, я поделилась своими сомнениями:

– Манилия сегодня было просто не узнать. Он же обычно сама деликатность, даже порой обходительность – и вот здрасьте! Наверное, не с того хвоста встал… то есть не с той ноги…

– Я тоже ничего не понимаю, – признался Лео. – Сначала он явно планировал устроить нам серьезный скандал, но в какой-то момент вдруг раздумал.

– Да-а? А когда именно?

– Знаешь, не врубился – не до того стало. Такую новость преподнесли, что хоть стой, хоть падай.

В операторской, куда мы полезли обогреваться, нас поджидала отоспавшаяся Шурейра. С домашними пирогами и амфорой «фалернского» – тоже не из продуктовой лавки. И в придачу с очередным веселеньким известием:

– Чуть не забыла сказать, птенчики, – ваше поручение выполнено, анализ сделан. Но обрадовать нечем: в склянке был натуральнейший метанол, метиловый спирт! CH3OH, смертельная доза 50 милилитров, от комплекции пьющего не зависит. Так что смело плюньте в рожу тому, кто вам собирался эту отраву продавать по дешевке. Покупайте лучше у меня – надежная, двойной выгонки. А ну-ка, испробуйте!

Я и Лео переглянулись и печально наполнили фиалы. Дружно подняли. «В память Тимония», – беззвучно произнесли мои губы. Мне ответили понимающим полукивком.

Х-хуу… Да, амфорное пойло точно выгоняли два раза: сперва через змеевик, а потом из приличного питейного общества. Процесс заглатывания настолько мучительный, что поневоле на метанол потянет – если уж даме подобная мысль заползла под челочку, то что говорить о бомже. Негодница Шушка, даже настойку сделать поленилась! Хотя бы апельсиновых кожурок накидала или подкрасила чем…

Нет, дерёт и тыркает «фалерновка» очень прилично, и к тому же… как это там говорится? Пробрало, вот. Леонтиска, кажется, тоже – ишь, как пошел пирожки уминать! Пора и самой присоединиться, а то не достанется.

Утрамбовав тесто-мясо-капустной смесью свободное желудочное пространство и преградив таким образом путь нехорошей отрыжке, я уютно устроилась между раскаленным калорифером и горячим бочком мавританки и под ее непрерывную болтовню на разные легкомысленные темы погрузилась в дремоту. В какой-то момент мое сознание качественно отключилось, а включение произошло с посторонней помощью – меня потеребили за плечо.

У стоявшего передо мной Леонтиска было странное выражение лица: словно ему хотелось смачно плюнуть, но при этом вместо порицания заслужить бурные аплодисменты. На всякий случай отклонившись влево, я немного выждала и, потянувшись, вопросила:

– Ты притащил две новости – хорошую и плохую. Угадала?

– Одну-единственную, но кисло-сладкую и с запахом раздавленной луковицы, – озадачили меня. – Как, готова к дегустации?

– Чтой-то не хочется…

– А придется. Герр-господин-синьор-мистер-сударь-дон-ведеор-мандарин-батыр-тойон-и-как-там-не-знаю-еще… ага, сюзерен! Так вот, наш сюзерен Авл Корзявий несколько минут назад собственногласно известил по проводной связи одного из своих многочисленных вассалов, некоего Гриню Саблюния, о том, что снабжаемое нашим паром и теплом германо-ромейское лесное предприятие задолжало энную сумму за предоставленные энергетические услуги. А расплачиваться не торопится. Посему из центра повелели: немедля всё им отключить – в другой раз умнее будут.

– У них же битум в бункерах застынет!

– Ты, кажется, не расслышала мои последние пять слов? Могу повторить.

Теперь плеваться захотелось мне. Еле сдержалась.

– Не уловила полностью заявленную тобой вкусовую гамму, – заметила я, обдумав услышанное более спокойно. – «Сладкое» означает, что работать не придется, «кислое» – муторная возня с переводом Установки в горячий резерв. А вот луковички не чувствуется.

– Разве? Тогда давлю чешуйки сильнее: в связи с резким уменьшением расхода пара общее давление возрастет, и…

– Какое там, к собакам свинячьим, «и»? Система вообще не сможет функционировать!

– Предложено попытаться. Иначе платежеспособные законопослушные жильцы окрестных домишек, оставшись без привычных удобств, начнут грозно жаловаться. Причем сразу трибуну Публию Семпронию, испытанному народному заступнику. Последствия ясны?

Еще бы! Секст Манилий Флакк снова приползет сюда, но уже в составе комиссии. И как раз к тому времени, когда мы все лыка вязать не будем. У меня и сейчас в глазах двоятся отдельные мелкие предметики, а Леонтиск перди… пе-ри-о-ди-че-ски пошатывается. А ведь недопили!

– Грачик, я на трудовые подвиги больше не способен, – уныло признался Лео и качнулся сильнее. – Только что у ремонтников еще двести принял…

Без меня?! Предатель…

– Падай на мое место и молчи с умным видом, – сердито приказала я и при помощи рук кое-как поднялась. – Хоть дедушки Соломона тут нету, но лукавое решение и самим завсегда можно найти.

Разыскав за столом длинный нумерованный шест для измерения уровня воды в боровах, дабы замотивировать свою потребность в опоре, я нетвердыми шагами обошла всю отопиловку снизу доверху, вдоль и поперек, а также по всевозможным диагоналям. Правда, неудобную жердину пришлось бросить уже на первом этаже, ибо по вертикали она ни в какую дверную геометрию не лезла, а наклонять ее мне быстро осточертело.

Наша мирно-рабочая диспозиция с изрядно осоловевшими бойцами отдельно взятого жилищно-коммунального Пелопонесского фронта была такой: в женской душевой вовсю плескалась Люцерния, отвратно напевая «Аве, Мáрий», а в мужской мылась аппаратчица – несмотря на вызывающе приоткрытые двери ни за той, ни за другой подглядывать никто не собирался. В ремонтницкой Самсоний Сычий беззаботно дрых в своем кресле, разместив на скатерти обе ноги в размотанных сизых портянках, между которыми пристроилась стриженная голова Сергия Шлеппия Центавруса. Последний если и спал, то очень чутко, так как, не меняя позы, жадно зацапал меня пониже талии, едва сей соблазнительный предмет оказался в пределах досягаемости. Еле вырвалась – хотя зачем, спрашивается?

Что касается Короля, то он нервно расхаживал по кабинету, в невыносимых муках рожая распоряжение о том, как правильно следует подчиненным валять дурака в сложившейся дурацкой ситуации. В этом деле я и собиралась ему коварно помочь…

В итоге через полчасика, когда всё обговорили и расписали, хитрая помощница подсобила донельзя уставшему Его Величеству одеться и даже угодливо смахнула щеточкой пыль с королевских одежд. После чего проводила до аварийного выхода, который за ним и заперла – Саблюнию страсть как не хотелось сталкиваться нос к носу с кем-нибудь из пьянствующих с его молчаливого согласия работяг. Впрочем, иначе обходиться с конституционными имперскими рабами было нельзя, и вершители судеб местного значения хорошо это понимали. Древняя, как мир, добиблейская заповедь общества толком не заинтересованных ни в чем людей: «Гуляйте, но сами не попадайтесь – а специально ловить не будем…»

Держа распоряжательный швиток в жубах (руки плотно обхватили внаглую утащенный из лаборантской котелок с недоеденной наваристой ухой), я достаточно уверенно завихляла в обратном коридорном искривлении, поочередно отталкиваясь плечиками от бесцеремонно сужавшихся стенок. В мастерской я едва не потеряла ориентацию, так как внезапно обнаружила себя склонившейся над верстаком в поисках хлебательного предмета. Таковой был найден, но весь в масле и отнюдь не сливочном. Тут же с потолка в голову спикировала отличная мыслишка: обмазать вареньем конец, который суют в рот, и предложить облизать Люцернии. Не вышло с кошкой – авось выйдет с ложкой.

Со всеми своими находками я вломилась в операторскую, где не было никого, кроме Леонтиска. Он смирно сидел на диване, сложив ручки на колешках и закатив вверх полузакрытые глаза – возможно, считая, что выглядит умно, как ему и наказывали. Выплюнув, поставив и бросив, я несколько раз помахала ладонью перед его лицом с целью проверки реакции, которая последовала лишь тогда, когда мой мизинец невзначай зацепился за мужской нос. Громкий двойной чих приободрил моего напарника настолько, что мне было заявлено о желании поскорее продолжить банкет.

– Говоришь, настал черед полдника? И аппетит соответственно пробудился? – уточняла я, с увлечением перекладывая уваренную айву из банки в какую-то замызганную плошку. – А про народную пословицу «Делу – час, потехе – время» позабыл?

– Не наоборот ли?

– В моей Триполитании – да, а тут в законе то, что было сказано. Только не забывай: за шестьдесят минуточек надо выкладываться на всю катушку!

– Пророчишь, стало быть?

– Как ты мог такое подумать об эллинке? Фу! Мы, слава Богам, не получали жалкий набор заповедей, который волен дополнять, усекать и трансформировать любой самонадеянный бородатый выскочка – у нас институт пророков и мессий отсутствует в принципе! – я закончила свою краткую риторику одновременно с глубоким погружением той самой вонючей ложки в сладкую лиловую массу. – Вот… угощеньице готово. Не лезь, не для тебя! Нет, жалко не варенья, а твоего здоровья. Иди-ка лучше распишись под новой редакцией приказа – она значительно облегчит нашу жизнь.

– Да неужто Король решился на первый за год самостоятельный поступок?

– Ага, щас! Его персональный Рак не свистел и свистеть не собирается… Просто я ему густо запудрила мозги и убедила переложить всю ответственность на умных и сообразительных операторов.

– И что в этом хорошего? Ладно, я-то уже одной ногой по ту сторону отопительной суеты. Очень скоро шагну и другой, в долгожданный отпуск, а тебе к чему добровольно совать головку в петельку и радостно оскаливать зубки?

– Не беспокойся, удавочка приготовлена и намылена для других охламонов. Итак, слушай внимательно: нам велено перекрыть пар на промышленный объект в лесу, но оставить открытым на горячее водоснабжение частного жилищного сектора. И баста. Мы это и сделаем со всяческим усердием, да только не сей момент, а минут за десять до сдачи смены. Времечко я, конечно, вписала самовольно, но недалекий Саблюний ничего не заподозрит – припомнить все подробности нынешней канители завтра ему будет не под силу. И самые пакостные проблемки лягут на жирнющие плечи наших сменщиц!

– Как это жестоко…

– Не переживай, сердобольный ты мой. В бурном приказном омуте плавает спасательный круг в виде следующей фразы: «В случае запредельного повышения давления и невозможности его уменьшить, следует произвести аварийную остановку с соблюдением "Правил…" и техники безопасности». Думаю, за него Гриппии живо ухватятся – чай, не дурнее нас.

– Тоже твоя выдумка?

– Угу. Перед витиеватой росписью Короля остались свободными цельных полторы строчки – я их убористо и заполнила. Ничего страшного: чернила те же, почерк похож…

Бабах!!! Бубухх!! Бряк!

Дверью о стенку, сапогами о пол, мешок на диван – и перед нами возникли Локисидис и Арбузий.

Ох, и выглядели же они… Будто после крутой разборки с использованием всех четырех конечностей и разных крупногабаритных предметов. У обоих имелись в наличии чудесные бирюзовые фингалы под нижними веками; расцарапанное ухо Аркадия цвело всеми оттенками красок благородного рубина – от густо-багрового до трепетно-розового, а бородища Локиса была в вульгарных пятнах спекшейся крови без какого-либо очарования драгоценных минералов (накапала из надорванной ноздри). Вдобавок одежда на мальчиках в точности соответствовала финальной стадии выяснения отношений под девизом: «А ты кто такой?!», когда оппонента хватают за грудки и долго, сладострастно трясут. А еще растерянно-озабоченное выражение лиц и подозрительные взгляды, которыми они попеременно одаривали друг дружку…

Пока я в смятении подыскивала слова мира и утешения, Лео взялся за дело энергично и без дипломатии, продемонстрировав весьма своеобразную звериную грацию. Он мягко вскинулся с сиденья по-кошачьи; приземлился на ноги, как заправская обезьяна, и медведем вклинился между ремонтником и обмуровщиком. Прижал первого к столу, а второго зачем-то ко мне и отрывисто скомандовал:

– А ну, прекратить! Драки больше не будет! Понятно?

– Да мы и не начинали, – смущенно ответил Локисидис, щекоча своими патлами мою щеку. – А что плохо выглядим, так ведь кто же мог ожидать от этого крылатого козла такого отчаянного сопротивления? Хотя хищник он хищник и есть…

– На вас напал злобный летучий козел? Очередное порождение Ехидны?! – поразилась я, тревожно косясь на шевелящийся мешок. – Там, случайно, не его полуживая голова? Наподобие Горгоновой?

– Весь целиком! – гордо сказал Арбузий и, оттеснив опешившего Леонтиска, наклонился над своим трофеем. – Скрутили всё-таки гада!

С бесстрашием истинного спартанца он распутал зубами веревочный узел и тут же дико заорал – неведомое чудовище вцепилось мертвой хваткой ему в переносицу…

Началась неописуемая суматоха: толкотня, размахивание растопырками, падения, рулады матом отборным и матом благим – тут особенно старалась я. Совместными усилиями мы отбили атаку и загнали супостата в угол, где он занял активную оборону, вытянув шею и грозно шипя.

Это был крупный белый гусь. Племенной производитель, гордость птичника бабушки Валии и дедушки Никития. По кличке «Клитемнестер». Помню, все мои попытки доказать, что имечко это хоть и исковерканное, но женское, и убедить переименовать самца в «Агамемнона» не увенчались успехом.

Над нами летали пух и перья. Одно из них застряло в шевелюре Локисидиса, у которого текло уже из обеих ноздрей. Арбузий, морщась, держался за коленку, а от его носа можно было прикуривать. Я ободрала суставы пальцев и лишилась хлястика от халата. Лео пострадал и меньше всех, и больше – ему отдавили лишь пятку, но на больной ноге. Его возмущению не было границ:

– Запоздалая апрельская шутка или изощренный терроризм? А, коллеги? Зачем вы приволокли сюда щипучее чудовище?

– Зришь в корень, – виновато согласился Аркадий. – Ежели вернуться к истокам нашего геройского предприятия, то, значит, дистанционно отследив противника, мы залегли в засаду, а когда лапчатый поравнялся с нами – выскочили и набросились. Можешь теперь представить, сколь жестокой была схватка! Но вот для чего ловили – хоть убей, не соображу. Изжарить и съесть собирались? Так вроде бы сытые. На продажу? Заказчика не помню. Локис тоже… Грация, может, ты знаешь?

– На спор со мной, – сдуру ляпнула я. Охотничек за живой гусятиной сразу оживился:

– Выходит, ты проиграла? Отдавай пари!

– И не подумаю! – (наглеть так наглеть!) – А про должок забыл?

– Да, да… Тогда вычти из конечной суммы. Много за мной останется?

– Не слишком. Нет-нет, нечего хитровато подмигивать – я вижу, куда ты клонишь! Гуся надо вернуть. Иначе такой скандал поднимется…

– К этой агрессивной твари больше не подойду, – твердо сказал Локисидис и, протяжно высморкавшись в кулак, показал всем по очереди его содержимое. – Видите, сколько потерял ценного гемоглобина? Его только красным сухоньким восстановить возможно, а сухонькое мой организм не принимает – сразу впадает в депрессивную тошниловку. Пусть лучше друг Аркаша выведет опасную птицу за крылышко наружу и укажет пальцем направление. А дальше она сама найдет дорогу…

«Другу Аркаше» эта перспектива не понравилась настолько, что он даже не стал тратить время на препирательство, а заторопился к выходу. Однако обмуровщик умело заблокировал дверь своим телом, и отступать не желал, в результате чего угроза реальной потасовки впервые замаячила всерьез. Поскольку Лео не мычал и не телился, мне пришлось самой превращать все эти минусовые «не» в плюсовые «да».

– Так и быть, пернатого беру на себя, – обнадежила я насупившихся ребяток. – Огорожу уголок фанерой, накрошу хлебушка, а потом передам по смене вместе с оборудованием. Пускай ночку тут попасется, а утречком на вахту как раз заступают его хозяева. Подумают, что их гусак заблудился и забрел к нам на огонек. Уж как обрадуются!

Меня стали горячо благодарить, затем полезли с поцелуями и прочими любезностями. Леонтиска среди бьющих поклоны, лобызающих и сюсюкающих почему-то не оказалось – он полулежал на диване с тем же самым заумным видом. На сей раз мне совсем не понравилась его отрешенность, и я поспешила выдворить ремонтников из комнаты. После чего тщательно обтерла рукавом потное лицо и полулегла рядышком.

«Клитемнестер» забился под стол и время от времени недовольно оттуда гагакал. На мое миролюбивое: «Тега, тега, тега…» отвечал шипением. Я мысленно представила гуся в нетрезвом состоянии и не удержалась от смеха.

Лео медленно раскрыл глаза.

– Признаю свою неправоту, Грация, – устало сказал он. – Тебе и в самом деле надо отсюда уехать. Насовсем. Не знаю, лучше сложится твоя жизнь в Триполитании или хуже, но она наверняка станет куда осмысленней, достойней. А здесь… Иногда мне грезится: пробегут годы, пройдут столетия и тысячелетия; мир неузнаваемо изменится и технологически, и политически – возможно, нога человека ступит на неизведанные планеты иных миров. Но вот этот проклятый отопительный центр в этом самом овраге так и останется стоять в нетронутом виде и будет продолжать действовать по нынешним уродским законам. Постепенно превращая попавших в его перевернутый мир людей в полуразумных идиотов…

– Как нехорошо ты фантазируешь! – обиделась я и немного отодвинулась. – Критикуешь огульно всё и вся… А сам? Вспомни, каким ты сюда пришел и каким стал! Тогу на работу уже не носишь?

– Не ношу…

– И белье перестал каждую смену менять!

– И белье. Я и говорю: роковое превращение состоялась. И никакой аристократизм тут не помог бы. Ни наследственный, ни благоприобретенный… Извини, но мне надо в туалет.

Он с трудом поднялся и вышел, хлопнув дверью. Без всякого вызова – просто ненароком закрыл слишком резко.

…Через полчаса я обнаружила его лежащим ничком на полу в раздевалке мертвецки пьяным.

Долго стояла над ним с закушенной нижней губой. Хотела было перетащить на скамью, но раздумала.

Набросила старый ватник и подоткнула с боков. Подобрала валявшуюся рядом бутылку с остатками водки и вылила в раковину. Отбросила, перешагнула и направилась к ремонтницкой.

Гостью встретили с восторгом. Налили стаканчик «критского», потом еще один. Локисидис и Арбузий принялись с жаром освещать подробности гусиной охоты. Их слушали с интересом. Сычий, как всегда, вставлял ехидные реплики, Гаммий непотребно ржал. А Сергий Шлеппий посматривал на меня, как библейский Адам на Еву после дегустации яблока с Древа Познания.

Наконец он встал и предложил выйти на свежий воздух покурить.

Я согласилась.

В полутемном тамбуре у аварийного выхода Центаврус без слов набросился на меня и прижал лицом к холодной стене. Задрал халатик выше талии. Руки у него были очень сильными – не вырваться.

Я особо и не пыталась.

Не убудет же. И не прибудет, это точно.

Позиция пятая: Леонтиск, цейтнот

ПОЗИЦИЯ ПЯТАЯ (за двадцать четыре часа до Трагедии)

Леонтиск, цейтнот: изолированная фигурка

Я сидел за столиком маленькой пиццерии на летней веранде и с легкой душой попивал ямайский ром под фирменные яства. Среди немногочисленных посетителей мои глаза не примечали особ женского пола, так что одинокому мужчине наблюдать было не за кем. А созерцать улицу за балюстрадой второго этажа напрочь не хотелось – реклама, реклама, реклама… На стенах старинных домов эпохи Первого Триумвирата, отреставрированных с практичной безвкусицей стеклом и пластиком; на оградах, превращенных из бронзового орнамента изысканного коринфского плетения в глухие кирпично-бетонные заборы; на ярко размалеванных щитах, о которые прохожие едва не спотыкались, и даже на урнах. Казалось, что всё вокруг страстно жаждет быть проданным, перекупленным, уцененным, обмененным и выигранным в лотерею. Жратва и зрелища в одном алабастре – на каждом шагу, на каждой стадии, здесь и по всей планете…

Как хорошо, что этим вечером я, наконец, покидал Старый Рим.

