Страсти по Матвееву (новая редакция).

Пролог.

=Дети железного века=.

Книга Первая.

= «Страсти по Матвееву» =

Как вам живется, дети железного века, века,

когда исчезли, позабылись такие слова,

как «сострадание», «милосердие», «жалость»?…

…Шли след в след малохоженной тропой, вьющейся в путанице замшелого угрюмого ельника…Проводник - молчаливый бородатый длинноногий литовец - шагал легко, размашисто, как и должно было шагать сильному, уверенному в себе человеку. Он был одет в добротно сшитую, хотя и порядком замаранную замшевую куртку, высокие охотничьи сапоги и новенькую поярковую шапку и менее всего походил на опытного бывалого контрабандиста. За ним шла его попутчица, в скромном платочке, в дешевой истрепанной брезентовой куртке, суконных брюках и таких же точно, как у проводника, охотничьих сапогах.

Попутчица нервничала, злилась. Она уже испытывала ненависть к маячившему перед ней и все норовившему уйти от нее коротко подстриженному затылку литовца.

-А багажик у вас, извините благодушно, большой… - пробормотал проводник, но не с сочувствием и печалью, а со злорадством, плохо скрываемым, и прикрыл темные живые глаза, чтобы не выдать их радостного блеска..

-Пустяковый. - усмехнулась попутчица. - Харчи и саквояжик…

-Что, хорошая, гляжу, и тебя заставили хлебнуть нашей мурцовки? Ну и как оно? Поди, не сладко, коли через кордон болотом идти приходится? - и, хохотнув, литовец сплюнул ей едва не на ноги.

-Ничего, будем жить… - женщина ответила еле слышно, лицо ее в этот момент было растерянным, она покусывала кончик платка.

-Да уж видно мне, жизнь твоя осталась там, позади. Теперь с тяжелыми думами и увесистым саквояжиком своим, не иначе как в Сибирь поспешаешь…Небось деньги тащишь? Деньги, ясное дело. Много денег. Без них ничего, без них тоска, голод, бедность, кокаин и смерть…

Попутчица ничего не ответила. Проводник несколько раз пробовал уже расшевелить ее, заговаривал с ней о контрабанде, о своей жизни, но скоро понял, что сеет на каменистую почву - всю дорогу попутчица оставалась молчаливой и замкнутой. Литовец - проводник улыбнулся и поиграл жердью, с которой легче было продвигаться по лесу.

Они шли в раннее августовское утро 192…* - го года, шли долго, через еще нескошенный луг, по сумеречным оврагам, по еловому лесу, казалось, росшему из мха и песка. Шли в плотной темноте летней ночи. В кармане у женщины был паспорт, полученный в Вильне. Фальшивка, само собой. Проще всего было сесть в поезд в Вильне и спокойно доехать до Москвы. Но с таким паспортом нечего было и помышлять пересечь границу; известно, что на пограничных пунктах особенно усердно досматривают багаж и проверяют документы. Паспорт у нее был сомнительной подлинности, выданный якобы Марии Наумовне Гинзберг, уроженке Риги, родившейся в начале девяностых годов, то есть по меньшей мере на десять лет позже ее появления на свет. Впрочем, эта хронологическая неточность скрывалась плохонькой фотографической карточкой, а личные приметы были так неопределенны, что вполне могли сойти за ее собственные. Кроме того, у нее попросту не было с собой никаких других документов. Только паспорт.

Переход границы был трудным. Как и любой другой эмигрант, она вполне могла скрытно пересечь слабо охраняемую литовско - российскую границу без излишних витиеватостей. Литовская пограничная стража уж во всяком случае не препятствовала в этом занятии ни хорошо знакомым контрабандистам, с которых взимала регулярную дань, ни тем более русским эмигрантам, с которых свой профит имел любопытный «Полевой контроль». Она прошла бы туда и обратно, как ангел по небу полуночи. Но выбран был именно путанный вариант перехода. Пришлось сначала прожить несколько дней среди бесконечных гатей, в глуши, где не было даже электрического освещения, среди рабочих, грузивших торф в вагонетки, для вида занимаясь делами лесной промысловой артели. Физических трудностей перехода устранить было нельзя. Проводник тащил попутчицу в непроходимые болота, где и потонуть недолго, тут уж ничего поделать было нельзя. Шли через топь, на которой росла сочная зеленая трава. Шли через ольховый кустарник, несколько раз приседая на корточки, а то и ложась плашмя, прямо на пружинистый мох, пропуская разъезд конных объездчиков. Потом через лес, через сухое место. Шли через огромный овраг, весь в осыпях и богатырского вида бурьянах, на дне которого валялись вперемешку битое стекло, остовы телег, обрывки газет, ведра без днищ, сломанные лыжи, конские копыта, полуистлевшие сапоги и картофельные очистки. И снова через топь по горло. Но хватило у нее на это и энергии и выносливости…

Они шли, не останавливаясь. Но вот лес стал потихоньку редеть, и им открылась болотистая равнина, даже не равнина, а так, проплешь посреди леса.

-Здесь хороший обзор, хотя и могут заметить стражники… - сказал литовец, присев на пенек и вытянув ноги. - Потом будет сухое место. Затем овраг, а в нем речка - речушка, ручей в полтора шага шириной. А там, через версту, уже граница…Там и расчет за переход и за мою любезность…

-И сколько я вам буду должна за вашу любезность? - поинтересовалась попутчица.

-Любезность нельзя определить банкнотой.

-Чем же тогда, позвольте узнать, это определяется? - чувствуя в себе злую силу, она медленно развязала платок, затем завязала снова.

Проводник пожал плечами:

-Тактом и воспитанием. Может быть, сладчайшим физиологическим дурманом...

На лице женщины появилось озадаченное выражение и она сделала шаг назад. В ее глазах закипела желтая, соленая ненависть, сущности которой проводник не мог определить. Он ухмыльнулся с мужской, развязной независимостью. Стройная, не очень высокая, с треугольным личиком. Говорила она с незначительным акцентом и это делало ее еще более привлекательной.

-Не торопитесь отвечать, - сказал литовец, продолжая ухмыляться, - я слышу ваш шуршащий ответ. Он прост, как кусок хлеба.

Проводник решительно встал с пенька, переступил с ноги на ногу, хихикнул по - птичьи, будто пискнул, мелко перекрестил грудь и - не оглядываясь, как бы не сомневаясь больше в попутчице, крадучись двинулся дальше.

До этой поры попутчица держалась уверенно и, пожалуй, властно. Теперь же ноги проводника, чертя подошвами охотничьих сапог, попирали землю, и, приковавшись к ним взглядом, она шла с тупым покорством, как на веревочке. Широкая спина проводника с мешочной котомкой маячила в сажени перед глазами попутчицы. Она ощущала под своей брезентовой курткой тяжесть маузера, и взгляд ее то и дело застывал на спине проводника, там где угадывалась левая лопатка. Взять чуть - чуть пониже - и наповал…

Перебравшись через проплешь, втянулись в лесок. Пройдя через хлипкие жердочки - мосточки, кинутые на тропе у торфяной бочажины, проводник остановился. Поджидая попутчицу, литовец глядел, как непривычная к лесным дорогам, та неловко одолевала скользкие жерди. Она была вся в грязи, в болотной тине.

-Поспевай…Мне до вечера нужно вернуться…Ну, еще немного…Теперь руку давай.

Попутчица протянула руку и жесткие пальцы проводника охватили ее запястье.

-Эх, девка, девка… - сказал он. - Дай, полюблю тебя. Тебя же все любят. Ты хорошая, ты самая хорошая: не терзай себя, не выдумывай, не мучай. Я тебе друг…

-Ага. Как папа римский.

Он хотел обнять, женщина оттолкнула его:

-Не прикасайся ко мне. Ты тупое животное.

Он всплеснул руками:

-Ты с ума сошла! Ты рехнулась! Я люблю тебя, вот, - он перекрестился, размашисто, сильно. - Вот, Богом клянусь!

-Каким богом? - спросила она. - У, поганое семя!

На мгновение литовец поймал взгляд тусклых овечьих глаз, увидел слегка перекошенный рыбий рот. Прежде чем проводник успел сообразить, короткий тычок в лицо погасил свет в глазах. Обмякшим мешком литовец свалился в бочажину. Попутчица не спеша выпростала из - под брезентовой куртки маузер, прицелилась в волосатый затылок литовца и спустила курок…

-Вот так будет лучше. - сказала она. - Не по зубам я теперь тебе. И ты мне тоже стал не с руки, потому как продашь с потрохами. Такая уж твоя порода.

Торфяная бочажина сомкнулась с заунывно - утробным всхлипом, целиком поглотив неожиданную добычу…

===========================

в раннее августовское утро 192…* - го года - некоторые иностранные критики заметили в свое время, что хотя многие романы, например, все немецкие, начинаются с даты, только русские авторы, в силу оригинальной честности отечественной литературы - время от времени не договаривают единиц.

Глава 1. «Начало индикту, сиречь новому лету».

Понедельник. В лето 7436 - го года*, месяца августа в 30 - й день (30 - е августа 1927 - го года). 12 - е сентября 1927- го года по европейскому стилю. Седмица 14 - я по Пятидесятнице, Глас четвертый.

Лондон. Бречэйн - рейн. Российское посольство.

Третий секретарь российского посольства в Лондоне Фаддей Федорович Кроуни (между прочим, шотландских кровей) получил письмо утром. Кроуни был уверен, что являлся единственным человеком в посольстве, прочитавшим это письмо. Он внимательно прочитал письмо, прочитал дважды, рассмотрел на просвет слабый прокол иглой на приложенной к письму схеме Лондонского метрополитена, аккурат на месте станции «Вестминстер», прочитал дописку на схеме, прошелся по своему кабинету к книжному шкафу из красного дерева, достал Евангелие от Матфея, сел в кресло, обтянутое английской кожей, быстро отыскал нужные строки, записал на визитной карточке: «17.15. Станция «Вестминстер». Карточку тут же сжег в пепельнице, пепел размешал обгорелой спичкой. Задумался. Оглядел кабинет.

Что - то было не так в кабинете. Это настораживало. Мысль эта до такой степени заслонила все остальные, что он на какое - то время сделался до крайности рассеян, хотя это вовсе не было свойственно его, пусть и живой, но весьма собранной натуре.

Все новенькое. Ореховый стол, ореховые шкафы, полки, серый, покрытый чехлом диван, черные кресла, белые стены…Картины…Что - то было не так и именно в день, когда у него была назначена конспиративная встреча. В письменном столе, на обсыпанных обычной женской пудрой листах бумаги видны были следы пальцев, кто - то развязывал тесемки папок и перевязанных шелковой ниткой письма, да забыл после количество перевязей. В шифоньере упала воткнутая в днище ящика булавка, сигарный ящик был еле заметно сдвинут и вышел из границ нарисованного прямоугольника.

После этого он вызвал своего помощника, Романа Александровича Пиллара, остзейского немца из баронского рода Пиллар фон Пильхау:

-Роман Александрович, сегодня вечером собираюсь пройтись за покупками. Кое - что нужно прикупить в «Олд Инглэнд». Заодно пройдусь по городу, погляжу на настоящих лондонцев. Машина мне не понадобится, пусть остается в посольстве. Затем я ненадолго заскочу в посольство, и уже отсюда сразу отправлюсь на прием в итальянское посольство…

-Там будет скучно…

-Как - нибудь переживу.

-Эх, здравствуй, русский Новый год! Голеньких девчат бы сюда! - цинично воскликнул помощник, - вот бы нашему секретарю лафа была!

Кроуни взглянул на Пиллара и криво улыбнулся:

-Разпотрошились вы, а у самого жена дома.

-Перестаньте морали учить, Фаддей Федорович! - фамильярно воскликнул помощник. - Жить надо так, как вот, к примеру, живет супруга посла нашего, Александра Михайловна. Вот бабенка, - на прошлой неделе дипкурьер Надсон рассказывал, что у нее два «первых» секретаря, что посмазливее, на любовных амплуа состоят. «Рога» у нашего посла, достопочтенного папаши, знатные.

-Деловая баба и только, - тихо проронил Кроуни, вставая и подходя к окну.

-И супруг ей под стать. - хохотнул Пиллар. - Веселая семейка…

…Совсем недавно российский посол Василий Андреевич Оболенский чуть было не стал участником громкого скандала, благо пикантных подробностей в британскую прессу утекло совсем немного: преклонных лет дипломат изменял жене с ее родной младшей сестрой, служившей в посольстве в отделе прессы. Измены, понятное дело, не редкость, особенно среди мужчин, не говоря, конечно, о женщинах (супруга посла подчас тоже не чуралась адюльтера и даже не особенно скрывала это; его высокопревосходительство господин посол, будучи сам довольно слаб по части женского пола, смотрел на выкрутасы жены сквозь пальцы и ограничивался довольно шутливыми замечаниями). Поход в публичный дом в Европе вообще предосудительным перестал считаться. Вопрос был в том, чтобы внебрачная связь не происходила открыто. Намного хуже было отношение к разводам. Это всегда считалось пятном на репутации всей семьи. Жену могли перестать принимать в обществе, мужу развод затруднял продвижение по карьерной лестнице. Интрижка Оболенского не составляла большой тайны для посвященных в дипломатической миссии, но оказавшись на страницах британских газет, норовивших каждое антирусское лыко в строку вставить, превратилась бы в грандиозное скандальное действо и стоила бы послу, в его - то преклонные годы, карьеры, развода, краха амбиций, увольнения со службы…

Кроуни взглянул на улицу, подозвал помощника. При этом он старался смотреть мимо него. Закавыка была с этим помощником…Кроуни поручил Пиллару составить телеграмму в европейский департамент Министерства Иностранных Дел. Так, для отписки. Что - то из серии политических рекомендаций по выработке тактики курса в случае демарша определенных заинтересованных сторон на чрезмерное экономическое присутствие России в Средиземноморье. Иными словами, соображения, что отвечать, сообразуясь с местными реалиями, если начнутся предложения сторговаться, взамен требуя уступок в политических и экономических вопросах. Телеграмма была довольно значительная по объему, с цифрами и выкладками. Составить ее надо было в двух экземплярах: первый, черновой вариант, разумеется, был уничтожен, как это и предписывается существующими правилами, уничтожен и второй, исправленный вариант, который и был сдан помощником для зашифровки. Ну, казалось бы, типичный случай: малоопытный дипломат совершенно забыл о том, чему учили - писать телеграммы, подлежащие зашифровке, исключительно на третьем этаже, а не в своем кабинете. И там же уничтожать оригинал после зашифровки телеграммы сотрудником шифровальной службы. Принес потомок остзейских баронов готовую телеграмму «снизу». Из своего кабинета, что шифровальщик заметил с несколько удивленными глазами. Ясно, что он предположил - дипломат по неопытности, или по умыслу, одну копию телеграммы оставил у себя, чтобы передать кому - то. О случившемся было сообщено Кроуни, а им, в свою очередь, в Москву. А столица странным образом промолчала. В Москве состязались в идиотской осторожности. «Мы осторожны. Это не повредит». Не повредит? Очень много вреда можно причинить, скрывая то, что и так не составляет никакого секрета…

-Кажется, я просил задернуть штору, Андрей Владимирович.

Помощник решительно направился к окну, с сосредоточенным видом принялся охорашивать занавески. Кроуни следил за ним жалостливым взглядом. Помощник, холодно - элегантный, в жемчужно - сером костюме. В безукоризненно отглаженных брюках, с уголком носового платка в кармашке, в сером, с голубыми вкраплениями шелковом галстуке, излучал вызов безвкусию Кроуни. Фаддей Федорович всегда ощущал в помощнике нечто чужое. Он выглядел инородным телом. Впрочем, его самого это нисколько не смущало. Так, во всяком случае думал Кроуни, глядя на ничего не выражающие черты смуглого лица помощника.

-Кажется, соглядатай? - спросил Пиллар.

-Запомните эту образину. - сказал Кроуни.

-Кто это?

-Помните, я рассказывал о шпике, который привязался ко мне у гостиницы? Он - гений.

-Гений? - помощник хмыкнул. - Он недотепа. Такая коломенская верста вымахала, которую отовсюду видно.

-Этот шпик уникален. - возразил Кроуни. - У него особая, своя тактика, никак я его раскусить не могу. Одно знаю твердо: страху нагонять он умеет. И нюх отменный. Скажи на милость, как он мог выйти на гостиницу? Только вы и я знали тот адрес. Выследил? Невозможно. Значит, интуиция, что ж еще?! Одно слово, гений.

-А может быть, совпадение?

-Дорогой мой, в нашем деле нет ничего опаснее, чем уповать на дурацкое счастье: авось пронесет, небось образуется. Я лично предпочитаю в таких случаях рассчитывать на худшее. Это, знаете ли, как - то нервы заостряет, заставляет быстрее соображать.

-Береженого бог бережет. Помнится, как - то, давно, еще на заре туманной юности простоял я всю ночь под окном одной знакомой дамы. - кривясь от воспоминаний, сказал Пиллар. - Томление, смятение чувств и прочее. Сцена под окном…Хлопотный денек предстоит?

-Хлопот не так уж много. Обычная рутина, катится само собой.

-Ну, конечно. - с чуть вызывающей небрежностью ответил помощник.

Кроуни искоса посмотрел на него.

-И дальше так пойдет. - добавил Пиллар. - Вы чем - то раздражены? Сердитесь на меня?

-На вас? С чего вы взяли, Роман Александрович? - Фаддей Федорович вдруг почувствовал неловкость. - Боюсь, мне уже не найти такого исполнительного и…как бы получше сказать...необычайно полезного коллеги, готового, в некотором смысле, снять бремя с моих плеч.

-Лишь столько, сколько вы соизволили доверить, Фаддей Федорович Я глубочайше признателен за ваше любезное мнение о моей скромной персоне, - холодно ответил Пиллар, легко применяясь к тону разговора. - Однако, люди начнут именно так судачить промеж себя. Вот увидят, как вы на меня сердитесь, да еще и стыдитесь своей вражды. Это вас обезоруживает, не так ли?

-Я уверен, что смогу положиться на вас, Андрей Владимирович, и на ваше благоразумие. - вежливо, как можно искренне и иронически в одно и то же время, парировал Кроуни. - Я предвижу для вас большое будущее…

-Значит, сердитесь. - сказал помощник и в его глазах отразилось недоумение.

-Мне не очень нравится, - извините, что рублю с плеча, - мне не очень нравится ваш повышенный интерес к разным хитросплетениям.

-Не трудно понять.

-Вы, я вижу, втянулись в нашу работу. На что вам все это?

-Я не люблю ее, но мне интересно. Мне хочется знать всю подноготную моей профессии. Если уж начал заниматься.

-Продолжайте, продолжайте, вы начинаете понимать нашу работу. Вы прекрасно ведете все дела. - в голосе Кроуни явственно проступил сарказм, замаскированный под дружелюбие.

Наклонясь вперед, Кроуни произнес продуманную, старательно построенную фразу:

-Мне кажется, наступает время, когда останется сожалеть, что наше взаимное сотрудничество, столь приятное для нас обоих, может закончиться сравнительно скоро.

И, дружелюбно улыбнувшись, Фаддей Федорович погрузился в молчание...

=============

В лето 7436 - го года* - то есть «по старому счету» - счет годов по новому европейскому стилю («От Рождества Христова») был полуофициально введен в России с 1680 - го года. Старый счет времени велся от мифического «сотворения мира», которое якобы произошло в 5508 - м году до н.э.

Понедельник. В лето 7436 - го года, месяца августа в 30 - й день (30 - е августа 1927 - го года). 12 - е сентября 1927- го года по европейскому стилю. Седмица 14 - я по Пятидесятнице, Глас четвертый.

Лондон.

…Чем дальше Кроуни продвигался в сторону Пикадилли, тем пестрей и нелепей становились забегаловки. В квартальчике между Рупперт - стрит и Уиндмил - стрит лавчонки становились все мельче и подозрительней, а их реклама - все крикливей и беспардонней. Чем ближе к Пикадилли, тем больше вместо итальянских кофеен с французскими пирожными несло жареным луком от протвиней с шипящим мясом, струился дымок от каштанов на углях.

Окидывая проницательным взором окружающее, Фаддею Федоровичу казалось, что он, как всегда, ничего не упускал. Его голубые глаза искрились смешинками, они зажигали встречных хорошеньких барышень и они стыдливо отводили глаза.

День Кроуни прошел как обычно. День Кроуни прошел как обычно. Если не считать несколько нарочитой назойливости Романа Александровича Пиллара. В сочетании с ядовитой усмешкой, прыгающей на лице, помощник действовал на Фаддея Федоровича несколько угнетающе. Кроуни, не выдержав, постарался, не вызывая подозрений, найти удобный предлог и часам к трем дня услал Пиллара. Может быть, сие выглядело как чистейшая бюрократия, страхующая и перестраховывающая свои собственные интересы. Разумеется, на «значительную» встречу он не мог послать какого - нибудь агента, кого - нибудь, даже своего помощника, немца - перца Пиллара, похожего на будапештского шпика, Помощник, конечно знает свою работенку, но вдобавок вынюхают то, другое, никогда, впрочем, особо не вникая в суть дела. Сегодняшняя встреча - работа для человека, читающего донесения.

Кроуни давно заметил двух странных типов, по виду конторских служащих, неотступно следовавших за ним. Он намеренно пошел быстрее. Захотелось посмотреть, задергаются ли наблюдатели, засуетятся ли? Но нет, ребята были совершенно спокойны, деловиты, держались профессионально, без суеты и вскоре пропали из виду. Кроуни изменил маршрут, сменил два таксомотора, покружился, петляя, в Кенсингтонском парке, но вскоре снова заметил все тех же парней. Совпадения совпадениями, но лучше не искушать судьбу.

Растолкав театральных барышников, мальчиков «напрокат», сутенеров, он забежал в закусочную - кофе здесь подавали в огромных фаянсовых кружках, распечатал пачку «Tabs», получил из - за стойки улыбку одобрения и, наконец, огляделся, перевел дух. Можно начинать…

Через пару минут, неторопливо докуривая, прогулочным шагом Кроуни направился в сортир, вошел в кабинку и проделал несколько замысловатых па. Сначала он вставил в рот боксерскую капу, за обе щеки положил ватные тампоны, отчего лицо его приобрело зеленовато - одутловатый цвет, снял пальто и вывернул его наизнанку. На голову Кроуни нахлобучил смятую серую кепку с козырьком, закрывающую лоб и глаза. Затем он вывернул брюки - из коричневых они превратились в серые. Добавил еще несколько несущественных штрихов, окончательно превратившись из полуночного гуляки в серого лондонского конторщика - «мышонка» с безобидной внешностью. Вся операция заняла у него меньше четырех минут. Теперь внешне он выглядел невыразительно - стертым, будто смазанным.

Выйдя из закусочной, не раздумывая, Кроуни вбежал в сгущавшийся лондонский туман, потом замедлил шаг, медленно побрел по тротуару, затем вновь ускорился, торопливо нырнул в метрополитен, на станцию, в неяркое блаженство замусоренной сухости, с ходу перемахнул воротца - турникеты. В толчее при входе на станцию его зажали. Врешь, не возьмешь...

Проехав пару остановок, он вышел на станции с нечитаемым названием, пересел и ехал, повторяя в уме, что чем случайнее, тем вернее до вокзала Кинг - Кросс. На остановке «Уоррен - стрит» Фаддей Федорович вышел из метро, втянул голову в плечи и, подняв воротник, свернул на Бомон - сквер. В квартале от станции, прямо напротив больницы Юниверсити Колледж, стоял его автомобиль, запаркованный (а вот это уж новое слово, придуманное, кажется, русскими в эмиграции) еще с утра. «Парковщик», или смотритель стоянки, содрал с Кроуни целых два шиллинга: шиллинг за «паркен» и шиллинг вообще за визит. Долго и неловко отлеплял он загрубелыми пальцами листок от листка, выдавая квитанцию и объясняя, что к чему. Кроуни сел в машину, цвета тирийского пурпура*, и поехал. Отъезжая, Фаддей Федорович чувствовал, как «парковщик» смотрит ему в спину.

Был обычный лондонский час «пик». Смеркалось. Улицы были запружены торопливо шагавшими служащими. К универмагам то и дело подъезжали таксомоторы, из них суетливо выбирались пассажиры. Маршрут, ведущий к месту встречи, Кроуни спланировал так, чтобы избежать непредвиденных задержек. Несмотря на волнение последних часов, на душе было спокойно..

Понедельник. В лето 7436 - го года, месяца августа в 30 - й день (30 - е августа 1927 - го года). 12 - е сентября 1927- го года по европейскому стилю. Седмица 14 - я по Пятидесятнице, Глас четвертый.

Лондон. Станция метрополитена «Вестминстер».

