Странствующий Оруженосец

Часть первая. Пролог

О Боже доблести, надежды, Боже сил!

Мне милость изъяви, дабы я не жил вскую,

Дабы не преступил я заповедь святую

И враг от доблести меня не отвратил.

Гильем дельс Амальрик

(Перевод А.Г. Наймана)

«Нынешним утром собираюсь я покинуть отчий дом и фьеф Фармер, дабы ступить на путь подвигов и приключений, целью коего есть получение рыцарского пояса. Но прежде перед отцом небесным и совестью своей даю слово делами доказать, что достоин буду принять высокий рыцарский сан. Посему нарекаю себя в мыслях своих странствующим оруженосцем и обещаю вершить дела свои именем Господа и только им; быть до конца преданным вере своей и твердым в слове своем; свято чтить обычаи предков; никогда не отступать перед опасностью, даже если имя ей смерть; никогда не прощать предателей, клятвопреступников и вероотступников; всегда приходить на помощь нуждающемуся и молящему о ней.

Тех же, кто прочтет эти записи, если меня уже не будет на земле этой грешной, смиренно молю о прощении за боль, причиненную своими проступками, свершенными не из злого умысла, а по глупости и беспечности, за обиды и несправедливости. Живите в мире и согласии.

Мишель, баронет де Фармер

Великий пост, год 1183

Фармер, герцогство Нормандия

Королевство Английское

Деревянный ставень покачивался от ветра и тихо постукивал о стену. Сверху доносилось воркование горлиц — в протяжных однообразных звуках слышалась безответная просьба: «пожа-а-алуйста, пожа-а-алуйста, пожа-а-алуйста». Мишель давно уже отвлекся от пергамента, свернувшегося трубкой в его расслабленной руке, и подставив лицо теплому весеннему ветру, смотрел на туман, поднимающийся над ржавыми с прозеленью холмами и перелесками, на позолоченные облака, в глубине которых поднималось солнце. В прозрачном воздухе звуки просыпающегося двора легко доносились до самого верха донжона.

— Лошади готовы, ваша милость.

Задумавшись, Мишель не заметил, как в комнату вошел Жак — старый слуга, бывший рядом с ним всю его недолгую жизнь длиной в шестнадцать лет, и готовый сейчас разделить все трудности путешествия. Жак держал в руках свою котомку и теплый плащ, подбитый заячьим мехом.

Вздохнув, Мишель развернул пергамент и пробежал глазами написанное. Добавить было нечего, он плотно свернул его и еще раз вздохнул.

— Передать это барону Александру? — осторожно спросил Жак и протянул руку.

— Нет, — коротко ответил Мишель, резко встал с сундука, поднял его крышку и небрежно бросил туда пергамент, потом сложил туда письменные принадлежности и прикрыл все это отрезом сукна. Крупная серая гончая, лежавшая рядом с хозяином, положив лобастую голову на его сапог, вскочила вместе с ним и выжидающе завиляла хвостом. Мишель потрепал пса по голове — его звали Саладином или просто Салом, — повернулся к Жаку и твердым голосом произнес:

— Я готов. Идем, Жак.

— С отцом прощаться будете? — тихо спросил тот, отведя глаза в сторону.

— Зачем? — пожал плечами Мишель. — Мы уже попрощались.

Обойдя сокрушенно молчащего слугу, он покинул комнату, быстро прошел по галерее и спустился в зал. Там начинали готовиться к обеду: слуги вытряхивали красную скатерть с хозяйского стола, протирали влажной ветошью отполированные рукавами доски; из кухни поднимались ароматные запахи выпечки. Мишель почувствовал легкий укол — словно тоненьким копьецом в сердце ткнули — он уходит, покидает родной дом, быть может, навсегда, а здесь продолжается все по-прежнему, и будет так после его ухода. Никто даже и не заметит, что его нет, разве что собаки. Впрочем, сейчас они радостной гурьбой кинулись к Мишелю, а завтра также будут рады кому-нибудь еще. Только кто ж теперь будет украдкой кидать им под стол пропитанные соусом хлебные горбушки?.. Ведь от хозяина замка, барона Александра де Фармер, такого угощения не дождешься — разве что кость обглоданную кинет.

На смену мрачным мыслям вспыхнула мальчишеская заносчивость — ну и пусть! Возитесь тут со своими тряпками, плошками, играйте в игрушки, ройтесь в земле или других заставляйте — все одно, а я избираю себе путь воина, судьбу, достойную потомка викингов и сына крестоносца!

Ни на кого не глядя, Мишель прошествовал через зал с таким видом, будто произнес эти слова вслух, и все смотрят на него с восхищением. Но на самом деле мало кто из слуг обратил внимание на молодого баронета, уходящего куда-то с надменным выражением лица — зрелище привычное. К вечеру вернется весь измочаленный, измазанный (и где только благородный так уделаться смог?) и станет требовать еды да питья, а то еще велит нагреть бочку горячей воды на ночь глядя...

Во дворе стояли две взнузданные и оседланные лошади с туго набитыми седельными сумками; Мишель, увидев одну из них — черную, как смоль, с белой полосой вдоль морды, почувствовал, как на душе, подернутой ледком тоски, чуть потеплело. Виглаф-конюх, пожалуй, единственный из слуг в замке знал, куда и зачем отправляется Мишель, и приготовил ему свою (да и Мишеля тоже) любимую лошадь — вороную кобылу-полукровку, дочку злобного арабского жеребца Сарацина. Фатима унаследовала от отца прекрасные формы и сообразительность, а крутой нрав и непримиримость к принуждению ей, по счастью, не достались. На ней катали, обучая понемногу верховой езде, шестилетнего Эдмона, младшего брата Мишеля, и ребенок уже считал покладистую кобылу своей, бесцеремонно дергая ее за хвост к ужасу няньки. Мишель, однако, имел свои виды на Фатиму, потому что вместе с Виглафом выкормил ее овечьим молоком — ее мать околела вскоре после родов. И теперь, увидев свою любимицу, готовую разделить с ним неизведанный путь, Мишель мысленно поблагодарил Виглафа, всегда безошибочно определявшего, что творится в душе юноши — вот и теперь.

Мишель ласково поглаживал Фатиму по лоснящейся гибкой шее, поджидая Жака, задержавшегося на кухне, когда к нему подошел Виглаф.

— Ты твердо решил? — когда поблизости никого не было, старый конюх обращался к Мишелю как к своему внуку, такова была негласная договоренность, установившаяся меж ними, Мишель же говорил с ним почтительно, как со старшим. Да и трудно было поступать иначе, даже сам барон никогда не позволял себе понукать им — повеления его звучали как просьбы, а зачастую он советовался с Виглафом о многих важных делах, как с равным: если Мишелю он мог приходиться дедом, то барон Александр почитал его вторым отцом. Не только характером, но и внешностью Виглаф внушал к себе уважение — высокий рост, широкие плечи, белоснежная грива волос, перехваченная на лбу истертым кожаным ремешком, густая окладистая борода. Одевался он всегда просто — кожаная безрукавка, надетая на голое тело в любую погоду, аккуратно залатанные кожаные штаны, широкий пояс и высокие сапоги из грубой свиной кожи. В понимании Мишеля именно так должен был выглядеть властный и мудрый ярл, повелевающий своим народом одним взглядом пронзительно синих глаз, и в детстве он часто воображал, будто Виглаф — один из древних богов, живущий среди викингов со старых времен. Он пришел вместе с норманнами на новые земли да так и остался здесь со своим народом, с горечью в душе наблюдая, как потомки храбрых завоевателей становятся простыми землевладельцами, без сожаления променявшими зов лебединой дороги на каменные крепкие замки. В пылу фантазий, Мишель как-то забывал, что повторяет мысленно слова Виглафа, слышанные не один раз. Случалось, что, проведя бессонную ночь, рисуя перед мысленным взором то нападение викингов на Рим, то поход в сказочный Винланд, и могучего бога-Виглафа, принявшего облик воина и призывающего удачу избранному народу, Мишель приходил в конюшню и с трудом избавлялся от наваждения, что перед ним не чудесный воин, а конюх замка Фармер Виглаф Сигурсон...

— Так ты твердо решил? — повторил свой вопрос Виглаф, когда Мишель, задумавшись, так и не ответил ему.

— Да, твердо, — склонил голову Мишель и взял свою кобылу под уздцы.

— Это твой путь, — коротко благословил его Виглаф, не прощаясь, развернулся и направился к конюшне. Почти сразу же подошел Жак, перекинул сумки с провизией через седло своей лошади — невысокой гнедой кобылки с густой топорщащейся челкой, и, вздохнув, тихо проговорил:

— Не хорошо так вот, не попрощавшись...

— Жак, ты опять за свое! — раздраженно передернул плечом Мишель. — Это мое дело, с кем я прощаюсь, а с кем нет.

— Но ведь отец...

— Мой отец! — резко оборвал его Мишель, и, подтягивая подпругу, все-таки бросил короткий и равнодушный — хотелось бы верить! — взгляд на узкие окна второго этажа башни. Затем с ходу, не вставляя ногу в стремя, вскочил в седло. — Поехали.

Глава 1. Ссора

Не знаю, под какой звездой

Рожден: ни добрый я, ни злой,

Ни всех любимец, ни изгой,

Но все в зачатке;

Граф Пуатевинский.

(Перевод А.Г. Наймана)

Вчерашний день ничем не предвещал последовавших утром событий.

Несмотря на зарядивший к ночи дождь, едва дождавшись, когда все в доме угомонятся, Мишель выбрался через кухню наружу, в промозглую морось. Пройдя через двор к густым зарослям одичавших кустов шиповника, он натянул на голову плащ и, пригибаясь, нырнул в путаницу мокрых колючих прутьев. Нащупав в темноте щеколду на калитке, уводящей из-за стен замка прямо в деревню, Мишель отворил тихо скрипнувшую дверь. Спуститься с холма по раскисшей тропинке, миновать черное незасеяное поле, на окраине которого приютился кособокий сарай, до верха заваленный сеном, и вот уже из серой дождливой мглы на него смотрят с притворной обидой блестящие карие глазки, а низкий грудной голос произносит с укоризной:

— Ваша милость, я вся промокла и замерзла, пока вас ждала!

— Пришла-таки? Ничего, я уж тебя согрею, — усмехнулся Мишель, подхватил девушку на руки и внёс в сарай.

Ани, кареглазая крестьянка с толстой темно-русой косой, встретилась Мишелю в поле, и он, едва завидев неторопливо бредущую девушку с корзиной, полной трав и цветов, немедленно принялся горячить лошадь, заставляя ее встать на дыбы. Та, не разделив желание хозяина покрасоваться перед девушкой, заупрямилась, вскинулась на дыбы и тут же, опустившись на передние ноги, задрала вверх круп, недовольно брыкаясь. Не удержавшись в седле, Мишель позорно слетел в грязь, а лошадь, освободившись от неучтивого всадника, помчалась домой, в замок. Пес Саладин, всегда сопровождавший хозяина в прогулках, с азартным лаем кинулся за ней, норовя куснуть за ляжки и ловко увертываясь от бешено мелькающих копыт. Девица поначалу звонко расхохоталась, но потом, увидев, что молодой сеньор лежит без движения, бросила корзинку и подбежала к нему. А Мишелю только этого и надо было. Он старательно притворялся, пока девушка дула ему в лицо, хлопала по щекам, развязывала шнурки котты и вполголоса причитала:

— Ох, беда-то какая! Это ж надо было так убиться! Нашего барона сын, старший!.. Молоденький такой, хорошенький... Ой, что же делать-то?

Немалых трудов стоило Мишелю сдерживать смех, слушая сбивчивые слова, в которых путались страх, жалость и любопытство. Наконец, когда она в очередной раз наклонилась и принялась обдувать ему лицо, Мишель неожиданно обхватил ее голову и притянул к себе.

— Что делать? Поцеловать, конечно же! — закричал он, и тотчас уши его заложило от пронзительного визга. Вывернувшись, девушка вскочила и что было сил побежала прочь, позабыв свою корзинку. Мишель бросился за ней вдогонку, благо нисколько не ушибся, упав в мягкую вскопанную землю, без труда настиг и ухватил за косу. Споткнувшись, девица шлепнулась и тут же расплакалась. Мишель мгновенно скис, растерянно стоя над ней и не зная, что предпринять.

— Я думала вы убились, — всхлипывая, проговорила та. — А вы нарочно... Думаете, если девушка простая, так и пугать надо? Я хотела помочь вам...

Мишель помог ей подняться, вытер со щек слезы, стал отряхивать от комьев влажной земли платье. Девица, изредка всхлипывая, с удовольствием принимала заботу сеньора, и когда Мишель, отойдя на пару шагов иоглядев ее, удовлетворенно кивнул, сказала:

— Я так испугалась за вас, ваша милость! Вы ведь такой молодой, красивый...

— Ты тоже, наверно, когда не зареванная, — ответил Мишель, занятый теперь собственной одеждой. Нет, угораздило же сегодня взять эту рыжую, которая чуть что, начинает брыкаться! Иди теперь домой пешком, в грязи перемазавшись... И Сал куда-то подевался... — Как зовут-то тебя, заботливая?

— Ани, — скромно потупив глазки, ответила девушка и хитро улыбнулась. — А я вас знаю, ваша милость. Вы сир Мишель, старший сын нашего барона Александра.

— Ну-ну, — хмыкнул Мишель. — А откуда знаешь?

Ани покраснела, смутившись еще больше, и, хихикнув, сказала:

— О вас все девушки наши говорят...

— Да? — заинтересованно переспросил Мишель. — И что же они обо мне говорят?

— Ну... — Ани замялась, борясь со смехом и стеснением, не удержавшись, прыснула и выговорила:

— Что вы, ваша милость, ну... хороший любовник...

— Так-так, продолжай, — пытаясь сохранять серьезность, потребовал Мишель. — Может быть, ты хочешь проверить эти досужие россказни?

Давясь от смеха, Ани резко развернулась и бросилась бежать через поле к деревне, ухватив свою брошенную корзинку. Мишель на этот раз не стал ее преследовать, лишь крикнул вослед:

— Где проверять-то будем? Эй!

Девушка остановилась, посмотрела на него через плечо и, вскинув руку в сторону сарая, притулившегося у края поля на дальнем его конце, побежала дальше.

Мишель некоторое время постоял, усмехаясь и покачивая головой, и только собрался повернуться и идти домой, как сильный удар лап в спину свалил его на колени. Сал, пробежав немного за лошадью, опомнился, кинулся обратно и, увидев, что хозяин все еще там, где он его оставил, радостно кинулся к нему изо всех своих собачьих сил.

...

Ани оказалась весьма искушенной в любовных играх, и Мишель едва волочил ноги, возвращаясь домой в млечно-белом предутреннем тумане, который оседал на лице противной холодной влагой. Он с удовольствием остался бы спать в душистом сене, уткнувшись в ароматный разрез платья на груди Ани, но она боялась младшей сестры, которая приметила, как старшая уходила из дома и не преминула бы наябедничать строгому отцу. Поэтому ей нужно было вернуться до света, чтобы с раннего утра, как ни в чем не бывало, заняться хозяйством, и пусть эта мелюзга попробует что-нибудь доказать. Разумеется, на следующую ночь было назначено очередное свидание, и разрумянившаяся девица, поцеловав Мишеля в щечку, покинула его. Разговоры о младших сестрах и суровом отце напомнили ему о собственном младшем брате, который запросто мог тоже выследить его, и об отце, который уже как-то высказал ему в довольно бесцеремонных выражениях свое мнение относительно его любовных похождений. Полежав немного, покусывая травинку, Мишель со вздохом оделся, спрыгнул с сеновала и поплелся к замку.

Выбравшись из-под цепких веток шиповника, Мишель стянул плащ и с силой встряхнул его.

— Ну, и где же ты шлялся? — голос отца прогремел в тишине так внезапно и громко, что Мишель, сильно вздрогнув, выронил из рук плащ. Барон Александр был полностью одет, видно, он так и не ложился, задумав подстеречь сына.

— Вышел... воздухом подышать... — проговорил Мишель, сглотнув сухой колючий комок в горле.

— В соседнюю деревню! Так я тебе и поверил, негодяй! — с этими словами барон, будучи выше и сильнее сына, без труда справился с его невольным сопротивлением и, крепко держа за ворот, так, что Мишель и головы повернуть не мог, повел в башню. На лестнице, ведущей из нижнего зала донжона на второй этаж, Мишель споткнулся, грохнув коленями о деревянные ступеньки, но барон только встряхнул его, как щенка, не останавливаясь, и Мишелю пришлось, стиснув зубы, шагать рядом с ним, превозмогая слабость в немеющих от острой боли ногах.

Барон втолкнул Мишеля в свой кабинет и отпустил.

— Стой здесь и слушай, что я тебе буду говорить, — сказал он, и Мишель, все еще не оправившись от испуга, покорно остался стоять посреди комнаты, глядя прямо перед собой. Конечно же, отец отчитывал его и раньше, бесчисленное количество раз, но никогда Мишель не видел его в такой ярости. Барон, прихрамывая, отошел к столу, заваленному скрученными пергаментными свитками и перьями с вымазанными в чернилах концами, скрестил руки на груди и заговорил:

— Я долго закрывал глаза на твое наглое поведение, но всему есть предел. Ко мне пришел отец Дамиан из Сен-Рикье и сообщил, что некоторые девицы признались ему во грехе прелюбодеяния. Дело-то, конечно, житейское, но преподобный отец, решившись на нарушение тайны исповеди, сказал мне, с кем они грешили...

— Ну, и с кем же? — проговорил под нос Мишель. Ему, наконец, стал ясен истинный повод нынешнего «нравоучения», он осмелел и вознамерился держать оборону до конца.

— Что? — барон Александр быстро шагнул к нему. — Что ты там еще бормочешь, бездельник?

— Интересуюсь, с кем нынче грешат деревенские девицы, — хмыкнул Мишель, бросив короткий взгляд на отца и тут же отвернувшись в сторону.

Барон сжал кулаки, с трудом удержавшись, чтобы не треснуть сына по ухмыляющейся физиономии.

— С тобой, будто ты не знаешь, негодяй! — барон Александр разжал ладони и стиснул их еще сильнее, да так, что побелели костяшки пальцев. — Мал еще зубы на отца скалить!

— Беру пример со старших, — тихо сказал Мишель. Он прекрасно понимал, что вступать в перебранку с отцом, когда он по-настоящему разозлен, все равно, что дразнить дикого льва, но дух противоречия пересилил страх. К тому же, за дверью слышался шорох и сопение: Эдмон был уже тут как тут.

— Что-о? — барон Александр недоуменно посмотрел на Мишеля. — С каких еще старших?

— А с тех, чьи сынки от грешных крестьянок в сокольничих ходят и...

Мишель собирался закончить еще более едкой фразой, но не успел. Одна за другой, три хлестких пощечины обожгли его щеки, после третьей Мишель повалился на пол, закрыв лицо обеими руками. Первый раз в жизни отец ударил его по лицу.

Барон Александр сразу же догадался, кем вздумал попрекать его строптивый сынок. А имелся в виду сокольничий Эмери — сын барона Александра от кухонной прислужницы, появившийся на свет незадолго до того, как пришла в Фармер баронесса Юлиана.

Возня за дверью притихла, не шевелился и Мишель, будто пощечины выбили из него дух. Между пальцев, плотно прижатых к лицу, просочилась тонкая струйка крови и поползла по дощатому полу между сухих соломинок.

— Не тебе совать нос в мои дела! — бросил барон Александр. — Сопляк еще, чтобы осуждать меня! Я в твоем возрасте и третьей части из твоих грешков наворотить не успел! Так что молчи и слушай! Теперь твоя свобода кончится, шага, не спросившись у меня, сделать не посмеешь. А еще лучше — убирайся совсем из замка, с глаз моих долой! Не хочу краснеть перед соседями из-за твоих выходок. У всех старшие сыновья при деле, кто фьефом управляет уже, кто в оруженосцах у сеньоров служит, но никто из них не шляется с деревенской шпаной по лесам и не кроет, как жеребец, всех встречных девиц! Господи, за какие грехи мне такой позор? ... Да ты просто недостоин быть сыном покойной матери своей баронессы Юлианы! Счастье, что ушла она в Царствие Небесное и не видит, в какое отребье превратился ее первенец, любимый сын, надежда и опора рода!

Едва прозвучала оброненная дрогнувшим голосом последняя фраза, неподвижно лежавший на полу Мишель неожиданно вскочил и, брызнув из носа кровью, кинулся с кулаками на отца.

— Ты виноват, что она умерла! — он ударил барона Александра в широкую грудь.

Немного испугавшийся отец подхватил Мишеля, отстраняя от себя, однако он продолжал размахивать руками, зажмурив глаза:

— Ты и твой любимчик Эдмон! Не нужны вы мне, никто! Без вас проживу!

Барон де Фармер, растерянный и мгновенно позабывший весь свой гнев, опустил разрыдавшегося Мишеля на пол. Никогда он еще не видел его таким, даже на похоронах матери, а тут... Черт знает, что! Надо позвать Жака. Распахнув двери, барон Александр едва не зашиб прильнувшего к щели между дверными створками Эдмона, ухватил его за ухо и увел в детскую, дав для убедительности подзатыльник. Возвращаясь назад, барон встретил Жака, осторожно идущего по коридору с лампадой в руке. Разбуженный криками, слуга не на шутку перепугался и поспешил наверх, разнимать поссорившихся господ. Он давно уже опасался подобного, наблюдая, как Мишель сбегает по ночам из дома, а барон молча терпит это, накапливая злость. Хозяин привел слугу в свой кабинет и молча указал на Мишеля. Жак, шепча под нос неразборчивые причитания, помог Мишелю подняться, отвел в его горницу. Там Мишель злобно выкрутился из его рук, захлопнул дверь перед самым носом слуги, бросился на ложе и пролежал неподвижно оставшуюся ночь и утро.

А изрядная доля правды в горьких словах Мишеля все-таки была.

С Юлианой ван Альферинхем барона Александра познакомил его друг и соратник, рыцарь из Брабанта барон Фрейк ван Альферинхем, с которым они воевали в Святой Земле и оба были ранены. По возвращении Фрейк привез тяжело больного друга к себе в поместье Альферинхем — подлечить раны, а заодно и познакомить с сестрой — прелестной и благонравной, по его словам, девушкой, в сердце которой пока еще не горело ничье имя, кроме Божьего.

Поначалу барон Александр избегал встреч с Юлианой, опасаясь, что в разговоре со скромной и набожной девушкой может проскользнуть крепкое словцо из тех, что частенько встречаются в мужских разговорах, а за три года походов, битв и лишений речь и манеры его успели достаточно огрубеть. Полученная в сражении рана причиняла ему сильные страдания — турецкая сабля вонзилась глубоко в бедро и уперлась в кость, едва не перерубив ногу, барон уже не мог ходить и едва не умер по пути из Святой земли от кровотечения. Юлиана поначалу боялась огромного, бородатого, загорелого до черноты рыцаря, измученного и озлобленного неутихающей болью; замирая от страха, она промывала, обрабатывала целебными мазями и перевязывала запущенную рану, а он только глухо рычал, покорно вынося все болезненные процедуры. Благодаря ее неустанным заботам, рана очистилась и начала заживать, рыцарь стал возвращаться к жизни, понемногу ходить при помощи слуг, потом самостоятельно, опираясь на палку. Постепенно привыкая к богатой изысканности, Александр стал искать встреч с Юлианой, под предлогом пользы ежедневных прогулок для полного восстановления ноги, они подолгу гуляли вдвоем, беседуя — барон красочно рассказывал о своих приключениях в Святой Земле, опуская некоторые подробности, а девушка восторженно внимала ему. И вот однажды настал момент, когда сир Фрейк понял — скоро его сестра станет женой лучшего друга, а также полноправной хозяйкой плодородного фьефа. Что может быть лучше?

Тонкая, бледная, с матово-прозрачной кожей, которая, казалось, светилась изнутри, Юлиана всей душой полюбила сильного, высокого, темнобородого и зеленоглазого красавца-норманна, а он, в свою очередь, был безнадежно покорен ее хрупкой красотой.

Они обвенчались в маленькой церкви в поместье Альферинхем, где обряд проводил старенький подслеповатый священник, беспрестанно путавшийся в латинских псалмах, чем очень смешил Юлиану, которая с трудом сдерживала совершенно не приличествующий данному месту и действию смех. Потом они отпраздновали скромную свадьбу и, проведя медовый месяц в живописных уголках Брабанта, уехали в замок Фармер.

Молодая баронесса де Фармер, — тихая, добрая, богобоязненная, сразу понравилась домочадцам барона Александра. Она была одинаково ласкова со всеми, будь то знатный гость или бегающие по двору чумазые дети прислуги. Юлиана очень любила цветы, в родительском доме она оставила великолепный сад и аптекарский огород, и, едва обосновавшись в замке, принялась за свое излюбленное занятие. Под окнами ее покоев был разбит большой цветник, где, благодаря более мягкому и теплому климату, цветы и целебные травы росли быстрее и распускались пышнее. Аккуратные букетики изящно сочетавшихся между собой цветов можно было обнаружить в самых неожиданных местах, и в старом замке Фармер, сохранявшем внешнюю суровость, стало радостно и тепло. Из лекарственных трав Юлиана готовила различные целебные настойки, мази, отвары и прочие снадобья, которыми пользовала любого нуждающегося в помощи.

В положенный срок родился ребенок. Это был мальчик, и барон Александр едва не помешался от счастья, когда ему вынесли первенца. Здорового и голосистого наследника, названного Мишелем, крестил отец Фелот — святой отшельник, издавна живший неподалеку от замка, в лесу, и часто хаживавший в гостеприимный дом, где царствовала кроткая и приветливая хозяйка. Мальчик рос, на радость отцу, бойким и смышленым. Едва научившись ходить и разговаривать, Мишель стал разыгрывать с детьми прислуги сценки из лэ и баллад о героях и рассказов отца, используя в качестве оружия палки и все, что попадалось под руку. Сам он выступал, разумеется, в роли самого отважного, самого доблестного и бесстрашного рыцаря.

Как-то раз пятилетний Мишель, воспользовавшись тем, что барон Александр уехал на охоту и второпях забыл запереть свой покой, забрался туда, завладел старым мечом из развешанных на стене, до которого смог дотянуться, выволок его во двор и предложил приятелям новую увлекательную игру — поединок крестоносца с сарацином. Воинственная забава едва не окончилась печально — Мишель поднял меч и собирался представить, как разрубает пополам турецкого султана, которого изображал младший поваренок, улизнувший от работы, оступился, и только каким-то невероятным чудом тяжелый клинок пролетел на волосок от плеча мальчишки и вонзился в землю. Насмерть перепуганный, тот с ревом кинулся жаловаться папе-повару, а он, увидев маленького баронета с отцовским мечом, откровенно не понимавшего, почему его приятель так огорчился — сам ведь сказал, что будет сарацином! -, не дожидаясь барона, от души отшлепал проказника и запер в кладовке. Конечно, по возвращении хозяина замка история была доложена ему, а Мишель выпущен из-под ареста и сурово наказан.

Однако, барон Александр оценил столь рано проявившееся стремление сына к боевому искусству и решил превратить опасные игры в полезные. Для Мишеля был выкован особый маленький меч, и он с азартом, без устали тренировался, в основном с Виглафом, а иногда и с отцом, насколько тому позволяла больная нога. Когда Мишелю минуло шесть лет, барон Александр стал учить его грамоте, истории и прочим дисциплинам, в которых сам разумел и которые, как он считал, не помешают в жизни будущему сеньору де Фармер. Отец Фелот, приходивший в замковую церковь служить мессы и просто так, беседы или совета ради, а также пообедать, учил его законам Божьим, кроме того из соседнего с замком аббатства Святой Троицы приходил монах и занимался с мальчиком латынью, арифметикой и астрономией. Когда Мишелю было около восьми лет, ему удалось даже получить уроки музыки и стихосложения от одного жонглера — он появился в замке в канун Рождества, тяжело больным, и баронесса Юлиана не позволила ему уходить странствовать в холод и дождь на верную смерть, уговорила барона оставить его перезимовать и благополучно вылечила, а в благодарность за спасение и предоставление крова он занимался с Мишелем, и эти уроки нравились ему не меньше, чем тренировки с мечом. Каждый вечер после ужина жонглер пел собравшимся у камина хозяевам замка и слугам кансоны и сирвенты окситанских трубадуров, Мишель узнавал новые имена, вслушивался в малопонятные, но столь захватывающие перипетии куртуазной любви, и к концу пребывания жонглера в замке, уже неплохо понимал язык «ок», на котором тот пел большинство своих песен. Мишелю очень хотелось, чтобы этот замечательный человек остался у них в замке навсегда и продолжал свои занятия. Но барон Александр считал эти знания совершенно лишними и отвлекающими от обучения тем, которыми должен обладать будущий барон де Фармер и воин войска Христова, кансоны непристойными, а всех жонглеров жуликами и сумасшедшими, и когда установились теплые весенние дни, отпустил гостя на все четыре стороны. Но любовь к музыке и стихосложению уже успела укорениться в душе мальчика, и Мишель начал понемногу сочинять стихи и мелодии, старательно скрывая свое творчество ото всех.

Больше всего Мишель не любил заучивать титулы соседей и сюзеренов, дворянский этикет, вассальную иерархию и прочее. Недовольство его росло тем больше, чем чаще беседовал он со старым конюхом. Виглаф любил говорить, что вся эта вежливость и изысканность не имеет смысла, ибо когда-то люди обходились совершенно без них, а куртуазность заменяли верный меч и однажды данное слово. Мишель искренне жалел, что прежние времена ушли навсегда, а прямота и искренность все чаще заменяются утонченным словоблудием. Даже рыцари нынче зачастую предпочитают решать споры не в поединке, но за кубком вина... Неужели норманны стали менее храбрыми и честными? И почему так случилось?

Мать Юлиана учила своего любимца наукам иного свойства. Вдвоем, без всякого сопровождения — баронессу знали и любили в округе, так что бояться им было некого — они ходили гулять в лес, и там Юлиана показывала Мишелю цветы и травы, имеющие целебные свойства, рассказывала удивительные и красивые легенды, услышав которые любой священнослужитель непременно пожурил бы ее за языческие, неблагонравные сказки, которыми может она смутить еще неокрепшую душу мальчика. Но одно другому ничуть не мешало, и Мишель с одинаковой искренностью возносил Господу молитвы и верил, что цветку больно, когда вырываешь его стебель из земли, а роса — это слезы ночи, горюющей по отнимаемому светлым днем миру.

Мишель любил мать беззаветно. Когда он чересчур увлекался шалостями, и она тихо, незлобиво увещевала его, угрызения совести мучили Мишеля стократ сильнее, чем от строгих отцовских наказаний или епитимий отца Фелота. Но неуемный темперамент, вопреки чуткой душе, заставлял его часто огорчать мать.

После рождения первенца в Юлиане словно что-то сломалось. Она долго не могла встать, потом постепенно вернулась к привычной жизни, наполненной домашними хлопотами и заботами, но приступы слабости время от времени укладывали ее в постель. Отец Фелот, недурно знакомый с врачеванием, опасался, что последующие роды могут окончиться смертью для матери и для ребенка...

Молодости трудно поверить в то, что смерть может оборвать ее счастливый бег. А если она озарена счастьем взаимной любви, смерть отступает, смиренно склонив голову и скрыв зловещую улыбку — можно и подождать, ведь все жизненные дороги ведут к ней, и нет силы, способной предотвратить конец. Только приостановить, задержать. Не больше.

Юлиана родила девочку, потом мальчика, и каждый раз все труднее и труднее было ей восстанавливать жизненные силы. Когда наступила четвертая беременность, Юлиана слегла совсем. Роды были такими тяжелыми, что барон Александр, едва не лишаясь рассудка при мысли о том, что может потерять свою любимую жену, не пожелал доверить ее рукам опытных повитух и послал за отцом Фелотом. Опередив гонца, десятилетний Мишель пробежал не останавливаясь расстояние от замка до домика отшельника потайными лесными тропками и сам привел его.

Но было уже поздно. Новорожденный прилежно кричал, морща красное личико, а Юлиана лежала, утопая в мягких шкурах, чей мех слипся от крови, залившей простыни и стекавшей на пол, неподвижная, снежно-белая, и внутренне свечение медленно исчезало с ее лица. Барон Александр стоял на коленях, прижав ко лбу мраморную руку жены. Когда Мишель, все еще не понимавший, что произошло, коснулся его плеча и хотел что-то спросить, тот вскинул голову, пристально посмотрел на него и с глухим стоном вышел из зала. В тяжкой душной тишине раздался стук копыт со двора, и, подбежав к окну, Мишель увидел, как отец, чуть не сбив привратников, торопливо распахивавших ворота, уносится в поле, нещадно нахлестывая лошадь.

Он посмотрел на мать, и вдруг мелькнула мысль — отец кинулся догонять ее. Она уходит и может никогда не вернуться, но папа непременно догонит ее и вернет. Иначе быть не может. Мишель спокойно прошел мимо тихо плакавших слуг, спустился во двор и сел на землю возле ворот. Все будет хорошо. Отец обязательно вернет маму. Сколько раз на прогулках верхом они гонялись друг за другом, и барон всегда настигал весело смеющуюся жену, прямо на скаку стаскивал ее с лошади и сажал в свое седло, осыпая поцелуями разрумянившиеся щеки...

Барон вернулся поздно ночью, тяжело хромая и подволакивая больную ногу, измученный, мокрый от пота и росы, без лошади, которую загнал до смерти в бешеной скачке. Терпеливо ждавший Мишель встретил его у ворот, заглянул в посеревшее, отчужденное лицо и тихо спросил:

— Ты догнал маму?

Барон Александр долго смотрел на него, покачиваясь от изнеможения и хрипло дыша, а потом еле слышно ответил:

— Нет. Она ушла навсегда.

— И никогда-никогда не вернется?

— Никогда.

Отец прошел мимо него, неровные шаги гулко отдавались в ночной тишине. Внезапный порыв ветра теплыми крыльями обнял мальчика, одиноко стоявшего посреди двора перед донжоном, и улетел ввысь, в низкое облачное небо...

Мишель был уверен, что жить ему осталось недолго. Больные, зябкие дни предзимья ползли столь медленно и мучительно, что скоро должны были совсем остановиться без сил. Похороны, визиты родственников, друзей, соратников, соседей, соболезнования, сочувствия, утешения — мальчику казалось, что в их тихом замке вдруг стало невыносимо многолюдно, будто он стоит на обочине большой дороги, а мимо, словно купеческие обозы, тянутся вереницы людей, знакомых и не очень, и все к нему обращаются и что-то хотят от него, но у него нет сил вникать, а хочется просто лечь прямо в придорожную траву и уснуть навсегда. Но незаметно, истекая по капле день за днем, уходила боль, уступая место природной детской жизнерадостности. Если в первые недели после смерти матери Мишель мог часами сидеть, уставившись в стену, или лежать, не вставая, уткнувшись лицом в подушку, и несчастный Жак умолял барона Александра позвать или лекарей, или отца Фелота, но барон хорошо знал по себе — такие болезни не лечат ни лекари, ни священники, только время, то дальше, день ото дня, оцепенение начало проходить. Мишель вдруг ловил себя на смутной улыбке в ответ светлому воспоминанию, которое раньше вызывало боль, на желании с кем-нибудь поговорить, выйти на прогулку, чем-нибудь заняться, и постепенно стал забывать о тоске. Боль затаилась, лишь изредка давая о себе знать: стоило младенцу попасться на глаза, как горечь утраты вспыхивала с прежней силой.

Отец Фелот, да и мать тоже, всегда говорили Мишелю, что месть греховна. А он и не собирался мстить, потому что не умел держать зло в душе. Но боль держалась цепко. Он уходил, когда в зал вносили маленького Эдмона, наотрез отказывался присматривать за ним. Когда он стал учиться ходить, Мишель относился к малышу, точно к собаке — перешагивал через него, встретив на пути, отвергал наивные попытки ребенка подружиться с ним. Поначалу пытался отвратить от него сестру и среднего брата, но те не понимали и не желали слушаться его, тогда Мишелем была объявлена война и им. Подкладывания в постель лягушек и пауков, подножки, подзатыльники и игры в охоту, когда брат с сестрой становились оленями, а он — охотник — гонял их по всему замку, пришлось прекратить после отцовского сурового наказания, но высокомерное равнодушие во взгляде, короткие презрительные фразы вытравить оказалось невозможным. И отец стал постепенно отворачиваться от сына, избегать общения с ним, считая, что он растет жестоким и бездушным негодяем. И в кого только? А быть может, основной причиной отчуждения был неприятный контраст между ярким сходством Мишеля с матерью и его отвратительным характером. Барон Александр сам страдал от неутихающей боли утраты, как когда-то от раны, но теперь уже без всякой надежды на исцеление, и не находил в себе сил простить и принять.

Вытерпев год, отец принял решение отправить Мишеля в замок своего родственника, хорошего друга и покровителя, а так же крестного отца Мишеля, барона Рауля де Небур в качестве пажа. Барон, имевший во владении много земли, большой замок, а также множество выгодных знакомств, в том числе и при дворе, с радостью согласился принять в дом своего крестника и сына близкого друга, тем более, что своих детей Бог ему не даровал. Мишель до поры не знал об оживленной переписке, о достигнутой договоренности, да и в ту пору внутренняя жизнь замка мало его интересовала, он даже не заметил сборов, проводя большую часть времени в одиноких прогулках по лесам Фармера. Лишь, когда его, разодетого во все лучшее, в сопровождении верного Жака, отправлявшегося вместе с ним в чужой дом, ранним утром вывели во двор, и он увидел нетерпеливо перебирающих ногами лошадей, туго набитые седельные сумки, собравшуюся провожать челядь, — то словно бы очнулся и понял, что покидает дом, где каждый уголок помнил дыхание матери, где можно было найти вещи, все еще хранящие ее запах, куда, в конце концов, она могла бы вернуться, ведь он так просил Господа вернуть ее... Это было бы равносильно предательству — никто не возвращается туда, где не ждут. Он вывернул ладонь из руки Жака и бросился к входу в башню, но барон Александр преградил ему путь. Тогда Мишель вцепился обеими руками в его широкий пояс, уперся лбом и закричал: «Я не хочу никуда уезжать! Не хочу! Не хочу!». Барон с трудом оторвал его от себя, поднял на руки и начал объяснять, что его отправляют к любимому крестному, в его большой замок, где он столько раз бывал, где живет много его друзей и ровесников, бывает много славных рыцарей, увидеть которых он мог только мечтать, там его будут обучать множеству интересных вещей, там часто останавливаются известные труверы и жонглеры — его ждет прекрасная новая жизнь. Но Мишель не слышал его и продолжал кричать «Не хочу уезжать!», отбиваясь руками и ногами. Кое-кто из челяди принялся истово креститься, полагая, что в невинное дитя внезапно вселился дьявол, дети прислуги расплакались. Барон прижимал Мишеля к груди, бормотал слова утешения, встряхивал, хлопал по щекам, но все было тщетно. В конце концов, окончательно растерянный и оглохший от криков, он отнял его от себя и, держа на вытянутых руках, прокричал:

— Да никуда ты не поедешь! Слышишь меня? Никуда не едешь, дьявол тебя раздери!

Разжав руки и не заботясь о дальнейшем, барон круто развернулся и ушел со двора. Мишель упал на колени, завалившись на бок, и тотчас же замолчал. Перепуганный Жак бросился поднимать его, отнес в постель и целый день, до вечера сидел рядом с ним, обессиленно уснувшим, пока не пришел отец Фелот служить вечерню. Узнав о случившемся, он посоветовал не обманывать больше Мишеля и оставить все, как есть. Сиру Раулю де Небур было послано письмо, в котором описывался припадок Мишеля и приносились многочисленные извинения. Сильно опечаленный барон Рауль не смог ограничиться ответным посланием, приехал сам и привез с собой своего личного лекаря, чтобы он осмотрел бедного мальчика. Однако, истинную причину всего произошедшего ему объяснил отец Фелот, и добрый дядюшка, проникшись до глубины души горем ребенка, объявил, что отныне и всегда он ждет его в своем замке и рад будет по мере сил помогать ему в жизненных трудностях. Мишель остался его заочным пажом, и живя в родном доме, нес службу своему сеньору. Барону де Небур была знакома неумолимая боль потери, — его жена, после многолетних неудачных попыток выносить ребенка, ушла от мира в монастырь.

С того дня барон Александр прекратил всякое общение со старшим сыном, перепоручив его дальнейшее воспитание отцу Фелоту и Виглафу, передавал с Жаком короткие сухие записки и задания, и изредка приглашал его в свой кабинет для строгих разговоров и объявления наказаний. В остальное же время Мишель был предоставлен самому себе.

Со временем и челядь стала относиться к Мишелю с холодком и пренебрежением, и жизнь в замке стала невыносимо тоскливой и скучной. Когда не было занятий с отцом Фелотом, Виглафом или монахом из аббатства Святой Троицы, он слонялся по двору и замку, мешая всем и докучая мелкими пакостями: подкидывал горьких листьев одуванчика в кашу, отнимал у кошки, живущей на кухне, отловленных ею мышей и горстью кидал в столпившихся у очага стряпуху с помощницами, а однажды поймал курицу, забредшую на второй этаж донжона, обвинил в ереси, прочел над ней приговор, отрубил тесаком голову и отпустил с Богом. Поливая кровью траву, обезглавленная птица бегала по двору, распугивая ребятишек, пока не была схвачена собакой.

В конце концов, отец Фелот сумел внушить Мишелю, что подобные шутки отнюдь не смешны, но жестоки и недостойны его благородного происхождения, хотя сам с трудом сдерживал смех, когда молодой Фармер, ничего не скрывавший от святого отшельника, рассказывал ему, какой переполох случился в кухне, когда будто бы с неба свалились околевшие мыши с прогрызенными головками, и про физиономию стряпухи, попробовавшей кашу, заправленную «монашеской головой». Но довольно быстро Мишель придумал себе новую забаву.

Он с детства любил играть с мальчишками прислуги и деревенскими, обитавшими в замке, — бойкими, смышлеными, легко соглашающимися на всяческие авантюры, и даже организовал собственный отряд, без всяких сомнений поставив себя во главе. Барон Александр не возражал против игр своего сына с детьми крестьян — пусть учится командовать войском, пригодится. Кроме того, они были самыми искренними и непредвзятыми слушателями всех тех правдивых и не очень историй, который рассказывал им Мишель.

Все больше времени стал проводить Мишель со своим отрядом, уходя на рассвете и являясь домой затемно. Чаще всего они играли в крестовый поход, нередко оставались ночевать в лесу, совершали набеги на деревни, изображая нападение на сарацинские лагеря, ловили кур и жарили их на костре в лесу. Эти развеселые набеги продолжались в течение пары лет, несмотря на жалобы крестьян и следовавшие за этим наказания Мишеля и порки его «рыцарей». Конец веселью пришел в день, когда доблестный предводитель был пойман отцом Фелотом за жаркой «отвоеванного у сарацин гуся» и строго отчитан. Мишель в одиночестве («верные рыцари» резво разбежались по домам, едва завидев отшельника) выслушал длительную проповедь, сулившую вечные муки за грабеж и разбой средь бела дня. Не на шутку перепуганный он получил отпущение грехов только, когда покаянно обещал никогда в жизни больше не устраивать подобных разбойных налетов.

Но не прошло и полугода, как Мишель опять нашел куда менее безобидное, и гораздо более интересное развлечение. Ему уже исполнилось четырнадцать лет, и внешностью он больше напоминал мать, нежели отца. Приезжавшие к барону Александру в гости и на охоту соседи и друзья всегда отмечали, что наследник уродился на редкость породистым — высокий благородный лоб, правильный овал лица с четко очерченной линией скул, в обрамлении золотисто-русых вьющихся волос до плеч, прямой тонкий нос, крупные губы, ничуть не портящие лица, серо-голубые глаза, точно такие же, как у Юлианы ван Альферинхем. Он не мог похвастаться высоким, как у отца, ростом, но этот кажущийся недостаток с лихвой восполнялся широкой костью и сильной, пропорционально сложенной фигурой, а также легкостью движений и природной ловкостью. Крестьянские девушки охотно привечали у себя благородного красавца и с радостью дарили ему свою любовь, а он и не думал отказываться.

...Мишеля разбудило длившееся уже давно постукивание собачьих когтей по деревянному полу и тихое поскуливание — Сал, который оказался запертым в комнате, заскучал, проголодался и требовал выпустить его наружу. Увидев, что хозяин зашевелился и приподнял голову, пес завилял хвостом, побежал к двери и уперся в нее мощными передними лапами. Мишелю пришлось встать и выпустить собаку.

На душе лежала смутная горечь. Мишель некоторое время сидел в полумраке на кровати, глядя на темное пятно на подушке, потом поднял руку к лицу и потрогал запекшуюся корку крови возле носа. Холодная вода из кувшина освежила слегка отекшее лицо, все еще горевшие щеки и вернула ясность затуманенным тяжелым сном мыслям. Отец произнес те самые слова, которые Мишель боялся сказать сам себе, о чем старался забыть, целиком отдаваясь радостям молодой жизни. «Мать Юлиана и представить себе не могла, что ее первенец станет... Неужели все это правда? Неужели я действительно превратился в разгильдяя, бездельника и прелюбодея, ведь так все это называется? А ведь меня из дому выгнали — убирайся, мол, видеть не хотим. И что поделаешь — придется идти: „Почитай отца и мать свою“. Сказано — уходи, надо исполнять...»

«Ты можешь стать всем, кем только пожелаешь, главное, будь свободен перед самим собой и никогда не лги своей душе», — только сейчас он до конца понял смысл этих слов, сказанных ему Юлианой незадолго до смерти. Честно признавшись себе, Мишель убедился, что вовсе не жаждет взять на себя скучнейшие обязанности владельца фьефа, похоронить себя заживо в стенах замка, хозяйственных заботах, обречь на вечное общение с занудными соседями, применять силу и доблесть свою на турнирах и в бессмысленных войнах с ними. А больше всего он мечтает о жизни иного свойства — путешествия, приключения, поединки, сражения, служение прекрасной даме, отважные подвиги. Одним словом, о жизни странствующего рыцаря. Сейчас ничто уже не удержит его, нити, привязывающие его к дому, истончились уже настолько, что лишь малое усилие понадобилось для разрыва. Детская вера в возвращение матери тихо отошла вместе с детством.

Посмотрев в сторону окна, в миндалевидной прорези между ставнями Мишель увидел сплошные серые тучи, укрывавшие небо. В горницу тихо вошел Жак.

Не ответив на расспросы слуги о своем самочувствии, Мишель коротко произнес:

— Жак, собирайся. Завтра на рассвете выезжаем.

— Как выезжаем? Куда? — Жак приложил обе ладони к груди, испуганно глядя на Мишеля — уж не повредился ли умом бедный мальчик, напуганный гневом отцовским.

— Куда — потом решу, главное — далеко и надолго. А сейчас — собирай мои и свои вещи, распорядись на кухне насчет еды и питья в дорогу, скажи Виглафу, пусть лошадей готовит, — отдавая Жаку приказания, Мишель подошел к окну, раскрыл ставни и, прищурив с непривычки глаза от дневного света, подставил лицо волне свежего воздуха, влившегося в душную комнату. Обернувшись, он увидел, что слуга все еще стоит на месте, осознавая услышанное.

— Жак, ты плохо слышишь?

— Но помилуйте, сир Мишель, как же так... — протянув руки в мольбе, Жак сделал несколько шагов к нему.

— А вот так! — Мишель со злостью пнул ногой табурет. — Иди, делай, что тебе сказано!

Когда Жак, сокрушенно качая головой, вышел из комнаты, Мишель подошел к стене, где висело его воинское снаряжение, подаренное ему сиром Раулем: однослойная кольчуга, доходившая ему до середины бедра, миндалевидный деревянный щит, обтянутый толстой кожей и окованный полосками жести, кольчужные чулки, шлем в виде стальной конической шапочки с плотной кольчужной бармицей, наручи и поножи, и, наконец, меч с простой крестообразной рукоятью, вложенный в кожаные, укрепленные стальными пластинами ножны. До сих пор все доспехи Мишелю приходилось использовать лишь на турнирах, ему захотелось немедля облачиться в них и в полном вооружении выехать из замка, как будто прямо за его воротами его ждали не мирные холмы, леса и поля, а полчища врагов. Однако, недруги были лишь в его воображении, а тяжесть боевых доспехов существовала на самом деле, и Мишель бережно уложил свое снаряжение в дорожную сумку из мягкой замши.

Слуга же не спешил выполнять приказания своего воспитанника — первым делом он поспешил к барону Александру. Тот, осунувшийся и бледный от бессонной ночи, выслушал Жака, устало закрыв ладонью глаза, и только рукой махнул:

— Пусть убирается куда угодно и делает что хочет, лишь бы не в моем доме. Отправишься вместе с ним. Я дам тебе денег, но не смей отдавать их Мишелю — он в мгновение ока расстанется с ними в ближайшем трактире, я уж его знаю... Будешь присматривать за ним, хотя бесполезно... В случае чего — привезешь тело или что там от него останется... Все, иди, собирайся.

Старому слуге показалось, будто мир в одну проклятую ночь полетел в преисподнюю. Отец отпускает старшего сына куда глаза глядят, да еще напутствие дает — привезти останки! Все сошли с ума!

Когда Жак покинул покои барона Александра, тот, стараясь сохранять спокойствие, подошел к столу и сел, намереваясь вернуться к хозяйственным подсчетам. Некоторое время он рассеянно покачивал пальцами перо над скрутившимся свитком, и вдруг, перехватив стержень обеими руками, переломил и отшвырнул обломки.

Глава 2. Начало пути

Мне для своей довольно правоты,

Чтобы мою все признавали веру,

Но коль дурному следую примеру,

Во скорби смерть пошли мне, Боже, Ты.

Мне на пути довольно прямоты,

В неведомом искать не стану меру,

Но я не уподоблюсь ли неверу

И грешнику во мраке суеты?

Пейре де Бонифациис

(Перевод А.Г. Наймана)

— Куда же вы едете? — нудил Жак, тщетно пытаясь вытянуть хоть слово из Мишеля. — Я же не могу так, ехать неизвестно куда, неизвестно зачем! И где мы только будем сегодня ночевать, что есть?..

— Вообще спать не будем. И есть тоже — Великий Пост на дворе! — огрызнулся Мишель, которому надоели причитания слуги, отвлекавшие его от выбора пути. Для начала нужно, несомненно, отправиться к крестному, ведь он у него в оруженосцах состоит. Да и зовет сир Рауль его к себе уже давно.

— Вот встречу рыцаря на дороге — сразу на поединок вызову! — неожиданно для самого себя вслух воскликнул Мишель.

Жак чуть не упал с лошади от испуга и удивления, но ничего не сказал. Известное дело, у молодого хозяина в голове ветер дует, поединки... А все он, Виглаф, только и знал, что с малолетства мальчишке рассказывал про войны да разбои, а попробуй ему слово поперек скажи — так глянет, что впору к священнику бежать за причастием! Куда только барон Александр смотрел! Упустили вот первенца, теперь не перевоспитаешь — хорошо если пальца или глаза в схватке лишится, а то ведь могут и голову отхватить. Что ж, голову отдельно от тела обратно везти? Барон строго наказал — в любом виде, что останется, все домой привезти, дабы достойно останки упокоить в фамильной усыпальнице...

Жак и не заметил, как уже давно утирает рукавом слезы, безвременно пролившиеся по несчастной судьбе молодого хозяина.

Дождь, начавший моросить, едва только Мишель с Жаком покинули окрестности Фармера, тихо иссяк, но двигавшиеся по лесной дороге путники не заметили этого: ветви деревьев то и дело осыпали их каплями воды. Тропа, достаточно широкая, чтобы по ней могла проехать большая крестьянская телега, была густо усыпана прошлогодней листвой, сейчас превратившейся в бурое месиво, жирно чавкающее под лошадиными копытами. Потемневшие от сырости деревья протягивали к обложенному плотными серыми тучами небу черные ветки, словно моля его о солнечном тепле.

Мишель рассеянно глядел по сторонам и вдруг заметил узкую пешую тропку, уходившую вглубь леса от основной дороги. И сразу созрело решение, заметно облегчившее душу, — надо непременно заехать к отцу Фелоту. Исповедь — исповедью, но ведь он еще и добрый совет сможет дать. Да и на ночь у него можно будет остаться, а завтра, бог даст, распогодится.

Но истинная причина такого решения была иная. Начавшееся путешествие все еще казалось недалекой прогулкой, как в соседний фьеф на именины, или вместе с отцом объехать угодья. Но постепенно крепла мысль, что в этот раз возвращение будет нескоро, если вообще случится, и события грядут посерьезнее, чем турнир или скучное светское времяпрепровождение. Как не пытался Мишель отгонять эти мысли подальше и на потом, занимая себя пустопорожними размышлениями, постепенно крепло осознание чего-то непоправимого, необратимого, и от того страшного и тоскливого. Потому и пришлась по душе мысль об отсрочке окончательной разлуки со всем родным, знакомым с детства.

Мишель резко дернул повод, заставив лошадь сойти с дороги на едва приметную тропку.

— Куда? — испуганно вскрикнул Жак.

— К отцу Фелоту, — коротко ответил Мишель.

* * *

Мишель не мог, конечно, помнить дня собственного крещения, но отец Фелот помнил эти крестины, пожалуй, лучше, чем сотни других.

В новой деревне госпитов Сен-Рикье, которая располагалась на границе владений барона де Фармер и его ближайшего соседа барона де Бреаль, участвовавших на равных в ее обустройстве, была своя церковь и свой священник, — последние лет пять там служил молодой отец Дамиан, имя предыдущего настоятеля церкви св. Томаса отец Фелот припоминал с трудом, много их тут сменилось за четыре десятка лет, которые святой отшельник прожил в своей лесной келье. Мало кто знал, как и отчего он решил поселиться именно здесь, а сам отец Фелот об этом особо не распространялся — некие деяния бурной молодости монаха плохо сочетались с его нынешней репутацией святого. Старожилы говорили, что привез его отец барона Александра барон Фридрих де Фармер, а откуда и зачем — забыли, отец Фелот, опять же, не воскрешал из забвения минувшее. Впрочем, кому какое дело до прошлого лесного отшельника, когда в течение многих лет он вполне заслужил доброе отношение селян и почитание хозяев близлежащих фьефов, два поколения которых выросли у него на глазах и не без его активного участия.

Если к отцу Дамиану ходили только на воскресные мессы и по разным мелким надобностям, вроде обычного у крестьян спора о потраве посевов скотом да у чьей телеги кобыла ожеребилась, то к отцу Фелоту бегали по всем остальным поводам, будь то крещение младенца (особенно прижитого во грехе), непонятная хворь или любая другая личная беда. Так что держал в памяти святой отшельник всех крещеных им детей, знал их отцов, даже когда сами они своими отпрысками не интересовались, помнил поименно почти каждого из местных и хранил тайны многих исповедей.

С обитателями замка Фармер у отца Фелота были особые отношения. Часто захаживая в замковую церковь, отшельник медленно, но верно выжил, одного за другим, всех капелланов и стал сам творить богослужение, а регулярные прогулки в замок и обратно, как он любил говорить, шли на пользу его без того крепкому здоровью. Только ему доверяли трудные роды у матери Мишеля, баронессы Юлианы. Отец Фелот крестил всех четверых ее детей — старшего Мишеля, дочь Маргариту, среднего Робера и маленького Эдмона.

Отец Фелот хорошо помнил радость, царившую в замке, когда родился первенец — наследник, которому достанется все богатство и слава рода Фармер. На крестины собрались знатные гости из соседних фьефов, в замок пригласили отца Фелота, тогда еще не служившего мессы в замковой капелле. Капеллан оскорбился до глубины души тем, что такое важное дело было поручено полудикому лесному отшельнику и покинул замок, не дожидаясь начала церемонии. Отец Фелот освятил заранее приготовленную купель. Пока младенец лежал на коленях у баронессы Юлианы, которая, еще не оправившись от тяжелых долгих родов, была слаба и полусидела в широком кресле, обложенная волчьими шкурами, все шло, как положено — торжественно, строго и со сдержанной радостью. Но едва Мишеля передали из рук матери отцу Фелоту, зал тотчас же огласился плачем да таким громким, что под окнами залились неистовым лаем гончие, прибывшие вместе со своими хозяевами на охоту, которая должна была состояться после крестин. Поначалу благородные сеньоры добродушно посмеивались, кивая счастливому, но немного смущенному отцу, дескать, добрый получится рыцарь из эдакого крикуна, дамы умильно улыбались белой, как мел, матери, которой отчаянный плач ребенка как ножом резал по сердцу. Но когда младенец умудрился опрокинуть купель, облив с ног до головы святой водой отца Фелота, а, заодно, окропив ею и гостей, последним уже было нелегко держать на лице улыбки. Если учесть, что к безысходно воющим собакам присоединились разревевшиеся дворовые дети, то светлое и важное событие превратилось в сплошной кошмар для всех — младенца, едва не захлебнувшегося в купели, священника, облитого с ног до головы святой водой, родителей, сгоравших со стыда, и гостей, едва не оглохших и оскорбленных в душе. А когда все кончилось, и Мишеля вернули, наконец-то, матери, он тут же замолчал...

— Вот ты тут смеешься, а мне потом через весь лес пришлось идти промокшим, да еще в твоем... — ворчал отец Фелот, недовольно глядя, как Мишель, уронив голову на руки, трясется от беззвучного смеха, ибо смеяться вслух сил уже не осталось. — Лучше бы я тебе и не рассказывал, неблагодарный! — стукнув пустой кружкой по столу, святой отец резко поднялся из-за стола, опрокинув скамью, и вышел из своей землянки.

Прошло уже порядочно времени с тех пор, как Мишель и Жак подъехали к земляному домику, торчавшему как низенький пухлый гриб между деревьев, и отец Фелот с радостью принял их, мгновенно усадив за стол и выставив бочонок с элем. Одного только взгляда на хмурое и испуганное выражение лица «Фармера-старшего из младших», как величал его отшельник, было достаточно, чтобы догадаться — неспокойно и безрадостно сейчас на душе юноши, и воистину его святая обязанность освободить страждущую душу от смятения. Своеобразным способом, но интуиция еще никогда не обманывала святого отца, отлично знавшего, что одной молитвой да причащением сыт не будешь. Вот и старался он веселыми воспоминаниями отогнать грустные мысли, отвлечь от тоски. Перестарался на свою грешную голову, — мальчишка совсем уважение к святому потерял, выпил две кружки эля и ржет, как жеребец...

Пока отец Фелот сердито гремел чем-то в погребе, Жак поставил на место скамью и укоризненно посмотрел на Мишеля, приподнявшего голову и утиравшего слезы.

— Нехорошо, ваша милость, зачем же так смеяться?

— А тебе разве не смешно? — всхлипнул Мишель и оглянулся на отца Фелота, который вошел с караваем хлеба и куском сыра в руках, все так же продолжая злиться, правда, больше уже для порядка — ну, что с юнца желторотого возьмешь, к тому же, по совести, и в самом деле веселенькое крещеньице получилось!

— Простите, святой отец, я не хотел вас обидеть, честное слово! И тогда тоже! — добавил он, снова прыснув со смеху.

— Ладно, ладно, — пробурчал отец Фелот, пряча в клочковатую бороду улыбку. — На-ка лучше, закусывай.

Мишель с удовольствием накинулся на кушанье. Отец Фелот, отбросив веселость, серьезно посматривал то на баронета, уплетавшего за обе щеки желтый ноздреватый сыр с хлебом и прихлебывающего эль из деревянной кружки, то на Жака, который не сводил глаз с баронета и, казалось, готов был расплакаться старческими, легко отзывающимися слезами — изголодался-то как ребенок, ведь даже не позавтракал как следует с утра, а все из-за упрямства! Наконец, он нарушил установившееся молчание:

— Что ж, дети мои, выкладывайте, что все это значит. Куда собрались, почему плачем, что случилось?

Мишель едва не подавился, с трудом проглотил кусок и, быстро глянув на отца Фелота, уставился на нетесаные доски стола.

— Я решил уйти, — выдавил он, наконец, и вдруг с отчаянием осознал, как нелепо это звучит. Почему уйти, куда? Его били, истязали, держали взаперти? С чего ему бросать отца, сестру и братьев, родной замок? Зачем идти наперекор от века установленным обычаям и правилам бытия? Ну, повздорили, наговорили друг другу всяких обидных гадостей, так ведь сколько раз уже подобное повторялось! С ужасом Мишель наблюдал, как растворились в щенячьем страхе покинуть теплое гнездо все прекрасные, гордые, рыцарственные намерения, которые этим утром легли на пергамент замечательными словами под заунывное воркование горлиц и посапывание любимого пса Сала. Воспоминание о собаке окончательно расстроило Мишеля, и он спрятал лицо в ладонях. Пес выбежал за ворота и недвусмысленно пристроился рядом с лошадью Мишеля, твердо намереваясь и в этот раз сопутствовать хозяину. Ведь сколько раз, бывало, они вдвоем выбирались в лес, там Мишель стреноживал лошадь и подолгу бродил по лесной чаще, тогда как Сал весело носился, гоняя по кустам птиц. Как он любил неожиданно выныривать из кустов и серым вихрем проноситься совсем рядом, заставляя хозяина шарахаться в сторону! Теперь Сал тоже решил, что предстоит очередная веселая возня в лесу, и долго не хотел понимать, почему же хозяин приказывает ему «Домой!», машет на него руками и сердится. Когда же Мишель спешился, нагнулся, вырвал с обочины клок пожухлой травы с землей и швырнул в собаку, Сал, отклонив голову от мокрого комка, совершенно растерялся, уселся прямо на дороге, да так и остался сидеть неподвижно, приподняв вислые уши и неотрывно глядя вслед хозяину, который вновь вскочил в седло и поехал дальше, ни разу не обернувшись и не позвав его. Неужели он так и сидит там под вновь зарядившим дождем?

— Да вот, решили, — пришел на выручку Мишелю Жак. — С отцом они вчера повздорили, тот и скажи ему в сердцах: «Убирайся из моего дома!». А все Виглаф, все он! Говорил же я, плохому он вас научит, плохому!

— Да причем тут Виглаф! — вскинулся Мишель, с озлоблением оттерев ладонью слезы. — У меня своя голова на плечах есть!

— Причем, причем, — продолжал гнуть свое Жак. — И не спорьте со мной, ваша милость! Он забил вам голову этими своими сагами про всяких там разбойников да пиратов, а вы и уши развесили. Нет, чтоб у отца хозяйству поучиться, ведь вам же фьефом управлять!

— Да отстань ты со своим фьефом! — Мишель вскочил, едва не опрокинув стол и, не обратив внимания на упреждающий окрик отца Фелота, раздраженно заходил по землянке. — Все твердят одно и то же, все до единого! А мне надоело! Надоело! Не хочу гнить заживо в этом вашем замке, ну, не для этого же я родился! Не для этого, черт подери!

Он ожесточенно пнул корзинку, подвернувшуюся под ноги, и лежавшие в ней луковицы брызнули в разные стороны. Мишель с силой наступил на одну из золотистых головок, — с глухим хрустом луковица треснула, стрельнув струйками сока.

— Ваша милость, что вы, ну зачем же так? — Жак вскочил, испуганно замахав руками, он был бы рад теперь забрать свои слова обратно, только бы не видеть бедного мальчика в таком отчаянии. — Ну, простите меня, дурака старого!

— Жак, сядь, посиди, — спокойно сказал отец Фелот. — А ты, Мишель, продолжай, мы тебя внимательно слушаем.

Мишель, казалось, не заметил чуть насмешливой интонации в его голосе.

— А я и не намерен заканчивать. Все скажу, все! — выместив кипевшую злобу на луковице, Мишель успокоился и смог сесть на лавку у стены, напротив стола. — Да, Виглаф много рассказывал мне про викингов, про те времена, когда они жили войнами, открытиями и захватами. Да, я хочу быть похожим на них, на своих предков, сумевших покорить своей воле немало могучих держав! Ты, Жак, не любишь Виглафа, потому что боишься, этот страх в твоей франкской крови. Ты думаешь только, что норманны — безудержные захватчики, варвары, жестокие дикари. И не все меня безоглядно восхищает в их истории. Да, представь себе! Но я хочу сохранить в себе храбрость, чувство справедливости, честность, достоинство, чистоту помыслов — вот о чем говорил мне Виглаф! Вот образец рыцарства!

Мишель остановился, перевел дух и замолк, глядя на раздавленную луковицу.

— Ничего я не так... ничего не думаю... — пробормотал Жак, которому сейчас больше всего хотелось провалиться сквозь землю. Отец Фелот же сохранял прежнюю невозмутимость, и когда молчание Мишеля слишком уж затянулось, произнес:

— Ну, что же ты молчишь?

— Я хочу получить рыцарский пояс... — медленно проговорил Мишель.

— Получишь, — уверенно кивнул отец Фелот. — Всему свое время. Подожди и...

— А я не хочу ждать, — снова начал распаляться Мишель. — Не хочу, чтобы приехал из соседнего фьефа папин приятель, постучал мне мечом по плечу, а потом мы бы на охоту закатились на радостях.

— Все сыновья баронов так посвящаются, — пожал плечами отец Фелот. — Ты же не бастард какой-нибудь! Наследник, надежда и опора рода. Чем тебе не угодил прекрасный древний обычай, раз уж ты так за былые времена держишься?

— Да плевать мне на баронских сынков! — Мишель ткнул расплющенную луковую головку и отшвырнул ее в сторону. — Я хочу делами заслужить право носить рыцарское звание! Я ушел из дому, чтобы совершить множество славных подвигов, чтобы не быть похожим на этих сытых баронетов, могущих только кабанов по лесу гонять! В конце концов, хочу изменить мир!

— А чем он тебе не нравится? — улыбнулся отец Фелот, изобразив на лице искреннее непонимание. — И не много ли ты на себя берешь, дитя мое?

— Ровно столько, сколько унесу! — огрызнулся Мишель. — Все стало какое-то... подлое, мелкое, гнусное! За глаза плетут напраслину на человека, и все сходит с рук. А попробуй пропустить какой-нибудь титул, или обратись не должным образом, или не к тому, или там... да к черту все эти куртуазности! Из-за пропущенного в имени одного из владений — поединки! Надоело все это!

— Неужто ты думаешь, что Фармер и окрестные фьефы — средоточие мировых событий? — усмехнулся отец Фелот. — И твои пресловутые баронские сынки, кичащиеся своими владениями — слепок со всего рыцарства?

— Нет, не думаю. Вот и хочу посмотреть, удостовериться, что это не так. Если остались еще настоящие доблестные герои, то примкну к ним, сначала оруженосцем, а потом добьюсь — сам добьюсь! — рыцарского сана. Или в Заморье отправлюсь, и там делом святым подтвердю... подтвержду... да тьфу ты!.. докажу, что достоин быть рыцарем!

Опять воцарилась тишина, которую нарушало только невнятное горестное бормотание Жака. Отец Фелот встал из-за стола, подошел к Мишелю, сел рядом с ним.

— Все это замечательно, сын мой, — сказал он, похлопав Мишеля по руке, вцепившейся в скамью. — Но мне кажется, будто ты что-то не договариваешь, чуточку кривишь душой. Хочешь, скажу в чем?

Мишель промолчал, и отец Фелот, приняв его молчание как знак согласия, заговорил:

— Понимаешь, Мишель, ты видишь в своих поступках только то, что хочешь видеть. Тебе хочется думать, будто уходишь из дому с высокими помыслами, а на самом деле все немножко иначе.

— Неправда! Я не лгал себе, когда решил стать странствующим оруженосцем и добиться рыцарского звания подвигами! А для начала собираюсь поехать к Раулю де Небур, он давно уже зовет меня к себе, — Мишель развернулся, отодвигаясь от монаха и даже привстал, но святой отец мягким, но решительным жестом усадил его обратно.

— Верю, верю тебе, и знаю, что это так. Я ли не растил тебя с рождения! Но есть еще одна причина, и движет она не только тобой, а всеми молодыми людьми твоего возраста. Мне тоже когда-то было шестнадцать лет, хотя в это трудно поверить, и творилось со мной нечто подобное. Это — желание быть свободным. Всегда наступает момент, когда мальчик хочет стать мужчиной, а близкие все еще хотят видеть в нем ребенка, потому что боятся раньше времени потерять его.

Мишель поднял глаза на отца Фелота и с усмешкой сказал:

— Если ты о свободе, то мне она предоставлена полностью! Отец ведь давно отказался присматривать за мной, поняв, что это бесполезно — я все равно буду делать все по-своему. Что же касается мужчины, то я, хм, уже давно не мальчик!

Отец Фелот, неожиданно придя в ярость, отвесил Мишелю ощутимый подзатыльник и прикрикнул, не обращая внимания на заохавшего Жака:

— Да уж мне известно, что ты полдеревни обрюхатил! Сопляк эдакий! Я, кажется, начинаю догадываться, что за ссора вышла у тебя с отцом. Небось, поймал барон Александр тебя на сеновале с девчонкой да отхлестал хворостиной, а ты, взрослый наш, разобиделся. Как же, свободы лишают! Знаю я, зачем ты из дому подался — чтоб отцу на глаза не показываться, по трактирам да бабам шляться беспрепятственно! Странствующий оруженосец, черт тебя раздери, — отшельник три раза истово перекрестился, — прости Господи!

Монах замолчал, отвернувшись. Мишель обиженно засопел и уставился в противоположную стену. Но долго дуться он не мог, ведь, как не обидно, как не оскорбительно звучали слова отца Фелота, толика правды в них была, и Мишелю, не привыкшему лукавить самому себе, пришлось признать их справедливость.

Только теперь Мишель понял, что сам толком не знает, почему ушел. Как сшитые не по размеру костюмы, он примерял к себе то одну, то другую причину, и никакую не мог подогнать так, чтобы она полностью скрыла все недоговоренности, недомыслия. И он не знал, как поступить: нацепить все сразу, или остаться обнаженным, таким как есть — со множеством сомнений и вопросов к самому себе.