За неполные трое суток он утомил меня больше, чем аналогичное количество дежурств в отопительном центре. Конечно, сказалась резкая смена общих масштабов и необходимость постоянного самоконтроля. Но главное было в другом.

Этот мир стал мне полностью чужим.

Не верилось, что я здесь родился и вырос. От знакомых с детства улиц, кварталов, парков и площадей веяло таким отчуждением, словно там вдруг поселилась некая неведомая субстанция, законы существования которой не поддавались ни холодному арифметическому вычислению, ни эмоциональному восприятию.

Вначале я пытался разобраться в своих ощущениях, но очень скоро оставил безнадежные попытки решить дилемму перемен «извне – изнутри». За обе враждующие стороны стройными рядами и разношерстой толпой выступали целые армии аргументов и научного, и парадоксального толка, так что устраивать сражение было глупо. Итог очевиден: опустошенная за короткое время пачка папирусс и дергающая головная боль. Одни убытки.

Да, понастроено множество грандиозных зданий. Именитые патриции и разбогатевшие плебеи разъезжают в сногсшибательных импортных колесницах. Частных охранников развелось столько, что по закону соответствия все остальные граждане должны являться потенциальными бандитами. Гетеры дружно отбросили воспитанность и, подобно обычным шлюхам, перешли на поминутную тарификацию. А над бывшими храмами Афины, Артемиды и Асклепия безмятежно и грозно возвышаются серебряные кресты, золоченые полумесяцы и шестиконечные звезды Давида.

Ну и что? Обитатели Ойкумены знавали символы и пострашнее. Нет, загадка в другом, и очередной постылой сменой религиозно-политического строя ничего не объяснишь.

Впрочем, решать философские кроссворды мне было недосуг еще и по причине лимита свободного времени. И хотя сроки, в которые следовало управиться с делами, я установил себе сам, без крайней нужды нарушать их не стоило. Строго говоря, не следовало вообще приезжать в Столицу.

Однако полугодовщину знакомства с Марпессой требовалось отметить настоящим подарком. О драгоценной бижутерии самой высшей пробы речь не шла – она обновлялась мною ежемесячно, если не чаще. Правда, все попытки презентовать что-нибудь более солидное и дорогостоящее запальчиво с ходу отвергались, после чего отвергательница спохватывалась и с наивной женской хитромудростью принималась выпытывать и расспрашивать. Поиграв с полчасика в кошки-мышки, гетера обычно теряла терпение и, сделав вид, что угомонилась, внезапно набрасывалась из засады с прямым до неприличия вопросом. Получив неизменный ответ: «Согласишься принять подарочек – признаюсь!», она картинно надувала губки, которые спешно приходилось приводить в нормальное состояние жаркими поцелуями…

Желаемого результата я всё равно не достигал. От Марпессы вообще ничего нельзя было добиться посредством секса, алкоголя или даже очень коварной травки из золотого портсигара. В принципе.

Оставалось приготовить сюрприз и поставить перед фактом. От случайно встреченного Децима Туллия Мегакла, который снисходительно помог мне в «Хашной Хамида» выбрать к праздничному столу в пансионате милейшей Надии качественные полуфабрикаты для холодца (в этом он разбирался куда лучше, чем в литературе), я узнал, что его бывшая и моя нынешняя возлюбленная загорелась желанием выкупить три чужих доли закусочно-питейного заведения «Ночной огонек» и, таким образом, стать его полновластной хозяйкой. Далее в планах новой госпожи владелицы в первую очередь стояла торжественная процедура переименования, причем в качестве названия предлагалось «Полуночное кафе поэтов и поэтесс» – толстыми, витиеватыми буквами в две строки, претенциозней некуда. «Я долго и едко подтрунивал над заключительным словом, – весело смеялся Мегакл. – Убеждал, что существуют либо поэты, либо пишущие в рифму прозаики, и никак иначе. Бесполезно, наша наяда твердо вознамерилась провести творческую границу по половому признаку!» – «А что намечалось во-вторых? – обкладывая покупку льдом, рассеянно поинтересовался я. – Уж не странствия ли по ломбардам?» – «Какие низкие мысли! Для нее и служанку послать с подобным поручением – неслыханное унижение. Нужную сумму она легко получит взаймы у любого состоятельного горожанина из числа не слабых мира сего. И без хамского упоминания о процентах и сроках возврата. Да хотя бы у меня, например… Ох, простите, Лео, я вовсе не собирался вас задеть!» – «Пустяки, вы совершенно правы. Не каждому дано попасть в число избранных. Тем более в таком городке!»

Кажется, дражайший Децим не уловил иронии, так как успокоился и продолжил болтать. Впрочем, среди его велеречивого пустословия проскользнула и весьма тревожная информация. Секст Манилий Флакк практически уже добился согласия высших полицейских чинов на проведение эксгумации останков «покончившей с собой гетеры Флоис» и возвращения этого дела на доследование. А еще он планирует допросить под присягой Марпессу…

Помнится, у меня тогда ноги зудели пойти и проверить, носит ли под туникой защитный панцирь наш не в меру ретивый эдил? С помощью трехслойного парфянского лука и стрелы с зазубренным наконечником – руки чесались тоже.

«А с какой стати?! – в моем удивлении не было ни малейшей наигранности, зато вот растерянности хватало. – Две девушки непритязательно дружили и не больше…»

«Так ведь одна дева может о другой мно-о-ого занимательного порассказать! – значительно протянул Мегакл, но почти сразу же сбился с судейского тона и заговорил вполголоса: – Я сам мало что знаю. Та злополучная вечеринка намечалась хоть и групповой, но вполне пристойной. Да и гости заявились такие, которые, если шалят в компании, то с тройной оглядкой: на соседа, на дверь и на тени по углам. Однако почти сразу же после возлияний вашу подругу неожиданно вызвали записочкой – прочитав, она извинилась, собралась и уехала. Вероятно, ее внезапный отъезд и заинтриговал Манилия. Легавый − он легавый и есть: если почуял след, то и не хочет, а среагирует. У подобных ему ищеек это врожденное…»

– Итак, Флоис погибла, а ее комнаты по иронии судьбы достались мне, – задумчиво проговорил я и вытянул из нагрудного кармана длинную пачку египетских «Нефертити» с ментолом. – Затем непредвиденное знакомство с Секстом во время облавы на рынке и совсем уж случайное с Децимом Туллием и его любовницей в загородных термах. Как ни крути, а странная цепочка выстраивается. Знать бы, кто именно послал в ту ночь таинственную записку! Открыто Марпессу ведь не спросишь…

– И не надо, господин Корнелий. Она не скажет. А сделал это я. Добрый вечер!

Табачный дым угодил мне прямо в носоглотку, поэтому дергаться в поворотах налево-направо не было никакого смысла.

Переждав несколько секунд, я плеснул себе в бокал с ромом томатного сока и немного отпил. Помедлил и выцедил жидкую гадость до донышка. Поморщился. Сказал, не оборачиваясь:

– Садитесь напротив и положите обе руки на скатерть. Резких движений не совершать. Почтения к вам я больше не испытываю, так что не обессудьте!

Римский всадник Максимий Луний, бывший начальник ночной стражи дворцов Мария и Суллы, обошел стол и подчеркнуто церемонно выполнил мои указания.

Не понимаю, за что его прозвали «Сутулый» – столь классной воинской выправки мне в жизни видеть не доводилось. Старая школа, тогда умели готовить кадры.

Без мундира с цветными отличительными полосками и нагрудными побрякушками, этот высокий, седой старик и в повседневной тоге выглядел настоящим офицером. Даже не обязательно было надевать крылатые сандалии.

А ведь если вдуматься – вертухай со стажем, и только. Никогда не участвовал в боевых действиях. Всю жизнь шмонал, выявлял, ловил, докладывал… Бдил.

– Я не в претензии, Леонтиск, – спокойно ответил он, качнув указательными пальцами. – Вы уезжаете в 23-35; два лишних часа, похоже, девать некуда. Могу помочь их скоротать, могу и уйти. Как пожелаете!

Выдыхая дым неровными овалами (колечки не получались), я презрительно глядел в голубые немигающие глаза ветерана от сторожевой гильдии и лихорадочно прикидывал шансы.

В сущности, их не было. Улочка, дважды изогнувшись, прямиком выводила к транспортной стоянке, где, усевшись в рейсовый экипаж с предварительно купленным билетом, я мог приехать куда угодно, кроме указанного в расписании пункта назначения.

Ума не приложу, как меня угораздило влезть в западню? Вроде, проверялся достаточно внимательно…

Недооценил я этого пенсионера. Неверно определил с самого начала. Понял, что он не из волкодавов, и успокоился. Думал – одряхлевший овчар, продолжающий нести видимости службы в силу привычки и потребности хоть чем-то себя занять на склоне лет. Благо до поры до времени не гнали.

А зверь, как оказалось, находится в отменной форме. И шкура лоснится не хуже, чем у молодых, и зубы ни капельки не сточились. Просто и то, и другое заботливо берегли сызмала. Держали под теплой попонкой и в чехле. Не трепали и не пускали в ход по пустякам.

Максимий между тем пару раз прищелкнул пальцами, и будто из-под земли рядом с нами возник официант. Угодливо изогнувшись, приготовился писать заказ.

Профессиональный вызов, ничего не скажешь. Своего ресторанного лакея мне пришлось подзывать голосом. Тоже дважды, но с интервалом в минуту.

– «Преторианское светлое», третий номер, голубчик. Умеренного охлаждения. И всё, что к нему полагается.

Я не успел еще дососать приторную «Нефертитю», а на столе уже теснились влажная кружка, самую малость покрытая пенной шапочкой, картонная тарелка с орешками и вазочка с отборными оливками без косточек. Солонка с миниатюрной метелкой внутри присутствовала изначально.

Так-так. Любопытно, а что он ответит, если сказать…

– Надо же, не угадал. Хотя был почти уверен!

Луний взглянул на меня и с детским простодушием округлил свои небесные зрачки:

– Не понял, знаете ли. Можно уточнить?

– Отчего же нельзя… Мне казалось, что вы распорядитесь следующим образом: «Как обычно, но на двоих!»

– Обижаете! – гладко выбритый подбородок старика огорченно задвигался. – Чтобы эдак вот по-дилетантски засветиться? Уверяю, я не из здешних завсегдатаев. Правда, раньше захаживал, захаживал…

– А сегодня совершали моцион по противоположному тротуару, увидали через дорожку скучающего за ужином знакомого и захотели «помочь скоротать»?

– И да, и нет. Соотношение примерно сорок на шестьдесят.

– В целях преображения вашей весьма приблизительной математики во вполне конкретную, я бы уменьшил первое число на тридцать и на столько же увеличил второе… Ну а как насчет стопроцентно мужской публики в полупустом зале? Чудесным весенним вечером, когда здесь все места должны быть заняты влюбленными парочками и семейными компаниями?

Максимий опустил веки. Скорбно вздохнул. Отхлебнул «Преторианского», сосредоточенно задумался. Встрепенулся, обмакнул метелочку в пиво, затем в соль. Провел ею пару кругов вдоль ободка. Вновь отведал и мечтательно улыбнулся. Положил за щеку оливку и вскинул ресницы:

– У вас, молодой человек, две психологические проблемы. Первая, не слишком типичная: вы становитесь на редкость наблюдательным, но лишь тогда, когда жареный галльский петушок из известной пословицы с удобством рассядется на вашем плече и хорошенько потюкает в темечко острым клювом. Вторая, увы, ординарная: напрочь отсутствует элементарный набор устоявшихся жизненных привычек, вследствие чего контакты с внешним миром осуществляются чисто спорадически. Говоря по-ученому, вы оперируете жалкими клочками многопрофильного информационного поля, выдранными черт знает откуда, из которых потом – опять-таки наспех и невпопад – формируете столь искаженную действительность, что и пациентам пресловутой лечебницы из поселка Цыцы не снилось. Ладно, это простительно маменькиным сынкам-дочуркам да импотентам-интеллигентам. Но представителю вашего рода… Печально, печально!

– Не заблуждаетесь насчет психов-то? Эти ребятки умеют конструировать во сне и наяву Вселенные и похлеще!

– Возможно. Однако они надежно изолированы, а вы – нет.

Я озадаченно почесал темя. Посмотрел на пальцы и крови не обнаружил. Пожал плечами:

– Хм… Вряд ли я представляю такую уж значительную угрозу для общества. Или да?

Луний неторопливо пил пиво, попеременно начиняя обе щеки сочными ягодами с орешками в серединке. Употребив ровно половину из заказанного, обстоятельно вытер губы платочком. Положил на столик длинный янтарный мундштук и принялся прилаживать к нему белый фильтр «Триполитанской мечты». Дороже и лучше папирусс, по-моему, не существовало.

– Чтобы вы меня правильно поняли, придется начать издалека, – молвил он, щелкнув зажигалкой и выпустив тонкую, мощную струю дыма. – Не совсем по теме и вдобавок с собственной персоны. Нескромно, скажете; но такова особенность возраста – молодые готовы сутками напролет валять девок и лакать всё, что горит и бьет по мозгам, а старичье не прочь поучить, как нужно выбирать красоток, чтобы потом не угодить в трипсалон, и в чем нехитрый секрет обильных вечерних возлияний без натужного утреннего блевания. И те, и другие остаются при своих: первые откровенно потешаются над немощными пердунами, а вторые потихоньку злорадствуют над беспечными олухами. Всё по правилам, но у нас случай особый… Эй, обслуга, а почему пепельница сухая? Или я должен гасить окурок, стуча им о донышко, как дятел?!

От густого баритона Максимия я вздрогнул, а лакейчик у стойки бара страшно побледнел. Живо подкатил к нам с нечленораздельными извинениями и мигом смочил стеклянную плошку ароматной розовой водой.

– Обильней, обильней… не жалей влаги! Довольно, свободен. Так вот, Леонтиск, чтобы не быть заподозренным в возрастной, брюзжащей демагогии, хочу похвастаться: я и сейчас способен ублажить себя милой девочкой. Недолго, конечно, но своими половыми силами – без китайско-африканских снадобий, делающих из члена гвоздь и попутно опухоль простате. Краля в качестве компенсации за частичную неудовлетворенность утешится подарком; кроме того, она сохранит обо мне самые приятные воспоминания как о мужчине в общем – ведь я принимал ее в полумраке, а любил под надушенными простынями, дабы не огорчать зрелищем старческих телес. Суровое лицо и крепкие руки на виду, а аскетичный торс с дряблые ягодицами остались скрытыми. И весь тщательно подобранный антураж не плод мимолетного озарения перед самым приходом гостьи и даже не результат недельного обдумывания – это привычка. Ей без малого двадцать лет…

– В самом деле, пространное вступление, – заметил я, делая очередной глоток. – Если так пойдет дальше, то как бы не повторилась историческая ситуация, когда к спартанскому эфору Кассандру явились за военной помощью многословные самосские послы. В итоге начало их сбивчивой речи лакедемоняне позабыли, а конец не поняли, потому что забыли начало.

Ветеран безмятежно улыбнулся:

– Ну, во-первых, налицо всего-навсего остроумная хотя и обидная форма отказа, а во-вторых, послы же просили! В отличие от меня. Я лишь приближаю ваш отъезд и развлекаю себя. Давно не читал назидательных проповедей, свербит!

– Серьезно?

– На двести процентов – тут уж вам не убавить ни единички. Вы благополучно покинете Вечный Город в 23-35 или чуть позже – германской дисциплины у транспортников еще нет. И на этом мои хорошие предсказания заканчиваются.

– Звучит зловеще…

Максимий покачал головой:

– Не обманывайте себя. Вы чересчур беззаботно резвились больше года на самом краю пропасти, а теперь наконец почувствовали, что пространство для отступления за спиной быстро сокращается. День сменяется ночью равнодушно, беспощадно и незаметно, а вы и при ярком свете-то прыгать не умеете. Тем более лазать по кручам.

Я долго не отвечал. Затем пробормотал, не поднимая глаз:

– Кажется, приходится поверить, что январское нападение на меня и Грациэллу у гаражей вы устроили не ради смертоубийств…

Луний тихо засмеялся:

– Разумеется, нет! Надо было вас как следует взбодрить, пробудить инстинкт опасности. Получилось более чем посредственно, но я выяснил главное: урожденный патриций Леонтиск Корнелий Хромой, в прошлом идеалист, умница и щеголь – а ныне циник, недотёпа и пьяница – в критические мгновения по-прежнему в состоянии мыслить и действовать здраво. И он не из фанатиков, как Парис Юний Extra.

Всё. Роковое имечко произнесено. А не стоило бы. Или же…

– Вы, похоже, не знаете, что у него до самой последней минуты были сомнения в выборе преемника, – безвольным голосом сказал я и вылил в бокал остатки спиртного из графина. – Доверял он нам обоим, а указал на меня. И напрасно.

Максимий поморщился:

– Бросьте! Не из кого было ему выбирать. Вы оказались единственным в его окружении, кто ничего не смыслил в финансах, не собирался воровать и комбинировать, а уж ожесточился так, что любо-дорого глядеть… Да – лучше распорядителя, чем я, не найти, но разве Парис об этом думал? Особенно, после того, как к нему на дом заявились новоримские урки и завели знакомую песню: «Делиться надо!» Помните?

– Еще бы. Их внимательно выслушали, а потом тут же, на пороге, и кончили. Всех.

– Вчистую трех. Четвертому не повезло: он умирал долго и мучительно. Упрямым оказался, дурачок, никак не хотел своих боссов выдавать. Ну а дальнейшее известно вам лучше, чем мне…

Совсем плохо. Выходит, меня опознали, несмотря на полный камуфляж. И наверняка кто-то из своих, из карательной группы, которую в ту ночь подняли по тревоге и бросили на зачистку парочки вилл в предместье. И еще кое-где.

Зачистили, разумеется. Кроме стариков и детей. Во всяком случае, там, где работал я.

Кто же меня выдал? Ираклий? Череп? Кузен? Ласковый? Азим? Самородок? Или ссучились все до единого?

– Эта акция произвела впечатление, – как ни в чем не бывало продолжил Максимий. – Шоковое. Реваншироваться и не пытались: братишек потрясла неадекватность ответных действий тех, на кого опрометчиво наехали, – всё очень уж смахивало на классический беспредел. Впопыхах решили, что «Фонд боевых ветеранов Римской Империи» прикрывает сама армия. Вполне логично: кому как не ей? Выждали, осмотрелись, навели справки, отыскали подходы… А когда сообразили, что Парис – просто одинокий, озлобившийся волк, объявивший войну всему миру, то объединились и открыли на него свободную охоту. Лицензии на отстрел выдавали круглосуточно, премиальные обещали царские, так что исполнителей хватало. Харон мог готовить лодку!

– Точнее, баржу, – мрачно добавил я. – Мой наставник не любил путешествовать без сопровождающих, и много врагов с собой уволок. Верные волчата помогли.

– Они тоже не уцелели, – коротко заключил Луний. – С последним из них я имею честь сейчас беседовать.

Со стороны входа донеслась негромкая, печальная мелодия, и я обернулся. Там, не решаясь войти, стоял худой, обросший человек в многократно чиненной хламиде с черным кожаным ремешком поперек высокого лба и трогал потрескавшимися губами края двойного деревянного авлоса.

Играл он не особенно искусно – незатейливо импровизируя, просто творил настроение подобно всем бродячим музыкантам. Но поскольку это неприкаянное племя в силу жизненных обстоятельств никогда не отличалось оптимизмом и веселостью, то чистые, переливчатые звуки, извлекаемые с помощью пальцевых переборов и неровного дыхания из потертого инструмента, насыщали прокуренный воздух пиццерии грустной природной мечтательностью. Немного моря и закатного солнца, чуточку теплого ветра, расплывчатые силуэты гор в отдалении… И завораживающая тональность тишины с едва заметным оттенком восточной созерцательной неги во время плавно всплывающих пауз…

Вж-жж-жии!

Бармен небрежно запустил по зеркальной стойке наполненную пивную кружку навстречу подходившему верзиле – и я вернулся в нашу ромейскую реальность.

Исполнитель опустил духовые трубы, сделал пару неуверенных шажков вперед и снова замер, просительно вглядываясь в лица молодых мужчин за столиками. Там было всё в порядке: аппетиту кушающих и выпивающих самцов мог бы позавидовать и сам августейший чревоугодник Вителлий.