В десять минут шестого Кроуни припарковался у станции метрополитена «Вестминстер». У входа на станцию, под фонарем стояли три смеющиеся девочки. Подростки. Одеты они были ничего себе. Хорошо одеты. Модно. И личики розовые, с улыбочками. Смеялись они над тем, что одна из них наступила в лужу и замочила ботиночки. Ботиночки новенькие, фасонные, на высоких каблуках. Кроуни неторопливо спустился в метро, уселся на лавочку в центре платформы. Автора письма, полученного им утром, Фаддей Федорович знал не только по фотографической карточке и словесному описанию, но еще и потому, что поддержание связи с ним было одной из его главных задач по службе.

Кто - то неторопливыми шагами подошел к станционной скамейке и опустился на нее рядом с Кроуни. Фаддей Федорович даже не повернул головы. Севший рядом осторожно кашлянул. Кроуни даже не повернулся в сторону подсевшего и тот засмеялся:

-Если бы не кашлянул, вы бы так и сидели, не удостоив взглядом? Здравствуйте. Вечер добрый. - сказал подсевший. Сказал на русском языке.

-Оборачиваться не надо, не уверен, но могут быть соглядатаи.

-Почувствовали проследку? - спросил подсевший и в его голосе почувствовалось напряжение.

-Да. Ноя ее «скинул», полагаю. Письмо писали, потому что посчитали, что так надежнее, а телефоном не воспользовались?

-Я был уверен, что письмо попадет к вам и ни к кому более.

-Опрометчиво, все же. Некоторые тайны не сохраняются.

-Даже у вас?

-Не волнуйтесь. Пока, во всяком случае. - тихо сказал Кроуни. - Волноваться можно потом.

Выждав полминуты, подсевший поднялся и со скорбным видом прошел к газетному киоску. Не теряя его из виду, Кроуни поднялся следом, протиснулся к прилавку, заваленному газетами, путеводителями, открытками с лондонскими видами и пестрыми журналами. Фаддей Федорович взялся листать первый попавшийся с прилавка путеводитель.

-О чем говорить станем? - спросил Кроуни. - Намекните хоть?

-Найдется о чем. - сказал подсевший. - Например, об идее возможности и даже желательности раздела России на «несколько мелких зажиточных Швейцарий», которая теперь довольно широко распространена среди отдельных российских либералов.

-Пятьдесят лет назад такие взгляды не были характерны для либерального большинства и представлялись скорее курьезными.

-Ну, у меня, пожалуй, нет уже и будущего, одно прошлое…

-Полноте, Петр Ермолаевич…

…Бывший дипломат и царедворец, Петр Ермолаевич Трегубов, наделавший в свое время немало шума своим побегом из посольства в Вильне (махнул через ограду, по - спортивному) терпеливо и с большой выдержкой переносивший тяжелое положение оторванного от своей прежней жизни и своего прежнего дела человека, тяжело вздохнул.

Как, как могло так случиться, что старый, опытный, осторожный, богобоязненный дипломат, вхожий в Кремль, вдруг стал утеклецом? Обыкновенно могло случиться - погорел из - за девчонки, гимназисточки…Представительная наружность, окладистая борода, крахмальный воротничок, отлично поставленный голос…И вдруг, во время отпуска, - девчоночка, столичная гимназисточка, коленочки в сползающих белых чулочках, теплое нежное дыхание, ноги разворочены, розоватое влагалище, волосы, растрепанные по подушке, лицо прелестно - искаженное…Стыд, боль, позор на седые волосы…Старик - дипломат - под угрозой суда за растление, газеты ликуют, восторженно вываливая ворох пикантных подробностей, от которых кривятся в пошлых улыбках читательские рты и слезятся глаза, - лакей, номера, «рупь на чай», лампочка под потолком, пестрые грязные обои, желтоватое эмалированное биде под кроватью, застланной простыней, с какими - то подозрительными разводами, неловкие, торопливые объятия…Ужас…Супруга с детьми скрывается в имении, коллеги качают в фальшивой укоризне плешивыми головами…Едва успел выехать в Вильну по дипломатическому паспорту, а там уж оставалось одно - бежать.

В Лондоне Петр Ермолаевич снял квартиру в пансионе на Хелмет - Роу. Помогла Анна Николаевна Мальцева - Волкова, сестра русского эмигранта, бывшего морского офицера, члена редакционной коллегии эмигрантского журнала «Свободная Россия», и супруга другого эмигранта, Габриэля Волкова (художника - декоратора в Ковент - Гардене в политику не лезшего). Сама она, портниха, шившая платья для аристократического лондонского бомонда, своими знакомствами и связями привлекала внимание не только британской секретной службы, но и русской, была крупная статная красавица, не утратившая своего очарования в сорок с небольшим лет, которых ей никто и дать не мог - настолько хорошо она сохраняла себя и все аллюры красавицы, всерьез ухаживая за собой и за своим телом. Жгучая брюнетка, с прекрасными миндалевидными глазами, раскидистыми бровями, сросшимися на переносице, перламутровым цветом кожи, она похожа была на Юдифь. Анна Николаевна знала в Лондоне многое и многих, и после того, как ее брата английские власти превентивно задержали за нарушение правил пребывания в Англии (в британской столице Мальцев пытался снискать известность «проницательного публициста», но из этого ничего не вышло, и он занялся организационной работой и «постановкой» подпольного дела в России - в погоне за земными радостями и в силу своего бурного темперамента он совершил немало проступков, последствия которых круто изменили его судьбу, и в конце концов привели его в английскую тюрьму, где он скоропостижно скончался от инфаркта), в англичанах разочаровалась. И, разумеется, согласилась стать агентом русской разведки.

Трегубов оценил ум и красоту Анны и почувствовал себя с ней вполне счастливым, а она неожиданно ответила ему глубокой и благодарной привязанностью. Между тем, злые эмигрантские языки без костей понимающе шептали, что сделалась Анна Николаевна его любовницей…Сам Трегубов, выброшенный за борт, утверждал, что ничего подобного не было, но все те же злые эмигрантские языки в кулуарах поминали русский «обычай» - старая русская деревня знала малопочтенный институт «снохачей»: угоняли сына в солдаты на долгие годы и оставалась «без призору» молодая солдатка. Дабы она не «баловалась» и не было бы греха, свекор заменял ей, на время солдатчины, мужа. Послушание свекру было обязательно, не то арапником «проучит». Такие мужики назывались «снохачами». Деревня знала в лицо всех своих снохачей, неодобрительно косилась на них и в дни запрестольных праздников, когда крестный ход шел по деревне, староста урезонивал их, приговаривая: «господа снохачи, честью просят, уйдите отседова, не срамите лика святого»...И снохачи уходили. Совесть была...

Петра Ермолаевича за глаза окрестили в Лондоне «снохачом», он это знал, злился. В изгнании, боясь окончательно состариться телесно и духовно, Трегубов стремился найти разумную критическую точку для переживаемого в эмиграции времени и его событий, придерживался старомосковских привычек в личной и общественно - эмигрантской жизни, и искал примирительного тона для всего враждующего; сторонился сплетен и дрязг, умел быть приятным собеседником. Петр Ермолаевич всегда был опрятно, почти щегольски одет, носил гетры, хорошо владел несколькими европейскими языками. С достоинством старого опытного дипломата он танцевал на всяких благотворительных вечерах, выбирая для этого совсем юных девиц. Со всеми он поддерживал хорошие отношения, со всеми был любезен и ни о ком дурно не отзывался, мог много и охотно говорить о политике, высказывал свое мнение, однако никто не мог определенно понять его личных воззрений и верований. Не мудрено, что в один прекрасный день Петр Ермолаевич оказался одновременно в объятиях роковой женщины и русской политической разведки, посулившей прощение, возвращение в Россию и снятие всех обвинений…В свое время, вкусив западной жизни, немалое число эмигрантов решили вернуться в Россию. Однако далеко не всем русские власти предоставляют такую возможность. Некоторые кончали жизнь самоубийством. Мечтали вернуться на опрометчиво брошенную Родину, но не получили соответствующего разрешения, и предпочли смерть жизни на чужбине.

-Как вы знаете, я ездил в Литву. - сказал Трегубов. - Улаживал через знакомых кое - какие личные дела. Я в свое время провел в Вильне целый год, прежде чем отправиться в Европу, и этот год, непохожий на длинную вереницу моих остальных лет, лежит в памяти моей, «как белый камень в глубине колодца». Вильна, нарядная столица Литвы, особенно пышно цвела и расцветала, да - с…Она и сейчас вся утопает в садах и эспланадах, а Старый город, с его кривыми улочками и средневековыми зданиями придает ей очень нравившийся мне, слегка сказочный вид. Вы также наверняка знаете, что в Вильне обосновалась масса эмигрантов со всей России.

-Знаю. - ответил Кроуни. - Большинство из них, по - видимому, вполне сносно устроилось. Насколько я могу судить, лучше, чем в Лондоне.

-Литовские власти не притесняли русских и относились к ним более чем сносно. - продолжил Трегубов. - В Вильне есть отличная Опера и драматический театр, где наряду с литовскими идут русские представления. В Литве, как в самостоятельном государстве, были представлены многие страны - правда, не послами, а посланниками. Присутствие этих посланников придавало особый блеск балам, вечерам, приемам и обедам. Светские дамы так обменивались впечатлениями: - Ах, вчера у таких - то был чудесный обед: устрицы, специально выписанные из Остенде, седло дикой козы, спаржа, пломбир, шампанское и четыре посланника! А вот на прошлой неделе у таких – то обед был совсем плохонький - бульон с пирожками, ростбиф, бордо и сливочный крем. И только один французский консул! Но, я, кажется, увлекся…Собственно говоря, к делу…Несколько времени тому назад в Вильне появился хорошо одетый, представительный, но скромный господин в пенсне и с небольшой бородкой. Мой родственник, дальний, правда. По матери. Сорока пяти лет, потомственный дворянин, выпускник «Кадашей», чиновник в Министерстве путей сообщения, между прочим, высококлассный специалист. Есть правда, за ним грешок, как водится…

-Жене изменяет?

-Не женат он.

-Так что же?

-Жизнерадостен истинно юношески. Неистощим на шутку, выдумку, импровизацию, на бойкое словечко, прозвище. Но зато и фантаст и, что называется, враль немилосердный. Помню, заявил он мне как - то: «Ведь я на войне генералом был. Не штатским, а натурально, настоящим. Я железнодорожным камуфляжем командовал. Это как инфантерия или пластуны. Эполеты, лампасы, красная подкладка…Бывало, в окопе, а солдаты все во фронт и «ура!», - тише, говорю, черти, неприятель в двенадцати шагах». Одним словом, болтает много. О политике тоже. И частенько заносит его с разговорами не в ту степь…Любит, мягко говоря, преувеличивать, парить в эмпиреях, но делает это весьма и весьма убедительно, оттого, бывает, верит в свои же выдумки…Но служит он, что называется, на совесть.

-Ну - с, дальше…

-Его направили в служебную командировку - в Швецию и Норвегию. Отправился он в вояж через Литву. В Вильне решил сделать остановку. Каким - то образом узнал он, что я в Литве. Он привез письмо от жены. Сам он - ярый противник Годуновых, хотя и монархист, ненавидит в буквальном смысле всех, кто однозначно не поддерживает идею монархии в России.

-Одним словом, наш человек? – деланно усмехнулся Кроуни.

-Я, естественно, устроил ужин, не ужин даже, а так, легкую попойку. На дружеском ужине, посвященном приезду «гостя из Москвы», присутствовало несколько эмигрантов. По моей просьбе он сделал доклад о положении в России. По его словам, в Москве начала действовать тайная организация. Будто бы в Москве есть небольшое сильное подполье. Им руководит чья - то опытная рука. Чья - пока неизвестно. Мне он передал письмо от жены. Под открытым текстом скрывался тайнописный. Некто, скрывшись под псевдонимом «Разумник» просил связь и деньги. У эмиграции. Я вернулся в Лондон. Я показал письмо Николаю Ильичу Коновалову, из Русского Политического Комитета. Полагаю, что вы в курсе - Комитет в Лондоне знавал и хорошие и плохие для себя времена. Известно было, что в Лондоне, в недрах «Интеллидженс Сервис» давно и неоднократно обсуждался вопрос: стоит ли кормить всю эту эмигрантскую ораву, от которой шуму много, а проку ни на пенни? С появлением Николая Ильича Коновалова «комитету недобитых» видимо, все - таки удалось убедить англичан в своей необходимости. Как - никак Коновалов официально провозгласил своей конечной целью свержение Годуновых с трона. Коновалов - бубновый король. Или туз. Сказка, красивая легенда: бежал из России с бриллиантами и ассигнациями, зашитыми в кальсоны, - прощения прошу! - от царского гнева. Бежал в Лондон, а там англичане. Темнота, дождь, кругом одни свиные рыла, в которые хочется двинуть кулаком, а потом застрелиться. Скука смертная, тоска. Что же остается? Ждать вечера, сколотить свое общество, свою компанийку и болтать про политику и про политические течения, про Годуновых, про русский борщ и про котлеты. И пить, признав поражение. Все. Будущего нет. Дальше только петуха пускать, неприличного. Или…

-Что «или»?

-Или самоотверженно подвижничать, во имя будущего, во имя вшивой и тифозной России, громко умирать, идти под пулеметы и на плаху. Иначе говоря, извергать тягомотину и кричать, как ишак на закате, корча из себя политического борца и радикала. На этот товар англичане денег дадут, пригреют, помощь окажут. Особливо, ежели есть кое - какой капиталец, политический.

-То есть?

-Ежели есть в России сподвижники, соратники, поклонники, сторонники, которые умирать горазды. Умирать наш народ всегда умел лучше, чем жить. Такой товар англичане оторвут с руками. Такой товар им нужен до зарезу. Письмо из Москвы пришлось кстати. Коновалов, потирая руки, брякнул своим английским друзьям об «источнике» в Москве и ознакомил их с письмом. Англичане ахнули. В Лондоне обрадовались, словно напали на золотую жилу. Желая «показать товар лицом», Коновалов направил в Москву эмиссара. Полагаю, эмиссар уже пересек границу, нелегально, разумеется, и сейчас находится на пути к Москве.

-Так скоро?

-Коновалов очень спешил. Денег взял у англичан. Англия - это единственная страна, где Коновалов может получить деньги наверняка. В Лондоне делают ставку на Коновалова. Все идеально просто. Бриттам нужна объективная картина внутренней жизни России, все, что сейчас там происходит в сферах экономики, политики, социальных отношений. Англичанам не нужен громадный утес, именуемый Россией. А Коновалову нужны деньги.

-Деньги нужны всем. - сказал Кроуни. - Но Коновалов? Как как же такое могло произойти? Коновалов - политический сектант. И авторитетен он лишь среди тех, кому важно считать себя «особыми», «лучшими». Ощущение, что они «особые» основано на уверенности, что мир вокруг устроен неправильно.

Трегубов сунул руку в нагрудной карман и достал бумажник, из которого очень аккуратно извлек маленькую фотографию. На ней, явно постановочной, была изображена женщина в образе лесной нимфы - совершенно обнаженная и крайне развратного типа. Она присела на пенек, подложив под себя правую ногу. Сидела женщина прямо, слегка закинув голову назад и сложив руки на затылке, будто бы поправляя прическу, сделанную по моде начала века.

Кроуни осмотрел фотографию со всех сторон. С его лица исчезла деланная улыбка, он покосился на Петра Ермолаевича.

-Не вижу здесь ничего поразительного. - сказал он.

-Это эмиссар.

-Она?

-Она. На обратной стороне фотографической карточки я накарябал кое - какие каракульки, - так, ничего особенного, некоторые сведения, установочного характера, которые стали известны мне во время пребывания в Вильне. Могу сказать, что дама эта, не смотрите уж на ее фривольный вид, крайне опасная особа, решительная и хладнокровная. Когда - то, лет несколько назад, она начала готовить покушение на одного чиновника. Изобретательности ее не было предела. Для удобства слежки за чиновником она ходила в расположенную напротив квартиру зубного врача - лечить специально для этой цели сломанный зуб. Слежка, однако, оказалась неудачной. Решено было произвести покушение на того, кто первый будет встречен в благоприятной для акта обстановке. Но не случилось и этого. Не имея другого опыта и не умея достаточно хорошо стрелять, она продолжает считать бомбу лучшим средством совершения террористического акта. Теперь она послана Коноваловым в Москву, искать «Разумника».

-Кто же этот «Разумник»? - спросил Кроуни.

-Вы от меня хотите сразу всего и много. Я - человек информированный, но не знаю всего. - Петр Ермолаевич пожал плечами. - Знаю лишь, что «источник» - бывший каторжник, революционер, продолжает борьбу, обладает бойким пером, обширными и разносторонними связями, вхож в круги…«Разумник» готов корреспондировать на любую тему. «Персидские дела»? Пожалуйста. «Дунайский вопрос»? Извольте. «Преследования противников царского режима в России»? Готово. Англичане решили прибрать «источник» себе. Перед эмиссаром поставлена задача «прощупать клиента». Багаж, который эмиссар привезет через литовскую границу, пока незначителен: средства тайнописи, специальные блокноты, подставные адреса в Вильне, Лондоне и Праге. Автор письма будет разыскан. Эмиссар выслушает поток антиправительственных речей и останется удовлетворен. Настолько удовлетворен, что немедленно договорится о пароле, по которому можно будет узнать связника из Лондона. До Москвы она доберется сама. Своими путями - дорогами.

-Уверены в путях - дорогах?

-Уверен. А вот ее пребывание в Москве будет сопряжено с опасностью. И еще…Московское подполье готовит акт. План прост, детально разработан и строго обдуман. Акт организовывается несколькими товарищами совершенно самостоятельно; в случае ареста одного, работу продолжает другой. Акт грандиозный. Взрыв, в государственном учреждении, посещаемом министрами и высокопоставленными особами. Боевики проникнут в качестве мнимых корреспондентов иностранных газет. В течение некоторого времени предполагается вводить в здание, под видом корреспондентов, подставных людей, надежных, но во всем прочем невинных в политическом отношении, а в решительный день заменить их боевиками, которые должны были иметь разрывные снаряды в портфелях или же в муфте, если бы это была дама.

-Размашисто.

-Несомненно.

-Вы удивлены?

-Немного. В тайном письме том были такие строки: «Мы очень просим вас ходатайствовать о необходимости укрепить с нами связи и поддерживать их, так как считаем работу необходимой, а сведения, собираемые нами, очень ценными с чисто политической точки зрения». Эмиссару придется заняться этим в Москве. Коновалов наделил ее самыми серьезными полномочиями.

-Что ж, на войне и поросеночек божий дар. - вздохнул Кроуни. - Про «Разумника» поболее узнать сможете, Петр Ермолаевич?

-Надеюсь, вы располагаете средствами? - вкрадчиво поинтересовался Трегубов.

-Естественно.

-Не франки, как в прошлый раз?

-Чем вам франки не угодили?

-Франк пьяный теперь*. Вы не думаете, что справедливость требует выплатить мне небольшую дополнительную премию? В некотором роде за предполагаемый риск.

Кроуни заколебался. Затем, чуть повернув голову, сказал с упреком и предостережением:

-Вы неблагоразумны, дорогой мой. Финансовый вопрос, Петр Ермолаевич, как мне представлялось, был решен раз и навсегда. Могу ли я допустить, чтобы вы его стали пересматривать при каждой встрече? Договор есть договор. Тем не менее, за последние три месяца, как мне известно, вы уже в третий раз требуете маленькую премию. Однако раньше вы безоговорочно принимали наши условия.

-Я мог бы прекратить выполнение нашего контракта.

-Что вы хотите этим сказать?

-То, что сказал. Я мог бы закончить, прервать с вами всякие отношения. И более ничего. Вы ни в чем не могли бы меня упрекнуть, и это избавило бы меня от риска, на который я иду.

-Я не спорю, - согласился Кроуни. - Но вы могли бы, по крайней мере, оставить за нами инициативу в начислении ваших гонораров. Я не против жеста, но я против, чтобы нас на него вынуждали. - и он добавил не без горечи. - Я принимал вас за идеалиста, но теперь мне кажется, что вы человек корыстный.

-Вы ошибаетесь, - сказал Трегубов изменившимся голосом. - Если бы я был корыстен, то давно бы уже занимался другим делом, более прибыльным. И потом…Я слишком много в жизни кидался - от счастья, от жалости, от любопытства, от молодости…Слишком многое упустил. Теперь довольно.

-Понимаю. Каждый сам правит своей лодкой.

-Вы оскорбили меня, обвиняя в корысти.

-Поставьте себя на мое место, - ответил Кроуни.

-А вы себя на мое.

-Хорошо. Поставлю. - еле заметно кивнул Кроуни. - Удивляюсь, как вам удается так замечательно выглядеть? Сорокалетние рядом с вами кажутся старыми.

-У меня выработана особая система поддержки организма в молодом и здоровом состоянии. - принялся старик серьезно объяснять. - Каждый вечер, вернувшись домой, я за ужином выпиваю семьдесят граммов водки. Ни больше, ни меньше. А вот потом непременно следует бокал темного пива.

-Так вот в чем причина? - неслышно засмеялся Кроуни.

-Нет, конечно, - ответил старик. - Причина в хорошей наследственности. Так, что по поводу гонорара?

-Подумаю.

-Я для себя, что ли, прошу деньги? В старые времена дипломаты делали настоящую работу. И они должны были представительствовать! К примеру, Пал Эстергази, современник Сечени. Он жил в Лондоне в такой роскоши, что даже их сиятельства лорды были поражены.

-И что же, его уважали? С ним считались?

-Нет. Как человек Эстергази веса не имел. А кроме того, ему не удалось прибавить себе веса богатством. Он тратил больше, чем могли давать даже поместья Эстергази.

-Хорошо. Я попрошу пересмотреть вашу ставку. - Фаддей Федорович вынул из внутреннего кармана своего твидового пальто - элегантного пальто с росчерком лондонского портного на серо - черной нашивке, толстый коричневый конверт. - Через неделю мне будет нужен ваш ответ: что уже сделано. Не обещаю вам ежемесячную добавку, но..., если вы сделаете, как задумано, то, может быть, и я добавлю от своих щедрот.

-Наличные для меня - это запасной вариант отступления. Все мои сбережения помещены в английский банк. Но на экстренный случай нужны наличные.

-На экстренный случай предусмотрен план вашей эвакуации в Россию. - сказал Фаддей Федорович. - Вас и Анны Николаевны…

-Это…правда? - Кроуни почувствовал, что бывший дипломат Трегубов заволновался.

-Правда.

-Вы ответили не задумываясь. Не желаю поддеть вас, без малейшего подвоха спрашиваю, движимый только лишь желанием уяснить существо дела…

-Бывают случаи, когда всякий порядочный человек должен поступать не задумываясь. - сказал Кроуни.

-Коли вы так настаиваете, я сделаю все, что будет в моих силах. Устал я здесь. Не мое. Хотя я и дипломат, пусть и бывший.

-Эмиграция - это капля крови нации, взятая на анализ.

-Можете гордиться. - сказал Трегубов. - Афоризм должен войти в энциклопедию великих мыслей. Лондон, признаться, произвел на меня удручающее впечатление - может оттого, что все время моросит дождь и стоят туманы. Впрочем, настоящего Лондона я и не видел…

Фаддей Федорович усмехнулся про себя: Трегубов видел всякий Лондон - и Ист - Энд, и пространство между Пикадилли и Чаринг - кроссом с его яркими, разноцветными огнями сорока театров, где по черному зеркалу асфальта тянулись бесконечной вереницей пыхтящие автомобили, а над ними скрещивались белые лучи прожекторов; и бесшумно распахивались дверцы, и пестрые плащи, парча, и перья, вкупе со сверкающей игрой бриллиантов и теплым мерцанием жемчуга, топая атласными каблучками неловко и торопливо бежали вглубь освещенного подъезда, а за ними проходили цилиндры во фраках, сверкали белоснежные пластроны. Каждый вечер сорок лондонских театров открывали свои огненные двери. Каждый вечер - сорок театров!

-Не сошлись с англичанами, выходит? - насмешливо спросил Кроуни. - Отчего же не сошлись?

-Скверный характер у англичан. Погрязли в коммерции. Но сие и многое другое у англичан от разобщенности. Они такие разобщенные, что инцест - самая доступная форма близости. Эти господа из Лондона чрезмерно рассчитывают на самих себя... А я… Я всего лишь маленький человек и подвержен всем его комплексам и страхам. Я не уверен в завтрашнем дне, и откуда взяться уверенности? Я не в том возрасте, чтоб начинать все сначала, и выше потолка не прыгнешь.

=======================

цвета тирийского пурпура*- Тир – древний финикийский островной город, знаменитый производством пурпура.

Франк пьяный теперь* - речь идет о колебаниях курса французского франка.

Из агентурных донесений и сообщений…

«Его Высокопревосходительству товарищу министра внутренних дел. №102. Не подлежит оглашению. Совершенно секретно. В собственные руки. В порядке информации.

Получена из Лондона копия секретного письма от 24 - го августа с. г., которое было направлено из канцелярии министра внутренних дел Великобритании в адрес Коновалова.