— Пройдусь немного... — буркнул Мишель и вышел наружу, в промозглую морось. Стоявшие под навесом лошади встрепенулись и посмотрели в его сторону, фыркая и прядая ушами. Фатима узнала хозяина, потянула к нему изящную голову, раздувая большие тонкие ноздри и шумно втягивая воздух в поисках угощения. Мишель провел ладонью по лоснящейся шее лошади, потом подошел к дорожному мешку, лежащему поверх снятого седла, вынул из него меховой плащ и накинул на плечи.

«...Так хорошо было бы жить, вот, как это дерево, например — ни о чем не думать, ничего не чувствовать, ничем не заботиться, а просто тянуться вверх, к солнцу, растить зеленые листья, распускать по весне душистые цветки и крепко спать под зимними дождями. Или родиться птицей, и знать более простые и понятные вещи — когда вить гнездо, какие ягоды съедобны, как растить птенцов, когда улетать на юг.

Нет, так нельзя. Бог сотворил меня человеком, и негоже сожалеть о чужой жизни, пусть безгрешной и не знающей душевных страданий...

Единственное, чем можно помочь себе — это исповедь. Выговорить все, разложить перед мудрым взором отшельника все сомнения, желания, помыслы и обиды. Только так...»

Позади послышалось чавканье грязи, и отец Фелот, будто отозвавшись на мысленный зов Мишеля, поравнялся с ним и некоторое время молча брел рядом.

— Исповедаться я хочу, святой отец, — проговорил, наконец, юноша и искоса глянул в лицо отшельнику — не сердится ли он все еще.

— Я готов выслушать тебя, сын мой, — заученным тоном произнес святой отшельник и добавил более ласково: — Говори, не бойся, все говори, что на душе камнем лежит.

Мельчайшая холодная изморось то и дело сменялась лениво накрапывающим дождем, из-под подошв сквозь слой опавших и сгнивших за зиму листьев мутной пеной проступала влага; носки кожаных сапог Мишеля потемнели, промокнув насквозь, но он не обращал на это внимания, равно как и на подбирающийся под меховой плащ сырой холод.

— Святой отец, я грешен, — начал Мишель.

— Я тоже, — поддакнул ему отец Фелот. — Кто ж не грешен-то? И в чем же грехи твои, сын мой?

Мишель некоторое время сосредоточенно тер переносицу, будто вспоминая и выстраивая по степени значимости свои немалые прегрешения, а потом скороговоркой выпалил:

— Я упоминал имя Господа напрасно, не посвящал отведенного времени Господу, не почитал отца своего, э-э... никого вроде пока не убил, премного прелюбодействовал, красть... ну, крал, да; лгал, желал чужого имущества... Вроде все.

— Ну что ж, давай по порядку, — помолчав, ответил отец Фелот. — Ты говоришь, упоминал имя Господа напрасно... Использовал ли ты Имя Божие в поддержку неправого дела?

— Да нет, я просто, бездумно упоминал имя Господа нашего Иисуса Христа.

— Отпускаю тебе грех сей, ибо не так он велик, и Бог в великой милости своей искупил грехи наши кровью своей... Поехали дальше. Ты считаешь большим грехом, то что не был у святой мессы каждый раз, когда она служилась?

— Да, но...

— Не перебивай, сын мой! — отец Фелот предупредительно поднял ладонь. — Важно лишь то, сколько времени ты посвящаешь Господу в душе своей. Скажи-ка мне, молишься ли ты утром, вечером и перед едой?

— Стараюсь... — вздохнул Мишель.

— Вот и старайся! Ибо только старанием своим сделаешь благие дела! Что там у тебя было далее? Четвертая заповедь? Ты считаешь, что недостаточно почитаешь своего отца? Ну, тут уж я ничего не могу исправить, — монах развел руки в стороны, — дам только совет добрый — почаще вспоминай об отце, молись о нем, раз уж решил уйти не прощаясь. Отпускаю тебе и этот грех. Прелюбодейство? Ты грешил с женой ближнего своего?

— С девицами деревенскими...

— Да они и сами горазды пойти с тобой на сеновал! Проводил я с ними душеспасительные беседы и не раз, да все без толку. Меру надо знать, конечно, но кто же по молодости и не согрешил? Брал ли ты гм... девиц силой или подкупом? Нет! Или ты считаешь, что Господу больше нечего делать, как подсматривать за твоими ночными забавами, а потом этим же и оскорбляться?

— Как можно, святой отец, рассуждать о промысле Божием, да еще в таких выражениях?

— Мне — можно! — уверенно заявил отец Фелот и, назидательно потрясая указательным пальцем, продолжил. — Воровал, говоришь? Это ты про кур да гусей? Ну барон Александр за все заплатил, и я тебя хорошенько отчитал да епитимью наложил... не помню, какую. Красть — это, конечно, грех, в твоем случае — безусловный, но разве не стал бы ты красть, если бы твои дети голодали? Что бы ты предпочел: уморить безвинных младенцев голодом или запятнать душу свою грехом воровства? Впрочем, тебе, нужды никогда не знавшему и не видевшему, это понять трудно... Тем больше чести, если поймешь.

— Ка... какие младенцы? — недоуменно переспросил Мишель, окончательно сбитый с толку. — Не было у нас никаких младенцев! Мы в сарацинов играли, ну, то есть в крестоносцев, а младенцев у нас не было, все мои ровесники!

— Не было — будут! — рявкнул святой отец. — Уже есть, вон ко мне девки бегают с кульками ревущими — крестите, мол, во грехе прижитого, а глянешь: глаза синие да чуб белобрысый — твоя рожа, один к одному! Теперь помогай им всем... тут... А ты смотри, ежели какая дуреха к тебе за помощью обратится — не отказывай. С отца пример бери — вон у него Эмери в сокольничих ходит, нужды ни в чем не знает, как сыр в масле катается. Ладно, оставим все это на вашей баронской совести... Теперь о лжи. Как звучит восьмая заповедь, ну-ка?

— «Не произноси ложного свидетельства на ближнего своего», — заученно произнес Мишель.

— Разве ты предавал ближнего своего, клеветал на кого, распространял о ком худую молву? Нрав у тебя, конечно, заслуживает сурового перевоспитания, но на такое, я уверен, ты не способен. Или я никогда не был твоим духовным наставником. А если кто злой, враг, например, станет спрашивать у тебя тайны твоего войска, скажешь ему?

— И не подумаю, еще чего! — возмутился Мишель и обиженно посмотрел на отца Фелота: это ж надо такое о нем возомнить!

— А если я стану у тебя выведывать что дурное о братьях или о сестре твоей. Ты мне скажешь? Ведь все сказанное я обращу только к добру!

— Не знаю... н-нет, пожалуй.

— Правильно. Так сможешь ли ты всегда и везде говорить только правду, и ничего кроме правды?

— Придется иногда лгать... — сокрушенно согласился Мишель.

— Мальчик мой, ты еще слишком молод и не знаешь, что всегда говорит правду только святой или изверг! Правду, всегда правду, не думая, что могут пострадать безвинные души! По совести-то сказать, и ото лжи они страдают немало... Ну хорошо. Желал ли ты дома ближнего твоего, или жены ближнего твоего, или чего другого, что у него есть.

— Нууу... — протянул Мишель, — если так вопрос ставить...

— Ладно, поставлю по-другому, — отец Фелот замедлил шаг и неожиданно сказал: — Не любишь маленького Эдмона?

Мишель тоже приостановился и, опустив глаза, молчал.

Медленно опускались сумерки, казалось, что деревья стягивают над головой черные ветки, плотной сетью укрывая небо. Над землей стлался промозглый холод, поднимаясь волнами и дыша в лицо сыростью.

Отшельник продолжал:

— Ты, конечно, не помнишь, как много внимания уделяли тебе все, когда ты был в его возрасте. Больше скажу, ты стократ счастливее его, потому что у тебя была мать.

— Он не терял ее, — процедил Мишель. — Он даже не знает, что она существовала и отдала свою жизнь ему.

— Опять за старое! — в сердцах воскликнул отец Фелот и хлопнул себя ладонью по бедру. — Бог дал — Бог взял, и не тебе его судить, а станешь винить людей, которые ни в чем не виноваты, вот и будет тебе настоящий грех, не в пример той ерунде, о которой ты мне сегодня поведал. Пути Господни неисповедимы, — отец Фелот воздел палец в излюбленном жесте и яростно потряс им. — Все, что ни делается — делается к лучшему, хоть тебе, да и мне, сейчас этого не понять. Если Господу нужно было забрать баронессу Юлиану к себе, значит, так было лучше для нее, и для общего блага! Твои фантазии о том, что мать отдала жизнь Эдмону — языческий бред, детский лепет! Грех винить в смерти матери невинного младенца!

Отец Фелот резко оборвал свою пламенную речь, и в неожиданно воцарившейся тишине стали слышны негромкие лесные звуки — щелчки падающих капель, сухой шорох ветвей, редкое птичье попискивание. Мишель стоял, запрокинув голову, и рассматривал проглянувшие в разрывах облаков звезды.

— Холодно уже, пора домой, спать, — проворчал отшельник. При слове «домой» Мишель вздрогнул, как будто его ударили. Нет теперь у него дома. Небо — неприветливо дождливое или чистое и голубое, лес — вечно шепчущий о чем-то древнем и неизведанном, дорога — разбитая колесами телег и лошадиными копытами, или заботливо вымощенная камнем, деревом — вот все, что будет его домом. А может быть, домом станет скалистая пустыня Святой земли, и красная земля навеки упокоит изрубленное тело погибшего в праведной войне с неверными за Святыни Господни странствующего оруженосца баронета Мишеля де Фармер...

— Пошли, — Мишель оборвал свои слишком далеко зашедшие фантазии и быстрым шагом направился обратно, к лесной хижине отшельника.

* * *

В открытом очаге трещали сухие поленья, дыма они почти не давали, но наполняли всю землянку приятным теплом, а терпкий аромат смоляных масел перебивал спертый дух дома, не знавшего сквозняков — окон в хижине отца Фелота не было. На ближнем к очагу конце длинной и широкой лавки, застеленной облезлыми волчьими и медвежьими шкурами, крепко спал Мишель, закутавшись в меховой плащ и отвернувшись к бревенчатой стене. Перед сном отец Фелот дал ему выпить горьковатый отвар пустырника, и теперь под успокоительным действием целебной травы да после нелегкого дня Мишель спал, как убитый, и не слышал тихого, неспешного разговора, который вели между собой Жак и отец Фелот, сидя за огромным, кривым столом. Отец Фелот потягивал эль из любимой деревянной кружки, сделанной в виде бочонка с золотыми, потемневшими от времени обручами — подарок барона Фридриха де Фармера, а Жак прихлебывал маленькими глотками горячий травяной отвар: от переживаний у него разболелось сердце, и он попросил заварить ему каких-нибудь лечебных травок, благо этого добра у отшельника имелось предостаточно — стены жилища были увешаны сухими пучками, гроздьями сморщенных ягод и перевязанными пенькой корешками.

— Нет, я никак не могу уразуметь, — горестно вздыхая, говорил Жак. — Ну, что ему дома не сиделось? Барон Александр ведь не держал его взаперти, глаза, можно сказать, закрывал на все его безобразия...

— Напрасно, — вставил отец Фелот. — Такого оболтуса только на цепи и держать.

— Такой умный мальчик, все книжки прочел, что у барона Александра были, и сам сочинял — бывало, зайду в его комнату к обеду звать, а он сидит со своей восковой табличкой и пишет что-то, пишет...

— Так уж он и сидел монахом-крючкотвором все дни... — усмехнулся отшельник, кивнув головой на сладко посапывающий предмет разговора. — Знаю уж, не понаслышке о том, как Мишель время проводит, когда не ест и спит. Прослыл драчуном и задирой на весь фьеф, да и окрестные тоже... Вот хоть возьми отряд его «рыцарский»: это ж надо было додуматься собрать самых отпетых деревенских лентяев, посвятить их всех в рыцари, себя назначить сюзереном и безобразия всякие чинить. Один раз возвращаюсь лесом из деревни, а они сидят возле костров, мечи вокруг деревянные валяются, плащи из бабьих тряпок, занавесок каких-то. Наш-то сокол, ясное дело, как положено одет, отцовский шлем старый, меч, кольчугу позаимствовал. Сидят, значит, и гуся на костре жарят. Краденого. У сарацинов, дескать, отбили обоз с провиантом... Разбойники! С окраинных домов стянули, перепугали всех насмерть, одна девка подумала, что конец света настал... Только меня увидели — врассыпную, один «сюзерен» остался, стоит, грех свой прикрывает... Гуся, имею в виду... Ну, я ему объяснял уж, объяснял, что рыцари и добрые христиане так не поступают, да не знаю, был ли толк. Уж не говоря о том, что негоже благородному с простолюдинами дружбу водить. Ну и что же — послонялся немного по замку, да и по бабам поскакал...

— Да, а сегодня вот обещал первого встречного рыцаря на поединок вызвать, — пожаловался Жак в подтверждение словам святого отца.

— Ничего страшного, — отмахнулся тот, — убивать его никто не станет, разве что украсят парой-тройкой шрамов девкам на радость. Они его любят, — ухмыльнулся монах, а Жак только досадливо рукой махнул. — Ничего, пусть по свету помотается, ума-разума наберется, опыт получит, а там, может быть, и к делу какому прибьется. Не все ж ему с деревенскими бездельниками по лесам таскаться — в крестоносцев они играют, хе! — да с девками на сеновалах кувыркаться. Раз уж не сидится ему на одном месте, пусть с пользой гуляет.

— Так-то оно так, да вот не кончатся ли для Мишеля эти странствия склепом семейным... — медленно проговорил Жак и отхлебнул пахнущий мятой отвар.

— На все Божья воля, — развел руками отец Фелот. — А нам остается только молиться. Ты уж присматривай за ним, особо не давай распускаться.

— Да разве ж будет он меня слушать? — воскликнул Жак и тут же покосился на лавку — не разбудил ли Мишеля. — Кто я такой? Слуга и все. Ежели он отца родного не слушается, что уж про меня говорить... Вся надежда на сира Рауля, может быть, он придержит его при себе да вразумит.

Оба старика помолчали немного, задумавшись каждый о своем. Отец Фелот встал, подлил себе эля, предложил Жаку еще отвара, но тот отказался — целебные травы возымели действие, и старый слуга чувствовал себя намного лучше. Вернувшись на свое место, отшельник некоторое время сосредоточенно глядел в свою кружку-бочонок, потом, вздохнув, сказал:

— Весна наступила...

— Да, пришла вот, — отозвался Жак. — Правда, дожди все идут... У меня от этой сырости все косточки разболелись, колени так и крутит. А тут еще ночевать не известно где придется...

— Я тебе мазь одну дам, будешь натирать ноги и прочие места больные. А если придется на земле ночевать — укрывайся потеплее, особенно спину. У меня тоже к плохой погоде косточки болеть начинают. Стареем...

Странный осторожный шорох неожиданно раздался в темном углу хижины, куда не доходил свет из очага и от зажженных свечей перед алтарем, который отец Фелот сделал своими руками — на залитой воском полочке лежало переписанное собственноручно Святое писание, и стояли перед распятием раскрашенные фигурки святых, тоже самодельные. Монах недовольно поморщился, схватил лежащую на столе ветошь и швырнул ее в угол. Из-за горы грязной посуды, сваленной там, послышалось недовольное урчание.

— Опять домовой буянит, послал его нечистый на мою грешную голову, — пояснил отец Фелот, а Жак, неодобрительно покачав головой, возразил:

— Нельзя так с домовыми. Мы для своего каждую ночь миску с кашей и плошку с молоком ставим в специальном месте. Ведь если не кормить его — озлится, воровать, чудить начнет — лошадей перепугает до колик, детям сны страшные навеет, куры нестись перестанут. А если с ним по-доброму, то он пользу приносить станет.

— Язычество все это, — мрачно определил монах. — Ты еще скажи, что богомерзким ложным божествам жертвы надо приносить, а то, мол, они рассердятся. Эпона лошадей уведет... — отец Фелот презрительно фыркнул. — А что, в деревнях кое-кто так и поступает — всю неделю языческих богов задабривает, а потом в воскресенье в церковь бежит, так и так, святой отец, отпусти грехи немалые...

— Не скажи, святой отец, совсем разные вещи это. Идолам поклоняться — грех, а полезную животину прикормить — благое дело. Вот где кошек повывели, так крысы завелись, и мыши, а домовой, он что кошка — дикий, а пользу приносит.

— И кошки твои — дьявольское отродье, особенно черные и белые. Только ведьмы с ними и водятся, а другой раз бывает ведьма и сама в кошку обратится. Знаю я, жила тут ведьма одна в лесу лет с десяток назад, так у нее было девять кошек черных и одна белая. Она черных кошек посылала по деревням за людьми следить да вредить, а белую за черными наблюдать отправляла, вроде соглядатая. Та ей потом докладывала, кто хорошо службу нес, а кто отлынивал — молочко лакал да у очага грелся.

Жак, чуть отодвинувшись в сторону от отшельника, несколько мгновений недоуменно глядел на него, а потом вымолвил:

— Что ж ты, святой отец, такую ересь-то городишь и Бога не боишься? Это где ж такое видано-то...

— Да я своими глазами видел, вот этими, — разгорячившись, отец Фелот ткнул себя двумя пальцами прямо в очи, — как эта стерва в кошку черно-белую обратилась, когда я святым распятием ее перекрестил да экзорцизм молвил!

— Ну да, вертится у нас на кухне одна белая кошка с черными пятнами. Так я от нее худа не видел, а мышей таскает гроздьями, одни хвосты у порога остаются, за день штук шесть, бывало, поймает, а то и больше, — Жак прищурился и, наклонившись к столу, заговорщицки прошептал: — А что, может это она и есть? Когда, говоришь, эта ведьма пропала?

— Да лет десять как... — еще не чуя подвоха, ответил отец Фелот.

— Точно она! — Жак легонько хлопнул ладонью по столу. — Десять лет назад пришла, а раньше в округе никто такой кошки не видал. Здесь все или черные, или серые, полосатые. А черно-белых не было. И живет вон как долго!

Монах лег животом на стол, и приблизил раскрасневшееся и потное лицо к ухмыляющейся физиономии Жака:

— Надо бы ее изловить да испытать. Петлю с камнем на шею привязать, в мешок посадить да в воду кинуть. Ежели всплывет — ясно, ведьма, вешать тогда или на костер, а потонет — значит, невиновна.

Тут Жак не выдержал и рассмеялся, держась рукой за сердце.

— Ну, насмешил святой отец! Образованный человек, современный, христианин, а такую чушь городишь. Уж на что я — простак простаком жизнь прожил, грамоте не обучен, а в ведьм всяких да оборотней не верю. Не много ли ты эля выпил?

— Ну и зря, — отец Фелот был заметно обижен, — про ведьм знать надо. Вот что ты станешь делать, если к тебе кто-нибудь подойдет да клок волос острижет?

— Да ничего не буду. Мало ли у кого какие причуды, а приставать начнет — барону Александру пожалуюсь или бальи...

— Так вот и здоровьем можно поплатиться, и жизнью. Попадут волосы твои, ногти или кровь ведьме, сделает она себе куколку восковую с твоими волосами и давай иголками колоть. А у тебя суставы крутит, сердце колет... А голову игрушке этой отвернет — и конец тебе. Вот так-то, — отец Фелот победно посмотрел на Жака и сделал длинный глоток. — Сильная ведьма так может целую деревню извести. Или вот вампиры...

— Ах, оставь, святой отец, не хочу я такие ужасы на ночь слушать, — запросил Жак, а монах злорадно ухмыльнулся:

— Страшно? Ладно, не буду тебя пугать, помни только, против этого дьявольского отродья одно средство есть — заступничество Святой Матери нашей Церкви. Один станешь с ними бороться — пропадешь.

— Все, все — замахал руками Жак. — Лучше налей-ка мне еще травок твоих чудесных, — и с усмешкой, правда, несколько натянутой, добавил: — Видать, кошечка наша куколку царапает коготками...

Отец Фелот, сияющий от удовольствия — все ж таки подействовало предостережение! — отошел к столу, заваленному посудой, и стал возиться там с котелками. Жак прикрыл глаза и уже начал незаметно подремывать, как вдруг в полусон ворвался оглушительный звон и последовавшая за ним нечестивая брань.

Разбуженный дребезгом упавшего медного котелка Мишель вынырнул из-под плаща, недовольно оглядел хижину, щуря глаза от света, и хриплым сонным голосом произнес:

— Сами не спите и мне не даете! А завтра у меня поединок...

* * *

Утро выдалось на удивление ясным и теплым. Проснувшийся ни свет, ни заря Жак, так и не сумевший толком уснуть после ночного разговора со святым отцом, нынче раскатисто храпевшим прямо за столом перед недопитой кружкой пива, вышел из дому и с радостью увидел прозрачное синее небо в легких разводах перистых облаков и просвечивающие сквозь ветки солнечные лучи. Разбуженный стуком топора — Жак решил нарубить дров в благодарность отцу Фелоту за кров и ужин -, отшельник, кряхтя и потирая затекшую спину, выбрался на двор, глянул в небо и пробасил:

— Ну, вот, слава Всевышнему — погода наладилась... Глядишь, и весна настоящая наступит.

Мишель, грозившийся с вечера вызвать на битву все рыцарство герцогства Нормандского, немного поостыл и за завтраком к радости Жака подобных намерений не высказывал. Более того, он четко для себя определил, куда собирается направиться в ближайшее время. Для начала — к дядюшке, погостить да осмотреться, а заодно распространить имеющуюся у него репутацию задиры и храбреца не только на ближайшие окрестности, но, желательно, на всю Нормандию, а то и на целое Королевство Английское. Оглашать во всеуслышание свои мысли он не торопился, внушая тем самым Жаку призрачные надежды на спокойное будущее.

— Жак, едем к сиру Раулю. По дороге в Аржантан заедем, — этими словами Мишель и ограничился, посвящая слугу в свои планы ровно настолько, насколько счел необходимым.

Задерживаться дольше у отца Фелота не было смысла, да и сам монах высказал намерение отправиться в какую-то дальнюю деревню, проведать тяжело заболевшего ребенка и утешить его мать. Сборы были коротки, не затянулось и прощание — отец Фелот небрежно и торопливо перекрестил Мишеля и Жака, пробормотал невнятное напутствие и, повернувшись к ним спиной, дал понять, что разговор окончен. Мишель, привыкший к причудам святого, даже и не подумал обидеться на такое обращение, а только мысленно прочитал короткую молитву собственного сочинения и выправил уже зашагавшую куда-то по своим делам лошадь.

Некоторое время путники ехали в молчании, наслаждаясь солнечным теплом, вдыхая грибной аромат опрелой листвы, слушая радостный гомон птиц. Лес будто очнулся от серого сумрака; деревья стояли прямые, вытянувшиеся в напряжении ожидания, расчертив небо тоненькой сеточкой веток — на фоне светло-голубого неба был отчетливо виден каждый отросток, каждая вздувшаяся почка; и все замерло, не двигаясь.

— Странные вещи говорил мне нынешней ночью наш святой отец, — осторожно заговорил Жак.

— На то он и святой... — рассеянно бросил Мишель и тут же добавил, заинтересовавшись: — А что такое?

Жак помялся, покашлял, подбирая слова, и, наконец, тихо сказал:

— Святой должен благие вещи произносить, а он вместо того меня ведьмами да вампирами всю ночь пугал...

Мишель развернулся, посмотрел на смущенного слугу ирассмеялся:

— Отец Фелот человек мудрый, Писание знает лучше меня, тебя и отца Дамиана, вместе взятых.

— Да если бы он Писание цитировал... — крякнул Жак и поерзал в седле. — А то ведь рассказывал, будто видал, как ведьма на его глазах в кошку обратилась, а потом предложил нашу кухонную, ну эту, как ее там девицы кликали... черно-белая такая кошечка... утопить!

— Это еще зачем? — удивился Мишель. — Ну, помню я эту животину — она мышей ловила и в дырку возле стены складывала про запас, наверное, — тут он прыснул со смеху, пригнувшись к лошадиной гриве и с трудом проговорил сквозь хохот: — Я как-то этих мышей в кухарку с помощницами швырнул, то-то визгу было!

— Шуточки эти, милость ваша... — проворчал Жак, не без содрогания припомнив, как стряпуха Эльза — здоровенная рыжеволосая деваха — целый вечер сотрясала кухонные своды проклятиями.

— Так что там святой отец задумал с кошечкой нашей сотворить? — напомнил Мишель.

— Испытать он ее хочет. Видите ли, объявилась она у нас ровно тогда, как та ведьма лесная в кошку превратилась, вот он и задумал утопить ее в мешке. С камнем на шее. Выплывет — ведьма, потонет — невиновна. Где ж это видано, чтобы над полезной животиной так измывались? Глядишь, и до домовых доберется!..

— Домовых трогать не дам, — серьезно сказал Мишель. — Они хорошие, я одного видал еще в детстве, это — на счастье. Еще бы услышать, как они разговаривают...

— Нашему Фелоту дай только волю — он и кошек передушит, и домовых изведет. Нечисть, мол, языческая, а все кошки — ведьмы, — продолжал ворчать Жак.

— Он святой, знает, что делает. Да и в Писании сказано: «Ворожеи не оставляй в живых» (Исход 22, 18). А домовые, может быть, они и вредные бывают, кто их знает...

— Вот-вот, — поддакнул Жак. — У него-то домовой как раз и вредный, станешь тут вредить, если тебя не кормят. А сегодня Фелот так и уснул за столом за кружкой эля, не оставил зверюшке допить.

— Ладно, не нам его судить, — отрезал Мишель.

Тем временем они уже выбрались из леса на руанскую дорогу и двигались в направлении деревни Сен-Рикье и дальше, к развилке на Аржантан и Руан. С одной стороны дороги остался лес, окружавший замок Фармер, с другой, перемежаясь с узкими перелесками, тянулись черные поля. Когда уже показались крытые соломой и дранкой крыши деревенских домов, они проехали мимо трактира «Серебряный Щит» — заезжать туда не было нужды, необходимая провизия на ближайшие дни покоилась в седельных сумках, а эля после вчерашних возлияний пока не хотелось.

Не задерживаясь, Мишель миновал деревню, пропустив мимо ушей робкие увещевания Жака навестить отца Дамиана и посетить полуденную мессу в церкви Святого Томаса — баронет счел, что вчерашней исповеди будет достаточно, и не стоит терять время ради нудной проповеди молодого деревенского священника. Жак остался весьма недоволен и на протяжении последующих двух лье стоически молчал, хотя Мишель и пытался пару раз завести с ним разговор.

Селение осталось далеко позади, когда Мишель остановил лошадь, соскочил с седла и произнес:

— Эль, кажется, подошел к концу... Сеньоры — направо, слуги — налево!

Потрескивая сухими ветвями кустарника, отгораживающего дорогу от поля, он услышал сдержанный смешок Жака. Тот, видимо, оттаял, оценив каламбур хозяина.

Глава 3. Я ворона

«Дева, вы милы, пригожи.

С дочерью сеньора схожи

Речью — иль к себе на ложе

Мать пустила не мужлана;

Но, увы, я девы строже

Вас не видел: как, о Боже.

Выбраться мне из капкана?»

(Маркабрюн)

Сквозь сухой шелест веток до слуха Мишеля донесся приглушенный женский визг. Вытянув шею, он огляделся вокруг и заметил, что шагах в десяти кусты шевелятся заметно сильнее, чем остальные, продуваемые легким ветром. Мишель ухмыльнулся, представив, что там развлекается крестьянская парочка, но тут крик повторился, и в нем слышались возмущение и страх.

— Хм, похоже, удовольствие получает лишь один из двоих... Не люблю, когда непочтительно обращаются с девушками, пусть даже и крестьянскими.

Раздвигая руками спутанные ветки, Мишель решительно двинулся в ту сторону, откуда услышал крик. Он хотел было предупредить свое появление грозным окриком, как неожиданно прямо перед ним из кустов возникла растрепанная девица с развязанным наполовину лифом забрызганного грязью платья. Грудь и шея были исцарапаны и покрыты красными пятнами, будто ее пытались придушить. Едва увидев Мишеля, она кинулась ему на шею.

— Благородный сир, милостивый господин! Умоляю, спасите меня от этого... этого...

Она обернулась, цепко держась за рукав Мишеля, и издала оглушительный визг. Вслед за девицей появился огромный косматый тип, подпоясывавший на ходу веревкой перемазанную в мокрой земле полотняную рубаху.

— Ах ты шлюха! К благородному подлизаться надумала? Не выйдет! — зарычал мужик, тяжело дыша и сжимая огромные кулачищи. — А вам, господин, советую отправиться по-хорошему туда, откуда пришли. Мы уж сами между собой разберемся. А ну иди сюда, стерва!

Девушка снова едва не лишила Мишеля слуха своим воплем, отпустила его и, подобрав юбки, резво побежала к дороге, отчаянно продираясь сквозь цепкие ветки.

— Стой! — заревел мужик и кинулся было вслед, но Мишель решительно загородил ему дорогу.

— Как разговариваешь, скотина? — процедил он сквозь зубы и вытянул из ножен меч. — А ну пшел отсюда!

Громила некоторое время оторопело смотрел сверху вниз на Мишеля, оказавшегося ниже его на две головы и вдвое уже в плечах.

— Кому сказано! — прикрикнул Мишель и угрожающе замахнулся. Мужик невольно отпрянул, взмахнув руками, и отступил на шаг, но потом осклабился в отвратительной ухмылке, показав темную дырку на месте передних резцов, и упер кулаки в необъятные бока.

— Гы-ы-ы, — протянул он, окидывая Мишеля наглым взглядом. — Я же сказал вам, ваша милость, идите себе подобру-поздорову. Не благородное это занятие — потаскух всяких выручать...

— Ты мне не указывай! Не то я покажу тебе, кому следует убираться «подобру-поздорову», — Мишель уже не на шутку разозлился и с трудом сдерживал желание без лишних разговоров снести башку этому невеже.

Девушка, отбежав на несколько шагов, остановилась, убедившись, что ее никто не преследует, и молча наблюдала за развитием событий, которые не заставили себя ждать. С медвежьим рыком мужик набросился на Мишеля, желая подмять его под себя, но тот взмахнул мечом вверх, треснув мужика рукоятью в челюсть, а потом добил в грудь и свалил на землю. Громила ошарашено затряс головой, сплевывая кровавую слюну, а Мишель, собираясь убрать меч в ножны, самодовольно произнес:

— Что, вспомнил, как надо вести себя в присутствии сеньора, орясина?

Девица, прикусив губу и теребя растрепавшуюся темно-каштановую косу, подошла чуть поближе и робко сказала:

— Оставьте его, сир... Спасибо вам!

Мишель повернулся к ней и спросил:

— Ты уверена, что он больше не причинит тебе вреда? Может быть, мне отвести тебя домой?

Слегка зардевшись, девушка опустила глаза и пожала плечами:

— Спасибо, сир, я не здесь живу, но если вы не торопитесь... — она подняла голову и вдруг истошно завопила: — Ай! Сзади! Сзади!

Стремительно обернувшись, Мишель успел только увидеть огромную потную тушу, готовую накрыть его и придавить к земле. Размахнувшись, он наугад полоснул мечом и почувствовал, как клинок туго вошел в плоть. Брызнуло горячим, скользнув по виску, густо потекло по руке, сжимавшей рукоять меча, мужик сдавленно захрипел, наклонился вперед, и Мишель едва успел рвануть на себя меч и отступить в сторону, когда грузное тело тяжко рухнуло, подмяв под себя невысокий кустик. Баронет некоторое время молча смотрел на него, наблюдая, как алая лужа крови быстро впитывается во влажную землю, потом перевел взгляд на залитую кровью руку и лезвие меча и пробормотал:

— Сам напоролся... И поделом.

— Жан? — дрожащим голосом проговорила девушка, медленно опускаясь на колени перед бездыханным телом. Коснувшись пальцами широкой спины, она подняла голову и посмотрела на Мишеля, буквально прожигая его насквозь карими глазами. — Он мертв... Вы убили его, сир.

— Ну, убил, — Мишель, отведя взгляд, сорвал лист лопуха, обтер руку, затем принялся вытирать лезвие меча пучком сухой травы — Сам виноват, а остальным неповадно будет, так им и передай!

— Кому? — простонала девица, поднимаясь с колен, и, выпрямившись во весь рост, громко выкрикнула: — Каким таким остальным, ваша распроклятая милость? Он был... он был единственным моим другом!

— Другом?.. Ну, знаешь! — теперь пришла очередь возмутиться Мишелю. — Сама вопила, как резаная, о помощи просила, а теперь вот жалеешь. Раньше думать надо было, прежде чем с плачем на шею мне кидаться! Иди лучше, позови кого-нибудь, пусть тело заберут. Да скажи, чтобы передали вашему хозяину — баронет де Фармер заплатит за убитого мужика.

— Ненавижу! — взвизгнула девица, несколько раз исступленно ударила сжатыми кулаками Мишеля в грудь, упала на колени и разрыдалась. Мишель терпеть не мог женских слез, и потому, тут же перестав злиться, присел рядом с девушкой и обнял ее за судорожно вздрагивающие плечи.

— Ну, перестань, перестань. Было бы из-за кого убиваться — эдакий медведь лохматый.

— Да, — плаксиво пробормотала девушка. — Где я вам другого-то возьму? Да меня вся деревня вороной кличет... Вот только Жан один за мной и ухаживал... А вы его... мечом...

— Боюсь даже представить, как он за тобой ухаживал! — рассмеялся Мишель. — Ну-ка подними личико! — он обхватил ладонями мокрое от слез лицо девушки и приподнял ее голову. — Ну, какая же ты ворона, очень даже милая девушка!

— Правда? — порывисто всхлипнув, сказала она и быстро вытерла ладонью слезы.

— Конечно, — Мишель ласково пригладил выбившиеся пряди волос. В конце концов, почему бы не задержаться еще немного, если торопиться некуда... — Да ты просто красавица, вот разве что носик чуток великоват, — тотчас же Мишель пожалел о сказанном: глаза девицы сузились, она сильно толкнула его, так, что Мишель, не удержав равновесие, опрокинулся на спину, и резко вскочила.

— А вы, благородный сир, оказывается ничуть не лучше деревенских! Спасибо на добром слове и прощайте, — она принялась озлобленно стряхивать сор с платья. Со смехом вскочив на ноги, Мишель обхватил ее за талию, крепко прижал к себе и, положив ладонь на лоб, слегка откинул ее голову назад.

— Глупая, я же шучу. Очень даже миленький носик! — увернуться от размашистой пощечины он не успел.

Вернувшись к лошадям, Жак посмотрел в сторону, куда ушел Мишель и, увидев там непонятное движение и крики, поспешил посмотреть, не случилось ли чего с его хозяином. Он услышал женский плач, потом смех Мишеля и, выбравшись к пролысине между двумя куртинами кустов, удивленно воззрился на распростертое тело крестьянина в луже крови и Мишеля, обнимавшего растрепанную темноволосую девицу.

«Ну, вот, начинается»... — промелькнула у Жака мысль, но в тот же момент девушка отвесила сеньору звонкую оплеуху, вывернулась из его рук, и Жаку осталось только возмущенно всплеснуть руками:

— Ваша милость, сир Мишель, что же это такое? Да вы никак прикончили этого бедолагу!

— Да, это он, он убил Жана! — капризно заявила девица, надеясь, что хотя бы слуга посочувствует ей.

— Да черт с ним, — махнул рукой Мишель. — Он к девице этой приставал, она кинулась со слезами мне на шею — спасите да спасите! Ну, я и спас! А ей теперь обратно его подавай!

— Что ж теперь делать-то? — бормотал Жак, склонившись над могучими телесами убитого мужика и брезгливо касаясь кончиками пальцев замызганной рубахи. — Ведь он, поди, уже ко фьефу барона де Бреаля принадлежит... Вот что. Беги-ка ты, красавица, в свою деревню да предупреди, что так, мол, и так, несчастье приключилось, барон де Фармер возместит вашему хозяину убытки.

— Не побегу, — тихо, но твердо проговорила девушка.

— Это еще почему? — нахмурился Жак, а Мишель вдруг подумал, что строптивая девица меняет настроение и вместе с ним само лицо, точно наряды — когда он увидел ее впервые, в глазах ее горел животный ужас и мольба о спасении; потом она заливается слезами по своему звероподобному дружку, вдруг доверчиво глядит в глаза, просияв от доброго слова, и тотчас же «одаривает» звонкой пощечиной. И вот теперь помрачнела, отгородившись от всего мира непроницаемой стеной. Забавно!

— Они убьют меня, — коротко ответила девушка, скрестила на груди руки и отвернулась, не желая продолжать разговор, но Жак, взяв ее за плечи, развернул к себе лицом.

— Это еще почему? Кто убьет?

— В деревне. Скажут, я загубила, — она приподняла плечи, пытаясь высвободиться из цепких рук Жака.

— Это мечом-то, который и поднять не сможешь, не то, что насмерть рубануть? — Мишель для убедительности вытащил оружие из ножен и взвесил его в руке, недоверчиво покачивая головой.

Девица глянула на него искоса и совсем тихо произнесла:

— Много вы знаете, господин, что я могу, а что нет...

Жак легонько встряхнул ее и строго сказал:

— Ты мне тут не бормочи под нос, а делай, что говорят!

— Не пойду! — девушка скривила губы, готовясь расплакаться. — Пусть твой хозяин решает.

— Оставь ее, Жак, — приказал Мишель. — Не хочет — не надо. Сделаем лучше так. Езжай прямо сейчас домой, доложи отцу про все...

Жак на несколько мгновений потерял дар речи, а потом сорвавшимся голосом вскричал:

— Хорош же я буду! Вчера только отъехали, а сегодня — нате вам, мужика зарубили! Ну что барон Александр скажет-то? Как я ему в глаза смотреть буду?

Мишель сжал губы, двинул желваками и процедил:

— Если очень понадобится в глаза смотреть — я приеду и посмотрю. А тебе трястись нечего, ты никого не убивал. Скажешь правду, как было дело: мужлан один над девицей беззащитной насилие совершить вознамерился, а я помешал. Он напал на меня сзади и сам на меч напоролся. Ясно? — последнее слово он сказал таким тоном, что Жак, махнув рукой, резко развернулся, собираясь уйти, но Мишель остановил его: — Оставь мне деньги. Все.

— Зачем же все-то? — оторопело посмотрел на него Жак. — Я ж на день уезжаю!

— Я сказал все! — и Жак нехотя отцепил с пояса кошель, протянул его Мишелю, потом коротко поклонился и быстро направился в сторону дороги.

— Я буду ждать тебя в «Серебряном Щите»! — крикнул Мишель ему вслед, потом вздохнул, подумав, что слишком уж сурово обошелся со старым верным слугой — Жак ведь и вправду все его проступки всегда переживал, как свои собственные, и краснел перед отцом за десятерых, в то время как он сам с независимым видом отмалчивался. — Скажи хоть, как тебя звать, дикая красавица? — обернулся Мишель к притихшей девице.

— Я — Ворона, — грустно усмехнулась она, потом, смешавшись, опустила глаза и тихо добавила: — Мари мое имя. Позвольте, сир, я пойду. И вы идите своей дорогой. Нам не по пути, вы же знаете.

— Ничего не знаю, — помотал головой Мишель. — Ты, кажется, согласилась, чтобы я проводил тебя...

— Я в лесу живу... — нерешительно сказала Мари, кивнув в сторону темной полосы леса за полем.

— Ну, и что? — пожал плечами Мишель. — Что, думаешь, меня волки съедят? Да я эти леса вдоль и поперек исходил, чем ты меня запугать-то хочешь?

Когда они выбрались на дорогу — Мишель решительным шагом впереди, Мари — позади, словно раздумывая, не сбежать ли, Жака уже и след простыл, только глубокие конские следы, отпечатавшиеся в раскисшей дорожной земле, свидетельствовали о том, что расстроенный и обиженный слуга не стал долго раздумывать, а сразу же отправился назад, к замку Фармер. Фатима, навострив уши и втягивая воздух расширенными ноздрями, беспокойно кружила шагах в двадцати от того места, где Мишель оставил ее. Заметив хозяина, она звонко заржала, широкой рысью приблизилась к нему, ткнулась носом в ладони, а потом, настороженно всхрапывая, обнюхала Мари.

— Фатиме надо познакомиться с тобой, она чужим не доверяет, может и укусить, — сказал Мишель, оглаживая кобылу, чтобы успокоить. — Вот, угости ее, — вынув горсть сухарей, он протянул их Мари, но девушка, спрятав руки за спиной, проговорила:

— Она меня боится. Вдруг укусит?

— Это ты ее боишься! Эх ты, а еще деревенская... Дай-ка сюда руку, — Мишель взял Мари за запястье, расправил сжатые пальцы, высыпал сухари и, держа ладонь девушки поверх своей, протянул лошади ее любимое лакомство. Фатима собрала мягкими губами сухари и аппетитно захрустела. Мари рассмеялась:

— Ой, как щекотно!

— Ну вот, теперь она тебя не будет бояться, — тоже засмеялся Мишель, резко поднял взвизгнувшую от неожиданности девушку и, усадив ее боком на холку лошади, вскочил в седло сам. Фатима прижала уши и недовольно затопталась на месте, не желая двигаться дальше. Подчиниться все же пришлось, потому что Мишель натянул повод, осаживая ее, и, подражая Виглафу, когда тот объезжал подросших жеребят, зычно выкрикнул какое-то короткое слово, значение которого не знал, а спросить все было недосуг. Повернув присмиревшую кобылу к лесу, Мишель погнал ее рысью.

Они пересекли поле, где Фатима несколько раз провалилась в ямы между бороздами едва ли не по колени, окатив седоков брызгами грязи, и въехали в лес. Мишелю пришлось обнять Мари за талию и прижаться к ней, и он чувствовал, как девушка напряглась, стараясь по возможности отстраниться от него, видел побелевшие пальцы, накрепко вцепившиеся в лошадиную гриву, а когда, покачнувшись, он нечаянно коснулся ее груди, она вздрогнула и наклонилась вперед. Странная девица... то на шею кидается, то монашку из себя корчит. Если так, то зачем согласилась, чтобы он проводил ее? Будто вчера родилась...

— Далеко ли до твоего дома? — спросил Мишель, желая разбить тяжкое и становившееся постепенно враждебным молчание. Он перевёл лошадь на шаг, справедливо полагая, что девушка устала с непривычки от тряской рыси на холке.

— Не очень, — ответила Мари, тщетно пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Пока мы едем правильно.

— А с кем ты там живешь? — Мишель задал этот вопрос с опаской, боясь, что девушка совсем смутится и чего доброго спрыгнет с лошади на ходу.

— Одна, — прошептала Мари. — Тут дальше бурелом, ваша милость, лучше пешком идти, лошадь ваша ноги поранит... — еще тише добавила она.

— Да приучена она к лесу, — возразил Мишель, прекрасно понимая, что не забота о благополучии лошади движет Мари в ее просьбе, а нечто другое, пока не понятное.

— Мне неудобно так сидеть, — жалобно проговорила девушка. — Ну, пожалуйста...

— Эх, ладно, — Мишель остановил кобылу, спешился и снял Мари, но, прежде чем опустить ее на землю, задержал немного в объятиях, пристально глядя ей в глаза. — Что-то не пойму я тебя, красавица. Зачем ты ведешь меня к себе домой?

— Я не просила вас, — пролепетала Мари, упираясь ладонями в грудь Мишеля. — Вы сами...

— Ах, вот как! — баронет разжал руки, и девушка спрыгнула во влажную листву, устилавшую лесную почву. — Значит, по-твоему выходит, что я, злодей эдакий, увязался за честной девицей, ну просто-таки благочестивой монахиней и возжелал силой лишить ее... А знаешь, иди-ка ты домой сама. У меня есть дела поважнее, чем провожать простолюдинок в их хибары, к тому же таких, из-за которых я теперь имею неприятности. Так-то ты меня отблагодарила.

Мишель, сплюнув с досады — поймешь этих девиц! — схватил Фатиму под уздцы и решительно развернул ее.

— Стойте! Не так все, не так! — отчаянно закричала ему вослед Мари. — Ну, подождите, ваша милость, пожалуйста!

— Что еще тебе? — холодно спросил Мишель через плечо.

— Я знаю, я все испортила, но я подумала, будто вы... будто вам... — Мари склонила голову, запутавшись в словах. — Если бы не вы... Ведь меня и за человека-то не держат, полоумной считают, а Жан не дразнил меня и не гонял, как все, а просто разговаривал, помогал... Теперь-то я поняла, что ему нужно было на самом деле... Скорее всего, он просто поспорил на меня... И сейчас мне показалось, что вы тоже... вам тоже... Подумала сначала, вы — другой, благородный, ведь заступились за меня, оберегать взялись, а потом вдруг поняла, зачем все это... А теперь вижу, что все не так... не знаю...

Она замолчала, задохнувшись неотступным плачем. Мишель, повернувшись к ней и забыв злость, вновь выстроил ряд личин этой странной женщины: маленькая робкая девочка — недотрога, лицемерная кривляка — запутавшаяся в собственных чувствах, запуганная, гонимая отовсюду... Отпустив повод, он подошел к ней и бережно прижал к себе.

— Непонятная ты какая-то... Говоришь одно, а думаешь другое, и наоборот. Считаешь, что у всех мужчин одно на уме? Ты хоть и крестьянская девушка, а я — сын барона, но я не люблю заставлять людей делать то, что они не хотят, тем более женщин. Не бойся, пальцем тебя не трону. Отведу домой, как и обещал, и никому слова про тебя не скажу, раз уж ты так людей боишься. За что же такую милую девушку деревенские не любят?

— Не знаю... — всхлипнула Мари, не отнимая лица от груди Мишеля. — Говорят, что я порчу навожу...

Внезапно она резко отстранилась от него, отступив на пару шагов.

— Хотите, я вам правду скажу, кто я такая? — глаза прищурены, коса растрепалась, и пряди волос перечеркивают бледное лицо.

— Говори, — спокойно сказал Мишель, чуть откинув голову назад.

— Я — ведьма!

Такого поворота событий Мишель никак не ожидал. И к чему бы это разговор с Жаком об отце Фелоте, убеждавшем слугу в существовании ведьм, превращающихся в кошек? «Ворожеи не оставляй в живых». Бред. Что еще наплетет эта девчонка?

— Подумать только, какая неприятность! — усмехнулся Мишель. — И что мне теперь с тобой делать? В озере топить?

Мари тоже не ожидала подобной реакции, растерялась, сильно смутилась, и вновь глаза ее наполнились слезами.

— Я правду говорю, — и жалобно повторила: — Я — ведьма.

— А говорила — ворона! — Мишель с удовольствием развивал смешную и нелепую ситуацию. — Ты умеешь превращаться в ворону? А в кошку? А ну покажи!

Мари на самом деле стала похожа на загнанную в угол взъерошенную кошку.

— Смеетесь? — прошипела она. — А зря — я ведь не вру!

Мишелю пришлось облокотиться о широкий ствол бука, под которым они стояли, потому что ноги стали предательски подрагивать отсдерживаемого хохота. Поборов очередной приступ, он выдавил:

— Ты что, угрожаешь мне? А я вот крестное знамение сотворю, что ты тогда делать будешь? В кошку превратишься, или, может быть, в ворону?

— Угрожать — не угрожаю, — с хитроватой улыбкой сказала Мари. Распознав, наконец, игру Мишеля и заразившись его беззлобным весельем, она решила повернуть ход игры в нужное для себя русло. — А показать кое-что могу.

— В ворону... кхм, ну, показывай, — проговорил Мишель, состроил торжественно-серьезную мину и выпрямился, точно в ожидании важной церемонии.

Мари огляделась, задержала взгляд на прошлогодних листьях, заполнивших ложбинку между выступавшими корнями бука, прислонясь к которому Мишель наблюдал за ней, и сказала:

— Смотрите, — она присела и прижала ладонь к земле. Губы ее беззвучно зашевелились, и когда она приподняла руку, из-под темных листьев показался белый венчик ветреницы. — А вот еще! — и вновь из-под ладоней Мари, легших на скользкие круглые листья, возникли два белых цветка с желтой сердцевиной. Мишель присел и осторожно коснулся пальцами тонких зеленых стебельков — живых, настоящих. Чудо... Ему вдруг стало страшно поднять взгляд от земли и посмотреть по сторонам. На миг показалось, будто лес пронизан невидимыми, ждущими воплощения чудесами, которые даже и представить невозможно, и Мари ничего не стоит движением руки или одной только мыслью оживить их.

— Хотите, целый букет соберу? — Мари склонила голову на бок и лукаво взглянула на Мишеля, погрузившегося в мрачные размышления.

— Не надо, — сказал тот. Веселье как рукой сняло, остался неприятный осадок. — Пойдем лучше.

Он пощелкал пальцами, Фатима послушно подошла к нему и зашагала рядом, низко нагнув шею и выискивая травинки.

Лес был по-прежнему светел и свеж, и страх понемногу забылся. В конце концов, что может быть зловещего в обыкновенных подснежниках, и какое коварное злодейство может совершить эта испуганная девчушка? Скосив глаза на Мари, он увидел ее настороженное лицо, — от нее явно не ускользнула его внезапная мрачность.

— Ты, небось, думаешь, что я тебя до дому доведу, там запру да приведу сюда бальи и деревенского священника, дескать, вот вам колдунья, вершите Божий суд над ней? — сказал Мишель, и Мари, порывисто вздохнув, честно ответила:

— Это ваше право, что я могу сделать....

— Будь честна со мной, только и всего, — ответил Мишель. — Расскажи мне все про себя, почему ты такая... многоликая, что ли — я это сразу заметил, почему ты одна, где твои родители, за что тебя ненавидят, что ты им сделала.

— А зачем это вам? — осторожно спросила Мари, не смея поднять глаза, но чувствуя, что Мишель пристально смотрит на нее.

— Интересно, — просто сказал он. — Сейчас я не вижу смысла в том, чтобы выдавать тебя, потому что не понимаю твоей вины.

— А если поймете — выдадите священнику?

— Глупая, дался тебе этот священник, — засмеялся Мишель. — Забудь о нем, и вообще о какой-либо власти. Здесь только я и ты, и даю тебе слово: ни одна душа не узнает твоей тайны. Я знаю, как трудно держать в себе что-то, не имея возможности поделиться. Я делюсь своей тайной с бумагой, и она еще ни разу не предала меня. Представь себе, что я — лист пергамента, на котором ты напишешь свою историю и я же — огонь, который скроет написанное от посторонних глаз навсегда.

— Хорошо, — шепнула Мари.

«Почему я с ней так говорю, с простой крестьянкой? Кто она такая? Почему в ней видится какая-то глубина, и каждое слово падает в нее, словно в колодец с водой, присоединяясь к чистому роднику? Откуда она взялась?»

— Вот мой дом, мы пришли.

Покосившуюся бревенчатую избушку, стоявшую на небольшой лесной опушке и скрытую высокими кустами бузины, Мишель разглядел не сразу. Чем-то домик напоминал жилище отца Фелота, разве что изначально он не задумывался как землянка, просто со временем деревянный четырехугольный сруб опустился в землю на четверть, и сухие стебли касались двух глубоко посаженых окон, прорубленных в противоположных стенах дома. Почерневшая от сырости, покрытая разноцветными пятнами лишайников дверь настолько искривилась, высохнув и растрескавшись, что едва прикрывала дверной проем, тем не менее была аккуратно закрыта на деревянный засов, как будто это могло оградить дом от непрошеных гостей.

— А говорила одна живешь... — сказал Мишель, с недоумением оглядывая следы свежей дранки, которой заделали дыры в крыше и сложенные возле стены ровной поленницей нарубленные совсем недавно дрова. — Это кто ж тебе крышу починил и дров нарубил? Жан этот, что ли?

— Да какой там Жан! — махнула рукой Мари, отодвигая деревянную плашку. — От него ничего путного не добиться... было.

— А кто же тогда? Только не говори мне, что сама — тут видна мужская работа.

— Все верно, — уклончиво ответила Мари, отворила глухо заскрипевшую дверь и протянула руку в приглашающем жесте. — Проходите, сир, коли не боитесь.

Мишель, презрительно хмыкнув, вступил в полумрак избушки. Пока глаза привыкали к потемкам, Мишель вдыхал острый травяной аромат, горьковато-приторную смесь пряных, смоляных и цветочных запахов. Этот запах напомнил ему мамин сундучок, где она держала разноцветные стеклянные пузырьки и глиняные посудины, наполненные целебными снадобьями. Незаметно проскользнувшая мимо него Мари чиркнула в темноте кресалом, запалила лучину, свет которой выхватил из темноты ее лицо и руки, зажгла масляные лампадки, висевшие на крючках, вбитых в стену — две медные чашечки с чеканкой.

Глазам Мишеля предстало небольшое помещение, один из углов которого был отгорожен старой, но бережно заплатанной во многих местах занавесью. Посредине находился квадратный стол с гладко выскобленной столешницей, по сторонам которого стояли четыре круглые трехногие табуретки. Над столом с крюка, вбитого в поперечную балку, свисало на толстой цепи обитое железом деревянное кольцо, усаженное удивительно красивыми коваными чашами в виде повернутых головками вверх колокольчиков — еще одно, вместе с лампадами и табуретами, несоответствие бедному жилищу. В ближайшем к двери углу притулился небольшой столик на двух ножках, приколоченный к стене, на нем аккуратными горками стояла нехитрая посуда — несколько начищенных медных блюд, глиняные плошки, закопченный котелок, бронзовая ступка с пестиком; вся стена там была увешана травяными пучками и корешками. Над узким окном, затянутым бычьим пузырем, тянулись длинные полки, плотно заставленные разнообразными пузырьками, горшочками, кожаными мешочками и деревянными бочонками. Вид этой знахарской или колдовской утвари вновь напомнил Мишелю отца Фелота, но, не в пример неряшливому жилью монаха, здесь все было чисто вымыто, подметено, начищено, залатано — сразу видно, хозяйничает в доме прилежная и опрятная женщина.

У стены напротив входной двери Мишель углядел совсем уж вопиющую несуразность — сложенный из ровных отесанных камней небольшой камин с уходящей под крышу конической трубой. Чуть правее в стене была прорублена низенькая дверца, ведущая, скорее всего в сарай или хлев, пристроенный к задней стене дома.

Нелепость обстановки вновь разбудила подозрения. Уж не силой ли волшебной были занесены сюда эти неподходящие друг другу по рангу предметы, будто вельможи, посаженные в бедняцкую лачугу? Казалось, каждый предмет едва успел набросить привычные очертания, чтобы спрятать от вошедшего чужака свое истинное обличье, и кое-что в спешке перепуталось. Стоит Мишелю отвернуться, как за его спиной все закружится в безмолвной пляске, и в мгновение ока вернется на свои места, когда он снова посмотрит.

Словно в подтверждение мыслям Мишеля, нечто показавшееся поначалу ветошью, брошенной в угол, зашевелилось, разноголосо запищало и обернулось серой полосатой кошкой с пятью котятами — четырьмя серыми, такими же, как и мать, и одним черным с белыми отметинами. Котята остались сидеть на месте глазастой шевелящейся кучкой, а кошка потянулась, выгнув тонкую спинку и вытянув вперед лапы, сладко зевнула, показав маленькие острые зубки, уселась, аккуратно обернув лапы темным хвостом и уставилась ясными зелеными глазами на Мишеля. М-да, только кошек тут и не хватало. Одно слово, ведьма!

— Вы, может быть, пообедать желаете, сир? — Мари без труда угадала, что такое обращение будет более всего приятно благородному гостю. — Так я мигом!

— Откуда у тебя все это? — Мишель обвел рукой светильник над столом и очаг, в котором Мари уже успела разжечь огонь.

— Наколдовала! — хихикнула Мари и выскользнула наружу. Еще раз оглядев загадочным образом собравшиеся в одной убогой избушке разномастные предметы, Мишель вышел во двор и принялся расседлывать Фатиму. Мари сновала мимо него в дом и обратно с запотевшими кувшинами, горшками и плошками, которые извлекала из погреба, расположенного где-то за кустами, окружавшими дом.

Вернувшись в дом, Мишель сложил у двери седло и сбрую, снял пояс с мечом и прислонил к стене.

— Послушай, а у тебя есть хоть чем лошадь напоить-накормить? — спросил он девушку, быстро, но без суеты управлявшуюся у камина.

— Пойдемте, сир, покажу.

Она повела его за дом, и там обнаружилась еще одна небольшая полянка, служившая огородом, — ровные грядки словно зеленым пушком, были покрыты первыми ростками каких-то посадок. Из небольшой пристройки, прижимавшейся к стене, доносилось кудахтанье кур и глухой перестук чьих-то копытец. Мари взяла из рук Мишеля ремень недоуздка и завела лошадь вовнутрь. Лицо обдало теплой волной запаха навоза и перегнившей соломы. На насестах, покрытых толстой белесой коркой помета, сидело с десяток пестрых кур в компании петуха с мясистым розовым гребнем, скошенным набок. Там же обитала коза и две грязно-белых овцы. В углу, за высокой перегородкой было свалено сено, которое занимало большую часть сарая. Подцепив вилами добрый клок, Мари кинула его в ясли и, бесцеремонно пнув потянувшуюся к сену козу, подвела Фатиму.

— И как же ты управляешься одна со всем этим хозяйством? — недоверчиво спросил Мишель, когда они вернулись в дом. Кошка запрыгнула на лавку и сидела там, зорко следя за своими детьми, которые бесстрашно разбрелись по полу.

— Привыкла уже, — пожала плечами Мари, расторопно прислуживая Мишелю за столом — налила луковую похлебку, положила под руку деревянную ложку, наполнила козьим молоком глиняную чашку. Один из котят — черно-белый, с маленьким темным пятнышком возле носа, подобрался к ноге Мишеля, резво вскарабкался на колено и уселся там, будто солдат на отвоеванном при штурме крепости бочонке с вином. — Вы уж не обессудьте, сир, еда у меня простая...

— И очень вкусная, — буркнул Мишель, с удовольствием прихлебывая душистый суп; на самодовольно урчащего котенка он не обращал внимания. — Стряпаешь ты отменно. А вот кто тебе, все-таки, дрова рубит, крышу латает, сено возит и светильники кованые дарит?

Мари, сидевшая напротив него и по мере надобности отрезавшая ломти хлеба, будто пропустила его вопрос мимо ушей.

— Мы же с тобой договорились, — потребовал Мишель, но сердце его невольно сжалось. Он боялся услышать то, о чем думал непрестанно. Не силы темной, прислуживающей ведьме, не страшного обличья дьявольского, а самой этой правды. Боялся удостовериться, что Мари — ведьма. — И потом отвечай, когда тебя господин спрашивает!

— Сено Жан привез... А остальное — Виглаф, — нехотя ответила Мари, и Мишель, не донеся до рта, вылил похлебку обратно в плошку.

— Какой Виглаф? — настороженно переспросил он, держа пустую ложку на весу.

— Из замка, — не понимая, что так поразило Мишеля, сказала девушка. — Старый конюх. Он приходит ко мне, помогает по хозяйству, выполняет разную мужскую работу, которая мне не по силам. И раньше помогал, когда мама еще была жива, и до меня. Я его всю жизнь помню — огромный такой, высокий с белыми волосами и бородищей... Он мне как дед... — жалобно закончила она.

Мишель, опустив ложку, принялся постукивать ей по столу. Ухватив намеревавшегося попробовать похлебку котенка двумя пальцами за шкирку, ссадил на пол. «Других Виглафов, да еще двойников нашего, в округе не водится, это точно... Хотя... ну конечно, он же говорил, что у него в дальней деревне живет то ли племянница, то ли еще какая седьмая вода на киселе, ходил туда с узелками, бывало, оставался на несколько дней... Так вот она, племянница-то! ... Вот это колдовство!»

— Что такое? — испуганно глядя на Мишеля, проговорила Мари. — Я что-то не так сказала, сир?

— Да так, ничего, показалось... — рассеянно сказал Мишель и постарался побыстрее перевести разговор на другую тему, чтобы рвущийся наружу смех над собственной трусливой мнительностью не испугал Мари еще больше: — Расскажи мне лучше о своей матери.

— Что, прямо сейчас? — замялась Мари, опустив глаза и мусоля в пальцах хлебный катышек.

— А почему бы и нет? — Мишель начал догадываться, если он будет настаивать и требовать, тем труднее девушке рассказывать свою, скорее всего, безрадостную историю. Поэтому он допил остывшую похлебку прямо из миски, встал из-за стола и, оглядевшись, устроился на лавке, подстелив свой плащ. Заложив руки за голову, он сказал:

— Я тебя слушаю.

Котята затеяли возню под столом, то и дело прыская из-под него в разные стороны.

Некоторое время девушка молчала, водила кончиком косы по губам, собираясь с силами или подыскивая самые трудные слова начала, и, наконец, заговорила.

— Сколько помню себя, я жила вдвоём с мамой здесь, кто был моим отцом — понятия не имею, никогда не видела его и ничего не слышала о нем от матери.

— А кто была твоя мать? — снова спросил Мишель, чувствуя, что Мари теряет желание продолжать беседу.

— Ее считали колдуньей, — медленно произнесла девушка. — Как и меня...

— Она тебя всему и научила? — помог ей Мишель.

— Да нет... — Мари пожала плечами, склонив голову на бок. — Я сама. Мама объясняла мне только, какие травы целебные, какие ядовитые, как и что лечить ими, сочетания, как готовить настои и отвары... А про остальное она не говорила.

— Расскажи мне о ней. Что она делала? — повернув голову и посмотрев на Мари, Мишелю показалось, будто она так глубоко ушла в себя, в свои воспоминания, что не слышала слов Мишеля, и ему пришлось повторить их и добавить: — Если не хочешь говорить — не надо, я не буду тебя принуждать.

Словно продолжая начатый в своих мыслях разговор, Мари сказала:

— Нам так хорошо жилось вдвоем... Она была тихой, доброй, ласковой, никогда не ругала меня, очень любила. И к людям такая же — любую просьбу выполнит, боль снимет, тоску прогонит. Стали говорить, будто она все ворожбой да заговорами делает, и понемногу вся деревня отвернулась от нее. Ей пришлось перебраться в пустовавшую избушку лесника, которого загрызли зимой волки, потому что дом, где она жила в деревне, однажды подожгли и она чудом спаслась... Красный петух... Мама не любила про это говорить. Я родилась уже тут...

Кошка спрыгнула с лавки, подошла, неслышно ступая мягкими лапками, к Мари, потерлась о ее ногу, обутую в ладный кожаный полусапожек. Наклонившись, девушка подняла ее на руки, усадила к себе на колени, и кошка свернулась в теплый урчащий клубок, прикрыв нос черным кончиком хвоста.

— Хотя в деревне маму и не терпели, все равно часто ходили к ней — кто за снадобьем, кто за советом. Она никому не отказывала и никогда не просила ничего взамен, крестьяне сами отплачивали ей за доброту, — Мари невесело усмехнулась, — только почему-то стыдились своей благодарности, подкладывали тайком под дверь то мешок с мукой, то узелок со всякой снедью. А за глаза поносили, как могли, би мне вслед кричали — ведьмино отродье. Я все понять не могла, зачем мама им помогает, если они ее так ненавидят, если они такие злые и неблагодарные, не понимала и ее объяснения. Она говорила, что не может отказать просящему, чувствует боль и горе, как свои, будто что-то ломается и необходимо починить, иначе случится непоправимое. И так сильно это желание, что пресечь его нельзя. Теперь я знаю, о чем она говорила, потому что сама все это однажды ощутила. Когда кому-то больно, особенно ребенку или зверю, кажется, будто мир, как лед, растрескивается на мелкие осколки и вот-вот осыплется, если ты не прекратишь боль...

Мари замолчала, поглаживая жмурившуюся кошку. Все тот же котенок с черной точкой на белой мордочке, цепляясь короткими толстыми лапками, вскарабкался по меховому плащу на грудь Мишелю и сел, обозревая с непривычной высоты знакомые предметы.

— Что случилось с твоей матерью? И как ее имя, ты еще ни разу не назвала его, — осторожно спросил Мишель.

— Ева, — отозвалась Мари и, вздохнув, робко попросила: — Сир, можно я не буду больше говорить о ней? Хотя бы сейчас...

— Хорошо, не надо, — сказал Мишель, наблюдая как котенок начал крадучись пробираться к его лицу, вытянув круглую усатую мордочку и принюхиваясь.

— Вам Пятик не мешает? — неожиданно спросила Мари и, видя, что Мишель не понял, о ком она говорит, рассмеявшись, пояснила: — Это я про котенка!

— Почему Пятик? — Мишель погладил зверька пальцем между ушей, и тот зажмурился, едва не расплывшись в блаженной улыбке.

— Пятым родился, — ответила Мари, — последним, и еще из-за пятнышка на носу. Обычно последыши слабенькие, долго на свете не задерживаются, а этот, наоборот, самый бойкий. Повсюду свой нос пятнистый сует, все-то ему надо разузнать, разнюхать. Зато ему больше всех и достается от Мухи.

— Муха — это кошку твою так зовут? — пробормотал Мишель, кивнув на серый клубок, мурлычущий на весь дом.

— Да, она всех мышей переловила у меня, иначе эти твари всю крупу и муку испортили бы.

Мишель чувствовал, как сонное оцепенение охватывает тело, мешает мыслям облачаться в слова. Он закрыл глаза — словно кто-то легкой прохладной ладонью опустил веки, но Мари сидела за столом, не шевелясь.

— Спите, сир, — уже по ту сторону сознания, сквозь плотную пелену сна донесся отдаленный голос девушки.

Проплыв сквозь бесконечно долгое забытье без единого сна, Мишель внезапно ощутил себя в том же доме, но как бы там и не существующим. Какие-то другие люди находились теперь в комнате, их было трое — женщина, старик и маленькая девочка. Гул голосов, пришедший издалека, звучал отчетливее, стали различаться отдельные интонации, слова. Старик возмущался, женщина отвечала кротко и беззлобно, девочка испуганно молчала, забившись в угол.

— Ты врачевала болезни людские заклинаниями и колдовством! — вытянув узловатый палец, старик швырнул эти слова женщине, и Мишель вдруг узнал его — это был отец Фелот.

— Я использовала те же травы, что берете и вы, святой отец, только я просила их помочь мне, потому что душа растения не всегда откликается, она может погибнуть, когда траву или листья варишь... — отвечала женщина, спокойно глядя святому отцу в глаза. Она была похожа... была похожа на Мари, только старше ее теперешней лет на десять, и лицо ее в обрамлении прямых светло-русых волос излучало пугающий и притягивающий одновременно свет.

— Не богохульствуй, несчастная! — вскинул кулаки отец Фелот. — Душа растения... Божий дух есть только в человеке, сотворенном по образу и подобию! Все видели, как ты заговаривала кровь, текущую из глубокой раны у одного мальчика, как ты погубила посевы у целой семьи, сказав что-то заколосившимся всходам!

— Я перевязывала разорванную жилу и успокаивала ребенка ласковыми словами, а рожь погубила спорынья — я наклонилась, чтобы рассмотреть получше и предупредила об этом хозяев поля, чтобы они вовремя срезали больные колосья. Я не виновата в том, что эти люди всегда переворачивают мои слова так, как им хочется, — женщина продолжала говорить ровно и невозмутимо, она не оправдывалась, а объясняла, словно неразумному ребенку. Мишель понял, что знает ее имя — Ева.

— Ты — ведьма! — выкрикнул монах. — И сейчас изворачиваешься из последних сил, как придавленная гадюка, а тебе надо бы пасть перед Господом на колени и молиться, молиться!.. — отец Фелот ударил кулаком по столу, который отделял его от Евы. — Молиться истово о спасении пропащей души своей!

Ева вдруг грустно улыбнулась и покачала головой, волосы золотистыми волнами колыхнулись из стороны в сторону. Улыбка эта заставила отшельника исступленно дернуть нательный крест так, что лопнул истертый шнурок, выставить распятие перед собой и срывающимся голосом забормотать слова экзорцизма. Едва прозвучало «Именем и кровью Христа повелеваю», как Мишель почувствовал, что между крестом в мелко дрожащей руке святого и женщиной нарастает невидимое, но вполне ощутимое напряжение. На мгновение Мишелю показалось, что столкнулись два снопа белого света, и между ними вот-вот ударит молния. Ему захотелось прорваться сквозь свое небытие и остановить невыносимое действие.

— Не надо... — изо всех сил закричал Мишель, но ни голоса, ни движения мускулов не почувствовал.

Неотвратимо, как смерть или наступление зимы упало слово «Аминь». Раздался тоненький крик девочки — это была Мари, только еще маленькая, она съёжилась от ужаса, точно зайчонок, и закрыла ладошками лицо.

Молния не ударила, но Ева скорчилась, словно отсмертельной боли, упала на колени, уткнувшись лицом в пол, становясь все меньше и меньше, превратилась в гибкую кошачью тень, которая метнулась прямо в лицо Мишелю. Он не смог отпрянуть, потому что не владел своим телом, а тень обратилась в звук — ровное глубокое мурчание сытой, пригревшейся кошки, заполнившее собой весь опустевший мир.

— Проснитесь, сир, проснитесь!

Мишель вздрогнул, широко раскрыл глаза и почувствовал, будто всплывает на поверхность к свету и воздуху с самого дна темного омута.

Рывком мир вернулся на место. На плече Мишеля, прижавшись к его шее, устроился Пятик и урчал в самое ухо.

А ведь это отец Фелот превратил ее в кошку.

— Сир, ночь уже на дворе, вы бы перелегли в мою постель, — Мари стояла над Мишелем со свечой в руке.

— А ты? — он чувствовал себя раздвоенным: память еще хранила сон, но реальность все же была сильнее.

— Я здесь устроюсь, мне все равно вставать на рассвете, — сказала Мари, взяла в руки обмякшее тельце спящего котенка и прижала его к себе, спрятав губы в пушистый бок. Мишель поднял на нее глаза. Маленькая, хрупкая, сколько ей лет — пятнадцать? Женщиной еще не назовешь, но и девочкой тоже — говорит и мыслит как полжизни прожила. И за котёнком будто ребенок прячется... Неужели этот бычище Жан... страшно подумать! И ты туда же, де Фармер! Понятно, отчего Виглаф о ней так печется — живет такая птичка одна в лесу, любой обидеть может, что простолюдин, что благородный, как кружку эля выпить. И не заступится никто, станут, пожалуй, из-за ведьмы беспокоиться. А я вот — стал...