Презрительно растянув губы, я достал из кошелька золотой ауреус, поставил на ребро, крутанул юлой и с вызовом припечатал к столешнице. Обратив на себя всеобщее внимание, высоко подбросил монету, поймал и швырнул ее странствующему служителю Муз.

От изумления он едва не уронил блестящий кружочек на пол. Низко поклонился и, не разогнувшись до конца, почтительно попятился.

Неторопливое, равномерное постукивание металла о металл вынудило меня перевести взгляд чуть левее. А затем и повернуться всем корпусом.

Максимий Луний с надменным видом снисходительно поигрывал двойным золотым статером, щелкая им по торцу массивной железной вилки. Я не верил своим глазам, но господин римский всадник с трудом сдерживал раздражение…

– Уникальный случай! – громко возвестил он. – Впервые вижу, чтобы забредший с улицы в приличное заведение скоморох столь явно и бесцеремонно игнорировал публику! Выступая интуитивно, для одного-единственного клиента, ты много не заработаешь, любезнейший – не каждый раз попадается столь щедрый и великодушный посетитель, как мой молодой друг. Не желаешь ли исправиться? Продемонстрируй нам профессиональную наблюдательность и насвисти на своих деревяшках что-нибудь, угодное всему обществу! Гонорар за находчивость перед тобой.

Музыкант серьезно посмотрел на ветерана. Обвел долгим взором сборище увлеченных пищеварительным процессом едоков, которые, похоже, никак не могли насытиться. Задумался на мгновение, а затем задорно вскинул голову и, пронзительно залившись длинным тремоло, выдал «Марш черных когорт».

Чавканье-бульканье вокруг прекратилось. Спины пружинисто выпрямились. На физиономиях отразилось понимание.

Тонкие жилки на морщинистых щеках моего соседа набухли и густо побагровели.

– Остроумно, но в корне ошибочно, – сокрушенно вздохнул он и ласково погладил мизинцем императорский профиль на монете. – Как насчет второй попытки?

В ответ кивнули и продолжили игру, слегка раскачиваясь. Ритмичная, чеканная мелодия удивительно гармонично перетекла во фривольную плясовую – полночь, лужайка, легионеры на девках, и Вакх с Венерой, порхающие неподалеку с херувимскими крылышками за плечами…

Со стороны ближайших к нам собратьев по уму кто-то принялся гнусаво подпевать:

Клодию,

Вроде бы,

Раз в огороде мы

Спереди-сзади

Рыхлили, скородили…

Меня потянуло в туалет – мутило. Встал и удалился, не спрашивая разрешения.

Присев на жесткую скамеечку возле чисто вымытых писсуаров и привалившись к холодной стене, я сразу почувствовал себя лучше. Ни души, и отменная вентиляция.

Уходить не хотелось.

Покойное уединение длилось недолго – двое коренастых молодцов явились справить малую нужду. Обменявшись понимающими взглядами, они заголились и дружно взялись за дело. Сразу исчезли и тишина, и запах лаванды.

Пожалев, что не захватил с собой «Спартанские», я возвратился в зал.

Посторонних там больше не наблюдалось, а меня ожидал десерт: кофе по-магрибски, армянский коньяк и пирожные со взбитым кремом. Рядом с миниатюрными чашечками лежали, поблескивая, статер и ауреус – двойной Луния и мой одинарный.

– Ему хотя бы по шее не надавали? – поинтересовался я, пряча свои деньги. – Этому неосторожному знатоку народного и патриотического хорового пения?

– Помилуйте! Разве мы живем при диктатуре и беззаконии времен Суллы? – огорчился Максимий и пододвинул ко мне «Арарат». – Нет-нет, влейте наперсточек или даже чуть меньше, иначе нарушится вкусовая гамма… Ваш оборванец отбыл целехоньким и с благодарностями, получив законно заработанные несколько сестерциев. А то ведь у нас не перестают сетовать на скудное жалованье, с поразительной наивностью забывая, что работодатель, в первую очередь, не должен именно переплачивать! Иначе ничего не стоит разбаловать кондовых труженичков, равно как наемных, так и кадровых. Пролетарский обыватель ценит лишь то, что достается ему большой кровью, обильным птом и горючими слезами – таков люмпенский менталитет, ничего не попишешь. Многовековая грошовая такса за добротную службу сформировала в массовом сознании уродливую норму и стойкое, подспудное убеждение: всё, что подбрасывается сверх этого – премии, сверхурочные, праздничные и тому подобные разовые надбавки – хозяйская прихоть и не более. Хуже того, интеллектуальное нищенство настолько въелось в мозги, что выдает себя теперь за добродетель! Халтурка поднялась на новую ступень, но выше нее по-прежнему принципиально ничего не мыслится. Попробуйте чуточку нажать на родимого увальня в спецовке и сразу усвоите: бесплатно создавать Качественный Продукт он не желает, а за деньги не хочет!

– Однако нудные сетования на распроклятую бедность не стихают, – согласился я и коснулся губами терпкого напитка. – В самом деле, превосходно… Точно таким же эпитетом могу оценить и ваше умение маскировать неприятные разговорные темы. Только что беседовали об ускорении – оглянуться не успел, а речь уже идет о тормозных системах! Взаимосвязано, не спорю, и к движению имеет непосредственное отношение, но…

– Опять-таки привычка, – заметил Луний, – экономия времени и сил. Очень эффективно, рекомендую! Я, например, давно не размышляю над такими повседневными вопросами, как: «Во что облачиться?» «Надо ли делать утром разминочную гимнастику?» «Какое спиртное и когда пить?» «Ехать ли домой из гостей в поздний час?» «Как вести себя в присутствии полицейских?» И так далее. В результате – максимальная концентрация воли и внимания на действительно важных проблемах и обстоятельствах. Вот если бы вы заранее знали, что к ужину должен быть подан ром и ничто иное, то вместо бестолкового перелистывания карты вин (вернее, выдавая это занятие за таковое), незаметно проанализировали бы обстановку и тотчас насторожились, обнаружив в закусочной чуть ли не декурию качков – все, как на подбор, из нерассуждающих. Повторюсь, в критических ситуациях вы действуете безукоризненно, с четкостью хорошо отлаженного автомата. Как тогда, у гаражей. Все правильно: девочку на крышу, пускай там орет и психует; сами в рукопашную – и помогай нам Боги! И дальнейшая ваша реакция прямо на загляденье: тревожный сигнал по официальным каналам городской службы безопасности и правопорядка, ввод в игру дружка из оперов, связанного с весьма противными захолустными политиканами; шухер на месте происшествия, надежное сокрытие некоего Тимония как ключевого свидетеля – и всё это в течение полусуток! В итоге мне спешно пришлось менять «среду обитания» много раньше, чем планировалось. И не завершив кое-каких дел…

– Примите мои самые неискренние соболезнования, – язвительно сказал я, слегка привстав. – Готов оправдаться аргументацией поссорившихся в песочнице детишек: «Ты первый начал!»

– Вот то-то и оно – детство, инфантилизм, все интеллигентские комплексы как на ладони… Ладно. Натурально наступать вам на мозоль или нагло требовать курево в темном переулочке опасно: дадите, потом нагоните и еще дадите так, что мало не покажется. Но зачем же впадать в необъяснимую ходячую спячку среди белого дня, бездумно игнорируя все его мороки и обманы? А они порой бывают почище ночных и уж не в пример коварней. Простите, Леонтиск, но пробуждение вам готовится, как серпом по яйцам. Если хоть одно уцелеет – считайте, что крупно повезло. Винить некого, за беспечность всегда приходится расплачиваться. Боюсь, что в вашем положении по самой высокой ставке.

– Говоря другими словами, на меня тоже открыт сезон охоты? – тихо осведомился я, перегнувшись через стол. – Вслед за Парисом Extra? Травля закончилась, и впереди самое увлекательное: разглядывание со всеми удобствами ничего не подозревающую жертву? В перекрестную оптику? Прикидывая, куда сподручнее пальнуть – в лапу, в живот или сразу в лоб?

– Да никто вас не травил, зачем преувеличивать? Не из жалости – просто непонятки вы завернули такие, что у загонщиков голова кругом пошла. Не поймут, то ли зверь перед ними, то ли титан в облике зверя… Но то шанс зыбкий, честно говорю. Он свое отыграл, а в запасе у вас нуль без палочки – пустота, пшик. Одно утешение, что на убийство они не пойдут. Сами знаете, почему.

– Ага. Шкурка больно ценная, попортить боятся.

– И не только поэтому. Ловцов удерживает страшное имя «Корнелий» – а вдруг всё же? Но и это ненадолго, поверьте.

Пришлось опустить глаза.

2

…Да-а, вот уж, действительно, пока человек суетливо подыскивает себе правильных Богов в тщетной надежде ухватиться за небо, толком не научившись стоять на земле, Фортуна увлеченно тренируется в стрельбе по забавной трехмерной мишени. По-манчжурски, по-македонски, на голос, навскидку и вообще не целясь. Гипертрофированные мозги и отсутствие хвоста – разве тут промахнешься?

Я стал объектом ее постоянных упражнений еще в подростковом возрасте, но всерьез за меня взялись вскоре после обретения совершеннолетия. Место было выбрано вполне подходящее – центральный столичный военкомат.

По самым пристрастным критериям отбора я годился лишь к нестроевой. Однако в тот год призывные комиссии радостно лютовали: захотевшую отделиться мятежную Фракию тянули назад арканами, кроили вживую мечами, штопали без наркоза с помощью дротиков и стрел, а вот пошивочного человеческого материала катастрофически не хватало. Ну и закрутилась военная машина, точно ярый сторожевой терьер: впускать всех, не выпускать никого…

Меня забрали на работе – не то чтобы грубо, но слишком уж деловито. «Такой-то? В сопровождении, на выход! Лезь в фургон, сиди и не рыпайся!»

Возражать не имело смысла. Я снял белый халат, повесил на гвоздь колпак, вымыл руки и покинул ресторан. Как оказалось, навсегда.

Захлопнулась обитая жестью дверь, на которой было жирно выведено: «Хлебо-булочные изделия», и я очутился в компании бедолаг много моложе меня – никто не разменял еще двадцатника. Все выглядели потрепанно в смысле наружности: синяков и ссадин хоть отбавляй, обувь без ремешков, одежда клочьями. И полная безысходность на отрешенных, закаменевших лицах.

Я находился у истока трагедии державы. Отсюда начинались все наши беды.

Уму непостижимо, как можно законодательно монтировать безжалостный армейский механизм, используя в качестве винтиков и шестеренок неоперившихся юнцов? Какой смысл беспардонно ломать слабые стволы только что нарождающихся характеров, не имеющих ни прочного возрастного стержня, ни житейской гибкости? Зачем государству ежегодно в массовом порядке подвергать издевательствам и унижениям тысячи и тысячи своих юных граждан? К чему травмировать и ожесточать их души – неужели для запуска подобного же изуверского конвейера? В чем, наконец, заключается воспитательная мудрость, когда на «прием пищи» новобранцам отводится пять-семь минут, по истечении которых крутой кипяток в кружках превращается в кипяток обжигающий, а не в пригодный к употреблению чай? И перловая каша соответственно: не можешь – не хлебай, не хочешь – не жри?

Кто же все-таки нужен нашим доблестным вооруженным силам? Думающий солдат или мстительный садист в униформе? И кого потом извергнут обратно в мирное общество? И с какими мыслями и навыками? Quo vadis, Roma11?

Глас вопиющего. Без ненужного уточнения местности.

Впрочем…

Говорят, что на берегах Мертвого моря, в глубинах Кумранских пещер, нашли так называемое «Евангелие от Пилата», начинавшееся словами: «В начале было Равнодушие. И Равнодушие было у Бога, и Равнодушие было Бог». Претенциозная компиляция, конечно, не тянущая даже на приличный апокриф (реальный прокуратор Иудеи Понтий Пилат, весьма далекий от какого-либо сочинительства, был обыкновенным солдафоном и на редкость бездарным политиком, санкционировавшим ничем не оправданные репрессии против секты самаритян-пятикнижников, за что и лишился своего поста после вмешательства легата Сирии). Однако же приведенная ключевая идея прямо-таки убийственно верная. Из которой высокоученый британик Дарвиний сделал, в общем-то, правильные выводы.

Но нигде на свете это вселенское Равнодушие не материализовало себя столь жутко и наглядно, как в злосчастной Империи Ромула и Рема…

Нас привезли к огромному четырехэтажному зданию военкомата, втиснутому между Большим цирком и Палатинским холмом, и загнали в полуподвал, как скот, – разве что не подгоняли бичами. Сходство с тюремной камерой было разительным – ряды трехэтажных нар с вмонтированными в пол и потолок стойками, и параша в углу. И духота от испарений десятков немытых человеческих тел.

О Боги, Боги мои, кто тут только ни томился! Целое антропологическое расовое соцветие: от грязно-белых кельтов до чумазо-желтых азиатов с шоколадно-черным эфиопом двухметрового роста в качестве южной экзотики. Настороженные кавказцы, угрюмые сирийцы, тоскующие греки, суетливые италики, беспокойные скифы, безмолвные гиперборейцы… И мои бедные соплеменники – вообще никакие. Нечто растительное, «миражи миражей», как сказал бы философ.

И еще одно, совершенно не идентифицируемое существо в драном полосатом халате до пят, подбитом войлоком; с круглой пестрой шапочкой на бритой голове и огромным заплатанным мешком между ног. Существо забилось в уголок и, бормоча что-то непонятное, заворожено водило перед собой раскрытой опасной бритвой. Ввиду неясности намерений, которые могли быть и суицидными, и агрессивными, к нему по возможности старались не приближаться.

В подвале отсутствовали лишь представители семитского и цыганского этносов – впрочем, никакого удивления это не вызывало. Первые слишком умны и находчивы, чтобы по-глупому попадаться в облаву в самый разгар очередной рекрутской кампании, а специально ловить других у властей руки не доходили. Да и особого желания не возникало. Сплошные дальние дороги и бессмысленные хлопоты, понятно и без гадания.

Неожиданно меня окликнули. С верхней секции самых дальних от входа нар свесился здоровенный парень, призывно махая рукой.

Я подумал и приблизился.

«Лезь сюда, хромец, – бесцеремонно предложил мускулистый доброхот и протянул растопыренную пятерню. – Учти, место дефицитное!»

«И почем оно? – осведомился я, глядя в его веселые глаза. – Может, и не по карману будет? Стеснен в средствах, знаешь ли…»

«Гляди-ка, ершистый! – улыбнулся детина. – Все вы, переростки, поначалу такие. Или мутной воды? Першему встречному верить не приучен?»

«Верят лишь те, кто ленится думать или боится знать, – изрек я и, небрежно пожав костистую ладонь, самостоятельно взобрался наверх. – Кстати, ты на выпускника лицея тоже не похож. Небось, как и мне, за двадцать пять перевалило?»

«Угадал. Таких здесь немного, но все сообразительные и с завидной реакцией…»

Я огляделся. В самом деле, несколько крупнокалиберных молодцов с внешностью и повадками бурно эволюционирующих орангутангов забористой руганью и кулаками сгоняли с престижных высоток тех, кто послабее. Двое поперлись к нам – всмотрелись, оценили и решили не связываться.

«Коли есть желание облегчиться, то лучше это сделать поскорее, – предупредил мой сосед. – К ночи сюда пожалует сам дядюшка Содом со своей тетушкой Гоморрою, и начнется такое непотребство, что… Если снова будут приставать, то не вздумай беспорядочно лягаться – непременно стащат. Поэтому сразу хватай за воротник, тяни на себя и бей макушкой в харю, по сопатке. Или за волосы, и коленом, в нее же. Я тут уже давно и всего насмотрелся».

«А что так долго? Административные вояки ждут "покупателей" или просто над нами изгаляются?»

«Второе вернее. В здешнем чистилище выбивается дух гражданской вольницы силами самих же кандидатов в преисподнюю – после суток-других доисторических стадных отношений и грядущая стариковщина не в пример милее покажется. Ну а "покупатели" в первую очередь выбирают тех, кто владеет полезными профессиями. Нынешний улов уже отсортирован, остались сплошные отбросы. К присутствующим на этой лавке последние два слова, естественно, не относятся…»

Его манера изъясняться выдавала человека, как минимум, со средним специальным образованием, а вот облик годился разве что для заштатного разнорабочего: круглое бабье лицо с румяными щеками и набрякшими веками, между которыми прятались безразличные ко всему глаза стального цвета, да бритая по бокам голова с коротким ежиком белесых волос вокруг темечка (дурацкая прическа, ныне полностью вышедшая из моды). А вот имя он носил необычное.

«Родительская причуда! – с невеселой усмешкой объяснили мне. – Почему-то у предков господствовало убеждение, что их первенец вырастет фантастическим красавцем, и главной проблемой останется установить местонахождение новой Елены с дальнейшим ее героическим завоеванием. Лучше бы папаша глянул в зеркало повнимательнее и сообразил, что шансов на воспроизводство задуманного античного супермена нет никаких по самым прозаическим обстоятельствам. А кроме того, и ввиду скучной верности супруги…»

Расположившись на нарах валетом, мы коротали время игрой в «двадцать одно» на пальцах. Гомон в помещении становился всё оживленнее; прямо под нами затлела невнятная ссора с вялым рукоприкладством, где-то в отдалении тоже слышались приглушенные звуки оплеух, тумаков и даже пощечин. Внезапно светильники в металлической оплетке начали под потолком мигать, с неприятной ритмичностью погружая на несколько секунд весь бункер в пугающий мрак. Впрочем, в отличие от меня остальное общество восприняло эту идиотскую иллюминацию с восторгом.

В девятнадцать ноль-ноль снаружи загремели многочисленные ключи, лающе лязгнули запоры, и в узком дверном проеме возникла униформенная фигурина, которая немедленно надсадно заорала, требуя абсолютной тишины и внимания. Получив минут через пять нечто похожее на атмосферу конюшни, откуда вдруг удалили всех кобыл, фигура грозно велела оставшимся жеребчикам строиться на ужин. У меня возникло противоречивое впечатление, что либо кормление будет принудительным, либо наоборот на всех не хватит.

Мои опасения в какой-то мере подтвердила и реакция Париса, вернее, отсутствие таковой: щекастый крепыш не соизволил и шевельнуться. Поразмыслив, я последовал его примеру и остался в прежней полусидячей позе, переменив лишь положение ног.

«Смотри, не пожалей потом, – не одобрил моего воздержания сосед. – В армии в первые месяцы нельзя отказываться ни от какой еды. Набивай до отказа чем только можно желудок – не беспокойся, он тебя поймет и простит. Зато наглядно убедишься в правоте брадатых греческих философов, не устающих шумно доказывать, что человек способен наслаждаться и малым. Правда, в качестве необходимого условия для наслаждения всяческой дрянью, они забывают добавить полную невозможность получить хоть что-нибудь более пристойное… Ну а время деликатесов наступит не скоро, когда основательно заматереешь. И не надейся отмазаться от службы своей увечной лапкой – коли попался, то военную лямку тянуть всё равно придется. Хотя бы первые полгодика. Потом, если понравишься командованию, отправят в офицерский госпиталь для обследования на предмет досрочного дембеля по состоянию здоровья. Но эту привилегию еще заработать надо!»

«Усердным лизанием непотребных начальственных мест? – саркастически уточнил я. – И вдобавок периодическим уподоблением одной бойкой птичке с длинным клювиком?»

«Не обязательно – впрочем, как приспособишься. Поскольку тебе ничего, кроме стройкогорт, не светит, то лучше всего заслужить доброту отцов-командиров примерной трудовой деятельностью. Если сносно пиликаешь на музыкальных инструментах, то могут определить в солдатский оркестр – тогда вообще заживешь вольготно. Опять же не сразу: так называемый "карантин" и первые недели оголтелой муштры придется перетерпеть, стискивая зубки порой до мучительного скрежета. Не ты первый бедолага, не ты и последний, так что "ne cede malis"12. Как-нибудь справишься, а после сориентируешься по тамошней погоде. Хочу лишь предостеречь от соблазна завербоваться в комендантскую декурию, какими бы пышными калачиками туда ни заманивали. Иначе на всю оставшуюся жизнь заработаешь клеймо продажной сторожевой шавки. За ограниченную власть над своими ближними, которую временно получишь, потом будут мстить долго! Краснопёрых презирают и ненавидят как в действующих войсках, так и на гражданке. Что? А ты думал! Армейская почта работает не хуже тюремной: переведут, скажем, такого перевертыша в другую часть – он доехать еще не успеет, а там о нем уже всё-всё известно. Как ловил самовольщиков, с каким усердием допрашивал или, упаси Марс, издевался… Однозначно затравят, вплоть до этого самого случая, под смешным названием "несчастный". Так что не забывай: чистые погоны – чистая совесть!»