Сообщаю текст этого письма:

«Я счастлив сообщить Вам, что правительство Его Величества в Соединенном Королевстве готово рассматривать РусскийПолитический Комитет как орган, объединяющий русскую политическую эмиграцию, где бы она не находилась. Правительство Его Величества готово иметь сношения с русским национальным политическим комитетом по всем делам, касающимся сотрудничества со всеми признающими Ваше верховенство, делая это сообщение, я хочу, однако, с полной ясностью констатировать, что правительство Его величества не выражает никаких взглядов по различным конституционным и юридическим вопросам будущего государственно - политического устройства российского государства. Будучи счастливо сохранять Ваше представительство, правительство Его Величества не может вступать в какие - либо официальные сношения».

«Его Высокопревосходительству товарищу министра внутренних дел. №106. Не подлежит оглашению. Совершенно секретно. В собственные руки».

Сотрудник «Быстрый» сообщает:

Вчера квартиру Коновалова в Лондоне посетил бывший поверенный в делах Королевства Богемии, Чехии и Моравии в Румынии Якуб Вилимек, который сказал, что чешский министр Рипка посоветовал ему обратиться к Коновалову как к видному представителю русской политической эмиграции в Англии со следующим предложением от министра. Чешское правительство желает установить с Русским Политическим Комитетом постоянный контакт, однако в настоящий момент в русском эмигрантском политическом движении, которое патронирует Коновалов, имеется немало людей с крайне реакционными воззрениями. Связь же с представителями Русского Политического Комитета необходима не только для урегулирования текущих вопросов, но и для уточнения вопросов внешней и внутренней политики будущей России. По словам Вилимека соратники Коновалова представляют собой толпу без связи с Россией. У них нет даже радиоцентра. Много болтающих, но мало организованных.

Вилимек также сказал, что чешская сторона хотела бы иметь в России для связи людей, так как считает, что это необходимо для укрепления отношений будущей России и Чехии, что современная Чехия настроена прогрессивно. Вилимек предложил Коновалову посетить Прагу и обещал содействовать в организации постоянного радиовещания на коротких волнах, где основными передачами были бы новости, лекции, музыка и литература.

«Его Высокопревосходительству товарищу министра внутренних дел. №109. Не подлежит оглашению. Совершенно секретно. В собственные руки».

По подтвержденным сотрудником «Паном» данным, в Россию, в ближайшее время, по поручению Коновалова нелегально отправляется Дарья Филистинская, политический эмигрантка, террорист - боевик, член партии Активного действия. Намерена увидеть подлинную повседневную жизнь «вымирающего русского народа. Однако основным делом Филистинской является установление нелегальной связи с подпольными группами, действующими в России, для организации и проведения актов политического террора. Предполагаемые места проникновения: граница со Швецией в районе Костомукши; граница с Литвой в районе Свенцян».

«Его Высокопревосходительству товарищу министра внутренних дел. №112. Не подлежит оглашению. Совершенно секретно. В собственные руки».

По сведениям, полученным от «Г89», Филистинская в настоящее время находится в России. Переход границы осуществлен с помощью литовских контрабандистов».

Вторник. В лето 7436 - го года, месяца августа в 31 - й день (31 - е августа 1927 - го года). Седмица 14 - я по Пятидесятнице, Глас четвертый.

Минская губерния. Сморгонь.

К вечеру Даурия добралась до жалкого местечка Камионка. Идти пришлось через леса, по болоту. Путь был очень тяжелый, все время в воде, доходящей временами выше пояса. Она совершенно выбилась из сил и сделала четырехчасовой привал: нужно было передохнуть, почистить одежду и обсушиться на солнце.

Около Камионки Даурии удалось подсесть на подводу, которая довезла ее на хутор, верстах в двух от местечка. Возчик попался славный: за всю поездку не сказал ей ни единого слова, не посмотрел в ее сторону, не проявил ни малейшего любопытства или сочувствия к ней, лишь спокойно, молча, взял с Даурии скомканную, грязную трехрублевую ассигнацию. На хуторе Даурия заночевала.

Утром она обменяла сапоги и брезентовую куртку на сносное драповое полупальто, вручила за ночлег два рубля и села в автобус, следовавший до Сморгони, второй после Гудогая - пограничного и остановочного пункта, железнодорожной станции, на которой останавливался международный экспресс «Лиетува».

«Фиат» модели «505F», разбитый, изъезженный, под брезентовым тентом, подкатил к вокзалу. Накрапывал мелкий дождь. Носильщик подбежал к автобусу:

-Которые тут ваши вещи? Нести?

-Я без вещей.

-Совсем без вещей?

-Совсем.

Носильщик отошел разочарованно, увидев, что никакого багажа нет. Да и в салоне оказался только один пассажир - молодая женщина в легком полупальто, с маленьким саквояжиком.

Она заскочила в харчевню и как следует почистила одежду. Хозяин харчевни выставил молочную кашу. Даурия благодарно кивнула. В саквояжик лезть не хотелось. Однако пришлось – улучшив минуту, даурия вытащила смятую купюру, отложенную еще в Вильне, отдельно, в кармашек,. Трехрублевка. Хозяин взглянул и взял, но с изумленным видом и открывая рот. С интернациональным знаком, - палец к губам, - Даурия взяла сдачу, два рубля, шагнула к столу. Каша елась с трудом по причине неприятного привкуса.

Она нашла время еще и пошутить, спросила у хозяина харчевни, кивая на бутылку водки: «Келинту мяту винас?*» - первой же и рассмеялась. Хозяин беззлобно ответил ей: «Ня жина̀у*». Даурия спохватилась, буркнула: «Довано̀кит!*», на что хозяин бросил ленивое «И свэйка̀та*», и потерял к ней всякий интерес.

Потом Даурия зашла в модный магазин, рядом с вокзалом, купила дорожный короб, несессер, белье, одежду, в дамской комнате переоделась и тщательно причесалась, хорошенько рассмотрела себя в зеркало и осталась довольна собой: голубоглаза, черноволосая и очень красивая; волосы туго захвачены на затылке в «лошадиный хвост». На лице - сухая выжидательная улыбка. Закончив дела в дамской комнате, Даурия прошла на вокзал, погуляла по полупустынному залу вокзала, где пассажиры дремали на стульях, прислонившись к стенам, поднялся в станционный буфет, запоминая, присматриваясь, прислушиваясь, наблюдая все, что могло бы оказаться полезным. Потом она снова зашла в дамскую комнату, в закрытой кабинке достала из саквояжика деньги, спрятала в карман полупальто и отправилась в парикмахерскую.

...Цирюльня в Сморгони, напротив которой возвышался величественный амбар «Государева винного склада», удобно располагалась около вокзала и работать начинала с самого утра. В парикмахерской рябило глаза от лиц, нарисованных голов с завитками, аппаратов для сушки волос, зеркал под разными углами, флаконов и ножниц. Наигрывал легкий венский вальсок, заведенный кем - то из дамских мастеров граммофон. Пришлось даже вымыть голову и уложиться. Жужжание аппарата для сушки волос обвивало голову горячей усталостью. Мысли копошились словно воробьи - разбегались, вспархивали внезапно. Голова болела, и нельзя было даже понять, что больше мучило - боль или усталость. Наконец, когда волосы были высушены, парикмахер освободил голову от колпака, расчесал, свил локоны на пальцах, уложил, с прической больше делать было решительно нечего, женщина поднялась к широко распахнутой двери салона, к улице, к воздуху. Расплатилась с мастером, ответила благосклонным кивком на низкий поклон швейцара, и вышла на улицу, переводя дух…

Даурия разыскала кассу. Эх, билет надо было покупать заранее. Толочься у кассы перед отходом поезда? Нет ничего хуже железнодорожных полицейских, да и шпиков в такой час переизбыток. У окошка она не сразу достала деньги, извлекла паспорт, протянула кассиру с улыбкой. Кассир, старый, усатый, с пенснэ на мясистой переносице, смотрел на Даурию с нетерпением.

-До Москвы. Билет пожалуйста. Кѝек кайнуоя бѝлиетас?* - сказала Даурия, протягивая в окошко деньги: четвертной, двадцатипятирублевую синюю ассигнацию.

-Какого класса?

-Первого. - рассеянно ответила Даурия.

-Прямой или обратный?

-Прямой. -сказала она и с горькой усмешкой добавила, - в один конец.

Она остановилась у газетного киоска, купила газету, направилась к перрону, точно вспоминая, как путешествуют люди. Села на скамье, у выхода на перрон: отсюда хорошо просматривалась входная дверь. Оценила возможный «хвост»: сразу выделился долговязый блондин, загорелый до цвета петушиного гребня, пожилой почтовый чиновник в очках, со щетинисто - сизым черепом, подбородком и верхней губой, словно бы только что сбритой; у кассы - рыхлая девица с огромным чувственным порочным ртом, парень с глазами без блеска, но весьма внимательными и цепкими.

До отхода поезда оставалось около десяти минут. Даурия кликнула носильщика. У перрона стоял роскошный короткий состав. Слышалась английская речь. У первого вагона группа людей столпилась вокруг господина в превосходном новом пальто. Господин что - то говорил собравшимся, двое из которых почтительно записывали его слова в книжечки.

Пассажиры и провожающие густо обступили вагонные ступеньки. Даурия всунулась в середку, и ее тотчас внесли в тамбур. В сопровождении хмурого носильщика она прошла на свое место. Купе было двухместное, в вагоне первого класса. Даурии принадлежал верхний диванчик. Нижний занимал полноватый господин с тростью, читал газету. Он отбросил от себя газету, вскочил со своего места и, несколько раз поклонившись, произнес, почему - то по - немецки: «Гутен абенд! Гутен абенд!». Да, он говорил и по - английски и по - немецки, и по - русски, он казался в восторге от попутчицы, не скрывал этого и сразу же заявил, что это так здорово ехать в поезде, что в купе установится атмосфера дорожной взаимной благожелательности.

Носильщик поставил чемодан Даурии на пол и, получив деньги, тотчас исчез. Полноватый господин, отставив трость, расторопно уложил ее вещи на диван. Она внимательно окинула соседа проницательным взглядом, отметив про себя его гладко выбритый подбородок, рыхлую фигуру, и сшитый на заказ серый, хорошо пригнанный костюм. После этого она пристально заглянула в его темно - карие глаза и сразу, по - хозяйски, начала располагаться в купе.

-Я вас не задела?

-Скажем так: я тронут.

-О! Вы забавный молодой человек.

-Большой оригинал.

-Слова вам даются легко…

-Слова дают нам власть над вещами, слова взаимодействуют и вступают в определенные взаимоотношения. И эти отношения могут заинтересовать.

Даурия устраивала себе ложе и выбирала из дорожного короба и чемодана вещи, приготавливаясь ко сну. Делала она это молча и сосредоточенно. И похоже, не испытывала никакой стыдливости. Полноватый господин читал газету, закрывшись наполовину ее листом. Но время от времени, он невольно подымал глаза. В раскрытом чемодане попутчицы лежало тонкое кружевное белье, аккуратно сложенное шелковое платье, различные принадлежности изысканного дамского туалета. Она несколько раз ловила его ищущий, похотливый взгляд и представляла себе, что попутчик, вероятно, возбуждается необыкновенно, глаза при этом наверняка горят неистово, бешено, и он ждет, надеется, что и она изгибается, переползает как гимнасточка, и переворачивается бесчетное число раз. Наверняка…Когда она вынула из чемодана узорчатый халат и обитый кожей новенький несессер, попутчик не спеша встал и вышел из купе.

Даурия почти тотчас вышла следом за ним в проход, остановилась у окна, скорчила на лице празднично - приподнятое настроение, закурила. С другого конца в вагон вошли два железнодорожных полицейских и кондуктор. Это Даурию не взволновало. Обычная - подумала она - проверка документов и билетов, но они не остановились у первого купэ, а направились в ее сторону. Опасность показалась очевидной. Нужно было мгновенно принять решение. Рука Даурии сжала лежавший в кармане маузер. Она могла застрелить одного, но был бы убита выстрелом другого. Можно было выбежать на площадку, открыть дверь и выпрыгнуть, но и это было бы верной гибелью. Собрав силу воли, она не дрогнула. Они подошли и один из них укоризненно сказал:

-Вы, сударыня, забыли, что в проходе курить воспрещается? Три рубля штрафа!

В этот момент поезд тронулся, начал набирать ход, постепенно ускоряясь. Даурия улыбнулась и направилась в вагон - ресторан. Она жутко хотела есть…

…Уютно - печально продолжал накрапывать дождь. Капли его стекали по стеклам окон. Сверкали огни, заметалась в просветах телеграфная проволока на столбах. Она шагнула к столику, за которым сидел ее сосед по купе. Он поднялся с диванчика ей навстречу. Помимо его хотения, как будто существующая вне его сила поставила его на ноги, толкнула к ней. Ее воля, ее сила? Официант принес заказ и бутылку портвейна.

В вагон - ресторан входили хорошо одетые люди, весело переговариваясь, они занимали места. Даурия не обращала на них внимания. Она жадно пила, ела, и слегка вздрагивая, что - то бормотала себе под нос. Сидевший напротив нее полноватый сосед по купе, пролопотал что - то извиняющееся по - английски, потом по - русски, протянул ей изящный миниатюрный золотой портсигар. Она вынула тоненькую папиросу, глянув поверх головы господина. Тот вытаращил глаза и поспешно налил себе минеральной воды.

Дождь шел все сильнее. Даурия смела все начисто. Выпила кофе, ликеры, портвейн, какую - то липовую настойку. Полноватый господин в сером костюме, так и не допив минеральной воды, расплатился и ушел, с легким, ни к кому в частности не относившимся поклоном, прихрамывая и опираясь на трость. Даурия проводила его безразличным взглядом…

=================================

«Келинту мяту винас?*» ( лит.) - «Какого года вино?».

«Ня жина̀у*» (лит.) - «Не знаю».

«Довано̀кит!*» (лит.) - «Прошу прощения!»

«И свэйка̀та*» (лит.) - «На здоровье».

-Кѝек кайнуоя бѝлиетас?* (лит.) - Сколько стоит билет?

Вторник. В лето 7436 - го года, месяца августа в 31 - й день (31 - е августа 1927 - го года). Седмица 14 - я по Пятидесятнице, Глас четвертый.

Минская губерния. Сморгонь.

-…Что ж, погода нам явно была в подмогу…Эдакий простор для типажей с закрытыми лицами. Порадовали меня. Все прошло - воротники поднятые, шляпы, шарфики. Но теперь филерское наблюдение переносится непосредственно в поезд. На улице еще туда - сюда, можно было позволить себе держаться на максимальном расстоянии, однако сейчас наблюдение будет осуществляться в непосредственной близости к наблюдаемому объекту. Рядом с наблюдаемым лицом будет, на всякий случай, наш человек, так сказать, в качестве «подсадного». Поэтому, прошу - не дергайтесь лишний раз. Циркуляр же будет таков - как можно больше естественности и спокойствия, но без переигрывания. Нельзя допустить, чтобы наблюдаемое лицо насторожилось. Объект достаточно опытный, имеет навыки по выявлению филерского наблюдения, научен остерегаться тесных пространств - тамбуров поездов, ватерклозетов. Мы его немного знаем. У него, должно быть, хорошая память на лица, посему не лезьте на рожон, чаще меняйтесь, по кругу, если будет необходимость. Без париков и прочих атрибутов вашей филерской наружности, вроде подвязанных щек. Вблизи это может броситься в глаза, а нашего объекта глаз наметанный. Не надо, чтобы наблюдаемое лицо видело одновременно двоих филеров, лучше вразнобой, меняясь на линиях наблюдения, - справа - налево и наоборот. Так, до отхода поезда остается пятнадцать минут, поэтому давайте неспешно, расходитесь по местам…

Вторник. В лето 7436 - го года, месяца августа в 31 - й день (31 - е августа 1927 - го года). Седмица 14 - я по Пятидесятнице, Глас четвертый.

Минская губерния. Сморгонь.

…Она назвалась Марией Наумовной, как в паспорте, когда вошла в купе, в халате, аккуратно закрыла дверь на ключ и шагнула к попутчику.

-Вы, конечно, предпочли бы парижскую бабу возле кафе «Маллэн - Роаяль» или что - то подобное? - съязвила она для начала.

-Насколько мне известно, кафе «Маллэн - Роаяль» - дорогое и редко посещаемое русскими эмигрантами. - мгновенно парировал сосед.

-Бывали в Париже и вам не понравилось? - Даурия бросила на него заинтересованный взгляд.

-Я шесть лет прожил во Франции и могу сказать, что французы держат русских за низший класс, вообще не здороваются и смотрят, как на букашку.

-Неудачный опыт, понимаю…

-Опыт, говорят, лучший учитель. А уж если он горек, цена ему вдвойне выше. Пословица утверждает, что за одного битого двух небитых дают.

Даурия состроила задумчивое лицо.

-Я задумчивых не люблю. - сказала она, улыбнулась и уставилась в него живыми глазами: поймет ли?

Полноватый сосед снисходительно улыбнулся в ответ и Даурия сразу почувствовала тихий прилив злости то ли на себя, то ли на него.

-Красивая женщина, к несчастью, вынуждена знать такие вещи, какие дурнушке и в голову не прийдут. - сказал он, кривя рот в идиотской ухмылочке.

-Дурнушке известны только тупость дураков и жестокость грубиянов, а красавице знакома также глупость умников и подлость людей благородных. - с улыбкой Моны Лизы ответила Даурия.

-Здравствуй, жопа, новый год…

-Какие вы неприличности говорите! - хихикнула она, томно закатывая глаза.

-Я до четырех лет неприличности говорил. - с совершенно серьезной миной на лице ответил попутчик. - Обещался «писать на людев».

…Далее все раскручивалось с быстротой сорванного с тормозов и пущенного под откос состава…Он попросил ее закрыть глаза: не хотел, чтобы видела, как ему хочется получше разглядеть и запомнить те кусочки тела, о которые он уже потерся животом, которые погладил рукой, посмаковал языком. И когда, пошалив, она послушалась, окончательно высвободился из суетливого страха, почувствовал давно забытое упругое равенство самому себе. Лопнул лифчик, порвался чулок, она вскрикнула, когда он нарушил государственные границы ее тела. Она откинулась и перестала сопротивляться.

…Долго еще ее громкий протяжный стон стоял в ушах. Потом стало тихо и смутно. Что - то оборвалось внезапно и грубо, что - то переломилось, и на сломе обнажилась с отталкивающей откровенностью суть. Он не то что испугался, но как - то озадачился, так, будто вырвал у нее признание, о котором и не помышлял, которого вовсе не хотел. А чего он хотел?

Даурия жарко хлопотала над ним, пытаясь оживить его плоть. Справиться с посторонними мыслями у нее не хватало сил. Попутчик податливо, терпеливо сносил ее ночные ласки. Даурия пробовала все, чему обучилась в Европе, но ни быстрые губы, ни умелые пальчики не могли расшевелить его. Она измучилась, и когда он притворно вздохнул, обняла его с облегчением:

-Наконец - то…

Вторник. В лето 7436 - го года, месяца августа в 31 - й день (31 - е августа 1927 - го года). Седмица 14 - я по Пятидесятнице, Глас четвертый.

Москва. Новоблагословенное кладбище. Владимирский тракт. Окрестности Дангауэровской слободы.

Двое прогуливались по аллеям Новоблагословенного кладбища. За кладбищенской стеной, на Владимирском тракте, сновали в Электрогородок и к электрорынку*, и обратно, трамваи, то и дело раздавались трамвайные трели и стук железных колес, хлопали, переключаясь, стрелки рельсов...А на кладбище было относительно тихо.

Первым шел князь Иван Алексеевич Лопухин, товарищ министра внутренних дел. Легкая бравада придавала особый шик этому баловню судьбы, моложавому красавцу, уже так высоко поднявшемуся по лестнице карьеры: многие теперь были не прочь добиться расположения блистательного князя.

В Кремле князя считали потешным малым, чему способствовали его веселый нрав, любовь к остротам, слегка неряшливый вид и скрываемые занятия научными исследованиями, но не без основания полагали, что у него вряд ли возникнут проблемы с исполнением служебных обязанностей - многие замечали страсть Лопухина к той необычной работе, которой занималось министерство внутренних дел, хотя сам он нередко отзывался о службе с иронией, говоря, что государева служба - это место, где человек скован по рукам и ногам. Поговаривали еще, но так, мимоходом, злые досужие языки, что Лопухин путается с какой - то потрясающей женщиной, но это лишь поднимало акции князя. И как заведено было по русскому обычаю в «Верхах», наличие протекций и родовитость Лопухиных были зачтены князю в актив.

Лопухин был старшим сыном в старинной дворянской семье, одной из наиболее древних коренных русских фамилий. Лопухины вели свой род от полулегендарного косожского князя Редеди. Как и все такие семьи, Лопухины не могли похвастаться особенными богатствами. Но и к оскудевшим их причислить было трудно: Лопухины по - прежнему владели крупными наделами земли на Орловщине и Смоленщине. Не принадлежали Лопухины к «оскудевшим» и по уму, способностям, по воле к житейской борьбе. Все они были наделены большой долей честолюбия.

Иван Алексеевич Лопухин в двадцать два года окончил Московский университет и был зачислен на службу по ведомству министерства юстиции. По Москве долго ходили стишки, составленные Лопухиным, начинавшим чиновником канцелярии министерства юстиции по приему прошений. Рифмы состояли из неприличных фамилий, носители которых обращались к министру юстиции с теми или иными прошениями. Стишки читал и министр, но так и не ясно было, остался ли он доволен, что есть в России люди с такими пакостными фамилиями, или нет. Остряк Лопухин, тем не менее, был замечен и «подрос» в должности, стал заведовать столом, затем канцелярией. Он быстро зашагал по карьерной лестнице. По своим университетским и личным связям Лопухин был близок к умеренно - либеральным кругам родовитой дворянской молодежи, но либеральные симпатии отнюдь не мешали ему свою карьеру делать на политических делах, наблюдать за производством которых приходилось в качестве представителя прокурорского надзора. В тридцать восемь лет Лопухин стал директором департамента в министерстве юстиции, а теперь занял пост товарища министра внутренних дел, курировавшего департамент полиции и политический сыск, вплотную подойдя к самым вершинам государственной власти. Перед ним, молодым, честолюбивым и амбициозным открывались заманчивые перспективы - прямой путь вел в кресло министра внутренних дел…

В Кремле прожженные интриганы и опытные царедворцы, знали, что делали, когда сватали министру внутренних дел князю Ромодановскому в ближайшие помощники молодого, умеренно - либерального карьериста, совершенно не по - аристократически небрезгливого для грязной полицейской и сыскной работы: у подобных людей интересы карьеры всегда берут верх над всеми иными соображениями…

Лопухин внезапно стал одной из ключевых фигур в министерстве внутренних дел, сосредоточив в своих руках контроль и кураторство несколькими важнейшими департаментами - политической контрразведки и полиции. Он был умен, образован, честолюбив, но при этом, и это обстоятельство отмечали многие, был не очень решителен. Честолюбие подталкивало его к исполнительности, но при этом лидерскими качествами он не обладал и, как считалось, самостоятельной фигурой быть не мог…

Рядом с ним шел высокого роста, стройный, плотный, седовласый, одетый с безукоризненным иностранным шиком - титулярный правитель Феодоро, Готии и Алании из рода Гаврасов Федор Иоанн Шмидт фон дер Лауниц Комнин Палеолог шагал легко, не сутулился, плечи его были развернуты, голова поднята…

Согласно одному из родовых преданий первый из остзейских фон Лауницев появился на Руси в свите племянницы последнего византийского императора и жены великого князя Московского Софьи Палеолог. Прибыл он из Италии в 1472 - м году. Последнего владетеля Феодоро, князя Александра, после шестимесячной осады Мангута в 1475 – м году турки пленили со всей семьей, привезли в Константинополь и задушили. Жену и дочерей османский тиран сохранил для своего злоупотребления, один из сыновей, совсем мальчик, был «сделан турком», то есть обрезан. Он сгинул в султанском гареме. После падения княжества Феодоро и гибели старших представителей династии владетелей княжества, фон Лауниц, чьей супругой была дочь «аффента» самодержца Исаака, прибавил к своей фамилии родовые имена последних императоров Византии. Феодоро даже после падения формально являлось легитимным преемником Византийской империи, его правители в свое время приняли титул «автократоров», на гербе княжества была изображена императорская корона…Феодоро даже после падения формально являлось легитимным преемником Византийской империи, его правители в свое время приняли титул «автократоров», на гербе княжества была изображена императорская корона…Для династии князей Феодоро, Готии и Алании на протяжении двух веков лишенных трона, собственной территории, подданных, всем «Божьим светом» оставался небольшой дворец в Венеции. Феодоро женились на принцессах крови сиятельных домов, принцессы дома Феодоро были желанны для принцев и герцогов по всей Европе. Феодоро жили с королевским размахом и аппетитом, принимая щедрые суммы от дружественных и родственных дворов и отслуживая за это отстаиванием интересов чужих кабинетов в политических интригах. С крымской же ветвью Гаврасов традиционно связывали происхождение княжеского рода Головиных, родоначальник которого, князь Степан Васильевич Ховрин (Ховра), появился в 1399 - м году при дворе великого князя Василия Дмитриевича. Вместе с ним прибыл и его сын Григорий, который впоследствии основал в Москве монастырь, названный по имени, принятому его отцом при пострижении в монашество, Симоновым. Представители семьи Гаврасов, эмигрировавшие в Московию в конце XV века, стали основателями аристократического рода князей Ховриных, наследственных казначеев Московского княжества. С XVI века их стали называть Головиными. В 1686 - м году Феодоро улыбнулась еще одна удача - русский царь восстановил номинально прежнее княжеское владение в Крыму, женил одного из собственных сыновей на племяннице титулярного правителя, присовокупившего к своей остзейской фамилии фон Лауницев родовые имена последних императоров Византии, даровал дворец в Серебряном Бору, выделил содержание, не очень большое, но регулярное, разрешил завести маленький двор с собственным гофмаршалом и титулованными особами при «дворе». За это титулярные князья Феодоро, Готии и Алании из рода Гаврасов, породнившиеся с русскими самодержцами, навсегда отказались носить мундиры чужих армий, отказались принимать субсидии от европейских банкиров, негоциантов, дипломатических агентов, родственных и дружественных владетельных домов. И служили русскому престолу. Верно и преданно. Титулярные владения правителя Феодоро в Крыму простирались до речки Бельбек, включали в себя Балаклаву, Федюхины горы, опоясывающие Авлиту* с востока, Херсонес, Инкерманскую долину и долины речек Кача и Альма. Князья Феодоро даже сохранили за собой право иметь собственную гвардию - Крымский конный полк, расквартированный на Северной стороне Авлиты, в белоснежных, из инкерманского камня, казармах.