Мишель поднялся с лавки, расправляя затекшие мышцы, и проследовал за Мари в отгороженный угол, где увидел заранее приготовленную постель — широкая лавка, укрытая пуховой периной и теплым шерстяным одеялом, подбитым беличьим мехом.

— Это еще что за роскошь? — усмехнулся Мишель. — Что, тоже Виглаф?

— Он, а кое-что сама, — коротко ответила Мари, вставила глиняную лампаду в кованое кольцо, сделанное в виде двух лепестков, над кроватью — теперь-то Мишель знал, чья это работа — и, все так же прижимая к себе сонного котенка, торопливо вышла, плотно задернув занавесь. Мишель некоторое время задумчиво смотрел на чистое белое полотно, которым была застлана постель, и решительно разделся, побросав одежду прямо на пол.

Последняя из растворившихся в мягком сумраке спокойного сна мыслей, тускло блеснула, оставив след недоумения и суеверного страха — Мари, отказавшись рассказывать ему историю своей матери, просто показала все, что знала и видела сама.

Глава 4. Сны

...И, Бог свидетель, мне претит

Восторженность юнца, чей щит

Нетронут, девственно блестит...

Монах Монтаудонский

(Перевод А. Г. Наймана)

Снился тягучий запутанный сон, наполненный знакомыми и неизвестными людьми, бесконечно повторяющимися, бессмысленными действиями и звуками. Такие сны снились Мишелю в детстве, когда у него бывал жар, и мать дни и ночи просиживала у его постели, меняя мокрую тряпицу на лбу и заставляя пить горькие отвары. Вот и сейчас Мишель ворочался, сбрасывал покрывало и вновь натягивал его на себя, просыпался, с облегчением понимая, что вся эта суетливая неразбериха только снится ему, и снова окунался в жаркий бред.

И вдруг все оборвалось. Стало тихо, спокойно и хорошо. Открыв глаза, Мишель увидел, что весь дом освещен серебристым светом, будто полная луна заглянула в низенькие узкие окна, но на самом деле источника света не было — светился сам воздух, таил в себе смутные события, не произошедшие или уже свершившиеся, но оставившие след в этом доме; в нем плавали неуловимыми тенями чьи-то сны, мечты, воспоминания, тихим шепотом тревожа душу. Голубоватые лучи проникли сквозь заплатанную занавесь, растворив в себе ветхую ткань, и незаметно для глаза приняли очертания человеческой фигуры. Женский силуэт приблизился к Мишелю, присел на краешек постели, тонкая рука протянулась к мокрому лбу. Прохладное нежное касание, наклон головы, светлые волосы, уложенные в изящной простой прическе и ниспадающие на спину золотистым водопадом, усмиренным тонким плетеным шнурком, призрачно светящееся платье, — Мишель вдруг осознал, что женщина, ласково гладящая его по лицу, похожа на Юлиану, она была ею, но это значило, что сон продолжается. Это только одно из воспоминаний выплыло из пропитанного ими воздуха. Мишель смотрел на нее, вбирая в себя так давно не виданные и постепенно истершиеся из памяти черты, наполняя побледневший образ свежими красками. Ему захотелось поговорить с ней, спросить, не скучает ли она там, помнит ли она здешнюю жизнь, любит ли она его, как прежде, но вдруг испугался, что, как в предыдущем сне, не сможет произнести ни слова.

— Мама... — Мишель услышал в тишине свой едва различимый шепот. — Почему ты здесь?

Юлиана не ответила, лишь коснулась пальцами его губ и улыбнулась. Мишель закрыл глаза и тут же вновь открыл их — мать все так же сидела рядом с ним, лунный свет, казалось, исходил с ее кожи, волос, одежды. Мишель почувствовал, как веки тяжелеют, темнота заволакивает взор — он погружался в более глубокий сон.

— Нет, — хрипло выдавил он. — Не сейчас, побудь еще немного... Не уходи...

Юлиана покачала головой и прикрыла Мишелю глаза.Сквозь ресницы он видел, как она встала, не оставив на простыне ни единой складки, и медленно отошла, растворяясь в серебряном свете. Горький колючий ком подкатил было к горлу, но боль внезапно растворилась в бесчувствии.

Снова пронеслась разноцветным вихрем вереница сновидений, точно шумная охота по полю, оставив после себя гулкую непривычную тишину. На этот раз Мишель проснулся окончательно — больше не было загадочного свечения, только тусклое мерцание догоравшего фитиля в масляной лампе, все вокруг было понятно и реально — запах старых отсыревших за зиму бревен, хорошо утоптанный земляной пол, измятая простыня и упавшие на пол шкуры. Перевернувшись на спину, Мишель хотел было сесть, но замер, не смея пошевелиться. На том самом месте, где во сне сидела мать, он увидел Мари.

Первым его движением был рывок к сползшему на пол покрывалу, но на кого его набросить первым делом он так и не смог решить — на себя, лежащего совсем без одежды, или на нее — обнаженную и, точно леди Годива, едва прикрытую длинными распущенными волосами.

— Что ты здесь делаешь? И почему ты... — Мишель не смог договорить, потому что Мари протянула ладонь, приказывая молчать, и откинула волосы. Мишелю захотелось опустить глаза, отвернуться, но он не мог оторвать взгляда от бледного, будто выточенного из слоновой кости тела. Это была прежняя Мари, но удивительная, неправдоподобная и оттого жуткая красота изменила ее до неузнаваемости. Как талантливый художник, несколькими штрихами вносящий жизнь в неумелый рисунок, как истинный поэт, росчерком пера превращающий обыкновенные слова в певучие строки, так неведомая, непостижимая сила вдохнула в простую (так ли?..) крестьянскую девушку сказочное очарование. Мари была спокойна и уверена, ни следа запуганной, полудикой девочки не осталось в ней, она будто скинула с себя последнюю маску и предстала в подлинном, настоящем обличье.

— Ты боишься? — спросила она по-кошачьи мягким голосом, взгляд ее неторопливо скользил по распростертому перед ней телу Мишеля.

Далеко не в первый раз он видел перед собой нагое девичье тело и сам представал в платье Адама перед женскими очами, но как никогда почувствовал неловкость. Рука его вновь потянулась к покрывалу, но Мари перехватила ее и прижала к своей груди. Мелкая дрожь зябкой волной прокатилась от ладони по всему телу. Мишель сел и обнял Мари за плечо. Она слегка отклонила голову назад, подставляя бледные губы для поцелуя, и Мишель осторожно ответил на призыв. Горячий всплеск желания едва не заставил его одним сильным движением опрокинуть Мари на белое полотно, но он не посмел и посмотрел ей в глаза. На мгновение Мишелю привиделось, будто он стремительно падает в черную пустоту ее расширенных зрачков, и, вынырнув из бездны, он обнаружил себя лежащим на спине, и рядом на подушке мелькнуло лицо Мари, выхваченное последней вспышкой прогоревшего фитиля, в темном ореоле раскинувшихся волос ...

— Ты уверена?..

— Да.

* * *

Кто-то теплый, урчащий и когтистый лежал на груди Мишеля. Маленькие лапки размеренно, в такт урчанию, то впивались мелкими коготками в кожу, то отпускали. Мишель открыл глаза и встретился взглядом с зелеными глазами серой кошки, пристроившейся у него на груди. В ногах резвилась развеселая компания котят, они прятались в складках одеяла, ловили невидимую добычу, размашисто стуча лапками по бугоркам и изгибам ткани, валили друг друга с ног.

Был уже день, сквозь мутную пленку бычьего пузыря в дом проникал тусклый солнечный свет. Поначалу Мишель не мог понять, сколько дней и ночей он здесь находится, и с трудом восстановил в памяти вчерашние события — отъезд из хижины отца Фелота, встреча с девушкой и ее ныне покойным ухажером, разговоры, странные сновидения. И последнее... Было ли это на самом деле, или же снова Мари заставила его видеть во сне то, что ей угодно?

— Так и будешь на мне сидеть, серая? Или как там тебя — Муха?

Кошка, почувствовав недовольную интонацию в голосе человека, нахально занявшего ее и хозяйкину постель, отвела назад уши, некоторое время смотрела на него круглыми глазами, помахивая кончиком хвоста, и, коротко взмуркнув, спрыгнула. Откликнувшись на зов, котята последовали за матерью, бесстрашно прыгая на пол с высокой лавки, и все семейство скрылось за занавеской.

Прислушавшись, Мишель понял, что в доме никого нет. Он сел на постели и увидел свою аккуратно сложенную одежду у изголовья. Одеваясь, Мишель заметил, что испачканный в крови рукав котты тщательно замыт и был еще влажный. Он откинул занавеску и огляделся. В углу возле двери лежало седло со сбруей, рядом стоял прислоненный к стене меч. На столе под лоскутом выбеленного холста угадывались очертания кувшина и блюда. Подойдя и приподняв край ткани, он увидел глиняное блюдо с вареными бобами, половину каравая зернистого хлеба, белое зеркальце молока в кувшине, потом, скрипнув дверью, вышел во двор. Солнце, без труда добираясь широкими полосами лучей до земли сквозь сетку голых ветвей, ярко освещало подсохшую бурую листву, опавшие ветки, желтоватые пучки травы. Обойдя дом, Мишель зашел в хлев. Там приветливо зафыркала при виде хозяина Фатима, овцы рывком шарахнулись вглубь сарая. Мари нигде не было. На всякий случай Мишель позвал ее пару раз и, не услышав ответа, вернулся в дом.

За завтраком Мишель выстроил в памяти свои сновидения. Сначала события десятилетней давности, история исчезновения матери Мари, Евы, случившегося не без участия отца Фелота. Потом видение матери, она пришла к нему, чтобы как в детстве, избавить от тяжелого болезненного бреда (откуда только взялся этот жар?), и виделась так ясно, так всамделишно, будто никогда и никуда не уходила... И последнее... Насчет первых двух видений Мишель не сомневался, хотя оживший образ матери не давал покоя, ведь столько душевных сил было потрачено на то, чтобы обезболить память о ней, и теперь, пожалуй, придется начинать все с начала. Но была или нет та Мари, освещенная волшебной красотой, словно поменявшая местами внутренний и внешний облики? Не у кого спросить, да и спрашивать Мишель не стал бы — прочел по глазам. Впрочем, кто ее знает. Ведьма...

Покончив с едой, Мишель быстро собрался и покинул жилище Мари, не забыв подпереть ненужной щеколдой хлипкую дверь. Пока он добирался до трактира «Серебряный Щит», где его должен был ожидать Жак, никто не встретился ему по дороге, кроме нескольких вилланов да вымазанного с ног до головы в дорожной грязи, но судя по одежде благородного всадника, который, нещадно понукая взмыленную лошадь, пролетел мимо Мишеля, даже не кивнув головой. Пока Мишель, остановив и развернув лошадь, раздумывал, не является ли поведение незнакомца оскорблением и не стоит ли догнать его и вызвать на поединок, тот уже скрылся из вида и гнаться за ним смысла не было.

— Не очень-то и хотелось, — произнес Мишель и отправился своим путем. Сейчас его мысли были заняты совсем другим. Образ многоликой ведьмы не давал ему покоя. Впервые с того момента, когда она показала ему свое «искусство» на лесной тропинке, он подумал о ней не как о бедной сироте, а о «ворожее», которую не следует «оставлять в живых». Отец Фелот бы уж точно не оставил, а узнав, где, с кем и как его крестник провел эту ночь, пришел бы в благоговейный ужас, наложил бы суровейшую епитимью, а ведьму превратил бы в кошку... И вдруг пришло невероятное объяснение: вся святость Фелота в том сне имела тот же источник, что и ведьмины деяния, монах оказался сильнее Евы, и сумел подчинить ее своей силе, загнав в кошачий облик. Так кого же не оставлять в живых, Фелота или Еву с Мари? А знает ли отец Фелот о своих способностях или приписывает все Высшим Силам? Мишель хорошо знал предание о том, как отец Фелот прослыл святым при жизни — остановил принесенную из Заморья страшную болезнь — черную оспу. Ведь из других местностей эта зараза уходила только, когда некому уже было болеть и умирать. А отшельник за один вечер истовой молитвой (или заклинаниями да собственной силой?) прогнал оспу и спас всех больных, да и здоровых тоже. Святой Дух опустился на землю или монах, не прибегая к помощи всевышнего, сам того не подозревая, исцелил всех? А вся его возня с травами, похоже, мало чем отличается от того, чему Ева учила Мари...

Незаметно добравшись до «Серебряного Щита» и обнаружив, что Жака там еще нет, Мишель передал лошадь слуге, заказал у хозяина трактира, которого все называли Рыжим Жилем, кружку эля с закуской и уселся за самый большой стол, стоявший в углу. Жиль хмуро покосился на него, недовольный тем, что нахальный баронет один занял целый огромный стол — попробуй подсади к нему кого-нибудь, скандалу будет на весь фьеф...

Но Мишель скандалить ни с кем не собирался; сосредоточившись на своих размышлениях, он неторопливо попивал эль, закусывал козьим сыром и что-то выцарапывал на крышке стола своим кинжалом. Когда кружка опустела, Мишель с недоумением воззрился на вырезанные светлые буквы на фоне потемневшей древесины, и обнаружил, что они складываются в четверостишие:

Я вернусь седеющим и мудрым

И склоню колени пред тобой,

И свои нестриженые кудри

Обнажу нетвердою рукой.

Перечитав вышедшее из-под острия кинжала словно в первый раз, Мишель подумал немного и уже осознанно принялся творить далее.

Я вернусь ноябрьским предзимьем

Вместе с первым снегом голубым.

Ты меня прощающе обнимешь,

И я снова стану молодым.

И рукой, карающей и нежной,

Проведешь по буйным волосам.

А наутро я опять исчезну,

Улечу к нехоженым лесам.

И когда, измученный и блудный,

Потеряю крылья за спиной,

Я вернусь седеющим и мудрым

И склоню колени пред тобой.

Стихотворение заняло довольно большую часть стола, — буквы получились крупными. В момент творения столешница представилась Мишелю листом бумаги, а кинжал — заостренным пером, о том же, что он беззастенчиво портит имущество Рыжего Жиля, даже не вспомнилось.

Тяжело дыша, в дверь ввалился Жак, оглядел немногих посетителей трактира, увидев Мишеля, сидевшего за столом с кинжалом в руке, вздрогнул и быстро посмотрел на Жиля. Тот, чем-то недовольный, но спокойный, меланхолично протирал медное блюдо, и Жак облегченно вздохнул — Мишель, судя по всему, не успел еще никого убить. Подойдя к изувеченному столу, Жак молча протянул хозяину свиток.

— О, Жак! — воскликнул Мишель, точно очнувшись. — А это что?

— День добрый, ваша милость, — кивнул Жак, косясь на письмена, покрывавшие половину стола. — Вот письмо вам от отца.

Жак устало опустился на скамью напротив хозяина, стараясь отдышаться, а Мишель, разворачивая послание, крикнул:

— Жиль, еще одну кружку!

Подойдя к нему, Рыжий Жиль, конечно, сразу же заметил последствия сочинительства баронета и, выставляя затребованную кружку, подумал, что неплохо бы удвоить плату за эль, благо молодой Фармер счет выпитым кружкам не ведет.

В коротком письме барон Александр, не утруждая себя велеречивостью, язвительно поздравил Мишеля с первым поверженным в честном поединке достойным соперником. Барон де Бреаль очень рассердился, и отцу, видимо, будет стоить немало трудов и денег, чтобы уговорить его не раздувать эту историю, однако, бальи уже осведомлен. Так что в интересах Мишеля как можно скорее покинуть окрестности Аржантана. Куда он собирается направляться, барону Александру безразлично. В постскриптуме помещалось короткое обращение к Жаку, и Мишель угрюмо прочитал наставления вслух:

«Настоятельно требую ни под каким предлогом всех денег баронету в руки не давать, а тратить их по усмотрению своему на проживание и прочие необходимые нужды».

Выслушав, Жак горестно вздохнул:

— Вот видите...

— Да на, держи! — Мишель отвязал с пояса кошель и швырнул его на стол.

«Отец прав. Вот уж действительно, похвастаться нечем — взялся ведьму выручать и мужика зарубил. Подвиг хоть куда, только в фаблио воспевать. Бесславно же начался „путь подвигов и приключений, целью коего есть...“ и так далее... А ведь все беды начались с того момента, как ведьма повстречалась. Не попадись она мне в поле, не встретился бы и мужик, не пришлось бы его убивать. Может быть, это она во всем виновата? Или не виновата, просто несчастья всем приносит, сама того не ведая. Вот и Жан ее теперь мертв. Я, правда, жив пока, но кто знает? Однако, грехов на мне теперь... Безвинную душу загубил, с ведьмой хлеб делил, в жилище ее ведьминском ночевал, совратила она меня. И нельзя идти к отцу Дамиану, плохо кончится. Для меня плохо кончится, для Мари еще хуже. Она же не ведает, что творит. Влип ты, Фармер, два шага от порога родного дома сделал, и уже по уши... Что же дальше будет?»

Каждая невеселая мысль подкреплялась хорошим глотком эля, и число пустых кувшинов угрожающе множилось на столе, прикрывая начертанные кинжалом стихи. Жак не смел встревать, видя, что настроение баронета совсем испортилось. Эх, говорил же барону Александру, полегче с ним надо, дитя ведь еще неразумное...

Наконец, Мишель стукнул полупустой кружкой по столу так, что эль выплеснулся и обрызгал Жака, и проговорил:

— Иди, рассчитайся с Жилем за эль и закуску. Едем...

Отряхивая одежду, Жак подошел к хозяину трактира и, отсчитывая затребованную сумму, подивился, сколько же выпил да съел Мишель до его прихода, если получилось так много. Жиль невозмутимо принял оплату и лишь равнодушно пожал плечами.

Вернувшись к Мишелю, Жак увидел, как тот добавляет заголовок к выцарапанным ранее строчкам, и кинжал то и дело соскальзывает вбок, оставляя витиеватые росчерки. Рыжий Жиль спокойно наблюдал за этим — убытки свои он возместил с лихвой. Надпись гласила:

«Возвращение блудного сына»

Великий пост, год 1183 г. от воплощения.

Сочинено баронетом Мишелем де Фармер.

Подумав немного, Мишель доцарапал внизу, под стихом маленькую приписку:

«Спасибо, Жиль, за эль!»

После чего, сделав Жаку знак следовать за ним, он покинул «Серебряный Щит».

Согласившись внять предостережению отца, благо оно не расходилось с его собственными намерениями, Мишель решил как можно скорее добраться до Аржантана, а там — и до Небура. Далее его планы пока не простирались, и думать об этом совсем не хотелось.

Лошади резво бежали по подсохшей дороге, покрывая небыстрой рысью одно лье за другим. По обеим сторонам тракта простирались черные незасеянные поля, за ними — желтоватые холмы и темные полосы лесов, упиравшиеся в светло-голубой небесный свод. Дорога поднималась по небольшому пологому склону, позади осталось памятное место, где лежал несчастный глупый Жан, теперь, скорее всего, уже погребенный родственниками.

Фатима навострила уши и выпрямила шею, втягивая воздух широко раздутыми ноздрями — почуяла впереди кого-то. Въехав на вершину холма, Мишель увидел чуть ниже всадника, двигавшегося неторопливым шагом посреди дороги. Беглого взгляда на его одежду, вооружение и сбрую лошади было достаточно, чтобы понять — впереди едет рыцарь. Чуть позади шел его слуга, ведя в поводу двух мулов: одного под седлом, другого — навьюченного узлами и сундуками. Тот час же Мишель почувствовал радостное возбуждение — ну, наконец-то!

Пришпорив лошадь, он быстро спустился, поравнялся с рыцарем, покосился на него — тот ехал, опустив темноволосую с проседью голову и напевая вполголоса себе под нос, мельком Мишель увидел смуглое, заросшее черной щетиной лицо, и, обогнав на два корпуса, остановился, развернув лошадь поперек дороги. Жак, почуяв недоброе, поспешил догнать хозяина.

— Не соблаво... не согобла... не соизволит ли доблестный сир, имя коего мне не известно, но несомненно принадлежит к благороднейшему роду, объяснить мне, баронету Мишелю де Фармер, чем ему так не угодила масть моей лошади?

Конь рыцаря, недовольно вскидывая голову, приостановился ввиду внезапно возникшего препятствия; всадник, погруженный в свои мысли, поднял глаза и, словно бы очнувшись, некоторое время недоуменно помаргивал, осмысляя услышанное, на всякий случай оглянулся по сторонам, а потом произнес с заметным южным акцентом:

— Не соблаговолит ли доблестный сир указать мне на лошадь, масть которой мне якобы не понравилась. Имя же мое...

— Имени же вашего никто не спрашивал, — продолжал нарываться на грубость Мишель, осознав, что начало про лошадь было несколько неудачным. И не ошибся. Рыцарь нахмурился, положив руку на рукоять меча.

— Несмотря на это, я все же назову его, дабы вы, любезнейший, знали, с кем скрестите клинок, если немедленно не принесете извинений. Мое имя...

— Хорошо, я готов сразиться с вами! — воскликнул Мишель, обнажая оружие, опять не дал незнакомцу представиться и окончательно разозлил его этим. Жак, понимая, что побоище неизбежно, предпринял отчаянную попытку примирить разгорячившихся господ. Он спешился, подбежал к лошади Мишеля, схватился за повод и быстро заговорил:

— Благородный сир! Умоляю вас, будьте благоразумны! Разве вы не видите, мой господин молод, неопытен и вдобавок выпил лишку, неужели ваша доблестная рука поднимется...

Он не смог договорить — Мишель не глядя отмахнул рукой, и удар в лицо свалил старого слугу на землю. Несмотря на то, что рыцарь так и не обнажил клинок, Мишель пришпорил лошадь и с низким глухим рычанием двинулся на соперника, занеся меч для удара.

— Никогда не бей сверху, рагаццо мио, — донесся до него невозмутимый голос, и то, что произошло далее Мишелю так никогда и не удалось восстановить в памяти — вспоминался только внезапно обрушившийся на голову удар и последовавшая за этим милосердная бесчувственная тьма.

Быстро выхватив меч, рыцарь отвел в сторону сильный, но для опытного воина неопасный удар сверху, и, продолжая движение меча, лишь развернув его плашмя, самым концом клинка ударил противника в висок. Мишель, даже не вскрикнув, повалился с лошади. Удара о землю всем телом он уже не почувствовал.

Расправившись с заносчивым норманном, рыцарь повернул лошадь к Жаку, который стоял на коленях в пыли и осторожно подтирал с губ кровь. Он видел, что произошло с Мишелем, но чувствовал какое-то обреченное безразличие ко всему на свете, и даже не удосужился подняться, когда рыцарь обратился к нему.

— Очень сожалею, друг мой, что мне пришлось так обойтись с твоим хозяином, но, сам видишь, иначе поступить было никак нельзя. Пусть это послужит уроком молодому баронету, надеюсь, впредь он будет более вежлив и осторожен. Не бойся, ничего опасного его рана не представляет, я намеренно смягчил удар. Луиджи, аютало, — обратился он к своему слуге, молодому загорелому бородачу, и тот, оставив мулов, подбежал к Жаку, помог ему подняться и стал отряхивать от пыли одежду.

Рыцарь собрался было отправиться дальше, но, помедлив, добавил:

— Передай баронету Мишелю де Фармер, пусть шрам, который украсит его висок, напоминает ему о ломбардском рыцаре, сире Марио ди Маргаретти из Турина. Я совершаю паломничество в Лондон, поклониться мощам Святого Томаса Беккета, и буду молиться о вас обоих. По совести, сказать, твоему юному хозяину крупно повезло, другой бы на моем месте просто-напросто зарубил бы его без лишних церемоний. Но я и сам в его годы был безрассудно смел и заносчив, поэтому пощадил его и преподал урок, каких и сам получил немало в свое время.

С этими словами ломбардец, объехав неподвижное тело Мишеля, продолжил свой путь. Луиджи что-то спросил на незнакомом языке, очевидно, осведомляясь все ли в порядке, Жак кивнул и похлопал его по плечу, отпуская догонять хозяина, а потом пошатываясь, подошел к Мишелю.

— Ох, святые небожители, — бормотал Жак, не зная, как подступиться к нему, лежащему ничком на дороге. — Ну, что мне теперь делать?

Из-под виска Мишеля вытекала кровь, образовав в пыли небольшую лужицу. Жак осторожно перевернул его на спину, и к великой радости слуги, тот едва слышно простонал и шевельнул ногой.

— Пустите меня к нему, — раздался вдруг женский голос за спиной Жака, и, оглянувшись, он с удивлением узнал вчерашнюю девицу, из-за которой и произошли все последующие неприятности.

— А ты что здесь делаешь? — оторопело проговорил Жак. — Что тебе надо?

— Лечить буду, — твердо заявила Мари. — Сперва его, потом тебя!

— Да ты... — Жак хотел было взять ее за руку и отвести к обочине, чтоб не путалась под ногами, но девица ловко увернулась и оказалась рядом с Мишелем.

— Не мешай, мне, пожалуйста. Лучше тряпицу чистую найди.

Жак махнул рукой и подошел к своей лошади. По счастью, тканых из льняной пряжи широких и длинных полос было запасено предостаточно, мало ли что в дороге случится... Случилось, вот...

Вернувшись к Мари, Жак с недоверием посмотрел на то, как она, приложив ладонь к виску Мишеля, чуть выше раны, склонилась над ним и что-то приговаривала, беззвучно шевеля губами. Потом она протянула руку, Жак подал ей один из бинтов, и Мари туго перевязала голову Мишеля. Выпрямившись, она посмотрела на слугу, взяла у него из руки лоскут и осторожно оттерла от крови его разбитую губу.

— Вода у тебя есть? — спросила она.

— Вино, — ответил тот. — Иных жидкостей баронет не признает, особенно в пути.

— Ну, как же, козье молоко у меня пил, — возразила Мари и тут же пожалела о сказанном — Жак засыпал ее недоуменными, а потом и гневными вопросами:

— У тебя? Зачем? Когда? Вчера? Ах, ночь провел?..

Мари, поджав губы, некоторое время надменно слушала Жака, а потом с достоинством произнесла:

— Ты сиру Мишелю слуга, а мне не хозяин! Ему вопросы и задавай, если посмеешь!

Жак вновь ощутил смертельную усталость вместе со вселенской тоской и только досадливо отмахнулся:

— Ладно, раз ты такая гордячка, скажи лучше, что теперь делать, куда податься? Боюсь, что, если мы двинемся обратно в замок Фармер, нас оттуда выставят. В «Серебряный щит», разве что...

— Никаких «Щитов»! — решительно отрезала Мари. — Отвезем его ко мне. Там и спокойнее будет, и лечить мне будет сподручнее.

— А ты что, лечить умеешь? — недоверчиво покачал головой Жак.

— Я много чего умею, — состроив загадочную мину, проговорила Мари. — Всего не перечислишь... Давай-ка лучше усадим его на лошадь.

— Усадим, уложим, повесим... — проворчал Жак. Вдвоем с Мари они не без труда взгромоздили бесчувственное, тяжелое тело Мишеля на нервно прядающую ушами Фатиму, прислонили к шее лошади и для верности обвязали веревкой, нашедшейся в одной из седельных сумок. Свою лошадь Жак привязал к седлу Фатимы, и, придерживая Мишеля с обеих сторон, старый слуга и девушка сошли с дороги, направляясь через поле к лесу.

— Так ты что же, в лесу живешь? — спрашивал по пути Жак, а Мари коротко отвечала:

— Да, в лесу.

— А родители твои кто? Братья, сестры есть?

— Нет никого. Я одна была у мамы, она умерла.

— Так ты одна живешь? — Жак почувствовал прилив жалости к бедной девочке, одиноко живущей в лесной глуши. — А почему в деревню не подселишься к кому-нибудь? Неужели сироту выгонят со двора?

Мари ничего не ответила, только презрительно фыркнула. Помолчав немного, Жак снова заговорил:

— Чем же ты живешь?

— Хозяйство небольшое имею, огород. Дальний родственник приходит помогать. Иногда лечу, люди благодарят...

— А не боишься одна-то в лесу жить? Мало ли, обидеть кто захочет? — Жак живо припомнил гигантскую фигуру распростертого на земле мужика, от которого Мишель ее защитил на свою голову.

— Я сама кого хочешь обижу, — серьезно сказала Мари, но Жак воспринял ее слова как шутку, решив, что девушка попросту храбрится. — Люди вон добрые, — Мари кивнула на Мишеля, — в обиду не дадут.

Жак, рассердившись, брюзгливо спросил:

— И чем же ты отплатила за его доброту, сиротка?

Мари метнула в него злобный взгляд через спину Мишеля, и Жак внезапно споткнулся.

— Чем отплатила, тебе не достанется! — прошипела она. — Лучше под ноги смотри...

* * *

Пламя лампады, колеблемое близким дыханием кого-то, незримо присутствующего рядом. Мягкая складка меха под рукой, фрагмент бревенчатой стены с сухим травяным пучком — скрученные листики и желтые головки цветков. Запах травяного горячего отвара. Пульсирующая сильная боль, паутиной оплетшая голову, с сидящим в левом виске беспокойным пауком; мучительные волны тошноты, подкатывающие к горлу, горький привкус во рту; жажда... пить...

— Пить... — еле слышно прохрипел Мишель, морщась от боли. Мари взяла кружку с отваром, стоящую наготове на табурете у изголовья лавки, и попросила Жака помочь ей приподнять Мишеля за плечи — шея его будто задеревенела и не сгибалась. Половина жидкости пролилась по подбородку на грудь, Мишель сделал несколько длинных глотков, едва не подавившись, и Жак с Мари опустили его обратно на подушку. Тошнота стихла на пару мгновений, но вдруг жаркой волной метнулась к горлу. Жак едва успел повернуть его на бок, а Мари подставить деревянную кадку, как вся выпитая Мишелем вода вывернулась наружу.

— Который раз уже! — в отчаянии воскликнул Жак. — Все отвары твои к чертям, все без толку! Не надо было его поить — только глаза открыл...

— Не верещи, — тусклым усталым голосом бросила Мари, подняла кадку и вышла наружу, в прохладную беззвездную ночь. Выплеснув пахнущую прокисшим элем жижу, она постояла немного у двери, вдыхая свежий ночной воздух. Весь вечер и пол ночи, с того часа, как они с Жаком довезли Мишеля до ее домика и уложили на постель, Мари ни разу не присела. Едва только Мишель открывал глаза, как просил пить, стоило ему сделать хоть один глоток, начиналась рвота, а вслед за ней приступ боли, от которого он вновь впадал в беспамятство. Мари металась между Жаком, сидящим у постели Мишеля и поминутно кричащим, что «он, кажется, умирает», и очагом, где готовила отвар из высушенного макового молочка, добавляя в него растрепанные корневища валерианы и то и дело отшвыривая ногой обезумевшую от ее запаха кошку. Вот опять все пошло по новому кругу...

...Стальные нити паутины неумолимо стягивались, паук бешено метался в виске, пытаясь вырваться наружу. Надо выпустить его, пока он не проломил череп изнутри. Выпустите его... Скорее, скорее, иначе паутина разрежет мозг на множество маленьких долек, каждая из которых будет невыносимо болеть...

— Выпустите его... выпустите его... скорее... — стонал сквозь стиснутые зубы Мишель, прижав одну руку к перевязанной голове, а другой шаря в воздухе, будто надеясь ухватить что-то.

— Кого выпустить? Откуда? — срывающимся голосом проговорил Жак, наклонившись к Мишелю.- Мари, сделай же что-нибудь, не стой столбом!

Мари глубоко вздохнула и присела на табурет.

— Все, что могла, я уже сделала. Нам остается только ждать, — произнесла она, глядя, как Мишель замер, погрузившись в бесчувствие. Хотя нет, не все. Но она никогда этого не делала, только наблюдала за матерью, очень давно.

— Чего ждать? — вскричал Жак, вскочил и затряс Мари за плечи, точно тряпочную куклу. — Когда он Богу душу отдаст? Ох, зачем я тебя послушал, девчонку несмышленую! Надо было ехать в «Серебряный Щит», в Фармер, к отцу Фелоту, только не в эту глухомань, где одни волки живут! Ах, я дурак старый!

Жак в бессильной злобе несколько раз шлепнул себя ладонью по затылку, сел на постель к Мишелю и закрыл лицо руками.

К отцу Фелоту? Ну, нет уж! В глубине зрачков Мари вспыхнули узкие язычки пламени и тут же погасли. Надо действовать. Все когда-нибудь делается в первый раз. Мари была уверена, что задуманное осуществится так, как она хочет, иного не дано. Она встала, порылась в маленьком лукошке, стоявшем на кухонном столе и достала толстую шерстяную нить длиной в локоть. Вернувшись, она положила руку на плечо Жака и тихо сказала:

— Жак, милый, очень тебя прошу, выйди на двор. Ты устал, измучился, подыши свежим воздухом...

Старик молча повиновался, не видя смысла спорить с Мари, ему было все равно, что делать, куда идти. Когда он ушел, Мари подошла к изголовью и некоторое время смотрела на бледное лицо Мишеля с сизоватыми пятнами вокруг глаз. Крепко держа нить за оба конца, она приложила дважды к его голове крест-накрест, будто обмеряя, а потом крепко обхватила голову обеими руками. Задержав дыхание и закрыв глаза, сосредоточив все свое существо на ладонях, Мари коротко и сильно сдавила голову Мишеля, потом переместила и снова стиснула руки. Выпрямившись, она несколько раз глубоко вздохнула, взмахнула кистями, стряхивая дрожь, и взялась за нить.

— Получилось... — прошептала она и, вдруг почувствовав страшную усталость, рухнула на табурет, прислонясь к стене.

Жак тихо вошел в отгороженный закуток, посмотрел на Мари и погладил ее по растрепанным волосам.

— Бедная девочка, крутится целую ночь, из сил выбивается, и зачем только накричал на нее... — бормотал сам себе вполголоса Жак, оправляя смятую постель под Мишелем. — С рассветом надо везти баронета в замок Бреаль, нельзя его тут в глуши оставлять, и пусть барон заткнет за пояс свои недовольства по поводу убитого мужика. Что ж это, выходит, рыцарь обманул, говоря, что рана не страшная? Он, небось, по себе судил, голова-то у него сотни раз битая, вот и крепкая как кремень... Ох, будь оно неладно все это путешествие!.. И в груди опять давит, дышать нечем...

— Мари, дочка, иди, приляг, ты уже ног под собой не чуешь, — обратился Жак к Мари.

— Да, теперь я могу, — словно во сне, проговорила Мари, едва разжимая губы. — Я сделала это, и теперь все будет хорошо...

Жак уже давно чувствовал удушливую тяжесть в груди, но сейчас сердце будто сдавила ледяная неумолимая рука, и в горле застрял упругий ком. Он нашарил позади себя постель и осторожно опустился на лавку в ногах Мишеля, прижимая руку к груди. Очнувшись, Мари взглянула на него и вскочила.

— Жак, Жак, что с тобой? Сердце?

— Да... — выдавил слуга, прислонившись к бревенчатой стене. Холодная клешня то сжимала, то отпускала бьющееся, как птица в кулаке, сердце, причиняя острую боль, и с каждым разом сжатие длилось дольше и мучительнее.

— Я сейчас, сейчас!

Мари кинулась к травяным пучкам, заметалась, не понимая, какую же взять, потом схватила горшочек с сушеными листьями белладонны, бросила их в еще не остывший маковый отвар, приготовленный для Мишеля, растерла листья в кашицу и вернулась к Жаку. Вглядевшись в бледное лицо старика с выступившими на лбу бисеринками пота и посиневшими губами, она поняла, что зря суетилась с питьем — в таком состоянии он не смог бы сделать и глотка. В отчаянии она бросила глиняную кружку на пол, кинулась к Жаку и положила на него ладони — одну на грудь, а другую под спину. Она вдруг увидела ледяное пятно, расползающееся по живому трепещущему куску плоти, а с кончиков ее пальцев сорвались тонкие огненные молнии. Оставалось только, приложив руки, растопить терзающую теперь не только Жака, но и ее саму боль. Не глазами, не наяву, а внутренним взором, проникающим намного глубже в суть вещей и явлений, Мари видела борьбу нарастающих на сердце морозных узоров и язычков пламени, источником которых были ее руки. Постепенно лед отступил, Жак задышал ровно, лицо его порозовело, смертельное беспамятство не без помощи Мари сменилось глубоким целительным сном.

Опустошенная, обессиленная, она, слабо цепляясь рукой за стену, медленно опустилась на пол. Думать о том, что она сделала, сил уже не оставалось. Мари с трудом приподнялась, доковыляла до лавки, легла прямо на голые доски и, едва сомкнув веки, крепко уснула.

* * *

Жак проснулся от ноющей боли в затекшей шее — он сидел в неудобной позе в углу на постели рядом с Мишелем, прислонясь плечом к стене. Но беспокоила его сейчас только эта боль, тяжесть отпустила сердце, и Жак без труда вспомнил, как это произошло.

«А девочка-то — ведьма», — подумал Жак и встал, кряхтя и постанывая. Выходит, не грешил против истины отец Фелот, потчуя его байками о всяческих ворожеях. Ведьма-то она ведьма, да, похоже, спасла его, Жака, от смерти, сердце на этот раз прихватило не на шутку. Ишь, ладони приложила, и все прошло, будто и не бывало. Тут Жак, спохватившись, быстро оглянулся на Мишеля. Он спокойно спал, только на лицо его было страшно и больно смотреть — серовато-бледное, глаза в темных кругах, губы запеклись. Потирая поясницу, Жак вышел из закутка и увидел Мари, свернувшуюся клубком на лавке, точь-в-точь как серая кошка, прикорнувшая у ее ног.

— Ладно, пусть спят, — сказал самому себе Жак. — Сон все лечит...

...Расколовшийся на тысячу кусков мир канул в непроницаемую мглу, его отдельные фрагменты медленно всплывали к свету, становясь узнаваемыми и понятными. Первый из этих осколков, возвращавших по частицам сознание Мишелю, обернулся болью, которая привиделась пауком, сидящим в раненом виске и стянувшим паутиной мозг. Когда боль достигла крайнего, невыносимого предела, горячие руки дважды сжали голову, и мучительный осколок отпал, вновь погрузившись во мрак.

Прошли мгновения или тысячелетия прежде, чем разбросанная мозаика вновь начала собираться, и на этот раз боли не было. Постепенно возвращалось осознание себя самого, себя в пространстве, среди предметов. Мишель обнаружил, что лежит на широкой лавке, застеленной мягкой периной, укрытый меховым покрывалом, и место это было ему знакомым, только пока еще не пришло нужное воспоминание. Разрозненные, не связанные смыслом между собой живые картинки кружились перед мысленным взором, как снежные хлопья в ночном небе. Вот одна из них медленно проплыла: пахнущая навозом и потом грива лошади, жесткий волос, трущийся о щеку, и упругая, размеренно двигающаяся мышца под лоснящейся черной шкурой. Вот другая: поблескивающее масло и колеблемое дыханием узкое пламя фитиля. Странное ощущение — помнить какие-то отдельные фрагменты — запах конского волоса, или цвет пламени в разных его частях, и не знать их общего смысла, соединяющего эти предметы и впечатления событий...

Послышалось короткое мяуканье, и кто-то легкий на мягких пружинистых лапках прыгнул в постель, прошелся по одеялу. Мишель захотел приподнять голову и посмотреть на неожиданного гостя, но шея будто превратилась в стальной стержень, а в виске вновь проснулся паук. «Никакой это не паук, это просто болит рана, которую нанес смуглый рыцарь. Ну вот, наконец-то, раздробленные части мозаики начали собираться в более-менее ясный рисунок. Мы направлялись в Аржантан, встретили по дороге рыцаря, южанина, а может быть даже сильно загоревшего под солнцем Заморья. Конечно же, надо было испытать судьбу и вызвать благородного сира на поединок. Что же произошло дальше? Здесь цепь событий обрывалась, и оставалось только догадываться о случившемся. Скорее всего, рыцарь ударил в висок, я потерял сознание, Жак меня куда-то повез, потом была тошнота и боль, бревенчатые стены вертелись и качались из стороны в сторону, как сумасшедшие... Хотя нет, это у меня голова кружилась. Куда же Жак меня устроил? Все здесь так знакомо, особенно мурлычущий зверек, сучащий когтистыми лапками по ноге. Я даже знаю, что это или серая кошечка, или черно-белый котенок с пятнышком возле носа. Его зовут Пятик, потому что последним родился, пятым. Имя придумала... придумала... Мари! Девушка со множеством обликов. Это ее жилище! Но откуда Жак знает, где она живет?»

Мишель очень тихо, боясь, что голос тоже разбудит боль, позвал:

— Жак...

Что-то упало, покатилось, звонко подпрыгивая, послышались торопливые шаги. Взвилась занавеска, и к постели Мишеля подбежал взволнованный Жак.

— Очнулись? Как вы себя чувствуете? Слава Всевышнему, я так боялся... Я и сам-то, за вас переживая, чуть Богу душу не отдал, да Мари вызволила... Что-нибудь желаете?

— Желаю, чтобы ты не тараторил так громко... — Мишель говорил отрывисто, короткими фразами, переводя дух после каждой. — Расскажи, почему мы здесь... Где Мари...

Жак, согнав недовольно заворчавшую кошку, оправил покрывало, подоткнул сбившуюся простынь и присел на краешек постели. В двух словах, не утомляя Мишеля подробностями, он рассказал, что было с того момента, как баронет слетел с лошади в дорожную пыль. Не забыл поведать и о чудесном исцелении, которое причинила Жаку Мари.

— Вот как, выходит, что Мари — колдунья, но добрая, или по молодости не научилась еще силу свою во зло обращать.

— Не научили... — поправил Мишель. — Где она?

— Да спит, — Жак махнул рукой назад. — Намаялась вчера, когда за вами ухаживала. Уж вас и рвало, и бредили вы, все кого-то выпустить просили... Лучше и не вспоминать!

— Паука, — чуть слышно произнес Мишель, вспоминая, как чьи-то руки (нет, это были, без сомнения, руки Мари) коротким усилием раздвинули череп, и паук выбрался на свободу, унеся с собой свою стальную паутину, а потом сдвинули обратно.

Мишель вновь предпринял попытку приподняться, но стена перед ним резко качнулась.

— Лежите, лежите! — засуетился Жак, укладывая Мишеля обратно на подушку. — Вам совсем нельзя двигаться, понимаете, совсем! Так сказала Мари. Она еще оставила какой-то настой, будете пить?

Мишель коротко кивнул, и Жак принес глиняную кружку.

— Мари велела пить медленно, очень маленькими глотками, — увещевал Жак, осторожно вливая Мишелю в рот из ложки горькую беловатую гадость. Мишель мучительно кривился и передергивался от отвращения, но пил. Некоторое время он лежал неподвижно, едва дыша, чтобы не всколыхнулась опять тошнота, и, убедившись, что на этот раз выпитая жидкость достанется ему, а не деревянной кадке, глубоко вздохнул.

— Мари велела... — усмехнулся одним уголком рта Мишель. — Ты, я смотрю, у нее на побегушках, а, Жак?

— А коли дело говорит, то почему бы и нет? — подхватил его незлую издевку Жак. — Ну, ваша милость, вы шутить начали, значит, на поправку пойдете!

— А я и на собственных похоронах шутить буду, — вздохнул Мишель.

Глава 5. Красный Петух и Морской Змей

Причудливы нашей судьбы пути:

Мать должна отца нам найти,

Прежде чем нам появиться на свет.

Еще найдет ли, а вдруг и нет?..«

Мари де Франс

(Перевод В.Долиной)

Весь день Мишель пролежал в постели. Это обстоятельство невероятно злило его: первый настоящий поединок, не игрушечные турниры с соседскими баронетами, а честный бой... и на тебе, по нужде без посторонней помощи не сходить! Позор! Но как не распекал он себя за немощность, все попытки самостоятельно передвигаться заканчивались приступами головокружения, а иногда и рвотой. После таких неудач Мишель впадал в злобную раздражительность, рявкал на Жака и отказывался пить отвары Мари, один противнее другого, которыми она его добросовестно пичкала. К концу следующего дня он уже мог вставать сам и решительно отказывался от услуг Жака — перебирая руками по стенке, выходил во двор самостоятельно.

Постепенно прояснялась память, словно облака с неба после грозы, сходили с прошлого темные пятна. Всплыла из забвения и небывалая ночь снов наяву. Обнаружив это воспоминание, Мишель по-прежнему не знал, было это на самом деле или являлось лишь отражением мыслей Мари в его воображении. Да и вообще такие сны бывают от длительного воздержания, чего в жизни Мишеля отнюдь не наблюдалось. Он хорошо помнил яркую нравоучительную проповедь отца Фелота, которую он сам же позже назвал «нраворастлительной» — реакцию на первое признание Мишеля в грехе прелюбодеяния. В ней, в числе прочего, рассказывалось об искушениях, являющихся молодым монахам во снах, и Мишель только ухмылялся — конечно, будет тебе сниться, если годами плоть усмирять...

Нет, без сомнения, все было на самом деле, просто Мари опять скрылась под одной из своих личин — была сдержанно заботлива и холодна. Зачем? Разве он обидел ее? Или Жака смущается... Мишель твердо решил все прояснить.

Был теплый солнечный вечер, легкий ветер приносил запах холодной влажной земли и смолистый дух раскрывшихся почек. Деревья и кусты покрылись нежной зеленой дымкой проклюнувшихся листков, между корней, как белые островки снега, виднелись подснежники, выросшие естественно, без колдовства... Мишель долго сидел у порога, прислонившись к дверному косяку, вдыхая свежий воздух и слушая возбужденный птичий гомон. Мимо него прошел в сторону сарая Жак со скребницей в руке, не забыв справиться о самочувствии и спросить, не надо ли чего. Подходящий момент... Мишель медленно поднялся, переждав головокружение, поплелся к постели. Когда, спустя некоторое время Мари вошла к нему с очередной порцией пахучей травяной смеси, Мишель протянул руку и положил ладонь на талию девушки. Та вздрогнула, резко отстранилась, расплескав питье, и глухо проговорила:

— Сир, я вижу, вы совсем поправились...

— А что такое? — невозмутимо спросил Мишель, поймав Мари за руку, попытался подтянуть ее к себе, но она вновь вырвалась, со стуком поставила кружку на табурет и убежала.

Вот змеюка! Мишель со злостью ударил кулаком по перине. «Ишь ты — пальцем тронуть ее нельзя. Да кто она вообще такая, чтобы ломаться тут передо мной, баронским сыном? Вот сейчас встану, схвачу в охапку да в постель, и пусть пикнуть попробует! Строит из себя сказочную принцессу, а сама в хлеву живет... Ух, ведьма, одно слово — ведьма!»

Немного поостыв и сделав пару глотков из кружки, Мишель направил свои мысли в иное русло. А что если Мари... стыдится, что ли, себя самой? Она необычна, не такая, как все, и, сознавая это, не хочет показаться обыкновенной деревенской девицей. Вот и обращаться с ней нужно иначе. Вдруг она сама — дочь благородного?

Мишель с интересом ухватился за эту неожиданную догадку. Такое вполне возможно — проезжал через лес какой-нибудь рыцарь, раненый или просто уставший, набрел на лесную избушку, где жила мать Мари, остановился у нее. Потом отправился дальше, а спустя положенный срок появилась на свет Мари. Вот откуда у нее такой независимый нрав, гордость, разумная речь — благородная кровь дает о себе знать. А я ее — в постель...

Мишель допил отвар, некоторое время полежал, прислушиваясь к шагам Мари за занавеской, и, наконец, решился позвать ее. Она сразу же вошла и остановилась, не приближаясь к постели.

— Мари, прости меня, — Мишель заговорил первым, потому что девушка сохраняла каменное молчание, ожидая его приказаний. — Я опять ошибся, ты ведь меняешься каждый миг...

— Не понимаю, о чем вы говорите, — пожала плечами Мари, наматывая на указательный палец кончик косы и не поднимая на Мишеля глаз. — Я простая крестьянская девушка...

— Да нет, — перебил ее Мишель. — Меня не обманешь. Думаешь, я ничего не помню? Как ты «рассказала» мне про свою мать — усыпила и приснила все, что не могла поведать словами; как пришла ко мне ночью, и что было потом. Или ты надеялась, что я забуду такое? Зачем ты это сделала?

— Не знаю, — совсем тихо сказала Мари.

— Ну вот, — с легкой обидой в голосе сказал Мишель. — Ты же не безумная, в конце концов...

— Не знаю, — повторила Мари.

— Сядь сюда, ко мне, — Мишель положил ладонь на постель. — Не бойся, я ведь обещал тебе, еще тогда.

Мари послушалась, присела на краешек ложа. «Опять она замкнулась в себе, будто улитка в раковине», — подумал Мишель,- «Опять придется вытягивать из нее по слову... Не хочет она довериться мне».

— Ты что-нибудь знаешь о своем отце? — спросил он, не надеясь получить ответ, разве что в каком-нибудь увлекательном сне, но Мари неожиданно начала рассказывать:

— Мама никогда не говорила мне о нем, даже когда я настойчиво выпытывала. Тогда я придумывала о нем разные истории, одну необыкновеннее другой. Я всегда чувствовала себя отличной от других детей, иногда в чем-то ущербной, иногда — наоборот, одаренной, и потому мне хотелось думать, будто мой отец был благородным, ведь так часто бывает, когда отец неизвестен. Как-то раз я рассказала маме одну из своих сказок о нем — про прекрасного рыцаря, отправившегося в Святую Землю и погибшего там в схватке с сарацинами, и она глубоко задумалась, весь вечер почти не говорила со мной, а ночью я слышала, как она тихо плачет. Однажды, уже после ее исчезновения, я нашла несколько досок с вырезанными на ней рисунками...

— Да, я видел, — Мишель вспомнил две длинные доски, висевшие над окном. На черненой поверхности тонким резаком были выведены белые рисунки: на одной доске — черноволосый рыцарь по пояс, со шлемом в руке, а на другой — могильный холм с воткнутым в него мечом, а над могилой склонилась женщина... Поначалу сюжеты показались странными, но теперь угадывалась связь. К тому же, у девушки были длинные белые волосы.

— Есть еще, если вы не против, я покажу, — сказала Мари и, не дожидаясь ответа, вышла. Некоторое время спустя она вернулась, держа в руках несколько маленьких, размером с ладонь, досочек. Мишель долго рассматривал картинки, по сюжетам повторявшие те, что висели на стене: все тот же статный рыцарь и та же могила с мечом вместо креста. Разве что позы и одеяния персонажей менялись, а на одном из резных рисунков Мишель без труда узнал лицо женщины, виденное во сне. Несколько рисунков были незакончены — вырезаны только лица, одежды намечены контурными линиями. Лишь на одной доске была изображена олениха с детенышем, и отдаленный силуэт оленя с ветвистыми рогами, плавно сливавшимися с узорчатой листвой деревьев.

— Выходит, ты угадала? — возвращая картины Мари, спросил Мишель.

— Наверно, — сказала Мари. — А, может быть, и нет.

— Я думаю, угадала, — решительно произнес Мишель. — Я ведь тоже подумал, что ты не простая крестьянка. Говоришь ты умно, красивая — многие благородные дамы бы от зависти умерли, пощечину вот мне залепила.

— И еще залеплю, если захочу, — лукаво усмехнулась Мари. — Что ж, теперь мне делать, благородной такой? Пойти к какому-нибудь вельможе и сказать: вот, дескать, я дочка крестоносца, постройте мне замок, и я буду жить там... Всяк сверчок знай свой шесток, сир. Лучше я буду жить себе в своем домике...

— И проезжих баронетов совращать, — Мишель бережно взял Мари за руку, и та не стала сопротивляться. — Ну, и что же ты недотрогу строишь из себя?

— Я проверяла вас, — просто ответила Мари. — Хотела узнать, отнесетесь ли вы ко мне, как к...

— Как к шлюхе? — докончил Мишель и вдруг громко расхохотался. Мари, тоже засмеявшись, закрыла ему рот обеими ладонями, но он, схватив ее за запястья, проговорил сквозь смех:

— Лучше бы ты заткнула мне рот более приятным способом!

Мари быстро глянула на занавеску, прислушалась, а потом крепко поцеловала Мишеля прямо в губы.

— Вот так? — спросила она, выпрямившись и приглаживая растрепавшиеся волосы. Щеки ее раскраснелись, глаза блестели, — Мишель понемногу стал узнавать в ней ту, ночную Мари.

— Замечательно! — выдохнул он. — А скажи-ка мне, скольких же доблестных сиров ты принимала в своей избушке?

— Никого я не принимала, — Мари в притворной обиде надула губки. — Тут постоялый двор недалеко, да и замок барона де Бреаля. И потом не каждый же меня спасал от Жана...

Дверь скрипнула, — в дом вернулся Жак и позвал Мари. Та стремительно вскочила, быстро оправила платье, схватила кружку и вышла.

* * *

В кромешной темноте все звуки казались особенно четкими и громкими. Мишель сразу же услышал легкие шаги, шорох ткани, пахнущая травами прядь волос скользнула по лицу, и прохладные губы коснулись щеки.

— Мари? — шепотом спросил Мишель, хотя в этом не было никакой надобности. — А Жак?

— Он спит, — прошептала Мари и скользнула под меховое покрывало. — Я подмешала ему в сердечный отвар добрую порцию макового молочка, так что он теперь не проснется до утра, хоть в ухо ему свисти.

Сквозь тонкое полотно рубашки Мишель ощущал горячее тело Мари, прильнувшей к нему, руки ее осторожно блуждали по его лицу, груди, шее.

— Опять завтра будешь изображать монашку? — прошептал он, касаясь губами ее виска.

— Это для Жака, он у вас строгий такой, — тихо засмеялась Мари и потерлась носом о щеку Мишеля. Повернувшись на бок, он обнял ее, провел ладонью по всему телу, восхищаясь удивительно нежной кожей.

— Какая ты красивая, — шепнул Мишель.

— Ты тоже, — отозвалась она...

...Мишель, истомленный и обессиленный, уже погружался в сон, когда почувствовал, что Мари приподняла с его плеча голову и настороженно прошептала:

— Ты слышишь?

Мишель привстал, опершись на локоть, и прислушался. Со двора доносился непонятный шорох, кто-то возился возле стен, можно было уловить негромкий людской гомон.

— Что это?! — уже в полный голос вскрикнула Мари. Темнота сменилась красноватым колеблющимся свечением, будто вокруг дома горели костры или факелы. Мишель, забыв про осторожность, быстро вскочил, резко качнулся в сторону, чертыхаясь и ругая на чем свет стоит проклятого ди Маргаретти, нашарил в темноте камизу и вышел из-за занавеси. Глянув мельком в окно, он увидел людские фигуры с факелами, окружившие дом. На лавке спал мертвецким сном Жак, плащ, которым он укрылся, сполз на пол, и на нем уютно устроилось кошачье семейство. Кошка широко раскрытыми глазами смотрела в окно, а, увидев Мишеля, испуганно встрепенулась, прижав уши.

Скорее всего, вокруг дома собралось мужичье, непонятно, правда, для чего, у них могут быть ножи, а кольчуга в одной из седельных сумок, рыться в темноте сейчас недосуг. Мишель отыскал пояс, проверил наличие на нем меча и кинжала, надел его прямо поверх рубашки и, ударом ноги отворив дверь, вышел в прохладную ночь.

Дюжины две крестьян толпились во дворе, некоторые рассыпали под стенами пучки сена. Заметив появившегося на пороге Мишеля, они загомонили громче, подняли факелы, освещая его.

— Что вам здесь нужно? — рявкнул Мишель, щурясь от яркого света. — А ну пошли по домам!

— Ведьму! — крикнул кто-то, а остальные яростно подхватили: — Да, да, ведьму нам сюда!

— Нет здесь никаких ведьм! — Мишель для убедительности выдвинул меч ладони на две из ножен и со стуком загнал обратно. — Идите к бабам своим, проспитесь! Кому сказано!

Из толпы выбрался здоровенный косматый мужик в мятой грязной рубахе, телосложением напоминавший убитого Жана, приблизился к Мишелю и пробасил:

— Она извела моего брата! Жан добрый был, дружил с ней, а она извела его до смерти, извела... Теперь ей не жить! Мы и ее изведем!

— Красного петуха пустим! — поддакнул скрипучий старческий голосок.

— Я его убил, а не она извела,, — медленно и внятно произнес Мишель. — Я, понятно тебе? Шли бы вы все отсюда, пока я не рассердился. А то тем же самым мечом, что Жана, и вас всех зарублю! — кинжал перекочевал из ножен в левую руку Мишеля. Увидев блеснувшее лезвие, большая часть мужиков отступила назад, однако, старший, судя по всему, брат Жана остался стоять на месте.

— Она все равно виновата, — упрямо твердил он. — Мы пришли извести ее, а вас, господин, не тронем.

— А я вас трону! — грубо бросил Мишель и, выхватывая меч, сильно ударил крестовиной волосатого громилу в лоб, отчего тот осел и плюхнулся задом на землю. Крестьяне, сгрудившись плотной кучкой, молча смотрели на охающего брата Жана, и вдруг к нему подскочил худосочный рыжий мужичок с реденькой клочковатой бородой и, тыча в Мишеля пальцем, завопил, захлебываясь и скаля желтые зубы:

— А-а-а! Эта потаскуха его околдовала! Это они, ведьмы, хорошо умеют — затуманят разум красотой дьявольской и пропал человек! Он убил Жана, покалечил Пьера, и хочет нас всех на куски изрубить по ее наущениям! Надо его связать и в церковь отвести! Пусть молитву над ним очищающую читают!

Мужичок вскинул тощие руки, закатил глаза и козлиным голосом затянул на непонятный мотив:

— С нами Бо-о-о-г!..

Мишель, подумав, что может ненароком выбить дух из тщедушного тела, только широко замахнулся, и этого оказалось достаточно, чтобы рыжий рухнул на спину, вереща и защищаясь руками и ногами, будто много раз битый трусливый пес перед человеком, поднявшим палку или камень.

— Кто следующий? — процедил Мишель, поигрывая мечом.

— Что они хотят? — Мишель обернулся и увидел совсем близко бледное, в шафранных отблесках огня лицо Мари, она испуганным взглядом окидывала толпу во дворе, крепко вцепившись в плечо Мишеля.

— Сиди в доме и не высовывайся, — сухо сказал Мишель, убирая ее руку со своего плеча. — Я сам разберусь.

— Я разбужу Жака? — Мари медленно отступала назад, не сводя глаз с возбужденно гомонящих мужиков.

— Не надо, иди!

Едва Мишель произнес эти слова, как кто-то завопил:

— Вон она! Лови ведьму! — и толпа, точно единый огромный зверь, кинулась к Мишелю. Описав в темном небе огненную дугу, упал под окном факел, и разбросанная солома тотчас же занялась, ярко осветив расчищенную площадку вокруг дома. Крестовиной меча в зубы, в висок, в скулу, ногой в чей-то живот, — стараясь не проливать крови, Мишель спокойно отбивался от лезущих через головы друг друга мужиков, стремящихся во что бы то ни стало пробраться в дом. Кто-то уже корчился на земле, кто-то убегал прочь, в глубину леса. Вдруг краем глаза Мишель увидел, как мелькнуло костлявое запястье, крепко сжатый тесак, какими рубят мясо, и ухмыляющуюся физиономию рыжего мужичка. Повернув руку, Мишель рубанул наугад клинком, и вслед за глухим звуком рассекаемой плоти раздался жуткий вопль. Поливая хлещущей из отрубленной кисти кровью все вокруг, рыжий заметался среди мужиков, потом рухнул на землю, покатился в одну сторону, в другую, не переставая истошно визжать. Расступаясь, притихшие крестьяне глядели то на несчастного товарища, то на Мишеля, который, тяжело дыша, исподлобья оглядывал кучку застывших от ужаса людей. И, словно сговорившись, они повернулись и быстро пошли прочь, оставив хрипло стонущего рыжего на произвол судьбы. Никто из них ни разу не оглянулся.

Прогоревшая солома светилась в темноте красноватыми искрами, огонь не успел подобраться к стенам, да и не взять было жарким языкам влажной древесины, и пожара, по счастью, не случилось.

Разбуженный криками Жак, с трудом справляясь с сонной слабостью, появился в дверном проеме.

— Что здесь происходит? Кто это? Почему он кричит? — Жак разглядел рыжего мужика, который уже не имел сил кричать, а лишь тоненько скулил сквозь стиснутые зубы, крепко сжимая второй рукой окровавленный обрубок. Чуть поодаль, втоптанная в землю, лежала отрубленная кисть руки, скрюченные пальцы продолжали сжимать тесак.

— Уже ничего не происходит, — устало выдохнул Мишель, оттирая рукавом пот с лица. Он чувствовал легкую дурноту, заново начал ныть висок. — Позови Мари, пусть лоскутов захватит.

Рыжий впал в беспокойное беспамятство, мотая головой и подергиваясь всем телом, пока Мари туго перевязывала культю.

— Что нам с ним делать? — спросила она, подняв глаза на Мишеля.

— Домой отправить, — буркнул он, присел над мужиком и звонко хлопнул его по щеке. — Эй, ты, рыжий, ну-ка вставай да иди восвояси.

Рыжий приоткрыл глаза, повращал ими, едва соображая, что происходит, и где он находится. Мишель еще раз крепко хлестнул его по обеим щекам и велел Жаку принести воды. Только после того, как холодные струи обильно смочили плешивую голову рыжего, он более осмысленно посмотрел вокруг, узнал Мишеля, испуганно шарахнулся назад, но задел перевязанный обрубок и вскрикнул от боли. Поднеся к глазам культю, он дрожащим голосом проговорил:

— А где моя рука?

— Вон валяется, — Мишель указал на отсеченную кисть. — Забирай ее и уходи. И скажи своим, чтобы больше здесь не появлялись никогда.

Придерживая за шкирку, Мишель помог мужику подняться. Прижимая кусок своей плоти, беспрестанно оглядываясь и спотыкаясь, рыжий побрел прочь.

Мари, уже знавшая, по чью душу приходили крестьяне, смотрела рыжему вслед со смешанным чувством жалости и ненависти — жаль было покалеченного мужичка, больно ему, как бы не помер, столько крови потеряв, но и злобы было предостаточно. В который раз люди платят ей черной неблагодарностью, обвиняют в несуществующих преступлениях. Если бы не Мишель, гореть ей заживо в собственном доме...

Звезды на небе потускнели, на востоке показалась над деревьями светлая полоса. Ночь близилась к концу, когда трое усталых человек вернулись в дом. Жак, все еще пребывавший под действием макового сока, сейчас же улегся на лавку и заснул. Мишель и Мари сидели рядом на постели, девушка, спрятав лицо на его груди, судорожно всхлипывала, а Мишель пытался успокоить ее.

— Все уже позади, не надо плакать...

— Почему они так ненавидят меня? — пробормотала Мари, тщетно стараясь унять подступавшие к горлу рыдания.

— Потому что ты не такая, как они, — Мишель гладил ее по плечу и легонько покачивал. — Кому же понравится, если кто-то умнее, красивее? Они глупые, мыслишки у них только вокруг поля, огорода да избы и крутятся, если случается нечто непривычное, необычное, они пугаются и стараются избавиться от непонятного. Мужики просто боятся тебя.

— Рыжего того жалко... — неожиданно сказала Мари. — Помрет ведь...

— Нашла, о чем беспокоиться! — пожал плечами Мишель. — Тебе что за дело? Одним рыжим больше, одним меньше, какая разница?

Мари подняла на него заплаканное лицо и вдруг засмеялась.

— Вот, совсем другое дело! — обрадовался Мишель и поцеловал ее в мокрую от слез щеку. Но Мари опять помрачнела, прикусила губу, пытаясь не расплакаться, и сдавленно проговорила:

— Ты уедешь, а мне тут одной жить... Погубят меня...

— Да они теперь и смотреть-то в сторону леса не станут, — воскликнул Мишель. — Если хочешь, напишу письмо домой, Виглафу, накажу ему... — тут Мишель осекся, поняв, что проговорился. Мари вскинулась, пристально глядя ему в глаза.

— Виглафу? Ты его знаешь?

— Ну, знаю, — смущенно улыбнулся Мишель. — Сколько и ты, знаю, с рождения... Что ты так испугалась? Это из нашего замка он к тебе ходит. Он мне даже говорил, что в одной из дальних деревень у него живет племянница. Вот я и увидел эту самую племянницу.

— А я понять не могла, что с тобой случилось, когда я про него рассказала... Виглаф мне тоже рассказывал про баронского сына, которого учит уму-разуму, — Сорванец, говорил, еще тот. Вот и встретились...

Они помолчали немного, и Мишель, неожиданно для самого себя, спросил:

— А что случилось с Евой после того, как она превратилась в кошку?

Мари грустно усмехнулась:

— Ты все еще помнишь сон?

— Такое забыть невозможно, — покачал головой Мишель. — Я не спрашиваю, как ты это сделала, мне просто хочется знать, что стало с твоей мамой.

— Она тогда исчезла, и ее не было так долго, что я едва не погибла от голода. Съела все запасы еды, курицу зарезать боялась, а в деревню идти — и того пуще. Как же мне было страшно одной в доме посреди леса, особенно ночами... Виглаф вовремя пришел. Потом она вернулась, но жизнь в ней будто начала затухать, пока не погасла совсем, спустя год. Нам не разрешили похоронить ее на деревенском кладбище, мы с дедом... я Виглафа всегда дедом называла... похоронили ее тут недалеко, на поляне. После я и обнаружила в себе все это...

— Как же ты выжила одна, такая маленькая? — спросил Мишель.

— Виглаф намеревался забрать меня к себе в замок, но я не хотела покидать наш с мамой дом — мне все казалось, что она может вернуться, а кто захочет возвращаться туда, где никто не ждет... Были в деревне женщины, которые жалели меня и помогали, дед часто навещал, да и люди, прознав, что я умею лечить, стали обращаться за помощью, и, как маме, подкидывали узелки с едой... Жить одна я привыкла и уже не боялась, лес меня полюбил и оберегал.

Рассвет неторопливо прогонял ночную тьму, птицы проснулись и оглашали лес звонкими трелями, бледно-серое небо постепенно голубело, а Мишель и Мари, обнявшись под одеялом, все еще продолжали разговор, раскрывая друг другу, лист за листом, летопись своих коротких молодых жизней, чтобы потом, расставшись, перечитывать их на досуге, вспоминая краткие мгновения душевной близости. Лишь когда солнечные лучи прорезали застоявшийся между ветвей полумрак, усталость взяла свое, и они заснули, так и не раскрыв объятий.

Так и застал их Жак, когда отошел, наконец, от тяжелого глубокого сна ближе к полудню.

** *

Утром четвертого дня пребывания в домике Мари, решено было отправляться в путь. Головокружение и тошнота уже не беспокоили Мишеля, рана на виске затянулась и начала подживать, так что повязка больше не требовалась. Но Мари все же собрала узелок, положив туда несколько пузырьков с привязанными к горлышку лоскутками кожи, на каждом из которых Мишель со слов Мари, не умевшей писать, нацарапал краткое указание: «Сердце», «Голова», «Для сна», «От поноса»; завернутые в тряпочку травяные пучки, две-три берестяные коробочки с мазями.

Еду, что была привезена из Фармера, почти всю съели, но до Аржантана оставшегося и приготовленного Мари вполне должно было хватить, однако, накануне днем Мишель все же отправил недовольно ворчавшего Жака в «Серебряный Щит» за вяленой рыбой и вином. Старый слуга без труда догадался, для чего на самом деле баронет хочет спровадить его подальше, но высказывать свое возмущение поведением Мари и господина не осмелился.

Когда Жак расплачивался с Жилем за провизию, тот неожиданно вручил ему кошель с немалым количеством монет и рассказал, что третьего дня в его трактире остановился некий известный трувер, прочитал вырезанную на столе поэзию Мишеля, пришел в восторг и немедленно потребовал найти автора. Поскольку Рыжий Жиль понятия не имел, куда отправился Мишель де Фармер, но был знаком с его родственниками и домочадцами, трувер пожелал купить эти стихи, чтобы сочинить песню: он переписал их себе, оставил Жилю кошелек и пообещал, что непременно найдет способ проверить, получил ли автор свое заслуженное вознаграждение. Жак не стал проверять трактирщика на честность, однако тот попросил передать Мишелю, чтобы в следующий раз, когда он соизволит посетить «Серебряный Щит», пусть обязательно сочинит и вырежет на другом столе что-нибудь еще. А чтобы письмена были видны лучше, Жиль аккуратно замазал буквы белой глиной — труверы и жонглеры нередкие гости в его хорошо известном постоялом дворе, а баронет де Фармер свою долю уже получил...

Вернувшись, Жак застал Мишеля и Мари за вполне невинными занятиями: оба сидели за столом, девушка, тихо напевая, что-то зашивала, а Мишель, раздобыв старый, многократно мытый кусок пергамента, растрепанное перо и чернильницу, что-то писал. Когда Жак рассказал историю с трувером, Мишель заявил, что неплохо бы брать со стола ренту, и побольше, а Мари посоветовала ему непременно стать знаменитым трувером и заткнуть за пояс всех тех, кто покупает чужую поэзию, не умея сочинять свою. Переданный трувером кошелек Мишель, не принимая ничьих возражений, решил оставить Мари.

— Я написал письмо отцу, ты с ним отправишься в замок Фармер. Там тебя должны принять; о твоем возможном происхождении я тоже написал, так что думаю, на кухне работать не заставят. Мой отец очень добр к незаконнорожденным... Будешь в безопасности, рядом с Виглафом...

— Да-да, — нараспев подхватила Мари, сложив на груди руки и мечтательно закатив глаза. — Потом вы вернетесь из Заморских земель, украшенный шрамами, в ореоле славы, и женитесь на мне! Какая прекрасная баллада! Ах!.. — она печально вздохнула и тут же рассмеялась.