«Удивлен твоей информированности, – ответил я, настороженно вглядываясь в холодную сталь чужих зрачков. – Конечно, слухами Ойкумена полнится, но… но…»

«А как закончить, и сам не знаешь, – усмехнулся Парис, потягиваясь безо всякого притворства. – Только я, видишь ли, помогать тебе не намерен. Вот угостить могу, мало-мало снеди еще осталось».

Он вытащил из-за спины тощий походный мешок и извлек из него полукольцо дешевой копченой колбасы, тройку проросших луковиц да краюху хлеба грубого помола. Фляжка из заднего кармана, разрисованная голыми красавицами восточного типа, была до половины наполнена чистой водой.

Есть не хотелось только первые минуты, а затем аппетит проснулся. Хороший такой и покладистый – всё казалось вкусным до одурения. Медленно жевать удавалось с огромным трудом, но я сдерживал себя, как мог.

Постепенно разношерстный призывной народец начал шумно возвращаться с вечерней трапезы. Почему-то не строем, а как попало. И почти все пьяные, в той или иной степени.

Немедленно возобновились разборки за удобные места – и нешуточные. Пару раз наседали и на нас. Кое-как отбились, целиком и полностью благодаря Парису, после жестких ударов которого нападавшие поднимались с пола не сразу и не все. По счастью, у них не было вожака, да и парнишек послабее вокруг хватало. Куролесили долго и жестоко; отнимали и делили чужие вещи и деньги, пытались хором опустить какого-то бедолагу – его истошные крики перекрывало всеобщее радостное ржание. А после полуночи к нам пожаловали гости.

Они возникли… сказать «из ниоткуда» было бы нелогично, неправильно, но иное определение мне и сейчас не приходит в голову. Просто в какой-то момент в подвальчике воцарилось некоторое спокойствие, и я узрел четверых наголо обритых амбалов, которые деловито прохаживались вдоль нар и загоняли на них резиновыми дубинками прилично озверевшую публику. Обнаженные торсы этих культуристов сплошь покрывали татуировки, но не блатного характера – мелькали чешуйчатые драконы, скалящиеся тигры, многокольчатые змеи, танцующие аисты… Наведя некоторый порядок,расписные лениво разошлись по углам, а в центр помещения вступила рослая деваха с распущенными по плечам густыми каштановыми волосами. Кроме короткой полосатой туники на ней ничего не было; под самыми нижними полосками материи, очевидно, тоже – судя по вылупившимся от изумления глазам обитателей нижних рядов.

Изобразив для начала нечто среднее между танцем живота и преждевременными родами, полуголая особа подбоченилась и с помощью совершенно не отборной матерщины громко выразила свое отношение к гнусному мужскому роду в целом и к его отдельным представителям в частности, убожество которых она, бывшая жрица Кибелы, вынуждена здесь лицезреть. К сожалению, какой-то недотепа осмелился ответить ей не менее цветисто – через мгновение он уже кубарем летел вниз с верхней полки. Приземление получилось не слишком удачным, прямо на копчик; тем не менее, девка принялась весьма обстоятельно топтать свою жертву босыми ногами, продолжая этим увлеченно заниматься и после того, как стоны сменились непрерывным хрипением. Затем она отступила в сторонку, полюбовалось на окровавленное человеческое месиво и принялась клично вызывать прочих козлов на честный поединок. Желающих, естественно, не нашлось даже после того, как возможному победителю пообещали феерическую ночь любви. Тут же, на татами, не сходя с места…

«Кажется, Этолийка нынче ширанулась явно сверх меры, – пробормотал Парис и сплюнул. – Дура невоздержанная…»

Это мнение было высказано достаточно тихо, однако садистка в неглиже его услышала и, оставляя на полу грязно-бурые следы, сноровисто подвихляла к нам. Умилительным жестом гимнасистки-первоклассницы разместила на полочке ручки с уродливыми мозолями на костяшках пальцев, воткнула промеж них свой острый подбородок и неподвижно уставилась – почему-то на меня. В ее узких глазницах стояла мутная тина тлена и забвения, сквозь которую изредка проглядывала не слишком чистая влага осмысленности.

Вдоволь насмотревшись на мою бесстрастную физиономию, Этолийка вытянула шею и дважды длинно лизнула мое правое запястье. Сладко причмокнув, она выдала бедрами приступ безудержной эротической страсти, после чего во всю глотку озвучила предложение, пристойное разве что в обществе упившихся сатиров. Или законченных сексуальных маньяков.

«Увы, госпожа, вынужден отказаться, ибо с младенческих лет тяжко страдаю рассеянной склеротической импотенцией, – как можно вежливее ответил я. – Вот мой соседушка – он, знаете ли, покрепче будет…»

Презрительно скривившись, вакханка-героинка передвинула локти поближе к Парису и снова высунула покрытый желтым налетом язык, намереваясь продолжить дегустацию вкуса мужской кожи. Отведала, хищно облизнулась и собралась было повторить свой призыв голодной самки к немедленному совокуплению, но затем всмотрелась, узнала и, усмехнувшись, коротко выругалась. Выпрямилась, отступила на шаг и под одобрительных хохот одубиненных молодчиков из ее свиты сбацала смесь сиртаки со стриптизом. Затем, ухватив за шиворот первого подвернувшегося под руку юнца, поволокла за собой к выходу. Юнец не сопротивлялся и передвигался за ней исключительно на четвереньках. Ахнула дверь и заскрипела на сквозняке, оставшись полураскрытой.

Едва сдерживая ярость, я рванул Париса за плечо, притянул к себе и сдавленно прошипел:

«Как ты думаешь, что произойдет, если я сейчас заору: "Эй, кореша, а у нас здесь наседка!" Или еще конкретнее? Ведь от толпы в одиночку не отобьешься! И не отобьют – не успеют просто-напросто!»

«У тебя весьма своеобразная манера рассчитываться за хлеб-соль, – невозмутимо отозвался Парис, не делая попытки даже ослабить мою хватку. – Конечно, человек есть тварь неблагодарная, так что удивлен я буду в меру. А насчет ответа на твой несколько истерический вопрос… Убить, может, и не убьют, но изувечат за милую душу. Ежели желаешь полюбоваться и насладиться – что ж, действуй».

Остыл я не вдруг и не до конца, поэтому не счел нужным извиняться.

Остаток уже относительно спокойной ночи мы провели в молчании. Я на короткое время задремывал и нервно пробуждался от опаляющих разум кошмаров, всякий раз видя перед собой широко раскрытые глаза Париса. Одинаково бездонно-пустые и в полной темноте, и в неверных отблесках безостановочно мерцавших светильников.

В шесть утра очередной горлопан выгнал нас на плац, не позволив даже набросить верхнюю одежду. Было по-осеннему стыло; частыми порывами налетал с северо-востока обжигающий Борей, нимало не смягченный после того, как погостил у своего брата Эвра. Плотно обхватив руками плечи, мы уныло слонялись по серому в трещинах асфальту, покрытому примитивной геометрией в виде жирно намалеванных белилами стрелок, полудуг, прямоугольников и прочих фигурин для отработки строевого шага. Через часок у всех от холода уже зуб на зуб не попадал, а у высоченного эфиопа и челюсть на челюсть. Не выдержав, он подошел к гнилому забору; вытянул руки, ощупал выщербленные верхушки досок, а затем, подтянувшись, ловко перекинул свое долговязое тело на ту сторону и был таков. Его примеру никто не последовал – напротив, другие призывники поспешно стали удаляться от места побега и вскоре сгрудились у внутреннего входа в военкомат. Начал накрапывать дождь; люди, окончательно смирившись со своей незавидной участью, сдвинулись плотнее и как-то незаметно превратились в многоголовую массу протоплазмы,. Правила жизненной игры на ближайшие два года были приняты и усвоены.

В начале девятого охранники под предводительством бодрой и свежей Этолийки в ладно сидевшей на ней форме дежурного оптиона, сопроводили человекоподобное стадо на завтрак в помещение, до жути похожее на лазарет (побеленные стены, запах карболки, топчаны вдоль проходов). Нам плеснули, швырнули и навалили такого, что я дома и собакам постеснялся бы предложить, не говоря уже о рабах. Сдерживая тошноту, управился с этой бурдой значительно позднее прочих товарищей по несчастью – минуты за три, не раньше.

Мне мягко положили руку на плечо – я вскинул голову и узрел рядом с собой центуриона легендарного десантного легиона «Тибр» со знаком отличия в виде виноградной трости под мышкой. Париса, если конкретно, – судя по значку, командира манипула. Чему не слишком удивился.

«Рад, что не пришлось менять о тебе положительное мнение, – обрадовал меня недавний фальшивый сокамерник. – Что ж, могу лишь пожелать тривиальной удачи и… и хорошей памяти. Я ведь советовал искренне и по делу».

«А в остальном развлекался или как? – не очень дружелюбно буркнул я. – Щекотал нервы в отсутствии ратных трудов?»

«Не без этого, – весело осклабился этот странный отпрыск рода Юниев. – Есть грешок: люблю наблюдать за униженными и оскорбленными по собственному желанию, потом убивать себе подобных не в пример легче. Ну и достойных высматривал. Одного вот нашел, да в десанте ему, к сожалению, делать нечего. По самым что ни на есть объективным причинам… Так, закончили, парни! Встать, и по коридору налево! На оправку пять минут!»

После дальнейшего непродолжительного пребывания в сортире, где мы испортили воздух до кондиции газовой камеры смертников, на очереди был «обезьянник» – гигантская клетка на манер тех, что имеются в каждом полицейском участке для сортировки задержанных. Перед ней установили длинный стол с непременным зеленым сукном, графинами и чернильными приборами, за которым вальяжно расселась призывная комиссия в составе толстого коменданта, двух жирных врачей и парочки пузатых низших армейских чинов, нюхавших по долгу службы вместо дыма сражений исключительно качественный табачок. Эти, последние, тотчас принялись немилосердно стыдить находившихся по другую сторону решетки – без какой-либо внятной аргументации, просто так, для острастки. Накалив как следует боевую атмосферу, пошли вызывать. Партиями, по пять человек.

С первыми двумя группами управились быстро, но вот в третьей, куда угодил и я, словно нарочно оказались одни кандидаты в инвалиды. Естественно, что природные физические недостатки сразу же были поставлены всем нам в вину, и волна начальственного возмущения вздыбилась аж до потолка. «Так ведь они себя изувечили специально!» – «Несомненно! И медсправки наверняка поддельные, если таковые вообще есть!» – «Родителей, родителей судить надо! Сажать каждый месяц на пятнадцать суток за плохое воспитание будущих защитников Отечества!» – «Я больше скажу: это явный саботаж вкупе со скрытой провокацией! Работа триполитанских эмиссаров! В целях нагнетания напряженности, разжигания вражды и…»

«Хватит-хватит, господа военные! Вы, похоже, малость увлеклись. С Великой Триполитанией у нас давно вечный мир и крепкая дружба!»

Все невольно обернулись на звуки растянутого мужского голоса – малоприятного и даже, пожалуй, непристойно-сварливого, если бы… Если бы не столь знакомого. До сладкой боли, до безудержного восхищения, до лютой ненависти. У кого как.

У входа спокойно стоял высокий костлявый человек. Он только что небрежным движением сбросил плащ красного цвета – символ военной магистратуры (его мгновенно подхватил выросший словно из-под земли ликтор) и остался в белоснежной тоге, окаймленной пурпурной полосой, и золотой диадеме.

Да, лавровые венки вышли из моды и вообще выглядят несолидно. Едва ли не одноразовые – ни малейшего намека на олимпийскую незыблемость верховной власти…

По слухам, он обожал вот такие неожиданные появления среди задерганного повседневными заботами любимого народа. В надвинутом на брови капюшоне заходил в университетскую аудиторию, тихо присаживался на последнюю скамью и вдумчиво слушал лекцию. Посещал открытые судебные заседания, причем по самым незначительным уголовным процессам. Заезжал на отдаленный городской рынок, где принимался долго и нудно торговаться с утомленными продавцами за корзину зелени. Или знакомился с состоянием дел в столь любезной ему военной области. Чаще всего уходил неузнанным, но иногда и сбрасывая личину простого постороннего. Как сейчас.

Мне неоднократно приходилось читать о знаменитых «немых» театральных сценах, но увидеть таковую довелось впервые. Ничего особо эффектного в ней не было, если не считать выпученных глаз, побелевших лиц, разинутых ртов и потемневших от обильно выступившего пота одежд. У членов высокой комиссии и их присных, естественно – мы, кандидаты в рядовые, оставались безучастными. Ну, почти.

На длинных ресницах Этолийки набухли капельки косметической туши. Парис выгнулся в стойке «смирно». Я сцепил руки за спиной и согнул ногу в колене. Наверное, всё же по малодушию, чем из вызова.

К нам неторопливо подошли и дотошно всех осмотрели. Помолчали, разочарованно покачивая редкими сединами. Остановились передо мной, присели на корточки и принялись изучать мою деформированную ступню. Горестно вздохнули, выпрямились и молвили:

«Видно, совсем плохи дела нашей Империи, если ей приходится прибегать к услугам больных да калек! С нарушением закона к тому же. Не так ли, мальчуган?»

Что мне стоило, потупившись, согласно промолчать? И жизнь вернулась бы на круги своя. Отпустили бы домой, как миленького, да с унизительными извинениями в придачу. Но чисто ребяческое желание уязвить одного заносчивого центуриона радостно перебороло здравый смысл. Верно подмечено, что до женитьбы все мужчины немного дети. Независимо от возраста.

«Осмелюсь поправить: перед Вами доброволец, – с достоинством выдал я. Не менее напыщенно добавил: – В суровую годину испытаний стране каждый нужен!»

Мне приподняли подбородок. И пристально всмотрелись в глаза.

Два однофамильца стояли друг против друга. Молодой и старый. Ультим и принцепс. Подданный и цезарь. Наследственный аристократ и…

Самое смешное, что был он, действительно, заурядным и безнадежным плебеем, дед которого – малограмотный вольноотпущенник – принял по обыкновению родовую фамилию бывшего хозяина. И, возгордившись до небес, осчастливил одного из потомков звучным и редким имечком «Мамерк», по своей серости даже не подозревая, что оно испокон веков имело хождение исключительно у Эмилиев, но никак не у Корнелиев. Когда-то вся римская знать над этим потешалась. Сначала открыто, потом втайне, потом стало опасно. Ибо к тому времени потомок-выскочка выбился в удачливые полководцы, и азиатские легионы его просто боготворили. А вскоре божественность подтвердил и Сенат, дабы сохранить свои головы после нового военного переворота. И мы получили очередного «солдатского императора».

В общем-то, ничего удивительного. Если уж печально известный историк из иудеев, некий Иосиф, сподобился стать «Флавием»… Дело житейское.

Не знаю, понял ли он, что никакой добровольностью тут и не пахнет, но виду не показал. Ущипнул ласково меня за щеку, потрепал отечески по затылку… И безнадежно развел руками:

«Что ж, не смею отговаривать. Не обладаю ни подобной решимостью, ни красноречием».

Затем, внезапно возвысив голос, властно обронил через плечо:

«Обеспечьте ему на усмотрение. И впредь не усердствуйте столь бездумно – я мог заглянуть и с послами иностранных держав!»

После чего августейший и великодушнейший из земных владык Мамерк Корнелий Lentulus Цезарь величественно удалился в сопровождении своего единственного ликтора.

У нас немая сцена плавно перешла в заикающуюся – именно такими голосами отдавались Парису плаксивые распоряжения поскорее вывести отсюда собранный сброд и отпустить на все четыре стороны. Я не отказал себе в удовольствии одернуть смущенного офицера небрежной просьбой:

«Как там тебя… Юний, что ли? Угостил бы папирусской, а?»

Он остановился, и на его скулах заиграли крутые желваки. Не глядя, сунул руку Этолийке за пазуху и извлек оттуда полупустую пачку «Мари дочь Хуана», наверняка отобранную у фракийских наемников. Выщелкнул одну штучку и швырнул мне. Я поймал и проникновенно поблагодарил его на шести языках, из которых по-настоящему знал лишь свой родной.

В ожидании этого самого «усмотрения», я блаженно торчал у окошка и дымил. Но еще большее наслаждение доставляли истерические отголоски разговоров, доносившиеся от стола, за которым тихо паниковала комиссия: «Ей-ей, сын! Хоть и внебрачный, а любимый… И как похож! Что с нами теперь будет?» – «Ты не скули, а списки листай! Должно хоть одно тепленькое местечко найтись, всегда же оставляем на такой случай! Стой, куда намылился?» – «Переел я за завтраком, кажется. Пойду облегчусь…» – «Я те пойду! Ноги сделать решил, этруск хитрозадый? Сиди и думай!» – «Куда же его девать, в самом-то деле? Может, сразу в санаторий для заслуженных военных трибунов?» – «Никак нельзя, сопьется за полгода…»

Наконец за мной пожаловали – пригласили, подвели, усадили, угодливо хихикнули… И с нижайшей подобострастностью сообщили, что вот, значит, в Римском гарнизоне срочно требуется помощник медицинскому инструктору в санчасть. Отдельное жилье… офицерский стол… никакой муштры… увольнительные каждую неделю… Сержантские погоны через три месяца… нет, через месяц…

Я снисходительно наблюдал за их суетой. Затем постучал ногтем среднего пальца по стеклу опустевшего графина. Распорядился:

«В десант. Курсантом легиона "Тибр". Под его руководство», – и кивнул в направлении весьма кстати вернувшегося Париса.

Немая сцена номер два. На сей раз с небольшим спецэффектом в виде отвисшей нижней кусалки бравого центуриона…

Звуковое оформление нашего дурного спектакля возобновилось не скоро и в не слишком внятном варианте. Типа: ох, да как же мы… ах, да куда же вы… ой, да ведь у вас…

Я оторвал свою задницу от скамьи и воздел ее на уровень стола с одновременным наклоном туловища вперед. Значительно уперся кулаками в выцветшую зелень скатерти и змеиным тоном мелодраматического злодея прошипел:

«Кажется, недавнего визита было недостаточно? Не обеспечить ли повторный? Только для вас его последствия окажутся совсем иными!»

Врачи, похожие теперь на безнадежно больных, обречено переглянулись; бледный, трясущийся комендант панически зашелестел бумагами, терзая мое личное дело… И вдруг порозовел не хуже утренней зари:

«Постойте, так ведь вы же повар по специальности! Ах, даже шеф-повар? Как всё замечательно складывается!»

Комиссия мигом обсохла и повеселела. Дружно вывалилась из-за стола и окружила опешившего Париса, тыча ему в грудь свитком пергамента и пером для подписи. И зазвучала знаменитая ромейская полифония с преобладающими синкопическими выкриками жаргонных названий женских и мужских половых органов, но без какой бы то ни было сексуальной подоплеки…

Доблестный начальник спецназовского манипула отбивался, как горный вепрь, настигнутый охотничьими псами, – безрезультатно. Он мог лишь однообразно посылать нападавших в разные неприличные места, тогда как те использовали куда более красочные сравнения и эпитеты.

Я сидел спиной к участникам словесной баталии и показательно скучал, зевая во весь рот. Когда увидел напротив себя злого, уставшего Париса, то культурно прикрылся ладошкой.

Он какое-то время угрюмо молчал, бесцельно перебирая мои документы. Наконец пробормотав что-то вроде: «Подтереться бы ими…», почти спокойно осведомился:

«Ну и к чему тебе сей комедь? Учти, ведь я могу их и подписать!»