Нынешний титулярный правитель Феодоро, Готии и Алании из рода Гаврасов Федор Иоанн Шмидт фон дер Лауниц Комнин Палеолог являл собой человека энергично необыкновенного. Все знавшие фон дер Лауница единодушно относили его редкостное здоровье к разумной выдержанности. Он не пил, не курил, и, следуя римским рецептам долголетия, не волновался никогда. Не слышно было также, чтобы в молодости фон дер Лауниц изнурял себя и любовью. Он получил, кроме военного, юридическое образование, свободно владел несколькими европейскими языками, был не без чувства юмора. Федор Иоганнович также был самоуверен и на всякого, кто думал иначе, склонен был смотреть сверху вниз. Везде и всюду можно было видеть его в орденах, в театре, балете, синематографе, на скачках, автомобильных гонках, на приемах, обедах и ужинах высших сановников. Федор Иоганнович был вхож в салоны, где собирались люди интересные и влиятельные: именно там определялись судьбы многих, избравших политическое поприще, встречались те, кто составлял цвет русской политической мысли. Титулярный правитель, казалось, вовсе не спал, и его было всюду много. Чем занимался на самом деле фон дер Лауниц, знали пожалуй, немногие. В качестве почетной синекуры при дворе фон дер Лауниц исполнял обязанности председателя Государевой Комиссии для расследования древностей, имевшей право не только самой производить необходимые по ее мнению раскопки, но следить и за всеми другими попытками в этом направлении, причём все добываемые частными лицами предметы древности должны были, по возможности, представляться, через местное начальство, на рассмотрение Комиссии - она была единственным учреждением, выдававшим «открытые листы» - разрешения на раскопки на государственных, городских и крестьянских землях, то есть, повсюду, кроме помещичьих земель. Комиссия также занималась охраной и реставрацией памятников. Федор Иоанн Шмидт фон дер Лауниц Комнин Палеолог оказывал посреднические услуги, устраивал нужные знакомства, посещал светские рауты, балы, приемы и делал еще много чего, не слишком важного, но с мишурой и блеском. Но все это было, что называется, на поверхности. Его безликий, хотя и роскошный кабинет на верхнем этаже здания Государевой Комиссии для расследования древностей, из окон которого открывался вид на кремлевские крыши был превращен в нервный центр Российского государства. Там, в кабинете, делалась конкретная политика. Фон дер Лауниц занимался изучением условий ликвидации опасных уязвимых мест в обеспечении «охранения» державы. К уязвимым местам относилось многое: козни внутренней оппозиции, происки политической эмиграции, террор, проницаемость западных границ, ограниченный выход в океан, отсутствие надежных союзников, стратегических опорных пунктов за пределами государства, недостаточность военно - промышленной базы и много чего еще…В системе российского политического сыска фон дер Лауниц официально никакой должности не занимал. Только несколько человек из самого ближнего царева круга знали о его истинном занятии и о существовании государевой Тайной канцелярии, в обязанности которой входили разбор приходящих на имя государя челобитных и осуществление общего надзора над административным, военным и дипломатическим аппаратом. Помимо этого, Тайная канцелярия занималась политическим сыском и контрразведкой - наблюдением за чиновниками, действующими политиками, представителями средств массовой информации, промышленниками, банкирами, с целью выявления измены, а также борьбой с наветами на государственную власть и контролем за целевым расходованием финансов. Фон дер Лауниц осуществлял негласный контроль за «верхами», причем основным занятием было выявление прежде всего казнокрадов и мздоимцев, совершавших хозяйственные прегрешения, и только потом шли «измена», «извод», «воровство» и прочее. Фон дер Лауниц пользовался особым доверием государя, поручавшего ему дела секретные и деликатные, о которых ничего не давалось знать даже ближнему кругу. Это негласно закрепило за ним статус влиятельного сановника, находившегося в тени и делало его одним из самых могущественных людей среди окружения царя. Он был своего рода «ревизором» царя, которого бросали туда, где был нужен хозяйский глаз, присмотр, где нужно было встряхнуть, разобраться с недостатками. А где любят ревизора, особенно честного и неподкупного? Кто такого любит? Особенно такого, кто не стесняется сказать все в глаза, кто не боится испортить отношений, в том числе и с вышестоящим руководством, который, к тому же, очень скор на расправу, даже и самую жесткую.

Для борьбы с воровством и коррупцией, находясь на этом посту, фон дер Лауниц сделал много. Чиновники очень боялись и его, и воровать. Он стал буквально бичом для тех представителей чиновничьего аппарата, которые пытались поживиться за счет народа. Он успел дать по рукам многим, вызвав, естественно, страх и - главное - ненависть высшей бюрократии.

О том, что фон дер Лауниц возглавлял так называемую «Внутреннюю линию», организацию не только охранительную, но политическую, стремившуюся пронизать своими людьми все политические группировки в России, дабы направлять и контролировать их деятельность из единого анонимного центра, в России знали только четыре человека: он сам, князь Лопухин, наследник престола и государь…В распоряжении фон дер Лауница имелся собственный агентурный аппарат, он владел множеством компрометирующих сведений, этим страшным оружием, позволявшим разрушить карьеру любому. «Служба» фон дер Лауница была незрима. Тайный «орден». Ее невозможно было обнаружить или установить. Ее не было в принципе. Это была сетевая структура, тайное общество, строившаяся по образцу и подобию агентурных сетей. Сеть эта отличалась живучестью и абсолютной непрозрачностью.

-Не устаю поражаться вашей оригинальности, князь, - назначать место встречи не где - нибудь в уютной ресторации, а на кладбище. - фон дер Лауниц не скрывал своего раздражения. - Что же на кладбище, а не в ресторане? Или, того лучше, на природе, в лесочке? Люблю я грешным делом побродить с лукошком, грибки пособирать.

Князь Лопухин молча пожал плечами: он знал, что фон дер Лауниц не любил рыбалку, охоту, походы по грибы, он не любил вообще отдыхать на природе, хотя и говорил всем, что любит именно лес, грибное хобби, и говорил об этом так часто, что и сам себя убедил, говорил убежденно и страстно.

-Почему люди, приближенные к высшим сферам, любят выбирать для встреч такие уединенные места как кладбища? - спросил фон дер Лауниц.

-Мне по сердцу версия с фэншуем. - сказал князь Лопухин.

-Фэншуй - слово не русское. Однако…Любопытно. - ответил фон дер Лауниц и скользнул по лицу Лопухина цепким профессиональным взглядом.

-Фэншуй пространства использовался при строительстве церкви. - сказал Лопухин. - Церковь строилась на более возвышенном месте, поближе к богу, где сама природа помогала обрести единение с богом. Кладбища располагались недалеко от церкви, среди деревьев, чтобы подарить покой усопшим и душевное успокоение для людей, приходящих почтить память. Впрочем, эти места выбирались, не только следуя названным условиям. Для выбора места постройки дома звали людей, которые обладали даром видеть и определять пригодность таких мест. Они же указывали место для рытья колодца. Назывались они по разному «рудознатцы», «лозоходцы». Определялось три важных места - место для храма, кладбища и для жилых домов.

-А мы с вами, стало быть, рудознатцы?

-Стало быть. Во всяком случае, есть что - то схожее.

-Хорошо. Князь, мы беседуем с вами уже сорок минут. - сказал фон дер Лауниц, брезгливо поморщившись. Было очень заметно, что сегодня он не в духе. - Беседуем о всяческих пустяках. Между тем, я жду, что вы начнете мне живописать, от кого все беды на Руси, как не от «зловредных козней внутренних врагов, преимущественно иноверцев, стремящихся превратить святую православную Русь в космополитическую страну с западноевропейским парламентаризмом, с анархией автономных окраин и с господством чужих племен над русским населением».

-Так раньше в наших газетах писать было позволено. - князь Лопухин позволил себе легкую усмешку. - А сейчас прессу зажали в тиски цензуры.

-Это вы так думаете, что зажали в тиски? Да у нас цензура повывелась. Всякая. Вот давеча еду, читаю…Вывеска конторы «Юрисконсул»…Обещает некие юридические услуги, но ведь их оказывают, как правило не консулы, а консультанты, не так ли? Разница такая же, как между «государь» и «милостивый государь». Дальше…Ресторан «Плюшкин»…Ну, в общем, конечно желание хозяев дать своему заведению название из русской литературной классики похвально. Это изящно и патриотично. И автор выбран правильно - Гоголь был большой дока по части описания застолий. Но одно мелкое обстоятельство портит весь замысел: выбран не тот персонаж для игры в слова. Магазин правильной рыбы «Кашалот». Ну, что тут скажешь? Кит рыбой не является. Можно было бы просто отмахнуться и стороной обойти подобное заведение, чьи хозяева считают себя специалистами в ихтиологии и знают точно, какая рыба настоящая. Но куда смотрит цензура? Или вот еще! Пельменная «Березка»! Это претензия на остроумие, сознательное смешение нижегородского с французским? На кого работает это название? На усиление русской ноты или как объект белого цвета для цветовой рифмы с пельменями?

-Компот смыслов.

-Как, простите?

-Компот смыслов. - повторил Лопухин.

-А газеты? Полезно бывает не читать газет. - сказал фон дер Лауниц - Особенно наших. Особенно в наши дни. Не читаешь месяц, второй, другой. А потом берешь в руки первую попавшуюся и испытываешь эстетический катарсис. То, от чего пишущая братия отрекалась как от несомненного зла, от чего бежала как от чумы, вдруг превратилось в столь же несомненное добро. А момент самого кульбита остался незамечен. Будто в цирке поприсутствовал, но выкрутасов фокусника так и не увидел. Распустили прессу. Хорош теперь только то, кто на царя тявкает.

-Простите, но у нас Цензурный комитет в свое время много лет возглавлял Петр Чаадаев, который по идее должен был ограждать Россию от влияния ложных учений Запада, а на деле действовал наоборот. -осторожно возразил князь Лопухин. - Так что младенцев мы есть не приучены. Опасность в другом. Опасность в нынешней атмосфере всесветного критиканства. Само слово это привлекательно для публики.

-Но определенные меры принять можно?

-Какие? Закрыть газеты?

-Ну…Такие издания можно лишить всякой аккредитации. Журналисты не смогут более свободно общаться с чиновниками различных рангов. Это во - первых. Они не получат эксклюзивных материалов для публикаций, в типографиях негласно поднимут расценки. Это второе. Потом пойдут всяческие комиссии, инспектора будут терзать всевозможными придирками и проверками. Штрафы, запреты…Жизнь их станет невыносима. В «сферах» откажутся принимать.

-Запрета на подобные издания не воспоследует. В конце концов, газеты - опасность не очень серьезная. Приятного, конечно, мало, но кто их читает? Половина населения вообще их в руки не берет.

-В столице газетные сплетни читают все, а дела делаются здесь. - быстро и сердито проговорил генерал фон дер Лауниц.

-Газетами можно управлять. - заметил Лопухин. - Хотя это и требует некоего умения.

-Ими и управляют.

-Я, например, люблю «Биржевые ведомости», хорошо пишут, канальи. - улыбаясь, сказал Лопухин. - Но кто руководит газетой? Редактор, венский еврей Проппер? Нет, он по - русски говорит с трудом. В газете верховодит финансист и биржевой воротила Митька Меир.

-И еще, прошу заметить, вот все им не так. Осень в средней полосе, - в Москве, например, - отвратительна. - добавил фон дер Лауниц. - И нет в ней вовсе никакого там, «очей очарованья» и «пышного увядания». Все у наших газетных писак выходит серо, неопрятно, и ветер у них гонит облака непременно клочками, и обувь у них обязательно дешевая, хлюпает по жиже, стекающей по тротуару, и никакого просвета вдали. Все - то у них задернуто, закупорено серой мглой.-У вас создается такое впечатление?

-У вас нет, князь?

-В газетах наших нынче раскручивается кампания, словно по чьему - то указанию. Царь постарел, царь плохо себя чувствует, а его посылают во все важные заграничные поездки. Он дремлет частенько, плохо слышит, говорит неясно и тяжело, а его именуют гениальным. Разве не ясно, что все это - организованная компания по созданию «образа», которого давно не существует? Если бы он был действительно первым лицом, разве была бы нужда в таком подкрашивании?

-Чем больше балаганного шума вокруг русского царя, тем меньше внимание публики будет направлено на истинных вершителей государственных дел. - фон дер Лауниц бросил выразительный взгляд на князя Лопухина. - Можно ли руководить громадным бюрократическим аппаратом, находясь в состоянии старческого маразма?

-Все вы хорошо говорите…Но, нет ли у вас лично ощущения, что мы оказались у разбитого корыта? Это больно, но справедливо: именно у разбитого корыта. И теперь от бессилия одни ищут помощи у других.

-Утверждать, что царь - хозяин, означает лишь утверждать то, что мы видим глазами, не более. Подобное мнение равносильно мнению о луне обывателя ХlХ века, когда на вопрос что важнее - луна или солнце, обыватель отвечал, что луна, ибо она светит ночью, когда темно, солнце же светит, когда и так светло. То, что русский царь имеет поддержку своих союзников в Кремле, среди старых родовитых фамилий - это бесспорно, это - трюизм. Кого же еще поддерживать, как не своих союзников? Правители всегда крепко держатся друг друга до поры, до времени. Определенное согласие и сплоченность руководящего ядра существует даже и при демократическом правительстве. Однако у нас в России руководящее ядро сплачивается гораздо больше, гораздо грубее и крепче, сплачивается круговой порукой. Но мы впали бы в непростительную ошибку, если бы решили на этом основании, что лицо, выбранное быть на виду, выбранное на первое представительное место, занимает первое место фактически, в действительном руководстве делами. Чтобы понять внутренние связи в теперешних «верхах» Москвы вообще и роль царя в частности, следует принять во внимание некоторые исторические и психологические данные. Функция представительная выпала одному лицу. И это лицо, по нашему мнению, - царь. Разумеется, и русский монарх имеет свой голос, и ему дают слово. Но голос этот довольно скромен (в сравнении с другими), ввиду более чем скромных личных данных. Конечно, функция представительная досталась не только царю.

-Почему он сам, по своей воле не уходит с почетом на покой?

-Причина в том, что царь оказался по - настоящему популярен. Он - опытный политик, способный исполнитель и уважаемый руководитель мировой державы. Его считают честным в отношениях с именитыми фамилиями, лояльным к политическим союзникам, ответственным и осторожным в политике и неохочим, сдержанным, когда дело доходит до чистки. Он - центрист и пользуется поддержкой всех частей правящей служилой русской бюрократии. Царь обладает привлекательностью в глазах подданных. Старый режим в России давно ушел в прошлое, но русским по - прежнему нравится сильный импозантный руководитель.

-Эх… - князь Лопухин махнул рукой огорченно. - Когда нынешний государь всея Руси действительно правил, он вызывал к себе подчиненных ночью. А сейчас он приезжает в Кремль после десяти. Какое же это руководство? Какое ж это правление? Нет, никто не убедит нас в этом. Вот если ему предназначено не руководить, а представлять, то есть быть шутом гороховым, отвлекающим внимание от истинных заплечных дел мастеров, тогда все становится на свое место, и даже его старческий маразм.Нарисованный в газетах портрет ничего общего с истиной не имеет. Зачем преподносить басни? Зачем на осла набрасывать шкуру льва? Нарисованный портрет легко опровергается реальными фактами. Взглянем на этот портрет по порядку. Популярность. Ничего похожего на популярность царь не имеет. Если и существует популярность монарха среди громадной служилой бюрократии, она выражается - как и среди всего народа - в анекдотах. Выражается в том, что литература выразить не может. Анекдоты выражают презрение и смех над его личностью. Популярность шута горохового - вот фактическая его популярность. Тот, кто хоть немного знаком с истинным настроением русских людей, знает, что русским давно перестали нравиться сильные личности. Какой привлекательностью может обладать человек, который частенько дремлет, туг на ухо, говорит - с трудом ворочая язык и не говорит вовсе без бумажки? Если это привлекательность, согласитесь, это - привлекательность манекена, не больше. Такова цена портрета русского царя, нарисованного вами. Но какова же действительная причина того странного «астрономического» явления, что Федор Алексеевич все еще светит на небосклоне власти звездой первой величины? Почему жив еще «курилка» на должности царя? Несмотря на грубую силу, используя которую правят нынешние «новые бояре», они чувствуют, по всей видимости, какую - то слабость. При старых временах жилось вольготнее и веселее, и «порядка» было больше. Ведь все они выросли на годуновских дрожжах, то есть на заушательстве, на доносах, на кровавых процессах, вам ли не знать? Но не может дряхлеющий лев быть на первом месте. Об этом поведал еще Эзоп. Царь - маска на лице. И, возможно, он с радостью выполняет свою представительскую функцию. Однако я сомневаюсь, сознает ли он сам свою истинную роль. Может ли понять свое положение человек, если, оставшись без подготовленного текста и помощников, он становится ни на что не способен, кроме беспомощного бормотания?

-Думаю, что вы преувеличиваете… - фон дер Лауниц улыбнулся обадривающей улыбкой.

-Все мы хотим спасать Россию…Но как? И когда? Да ведь часто некогда не только действовать, но и думать.

-Давайте ж подумаем…Есть ли Россия здоровый организм? Да, есть. Во главе державы - царь и назначаемое им правительство. Правящим сословием, из которого по сию пору пополняется вся высшая администрация и частично - средняя, а также вся военная иерархия, и которое составляет совместно с духовенством, значительный культурный слой страны - поместное дворянство. Это сословие, хозяйственно обеспеченное землей и рабочими руками, наемными крестьянами, сильное своей службою и своими традициями, находящееся само в подчинении государству, я говорю об обязательной службе. Третью основу, на которой покоится государство, составляют крестьяне, обеспечивающие возможность обязательной службы поместному дворянству. Эти три элемента связаны в одно целое крепким цементом - православной верой, живой и непоколебимой во всех слоях русского народа. Скажете, я идеализирую? Идеализирую? Упаси Боже! История справедливо указывает нам на фаворитизм двора, взяточничество приказных, неправедный суд, на произвол администрации, на темноту народных масс, на тягости и отрицательные стороны крепостного уклада. Тем не менее, Россия крепка, вела и ведет успешные войны и закрепилась в своих естественных рубежах. Из крестьян выкристаллизировались консервативные земельные собственники - хлеборобы. Из поместных дворян в соединении с купечеством соорганизовалась крепкая, национальная и патриотическая буржуазия, которая стала культурным и почвенным элементом в стране. Дворянство сохранило свое хозяйственное и государственное значение и притом именно постольку, поскольку оно вело и ведет столь необходимое во всякой стране культурное интенсивное хозяйство. Эволюционизируя, государственный организм не потерял сил и здоровья. И революций в России не было. И быть не может. Всякая страна выделяет из себя нездоровые соки, но отравить они могут только больной организм. Россия же своевременно преобразовалась из государства патриархально - бюрократического в буржуазно - крестьянское, преимущественно, согласно современным условиям жизни.

-Так - то оно так. - произнес Лопухин. - И все мы действительно хотим и все говорим, что по первому зову бросим все и куда - то пойдем спасать Россию. Пойдет ли действительно большинство по первому зову?

-Пойдет, если будет знать наверное, что предприятие увенчается успехом.

-У нас некоторые «борцы» со страниц некоторых газет обращаются исключительно к Западу, даже тогда, когда вопрос касается внутренней жизни России. Очевидно, эти «борцы» исходят из предположения, что Запад очень заинтересован во всяческом преуспевании России, а западные правительства поголовно состоят из гуманистов, альтруистов и поборников справедливости, и потому «борцы» призывают их, в целях демократизации русского общества, влиять на Кремль экономически и всеми другими способами. Такова, судя по всему, их исходная позиция, содержащая на мой взгляд, элементы опасной наивности.

-Ну, нет, я нисколько не горю желанием предостерегать их от безоглядного и добродушного раскрытия объятий Западу. - ответил фон дер Лауниц. - Западные правительства и политики вовсе не лишены собственных интересов, и безусловно, даже у лучших правителей стран Запада на первом месте стоит забота о своем народе и своей стране. Можно, конечно, верить в добрую волю западных правительств. Я не верю. Вообще, верить безоглядно нельзя. Из двух благ - благо России или собственной страны любой глава государства, любое правительство западных стран предпочтет естественно благо собственной страны и ее подданных. В случае столкновения интересов все соображения альтруизма или гуманности будут отброшены.

-Критиковать Россию легко и просто, тем более, что у нас такая обнаженная история: бери и нацеливайся, и сразу попадешь, куда надо. - вздохнул князь Лопухин. - Но понять ее гораздо труднее, и тут одного ума, особенно когда со стороны смотришь, хотя ты и живешь в этой стране, недостаточно.

-Мы усваиваем наконец главный урок всей истории, нашей особенно: не постой за волосок - головы не станет. - сказал фон дер Лауниц. - Плоха ли, хороша ли Россия, но другой у нас нет, и мы предпочитаем ее всем прочим образцам. Да, возможно, не все в ней ладно, возможно, многое надо исправлять. Но со всеми своими слабостями и недостатками она все - таки для нас бесконечно лучше и милее, чем все другие. Ведь ценности, на которых зиждется Россия, будут существовать столько, сколько род человеческий: сами по себе они неистребимы в любую историческую эпоху. Дело за тем лишь, чтобы обратиться к ним. Будем считать, что наш «обмен мнениями» носил предварительный характер. Такой обмен позволяет, по - моему, если и не найти ответы на вопросы, то хотя бы правильно расставить акценты. Это уже половина дела. У меня есть основания вам доверять. Предвижу в вас надежного помощника. Ныне России как никогда, нужны люди, способные не к прислуживанию, и не ко службе, а к служению. Люди, не только видящие дело и постигающие требования Предмета, но преданные Делу…Люди не только не безразличные и не бесчувственные, но вдохновляющиеся и вдохновляющие других. Люди, не уступающие интересов Дела ни за деньги, не за честь, ни за власть, ни по просьбам, ни за одолжения - неподкупные в полном и высшем смысле этого слова. Это люди, для которых долг не каторга, и обязанность не постыла, потому что в их душе обязанность покрыта личной преданностью и долг потонул в страстной заинтересованности Делом. Люди, не боящиеся ответственности именно потому, что они вкладываются в Дело целиком и совсем не ищут во что бы то ни стало личной удачи и преуспеяния. Люди волевой идеи.

-Да уж, волевой идеи…

-Что, князюшка? Не дают развернуться или лень одолевает? Лени берегитесь. Лень - это мать всех пороков. Все у нас держится на почве лени. Нет охоты русскому человеку шевельнуть пальцем и он скорее смолчит и стерпит, лишь бы не действовать. Прикажут - горы свернет. Нет приказа - сидит на печи и ждет.

-Да мы и без приказа горазды…

-Даже так? Задумали комбинацию?

-Кое - какие шаги уже предприняты. - сказал, после короткой, едва уловимой паузы, Лопухин. - Так сказать, заблаговременно.