— Ничего смешного здесь не вижу, — без тени улыбки ответил Мишель. — И жениться не обещаю. Я дал слово защитить тебя, вот и держу его. Если ты останешься жить здесь, никто не поручится, что мужики не продолжат досаждать тебе. А на замок войной они всяко не пойдут — кишка тонка. От досужей болтовни ты, я думаю, сама отобьешься, если что — Виглаф глянет на сплетниц, они и языки проглотят.

— Ну, глядеть-то я и сама умею, — серьезно сказала Мари. — А куда хозяйство свое дену, овец, козу?

— На несколько дней оставишь, ничего с ними не случится, а потом можно будет и в замок пригнать. Или продашь кому-нибудь, — Мишель свернул пергамент и протянул его Мари. — Держи, да смотри не потеряй.

Наконец, все было собрано, уложено, лошади ждали во дворе, котята, чуя всеобщее возбуждение, носились по всему дому. Жак, поблагодарив Мари за все, обнял ее, поцеловал в лоб и вышел из дому, сообразив, что будет лишним.

— Ну, вот и все, — сказал Мишель. Мари спокойно смотрела на него, не пряча глаза и не печалясь.

— Да, все, — отозвалась она. — Надеюсь, сир, вы меня не помянете лихом.

— Нет, Мари, конечно, нет, — Мишель обхватил ее лицо обеими руками, и губы их слились в долгом поцелуе. — Спасибо тебе за то, что пришла в мою жизнь.

— И тебе спасибо, — Мари отступила на шаг и слабо шевельнула кистью руки. — Иди, тебя ждет многое. И... пожалуйста, не забывай меня. Просто не забывай — и все. И я буду помнить тебя.

— Береги себя, — быстро сказал Мишель и, резко развернувшись, вышел.

Как не пытался Мишель отвлечь себя, думая о предстоящей встрече с сиром Раулем де Небур и обитателями его замка, мысли постоянно возвращались к Мари. Ни слезинки не пролила, а ведь видно было, как тяжело ей, как страшно оставаться одной теперь, после того, как она, возможно первый раз в жизни почувствовала себя защищенной, столкнувшись со смертельной угрозой. Не просила ни о чем, не уговаривала остаться, не обещала ждать, хотя могла бы позволить такое — сомнений нет, что история про странствующего рыцаря произошла на самом деле, благо тому были явные доказательства. Если бы она и вправду попросила вернуться к ней, что ей ответил бы? Бывало, селянки, расставаясь с ним, пробовали надувать губки и требовать, чтобы «молодой сеньор не смотрел больше ни на кого», Мишель, конечно, отшучивался, а если любовница проявляла настойчивость, напоминал, кто есть она, а кто он. Мари бы он такого не сказал... Он никак не мог найти для нее место в своей душе. Она был слишком сложна и необыкновенна для мимолетной утехи, но облачить ее в белоснежные одеяния Прекрасной Дамы, посвятить ей все свои подвиги и деяния Мишель, разумеется, не мог. Да и самый образ дамы сердца, сотканный в воображении Мишеля из льстивых нитей, какими плетут свои кансоны поэты, был слишком эфемерен и чист, чтобы воплотиться в конкретной женщине... Лучше об этом не думать, а вспомнить, что избранное им поприще не позволяет оставлять привязанности к людям и местам.

К середине следующего дня, когда Мишелем вновь овладела дорожная скука, одолевали назойливые мысли о поединках, а с языка его уже готова была слететь и осуществиться фраза, едва ли не стоившая ему жизни несколько дней назад: «Первого встречного — на поединок!», впереди, наконец, блеснула широкая лента реки Орн. Почуяв свежесть, лошади сами прибавили шагу, и вскоре жадно пили студеную речную воду, в то время как их хозяева смотрели на хорошо видимые высокие городские стены на противоположном берегу. Орн здесь был достаточно широк, моста не было, но в том месте, где тракт упирался в песчаный берег, располагалась переправа, и паром как раз стоял на их стороне. Прижимистый перевозчик — толстый, раскрасневшийся от крепко пригревавшего солнца, попытался было обмануть молодого, скромно одетого дворянина с престарелым слугой, здорово превысив обычную плату за переправу, однако, Мишель, разговорившись минувшим вечером с болтливым и радушным хозяином постоялого двора, где они с Жаком переночевали, отлично знал, сколько будет стоить переправа двух людей с двумя лошадьми, и был готов к тому, что паромщик непременно попытается его обмануть. Толстяк недовольно морщился, принимая из рук Жака «жалкие гроши», и опасливо поглядывал на стоявшего рядом Мишеля, который демонстративно поправлял перевязь меча, и до середины реки нескончаемо бухтел себе под нос что-то о «скупых дворянах» и «простолюдинах, которых вообще гнать надо с такими деньгами». Некоторое время Мишель и Жак, переглядываясь и посмеиваясь, слушали причитания паромщика, пыхтевшего от жары и злости так, будто не могучая мохноногая лошадь, а он, собственноручно, крутил тяжеленный ворот. Мишель вытащил кинжал и развлекался тем, что пускал лезвием солнечные зайчики на потеху крестьянским детишкам, а потом, подмигнув Жаку, громко сказал:

— Вспомнилось мне тут, Жак, как дядюшка Рауль макнул скупого трактирщика в чан с недобродившим элем. Помнишь?

Жак, принимая игру хозяина, кивнул и ответил:

— Как же, ваша милость, не помнить, было дело, не выгорело содрать втридорога за свое кислое пойло...

— Вот я и думаю, не бросить ли этого скрягу, — он кивнул в сторону перевозчика, подкинул кинжал и ловко поймал его за рукоять, — в реку. Скажем потом — ветром сдуло... — Мишель пожал плечами и небрежно махнул рукой так, будто на Орне ежедневно сдувало в воду одного-двух паромщиков, все к этому давно привыкли и воспринимали, как нечто обыденное.

— И рыбы съели, — добавил Жак.

Толстяк побледнел, прикусил губу, и весь оставшийся путь обиженно сопел, но не сказал более ни слова.

Города Мишель не любил с детства. Они казались ему чересчур шумными, многолюдными, душными и в целом бестолковыми. Привычный к неторопливой, размеренной провинциальной жизни, к закрытому и независимому мирку родного замка, Мишель терялся в сутолоке и гомоне городской толпы, и не только душой. Однажды, когда ему было около шести лет, отец взял его в Руан на турнир, и Мишель умудрился потеряться на базаре, засмотревшись на мистерию. Кончилось тем, что громко рыдающего мальчика, который и слова не мог произнести сквозь нервную икоту, один из актеров поднял на помост, и его увидели слуги барона Александра. Ужас, охвативший все его существо, когда он обнаружил, что стоит один в толпе совершенно незнакомых ему людей, кричащих, свистящих, хлопающих в ладоши, надолго запомнился Мишелю.

Сейчас Мишель, конечно, не боялся заблудиться и потеряться, однако, ощущение безнадежной оторванности от всего знакомого и близкого, поутихшее в последние дни, возникло вновь. Больше всего Мишелю хотелось устроиться в каком-нибудь трактирчике поближе к городским воротам, сесть за дальний стол в углу с кружкой эля или вина. Поэтому, едва увидев зазывающую вывеску «Морской змей», на которой было изображено чешуйчатое чудовище, пожирающее корабль, Мишель без колебаний спешился, передал повод последовавшему его примеру Жаку и толкнул полукруглую дверь, взявшись за истертое до блеска медное кольцо. И тут же от тоски не осталось и следа. Зал был полон молодыми людьми примерно одного с Мишелем возраста и, без сомнения, благородного происхождения. Они весело и громко переговаривались, смеялись, столы, сдвинутые в центр, ломились от множества блюд, кувшинов с элем и вином. В углу отдельно стоял небольшой стол, за которым сидела более спокойная и менее знатная компания — это были слуги пирующих господ.

Едва Мишель успел осмотреться, как к нему подскочил хозяин трактира и умоляюще зашептал:

— Сеньор, простите великодушно, но эти благородные господа велели никого не пускать. Они купили на сегодняшний вечер и ночь весь мой трактир со всеми комнатами...

Мишель начал было отвечать, что ему наплевать, кто кого купил, когда он желает поесть, выпить и отдохнуть, но тут из-за дальнего конца стола, пошатнувшись, поднялся молодой человек — высокий, широкоплечий и плотный, с длинными светлыми волосами, завязанными на затылке в пучок, и, широко замахав рукой, громко крикнул:

— Эгей! Это же мой сосед и друг детства Мишель де Фармер! Я не верю своим глазам! Какими судьбами?! Дружище, иди же к нам!

Трактирщик мгновенно исчез в полутьме подсобного помещения. Мишель, обрадованный и удивленный тем, что его давнишний недруг — один из сыновей барона де Бреаля Гийом величает его «дружищем», пробрался к нему. Гийом, обнявшись и расцеловавшись с Мишелем, будто и не было между ними жестоких драк не до первой, как водится у мальчишек, крови, а чуть ли не до смерти, усадил его рядом с собой и провозгласил:

— Сеньоры! Это воистину необыкновенная и счастливая встреча! Буду считать ее хорошим предзнаменованием. Мы не виделись почти три года! Давайте же выпьем за его здоровье и силу! Помнишь, как ты расквасил мне нос? — Гийом наклонился к Мишелю, тыча пальцем в небольшую горбинку на носу, и подмигнул: — Но и я тебе бока намял! Эй, трактирщик! Вина сюда, да не скупись — получше да покрепче, за все тебе заплачено сполна.

Мишель между тем оглядывал компанию молодых дворян. Кое-кого Мишель видел в замке сира Рауля де Небур, большинство же ему было незнакомо, но в основном его занимало, зачем они все здесь собрались. Что же касается Гийома, так он с семи лет находился в замке дядюшки Рауля, изредка приезжая в Бреаль навестить своих близких, и что он делает здесь, в Аржантане, Мишелю было не понятно. Однако он воздержался пока от расспросов.

Хозяин, которому помогал мальчишка лет двенадцати, умудрялся одновременно угождать всем, не забывая о слугах и помня любое требование каждого из гостей. Пока Гийом произносил свою речь, перед Мишелем появилось деревянное блюдо с политым острым соусом мясом, оплетенная бутылка с вином, судя по въевшейся в глину пыли, очень старая, и большой бокал, который мальчишка немедленно наполнил. Гийом похлопал Мишеля по плечу, приглашая его произнести тост, а сам грузно опустился на лавку. Только сейчас Мишель заметил, насколько его приятель был пьян. Держа бокал перед собой, Мишель встал, откашлялся, пока присутствующие бурно приветствовали его, и начал:

— Я безмерно рад видеть всех вас здесь! Надеюсь, что проведу с вами немало славных дней и совершу множество великих дел. Такое блестящее общество, к каковому принадлежим мы все, вдохновило меня на следующие строки.

На долю секунды Мишель задумался, на какие же такие строки вдохновила его эта уже изрядно выпившая компания, большую часть которой, судя по всему, составляли младшие сыновья нормандских баронов. Пока все шикали друг на друга, призывая к тишине, Мишель лихорадочно вертел в голове слова, силясь составить их в более-менее удобоваримые рифмованные строки, но в голову ничего, кроме «Тарам-парам, трубят рога! На замок подлого врага!..» не лезло.

Тарам-парам, трубят рога!

На замок подлого врага!

Лупите палкой по столам!

Тарам-парам! Парам-тарам!

Мишель почувствовал легкий ужас, когда осознал, что за бред вырвался из его уст, но пьяные доблестные молодцы с воодушевлением подхватили заключительное «Тарам-парам! Парам-тарам!», положив друг другу руки на плечи и раскачиваясь в такт дурацкому припевчику. Мишель попытался было продолжить в том же духе, но необходимости в этом уже не было — кто-то затянул известную песню, и все тут же подхватили ее, вставляя в конце каждого куплета так полюбившееся всем «Тарам-парам», вместо привычного «Аой!» Мишель удовлетворенно уселся на свое место, выпил вина, попел немного со всеми, и принялся за еду. Громогласное гудение распевавшего рядом Гийома внезапно смолкло, и новоявленный приятель обратился к Мишелю:

— Представляешь, этот пройдоха трактирщик утверждает, будто его коронное блюдо готовится из морского змея!

— Ну, так надо его распробовать, — сказал Мишель.

Гийом поморщился, и, склонившись к самому уху Мишеля, проговорил:

— Дерет он за это угощеньице будь здоров! Мы все скинулись и денег хватило только, чтобы он никого не пускал, кормил да поил нас всем, кроме этого дурацкого змея. Ну, и на ночлег тоже, — посмотрев по сторонам прищуренными глазами, Гийом понизил голос до сипящего шепота: — Уверен, у многих тут денежек еще предостаточно осталось, да жмутся все...

Мишель сочувственно покивал, а сам призадумался. Неплохо было бы показать свою щедрость новым знакомым, да деньги у Жака. Как бы не засмеяли... Не насмешек, конечно, опасался Мишель, а их последствий — может статься, что за разгромленный трактир придется выложить еще большую сумму, чем стоит это загадочное блюдо...

— Как зовут трактирщика? — шепотом спросил Мишель у Гийома и, услышав ответ, сказал уже громче: — Эй, Этьен! Иди сюда! А приготовь-ка нам... — он воздел глаза к потолочным балкам, потом оглядел стол, и, наконец, выговорил: — Морского змея! На всех! Зря, что ли, он у тебя на вывеске намалеван?

Разговоры мгновенно смолкли, все уставились на Мишеля так, будто он заявил, что собирается купить весь Аржантан.

— Но, господин, это блюдо очень дорогое, — осторожно сказал Этьен.

— А ты денег моих не считай! — прикрикнул на него Мишель. — Делай лучше, что велено! Видишь, за тем столом сидит седой человек? Это мой слуга, Жак. Возьми с него положенную плату да не смей обманывать.

Хозяин трактира, едва не подпрыгивая от радости, подбежал к столу, за которыми сидели слуги. Мишель, которого пришедший в неописуемый восторг Гийом едва не задавил в своих медвежьих объятиях, не мог видеть, как Этьен почтительно обратился к Жаку, оторвав его от беседы со слугой Гийома Полем, с которым они были давно знакомы, и как тот, услышав, что от него требуется и в каком количестве, обернулся на своего хозяина, поглощенного принятием благодарностей, потом покачал головой и принялся отсчитывать деньги.

— Ну, Мишель, ну, спасибо! — Гийом никак не мог успокоиться, потрясенный до глубины души щедростью своего врага детства. — А я... а я плачу за вино к такому блюду. Эй, пострел! Держи, — он сунул в ладонь подбежавшего мальчишки — бледного, худого и замаранного, несколько монет. — Это на вино к морскому змею.

Хозяин, скрывшийся на кухне, не появлялся уже довольно долго, и кто-то из молодых господ начал подшучивать, не отправился ли он ловить морского змея. Уже начали обсуждать, водится ли эта тварь в Ла-Манше или же за ним придется отправиться к Северному Морю или того дальше — в Атлантику, когда Этьен торжественно выступил в зал, держа на вытянутых руках огромное блюдо. Гости, сидевшие за дальним концом стола, привстали, чтобы разглядеть удивительное яство. Хозяин гордо прошествовал к Мишелю и водрузил заказанного морского змея перед ним, на расчищенное заранее от использованной посуды место. Внешний вид зверя пробуждал одновременно опасение и жгучий аппетит — в окружении жареных полосатых окуньков с красными плавниками и белыми бусинками глаз возлежало, свернувшись кольцом, чешуйчатое тело, положив жутковатую остроносую змеиную голову на раздвоенный хвост. Зверюга была очень похожа на ту, что украшала вывеску трактира, но в отличие от неумелого рисунка, выглядела так, будто ее только что изловили, живьем зажарили и уложили на чеканное медное блюдо. Покинув свои места, все сгрудились вокруг, разглядывая чудо поварского искусства. Этьен скромно стоял в сторонке, сияя от удовольствия и гордости точно начищенный бронзовый чан.

— Святые угодники, где ж такие водятся? — спросил Гийом, на всякий случай отодвинувшись подальше от стола.

— У меня на кухне, — немедленно отозвался Этьен. — Угощайтесь, господа. Честно говоря, это блюдо я приготовил здесь впервые.

— В таком случае, это надо отметить! — Мишель, вытащив из ножен кинжал, встал, примерился и вонзил его в тушу морского змея. На мгновение ему показалось, что чудовище сейчас вскинется, оскалив пасть, гибкое чешуйчатое тело выгнется струной и метнется к нему. Ничего подобного, конечно, не произошло, разве что отвалились две-три чешуйки, обнажив черную кожу. Стоявший за спиной Мишеля мальчишка, повинуясь щелчку пальцев, быстро наполнил опустевший бокал из очередной запыленной бутылки, которую принес вслед за Этьеном.

— Итак, господа, за морского змея! — Мишель поднял кружку, и все поспешили занять свои места. Сделав несколько глотков, Мишель даже зажмурился от удовольствия, — судя по восхитительному букету, вину было не меньше десяти лет, а то и больше. — Ну что ж, рыбу едят с головы, — произнес он, — Этьен, приступай. Даже жалко такую красоту портить...

Хозяин бережно вытянул кинжал из хребта морского змея, отрезал ему голову и при помощи деревянной лопатки переложил сомнительное лакомство на блюдо.

— Приятного аппетита! — подмигнул Этьен Мишелю и, вежливо поклонившись, отступил назад на несколько шагов. В напряженной тишине Мишель отрезал небольшой кусочек, удивившись про себя, до чего легко сталь рассекла череп морского чудища, взял его и откусил. Пожевав немного, он скривил губы, оглядел гостей, не сводящих с него любопытных глаз, и сказал:

— Репа! Вареная репа!

Глава 6. Город

Мишель потыкал кинжалом в обезглавленного "морского змея", сковырнул несколько чешуек и поднес их на кончике лезвия к глазам.

- А это лук! Интересно, остальное тоже из репы? – Мишель вытащил из ножен меч и рубанул им по блюду. Золотистые окуньки брызнули в разные стороны, толстое тело "чудовища" развалилось на куски, явив изумленным гостям белое рыбье мясо.

- Вот тебе и раз! – выдохнул Гийом. – А еще интереснее, за какую это тухлую форель ты содрал такие деньги?

Этьен, который, несомненно, знал, что обман его рано или поздно раскроется, и просто ждал развязки, невозмутимо произнес:

- Да побойтесь Бога, сеньоры, это же сом – дорогая рыба, редкая. А сама работа?

- Да уж, - вкладывая меч в ножны, усмехнулся Мишель, которого вся эта история с морскими чудовищами из сомов изрядно повеселила, - вырезать такую голову, да еще луком все голое тело сома выложить. А теперь раздели на всех своего "морского змея".

На некоторое время возбужденные разговоры поутихли – гости вкушали отлично сготовленное нежное мясо, потом поднялся высокий и худощавый темноволосый юноша, имя его, как сообщил Мишелю Гийом, было Кларенс де Брасье, и предложил еще раз выпить за Гийома, удостоившегося звания оруженосца, и пригласившего их всех на этот вольный пир.

"Вот оно что, - подумал Мишель, - вот, что здесь празднуется. Теперь буду знать, в честь чего ем-пью. Надо же, как я угадал с подарочком! Что ж, основная причина наших с Гийомом распрей, пожалуй, исчерпана. Он ведь три года уже переварить не может, что дядюшка посвятил меня в оруженосцы, а его нет. Только почему в Аржантане?"

Когда опорожненные кружки и бокалы с дробным перестуком опустились на стол, и разговоры возобновились, Гийом, бросив довольный взгляд на Мишеля, сообщил:

- Как видишь, Мишель, сир Рауль де Небур удостоил меня такой чести.

- Велика честь – за столом прислуживать, - презрительно бросил Мишель.

- В обязанности оруженосца, конечно, входит служение своему сеньору и членам его семьи, но истинное предназначение оруженосца, тебе, надеюсь, известно, - обиделся Гийом.

Мишель ничего не ответил, а только равнодушно пожал плечами.

Гийом развернулся к Мишелю, упер кулаки в объемистые бока:

- Ну, а ты, любезный друг, куда собрался?

- К сиру Раулю, представь себе. Крестный меня уже давно назначил своим оруженосцем, разве что мне не пришлось служить мотовилом его племянницам и читать им вслух романы, - Мишель даже не взглянул на Гийома и не заметил, как тот покраснел и запыхтел от возмущения. Поднявшись, он опустил тяжелую ладонь на плечо Мишеля и проговорил:

- Выйдем на воздух, побеседуем?

- С удовольствием! - отозвался Мишель, резким движением сбросил руку Гийома и тоже поднялся.- Мой меч всегда при мне, а твое оружие где? Дома забыл? Или потерял?

Гости, наконец, заметили, что дружеская перебранка вот-вот грозит обернуться нешуточной дракой. Несколько молодых людей встали со своих мест, готовясь вовремя остановить сотоварищей, если они всерьез примутся разрешать свой спор при помощи оружия. Гийом обернулся на стол, за которым все еще сидели несколько слуг, и зычно крикнул:

- Поль! Принеси-ка мне мой меч! Я докажу, что не зря ношу имя Гийома Завоевателя!

Мишель, спокойно глядя на него, как бы невзначай обронил:

- Мало чести просто носить имя! Попробуй доказать, что ты достойный наследник великого норманна!

Не дожидаясь, пока слуга принесет меч, Гийом с медвежьим рыком размахнулся и выметнул кулак в лицо Мишеля, но тот чуть присел, уклоняясь, перехватил его одной рукой за плечо, другой – за пояс и послал грузное тело в сторону, прямо на стол. Прием, некогда отработанный вместе с Виглафом, сработал блестяще: проехавшись животом по блюдам, опрокинув несколько кувшинов и бутылок, Гийом свалился по другую сторону стола, так и не сообразив, что произошло. Секунду назад он готовился расквасить самодовольную физиономию Фармера, и вдруг оказался на полу, перемазанный в соусе, в окружении черепков и рыбьих скелетов. Едва он собрался подняться и все-таки осуществить задуманное, как на него накинулись несколько человек и подняли, крепко держа за руки и плечи. Напротив стоял Мишель, которого пытались удержать трое.

- Господа! Прекратите! Будьте благоразумны, неужели вам мало минувшего турнира? - Кларенс де Брасье попытался призвать буйных приятелей к спокойствию. Гийом, тщетно попытавшись вывернуться из сильных рук своих приятелей, смирился и опустился на скамью, не желая приближаться к Мишелю. Хозяин трактира, выскочивший в зал, как только услышал грохот и возбужденные голоса, облегченно вздохнул, видя, что разрушений и жертв в его трактире не предвидится. Мишеля насильно усадили за стол, и двое остались сидеть рядом с ним, на случай, если тот решит продолжить драку. Кларенс, между тем, желая отвлечь всеобщее внимание, обратился к Этьену, который гонял мальчишку, заставляя подбирать осколки и объедки с пола:

- Скажи-ка нам, Этьен, где ты научился готовить такого чудного морского змея? Сомневаюсь, что в заурядном аржантанском трактире.

- Если вы действительно хотите знать, то я, конечно, открою вам свою тайну...

- Хотим, хотим, - загомонили все остальные. - И садись к нам, выпей, мы тебя отблагодарим за ужин.

Усевшись на самый край скамьи и прихлебывая эль, Этьен поведал интереснейшую и печальную историю. Оказалось, что несколько лет назад он был ни больше, ни меньше, как главным поваром при дворе франкского короля Филиппа. Сам монарх, лично, хвалил его блюда, жаловал дорогие подарки, только ему доверял готовить обеды, когда принимал у себя знатных гостей. Однажды, на свои именины Филипп Август заказал приготовить что-нибудь новенькое и особенное, и Этьену пришла в голову мысль сотворить морского змея. Он уже был достаточно опытен в приготовлении всяческих съедобных фальсификаций наподобие бисквитной копии замка или торта в виде головы королевского шута, который с тех пор люто возненавидел повара. Но в тот миг, когда чудовищное с виду блюдо внесли в обеденный зал и водрузили на стол, с одним юношей – очередным фаворитом его величества, при виде оскаленной морды из репы случился обморок. Придя в себя, чувствительный молодой человек наотрез отказался впредь есть что-либо, приготовленное руками Этьена, и король не стал возражать. Тем не менее, Филипп показал себя справедливым монархом и, щедро одарив повара, отпустил его на все четыре стороны. Благодаря королевским дарам, Этьен без особого труда перекупил у прежнего хозяина трактир, назвал его "Морским змеем" и зажил, конечно, не в такой роскоши, как прежде, но все же безбедно и, главное, безмятежно. Теперь уже не приходилось дрожать за свою голову, доставляя очередное яство к королевскому столу. Правда, иногда хотелось вернуть из забвения свое мастерство, и потому Этьен несказанно обрадовался, когда Мишель заказал знаменитого морского змея.

Напоминание о франкском короле вызвало у изрядно подвыпивших молодых людей поток двусмысленных шуточек относительно трепетной дружбы монарха с Ришаром, принцем Пуату. Мишель, чувствуя очередной приступ вдохновения, поднял руки, призывая всех к тишине, поднялся и нараспев, раскачивая в руке кубок с вином, произнес следующее:

Хей, ла-ла! Хей, ла-ла!

Принц имеет короля!

Хей, ла-ла! Хей, ла-ла!

Йа-ха!

Заключительный боевой клич потонул в грохнувшем смехе, кое-кто даже повалился со скамьи.

Когда шутки иссякли, и никто уже не мог выцедить ничего остроумного из личной жизни сюзеренов, молодые люди постепенно разбились на небольшие кучки по три-четыре человека, на столах появились игральные кости. Мишель оказался в компании Кларенса де Брасье, двух своих телохранителей и Гийома, который уже позабыл недавнюю ссору. За игрой Мишель узнал, что Гийома, его приятелей из Небура и сыновей некоторых соседей сира Рауля пригласили на турнир к какому-то барону, чьи владения находились недалеко от Аржантана. Турнир был устроен на Пасху и длился несколько дней. После турнира ближайшие друзья Гийома решили отправиться в город и вольно справить там недавно случившееся посвящение его в оруженосцы. Мишель с трудом скрывал зависть и досаду, слушая рассказы о турнире и поединках, - уже почти год ему не представлялось возможности поучаствовать в битве, пусть и не настоящей, но хорошо сыгранной. Последний раз он был на турнире только прошлой весной - это было скромное маленькое действо, зачинщиками которого стали ближайшие соседи. Утешало Мишеля разве что редкостное везение в кости. Он без труда удвоил свою наличность, заполучив к ней в придачу кинжал одного из игроков, оставшегося без денег. Несчастному не терпелось отыграться, и он, недолго думая, поставил на кон новенькую кольчугу, которую получил в качестве приза на турнире. Первым кинул кости Мишель, один из кубиков сразу повернулся стороной с шестью точками, а второй некоторое время неторопливо катался по столу, зависая то на одной, то на другой грани, заставляя играющих стискивать кулаки от нетерпения. Гийом, которому тоже часто везло, даже зажмурился и зашептал молитву. Наконец, кубик успокоился, все единым движением склонились к столу, и Мишель с победным воплем вскочил:

- Двенадцать! Кольчуга моя!

- Это мы еще посмотрим! - проворчал хозяин кольчуги, яростно встряхивая деревянный стакан. Снова кости запрыгали по столу, но Мишель уже не беспокоился - чтобы два раза подряд выпала дюжина, такого на его памяти еще не было. Не случилось и на этот раз. Раздосадованный баронет стукнул кулаком по столу и, обещав утром вынести Мишелю его выигрыш, отправился спать. Решив остановиться на этом, Мишель тоже оставил игру и вышел наружу, в сырой неуютный холод.

Город молчал в глубокой ночи. Масло в фонаре, висевшем над изображением морского чудовища, почти все выгорело, слабый мерцающий свет выхватывал из темноты щербатые бревна стены трактира, густо заросшие лишайниками, полукруг утоптанной земли возле порога, мутно блестевшее кольцо на двери. Мишель, выйдя из бледного круга света, сделал несколько осторожных шагов вдоль стены, касаясь ладонью осклизлой древесины. Впереди забрезжил свет, послышались голоса, – он подошел к воротам во внутренний двор трактира, где хозяин держал всякую живность. Голоса стали громче и отчетливее, но Мишель не обратил бы на них никакого внимания, если не странность и нелепость произносимых отрывистых фраз. Не в силах справиться с любопытством, Мишель прильнул глазом к щели между кольями забора и увидел двух человек, сидящих друг против друга прямо на земле перед перевернутым вверх дном корытом, на котором лежали какие-то лоскутки. Рядом догорал небольшой костер. Эти двое вели между собой странную игру. Каждый из них держал по несколько таких же прямоугольных лоскутков, что на днище корыта, и на них был виден полуистертый рисунок. Они по очереди выкладывали картинки и, накрыв одну картинку другой, откладывали их в сторону, произнося при этом странные словосочетания. Один из игроков, смуглый и кучерявый, с потемневшим железным ошейником на шее – скорее всего, чей-то раб-сарацин, кидал картинки небрежно и быстро, второй же – молоденький подмастерье в кожаном фартуке - долго думал, прежде чем выложить свою картинку, и клал ее осторожно, будто готовясь в любой момент поменять на другую.

- От судьбы не уйдешь, - посмеивался чернявый над нерешительностью своего партнера. – Карты правду говорят!

- Ерунда это все! – отмахнулся тот, но Мишель отчетливо услышал в его голосе старательно подавляемый страх. – Разве может судьба зависеть от каких-то клочков старой гнилой кожи? Все в руках Господних! Где ты только раздобыл эту дрянь?

- Дрянь-то дрянь, а вот смотри, что у меня для тебя осталось, - блеснул белыми зубами сарацин, кидая на корыто карты.

Мишель вытянул шею, привстал на носках и увидел засаленные рисунки, некогда выжженные на хорошо выделанной коже и раскрашенные выгоревшими от времени красками. На одном кусочке кожи была нарисована простая виселица с повешенным, на другом – скелет в черном плаще с капюшоном и косой в кривых костлявых руках, а за плащом какая-то смутная вереница тел.

- Виселица и смерть, - пробормотал парень, невольно отодвигаясь назад и внимательно глядя на свои картинки. – Ну и что?

- А вот то самое! – засмеялся сарацин, схватил его за запястья и вывернул руки, чтобы увидеть рисунки. – Повесят тебя, как щенка! Нечем тебе крыть!

- Врешь! – подмастерье вскочил, сжимая кулаки. – У меня в роду все с ремеслом скорняжным связаны, воров да разбойников отродясь не было, вот и я дело свое знаю, а против закона ничего не совершил! Не за что меня и вешать.

- Ну, может, и не повесят. Только вот виселицы советую стороной обходить, - приглушенно добавил сарацин, зловеще посверкивая черными глазами. – Мне карты еще ни разу не соврали.

- Тьфу, нехристь! – парень злобно сплюнул, вскочил и толкнул ногой калитку, которая, широко распахнувшись, едва не задела Мишеля, успевшего вовремя отпрянуть в сторону и прижаться к частоколу. Сарацин визгливо расхохотался ему вслед. Продолжая бормотать ругательства, скорняк пошел прочь от трактира.

- Мишель, ты где? – грязную улочку осветил узкий прямоугольник света из приоткрывшейся двери трактира: Гийом вышел наружу и осматривался, пытаясь отыскать Мишеля.

- Здесь я, здесь, - отозвался тот. На мгновение он задумался, стоит ли рассказывать Гийому о только что увиденном. Но что он может сказать про эту странную игру? Скорее всего, не поверит или скажет, что нечего благородному соваться в темную жизнь простолюдинов, и будет прав.

Гийом предложил пройтись по улице, и Мишель нехотя согласился. Некоторое время они неспешно шагали в кромешной тьме, слыша только дыхание и шаги друг друга, потом Мишель заговорил:

- Значит, поедем вместе...

- А для чего ты к барону де Небур все-таки подался? Неужели наскучила вольная жизнь? – с добродушной усмешкой спросил Гийом.

- Можно сказать и так. А вообще, я поссорился с отцом. Теперь вот хочу доказать ему, что я вовсе не намерен опозорить род Фармер. Для начала решил отправиться к дядюшке, ведь после отца, он для меня самый близкий человек, крестный. Да и я для него, похоже, тоже – детей-то у него нет, одни племянники с племянницами да толпа пажей с оруженосцами.

Он услышал, как Гийом обиженно засопел:

- Барон де Небур всех любит и ценит. Меня одним из первых… после тебя, в оруженосцы посвятил, коня замечательного подарил, всюду с собой берет, когда отлучаться приходится по делам разным. Вот скоро созван будет Крестовый поход, все идет к тому, я же все разговоры знатных рыцарей внимательно слушаю, ручаюсь, что сир Рауль в числе первых возьмет меня с собой!

- И я с вами, - примирительно сказал Мишель, разжигать ссору ему сейчас не хотелось, к тому же надо было отдать должное отходчивости Гийома. Ведь он и прошлые распри не стал поминать, и недавнюю перебранку быстро забыл. Хоть и собирался Мишель вершить свои подвиги в одиночку, не полагаясь ни на кого, кроме себя самого, все же рад был мысли о том, что рядом будет кто-то знакомый. - Вдвоем всяко веселее.

- Вот и отлично! - обрадовался Гийом. - Знаешь, сколько славных дел мы с тобой совершим в Святой Земле! Сколько неверных перебьем!

- Ага, и Саладина самого в плен возьмем, - насмешливо поддакнул Мишель, но Гийом и не собирался шутить:

- А что, и Саладина!

Они еще долго бродили взад-вперед по улице, на которой располагался трактир, опасаясь уходить далеко, чтобы не заблудиться, и оглашали ночную тишину возбужденными криками, живописуя свои грядущие подвиги в Заморье. Уже начало светать, из окон донесся чей-то натужный кашель, заплакал младенец, залаяла собака - город нехотя, тяжело просыпался. Мишель тронул Гийома за руку:

- Смотри, утро уже, а мы и не ложились!

Гийом встряхнул головой, отгоняя завладевшие разумом фантазии, и ответил:

- Ну и заболтались мы с тобой! Идем-ка спать.

Пожелав Гийому спокойной ночи и героических снов, Мишель осторожно, стараясь не разбудить Жака, который непременно бы начал докучать своими причитаниями, вошел в длинную комнату с узким окном напротив двери, улегся на заботливо застеленную шкурами и плащом кровать и почти сразу же уснул.

* * *

Мишеля разбудил громкий стук в дверь. Ему показалось, будто он только что прилег на ложе и не успел еще толком уснуть, однако, открыв глаза, увидел, что комната освещена тусклым солнечным светом, с трудом, пробивавшимся через слюдяное окно.

- Еще спит?! – услышал он возмущенный бас Гийома. – Сколько же можно!

Отстранив Жака, тщетно пытавшегося оградить сон хозяина от настойчивых поползновений его приятеля, Гийом подошел к постели и похлопал Мишеля по плечу.

- Чего тебе? – сердито буркнул тот и натянул на голову плащ, который тут же был бесцеремонно сорван.

- Не слишком же ты учтив со своим другом! – шутливо рассердился Гийом. – Пожалуй, стоит бросить тебе перчатку и вызвать на поединок.

- Какой, к дьяволу, поединок! – возмутился Мишель, подтягивая плащ обратно на себя. – Я спать хочу. Мало мне клопов, так ты еще…Всю ночь по улице слонялись взад-вперед, так дай хоть днем отдохнуть.

- В Царствии Небесном отдохнешь, - продолжал гнуть свое Гийом. – А ну-ка…

Он схватил со стола кувшин с водой, откинул плащ и собрался устроить Мишелю холодные обливания, да Жак вовремя схватил его под локоть, и вся вода выплеснулась на самого Гийома. Несколько ледяных брызг все же попали на лицо Мишеля, он резко вскинулся, собираясь усмирить не в меру буйного дружка, но, увидев его широкую грудь, сплошь залитую водой, с хохотом повалился на спину.

- Вы простите меня, сир Гийом, не хотел я, чтобы так получилось, - невозмутимо произнес Жак, медленно отходя к двери, - но я ведь предупреждал вас, что сир Мишель спит и никого не желает видеть. Пойду спущусь в зал, распоряжусь насчет завтрака.

С этими словами Жак проворно выскочил за дверь и захлопнул ее ровно в тот момент, когда оправившийся от неожиданности Гийом запустил в его голову кувшин. Глиняная посудина грохнула о дверные доски, черепки веером разлетелись по комнате.

Утирая слезы, Мишель сел на лавке и укоризненно покачал головой:

- Если бы хоть один черепок коснулся волос моего верного старого Жака, твоей бестолковой голове пришлось бы познакомиться с моим мечом. А если тебе угодно кидаться кувшинами в слуг, для этого у тебя есть твой Поль. Учти на будущее.

- Да ладно… - отмахнулся расстроенный Гийом, с досадой оглядывая насквозь промокшую одежду. – В самом деле, вставай. Мне нужно к оружейнику – починить кое-что после турнира, хотел тебя взять. Пойду переодеваться…

В дверях Гийом обернулся и подмигнул Мишелю:

- А вызов мой остается в силе, не забудь.

Вместо ответа Мишель ткнул большим пальцем в пол.

В лавке оружейника он смог оценить боевые заслуги Гийома, глядя на помятый шлем и зазубренные края окованного щита. Побитое снаряжение мастер взялся починить только к завтрашнему утру, и, полюбовавшись некоторое время на красивое, но пока еще недоступное им разнообразное рыцарское вооружение, приятели отправились на городскую площадь, где, по словам оружейника, должна была разыгрываться ежевоскресная мистерия.

… - Разве я сторож брату своему? – нараспев произнес Каин, разводя руками и отступая назад. На лице его предполагалось отразиться холодное равнодушие, но получилась довольная самоуверенность – мол, я не я, и лошадь не моя.

Человек, на вопрос которого отвечал Каин, внимательно посмотрел себе под ноги, на кусок полотна, прикрывавший человеческое тело, опустился на колени и резким движением отбросил ткань, эффектно слетевшую с помоста прямо в зрителей, в ужасе отпрянувших назад. Жуткая гримаса, которую состроил оказавшийся под полотном якобы убиенный Авель, заставила женщин в толпе сдавленно вскрикнуть. Едва завидев тело брата, Каин со стоном, полным душевной муки и терзаний совести, закрыл лицо обеими руками и убежал.

Проводив его многозначительным взглядом, коленопреклоненный горожанин медленно поднялся, встал в позу римского оратора, перекинув серый плащ через руку, и начал громко вещать:

- Хоть и был Каин изгнан за свое страшное прегрешение в пустынные земли, однако, нашлась женщина, ставшая ему женой. И родились у них дети, внуки и правнуки. И смешалось грешное семя Каина с благочестивым семенем детей Сифа...

Мишель стоял в первых рядах толпы, прямо перед помостом, и не удержался от замечания:

- Мужеложство какое-то... Содом и Гоморра...

Оратор не услышал ни этой фразы, ни последующего за ней смеха и продолжал выжимать суровую и поучительную мораль из мистерии по весьма отдаленным мотивам библейского сюжета о Каине и Авеле. Мишель, махнув рукой, развернулся спиной к сцене, продрался сквозь разношерстную толпу не без помощи кулаков и локтей и пошел прочь с площади.

Ежевоскресная мистерия, разыгранная булочниками, мясниками, ремесленниками и прочими благочестивыми горожанами, совершенно не понравилась Мишелю. Конечно, он не ожидал от них чуда преображения, но излишний пафос и безбожное перевирание первоисточника раздражали невероятно. Толстый румяный Каин, аккуратно всунувший свой мясницкий нож подмышку тщедушному Авелю, причем последний прежде, чем улечься на пыльные доски помоста, вынул нож и положил рядом, чтобы ненароком не напороться; какой-то лавочник, игравший все остальные роли и произносивший лирические отступления, - все это, сыгранное вдобавок совершенно бездушно под руководством самодовольно ухмыляющегося дородного священника, произвело на Мишеля крайне удручающее впечатление. Мерзкий Каин, святой Авель, Сиф – ни плохой и ни хороший, а так себе, серединка на половинку, а все люди – потомки гадкого Каина и сомнительного Сифа – так и перебиваются, бедняги, с плохого на очень плохое... Честные горожане с удовольствием все это съели, выражая восторг радостными криками и букетиками фиалок, падавших под ноги исполнителей.

Мишелю вспомнились мистерии, которые устраивал отец Фелот на Рождество и Пасху. Он набирал детей со всей округи, не считаясь с их происхождением, в представлении, порой, участвовало до двадцати персонажей, и крестьянские дети играли наравне с благородными. Мишель непременно принимал участие в каждой мистерии, и старался перепробовать самые разнообразные роли, от Иисуса до Иуды. Личность персонажа как бы врастала в его душу на тот месяц-полтора, пока длились репетиции, и Мишель чувствовал странную раздвоенность, порой не понимая, кем именно произносится та или иная фраза и совершается действие: им самим, или доставшимся ему персонажем.

Рождественское представление разыгрывалось обыкновенно в замке Фармер, в главном зале, при большом скоплении гостей, прибывавших из достаточно отдаленных местностей, а также дворовых слуг и крестьян, которым раз в год, в этот праздничный день дозволялось войти во внутренние покои замка.

Нынешнее действо было тем более неприятно Мишелю, что на прошлогоднюю Пасху отец Фелот решил представить этот же самый сюжет. Мишель в мистерии не участвовал - отшельник отбирал детей от семи до двенадцати-тринадцати лет, но присутствовал на всех репетициях, чтобы не пропустить ни единого слова отца Фелота, потому что наставления, которые он давал детям, объясняя их роли, часто превращались в проникновенные проповеди. И сейчас Мишель вспомнил как отец Фелот объяснял суть библейской притчи: "Человек по природе своей греховен, - говорил отшельник, потрясая указательным пальцем, - и Каин, и Авель, и Сиф были детьми Адама и Евы, запятнавших себя грехом непослушания, и несли тяжкую печать первородного греха. Любой из них мог бы убить своего брата. Но! Бог дал людям закон! А Каин нарушил его: сперва в малом, принеся в жертву не должное, затем в большом – дав волю своему гневу, взяв на себя роль судьи и лишив жизни брата."

Задумавшись, Мишель не заметил, как добрался до противоположного конца длинной городской площади, где на дозволенном расстоянии от церкви начинались рыночные прилавки. Некоторое время он бродил меж пестрых рядов, оглушенный криками торговцев, гусиным гоготом, отчаянным поросячьим визгом и куриными стонами, пока, наконец, не наткнулся на очередное скопление зевак. Вытянув шею, Мишель увидал зрелище, которое привлекло столько любопытных, причем, было их, пожалуй, намного больше, чем на мистерии. На наспех сколоченном из свежих досок эшафоте стояла длинная виселица с тремя петлями. Бесцеремонно расталкивая простой люд, не смевший громко выражать свое недовольство, Мишель пробрался поближе к помосту. Как раз в этот момент к месту казни подвели оборванца со стянутыми за спиной локтями и запястьями, вслед за стражниками на помост взобрался шериф и зачитал приговор. Из него следовало, что казнимый – главарь разбойничьей шайки, вот уже более полутора лет державшей в страхе всю округу, беззастенчиво грабившей и убивавшей купцов, перевозивших в Руан и Алансон свой товар, простых крестьян и даже благородных путешественников. Люди встретили приговор злорадными выкриками, свистом и улюлюканьем. Рассматривая злобного атамана, Мишель с трудом мог представить себе, что все преступления, которые перечислялись в приговоре, совершил этот потрепанный малый, весь в синяках и кровоподтеках, полумертвый от одного только вида виселицы.

- Главаря вешают, а разбойнички-то его разбежались... – мрачно произнес кто-то позади Мишеля.

- Во-во, изберут себе нового и опять за свое, - ответил второй, и Мишелю показалось, что он слышал раньше этот голос. Скосив глаза в бок, он увидел рядом того самого паренька, что играл ночью с сарацином в странные кожаные картинки. – Может, это и не главарь вовсе, уж больно малохольный…

Между тем к разбойнику подошел уже знакомый Мишелю пухлый священник - много забот у него было в этот день, - отпустил ему грехи и аккуратно перекрестил, после чего казнимого подвели под одну из веревок, заставили подняться на скамью. Палач развязал ему руки, нахлобучил на голову холщовый мешок и надел петлю. Разговоры понемногу стихли, все замерли в ожидании. Выдержав паузу, палач легонько ударил носком сапога по одной из ножек скамьи, она, заранее надпиленная, подломилась, и висельник задергался, раскачиваясь из стороны в сторону. Представление окончилось. Толпа зашевелилась, над ней пронесся едва уловимый разочарованный ропот – так просто и быстро, даже обидно: разбойник не кричал, не сопротивлялся, не угрожал, как будто, не главаря грозной шайки вешали, а жалкого рыночного воришку...

Мишель отвернулся и хотел было выбираться с площади, как вдруг со стороны виселицы послышался грохот, а люди вокруг ахнули единым вздохом. Оглянувшись, Мишель увидел, как повешенный корчится под виселицей с оборванной веревкой, силясь сорвать с головы мешок. На помосте никого уже не было – священник отправился по своим делам, а палач был занят пересчетом денег, которые вручил ему человек, зачитавший приговор, и никто не помешал разбойнику освободиться от холстины и, держась обеими руками за горло, продавленное глубоким следом от веревки, кинуться в толпу. Раздался оглушительный женский визг, люди, тесня и давя друг друга, расступались, давая дорогу разбойнику. Мишеля так плотно зажали со всех сторон, что ему пришлось отступать вместе со всеми, не имея возможности сопротивляться.

- Эй, эй! Нож отдай! Нож! У него мой нож! – зычный голос послышался где-то рядом с Мишелем, и не успел он подумать о том, что надо бы всерьез позаботиться о собственном здоровье и безопасности, как вдруг увидел совсем близко вытаращенные, налитые кровью глаза на искаженном болью, злобой и страхом лице. Между Мишелем и висельником случайно оказался все тот же подмастерье.

- Ты... это... не балуй... – растерянно произнес он. Разбойник, словно повинуясь его словам, остановился, тяжело и хрипло дыша, замер на несколько мгновений, а потом совершил внезапное движение, после которого скорняк тихо вскрикнул, будто захлебнувшись, и стал медленно оседать. Оскалив зубы в жуткой ухмылке, разбойник отшвырнул нож, метнулся в сторону и исчез. Давка неожиданно прекратилась – все кинулись вперед, поглядеть, что случилось, Мишель отступил на пару шагов, и обмякшее тело юноши распростерлось перед ним. Кровь сильными толчками выхлестывала из перерезанного пополам горла, на губах несчастного пузырилась розовая пена. Коротко задергалась нога, послышался натужный булькающий хрип, и бедолага застыл неподвижно.

Позади раздался хриплый крик, потом глухие удары и возбужденные возгласы:

- Поймал!

- Крепче держи! Бей, бей его!

Растолкав зевак, плотным кольцом окруживших тело подмастерья, к нему пробрался высоченный детина, и Мишель тотчас же узнал в нем мясника, игравшего Каина. Нож, лежавший неподалеку, принадлежал ему и тоже участвовал в мистерии, изображая орудие убийства невинного Авеля. Но на этот раз смерть была настоящей.

Мишель развернулся и стал выбираться из толпы. Мимо протащили пойманного висельника – двое рослых молодых парней в заляпанных масляными разводами фартуках крепко держали его, то и дело награждая пинками, но несчастный главарь разбойников, случайно спасенный и вновь обреченный на смерть, уже не сопротивлялся. До виселицы его, скорее всего, живым не донесут...

С Гийомом Мишель расстался на площади, когда решил досмотреть представление до конца, а друг детства быстро заскучал и отправился в безымянный трактир на вонючей кривой улочке, безнадежно уткнувшейся в огромную желтоватую лужу за церковной стеной, мимо которого они проходили по дороге на мистерию. В мутной воде независимо и вольно плавала грязно-белая утка, а вокруг лужи рыскал оборванный чумазый мальчишка, хищно поглядывая на птицу. Очень ему хотелось изловить ее себе на ужин, но входить в неведомые глубины лужи паренек опасался, а утка, распознавшая его намерения, держалась в самой середине, поглядывая на охотника то одним, то другим круглым желтым глазом.

Обходя лужу, Мишель вдруг вспомнил разговор сарацина с так нелепо погибшим скорняком. Последнему выпали картинки, на которых были изображены виселица и смерть.

- Виселица и смерть... – проговорил Мишель и даже остановился, рассеяно глядя на утку. Мальчишка подозрительно зыркнул на него.

"Виселица и смерть... А ведь так и вышло. Хоть и не повесили беднягу, но гибель свою он нашел от висельника. Так или иначе, но виселица принесла ему смерть. Прав был проклятый иноверец... Что за дьявольские картинки!"

Отчаявшись поймать утку и желая хоть чем-то досадить находчивой птице, мальчишка поднял камень и, прицелившись, швырнул его в середину лужи. Взметнулся зловонный фонтан, утка, невредимая, захлопала крыльями и бросилась прочь из спасительного водоема. Оборванец кинулся вслед за несчастной птицей, которая, неуклюже переваливаясь на коротких лапках и помогая себе куцыми крыльями, помчалась вдоль по улице. Но участь ее уже была предрешена: совершив длинный прыжок, мальчишка всем телом навалился на утку, затолкал ее за пазуху и, воровато оглянувшись на Мишеля, удрал.

Всей этой охоты Мишель не заметил. Погрузившись в размышления, он оступился в грязи и едва не соскользнул в лужу, ему пришлось замахать руками, чтобы не потерять равновесие, и эти неуклюжие взмахи насмешили двух чистеньких, румяных девиц с корзинками на локтях, полными разноцветными лентами и отрезами тканей, которые аккуратно пробирались по испачканным серой пеной краям лужи. Их звонкий смешок вернул Мишеля к реальности, и он тут же галантно раскланялся обеим девушкам, вызвав этим у них очередной приступ смешливости.

- Леди, обопритесь на мою руку, так вам будет легче одолеть безграничные просторы этого океана, - жеманным басом произнес он и протянул ладонь. Прыская со смеху и переглядываясь, девицы с помощью Мишеля перебрались через водную преграду, и не успел он продолжить беседу, как они, взявшись за руки, резво припустили через площадь, даже не разу ни оглянувшись. Мишель пожал плечами, вздохнул и отправился в трактир, где его ждалГийом.

Отворив скособоченную дверь, он переступил порог и отшатнулся от запаха чеснока, копоти и гари, острой струей ударившего в ноздри. Сквозь дым, от которого сразу же защипало в глазах, и выступили слезы, он едва мог разглядеть длинные столы и темные шевелящиеся фигуры.

- Ну и дыра! – пробормотал он. Двигаться наугад в этом чаду Мишель не решился, – еще свежо было воспоминание о мясницком тесаке, перерубившем горло скорняку, мало ли кто с чем здесь ходит, размахивая руками, и ему ничего не оставалось сделать, как громко позвать: - Гийом! Ты где?

Несколько пьяных голосов вразнобой откликнулись на его зов, но их тут же заглушил знакомый бас:

- Молчать, ублюдки! Мишель, я здесь!

- Да где здесь-то? – ответил Мишель, протирая глаза и откашливаясь, – едкий дым, казалось, уже впитался через кожу во все внутренности. – Я жду тебя снаружи, - выдавил он и быстро вышел, с наслаждением вдохнув воздуха.

Вскоре из неприглядного трактира вышел Гийом, держа в одной руке закопченный глиняный кувшин, а в другой вяленую рыбину. Протянув свои трофеи Мишелю, он сказал:

- Угощайся, не смотря на жуткий чад, вино и еда в этой коптильне неплохие. Ну, как там Каин – убил Авеля?

- Что ж ему еще оставалось делать? – пробубнил Мишель, с трудом пережевывая пересушенное рыбье мясо. Отхлебнув из кувшина, он добавил: – Честно говоря, не понравилось мне все это действо. Помнишь, какие мистерии устраивал отец Фелот на Рождество?

- А как же! – обрадовался Гийом. – Мы с тобой там как-то даже подрались, помнишь? Я был Голиафом, а ты – Давидом, и взаправду залепил мне камнем в голову. Я упасть должен был замертво, а вместо этого треснул тебя в лоб. Хе, сорвали все представление...

Глава 7. Знакомство

Хоть это и звучит не внове, Претит мне поза в пустослове, Спесь тех, кто как бы жаждет крови, И кляча об одной подкове... Монах Монтаудонский

(Перевод А. Г. Наймана)

Поздним вечером Мишель и Гийом сидели одни за столом в «Морском Змее». Большинство их приятелей разъехались по домам, кто-то отправился ночевать к знакомым в городе, а Мишель с Гийомом решили остаться здесь и с утра, забрав из починки доспехи Гийома, начать путь к Небуру. Разговоры, в основном сводившиеся к обсуждению минувшего турнира и детским воспоминаниям, уже иссякли, и они лениво попивали эль из деревянных кружек, закусывая вяленой рыбой и сыром. Зал был почти пуст: в одном углу тихо целовалась молодая парочка, да за соседним столом раскатисто храпел толстый купец-суконщик, уронив лицо в липкую лужицу, натекшую из опрокинутой кружки с элем. Мальчишка, сын хозяина, лениво протирал свободные столы. Мишель уже начал подремывать, как вдруг скрипнула дверь, и кто-то вошел в трактир.

— Это еще кого нечистая принесла? — услышал он сонный голос Гийома. — Мишель, ты только посмотри на это чудо природы...

Мишель с трудом приподнял веки и посмотрел на дверь как раз в тот момент, когда в трактир входил высокий, худой и нескладный юноша. Ему пришлось наклонить голову, чтобы не удариться о притолоку, и все же, переставив через порог тощие и голенастые, как у цапли, ноги, он не вовремя выпрямился и задел макушкой дверной косяк. Нечто бесформенное и грязное, покрывавшее его голову, упало на пол, обнажив давно не мытые, желтовато-серые волосы, свисавшие на уши тонкими шнурками. Вошедший вслед за юношей низенький сутулый человечек неопределенного возраста, с не менее грязными и жирными темными волосами, быстро нагнулся, подхватил упавший то ли чепец, то ли подшлемник, и подал его своему хозяину. Тот свой странный головной уборнадевать не стал — остановившись посреди зала, он оглядел присутствующих, коснулся стола, слегка поморщился, потирая кончики тонких, изящных пальцев, и сел на краешек скамьи. Мишель, уже окончательно проснувшись и заинтересовавшись странным юношей, бесцеремонно разглядывал его запыленную и заляпанную грязью одежду, некогда претендовавшую на благородное происхождение, но давно растерявшую свои величие и блеск под натиском времени, природы и платяных вшей. Внимательно всматриваясь в прыщавое лицо с тонкими чертами, которое, как и одежда, могло бы быть красивым, если бы не угри и грязь, Мишель, не понижая голоса, спросил у Гийома, так же занятого изучением «чуда природы»:

— Как ты думаешь, это его собственная одежда, или ему кто-нибудь пожертвовал?

— Скорее, он ее стянул, — раздумчиво сказал Гийом, скрестив на груди руки и склонив голову на бок.

— А этот горбун его слуга? — продолжил рассуждать вслух Мишель, и Гийом немедленно отозвался, не спуская прищуренных глаз с долговязого юноши:

— Или подельщик.

Предмет обсуждения двух молодых дворян явно понимал, о ком их разговор, но старательно делал вид, что не слышит, выдавая себя нервно мнущими рваные края шапки руками. Между тем, его странный слуга или подельщик снял с плеч тяжелый кожаный мешок, откуда торчала обернутая тряпицей крестообразная рукоять меча, подошел к хозяину трактира Этьену, который вышел к новым посетителям с твердым намерением сказать, что трактир закрыт. Не дожидаясь, когда сутулый человечек заговорит, он произнес тоном, не терпящим возражений:

— Трактир закрыт для посетителей. Пускаем только тех, кто хочет снять комнату на ночь. Горячих блюд не подаем.

— Мой господин намерен провести в этом городе несколько дней, — ответил слуга резким противным голосом, как будто кто-то сжимал ему горло, — и желает остановиться в этом трактире.

Он говорил так громко и пронзительно, что целовавшаяся парочка встрепенулась, виновато оглядываясь и прикрывая руками разрумянившиеся лица, а лежавший щекой в липкой луже толстый купец проснулся, громко всхрапнув, приподнял голову и сказал без всякого выражения:

— Орба... оборзцы желаете... — после чего снова уткнулся лицом в доски и захрапел пуще прежнего.

Этьен отступил на шаг, поковырял пальцем в ухе и, плохо скрывая недовольство, проворчал:

— Остались только самые дешевые комнаты. Еда в их стоимость не входит. Оплата вперед.

Сутулый по-совиному обратил свое плоское лицо назад и вопросительно посмотрел на хозяина. Тот только сжал женственными пальцами край стола и глубоко вздохнул, будто принимая очередной удар судьбы, к которым он, впрочем, уже привык.

— Мне все равно, я согласен на любые условия. Будьте любезны, покажите моему оруженосцу ту комнату, которую вы сочтете возможным мне предоставить, — произнес он ломающимся юношеским голосом, то и дело срывавшимся на более высокие тона.

Мишель и Гийом невольно переглянулись, оценивая эту фразу, в которой смешались благородный стиль и некое подобострастие, если не простолюдина, то какого-то бастарда. Какой оруженосец, когда у этого мальчишки еще голос не сломался как следует и усы не растут?..

Этьен потоптался на месте, раздумывая, а не стоит ли все-таки выгнать обоих из своего заведения, но все же развернулся и пошел к лестнице, ведущей на второй этаж. Слуга юноши, втянув и без того короткую шею в плечи, подхватил свой мешок и поспешил за ним.

— Надеюсь, эта парочка расположится не над нашими комнатами, а не то из-за милого голоска этого уродца мы вряд ли уснем, — сказал Мишель, провожая их взглядом.

— Ничего, если понадобится, я его заткну, — Гийом убедительно вонзил кинжал в кусок сыра и открыто посмотрел на долговязого юношу. Тот, выпрямившись и уперев кулаки в тощие ляжки, обтянутые шерстяными шоссами, пузырящимися на коленках, развернулся к нему, несколько раз забрал воздух ртом, собираясь что-то сказать, но тут же передумывая, и, наконец, произнес своим еще больше срывающимся от волнения голосом:

— Я вижу, милостивые господа, что вы сомневаетесь в несомненном благородстве моего происхождения. Да, — он окинул взглядом свою убогую одежду, — платье мое обветшало и изорвалось в долгих странствиях, скромных средств моих порой едва хватало на еду для меня и моего верного Альмерика. А сколько нам приходилось голодать... Но отнюдь не одежда красит человека, а, напротив, высокое благородство души уравнивает грязные обноски с шелками и парчой.

Гийом вопросительно посмотрел на Мишеля: «Играем?» Тот утвердительно кивнул головой.

— Что ж, разрешите пригласить вас за наш стол и угостить, дабы разрешить возникшее между нами непонимание, — сказал Мишель, широким жестом указывая на скамью напротив себя.

Он подозвал Этьена и попросил еще сыра и хлеба, а принявший приглашение юноша, усевшись за стол, велел хозяину принести вина и быстро вложил в его руку несколько денье. Этьен раскрыл ладонь, долгим тяжелым взглядом посмотрел на монеты, потом пожал плечами и пошел выполнять заказ.

— Я не знаю еще ваших имен, сеньоры, но уверен — они несомненно принадлежат к знатнейшим и доблестнейшим родам! — заметно оживившись в предвкушении дармового угощения, бодро сказал юноша. Сеньоры представились, в свою очередь, выразив большие надежды на происхождение нового знакомца.

— Видимо, мне придется вас разочаровать, ибо имя мое вам ровным счетом ничего уже не скажет. Арсуль де Маркуоль зовут меня...

Этьен вместе с мальчиком, несшим закуску, подошел к столу, расставил кубки и налил в них вина из невзрачного кувшинчика, который потом со стуком поставил на стол и удалился.

Арсуль высоко поднял свой кубок и громко провозгласил:

— За наше знакомство!

Они с лязгом и брызгами соединили свои кубки над серединой стола. Мишель пригубил вина и с трудом удержал невольную судорогу — такой кислятины ему пробовать еще не доводилось. Он сплюнул на пол и, глянув на сведенное гримасой лицо Гийома, ударил ладонью по столу и крикнул Этьена. Арсуль же преспокойно поставил свой опустевший на половину бокал и запустил пальцы в блюдо.

— Что вам угодно, сеньор? — равнодушно спросил немедленно подошедший Этьен, глядя в потолок и слегка раскачиваясь с пятки на носок.

— Это что за кислятина? — строго сказал Мишель и щелкнул ногтем по глиняному кувшину с вином.

— Что заказывали, — пожал плечами Этьен и убедительно посмотрел на Арсуля. Тот поднял голову, будто только заметил, что Мишель чем-то не доволен, и обеспокоено спросил:

— Что-то неправильно, мой дорогой друг?

— Вино неправильное, — вступил в разговор Гийом. — Кислое, как дикие яблоки... Этьен, зачем ты держишь в своем трактире такую дрянь? Или при дворе Филиппа-Августа такое подавали, как особый деликатес?

— Значит, так, господа, — обиженно начал Этьен, опершись ладонями о крышку стола. — С тех пор, как я выкупил у предыдущего хозяина этот трактир, еще никто и никогда не жаловался на мою стряпню и на питье. Никого я не обсчитал, не обманул и не дал меньшего, чем было заплачено. Вино я подал на те деньги, что вручил мне вот этот сеньор, — Этьен беззастенчиво указал пальцем на Арсуля. Тот густо покраснел, губы его задрожали, и, уперев взгляд в доски стола, тихо проговорил:

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

— Не понимаете?! — вспылил Этьен и выложил на стол монеты. — Вот все, что вы мне дали. Да будет вам известно, хорошее вино стоит никак не меньше су, а здесь и полдюжины денье не наберется! Так что, любезнейший сир де Фармер, не ко мне предъявляйте претензии, а к вашему новому приятелю, возомнившему, что он сможет угостить вас хорошим вином от щедрот своих нищенских. А это вино можете оставить себе даром, гордость не позволяет мне брать деньги, я все равно собирался вылить его свиньям. Вот так-то!

Этьен собрался уходить, но путь ему преградила долговязая фигура Арсуля.

— Да как ты смеешь, гнусный трактирщик, разговаривать со мной в такой манере? На что ты намекаешь? Ты сравниваешь меня со свиньей? Или же я все-таки ошибся, ну?

— Да, вы ошиблись, дражайший, — спокойно ответил Этьен, ничуть не смутившись. — Я не сравниваю, я утверждаю. Что же касается «гнусного трактирщика», то в былые времена за такие слова в мой адрес кое-кто немедленно лишил бы вас языка. Вместе с головой. Садитесь за стол, ешьте то, чем столь неоправданно любезно угощают вас господа де Фармер и де Бреаль, и не заставляйте меня лишать вас ночлега.

Влюбленная парочка, румяное счастье которой вновь было нарушено криками, потихоньку выскользнула из трактира, купец-суконщик продолжал безмятежно похрапывать, не обращая внимания на разгоравшиеся страсти.

Арсуль распалялся все больше, казалось, каждая фраза Этьена высекает из него искру. Голос его совсем сорвался на мальчишеский альт, лицо раскраснелось, он тяжело дышал, пытаясь что-то выговорить. Не дожидаясь, когда это свершится, Этьен покачал головой, развернулся и спокойно пошел к дверям трактира, намереваясь запереть их на засов.

— Сир Арсуль, прошу вас, сядьте и успокойтесь, ей Богу, этот трактирщик, где бы он не служил раньше, не стоит вашего гнева, — с трудом сдерживая смех, проговорил Мишель, осторожно, двумя пальцами потянув Арсуля за ветхий рукав. Это движение вывело юношу из оторопи, он метнулся вслед Этьену и рванул его за рубашку на плече, развернув к себе. Раздался треск ткани и короткое ругательство, Мишель и Гийом одновременно вскочили.

— Я научу тебя, как разговаривать с единственным сыном леди Эрменгарды де Маркуоль, которая имела честь присутствовать на венчании графа Анри Анжуйского, нынешнего короля Английского, и Алиенор Аквитанской! Ты, грязная свинья, научишься разговаривать с благородными особами, изредка посещающими твой хлев! — он пытался трясти невозмутимого Этьена, но вместо этого сам мотался всем своим тщедушным телом. Мишель сел обратно на скамью, всхлипывая от смеха, а Гийом, сумев сохранить побольше хладнокровия, подошел к Арсулю и крепко сжал его плечо.

— Сир де Бреаль, умоляю, уберите от меня этого нездорового молодого человека, иначе наутро вам придется уезжать без завтрака и провизии, — сказал Этьен, выглядывая из-за Арсуля.

— Ты еще смеешь судить о моем здоровье? — продолжал визжать Арсуль, не обращая внимания на спокойные пока еще увещевания Гийома, который все крепче и крепче сжимал его костлявое плечо. — Оставьте меня, сир Гийом, иначе я вынужден буду...

— Нет, это я вынужден буду... — сказал Гийом, обхватил Арсуля обеими руками за плечи и рванул на себя. Вновь затрещала ткань, и в руках юноши остался лоскут рубашки Этьена. Внимательно осмотрев свое плечо и разорванную рубашку на нем, тот облегченно вздохнул и с достоинством направился к двери, чтобы все-таки запереть ее на засов, небрежно бросив:

— С вас, сеньор де Маркуоль, два су за рубашку.

Арсуль трепыхался в крепких объятиях Гийома, выкрикивал витиеватые возмущенные фразы, предназначавшиеся то Гийому, то трактирщику. Мишель, справившись, наконец, со смехом, решил прийти на помощь своему товарищу и, подойдя, обратился к Арсулю:

— Послушайте, сир Арсуль, давайте все-таки сядем за стол и продолжим наше знакомство. Или, что еще лучше, поскольку время уже позднее, мы отведем вас в вашу комнату и отдадим на попечение вашего... кхм... оруженосца. Ну, согласны? — и, приподнявшись на цыпочках, шепнул Гийому на ухо: — Отпусти ты его, или по вшам соскучился?

Но не успел Гийом разжать руки, как послышался дробный топот ног, быстро спускавшихся с лестницы, в зал выбежал слуга Арсуля, подлетел к Гийому и повис на его локтях сзади, выкрикивая своим гнусавым пронзительным голосом:

— Мой господин, бегите, я его задержу!

Мишель был вынужден отвернуться и опереться обеими руками о стол, чтобы справиться с очередным приступом смеха, от которого ослабели ноги, и перехватывало дыхание.

Гийому пришлось отпустить Арсуля, и он оказался в совершенно беспомощном положении, со сведенными за спиной локтями. Измученный переживаниями юноша в бессилии опустился на скамью и слабым голосом проговорил:

— Альмерик, маленький и храбрый друг мой, отпусти его, этот молодой дворянин меньше всего виноват во всем случившемся.

— Сир, вы уверены? — спросил Альмерик, все еще не разжимая на редкость сильных рук, из цепкой хватки которых Гийом никак не мог вырваться.

— Да, да, отпусти, — совсем тихо сказал Арсуль и уронил голову на руки. Горбун ослабил хватку, и, едва освободившись, Гийом схватил его за шкирку.

— Этому «маленькому и храброму» мерзавцу я сейчас исправлю осанку! Будет стройный, как кипарис в саду Небура! — прорычал он и замахнулся для удара, но Мишель перехватил его руку и с усмешкой сказал:

— Боюсь, осанку ты ему не исправишь, а вот лицо у него и так плоское!

— Сир Гийом, если хоть один волосок упадет с головы моего верного Альмерика, я вынужден буду вызвать вас на поединок, — подал голос Арсуль, потихоньку жуя рыбину.

— С удовольствием приму ваш вызов, — отозвался Гийом, перехватив слугу за скользкие жирные волосы. — Сколько нужно вырвать, чтобы рассердить вас как следует?

Швырнув на стол обглоданный рыбий скелет, Арсуль вскочил и повел рукой по пустому поясу, будто ища рукоять меча.

— Отпустите его, сир! Я готов сразиться с вами хоть сейчас!

Вновь овладевший Мишелем хохот не позволил ему вмешаться в происходящее. С трудом выговаривая слова, он выдавил:

— Что... прямо... здесь?

— Ну нет уж! — услышав, что страсти продолжают накаляться, Этьен вышел в зал и встал между Гийомом и Арсулем. — Громить мой трактир я вам не позволю! Если хотите размозжить друг другу головы, то милости прошу на улицу — там и машите мечами.

Мишель взял себя в руки и спокойно сказал:

— Послушайте, в самом деле, стоит ли сейчас, на ночь глядя, устраивать поединок? Лучше завтра, с утра, где-нибудь за городскими воротами, а?

— И верно, сир Гийом, — неожиданно поддержал его Арсуль. — Я устал после долгого пути, да и у вас день был судя по всему насыщенный...

— Угадали, — мрачно произнес Гийом и отшвырнул от себя слугу Арсуля. — Не так давно я неплохо поупражнялся, сир Мишель не даст соврать. Что ж, завтра — так завтра.

Спустя некоторое время все трое вновь спокойно сидели за столом. Кислое вино было убрано, вместо него Этьен принес другое, получше, про предстоящий поединок больше не говорили. Верный Альмерик, точно охотничий пес с костью, уселся прямо на пол у ног своего хозяина с четвертью лепешки, куском сыра и кружкой эля. Глядя на него, Мишель подумал: посади он так Жака, тот бы оскорбился до глубины души, да и не пришло бы ему в голову так обращаться с любимым слугой и воспитателем. Однако, Альмерик был вполне доволен, жевал хлеб, попивал эль и время от времени по-собачьи поднимал глаза на своего хозяина, готовясь выполнить его приказание еще до того, как оно будет высказано вслух. Мишель, конечно, приветствовал преданность и исполнительность слуг, но раболепие и чрезмерное угодничество были ему всегда противны.