«Так не тяни, – миролюбиво посоветовал я. – Пару росчерков – и клиент твой со всеми потрохами. А дальше, как ты правильно заметил ночью, сыграем по обстоятельствам…»

После этой фразы офицер придвинулся поближе и очень подробно, доверительно высказал всё, что он думает о роде Корнелиев, начиная с диктатора Публия Руфина и кончая мною (обижаться не имело смысла: сразу видно – выкормыш партии демократов, тяжелый случай). Закончено было предельно откровенно:

«Я не сомневаюсь, что наши армейские лизоблюды всё принесут тебе прямо на кухню: лычки на погоны, нагрудные значки и даже боевые медали. Об одном только не мечтай – о вот этой татуировке, – (он на секунду резко заголил свое плечо). – Ее накалывают за подвиг, понятно? Пролившим свою кровь в сражении, а не в пьяной казарменной драке. И ценится она на вес восьмиконечной звезды "ночного авторитета"; как и у блатных, за самовольное украшение – смерть. Так что изображением орла, парящего над Тибром, ты у себя во дворце хвастаться не будешь, это я гарантирую. Усвоил?»

«Помаленьку довожу до сведения правого и левого полушарий мозга, – кивнул я и одернул ему рукав. – Ладно, продолжу жить с чистыми руками, а там как знать – может, отметочку какую и заработаю? Но сначала я стану кормить тебя такими обедами, которых ты с первого дня службы не пробовал. За это тоже ручаюсь!»

…Вышло всё по-моему, словно нагадал. Разумеется, уважения в легионе удалось добиться не сразу и отнюдь не благодаря своей отменной кулинарии – я сумел поставить заслон воровству продуктов, за что, в конце концов, пришлось заплатить сотрясением мозга (действительно, выражение «несчастный случай» на редкость смешно звучит в вооруженных формированиях). Отлежавшись на больничной койке, пошел в спортзал, а месяца через три зазвал туда Париса.

Выслушав, он, к его чести, не начал всячески выкаблучиваться, а молча взял меня в работу. Поставил за полгода полную растяжку не хуже, чем у гимнаста, преподал азы рукопашного боя. Научил владеть оружием и убивать голыми руками. По-прежнему не задавая никаких вопросов.

Конечно, мне ужасно хотелось стать «своим в доску», не обошлось и без понятного мужского тщеславия. Об ином я и не помышлял.

Еще через полгода от высшего командования поступило распоряжение передислоцировать три манипула немного южнее, в предгорье. Всего-то день пути по полностью контролируемой нами области.

Пять когорт дошли вполне благополучно. А шестая, в составе которой находился и я, угодила в засаду.

Организовали ее классически: едва колонна углубилась в знакомое до последнего камешка ущелье, как последовал почти одновременный подрыв транспорта в авангарде и арьергарде. «Фраки» действовали тройками – баллист, факельщик, лучник.

И закрутилась огненная мясорубка…

Я отлежался под своей походной кухонькой, что не спасло меня от плена. Как и еще пятерых, подобранных в полубессознательном состоянии. Как и Париса, израненного до последней степени.

Не знаю, почему на допросе он сказал, что я – сын Императора (вряд ли сам верил в это). Не поверили до конца и фракийцы, но глотки резать не стали, а устроили нам очную ставку.

У меня хватило ума мрачно всё отрицать. Мимоходом обмолвившись, что вот этот десантник «как там его… не помню…» за мной приглядывал.

Центурион за кашеваром?

Возможному товару – то ли медному, то ли и вправду золотому – временно сохранили жизнь. Остальных казнили на наших глазах. Безумно жестоко.

Последующее вынужденное пребывание в обществе борцов за веру предельно прояснило их философию: работать не хочется, нравится убивать. Главное, что сверху разрешили – не с самого Неба, правда, много ниже, но и этого вполне достаточно. Цель указана грандиозная, процесс очень привлекает, чего еще надо? Ах, и легких денежек на грешной земле? Так ведь платят, подбрасывают (любая религия суть та же коммерция с поправкой на предмет спекуляций: ценности материальные заменяются духовными, только и всего). Платят не с Неба и не из мест, которые ниже, а от совсем уж близких во всех отношениях командиров. Ну а если самим придется головы сложить… что ж, на каждого в раю уже расписано по семьдесят девственных гурий или даже больше. Всюду твердая такса.

Никаким фанатизмом здесь и не пахло – один немудрящий расчет. И он применим не только к Востоку.

Я давно утвердился в опасном мнении, что все пресловутые «свободы совести» (кроме одной-единственной, обожествляющей Красоту Природы и, как следствие, не изобретающей демонов) есть самое коварное зло для человечества. А после дошедшего до нас, пленных, глухого известия о том, что в солнечной Александрии по прямому приказу епископа Кирилла, племянника одиозного владыки Феофила, толпа растерзала образованнейшую Теону Гипатию, окончательно осознал, откуда следует ожидать бед. Слабая еще цивилизация будет надолго распята на кресте Духовной Нетерпимости, и не найдется никого, кто поднес бы влажное полотенце к ее воспаленной коже или наложил повязки на кровоточащие раны. Мудрой параллельной субкультуры ведь не существует, не говоря уже о добрых инопланетянах…

Парис, едва оправившись от ран, начал замышлять побег. Местность он знал. И в одну безлунную ночь мы покинули зловещий горный лагерь Фредр-эд-Гейбр.

Далеко не ушли – это было нереально. Залегли в заброшенном хлеву, в котором собирались отлежаться. Буквально под самым носом у пустившихся в погоню хищников.

На нас наткнулись практически случайно да и то всего лишь трое ловцов сбежавшей добычи. Остальных в известность не поставили – рассчитывали легко справиться сами.

Сарай вовсю пылал, когда я, весь в копоти, выбрался наружу. Бородачи с нехорошими ухмылками на зверских рожах неспешно двинулись ко мне. Шагали вперевалочку, опустив оружие. Они знали, что перед ними всего-навсего повар, к тому же калека. А дополнительной информации не имели.

Я положил их за считанные секунды. Добил подхваченным с земли дротиком. Оказалось, что убивать очень даже легко, когда предельно ненавидишь.

И ничего потом не снилось. Никаких тревожных ночных образов, не говоря уже о кошмарах…

3

– Вы, часом, не задремали, Леонтиск? Близится время вашего отъезда.

Я встрепенулся и вновь очутился в пиццерии.

В ней было тихо и пустынно – ни посетителей, ни обслуги. Освещение притушено, ночь всюду разбросала причудливые тени. Особенно непонятная и страшная скорчилась на полу у самых ног старика Максимия.

– Может, вас проводить? – участливо предложил он. – Или я и так безмерно надоел?

– В меру, – проворчал я и, растерев онемевшее колено, встал. – Не беспокойтесь, до станции благополучно доберусь.

– Не извольте в этом сомневаться. И до своего местожительства в пансионате прелестной Марпессы тоже. Ах, пардон, – конечно же, тетушки Надии… А вот безопасность ваших дальнейших перемещений во времени и пространстве, как я уже намекал, под большим вопросом. И если всё же возникнет ситуация под названием «auribusteneolupum», то бишь «держу за уши волка» – вспомните, что существует в нашей беспокойной Империи некое закусочное заведение, где вам всегда будут рады. И где окажут помощь, посильную и более. Ни о чем не спрашивая и ничего не требуя взамен. Не из дальновидного альтруизма или сиюминутной корысти, нет – просто предельно циничному злу всегда должно быть что-то противопоставлено. Хотя бы зло безразличное, «реакция Богов», красоту и силу которой далеко не всякий мудрец способен оценить. Ваша возлюбленная, например, не в состоянии.

– Отчего вы послали ей спасительную записку в ту роковую ночь? – напрямик спросил я. – Или двойное «самоубийство» не входило в ваши планы?

– И близко не угадали! – рассмеялся Луний и мечтательно прищурился. – Никаких планов тогда еще не было… ну, почти не было. Нравилась она мне, понимаете? Идеализировал ее ваш покорный слуга, дурачина старый, простофиля… Сейчас я подобную глупость уже не совершил бы.

Чудовищная тень на мгновение исчезла (между нами оказался пустой столик с расставленными проборами в толстых скрученных салфетках), затем снова появилась. Я вяло прокомментировал:

– Жестокость целенаправленная, жестокость равнодушная… Варианты небогатые. Если не сказать, просто убогие.

– А вы не судите с позиции эдакого отстраненного от земной юдоли идеального философа из дырявой бочки, – заметил Максимий. – Танцуйте от печки той конструкции, которая характерна для окружающего вас народа. Вот, например, дикие скифы считают, что из двух зол следует выбирать меньшее; культурные триполитанцы твердо уверены, что в подобном случае о разумном выборе вообще не имеет смысла говорить; ну а наши с вами соотечественники по опыту знают: если и справа, и слева предлагают разной величины дрянцо, то лучше всего запастись и тем, и другим. И в темпе, иначе и этого не достанется. Как вам подобная тонкость?

Опять эта чертовы темные отражения. Так и норовят подползти поближе.

Не знаю почему, но я вдруг сказал:

– Вас разыскивает Секст Манилий Флакк. И не для того, чтобы почтительно осведомиться о здоровье. Надеюсь, понимаете?

– Что же тут загадочного? – вздохнул Максимий и тоже встал. – Надо бы ему помочь в столь трудных изысканиях. Мальчик способный, хотя и не в меру торопливый! Нормальная возрастная особенность, это излечимо. Пора его готовить к серьезным делам, как полагаете?

Мне невыносимо захотелось перекреститься.

Позиция шестая: Трагедия

ПОЗИЦИЯ ШЕСТАЯ (трагедия)

Цугцванг: мёртвая связка

1

После второго тычка ногой решетчатое дверное окошко наконец приоткрылась.

– Молодой человек, я же вам нормальным языком говорю: прием посетителей давно закончен. Девятый час уже! Идите себе и не хулиганьте тут!

Хлопок, щелчок, шарканье – и я снова остался стоять у центрального входа в «п»-образное трехэтажное здание бордового цвета еще республиканской постройки, давно требовавшее капитального ремонта. С остатком торжественного лозунга на крыше в виде слова «VIVAT», составленного из больших, неровных букв. Продолжение фразы (что-то насчет честного и самоотверженного труда на благо bien publique) было давно уничтожено безнадзорной ребятней, а добавить нечто более современное, например «DEUS», у администрации города руки не доходили. У подчиненных господина Квинта Самария слишком много куда более важных дел – до муниципальной ли больницы им?

Господи, как глупо всё получилось…

Сегодня заканчивался мой отпуск – несколько часов назад я возвратился из Рима. Заехал домой, распаковал багаж, перекусил наскоро. И перед тем, как отправиться к Марпессе с потрясающим сюрпризом, решил заскочить в отопительный центр. Так, на всякий случай. Разузнать последние скучные новости, заменить в шкафчике одежду и вообще основательно подготовиться к завтрашнему выходу в свою смену.

Но моей смены в графике на май не было.

После того, что поведала мне дежурившая Наталия Вертения с надрывной страстью в голосе и фальшивыми слезками на глазах, самое время было звонить в службу Спасения. Всё еще не веря в серьезность случившегося, я бегом устремился к домику Грациэллы. Зачем?

На пороге меня встретил голодный Кербос. Он с жадностью проглотил протянутый ему пирожок с сосиской, но дальше не пропустил. Впрочем, стучаться не было никакого смысла.

Чтобы добраться до отделения хирургии, пришлось пересечь полгородка с севера на запад. На своих-двоих. Дожидаться общественного транспорта никаких нервов не хватило бы. Да и напрямую всё одно скорее…

Не хулиганить, значит? Так…

Я примерился, разбежался и врезался в запертую больничную дверь всем корпусом. Филенка треснула.

На сей раз дебелая медтетка появилась передо мной целиком и очень быстро. Распахнула, загородила, разинула, раздулась, как жаба… И застыла в изумлении, ибо вместо моей физиономии увидела совсем иную, куда более интересную. Реализованную на полиграфическом уровне высочайшего качества. С цифровым индексом в пятьдесят полновесных конвертируемых единиц.

– У меня постоянный пропуск, дорогуша, – сказал я, протягивая ей купюру. – Удостоверьтесь в подлинности и оставьте себе на память…

В скоротечном поединке недоверия с жадностью победа осталась за последней. Иностранную денежку почтительно взяли, после чего я был пропущен в вестибюль. Глухие стены с пожелтевшими плакатами на медицинскую тематику, обшарпанные контуры пустой гардеробной, кучка рваных тапок без завязок для обуви – удивительно, что хоть такие еще остались. И всё.

Кое-как затолкав ноги в бесформенные шлепанцы, я заспешил наверх. С трудом разобравшись в бестолковой планировке коридоров, закоулков и темных переходов, вышел к тускло освещенному люминесцентным холодом столу, за которым, пригорюнившись, скучала дородная конопатая меддевка. Явление несвоевременного посетителя взбодрило ее настолько, что в течение минуты мне пришлось унизительно пятиться к лестнице под напором неумолимо теснившей меня груди шестого размера.

Удивительно, но полусотни оказалось мало! Я достал еще две, развернул всю эту зелень веером, обмахнул им вспотевшие веснушки и ласково поинтересовался:

– Красотулечка ты моя, неужели не договоримся?

Кажется, я ошибся насчет меркантильности – до нее просто туго доходило. Оторопело уставившись на деньги, деваха растерянно спросила:

– Это чего, всё мне?

Я подтвердил, что сдачи не требуется, и в темпе перешел к делу. Поняв, что нежданный гость явился не за морфием в ампулах и не за сильнодействующими таблетками, дежурная разговорилась:

– Гракова? Есть такая. Поступила недели две назад с жалобами на воспаление придаточного отростка слепой кишки. Была сделана успешная операция, проведен обязательный реанимационный цикл, после чего больную доставили в тринадцатую палату, где она сейчас и находится…

Эта медицинская казенщина меня нисколько не устраивала, но все попытки выведать что-нибудь конкретное заканчивались очередным изложением другими словами первоначальной информации. Потеряв терпение, я спросил в лоб:

– Но ведь такая операция, если не ошибаюсь, одна из самых простых? Зачем же потребовалась реанимация? И отчего так затянулся процесс выздоровления?

Конопуха сразу замолкла, словно в натуре проглотила язык. Ничего не оставалось, как вынуть новенькую сотенную, продемонстрировать на свет наличие защитной полоски, свернуть трубочкой и сунуть в лифчик, куда она и провалилась, как в яму.

Мягко взяв дежурную за локоть, я притянул ее к себе и значительно шепнул:

– Послушай, я человек состоятельный и умею благодарить щедро. Не надо скрытничать. Всё останется между нами, гарантирую.

Задушевной беседы не получилось – меня неожиданно оттолкнули. И воскликнули в сердцах:

– Отчего же тогда вы, такой богатенький, оставили свою девочку в этой богадельне и даже не навещаете? Давно бы могли перевезти в столичную клинику, где сплошные профессора да академики! А что мы тут можем?

Я молчал. Она вернулась к столу и начала приводить его в порядок. Убрала чайник и чашки, вытерла пыль. Включила ночную лампу, затем выключила. Оглянулась по сторонам, села и уставилась в одну точку.

Я примостился перед ней на корточках. Положил ладони на ее колено, заглянул в глаза. И наконец услышал:

– У вашей Граковой не аппендицит – эндоскопия этого не подтвердила. Обнаружилась какая-то посторонняя соединительная ткань…

– Что?!

Я похолодел от ужаса. Выпрямился, ударившись плечом о край стола и сильно пошатнувшись. Конопушка вскочила и схватила меня за руку:

– Нет-нет, это не саркома, не пугайтесь так! Были выполнены все необходимые анализы, и они подтвердили доброкачественность. Терминального роста не происходит, но этиологию этого странного новообразования наши врачи не понимают. Вы бы поглядели историю болезни – сплошные знаки вопросов чуть ли не в каждой графе…

Меня усадили на стул, налили мутной, теплой воды. И сбивчиво продолжили:

– Прооперировали ее очень качественно, всё удалили подчистую. Почему вдруг пропал пульс и наступила клиническая смерть – я не знаю… Вытащили буквально с того света, завели сердце, стабилизировали, привели в чувство. Больше осложнений не возникло. После пяти суток в реанимационной перевели в обычную палату. А там она простудилась – ну бывают такие случаи! Хотя ухаживали как положено, и массаж делали строго по расписанию. Сейчас, вроде бы, хрипеть уже перестала, но не поправляется. Никакие лекарства не помогают. Вчера ночью опять стало хуже, пришлось заведующего хирургией срочно вызывать…

Всё это было в корне, до безобразия, неправильно. Отвратительно. Несправедливо. Слишком мелодраматично и жестоко даже для деформированной реальности. Значит, и вправду случается вот так – не из-за чьих-то козней и не по стечению фатальных обстоятельств, а буквально на ровном месте, само собой?

Значит, да. И бесконечное божественное равнодушие – действительно, основной закон Природы. Программирующее из века в век, из поколения в поколение глупо рождаться, глупо жить и глупо умирать в надежде на лучшее перевоплощение или переход на иной интеллектуальный уровень – детская сказочка для мыслящих существ, ими же самими и сочиненная. Нет чтобы, как прочие твари, просто механически воспроизводиться, пожирать друг дружку в борьбе за существование и ни о чем эдаком не думать… По крайней мере, честно и без иллюзий.

Однажды Марпесса рассказала мне невеселую притчу о том, как Аристотель, будучи после смерти вознесенным на Олимп, обратился к верховному Небожителю с вопросом: существует ли Ключевая Формула, объясняющая абсолютно всё, что произошло, происходит и будет происходить во Вселенной – равно как инстинктивной, так и мыслящей? Ему утвердительно кивнули и принялись выводить в воздухе огненные математические знаки. С замиранием сердца следил ученый за длинной чередой плюсов, минусов, скобок, уголков, стрелочек – и вдруг воскликнул: «Остановись, о Великий! Вот тут, – (он потыкал пальцем), – явная ошибка! Все дальнейшие вычисления будут неверными!» Не прекращая писать, Зевс снисходительно бросил через плечо: «Да-да, я знаю…»

– Вы, наверное, проведать ее хотите? Вот халат, накиньте. Пуговиц, к сожалению, нет.

Женская палата оказалась четырехместной. Осыпающаяся побелка, вытертый до проплешин линолеум на полу, немытые окна, грязные прикроватные тумбочки, расшатанные железные койки, жуткого вида постельное белье, боже ты мой. Ни суеты, ни томления духа – пограничное состояние.

Судя по двойным капельницам, все пациентки были прикованы к своим койкам давно и надежно. Женщина средних лет лежала, отвернувшись к стене; древняя, высохшая старуха неподвижно смотрела в потолок, у раскосой азиатки с закованной в гипс шеей вообще отсутствовали признаки жизни. И моя напарница… тоже неподвижная.

Спит? В беспамятстве?

Нет. Дрогнули губы. И реснички, кажется, шевельнулись.

– Здравствуй, Лео.

Ничего себе, «не хрипит»…

– Здравствуй, Элла.

Ее глаза раскрылись полностью – медленно, с усилием. В них был укор.

– Не называй меня так. Мы же договорились, помнишь?

– Какое это имеет сейчас значение…

– Не знаю. Может быть, никакого. Но к чему напоследок всё менять?

Я вздрогнул. С трудом выжал из себя улыбку. Вряд ли она выглядела приятнее, чем гримаса от зубной боли.

– Ты прикладываешь все усилия к тому, чтобы потеряться! – (ага, пошутил – и остроумно, и к месту…) – То за границу намылилась, то в больничке прячешься! Нехорошо…

– Потеряться? Разве? По-моему, ты меня и не находил.

Я растерянно замолк. Потом пробормотал:

– А как же та зимняя ночь? Когда Тимоний… ну, сама понимаешь… Неужели наши чувства были не настоящими?

Девушка ответила не сразу. Тут и тупой догадался бы: выбирает слова, чтобы не обидеть.

– Это произошло случайно, Леошенька. Да и… Я просто по-бабьи искала утешения, вот и всё.

Я молчал. Сказать было нечего.

Позади нас открылась и закрылась дверь.

Она вошла в том самом наряде, который был на ней во время нашего знакомства в загородных термах: сиреневый хитон с узорчатым орнаментом из золотых нитей, двойные бусы из бирюзы и александрита, многочисленные перстни на тонких пальчиках. Пышную массу светлых кудрей стягивал тонкий серебряный обруч, слегка удлинявший спокойное, не ромейское лицо с острым выступом волевого подбородка. В черных продолговатых зрачках стояла ночь.