-Что же? Опять какую - нибудь тайную типографию накрыть? Старо, князь. Нет, я понимаю, обнаружить тайный печатный станок - это мечта любого сотрудника вашего ведомства, от юного поручика, до убеленного сединами генерала. Избитый, почти негодный шифр ценится на вес золота. «Ликвидация с типографией» - это подарок к празднику, повышение по службе, новый орден. У вас, знаю, любят дознания с вещественными доказательствами - в виде кремальер, валиков, при их наличии улики повышаются в своей доказательности на несколько степеней, пуд плохонького набора является тяжким грузом, который может «утопить» лишний десяток подозреваемых в совершении преступления.

-Без типографии, конечно, не обойтись, но тут дело посерьезнее.

-Что же? Не грех бы и узнать.

-Собственно…Тайна есть бремя. Это бремя надо пости самому и одному.

-У всех есть секреты. - вздохнул фон дер Лауниц. - Всем есть, что скрывать.

-Чем меньшее число людей знает о тайне, тем она неуязвимее; и обратно. - ответил князь Лопухин. - Страхуй свою тайну своим молчанием и чужим неведением, ибо только действительное неведение дает абсолютную гарантию.

-Уж на что мы с вами крепкой веревочкой связаны, а ведь и у нас разговоры с уверточками. - сокрушенно покачал головой фон дер Лауниц. - Я свое темню, вы собственное тоже до остатка не вываливаете. По - волчьи живем…По - волчьи…А между тем, чтобы справиться со всеми явлениями ненормального времени, нам нужна диктатура. У нас же сейчас создается обстановка полного бессилия власти. Не замечали? Будто морок какой - то. Нынче даже умеренные элементы, понимающие значение крепкой власти, двинулись в оппозицию. А как реагирует на это верховная власть? Правительство висит в воздухе, балансирует, не имея опоры ни сверху, ни снизу. В совете министров совершеннейшая кислятина. Правительство по большей части непригодно для управления державой. Нужна диктатура, а не примирительная политика. Наша обязанность сказать государю, что для спасения державы от бедствия надо вступить на путь вправо. Внутреннее положение страны в скором времени уже не допустит сидения на двух стульях.

-Диктатура? - быстро спросил Лопухин.

-Она так естественно напрашивается.

-Многие не допустят опасности возникновения диктатуры.

-Э, князь, да вы, кажется, испугались? - фон дер Лауниц слегка улыбнулся. - В политике нет ничего хуже прекраснодушия. Оно опасно тем более, что является чуть ли не главным свойством многих наших, да и европейских тож, деятелей. Боязнь всякого решительного слова, всякого решительного действия. А нужны: воля, инициатива и талант. Особенно - воля. Без воли нет государственного деятеля, а есть только сладковатая, противная, тошнотворная размазня.

-Будут воздействовать на государя, на его самолюбие.

-Пока выхода фактически не найдено. Верховная власть колеблется между разными влияниями и последовательно держаться не может. Ей малодоступно искусство управления бархатной перчаткой на железной руке. Согласитесь, сложно говорить о необходимости власти с хлыстом, которая сама находится под хлыстом.

-Констатированием этого факта приходится ограничиться?

-Слишком сложно все. - уклончиво ответил фон дер Лауниц. - Мы пока имеем то, что имеем. Инстинктивный голос всей страны и ее субъективную уверенность.

-Инстинктивный голос часто может звучать фальшиво. - заметил, как бы между прочим, князь Лопухин. - Но, возможно ли оказать на государя соответствующее воздействие? Мне кажется, что царь вас слушает.

-У нас все возможно, ежели с умом провернуть. Давайте - ка подумаем вместе. Мы с вами с одного стола едаем, и побранимся, и помиримся. Давайте уж в открытую.

-Полагаю, вам и без меня хорошо известно: правительству по многим причинам не удается улучшить свои отношения с крупными индустриальными державами, особенно Великобританией, нарушенные после Большой Коалиционной войны. - проговорил Лопухин. - Сложившаяся в России система правления внезапно вдруг стала отталкивать иностранный капитал. Драматические события начали развиваться с середины этого года. К этому времени стали очевидными финансовые затруднения, вызывавшиеся большим объемом промышленных капиталовложений. Осенью, может быть ближе к зиме, разразится кризис международного положения России, который чрезвычайно усложнит все проблемы. Возникнет серьезная угроза международной изоляции и даже экономической блокады, что крайне ограничит возможности получения иностранной помощи. Внешнеполитический кризис сопровождается внутриполитическим. На арену внутренней жизни вновь выступила политическая оппозиция, руководимая «старобоярскими фамилиями» Челядниных, Романовых, Морозовых, Репниных и Щенятевых. Вы прекрасно знаете, что на самом верху обострились взаимоотношения между Годуновыми и группой умеренных - Сабуровыми, Шереметевыми, Прозоровскими, Долгоруковыми и прочими. Умеренные серьезно подумывают о смещении государя с престола. И уж во всяком случае никакого желания развязать ему руки для подавления оппозиции, не имеют, понимая, что репрессии лишь усилят Годуновых. Деятельность оппозиции уже получила широкую огласку в иностранной печати. По Европе ползут слухи о возможности долгожданной победы оппозиции. Создавшаяся ситуация заставляет царя мобилизовать силы и ослаблять сопротивление умеренных. Оппозиционеры потихоньку снимаются с постов, отрешаются от должностей, пополняя ряды озлобленных.

-Двери для новой волны произвола были широко открыты, вы это хотите сказать, князь? - спросил фон дер Лауниц и покачал головой, не то одобрительно, не то осуждающе. - Да уж…Вот к чему вы клоните? Создание громкого дела о «саботаже», которое отвлекло бы внимание от собственных просчетов царской власти, висит в воздухе, так? Им - то и станет заговор?

-Что - то в этом роде…

-Доверитесь вы мне или как?

-Придется…Политическая организация…Разумеется, противоправительственная.

-Революционная? Господи…В борьбе эдакой, несмотря на все, необходимо чувство меры...Поощрять во имя борьбы за державу деятелей анархической революции, - это значило бы рисковать всеми нашими «политическими достижениями.

-Тут другое. Массовыми политическими организациями в России не пахнет, это вы правильно заметили. Власть и внутренняя оппозиция противостоят друг другу, но еще не создалось положение, при котором ни те, ни другие уже не вольны в выборе средств, а вопреки собственной воле событиями вынуждаются к делам, которые еще вчера считались преступлениями, а сегодня оправдываются неизбежностью. Сказанное касается в большей степени действий оппозиции. Власть не имеет моральных ограничений, но политические, экономические, религиозные, нравственные и иные факторы заставляют ее ограничивать репрессии. Власть защищается расчетливо, без энтузиазма, по - чиновничьи. Она еще не потеряла голову от страха. Исторически, полагаю, у нас еще всё впереди, дверь к выходу из тупика еще не завалена трупами, а прошлые раны постепенно зарубцовываются. Пока есть время, нам следует думать снова и снова пересматривать концепции, дабы не повторять роковых ошибок. Сейчас уже можно дать концепцию борьбы с Годуновыми применительно к положению в державе. По существу, это концепция классической революции.

-У нас в России идея революции скомпрометирована, князь. - тихо проговорил фон дер Лауниц. - Так и не начавшись, она утомила, отцвела и разочаровала.

-Давайте рассмотрим три возможных варианта. - сказал князь Лопухин. - Они очень просты. Первый вариант - это дворцовый переворот. Классический дворцовый переворот. Важные чины, люди, сегодня занимающие крупные посты в госаппарате, арестовывают возглавителей, захватывают власть и затем создают необходимые предпосылки для полной ликвидации диктатуры Годуновых.

-К этому есть предпосылки?

-Есть. - кивнул головой князь Лопухин. - Кое - кто полагает, что при слабом государе он будет вершить великие дела.

-У вас, поди, уже и кандидатуры намечены?

-Этим предпочитает заниматься мой шеф…Он не знает всего, хотя и владеет многими информациями. Но он не видит некоторых нюансов. Оттого не может составить полную картину происходящего. Он знает, что плохо, но не знает насколько плохо. Кстати, в качестве одолжения…Подбросьте мне кой – какой материальчик на одного - двух сановников, я предложу шефу…

-Подброшу. Вы мне нравитесь, и потому я скажу вам, но пусть это останется между нами: по моему опыту, когда кто - то выдвигает теорию заговора, у этого человека весьма серьезные проблемы и он не вполне нормален. Продолжайте…

-Второй вариант - революционный. Он начинается борьбой за частичные требования, затем ослабленной царской диктатуре должен быть нанесен последний удар организованными силами освободительного движения. Третий вариант…Он тоже революционный…

-Террор?

-Террор. Терроризм всегда ставит перед собой одну цель: вызвать страх. Страх подтачивает чувства и силы изнутри, вызывает волнение в массах. Террор - это политическое оружие. Когда люди видят, что правительство бессильно, они утрачивают веру в своих лидеров.

-Стало быть, вы намерены власть испугать террором?

-Террор, объявленный радикалистами, не является чем - то привнесенным извне или вынужденным обстоятельствами. Он - сущность радикалистов, их «природа», органика самого существования радикализма. Террор есть логический результат тоталитаристского мышления радикализма, его исповедывания единомыслия. На террор радикалистов мы ответим государственным террором. Только террор может удержать людей в единой колонне, направить их по единственно правильному пути.

-Итак, ваш третий вариант начинается террором и после перерастает во внезапное восстание? Не боитесь, что упустите момент и оно превратится в революцию, если его возглавят люди, духовно подготовленные и политически целеустремленные? Такие люди смогут направить восстание на удар по основам царской власти и увлечь народ. М - да…Только три варианта, два из которых - революционны, а третий вариант и вовсе кровавый дворцовый переворот?

-Варианты таковы. - князь Лопухин изрядно поскучнел. - Они исходят из предпосылки, что надежда на либерализацию царской диктатуры и ее самоликвидацию - ложная надежда.

-Это бесспорно, самоликвидации не произойдет, но революционно - насильственный вариант - не историческая неизбежность, не наша судьба, не единственный выход. - гладкие, словно заученные фразы фон дер Лауниц произносил с большой торжественностью, будто выступал в суде или на собрании. - Может, все же имеются предпосылки для развития других возможностей? Я понимаю, вы желаете с помощью своей карманной организации, снять сливки, заграбастать как можно больше духовно подготовленных и политически целеустремленных. Но провозглашение, хотя и чисто словесное, борьбы с царским режимом - есть глубокое заблуждение. Установка на переворот вредна в любом ракурсе. Нынче ослабел дух мессианства, ослабело желание «осчастливить людей», поколеблена наивная вера в неисчерпаемость собственных сил и в свою непогрешимость. Бояре наши превратились в бюрократов и узурпаторов власти внутри страны. Радикалы - в эмигрантов…Все прочие - в хороших ученых, реформистов. В чем - то мы начинаем походить на швейцарцев. Стали более рассудительны, менее склонны к быстрым радикальным и простым решениям. Такой консерватизм, безусловно, стабилизирует государственные системы. Борьба с отдельными злоупотреблениями властей, - вот что должно стать главным в деятельности сегодняшних протестантов. Им необходимо в рамках режима завоевать право на существование лояльной оппозиции. Поэтому какие бы то ни было попытки создания нелегальных организаций нежелательны. Прошлые поколения проливали потоки крови и слез, но и сегодня еще на нашей родине много насилия и несправедливости. Еще многие, имея хорошие намерения, пытаются реализовать их порочными средствами. Это - процесс поисков правды, понимаемой по - разному, но в своей сущности единой. Оставим в стороне садистов, циников и наследственных преступников, которых не может быть в нашем народе так много. Большинство пришло к преступлениям, к бесчеловечному угнетению других незаметно для себя, как им казалось, по необходимости, во имя «лучшего будущего». Некоторые брали на себя тяжелую ношу преступлений сознательно. Они говорили: пускай я буду убийцей, возьму на себя преступление, зато последующие поколения будут жить хорошо. Это казалось высшим подвигом, но оказалось, что дало обратный результат. Наш народ не объект для экспериментов, он живет, он ищет. И процесс этот уже перешел в более спокойную форму. Все это есть и сейчас. Вывод: наши лучшие современники отрицают насилие как средство в борьбе за права человека. Революция неотделима от насилия, поэтому они отрицают революцию. Не надо баламутить…

-Ну, нас эмигранты не спрашивают…

-Что? Про что вы?

-Про Русский Политический Комитет, нынче обосновавшийся в Лондоне. - ответил Лопухин. - Я вам кое - какие документы приготовил.

-А - а, в качестве ответной любезности за мои материальчики?

-Вы знаете, что по инициативе этого комитета в Праге собираются провести подобие всеевропейского совещания русской политической эмиграции? Задумано объединение разрозненных групп и эмигрантских организаций. Создан организационный комитет, состоящий почти из сорока представителей политических эмигрантских течений и ячеек. Обещается даже присутствие какого - то кокандского муфтия.

-Как трезвомыслящий скептик, по поводу задуманного совещания, скажу вот что: «депутаты» переругаются друг с другом в первый же день работы, хорошо еще, ежели не передерутся. И на том съезд кончится. Банкеты будут проводиться в разных ресторанах…

-Банкеты, конечно, хорошо, но совещание в Праге пестуют англичане…

-И что? Любая конспирология, посвященная всесильности Лондона и британской элиты, в России обречена стать объектом насмешек со всех сторон. Нет железных людей. И не надо нам в России железных организаций.

-В России никакая подпольная партия без контроля со стороны полиции практически невозможна. - возразил Лопухин. - Она невозможна по причине огромной сети тайных осведомителей, агентов и страха, этой заразной болезни века. За последние тридцать лет в России не было подпольных организаций с числом участников свыше ста человек.

-Экстремизм, проявляемый даже небольшими группами или одиночками, может доставить немало неприятностей. - сказал фон дер Лауниц. - В народном сознании силен мотив подражания. У нас, как нигде, опасны цепные реакции. Стоит до чего - то додуматься одному и - пошла писать губерния.

-Русские люди рождены для опасных забав.

-Покушения, тюрьма, опала, казни, репрессалии…Ничего иного не найдешь на страницах русской истории, да - с... - сказал фон дер Лауниц. - О, великий, несчастный русский народ, наш илот! Когда перестанешь ты мучить себя? А ведь надо. Надо и помучиться и помучить! Маленькая жертва ради крупного куша не помешает…

-Жертв, и больших и маленьких, слава Богу, в избытке. Вот как потоньше эту жертву подать, загвоздка Слышали, новое слово появилось в московском жаргоне - «прикнокали»? Говорят нынче так: «и его прикнокали».

-Как?

-Прикнокали. Новое словечко. Прикнокать - значит дискредитировать кого - нибудь, сломать карьеру, уволить с поста. Любопытно, правда?

-Ну, наплакались друг другу в жилетку и хватит.

-Пожалуйста, бросьте употреблять выражение «плакаться в жилетку» - от него за версту еврейством несет. - сказал Лопухин.

-Не любите евреев?

-С евреями ведь как? - усмехнулся Лопухин. - Русские болеют, а с температурой идут на прием к врачу. А евреи требуют врача на дом. Управы на них нет. Да и вообще, скажу я вам…Баритон в Большом театре Бакланов в действительности Бакис, контральто Златогорова - Гольдберг! «Золотая гора», мать ее яти…Тенор в опере Зимина Леонидов - Вольфензон, этот, как его, пианист, Дворский, на самом деле Гофман, писака Ильф, - Файнзильбер.

-Бога ради…Все еврейское общество желает вам успеха и готово оказать всяческое содействие. - фон дер Лауниц бросил короткий взгляд на Лопухина, тот еле заметно подмигнул:

-Понимаю. Сарказм.

-Умные мысли приходят в голову, когда они есть…Вы ведь уже предприняли некоторые практические шаги?

-Так, заготовка, на перспективу…В феврале месяце была организована группа. Назвалась «Свободным органом русской молодежи». Внепартийна, так как члены группы, напряженно размышляя о проблемах российской общественной жизни, не склонны заключать свою растущую еще мысль в реалии какой - либо партии или придерживаться каких-либо догматов. Отдаленной целью намечено установление персоналистского строя, не отвергая при этом повседневной политической борьбы, но уповая больше на рост численности своих рядов и самообразование. Костяк группы составляет пять - шесть человек. Несколько сочувствующих. Пока никаких конкретных действий группа не предпринимала. Единственно, что им было позволено, с соблюдением конспирации, так это вынос из типографии пуда шрифта и неисправного печатного станка, который, увы, наладить члены организации так и не смогли. Пришлось разрешить им гектограф. Выпустили они с сотню листовок. Все остальные шаги по развертыванию практической деятельности только в намерениях.

-Группа, надеюсь, под плотным контролем?

-Разумеется.

-Не забывайте про контроль. Как по мне, советовал бы вам закинуть «невод». В родных стенах. Аккуратно. Через кулуарные беседы, через шепот в ватерклозетах. Я по опыту знаю: ежели человек в лицо вам дышит своим внутренним благородством, да говорит с придыханием и подкупающей искренностью, то это, в лучшем случае интриган, или жулик первостатейный, или, того хуже - предатель. Чем черт не шутит? Найдите время, приглядитесь сами. Одно дело - рапорта и писульки служебные читать, за ними человека не видать. Другое дело - лично порассматривать, пощупать взглядом. Ваши озорники все могут. От них всего ожидать можно.

-Да уж, могут… - согласился князь Лопухин, и продолжил, со смешком. - Вот, помню, сыграли же злую шутку с одним начальником, генералом Зотовым. Тот на первом же совещании заявил: «Трепаться не люблю. Или службу подниму, или меня на кладбище отвезете». И что же? Через полгода отвезли. Подпоили на каком - то сабантуе, взвалили на пролетку и отвезли на кладбище. На весь мир опозорили.

-Что вы там надумали по политической программе? Вкратце только.

-Набор утопических лозунгов. Национализация промышленности, рабочие профессиональные союзы на правах акционеров, каждому - надел земли из государственного фонда, политический строй, - конечно же, республика. Никаких партий вообще! Но свобода печати. И православие как государственная религия. Полагаю, что надо включить в программу фразу о вооруженном свержении царя. Пусть подискутируют и включат. Но пока ничего практического в этом направлении не делается и не мыслится.

-Понимаю. Эта фраза, по вашей задумке, должна придать «героический» смысл повседневной черновой работе?

-Именно. Когда у русского человека есть крупная цель, он будет деятелен и активен. Это понадобится потом и в нужный момент можно будет вывести организацию на практические действия. Пока же пусть члены группы читают книги, перепечатывают статьи, кропают листовки. Строительство партии даже в свободном обществе - дело нелегкое. А в нашем обществе, где все - против и ничто - за, создание и сплочение хотя бы небольшой политической группы является делом очень трудным. Но вполне реальным, если этим серьезно, упорно и продуманно занимаются, если имеют ясную цель и не делают роковых ошибок...

-Смотрите, князь, вы с огнем затеяли играть…Радикализм, как и всякая болезнь, входит в организм пудами, а выходит золотником.

-А кто знает, в чем будет состоять исцеление русского государственного организма от этой напасти? - спросил Лопухин. - Бунтарство не может быть хроническим. Чем дольше оно длится, тем неизбежнее превращается в свою противоположность. У бунта нет традиции. Бунт - это всего лишь миг, вспышка, мгновение. Он не создан для будущего. Стихия, причем короткая и быстрая. Наш нынешний радикализм теряет свою остроту. Он притупляется, опошляется. Бунт выдыхается. Мы поможем ему выдохнуться окончательно…Не думайте, что Россия старый и разлагающийся организм. Мы одолеем все трудности и справимся с революционным движением.

опоясывающие Авлиту* - Севастополь.

сновали в Электрогородок и к электрорынку* - В конце 1911 года к северу от Владимирского тракта, на краю Артиллерийской рощи, между Всехсвятским заштатным девичьим монастырем при Новоблагословенном кладбище и артиллерийской лабораторией, возник обширный комплекс сооружений Российского Электротехнического Общества (РЭО), спроектированный молодыми архитекторами братьями Владимиром и Георгием Мовчанами. В 1914 году в Дангауэровской слободе отстроили, для получения дефицитной в ту пору рафинированной меди, электролитический завод «Акционерного общества Московских электролитических заводов И.К. Николаева» и кабельный завод «Товарищества для эксплуатации электричества М. М. Подобедова и Ко». От Рогожской заставы к Дангауэровке, вдоль монастырских стен и Владимирского тракта протянули трамвайную линию с кольцевым разворотом. Тотчас под Горбатым мостом, построенном через железнодорожные пути Московско - Курской и Нижегородской железной дороги, возникла стихийная «толкучка», как грибы после дождя повыскакивали ларьки, в которых продавались радио - и электрические товары, материалы для конструирования электротехнических радиоприборов и всякая прочая сопутствующая дребедень. «Толкучка» превратилась вскоре в известный рынок по продаже электротоваров - в 1924 году правительство ввело новые правила контроля за торговлей в стихийных ларьках и это вынудило продавцов переместиться в магазины, воздвигнутые возле железной дороги. В зданиях электрорынка, под Горбатым мостом, расположились небольшие торговые секции, отдаленно напоминающие о старых ларьках. Вокруг и около конечной трамвайной станции, у разворота, разместились типичные торговые заведения - большие магазины бытовых электроприборов, беспошлинные магазины и прочие секции розничной торговли.

В середине 20 - х, напротив комплекса РЭО выросли две поставленные в виде буквы «Т» призмы здания Московского военного электротехнического училища. Неподалеку появились Высоковольтная лаборатория Розинга, административные корпуса РЭО и здания учебных электротехнических мастерских. Весь район от Проломной заставы до Дангауэровки, и к югу от Артиллерийской рощи, с легкой руки кого - то из московских бытописателей, был назван Электрогородком.

Среда. В лето 7436 - го года, месяца сентября в 1 - й день (1 - е сентября 1927 - го года). Седмица 14 - я по Пятидесятнице, Глас четвертый. Начало индикта - церковное новолетие.

Москва. Кремль.

Сентябрьский Новый год в России традиционно встречали чинно и торжественно, как повелось испокон века. Богатые люди на праздник стремились приехать в Москву, в столице устраивались пышные торжества. «Действо нового лета» в веке XX, как и в веке XVII проходило со строгим соблюдением церемониала. В столице на Соборной площади против северных дверей Архангельского собора устраивался обширный помост, огражденный решетками, расписанными разными красками. Помост покрывался турецкими и персидскими цветными коврами. Между Архангельским собором и колокольней Ивана Великого, на помосте устанавливали три столика, два - для двух Евангелий и один - для иконы Симеона Столпника Летопроводца. Перед столиком ставили большие свечи в серебряных подсвечниках, а также стол с серебряной чашей для освящения воды. Рядом устанавливали два места, слева для патриарха и справа для царя, более нарядное место по подобию трона, резное, позолоченное, посеребренное и расписанное красками. Это символизировало первенство светской власти над духовной.

Патриарх выходил на «действо» из западных ворот Успенского собора в сопровождении духовенства, которое несло перед ним иконы, кресты и хоругви. Несколько позднее из дворца начиналось царское шествие. Патриарший и царский выход на площадь сопровождались звоном на Иване Великом во все колокола. При этом звон не прекращался до тех пор, пока патриарх и царь не вступали на свои места. Патриарх с крестным ходом приходил к месту прежде государя. Придя на место, царь прикладывался к Евангелию и иконам, потом принимал от патриарха благословение «крестом и рукою». Духовные власти становились «по чину» по обе стороны места государева и патриаршего, сановники и весь синклит по правую сторону государя и за его местом по чину. Соборная площадь еще задолго до царского выхода вся покрывалась служилыми людьми, стоявшими парадно в разных местах по заранее утвержденному регламенту. На помосте от Благовещенского и до Архангельского соборов стояли высшие государственные чиновники, судейские, выборные от дворян и прочих сословий, а от них поодаль располагались на помосте между Благовещенским и Успенскими соборами - чиновники младших разрядов. На паперти Архангельского собора, откуда была видна вся церемония, размещались иностранные послы, посольские чиновники и приезжие иностранцы, а также гости столицы из русских областей. На помосте между Архангельским и Успенским соборами выстраивались генералы, полковники и иные воинские чины. В задних рядах на помостах, а также на соборных папертях стояли депутаты Земского Собора и все прочие. А между помостами и за помостами на площади стояли особо назначенные парадные взводы лейб - гвардии, боевым строем, со знаменами, барабанами и с оружием. На кровле Архангельской и Благовещенской церквей и на Ивановской колокольне и по всей площади стояло множество простого народа.