Сначала Мишель с Гийомом с шутками и остротами в адрес друг друга рассказывали о себе, своем детстве, об охоте и турнирах, и не замечали, как с каждым словом Арсуль становился все мрачнее и печальнее. Когда же его спросили, в чем дело, он долго отмахивался, говорил, что это глубоко личные причины, которые им, молодым дворянам с безоблачным детством и прекрасным будущим, покажутся неинтересными и непонятными. В конце концов, он перестал ломаться, благо вино уже успело придать блеску его светло-карим глазам и твердости голосу, и, отвечая искренним просьбам своих новых приятелей, начал свою историю:

— В отличие от ваших безмятежных повестей жизни, моя — печальна и безрадостна. Моя мать баронесса Эрменгарда де Маркуоль, с детских лет воспитывалась при дворе герцогини Алиенор Аквитанской, была в числе дам, всегда и везде ей сопутствующих, жила вместе с ней при дворе Луи Седьмого, присутствовала на ее свадьбе с Анри Анжуйским. Но когда Алиенор стала королевой Англии, она завела себе новых придворных дам, и моей матери восемнадцати лет от роду пришлось поменять блеск и роскошь высшего света на скромный родовой замок Маркуоль в Аквитании. К тому времени родители ее уже умерли, и пришлось ей, вместо пышных приемов, путешествий и судов любви, развлекать себя изучением домашнего хозяйства. Все служившие ей рыцари и сватавшиеся вельможи исчезли в одночасье, как только она была разжалована и отправлена домой: обеты и принесенные ей оммажи были с легкостью нарушены, признания и клятвы забыты, даже наряды и украшения она была вынуждена оставить своим последовательницам... Бедная моя мать! Она, словно жемчужина, попала из золотого ларца в кучу навоза!..

Арсуль замолчал, подавляя подступившие к горлу рыдания, а Мишель подумал, а не фальшивая то была жемчужина или с изъяном, если ее так легко и без сожаления выбросили в навоз.

— Весь остаток жизни она провела в Маркуоле, как в заточении, никуда не выезжая, даже из своих покоев не выходила годами. Она жила только прошлым, не хотела принимать свое горестное и скудное настоящее, отпустила глупого и безграмотного управляющего вести хозяйство фьефа, как ему заблагорассудится, и все в конечном итоге пришло в упадок. Постепенно были распроданы все ценные вещи, к торговцам отправились шпалеры, ковры, мебель, посуда... А потом полуразвалившийся замок вместе с запущенными землями и нищими крестьянами был куплен за бесценок соседним бароном, а полубезумная мать из жалости и уважения к ее прошлому была взята к нему в дом приживалкой. Интерес к ее рассказам о королевских забавах быстро иссяк и про нее стали постепенно забывать. Она умерла от голода — под конец жизни у нее пропал слух, она перестала слышать звуки горна, призывающего к завтраку, обеду и ужину, а позвать ее никто и не вспомнил... Ее обнаружили спустя несколько дней после смерти...

— Но почему ей самой было не выйти к обеду? Она могла видеть в окно, как слуги носят блюда, или как-то еще узнать. Странно... — осторожно перебил его Гийом.

— Я уже говорил, что мать жила только воспоминаниями. Она была слишком горда и хорошо воспитана для того, чтобы выйти к столу без приглашения — предпочла умереть в муках голода, нежели нарушить приличия... — ответил Арсуль и надолго замолчал, уставившись в свой бокал, будто искал там видения прошлых лет. Мишель решился нарушить воцарившееся грустное молчание вполне логичным вопросом:

— А где были вы?

— Я?.. — поднял голову Арсуль и с тяжелым вздохом продолжил рассказ. — Я родился в замке Маркуоль пятнадцать лет назад и провел там всю жизнь до весны позапрошлого года, когда замок был продан и сровнен с землей, а мать стала жить у купившего его соседнего барона. Она предлагала мне остаться с ней, но мне показалось унизительным быть слугой у того, кто нисколько не выше меня по происхождению, и я ушел странствовать. Дважды я возвращался навестить мать, она едва узнала меня, будучи уже совсем не в своём уме, а во второй раз мне сообщили о ее кончине и даже не позволили войти в ворота, забрать хоть что-то из вещей, я даже не знаю, где ее могила... Жизнь моя в родовом замке с матерью была невыразимо скучна и уныла. Мне не дано было познать такие забавы, как турниры, охота, пиры, дни и годы тянулись бесконечной однообразной чередой. Единственным развлечением являлись уже давно выученные наизусть рассказы матери о ее блестящем прошлом, да пара истрепавшихся, разорванных книг, которые ни один торговец не хотел покупать — это были чьи-то скучнейшие хроники без начала и конца. Поначалу мать учила меня разным наукам, в которых была сильна сама, но это были в основном законы куртуазии, правила судов любви и тому подобное. С моими познаниями я не ударил бы в грязь лицом при любом куртуазном дворе, но все это оказалось не нужным и даже лишним, когда я вышел в мирскую суету, имея один-единственный костюм, останки которого вы сейчас можете лицезреть на мне, и дедовский меч. О, как мне было тяжело! Хоть я и не привык к роскоши и многочисленной прислуге, но и представить себе не мог, как холодны ночи без крыши над головой, как мучителен голод, как болезненно остры насмешки зубоскалов, как тяжело одиночество! Но, к счастью, оно продолжалось не долго — полгода назад я подобрал Альмерика. Иначе и не скажешь, именно подобрал — как брошенного щенка. Истории наши по сути своей похожи: его гнали отовсюду, дразнили за уродство, он скитался неприкаянный и одинокий, пока мы не встретились. Мне нужен был верный слуга и помощник, а ему — добрый покровитель и защитник, и вот с прошлой осени мы не расстаемся ни на мгновение, — он протянул руку и потрепал Альмерика по голове, а тот поднял к нему широкое лицо и улыбнулся, показав ряд крепких желтых зубов.

— Не проще ли было завести доброго охотничьего пса? — не удержался и съязвил Гийом, ему, как и Мишелю, было неприятно видеть человека — вершину творения Божьего, пусть и низкорожденного, в роли преданного до визга пса. Такой запросто может убить, лишь бы угодить своему хозяину... — Он и себя прокормит, и хозяина без ужина не оставит, да и одевать его не нужно, элем поить и на ночлег устраивать.

— Собаки не умеют разговаривать, — с достоинством стерпев колкость, ответил Арсуль, а Гийом совсем уж обидно рассмеялся:

— Да уж, разговаривать он умеет, и очень даже громко, сойки — и те тише верещат! Только вот о чем? Сомневаюсь, что благородному баронету интересно беседовать с тупым простолюдином!

— Представьте себе — да, — с удивительным спокойствием сказал Арсуль. — За всех низкорожденных говорить не буду, но Альмерик — это исключение. Он прекрасный слушатель, понимает многое из того, о чем я с ним говорю, даже поэтичен...

— Видели бы вы, сир Арсуль, как внимательно слушает меня мой любимый пес Саладин! — с усмешкой сказал Мишель. — Какие у него при этом умные глаза, как он смотрит, не отрываясь, и ловит каждое мое слово! А как он поэтично лает, когда гонит оленя!.. Может быть, ваш выдающийся слуга сочиняет кансоны и сирвенты, или даже рыцарские романы? Альмерик, ну-ка спой нам что-нибудь!

— Сир Мишель, еще одно слово — и после поединка с вашим другом я вынужден буду скрестить меч и с вами, — серьезно сказал Арсуль. — Направьте свое остроумие на меня, честное слово, я более достойный противник, чем глупый маленький Альмерик, который вам не сможет ответить.

— Что касается поединка — я к вашим услугам, — ответил Мишель. — А что до вашего слуги... На самом деле он мне глубоко безразличен, как и большинство низкорожденных, просто как-то не вяжется ваша прямо-таки братская любовь к нему с положением собаки.

— Он сам выбрал, — сказал Арсуль, поглаживая недружелюбно глядящего на Мишеля и Гийома слугу. — Я не могу приказать ему не любить меня, не быть мне преданным, не понимать с полуслова... И давайте прекратим этот разговор.

— Расскажите нам о своем отце, — неожиданно предложил Гийом. — Вы ни разу о нем не упомянули, однако, он ведь существовал?

По всему было видно, что, наконец, затронута излюбленная тема Арсуля. Он откинул голову назад, закрыв глаза и улыбнувшись, на лице его отразилась загадочная мечтательность. Мишель с Гийомом невольно переглянулись, не зная, что и ожидать от нового приятеля на сей раз.

— Собственно, я сам толком не знаю, кем был мой отец. На все мои расспросы мать всякий раз отвечала по-разному, и я приписывал это ее развивающемуся безумию. Однако, чаще всего она намекала на какого-то высокого гостя, посетившего ее однажды, гостя из ее прошлого, и что он был едва ли не королевской крови. Собирая в уме ее противоречивые рассказы, я пришел к невероятному и, я бы сказал даже пугающему предположению, — Арсуль нарочно приостановился на самом интересном месте и, выдерживая эффектную паузу, неторопливо налил себе вина и отпил немного. Мишель с Гийомом, не двигаясь, напряженно ждали развязки. — Так вот. Предположение было невероятное, и я сам долго не верил ему. Ни моя внешность, ни одежда, ни образ бытия никак не подходят для королевского отпрыска...

— Королевского? Вы хотите сказать, что ваш отец Анри Второй Плантагенет? — в один голос вскричали Гийом и Мишель, последний даже привстал от изумления и добавил:

— Не кажется ли вам, сир Арсуль, что такое утверждение чересчур смело? Не много ли вы на себя берете?

Арсуль заметно смутился, встретив несколько непривычное восприятие его любимой темы разговора. На сей раз собеседники оказались менее впечатлительными.

— Да я... Я вовсе не утверждаю... Лишь смею надеяться... — пробормотал он.

— У вас есть хоть какие-нибудь доказательства, кроме больного воображения вашей матушки? — продолжил Мишель, и Арсуль живо использовал эту не слишком учтивую фразу для того, чтобы выйти из неловкого положения.

— Я бы попросил вас не оскорблять мою несчастную мать! И потом... Анри, будучи еще графом Анжуйским, вполне мог видеть ее у Алиенор Аквитанской, и, может быть, завязались отношения, разумеется, безо всякой для нее надежды. А потом, спустя несколько лет, он мог вспомнить о ней, разыскать, или просто проезжать мимо и...

— Ладно, сир Арсуль, — решительно сказал Гийом, хлопнув ладонью по столу. — Убедиться в правдивости ваших слов мы сможем только завтра, померявшись силами. Пока же оставляю все эти россказни про опальных баронесс и венценосных любовников на вашей совести.

Некоторое время все трое молча пили вино, не глядя друг на друга. Альмерик тихо уснул, свернувшись калачиком на полу. Этьен вышел в зал и принялся расталкивать купца-суконщика, который долго не просыпался, потом с трудом сообразил, где находится, а, вспомнив, что к чему, немедленно принялся торговаться насчет оплаты выпитого и съеденного. Наконец, расплатившись и не забыв предложить Этьену посмотреть «оборзцы» тканей — это слово как-то особенно трудно давалось его расслабленному языку, — купец, цепляясь обеими руками за перила, с трудом поднялся на второй этаж, в свои комнаты, где, судя по звуку, рухнул на пол, не добравшись до кровати. Проверив засовы на двери, Этьен недвусмысленно посмотрел на благородную троицу. Заметив его взгляд, Мишель сказал:

— Этьен, ты можешь идти спать. Мы никого сюда не впустим.

— И не выпустим, — добавил Гийом.

— Спасибо, сеньоры, только будьте любезны не устраивать здесь поединков, — добродушно усмехнулся трактирщик.

— Да, вот еще что. Разбуди нас троих завтра утром в одно и то же время.

Этьен поклонился и вышел через боковую дверь рядом со входом в кухню, где кто-то еще возился с посудой. После его ухода разговор уже больше не клеился: красноречие Арсуля быстро увяло, натолкнувшись на недоверие слушателей, а Мишелю с Гийомом трудно было спокойно внимать сомнительным речам. К печальному и прекрасному образу всеми гонимого странствующего бастарда то и дело примешивалась фальшь и холодный расчет на доверчивость. Когда Арсуль вышел во двор, Мишель обратился к Гийому:

— Ну, и что ты про все это думаешь? Почему-то во всех злоключениях, про которые рассказывал нам здесь этот Арсуль де Маркуоль, мне жалко не его, а тех, кому удалось удачно задурить голову и надавить на жалость...

— Да вот, попались ему не такие простачки, как обычно, вот он и скис, — поддакнул Гийом. — По-моему, ему больше хочется поесть-попить задарма да похвастаться, а не делами доказывать свое благородство, раз уж случилась с ним такая беда. У барона де Небур я видел рыцарей с похожими историями молодости, которые добыли себе и славу, и богатство, и земли, а ведь были младшими сыновьями каких-то безызвестных баронов.

— И истории его вымышлены, а происхождение сомнительно... Впрочем, завтра все прояснится. Если этот тип покажет истинную доблесть, владение мечом и бесстрашие, значит, каждое его слово правдиво, а если нет?

— Что ж, тогда выбить из него лишнюю спесь будет не так трудно...

Когда прокричали первые петухи во дворе трактира, где у Этьена было свое хозяйство, благородная троица, наконец, решилась разойтись по своим комнатам и выспаться.

** *

— Ну и где же наш неизвестный королевский отпрыск? — Мишель с Гийомом в полном вооружении уже давно сидели за пустым столом, ожидая Арсуля. Этьен клялся, что разбудил всех одновременно, однако, он до сих пор еще не появлялся, хотя Гийом успел уже сходить к оружейнику и забрать из починки свой шлем и щит.

— Могли бы уж и поесть, — проворчал Гийом, поводя плечами, обтянутыми кольчугой, — к тому времени, когда этот трус появится, животы у нас были бы опять пусты. Он уже собрался заказать Этьену какой-нибудь легкий завтрак, как Мишель толкнул его локтем и молча указал на лестницу. Первым спускался Альмерик, торжественно держа перед собой обеими руками огромный меч в истертых до белизны ножнах из грубой кожи без каких-либо украшений. Вслед за ним, высоко поднимая тонкие длинные ноги, выступал Арсуль де Маркуоль. Он был облачен в слишком широкую, спускавшуюся рваной бахромой до коленей, кольчугу, ржавую и потемневшую от времени, из-под нее виднелся засаленный и продранный акетон с торчащими в прорези клочками шерсти, талию украшал широкий потертый пояс, а грязные желтые волосы были спрятаны под старый шлем в виде стальной конусообразной шапки. Наброшенное поверх неопределенного цвета сюрко онемевшие от изумления Мишель и Гийомом видели минувшим вечером. Казалось, что свое вооружение Арсуль добыл из каких-то затерянных уголков своего замка, заваленных разным древним и никому не нужным хламом, куда лет сто никто не заходил.Бросив взгляд на начищенные, новенькие доспехи своих соперников, на сверкающие поножи, наручи и окованные щиты, которых у него в помине не было, легкие удобные мечи, не в пример его дедовскому двуручному оружию, Арсуль вспыхнул от стыда и зависти и с опущенными глазами подошел к столу, немелодично скрежеща ржавыми звеньями кольчуги.

— Я к вашим услугам, сеньоры, — проговорил он, наклонил голову, и ему тут же пришлось поправить съехавший к носу шлем, свободно сидевший на его маленькой голове. Мишель порадовался за то, что вино за ночь успело выветриться из его головы, иначе торжественность их приветствия перед поединком была бы нарушена его неприличным хохотом. На язык просился естественный вопрос, сможет ли Арсуль поднять свой меч, который его «оруженосец» с трудом удерживал, сгибаясь от тяжести, но Мишель стоически промолчал.

— Где же мы будем биться? — поинтересовался Арсуль. — Если мне не изменяет память, первый поединок с вами, сир де Бреаль?

— Да, — ответил тот, поднимаясь из-за стола, и не без щегольства проверил, не слишком ли туго затянут ремень на левой наручи. — Предлагаю померяться силами на заднем дворе трактира. Места там предостаточно, да и любопытных поменьше.

— Зеваки меня не смущают, — гордо ответил Арсуль. — Что ж, пойдем.

— Сеньоры, — сказал им в след Этьен. — Будьте осторожны...

— Не беспокойся, Этьен, — с усмешкой обернулся Мишель. — Мы тебе заплатим за все, что будет сломано, разбито и убито.

Альмерик с мечом забежал вперед, и когда все трое вышли на широкий двор, увидели, как он, под громкий хохот работников, разгонял кур, которые с громким кудахтаньем бегали перед ним, сыпля пестрыми перьями, вместо того, чтобы спрятаться в курятнике, как хотел этого Альмерик. Вокруг него, заливаясь лаем, носилась рыжая остромордая собака, еще больше раздувая переполох среди кур. Мишель с Гийомом тоже не смогли удержаться от смеха, а на лице Арсуля отразилось жалостливое умиление. Кончилось это тем, что из кухни выскочила жена Этьена, сильная женщина с внушительными формами, и поймала Альмерика за ухо.

— Что ж ты мне несушек пугаешь, песий выродок? — закричала она, встряхивая его на каждом слове.

— Мой хозяин желает драться здесь на поединке, — заверещал в ответ Альмерик своим пронзительным голосом, вызвав этим очередной всплеск насмешек у собравшихся посмотреть на бой домочадцев и прохожих зевак. Женщина перевела суровый взгляд на благородную троицу, двое из которой сгибались от смеха, отпустила Альмерика и угрюмо бросила:

— Только этого мне еще не хватало... — после чего загнала послушных ей птиц в курятник и заперла его на засов. То же самое она проделала и с закутком, откуда слышалось похрюкивание свиней, и, не скрывая недовольства, ушла в кухню, громыхнув дверью. Кто-то из работников поймал и придержал собаку.

— Ну и дубина у него, — шепнул Гийом Мишелю, глядя, как Альмерик вынимает меч Арсуля из ножен. — Такими рубились во времена Гийома Завоевателя... Не кажется ли тебе, что у нас немного неравные шансы?

— Сомневаюсь, что он сможет поднять свой меч, — усмехнулся Мишель. — А если и поднимет, то пока он сделает одно движение, ты успеешь совершить десять. В общем, развлекайся! А потом — я...

Мишель взобрался на бочонок с элем, взяв на себя обязанности судьи, а Гийом с обнаженным мечом и Арсуль вышли на середину двора. К тому времени Альмерик подволок меч к своему хозяину. В наступившей тишине он ухватил обеими руками рукоять и, расставив ноги пошире, поднял его вертикально. Все вокруг затаили дыхание, а кто-то даже потихоньку начал вести счет — сколько тщедушный сеньор продержит в руках свое несоразмерное оружие.

— Встаньте так, чтобы обоим досталось одинаковое количество поля, ветра и солнца, — величественным тоном произнес Мишель, подражая распорядителю судебного поединка. Проследив, чтобы ни Гийому, ни Арсулю ничего не мешало, он спросил:

— Желаете ли вы забыть вашу размолвку, или полагаетесь во всем на справедливость Господа?

— Нечестивое обращение, которое причинил мне сир Гийом де Бреаль, не может быть прощено! — срывающимся от волнения голосом выкрикнул Арсуль, и тяжелый меч его качнулся, словно в знак согласия. — И к нему я присоединяю оскорбления, которые вы наносили за моей спиной!

— Это какие же? — удивился Гийом, с трудом припоминая события прошлого вечера. Он и «нечестивое обращение» не мог вспомнить толком.

— Мой верный Альмерик все мне рассказал, — ответил раскрасневшийся Арсуль. — Вы и ваш приятель сир Мишель позволили себе сомневаться в правдивости моих рассказов, чистоте моих намерений и обвинили меня в стремлении к дармовщине и чуть ли не воровстве!

— Клянусь святыми мощами, я после поединка отрежу язык вашему лизоблюду! — прошипел Гийом, ища взглядом Альмерика, предусмотрительно спрятавшегося за спинами зрителей.

— Если останетесь живы или хотя бы в состоянии держать в руках оружие! — язвительно и звонко расхохотался Арсуль, оглядываясь в ожидании ответного смеха, однако, собравшиеся во дворе лишь переглянулись, пожимая плечами — слишком уж нелепо прозвучали эти кичливые слова в устах прыщавого долговязого юноши в рваных и грязных одежках. Гийом задохнулся от ярости, но нечаянно поймав упреждающий взгляд Мишеля, проговорил все, что висело у него на языке, про себя, качая головой и кривя губы.

— Хватит оскорблять друг друга словами, — сказал Мишель. — Пора уже показать свои способности на деле. Сходитесь, после того, как я махну рукой.

Гийом, по всем правилам выставив вперед меч и укрывшись щитом, стал медленно подходить к противнику пружинистым шагом, а Арсуль, держа меч прямо перед собой, стоял на месте, согнув в коленях широко расставленные ноги. Среди зевак нашлись двое знатоков, которым довелось повидать немало всяческих поединков, и прямо за спиной Мишеля они принялись лениво и обстоятельно обсуждать происходящее. Слушая их, Мишель с трудом сохранял серьезность, подобающую его обязанностям судьи.

— Длинный стоит, не шелохнется, — говорил один.

— Поджидает. Когда этот беловолосый подберется к нему, он махнет своим мечом и разрубит ему щит одним движением, — отвечал ему второй.

— Да этот жердяй просто шагу сделать не может — меч-то вон какой тяжелый...

Случилось нечто среднее от их предположений. Гийом уже собрался возмутиться неподвижности своего противника, как тот неожиданно сделал широкий шаг вперед и одновременно опустил меч, громко гаркнув от усилия. Одной только тяжести меча хватило бы на то, чтобы, как и предполагал местный знаток поединков, разрубить щит, а вместе с ним и самого бойца, но движение падающего клинка было настолько медленным, что Гийом спокойно отступил в сторону, будто бы вежливо уступая дорогу уважаемому оружию. Клинок вонзился в землю на добрую четверть, а крепко державшийся за рукоять Арсуль подпрыгнул кверху, едва не кувырнувшись через голову, и упал, глухо брякнув костями оземь. Зрители покатились со смеху, все та же собака зашлась в лае, а Альмерик, забыв страх перед Гийомом, бросился к своему хозяину и помог ему подняться.

— Со мной все в порядке, мои верный друг, — Арсуль, стараясь не морщиться от боли, потрепал Альмерика по голове и отправил его прочь с ристалища. После чего он ухватился за крестовину и попытался вытащить меч из земли, но клинок нисколько не сдвинулся. Несколько отчаянных попыток добыть свое оружие не увенчались успехом. Гийому уже стало скучно.

— Послушайте, сир Арсуль, — сказал он, опустив меч и отведя в сторону руку со щитом. — Теперь мой черед нанести удар, но, я вижу, вам нечем даже защищаться, а ваш меч застрял в земле, точно, хм, Эскалибур в камне. Вы не король Артур, не вытащите меч единым движением, так что предлагаю прекратить наш бессмысленный бой...

— Нет, это не годится, — перебил его Мишель. — Давайте сделаем так. Я одолжу сиру Арсулю свой меч и щит, и вы продолжите поединок. Потом ты, Гийом, одолжишь ему свои доспехи, и мы с сиром Арсулем будем биться.

— Благодарю вас, сир Мишель, вы истинно благородный человек! — воскликнул Арсуль, прижав руку к сердцу и склонив голову.

Пока Арсуль перетягивал ремни на щите, приспосабливая под свою руку, несколько работников вытащили его меч и разровняли землю. И вновь, после отмашки Мишеля, Гийом двинулся навстречу Арсулю, а тот стоял на месте, подняв щит до подбородка и выставив наружу острые колени. «Так, мне это уже надоело. Пусть стоит, как дерево, а я буду драться по-настоящему!» — подумал Гийом и сделал выпад. Он мог бы запросто перерубить Арсулю обе ноги, торчавшие из-под щита и ничем не защищенные, будь это истинный бой на смерть, а не дурацкое размахивание мечами по не менее дурацкой причине. Но калечить ни в чем не повинного человека, как бы неприятен он ни был, Гийом не мог, поэтому честно ударил Арсуля в щит и тут же приготовился отразить ответный удар. Но его не последовало. Неловко взмахнув мечом, Арсуль не удержался на ногах и повалился на спину. Шлем слетел с его головы, покатился по земле, и к нему тотчас же с неистовым лаем подскочила рыжая собака, которую кто-то до сих пор удерживал за обрывок веревки, болтавшейся на ее шее.

— А ну тебя к дьяволу! — прорычал Гийом и с силой швырнул щит на землю. — Все, хватит с меня этого шутовского представления! Мишель, едем в Небур!

Вместо ответа, Мишель спрыгнул с бочки, подошел к чуть не плачущему от досады Арсулю, отобрал у него свои доспехи, и со вздохом произнес, стоя над ним, как над убитым оленем:

— Что ж, сир... кхм, просто Арсуль, сказки твои нам понравились. Если будешь проезжать мимо замка Фармер дождливым зимним вечером, всеми покинутый и забытый, заезжай туда и потешь его обитателей своими сочинениями, а твой Альмерик пусть попрыгает через прутик, принесет палочку, да смотри, чтобы не гадил по углам. Тогда, быть может, вы оба заслужите хороший кусок мяса и кружку эля — мой отец, барон Александр де Фармер, человек нежадный и гостеприимный. Да не забудь всем и везде рассказывать о великодушии и милосердии Мишеля де Фармер и Гийома де Бреаль, которые, вместо того, чтобы сдать тебя городским властям как подозрительную личность в краденой одежде и с чужим благородным оружием, отпускают на волю целого и невредимого.

— Гийом де Бреаль не только великодушен и милосерден, но и справедлив, — с этими словами он крепко ухватил за шкирку потерявшего бдительность Альмерика, крутившегося возле Арсуля, — и воздаст по заслугам этому гаденышу, посмевшему клеветать на благородных!

Он потащил отчаянно сопротивляющегося Альмерика на конюшню, не обращая внимания на протесты Арсуля.

— Это нечестно! Не справедливо! — закричал он, поднявшись, наконец, на ноги. — Я не виноват, в том, что обессилен голодом и длительным переходом! Я отлично владею мечом, просто так случилось...

— Нечего было тогда вызывать на поединок неравных тебе противников, — мирно сказал Мишель, перетягивая обратно ремни на щите. — Надо рассчитывать свои силы, и не брать на себя слишком много. К тому же, тебя не так уж сильно и оскорбили. Я, например, не обижаюсь, когда кто-нибудь мимоходом пнет моего пса Саладина, если он крутится под ногами и мешает.

— Вы... вы... сытые и равнодушные! —Арсуль, задыхаясь, ткнул пальцем в грудь Мишеля. — Вам не понять мук страждущей души, истязаемой лишениями и унижениями! Для вас главное — сила, а разум и душа могут спать спокойно, прикрывшись холодным железом! Вам не понять преданности и любви несчастной души, заключенной в уродливую оболочку! Ваша красота только снаружи, а внутри — пустота! У вас нет души, нет!...

Бросив щит на землю, Мишель скрутил ветхую, расползающуюся под пальцами ткань на шее Альмерика, притянул его к себе и, глядя в широко раскрытые глаза, полные слез, проговорил:

— Ты кто такой, чтобы судить есть у меня душа или нет? Ты получил по заслугам, потому что словоблудием и хитростью хочешь достигнуть того, что положено добывать потом и кровью! Пусть твоя история с баронессой правдива, пусть даже ты действительно королевский бастард, но Анри Плантагенет умер бы со стыда при одном взгляде на тебя. Да, я вырос в сытости и довольстве, и иного быть не могло, потому что и отец мой, и дед, и прадед не задарма получили земли и богатство. Мой прадед получил лен за боевые заслуги от самого Гийома Завоевателя, дед мой погиб в Святой Земле, отец там же получил раны, из-за которых не может более сражаться. Я сам ушел из дома, чтобы доблестью добыть себе рыцарские пояс и шпоры, хотя мог бы получить их в срок просто потому, что старший сын крестоносца. А такие как ты, могут только ныть и жаловаться на судьбу, обвинять трагические обстоятельства и жестоких людей в своих несчастьях, надеясь на то, что кто-то сжалится и выложит все сразу на золотом блюде. Да, так бывает, но позор ляжет на головы как дающих, так и принимающих незаслуженное. Легко полученное легко и теряется — так часто говорил мне мой отец, и вот, живой пример я держу сейчас...

Мишель невольно посмотрел на свои руки, сжимавшие одежду испуганно молчавшего Арсуля, и увидел, как по побелевшим от напряжения костяшкам ползет крупная платяная вошь. Он сейчас же отпустил Арсуля и отряхнул руки. В этот же момент из конюшни раздались истошные вопли Альмерика, услышав которые Арсуль опустился на колени и, закрыв лицо руками, разрыдался. Обойдя его, Мишель зашел в конюшню и увидел Альмерика с задранной рубахой и спущенными брэ, привязанного вожжами за руки и за ноги к лавке, возле которой валялась сброшенная сбруя, и Гийома, хлеставшего его ремнем недоуздка по исчерченной кровавыми полосами спине, что-то назидательно приговаривая. Альмерик орал так оглушительно и натужно, что Мишель почувствовал легкую тошноту.

— Хватит, Гийом, душу из него вышибешь, — проговорил Мишель, перехватив занесенную для очередного удара руку.

— Ладно, — Гийом перевел дух, оттер ладонью выступивший на лбу пот и отшвырнул в сторону ремень. — Хотя даже если бы я и забил его до смерти, жалеть нечего... Поехали, сколько уже можно тянуть.

— Ты хоть развяжи его, — буркнул Мишель, стараясь не глядеть на тощие окровавленные ягодицы Альмерика. Он спокойно переносил свои и чужие ранения на поединках и охоте, видел и загрызенных волками крестьян, и поднятых на кабаньи клыки егерей, и повешенных браконьеров, но струйки крови, стекавшие со спины голого, корчащегося от боли на лавке Альмерика, вызвали в нем непонятную дурноту. Убитый Жан и рыжий мужичок с отрубленной рукой не были так жалки и противны одновременно, как этот по-собачьи преданный своему хозяину уродец...

— Обойдется, конюхи развяжут, — махнул рукой Гийом.

Когда они в сопровождении Жака и Поля выезжали со двора трактира «Морской змей», Арсуль сидел на том же месте, где его оставил Мишель, перед ним лежал на животе Альмерик, и безвестный королевский отпрыск, обмакивая принесенную кем-то сердобольным тряпицу в миску с водой, промывал своему слуге исполосованную ремнем спину.

Глава 8. В Небуре

Замок сира Рауля де Небур вполне бы подошел для жилья самому королю. Донжон, такой широкий, что в нем без труда уместились бы две башни Фармера, был ко всему прочему облеплен, точно древесный ствол трутовиками, многочисленными деревянными надстройками, узкими башнями и галереями; строительные работы не прекращались, сколько Мишель себя помнил. Высокая наружная стена, расширяющаяся книзу, несла на себе множество машикулей; ворота были укреплены двумя мощными башнями, каждая почти с фармерский донжон. Всякий раз, приезжая в гости к дядюшке, Мишель разворачивал в воображении штурм Небура, пытаясь найти хоть одно уязвимое место в этой цитадели, и каждый раз не мог даже прорваться во внутренний двор. Если он и мечтал когда-нибудь получить собственный лен и построить на нем замок, то непременно повторил бы Небур, ибо не видел еще равных ему в неприступности и красоте.

Мишель так увлекся созерцанием величественной крепости, что не сразу заметил всадника, несущегося во весь опор навстречу. Гийом, который уже привык к красоте и мощи замка, где он прожил столько лет, давно заметил, как опустился мост, и от ворот отделилась маленькая конная фигурка. Первым делом он посмотрел на флаги — не случилось ли несчастья или болезни, но остроконечные крыши башен, увенчанные, кроме флагов, еще и флюгерами, выглядели вполне обыкновенно. Однако, он продолжал с тревогой вглядываться в приближавшегося всадника, и, наконец, сказал Мишелю:

— Послушай, видишь, кто-то скачет к нам? Что бы это значило?

Оторвавшись от воображаемых баллист, осыпавших камнями неприступные стены, Мишель всмотрелся вдаль и вдруг рассмеялся.

— Да это же Анна! Ну, и глаза у нее — с такого расстояния разглядела, кто едет в гости к дядюшке!

Всадник приблизился настолько, что уже можно было разглядеть зеленовато-серую котту, развевающиеся волосы, болтающийся на широком поясе кинжал. Высокая и стройная девушка была одета в мужскую одежду, и издали ее вполне можно было принять за подростка. Она лихо откинулась в седле, бросила повод и замахала обеими руками.

— Эгегей! Мишель! — послышался звонкий голос.

— Сумасшедшая, — проворчал Гийом. — Свернет же себе шею...

Мишель пришпорил Фатиму и вскоре поравнялся с девушкой. Не слезая с лошадей, они крепко обнялись и расцеловались .

— И где ты шлялся все эти три года? — Анна провела ладонью по лбу, приглаживая выбившиеся пряди темно-русых волос, зачесанных назад и закрепленных костяным гребнем, и резким движением головы откинула с плеч свободно ниспадающие локоны.

— Шляться я только сейчас начинаю, а до того дома сидел, — усмехнулся Мишель. — А ты-то как? Замуж не собралась еще?

— Отстань! — фыркнула Анна. — Вот еще, глупостями всякими заниматься!

— Не скажи, — расплывшись в нахальной улыбке, протянул Мишель и тут же получил чувствительный тычок в бок.

— Но-но, братец названный, полегче! Я еще не забыла, как меч в руках держать, даже кое-чему новенькому подучилась, пока ты в своем Фармере дурью маялся, так что...

Мимо них, скривив высокомерно-презрительную физиономию, проехал Гийом и, жеманно растягивая слоги, промямлил:

— Фи, какие у вас, дама, некуртуазные речи! С такими манерами вам бы не в замке жить да племянницей барона де Небур зваться, а в хлеву за коровами навоз вилами выгребать.

— А тебя, увалень белобрысый, никто и не спрашивает! — тут же отозвалась Анна.

— Оба хороши! — все тем же тоном, бросил через плечо Гийом. — Один по лесам с простолюдинами разбойничает, другая мечом машет ...

Сказав это, он с хохотом заставил лошадь взвиться на дыбы и припустил к замку. Мишель и Анна не заставили себя ждать и бросились в погоню.

С Анной Мишель познакомился в свой первый приезд в гости к дядюшке, обоим было около четырёх лет, Поначалу Мишель откровенно боялся бойкой и языкастой девочки, которая своей непосредственностью и прямотой приводила взрослых в восторг, а детей заставляла плакать, возможно, сама того не желая. Девочка почти не обращала внимания на баронета, считая его маленьким и глупым, пока, наконец, не застала его дерущимся в кровь со своим ровесником Гийомом. Она встала на защиту Мишеля, поскольку тот был поменьше Гийома, отважно вмешалась в драку, и вскоре Гийом с ревом побежал жаловаться взрослым.

— Предатель! — процедила сквозь зубы девочка, схватила Мишеля, который тоже пустил слезу, за руку и потащила в свою горницу. Очутившись там Мишель тотчас же забыл про слезы, и пока Анна умывала его разбитую физиономию и счищала грязь с одежды, во все глаза глядел на шпалеры с воинственной вышивкой, развешанные по стенам, на скрещенные деревянные мечи, прикрепленные к ним, будто в парадном зале, спартанскую обстановку и, наконец, спросил:

— Это твое?

— Конечно, чье же еще!

— А где твои куклы и все такое? — Мишелю трудно было представить, что девочка может жить на свете без разных красивых безделушек и тряпичных кукол, разодетых в искусно сшитые королевские одежки.

— А зачем они мне? — пожала плечами Анна.

— Как зачем? — искренне удивился Мишель. — Ты же девочка!

— Не хочу быть девочкой! — упрямо тряхнув локонами, заявила Анна. — Я вырасту и обязательно стану рыцарем.

Страх перед ней сменился восхищением. Все время, пока Мишель с родителями гостил в Небуре, он старался быть рядом с ней, и постепенно между ними завязалась крепкая дружба. Сир Рауль шутливо называл их женихом и невестой, и они с бароном Александром не раз обсуждали их возможное замужество, когда они подрастут. Однако, подобные намеки сердили Анну, которая совсем не хотела быть похожей на своих сверстниц, занимавшихся ткачеством, вышивкой, изучением целебных трав и Закона Божьего. Разве что чтение рыцарских романов могло удержать ее на женской половине замка, но, в отличие от прочих девиц, жадно слушавших про любовные переживания героев и героинь, все ее внимание было посвящено описанию турниров, поединков и сражений; песен о Роланде, Гийоме Д’Оранж и других славных рыцарях минувшего и настоящего она знала побольше, чем иные жонглеры, останавливавшиеся Небуре. Детство ее прошло в мальчишеских играх и занятиях, наравне со всеми она тренировалась с оружием, училась куртуазным манерам, ездила на охоту, легко обыгрывала в шахматы взрослых. Носила шоссы и мужские котты, и красивыми платьями, сшитыми для нее, интересовались разве только мыши, забиравшиеся в сундук с одеждой в ее горнице, на пирах и приемах гостей она предпочитала не появляться вовсе, нежели утруждать себя сооружением причесок и подбором нарядов, а постоянные обитатели замка давно привыкли к ее причудам, к тому же никто не решался дразнить и подшучивать над ней. Барон де Небур поначалу относился к странному поведению своей племянницы со снисходительной усмешкой, полагая, что с возрастом это мальчишество пройдет, особенно, когда худощавая девочка начнет превращаться в женщину, почувствует на себе иное, помимо дружеского внимание мужчин и познает первую любовь, но в ответ на его незлые насмешки Анна рассказывала ему о воспитании спартанских девочек. Шли годы, а Анна все никак не желала расстаться с ощущением себя, как мальчика. Мысли о том, что господь ошибся, вселив мужской дух в женское тело, все чаще приходили к ней, и мучили особенно остро тогда, когда пути ее пересекались с кузиной Матильдой. В глубокой тайне ото всех, Анна, нарекшая себя в мыслях Анри, сделала девушку дамой своего сердца, и в мечтах посвящала ей все свои подвиги. Теперь, слушая кансоны труверов, она с болью вслушивалась в душевные переживания героев, представляла в роли влюбленного рыцаря себя саму, а его Прекрасной Дамой была Матильда. Кузина ничего не подозревала, лишь радовалась тому, что нелюдимая и странная сестра вдруг потянулась к ней, а Анна изо всех сил старалась не выдать свои истинные чувства, не позволить дружбе превысить пределы близости. Она даже стала учиться шитью, пыталась принимать участие в дамской болтовне и интересоваться одеждой, не обращая внимания на недоуменные толки, — лишь бы быть рядом с Матильдой и страдать от горькой и одновременно сладкой неразделенной любви.

Из множества окружавших ее людей лишь Мишелю она могла поведать о своих переживаниях. Она беседовала с ним о своей странной двойственности, о нежелании быть женщиной и безнадежности усилий перешагнуть через природу, вырваться из так несправедливо данной ей телесной оболочки. Но о своей мучительной любви она не смела обмолвиться ни словом. Не потому, что боялась быть осмеянной — Мишель никогда не позволял себе насмехаться над Анной, — слишком больно было вырывать слова, слишком нелепо и грубо они прозвучали бы... Она вошла в пору юности, страдая от не подчиняющегося душе тела, живущего по своим природным законам, разрываясь пополам между двумя мирами, выдуманным и реальным, и в обоих Анна была совершенно одинока. Лишь редко приезжавший Мишель был посвящён в тайный мир, называя ее вымышленным именем и принимая наяву ее героя, а в его отсутсвие в Небуре они посылали друг другу письма, причём, Анна писала ему от имени Анри. Он чувствовал в ней эту бесконечную борьбу между естеством и разумом, искренно желал ей помочь, но сам не знал, как. Мишель настолько привык к Анне в образе Анри, что представить не мог ее с красиво уложенными, а не раскиданными в беспорядке по плечам волосами, одетой в длинные платья, говорящей изящные фразы о любви, цветах, соколиной охоте, добродетелях и благородстве; не мог допустить в ней нежность и страсть. Он понимал, что Анна — чужая среди своих, и вряд ли сможет стать своей среди чуждых...

Несущихся во весь опор к замку всадников, оставивших слуг далеко позади, уже давно заметили дозорные. Мишель с Анной почти догнали Гийома, и Анна протянула руку, чтобы как следует дернуть его за пучок волос на затылке, как из полуоткрытых ворот верхом на неоседланной лошади, управляя одним лишь недоуздком, вырвался сам барон де Небур. Поравнявшись с гостями, он ловко остановил жеребца. Увидев, в каком виде дядюшка выскочил встречать их — наспех накинутая прямо на исподнее котта с наполовину отстегнутыми рукавами, взлохмаченные светлые волосы, напоминавшие ворох соломы, и помятое лицо, — Гийом только руками всплеснул:

— Сир Рауль, разве так можно? Жеребец не взнуздан, вы не одеты...

Но барон не слушал его, тиская в своих могучих объятиях Мишеля, который, хохоча, уворачивался от колючих рыжих усов, тыкавшихся ему в щеки. Анна, державшая лошадей, радостно смеялась, глядя на них.

— Три года ни слуху, ни духу! — воскликнул барон, отняв от себя Мишеля и жадно осматривая его с головы до ног. — Вырос, возмужал, усы вон уже отращивать начал, а про дядюшку и забыл! Крестничек называется!

Мишель пытался сказать что-то в свое оправдание, но сир Рауль и слышать ничего не хотел, засыпая его вопросами, перебивал самого себя восхищениями и тут же принимался журить Мишеля за неучивость и несправедливое забвение.

— Уж не влюбился ли ты в некую Прекрасную Даму, так что и белый свет тебе не мил, и старый дядюшка не нужен? — наконец, высказал предположение барон, в ответ на которое Мишель решительно запротестовал:

— Да нет же, нет! Я потом все о себе расскажу, только бы с дороги отдохнуть!

— Конечно, конечно, мой мальчик! — тотчас же засуетился барон. — Я так обрадовался нашей встрече, и совершенно забыл, что вы оба устали. Что ж, Небур примет вас достойно!

Ведя лошадей в поводу, они направились к распахнутым воротам.

Внутренний двор замка Небур мог запросто вместить в себе несколько фармерских. Помимо донжона, стены замка скрывали в себе небольшой двухэтажный дом, в котором селились гости, если их прибывало так много, что в башне не хватало места. Сейчас дом утопал в свежей прозрачной зелени окружавшего его стены сада.

— Ну, Мишель, не забыл еще, где твоя «келья», — усмехнулся барон де Небур, бросая ремень недоуздка подбежавшему конюху.

— Нет, даже соскучился, — отозвался Мишель. Здесь ему принадлежала небольшая горница, обстановка в ней напоминала домашнюю, разве что было больше шпалер, ковров и различных драпировок. Барон очень любил ткани, ложащиеся крупными античными складками, и старался украсить ими каждый уголок своего жилища.

Сир Рауль отправился в свои покои привести себя в порядок, Гийом ушел за ним, а Мишель в сопровождении Анны поднялся в свою горницу.

Здесь все было по-прежнему, только все предметы показались потемневшими и ссохшимися без живого дыхания.

— Какое-то все маленькое да низенькое стало, — проговорил Мишель, оглядываясь. Потом подошел к длинному сундуку, приподнял крышку, посмотрел на одежду и несколько книг. Водворив крышку на место, Мишель уселся на нее и с наслаждением вытянул ноги.

— Еще бы, — улыбнулась Анна. — Ты же вырос, скоро меня догонишь и перегонишь.

— Тебя, такую длинную, пожалуй, перегонишь, — добродушно усмехнулся Мишель и впервые с момента их встречи внимательно посмотрел на Анну, стоявшую в глубокой оконной нише. Она всегда была выше Мишеля и за то время, пока они не виделись, вытянулась еще, однако, линии ее тела утратили неопределенную угловатость, смягчились, и даже мужская одежда не скрывала, а лишь подчеркивала красоту и облагораживала ее фигуру. Да, Анна могла бы пользоваться успехом у многих молодых рыцарей, и труверы с радостью воспевали бы в своих кансонах ее серо-зеленые глаза под прямыми черными бровями, изящный, чуть вздернутый носик, маленький рот и мягкий овал лица. Солнце светило ей в спину, и вокруг головы образовался золотой ореол.

— Что это ты так на меня смотришь? — спросила Анна, прищурив глаза и поджав губы.

— Просто... — пожал плечами Мишель и отвел взгляд в сторону. — Ты стала такой красивой.

— И что? — в голосе Анны послышалась ледяная насмешка, это была ее излюбленная интонация в разговорах о своей внешности.

— Ты все еще Анри? — решился спросить Мишель и вновь поднял глаза на девушку, опасаясь, что смутил ее неожиданно прямым вопросом.

— И буду им всегда, — наклонив голову, ответила Анна и, помолчав, добавила: — Знаешь, я расскажу о себе, обязательно расскажу — все, без утайки, как обычно, только позже. Тебя не было здесь три года, мы оба изменились... Хотя мне кажется, что ты изменился больше... И я не знаю, что сталось с нашим откровением.

— А что с ним может статься? — удивился Мишель. — Мы же не ссорились. И всегда, какой бы долгой не была разлука, начинали прерванный разговор, не чувствуя времени, прошедшего от последней фразы до новой.

— Да, все так, — Анна отошла от окна, прошлась вдоль стен, ведя ладонью по драпировкам. Исчезло рыжеватое кольцо вокруг волос. Солнечный луч потянулся вслед за ней и лег широкой полосой на деревянную статую святого Мишеля, стоявшую у стены рядом с ложем.

— Что же изменилось? — тихо спросил Мишель и, глядя на заново подкрашенные резные одеяния святого, вдруг подумал: точно старая краска, прошлое — потускневшее и облупившееся — виднеется из-под свежих ярких впечатлений. На каждом предмете остались следы прежних мыслей — желтоватая пыльца на месте вложенного когда-то между страниц цветка. Нечто, утерявшее смысл, но все еще зачем-то нужное, зовущее, тревожащее...

— Ты, — коротко сказала Анна и остановилась перед ним. — Я это чувствую.

— Мы просто уже не дети. А взрослели врозь, — Мишель поднялся и хотел было положить руку на плечо Анны, как за дверью послышался зычный бас барона де Небур, многократно усиленный гулким эхом.

— Мишель, ты лег отдохнуть? Старый, выживший из ума дядюшка самого главного-то тебе и не сказал!

Появившись в дверях, барон увидел Мишеля и Анну, стоявших рядом, и шутливо прикрыл глаза ладонью.

— Не смотрю, не смотрю!

— Бросьте, дядюшка! — сорвавшимся голосом неожиданно выкрикнула Анна, оттолкнула Мишеля и выбежала вон. В тот краткий миг, когда девушка, отстраняя его, взглянула ему в глаза, он успел увидеть на ее ресницах слезы. Нахмурившись, он посмотрел ей вослед, а затем — на крестного, растерянно пожимавшего плечами.

— Что с ней такое?

— Ох, не знаю, Мишель, — вздохнул сир Рауль. — Последнее время она стала какая-то странная: то веселая, как всегда, резвится со своими приятелями — бои на мечах, стрельба, охота, скачки и все такое, то вдруг сидит в уголке и плачет... Взрослеет девочка...

Плачет? Вот это новость! Еще ни разу Мишелю не доводилось видеть Анну в слезах. Как бы больно она не ударялась, падая с лошади, как бы силен не был случайный удар деревянного меча, какую бы скрытую душевную боль она не испытывала, — Мишель не видел, чтобы она плакала. Бывало, у самого от боли или обиды и грустных воспоминаний выступали на глазах слезы, но Анна...

— А что же «самое главное» вы мне так и не сказали? — он решил перевести разговор на другую тему.

— У нас знатный гость сир Пейре де Бариллет, виконт Габиллона в графстве Перигорском.

— Не слышал о таком... — пожал плечами Мишель.

— Еще бы ты что-нибудь слышал, сидя безвылазно в своем лесу! — воскликнул барон Рауль. — Тебя же ничего, кроме охоты да сказок не интересует!

— Значит, никаких подвигов в Святой земле этот виконт не совершил, если о нем никаких песен не сложено, — упрямо тряхнул волосами Мишель, но дядюшка только отмахнулся:

— Подвигов в Святой Земле виконт де Бариллет действительно не совершал, но не только же в битве с неверными можно добиться славы! Да будет тебе известно, этот человек долгое время был наставником у Короля-Юноши, он посвящен во все семейные тайны королевского дома. Это доблестный рыцарь и храбрый воин, куртуазный поклонник дам, образованный и благовоспитанный. Но это не главное. Есть у него еще одно достоинство, которое, думаю, придется тебе по душе. Сир Пейре — знаменитый трубадур, я даже предполагаю, что ты знаком с его сирвентами, если только они добрались в первоначальном виде до нашей северной глуши.

— Ни разу не слышал его имени... — задумчиво произнес Мишель. — Впрочем, жонглеры не всегда берут свои песни из первых рук. Даже сами труверы не гнушаются пробавляться чужими творениями... А о чем они?

— Я, честно говоря, тоже ни разу не слышал его песен, обычно, они поются в узком кружке приближенных к королю лиц... Впрочем, не исключено, что сегодня виконт окажет нам честь и соизволит исполнить какую-нибудь сирвенту или кансону. Хотя, судя по всему, ему совсем не до песен, он путешествует инкогнито, потому и остановился в моем скромном жилище. Пока что всего я тебе сообщить не могу, но смею думать, что возможно в ближайшем будущем тебя ждут интересные дела, ведь ты приехал ко мне явно не для того, чтобы охотиться и слушать песни, а? — сир Рауль засмеялся, похлопал Мишеля по плечу, и, пресекая готовые посыпаться нетерпеливые вопросы, быстро вышел из горницы.

* * *

Солнце клонилось к закату, и замок Небур превратился в муравейник, охваченный суматошным движением. Над кухонной крышей клубился густой дым из нескольких очагов, над которыми жарились оленьи и кабаньи туши. Главный зал гостевого дома был убран и украшен так, будто ожидался сам король. По двору сновали работники, слуги, пажи, оруженосцы — одни по поручениям, другие просто так, зараженные всеобщей суетой. Просторный двор, вымощенный черно-серыми плитами, казался маленьким и тесным.

Сам знаменитый трубадур, виконт Габиллона, отдыхал после охоты, на которую отправился с раннего утра. Сир Рауль не смог сопровождать его из-за вновь разыгравшихся болей в ногах: подагра нанесла коварный удар его суставам, как всегда, в самый неподходящий момент. Всю ночь и утро он мучился болями, отданный на растерзание цирюльника Пейре де Бариллета, который мазал распухшие, изуродованные «благородной болезнью» пальцы ног барона различными мазями, пахнущими иной раз так отвратительно, что бедного больного начинали одолевать сомнения: не считать ли применение мази такого состава нанесением оскорбления его конечностям. И лишь, когда дозорные сообщили о том, что к замку приближается его любимый крестник, барон понял, что не зря терпел припарки, ванны и компрессы. Сир Рауль резво вскочил с кровати, наспех накинул одежду, сбежал во двор и, хватая за недоуздок первого попавшегося коня, вдруг осознал, что не испытывает уже мучительной боли, не позволявшей ему даже коснуться ступней пола.

Мишель же с того момента, как узнал «самое главное», не находил себе места. Он тут же забыл о странном поведении Анны, все мысли его теперь занимала предстоящая встреча. Ему очень хотелось послушать виконта, но глубине души он страстно желал исполнить что-нибудь из своих собственных сочинений, которые он никому еще не решался спеть, и услышать хоть несколько слов о своем творчестве от признанного мастера.

Ожидание было нестерпимым. Иногда Мишелю казалось, будто тусклый солнечный круг, полускрытый ровной облачной дымкой, остановился и никогда не скроется за холмами. Вечер был далек, как Второе Пришествие. Мишель попытался помочь сиру Раулю готовиться к пиру, но тот освободил его на этот вечер от всех обязанностей и велел заняться собой — вымыться, отдохнуть и привести себя в приличествующий предстоящему событию вид. Нетерпение его усилилось и стало особенно мучительным, когда барон объявил, что ему вместе с Гийомом, как лучшим и любимым оруженосцам, надлежит прислуживать за столом почетному гостю. Когда раздались торжественные звуки горна, призывающие гостей к парадному обеду, Мишель в сотый раз то равнял ниспадающие от пояса складки синего с желтым подбоем праздничного сюрко, то приглаживал лежащие идеальными волнами влажные еще волосы, глядя на своё отражение в прислоненном к стене серебряном блюде. Почти одновременно с последним протяжным звуком дверь отворилась, и в горницу вошла Анна. Что это именно она, Мишель понял не сразу, настолько непривычно было видеть на ней женское одеяние. Непривычно было и Анне, она то и дело касалась рукой волос, гладко причесанных и вплетенных в длинную фальшивую косу, оправляла широкие и длинные, завязанные в узел посередине длины рукава изумрудно-зеленого блио и теребила спадавшие до пола концы расшитого золотом пояса, обхватывающего широкой лентой ее изящный стан. Мишель перевел дыхание и восторженно покачал головой:

— Анна, ты себе не представляешь, какая ты красивая в этом платье!

Девушка холодно усмехнулась и передернула плечом.

— Буду твоей дамой на обеде, — насмешливо сказала она. — Ну, рыцарь сердца моего, что же ты стоишь, рот разинув?

Мишель галантно раскланялся, протянул Анне руку, и они, сдерживая смех, величаво выплыли из горницы. На первом этаже донжона их поджидал сир Рауль с Гийомом.

— Ну что ж, Мишель, я сделал для тебя все, что мог, — развел руками барон и засмеялся. — Сбывшиеся мечты сыплются на тебя, как серьги и бусы из сундука коробейника! А вы замечательно смотритесь вместе, дети мои!

Оставив молодых людей, барон поспешил в гостевой дом, чтобы лично пригласить и проводить знатного гостя в пиршественный зал.

— В кои-то веки Анна стала похожа на человека, хотя... женщина — не человек! — усмехнулся Гийом.

— Послушайте, сир Гийом де Бреаль! Если вы сейчас же не принесете извинения моей даме за произнесенные вами невежественные речи в ее адрес, я буду вынужден вызвать вас на поединок! — Мишель сказал это так серьезно и строго, что Гийом не решился отшутиться и, опустившись на одно колено, выдал длинное витиеватое извинение.

Они вышли во двор и присоединились к пестрой толпе обитателей Небура и гостей. Последних было не так уж и много — сир Рауль сказал, что виконт просил не приглашать посторонних лиц, присутствовали только те, кто в данный момент гостил или находился по делу в замке. Большинство уже находилось в зале, ожидая выхода главного действующего лица. Мишель рука об руку с Анной и Гийом поднялись по широкой каменной лестнице и прошли в зал, ярко освещенный множеством факелов и свечей, украшенный новыми гобеленами и коврами. Длинный стол, покрытый шелковой вышитой скатертью, был заставлен сосудами с вином, соусницами, вазами с фруктами и пряностями, множество ножей и ложек отражали огни, слепя глаза. Слуги заканчивали раскладывать подле каждого прибора большие круглые хлеба. Сенешаль торопливо обходил стол, придирчиво оглядывая сервировку и отдавая отрывистые, нервозные приказания сопровождавшим его слугам, среди которых был и Жак. На полу были разбросаны цветущие ветки яблонь, между ними виднелись свежие лепестки крокусов. В камине поддерживался небольшой огонь. Мишель заметил, что каменный колпак камина был заново оштукатурен и расписан, и краска местами еще не просохла. У стены напротив камина возились с инструментами жонглеры.

Едва только Мишель появился в зале, как его со всех сторон обступили знакомые оруженосцы и пажи. Мишель едва успевал отвечать на приветствия, справляться о здоровье и благополучии родителей и родственников, а также вертеть головой по сторонам, запоминая имена, лица и деяния тех, кто был в свите виконта. Он даже не заметил, как Анна отпустила его руку и куда-то исчезла. Вскользь оглядевшись, он увидел, как она уходит по галерее, идущей вдоль стен дома, взяв под руку Матильду, свою кузину. Кто-то обратился к нему, он отвернулся и на мгновение поймал взглядом лицо Гийома. Он тоже смотрел вслед Анне, и на губах его появилась неприятная ухмылка.

Наконец, все собрались у стола. Гийом и Мишель стали по обе стороны задрапированного красным бархатом кресла под балдахином, возвышавшегося на постаменте во главе стола. Гул голосов постепенно стихал, снижаясь до шепота. Музыканты принялись тихо наигрывать, причем, жонглер, игравший на виоле, откровенно фальшивил спустившей струной. Мишель отыскал глазами Анну. Она стояла возле кресла с высокой спинкой, предназначавшегося для родственников хозяина замка, рядом с ней была Матильда, и Мишель увидел, что девушки держатся за руки. Почему-то вспомнилась кривая усмешка Гийома.

Пауза затягивалась, разговоры возобновились вновь, Мишель от скуки принялся разглядывать сосуд, стоящий перед золотым прибором, инкрустированным драгоценными камнями, предназначавшимся для сира Пейре. Великолепный кубок являл собой поразительно точную копию корабля, отлитую из серебра и местами позолоченную. Мачта с тончайшей сетью снастей, выгнутыми парусами и вьющимися флагами снималась, открывая наполненную вином внутренность корабля, так же сделанную с предельно возможной точностью.

Увлекшись, он вздрогнул, когда сенешаль объявил имя виконта, вскинул голову и увидел Пейре де Бариллета, спускавшегося со второго этажа по усыпанным цветочными лепестками ступеням лестницы в сопровождении барона де Небур и нескольких своих приближенных. Легко спрыгнув с последней ступеньки, он подошел к своему креслу и, повернувшись к Мишелю спиной, ответил вежливым поклоном на приветствия. Пока он шел через зал под руку с бароном Раулем, Мишель успел разглядеть его. Ничего примечательного, казалось, в его внешности, одежде, манере держаться не было, он был галантен, грациозен и одновременно мужественен, как и множество других знатных рыцарей, однако, во всем его облике, в каждом движении чувствовалась некая певучесть. Каждый шаг, поворот головы, взмах руки словно подчинялся внутреннему ритму, какой-то своей мелодии. Его длинные вьющиеся волосы темно-каштанового цвета были перехвачены зеленой бархатной лентой, яркие цвета отороченного серебристым беличьим мехом плаща и богатой одежды были со вкусом подобраны друг к другу, расходящееся мягкими складками от изящно подчеркнутой талии блио красиво переливалось блестящим шелком, на расшитом золотом поясе висели великолепные кожаные ножны, инкрустированные драгоценными камнями. Мишель, редко видевший подобную роскошь, не мог оторвать глаз от сира Пейре де Бариллета.

Между тем, капеллан прочитал молитву, и после того, как смолкло многоголосое «аминь», Мишель взял в руки кубок-корабль, подал его виконту, и тот изящно принял его красивой рукой, украшенной богатыми перстнями, бросил на Мишеля цепкий взгляд темных как агат глаз и чуть улыбнулся уголком рта. Все замолчали, ожидая от трубадура длинной и цветистой приветственной речи, однако, он ограничился лишь благодарностью барону де Небур за гостеприимство. Но на разочарование не было времени — в зал вступила вереница слуг, несущих кувшины с водой и полотенца, а потом стали разносить и жаркое.

Стоя во главе стола, Мишель сверху хорошо видел, что творится на всем его протяжении. Невольно он стал наблюдать за Анной и Матильдой, пытаясь понять, что же в их отношениях могло вызвать у Гийома неприятную ухмылку. Девушки оживленно переговаривались, отпивая вино из одного кубка, и единственное, что могло показаться странным Мишелю — эта оживленность и приветливость, с которой Анна говорила с Матильдой, ведь она всегда свысока смотрела на своих кузин и подруг, почти никогда не участвовала в их играх и беседах...

Спустя некоторое время виконт отпустил Мишеля и Гийома, и они присоединились к пиршеству. Со своего места рядом с Анной Мишель посматривал на Пейре де Бариллета и видел, как тот, склонившись к сиру Раулю, о чем-то тихо разговаривал с ним, и беседа, судя по выражению лиц обоих, была не слишком радостной. Пару раз барон де Небур сокрушенно покачал головой, а виконт тяжело вздохнул и развел руками.

Обед близился к середине, жареных оленей сменили зайцы, дичь, пироги с мясной начинкой, рыбные блюда. Мишель наблюдал за трубадуром и печальная уверенность в том, что сегодня он вряд ли услышит хоть одну песню мэтра, укрепилась в нем окончательно.

— Сдается мне, что у нашего гостя большие беды, — наклонившись к уху Мишеля, проговорил Гийом.

— А что случилось? Ты ж все знаешь, всех слышал...

— Да уж, не в лесу прячусь, вроде тебя, — усмехнулся Гийом. — Насколько мне известно, замок сира Пейре Габиллон в Перигоре был захвачен его братом Константином, с которым они владеют им сообща. В этом захвате помогали соседи, с которыми де Бариллет ведет вечные дрязги, — и виконт Лиможский, и граф Перигорский, и Ришар, граф Пуату. И вот сир де Бариллет решил отправиться за помощью и поддержкой на север, в Нормандию, где, как нам с тобой известно, обретаются самые отважные, беспристрастные и честные воины!..

Гийом пустился пересказывать всевозможные любовные истории, произошедшие с сиром Пейре, которые расползались из его свиты, точно клопы из старого спального тюфяка. Мишель некоторое время рассеянно слушал его, одновременно пытаясь поймать обрывки давно забытой песни, то и дело мелькавшие в голове. Это была одна из тех, что он в детстве услышал от жонглера, оставшегося зимовать в Фармере — старая, всеми забытая пасторель, которую он спел для примера, знакомя его с различными видами стихосложения, имя автора Мишель позабыл. Была какая-то неясная связь между этой песней и Мари... Она всплыла из памяти еще в тот день, когда они ехали верхом в лесную избушку, вспоминалась несколько раз и потом, а сейчас почему-то стала особенно настойчиво проситься из забвения.

Как-то раз на той неделе Брел я пастбищем без цели, И глаза мои узрели Вдруг пастушку, дочь мужлана: На ногах чулки белели, Шарф и вязанка на теле, Плащ и шуба из барана...

— Эй, Мишель, ты меня слушаешь? — Гийом толкнул его в бок. Мишель почувствовал раздражение — ему удалось составить первый куплет, он готовился уже, как за нитку, вытащить и остальные, но Гийом сбил его.

— Слушаю, слушаю... — проворчал он. — Очень интересно...

Ему захотелось выбраться из-за стола, прочь из шумного и дымного зала, пропахшего копотью и пряностями, но не имел права этого сделать...

— Да ну тебя, — возмутился Гийом. — Вечно на тебя то хандра нападает, то смех без причины. Не поймешь тебя...

— Было бы желание... — рассеянно проговорил Мишель, и Гийом, махнув перемазанной в соусе рукой, обратился к своему приятелю, сидевшему о другую руку.

...Как там дальше?..

Я приблизился. «Ужели, Дева, — с губ слова слетели, - Вас морозы одолели?» «Нет, — сказала дочь мужлана, Бог с кормилицей хотели, Чтобы я от злой метели Становилась лишь румяна»...

Мишель невольно улыбнулся. Незамысловатая мелодия зазвучала в его голове;двоясь и переплетаясь, возникли перед мысленным взором картины — жарко пылающий в камине Фармера огонь, завывание ветра высоко в бойницах и шорох дождя о плотно закрытые ставни, он сидит на волчьей шкуре у ног матери, положив ей голову на колени, ласковая рука перебирает ему волосы, слегка сиплым голосом жонглёр выводит простую мелодию из пары повторяющихся музыкальных фраз, подыгрывая себе на арфе; звенящий птичьими трелями, пахнущий весной лес и темная коса через узкое плечико Мари.

«Дева, — я сказал, — отрада

Вы для рыцарского взгляда,

Как и крепкая ограда

Я для дочери мужлана:

Вы одна пасете стадо

Средь долин, терпя от града,

Ливня, ветра и бурана».

«Дон, — в ответ она. — измлада

Знаю я, чего мне надо:

Чары ваших слов — привада. -

Мне сказала дочь мужлана, -

Для таких, кто ценность клада

Видит в блеске лишь: услада

Их — вдыхать пары дурмана».

«Дева, вы милы, пригожи.

С дочерью сеньора схожи

Речью — иль к себе на ложе

Мать пустила не мужлана;

Но, увы, я девы строже

Вас не видел: как, о Боже.

Выбраться мне из капкана?»

«Дон, родня моя — ни кожи.

Если всмотритесь, ни рожи.

Их удел — кирка да вожжи. -

Мне сказала дочь мужлана. -

Но творить одно и то же

Каждый божий день — негоже

И для рыцарского сана».

«Дева, в вас видна порода.

Одарила вас природа.

Словно знатного вы рода,

А совсем не дочь мужлана:

Но присуща ль вам свобода?

Не хотите ль, будь вы подо

Мной, заняться делом рьяно?»

«Ваши речи полны меда,

Но, сеньор, такого рода

Куртуазность — ныне мода, -

Мне сказала дочь мужлана, -

Прячет наш подход невзгоду.

Так что: ходу, дурень.ходу!

Иль вам кажется, что рано?»

«Дева, этот тон суровый,

Этот ваш ответ бредовый

Не пристал ничуть здоровой

Духом дочери мужлана;

Вежество пускай основой

Станет нам для дружбы новой

Без взаимного обмана».

«Дон, лишь, вовсе безголовый

Соблазняет нас обновой -

Мил сеньор, служить готовый, -

Мне сказала дочь мужлана. -

Но за этот дар грошовый

Шлюхой числиться дешевой?!

Нет, наград не стоит рана!»

«Дева, связан мир рутиной -

Со своею половиной

Ищет встречи всяк: мужчиной

Я рожден, вы — дочь мужлана:

Мне теперь не луговиной,

Но влекущею пучиной

Эта кажется поляна».

«Дон, но следствие с причиной

Связано, дурь — с дурачиной.

Вежество — с учтивой миной.

И с мужланом — дочь мужлана:

Золотою серединой

Курс держать, борясь с судьбиной. -

Вот суть жизненного плана».

Глава 9. Разговоры

Легко сирвенты я слагал,

Но в них ни словом не солгал:

Я поделиться чем богат

До пол-денье последних рад,

Но если кто мне скажет: «Мало!»

Будь это хоть кузен, хоть брат,

Тотчас даров лишу нахала.

Бертран де Борн

Ночной сад дышал свежестью, пронизанной тонкими цветочными ароматами. Воздух звенел от пения соловьев, словно многократное эхо повторяющих друг за другом посвистывая , пощелкивания и переливчатые трели. Мишель бродил взад-вперед неподалеку от широко распахнутых дверей в зал. Всякий раз проходя мимо, он чуть замедлял шаг и вглядывался в задымленный полумрак в глубине зала, где смутно виднелись засидевшиеся за столом барон Рауль и сир Пейре. К концу пира, когда каждый из желающих исполнил песню, все ждали, что знаменитый трубадур окажет гостям и хозяевам честь и что-нибудь споет, наконец, но тот лишь извинился, сославшись на больное горло, которое он застудил во время вынужденной ночевки в лесу по дороге в замок Небур и перевел разговор на другую тему. Мишель еще тогда заподозрил виконта в том, что отнюдь не теплые весенние ночи помешали ему петь, не болезнь тела, а боль души. Конечно, он и мечтать не смел проникнуть в ее глубины и вытащить на свет божий то, о чем беспокоился и печалился Пейре де Бариллет, но уже успел дать себе слово помочь ему любой ценой, отозваться на его любую просьбу. Теперь, когда он украдкой следил за его уединенной беседой с бароном, уверенность в существовании какой-то беды, тяготившей виконта, укрепилась окончательно. Мишель мог бы под каким-нибудь предлогом войти в зал и выловить хоть одну фразу или намек, но сомневался, что при нем разговор продолжится, ведь не зря же они дождались, когда зал опустеет. Так он и прогуливался перед дверьми, пытаясь распознать обрывки слов, прилетавшие к нему сквозь рыжеватую дымку.

Позади кустов шиповника и акации, окружавших полукругом небольшую площадку перед дверьми, выложенную серо-белыми плитами, послышался женский смех. От площадки отходили лучами ведущие в глубь сада узкие дорожки, посыпанные песком, почти не видимые за ветвями.

Мишель оглянулся и увидел Анну с Матильдой, которые, весело переговариваясь и смеясь, ступили на каменные плиты. Анна нагнулась, отряхивая подол от песка и не заметила Мишеля сразу, Матильда же наклонила голову в приветствии и звонким насмешливым голосом спросила:

— Сир, что же вы скучаете здесь в одиночестве? Или какой-то невежа увел вашу даму сердца?

Анна резко выпрямилась, коротко взглянула на Мишеля и опустила голову.

— Я не скучаю, — пожал плечами Мишель и оглянулся на двери. Пейре де Бариллет встал со своего кресла и расхаживал перед камином, скрестив руки на груди.

Матильда хихикнула, жеманно передернула плечами и, подмигнув Анне, проворковала:

— Так уж и быть, не буду вам мешать. Пойду поищу Гийома.

С этими словами она повернулась и быстро пошла по одной из садовых дорожек. Ветки акации, усыпанные желтыми гроздьями цветов, сомкнулись, покачиваясь, за ее спиной.

— Ты ждешь меня? — спросила Анна, перебирая руками вышитые концы пояса. Мишель сказал ей правду:

— Сир Пейре с дядюшкой о чем-то беседуют наедине, и я вижу... виконт чем-то озабочен. Мне хочется быть полезным ему.

— И долго ты здесь намерен стоять? — спросила Анна, и в голосе ее прозвучала плохо прикрытая досада.

Мишель подумал, что и вправду незачем бродить перед дверью, пытаясь подслушать разговор, который явно не предназначен для его ушей. Во всяком случае, завтра он сможет выпытать хоть что-нибудь у дядюшки...

— Пойдем в сад? — сказал Мишель, протягивая Анне руку. Она вложила свою грубоватую, жесткую, с выделяющимися жилами и суставами кисть в широкую ладонь Мишеля, и они пошли по желтоватому лучу дорожки прочь от дома.

В глубине сада, под ветками яблони, усыпанными маленькими, источавшими сильный ароматный запах, белыми цветками, была спрятана узкая каменная скамейка. Мишель хорошо знал ее — неприметную, похожую на прилегшего отдохнуть зверя из-за приземистых ножек, выделанных в виде толстых львиных лап. Спрятавшись в полумраке веток, Мишель и Анна всегда вели здесь самые сокровенные разговоры. Не сговариваясь, оба они остановились перед скамейкой, собираясь предложить друг другу сесть, улыбнулись этому совпадению и сели на все еще хранящий солнечное тепло гладкий камень.

Некоторое время они сидели молча. Наконец, Анна осторожно сорвала с ветки, касавшейся ее плеча, белый цветок, поднесла его к лицу, вдыхая аромат, а потом протянула Мишелю.

— Помнишь? Расскажи мне что-нибудь...