Следом вбежала знакомая медсестра с возмущенным возгласом: «Нет, интересно, что это вы себе позволяете, дамочка?!» Резко обернувшись, ее остановили одним пронзительным взглядом – не менее быстро и надежно, чем с помощью вытянутой руки. Брезгливо бросили в лицо:

– Тебе, похоже, здешняя непыльная служба надоела? Учти: если не исчезнешь отсюда через пять секунд, то с треском вылетишь с работы в течение получаса! И кроме как подметальщицей улиц никуда не устроишься – это я гарантирую!

Какой неприятный, режущий слух голос… Никогда такого не слышал. Откуда он у нее взялся?

Убедившись по своим наручным часикам, что лимит установленного времени на выполнение ее приказа не превышен, гетера вскинула голову и размеренно направилась к нам. Подошла вплотную к постели, положила на тумбочку большой бумажный пакет. Наклонилась и спросила:

– Как ты?

Грациэлла тоже хотела улыбнуться, но только закашлялась.

– Скорее, плохо, чем хорошо, – прошептала она с трудом.

– Сочувствую. Лечат хотя бы?

– Скорее, нет, чем да. Но внимания уделяют достаточно.

– Значит, непременно выздоровеешь. Уход – это главное.

– Уход… куда?

На нее недоуменно взглянули, потом погладили по щеке и сказали:

– Я принесла витамины. Самые натуральные, без химии. Яблоки, лимоны и виноград показаны при любых заболеваниях. Правда, Леонтиск?

Я не успел ничего ответить, ибо почти без паузы гетера продолжила:

– Дружочек, нам надо срочно поговорить. Я подожду тебя на скамейке под березами. Напротив главного входа.

Наборные каблучки дробно простучали по линолеуму, затем немного глуше по коридору – и всё стихло. Я смущенно посмотрел на Грацию и, запинаясь, промямлил:

– Понимаешь… В общем… это одна моя знакомая. У нее редкое имя… ну, как у наяды. Дочери Эвена…

– Я никогда ее не встречала в столь сногсшибательном виде, – чуть задыхаясь и как-то невпопад, проговорила девушка. – Обычно она одевалась в такие тряпки… И посмотреть-то не на что.

– О чем ты говоришь? Разве вы знакомы?

– Еще как. Я не знаю, почему она тебе так красиво представилась, но ее зовут не Марпессой. Это Пышечка, Полиния. Моя бывшая напарница в смене. Супруга Марка Гальвания.

Я открыл рот. Закрыл его. Запустил пальцы в бороду и дернул. Стало больно.

Элла натянула старенькое одеялко до подбородка и сказала тихонько:

– Попробую подремать, а вы там пока побеседуйте… Да, Лео! Мне все же очень хочется знать, кто из персонала отопительного центра носит личину. Помнишь, ты намекал во второй день нашего знакомства? Мы еще пароль тогда придумали… Я, сколько ни ломала голову, так и не догадалась.

– Это нетрудно, Грачик. Ты его сейчас видишь перед собой. Объяснять долго да и незачем. Извини, что заморочил тебе голову…

Я медленно пересек палату по диагонали. Осторожно прикрыл за собой дверь. Прошел мимо плакавшей за столом дежурной и спустился вниз, внимательно глядя под ноги. Миновал вестибюль. Замер перед выходом, соображая: дергать или толкать? Минут через пять сообразил. Вышел на свежий воздух и задержался на верхней ступеньке каменной лестницы.

Больничный скверик, обнесенный почерневшим от последних дождей штакетником, был похож на кладбищенский. Сплошной низкорослый березняк, продолговатые холмики, много цветов. И только в напряженной вечерней тишине еще чувствовалось присутствие чего-то живого.

Моя очаровательная дрянь развалилась на скамеечке напротив, опершись руками о сиденье. Запрокинув голову, рассеянно курила, перекатывая тонкую сигарету из одного уголка рта в другой.

Моя? Нет, наша. Общая.

Я сделал несколько мелких шагов вперед. Остановился. Затем придвинулся ближе. Помедлил. Зашел сзади и положил обе руки красавице на плечи, под волосы. Как можно плотнее к этой самой, грациозной и лебединой.

О мои запястья мягко, по-кошачьи, потерлись – сначала левой щечкой, потом правой. Негромко сказали:

– Как приятно… Но будет лучше, если ты сядешь рядышком. Желательно, поближе. Вот с этой сторонки, тут чистенькое местечко.

– Спасибо за приглашение, детка. Кстати, для кого лучше?

– Для тебя.

Я освободил от пальцевого захвата ее шейку, предварительно слегка сдавив, и подчеркнуто бесстрастно выполнил просьбу. Закурив, спросил:

– И давно за мной поставлена слежка?

– С того самого дня, когда ты, дурачок, попёрся проводить свой отпуск в Столицу. Здесь твои поступки контролировала одна я. И достаточно успешно.

– Не сомневаюсь. Значит, вы зафиксировали и мою встречу с Лунием?

– Конечно. И очень удивились, так как она стала для нас полной неожиданностью. Кто бы мог предположить, что у старикашки окажется столько прыти? Ему давно пора о душе подумать, а он…

Я покачал головой:

– Это человек совсем другой эпохи, Поля. О который вы, нынешние удачливые хозяйчики жизни, имеете весьма смутное представление. Люди типа Максимия и в первую, и в десятую очередь думают о делах, связанных с Идеей, которой они поклялись быть верными еще с юных лет – иначе тогда не выживали. И если ты до сих пор считаешь нашего бывшего кадровика упертым солдафоном в отставке, то…

Меня перебили:

– А откуда, интересно, взяться другому мнению? Он же год назад самым натуральным образом тебя продал! Скоренько и по дешевочке. Как ты полагаешь, куда сей дедуля намылился сразу после твоего визита с просьбой найти работу? Прямиком ко мне на дом! Марк был в отъезде, и Лунию пришлось объясняться со мной. Сказал, что у него на примете жирный гусь, которого, ежели взяться с умом, можно недурно пощипать – это я цитирую почти дословно! А взамен попросил всего-навсего должность руководителя среднего звена в нашей структуре. Загодя готовился к увольнению, сволочь… Я, естественно, нашла условия более чем приемлемыми, и мы заключили сделку. Была придумана моя «беременность» – таким образом, место в отопительном центре освободилось. А Полиния Гальвания, блудливая жена, исчезла, чтобы вскорости объявиться в столь подходящем для тебя, седого романтика, облике гетеры Марпессы…

Я невесело усмехнулся:

– Поздравляю, сработано почти идеально. И всё же отдельных проколов избежать не удалось? Теперь понятно, отчего ты разволновалась, ненароком столкнувшись в игорном доме с Локисидисом. Он же тебя наверняка узнал.

– «Разволновалась»? Да я чуть не умерла от страха! Как представила, что этот волосатый дебил полезет ко мне с чмоканьем и обниманиями по случаю приятной встречи… По счастью, ты вмешался. И всё равно пришлось обмуровщика временно изолировать, предложив выгодный, халявный калым. Дабы затуманить его память.

– Значит, казино принадлежит вам?

– По документам нет, а в действительности – да. И казино, и пансионат, и много чего еще. И кафе «Ночной огонек», которое тебе так хотелось преподнести мне в подарок. Извини.

– Да чего уж там… Как говорится, работа такая.

Молодая женщина потупилась. Несмело взяла меня под руку, но тут же отпустила. Отвернулась и устало молвила:

– Ах, дружочек, неужто ты всерьез надеялся скрыться? Умотать, свалить, слинять? Непременно нашли бы рано или поздно. Хоть в Сибири, хоть в Сахаре. Ведь на тебе сумасшедшие деньги висят – многие десятки миллионов в валюте. Которыми ты, как пресловутая собака на сене-соломе, и сам не пользуешься, и другим не позволяешь. Может ли такое долго продолжаться, рассуди сам?

– Разве ты не заметила, что «дружочек» уже ворует? – угрюмо спросил я. – Правда, жалкие крохи процентов, но всё равно… На какие, по-твоему, средства был выкуплен мифический контракт с Децимом Туллием Мегаклом, очередной твоей подставой? А еженедельные подарки? А звонкую монету на этот мерзкий ночной кафетерий я снял откуда?!

– Так на этом комбинация и строилась… милый. Глупые, грубые мужчины охотятся за тобой, в надежде или уговорить, или заставить. А мне ты бы сам всё отдал. Не сразу, постепенно – но я, уж прости за цинизм, раскрутила бы твою казну до последнего грошика. Кстати, ты ведь не знаешь, не ведаешь, что тоже стал нам в копеечку. И немалую. Надо же, едва появившись, умудрился прилюдно оскорбить самого Даутбека Эфесского! Вздумалось тому нашу Эллочку Гракову немножко полапать – прошлым летом, за гаражами – ну и что с того? От нее не убыло бы. Так нет же, ты собаку натравил на авторитета. Он собирался душу из тебя вынуть – это после того, как выпустит кишки… Чтобы его утихомирить, Марку пришлось предложить колоссального отступного. В итоге мы потеряли контроль над половиной торговых точек Южных кварталов, сняли рэкет с выгоднейшего транспортного рынка в Заозерье, обещали открыть доступ «лавровым» в психушку… Вот так.

Я молчал. Злорадствовать или ехидничать не имело смысла.

– А почему вдруг решила открыться? Не приди ты сегодня в больницу, я так и оставался бы в неведении, нет?

– Из-за того же Максимия. Видишь ли, он, оказывается, отнюдь не собирался тихо-мирно сидеть на должности «свадебного генерала», которую мы предложили – ему хотелось играть заметную роль в нашей организации! Восьмой десяток динозавр распечатал, а всё неймется… И убедившись, что к серьезным делам его никто подпускать и не думает, Луний просто-напросто продал тебя вторично. Тем самым «столичным», которые уже сбились с ног, второй год разыскивая неуловимого ставленника Париса по всей Империи. Неделю назад они объявились здесь – десять здоровенных лбов, почти бригада. Им уже многое известно: где ты работаешь, с кем живешь… Не беспокойся, мы не спускаем с них глаз, всё под контролем. Но, увы, схватки не избежать, и только от тебя зависит, как именно она будет организованна.

Н-да. Ехал Грека через реку и увидел в речке суку. Вслед за ней заметил рака – а причал далек, однако…

– Ни вы, ни они ничего не получите, – твердо сказал я, глядя в ее черные глаза. – Хоть режьте, хоть ешьте друг дружку. Банк может выдать деньги только лично мне, и никак иначе. А я по-прежнему никого облагодетельствовать не намерен. Пытки отпадают, шантажировать нечем, смерти не боюсь. Что остается?

– Твое незнание элементарной человеческой психологии, – спокойно ответила Полиния. – А заодно и жизни. Что ж, придется устроить маленький ликбез… Скажи, как поступит гипотетический банкир, если к нему с улицы заявятся крутые молодчики с требованием предоставить в их полное распоряжение чужой денежный счет?

– Условия задачки неверны, – с усмешкой заметил я. – Никто из братвы сейчас на такое не пойдет, явный беспредел в прошлом. На крупные финансовые учреждения правительство давно наложило лапу.

– Ты заработал «четыре с плюсом», ответ близок к правильному. Вопрос второй: к банкиру приходят серьезные дяди с хорошими манерами и ставят того в известность, что клиент по имени… ну, предположим, Леонтиск Корнелий, недавно скончался после тяжелой, скоротечной болезни. Перед этим добровольно передав им, серьезным дядям с хорошими манерами, права на свой вклад – пароли, шифры, ключи, печати и тому подобное. Всё в порядке, всё заверено… А?

– И опять последует отказ, – возразил я. – Уже вежливый, естественно. Соглашение нарушить невозможно: проценты или сам капитал может снять лишь владелец денежного вклада. А если твои сурьезные дяди с нехорошими намерениями начнут настаивать, то…

– Конечно, начнут, Лео. Ибо теперь у них естьоснования. Не совсем законные, но чисто по-житейски вполне понятные. И банкир, как любой разумный человек, сообразит, что от него так просто не отвяжутся, если некая мощная структура официально ищет – и находит! – подходы к богатству вкладчика. К слову сказать, тоже темного происхождения. Чем подвергать свою жизнь нервотрепке, а то и нешуточным опасностям, нашему банкиру будет куда проще договориться. Тем более, что вот эта самая распостылая деталюшка в договоре – то есть личное присутствие безвременного усопшего господина Корнелия – известна отныне только ему и настырным серьезным дядечкам… Так не лучше ли взять и разблокировать бесхозный счет на выгодных условиях? Например, с обязательством вести дела только через этот банк и ни при каком раскладе не трогать некоторую часть денег? Скажем, процентов десять, так называемое «мертвое живое золото». Разумеется, это грубая схема, которую отшлифуют в зависимости от специфики… Ась?

– Но ведь мы движемся к цивилизованному, правовому государству! – (я сперва сказанул чушь, и лишь потом это до меня дошло). – А по-твоему банкир от бандита ничем не отличается!

– Отчего же? Бандиты лучше физически развиты.

Неподалеку от нас на песчаной дорожке объявился воробей и бойко запрыгал, чирикая. Я нервно стрельнул в него окурком и откровенно промазал. Полиния метнула свой и почти попала.

После непродолжительного молчания я осторожно спросил:

– И как же мне следует поступить? Чтобы овцы остались сыты, а волки целы?

Симпатичная ручная хищница с серебряным кольцом на голове неопределенно дернула плечами:

– Шутить изволишь, мил-дружочек! Ведь что бы я ни посоветовала, ты всё равно поступишь по настроению, ага?

– Ну почему…

– А по кочанчику да по кочерыжечке. Логикой тебя не возьмешь ни мужской, ни женской, ни строго научной; давить же на эмоции в нынешней грустной обстановке и вовсе бессмысленно. Прошу лишь об одном: не вздумай сгоряча или после злой пьянки взять да и втихаря покончить с собой – это наихудший из трех вариантов. Тогда в дураках останутся все, кроме «Первого Капитолийского Банка» и финансово-промышленной группы «Рома-Престиж».

И это ей известно. Плохо. Клюнуть на заброшенный крючок, что ли? Хуже-то не будет…

– Третью трагическую возможность усвоил. А прочие две? Ознакомь хотя бы.

Марпесса закурила очередную папируссу. Сказала равнодушно:

– Пожалуйста, но только со второй. Насчет первой лясы точить бесполезно – с нами ты, к сожалению, дружить уже не станешь. Самцовое самолюбие не позволит. Наверное, внутри всё кипит, да? Я, мол, к этой заразе со всей душой, а она меня так подло кинула… Или что-то вроде того?

– Не угадала. Я тебя по-прежнему люблю. И очень ревную. Скажи: всё это время ты продолжала спать и со мной, и с Марком?

Она замерла. Затем мгновенно развернулась и отвесила мне крепкую пощечину. Правая половина лица запылала.

– Ого! Ты только погляди, погляди! Наши влюбленные, кажется, поссорились! Подожди здесь, а я их быстренько помирю!

Звонкий девичий голосок за нашими спинами заставил меня обернуться.

Неподалеку прямо за оградой стояли, вытянувшись на цыпочках, мои юные компаньоны по пансионату – насупленный Абрам Гольденвайзер и симпатичная Береника Ставракос. Увидев, что на них обратили внимание, девушка укоризненно погрозила пальчиком и со всех ног помчалась к калитке.

Я еще не успел хоть как-то сориентироваться, а она уже была тут как тут. Схватила меня за одежду, оттащила в сторонку и бегом направилась к Марпессе. Склонившись, принялась ей что-то скороговоркой выговаривать, то и дело всплескивая обнаженными руками. Ей внимали, покорно опустив голову.

Закончив свою длинную нотацию, македонка вернулась ко мне уже сдержанным шагом. Ее миловидное личико выражало неподдельное сочувствие и огорчение. Убедительно прижав обе ладошки к груди, она тихо раздельно произнесла:

– Прости ее, Леонтиск, но это было необходимо. За вами наблюдают. Мужчины, четверо. Им лучше думать, что происходит обычная любовная размолвка. Кстати, недалеко от истины, не правда ли?

– Черт бы вас всех побрал, – мрачно сказал я. – Надоели хуже горькой редьки. Еще сюрпризы есть?

Береника расхохоталась так, что спугнула с ветки какую-то пичугу. Отсмеявшись, по-прежнему раздельно сообщила:

– В случае разборки особо не волнуйся. Тебя прикрывают Суламифь и мой брат Гностос. Они отличные снайперы.

Отвесив легкий шлепок по моему бедру, девушка игриво отпрыгнула к скамейке и поманила меня за собой. Я последовал за ней послушной собачонкой.

Нас заботливо усадили рядышком, соединили наши ручки, погладили по головкам, сказали парочку ободряющих фраз… Ежели конкретно, то: «Потребуется оперативное вмешательство – трижды подряд включи зажигалку…» (это мне), и «На одного "столичного" твои аналитики нашли любопытный компроматик, тебе непременно нужно посмотреть…» (а это Полинии).

– Бе’еничка, пойдем же! – вдруг обиженно прогудел из-за штакетника Абрам. – Мне еще к папаше в лавку надо успеть! Сами разбе’утся, чай, не маленькие…

Мы снова остались одни.

Начало понемногу темнеть, но как-то неприметно, вкрадчиво; небо поменяло палевые тона на пепельные, тускло проявились редкие звезды. Вечерней прохлады не ощущалось, лишь трава чуть увлажнилась, да воздух стал свежее.

– Это называется: обложили, ни дыхнуть, ни пёрнуть, – задумчиво подытожил я. Достал свой «ЗИПП», хотел было пощелкать, но не рискнул. – Вот любопытно, и почему ваша Береника частенько дарила мне авансы? В чем состоял твой расчет?

– Никто ей такого указания не давал, – озадаченно возразила Марпесса. – Зачем? Я лично в твоей верности не сомневалась. Может, сама нечаянно увлеклась? Как мужчина ты очень даже привлекательный, инфантильный только немножко.

– Зато вспомни, какая отменная потенция! – невозмутимо заметил я. – Да и насчет упрека в ребячестве еще можно поспорить. Как обычно, всё зависит от психологического типа женщины. Многие охотно предпочитают играть роль любовницы с пикантной добавочкой в виде материнского комплекса. Мне раньше, в основном, такие и попадались. Привык.

– Один-один, – вздохнула Марпесса и едва заметно улыбнулась. – Я, конечно, могла бы без труда увеличить счет в свою пользу, да времечко поджимает. Поэтому приходится оставить лирику и вернуться к нашим волчаткам и овечкам. Ты, кажется, спрашивал моего совета? Пожалуйста. Соглашайся на их условия. Чуток поломайся, как водится, а потом постепенно капитулируй. Они предложат небольшую компенсацию – думаю, миллиона три – возьми один. Если позаришься на большее, то сильно упадешь в их глазах, ну а полного бескорыстия эти примитивы вообще не поймут. В первом случае потеряешь ореол ожесточенного правдолюбца, во втором подтвердишь свой безнадежный фанатизм – и то, и другое чревато. А теперь самое главное: ни при каких обстоятельствах не возвращайся вместе с ними в Столицу. На полпути – или чуть раньше, позже – эту теплую компанию нам предстоит качественно охладить, и твое присутствие будет непоправимо лишним.

– Прямо составленный в кабинетной тиши план-конспект, – процедил я. – А что потом?

– Суп с котом, кошкой и котятками. Свежий и наваристый. Что ты глупые вопросы задаешь? Приучайся двигаться вперед постепенно.

Подсекает. Весьма резко и уверенно.

– Знаешь, мне отчего-то кажется, что озвученный тобой вариант под номером два плавно перетекает в его разновидность за номером один, – невинно предположил я. – Выходит, дружить с вами всё равно придется?

– Не обязательно. Можешь запросто умыть руки. А также ноги, плечи и прочие части тела. Сами справимся. А насчет дружбы… Смею заверить, что, завладев капиталами «Фонда», мы принесем его рядовым членам гораздо больше пользы, чем те, кто с минуты на минуту явится сюда тебя прессовать. Пойми, ведь они по своему мышлению были, есть и будут самыми натуральными урками, в какие бы строгие или экзотические одежды ни обряжались! Дорастут до размеров львов и акул, но психология-то так и останется шакальей. Волчьей, на худой конец. А вот нам перевоплощаться в крупных зверей нет нужды – мы таковые от рождения. Пускаем в ход когти и клыки не по мелочам или доморощенной воровской «законности», а исключительно в случае суровой необходимости. И у нас средства «Фонда» пойдут не на поддержку криминала и подкормку продажных политиков, а вольются в законный бизнес. Райской жизни твоим солдатам-калекам мы, естественно, не создадим, но приличные пособия будем выплачивать регулярно. Уркаганы же подмаслят сильных ветеранов, запугают слабых, и всё вернется на круги своя – денежки Париса пойдут крутиться в сферах наркотиков, оружия и общака. Я не права?