В начале службы духовные власти - митрополиты, архиепископы, епископы и прочие - подходили по двое и кланялись сначала царю, а потом патриарху. После службы патриарх осенял крестом царя и желал ему здравствовать. Царя и патриарха поздравляли с Новым годом духовные власти, подходя по два и низко кланяясь. Государь отвечал поклоном головы, а патриарх благословением. Затем царя поздравляли светские сановники, причем один из старейших говорил поздравительную речь. Царь отвечал им также поздравлением. Все поздравляли патриарха, власти и весь освященный собор; старейший представитель чиновничества говорил речь, на которую духовенство отвечало поздравлением и благословением. Когда оканчивались эти обоюдные поздравления гражданского и церковного синклита с «новым летом», царя поздравляла вся площадь. За обменом благопожеланиями между царем и народом следовали раздача царских подарков: пирогов приближенным и царской милостыни: раньше то была раздача денег народу, а с годами церемония превратилась в жертвования государя на благотворительные и богоугодные дела. На этом официальная часть празднования заканчивалась.

В этом году торжественности было заметно меньше, чем прежде. Не было государя, а стало быть, не было и царского выхода. Говорили, что царь - де болен ногами, но в сие особо никто не верил…Церемония была скомканной, непродолжительной. После окончания «действа нового лета» и поспешного прохода торжественным маршем парадного батальона новгородцев*, полка с медведем на знамени*, объявили благовест к обедне, и народ стал расходиться.

-…Господин министр! Князь! – Дворцовый комендант генерал Матвеев, ловко выждав момент, приблизился к министру внутренних дел князю Борису Викторовичу Ромодановскому и доверительно взял под локоток. - С праздником! Итак, новолетие? Начало церковного года?

-Начало индикту, сиречь новому лету. С новым годом. - ответил министр.

-Ох, уж эти церковные празднества. Ругаем их на чем свет стоит. Издавна все на свете обвиняли церковь в том, что она зажгла костры инквизиции, наложила тяжкие оковы на всякую мысль. А теперь что? Теперь оказалось, что костры инквизиции - это цветочки, это детские игрушки по сравнению с кострами воинствующего неверия и теми муками для новых «инакомыслящих», которые изобрели жрецы современные. -И не только изобрели, но и успешно применяют уже. - усмехнулся Ромодановский.

-Понимаю, сегодняшний день у вас крайне насыщен официальными мероприятиями. Но может быть, уделите мне минуту - другую?

-Вы правы. Люди мы благочестивые и потому считаем своим долгом в первый день сентября не только побывать на всех богослужениях, но и помочь бедным, сирым, больным и убогим. А вечером перед новогодней ночью все члены одного семейства по традиции, обязательно должны собраться в дом старшего в роду - главы семейства. Будем угощаться мёдом, заморскими винами, пивом или медовухой.

-Я приглашен к Артамоновым. - сказал Матвеев, и тихо, с грустинкой, вздохнул.

-Прекрасно. - усмехнулся Ромодановский. - Там подадут неизменный русский квас с изюмом, в бутылках, который все русские светские люди вынуждены пить, чтобы подчеркнуть свою старомодность.

Последовало короткое молчание, в течение которого оба собеседника обменялись выразительными взглядами.

-Что ж, не буду вас более задерживать, господин министр! - сухо ответил Матвеев. -Надеюсь, выстрел вестовой пушки в полночь вы услышите?

-Я буду бодрствовать и после полуночи. - ответил Ромодановский многозначительно.

-Дома? - равнодушно поинтересовался Матвеев и прикусил губу, понял, что глупость сморозил - всей Москве известно было, что Ромодановский последние несколько лет жил фактически отдельно. На то была причина…

…Лет восемь назад, когда он впервые в качестве министра внутренних дел прибыл в Париж для переговоров со своим французским коллегой, какая - то бульварная газетенка опубликовала сообщение о посещении им ночного кабаре «Элизе - Монмартр» на бульваре Рошешуар. И дала крупный заголовок: «Суровый русский князь ночами развлекается в «Элизе - Монмартр» - и несколько фотографий, где Ромодановский просто - напросто ужинал с французским министром. Кое-кто в Москве умело подложил газету супруге министра. Разрыва не произошло, но их личные взаимоотношения надломились. Далекая от политики жена не захотела понять, что кто - то воспользовался злополучным ужином в «Элизе - Монмартр», и таким образом, попытался дискредитировать князя. Теперь большую часть времени Борис Викторович Ромодановский проводил на службе, дома же на половину супруги почти не заходил. Домашние приемы Ромодановские теперь не устраивали вовсе…

-Как надумаете и соберетесь, заезжайте ко мне. - сказал Матвеев. - Запросто, в любое время, без чинов…В Серебряный Бор, в мой домик на болотах…Кофейку выпьем, с настоящими мологскими* сливками, поговорим о том о сем…Принимаете ли вы мое предложение?

-Разумеется, принимаю…

-И не страшно?

-Страшно. - признался Ромодановский. - Но кое - какие обстоятельства придают мне смелости. Речь пойдет о высокой политике и серьезной стратегии, не так ли? Полагаю, сейчас за вашей спиной не официальная мощь государства, а воля отдельных сановников, а разговор задушевный, конспирируемый, на ночь глядя - прямое указание, что есть сложности и запутанные политические интриги. Ну, а там, где ссорятся и интригуют большие люди, и малым мира сего предоставляется шанс ухватить свой кусок. Уж простите меня за цинизм и бесцеремонность.

-Вы сейчас встали на одну доску с нами.

-Не спорю. Но я не авантюрист - одиночка, и служу государю и державе. И знаю, что слишком многое поставлено на карту. А потому возможны любые неожиданности.

========================

парадного батальона новгородцев* - Лейб - гвардии государевой огнестрельной пехоты Новгородский полк.

с медведем на знамени… - у Новгородского полка на полковом стяге было изображение медведя.

с настоящими мологскими* сливками - Мологский уезд в северо - западной части Ярославской губернии имел исключительно сельскохозяйственную специализацию, и главным его достоянием были заливные луга, сочная зелёная трава на которых достигала высоты по грудь человека. Сена здесь собирали по восемь миллионов пудов. Помимо использования на корм скоту, оно считалось и важным предметом сбыта. Мологское сено закупалось в столицы, а также приобреталось для императорской кавалерии. Мологское сено вывозилось на продажу и стоило в два раза дороже обычного из-за своего отменного качества. Питательность мологского сена из - за малого наличия осок, была очень высокой. Молоко, сливки, масло, полученные от коров, выкормленных на мологском сенном корме, так и называлось - «мологскими».

Среда. В лето 7436 - го года, месяца сентября в 1 - й день (1 - е сентября 1927 - го года). Седмица 14 - я по Пятидесятнице, Глас четвертый. Начало индикта - церковное новолетие.

Москва. Старое Ваганьково.

…Вешали, или иначе сказать, удавливали,по традиции, тайно, в пустующем гаражном сарае в Старом Ваганькове, где располагался исторический комплекс зданий бывшего Аптекарского приказа. Раньше Аптекарский приказ находился в Потешных палатах Московского Кремля, поскольку связь его с царской фамилией была достаточно тесной и именно при нем находились царские врачи. Важными составляющими частями приказа были государева аптека, так называемый Аптекарский огород (то есть место, на котором выращивались лекарственные растения), кабинет редкостей, где собраны были в первую очередь гербарии, и…царская библиотека.

Из книжного собрания Аптекарского приказа появилась царская библиотека, старейшую часть которой составили книги, находившиеся у основателя династии, царя Бориса Федоровича Годунова, его сына, Федора Борисовича, ближнего боярина Семена Никитича Годунова, умершего в 1612 - м году и западноевропейские издания, привезенные в Москву английскими купцами Флэтчером и Голсуортом в начале 1609 - го года.

Аптекарский приказ изначально был призван стать чисто дворцовым ведомством, занимавшимся всем, что относилось к здоровью самого Ивана Грозного и царицы. Но очень скоро Аптекарский приказ расширил свою компетенцию и включил в сферу своей деятельности, помимо забот о здоровье царского семейства, еще и заботу о придворных царя, ближних боярах, военачальниках, а затем и о царском войске. Именно на этот приказ была возложена борьба с терзавшими русскую землю «моровыми поветриями» - эпидемиями опасных инфекционных болезней. С годами назначение Аптекарского приказа, а точнее, одной из важнейших его частей, государевой аптеки, - обслуживание, главным образом, царя и членов его семьи, существенно изменилось. Приказ стал основой для личной секретной службы царя.

В середине семнадцатого столетия Аптекарский приказ перевели из Кремля в Старое Ваганьково. Когда - то местом у Ваганьковского холма заинтересовался Иван Грозный, построивший неподалеку Опричный дворец. Теперь же в обширном Аптекарском дворе, обустроенном в Староваганьковском переулке, в каменных палатах, подвергшихся значительным переделкам и перестройкам, разместилось ведомство Государевой Тайной Стражи, впоследствии названное на европейский лад Департаментом Государственной Охраны*.

Он был немал и объемлющ. Его основными задачами являлись политическая и экономическая разведка и контрразведка, и промышленная безопасность, наружное наблюдение и охрана иностранного дипломатического корпуса, охрана членов правительства, государственных объектов и специальных грузов, для чего Директору Департамента подчинен был Корпус Городовой стражи. Департамент Государственной Охраны состоял из нескольких делопроизводств - оперативных отделений, имел в своем распоряжении один из лучших филерских летучих отрядов, обширную сеть осведомителей, собственные информационный и технический отделы, первоклассную фотолабораторию, картотеку, архив, экспертов - лингвистов, искусных парикмахеров и гримеров...И виселицу...

На виселице в Старом Ваганькове за несколько лет уже было втихую повешено свыше полусотни человек, в числе которых был ряд видных и опаснейших террористов, революционеров, а то и московских убийц - душегубов, наводивших страх на весь город.

Сегодняшних двоих «рябчиков», Брауде и Трайницкого, политических радикалов - террористов, зарезавших на Мещанской, по «революционному протоколу», филера летучего отряда московской полиции, привезли на казнь в «давилку» затемно, в обычном, серого цвета, хлебном фургоне. Никакой томительной процедуры оглашения приговора в раннее сентябрьское утро 192…* - го года не ожидалось - «исполнить рябчиков» должны были быстро, без «бюрократии». Фургон загнали задним ходом в гараж, обоих приговоренных со скованными наручниками руками вывели и поставили около машины. Подошел рыжий с быстро бегающими глазами, священник, неся подмышкой крест и евангелие, предложивший приговоренным исповедаться. Он почему - то особенно рьяно старался «отпустить грехи», имеющие отношение к политической работе осужденных. Но и Брауде и Трайницкий молча отшатнулись от духовника.

-Покайтесь, не будьте упрямы. Умрите с чистой душой, - елейным голосом стал уговаривать осужденных священник.

Брауде не выдержал и громко крикнул:

-Не надо! Отойдите! Христос носил крест на спине, а вы предпочитаете носить его на брюхе. Не будьте же лицемером...

Священник, замолчав, осенил их крестом и отошел в сторону. Приговоренных неспешно подвели к месту казни.

Во дворе усилилось движение, когда из здания Департамента вышла группа людей. Сразу сдержанный, осторожный шум наполнил двор, замелькали огни. Впереди шли департаментский чиновник с папкой в руках, прокурор, врач и неизвестный в синих очках и в котелке. За ними городовые стражники, окружавшие своими рядами, как густой цепью, высокое начальство.

Департаментский чиновник вошел в гараж первым. Увидел на стене песьи головы - символ опричников царя Ивана Грозного, и хоть видел их уж не в первый раз, однако холодок страха вновь обдул сердце и чиновник слегка поежился. За департаментским вошли - доктор, прокурор, на ходу не перестававший чистить ногти удивительным швейцарским ножичком, в котором чего только не было: и подпильники, и уховертка, и в зубах ковырять, и гребеночка усы расчесывать…Последним в сарай вошел «тип» в синих очках. Это был государев палач, главный «давильщик».

Департаментский чиновник достал из папки сколотые листки с машинописным текстом.

-Как вы понимаете, все должно иметь свой конец. Нужно кончать и вашу затянувшуюся историю. Читать внимательно я вам не предлагаю. - проговорил чиновник. - Фамилии ваши удостоверю. Рутина…

Все устремили свои взгляды на приговоренных. Оба - Брауде и Трайницкий - были в темных пальто, оба прямые, спокойные. Их взгляд, глубокий и загадочный, мгновенно приковался к кольцу в потолке и эшафоту из табурета и стола.

-Просьбы какие - нибудь имеете? - спросил прокурор. - Вы имеете полное право напоследок распоряжение сделать. Можно, можно.

-Давайте не затягивать экзекуцию. - поморщился, скривившись, словно от головной боли, департаментский чиновник.

-Как вы себя чувствуете? - спросил врач.

-Хорошо. - с блеклой ухмылкой ответил один из обреченных. - А скоро совсем будет хорошо.

И он улыбнулся.

-Выпить не желаете? - спросил департаментский прокурора.

-Давайте. - неожиданно согласился тот.

Департаментский выпростал из кармана пальто маленькую плоскую оловянную фляжечку, отвинтил крышку, протянул прокурору.

-Выпьем за то, чтобы сегодня каждому было хорошо.

-Почему сегодня?

-День - то сегодня какой? Начало индикту, сиречь новому лету.

-А - а…

-Не обращайте внимания. - сказал департаментский и добавил елейным голосом. -Пейте за свое.

Прокурор отхлебнул. Департаментский чиновник посмотрел на него доброжелательно, похвалил:

-Умеете. Профессионально пьете, как пристав в прихожей у богатого еврея на пасху.

-Не нравятся евреи? - спросил прокурор, готовый дерзить.

-Евреи бывают разные. Еще? - ответил департаментский и, не дожидаясь ответа, отхлебнул из фляжечки сам. - Тоска давит. Глотнул водочки - аппетит прочь. Поговорить хочется. Не желаете ли курить? Папиросы отличные, табак отменный, сухумский.

Прокурор не шелохнулся, уставившись на свой ножичек с пилочками. Департаментский достал коробку папирос с золотым пояском, закурил.

-Я неисправимый курильщик. - сказал он, окутываясь табачным дымом.

-Не понимаю, я - то зачем здесь присутствую? - негромко, хмуро, поинтересовался прокурор, не сводивший глаз со своего удивительного ножичка.

-Знаете первую заповедь «государева человека»? – спросил департаментский.

-Нет.

-«Всегда будь под рукой, никогда не уходи, никогда не отсутствуй из гордости».

-Ага.

-Помилуйте, а как же - с законность соблюсти? - департаментский чиновник усмехнулся, покосившись на ухоженные руки прокурора и ножичек. - Вы ведь юрист. Прокурор. Но могли бы стать адвокатом.

-Мог бы. И поддерживал бы основополагающие принципы отечественной судебной системы, в которой каждый имеет право на честный и беспристрастный суд.

-Хорошая шутка.

-Нет ни решения суда, ни приговора.

-Ах, вот вы о чем? У нас тут не до европейских изысков. У нас тут Россия…У нас дикость и азиатчина.

-И правда, откуда здесь, в этом гаражном сарае законности взяться? - вздохнул прокурор. - Макиавелли как - то сказал: «Когда виновных слишком много, они все остаются безнаказанными».

-Вы вспомните, как карал Иоанн Грозный. Без присяжных обходился. Да - с…Не помню, кто сказал, какой - то просвещенный европеец, кажется: «Беря на себя миссию правосудия, где - нибудь да нарушишь закон»…Не слышали? Не считайте меня грязным палачом, не люблю. - сказал департаментский чиновник. - Террор вошел в нашу жизнь как составная часть общественного бытия. Сегодня он грозит снести здание мирового общественного порядка и пошатнуть основы общества. Именно поэтому появилась острая необходимость поставить вопрос: может ли быть ответный. Государственный террор справедливым? Общество наше, как будто ответило на этот вопрос положительно.

-И, тем не менее, признание государственного террора как «дозволенного» средства борьбы носит не правовой характер, а характер признания явления «дэ факто». - тихо возразил прокурор. - Никто еще вслух не осмелился сказать, что наряду с несправедливым может существовать еще и справедливый террор. Пока еще христианская мораль удерживает нас в своих рамках и заставляет осуждать всякое убийство без суда.

-Я ведь с вами в открытую разговариваю, верно ведь? - усмехнулся департаментский. - И вы, стало быть, тоже решили?

-Честно говоря, не совсем понял, отчего вы так откровенны?

-Вы человек дела, склонны совершать поступки, нюансы улавливаете верно, к интригам равнодушны, устройством карьеры не занимаетесь и перед начальством зря не выпячиваетесь, до пенсиона года полтора осталось. - ответил чиновник.

-Два.

-Хорошо, два года до пенсии…Особо рефлексировать не станете. Бывают такие моменты в жизни державы, я бы сказал, роковые моменты, когда государственная необходимость стоит выше права и когда надлежит выбирать между целостью теорий и целостью отечества. - медленно, словно нехотя, сказал департаментский чиновник. - Вы меня понимаете?

-Стоять на высоте не всегда удобно и безопасно. - ответил прокурор. - Головокружение нередко оставляет радость развертывающихся далей. А если человек поднялся на верхотуру не для бескорыстного созерцания, а для работы, то ему угрожает вполне реальная опасность скатиться в пропасть...

-Государство может, государство обязано, когда оно находится в опасности, принимать самые строгие, самые исключительные меры, чтобы оградить себя от распада. Понимаете? Это состояние необходимой обороны. Оно доводило государство не только до усиленных репрессий, оно доводило государство до подчинения всех одной воле, ежели хотите, произволу одного человека, оно доводило до диктатуры, которая иногда выводила государство из опасности и приводила к спасению.

-Но такого рода временные меры не могут приобретать постоянного характера. - поспешно возразил прокурор. - Когда они становятся длительными то, во - первых, они теряют свою силу, а во - вторых, они могут отразиться на народе, нравы которого воспитываются законом.

-Эта казнь - временная мера, уверяю вас, господин прокурор. Временная мера - мера суровая. Она должна сломить преступную волну, она должна сломить уродливые явления и после отойти в вечность.

-И все же вынесение приговора - это прерогатива суда.

-На суде редко выявляются какие - то новые, существенные улики. Совершено убийство, хладнокровное, безнравственное. Оно установлено и доказано. Просто сейчас мы решили избежать рутины.

-Вы не добьетесь правосудия и торжества права, нарушая закон.

-Правосудие - это смутный идеал, нечеткий и труднодостижимый. - сказал департаментский тусклым, устало - равнодушным голосом.

-Суд должен быть милосердным, не основывать свое суждение на чьем-то мнении, он должен быть независимым. Его миссия - установить беспристрастную истину.

-То, что кого - то ухлопали - не такое уж и событие. Цинично? Не обращайте внимания.

-Всегда ли так было?

-Обратимся к истории. - департаментский пожал плечами.

-Опыт истории учит. Это верно. - сказал прокурор глухо, в пол, не поднимая глаз. - Но верно и то, что обращение к истории таит в себе опасность соблазна. Всегда есть соблазн успокоить себя тем, что когда - то «нечто подобное уже было», удовлетвориться аналогиями и не заметить тех особенностей новых явлений, без осмысления которых нельзя успешно бороться со злом. Именно потому, что террор превратился в средство борьбы, прежде чем давать ему общую оценку, необходимо выяснить себе, можно ли средства борьбы подразделять на справедливые и несправедливые, или цель оправдывает средства? Оказывается, что такое подразделение возможно, если внести небольшую поправку. А именно, слово справедливый заменить словом дозволенный. И тогда можно будет говорить о дозволенных и недозволенных средствах борьбы. Подобно тому, как боксеру дозволено бить по челюсти противника, но нельзя ударить ниже пояса. Можно стрелять из пулемета, но нельзя использовать отравляющий газ. Можно бомбить города аэропланами и дирижаблями, и убивать здоровых людей, но нельзя бомбить госпитали, где находятся раненные. Можно вешать собственных граждан, но нельзя приставлять к стенке пленных.

-Ну, да, ну, да…

-Справедливость и дозволенность вещи разные. Справедливость в отличие от дозволенности моральная, а не юридическая категория. Чувство справедливости связано с совестью, а следовательно - с религией. Какой бы совершенной ни была правовая система, она не сможет предусмотреть наказания на все случаи несправедливости. Следовательно, в любом обществе, даже в самом правовом, возможны и даже неизбежны бунты отдельных личностей и групп. Поскольку бунт этот может проявиться и в виде протеста, и в виде акта террора, и в виде организованного восстания, то важно лишь то, насколько справедлив данный акт террора, данный протест и данное восстание.

-Ого! - департаментский чиновник даже цокнул языком, но непонятно было, то ли пренебрежительно, то ли с иронией, то ли с легким чувством зависти к отчетливым прокурорским формулировкам. - А вы понимаете, что в попытке найти критерий справедливости для того или иного движения, для оправдания одного и осуждения другого бунта, вы вступаете на скользкий путь?

-Если бы нам удалось найти ключ к объективным оценкам тех или иных общественных движений, то нам удалось бы показать, что террор может быть справедливым, как может быть несправедливым восстание или взрыв бомбы на рынке.

-Где же искать основу для справедливости?

-Известно, что проблема эта сложна и до конца не решена.

-Кто же может воспитать или обуздать наши чувства? - спросил департаментский.

-По всей видимости, религия. Но не та канонизированная религия, которая уподобляясь закону, говорит что можно и чего нельзя делать, а та, которая порождает раскаяние и дает познать счастье самопожертвования. - прокурор небрежно кивнул на священника. - В религиозном духе воспитанные чувства могут ошибиться в оценке добра, красоты и справедливости, но не могут ошибиться в идее добра и справедливости. Значит и бунт таких чувств будет продиктован справедливостью.

-К чему вы клоните?

-Единственное, что мы можем сегодня сделать, это создать общественное мнение и атмосферу, с повышенной вероятностью справедливых бунтов, то есть атмосферу, где справедливые бунты преобладают над несправедливыми. И уж если террор является одной из форм бунта, то необходимо, по крайней мере, лишить его самого страшного зла, а именно сделать так, что бы в нем гибли совершенно невинные люди.

-Мне страшно слышать от вас подобное. - тихо сказал департаментский, поскучнев и посерьезнев. - Я, кажется, погорячился, когда посмел утверждать, что вы рефлексировать не станете. Оказывается, рефлексируете, да еще как! Вы предлагаете, за компанию с вами, наивно полагать, что возможно вообще освободиться от террора? Для распространения террора существуют по крайней мере несколько причин. Назвать вам их?

-Сделайте одолжение. - сказал прокурор, глядя на свой распрекрасный ножичек.

-Во - первых, в мире много несправедливостей и бездна нерешенных проблем. Во - вторых, те, от кого зависят судьбы мира, технически настолько сильны, что открытая борьба против них исключена. В - третьих, те, от кого зависят судьбы мира, правители и правительства настолько духовно слабы, настолько они потеряли мужество и чувство ответственности перед людьми и Богом, настолько они полюбили комфорт, что стало возможно их запугивать и шантажировать. Это последнее обстоятельство особенно важно.

-Есть еще причина. - сказал прокурор.

-Да? Какая?

-Неслыханная эффективность террора в деле пропаганды той или иной политической проблемы.

-Ах, вот как?! То есть, для того, что бы в какой - нибудь серьезной газете было написано несколько строчек об этих двоих убийцах, надо, чтобы начали стрелять? И, Боже мой, как бойко тогда заговорят газеты! Так, что ли?

-У вас какой - то особый дар казаться человеком более беспечным и куда менее значительным, чем на самом деле. - негромко сказал прокурор и как - то по - особенному, оценивающе, посмотрел на департаментского. - А трупы вы куда деваете?

-Отвозим в Большой Афанасьевский, там камнедробилка стоит. Чтобы без следов.

-Значит, творите расправу и все шито - крыто?

-Так ведь и не каждому такая честь выходит…

-Ответьте мне откровенно: вас, лично вас самого, не воротит от всего этого?

-От чего «всего этого»? Договаривайте же. - департаментский чиновник сделал непроницаемое лицо.

-От лжи.

-Не воротит. Как и вас, впрочем, иначе и не затеял бы я с вами этот разговор. Разве не ведомо вам, как скверна разъедает наше государство?

-Скверне не мстят, ее вычищают.

-Работа такая у нас у всех, господин прокурор. Грязная. По этой грязи мы и идем.

-И куда дойдем?

-Поверьте, Россия сумеет отличить кровь на руках палачей от крови на руках добросовестных врачей, применяющих самые чрезвычайные, может быть, меры, с одним только упованием, с одной надеждой, с одной верой - исцелить трудно больного. Скажу откровенно: что прежде всего нужно для того, чтобы удержать имперское здание? Нужны новые кадры борцов, нужна полная перегруппировка всех живых сил страны, нужно появление людей нового типа и преисполненных новою волей. Вы согласны?

-Мы не добьемся ничего, если будем нарушать закон: ни появления новых кадров, ни правосудия, ни торжества права.

-Правосудие? Правосудие - это смутный идеал, нечеткий и труднодостижимый. Мои слова звучат цинично? Не обращайте внимания. Те кого сегодня вешают, резали филера, резали так, что бы никакой суд их бы не оправдал. И скажу вам так: я согласен с этим, если уж вешать, то именно так. Без проволочек.