Взяв душистый венчик, Мишель улыбнулся, вспомнив, как в детстве, устав от шумных игр, набегавшись и накричавшись, они с другими детьми, в ожидании ужина, усаживались перед камином, и, передавая по кругу какую-нибудь вещицу: бусину, цветок или разбитую костяную фигурку от шахмат, рассказывали по очереди истории, правдивые или, что бывало чаще, выдуманные. Кончалось обыкновенно тем, что вещица, добравшись до Мишеля, так и оставалась в его ладошке, — истории его всегда были длинные, запутанные и с продолжениями.

— Что же тебе рассказать? — спросил Мишель, осторожно сдувая желтую пыльцу, просыпавшуюся на лепестки из сердцевины цветка.

— Эта странная песня... про дочь мужлана, — осторожно заговорила Анна, — почему ты спел именно ее? Я думала, ты захочешь исполнить что-нибудь свое...

— Потому что это случилось со мной на самом деле, — ответил Мишель.

Анна усмехнулась:

— И что, она тоже сказала тебе «ходу, дурень, ходу»?

— Представь себе нет, — Мишель почувствовал легкий укол от этих слов, но тут же вспомнил ее обычную манеру вести разговоры на грани болезненной остроты, задавать прямые и зачастую не слишком тактичные вопросы. Не каждый мог выдержать душу открытой в разговоре с ней, однако Мишель обычно пропускал колкости мимо ушей, зная, что к самой себе она еще более беспощадна и иронична. Тем более, что «колола» Анна метко и правдиво.

Легко и неторопливо Мишель принялся рассказывать про свою первую встречу с Мари, про позорный поединок с ломбардцем, про «красного петуха»...

Когда он упомянул, как Мари вырастила на его глазах подснежники, Анна остановила его:

— И ты поверил? Цветы могли под листьями скрываться, ты не заметил, а она углядела, в лесу ведь живет. Придумала нарочно, чтобы ты испугался и «ходу, дурень, ходу» поскорее...

Не отвечая, Мишель продолжил рассказ, и Анна больше не перебивала его до самого конца. Она с удивлением и досадой обнаружила в себе жгучую обиду. Необъяснимую, нелогичную, поднимавшуюся откуда-то из глубин ее существа. Всякий раз, когда Мишель осторожно, намеками, касался близости с Мари, Анна чувствовала боль и раздражение.

— Ну, что ты скажешь? — спросил Мишель, окончив свою повесть.

— Скажу, что из-за лесной дикарки, может быть, ведьмы, ты погубил двух ни в чем не повинных человек, пусть даже и низкорожденных: ее дружка и того рыжего.

— Они могли причинить ей несчастье, и я счел своим долгом защитить ее, не вдаваясь в подробности ее происхождения... — Мишель с досадой подумал, что Анна опять видит во всем только голую правду. Он ожидал от нее совсем другого...

Они помолчали, и Мишелю казалось, что молчание это с каждым мгновением становится все более враждебным и напряженным. Почему Анна так резка, чем он мог ее обидеть? И неожиданно догадался, и даже невольно улыбнулся, удивляясь простоте и естественности этой догадки. Он рассказал ей свое любовное приключение как мужчине, как он рассказал бы это Гийому, совсем не подумав о том, что Анна может оскорбиться и даже ревновать... Ревность? Ревновать его к Мари?

Мишель внимательно посмотрел на Анну, которая, поджав губы, завязывала в узлы и распускала снова длинные хвосты рукавов блио, и решил спросить напрямую:

— Анна, ты злишься, потому что ревнуешь?

— Я? Ревную? — голос Анны чуть дрогнул, но она тотчас же взяла себя в руки. — Вот еще! Как можно ревновать к какой-то «дочери мужлана»?

— Я же сказал, что думаю об ее происхождении... Прости меня. Я был не прав, рассказывая тебе все это, будто своему дружку за кружкой эля.

— А я разве тебе уже не друг? — тихо спросила Анна. Задумавшись о своей невесть откуда взявшейся злобе на Мишеля, она тоже подумала о ревности, и мысль эта вновь всколыхнула в ней тяжелый осадок постоянной внутренней борьбы. Ревность принадлежала ее естеству, с которым она тщетно боролась разумом...

— Конечно, друг и, надеюсь, всегда им будешь, — ответил Мишель, осторожно беря ее за руку. — Но... понимаешь, мы уже не дети, время игр прошло. Нам пора уже становиться самими собой, перестать придумывать себя...

— Придумывать... — задумчиво повторила Анна. — Знаешь, еще год назад я бы, наверное, и не подумала сердиться на тебя за то, что ты делишься со мной своими любовными похождениями, как с Гийомом, например. А теперь... Это происходит против моей воли, само по себе...

— Бессмысленно бороться с Господом в великой милости своей создавшем тебя такой, какая ты есть.

— А разве Господь никогда не ошибается? — спросила Анна.

— Ошибаешься прежде всего ты, — горячо возразил Мишель. — Ты просто сама себя не знаешь и не хочешь знать. А вот я вижу: за те годы, что мы не виделись, ты стала совсем другой, изнутри, и внешне. И зачем-то пытаешься противиться этому. Ты — красивая, умная девушка, тебе нужно любить и быть любимой...

— Да кто ты такой, чтобы решать, что мне нужно? Почему все готовы решать за меня, почему все считают, что знают лучше меня?! — резко вырвав свою ладонь из руки Мишеля, Анна вскочила. — Вот и дядюшка сегодня... И раньше он мне без конца твердил, что мне надо замуж да замуж... Будто ничего в жизни не существует, кроме любви!

— Не кроме, но без нее, — спокойно поправил ее Мишель.

— Ну и пусть... — Анна вдруг резко повернулась к нему и, прищурив глаза, проговорила: — И потом, может быть, я уже люблю!

Повисло молчание. Мишель и Анна словно вынырнули из глубин своих душ и услышали тихие ночные звуки, соловьиные трели, сливавшиеся с далекими отголосками женского смеха, шорох чьих-то шагов по песку. Свежий ночной воздух, пропитанный цветочными благоуханиями, запахом остывшей и уже покрывшейся капельками росы листвы, приятно холодил кожу; лунный свет покрыл серебристой дымкой яркие краски одежд. Сонное спокойствие сада никак не вязалось с душевной бурей...

Шаги приближались, до слуха Мишеля донеслось тихое покашливание.

— Сюда кто-то идет... — не успела Анна произнести эти слова, как послышался дядюшкин голос:

— Мишель, где ты?

Они переглянулись, и Анна первой опустила взгляд, вздохнула и повернулась, чтобы уйти. Мишель встал и удержал ее за рукав:

— Мне кажется, мы не договорили?

— Да... Потом... — Анна, прислушиваясь к шороху песка совсем рядом с их укромным местечком, быстро высвободила рукав и сделала шаг в сторону от Мишеля.

— Я приду к тебе, когда выясню, что дядюшке понадобилось от меня, хорошо?

Анна кивнула и, подобрав подол, легко побежала прочь.

— Мишель, да где же ты? — вновь раздался голос сира Рауля.

— Ну, где ж ты ходишь? — едва увидев вышедшего ему навстречу племянника, заговорил барон. — То крутишься возле дверей, как гончая в ожидании охоты, то пропадаешь куда-то !

— Я не... — смутился Мишель, но крестный с усмешкой махнул рукой и обнял его за плечо:

— Да ладно, ладно, от старого дядюшки ничего не скроешь. Будет тебе охота, пойдем!

Камин в большом зале прогорел и потух, дым понемногу рассеялся, через широко распахнутые двери вливался прохладный ночной воздух, вытесняя пряные запахи. Слуги неторопливо убирали посуду и остатки трапезы, не трогая лишь хозяйский стол, уставленный кувшинами с вином. Развернув кресло боком к столу, Пейре де Бариллет сидел, вертя в руках пустой серебряный кубок и рассеянно разглядывая вышивку на шпалере, и напевал что-то вполголоса. Чуть поодаль, переминаясь с ноги на ногу, стоял Гийом. Он чувствовал себя страшно неловко после того, как дядюшка отловил его с Матильдой в глубине сада, прервав своим внезапным появлением интересный и многообещающий поворот в их разговоре, привел в гостевой дом, заинтриговав по дороге какими-то великими делами, и бросил одного рядом с изрядно захмелевшим виконтом, погрузившимся глубоко в себя. Гийом не смел заговорить первым, а трубадур, похоже, и не заметил его присутствия, уйти тоже не решался, так что чувствовал себя неловко и глупо. Увидев вошедших в зал сира Рауля с Мишелем, он облегченно вздохнул — если дядюшка опять убежит, то хоть будет с кем разбавить молчание.

— Вот, сир Пейре, те самые люди, о которых я вам говорил, — нарочно громко откашлявшись, произнес барон де Небур. Виконт слегка вздрогнул, точно пробудившись от дремоты, и чуть не выронил кубок.

— Да-да... да, — он встал и взглянул на Мишеля с Гийомом. — О, я уже знаю этих молодых людей, они отлично воспитаны и имеют прекрасные манеры. А этот... простите, не помню вашего имени... — виконт протянул руку к Мишелю, — да-да, Мишель де Фармер, еще и обладает глубокими познаниями в куртуазной поэзии! Ту пасторель, которую он спел во время обеда, я не слышал уже лет пятнадцать, а сочинена она и того ранее. Уж и автор почти предан забвению, однако, я кое-что знаю о нем.

— О, сир, это было бы очень интересно, — осторожно попросил Мишель, недоумевая про себя: неужели только за этим позвал его дядюшка?

— Маркабрюн было имя этого пиита, — виконт, увлекшись, принялся неторопливо ходить взад-вперед перед камином, изящно жестикулируя и явно получая удовольствие от собственного рассказа, — и был он родом из Гаскони. Существует несколько версий его происхождения, однако, все они сводятся к его безродности. Кто-то говорит, в том числе и он сам, что был он сыном бедной женщины по имени Маркабрюна; некто считает, что его подкинули к воротам богатого и знатного сеньора. Искусству стихосложения он, возможно, научился у Серкамона, так же почти забытого трубадура. Был он злоречив, язык его был витиеват и остер. Не исключено, что именно острый и неугомонный язык довел его до смерти...

Сир Рауль растерянно слушал его и недоумевал — совсем недавно виконт горько жаловался на свои беды, просил помощи и поддержки, а теперь увлеченно рассказывает о каком-то стихоплете, жившем сто лет назад. И кто только Мишеля за язык потянул! И как теперь его остановить?

Сир Пейре уже был готов исполнить кансону Маркабрюна и оглядывался в поисках разбредшихся кто куда музыкантов, как барон, наконец, решился перебить его.

— Сир, простите, что я посмел прервать вас, но мы с вами хотели...

Виконт будто яркий плащ, сбросил с себя восторженное, певучее настроение, и вновь облачился в темные одежды печали.

— Ах да... Когда я говорю о поэзии, я забываю обо всем. Впрочем, довольно часто она служит мне единственно верным оружием... Итак, молодые люди, садитесь, я расскажу вам, зачем барон позвал вас ко мне.

Развернув кресло, он сел во главе стола, Мишель с Гийомом пристроились по обе стороны от него, барон, расположился чуть поодаль, предоставив своим воспитанникам самим разговаривать с сиром Пейре.

— Суть дела, молодые люди, я изложу вам вкратце, надеясь на то, что в дальнейшем у нас будет возможность поговорить о нем во всех подробностях. Есть у меня родной брат, младший, имя которого Константин де Бариллет, добрый рыцарь и воин, однако, не слишком пекущийся о чести и благородстве и всегда желающий мне зла. Черная зависть к моим удачам в свете, любви и стихосложении застилает ему глаза и сводит на нет все мои попытки задобрить его и мирно договориться. Мы с ним сообща владеем замком Габиллон в Перигоре, и вот однажды брат мой Константин, поправ все законы родства, вероломно захватил Габиллон. И пришлось мне силой отбивать то, что принадлежит мне по праву, и, отвоевав замок, я лишил брата его доли во владении и прогнал его вместе с его сыновьями. Так поступил бы любой справедливый и благородный рыцарь. Но Константин с замутненной завистью и злобой душой, отправился к виконту Аймару Лиможскому, прося помочь ему найти управу на меня, и виконт, с которым у нас был заключен клятвенный союз, поддержал его. Константину удалось так же добиться поддержки у графа Талейрана Перигорского, воина, надо заметить, неважного: трусливого, беспечного и ленивого; а так же у Ришара, графа Пуатевинского, не слишком достойного отпрыска Плантагенетов. Так, те, кого я любил и считал своими друзьями, предали меня, заключили союз, и устроили затяжную войну, в результате которой отбили у меня Габиллон и передали его Константину. Мне пришлось бежать одному, покинутому всеми, и путешествовать инкогнито, собирая по крохам еще оставшихся мне верными друзей и родных!

Сир Пейре раскраснелся от бередивших его душу неприятных воспоминаний, голос его звенел и дрожал. Встав с кресла, он, откинув голову назад и угрожая далеким врагам вытянутой рукой, сжатой в кулак, пропел отрывок из своей сирвенты на провансальском наречии:

Всю жизнь я только то и знал,

Что дрался, бился, фехтовал;

Везде, куда ни брошу взгляд,

Луг смят, двор выжжен, срублен сад,

Вместо лесов – лесоповалы,

Враги – кто храбр, кто трусоват –

В войне со мною все удалы…

…Вот Талейран, бессилен, вял,

Проспал воинственный запал,

Стал лежебокою солдат:

В домашний кутаясь халат,

Он, как ломбардец, копит сало:

Пусть за отрядом в бой отряд

Идут – он подождет финала.

Пока Байард мой не устал,

Взлечу на перигорский вал,

Пробившись через сеть засад:

Пуатевинца жирный зад

Узнает этой шпаги жало,

И будет остр на вкус салат,

Коль в мозги покрошить забрало...

Сир Пейре де Бариллет с лязгом вложил в богатые ножны выдвинутый в прочувственный момент песни меч, и опустился в кресло. Мишель сидел, не в силах произнести не слова, с трудом осознавая услышанное. Насколько же должен быть знатен, смел и независим этот человек, если позволял себе в таких выражениях судить о сильных мира сего — правителях, вельможах, могущественных и доблестных рыцарях, как будто и он, и они были мелкими бедными баронами, рвущими друг у друга подачки сюзеренов! Неужели в мире тех, кто держит в руках власть, обладает несметными богатствами, является цветом рыцарства и образцом мужественности, щедрости и благородства, примером для подражания, точно так же правят алчность, зависть, корысть и месть? Неужели Виглаф был действительно прав?

Осушив кубок с вином и успокоившись, виконт извинился за излишнюю горячность и продолжил своим привычным голосом — ровным и певучим:

— Я не ошибся, отправившись искать помощи и поддержки к потомкам храбрых норманнов, к тем, кто всегда чтит память великого и доблестного Гийома Завоевателя. Их набралось немного, чуть больше дюжины рыцарей, каждый со своими оруженосцами и отрядом лучников, однако, я уверен в них куда больше, чем в сотне изнеженных окситанских вельмож. Сам же я тоже нуждаюсь в верных и смелых помощниках, и барон де Небур любезно предложил мне своих лучших оруженосцев — вас, Гийом де Бреаль, и вас, Мишель де Фармер. Теперь дело за вами — решитесь ли вы поступить ко мне на службу, быть мне поддержкой и опорой в несомненно праведном деле, ибо с клятвопреступниками и предателями следует поступать по делам их. Готовы ли вы ответить мне сейчас или же дать вам время на размышление? Сам я не сомневаюсь в моем желании видеть вас своими оруженосцами и жду лишь вашей доброй воли, ибо принуждать людей служить себе — это все равно, что воспитывать врагов...

Не успел виконт де Бариллет договорить последнюю фразу, как Гийом с Мишелем, не сговариваясь, хором воскликнули:

— Да, сир, мы согласны!

Все одновременно встали. Барон де Небур подошел к Мишелю с Гийомом и, встав между ними, положил им руки на плечи.

— Что ж, настало время соколам вылететь из кречатни и сесть на перчатку доброго рыцаря! — сказал он, и сир Пейре тут же отозвался:

— Уверен, что они натасканы отлично и ни разу не проловятся!

Барон и виконт рассмеялись, а новоявленные оруженосцы виконта лишь вежливо улыбнулись, хотя у обоих сердца радостно прыгали, и кровь шумно стучала в висках. Потом Мишель и Гийом по очереди преклонили колени перед виконтом де Бариллетом и, вложив свои руки в его ладони, произнесли клятву верности, после чего виконт сказал:

— Ну что ж, верные мои оруженосцы, я вынужден покинуть вас и отправиться в свои покои, чтобы, наконец, выспаться — теперь сон мой будет безмятежен. А с вами, Мишель, у нас еще будет возможность побеседовать о славных трубадурах, и я расскажу вам о них много интересных, поучительных и забавных историй. О, как мне не хватало понимающего собеседника!.. Спокойной ночи, сеньоры!

По очереди распрощавшись с виконтом и еще раз поблагодарив его за доверие, Мишель и Гийом развернулись и, будто возложенные на них благородные обязанности утяжеляли шаг, медленно вышли из зала. Но едва повернув в сторону от дверей, оба, не сговариваясь, сорвались с места и сломя голову помчались к донжону.

— Мишель, ты — ходячая винная бочка, — понимаешь? Мы отправляемся в настоящий военный поход, понимаешь ты или нет?! — со смехом выкрикнул Гийом, на ходу подпрыгнул и сорвал с ветки сморщенное перезимовавшее яблоко

— Как ты меня назвал? — Мишель скачками догнал Гийома и дернул его за развевающийся хвост белокурых волос. — А ты бочонок-переросток с забродившим элем! — добавил он сквозь хохот и ловко увернулся от брошенного в него яблока.

Продолжая смеяться и выкрикивать друг другу шутливые прозвища, они вбежали в зал донжона. Спавшие на полу собаки вскочили и взвыли тонкими спросонок голосами, но, увидев хорошо знакомых им людей, подбежали и, не переставая гавкать, принялись радостно прыгать вокруг. Не обращая внимания на беснующихся псов, Гийом с Мишелем наперегонки добежали до лестницы, ведущей на второй этаж, опрокинув по дороге несколько скамеек и сбив с ног пару гончих, вбежали наверх, толкаясь и хохоча, поднялись по узкой винтовой лестнице и вломились в горницу Мишеля. Раскрасневшиеся и запыхавшиеся, они одновременно рухнули на сундук.

Некоторое время они молча сидели, отдыхая от беготни и смеха. Гийом первым нарушил молчание:

— Ну, что ты про все это скажешь?

— Скажу, что не зря приехал к дядюшке, — пожав плечами, ответил Мишель. — Все благородные и возвышенные мечты должны сбываться.

Гийом осторожно усмехнулся:

— Виконт, конечно, наговорил много лестных и правдивых слов о нас, нормандцах, однако, кто знает, как эта история с захватом замка звучала бы в устах его брата. Может быть, он как раз по праву захватил его...

— Послушай, это не наше дело — решать, кто прав, а кто — нет. Бог им судья, и если виконт покривил душой, говоря, что брат его силой захватил то, что не принадлежит ему по закону, Бог покарает его, и никакие доблестные и бесстрашные нормандцы не помогут ему.

— Но ты же сам говорил, что рыцарь, или тот, кто желает им стать, должен помогать только честным людям и в честных делах...

Мишель нетерпеливо перебил Гийома:

— То, что сир Пейре де Бариллет нечестен — это только твое предположение. И мне кажется, что ты зря на него наговариваешь, мне он показался вполне искренним...

— Это потому что он отпустил тебе кучу комплиментов и благодарностей по поводу твоих глубоких познаний в куртуазной поэзии, — желая перевести неприятный разговор в шутку, усмехнулся Гийом и обнял Мишеля за плечо: — Давай споем что-нибудь героическое!

— Нет, давай лучше ляжем спать, — отмахнулся Мишель. — Скоро уже рассветет, а мы так и не ложились.

Гийом, будто вспомнив вдруг о чем-то важном и неотложном, быстро встал и оправил на себе одежду.

— Да уж, засиделись...

Когда Гийом ушел, Мишель посидел некоторое время, перебирая в мыслях минувшие разговоры, пока не вспомнил беседу с Анной и свое обещание прийти к ней. «Она сказала, что влюблена уже... В кого? В меня, в Гийома, в кого-то из обитателей замка? Или опять придумала себе новую игру, несуществующий образ?.. Надеюсь, она будет так же откровенна, как я с ней».

Мишель вышел из горницы в пропахший горелой смолой коридор. Анна жила в небольшой деревянной пристройке с одним узким окном, выходящим на восток. Она очень любила свою горницу, чье скромное убранство молчаливо хранило все ее тайны, старалась никого не пускать без надобности (повелось так, что на Мишеля этот запрет не распространялся), хотя ничего интересного и привлекательного там не было. Каждый раз приезжая в Небур, Мишель видел одни и те же игрушечные деревянные и настоящие стальные мечи, разбитые, потрескавшиеся щиты, ветшавшие и выцветавшие год от года шпалеры: одну, изображавшую римских легионеров в сражении, другую — битву рыцарей на турнире; простое ложе с навесом и деревянную статую святой Анны, на которую Анна сущая имела обыкновение вешать все подаренные ей женские украшения.

Вокруг было тихо — все или спали уже, или еще не вернулись из сада. Когда Мишель проходил мимо бойницы, сквозь голубоватый луч лунного света, ему послышался странный шорох, будто вдоль стены пробежал кто-то маленький и легкий, еле слышно топоча лапками. Мишель остановился, прислушиваясь. Кто бы это мог быть? Кошек в доме не держат, крысам тут делать нечего, летучие мыши по полу не бегают... Мишель подумал, что ему просто почудилось, или какой-то звук извне так странно преобразился в каменных сводах донжона, но неожиданно топоток вернулся и затих. Вдобавок к этому послышалось тихое не то хрюканье, не то ворчание. Мишель на всякий случай шикнул и топнул ногой, в ответ ворчание усилилось и резко, будто обиженно, оборвалось. Мишель шагнул назад, в лунную полосу, и посмотрел вниз.

Прямо перед ним сидел небольшой зверек — чуть меньше кошки, со слегка вытянутой усатой мордочкой и длинным хвостом, обернувшимся дважды вокруг толстого тельца. Плотная шубка пушистого темного меха переливалась в свете луны сине-зеленым цветом, голые розовые лапки, похожие на ручки младенца, только с острыми белыми коготками, неторопливо поглаживали одна другую. Но больше всего Мишеля поразили его глаза: обыкновенные человеческие глаза медового цвета, в обрамлении густых ресниц, смотрели на него кротко, с легкой укоризной; казалось, вот-вот зверек откроет маленький узкий ротик и скажет: «Ну и что же ты на меня уставился?...»

Мишель нагнулся и протянул к зверьку руку, но тот отпрянул назад и сердито заурчал, быстро шевеля носом, руки его сжались в кулачки. Отступив на шаг, Мишель поднял было руку для крестного знамения, и зверек скривил губы словно бы в усмешке, обнажив мелкие и острые зубки, коротко цокнул по-беличьи и быстро порскнул в темноту. Мишель шагнул за ним, но услышал только топоток мягких лапок и недовольное похрюкивание. Прислонившись к стене, он перевел дух, пытаясь унять наплывшую дрожь.

Второй раз в жизни он встретил домового. Первый раз хранитель замка показался пятилетнему Мишелю дома, в Фармере, когда он, заигравшись, оказался под самой крышей донжона, в одной из нежилых пристроек. Когда Мишель вбежал в комнату, голуби, мирно сидевшие под крышей, шумно взлетели и, звонко хлопая крыльями, устремились в узкое слуховое окно. Подняв голову, он увидел потемневшие от времени, покрытые тонкими извилистыми ходами короедов, балки, они были увешаны прядями паутины с налипшими клочьями пыли, которые колыхались от малейшего движения воздуха, и покрыты толстой белесой коркой птичьего помета. Сквозь треугольную прорезь виднелось низкое осеннее небо, казалось, будто сизые клочки облаков вот-вот заденут края, залетят случайно под крышу и растают, пролившись холодным дождем. Осторожно пройдя по изрядно прогнившим доскам пола, Мишель сел на забытый сундук, крышка которого была покрыта разноцветными пятнами лишайников, обхватил колени руками и снова посмотрел наверх. Один за другим возвращались голуби, рассаживались по балкам, сыто воркуя, и, вытягивая шеи, поглядывали вниз, на незваного гостя. Мишель хотел было свистнуть, чтобы вновь спугнуть птиц, как вдруг заметил маленькие черные мешочки, неподвижно висящие на деревянных перекрытиях. Это были спящие летучие мыши. Тут же в памяти вспыхнули страшные истории о вампирах, сосущих по ночам кровь у лошадей и коров, а иной раз и у девственниц и маленьких детей. Соскочив с сундука, Мишель, замирая от страха и боясь поднять голову, на цыпочках побрел к выходу. Тут-то он и увидел первый раз домового. Но тогда неожиданно возникший перед ним пухлый зверек с бархатной серебристо-черной шкуркой и голубыми детскими глазами, который, улыбаясь и помуркивая, как кошка, ковылял ему навстречу, вытянув крохотные лапки, как будто желая успокоить, напугал его пуще прежнего. Забыв о страшных вампирах под крышей, Мишель громко вскрикнул и стремглав выбежал из пристройки, на ходу перепрыгнув заверещавшего от страха или возмущения домового.

Мишель вдруг вспомнил, как смеялась Мари над этим приключением, когда они лежали вдвоем после тревожной ночи с «красным петухом». И только сейчас подумал: а ведь она первая и единственная (кроме мамы, конечно), кому он рассказал о встрече с домовым, и вряд ли расскажет кому-либо еще.

Ему захотелось оказаться прямо сейчас в лесной избушке и немедленно рассказать о новой встрече... Почти одновременно он вспомнил об Анне. С ней он не стал бы разговаривать о всяких небылицах и прочем вздоре, которым пугают младенцев и нервных девиц...

Под дверью горницы Анны была видна узкая полоска света: она ждала Мишеля, не забыла и не передумала. Постучавшись и услышав ее голос, он вошел. Анна уже успела переодеться в свои привычные простые одеяния — длинную тунику и шерстяные шоссы, а темно-зеленое платье, небрежно смятое, валялось на сундуке. Она сидела на ложе и расчесывала волосы.

— Как хорошо, когда на голове не громоздятся всякие искусственные косы и тяжелые гребни... — произнесла она так, будто они уже давно болтали о разных мелочах. — А ты так и ходишь в праздничном наряде?

— Он мне не мешает — пожал плечами Мишель, — к тому же, зачем переодеваться, если все равно раздеваться ко сну....

Все трудные и важные разговоры Анна всегда начинала с каких-то малозначительных поверхностных замечаний — о погоде, об обеде и прочей ерунде, и вдруг резко меняла тему, заставая врасплох неожиданной серьезностью.

— Зачем раздеваться ко сну, когда скоро рассвет? — парировала Анна и, прищурив глаза, взглянула на Мишеля, все еще стоявшего посреди комнаты: — Ты спрашиваешь, кого я люблю?

Улыбнувшись про себя знакомому повороту, Мишель пододвинул к кровати складную деревянную скамейку и сел напротив Анны.

— Я пока еще ни о чем не спрашиваю, но готов выслушать, если ты захочешь рассказать.

— Давай сыграем в шахматы, — предложила Анна, кивнув головой на резной столик с расставленными деревянными фигурками. Мишель придвинул его и поставил светлым набором фигур к Анне.

— Начинай, я уступаю тебе, как даме, — хитро улыбаясь, сказал он.

Они разыграли первые ходы в молчании. Мишель уже начал увлекаться игрой, просчитывать ходы, как Анна, наконец, заговорила:

— Я люблю Матильду.

Мишель слегка кивнул, давая понять, что сказать ему пока нечего, но Анна может продолжать. Переставив фигуру, на его взгляд, слишком опрометчиво она сказала:

— Ты... понимаешь, что я люблю ее как мужчина любит женщину, как Анри. Мне стало слишком тяжело одной нести в себе мир моей души, а тебя так долго не было. Я так одинока, хотя здесь всегда много людей. Все друзья, с которыми я так весело проводила время еще совсем недавно, отвернулись от меня, и только из-за того, что я не стала отвечать взаимностью на их намеки... — Анна презрительно фыркнула и передернула плечом, — как будто, отрастив усы, они растеряли весь свой разум, оставив одну похоть... Чувствую себя волком в стае собак, все время должна отбиваться от насмешек и издевок, и чем больнее задевают меня, тем злее я огрызаюсь, и от этого становится еще хуже. Когда я стараюсь быть ласковой, все начинают приставать с расспросами — не заболела ли я, или еще того хуже, не влюбилась ли. Это излюбленная тема всех сплетен, анекдотов, поговорок — «скорее рак на горе свистнет, или Анна влюбится, чем...» Иногда мне кажется, что самый воздух в замке становится горьким от насмешек. Последнее время я стараюсь как можно реже бывать дома — беру собак и уезжаю в лес. Собаки почуют зверя, поднимут его, я погоню его немного и оставлю... Но однажды я поняла, что скоро сойду с ума, если буду по-прежнему всех ненавидеть. Не могу же я любить только собак и лошадей...

— И ты полюбила Матильду, — помог ей Мишель.

— Да... Она никогда не смеялась надо мной, даже жалела, но не могла обидеть меня этой жалостью. Иногда мы разговаривали о книгах, об охоте, и ни разу она не переводила разговор на своих воздыхателей, как это делали все женщины, с которыми я пыталась разговориться. Да и не было их у нее, она всегда держалась строго и неприступно, ей даже прозвище дали — «Мимоза». Но у нее как-то получалось быть одновременно красивой, нежной, женственной, мягкой, и не опускаться до сплетен и тайных свиданий в саду. Она казалась совершенством, мне хотелось быть все время рядом с ней, видеть ее, слышать ее, любоваться ею. В конце концов, я была вынуждена признаться себе, что люблю ее. Как Тристан — как будто я выпила любовный напиток...

— Ты ей все рассказала? — спросил Мишель и добавил: — Разрешаю тебе переменить ход, иначе я тут же выиграю, а это совсем не интересно...

Это было сказано вовремя — внутренне напряжение, нараставшее по мере ее повествования, уже готово было разорвать ее видимое спокойствие. Она быстро склонила голову к доске, задумалась и сделала правильный ход. После чего посмотрела на Мишеля и улыбнулась:

— Спасибо, а то я совсем было расклеилась... Рассказала я Матильде не все, но многое. И об Анри в том числе, только я не говорила, что он — моя сущность. Я представила его как героя баллады, которую сочиняю в тайне от всех. Она с увлечением слушала его жизнеописание, не догадываясь, что я рассказываю о своей непрожитой, но такой желанной жизни. Уже около полугода мы вместе, гуляем, ездим в лес охотиться, беседуем, молчим... Были моменты, когда я чувствовала себя почти счастливой. Мне кажется, и она меня любит — особенно, не как подругу, отношения наши глубже, чем нам обеим кажется. Если бы я была Анри на самом деле, это назвалось бы любовью, и мы были бы счастливы, как Тристан и Изольда. А что же это?

— Ну, положим, Тристан и Изольда вовсе не были счастливы... — вставил Мишель, но Анна сердито отмахнулась:

— Неважно! Я не о сюжете говорю, а о чувстве! Почему между нами стоит это препятствие — мой женский облик? Почему я обречена быть вечной жертвой этой нелепой ошибки, и вовлекать в это несчастье всех, кто любит меня и кому я нужна?

Анна, смешав рукой шахматные фигуры, хотела вскочить, но Мишель придержал ее за руку, заставив остаться на месте:

— Ты опять пытаешься обвинить небеса, и только их, в происходящих с тобой бедах?

— А кого же еще? Никто из сущих не в состоянии проследить, чья душа вселяется в его тело...

— Тебе никогда не приходила мысль о том, что вряд ли Господь допустил бы подобную несправедливость. Если он в милости своей заботится о каждой твари малой, почему ему не позаботиться и о тебе? — Мишель довольно резко пресек очередную попытку Анны вырвать руку и встать.

— Не знаю я этой заботы! Меня гонят, как паршивую овцу, лишают самого прекрасного на свете чувства...

— И не познаешь, если будешь прислушиваться только к себе. Ты читала Книгу Иова?

— Читала...

— Ну, и о чем там повествование?

— О человеке, которого Бог покинул...

— Это сделано было, чтобы укрепить его веру. Легко быть праведником, когда все у тебя благополучно, а вот сохранить душу свою в испытаниях может только сильный.

Мишель так сильно сжал руку Анны, что она вскрикнула и, оттолкнув его, вскочила:

— Разве я не сильна? Разве я не страдаю ежедневно и не продолжаю жить, несмотря ни на что?

Мишель встал рядом с Анной, положив руки на ее плечи:

— Вот мой тебе совет: перестань плакать над своей загубленной жизнью, посмотри на мир новым взглядом, открой свою душу — прежде всего, самой себе. Тебе нужна не Матильда, а друг, близкий человек, мужчина, который поможет тебе увидеть все по-новому, разбудит в тебе женщину...

Звонкая пощечина обожгла щеку Мишеля. Удар был так силен, что он едва удержался на ногах, отступив назад. Встряхнув головой, он посмотрел в сузившиеся от ярости глаза Анны, и с трудом шевеля онемевшими губами, проговорил:

— Вот видишь, она в тебе уже пробуждается...

На этот раз он все же успел поймать краем глаза молниеносное движение и чуть отклонился назад, смягчая удар по другой щеке. Задыхаясь от обиды, Анна тихо стонала сквозь стиснутые зубы, едва удерживая слезы.

— А почему ты решила, что этим мужчиной должен стать я?

Третьей пощечины Мишель без труда избежал, схватив Анну за слабеющую руку, и принял в объятия содрогающееся от рыданий тело...

Анна плакала как в первый раз, будто все слезы, накопившиеся за целую жизнь, вдруг выплеснулись и полились неудержимым потоком, вымывая все обиды, сомнения и боль. Мишель не успокаивал ее, просто тихо говорил, что само приходило на ум и легко слетало с языка

— Анри живет в тебе, но он не настоящий, он — всего лишь твоя выдумка, рисунок, отражение... Разве та, которую ты видишь, наклоняясь к гладкой поверхности воды, настоящая? Она похожа на тебя, она двигается так же, как и ты, в точности повторяя каждый твой жест, и на миг можно даже запутаться, забыть кто настоящий. Но коснись ладонью воды, и отражение исчезнет, а ты останешься, хотя прикосновение было взаимным. Так же и ты перепуталась со своим внутренним отражением, которое мнилось тебе юношей...Это хорошо, что ты плачешь, так нужно бывает, а ведь ты никогда не плакала, я ни разу не видел твоих слез, а теперь их так много, что промокла моя одежда... Представь себе, что эти слезы — дождь в твоей душе, он пускает рябь по озерной глади, и ты уже не видишь своего отражения — Анри. Не бойся, он никуда не исчезнет, пройдет дождь, ты успокоишься и рябь исчезнет, и ты вновь увидишь его, но теперь уже не спутаешь с собой настоящей. Пусть он живет в тебе, пусть его история продолжается вместе с твоей жизнью, но ты не должна зависеть от его выдуманной жизни, а обратиться к своей собственной...

Ночная темнота понемногу растворялась; просветлевший воздух наполнялся туманом. Было так тихо, будто весь мир, все живое в нем, замерло в глубоком вдохе, чтобы продолжить прерванное повествование.

— ... Попробуй взглянуть на себя моими глазами — какая ты красивая, милая, добрая, честная девушка, удивительная, создавшая в себе целый мир! Не в каждом человеке может уместиться то, что живет в тебе. Пусть другие пытаются заглянуть в твою душу, а ты, наоборот, отвлекись, подними взгляд изнутри и посмотри вокруг. Хватит смотреть в себя, вокруг ведь столько всего интересного, непознанного, зовущего, загадочного, прекрасного... Посмотри, как красиво, какой чудесный рассвет, нет, ты только посмотри... небо розовеет... солнце подсвечивает облака...

Мысли Мишеля путались, слова становились бессвязными, пока он смотрел, не отрываясь, на неуловимо меняющее цвет небо в узком окне: сквозь предутреннюю серую мглу просвечивали бледно-розовые отблески прятавшегося за холмами солнца. Над темно-зелеными пологими вершинами собрались тонкие длинные облака, они постепенно наливались охряным светом и медленно таяли в нем, поднимаясь легкой пушистой рябью. Первые лучи выметнулись над холмами, позолотив голубоватое небо, и вытянули за собой сверкающую солнечную горбушку.

Анна затихла, лишь изредка вздрагивала от последних судорожных вздохов. Мишель, засмотревшись на разгоравшийся рассвет, предвещавший ясный и жаркий день, незаметно для себя задремал, прислонившись к резной деревянной колонне, на которой покоился навес над кроватью. Вскоре оба, так и не разняв объятий, уснули крепко и глубоко.

Где-то наверху, над окном, заворковали протяжно горлицы; во дворе запели один за другим петухи.

В коридоре послышались легкие шаги и в дверь горницы тихонько постучали. Не дожидаясь ответа, Матильда чуть приоткрыла дверь, наклонила голову и, выпустив в щелку темную прядь волос, негромко позвала:

— Анна, ты спишь?

Приоткрыв дверь шире, она заглянула вовнутрь, увидела Анну с Мишелем, прижавшихся друг к другу и спящих безмятежным сном, и восторженно ахнула, тут же прикрыв рот ладонью. Стараясь не шуметь, Матильда осторожно закрыла дверь, и, продолжая счастливо улыбаться, ушла.

Глава 10. Помолвка

Песнь, радость, верная любовь и честь,

Приятность, вежество и благородство,

Их затоптало злое сумасбродство,

Предательство и низменная месть.

И мне от скорби сей спасенья несть,

Зане средь воздыхателей и дам

Нет никого, кто не был бы притвора

И лжец во истинной любви, и скоро

Уже не опишу словами вам.

Как низко пал Амор по всем статьям.

Гаусельм Файдит (Перевод С.В. Петрова)

Мишеля разбудил звук охотничьего рога и возбужденный лай собак, доносившиеся со двора. Открыв глаза и посмотрев на окно, он понял, что проспал совсем немного — солнце еще не поднялось высоко, лучи косо спускались по пыльной выцветшей шпалере на посыпанный сеном дощатый пол. Анна продолжала крепко спать, уткнувшись лицом во все еще влажную от слез одежду Мишеля. Он осторожно переложил ее на подушки, встал и подошел к окну, разминая затекшее в неудобной позе тело. Внизу вокруг одетых в охотничьи костюмы верховых крутились собаки, грызлись друг с другом, то и дело ставили лапы на бока лошадей, словно спрашивали всадников: «Скоро едем?»; некоторые просто стояли на месте, и, задрав морду, выли. Мишель сразу заметил расшитое серебром по синему, блио сира Пейре, под ним нетерпеливо перебирала тонкими ногами и грызла удила изящная рыжая лошадь, а на его руке в кожаной перчатке сидел неподвижно кречет в клобучке; дядюшки не было видно — наверное, у него опять разболелись ноги. Вновь протрубил рог, ворота широко распахнулись, и первыми на волю кинулись собаки. За ними, придерживая рвущихся вперед лошадей, устремились и люди, грохот копыт по каменным плитам двора гулко забился между стенами замка и донжоном.

Проводив взглядом виконта со свитой, Мишель отошел от окна и посмотрел на спящую Анну.Он вспомнил их ночной разговор, как она плакала словно впервые в жизни, и увидел ее совсем другой, будто за одну ночь, за короткий промежуток сна с ней произошла чудесная метаморфоза. Словно треснула спящая куколка, и из нее выбралась слабая бабочка, со свернутыми еще крыльями, но Мишель уже предвидел красоту их бархатного узора. Он сам надколол казавшийся таким прочным покров, вытянул на свет слабое существо, и должен теперь оберегать, и защищать его, пока оно не окрепнет. Эта зависимость совсем не пугала его, напротив, вызвала радостный порыв и воодушевление. Ему захотелось двигаться, бежать куда-то, действовать, и он пожалел, что проспал сборы на охоту. Мишель осторожно выбрался из горницы, притворил за собой дверь и, не в силах больше сдерживать распирающее изнутри ликование, побежал по коридору. Возле того места, где вчера ему встретился домовой, он остановился. Вдоль стены нетронутым плотным слоем лежала прибитая сквозняками пыль вперемешку с иссохшими былинками, никаких следов не было и в помине, хотя Мишель хорошо помнил, что именно в этом месте, как раз под залитым смолой пустым кольцом для факела, в полосе лунного света сидел вчера маленький зверек и смотрел на него с недоумением и укоризной. Мишель присел и вытянул одну из сухих травинок — в пыли тотчас же отпечатались кончики его пальцев. Но размышлять над этой загадкой ему сейчас совсем не хотелось. В конце концов, на то они и домовые, а не кошки и не крысы, чтобы не оставлять за собой следов. А вот встреча с домовым всегда означала предвестие счастья, и так оно и случилось. Мишель не мог сдержать улыбку, подумав об Анне, о ее чуть припухшем лице с покрасневшими веками и слипшимися от высохших слезинок ресницами. И в тот миг, когда это воспоминание, пробудившее в нем не знакомую доселе нежность, в пыльном воздухе, пахнувшем смолой и сыростью, дунул легчайший порыв ветра, движение воздуха, похожее на короткий вздох. Этот холодный ветерок словно бы пронесся сквозь сердце Мишеля, подняв на мгновение непонятную тревожную тоску. Он невольно огляделся, но тоска уже исчезла, и он тут же забыл о ней. Сквозняки и ветры — привычное дело в верхних этажах донжона.

Войдя к себе в горницу, Мишель стянул измятое праздничное сюрко, разделся до пояса и, задумавшись ненадолго перед серебряной лоханкой и кувшином, наполненным холодной водой, в которой плавали лепестки роз, решительно опрокинул кувшин себе на спину. Когда он, передергивая плечами и отфыркиваясь, с удовольствием растирал полотном порозовевшее от ледяной воды тело, дверь отворилась и на пороге показался Гийом. Нечесаные светлые волосы лежали на его широких плечах скрученными локонами, глаза припухли от бессонной ночи, но помятое лицо его было весело и довольно. Обменявшись с ним приветствиями, Мишель спросил:

— Почему ты не поехал на охоту?

Гийом усмехнулся, потупил взор и с притворным горестным вздохом ответил:

— Проспал...

— Я тоже, — засмеялся в ответ Мишель и, достав из сундука одежду, стал одеваться.

— Поздравляю! — Гийом неожиданно схватил его за руку и энергично потряс. — Молодец! Мне Матильда все рассказала. Давно пора было уже, а то совсем запуталась девица, того и гляди разум потеряет. Подобные «болезни» только так и лечатся, она тебе еще десять раз спасибо скажет.

— Это ты про кого? — искренне не понимая, о чем он говорит, переспросил Мишель.

— Ну и ну! — расхохотался Гийом. — Когда ж ты еще успел? И с кем, если не секрет?

— Гийом, прекрати говорить загадками, — Мишелю начинал надоедать его заговорщицкий тон с каким-то скабрезным душком. — Я не понимаю, о чем ты говоришь. Потрудись уж объяснить!

— Да ладно тебе, — примирительно похлопал его по плечу Гийом. — Кроме меня и Матильды ни одна душа не знает, а я уж умею держать язык за зубами. А Матильде и самой есть, что скрывать, так что не проболтается.

— Иди-ка ты проспись, — Мишель грубо оттолкнул Гийома и вышел из комнаты. До него дошел смысл слов приятеля, он догадался, о ком он говорит, и догадка эта больно кольнула его.

— Эй, Мишель! Что с тобой? — крикнул ему Гийом, недоуменно разводя руками. Догнав Мишеля у винтовой лестницы, круто уходящей вниз, он остановил его, положив руку на плечо. — Я не хотел тебя обидеть, я не знал... Ну и врунья эта Матильда, нарочно придумала, чтобы я... Анна по-прежнему капризничала и огрызалась? Как это на нее похоже! А ты бы...

Неоконченная фраза оборвалась коротким вскриком. Мишель, резко развернувшись, ударил Гийома локтем в лицо, разбив ему губы и нос. Тот отшатнулся к стене, ошарашено глядя на Мишеля, медленно поднес к лицу ладонь и осторожно вытер залитый кровью подбородок. Бросив взгляд на окровавленные пальцы, он сплюнул кровью и, глухо выругавшись, метнулся к Мишелю, начавшему уже спускаться по лестнице. Скрутив рубашку на его плече, он дернул его и резко развернул к себе:

— Ты что? С ума спятил? За что ты меня ударил?

Мишель сдернул его руку и проговорил:

— Если еще раз услышу от тебя хоть одно грязное словцо в адрес Анны, то ты будешь биться со мной не на деревянных мечах, а на настоящих, остро отточенных, и до тех пор, пока я не выбью из тебя всю эту дурь, которую ты мне тут плел, пусть для этого мне придется даже вышибить из тебя дух.

Сказав это, Мишель оттолкнул Гийома, и стал быстро, рискуя упасть и сломать себе шею, спускаться по винтовой лестнице. Уже в самом низу до его слуха долетели слова Гийома, наконец, нашедшего что ответить ему:

— Беги-беги, сочини какую-нибудь кансону и спой ее виконту, поплачьте вместе...

Мишель спустился в зал, где слуги убирали после завтрака. Проходя мимо стола, он взял первый попавшийся под руку кувшин с вином, ломоть остывшего мяса с неубранного еще блюда и пучок какой-то пахучей зелени, вышел во двор и остановился, вдыхая свежий воздух, пропитанный солнечным теплом и цветочными запахами, доносившимися из сада. Усевшись на прогретых ступенях, Мишель откупорил кувшин и, запрокинув голову, сделал несколько длинных глотков. Отдышавшись и оттерев пролившиеся на подбородок капли, он откусил от темно-зеленого пучка. Благоухание сада, пригревавшие лучи солнца, вино, разливавшееся мягким теплом по жилам, понемногу усмирили вскипевшую душевную бурю, и Мишель мог теперь спокойно разобраться со своими чувствами.

«Простота и грубость Гийома, иногда досадная, порой забавная, на этот раз причинила мне боль. Раньше все его шуточки об Анне переносились спокойно, ведь и она сама вполне достойно могла бы ответить, незачем было защищать ее. Нынешней ночью она предстала совсем другой — слабой, страдающей, запутавшейся, плачущей, и мне хочется теперь оберегать ее ото всех, даже от ее самой... Какой она будет, когда проснется? Вернется ли к себе прежней, к Анри, забудет все, о чем сама рассказывала, и я ей говорил, да еще и посмеется надо мной и собой, или же все теперь будет иначе? Хватит ли у нее сил окрепнуть после нового рождения, ведь я скоро уеду, а она останется среди тех же людей, которые, скорее всего, не заметят перемены в ней или, еще того хуже, не поверят и найдут новый повод для насмешек... Еще какой повод! И некому ее поручить, не на кого положиться! Матильда? Похоже, не такая уж она и „мимоза“, как думает Анна, не понравилось мне, как Гийом говорил о ней. Лицемерка... Дядюшка? Он вечно занят, то сам с визитами ездит, то у него собираются рыцари, всякие турниры, тяжбы, войны и примирения. Он может ее пожалеть, приласкать, утешить как ребенка, не больше, а ей не это нужно, ей нужна душевная поддержка... Что же делать с Анной?»

Размышления Мишеля были прерваны появившимся у ворот донжона Жаком.

— С добрым утром, сир Мишель! Как спалось, ваша милость?

— Ничего, спасибо, Жак, — рассеянно ответил Мишель, с трудом выбиваясь из медленного потока ровно текущих мыслей.

— Может быть, желаете как следует позавтракать? А то что это за еда — кусок холодного мяса да вино? Так я распоряжусь?..

— Не надо, Жак, я не хочу есть, — пробормотал Мишель, и вдруг его озарило решение — простое и логичное, но в то же время чересчур решительное и даже вызывающее легкий протест. — Жак, скажи мне, где сейчас сир Рауль? Кажется, он не поехал на охоту?

— Он не то что на охоту — к завтраку не вышел, — словно обрадовавшись возможности поговорить и высказать какую-то давно уже мучившую мысль, Жак присел на ступеньку рядом с Мишелем. — Опять у него цирюльник виконтов, примочки всякие ставит на ноги, да такие вонючие, что хоть топор вешай. И как барон только терпит все это? Эх, лучшего врачевателя, чем наш отец Фелот, пожалуй, на свете не сыскать. Уж он-то в ночную вазу, прости Господи, за снадобьем не полезет, а для каждой хвори у него особенная травка припасена да молитва к специальному святому. Вот вы не помните, малы еще были совсем, как он вылечил вас от жара и судорог — день и ночь сидел возле ложа, травами вас поил и святому Жилю молился беспрестанно. А уж как он спас всю округу от черной оспы!..

Мишель не слушал и не понимал, о чем говорил Жак, обдумывая неожиданное решение.

— Так, где, ты говоришь, дядюшка? — переспросил он Жака.

— У себя в покоях лежит, говорю, цирюльник над ним колдует, — посетовав на то, что его, оказывается, совсем не слушали, Жак покачал головой и добавил: — Так мне распорядиться насчет завтрака?

— Потом, Жак, потом, — Мишель встал и вручил ему кувшин с вином и недоеденный кусок мяса. — Отнеси это...

Поднявшись по лестнице на второй этаж и подходя к дверям спальни дядюшки, Мишель обдумывал, с чего бы начать разговор, и вдруг опять пронеслось странное дуновение, и горло сжала на миг ледяная тоска. Сжала и отпустила, не оставив и следа.

Едва он собрался постучать, как высокие двустворчатые двери отворились, и из спальни вышел невысокий лысоватый человек, в вытянутых руках с закатанными по локоть рукавами он держал глубокий медный таз, которым едва не задел Мишеля, успевшего вовремя отскочить в сторону. Вслед за ним потянулся шлейф неприятного запаха, который, когда Мишель вошел в зал, усилился настолько, что у него перехватило дыхание, и пришлось зажать нос.

Сир Рауль полулежал в постели, облокотившись на гору подушек, возле ложа стоял столик, заставленный склянками, маленькими деревянными бочонками и еще какими-то непонятными приспособлениями. В первую очередь Мишель обратил внимание на ступни барона, забинтованные несколькими слоями ткани, сквозь которую проступало что-то коричнево-черное. Нечто подобное находилось и в тазу, стоявшем на полу рядом с кроватью. Очевидно, именно эта жижа и испускала зловоние, от которого Мишеля уже начало тошнить.

Слуга, открывший дверь вышедшему лекарю, поклонился Мишелю и, вместо ответа на его вопрос, может ли крестный принять его сейчас, обратился к барону:

— Баронет сир Мишель пришел и спрашивает, можете ли вы его принять?

Сир Рауль, обернувшись на дверь и увидев Мишеля, помахал ему рукой, приглашая подойти:

— Мишель, дорогой мой, входи, не стесняйся. Запах тут, правда, не для благородных ноздрей... Бернар, открой-ка ставни, а то мы сейчас задохнемся!

— Но сир, — начал было слуга таким тоном, будто в сотый раз объясняет непослушному ребенку прописные истины, — я же сам слышал, как сир де Бариллет просил вас, чтобы вы во всем слушались его врачевателя, а он настоятельно требовал избегать сквозняков, иначе болезнь ваша...

— Иначе я умру от этой вони прежде, чем от подагры! — раздраженно перебил его сир Рауль. — А ну выполняй, что тебе приказано! Спорит он еще со мной!..

С выражением безнадежного отчаяния на лице, с каким смотрят на человека, по глупости и упрямству обрекающему себя на верную гибель, Бернар длинной палкой раздвинул гардины и стал нарочно медленно отодвигать засовы на ставнях, будто желая доказать, что они намертво заржавели и никогда не сдвинутся с места.

— Быстрее, быстрее! — стукнув кулаком по перине, прорычал сир Рауль. — Какое тут, к дьяволу, лечение, когда каждый норовит поиздеваться над старым и больным человеком!

Мишель почувствовал, что еще немного, и он свалится в обморок. Подбежав к окну, он оттолкнул старательно возившегося слугу, рванул задвижку, ударом распахнул створки и высунулся по пояс наружу, всей грудью вдыхая долгожданный воздух.

— Вот молодец! — обрадовано закричал барон, привстав и втягивая носом струи прохладной свежести. — Все, все окна открывай! А ты, ирод, убирайся! — добавил он слуге. — И скажи этому... как его... Гастону, чтобы забрал все свои склянки и вот эту дрянь, — он указал на таз со зловонной жижей. — Подожди, укрой мне ноги получше, чтоб не пахло... Ну что, племянничек, отдышался?

— Да уж, — отвернувшись от окна, покачал головой Мишель. Что там Жак говорил про ночную вазу?.. — Чем это цирюльник виконта вас лечит? Я такого с роду не видел, нас отец Фелот все больше травами да молитвами...

Сир Рауль раздраженно махнул рукой:

— Грязью какой-то. Есть у них близ Перигора озеро, в котором особый ил на дне имеется, если калека или изъязвленный в нем измажется, то сразу все хвори отпустят. Виконт видел такие исцеления, сам лечился, вот и меня буквально заставил, а отказываться некрасиво... Третий день терплю этот кошмар. Гастон... или как его там, без конца эту грязь месит, что-то добавляет и на ноги мне мажет, или в тазу держать заставляет.

— Ну и как, помогает? — поинтересовался Мишель, провожая взглядом слугу, который, кончив подтыкать со всех сторон медвежью шкуру, укрывавшую ноги барона, принялся выносить в коридор и составлять у стены склянки и бочонки врачевателя.

— Да не поймешь, — пожал плечами барон и обратился к слуге: — И таз, таз тоже забери... Я сказал, забери, хватит, напарил я уже ноги в этом дерьме! Никакого сладу с Бернаром, все поперек моего слова норовит, стал упрямый как осел на старости лет... Так о чем это я? Да, помогает, день хожу нормально, а ночью опять боли начинаются, и утром ногой пола не коснуться... Я-то знаю, отчего все это — погода переменится, уж точно. Как переменится, так все и пройдет, сколько раз так уже бывало! Но виконта обидеть никак нельзя, вот и терплю... Ну хватит об этом. Сядь-ка, лучше, Мишель, рядом со мной да расскажи старому дядюшке о себе.

Мишель уселся рядом с ним на складную скамью и, отвечая на вопросы барона об отце, братьях и сестре, о фьефе и прочих домашних делах, вновь задумался о своем разрешении сомнений об Анне. Когда он случайно ответил невпопад на какой-то вопрос, барон внимательно посмотрел на него и спросил:

— Мне кажется, ты думаешь совсем не о том, про что говоришь. Ну-ка, выкладывай, что у тебя за душой?

— В общем, это главное, что я хотел сказать вам, дядюшка... — он понял вдруг, что растерял все подготовленные слова и совсем не знает с чего начать. — Понимаете, мы с Анной... я решил... мы... Я хочу обручиться с ней, — выговорил он, наконец, и замолчал.

Как всегда, мысль, облаченная в слова, приняла совсем не тот облик, который она имела то этого. Мишелю показалось странным и неуместным это решение, тем более, когда через день-два он отправляется в военный поход. Как же быть с его отречением от всяческих привязанностей, чтобы душа была свободна и легка, чтобы никакие воспоминания не останавливали его перед лицом смертельной опасности, ничья любовь не тянула назад? И разве Анна любит его?.. И он ее?.. Они не виделись три года и вдруг помолвка?

— Как... Когда?.. — растерянно сказал сир Рауль.

— Видите ли, дядюшка, она еще не знает... это решение пришло ко мне так неожиданно... Понимаете, сегодня ночью мы разговаривали... — Мишель запнулся и взглянул на крестного.

— Ты, конечно же, знаешь, что мы с твоим отцом не раз беседовали о вашей с Анной возможной свадьбе, ведь вы с малолетства были так дружны, а мне всегда хотелось, чтобы она была прежде всего счастлива в замужестве... — медленно проговорил сир Рауль, не отводя пристального взгляда от Мишеля. — Однако... шустрая нынче молодежь!

— Дядюшка, и вы про то же! — Мишель вскочил со стула и отошел к окну. — Ну, почему, если юноша с девушкой провели ночь в одной комнате, то вывод из этого может быть только один...

— А какой же еще, дорогой мой крестник ? — рассмеялся барон. — Ты хочешь сказать, что вы сидели по разным углам комнаты и вели беседы о возвышенном? Мишель, я не вчера родился...

Мишель повернулся к нему, скрестив на груди руки, и решительно заговорил, не давая барону вставить и слова:

— Сир Рауль, мы с Анной действительно только беседовали и ничего более. Ни я, ни она никогда бы не позволили себе... В конце концов, если не верите мне, спросите у нее самой, вы же знаете, что она никогда не обманывает, а тем более вас. Но Матильда видела нас вместе, и, разумеется, поняла все однозначно, так же, как и вы. Скоро об этом будет судачить весь Небур. У меня нет иного способа защитить Анну, как обручиться с нею. Тем более, это было предрешено. И я прошу у вас, как у опекуна и единственного близкого родственника Анны, ее руки.

— Мишель, все так неожиданно... — пробормотал дядюшка, покачивая головой. — Ну хорошо, пусть будет так, как ты говоришь, но ведь у вас совсем нет времени! Не сегодня-завтра виконт отправляется назад, вы с Гийомом его оруженосцы. Каково ему будет узнать, что один из вас вдруг решил жениться и оставить его в трудную минуту?

— А я и не собираюсь бросать его! — горячо возразил Мишель. — Можно ограничиться помолвкой, объявить об этом сегодня за ужином. Думаю, этого будет достаточно, чтобы заткнуть рот сплетникам!

— Ох, дети, дети! ... — вздохнул сир Рауль и стал осторожно разворачиваться в постели, чтобы спустить ноги вниз, на пол. — Помоги-ка мне...

Поддерживая барона под спину, Мишель помог ему сесть на кровати, пододвинул ночные туфли и подал подбитый мехом узорчатый сарацинский халат. Сунув перевязанные ступни в туфли, сир Рауль, опираясь на руки Мишеля, осторожно встал и, убедившись, что мучительная боль оставила его, просунул руки в широкие прорези халата.

— Эх, что ни говори, а помогает эта грязь, — сказал он, неспешно прохаживаясь под руку с Мишелем. — Но все равно, к плохой погоде это, вот увидишь, завтра зарядит дождь... Послушай, будущий рыцарь без страха и упрека, а сама Анна-то знает об этом?Помимо, гм, прочего, ты говорил с ней об обручении?

— Еще нет, — смущенно сказал Мишель, — но, думаю, она теперь не откажется.

Барон пристально посмотрел ему в глаза и тонко усмехнулся:

— Теперь?.. Мальчик мой, что же за душеспасительные беседы ты с ней вел, после которых она решит изменить своим привычкам и стать твоей невестой? Я хорошо помню, как она злилась, стоило мне заговорить о ее замужестве... Она же до сих пор считает себя мальчишкой!

— Вот я и разубедил ее в этом, — улыбнулся Мишель. Сир Рауль, ухватив его за ухо, легонько потрепал, приговаривая:

— Ох, лукавишь ты, баронет Мишель де Фармер, лукавишь!.. — но, заметив его сразу же помрачневшее лицо, добавил: — Ладно, не обижайся на старого дядюшку. Где уж мне разобраться во всех этих ваших современных тонкостях куртуазной любви? В мое время все было намного проще... Теперь поговорим вот о чем. Отец знает, куда ты отправился и что собираешься делать?

— Ему все равно, — пожав плечами, ответил Мишель. Сейчас, после стольких новых разнообразных впечатлений, отношения с отцом — этот давний источник неприятных размышлений — казались чем-то второстепенным, тем, что как-то само по себе разрешится и устроится, без его личного участия. И даже последняя ссора, после которой он и решил окончательно уйти из дома, вспоминалась равнодушно и буднично.

— Как я понимаю, между вами все по-прежнему? — хмурясь и напряженно покашливая, спросил барон Рауль и остановился подле окна. Мишель, встав рядом с ним, но не глядя ему в глаза, вздохнул:

— Не совсем. Стало еще хуже. Я приехал к вам потому, что отец выгнал меня из дома, а мне больше некуда податься... Я надеялся, что вы подберете мне достойное дело, и не ошибся.

Барон помолчал немного, сцепив пальцы и похрустывая костяшками.

— Не понимаю я вас, Фармеров. Отец и сын, родная кровь, роднее не бывает, а друг с другом хуже волков — те хоть грызутся да рычат, а вы молчите да варитесь каждый в своей злобе...

— На этот раз мы поговорили, — усмехнулся Мишель. — Скорее даже погрызлись и порычали...

И он честно рассказал барону, как все произошло, не утаив и причины выплеснувшейся ярости барона Александра. Сир Рауль, к его удивлению, не огорчился, не стал убеждать его в отцовской правоте, а только лишь язвительно усмехнулся, когда Мишель закончил:

— Что ж ты не сказал барону Александру о том, что всего лишь беседовал с той девицей, наставлял ее на путь истинный?.. Вот что, Мишель. Поскольку путь виконта так или иначе лежит через Аржантан, настоятельно советую тебе заехать домой и помириться с отцом. Все-таки ты не погостить собираешься, а на войну. Знаю, что в твоем возрасте трудно понять, что такое смерть, кажется, будто она придет к кому угодно, только не к тебе и не сейчас, но, поверь уж мне, побывавшему далеко не в одном кровавом побоище: копье, стрела или меч врага не спросят тебя, хочешь ли ты умирать...

— Я успею ответить и без вопросов, — гордо приподняв голову, сказал Мишель, но дядюшка, ласково обняв его за плечо, мягко возразил:

— Очень хорошо, что ты так думаешь, иного я и не ожидал от тебя услышать, но не надо путать трусость с осмотрительностью и осторожностью. Впрочем, всему этому ты научишься сам. А в Фармер ты все же вернись, если хочешь, напишу барону Александру письмо, чтобы вам легче было объясняться друг с другом. Сира Пейре я попрошу отпустить тебя домой на пару дней, думаю, он возражать не будет. И за Гийома тоже слово замолвлю, пусть отца в Бреале навестит. Вместе поедете и вернетесь.

* * *

Мишель не видел Анну до самого ужина: целый день она не выходила из своей горницы, а он не решался ее тревожить, хотя и понимал, что необходимо повторить и ей слова, сказанные дядюшке, до того, как о помолвке будет объявлено во всеуслышание. Он придумывал себе всевозможные дела, убеждая себя в их необходимости и неотложности, а на самом деле просто боялся отказа, боялся увидеть Анну не такой, какая она была теперь в его мыслях.

Но дел было действительно много. Вернувшись с удачной охоты, Пейре де Бариллет велел передать всем, кто едет вместе с ним, что отправление назначено на завтрашнее утро. Вместе с Жаком Мишель вывалил из сундука и седельных сумок всю одежду, выбрал самое необходимое и прочное, и велел Жаку привести выбранное в должный вид — очистить от насекомых, выбить, залатать. Спустившись в конюшню и осмотрев подковы Фатимы, он приказал кузнецу поменять одну из подков, хотя сам кузнец в этом не видел необходимости, а потом принялся чистить и расчесывать лошадь. За этим занятием и застал его Гийом, пришедший осмотреть своего нового коня, которого дядюшка подарил ему в честь посвящения в оруженосцы. Мишель сделал вид, что не заметил его, и Гийом поступил так же. Оба чувствовали себя виноватыми друг перед другом, однако, не хотели мириться первыми, потому что каждый считал свою вину наименьшей. Мишель украдкой посматривал на рассеченную губу Гийома, и, наконец, решился. Вытирая руки пучком соломы, он как бы невзначай прошелся мимо денника, где стоял соловый жеребец Гийома — высокий и длинный, с сильными мускулистыми ногами и широкими копытами, под стать своему рослому хозяину. Остановившись и глядя, как Гийом, насупившись, начищает крутые бока жеребца, а тот норовит куснуть крепкими белыми зубами скребницу, Мишель заговорил первым:

— Как его зовут?

Оттолкнув в очередной раз упрямую тяжелую голову коня, Гийом опустил руку и, коротко взглянув на Мишеля, ответил:

— Как у Гийома Оранжского — Босан, — и, осторожно, чтобы не повредить запекшийся шрам, улыбнулся: — Не дает чистить — кусается.

Мишель тоже улыбнулся и легко сказал:

— Гийом, прости меня за то, что я ударил тебя утром. И если моих слов недостаточно, я с готовностью приму твой вызов...

— Перестань, — отмахнулся тот. — И ты меня прости. Я вовсе не хотел оскорбить ни тебя, ни Анну. Просто все время забываю, что вы с ней какие-то... странные, любите все усложнять, — Гийом неловко ухмыльнулся, не находя нужных слов, и решил переменить тему: — Завтра отправляемся?

— Да, — Мишель подтянулся и сел на перекладину, огораживавшую денник. — Я слышал, что мы будем проезжать через Аржантан, почти рядом с Фармером. Я хочу по дороге заехать домой, уладить там свою размолвку с отцом. Мало ли что с нами случится, так пусть между нами не будет никаких недоговоренностей и обид.

— Вот и правильно! — обрадовался Гийом. — Я тогда тоже своих навещу, давно уж не был в Бреале.

Они докончили чистить и расчесывать лошадей, после чего вместе отправились к оружейнику приводить в порядок свои доспехи, и ни разу больше не вспоминали об утренней ссоре.

Так прошел день и незаметно подступил вечер. Начались приготовления к ужину, и Мишель, управившись со всеми делами, собрав вещи, приготовившись полностью к походу и не находя больше, чем занять себя, расхаживал по залу, здороваясь со входившими людьми из свиты виконта и перебрасываясь светскими фразами с домочадцами Небура, которые постепенно собирались в зале в ожидании ужина. Подойдя к столу, заставленному чашами с вином на пробу и вазами с сушеными фруктами, он встретил Матильду, которая холодно приветствовала его, как будто они были мало знакомы да вдобавок знали друг о друге нечто не совсем приличное. Ее поведение слегка встревожило Мишеля. Отыскав глазами Гийома, Мишель подошел к нему и указал на Матильду:

— Что это с ней?

— Ничего особенного, — ответил Гийом, обернувшись на нее. — Я объяснил ей, как нехорошо подглядывать и сплетничать, пусть впредь держит язык за зубами, — наклонившись поближе к Мишелю, он усмехнулся: — Она тебя просто боится. Воображаю, что с ней станется, когда появится Анна...

Слушать дальше Мишель не стал. Оставив Гийома, который только со вздохом проводил его глазами, он быстро пошел наверх. Не доходя до горницы Анны, он едва не столкнулся с ней в полутемном коридоре. Отпрянув, оба остановились. Анна опять была одета в изумрудное блио, и волосы ее вновь были в плену гребней и чужих кос. Мысли бешено завертелись в голове Мишеля, толпясь и путаясь, застряли на языке, неловкое молчание затягивалось все дольше и становилось все более нелепым. Наконец, он выговорил первое, что показалось наименее глупым:

— Анна, ты... не заболела?

— Нет, Мишель, со мной все в порядке. Я просто спала все это время, — ответила она слегка осипшим и непривычно тихим голосом, и в полумраке Мишель сумел разглядеть улыбку. С трудом сдерживая забившуюся в груди радость, он осторожно спросил:

— Ты помнишь, о чем мы говорили?

— Конечно, помню! — Анна коснулась его рукава, и он с готовностью сжал ее руку в обеих ладонях. — Дай мне слово, ты не обидишься на меня за то, что я тебе сейчас скажу.

— Анна, ты же знаешь, я никогда на тебя не обижаюсь! — воскликнул Мишель и опять почувствовал тревогу.

— Недавно ко мне заходила Матильда. Она как-то странно себя вела, как будто знала некую тайну обо мне, и боялась выдать свою осведомленность — улыбалась, хихикала, вздыхала, говорила, что я теперь ее брошу, наша дружба окончена... Я никогда не видела ее такой!.. В общем, я выпытала у нее эту тайну. Оказалось, она видела нас вместе, заглянула в комнату, когда мы спали, обнявшись. Ты понимаешь, о чем она подумала?..

— Догадываюсь, — прошептал Мишель, замирая от безумного предчувствия, которое тут же и сбылось.

— В общем, — Анна опустила голову, но тут же резко вскинула ее, глубоко вздохнув: — Я совершила кошмарную глупость, нелепость... Сказала ей, что ты просил моей руки, и я согласилась... Я в одночасье превратилась в полную дуру!.. Ты простишь меня? И что теперь делать?

— Что ж, если у дураков мысли сходятся, то значит и со мной случилось это несчастье, и я растерял весь свой разум, — проговорил Мишель, едва справляясь со смехом.

— Что ты хочешь этим сказать?

— А то, что я утром просил у сира Рауля твоей руки, и сегодня за ужином будет объявлено о нашей помолвке.

Обоим больше ничего не оставалось, как от души рассмеяться, избавляясь от сомнений, мучивших их весь день.

— Мишель, ты уверен, что все это — правда? — спросила Анна, утирая длинным концом рукава выступившие на глазах слезы.

— Что именно?

— Мы действительно хотим этого или стараемся только защититься от клеветы и сплетен? — Анна, потянув Мишеля за руку, медленно пошла по коридору к лестнице. — Я помню каждое сказанное тобой слово, и я действительно хочу перемениться, все, как ты говорил — так красиво и убедительно... Но я еще не совсем готова... Такое не происходит сразу .Понимаешь?

— Конечно, — ответил Мишель. — Я не хочу принуждать тебя. В любом случае у тебя будет время подумать и разобраться во всем самой, ведь завтра на рассвете я уезжаю. А помолвка... Это же просто договор, обещание, время на размышления. Мы ни к чему друг друга не обязываем, ведь так?

— Так... — тихо проговорила Анна. — Мы, как и прежде, остаемся просто друзьями.

— Только еще более близкими.

* * *

— Вставайте, ваша милость! Пора! — сквозь тяжелый покров сна Мишель слышал чей-то голос, бесконечно повторявший одну и ту же фразу, чувствовал, как его трясут за плечо и легонько похлопывают по щеке, но никак не мог вспомнить, что же нужно сделать, чтобы выбраться из-под этого покрова.