– Весьма аппетитная логика, – кивнул я. – Разве что зоологическое сравнение с акулками да львишками хромает. Эти приятные зверюшки привыкли грызть своих ближних и дальних постоянно – пресловутая «суровая необходимость» у них каждый день…

– Согласна, образ не продуман. Твоя гетера сегодня что-то не слишком сообразительна.

Заметив, что она собирается уходить, я сказал:

– Останусь здесь до утра. Честно говоря, предстоящее выяснение криминально-финансовых отношений меня волнует мало, а вот Грация… Вдруг понадоблюсь?

– Понадобишься? Зачем?

Я не ответил.

– Ну, чего пригорюнился? Неужели всё так серьезно?

Я молчал.

Марпесса привычно прикусила нижнюю губку. Поколебавшись, вынула переговорный аппарат и набрала номер. Вначале разговор завязался на не известном мне языке, но затем, очевидно, сказалась его лексическая неубедительность, так как молодая женщина нецензурно выругалась по-ромейски и перешла на нашу родную речь:

– А мне плевать, кого и где этот сластолюбчик подцепил! Немедленно снимите его с девки! Или девку из-под него вытащите, как вам сподручнее. Кончает пусть в туалете, где будет приводить себя в порядок… Адрес помните? Да, та самая больница. Белые халаты не забудьте и тачку найдите с красным крестом!

Со стуком задвинув в корпус тонкую антеннку, моя фальшивая наяда рывком поднялась со скамьи и сказала:

– Через час-другой сюда привезут одного бисексуала со степенью доктора медицины – может, он в ее болезни разберется. Специалист классный, нас пользует. И очень дотошный: не отступит, пока досконально не выяснит, в чем дело.

Действительное сострадание, или и тут всё заранее рассчитано?

Не верю я ей больше. Ни на гран не верю.

– Принцесса! А поцелуйчик на прощанье? – негромко крикнул я, едва она сделала несколько шагов по дорожке. – В знак окончательного примирения?

Ее гибкая спина напряглась, словно под одеждой сработала тугая пружина. Неторопливо повернувшись, Марпесса беззаботной танцующей походочкой вернулась ко мне. Наклонилась, приоткрыла губы. Я приник к ним со всей нежностью, на которую был только способен, после чего отодвинулся с облегчением. Принцесса, кажется, тоже.

– Что случилось? – взволнованным шепотом спросила она. – Намекни хотя бы, я слушаю…

– Для того и позвал, – тихонько выдохнул я. – В твои честолюбивые вычисления вкралась ошибочка, размером с индийского слона. Или даже африканского, у него уши больше. Что поделать, в шахматном искусстве ты не стратег, а обычный тактик… Так вот, пенсионер Максимий Луний вовсе не выжил из ума – он очень даже себе на уме. И тоже ищет подходы к этим самым денежкам. Но по совсем иным стежкам-тропочкам, окольным и неприметным. А на главном шоссе он спровоцировал столкновение вашей группировки со «столичными». Это точно. Дальнейшие его действия предсказать не берусь.

Всю самоуверенность с Полинии как рукой сняло – передо мной стояло обычное растерянное существо женского пола и глупо хлопало глазами. Я задел ее очень чувствительно.

Похоже, она поняла, что вместе с важным предостережением получила и ответную пощечину, хотя и символического характера. С трудом овладев собой, деревянным голосом произнесла:

– Спасибо, Лео. Мы проанализируем всю информацию заново.

Я долго глядел ей вслед. Не без грусти, но в целом спокойно. Теперь нашей общей Полечке не придется хвастаться перед муженьком: «Всё прошло ну просто а-ат-лично! Паренек наш!»

А вот и хрен тебе, девочка, «ваш». И времени анализировать заново ты не получишь.

Ладно. Не нравится, что я, как и Грациэлла, брезгую вашим бессовестным, деляческим миром? Что упорно и безнадежно, вопреки всему, создаю свой? Хотите, чтобы я жил и мыслил по законам разумных хищников? Хорошо, я это вам сейчас устрою.

Ослабив на спине под хитоном крепления, я приготовился ждать.

2

…Он появился где-то через полчаса – шлепал напрямик по сырой траве, насвистывая песенку про бедного цыпленка, который уже прошел основную кулинарную обработку, но тем не менее всё еще надеялся на лучшее. Обогнул скамейку и встал передо мной, мерно раскачиваясь.

Я вгляделся и узнал. Ничего странного. Обычное для него поведение.

– Здорово, корешок, – сказал он. – Наше тебе с кисточкой.

– Привет, Череп, – ответил я. – Давненько не виделись.

– Так ты же в бега пустился! Подмазался, где надо… скипидарчиком. И почесал. Аж до самой границы доскороножил! И решил отлежаться? Перед заключительным рывком?

– Завидная проницательность! – похвалил я. – После эдакой беготни устать немудрено. Вот отдыхаю и заодно прикидываю, куда дальше податься. Мир велик, средства позволяют… Где бы мне лучше обосноваться, не посоветуешь ли?

Он посоветовал. Коротко и предельно физиологически точно.

– Грубо, грубо, – поморщился я. – И слишком уж тривиально. Дипломат из тебя никакой. Ума не приложу, кто додумался отрядить на деликатные переговоры столь редкостное хамло?

– Ты слишком много о себе возомнил, цыпа, – ласково молвил Череп и увеличил амплитуду своих колебаний. – Мы приехали цыпочку потрошить, а не пустозвонством заниматься. Из-за подобной твари, как ты, мои отец и мать с хлеба на воду перебиваются! Да и семьи других боевых ветеранов тоже. Я за них всех на тебе отыграюсь…

– Позволь-ка внести некоторую ясность, – усмехнулся я и вызывающе хрустко потянулся, заведя руки за шею. – Если меня не подводит трезвая и хорошая память, то предки твои бедствовали исключительно потому, что их единственное дитятко с подросткового возраста тратило родительские пенсии на разную курительно-нюхательную дурь. Потом дошло дело и до укольчиков. Служба в армии поздно рожденного заматеревшего дитенка изменила мало и в худшую сторону – только и навострился уши у мертвых горцев рубить да пленных пытать… Так что заправского вояку ты корчи перед кем-нибудь другим.

Череп прекратил вихляться и напрягся.

– А ну, встань! – отрывисто скомандовал он. – Встать, козел! Повернуться спиной! Ноги раздвинуть!

Я медленно вывел из-за головы правую руку с метательным ножом. Тихо попросил:

– Угомонись, командир локшевый. Считаю до трех. И, между прочим, уже два с четвертью…

Он хлюпающе втянул ноздрями воздух. Кости на его безволосом, безбровом лице жутко осклабились.

– Интересно было бы посмотреть, как ты станешь скалиться перед братвой после того, как тебя вызовут на правилку за проваленное поручение, – сказал я и возвысил голос, бросая слова в темноту: – Эй, парни, приглашаю для разговора следующего! И кого поумнее, не такого остолопа!

– Это нетрудно, это запросто, – вдруг хихикнул Череп. – О волке речь, а волк навстречь!

Кисть моей руки попала в железный зажим. Клинок выпал и косо вонзился в землю.

Сопротивляться не имело смысла.

Прозевал всё-таки. Проворонил. А ведь элементарщина: пока один спереди надрывно отвлекает, второй сзади спокойно нейтрализует.

Длинные волосы скрутившего меня мужчины щекотно коснулись моей щеки. Мягкий тенорок с преувеличенным восточным акцентом предупредил:

– Дергаться не будем, да? И криком кричать тоже? Рядом гражданский лазарет, зачем покой нарушать, да?

Это уже много лучше. Азим.

Всегда так начинает. Строит из себя простого, малограмотного азиата даже с теми, кто знает его, как облупленного. Впрочем, недолго.

– Еще одна тень из прошлого, – вздохнул я и расслабился, сколько смог. – Не беспокойся, глупостей делать не намерен. Ты ко мне тоже… с кисточкой? Которая на конце плеточки со свинчаткой?

Азим наполовину ослабил захват. Помедлил и отпустил совсем. С профессиональной сноровкой ощупал меня и без труда обнаружил пояс со стилетами. Задержал на нем руку и шепнул на ухо:

– Обойдемся без раздевания и снимания, хорошо? А ты взамен сюда пальчики свои не тяни. Договорились, да?

– Кончай прикалываться, – недовольно сказал я. – Прыгай ко мне.

– Нет, уважаемый, ты ответь, как положено на Востоке.

Занятно. С чего это вдруг его потянуло на фольклористику?

– Пожалуйста. Пророк свидетель, что твоей жизни сегодняшним вечером и ночью ничто не угрожает. Доволен? Если при тебе случайно найдется хлебец, давай – переломлю и поклянусь на нем.

– Увы, нет. Только фляжка с водкой. А водка не годится, мы же не скифы.

Так. Он не предложил повторить выспреннюю литературщину для своего отвратного товарища. Значит…

Внимательно наблюдавший за нами, Череп выкорябал из нагрудного кармашка таблетку, подбросил вверх и подставил разинутую пасть. Сладко причмокнув, протянул:

– Ка-акие телячьи нежности! С ним надо бы построже. А то наш богатенький Ленечка борзеть начинает.

– Меня зовут Леонтиск, – отчеканил я. – На иные обращения отзываться не буду.

– Надо же! Новое погоняло себе взял? Уж лучше бы ты оставался Хромым. Самая подходящая для тебя кликуха. Во всех отношениях.

Я удивленно посмотрел на Азима. Его ответный долгий взгляд показался мне одновременно и сигнализирующим, и фаталистическим.

– Старшим в бригаде назначили меня, – пояснил он и, упершись кулаком в спинку скамьи, легко перебросил через нее свое сухощавое тело. – А доверяют ему. Вот такой у нас расклад.

– Ужасно недальновидное решение, – посетовал я и двумя пальцами извлек зажигалку. – Очень жаль, но при нем разговор не состоится.

– Еще как состоится! – заверил Череп и придвинулся почти вплотную. – Подробный и откровенный. И не забывайте в критические моменты поглядывать на меня в ожидании одобрения или порицания.

– А коленопреклоненную позу принять не требуется? – осведомился я и, нажав на кнопочку, выбросил вверх длинное чистое пламя. – И вдобавок лизнуть в одно место?

– Твое неожиданное подобострастие вкупе с тягой к извращенной эротике мы обсудим после, – пообещал Череп. – В принципе, приветствуется.

– К нему недавно сделали подход, – пояснил мне Азим. – Так что наш бывший сослуживец без пяти минут «чесняк». Законник. Вор.

– Это, получается, дожили, – посетовал я и залюбовался новым миниатюрным факелом. – Раньше последнее слово было символом падения и позора, а сейчас зваться так чуть ли не мечтают. Да и сами «пиковые» приличия позабыли – подумать только, собираются короновать военного… О времена! О нравы!

– Прогрессируем помаленьку, – радостно сообщил будущий авторитет. – Ты чиркалку-то свою убери, хватит баловаться.

День окончательно сбросил свою обманчивую маску. Окружающий нас мир потерял устойчивые очертания и стал расплывчатым, зыбким, словно кто-то из Богов дохнул сверху мертвым духом да так, что даже материальные предметы не устояли и начали выгибаться и деформироваться – кустарники, холмики, строения, ограда… В каком же религиозном пантеоне существует такой зловещий умелец?

Не помню. Да и Бог ли?

– Никакого в тебе уважения к частичке священного огня, добытого Прометеем, – холодно подытожил я, плавно поглаживая корпус зажигалки большим пальцем. – Впрочем, таких нынче развелось столько, что и сам Пифагор вместе со своими учениками не сочтет. Фатальный случай, когда масса настолько огромна и однообразна, что одинаково близка и к бесконечности, и к нулю. А составляющие ее комбинации простейших клеток вообще не имеют никакой ценности. По определению. Уж не обессудь, но ты как бы и не существуешь. Диалектика!

Резкий, сухой щелчок – и третий выброс трепетного темно-золотого язычка с голубоватым основанием внизу. Под самый подбородок Черепу.

Он поздно почуял неладное и даже не успел отшатнуться – лишь плечи дернулись назад и вбок. А через мгновение туда завалилось и всё его тело. Вытянулось на земле страшным гигантским червем, изогнулось и затихло.

– Вот что значит гневить грозных обитателей Олимпа, – спокойно сказал я бесстрастному Азиму, повернувшись к нему лицом. – Или Асгарда… Этому уроду никакие мои клятвы жизни не сохранили бы. Ты, кажется, расстроен?

– Растерялся малость, – отозвался лучший в «Тибре» специалист по бесшумному снятию вражеских часовых, человек-невидимка, и поместил в уголок рта дешевую «Флору» без фильтра. – Нет, спасибо, я уж лучше от спичечки… Не ожидал, что ты воспримешь мой намек столь буквально да еще и руководством к действию. Нескладно получилось.

– Разве? Или тебе был до зарезу необходим теневой руководитель? И соглядатай по совместительству?

– Ни в малейшей степени. Как и моим ребятам. По Черепу никто у нас навзрыд не заплачет. Слезинки не уронит. Платочка не достанет, чтобы прочувствованно высморкаться. Но и к тебе их отношение немногим лучше.

– Понятно. Похититель народного достояния, свихнувшийся от жадности…

– Именно. Другого объяснения им просто не дали, понимаешь? Мне тоже. И хуже всего то, что я сам его не вижу и не вижу. Хотя и неглупый, вроде, да?

Я вздохнул и спрятал дистанционное орудие убийства. Выудил из пачки Азима папируссу и прикурил от его сигареты. Выпустил дым себе под ноги и зло спросил, не поднимая глаз:

– А почему я должен как-то оправдываться перед усердными слугами господ бандитов? Не станешь же ты утверждать, что вас, бедняжек, работать на братву принудили?

– Аргумент хороший, но поздновато предъявлен, – покачал головой Азим, – теперь ваша Маша, как там… не танцует, да? Ага, не пляшет. Следи за мыслью: Черепа кончили по твоему условному сигналу, это несомненно; значит, у тебя есть профессиональное прикрытие. Я, кстати, сразу понял, что якобы мирившая вас девка – связная. Слабая актриса, то и дело переигрывает, а специально этому ее не учили… Прокомментируешь, нет? Молчание есть знак согласия. Тогда скажи, кто убивает слепо, без рассуждения, по приказу? Добрые люди, да? Прости, но ты просто сделал ставку на других бандитов, вот и всё.

Я молчал. Как ему растолковать, что моими желаниями вообще никто не интересуется, а мнения не спрашивают? Приходят и заявляют: «У тебя, по нашим сведениям, миллионы на счетах? Так мы их изымем, нам они нужнее. Хочешь ты этого или не хочешь – значения не имеет»…

Чтобы не затягивать невыгодную паузу, я спросил:

– Ты хоть в курсе, кто меня сдал блатным?

– Ни сном, ни духом – тоже не сказали, – с сожалением ответил Азим. – Может, ты его голову хочешь? В качестве одного из условий? Так распорядись, принесу. Лично. На подносе с хорезмийским орнаментом. Или в грязном мешке. Как закажешь.

– Руки коротки, друже. Доброго дедушку Максимия Луния вам уже не достать.

Азим схватился за уши и задумался. Потом сказал с расстановкой:

– Очень трудно, но… Нет, пока не могу гарантировать. Он сейчас у столичных националистов духовный лидер. Осторожный и предусмотрительный – на десять ходов вперед видит. Шумных митингов сторонится, посещает лишь закрытые собрания, где не устает значительно мурлыкать о неполноценных и полноценных народах, о сверхарийских харизмах и харях, и тому подобное. Мурлытолла новоявленный…

– Вот и делай выводы. Это – ловчий номер один, который хочет загребать жар руками других охотников. То есть вашими и «Наследников Красса».

– Час от часу не легче! Снайпер уж не их ли?

Я молча кивнул.

Азим принялся грызть ноготь. Не отрываясь от этого занятия, невнятно пробормотал:

– Зачем ты мне всё это рассказал, не понимаю. Одно из двух: или хочешь, чтобы «столичные» и «наследники» попробовали мирно договориться, или напоследок играешь с нами в кошки-мышки перед тем, как дать распоряжение ликвидировать. Но в таком случае ты точно больной. Ненормальный. Как и покойный Парис.

– Дурак ты узкоглазый, хотя иногда и умным бываешь, – в сердцах ругнулся я. – Привык ориентироваться только в координатах начальников и подчиненных… Ни с кем я, пойми ты, наконец! Ни с кем. Один. Отбиваюсь по мере сил от вас, доброхотов и душегубов в одном флаконе. Как ни встряхивай, нипочем не догадаешься, что наверх всплывет… Касательно же Париса Юния – вот его последние слова: «Лео, "Фонд" должен быть заморожен. До лучших времен».

– В самом деле, психические, – с тоской молвил Азим. – Безнадежные. Оба-два на пару. Ну что ты городишь? Какие, к чертовой матери, лучшие времена? Где они были? Когда настанут? Для кого? И вообще, что под этим конкретно подразумевается? Не знаешь, да? И никто не знает. Я тебе так скажу: у «законников» плохих времен не бывает, им при любой власти уютно. И еще скажу: заморозить деньги, размещенные в банках, – это всё равно, что спрятать в пустыне горсточку песка с морского побережья и воображать, будто она так и останется холодной и влажной, не тронутой ни ветром, ни солнцем… В какой сумасшедшей Вселенной твой воспаленный разум витает, Леонид?

– Меня зовут Леонтиск, – упрямо повторил я. – Пожалуйста, не оговаривайся.

– Хорошо-хорошо, не волнуйся… Наконец ты забыл о главном. О льготах, на которые «Фонд» имеет право. Символическое налогообложение, беспошлинный импорт: еда, табак, алкоголь – только нам да крестианской церкви разрешено… Чистое золото, невероятные прибыли, богатейшие торговые возможности – и всё застопорилось из-за какого-то полоумного десантника! Да за это самых главных святых, вместе взятых, сто раз распнут и забудут об их существовании, а с тобой цацкаются!

– Кажется, настал черед делового предложения? – сухо констатировал я. – Слушаю.

– Три миллиона в инвалюте наличными. Мы их привезли. Старые купюры с номиналами до ста, отследить невозможно. Два подлинных паспорта с открытыми визами в четырнадцать стран, берега которых омывают четыре океана – если вздумают искать, половину планеты обшарить придется. Устные гарантии неприкосновенности от Магриба.

– Последнее самое ценное, – с иронией заметил я, – честнейшая личность! Так. Валюты не нужно, а паспорта… Пожалуй.

– Один «лимон» непременно возьми, – убедительно попросил Азим. – Не нарушай правила. Магриб и прочие поймут, что ты осознал свою вину, коли принял лишь треть предложенного. Они ценят разумную покорность. Поверь, этим ты обезопасишь себя надежнее, чем даже пластической операцией. А демонстрировать безграничную гордость не надо – такого не прощают.

– Логично… Спасибо за совет, наверное, воспользуюсь. Что сам-то думаешь делать?

– Я маленький человек, – пожал плечами Азим. – Ситуация изменилась, запрошу у хозяев новых инструкций.

– Да? Интересно, каким образом?

– Воспользуюсь переговоркой.

– Не годится. Наверняка подслушают. У «наследников» отличное техническое оснащение.

– Тогда пошлю гонца.

– Не пропустят. Перехватят по дороге.

Азим расплылся в улыбке. Выглядело это так: тонкие губы смуглого до черноты лица дернулись в стороны, и слегка шевельнулась стрелочка коротких усов.

– Юмореску забавную вспомнил, – пояснил он. – Одного знаменитого тамильского охотника спрашивает его старинный друг: «Вот представь, что ты в джунглях столкнулся с леопардом. Твои действия?» – «Копье навскидку, и вперед!» – «А вдруг оно сломается?» – «Воспользуюсь ножом». – «Допустим, ты его потерял?» – «Тогда на дерево залезу…» – «А если сорвешься?» – «Слушай, – задумчиво говорит охотник, – я что-то не пойму: ты чей друг – мой или леопарда?» А, Лео?