Приговоренных остановили в двух шагах от эшафота. Один из стражников деловито готовил мертвую петлю для виселицы. Веревка была сухая и плохо скользила в петле. Стражник намыливал ее серым мылом и поливал теплой водой. В самом темном углу, у запасных автомобильных шин, расплывчатой кучей выбились саваны для трупов, сделанные из простых мешков...

-Отдыхать некогда, отец Варсонофий. - негромко хохотнул палач, посматривая через синие очки на департаментского чиновника и прокурора. - Вот опять у нас с вами работенка. Благословите.

И палач подошел к священнику под благословение. Священник благословил. Палач поцеловал руку священника, и затем они оба подошли к импровизированному эшафоту.

Перед самой казнью мертвенно - бледный, но с улыбкой на осунувшемся лице, Трайницкий обратился к своему товарищу Брауде:

-Ну, друг, давай простимся. Мы умрем без страха и унижения...

Поцеловавшись с товарищем, он сам спокойно взошел на стол, а затем на табурет.

-Палач, я готов. Приступай к своей гнусной работе!

-Давайте без пафоса. - поморщился департаментский чиновник и прикрикнул, обращаясь к палачу. - В самом деле, что прохлаждаетесь? Все уже заждались.

-Надевайте мешок. - сказал палач стражникам.

И опять смутной и жуткой тенью подплыла к смертнику фигура духовника с крестом в простертой руке.

-Покайся, раб, смирись. Спаси свою душу от мук ада, - прошептал священник.

-Я приму смерть с открытым лицом. - глаза Трайницкого загорелись молодым задором.

-Как будет угодно.

-Бороду петлей прихватил…Больно…Выпростай! - бормотнул приговоренный палачу.

Когда на шею приговоренного была накинута мокрая скользкая петля, Трайницкий сдавленным голосом попытался что - то выкрикнуть.

-Не на конях скачем, аль горит ретивое? Не боись, мешкать не стану и мучить не буду. Когдасо мной по - хорошему, то и я тоже… - крикнул весело палач и, выбив из - под ног висельника скамейку, с дикой усмешкой гаркнул, словно вослед. - Ноги в воздух. Получай!

Мгновенно стало тихо. Затрепетало тонкое, хрупкое тело юноши, судорожно закорчилось, мотаясь по воздуху, описывая круги и вздрагивая в конвульсиях. Ноги инстинктивно искали опору и не находили ее. А палач неистово быстро затягивал все туже и туже петлю, и из хриплой гортани вырывались комья ругательств. Наконец, в последний раз вытянулось тело удавленного и замерло. В мертвой тишине что - то хрястнуло, - это лопнули шейные позвонки, и тело стало еще более длинным и неподвижным.

И врач, стоявший в сарае с часами в руках, смотрел на минутную стрелку, недовольный лишь тем, что она будто движется слишком медленно. Он сердился на время, протекавшее тягуче - лениво и старался занять себя разговором с палачом.

-Вхожу в нормальность... И мании нет к водке... - пробормотал палач. - Скоро вон хромовые сапоги справлю - знай наших!

-А раньше? - врач с добродушной усмешкой смотрел на палача в упор.

-Раньше - что раньше? - махнул рукой тот. - Четвертную в месяц просаживал - дело верное...

-Значит, доволен?

-Ну, как же... – палач ответил почти обиженно.

-Вот и славно. А что же ты пять месяцев не ходил? Забываешь нас?

-Забывать не приходится, да беспокоить вас не охота. Все равно - почти не пью.

-Нет, нет, голубчик, ходить надо, каждые две недели ходить. Наведывайся.

Врач облегченно вздохнул, когда прошли установленные процедурой повешения пятнадцать минут. Тогда врач подошел к трупу, пощупал скрюченную, уже синеющую руку казненного и, не находя биения пульса, сделал знак рукой:

-Готово.

Палач перерезал ножом веревку. Труп тяжело грохнулся на землю. Расширенным, сумасшедшим взглядом впился Брауде в тело того, кто несколько минут назад жил, разговаривал, кто был его другом до последней минуты, до последнего вздоха...

-Эх, нам бы в службу таких, - мечтательно произнес департаментский чиновник и вдруг энергично, со злостью, добавил. - Наши большей частью - это лапша с простоквашей.

-На последних твоих минутах принеси покаяние перед господом, он облегчит… - сказал священник, подступая с крестом к Брауде.

-Лучше скажите, чтобы сняли с меня пальто… - ответил приговоренный хрипло. - Неловко…висеть…

-Можно, можно. - милостиво кивнул департаментский чиновник, услышавший просьбу приговоренного. - И в самом деле, пальто снимите.

Лицо у чиновника было желтовато - бледным от постоянной ночной работы и слегка обрюзгшим. Усталые глаза смотрели внимательно и строго. Улыбка теплилась только на губах, совершенно не затрагивая властных серых глаз, деловито и холодно наблюдавшими за палачом.

-Хотя, боюсь, выдержки и наигранного спокойствия у него все - таки надолго не хватит. - озабоченным тоном произнес департаментский.

Палач и один из стражников сноровисто принялись снимать с Брауде пальто. Департаментский чиновник увидел, как Брауде двигает лопатками и плечами, сгибает шею, вылезая из рукавов пальто.

-Голубчик вы мой, - чиновник почти ласковым, елейным голосом, обратился к прокурору. - Перестаньте вы копатьсяв своих ноготочках и посмотрите на этого человека внимательно. Он - революционер. Одни, революционеры - утописты. Добиваются революции потому, что сознают - их общественный идеал так далек от действительности, что от основ существующего порядка к нему не может быть легального перехода. Ее может хотеть и тот, кто не стремясь ни к чему невозможному, в своем нетерпении хочет всего и сразу и потому предпочитает медленному и верному пути эволюции хотя и рискованный, но зато, как ему кажется, более быстрый путь революции. Ее принимают и те, кто на существующий государственный строй смотрят так безнадежно, что не верят в возможность его улучшения, считают его клеткой, которую нужно разбить, чтобы выйти на волю. Те, наконец, у кого главный движущий стимул есть ненависть к существующему порядку, кто разрушение его ставит самостоятельной целью, не задаваясь вопросом, что будет потом, как на войне, прежде всего стремятся к победе не помышляя об условиях мира. Это, голубчик вы мой, главные разновидности серьезных и подлинных революционеров. Есть и другие, так называемые революционеры по недоразумению. Есть честолюбцы, которые любят саму обстановку революционных переворотов, так же как иные любят военное дело. И войны, и революции предъявляют спрос на особые свойства характера, открывают для тех, кто одарен этими свойствами перспективы исключительных успехов и возвышений, дают им из «ничего» сделаться силой. Поэтому есть профессиональные революционеры, как есть профессиональные любители военного дела, которым в конце концов все равно за кого и за что воевать. А кто он?

-Я? Я не знаю, право... - прокурор был совершенно сбит с толку и ответил сбивчиво. - Но, именно здесь и именно в такую минуту, вы решили порассуждать о главных разновидностях серьезных и подлинных революционеров?

-Да, где - то вы правы, все как - то времени не было раньше об этом поговорить…Иные любят революцию «со стороны», из эстетики и снобизма. - продолжил департаментский чиновник. - Это любители героического в жизни, ценители сильных характеров и ощущений, принципиальные ненавистники умеренности и осторожности, неустанно жалующиеся, что мирным путем ничего добиться нельзя, а когда им удается мирному пути помешать, с гордостью указывающие, что они оказались пророками. Подобные революционеры часто мечтают о революции лишь потому, что не дают себе труда подумать о том, что же из нее получится. И есть, наконец, «пушечное мясо» всех революций: озлобленные и желчные неудачники, которым в условиях обыкновенной жизни нечего делать, которые рады всякому перевороту уже потому, что если они на нем и не выиграют, то наверное ничего не потеряют.

Все это время приговоренный Брауде, ухмыляясь, зыркал во все стороны. Когда увидел, что палач петлю спускает с крыши, он внезапно забился у стражника в руках.

-Взгляните на палача, как думаете, кто он? - спросил департаментский прокурора.

-Право, не знаю… - прокурор пожал плечами. - Наверное из уголовных, кажется, есть практика, своим душегубством они заслуживают помилования…

-Наш палач - сын московского профессора и общественного деятеля, бывший офицер, между прочим... - усмехнулся департаментский чиновник. - Официально он комиссионер по продаже патефонов и патефонных пластинок, а неофициально - штатный государев палач, плотный коренастый крепыш пятидесяти двух лет, с обезображенным открытым лицом честного человека, с беспокойным умным глазом. Да, глаз у него один. Давным - давно, во время пустяшных студенческих беспорядков в Дерпте, серной кислотой ему, бравому поручику, выжгло левый глаз и всю половину лица; опасались и за второй глаз, по симпатической симметрии, но ему сделали пластическую операцию, извлекли сваренный серой глаз, подогнали голландский протез…Кстати, штришок - ваш прокурорский коллега, там, в Дерпте, в деянии сем не нашел ничего предосудительного и попросил суд о формальном наказании для виновного…Видимо, сочувствовал…Вообще, дивлюсь я на некоторых, идеалистов…Придумали мифический рай, в котором овцы и волки будут жить в любви и согласии. И что самое удивительное - многие овцы в этот рай верят!

Палач сделал мертвую петлю, просунул веревку сквозь скобу в потолке, а свободный конец ее прикрепил к столбу и крикнул:

-Есть!

Обреченного рывком подняли, поставили на стол, затем водрузили на табуретку, и прежде чем несчастный успел опомниться, шея его уже была в петле виселицы.

-У нас с вами есть еще пара минут, прежде чем вас удавят, и я хотел бы этими минутами воспользоваться, чтобы завершить свою мысль… - сказал департаментский чиновник, глядя при этом не на приговоренного, а на прокурора. - В идеологии всех сторонников революций есть одно общее свойство, без которого революционером вообще быть невозможно; все они не дорожат старым порядком. Конечно, в отношении их к России целая гамма чувств, начиная с простого к ней равнодушия и кончая такой глубокой ненавистью, при которой одно уничтожение старого уже кажется «завоеванием». Ненависть к тому, что существует, может быть не менее действенной силой, чем преданность идеалу. Было бы несправедливо видеть в таком отношении к России отсутствие любви к своей родине, как это иногда говорят в порядке полемики. Нельзя заставлять любить недостатки, и в России есть много бессмысленного, жестокого и даже гнусного. Но в глазах людей революционного настроения эти недостатки до такой степени занимают первое место, что покрывают собою все то, исторически необходимое и полезное, что в державе было за этими недостатками скрыто.

-К чему вы мне все это говорите? - тихо спросил прокурор.

-Голубчик, должно быть ясно для всех, что в стране, насыщенной злобой, социальной враждой, незабытыми старыми счетами, в стране политически довольно отсталой, падение исторической власти, насильственное разрушение привычных государственных рамок и сдержек не могут не перевернуть общества до основания, не унести за собой всей старой России. Разве можно это допустить? Ну, вспомните, милейший, своих друзей и знакомых, оглянитесь мысленно на прожитую жизнь, - даже те, кто не хочет ничего утопического, стремящиеся к демократическим принципам, к идеалам, к которым медленно и с зигзагами, но все - таки неуклонно идет развитие русского государства, даже эти люди часто не боятся, а жаждут революционного переворота! В нем они видят единственную гарантию серьезного, не фиктивного улучшения, устройства жизни на постоянных народных началах. Старый строй им органически чужд. При нем они себя дома не чувствуют. А ведь таким путем к преобразованию страны идти нельзя. Воля народа или, что тоже - воля его большинства вообще очень редко ценит уважение к праву. Нужно большое политическое воспитание, чтобы народ понимал благодетельное значение «права», которое ограничивает его собственный произвол.

-Именно поэтому вешаете вы, и вешаете без суда? - внезапно оживился приговоренный, произнеся эти слова с хрипотой и вызовом.

-У нас с вами в данный момент коллизия такова: или мы вас, или вы нас. - ответил чиновник со вздохом, глядя на Брауде снизу вверх. - Другого пока не дано…Дорвись вы, и такие как вы, до власти и вы куда как превзойдете нас в деспотизме, жестокостях, насилии над народом и презрении к человеческой жизни и личности!

-Насилие само по себе еще не зло. - вдруг прохрипел приговоренный. - И политическая власть, применяющая насилие или просто подразумевающая перспективу его применения, тоже не зло сама по себе. Однако любопытная особенность насилия состоит в том, что ему, за редчайшим исключением, не может быть противопоставлено ничего, кроме другого насилия…

-И да, еще один момент… - департаментский чиновник будто бы спохватился, сказал озабоченно, но с легкой усмешечкой на губах. - Так сказать, в утешение вам…Знайте же - умираете вы не за правое дело. И вы не заслужили даже той эпитафии, которую один революционный вождь составил для своих революционных соратников - радикалистов: «Они предпочли войти в историю жертвами, а не дураками»...

-Я вам вот что скажу… - хрипло ответил Брауде. - Каждому человеку суждено умереть. Но кроме этой натуральной, что ли, кончины каждый рано или поздно переживает еще одну смерть, некое перерождение.

-Так сказать, от Савла к Павлу, понимаю. - деловито, быстро, кивая головой, произнес департаментский чиновник.. - Дальше можете не продолжать, незачем. Знаю, что вы хотите провозгласить: это может быть и обращением в иную религию или, наоборот, тюрьмой и ссылкой, а может быть - эмиграцией. Это может быть и вполне заурядный, но изменяющий весь ход твоей жизни поступок. И после этой «смерти», ты уже понимаешь, что ничего изменить невозможно. И выбора нет. И ты один на всех путях.

-Я знаю, что мы правы, а вы не правы, я под каждым словом своим готов подписаться.

-А мне не нужна наша правота. - зевнул департаментский. - Я не вступаю в безнадежный бой, я собираюсь выйти победителем.

Палач оттолкнул ногой табуретку, которая с грохотом полетела на пол гаража…Тело Брауде, извиваясь в предсмертных судорогах, повисло на веревке...

Департаментский чиновник подошел к священнику, за плечи обернул:

-Идите, идите, батюшка, идите…

Отец Варсонофий пригнулся, мелко - мелко закрестился, крест прижал, оглянулся, и безмолвно, бочком отступил к фургону.

…Когда все было кончено, и казненных, смотревших стеклянными взглядами, волоком протащили к хлебному фургону, священник широким жестом крестил покойников и заунывно забормотал молитву. Палачу подали бутылку вина. Сняв очки, вино он пил залпом, обжигаясь, словно кипятком, еле переводя дыханье…

==============

Департаментом Государственной Охраны* - Департамент Государственной Охраны Министерства Внутренних Дел, сокр. ДЕПО, разг. Гохран.

Глава 2. Первый акт многоактной пьесы.

Среда. В лето 7436 - го года, месяца сентября в 1 - й день (1 - е сентября 1927 - го года). Седмица 14 - я по Пятидесятнице, Глас четвертый. Начало индикта - церковное новолетие.

Россия. Минск - Вязьма. Поезд «Лиетува».

Соседа Даурии по купе звали Сергей. Он оказался натурой увлеченной. После соития, отбросив ее руки, он сорвал с бедер полотенце и начал пространно рассказывать:

-…Понимаете, на Руси, в отличие от, скажем, Италии - классической страны Ренессанса, не было материальных памятников античности, как одной из составляющих историко - культурных предпосылок Возрождения… - попутчик, размахивая руками, рассказывал увлеченно, вдохновенно, как человек, которому была хорошо знакома и понятна обсуждаемая тема. - Их функции выполняли сочинения греческих и римских авторов, труды которых показали прогрессивным слоям московского общества высшие образцы культуры, не пронизанные церковной идеологией и средневековыми традициями. Они размывали в сознании московитов фундаментальные доктрины Средневековья, подготавливая восприятие идеологии Нового времени…

-Как интересно. - безо всякого интереса спросила Даурия. - Значит вы историк? Историей занимаетесь?

-Да, историей, и отчасти филиграноведением. Изучаю водяные знаки преимущественно старой черпальной бумаги. Термин «черпальная» применяется для обозначения бумаги, изготовленной вручную, полистно, до внедрения машинного способа производства бумаги. Термин удобен своей наглядностью, так как происходит от названия одного из обязательных при таком способе производства технологических приемов.

-Для меня ваши пространные объяснения - лес густой, как у нас, у русских, говорят. - ответила она. - Я изучала филологию. Серж, что это за наука такая - филиграноведение? Что она дает?

-Филиграноведение является одной из вспомогательных исторических дисциплин, позволяющая датировать недатированные памятники письменности, прослеживать торговые пути распространения бумаги - именно с началом использования бумаги в качестве материала для письма связан качественно новый уровень распространения книжной культуры, поэтому исследование бумаги, несомненно, является важным аспектом изучения книги.

-То есть вы, Серж, в большей части, историк книжного дела? – спросила Даурия, раздумчиво погладив его ягодицу, прижатую к ее паху. - Но тогда почему вы служите в архиве МИДа?

-В архиве внешнеполитического ведомства зачастую приходится прибегать к историческим документам для подтверждения или опровержения тех или иных политических коллизий на уровне взаимоотношений государств. Например, один из двух написанных на Руси бумажных актов XIV века, сохранившихся до нашего времени, - договор смоленского князя Ивана Александровича с ливонским магистром и рижским епископом.

-И что же, позвольте узнать, дает изучение этого документа, помимо исторического аспекта? - она наконец, решила проявить некоторое любопытство, но делала это, скорее, вынужденно, тыкаясь в его ягодицы своим лобком.

-Приведенный мною пример показателен для понимания роли Риги как посредника при проникновении западной бумаги в Россию. - страстно ответил Серж. - А, скажем, торговый дом Штромеров, основатель первой в Германии бумажной мельницы, в Пелнице, близ Нюрнберга, поставлял бумагу в Ригу, уже начиная с 1401 года!

-Как здорово. - сказала Даурия, погладив его по щеке. Кожа лица наощупь была обмякше нежной.

-Тем легче проводить аналогии, вы не находите?

-И что, у вас и работы научные какие - нибудь имеются? – спросила Даурия, устраившись у него между ног, и своими пальцами взяла его член и вставила в себя. Так, без аффектации. Привычно.

-Да, есть научные труды, так сказать. Немного. Я, правда, больше занималась вопросом относительно ввоза и распространения бумаги через Архангельск, через архангельский порт. Это другой крупнейший центр торговли с европейскими странами. По Архангельску, к сожалению, есть данные, только начиная с XVI века! А ведь Архангельск сослужил немалую службу в деле установления англо - русских отношений. Я могу вам порекомендовать работы Георгия Арнольдовича Енша. Он учился на экономическом факультете Гамбургского университета, в прошлом году защитил диссертацию на тему «Торговля Риги в XVII веке»! И вообще занимается не только изучением промышленности Прибалтики, но и филигранями бумаги. Готовит нынче публикацию книги очерков истории производства бумаги в Польских Инфлянтах, Курляндии с XV до середины XIX века. Кстати, Енш коллекционирует бумагу с водяными знаками, которые имел возможность получить. Дело в том, что ему, как и мне, впрочем, приходится сталкиваться с практикой чистки архивных дел: извлечения и удаления из папок листов чистой бумаги с целью уменьшения объема хранимого материала. Это, знаете ли…Понимая значение старой бумаги для развития различных областей науки, Енш занялся собиранием этих листов и тем самым положил начало своей интереснейшей коллекции бумаги. Я кое - что передавал ему из своих скромных запасов листов бумаги.

-О, у вас тоже есть коллекция? - Даурия лежала, подпершись кулаком, а левой рукой поглаживала слежавшиеся волосы на упершихся друг в друга лобках.

-Совсем небольшая. - Серж виновато развел руками. - Так, всего несколько образцов листов с филигранями. Собственно, вся коллекция умещается в несколько папок и занимает совсем немного места. Еще имеется гербовая, актовая и вексельная бумага, пергамен, а также бумага машинной выделки с водяными знаками.

-Я вижу, вы по - настоящему влюблены в дело изучения бумаги. - скучающе сказала Даурия.

-Есть немного. - смущенно пробормотал он. - Тем более, сейчас филиграни в бумаги практически исчезли. С одной стороны, это можно объяснить чисто техническими условиями производства бумаги - чрезвычайным увеличением оборотов цилиндра…

-Что, простите?

-Dandy roll.

-Что?

-Этим края выступающих над поверхностью цилиндра филиграней рвут бумажную ленту…

Среда. В лето 7436 - го года, месяца сентября в 1 - й день (1 - е сентября 1927 - го года). Седмица 14 - я по Пятидесятнице, Глас четвертый. Начало индикта - церковное новолетие.

Россия. Вязьма - Москва. Поезд «Лиетува».

Пассажирский экспресс «Лиетува» подходил к Москве наполовину пустым. Давно миновали годы, когда он был набит битком. Теперь в нем всего восемь пульмановских вагонов, а поезд «Янтарь», ходивший до Мемеля, вовсе отменили прошлой осенью из - за недостатка пассажиров. И остановок в пути экспресс делал теперь меньше, чем раньше: Свенцяны, Гудогай, Молодечно, Минск, Орша, Смоленск, Вязьма.

Перед отъездом из Вязьмы Даурия выкроила время побродить по станции. Было мокро. Ей предложили купить что - нибудь из съестного на дорогу: в станционном буфете свободно продавался хлеб, картошка, у туго спеленатых в платки торговок - мумий были свежий лук, помидоры (зимой - то!), редиска, соленые огурцы, прошлогодняя кислая капуста, зажелтевшее свиное сало. Она отказалась.

Сосед, проголодавшись, предложил ей разделить с ним нехитрую трапезу, чтобы не ходить в вагон - ресторан.

-Вы не удивляйтесь только, Мари. - сказал он. - В этом международном поезде раз от раза становится все грязнее. В нем, помимо чиновников, дипломатов и коммивояжеров, теперь встречаются странники, карьеристы, а также слишком искренние и слишком подлинные, даже для самих себя, люди.

-Вы молодчина! - ответила Даурия. Странно, она до сих пор не узнала, как зовут ее соседа по купе. -Экономите семейный бюджет! Как это правильно!

-Это несвойственные мужчине задачи. Назначение женщины - хозяйство, услуги мужу - с. Вот к деятельности государственной женщин допускать не следует. - и полноватый сосед захохотал, запрокинув голову, выпятив кадык.

Тирада попутчика впервые вывела Даурию из ее непоколебимого равновесия. Но только на миг. Мгновение спустя она снова обрела спокойствие.

От совместной трапезы она отказалась, заказала проводнику чай. Сосед по купе занялся приготовлениями. В его дорожном саквояже оказался сверток, в котором содержалось такое обилие пищи, что рот Даурии мгновенно наполнился слюной и она почувствовала голод: жареный цыпленок, кулебяка с мясом, целая гора всяких пирожков, кусок телятины, нарезанный ломтями, черный хлеб, крутые яйца, кусок масла, сахар, полголовки голландского сыра…

Не выдержав, она бросилась в вагон - ресторан. Очень скоро Даурия почувствовала себя отвратительно: в вагоне - ресторане ее напоили чаем, покормили студнем, и она, страшно проголодавшаяся, покорно глотала все, что подставляли. Теперь живот урчал, ее изрядно мутило и подташнивало. Хотелось поскорее попасть в Москву.

…Даурия взглянула в окно вагона. «Русская земля»…«Россия, вот она, Россия»…А что Россия? Открытые поля, лежащие за вагонным окном, январское, невысокое солнце, дымные дали, пустоватые заснеженные перелески, серые полустанки, ветер, толстые, невыразительные бабы в платках, с рыночными плетенками, полными пирожков, яиц, квашеной капусты, вареной картошки, пересыпанной укропом и картошки в мундире: отчего - то в России, в поезде, всех тянуло поесть, все брали с собой и раскладывали на холщовых или бумажных салфетках жареных или вареных кур, бруски баранины, колбасу, хлеб, огурцы, лук, помидоры, крестьянский овечий сыр, селедку в масле, грязно - розоватое сало, нарезанное ломтями и нарезанное столь тонко, что казалось прозрачным, бутылку «белоголовой» и выводки рюмок из небьющегося дородного стекла, вспорхнувших над столиками и лавками, над розовыми подушками, под цвет занавесок, закрывающих окна, и вставших там, где надлежало им быть, то и дело, при первой возможности, покупали на станциях крестьянскую снедь и ели, ели, без конца ели, хрустели, обгладывали, смаковали, чавкали, без конца пили чай, много чая, в стаканах в потемневших подстаканниках, пили водку с готовностью, чуть азартной, не очень соответствующей количеству выпитого, разливаемой подрагивающими руками. И над всем этим - запах ног, мокрого белья, жареного лука, опары, рассола, настоянного на укропе, и еще черт знает чего…

В мягком вагоне литовского поезда - почти Европа. Электричество, занавесочки, проводник разносит чай, правда, чай какой - то странный, кубанский, что ли, вместо сахара в литовском поезде дают по леденцу на стакан, билеты спрашивают, - в мягком редко, в плацкартном твердом, - сплошь. А так почти Европа. И кругом русские люди…

Русские люди - кочующие люди. Все время в дороге, в пути. Разноплеменный российский люд кочует, словно перелетная птица следует своим таинственным маршрутом. Ныряет русский мужик в поезд, чтобы вынырнуть на другом конце света, подальше от родных мест, от повинностей. Колесит без отдыху по России, добираясь до сказочных «вольных земель» в Урянхайском крае, в Трехречье*, на Крайнем Востоке, оказывается на Алтае, на Аляске, в туркестанских землях, даже на голых горах Памира и в ущельях Сванетии…

Даурия задолго до Москвы, часа за три, прошла в ватерклозет и, раздевшись до пояса, спокойно, опасаясь только вагонного покачивания, а не стука в дверь, помассировала лицо и шею, долго плескалась над раковиной. Придирчиво осмотрела себя в зеркало и снова осталась довольна.