— Ну вставайте же, все давно уже собрались, нас одних ждут! — Жак уже довольно давно и тщетно пытался разбудить хозяина, спавшего мертвецким сном прямо в одежде поверх покрывала. Уже и сир Рауль заходил поторопить Мишеля, и Гийом грозился разбудить его по-своему — при помощи кувшина с холодной водой, но Мишель только мычал что-то неразборчивое и даже не шевелился. Отчаявшись, Жак все же смочил ладони в воде и побрызгал на его лицо. Едва упали холодные капли, Мишель медленно поднял руку, словно она налилась свинцом, и преодолев оцепенение, очнулся. Приподнявшись и раскрыв глаза, он посмотрел на Жака и недовольно пробурчал:

— Что тебе? Почему ты меня будишь в такую рань?

— Как это почему? — всплеснул руками слуга. — Вас же ждут все! Виконт вот-вот появится, неприлично будет, если вы опоздаете!

Мишель внезапно вспомнил, что на сегодня назначен отъезд с Пейре де Бариллетом, и резко вскочил. Тут же голову словно сжал железный обруч, в глазах потемнело и Мишель, охнув, сел обратно. Почувствовав исходящий из собственного рта перегоревший винный запах, он с отвращением вспомнил вчерашние обильные возлияния, последовавшие после объявления сиром Раулем его помолвки с Анной. Он смутно припоминал, как они с Гийомом и еще несколькими молодыми людьми из многочисленных племянников барона уединились в саду с бочонком кларета и одной большой кружкой и отмечали окончание вольной холостяцкой жизни Мишеля. Ликование было такое, как будто праздновалась уже свадьба... И как можно было напиться до бесчувствия легоньким безобидным кларетом? Или там не один бочонок был? Смутно припомнился какой-то погреб и огромная бочка сидра... Омерзительно!

В дверь решительно постучали, и Жак, укоризненно посмотрев на Мишеля, поспешил открывать. Увидев на пороге Анну, он не хотел пускать ее, твердя, что господин в непотребном для девичьих глаз виде, но она решительно отстранила его со словами:

— Ничего страшного, я должна привыкать видеть своего будущего супруга в любом виде, — и, увидев Мишеля — заспанного, со сбившимися на сторону растрепанными волосами, и красными, опухшими глазами, — звонко рассмеялась. — Хорош, ничего не скажешь!

— Анна, — отворачиваясь от нее, пробормотал Мишель, — прости, я вчера...

— Да ладно, — отмахнулась Анна, — я тоже вчера. Все вчера, кроме виконта — он ушел раньше всех. Зато весело было. Давай-ка лучше вставай, умывайся и вперед, трубят рога!

— На замок подлого врага... — кисло ухмыльнулся Мишель и мысленно похвалил себя за то, что с вечера подумал и приготовил одежду и вооружение.

Одного взгляда на плотно обложенное низкими облаками небо было достаточно для того, чтобы убедиться в правдивости предсказаний сира Рауля: погода испортилась и, похоже, надолго. Еще минувшим вечером подул холодный ветер, ночь была прохладной, а сейчас то и дело сыпался зябкой моросью мелкий дождь. Вполне подходящая погода для начала военного похода...

Гийом, верхом на своем длинноногом Босане, держал в руках повод Фатимы, его слуга Поль придерживал лошадь Жака.

— Долго же ты пробуждался! — воскликнул Гийом, увидев Мишеля, спускавшегося во двор в сопровождении Жака. Чуть позади шла Анна, но, дойдя до широких ступенек, остановилась. Причесанный и освеженный холодным обливанием, Мишель выглядел чуть лучше, но при мысли о предстоящем длительном раскачивании в седле под противным мелким дождиком, он чувствовал легкую тошноту. Больше всего ему хотелось сейчас вернуться в свою горницу, зарыться с головой в пахучих шкурах и уснуть крепко, без снов, только бы не ощущать противный кисловатый привкус во рту, не чувствовать тяжесть в голове, как будто она наполнена пересыпающимся сухим песком. Ни о каком воодушевлении перед грядущими подвигами и речи быть не могло, Мишель с трудом заставил себя поприветствовать собравшихся во дворе рыцарей из окружения виконта и оруженосцев. Взгромоздившись в седло, Мишель первым делом вынул из седельной сумки флягу с водой и напился, после чего понуро уставился в гриву Фатимы.

Наконец, в сопровождении барона де Небур и капеллана появился Пейре де Бариллет, закутанный в отороченный мехом плащ, под которым виднелась скромная однотонная котта. Двое мальчиков-пажей подвели к нему его лошадь — немолодую уже белую кобылу. Сев в седло, виконт оглядел свою небольшую свиту, увеличившуюся в Небуре на двух оруженосцев с двумя слугами, а также отряд лучников, собравшихся во дворе замка с постоя в близлежащей деревне, и произнес небольшую речь:

— Итак, друзья мои, — и видит Бог, я с уверенностью могу себе позволить называть так всех вас вплоть до последнего лучника, — путь предстоит нам неблизкий и в конце его нас ждет не отдых, а трудный бой. Уповаю на то, что Господь не оставит меня, ибо видит он, что во имя справедливости веду я вас за собой. Надеюсь на доблесть вашу и честность, и верю, что вы не оставите меня в смертный час. И здесь, в стенах этого гостеприимного дома, принадлежащего благороднейшему роду Небур, с хозяином которого меня связывают крепкая дружба и бескорыстная любовь, даю я слово, что наиболее отличившихся храбростью, силой и доблестью данной мне властью я непременно посвящу в рыцари и, по желанию, представлю к королевскому двору или же оставлю у себя на службе. Небо свидетель — я сдержу свое слово! А теперь, — он повернулся к капеллану, стоявшему в воротах донжона с небольшим резным распятием в руках, — помолимся Господу нашему Иисусу Христу о благословении нас на путь грядущий...

И виконт сильным голосом, звучно выделявшимся из общего невнятного бормотания и перекрывавшим даже голос священника, заговорил молитву. Гийом легонько толкнул Мишеля под локоть и прошептал:

— Ты слышал? В рыцари обещал посвятить, а то и ко двору представить! Снилось ли тебе такое и так скоро? Эй, ты что, и вправду спишь?

Мишель во время речи виконта несколько раз выпадал в бесчувственные провалы сна, но всякий раз едва не падал с лошади и, качнувшись в седле, просыпался. Он очнулся вновь как раз в момент обещания посвятить наиболее отличившихся в рыцари, а зычный голос молящегося виконта окончательно вернул его к реальности.

— Да не сплю я... — Мишель встряхнул головой и повторил несколько фраз из молитвы, одновременно осмысляя то, о чем спросил его Гийом. — «... от всякого вреда и опасности, и молю Тебя...» Какие рыцари? — проворчал он, прервавшись, — велика честь отбить замок у младшего брата для старшего... Разве это великое деяние, за которое посвящают в рыцари?

— Да тише ты! «...мое тело и мою душу и все в Твои руки...» Главное, не само дело, а каким ты себя покажешь!..

— «... Святой твой ангел да будет со мною, чтобы злой враг не осилил меня. Аминь!» — нараспев произнес виконт и осенил себя широким крестным знамением. — Что ж, в путь, господа!

Обернувшись, Мишель встретился глазами с Анной и вяло улыбнулся ей, она в ответ, поджав губы, укоризненно покачала головой и подмигнула ему. Тут только Мишель заметил, что она была одета не в свой обычный мальчишеский костюм, а простое домашнее платье, в которых девушки обыкновенно ходят, когда нет гостей и праздников.

Глава 11. Снова дома

Не всяк есть друг, про дружбу говорящий,

Не всяк есть враг, про то молчащий.

Делами токмо доказать возможно,

Да долгим временем, что истинно, что ложно.

Жан де Жуанвиль

К развилке дорог, одна из которых уводила в Фармер, а другая — в Бреаль, Мишель подъехал с одним Жаком. Ближе к концу первого дня пути виконт послал Мишеля с Гийомом вперед найти подходящий постоялый двор для ночевки. Пришпорив лошадей, они понеслись наперегонки, но рослый жеребец Босан неожиданно споткнулся, попав ногой в чью-то нору, и упал, кувырнувшись через голову и едва не свернув шею. Лошадь осталась невредимой, лишь разбила морду, однако, Гийом, не успев при падении вовремя вытащить ногу из стремени, пострадал гораздо больше. Когда Мишель попытался помочь ему подняться, выяснилось, что Гийом не в состоянии даже наступить на ногу, не то, чтобы идти. Стянув с него сапог, он увидел на глазах наливающуюся сизым отеком лодыжку, и, несмотря на протесты приятеля, побледневшего от сильной боли, но более ничем не выдававшего своих страданий, оставил его в поле и поскакал назад к виконту за помощью. После осмотра цирюльник виконта сообщил, что у Гийома сломана лодыжка и дальнейший путь для него окончен. Выслушав его мнение, сир Пейре де Бариллет объявил, что с величайшим сожалением вынужден освободить Гийома от принесенного ему оммажа и отправить его домой лечиться. Бедный разжалованный оруженосец с трудом сдерживал слезы досады и боли, и пока его ногу обездвиживали свинцовыми пластинами и перевязывали пропитанными маслом бинтами, умолял оставить его, пытался убедить виконта, что это вовсе не перелом, а просто вывих — он не первый раз падает с лошади и подворачивает ногу, однако, тот, больше доверяя своему врачевателю, был непреклонен, и убитый горем Гийом, даже не простившись с Мишелем, в сопровождении своего слуги Поля отправился обратно в Небур. Мишель был расстроен ничуть не меньше, ему было обидно за друга, чей только начавшийся славный путь так нелепо прервался, а также грустно и неуютно остаться вдруг одному среди малознакомых людей. В какой-то миг он даже подумал о возвращении в Небур вслед за Гийомом, но Пейре де Бариллет, догадавшись о его душевном смятении, проявил к нему неожиданную заботливость и сочувствие, держал его все время при себе, не обременяя распоряжениями, много беседовал с ним и рассказывал увлекательные истории о трубадурах, о жизни при дворе и известных вельможах. Видя такую расположенность виконта к своему новому оруженосцу, остальные рыцари и оруженосцы его свиты, поначалу относившиеся настороженно к Мишелю с Гийомом, не зная, как себя вести с «суровыми нормандцами», прониклись к нему симпатией, и от тоски не осталось и следа.

Виконт остановился в аббатстве Святой Троицы, он ждал появления еще одного своего союзника с поданными и отпустил Мишеля домой на целую неделю, но тот не собирался так долго задерживаться в доме, откуда его выгнали.

Проезжая мимо того места, где был убит Жан, Мишель вспомнил Мари. Образ ее всплыл вместе с ледяной тоской, точно такой же, какая дважды, без всяких причин, наплывала на него в Небуре. Он совсем забыл о ней, увлекшись новыми переживаниями, и теперь чувствовал, что совершил предательство. Почему-то вспомнились ее последние слова: " ...пожалуйста, не забывай меня. Просто не забывай — и все..." Именно эту единственную и такую простую ее просьбу он не выполнил, и от этого ему сделалось тоскливо и тревожно. Одно только и успокаивало его, что возможно Мари пришла с письмом в замок, и он сейчас увидит ее в добром здравии... Но тем не менее, он решил заехать к ней прямо сейчас, велел Жаку отправляться домой, а сам направил Фатиму к лесу.

Едва очутившись в лесу, Мишель обратился к ожившим воспоминаниям. Он отпустил повод, предоставив Фатиме самой искать дорогу к жилью, и лошадь быстро вышла на неприметную тропинку, ведущую напрямик к лесной избушке.

Углубляясь в густой дикий лес, Мишель вновь испытал необъяснимое ощущение, странную перемену вокруг, — воздух, казалось, сгустился, а солнечные лучи, тонкими прозрачными лезвиями вонзавшиеся в землю, стали ярче и виделись приоткрывшимися щелями в тайный мир, откуда льется свет, насыщенный золотой пыльцой. В тоже время черные провалы между корней, дупла и трещины в стволах хранили в себе ночную тьму и холод, терпеливо ожидая, когда солнце скроется за холмами, чтобы медленно, будто дым из прогоревшего очага, выпустить прохладную звездную ночь.

И всюду мнилась странная жизнь. Не скрытная, но все же понятная звериная жизнь леса, а иная, непостижимая умом, только сердцем и душой, и то — далеко не каждыми. Стоит войти в солнечный луч, оказаться в преддверии запредельного мира, и можно будет увидеть и понять все, что скрывается в этом лесу, что пока доступно только трепетному предчувствию. Но перед этим необходимо изменить свою сущность, настроить душу на этот волшебный лад. А как это сделать? Мишель подумал о том, что Мари наверняка умеет соскальзывать в кисейные щелки солнечных лучей, обращаясь в одну из их обитательниц. Когда-нибудь она научит его этому, и они вместе будут бродить там, хотя никакое самое богатое воображение не в состоянии представить себе, на что оно, это там похоже... Мишель вспомнил, как мысли об этих тайнах отождествились с дьявольским наваждением, с темной силой, уже потянувшей к его душе цепкие паутинные нити, и улыбнулся: нет места искусителю в солнечном свете!

Фатима коротко заржала и прибавила шагу — услышала овечье блеянье. Сердце вдруг дало знать о себе частыми, сильными ударами — сквозь молодую поросль деревьев он разглядел старые обомшелые бревна дома Мари.

Неказистая дверь была прикрыта щеколдой. Войдя вовнутрь, Мишель сразу же успокоился, увидев чистоту и порядок, — это значило, что с Мари ничего не случилось, она все так же живет в своем лесном мире, и никто не посмел потревожить его покой. Мишель переступил порог, прошелся вдоль стен, вживаясь вновь в этот уютный маленький мир, пропитанный терпкими травяными запахами, потом сел за стол, и ему показалось, будто он и не уезжал никуда, не был и не будет больше нигде, это не нужно — весь мир сжался, сосредоточился в четырех стенах, прямо отсюда можно узнавать все, что было и еще случится...

Мягкие лапки коснулись бедра, опустив глаза, Мишель увидел знакомую мордочку — белую с черной отметиной. Котенок заметно подрос, любопытство его нисколько не уменьшилось, а храбрости даже прибавилось: без лишних церемоний Пятик запрыгнул на колени и по-свойски устроился, подогнув лапки и обернув лоснящееся тельце хвостом. Посмотрев по сторонам, Мишель заметил серую кошку, свернувшуюся клубком на лавке, остальных котят не было видно.

— Ну и где же хозяйка? — спросил ее Мишель, и кошка приподняла голову, навострив уши и щуря спокойные глаза. Глядя на нее, трудно было поверить, что с Мари что-то случилось, она лишь ненадолго вышла из дома, и вот-вот вернется. Одновременно Мишель понял, что и в Фармер она не уходила: все оставалось на своих местах, никаких следов сборов не было заметно. Посидев еще немного, Мишель все же решил отправиться домой, а завтра с утра вернуться сюда, убедить Мари перебраться в замок и помочь ей перевезти вещи. Пересадив котенка на лавку, он встал и вышел из дому. Котенок резво побежал за ним, но Мишель быстро затворил дверь, не давая ему выйти наружу. Настойчивый зверек все равно вылез через какую-то щель и поскакал за Мишелем, хватая его лапами за ноги, как будто стараясь удержать. Вскочив в седло, Мишель посмотрел на котенка и со смехом сказал:

— Передай Мари, что я вернусь завтра утром!

* * *

Замок Фармер был выстроен чуть более восьмидесяти лет назад прадедом Мишеля, Александром, в честь которого был назван его отец, на широком пологом холме с плоской вершиной, на которой удачно уместился четырехугольный каменный донжон, разделенный на два этажа, со всеми хозяйственными пристройками. Скрывая башню наполовину, склон холма опоясывала стена, образуя неровный многоугольник, в толще одной из граней которого находились ворота, стиснутые с обеих сторон двумя высокими узкими башнями. От них к подножию холма спускался каменный коридор, упиравшийся в две других башни, между которыми находился подъемный мост через ров, окружавший замок. Когда Мишель подъехал к Фармеру, мост был опущен и по нему медленно двигалась телега с сеном, запряженная двумя волами, их широкие копыта гулко стучали по деревянному настилу. Повозка заняла собой весь мост, и Мишель, резко натянув повод, осадил Фатиму, едва не ударившую грудью в задок телеги.

— Эй ты, а побыстрее нельзя? — крикнул Мишель, нетерпеливо дергая повод, и заставляя кобылу топтаться на месте и взбрыкивать. Крестьянин, сидевший в телеге, медленно оглянулся, приветственно снял чепец, обнажив нечесаные космы, пригнул голову к коленям в поклоне и, пожав плечами, проговорил:

— Волы, они же не кони, скакать не могут, ваша милость. Да и сено развалится, собирай потом... Не, ваша милость, никак нельзя быстрее...

Мужик опять ткнулся лбом в колени, водрузил на голову свой засаленный чепец и отвернулся, продолжая объяснять самому себе под нос разницу между лошадями и волами, почему последние не могут скакать так же быстро, и как нехорошо будет, если сено, которое он так долго и бережно вез из деревни рассыплется. Телега, между тем, въехала в узкий коридор, ведущий наверх, к воротам в замок, и обойти ее не представлялось возможным. Мишелю пришлось плестись позади, ругая на чем свет стоит тупоголовое мужичье, в конец обнаглевшее за время его отсутствия.

Едва дождавшись, когда телега, миновав ворота, свернула в сторону, Мишель пришпорил лошадь, сразу направив ее к конюшням.

— Виглаф! — крикнул он на лету и осадил Фатиму, но кобыла не пожелала подчиниться руке седока и, упрямо наклонив голову к груди, поскакала прямо в конюшни, ко входу в низкую длинную постройку. Мишелю ничего не оставалось сделать, как, продолжая из всех сил натягивать повод, опрокинуться спиной на круп лошади, чтобы избежать удара о притолоку. Но кобыла не успела заскочить в конюшню, — у самых дверей ее поймал под уздцы Виглаф и остановил. Мишель едва не слетел с седла, но вовремя схватился обеими руками за металлический стержень на луке.

— Зачем же так кобылу гнать? — проворчал Виглаф, оглаживая нервно храпящую Фатиму по взмокшей шее.

— Я нечаянно, — смущенно пробормотал Мишель, как всегда немного робея перед Виглафом. — Не подумал, что она может так ринуться в конюшню...

— Нечаянно, — усмехнулся конюх, — ну, слезайте с седла, что сидеть-то теперь, ваша милость.

Спрыгнув на землю, Мишель помог Виглафу расседлать Фатиму и прошел вместе с ним к денникам.

— Послушай, Виглаф, — нерешительно начал он, — помнишь, ты мне говорил, что у тебя в дальней деревне живет племянница, ты навещаешь ее иногда...

— Ну да, — Виглаф пуком соломы протирал влажные бока лошади, казалось, это занятие поглотило все его внимание, и он слушает Мишеля вполуха, во всяком случае, по этому неопределенному «ну да» он не смог понять, была ли здесь Мари или нет.

— Так вот, мы с ней случайно встретились... — продолжил Мишель, — она живет одна в лесу, вот я и решил послать ее сюда, в Фармер, письмо написал ей с собой... Она не приходила?

Виглаф отбросил потемневший соломенный пучок, обтер руки о кожаный фартук и, облокотившись о перекладину, отгораживающую денник, внимательно посмотрел на Мишеля:

— Нет, не приходила, — и, помолчав немного, быстро добавил: — С ней что-то случилось?

— Не знаю... Нет, нет, конечно же, нет, — Мишель решительно прогнал внезапно налетевший темный рой опасений. — Просто я думал, что она здесь, решила все-таки перебраться в замок от греха подальше.

— От какого греха? — синим глазам Виглафа, проницательным и всевидящим глазам мудрого конунга, трудно было солгать или утаить что-то от них, и Мишель рассказал, как они встретились, про поединок с ломбардцем, как приходили к лесному дому мужики из ближайшей деревни и хотели расправиться с «ведьмой». Выслушав его, Виглаф вздохнул и проговорил:

— Я давно этого опасался. Говорил же ей... — он махнул рукой и покачал седой головой, потом вдруг положил тяжелую ладонь на плечо Мишелю и будто бы прожег его взглядом насквозь: — А сам-то ты не обидел Мари, а?

— Нет, — спокойно ответил Мишель, не отведя глаз. Виглаф опустил руку и тихо рассмеялся:

— Ну-ну... Идите, вы же и в доме-то еще не были, ваша милость.

Мишель понимал, — когда Виглаф начинает разговаривать с ним, как со старшим сыном хозяина, значит, все доверительные разговоры прекращаются, и каждый должен вернуться к своим делам. Подавив вздох, Мишель, постукивая костяшками пальцев по перекладинам, вышел из конюшни.

В дом как раз идти и не хотелось. Вернее, тянуло больше к привычным вещам, к своей комнате, а людей видеть совсем не хотелось. Особенно отца. И уже не от обиды за то, что он выгнал своего сына из дома, едва не прокляв, а из-за нарождающегося чувства вины перед ним. Откуда оно взялось, Мишель пока не мог понять, может быть, из-за разговоров с сиром Раулем, просто чувствовал, что не сможет посмотреть ему в глаза, сказать что-нибудь, да особо и нечего говорить... Пусть Жак разговаривает... И письмо.

Махнув рукой, Мишель направился к донжону. Его стремительное появление в замке не произвело ни на кого особого впечатления — ну, явился сынок непутевый, поест, поспит, да опять невесть куда денется. Не повезло барону со старшим...

В зале шли приготовления к обеду. Опять Мишеля посетило ощущение, будто путешествие в Небур и обратно приснилось ему, он просто вышел нагулять аппетит, и все еще текут однообразные дни, изредка прерываемые бурными авантюрами. Но это было лишь мимолетное чувство, исчезнувшее сразу же, как только он увидел лестницу, ведущую на второй этаж донжона и вспомнил, как отец тащил его по деревянным ступеням тем злополучным утром за шкирку, будто беспомощного щенка.

Поднимаясь по лестнице, Мишель столкнулся с управляющим Фармера, Жозефом, который торопливо спускался, засовывая за пояс свернутый трубкой пергамент. Едва не наткнувшись на Мишеля, тот оторопело уставился на него, пробормотал приветствие, да так и остался стоять, пока Мишель продолжил подниматься. Подумав, Жозеф махнул рукой и поспешил по своему делу.

Слуги хорошо слушались Мишеля, пожалуй, лишь в одном — не входили в его комнату и не убирались там: сено на полу ссохлось, потемнело и валялось комками, тут и там виднелись россыпи мышиного помета, голубиные перья; на столе, стульях, большом деревянном сундуке, стоявшем возле двери напротив окна, лежала пыль; с кровати сняты простыни и оставлен один набитый сеном тюфяк да пара подушек.

— Добро пожаловать домой, Мишель, — усмехнулся он, остановившись на пороге, и со вздохом добавил: — Зато хоть клопы с голоду разбежались...

Он с трудом сдвинул засов со ставен и распахнул створки, несколько голубей с шумным хлопаньем крыльев разлетелись с окна. Теплый ветер ворвался в комнату, освежая затхлый застоявшийся воздух. Расстегнув пояс, Мишель швырнул его на сундук — ножны гулко грохнули по гладкой крышке, стащил сапоги, отправив их небрежным броском туда же, и растянулся на ложе.

— В замке полно народу, а выяснить, что здесь творится без меня, не у кого, — сказал сам себе Мишель. — Впрочем, с чего бы им вешаться мне на шею от радости?.. Интересно, куда Сал подевался, да и вообще ни одной собаки не видно. А, наверно, на охоте, с отцом... Ну, конечно!

Больно ужалила обида, — охота была его самым любимым занятием из всего, что ему приходилось делать в замке с отцом. Все взаимные обиды и резкие слова оставались за стенами Фармера, в поле, в лесу они становились совсем другими людьми и говорили друг с другом иначе... Вспомнилась первая настоящая охота, когда ему, тринадцатилетнему подростку, только входившему в мужскую силу, удалось самому справиться со старым кабаном, за которым барон давно охотился. И вот Мишель уже не в своей комнате, а на лесной поляне, где собакам удалось обложить и загнать в круг матерого вепря. Следуя за звонким лаем борзых, идущих за кабаном, они с отцом так увлеклись погоней, что, обогнав слуг, вырвались вперед, оставив людей далеко позади. Барон Александр, ослепленный азартом охоты, гнал свою лошадь напрямик и только благодаря ее опытности в стремительном беге по лесу избегал ударов о толстые стволы старых деревьев — кобыла ловко огибала препятствия, чуть отводя корпус в сторону. Мишель пытался не отставать, погоняя своего разгоряченного жеребца.

Когда они с отцом вылетели на поляну, и лошади сами осели на задние ноги при виде серо-черной клыкастой морды, Мишель подумал, что никогда в жизни не доводилось ему видеть такого гиганта. Казалось, ничего не стоит ему подмять под себя исступленно лающих, суетящихся вокруг него собак, в два скачка достигнуть лошадей, вспороть им животы одним движением двух пар желтых клыков и добраться до всадников... Вспомнились саги Виглафа — так, должно быть, выглядел огромный вепрь Сиримнир, мясо которого едят в Валгалле храбрые воины, павшие в битве с врагом. Каждый день его режут и варят, а на следующее утро вепрь оживает... Барон Александр протянул руку и коснулся локтя Мишеля, проговорив вполголоса:

— Осторожнее, мальчик мой, не делай резких движений. Я сам справлюсь с этой зверюгой.

Борзые плотно окружили кабана и бегали вокруг него, не выпуская из круга. Те, что постарше да поопытнее, свирепо рычали и скалили зубы, отвечая на попытки кабана прорвать кольцо бесстрашными выпадами, но сами не нападали — они потому и остались до сих пор живы, что видели много раз, как отчаянно воющие псы взлетали высоко вверх с распоротыми животами. Вот и сейчас пять или шесть собак уже нашли свой конец на мягкой лесной подстилке, и был он страшен, — вокруг валялись кроваво-серые внутренности, трава залита кровью. Молодые собаки и щенки визгливо тявкали, приседали на задние лапы, едва не валясь на спину, испуганно прыскали в стороны, встретившись взглядом с маленькими, налитыми кровью кабаньими глазками, или, наоборот, лезли под самые копыта. Некоторые, увидев людей, сразу же бросились к ним, поджимая хвосты.

Вепрь еще не заметил своего главного врага, целиком поглощенный мельтешащими перед глазами клыкастыми пастями собак. Те хорошо знали свое дело — кружили, дразнили, заставляя поворачиваться круг за кругом, ожидая, когда окончательно сбитый с толку зверь не сядет на задние ноги, покачиваясь и не видя ничего перед собой. Тогда человеку остается нанести удар рогатиной в загривок кабана, да такой, чтобы острие вышло наружу. Но и кабан был не менее искушен в правилах охоты. Дважды за свою жизнь он попадался в кольцо, и оба раза прорывал его, давя гибкие собачьи тела и разрывая клыками шкуры, еще то того, как поспевали охотники.

И теперь он спокойно стоял, изредка делая головой роющие движения, словно нарочно пугая щенков.

Барон Александр медленно поднял рогатину, направив раздвоенный наконечник в хребет кабана, тронул возбужденно всхрапывающую лошадь, которая, тем не менее, подчинилась его руке, и стал приближаться к кольцу мечущихся собак. Мишель, придерживая жеребца, как зачарованный глядел на могучего зверя, невольно восхищаясь его величественным спокойствием. На мгновение ему показалось, что вепрь и собаки, сговорившись, разыгрывают какую-то сценку из охоты, и он, человек, здесь только зритель, не имеющий права вмешиваться в ход действия.

И тут кабан, наконец, заметил человека. Он повернул к барону Александру огромную голову, навострив маленькие уши. Лошадь барона вскинула морду, прижав уши и затанцевала на месте, удерживаемая твердой рукой всадника. Некоторое время зверь и человек смотрели друг на друга, не двигаясь, потом вепрь медленно наклонил щетинистое рыло к земле, точно примериваясь к прыжку. Бока его были изрядно покусаны собаками, он чуть покачивался, широко расставив короткие толстые ноги. Гончие притихли, понимая, что дело свое они уже сделали и теперь слово за хозяином, только щенки продолжали егозить вокруг с визгливым тявканьем, заключив в кольцо и человека.

Копье барона де Фармер было достаточно длинным, чтобы достать сейчас до кабана, но он медлил, зная, что перед ним не молодой кабанчик, запуганный собаками до полусмерти, а умный и бесстрашный вожак, который может на долю секунды опередить его руку и сбить вместе с лошадью на землю могучим прыжком.

Мишель, сбросив с себя наваждение, внезапно осознал, какая опасность угрожает отцу. Он тронул коня, и короткая цепь дальнейших событий растянулась в памяти Мишеля на целую вечность. Кабан, вскинув голову, перевел взгляд на второго человека, и вдруг одна из молодых собак, не выдержав напряжения, кинулась на вепря и, яростно рыча сквозь сомкнутые зубы, повисла на его шее. Резко мотнув головой с такой силой, что тонкое собачье тело подлетело вверх, точно пустая шкура, кабан скакнул вперед, к лошади барона Александра. Блеснул узкий наконечник, барон вскинул руку с рогатиной и вонзил ее в загривок кабана. Раненый зверь издал ожесточенный хриплый визг, рванулся назад, да так сильно, что древко вырвалось из ладони барона Александра вместе с перчаткой. Лошадь поднялась на дыбы, попятившись, и барон, не удержавшись в седле, упал в траву.

Рогатина глубоко ушло в тело вепря, но удар оказался неверным. Отбежав несколько шагов к лесу, кабан остановился, тяжело дыша. Из полуоткрытого рта капали тягучие, темные капли кровавой слюны, но могучий зверь все еще твердо стоял на ногах. Он стал приближаться к человеку мелкими упругими шажками, сопровождая каждый коротким низким рыком.

— Мишель, ко мне! — крикнул барон Александр, быстро вскочив на ноги, и выхватил кинжал.

Мишель соскочил с лошади и в два прыжка оказался рядом с отцом. И тут же кабан кинулся на людей. Барон Александр чудом увернулся и метнул кинжал, вонзившийся в основание короткого хвоста вепря, а Мишель, подпрыгнув, ухватился за рогатину и повис на ней всей тяжестью тела, вдруг оказавшись верхом на яростно завизжавшем от боли звере. Кабан взвился в воздух, изогнувшись дугой, но Мишель удержался на его крутой щетинистой спине, намертво вцепившись в древко и зажмурив глаза. Он слышал, как барон Александр что-то кричит, как лают с подвыванием собаки, чувствовал, как рогатина медленно входит в загривок кабана, и не разжимал рук, крепко обхватив ногами покатые бока зверя. Теряя силы, вепрь припал на колени, уткнувшись рылом в измятую траву и стал медленно заваливаться на бок.

— Слезай! Слезай же ради всего святого! — прорычал барон Александр, и Мишель внезапно понял смысл его слов, одновременно осознав смертельную опасность, угрожавшую ему, если кабан начнет кататься по земле, чтобы сбросить с себя ненавистного всадника. Он отпустил древко, отчаянным рывком откатился в сторону и вскочил на ноги. Опоздай он на миг — и тяжелая кабанья туша вдавила бы его в землю, переломав все кости. Вепрь, судорожно молотя ногами воздух, перекатился пару раз с боку на бок, еще глубже всаживая в себя рогатину, изо рта его широкой полосой вытекала кровь, он уже не визжал, а хрипел, выпуская пену между клыками. Зверь попытался встать, но ноги подломились, он снова врылся головой в траву, потом медленно, словно не желая поддаваться смертельной слабости, лег на бок и остался лежать, тяжело и шумно дыша.

— Кончай его, — выдохнул барон Александр. Мишель нерешительно обернулся на него:

— Это же твой кабан...

— Твой. Прикончи его, кому говорю!

Мишель, вытащив из ножен меч, приблизился к умирающему животному и, стараясь не глядеть в маленькие, налитыесмертельным ужасом глаза, всадил клинок под левую переднюю ногу. Из узкого разреза мощно хлынула кровь, кабан вытянулся, задрожал и затих.

Когда подоспевшие егеря, держа наготове рогатины и кинжалы, гурьбой выскочили на поляну, они увидели огромную тушу в залитой кровью траве, с торчащим из загривка копьем, разлегшихся на траве усталых собак, которые, вывалив языки и добродушно щуря глаза, поглядывали то на удивленные и радостные лица ловчих, то на любимых хозяев, сидевших на траве, прислонясь спинами друг к другу. Охота окончена. Отличная охота! И тут Мишель почувствовал, как вослед радостной гордости всплывает стылая тоска — пыл охоты, вновь объединивший его с отцом, испаряется, оставаясь навсегда здесь, в лесу, и они подъедут к Фармеру почти чужими людьми... Ну, почему так?

Мысли его уже стали путаться и расплываться в дремоте, как в полусон проник чей-то тихий стук. Вздрогнув, Мишель открыл глаза, приподнял голову и увидел в дверях сестру.

В свои двенадцать лет Маргарита была не по годам серьезна и многое умела: вышивала сложные шпалеры, кроила и шила одежду себе и маленькому Эдмону, однако, Мишель почти не интересовался ее жизнью. Детская вражда с возрастом сменилась равнодушием, и все их общение заключалось в том, что Маргарита иногда просила почитать книги, которые были подарены Мишелю и хранились у него, и тот нехотя, цедя сквозь зубы об осторожности в обращении, выполнял ее робкие просьбы. Мишель относился к ней так же холодно и слегка презрительно, как и ко всем сверстницам, дочерям соседних баронов, считая, что с этими недотрогами и неженками совершенно не о чем говорить, ведь их интересуют только сплетни об известных и знатных личностях, последние новости из королевского двора об одежде и украшениях, вышивка да будущие мужья, с которыми их обручили еще во младенчестве. Маргарита тоже, кажется, была невестой какого-то баронета, помнится, Мишель поколотил его в поединке, чтобы не мнил о себе слишком много и знал, с кем имеет дело. А, может быть, это был вовсе и не он...

Осторожно приоткрыв дверь, Маргарита остановилась на пороге, не решаясь войти в комнату брата без его разрешения. Несколько мгновений Мишель смотрел на нее, затем встряхнул головой и сел, опустив ноги на пол. В краткий миг, когда, просыпаясь, он очутился на границе между снами и явью, он увидел сестру совсем по-иному: бледная, худая девочка с матово-прозрачной кожей, сквозь которую просвечивают на висках и лбу голубоватые жилки, белокурыми волосами, уложенными как у взрослой женщины, серо-голубыми глазами... «Господи, как она похожа на маму! И за что я ее так ненавидел, зачем издевался и злобно шутил, ведь она ничего, ровным счетом ничего плохого мне не сделала! А как она живет, о чем думает — этого я и подавно не знаю... И как только имя ее еще помню...»

— А, это ты, Марго... — рассеянно пробормотал Мишель. — Здравствуй. Входи...

— Здравствуй, — чуть улыбнулась девочка, и на левой щеке появилась ямочка, точь-в-точь как у матери. Она осторожно, будто боясь кого-то раздавить на полу или испугать шумом шагов, вошла в комнату и присела на краешек сундука. Некоторое время они неловко молчали: Мишель еще не знал, что ему делать с новым образом своей родной сестры, вдруг открывшимся ему, а Маргарита, как всегда, сильно робела перед старшим братом, который и за живое существо ее, похоже, не считал. Наконец, она тихо проговорила:

— Ты надолго вернулся?

— Нет, через день-два уезжаю, — отозвался Мишель, обрадовавшись, что молчание оборвалось, и, чтобы оно не воцарилось вновь, тут же спросил: — А отец на охоте?

— Да, скоро должен вернуться уже... — девочка судорожно искала тему для беседы и спросила самое простое, что первым пришло в голову: — Ты, наверно, есть хочешь?

— Не знаю, — вопрос сестры несколько ошарашил его и заставил вернуться к прежним своим мыслям. Обедать — значит дождаться отца и прийти к нему, иначе сесть за общий стол он не посмеет. Маргарита заметила перемену в настроении брата и тут же нашла, что сказать:

— А давай я тебе сюда принесу? Возьму что-нибудь на кухне и принесу! Хочешь?

— Принесешь?.. — мучительный вопрос вдруг так просто решился, что Мишель не поверил услышанному.

— Конечно! Я сейчас! — Маргарита вскочила с сундука, легким жестом огладила платье и выбежала из комнаты. Мишель приметил это быстрое скольжение ладони по складкам ткани — точно так же делала мама, вставая с поваленного ветром дерева, когда они отдыхали во время лесных прогулок... А ведь без Маргариты он никогда и не вспомнил бы этой мелочи, одной из множества, которые сгинули уже давно из памяти. Мишель вдруг припомнил себя в первые месяцы после смерти Юлианы, когда он с ужасом обнаружил, что не помнит, какого цвета ее глаза — мама исчезала, уходила все дальше и дальше, таяла, как снег на зеленой траве, как дневной свет в сумерках. Он спрашивал отца, но барон Александр вместо ответа брал его на руки и относил в постель, наказывая Жаку проследить, чтобы он поскорее уснул...

В коридоре послышался мягкий стук туфелек, и в комнату вошла Маргарита, неся в обеих руках плоский круг хлеба, на котором были уложены толстые куски холодной телятины, щедро политые соусом. Под мышкой она держала запотевший кувшин, взятый, судя по плотно закупоренному и залитому воском горлышку, прямо из погреба. Мишель встал, взял у нее кувшин и поставил на пол. Положив хлеб на колени, он подмигнул Маргарите:

— Садись, поешь со мной. Когда еще там с охоты дичь всякую привезут да сготовят!

Девочка присела рядом с ним на край постели и отщипнула крохотный кусочек мяса. Мишель расковырял воск на кувшине, вытащил затычку и, поднеся к губам, отхлебнул из узкого горлышка. Он даже зажмурился от терпкого восхитительного вкуса, оставившего после глотка легкое ореховое послевкусье. Вино явно было его ровесником, если не старше.

— А как ты вино такое замечательное достала? Оно, небось, глубоко в погреб запрятано было.

— Так, — пожала плечами та, — вошла в погреб да взяла, меня никто и не останавливал, я же хозяйка!

— И то верно! — засмеялся Мишель. Он чувствовал себя так хорошо и спокойно, как не доводилось уже давно. После долгого пути, сидеть с дома сестренкой, болтающей ногами и жующей вместе с ним хлеб и мясо, — что может быть лучше!

Когда от хлеба остались одни крошки, и кувшин был на четверть опустошен, Маргарита, словно вспомнив о чем-то, встала, стряхнула крошки с платья и, нарушив сытое и довольное молчание, сказала:

— Я пойду, мне там... платье дошивать нужно. А ты ложись и отдохни.

После вкусного обеда и крепкого вина глаза Мишеля слипались, хотелось опрокинуться навзничь и тотчас же провалиться в сон, но он нашел в себе силы встать и ответить:

— Спасибо тебе, Марго. Знаешь, мне кажется, что мы только что с тобой познакомились. Как будто жили в разных замках, и никогда не видели друг друга.

Девочка опустила голову, желая скрыть вспыхнувший на щеках румянец, и тихо сказала:

— Хочешь, я тебе котту сошью? Из зеленого камлота, красивую!

— Конечно хочу, — улыбнулся Мишель.

Маргарита засмеялась, помахала ему рукой и тихонько притворила за собой дверь. Мишель услышал, как быстро застучали деревянные подошвы ее туфель — оказавшись в коридоре, она побежала, едва не взлетая от счастья, к себе в комнату, где в таком же, как у Мишеля сундуке, сколько она себя помнила, лежал аккуратно сложенный отрез сукна из козьей шерсти. Она знала, что камлот принадлежал Юлиане, та собиралась сшить барону Александру из него что-нибудь, да вот не успела. Что ж, теперь у Маргариты появилась возможность исполнить ее желание, правда, слегка изменив по-своему.

* * *

Оглушительный собачий лай вырвал Мишеля из сна так неожиданно, что ему показалось, будто бешено заколотившееся сердце вот-вот выскочит прямо из горла. За окном уже смеркалось, в комнате было совсем темно. Собачьи когти яростно царапали дверь, и Мишель сразу узнал голос Сала — его звонкий лай то и дело срывался на визг. Заранее предвидя бурю чувств, с которой пес бросится на него, повалит на пол и примется вылизывать лицо, Мишель приоткрыл дверь, оставив небольшую щелку, и в нее сейчас же попыталась просунуться лобастая, улыбающаяся всеми клыками собачья голова.

— Саладин, дружище, если я тебя впущу, ты же меня измажешь с ног до головы своими слюнями.

Пес томился желанием поскорее излить свою радость встречи с хозяином, извивался всем телом, тщась пролезть в узкую щелочку, и, не имея уже сил лаять, тоненько поскуливал.

— Ладно, валяй, — усмехнулся Мишель и широко распахнул дверь. В следующий миг он уже был распростерт на полу, а счастливый пес, утвердив все четыре лапы, на теле хозяина, увлеченно лизал его прямо в губы. Хохоча во весь голос, Мишель слабо отбивался, трепал длинные песьи уши и брыли и пытался спрятать лицо от горячего вездесущего языка.

К дверям подошел Жак и, увидев поверженного Салом Мишеля, тоже засмеялся.

— Ну, Саладин, совсем хозяина замучил! — он вошёл в комнату и поставил на сундук масляную лампаду.

Услышав его голос, Сал оставил Мишеля и кинулся к Жаку, ткнув его передними лапами в грудь и пытаясь лизнуть в лицо. Воспользовавшись этим, Мишель вскочил, обтер лицо рукавами и оттащил за шкирку обезумевшего от счастья пса.

— Ишь, как истосковался-то, — посмеивался Жак, помогая Мишелю отряхнуть одежду. Только на двор вбежал, так сразу же сюда помчался, к вам!

— Еще бы! — сказал Мишель, поглядывая на Сала, который, наконец, устал от собственных бурных излияний любви к хозяевам и сидел, широко расставив лапы и вывалив язык, весь переполненный счастьем. — Что, Жак, отдал ты барону Александру письмо от сира Рауля?

Жак, приняв такой вид, как будто свершилось то, о чем он давно мечтал, с готовностью ответил:

— Да, ваша милость. Отдал, барон при мне прочитал и тут же велел передать, что желает вас видеть.

— Сейчас? — рука Мишеля безвольно соскользнула с собачьей головы, и Сал потянулся носом к его ладони, требуя вернуть ее обратно.

— Конечно, — радостно кивнул Жак. — Сказал, когда проснется, пусть приходит.

— А как он... — замялся Мишель, не зная, как выразиться, но старый слуга без труда понял его:

— Когда письмо читал — пару раз улыбнулся, потом отложил пергамент, помолчал немного, вздохнул опечаленно. А после и сказал, зови, дескать, Жак, Мишеля, хочу поговорить с ним, если не спит, пусть приходит ко мне. По всему видно, не сердится он больше на вас, уж не знаю, что ему там сир Рауль написал...

— Тебе бы, Жак, к отцу Фелоту в помощники податься, по лицам читаешь, как по книге, — усмехнулся Мишель.

— Да как же, ваша милость! Мне ли не знать, что у вас, господ, на душе делается, когда оба вы с малолетства у меня перед глазами! Не надо быть отцом Фелотом, чтобы знать наперед, о чем вы радуетесь да печалитесь... Идите, сир Мишель, помиритесь с отцом, и путь дальнейший будет легче.

— Хорошо, Жак, я иду.

Жак помог ему обуться, оправил на нем одежду, пригладил волосы и, как в детстве, легонько подтолкнул в спину, направляя к двери.

Когда Мишель вошел в кабинет барона Александра, он стоял в оконной нише, сцепив за спиной руки, и смотрел в ромбическую прорезь между ставнями на темнеющее небо. Увязавшийся за Мишелем Сал подбежал к нему и ткнулся мокрым носом в ладонь. Обернувшись, барон посмотрел на Мишеля, в нерешительности остановившегося в дверях, которые Жак раскрыл перед ним. Все воспоминания, связанные с кабинетом отца, были далекими от светлых и радостных — здесь они занимались разными скучными науками, сюда барон вызывал его для неприятных разговоров, здесь же и произошла последняя ссора, хуже которой, пожалуй, раньше не и было.

— Ну, что стоишь, как неродной? — со вздохом произнес барон Александр, оглядев Мишеля. — Проходи, садись. Жак, спасибо, ты можешь идти, — добавил он слуге, все еще стоявшему в дверях, будто не решаясь оставлять их наедине. Поклонившись, тот вышел и затворил за собой двери.

Мишель сел на свое привычное место возле стола на неудобном деревянном стуле с прямой спинкой. Отсюда ему были видны хорошо знакомые предметы на столе — ворох гусиных и фазаньих перьев с испачканными в чернилах оконечьями, исписанные свитки, чертежи, бронзовая чернильница в виде головы сарацина, чья зверская ухмылка всегда пугала Мишеля в детстве, небольшая золотая статуэтка римского воина, закрытый ящичек из слоновой кости с тонкой резьбой, изображавшей лес, поющих в листве птиц и конных охотников, преследующих странного зверя, похожего то ли на толстого оленя, то ли на слишком длинноногого кабана — раньше он принадлежал баронессе Юлиане, там она хранила свои драгоценности. Одна из стен, против которой Мишель обычно садился, была полна разнообразным оружием и военными трофеями, в изучение которых Мишель погружался, когда не желал слушать то, что говорил ему отец. Здесь были его и дедовские старые доспехи, в которых, приняв крест, каждый в свое время отправлялся в Заморье, несколько кривых сарацинских сабель и знамен, отнятых в битве, пара зазубренных мечей и пробитых щитов с потускневшими красками родового герба: красный крест на желто-синем фоне. Стена напротив была затянута шпалерой, которую сама баронесса вышивала в течении нескольких лет, начав еще до замужества. На ней была изображена сложная батальная сцена, и среди многочисленных рыцарей, бьющих страшных уродливых сарацинов, ярче и крупнее всех выделялся тот, в ком без труда можно было узнать барона Александра.

Сал, все еще находясь в радостном возбуждении, схватил барона за рукав и с рычанием потянул, пытаясь вовлечь его в игру, но тот, отдернув руку, строгим голосом приказал ему лежать, и пес, опустив уши и поджав хвост, послушно отошел от него и улегся у ног Мишеля. Отец, прихрамывая чуть сильнее, чем обычно — на охоте он неловко спрыгнул с лошади, подошел к столу, взял знакомый Мишелю свиток со сломанной печатью — письмо сира Рауля, — пробежал глазами по строкам и бросил обратно на стол.

— Если бы хоть одно слово из тех, что написал о тебе сир Рауль, соответствовало действительности... — усмехнулся барон Александр и сел в кресло у стола, напротив Мишеля. — Вернее сказать, слова эти вполне могут быть правдивыми, но ты своим поведением постоянно доказываешь обратное. Не понимаю только, для чего это тебе нужно?

— Не знаю, — тихо сказал Мишель. — Так получается...

— Ладно, не буду я тебе читать нотаций, большую часть ты все равно, как всегда, мимо ушей пропустишь, — со вздохом продолжил барон, не обратив внимания на его реплику, — да и возраст у тебя уже такой, что пора на собственных ошибках учиться. Из письма барона де Небур я узнал, что ты едешь с неким вельможей в качестве его оруженосца отвоевывать какой-то замок. На мой взгляд, много чести и славы это дело тебе не принесет, я не сторонник междоусобных распрей...

— Виконт пообещал посвятить в рыцари и представить ко двору наиболее отличившихся, — вставил Мишель, но отец покачал головой:

— Многие не придают значения поступкам, за которые удостаиваются рыцарского пояса и шпор, надеясь дальнейшими делами подтвердить справедливость выбора, сейчас принятие рыцарского сана воспринимается как нечто естественное, проистекающее из одного только благородного происхождения. Это только кажется, что стоит свершиться обряду, и едва меч сюзерена коснется твоего плеча, как произойдет чудо, и из обыкновенного человека, подвластного слабостям и грехам, ты станешь образцом доблести и добродетели. На самом деле люди меняются далеко не так легко и просто, как им этого хочется, и очень трудно свернуть с однажды выбранного пути. Стоит единожды обмануть, поддаться слабости, струсить или предать, как тяжесть греха будет упорно тянуть за собой, вовлекая в новые. И после каждого раскаяния ты будешь уверен, что это последнее грехопадение, что завтра ты проснешься другим человеком и начнешь новую жизнь, будешь откладывать день за днем свое возрождение: с Рождества, с Пасхи, с Троицы, с собственных именин, но на самом деле этого уже не случится никогда. Знаю, что Святое Писание говорит об обратном, что у человека всегда есть шанс спастись, но... пусть мои слова покажутся тебе кощунством, отец Фелот наверняка бы возмутился, — раз согрешив, человек никогда уже не сумеет подняться. Я видел это своими глазами, и не один раз, и именно там, где люди в виду смертельной опасности теряют все напускное, представая в истинном своем обличье... И тогда грош цена всем красивым словам... А услышать их на своем веку тебе придется немало, и самому в совершенстве овладеть куртуазным языком. Но не следует думать, что красота и лестность речи — свидетельство прямодушия и честности. Мне доводилось встречать людей благородной крови, которые признавались в преданности и искренней дружбе, делили со мной походный шатер и последний глоток воды, а потом позорно бежали перед врагом, или совершали гнусное предательство, или лгали ради достижения своих корыстных целей. Трусость и малодушие зачастую прячутся в самых гордых и благородных словах, но это вовсе не означает, что нельзя доверять людям. Рано или поздно ты научишься чувствовать ложь.Впрочем, это мой опыт, моя жизнь, и только Господь докажет или опровергнет мою правоту на Страшном Суде...

Мишель напряженно слушал его, возможно, впервые в жизни вникая в смысл каждого слова, понимая, что вряд ли кто-нибудь еще скажет ему подобное, будет втолковывать ему то, о чем никто, кроме родного отца, не захочет с ним поделиться. А сколько еще таких неповторимых откровений он прослушал, развлекая себя рассматриванием заморских трофеев?..

— Мне кажется, такие свойства натуры видны сразу, — решительно сказал Мишель, — и я никогда не подпущу к себе такого человека, назовись он хоть моим братом. Их надо лишать жизни, не дожидаясь божьего суда...

Барон Александр улыбнулся и провел ладонью по бороде, в густом темном волосе которой сквозила седина:

-Уверяю тебя, что прежде, чем взяться за меч, ты сто раз простишь своему мнимому другу, вняв его мольбам и оправданиям, а в сто первый он возьмет оружие первым, и тут уж Господь вас рассудит... Но вернемся к началу разговора. Ты еще слишком молод и в твоей жизни не было непоправимых грехов, но я не зря ругал и сердился на тебя из-за мелочей, потому что, как из отдельных камней слагается непробиваемая стена, так из-за мелких потворств своим слабостям, маленьких поблажек самому себе строятся ступени к большему греху. Ты можешь не заметить, как подберешься к самому краю пропасти, где малейший неверный шаг повлечет за собой неминуемое падение... Как бы мне этого не хотелось, я не могу быть все время рядом с тобой и отслеживать каждый твой поступок, не могу уберечь тебя от всех неверных шагов, которые могут привести тебя к краю пропасти. Любой родитель желает, чтобы чадо избежало его ошибок и промахов, но судя по всему, осуществить это желание напрямую невозможно, иначе мне пришлось бы заключить тебя в клетку и приковать цепью к ее прутьям. Я могу только предупредить тебя, помочь советами и искренне желать, чтобы ты внял им. И все же, только собственные ошибки, а не чужой пример, пусть даже трагический и тяжкий, учат мудрости... Ну, хорошо, все это слова, мало что значащие, — барон вздохнул и вытянул больную ногу, потирая ноющий шрам. — Что касается твоей внезапной помолвки с Анной — я не стану допытываться, почему у вас возникла такая спешка, но честно скажу, что это единственная новость, которая меня порадовала.

Барон Александр осторожно поднялся с кресла, вместе с ним вскочил и Сал, с надеждой завиляв хвостом. — Пойдем поужинаем, сегодня была прекрасная соколиная охота. Ты когда уезжаешь?

— Виконт отпустил меня на неделю, — ответил Мишель, тоже вставая. Он вдруг посетовал на себя за то, что не пожелал дольше оставаться в Фармере, теперь ему хотелось все дни и ночи сидеть в кабинете отца и слушать его.

— Значит, завтра сможешь поехать со мной на охоту...

— Хорошо! — Мишель едва не подпрыгнул от радости, а Сал, услышав знакомое слово, стремглав выскочил из кабинета, едва барон Александр отворил двери, и бросился вниз. На лестнице отец сказал:

— А я, между прочим, до сих пор с бароном де Бреаль разбираюсь по поводу убитого тобой мужика. Вот, послал Жозефа с очередной запиской. Кстати, сир Рауль написал мне, что вы вместе с его старшим сыном поступили на службу к виконту. Что-то не припомню, чтобы ты с Гийомом де Бреаль был в дружеских отношениях.

— Мы встретились случайно в Аржантане, и я сам был удивлен, с какой радостью он меня принял. Мы давно не виделись, да и выросли, наверное, из детской вражды.

— Это радует, — усмехнулся барон.

— Но Гийом, к сожалению, упал с лошади и сломал лодыжку, ему пришлось вернуться в Небур, так что я теперь один, — добавил Мишель.

Они вступили в пропитанный вкусными запахами зал, где возле стола уже стояли в ожидании отца Маргарита и младший Эдмон. Средний брат Робер два года назад, когда ему исполнилось семь лет, по настоянию отца Фелота, был отдан в монастырь.

Когда Мишель прошел к своему привычному месту за столом — по правую руку от отца, брат и сестра по очереди склонили головы, приветствуя его и барона Александра, после чего приготовились слушать молитву. В конце ее отец как всегда помянул покойную баронессу Юлиану и собственноручно наполнил вином бокал, стоявший перед принадлежавшем ей серебряным прибором. Отец Фелот никогда не одобрял эту привычку барона во время каждой трапезы садиться рядом с пустовавшим вот уже шесть лет креслом своей жены, наливать вина в ее бокал и класть на тарелку лучшие куски ее любимых блюд. Но сколько не твердил лесной отшельник о язычестве, совсем не приличествующем воину войска Христова, барон еще ни разу не изменил этому обычаю. Более того, в день именин Юлианы к ее креслу приносили подарки и цветы, устраивали пир и заказывали жонглеров, которые пели в ее честь кансоны, как будто она была жива и веселилась вместе со всеми в празднично убранном зале. К ночи угощения, подарки и корзины с цветами уносили в семейный склеп, а что с ними случалось потом — старались уже не думать. Скорее всего, украшения, вышитые кошельки, резные деревянные шкатулки и статуэтки растаскивались деревенскими ребятишками, а потом продавались коробейникам. Что ж, баронесса Юлиана и при жизни всегда старалась помогать бедным...

Когда после ужина, далеко за полночь, Мишель поднялся к себе в комнату, она была чисто убрана и приняла вполне жилой вид: кровать была застелена простынями, пол подметен и засыпан свежей соломой, пыль повсюду вытерта, а в оконной нише стоял маленький глиняный кувшинчик с букетиком фиалок — как когда-то любила мама...

Глава 12. Пожар

Цепкие колючие ветки царапали лицо и руки, путались в волосах, цеплялись за рубашку, разрывая ткань в клочья, длинные извилистые корни под ногами мешали двигаться вперед. Мишель продирался сквозь кустарник и низко опущенные ветви деревьев, то и дело натыкаясь на упавшие древесные стволы, густо опутанные плющом, и чем быстрее он двигался, чем отчаяннее ломал гибкие прутья, выраставшие прямо на его глазах, тем тяжелее ему это удавалось. Казалось, уже целую вечность он преодолевает сопротивление дикого ночного леса, силы его были на исходе, хотелось опуститься в мягкую лесную подстилку и уснуть, но Мишель боялся, что вездесущие прутья прорастут сквозь него. Он никак не мог понять, откуда взялся этот непроходимый заросший бурелом, ведь прошлый раз они с Мари добрались до ее жилища по чистой лесной тропе. Впрочем, кто знает, какие бури и ураганы случились здесь за время его отсутствия...

Наконец, его руки, покрытые мелкими кровоточащими царапинами, осветились рыжеватыми отблесками, жесткая путаница веток понемногу поредела, он выбрался на лесную опушку, где спрятался домик Мари, и замер в ужасе от увиденного.

Вокруг дома, показавшегося маленьким, сжавшимся от страха, суетилось множество людей, горело несколько костров, отблеск которых Мишель увидел, когда еще был в плену веток. Дверь дома была подперта снаружи двумя бревнами, узкие окна наспех заколочены крест-накрест досками, вырванными из низкого заборчика вокруг огорода. У стен были разложены пучки соломы, навалены кучи хвороста и сухой листвы. На этот раз людей было намного больше, чем той апрельской ночью, были женщины, дети и даже какой-то монах. Все они кричали, и среди общего гомона Мишель отчетливо слышал одно и то же бесконечно повторяемое слово: «Ведьма!» Монах — тучный, раскрасневшийся от жара костров, в сбившейся на бок рясе, — горячо спорил с рослым мужиком, в котором Мишель сразу же узнал Пьера. Монах хотел вначале подвергнуть ведьму ордалиям, чтобы доказать ее причастность к дьявольскому колдовству, а Пьер говорил, что это не зачем, только время зря терять, всем уже давно ясно, что Мари — ведьма. Большинство явно поддерживало Пьера, поддакивая ему и крича, что ведьму нельзя выпускать, иначе она превратится в ворону и улетит невредимая.

Первым движением Мишель схватился за пояс, но обнаружил, что одет в одну лишь нательную рубашку — ни меча, ни кинжала. Оставалось только надеяться на собственные силы. Мишель закричал, рванулся вперед, но ноги его словно налились свинцом — он не смог сделать и шага, вдобавок, почва вдруг стала мягкой и податливой, как песок. Сколько не пытался сдвинуться с места, он все больше увязал в земле.

Спор между Пьером и священником едва не перешел в драку, несколько крестьян оттеснили монаха и вытолкнули его, проклинавшего уже всех подряд, из толпы.

— Пора красного петуха пускать! Пусть выщиплет перышки ее черному! — крикнул кто-то, и несколько человек тут же с готовностью сунули обмотанные просмоленной ветошью палки в костры.

— Не смейте! Не смейте! — что было сил закричал Мишель, но голос его звучал будто в мягкой пуховой подушке, никто его не услышал, а земля по-прежнему не пускала его. Он увяз уже по колени и с каждым движением оказывался все глубже.

С криками: "Смерть ведьме!«люди швырнули факелы к стенам дома, сухой валежник и солома мгновенно вспыхнули, и длинные языки пламени устремились по углам сруба вверх, к покрытой дранкой крыше. Единый злорадный вопль пронесся по толпе крестьян, кто-то из женщин, утирая украдкой слезы и взявдетей за руку, пошли прочь с поляны. Монах, ожесточенно махнув рукой, подобрал рясу и быстро скрылся с глаз.

Как только пламя охватило стены дома, дверь, подпертая бревнами, начала сотрясаться от ударов изнутри. Мишель отчаянным усилием попытался вытащить ноги из земли, но тут же опустился еще ниже, высокая влажная трава шевелилась уже у его пояса. Ему показалось, будто сквозь треск разгоравшегося пламени и вопли мужиков, послышался слабый голос, зовущий его, молящий о помощи. Оцепенев от безысходности, Мишель смотрел, как вспыхнул край крыши, сухие щепки быстро занялись, и огненные дорожки, змеясь, побежали наверх. Вдруг из какого-то отверстия под крышей высунулась серая кошка с котенком в зубах, висевшим неподвижно, будто клочок меха. Она стала осторожно спускаться вниз по бревнам, ступила на притолоку и спрыгнула вниз.

«Мари! Это она! Хотя нет, это ее кошка, но почему бы ей не превратиться в кошку, в ворону, во что угодно, только бы вырваться из огня, не дать себе погибнуть?! Почему она все еще там, внутри охваченного пламенем дома, стучится в дверь и просит о милосердии тех, кто пришел сюда, чтобы убить ее? Ведь ее мать Ева смогла в страшную минуту обернуться кошкой! Она, наверное, испугалась, мечется по дому и не может найти нужную травку или просто сосредоточиться, но, Мари, ты это должна сделать, ты сделаешь это! Ты облегчила мои страдания, вернула жизнь Жаку, спасла и утешила еще многих людей, которые тебя сейчас предали, почему же ты не можешь совершить чудо, чтобы спасти себя саму? Сделай это ради меня, я прошу тебя, Мари!»

Кошка вернулась и, незамеченная, проскользнула наверх, в то же отверстие. Почти сразу же она появилась вновь с другим котенком в зубах, спустилась и исчезла в лесу. Котята были уже довольно большими, и ей было тяжело их носить, однако, на глазах Мишеля кошка перетаскала четверых котят, несмотря на огонь, подобравшийся совсем близко к отверстию, через которое она проникала в дом, а жар, исходивший от пламени, Мишель чувствовал уже на своем взмокшем лице. Когда кошка выглянула, придерживая за шкирку последнего котенка, черно-белого, в котором Мишель сразу узнал Пятика, любимца Мари, и стала осторожно, с трудом преодолевая усталость, спускаться по бревнам к притолоке, ее заметили крестьяне.

— Вот она, ведьма! Кошкой обернулась! Гаденыша своего спасти хочет! Бей ее, бей! — завопило сразу несколько голосов, и в кошку полетели горящие головни. Каким-то чудом ей удалось невредимой спрыгнуть вниз, и, она, прижимаясь к самой земле, не заботясь уже о кое-как волочащемся под ее животом котенке, побежала в спасительную темноту лесных зарослей. Но не успела — палка с пылающим концом ударила ее в бок. Кошка пронзительно заверещала, выпустила котенка и покатилась по траве, но тотчас же вскочила и кинулась к своему детенышу. Котенок был перепуган настолько, что шарахнулся от нее и помчался к лесу самостоятельно. Увернувшись еще от нескольких палок, кошка, припадая на почерневший дымящийся бок исчезла вслед за котенком. Несколько человек с факелами побежали за ней в лес.

«Мари, сделай же так, чтобы земля отпустила меня, чтобы я мог спасти тебя! »

Дом пылал уже со всех сторон, крыша горела с оглушительным треском, роняя горящие куски, из щелей валил густой дым, рев огня заглушал голоса людей, которые начали уже понемногу расходиться. Надежды на то, что кто-то может остаться живым в этом аду, не было.

«Мари, ну что же ты? Почему ты гибнешь молча и покорно?»

Мишель в бессильной ярости ударил кулаком по мокрой траве и прошептал:

— Теперь-то ты можешь отпустить меня? Все кончено...

Пламя гудело так громко, что он не услышал стука копыт, и ему показалось, будто всадник в черных с золотым шитьем одеждах на белом арабском коне, неожиданно появившийся из леса, бесшумно летел по воздуху. Он ворвался в толпу крестьян, разгоняя их рукоятью обнаженного меча. Несколько мужиков упало, получив яблоком меча по лбу, остальные стали быстро разбегаться.

— Дом! В доме девушка! Скорее, скорее! — закричал Мишель, размахивая руками, но звук его голоса потонул в реве огня. Рыцарь как будто услышал его, оставив мужиков, спешился и, прикрываясь черным плащом от разлетающихся хлопьев пепла, стал подбираться к двери, охваченной по притолоке пляшущей огненной бахромой. Рывком отшвырнув одно бревно, он отскочил, сбросив загоревшийся плащ, закрыл лицо согнутой в локте рукой и мечом оттолкнул второе. Дверь тот час же распахнулась сама, и на обугленную траву выпало безжизненное тело Мари в перепачканной золой белой сорочке, с растрепавшимися волосами. Незнакомец подхватил ее под руки и быстро оттащил в сторону, подальше от пожарища. Осторожно посадив ее на холку лошади и придерживая, он вскочил в седло. Едва только конь сдвинулся с места, как раздался оглушительный треск, крыша провалилась внутрь дома, обнажив раскаленные докрасна перекрытия, и в потревоженное ночное небо взметнулся вихрь крутящихся огненных искр.

— Она жива? Постойте! Кто вы? — кричал Мишель, закрываясь руками от жаркого вихря, метавшего в него горячий пепел, но рыцарь, не оборачиваясь, удалялся все дальше в лес, унося с собой Мари, живую или мертвую...

Он проснулся от собственного сдавленного крика и резко сел в постели. Что-то теплое и тяжелое лежало на его ногах, и, наклонившись, Мишель увидел Сала, растянувшегося во весь рост поперек кровати. В ушах все еще шумело эхо рева огня, мокрое от пота лицо ощущало горячий воздух близкого пожарища, ослепленные нестерпимо ярким светом глаза не видели ничего, дальше пламени ночника, висевшего над статуей святого Мишеля.

— О, Господи... — пробормотал Мишель, встряхнув головой и растирая лицо руками. — Неужели это был сон?.. Кошмарный, безумный, но все же сон...

Он посмотрел на свои руки, но ни следа от мелких царапин не было на коже, провел растопыренными пальцами по волосам, но они лишь слиплись от пота, и ни одной веточки, ни одного сухого листика не застряло в прядях.

Сал поднял голову, услышав голос хозяина, и, глядя на него прищуренными глазами, зевнул в голос, едва не вывернув челюсть.

Мишель осторожно вытянул ноги из-под собачьего тела, вспоминая, как во сне увязал в земле, подошел к кувшину с водой, стоявшему на скамье рядом с чашей для умывания, и жадно напился. Ополоснув лицо, он подошел к деревянному святому и прочитал краткую молитву. Знакомые с детства черты лица статуи, которые он столько раз своими руками подкрашивал, стараясь повторить собственное отражение в серебряном блюде, и слова молитвы, призывающие Отца небесного защитить его и принять в свои руки, успокоили Мишеля. Согнав с одеяла недовольно заворчавшего пса, он улегся и быстро заснул, больше не вспоминая о жутком сне.

* * *

Заслонив ладонью глаза от солнца, Мишель смотрел на маленькое темное пятнышко, которое указал ему Эмери.

— Ты уверен, что это цапля? — спросил он, обернувшись к сокольничему.

— А кто ж еще, — с легкой насмешкой ответил Эмери, не глядя на Мишеля, и продолжал наблюдать то за цаплей, летевшей в их сторону и становившейся все больше, то за соколом, послушно кружившим над головой своего хозяина. — Цапля и есть, на пролете, в самый раз.

— Ну, так свистни соколу, пока он не увлекся какой-нибудь сорокой...

— Еще рано, — раздумчиво, будто разговаривая сам с собой, произнес Эмери, — она слишком далеко, и сокол проловится.

Мишель, стараясь скрыть досаду и раздражение, принялся поправлять ремень, запутавшийся между ногами кречета, сидевшего на его руке. Сбившая около дюжины бекасов, чьи взъерошенные тушки наполняли обе седельные сумки Мишеля, усталая птица неподвижно сидела, вцепившись крупными желтыми лапами в испещренную мелкими дырочками от когтей кожу перчатки, и изредка встряхивала маленькой головкой в клобучке.

Отношения Мишеля с сокольничим Эмери, внебрачным сыном барона Александра, всегда были натянутыми. Барон узнал о его существовании, когда Эмери исполнилось семь лет, и его мать — сестра одной из прислужниц на кухне — умерла во время вторых родов вместе с младенцем. Лишившись жены и ребенка, отчим Эмери, которому тот был совсем не нужен, отвел его к отцу Фелоту, открыв происхождение пасынка, а отшельник, недолго думая, привел мальчишку в замок да так и представил барону. Александр де Фармер был к тому времени женат на Юлиане, они только что перебрались в его замок, и такой «подарок» совсем его не обрадовал, однако, выгнать мальчика он не смог, и оставил его в замке, пристроив помощником к старому сокольнику, служившему еще деду барона. Не желая иметь тайн от будущей супруги и одновременно, сам того не замечая, проверяя искренность ее любви, барон де Фармер рассказал ей об Эмери, и к его великой радости, Юлиана даже обрадовалась, услышав, как милосердно и благородно поступил он с бастардом. Обижаться на возлюбленного, увлекшегося прислужницей, и на саму несчастную девушку, Юлиана не могла, ибо понимала и знала по себе, как мечется и тоскует душа, испытавшая впервые проснувшееся желание любви, томится в ожидании и легко поддается на самообман. В ее жизни был некий помощник садовника, и теперь, познав настоящее, сильное чувство, Юлиана любила посмеяться над своей по-детски чистой, сладкой и болезненной увлеченностью красивым мальчиком. И как ни в чем не винила она себя, не усматривая греха в том невольном порыве души, так не сердилась и на Александра, сделавшего случайный шаг в сторону и вернувшегося на путь, где им суждено было встретиться.

Когда родился Мишель, а потом и другие дети, барон совсем забыл про Эмери, который рос, почти не выходя из кречатни, перенимал у старого сокольничего секреты соколиной охоты и натаскивания, и, как считалось среди челяди, прозвавшей его «сокольим мальчиком», не умел разговаривать — только свистеть и издавать клекот. Даже цвет волос его чем-то напоминал пестрое соколиное оперение: прямые, вечно слипшиеся от птичьего помета пепельно-серые пряди волос перемежались с более светлыми, а резкие, угловатые движения, втянутая в плечи маленькая голова и привычка ходить, сцепив на груди узловатые пальцы, только добавляла сходства с хищной птицей. Мишель узнал о нем от дворовых мальчишек, и поначалу пробовал завести дружбу со странным юношей, которого недавно пойманные дикие птицы без страха подпускали к себе и позволяли брать в руки. Меньше всего он думал о том, что Эмери приходится ему сводным братом, однако, тот твердо отвергал попытки старшего сына барона подружиться с ним. Привыкший слышать от людей насмешки и издевки, умевший общаться только с птицами да собаками, Эмери не ждал ничего хорошего от задиристого и бойкого баронета, надоедавшего ему своими бесконечными расспросами, на которые «соколий мальчик» не умел отвечать, и мешавшего вести тихую и спокойную жизнь в обществе старого сокольничего и хищных птиц. Ему казалось, что Мишель нарочно надоедает ему, чтобы лишний раз напомнить, кто он такой и где его место, унизить и посмеяться над его тупостью. Сколько не пытался Мишель втянуть нелюдимого юношу в свои игры, Эмери отвечал недоверием и замыкался в себе еще больше. Привыкшему всегда получать много внимания баронету это в конце концов надоело, и он оставил сводного брата в покое, поверив общему мнению, что с головой у «сокольего мальчика» не все в порядке от постоянного общения с птицами...