– Как тебе сказать… – я снова достал зажигалку, повертел ее и зашвырнул в кусты. – Очень желательно, чтобы ты уцелел. Судьба остальных мне, в общем-то, безразлична – с ними не знаком, наверняка «шестерки»… Ладно. Есть у тебя в городке надежный контакт? О котором никто не знает?

– Откуда? Такого поворота не предвидел и страховку не обеспечил. Может, свой отдашь? Хорошо заплачу. Исполнением любого желания. Посильного, разумеется.

– Собираешься выступить в роли эдакой одноразовой золотой рыбки? – я состроил ответную улыбчивую гримасу. – Нет нужды, приятель. Да и вообще дальнейшая задушевная беседа теряет смысл, поскольку ты так и не поверил в мое одиночество. Выкручивайся сам. Воспользуйся услугами платного курьера – только не сразу, не завтра, и через третьи-пятые руки. А пока поселись в гостинице и не торопи события. Можно попробовать впутать в это дело Даутбека Эфесского, он здесь смотрящий…

– Опасно, – поежился Азим. – У Магриба с ним отношения, как на ножах. Да что я говорю – как на мечах, отточенных до бритвенной остроты. Тут, по меньшей мере, ладьей надо быть, а я простой офицер. Не сумею.

– С самооценкой у тебя полный порядок, не прибедняйся. Справишься. И запомни: пока не делаете резких движений, вас не тронут.

Человек-невидимка встал, чуть отдалился – и темнота приняла его как свою часть, просто и естественно. До меня донеслось:

– Так всё просто начиналось − и как сложно продолжилось… А впереди на подходе и вовсе невеселые дела. Жмурика мы сейчас уберем, не беспокойся.

– Постараюсь. А ты, соответственно, не расслабляйся. На связь выходи один. И учти, в моем пансионате всюду глазки да ушки.

– Не удивительно. Нет в нашей гнилой Империи ничего оригинального – сплошные тюрьмы да зоны, меняются лишь размеры, обстановка и вертухаи. А что касается твоей подозрительной позиции в шахматном поединке с Судьбой… Знаешь, а в этом, возможно, что-то есть достойное: один, нормальный − и против всех. Может, сподручнее вдвоем будет? Подумай.

Я прекрасно понимал, что он меня «раскачивает», пытаясь нащупать слабину. Вернее, уже нащупал, только не сообразит, как ей правильно воспользоваться. Череп подсказал бы, но… Вообще-то, Магриб мощную связку из них двоих соорудил, но не ожидал, что я сразу же ее порву. Тоже ведь случай и не больше.

Итак, я собрал почти всех игроков (Даутбек Эфесский тоже подключится – вряд ли Азим упустит шанс впутать в состязание третью силу, дабы отвлечь «наследников»). Сообщил, что правила отменяются, и подкинул высоко-высоко лакомый золотой мяч. Толкайтесь, деритесь, грызитесь вволю…

На небе наконец-то появилась луна, но донельзя жалкая, обглоданная. Похожая на сырную корку, которую всласть пощипали некие звездные крысы. Я несколько раз произнес вслух: «Селена…» – и не ощутил ничего возвышенного. Сознание почему-то вызвало на поверхность образы селевых потоков, солевого приямка, какой-то ленивой Лены и сельских полей под осенним дождем. Впрочем, сверху немного капало.

Богиня мне не являлась.

Справа, из густых кустарников бузины, донесся слабый, протяжный треск. Когда он дважды повторился, приближаясь, я громко позвал:

– Ну? Кому там я еще нужен? Выходи, не тяни!

Кусты неуверенно раздвинулись.

3

Меньше всего я ожидал увидеть Локисидиса. Но это был он – в чистом, светлом хитоне, волосы забраны ремешком, борода расчесана. Неспешно приблизившись, обмуровщик спросил:

– Вот… говорят, что Грациэлле плохо. Это правда?

– Правда. Побудь со мной, коли уж забрел.

Он расселся посередине скамейки, бережно подобрав под себя полы одежды. Огорченно сказал:

– Я же предупреждал, что с ревнивыми Олимпийцами надо вести себя осторожнее. Разве можно, имея такой непостоянный характер, поклоняться строгой Метиде, а в своем шкафу держать загадочный лик Цирцеи? Ты определись сначала: или пытаешься контролировать жизненные процессы Мыслью, или делаешь ставку на Чувство. Сразу ведь и то, и это не получится! И не получилось. У тебя, между прочим, тоже.

Не без удивления выслушал я его рассуждение. И возразил не слишком обдуманно:

– Тогда, действительно, ничего не остается, как примкнуть к последователям учений об Идеальной Персоне. И мне, и Грации… Монотеизм строго следит за отклонениями как в разумных, так и в эмоциональных сферах. Многое нивелирует, но зато ставит надежный барьер падениям в крайности. Почему бы и нет?

– Да потому что Идеал предложен до издевательства абстрактный! Недостижимый в реальном времени, как модно нынче говорить. А в Бесконечности он напрочь уничтожает сам себя, ибо корректно оперировать подобными величинами – и физическими, и моральными – человеческий Разум на нынешней стадии своего развития просто не в состоянии. Всё равно, что пытаться воочию представить пересечение параллельных прямых в неэвклидовой метрике… Беспринципные интеллектуалы, которые так или иначе всегда правили и правят на этой планете, монотеистические ценности в их первоначальном понимании ни к чему приспособить не могут. А возвышенными теориями все уже давно сыты по горло – в законном почете грубая практика с ее философией гарантированного жизненного успеха. И в итоге раз за разом на основе очередного Религиозного Идеала уверенно сооружается удобный виртуальный механизм для контроля над толпами, жаждущими хоть какой-то нравственной опоры. Иногда вполне сознательно, а зачастую самопроизвольно. Благих намерений тьма-тьмущая, да вот беда: дорога впереди по-прежнему одна, и она, извилистая или торная, никуда, кроме классического ада, не ведет. Помнишь старинные, страшные сказки о том, как незаурядному человеку является Демон и предлагает выполнить любые его желания в обмен на бессмертную Душу? И как потом всё плохо кончается… А сейчас миллионы и миллионы мечтают, чтобы тот самый господин Искуситель поскорее забрал бы у них со всеми потрохами эту эфемерную субстанцию и дал взамен даже не талант, богатство или мировую власть, а просто хоть что-нибудь материальное. В скромной упаковочке, а можно и без нее. С размашистыми подписями под договором любого свойства – молоком, чернилами, кровью, мочой… Я не слишком разболтался?

Я слушал откровения нашего обмуровщика, в котором вдруг проснулся философ-пантеист, уже с крайним изумлением. О чем ему честно и сообщил.

– А это я такой говорливый оттого, что Она со мною, – объяснил Локисидис и извлек из-за пазухи злосчастную скульптурную голову Кирки-Цирцеи. – С ней сразу другим становлюсь, что не слишком-то приятно. Непривычно. Вот, вытащил из ниши на втором этаже и принес. Тебе нужнее, а мне спокойней.

– Нужна? Зачем?

– Для защиты от неприятного превращения. Ты близок к нему, как никогда.

– Неожиданный прогноз… А в кого?

– В животное, естественно. И ничем, кроме трагедии, подобная трансформация закончиться не может. Титан в обличье зверя неминуемо подлежит истреблению.

Я вытянул перед ним ладонь протестующим жестом:

– Ошибаешься. Всё, что хочешь, кроме этого. От свинского отношения к прекрасному полу я застрахован. В сознании стоит блок, если угодно. Своеобразный эротический пуризм.

– Значит, не понимаешь… Проблема несколько сложнее. Так уж запрограммировано, что ты, Леонтиск Корнелий, – полноценный человек только в сочетании с женской составляющей. А без нее происходит медленная, но неуклонная деградация твоей личности. И в качестве печального финала необратимый переход на низшую, инстинктивную ступень. Кабанью, волчью, змеиную, оленью – перечислять можно долго, разница несущественная. Грациэлла опасно больна, с Марпессой разлад… Кстати, не советовал бы низводить ее до уровня Полинии, вам обоим будет только хуже. И вот никого рядом не осталось, а в одиночку тебе не выстоять. Последняя надежда на покровительство солнечной нимфы – ты ей интересен, насколько я понимаю. Возможно, она не захочет допустить, чтобы ее бессознательный поклонник совершил роковое перевоплощение без всякого колдовского зелья, по чистому стечению обстоятельств. Для ее волшебного искусства такой поворот событий несколько унизителен. А чары Кирки настолько многогранны и способны… Лео, у тебя очень глупый вид!

– Поражен твоей осведомленностью… – растерянно сказал я. – А еще какие суждения о моих поступках имеются?

– К сожалению, не слишком-то утешительные. Ты предпочитаешь действовать как воин, а не как мудрец. Но не унывай: если бы к тридцати годам можно было легко овладеть магией Созерцания и оценивать сложные ходы исключительно по ее методике, то этот мир выглядел бы совершенно иначе.

– Расчет без математической логики? Неужели такое возможно?

– Ты невнимателен – я говорил об оценке. Рассчитывать не возбраняется как угодно, но первоначальный взгляд на любую позицию должен подмечать, в первую очередь, наличие или отсутствие в ней Красоты. И если сознаешь, что содержание сулит тебе заманчивые перспективы и вполне конкретные выгоды, но форма отвратна до безобразия, то играть однозначно не стоит. Поражение будет хуже Тразименского, ну а победа немногим лучше Пирровой.

– Локис, что ты выдумываешь? Да отказываться от схватки опаснее всего!

– Разве я призываю к демонстративному падению на лопатки с поднятыми вверх лапками? Предложи ничью – это самый лучший выход. И уж никакими правилами не запрещается партию отложить. Главное, в беспредел не лезть, тут и Афина со своей эгидой не поможет.

– Как мило и добропорядочно! «Не лезть»… А если он сам тебя находит?

– Не надо себя обманывать, Лео, – (острый клин Локисовой бороды слегка качнулся). – Мы ведь изначально мгновенно подмечаем, что дорога глухая и грязная, дальше некуда; что рытвин и острых камней сверх меры; что грозовые тучи с беспощадной последовательностью сменяются градовыми и наоборот, но всё-таки решаемся на движение! В извечной надежде на авось и с легкомысленными мечтаниями, что где-нибудь впереди нас обязательно поджидает уютный постоялый двор с почтенными хозяевами и приветливой обслугой, которые за необременительную плату помогут привести в порядок и одежду, и тело, и душу. Но стадия за стадией мерно исчезает за спиной, ночи незаметно проглатывают дни, а Ирида-радуга не спешит появиться со сколько-нибудь утешительной весточкой… Мы мучительно устали и уже согласны на обыкновенный сеновал и кадушку с дождевой водой – что ж, в конце концов, находим и то, и другое. Но после полуночи изо всех углов и щелей вдруг начинают выглядывать омерзительные рожи с ножами в зубах – и ничего не остается, как жалобно возопить: «Несправедливо! Беспредел!» Только какой теперь в этом смысл, ежели обо всём нетрудно было догадаться заранее? Просто поглядев на состояние дороги?

– Но случается и иначе, – уже более осмысленно возразил я. – Под сапогами широкое шоссе – не асфальт даже, а бетон; и солнца вдосталь, и пение птиц не смолкает. Попутки мимо проносятся, не прочь и подвезти; всюду указатели направлений, специальные патрули рьяно отслеживают нарушителей. Гостиницы многозвездочные, охранники вышколенные… И нипочем не догадаться, что всё закончится столь же скучно и трагично – «четыре сбоку, ваших нет!»

– Несопоставимые ситуации, дружок, – типичная против ловушечной, – мягко поправил меня Локисидис. – От капкана последней никто не застрахован, а вот фальшь первой нужно уметь улавливать, едва возникнет желание бодро вскинуть ногу и удариться в марш-бросок. А не перед заключительным шагом в ужас, от которого уже ничего не зависит.

Я протянул руку и взял тяжелую, холодную голову Цирцеи, хотя ничто не указывало на подобное отождествление. Вполне заурядное лицо и даже не эллинки, а римлянки, если судить по аккуратному, ровному носу и экономной прическе, уложенной короткими волнами. Напряженно вгляделся в пустую выпуклость глаз, но непроницаемый мрамор не собирался подавать мне ни малейшего тайного знака.

Всё было зря. Богиня не являлась.

– Она не так доступна, как ты думаешь, – неожиданно подал голос Локисидис. – И не прощает раздвоенности, учти. Ни с кем и ни с чем делить мужское внимание не согласна. А у тебя мысли сегодня крутятся в основном вокруг денег.

– На редкость верно подмечено, – виновато согласился я и осторожно положил странную скульптуру поближе к нему. – От неистребимых «money-money» никуда не денешься. «Будь они трижды прокляты, и да ниспошлет их нам Аллах в изобилии!», – сказал бы Азим… Как думаешь, можно с их помощью сделать хоть что-нибудь хорошее?

– Ну, ты и спросил! Да разве они для этого предназначены?

– А для чего?

– Еще остроумнее. Всемирный торговый эквивалент. Точность при взаиморасчетах. Быстрота в перечислении. Натуральный обмен неудобен, сам же знаешь…

Очередная непоседливая птичища с пугающей бесцеремонностью спланировала из мрака мимо нас в колтун высокой травы и шумно там завозилась. И словно в доказательство существования жизни в эту томительную пору здесь, возле полумертвой лечебницы, скрытное ночное царство пришло в движение: размеренно застрекотали кузнечики, озабоченно фыркнул ёж, кокетливым кваканьем обменялись лягушки. Разбудившая всех птица издала заливистую трель, ее не менее голосисто подхватили другие – и крошечный уголок Земли привычно вернулся к своему нормальному бытию, созданному без какого бы то ни было образа и подобия. Оставаясь в благополучном неведении насчет присутствия рядом нелепого носителя глобального информационного хаоса под названием «человеческий ум»…

Локисидис неодобрительно поморщился, и в его руках появилась тростниковая свирель из девяти разновеликих трубок, скрепленных пчелиным воском. Он приложил ее к волосатым губам и заиграл.

И мир вдруг погас. Исчез постылый больничный парк, сгинула без следа несуразная, разваливающаяся Империя, дрогнула и рассыпалась в прах далекая счастливая Триполитания вместе с остальной обделенной удачей Ойкуменой; канули в небытие банки, торговые центры, транснациональные корпорации, войсковые подразделения, мятежники, снайперы, комбинаторы… В упавшей густой темноте сначала ничего нельзя было различить – зрачки ослепли, дыхание перехватило. Но затем порыв свежего, соленого ветра, требовательно толкнув в грудь, вернул мне относительную ясность сознания. Я услышал гортанный рокот океана, распознал очертания горных вершин, почувствовал густой запах дикого меда и незнакомых полевых трав. И всё это, живое и до умопомрачения близкое, было соткано мелодией.

…Девственный Пелопоннес, еще не вытоптанный цивилизованными деляческими ордами. Справа гора Фолоя, ставшая роковой для племени кентавров, слева величественный Пелион. А чуть дальше – скорбная Малея с одиноким жилищем из грубого природного камня.

Там некогда погибала надежда.

И почти никому не было до этого дела. Кроме невольного убийцы, тупой марионетки Кронидов, да одного уродливого, старого сатира, забредшего на огонек. Сына то ли Диониса, то ли Пана. При кожаном мешке доброго вина и сиринге из тростника.

Обреченный хозяин пещеры гостеприимно принял и Геракла, и его.

О, как играл тогда Силен! Не в силах изменить действительность – страшную в своей нагой подлинности и еще не имевшую бесчисленных ложных отражений – он сумел сделать невозможное: заставил заслушаться саму Боль. И подарил последнее утешение Хирону, отдающему свое бессмертие.

Свою любимую привычку. Ее срок исчислялся многими веками.

А каково тем, у кого жизнь обрывается на взлете? Разгон, прыжок, несколько взмахов крыльями – и всё?

И эта несчастная девочка в проклятой тринадцатой палате на краю… Я-то держал и держу оборону против всех худо-бедно, но за принципы, а вот она всегда была просто одна. Ни смысла, ни цели, ни любви.

Неужели, Боги позволяют нам всё, кроме омрачения их внеморальной Радости? Пусть самое плохое, но в Их системе? Неужели собственное достоинство и есть тот абсолютный грех, за который никогда не будет ни прощения, ни даже снисхождения?

Скрр-р-ии!…

Залихватский визг тормозов заставил меня открыть глаза.

Одна за другой гулко захлопали дверцы. Карманные фонарики выстрелили длинными лучами света. Деловито зашарили вокруг. Вскоре обозначили калитку, двинулись к ней. Чья-то нога небрежным толчком ее распахнула.

Четверо одинаковых мужчин в кожанках сопровождали пятого – в белом халате на плечах и узким саквояжем в руке. Проходя мимо нас, осветили, всмотрелись и прошли дальше.

Им открыли сразу – очевидно, были предупреждены звонком.

Я порывисто встал, одернул костюм и услышал за спиной до жути знакомый, спотыкающийся говорок:

– Лео… тут проблема возникла. Секст Манилий Флакк, значит, интересовался… В общем, тобою. Спрашивал, как прошли твои сегодняшний встречи. Особенно… гм… вторая. Очень просил зайти к нему. По-свойски, прямо на дом. Уважает, стало быть. С соблюдением этой, как ее… конс-пи-ра-ции. В любое удобное время. Будет ждать всю ночь. Сказал, что в твоих же интересах…

Я обернулся.

На скамейке, отодвинувшись к самому краю, боязливо жался Локисидис – грязный, раскосмаченный, в драной, старой одежде. Мятая рубаха вылезла из штанов наружу, башмаки были без шнурков. И от него невыносимо разило дрянным местным пивом.

– Не гляди на меня так, – жалобно попросил он. – И не бей, если можно, а? Манилий хочет арестовать моего племянника за групповуху с малолеткой. Если я откажусь кое о чем его информировать… Куда тут денешься?

– Рядом с тобой лежит мраморная женская скульптура, – тихо сказал я. – Возьми ее в руки. Просто возьми и всё…

– Нет-нет, что ты! – испугался Локисидис и съехал задом с сиденья на землю, уронив губную гармошку. – Она мне и так всю грудину до кровушки исцарапала, пока донес. Больше не дотронусь ни за какие коврижки!

– Вот специальная мазь, – я вытащил из потайного пояса баночку и протянул ему. – Разработана для спецназа, в аптеках такую не купишь. Быстрое заживление гарантировано. Лови.

Обмуровщик неуклюже подставил ладони, но подхватить не сумел. Торопливо зашарил возле себя, наконец нашел. Вытряс содержимое в горсть, понюхал. Поднял голову и сказал:

– А ведь это… я мог бы каменюгу с бабьей головой внутри и в комиссионку отволочь. Там за нее денег бы много дали. Наверное. Так, может… Мне на поправку бы, а? Хоть сколько…

Я молча бросил ему кошелек. Он ловко поймал его двумя пальцами, быстро обтер руку о колено и задергал туда-сюда «молнии». Покопавшись в содержимом, огорченно выдохнул:

– Сплошные «убитые еноты»… То есть иностранные. А нашенских нема?

Ответить мне не довелось.

Напротив нас в реанимационном отделении ярко и пронзительно вспыхнули все лампы. На оконных занавесках заметались многочисленные тени.

И я не выдержал. Бросился со всех ног ко входной двери больницы, ворвался внутрь и, промчавшись через пустой вестибюль, запрыгал вверх по лестничным ступенькам. Всё выше и выше – спотыкаясь, срывая ногти о перила, ударяясь плечами о стены. Словно и впрямь надеялся куда-то успеть, как-то помочь и хоть что-то изменить…

ПРИМЕЧАНИЯ:

1 Перевод Е. Эткинда.

2Paroles, paroles, paroles (франц.) – слова, слова, слова.

3quantum sufficit (лат.) – сколько потребуется.

4 Авторская вариация на дословный перевод В. Вересаева: «Своей прекрасной розой с веткой миртовой Она так радовалась.Тенью волосы На плечи ниспадали ей и на спину».

5 Перевод Н. Горской.

6«Quod licet bovi, non licet Jovi» (лат.) – «Что дозволено быку, то не дозволено Юпитеру».

7 Перевод С. Ошерова.

8«Volenti non fit injuria» (лат.) – «Нет обиды изъявившему согласие».

9«homo homini lupus est» (лат.) – «человек человеку волк».

10 Танка Оно Комати. Перевод А. Глускиной.

11Quo vadis, Roma? (лат). – «Куда идешь, Рим?»

12 «ne cede malis»(лат.) – «не отступай перед невзгодами».