Среда. В лето 7436 - го года, месяца сентября в 1 - й день (1 - е сентября 1927 - го года). Седмица 14 - я по Пятидесятнице, Глас четвертый. Начало индикта - церковное новолетие.

Москва. Смоленский вокзал.

…Свистки стали учащаться. Замедляя ход, поезд вошел под закопченные стеклянные своды Смоленского вокзала. Охваченная невольной жутью перед гигантским городом, которому вновь приходится вручать свою судьбу, Даурия смотрела на решетчатое плетение железа и стекол вверху, с любопытством оглядывала ряд путей с промежуточными серыми перронами.

Поезд подкатил к перрону и остановился. На перрон стали выходить люди. Одуряюще - протяжно просвистел свисток. Даурия стояла у окна и ждала, не встретит ли кто. Хотя, кому встречать - она никого о своем приезде не извещала. Даурия вышла из вагона последней, скользнула по перрону равнодушным взглядом, увидела как прямо на нее неслись прелестные ножки в шелковых чулках, чуть позади - мужской костюм и нервно подергивающееся пенснэ. Она чуть посторонилась - проскочили мимо, к соседней площадке, кого - то встречая…Кого? А, соседа по купе! Того, что сначала разделил с ней дорожное ложе, а после предлагал разделить трапезу...

Она бросила быстрый взгляд на соседа по купе, и поймала себя, неожиданно, на мысли, что прикидывает - с этим господином дело было бы не так безнадежно…Улыбка его не приветливая, скованная. Настороженная улыбка. И оглядывался он несколько медленнее, чем полагается в таких случаях - голову вертел равномернее, так обычно не делают.

...Нависшие над привокзальной площадью громадные здания, купола, башни Лесного проспекта, - прозрачные, невесомые, загадочные, - завораживали и угнетали, манили ввысь и отбрасывали к земле, и было в них равнодушное превосходство камня, стекла, бетона и металла над человеком, над природой, загнанной во дворы и переулки. Она узнала по открыткам, виденным ею в Лондоне и в Вильне здание Всероссийского кооперативного акционерного общества АРКОС (All Russian Cooperative Society Limited), зарегистрированного в Великобритании и занимавшегося экспортно - импортными операциями в интересах русских внешнеторговых организаций. Оно было построено по проекту архитектора Владимира Маята, ранее работавшего в неоклассическом стиле и выполнявшего заказы для московских купцов - меценатов.

На Смоленском вокзале, под огромным стеклянным навесом, дымили паровозы. Линия пригородных поездов тащила маленькие старомодные вагончики. На путях дальнего следования стояли пульмановские составы, со спальными и вагоном - рестораном. Пар клубами валил к железо - стеклянной крыше - на минуту становилось похоже на баню. Носильщики катили вагонетки с вещами.

У решетки ее остановил контролер, проверявший билеты. Даурия показала билет, и одновременно с этим почувствовала холод и страшную усталость.

Москва, как всегда, встречала и провожала привокзальным гомоном голодранцев, наперебой горланящих о жертвах социального каприза, весело и нагло требующих «пожертвований на трест нуждающихся», грохотом таксомоторов, треском пролеток, блеском церковных куполов, оживленными толпами на улицах и мелким дождем, оседающим, словно пыль, на крышах домов, на тротуарах и на спинах прохожих.

-Подождите!

Даурия вовсе не думала, что оклик относится к ней, и обернулась скорее из простого любопытства. Сзади, шагах в десяти, как - то одышливо семенил полноватый сосед по купе. Лицо его было спокойно, даже больше того, неподвижно. Живые глаза под черными густыми бровями, необыкновенно серьезные, с глубоким вдумчивым взглядом, поражали блеском, почти юношеской, живости.

-Сударыня! - в его голосе была откровенная мольба.

Ну уж нет, сказала сама себе Даурия.

-Да погодите же! Я за вами не поспеваю!

Даурия чуть прибавила шаг - так, чтобы оторваться от преследовавшего ее мужчины, но в то же время не выглядеть откровенно удирающей…

…Навстречу, ровно из - под земли выросли два крепких молодых человека в цивильном. Мертвой хваткой один из них сжал правый локоть, другой - левый; и сквозь зубы, шепотом: «Спокойно».

Вот и приехала!

================================

Трехречье - район Северной Маньчжурии в пределах сев. Барги, занимающий бассейн трех рек - правобережных притоков рек Аргунь: Ган, Дербул и Хаул с их притоками. Русские забайкальские казаки, в основном из приаргуньских станиц, посещали практически незаселённое Трёхречье с давних пор, перегоняя сюда свои стада и табуны на пастьбу. В летний период они косили здесь сено, иногда производили распашки целинных земель; зимой жили на заимках со своим скотом, в лесной зоне охотились на копытных и пушных животных. Отдельные русские хутора появились в Трёхречье ещё в конце XIX в. Область русской колонизации.

Среда. В лето 7436 - го года, месяца сентября в 1 - й день (1 - е сентября 1927 - го года). Седмица 14 - я по Пятидесятнице, Глас четвертый. Начало индикта - церковное новолетие.

Москва. Фили.

…В узком салоне автомобиля, куда препроводили под белы рученьки Даурию, она забилась в самый угол. Рядом подсел один из крепких молодых людей, второй сел спереди, с шофером. В боковом кармане у нее лежал финский нож. Она сунула туда руку, и стал открывать его, не вынимая из кармана. После нескольких неудачных попыток ей это удалось. Тотчас сидевший рядом крепкий молодой человек бесцеремонно засунул руку в карман, вытащил нож, из другого кармана достал ее маузер. И улыбнулся простоватой, крестьянской улыбкой.

Даурия сидела молча, будто чем - то недовольная (желудок крутило), низко опустив голову, покашливая (живот урчал), Большая часть пути проскользнула мимо ее сознания и только отдельные, вырванные картины запечатлелись в памяти: дама с раскрытым зонтиком, переходившая улицу, незнакомая, вся в искусственных огнях площадь, оборванец с букетом роз, сошедший с рельс трамвай и молчаливая толпа любопытных вокруг.

Покуда везли, было время поразмышлять о некоторых странностях этой внезапной встречи. Или задержания? Первая, бившая в глаза странность - отчего прямо на вокзале сочли возможным брать под белы рученьки? На улице, почти не таясь? Если кого и хватают вот так на улице - разве что уголовных, да и то не всех, «убивцев». А ее за кого принимают? Во всякие такие случайности, равно как и в совпадения, Даурия давно не верила. Видно, специально поджидали, прекрасно были осведомлены. А раз осведомлены, то…Лишь одно - единственное объяснение приходило в голову, но уж слишком уж фантасмагорией попахивало. Слишком…

Чем дальше, тем таинственнее становились улицы. Куда они ехали? В тюрьму? Может в другой город? Может ее хотят увезти на край света? За окном автомобиля проносились бесконечные московские кварталы, представлявшие собой беспорядочное нагромождение вереницы домов, отвергнутых центром города и сгрудившихся в хутора, между которыми простирались пустыри, парки, лужайки, лесочки, окруженные грязными складками заводов, фабрик и складов. Мелькнули за Москвой - рекой и сразу пропали ворота Дорогомиловского еврейского кладбища, необычное здание в восточном вкусе, с куполами, украшенными переплетающимися треугольниками - моленная на еврейском кладбище, линия Окружной железной дороги, и самый настоящий нью - йоркский мираж - небоскребы Дорогомилова…

-Что это? - удивленно спросила Даурия, качнувшись от толчка. Кругом лес или парк…

Они остановились перед неярко освещенной террасой. Столики белели холодно и неприютно. В углу возвышалась баррикада из стульев.

-Приехали. - сказал один из молодчиков, тот что сидел рядом с Даурией.

-Ресторанчик довольно паршивый. - заметила она, тяжело выбираясь из автомобиля.

Им навстречу выбежали суетливые, неприятные люди. Открывали перед ними двери, забегали со всех сторон, что - то почтительно спрашивали.

-Мы с вами будем есть. - сказал молодчик в цивильном, теперь уже тот, что сидел рядом с шофером.

-Есть? Я совсем не хочу есть. - она протестующе замахала руками.

-Нельзя, а то они нас прогонят, а на улице моросит.

…В глубине террасы сидел господин. Он был некрасив, на впалых плохо выбритых желто - бледных щеках и змеистой, тонкой верхней губе у него темнели реденькие темные волоски; большой плотоядный рот при разговоре всегда ощеривался, обнажая два ряда неровных крупных зубов; под серыми глазами всегда лежала синь. Сразу в нем чувствовался себялюбец до мозга костей и что - то хищническое, волчье, особливо по женской части. Женщины наверняка были его альфой и омегой, а его жизнь, по всей вероятности, являлась сплошной охотой на них, циничной и откровенной.

Молодчики уселись за соседний столик, в некотором удалении, начали пить кофе, поглядывать на улицу, будто еще кого - то ждали. Он не замедлил явиться - подъехала машина и к молодчикам присоединился давешний попутчик Даурии, полноватый историк с тростью, по имени Серж, и тоже стал пить кофе, глядя на улицу.

-Голодны? - спросил некрасивый господин.

-Отчасти.

-Железнодорожная пища кого хочешь доконает. - сказал господин. - Вот и езди теперь литовским пассажирским, а не нашим международным или курьерским, а? - и он невесело подмигнул. - Зачем вы выбрали литовский поезд? Других, что ли, не было? Это ж литовцы! Вот говорил мне отец в свое время: «Бойся белокурых и ледяных, особливо из Прибалтийского края. Запах от них хороший, а сердце гниет».

Даурия вежливо промолчала.

-И вы нисколько не удивлены, что оказались здесь, Дарья Дмитриевна?

-Вероятно, такова необходимость? - усмехнулась она, старательно сделав вид, что нисколько не удивлена тому обстоятельству, что ее назвали по имени - отчеству. Настоящему имени и отчеству.

-Логика обстоятельств сильнее логики намерений.

-Кто это сказал?

-Иосиф, католикос Грузии. Да, кстати, Дарья Дмитриевна, знаете, где мы?

-Не имею ни малейшего представления, могу лишь догадываться.

-В Филях. У нас с вами будет совет в Филях. Чаю не хотите?

-Нет.

-А я бы выпил стакан. Чай тут подают ароматный, в тонком стакане, в старинном, массивного серебра подстаканнике.

-Благодарю вас, я в поезде испила чаю достаточно.

-И не только кофе… - многозначительно хмыкнул некрасивый господин, и чуть - чуть иронически посмотрел на Даурию.

-Я вас не понимаю…

-Полноте, Дарья Дмитриевна. - господин захохотал, и это получилось у него очень даже громко. - Одно скажу - еще у нас любовь заснимают плохо, вот страдание куда лучше выходит. А кофе будете?

-Кофе не пью совсем.

-Тогда, может быть, вина? Нынче такие времена, что некоторые дамы прилежат хмельного пития, как в старые времена обычно говорилось. Вы не волнуйтесь, Дарья Дмитриевна, ситро тут подадут как шампанское, как говаривал один мой знакомый ресторатор из Тифлиса. - он посмотрел в сторону - напротив, через столик, уселась красивая полноватая женщина, небрежно забросила ногу на ногу и взору открылось голубое трико, обтягивающее ее гладкие ляжки.

-Утро вечера мудренее, однако и откладывать в долгий ящик не стоит.

-В ящик откладывать нечего.

-Пока можно отложить одни минусы. - кивнул некрасивый господин. - Сейчас наша с вами задача - подумать над тем, как минусы обратить в плюсы. Полагаю, что к концу обязательно благополучие и счастье выищутся.

-Я понимать как - то не успеваю. Одно другим захлестывается.

-Это беда наша. Все выходит еще с затемнением, не всегда понятно, что делается. Скоро разве научишься? - мудро объяснил господин. - То быстрее и легче, то, как улита, ползет и все с незадачей. Дарья Дмитриевна, вы особа очень твердая. Прямо с улицы к вам не залезешь в душу.

Даурия молчала, смотря щелочками припухших глаз мимо господина.

-Но и на уговоры у меня времени нет. - властно сказал господин. - Посему, полагаю, обойдемся без фальшивой приторности?

-Может быть, не надо форсировать события? И до полного прояснения обстоятельств не станем устраивать самобичевания?

-Времени мало, как я уже сказал.

Даурия поняла, что за этим простым, без нажима, жестом, разговор ныне пойдет в другом ключе…

-У нас принято говорить вежливо, у нас - это не в сыскной полиции, а в Департаменте Государственной Охраны. - сразу решил прояснить собственные препозиции господин.

-В сыскной сразу в лицо заехали бы. - усмехнулась Даурия.

-В самом деле? Грубо. - собеседник наигранно - осуждающе покачал головой.

-Как есть.

-У нас дознание витиеватей выходит. Не сомневайтесь. Таких как вы, я достаточно повидал в своей жизни. - сказал собеседник, - и баб, и крепких ребят, прямо скажу. И башковитых, и хитрых. И изворотливых. Даже упрямых видывал, с характером. И характера было у них до черта, простите за вульгарность, и упрямства не занимать. Вы пока на стульчике сидите, это еще не пыточный станок. Но я вам искренне советую не упрямствовать, чтобы не доводить все до красной черты…Есть у нас паренек, который усталости не знает. Будет он работать с вами с утра и до вечера. Сутки. Двое. Надо будет - трое суток. А в случае чего, найдутся еще люди, кто тоже не против заняться этим делом. Даже и дамы есть.

-У вас сейчас только пугают? - недоверчиво хмыкнула Даурия.

-Как вам сказать? Я просто предостерегаю вас. Есть у нас мастера и изобретательные специалисты. Например, у одного такого мастера имеется один любопытный инструмент - длинная ременная, с цинковой проволокой плеть, а на самом конце - кусок свинца со спичечный коробок; через плечо, вперехват, она достает до поясницы. Бывалоча, зайдет к кому - нибудь в камеру, так просто, поговорить. «Ну, здорово». - говорит, - «Как мил - друг?» и плеточкой малость подметет. «Ну, как характеризуешь положение»? - и снова плеточкой…А еще есть способ, у него же - сажает, стервец, человека на шомпол и делает это, надо отдать справедливость, поистине с детским увлечением.

-Экзотика - то какая! После этих ваших слов у меня нет никакого желания с вами беседовать. Never more! как говорил ворон По. Never more! - грустно повторила она. - И кстати, вы по сию пору так и не представились.

-С чего вы взяли, что я предлагаю вам беседу?

Даурия развела руками.

-Некогда мне с вами политесы разводить. - жестко сказал некрасивый господин. - Давайте так условимся: о вас мы знаем многое. Не все, конечно, но достаточно, чтобы не называть вас Марией Наумовной.Паспортную книжицу вам где выправляли?

-В Вильне. - коротко подумав, ответила Даурия и некрасивый собеседник ее подтверждающе кивнул.

-А где, позвольте уточнить?

-На рынке Босаки. Там не только паспорт - отца родного купить можно…

-Это тот рынок, где некогда располагался монастырь кармелиток, круглый год ходивших босиком?

-Верно. Ваша правда. Прежний свой потеряла. Может ли человек жить без паспорта? Я знаю, вы скажете - нет. И я так думаю. Я пошла и купила себе новый паспорт.

-Много отдали?

-Синенькую.

-Пять рублей? Дешево.

-Нет, это большие деньги.

-Хорошо. Решите чуть приоткрыть себя, вызвать интерес, а не тянуть мочалу, и говорить без фокусов, таких, что нам дня не хватит разбираться - милости просим. Еще давайте наскоро заглянем в ваше обозримое будущее, в том случае, ежели мы с вами ни о чем не договоримся. Вас спустят в подвал. В подвале пахнет кислым, отчего нехорошо становится под сердцем. Так кровь пахнет. Только представьте себе: за каких - то полтора, а может быть два, последующих часа вы погрузитесь в туман болезненных мыслей, где все отчетливее будет вырисовываться одна навязчивая - бездна, вы летите в бездну, и камни сыплются вам вслед. Вы станете подавлять крик, тщетно ища спасения в ускользающем сознании. Мозг вас больше не будет успокаивать, не будет управлять вами, а будет пугать. Вы станете метаться, панически боясь, что вот - вот вас станут снова и снова терзать, подвешивать на блоках, а потом увезут, чтобы умертвить вдали от дома и от родных. Время будто бы перестанет существовать для вас. Но вдруг, внезапно, как молния, в темный мир безумия и отчаяния вернется мысль. Извиваясь на полу подвальной камеры, как бы исполняя чудовищный акробатический этюд, голая, в стеблях соломы из разорванного матраца, вы все увидите вновь - тот же самый подвал, равнодушно взирающего широкоплечего экзекутора. Вы почувствуете сладкую, томительную боль ссадин на теле…

-Не боитесь, что начну рассказывать обо всем том, что вы мне тут живописали?

-Нет. Уж столько про наши застенки понаписано, правдивого, а больше все же лживого, что одним свидетельством больше, или меньше - не суть важно.

-А вот пугать ни к чему.

-И в мыслях не держу пугать вас. Вы и так напуганы. Я просто предупреждаю вас.

-Предупреждаете?

-Предупреждаю. В тюрьме не сахар, правда?

-Правда. В вашей тюрьме не сахар.

-В любой тюрьме не сахар, уж поверьте. Нет тюрем ни плохих, ни хороших - все одинаково мерзопакостны и страшны. Когда человека раздевают донага, он временно теряет силу сопротивления. Я всегда считал, что обоготворение страдания - тенденция циничная и лицемерная. В лучшем случае - это предлог уклониться от каких - либо решительных шагов и решений по избавлению от страданий. Короче, я - не христианин и не считаю, что путь к истине лежит через страдание.

-Любопытно. Ловко вы это…Но мне, собственно, плевать на то, что и как вы там считаете.- сказала Даурия. - И у меня есть собственный взгляд. Во всякой трагедии должен быть свой дивертисмент: слезы по поводу Дон Кихота должны перемежаться смехом над Санчо Панса.

-Может быть, все - таки выпьете кофе? Чашечку?

-Благодарю. Но я уже сказала вам, что не пью кофе.

-Жаль. Мне почему - то показалось, что вас страшно заинтересует гуща на дне чашечки. Подумал: как такая трезвая женщина, как вы, будет бросаться в омут? А ведь вы только и мечтаете о том, чтобы броситься в омут, не так ли?

Даурия подняла голову, увидела глаза некрасивого господина. Не глаза то были - две сверлящие насквозь черные точки.

-Интимные связи с мужчинами имеете?- вдруг, быстро спросил он.

-Я не стану отвечать на подобные вопросы.

-А с женщинами?

-Отвечать не стану.

-Папиросу?

-Благодарю, нет.

-Такая привлекательная женщина…

-Это имеет отношение к предмету нашей беседы, господин не знаю как вас там?

-Имеет отношение к моей романтической натуре. Слабость, о которой я всегда сожалею. Почему красивые женщины так упрямы? Всякий раз задаю себе этот вопрос и не нахожу ответа. Может, мало драли? Вряд ли вы выберетесь из создавшейся дыры, ежели вознамерились вилять. Наверно так и умрете в ней. Если, конечно, не станете вилять, и не примете нашего предложения. Это моя последняя попытка предложить вам выкарабкаться из нее. - и господин прибавил деловито. - Писем вам писать не буду. Не ждите. И мне не пишите. Ни к чему это - раз больше мы никогда не встретимся.

-Мне остается только пожелать вам счастья - оно вам к лицу, как бабочка - бант.

-Желаете счастья тому, кто будет вас вешать? - некрасивый господин покачал головой.

-В настоящее время вы единственное светлое пятно, кому как не вам желать?

-Вы держитесь прекрасно. Вы очень волевая особа. Я просто поражен.

Среда. В лето 7436 - го года, месяца сентября в 1 - й день (1 - е сентября 1927 - го года). Седмица 14 - я по Пятидесятнице, Глас четвертый. Начало индикта - церковное новолетие.

Москва. Фили.

-Дарья Дмитриевна, все можно устроить. Вы сегодня же подпишете документ и станете с нами сотрудничать. Документ - тьфу. Пустая формальность. Как вы понимаете, наши доверительные отношения, воленс - ноленс, мы должны скрепить неким договором. Это мы с вами и сделаем, а касаемо остального - заводить на вас служебный формуляр, дело, а паче того каким - либо образом бросать тень на ваше имя, заставляя писать донесения и расписки - не стану. Канцелярщину разводить не будем. Да, я хочу, чтобы вы спервоначалу поделились кое - какими сокровенными, вам известными, информациями, а после мы вместе эти информации употребим к собственной и взаимной выгоде.

-Вы ведь меня завербовать хотите? Сделать меня своим тайным осведомителем? Провокатором, да?

-Не скрою, я хочу получать от вас некоторые сведения. И я хочу вас привлечь к сотрудничеству. Хочу, чтобы вы стали выполнять наши поручения. Но сразу предупреждаю - мы в Пинкертона не играем, шпионской романтикой не интересуемся ради шпионской романтики.

-Думаете, соглашусь?

-Такие особы, как вы, такой штучный товар, требует ювелирного подхода.

-Не очень хитры вы с подходами…Пугаете, потом по шерстке гладить норовите. Наивно, право...

-Чем плохо? Наивность - это свидетельство чистоты души. Тем паче, желаю произвести на вас впечатление простотой и бесхитростностью. Ваша будущая работа - золотое дно. И подход должен быть соответственный. Доверительный.

-Ну - ну…

-Умерьте вы свою гордыню. Я вам не на дядю предлагаю батрачить. Работать для России. Чем плохо?

-Россия имеет то несомненное преимущество, что в силу кротости и долготерпения, столь присущих русскому народному характеру, народ - фаталист ничего не противопоставляет гордыне и не спасает одержимых ею. - ответила Даурия. - Он не дает им ни малейшего шанса одуматься. Только прямиком в ад.

-И это, честное слово, хорошо - потому что из любой ямы они могут выбраться, а из нашей бездны никогда. – засмеялся некрасивый господин. - Может, в том и есть наше предназначение - быть для всех бездной? Каково жить в бездне? Ничего. Весело. Все время падает сверху что - нибудь интересное. А мы грехи вам вдобавок отпустим, прошлые и будущие.

-Ежели я вам нужна, зачем вы так жестоко хотите меня сломать? - тихо спросила Даурия.

-Не ломаю я вас, что вас ломать? Вы свою прежнюю жизнь знаете лучше, она у вас и так сплошь ломаная.

-Тогда зачем так?

-Я желаю заставить вас выстрадать согласие на сотрудничество.

-Но зачем же?

-Полнота истощания предваряет полноту совершенства. Я вам вот что скажу, - и впервые за весь разговор господин взглянул Даурии прямо в глаза. - Каждому человеку суждено умереть. Но кроме этой натуральной, что ли, кончины каждый рано или поздно переживает еще одну смерть, некое перерождение. Это может быть все что угодно. Это может быть и обращением в иную религию или, наоборот, это может быть тюрьмой и ссылкой, это может быть эмиграцией. Это может быть и вполне заурядный, но изменяющий весь ход твоей жизни поступок. Только после этого начинаешь понимать, что ничего изменить уже невозможно. И выбора нет. И потом, Дарья Дмитриевна…Человек, конечно, существо общественное, но не единственное. И соображениями политического расчета совсем не трудно оправдывать свое личное поведение. Понимаете, Дарья Дмитриевна, устой России основательно подточен, но не настолько, чтобы она не смогла удержаться в равновесии перед внезапно раскрывшейся пропастью. В России хлопот хватает. Их очень много. И самое ужасное, что хлопоты из года в год растут. Вот, узбеки недавно устроили в Ташкенте беспорядки - русских девушек насиловали и гнали нагишом по всему городу. Я вам предлагаю выбор - быть с нами и бороться с хлопотами. Мы строим крепкую твердыню. Для этого нужно начать строить снизу, с основания. Закладка уже произведена, пока что работа идет подземная. Невидимая работа. Предлагаю вам включиться в невидимую работу.

-Я знаю, что вы, вероятно, правы, а я не права, я под каждым вашим словом готова подписаться, но мне не нужна ваша правота, я хочу быть самой собой.

-Вы одна на всех путях. - вздохнув, кротким голосом сказал господин. - Долго ли такое сможет продолжаться?