После смерти старого сокольничего Эмери стал безраздельно властвовать в кречатне, в свою очередь обзавелся учеником и помощником, и барон Александр стал брать его на охоту. Часто общаясь с бароном и соседями, приезжавшими в гости поохотиться вместе, Эмери стал лучше разговаривать и думать не только о своих птицах, и, наблюдая, как портятся отношения между отцом и Мишелем, чувствовал смутную радость. Барон и сам не замечал, как в поле — пожалуй, единственном месте, где он мог общаться с Мишелем не только ради строгих внушений, — чаще и охотнее разговаривал с Эмери, чем со своим законным сыном. Конечно, Мишель видел это, и хотя и понимал, что бастард останется бастардом, испытывал жгучую обиду и ревность. Он даже разлюбил некогда самую желанную и увлекательную соколиную охоту, и стал ездить с отцом только в лес, с собаками, доставляя этим тайную радость Эмери.

В этот раз Мишель не стал отказывать отцу в его просьбе поехать с ним на охоту, хотя ему совсем не хотелось лишний раз видеть туповатую и самонадеянную физиономию Эмери, чем-то похожую на ястребиную. Но, в конце концов, какое ему дело до того, что думает о нем полудикий, как невыношенный дикомыт, сын простолюдинки, пускай в его жилах и течет малая толика благородной крови?! Пусть мнит о себе сколь угодно высоко, все равно, выше головы не прыгнет...

В начале охоты барон увлекся перепелами, напуская на них и одновременно получше натаскивая своего молодого, недавно перелинявшего ястреба. А Мишель желал найти более достойную добычу для своего бывалого кречета, которого, прежде пойманного и прирученного Эмери, он натаскивал сам, и эта больше игра, чем охота, быстро наскучила ему. Пришлось вдвоем со сводным братом отправиться дальше.

День с самого утра был душный и безветренный. Тяжелый неподвижный воздух ложился на потное лицо горячими волнами, солнце казалось близким и оттого невыносимо жарким. Ближе к полудню с запада плотной сизой полосой потянулась, закрывая собой полнеба, огромная туча, в зловещих темных глубинах которой поблескивали далекие беззвучные молнии. Туча медленно наползала, грозясь в скором времени закрыть собой все небо.

Наконец, Эмери издал резкий характерный свист, и сокол заметался по сторонам, выискивая добычу, на которою его напускают. Заметив цаплю, он резко взмыл вверх и полетел ей наперерез. Цапля тоже увидела хищника и стала уходить от него, плавными кругами поднимаясь выше, но сокол упорно преследовал ее. Ему оставалось сделать еще пару витков, чтобы подняться над жертвой, но вдруг из-за холма вылетела стая грачей и, широко растянувшись, направилась в сторону деревни, откуда смутно доносился звук колокола.

— Сейчас проловится... — пробормотал Мишель, наблюдая из-под ладони за полетом птиц. Подходящий момент, чтобы лишний раз показать Эмери свое безусловное превосходство. Мишель снял с кречета клобучок, сокол встрепенулся и, склоняя голову то на одну, то на другую сторону, принялся следить за птицами в небе. Сокол Эмери — выращенная в неволе самка сапсана — как и следовало ожидать, увлекся более доступной добычей, спустился ниже и полетел вслед за стаей, намечая себе жертву. Эмери тихо выругался и искоса взглянул на Мишеля, который поглаживал сокола, расправлявшего от нетерпения крылья и перебиравшего лапами, прося свободы. Как только Мишель отстегнул должик, кречет, со свистом рассекая воздух остроконечными крыльями, кинулся вверх, сделал большой круг, оглядываясь и будто размышляя: погнаться ли за легкой, но неинтересной добычей — грачом, или же преследовать успевшую уйти довольно высоко цаплю. Наконец, выбор был сделан, и, глядя, как сокол решительно понесся ввысь, догоняя цаплю, Мишель не смог скрыть улыбки. Не подвел старый друг!

Следить за уносящимися в высоту птицами становилось все труднее, Мишелю приходилось до боли напрягать зрение, уже начало ощутимо ломить шею, как две крошечные, едва различимые точки, вновь слились и резко пошли вниз, приближаясь и увеличиваясь в размерах. Но цапле удалось освободиться от когтей хищника, скинуть его с себя, и она, делая медленные, тяжелые взмахи крыльями, видимо, сильно раненная в схватке, полетела прочь. Оправившись, кречет сделал круг и вновь стал подыматься для второго, возможно, решающего удара.

И вдруг рядом появилась третья птица. Это был сапсан Эмери, который схватив грача и не получив никакого удовольствия от мгновенной смерти в его когтях, углядел опять благородную птицу, преследуемую кречетом. Развернувшись, он полетел наперерез цапле, резко взмыл вверх по крутой спирали и поднялся над кречетом. Миг — и две птицы сцепились, распушив перья, и стали падать на землю.

— Убьются! — вскрикнул Мишель, но Эмери, с удовольствием найдя повод для насмешки, процедил:

— Ничего с ними не сделается. Это же птицы, у них есть крылья...

— Ну, так разними их! — сердито бросил Мишель и резко развернул свою рыжую кобылу, ту самую, которая не захотела покрасоваться вместе с хозяином перед смешливой девушкой Ани. Посмотрев на спасенную цаплю, медленно удалявшуюся к своему гнездовью залечивать раны, он ударил бока лошади и поскакал к замку.

Солнце, словно остывшее от холодного дыхания тучи, уже не палило так сильно, дышать стало намного легче, и Мишель, откинувшись назад в седле и плавно прогибая спину в такт движениям лошади, постепенно забыл о неудачной охоте и наглом «сокольем мальчике».

Ввиду стен Фармера Мишель придержал кобылу, заставив ее перейти на шаг, и отпустил повод. Что-то беспокойное продолжало шевелиться в его душе, но уже не было связано с Эмери. Ощущение невыполненного обещания, свершенного обмана росло и крепло, пока не вспомнилось, наконец. Еще вечером он помнил свое решение отправиться с утра к Мари, однако, утром уже забыл, дав обещание отцу поехать с ним на охоту. И тут же вспомнился страшный сон. Мишель, сжав повод и склонив голову, стал против воли вытягивать перед мысленным взором все подробности видения. Орущие мужики, объятые пламенем стены, дрожащая от ударов изнутри дверь и едва различимый, слабый крик о помощи сквозь треск горящих бревен, безжизненное тело, выпавшее из обрамленного огненной бахромой дверного проема...

Было ли это всего лишь игрой его воображения, возбужденного опасениями, или, как в тот раз, с Евой и отцом Фелотом, Мари показала ему все, что было... Было или будет? Мишель натянул повод и остановил лошадь. Случилось все это действительно этой ночью, или станет явью ночью грядущей?

— Так... так... — пробормотал Мишель вслух и с силой провел обеими руками по волосам, будто желая утихомирить судорожно заскакавшие мысли. — Прошлый раз мне снилось былое — Ева, превратившаяся в кошку, маленькая Мари, мама... Неужели и теперь? Может ли Мари вызывать видения будущего? Ведь все, что случится с нами предопределено Господом... Предопределено и неотвратимо. Нет... Нет!

Лошадь прижала уши и осела на задние ноги, испугавшись его крика, но ей пришлось тут же сорваться с места и поскакать в противоположную от стен замка сторону, к Аржантанской дороге.

Оглянувшись на скаку, Мишель углядел троих всадников — отца и Эмери с помощником, возвращавшихся с охоты. Барон Александр что-то крикнул и замахал рукой, но Мишель отвернулся и, пригнувшись к шее лошади, нещадно понукая ее, понесся прочь.

Солнце утонуло в сизых глубинах тучи, и вечерние сумерки спустились на поле среди бела дня. Молнии сверкали уже совсем близко, слышалось глухое ворчание грома, как будто над тучей перекатывались свинцовые шары по деревянному настилу.

Уже у самой кромки леса, прятавшего в себе жилище Мари, потемневшая от пота кобыла споткнулась, с трудом, опираясь на испачканные пеной удила, выправилась, но сделав два неловких скачка, ткнулась головой вперед и упала на колени, зарывшись мордой в траву. Откатившись в сторону, Мишель тут же вскочил и дернул за повод, заставляя лошадь подняться.

— Вставай! Ну, вставай же, дьявол тебя забери! — кобыла, завалившись на бок и вытянув мелко дрожащие ноги, не двигалась. Бока ее круто вздымались, она с шумом и хрипами втягивала в себя воздух, шкура под потником, на шее и груди была взмылена. Мишель еще раз дернул повод вверх, но лошадь лишь слабо мотнула оскаленной мордой и шевельнула, будто лягаясь, задней ногой. С досадой бросив повод, Мишель побежал к лесу.

Он продирался сквозь колючие заросли орешника, перепрыгивал замшелые древесные стволы, густо увитые жесткими прутьями плюща, спотыкался и падал в мягкую листву, зацепившись за корни, тут же вскакивал и бежал дальше, распугивая вылетавших врассыпную из кустов птиц. Руки его покрылись мелкими царапинами, в волосах застряли сухие листики, ветки и прочий лесной мусор, он задыхался, воздух, казалось, обжигал легкие, сердце подпрыгивало в горле, и кровь гулко стучала в висках. Бросив взгляд на свои исцарапанные руки, Мишель застонал сквозь зубы — сон начинал сбываться...

Выбравшись на опушку, он точно так же, как и во сне, замер на месте, не в силах сделать и шагу, окаменев от представшей его глазам картины.

Вся трава на поляне была обуглена, ветки кустов орешника и бузины, окаймлявших ее, обожжены — почерневшие скрученные листья трепетали в порывах внезапно поднявшегося ветра. На том месте, где был дом, торчал покосившийся каменный остов очага, будто кричавший пустым выжженным нутром. От самого дома осталось несколько растрескавшихся бревен, все еще дымящихся и тлеющих в глубине. Порывы ветра подымали белые хлопья пепла, которые то подлетая выше, то опускаясь вновь, кружились над пожарищем. Медленно подойдя ближе, Мишель ощутил исходящее от обугленных бревен тепло. В куче пепла и углей он увидел остатки деревянного, окованного железом кольца с лампадами в виде колокольчиков: древесина почти вся выгорела, обугленный обод погнулся, кованые цветки будто бы ссохлись в пекле пожара, скрючились и почернели... Вытащив из ножен меч, он принялся ходить вокруг обгорелого остова, вороша еще светящиеся местами угли и отыскивая уцелевшие вещи: расплавленные до неузнаваемости медные блюда, остатки кованых лампадок, глиняные черепки, обрывки ткани. В какой-то момент ему показалось, будто все это лишь продолжение сна, и нужно непременно проснуться, вырваться из этого кошмара и никогда больше не вспоминать его. Мишель тряхнул головой, потом, крепко зажмурившись, похлопал себя по щекам, наконец, наклонился и сгреб в ладонь горсть дымящихся углей. Резкая боль заставила его тотчас же разжать руку и вытряхнуть горячие угли из обожженной ладони. Сомнений не оставалось — удушливый запах гари, едкий дым, разъедающий глаза, сгоревший до основания дом, обугленная трава и изуродованные останки вещей, еще вчера мирно живших на своих местах в уютном доме, — все это существовало на самом деле и было непоправимо.

— Господи, ну почему, почему я... — пробормотал Мишель, и застрявший в горле комок не позволил ему задать самому себе отчаянно простой вопрос: почему вчера, когда все еще здесь было по-прежнему, он не дождался Мари? Ведь он чувствовал ее недавнее присутствие, знал, что она ушла ненадолго и скоро вернется, почему же он не остался? Что заставило его уйти и оставить Мари погибать?..

Несколько крупных капель упало на зашипевшие угли. Коротко сверкнула молния, высветив из глубины лесной чащи фрагмент переплетенных веток над упавшим обомшелым стволом, почти сразу же оглушительно прокатился через все небо громовой шар и тяжело ухнул за горизонтом, оставив гулкий шлейф эха. Дождь зашлепал по листьям чаще и сильнее, падающие на пепел капли скапливались в лужицы и стекали, облепленные белесыми хлопьями, к ногам Мишеля.

Протяжный тоскливый стон послышался за его спиной, Мишель резко обернулся и увидел серую кошку. Она стояла у кромки сожженной травы, пригнув голову и глядя ему в глаза тяжелым неотрывным взглядом, шерсть на одном боку была покрыта багровой коркой, уши сгорели, глаза слезились. Несколько дождевых капель упали кошке на голову и взъерошенную спину, но она только вяло качнула головой. С трудом переставив обожженные лапы, кошка вновь издала тягучий болезненный стон. Глядя на ожог, Мишель вспомнил, как во сне (а теперь он уже знал, что наяву) она таскала через отверстие под крышей своих котят, бесстрашно возвращаясь за ними прямо в огонь, как ее заметили мужики и принялись швырять горящие палки, одна из которых попала в нее.

Мишель, протянув руку, сделал несколько шагов навстречу кошке, но та медленно отступила назад и снова простонала. Ему показалось, будто она укоряет его, просит уйти с этого печального места, раз уж он не смог предотвратить беду. Мишель вспомнил, как побежал за ним вчера котенок и хватал лапками за ноги, будто не желая отпускать. Кошка развернулась и, осторожно ставя больные лапы между корнями, прихрамывая, скрылась в лесу. Провожая ее глазами, он вдруг отчетливо вспомнил о рыцаре, который разогнал мужиков и увез Мари с собой.

Были ли события пророческого сна предельно ясны и правдивы, или же стоит искать в них скрытый смысл или иные значения, был ли незнакомец здесь на самом деле и вытащил Мари (живую?.. мертвую?..) из горящего дома, или же в последний миг вырвалось ее отчаянное желание — чтобы появился внезапно спаситель? И кто это? Кого Мари ждала и звала? Кого же еще... Того, кто мирно спал в обнимку с собакой, а проснувшись от ужаса, вместо того, чтобы вскочить посреди ночи, седлать коня, загнать его до смерти и, быть может, успеть, — помолился и спокойно заснул. Того, кто отправился развлекаться на охоте, когда догорали останки дома и палачи возвращались по своим домам похваляться «святым делом». Того, кто не выполнил одну немудреную просьбу — не забывать. Не облачать в белые одеяния Прекрасной Дамы, не любить вечно до гробовой доски, не совершать во имя подвиги, не посвящать кансоны, а просто — не забывать.

Благородный рыцарь на белом коне, могучий и смелый, проходящий невредимым сквозь огонь, чтобы спасти, утешить, унести подальше от боли и смерти... Бродит теперь по раскисшей горелой земле под хлынувшим широкой волной ливнем, оглушенный грозовыми раскатами и промокший до нитки, ворошит мечом обломки и пытается в ярких вспышках молний найти среди головешек, черепков и покореженных железяк человеческие останки...

Шумно налетевшая гроза быстро миновала окрестности Аржантана и направилась дальше на восток. Громовые удары звучали все дальше и тише, только зарницы продолжали сверкать; дождь понемногу утих, мелкие последние капли мягко ложились на избитую землю. Сизая туча медленно сползала к востоку, солнце вот-вот должно было освободиться из-под ее покрова, и воздух заметно просветлел. Мишель все еще продолжал ковыряться клинком в серо-черной грязи, переворачивая какие-то вымокшие бесформенные обломки, пристально вглядывался в них и, не опознав искомое, отбрасывал в сторону. Только, когда первый освободившийся солнечный луч скользнул сквозь блестящую, усыпанную сверкающими каплями листву, и осветил черные остывшие угли, он словно бы очнулся и опустил руку с мечом.

«Если Мари осталась и сгорела заживо в своем доме, я отыскал бы хоть что-нибудь. Никаких останков нет, значит, избушка догорала без нее, а всадник существовал на самом деле, и никаких иных объяснений последним видениям нет. Это был не я сам, воплощенный желанием Мари, а кто-то чужой, незнакомый, но реальный».

Мишель напряг память, стараясь вспомнить его лицо, но свет от пламени был слишком ярким, и он помнил лишь светлую масть лошади, черные с золотом одежды и плащ, когда рыцарь выехал из темного леса, а потом был виден только силуэт. Оттерев лезвие клинка о промокший насквозь рукав, он вложил его в ножны, отбросил с лица назад мокрые пряди волос и медленно побрел обратно, продолжая гадать, кто мог прийти на помощь Мари.

Был ли это человек из плоти и крови, или бестелесный дух, а если так, то светлыми силами он был послан или сам сатана пришел забрать принадлежащую ему душу? И, самое главное, была ли жива Мари? Внутри заключенного в огненные стены дома должно было быть адово пекло, все в едком удушливом дыму... Но ведь кошка успела несколько раз вернуться и выбраться невредимой. И рыцарь появился спустя совсем немного времени, после того как кошка вытащила последнего котенка. Впрочем, не следует равнять хрупкую девушку с таинственным зверем, у которого, как говорят, девять жизней ...

Мишелю вдруг послышались какие-то звуки, доносящиеся с поляны, и он остановился, прислушиваясь. Звук повторился, и не осталось сомнений, что это были человеческие голоса. Мишель стиснул кулаки от мгновенно охватившей его ярости — эти грязные свиньи еще смеют возвращаться на место свершенной ими казни над невинным существом, чтобы позлорадствовать над останками и поживиться уцелевшим! Он решительно повернулся и побежал назад, на ходу вновь обнажая меч. Ярость переполняла его настолько, что он со свистом полоснул клинком по молодому деревцу, вставшему внезапно на его пути, и тонкий ствол распался надвое, перерубленный острым лезвием как по нитке.

— Сейчас вы поплатитесь за то... — закричал он, выскакивая на выжженную траву, и тут же остановился, запнувшись от неожиданности. Вместо крестьян перед ним предстал отец Фелот. Он осматривал пепелище, разрывая мокрые угли своим посохом, и разговаривал сам с собой вслух, но, испугавшись внезапного и громкого появления Мишеля, выронил палку, подпрыгнул и замахнулся обеими руками. Узнав Фармера-старшего из младших, святой отшельник выговорил длинную прочувственную фразу, удивительным образом сочетавшую божбу и богохульство.

— Мишель де Фармер? Что ты здесь делаешь? — смог, наконец, произнести отец Фелот.

— А вы, святой отец? — оторопело проговорил Мишель.

— Ты же должен быть в Небуре, у сира Рауля! — возмущенно воскликнул отшельник, не обратив внимания на его вопрос. Оправившись от испуга, отец Фелот тут же по привычке заподозрил Мишеля в чем-то нехорошем.

— Я уже был у него. Сир Рауль рекомендовал меня одному знатному лицу, я поступил к нему на службу, и теперь еду вместе с ним в южные графства. Меня отпустили домой ненадолго.

Мишель вложил меч в ножны и хотел было опять поинтересоваться, каким образом очутился отец Фелот здесь и что ему нужно, как тот заговорил сам, да так возбужденно, будто давно уже искал собеседника, и Мишель пришелся как нельзя кстати.

— Понятно, понятно... А я, видишь ли... Сегодня на заре ко мне явился перепуганный отец Дамиан, священник из Сен-Рикье, и рассказал странные вещи. Ночью толпа озверевших и пьяных крестьян бросилась казнить какую-то ведьму, живущую в лесу, среди них непонятным образом оказался монах из аббатства Святой Троицы. Сперва он пытался утихомирить их и требовал прежде подвергнуть ведьму ордалиям, чтобы доподлинно выяснить, кто она есть. Никто его не слушал, даже чуть не избили, и решил бедняга бежать к отцу Дамиану за подмогой. Тот согласился, что все это неправильно, кое-как успокоил его, да и делать что-либо было уже поздно... Когда священник с монахом пришли сюда, дом догорал, мужики все уже разошлись, и вдруг кинулась к ним какая-то селянка и стала твердить, что своими глазами видела, как явился прямо из пламени Сатана на огненном коне и забрал с собой ведьму в преисподнюю, да так истово, что трудно было ей не поверить... А отец Дамиан знал эту девчонку, слышал, что ее почитают ведьмой, да и она сама никогда в церковь не ходила...

Мишель, прищурив глаза, напряженно слушал отшельника, расхаживавшего по хрустящим углям перед ним взад-вперед. Воплотившийся наяву сон обрастал новыми подробностями, и он пытался найти в них ответ на мучившие его вопросы: кто спаситель Мари, и была ли она жива.

— Я тоже знал ее, — вставил он, когда отец Фелот остановился, чтобы перевести дух и хлебнуть эля из болтавшейся на поясе кожаной фляги. Фраза Мишеля так и не достигла его разума, поглощенного минувшими событиями, и он продолжил:

— Ее уже пытались раз поджечь, да какой-то молодой рыцарь, остановившийся у нее в доме, помешал, одного особо рьяного мужичка покалечил до смерти — руку отсек по плечо, отец Дамиан отпевал его...

— А вы, святой отец, знали ее мать, — тихо произнес Мишель, наблюдая за реакцией отца Фелота на его слова. Тот, еще больше возбудившись, закричал, потрясая указательным пальцем перед лицом Мишеля, как будто он был виноват в этом:

— Вот мать-то ее точно была ведьмой! И я ее извел! Подумать только — стоило мне начать говорить экзорцизм, как она тут же превратилась в кошку!

— А я вот имею все основания считать вас колдуном, — Мишель живо вспомнил два снопа искрящегося молниями света, исходивших от Евы и отца Фелота с распятием в трясущейся руке. — Может быть, прогуляемся до ближайшего озера да проверим?

— Что ты мелешь!.. — досадливо отмахнулся отец Фелот. — Ересь какая-то!..

— Вот-вот — ересь. Именно ересь, — стараясь подавить дрожь в голосе, проговорил Мишель, потирая вспотевшей ладонью рукоять меча. Погасшая было ярость вновь зажигалась в нем, одно неосторожное слово отшельника — и Мишель не смог бы дольше сдерживать обиду и боль.

— Так вот, на чем это я остановился? — спохватился отец Фелот. — Ах, да! Отец Дамиан прибежал ко мне — ведь в его приходе случилось все это безобразие. Тут я и вспомнил, что жила в Бреалe одна девица, колдовством да наговорами изводившая всю округу. Пришлось силой Божьей...

— Силой Божьей?! — вскричал Мишель, сильно скрутил в кулак рясу на груди отца Фелота и, встряхивая его на каждом слове, бросил ему прямо в лицо: — Врешь ты все, врешь, колдун! Ты такой же, ты... ты стократ хуже, потому что убил не в чем не повинную женщину, ее маленькая дочь чуть не погибла, оставшись одна!.. И теперь, едва узнав о том, что какое-то безмозглое, низкое отродье погубило и ее, прибежал сюда позлорадствовать и вспомнить свои «деяния Божьи»? Зачем ты сюда пришел? Что ты здесь вынюхиваешь, я спрашиваю?

— Мишель, Мишель, прекрати! Опомнись! — прохрипел отшельник, пытаясь вывернуться, но Мишель обеими руками еще крепче перехватил его и приподнял так, чтобы испуганное, побледневшее лицо отца Фелота было прямо перед глазами.

— Хочешь еще сто лет прожить, чужой жизненной силы напившись?

— Какие сто лет?.. Ты с ума сошел! Отпусти меня сейчас же! Ты же задушишь меня!..— сдавленным голосом отрывисто бормотал отец Фелот, схватив Мишеля за запястья.

— Насколько я знаю из семейных преданий, тебя сюда привез мой дед, и был ты далеко не мальчик. Ты должен был умереть еще до моего рождения, однако, живешь и здравствуешь до сих пор, и творишь чудеса, за которые глупые мужланы почитают тебя святым. Но меня-то не проведешь — я все знаю! Скольких ведьм ты извел за все это время, ну? Я видел, как Ева превратилась в кошку, спасаясь от тебя, но ты все же успел вытянуть из нее жизненные силы, и она умерла. А теперь пришел сюда, в надежде найти останки Мари и использовать их? Не выйдет! Ее нет здесь — она спасена, и тебе не достанется!

Мишель сильно тряхнул отца Фелота и разжал руки. Тот неловко упал на бок, вскрикнув от боли, а Мишель, не обращая на него внимания, сел на влажное бревно и обхватил голову руками.

Отряхнувшись и оправив на себе рясу, отец Фелот собрался было разразиться гневной речью и наложить на Мишеля такую епитимью, от которой он света белого не взвидел бы, но, внимательно посмотрев на него, медленно качавшегося взад-вперед, подошел и положил руку ему на затылок.

— Конечно, мне следует наказать тебя за такое неучтивое обращение со старым и немощным отшельником, однако, я хорошо тебя знаю и понимаю, что не иначе какое-то сильное душевное потрясение могло привести тебя в такую ярость. Будь добр, успокойся и расскажи мне все. На-ка, выпей эля...

Отец Фелот протянул Мишелю флягу, и он в несколько глотков выпил все ее содержимое.

— А что рассказывать, когда вы сами все знаете, — угрюмо сказал Мишель, отдышавшись и вытерев губы, и протянул пустую флягу отшельнику. Он чувствовал себя разбитым и измученным, усталость, голод и тоска вдруг разом навалились на него, лишив последних сил.

— Что именно? — спросил отец Фелот, присаживаясь рядом с ним на бревно.

— Про ведьму, которая превратилась в кошку, — Мишель нагнулся и поднял из кучи угольев погнутое кованое кольцо в виде двух соединенных лепестков.

— Нет уж, любезный, сначала ты расскажи мне, от кого ты все это знаешь, — отец Фелот вновь начал раздражаться. — Впрочем, я догадываюсь — это был Жак. Той ночью, когда вы остались у меня перед поездкой к барону де Небур, зашел у нас с ним разговор о ведьмах. Жак мне упорно не верил и пришлось поведать ему о том, что случилось здесь почти десять лет назад. А ты — «колдун»... Надо же было додуматься до такого!

— Нет, не от Жака я знаю про Еву, — с глубоким вздохом сказал Мишель, бережно вычищая ногтем налипший пепел и гарь с железных лепестков. — Я видел своими глазами.

Отец Фелот недоуменно вгляделся в его лицо, испачканное сажей на лбу и щеке, и осторожно спросил:

— Мишель, с тобой все в порядке? Ты... может быть, гари здесь надышался?

— Да все со мной в порядке, — усмехнулся Мишель и тихо добавил: — Уж лучше бы я действительно гарью надышался...

И он рассказал отцу Фелоту все с самого начала — как встретился с Мари, как, отправив Жака улаживать дело с нечаянно убитым мужиком, остался у нее ночевать, и она рассказала ему во сне то, что случилось с ее матерью; как он провел потом у нее несколько дней, оправляясь от неудачного поединка с ломбардцем, спас ее от первого нападения крестьян, а второе — роковое и страшное — приснилось ему этой ночью, и совпало с реальностью до мелочей.

— Единственное, что я никак не могу понять, — кто был этот рыцарь, пришедший на помощь Мари. Сначала мне подумалось, что это был я сам — как укор за мое предательство и легкомысленность. Но ведь все привидевшееся мне происходило на самом деле, я даже видел раненную кошку, в которую швырнули горящей палкой, — она приходила сюда совсем недавно и опять спряталась в лесу. Кошка была живая, настоящая, мяукала, и бок у нее был обожжен — именно тот, в который во сне угодила палка. Значит, и всадник тот существовал, и я не мог быть им. К тому же, по словам отца Дамиана, не только я и во сне видел всадника, забравшего Мари из горящего дома... Кто это, как вы думаете, святой отец? — Мишель с надеждой посмотрел на отшельника. Тот, пощипывая бороду и глядя прямо перед собой, медленно покачал головой и мрачно ответил:

— Судя по всему, никто иной, как сам нечистый дух явился забрать твою ведьму в ад, чтобы сделать ее своей прислужницей...

— Угу, сатана разъезжает по белу свету на белом коне и в расшитых золотом одеждах... — передернул плечом Мишель и язвительно усмехнулся.

— Запомни, сын мой, враг рода человеческого может принимать самые невинные обличья, чтобы вершить свои богопротивные дела! — назидательно произнес отец Фелот. — Он появляется там, где его меньше всего ждут!

— Святой отец, — устало поморщившись, сказал Мишель, — сейчас не время и не место для проповедей! И... я не хочу в это верить! Мари не могла продать душу дьяволу, я это знаю точно. Это не он приходил за ней...

— Э-э, сын мой, — протянул отец Фелот, — время и место для богоугодных бесед нарочно не выбирают. И потом, я имею все основания подозревать, что ты до сих пор находишься под чарами этой ведьмы. Вещие сны благочестивым христианам не снятся, разве что блаженным! Ну, ты-то к таковым не относишься...

— Нет, отец Фелот, это вы до сих пор находитесь в своем привычном образе святого отшельника и не желаете говорить со мной откровенно, хотя я от вас ничего не скрываю. Оставьте эту благообразную личину для простолюдинов, я же знаю о вас нечто большее...

Отец Фелот медленно поднялся с бревна, потирая ушибленный бок, сделал несколько шагов к лесу, и Мишель уже подумал, что отшельник, окончательно обидевшись на него, решил уйти и оставить его одного, как тот повернулся и вытянул палец:

— Что это у тебя в руках?

— Часть светильника, — сказал Мишель и открыл ладони, показывая кованное кольцо.

— Оно было в доме?

— Да, над постелью Мари...

— Хорошо, бери его и пойдем, — отец Фелот мотнул головой в сторону леса и, не дожидаясь Мишеля, решительно направился к тропинке. Мишель вскочил, догнал его и ухватил за рукав.

— Куда вы, святой отец?

— Ко мне, — коротко ответил отшельник. — К ночи поспеем. Откуда в твоем сне появился всадник, не помнишь?

Мишель огляделся, восстанавливая в памяти расположение дома на поляне, и протянул руку, указывая направление.

— Но зачем все это? Что вы задумали?

Отшельник молча направился, куда указал Мишель, осмотрелся, поднял с земли обломившуюся тонкую ветку бузины и со вздохом спросил:

— Хочешь знать, что с твоей Мари случилось?

— Да, но как...

— Увидишь. Идем.

Глава 13. Колдовство Отца Фелота

Как хотелось бы мне

Доблесть вновь возродить,

Радость вновь пробудить

Опочившу во сне,

Тщусь бесплодно, зане

Рок нельзя победить,

И вовеки не быть

Мне с собой наравне, -

Чем более к былому я стремлюсь,

Тем пуще давит душу горький груз.

Гираут де Борнель[1]

Сквозь дремоту Мишель слышал перестук глиняных плошек, которые отец Фелот ставил на стол. Завернутый в теплые шкуры, он сидел на лавке, прислонясь к прогретой бревенчатой стене и вытянув все еще гудящие от долгой ходьбы босые ноги; мокрая одежда сушилась перед очагом, испуская струйки пара.

Они добрались до домика отца Фелота затемно, когда на небе уже появились первые звезды, но луна еще не поднялась из-за деревьев. Мишель валился с ног от усталости, его била дрожь от холода в одежде, вымокшей под дождем и сыпавшимися с ветвей каплями, и отец Фелот первым делом раздел его догола, завернул в шкуры и напоил горячим травяным отваром.

— Ешь, — отшельник придвинул ему плошку с дымящимся варевом и наполнил кружку элем. Очнувшись, Мишель придвинулся к столу и, не обращая внимания на пресный, чуть горьковатый привкус похлебки из каких-то кореньев и травы, заработал ложкой.

— Ну, и как же вы расскажете мне про Мари? — спросил он и отодвинул, наконец, пустую миску, которую отцу Фелоту пришлось наполнять трижды.

— Всему свое время, — ответил отшельник. — Ты лучше ложись да поспи немного, а я тут кое-что приготовлю. Потом разбужу, когда время придет.

Мишеля и вправду сильно клонило в сон от утомления, да и действие успокоительного отвара начало сказываться. Он лег на лавку, подогнув ноги, накинул на голову шкуру и заснул, едва закрыв глаза. Он спал так крепко, что не слышал, как отец Фелот долго рылся в сундуке и шарил по полкам, роняя на пол склянки, бронзовые ступки, медные миски и бормоча под нос ругательства.

Мишель долго не мог проснуться, когда глубокой ночью отец Фелот стал будить его. Сначала он недовольно мычал и отмахивался, потом, смирившись с непонятной необходимостью вставать, кивал головой и бормотал: «Сейчас, сейчас...», в конце концов, поднялся и сел на лавке, не открывая глаз.

— Просыпайся, просыпайся, — услышал он насмешливый голос отца Фелота, — а то самое интересное пропустишь.

— Что такое?.. — уныло протянул Мишель, с трудом вспоминая, как и зачем он оказался у отца Фелота, и медленно разлепил веки.

Отшельник сидел за тускло освещенным масляной лампадкой столом напротив Мишеля и чертил углем на пустом, чисто выскобленном столе. Чуть поодаль лежали пять новых восковых свечей. Посмотрев на Мишеля, готового упасть обратно на лавку и продолжить спать, он со стуком положил уголь и строго спросил:

— Так тебя уже не интересует, жива ли твоя девчонка и кто ее спас?

— Конечно, интересует, — зябко передернув плечами, сказал Мишель, — только я не могу вот так сразу проснуться...

— Иди умойся, оденься — одежда твоя уже высохла — и садись сюда, — проворчал отшельник и, высунув кончик языка, вновь принялся сосредоточенно рисовать на столе какие-то знаки. — Времени мало, так что поторапливайся.

Мишель сбросил шкуры, и, шлепая босыми ногами по земляному полу, посыпанному давно не сменявшейся подгнившей соломой, подбежал к очагу. С трудом натягивая задубевшие, пересохшие шоссы, он посмотрел через плечо на стол:

— Что это вы там чертите? И почему надо торопиться?

— Не задавай дурацких вопросов, — неучтиво отозвался отец Фелот.

Мишель пожал плечами и, накинув поверх котты сложенное вдвое шерстяное одеяло, висевшее рядом, вышел во двор. Лес был освещен голубоватым светом полной луны, стоявшей высоко над деревьями. Мишель поднял голову и посмотрел в ее словно бы подернутое дымкой грусти лицо — чуть повернутое в сторону и вверх. Где ты сейчас, Мари, смотришь ли ты с небес на меня... Когда из приоткрытых дверей послышался сварливый голос отца Фелота, он вздрогнул так сильно, что с плеч соскользнуло шерстяное одеяло:

— Что ты там застрял? Может, тебя крушинным отваром напоить?

— Иду, иду, — буркнул Мишель, не поняв издевки отшельника, подобрал одеяло, ополоснул лицо из кадки с дождевой водой и вошел в землянку, плотно притворив за собой дверь.

Отец Фелот был занят тем, что зажигал от лампадки приготовленные свечи и, оплавив нижний конец, устанавливал их прямо на стол. Подойдя поближе, Мишель увидел начертанный углем кривой круг, в который была вписана пятиконечная звезда. Правый луч ее не был дорисован — линия, идущая к левому нижнему концу пентаграммы, отсутствовала, но под горизонтальной чертой, делящей круг пополам, была проведена еще одна. Отшельник ставил свечи точно на концах звезды, а в центре круга лежала подобранная Мишелем деталь подсвечника.

— А где черный петух или кот? — иронически спросил Мишель, удивленно оглядывая творчество святого отца, но тот, не отвечая на вопрос, указал ему на лавку и отрывисто произнес:

— Садись и не мешай. Будешь делать, что я скажу, и без лишних реплик, понятно?

— Слушаюсь, — буркнул Мишель, усаживаясь на свое место, и стал наблюдать, как отец Фелот принялся рисовать возле каждой свечи какие-то замысловатые знаки, отчасти похожие на сарацинские письмена, которые Мишель видел в отцовских трофейных книгах. Все это действо, вызвавшее поначалу насмешку и недоумение, становилось понемногу зловещим и отталкивающим. Он невольно посмотрел в тот угол, где на полочке стояло распятие с фигурками святых, и ему захотелось прикрыть крест какой-нибудь тряпкой, а святых положить лицом вниз.

— Не волнуйся, они привыкли. Еще и не такое видели, — хмыкнул отец Фелот, проследив взгляд Мишеля. — Так, все, хватит болтать. Смотри на эту железяку и старайся не думать ни о чем, кроме своей девицы. представь то место, где висело это кольцо.

— Ее зовут Мари, — серьезно сказал Мишель, но отшельник уже не ничего слышал: взгляд его остановился на кованых листках, освещенных дрожащими язычками пламени, и он повторял какие-то беззвучные заклинания или молитву. Мишель, подавив нахлынувшую волну ужаса, тоже уставился на подсвечник и без труда представил лицо Мари, в обрамлении темных волос, ярко выделявшихся на белой простыни, освещенное пламенем лампады, поставленной на кольцо из двух листьев...

В воздухе свершилось какое-то неуловимое движение, и огненные языки в пяти свечках на лучах пентаграммы затрепетали и вытянулись в вверх, разгоревшись ярче. Но Мишель этого не заметил — он мог видеть только то, что предстало перед его мысленным взором.

Из-за занавески, прикрывавшей спальный угол, ему была видна только половина тускло освещенной комнаты: часть двери, прибитый к стене двуногий столик с кухонной утварью, длинная полка, заставленная глиняными пузырьками, и под ней — низкое окно, сквозь которое в полумрак дома проникал рыжеватый свет от костров снаружи. Мари в длинной полотняной рубашке сидела на полу, прислонившись к стене между кухонным столиком и окном, и смотрела на дверь, за которой слышалась возня и отвратительная ругань. Она крепко прижимала к себе черно-белого котенка, настороженно крутившего острыми ушками. Два тяжелых удара в дверь испугали его так сильно, что он, расцарапав в кровь руки Мари, вырвался и куда-то убежал.

— Окна заколачивай, а не то змеей просочится! — крикнули снаружи, и тотчас же застучали обухом топора по оконному вырезу. Мари обернулась, вскочила на ноги, и Мишель увидел ее бледное напуганное лицо, перечеркнутое выбившимися из заплетенной наполовину косы прядями волос. Она продолжала прислушиваться к крикам снаружи, а когда была дана команда поджигать дом, и в комнате стало еще светлее от вспыхнувшего вокруг стен огня, подбежала к двери и стала толкать руками, пытаясь сдвинуть бревна, подпиравшие дверь, потом биться плечом, пока не порвалась рубашка и показалась кровь. Дальше Мишель увидел все, что было скрыто от его глаз во сне. Мари подбежала к окну, бычий пузырь, затягивавший его, лопнул, мгновенно скрутился и обуглился, в освободившееся отверстие тут же выметнулись огненные языки и потянулись вверх по стене. Мари опять бросилась к двери, стала биться в нее всем телом и кричать. Дым начал заполнять избу, Мишель видел, как Мари опустилась на пол у порога, схватившись обеими руками за горло и кашляя, как промелькнула серая тень кошки, ищущей своих котят. Когда распахнулась дверь, и на пороге показался рыцарь в черном с золотым шитьем блио, дым немного рассеялся, и Мишель вот-вот увидел бы его лицо и смог бы разглядеть Мари, но крыша провалилась внутрь дома и все застлала огненная пелена...

Отец Фелот и Мишель были поглощены колдовским действием настолько, что не видели и не слышали, как из темного, захламленного угла, пофыркивая и встряхиваясь, выбрался маленький зверек с рыжей полосатой шкуркой и черными лапками. Он уселся на короткий пушистый хвост, прижал розовые мышиные ручки к подвижному усатому носу и уставился широко раскрытыми янтарными глазами на стол. В тот миг, когда обвалилась крыша, и перед глазами Мишеля заколыхалась сплошная огненная стена, домовой тихо охнул и закрыл глаза лапками.

Видение исчезло так же быстро, как и появилось. Мишель вновь обрел зрение, оглядел грязную внутренность землянки отшельника, откинул голову назад и закрыл глаза. Отец Фелот медленно поднялся из-за стола, шатаясь, добрел до стоявших на полу кувшинов с элем и напился прямо из горлышка, пролив добрую часть на рясу. Оттерев ветошью струившиеся между складок грубой ткани ручейки, он вернулся к столу и хриплым голосом проговорил:

— Увидел?

— Нет, — тихо сказал Мишель. — Дым все застлал, а потом крыша обвалилась.

— Я передохну немного, и попробуем еще раз, — отец Фелот взял кованое кольцо и бросил его в угол, а на его место в центре круга положил ветку бузины с опаленными листьями.

— Не надо, — Мишель уже догадался о том, что увидит на этот раз. Как подсвечник показал то, что происходило внутри дома, со своего места в стене, так ветка бузины покажет ею увиденное с места, противоположного Мишелю во сне. Переживать в третий раз этот кошмар у него уже не было сил.

— Надо, — отрезал отец Фелот. — Раз уж заставил меня заварить всю эту кашу, так изволь выхлебать до конца, как бы горька она ни была.

И вновь взметнулись вверх, затрепетав и истончившись, лепестки пламени на свечках, и перед глазами Мишеля опять возникла поляна. Все было ему знакомо и мучительно от того, что он, как и во сне, ничего не мог сделать и вынужден был смотреть на вспыхнувший валежник, наваленный под стенами дома, на прыгающих и улюлюкающих крестьян, на покатившуюся по траве от удара горящей палкой кошку... Мишель зажмуривался и открывал глаза, тер лицо, тряс головой, пытаясь избавиться от видения, но оно не исчезло и даже не помутнело от выступивших на его глазах слез бессильной ярости. Когда послышался быстро приближающийся стук копыт, он едва успел сосредоточиться и запечатлеть в памяти лицо пронесшегося мимо рыцаря — смуглая кожа, орлиный нос, впалые щеки и полоска черных усов над тонкими плотно сжатыми губами. Он приготовился увидеть Мари, как вдруг что-то хрустнуло, и перед глазами оказались длинные травяные стебли.

— Что это? В чем дело? — вскричал Мишель, когда видение исчезло.

— Ветка сломалась, — еле слышно отозвался отец Фелот. Он выглядел так, будто весь день, не разгибая спины, копал землю или таскал тяжести. — Все, я больше не могу. Дай мне эля...

Мишель встал, взял два кувшина, один подал отшельнику, а из другого напился сам.

— Ты видел лицо рыцаря? — спросил отец Фелот, с трудом переводя дух.

— Очень плохо... — Мишель подумал, что вряд ли смог бы узнать его, встретившись наяву.— Было в нем что-то сарацинское... Святой отец, а это не...

Отшельник решительно помотал головой:

— Нет, исключено. Его я хорошо помню, приходилось встречаться...

— Но ведь вы же сами говорили мне про невинные обличья!

— Говорю, что не Сатана, значит, знаю! — сварливо огрызнулся отец Фелот. — И не сарацин это, хотя и похож.

— Тогда кто же? — не отставал Мишель.

— Не знаю! — простонал отец Фелот. — Я сейчас, может быть, укоротил свою жизнь лет на десять, а ты лезешь со своими расспросами. Завтра обо всем поговорим, завтра! Ложись спать и отстань от меня, ради всего святого!

С этими словами отшельник с силой дунул на свечки, потушив все пять разом, и в темноте пробрался на заваленную облезлыми шкурами и рваными одеялами широкую лавку. Мишель, расправив свое одеяло, улегся тоже.

— Я так и не узнал, жива ли Мари... — пробормотал он в наступившей тишине, но отец Фелот ответил ему неразборчивым мычанием.

Когда люди заснули, и стало слышно только глубокое сонное дыхание, домовой вздохнул, вытер лапками заплаканные глаза и потихоньку забрался в свой угол.

* * *

Проснувшись, Мишель увидел узкие солнечные иглы, проникавшие в мутный полумрак жилья отшельника сквозь щели в покосившейся двери. Отца Фелота не было, — на пустом ложе темнели беспорядочным комком наспех сброшенные шкуры. На столе оставались нетронутыми оплывшие наполовину свечи, неровная пентаграмма, закапанная пятнами воска, и ветка бузины, и, если бы не все эти предметы, Мишель мог подумать, что ночное колдовство ему приснилось. Он встал с лавки, прошелся вдоль стен, выискивая на полках что-нибудь съестное, нашел зачерствевшую половинку хлебной лепешки и покрытый испариной, подсохший кусок сыра в надтреснутой крынке, и, захватив кувшин с элем, вышел на воздух.

Мишель чувствовал себя как будто с похмелья, усталым, разбитым и не выспавшимся. Сухой хлеб и прогорклый сыр застревали в горле, теплый эль казался горьким. Надо было обдумать, понять, объяснить самому себе все произошедшее этой ночью, но даже думать ему было трудно — вялые и невразумительные мысли тяжело ворочались в голове, вспыхивали отдельные фрагменты ночных видений, вызывая тоску, и хотелось забыть их навсегда. Зачем он ввязался во все это? Не лучше ли было смириться со случившимся, не копаться в собственных снах, не лезть в душу к отцу Фелоту, заставлять его творить богопротивное действо и самому присутствовать при нем? Все ясно и без колдовства. Мари задохнулась в дыму, а рыцарь на белом коне — ангел, забравший ее в царство небесное, и ему, простому смертному, нечего оспаривать промысел божий. Все равно ничего уже не исправить, время не повернуть назад, совершенных поступков не отменить, как бы горьки они не были, так и незачем мучить себя прошлым, пытаться что-то вытянуть и узнать в том, что кануло в Лету. Надо смириться, успокоиться, перевернуть эту страницу в жизни, вспомнить, наконец, с чего все начиналось, когда он ушел из дому. «...нарекаю себя в мыслях своих странствующим оруженосцем и обещаю вершить дела свои именем Господа и только им; быть до конца преданным вере своей и твердым в слове своем; свято чтить обычаи предков; никогда не отступать перед опасностью, даже если имя ей смерть; никогда не прощать предателей, клятвопреступников и вероотступников; всегда приходить на помощь нуждающемуся и молящему о ней...» — вот что он обещал самому себе и запечатлел на бумаге. Впереди его ждет путь подвигов, приключений и странствий, никто не должен ждать его, беспокоиться и тосковать о нем, тянуть его назад. И его сердце должно быть свободно... Просто поддаться течению времени и продолжать жить. Все заживет, на пожарище прорастет розовыми рубцами кипрей, а память будет бережно хранить пепел воспоминаний. А помнить нужно только хорошее.

Мишель порывисто вздохнул, встал, потягиваясь и расправляя затекшие мышцы, и вернулся в землянку. Взгляд его упал на лежащее в углу возле двери кованое кольцо в виде двух лепестков. Он подошел к нему, взял в руки, подержал немного и положил обратно. Пусть оно останется здесь — чтобы избавиться от тяжелых воспоминаний нужно уничтожать все, что может послужить их источником. Хорошо, что Мари ничего не подарила ему, кроме безликих склянок с лекарствами, — так легче будет процеживать память и оставлять только светлое. Мишель надел пояс с мечом и вышел наружу.

Вернувшись в Фармер около полудня, он сразу же пошел к отцу. Тот встретил его без особой радости и начал с расспросов. Мишель сказал только, что поехал к отцу Фелоту и остался у него ночевать.

— Я знаю. Отец Фелот служил сегодня воскресную мессу и сообщил мне, где ты. А что за спешка? — продолжил допрашивать барон Александр. — Вдруг сорвался и прямо в дождь, грозу помчался к отшельнику? Почему ты вернулся пешком, что с твоей лошадью?

— Она споткнулась и упала, а потом убежала, я не смог ее поймать... — уклончиво ответил Мишель.

— Но зачем, зачем надо было так нестись? — недоумевал барон Александр, но увидев, что Мишель тяготится его расспросами и не хочет отвечать, решил больше не допытываться. — Ладно, все это твои дела. Ты уже взрослый, сам разберешься, а мне только остается надеяться, что хоть некоторые из моих слов осели в твоей голове.

— Да, я помню все, — тихо сказал Мишель.

— Сомневаюсь, — покачал головой барон Александр. — Собственно, я хотел поговорить с тобой совсем о другом. Видишь ли, Жак уже слишком стар и нездоров для того, чтобы сопутствовать тебе в твоих походах, которые, судя по всему, затянутся надолго. Да и пользы от него мало: обслуживать тебя и вести хозяйство он еще может, а вот воевать — вряд ли. Тебе нужен более молодой и обученный военным навыкам помощник, и я рекомендовал бы тебе Эмери.

Мишель недобро хмыкнул и потер руками колени, но промолчал. Отец, не заметив его недовольства, продолжил:

— Он нетребователен и скромен, отлично стреляет из лука, неплохо обращается с копьем, я уж не говорю про соколиную охоту, и может быть полезным не только тебе, но и виконту. Я с ним уже поговорил, и он готов поехать с тобой, благо есть кого оставить ухаживать за птицами .

— Могу ли я сам сделать выбор? — опустив глаза, мрачно спросил Мишель. — В конце концов, мне же жить многие месяцы бок о бок со своим слугой, а с Эмери мне очень трудно общаться, он даже не пытается скрыть своей неприязни ко мне.

— Ну, и кого же ты хочешь взять? — несколько раздраженно спросил барон Александр, не любивший напоминаний о происхождении Эмери, но в то же время всегда старавшийся оградить от насмешек и оскорблений своего побочного сына.

— Да хотя бы Бертрана, сына кузнеца, мы с ним росли вместе, знаем друг друга, как родные братья. Он будет просто счастлив отправиться со мной, столько раз мы об этом мечтали!

-Бертран единственный сын у отца, ему некому больше передать свое ремесло. Он — кузнец, а не воин, и хороший кузнец, мне бы не хотелось терять его. Я не хочу его отпускать, да и отец его не согласится.

«А Эмери, стало быть, потерять не жалко? С глаз долой и с сердца вон?» — язвительно усмехнулся про себя Мишель, но вслух сказал совсем другое:

— Хорошо, пусть будет Эмери.

Когда отец отпустил Мишеля, он спустился во двор и остановился в раздумье. Что если попробовать упросить кузнеца отпустить Бертрана? Ведь он будет несказанно рад воплотить в жизнь детские игры! Но на самом деле мысли эти больше утешали его, чем оправдывали выбор, и Мишель решил даже не заходить в кузницу, чтобы не расстраивать ни себя, ни Бертрана.

Бросив взгляд на конюшню, он вспомнил Виглафа. Лучше будет, если конюх узнает о Мари сейчас, от него, чем, когда придет навестить ее и увидит, или после того, как поползут слухи по фьефу...

Отыскав Виглафа, Мишель некоторое время говорил с ним о всяких мелочах, в том числе, и о сбежавшей лошади, которая так и не вернулась в конюшни, но от проницательного конюха не ускользнула некоторая натянутость в его голосе. Мишель твердо решил больше не вспоминать о случившемся с Мари, но чувствовал необходимость рассказать всю правду Виглафу и не знал, как это сделать, с чего начать, чтобы не причинить ему слишком много боли.

— Ну, сбежала так сбежала, что уж теперь, — сказал Виглафа, выслушав неубедительную историю с лошадью. Они замолчали, и Виглаф, решив, что разговор окончен, отошел в сторону. Мишель мучительно подбирал слова для начала.

— Лошадь не убежала, — сказал он ему вослед. — Я загнал ее, она упала и не могла больше встать, я оставил ее в лесу...

Виглаф остановился и повернулся к нему, ожидая продолжения.

— Вчера мне приснился сон, в котором крестьяне подожгли дом Мари, и она погибла. Сон этот... он сбылся.

Виглаф, нисколько не изменившись в лице и не переменив позы, спокойно слушал его. Горькие слова отскакивали от него, будто от скалы.

— Сон сбылся, — с трудом выдавливая из себя слова, повторил Мишель, — и Мари больше нет. Там, на месте ее дома, одни уголья и выжженная трава.... Во сне я видел рыцаря, который вытащил ее из горящего дома и увез... Что произошло на самом деле, я не знаю, но ее... ее самой... останков... там нет.

Он судорожно вздохнул, загоняя вглубь поднимавшуюся к горлу судорогу. Все, это был последний раз, когда он вспомнил о пожаре, больше не повторится.

— Прости, Виглаф, я не могу больше говорить об этом. И мне... Мне нужно собираться, — склонив голову и стараясь не глядеть на конюха, он осторожно обогнул его и поспешно вышел из конюшни. На выходе он едва не наткнулся на Эмери, который резким звериным движением отпрянул в сторону и поджал губы в своей кривой ухмылке. Мишель отвернулся от него, собираясь идти в башню, но услышал за спиной его тихий, вкрадчивый голос:

— Барон Александр сказал мне, что вы хотите взять меня с собой?

— Я еще ничего не решил, — не поворачиваясь к нему, сухо ответил Мишель.

Уже подходя к дверям донжона, Мишель услышал слова Эмери:

— Я согласен ехать с вами!

** *

Солнце стояло в зените, когда Мишель с Эмери подъехали к стенам аббатства Святой Троицы. Строгое одноэтажное строение с длинными галереями, увитыми виноградными лозами и плющом, окруженное невысокой, но толстой стеной, принадлежало монахам цистерцианского ордена. Аббатство было выстроено чуть позже замка Фармер на земле, пожертвованной ордену прадедом Мишеля, и с тех пор не раз пыталось увеличить свои угодья за счет баронского фьефа. Каждый новый аббат начинал с того, что зарывался в монастырские бумаги и хроники, пытаясь выудить оттуда хоть одну возможность разжиться плодородными Фармерскими угодьями. Некоторые придумывали различные фальсификации: всяческие устные договоры, обнаруживали внезапно ларцы с землей тех или иных полей и пастбищ — свидетельства ритуала дарения, заводили длительные судебные тяжбы, одна из которых, начатая еще бароном Фридрихом де Фармер, тлела до сих пор, то затухая, то вспыхивая новыми доказательствами и толкованиями скупых записей, однако, ни одному из аббатов не удалось заполучить хоть пядь земли, принадлежащей роду Фармер, сверх той, что была дарована изначально. С тех пор, как подросший Мишель принялся рыскать по округе в поисках подвигов и приключений, монахи нашли новый источник доходов — штрафы и восполнения убытков, причиненных молодым баронетом монастырскому хозяйству. Мишелю было настрого запрещено появляться в окрестностях монастыря, а когда его среднему брату Роберу исполнилось семь лет, отец отправил его послушником в аббатство и стал регулярно присылать туда часть урожая. Тем самым длящаяся почти полвека судебная тяжба была сведена на нет, и между аббатством Святой Троицы и замком Фармер установилось временное перемирие.

И все же, нынешний приор отец Антоний, глядя из узкого окна своей кельи на въезжавших во двор молодого баронета и его диковатого слугу с двумя соколами на руке, испытывал усталое недовольство. Хоть и говорил ему виконт Пейре де Бариллет, что принял Мишеля к себе на службу, смеялся до слез, когда настоятель рассказывал ему о выходках этого буйного отпрыска рода Фармер, все же надежды на внезапное исправление Мишеля было мало. Поэтому отец Антоний решил встретить его и сразу же отвести в гостевой дом, к виконту, пока он не успел натворить бед. Пусть сир Пейре де Бариллет сам следит за своим подданным.

Едва завидев длинную, худую фигуру отца Антония, Мишель смиренно приветствовал его, усмехнувшись про себя надменно поджатым губам настоятеля и короткому кивку седой головы.

— Виконт велел прислать вас к нему, как только вы появитесь, сын мой, — процедил отец Антоний высоким напряженным голосом, давая понять, что не желает видеть его возле себя и своих монахов. — Брат Корнелиус, проводите баронета к сиру Пейре де Бариллету, а брат Жильбер пусть устроит его лошадей и слугу, — добавил он, остановив двух проходивших по двору молодых монахов в рясах из некрашеного холста, выбеленного многочисленными стирками. Понимая, что настоятель не желает дольше продолжать разговор, Мишель, тем не менее, припомнил просьбу отца и сказал:

— Святой отец, я бы хотел повидать моего брата Робера, когда у него появится свободное время. У меня для него гостинцы из дома.

Отец Антоний, развернувшись уже наполовину к дверям, тоном, не допускающим возражений, ответил:

— Это невозможно. У послушников нет свободного времени. Иметь личные вещи им не разрешается, и еды они получают достаточно.

— Если я не ошибаюсь, у вас здесь святая обитель, а не темница, — не удержался и съязвил Мишель, но настоятель уже скрылся за дверьми, не удостоив его ответом.

Передав Фатиму Эмери и, наконец, избавившись от него хоть на время, Мишель в сопровождении брата Корнелиуса направился к одноэтажному странноприимному дому, притулившемуся у самой стены. По дороге молодой монах, который, как и большая часть монастырской братии, недолюбливал требовательного и строгого аббата, сказал Мишелю:

— Я знаю вашего брата, и могу устроить вам встречу с ним.

— Надо полагать, не бескорыстно? — ухмыльнулся Мишель, нисколько не желая вступать в сговор с монахом. — Мне совсем не хочется, чтобы моего брата отправили обратно в Фармер, а тебя расстригли, так что я попробую уговорить отца Антония без твоей помощи.

— Еще единому смертному не удавалось вершить дела свои против воли отца Антония! — напыщенно произнес брат Корнелиус, явно подражая настоятелю, любившему произносить малопонятные, длинные и грозные фразы своим тонким металлическим голосом.

— Посмотрим, — ответил Мишель и переступил порог гостевого дома, оставив недовольного сорвавшейся сделкой брата Корнелиуса в одиночестве.

Виконт был занят разговором с высоким темноволосым человеком в запыленной одежде. Он с несколькими сопровождающими обогнал Мишеля еще по дороге к аббатству, и скрылся в воротах. Когда Мишель вошел, он обернулся и замолчал на полуслове, не решаясь продолжать в присутствии постороннего.

— Продолжайте спокойно, сир Акильян, это мой оруженосец Мишель де Фармер, и у меня нет от него секретов. Сейчас я вас представлю друг другу, ведь вам теперь предстоит сражаться вместе.

Незнакомец и Мишель обменялись приличествовавшими этикету любезностями. Рыцарь сир Акильян де Ладур из Гаскони был лет на десять старше Мишеля и являл собой его полную противоположность: высокий и худощавый, со смуглой кожей лица, черными вьющимися волосами, темно-карими глазами и изящной бородкой, обрамлявшей его слегка вытянутую вперед нижнюю челюсть. Говорил он громким зычным голосом, и южный выговор был гораздо заметнее, чем у виконта.

-

Садись, Мишель, мы скоро закончим, — виконт указал ему на кресло у окна и обратился к сиру Акильяну на окситанском наречии, продолжая прерванный разговор:

— Клянусь святым распятием, я не знал, что у сира Фернандо де Кортериса есть еще одна дочь!

— Да и я не знал, хотя очень близок с его семьей и много лет жил в его доме в Арагоне, — пожал плечами гасконец. — Насколько я смог понять, она воспитывалась в каком-то монастыре, и я ни разу не слышал о ней ни от кого из домочадцев графа. Все произошло так неожиданно и очень быстро... После этой поездки он вернулся крайне взволнованный и опечаленный, сказал, что в пути случайно встретил гонца, с которым едва не разминулся, ехавшего к нему с тяжкой вестью о внезапной болезни дочери, и вынужден теперь немедленно ехать домой, в королевство Арагон. А мне с частью его свиты надлежит отправляться к вам.

— Если его дочь действительно тяжело больна, он может и не успеть!.. Несчастный граф, такое горе вдруг свалилось на него! А я так обрадовался, встретив его здесь, в Нормандии, особенно, когда он согласился оказать мне помощь...

— Увы... — развел руками сир Акильян. — Он прислал меня к вам, и я приложу все силы, чтобы послужить вам достойной заменой дону Фернандо, которому я вот уже десять лет служу верой и правдой...

Мишель не слушал малопонятный для него разговор, глядя в окно на обширный монастырский огород, в котором усердно копались братья монахи, и думал о том, как обратиться к виконту с просьбой уговорить настоятеля устроить ему встречу с братом. Сам он, откровенно признаваясь себе, совершенно не представлял, о чем будет говорить с братом, жизнь которого, как и жизнь сестры, проходила мимо него. Если с Маргаритой он изредка общался по поводу книг, то с Робером, кроме детских жестоких игр, его ничто не связывало. Мишель помнил, что средний брат был всегда тихим, молчаливым и замкнутым мальчиком, никогда не плакал и не жаловался отцу. Характер, вполне подходящий для монашеской жизни...

Задумавшись, Мишель не заметил, как виконт, окончив разговор, отпустил уставшего с дороги сира Акильяна отдыхать, и едва успел встать и ответить на его прощание.

— Ну, Мишель, надеюсь, у тебя дома все в порядке, и ты хорошо провел эти дни в кругу семьи? — поинтересовался виконт, снова усаживаясь в кресло и жестом приглашая Мишеля пересесть поближе к нему. — Жаль, что я не смог познакомиться поближе с твоим отцом, ведь ты говорил мне, что он воевал в Святой Земле?

— Да, сир, мой отец Александр де Фармер в свое время принял крест и отправился в Святую Землю, был тяжело ранен там и вынужден вернуться домой, — ответил Мишель и простодушно добавил: — Он был бы счастлив принять вас в нашем скромном замке.

— Любезный мой друг, благодарю тебя за приглашение, — улыбнулся виконт непосредственности «дикого нормандца», — но у меня была назначена здесь встреча с моим замечательным другом, графом Фернандо де Кортерисом, подданным короля Арагонского Альфонса. Это доблестный рыцарь, сведущий в законах куртуазности и разнообразных науках. Вот бы у кого тебе поучиться всем премудростям бытия! Кроме всего прочего, он известный трубадур, сочинил множество замечательных произведений, я непременно исполню тебе что-нибудь из них, хотя мое скромное пение не сравнимо с великолепным голосом графа!.. Но сир Акильян де Ладур, его верный подданный, принес мне печальные вести: у графа де Кортериса тяжело заболела дочь, и он вынужден был срочно ехать домой...

— Да, очень жаль, — сокрушенно покачал головой Мишель.

— Какая такая дочь, откуда взялась, что с ней стряслось... — пробормотал себе под нос виконт и умолк, задумавшись, а Мишель никак не решался высказать ему свою просьбу. На счастье, сир Пейре спросил его сам:

— Ты, наверное, хочешь передохнуть немного? Отпускаю тебя до завтрашнего утра — мы отправимся в дальнейший путь на рассвете. Может быть, у тебя есть какая-нибудь просьба ко мне?

— Да, сир, — неуверенно начал Мишель. — Здесь находится мой средний брат, Робер, и я бы хотел повидаться с ним.

— Так в чем же препятствие? — недоуменно посмотрел на него виконт.

— Дело в том, что настоятель монастыря отец Антоний отказывает мне в этом...

Сир Пейре неожиданно рассмеялся:

— О, да, святой отец рассказал мне немало интересных и смешных историй из твоего детства! Правда, ему они таковыми совсем не кажутся. Да уж, отец Антоний держит на тебя большой зуб за семейство кроликов на грядке с морковью да побитых соколами цыплят, немудрено, что он хочет оградить своего будущего брата во Христе от твоего пагубного влияния! — последнюю фразу сир Пейре с трудом выговорил сквозь смех. Немного успокоившись, он продолжил: — Но я попытаюсь уговорить его. Представляю, как тоскливо и одиноко здесь мальчику, привыкшему к ласке и любви в отчем доме, и встреча с родным человеком утешит его. Идем-ка немедленно к отцу Антонию и все уладим.

Аббат встретил их довольно холодно и пожелал разговаривать с виконтом наедине, без Мишеля. Спустя совсем немного времени виконт вышел, сияя от удовольствия и посмеиваясь чему-то, и сообщил Мишелю, что он сможет встретиться с Робером на закате, перед тем, как послушники отправятся спать. Каким образом сиру Пейре удалось уговорить несгибаемого отца Антония, он допытываться не стал, лишний раз восхитившись разнообразным талантам своего сеньора.

** *

Мишель прогуливался по галерее, испещренной охряными пятнами лучей заходящего солнца, пробивавшихся сквозь резную листву виноградных лоз, которые оплетали веревки, натянутые между узких арок. Позади послышалось постукивание деревянных подошв, Мишель оглянулся и увидел уже знакомого ему брата Корнелиуса, сопровождавшего невысокого худого мальчика в чрезмерно длинной рясе. Мишель с трудом узнал Робера: длинные белокурые локоны были острижены, некогда свежее и румяное личико осунулось и посерело.

— Вот ваш брат Робер, — сказал монах, подводя к Мишелю мальчика. — Вы можете поговорить, пока не сядет солнце, потом по распорядку послушники ложатся спать.

— Хорошо, — сказал Мишель, взял Робера за тоненькую, слабую руку и, спустившись в сад, направился к цветнику. Там они сели на согретую солнцем каменную скамью возле вскопанной клумбы. Несмотря на запрет настоятеля, Мишель все же взял с собой собранный Маргаритой небольшой узелок — в чистую холщовую тряпицу она положила яблоки, кусок пирога с мясом, и сшитую собственноручно нательную рубашку.

Не поднимая глаз, Робер сидел рядом с Мишелем, откусывал понемногу от пирога, и тихим голосом односложно отвечал на его вопросы, точно ученик строгому учителю. Впрочем, как иначе он может общаться со старшим братом, который относился к нему хуже, чем к кошке на кухне. Все попытки растормошить мальчика разбивались о непроницаемую скорлупу, которая всегда отделяла Робера от внешнего мира и только укрепилась за три года пребывания в монастырских стенах.

— Ты уже научился читать и писать? — спрашивал его Мишель, и мальчик отвечал ему тоненьким невыразительным голоском:

— Да, сир.

— И что ты любишь читать? — вновь Мишель пытался разговорить его, найти хоть какую-то любимую тему, на которую Робер будет беседовать охотнее и живее.

— Святое Писание и жития святых, — отвечал Робер, глядя прямо перед собой и не поворачивая к нему головы.

— А что-нибудь другое?

— Нет, нам можно только Святое Писание и жития святых, — заученно повторял Робер.

— Чем же еще ты занимаешься?

— Так... По хозяйству помогаю. В огороде работаю.

— Ну, а в свободное время?

— Молюсь...

— А по нашему замку ты скучаешь? Отец, Марго и Эдмон просили передать, что любят тебя и скучают... Тебе хочется вернуться домой?

— Нет. Спасибо. Нет, — эти последовательные ответы, будто решение логической задачки, окончательно убедили Мишеля в бесполезности своих попыток расшевелить в мальчике хоть какие-то чувства. В конце концов, у каждого свое призвание, и есть такие люди, для которых уединенная келья — самое подходящее и удобнейшее место в мире, и незачем пытаться вытянуть их в мирскую суету. Мишель вспомнил, что даже мать в шутку называла его «маленьким аббатом», а ее ухода из жизни он как будто бы и не заметил. Не зря отец Фелот так настаивал на том, чтобы отправить Робера в аббатство: уже тогда отшельник почувствовал, что мирская жизнь будет для него слишком трудна. Может быть, этот маленький монах, проведя всю жизнь в стенах аббатства, будет стократ счастливее его, ищущего приключений и подвигов...

Солнце скрылось за увитой плющом стеной, и Мишель с Робером вернулись в галерею еще до того, как за мальчиком пришел брат Корнелиус. Мишель протянул ему узелок с остатками пирога, яблоками и рубашкой, Робер молча отстранил его руку и покачал головой. Не дожидаясь своего провожатого, мальчик равнодушно попрощался с Мишелем и сам ушел в свою келью.

** *

Мишель ехал по левую руку от виконта де Бариллета и с увлечением слушал, как тот рассказывал о «составной даме», которую ему пришлось создать для себя в мыслях после того, как его отвергла любимая женщина.

— И вот, после того как дама Мауэт де Монтаньяк, супруга графа Талейрана Перигорского рассталась со мной и отвергла меня, я решил, что никогда уже мне не найти такой прекрасной, доброй и куртуазной дамы. И придумал я такую даму для себя создать, заняв у других добрых и прекрасных дам, у кого красоту, у кого нежный взгляд и свежий цвет ланит, у кого изысканность речи и манер, у кого прелестную осанку и стройность стана. Стал я обходить всех этих красавиц, прося дать мне один из тех даров, чтобы смог я восстановить утраченную даму, и ни одна не отказала мне. Вот так и появилась на свет Составная Дама, сочетавшая в себе все наилучшие качества самых прекрасных женщин...

— Но для того, чтобы насладиться каждым из ее составных дарований вам пришлось бы без конца кружить по всем графствам от одной дамы, у которой вы заняли тот или иной дар, к другой? — спросил сир Акильян де Ладур, ехавший на своем горячем гнедом жеребце по правую руку от виконта.

— Таков удел любого, кто ищет совершенства, — ответил виконт. — Но послушайте мою сирвенту о Составной даме.

Сирвента пестрела именами знатных дам, у которых сир Пейре занимал то или иное достоинство, и барон де Ладур то и дело щелкал языком и понимающе переглядывался с виконтом, показывая, что отлично знает, о ком идет речь. Мишель же быстро заскучал, ибо эти имена мало о чем говорили, и стал думать о другом. Если бы он точно так же решил создать свой образ Составной дамы, чьи бы наилучшие качества она сочетала бы в себе?.. Из немногих знакомых лиц припомнились сразу только два: Анны и Мари. Он взял бы живой ум, честность и прямоту Анны и соединил бы их с тонкостью черт, мягкостью и непознанной глубиной души Мари, добавил бы от себя немного блеска и любви... Но для начала пришлось бы отобрать у Анны частичку жизни и вдохнуть в Мари...

— Мой юный друг о чем-то задумался? — услышал он голос виконта. — Постой, постой, я попробую сам угадать... Поскольку мы говорили о любви, ты, Мишель, наверняка думал о своей Анне, о помолвке с которой барон Рауль де Небур объявил во время прощального ужина?

— Почти, — ответил Мишель и, смущенно опустив глаза, добавил: — Я пытался тоже придумать себе Составную даму.

— Видите, сир Акильян, какого замечательного оруженосца и ученика я нашел себе, — он все схватывает на лету! — оба сеньора засмеялись, окончательно вогнав Мишеля в краску. — Но прости, мой друг, я не вправе задевать твою северную гордость своим южным зубоскальством. Так как же выглядит и какими достоинствами обладает твоя Составная дама?

— Увы, поскольку одна из ее составляющих ушла в мир иной, весь образ теряет смысл, — нехотя сказал Мишель.

Виконт наклонился к нему, ласково похлопал по руке, сжимавшей повод, и, улыбаясь, произнес:

— Мой бедный мальчик, мне вовсе не хотелось задеть в тебе нечто скрытое и болезненное...Ты еще так молод, но уже познал боль утраты, и, поверь мне, она не последняя в твоей жизни — увы. Не всегда есть возможность предотвратить несчастье, подготовиться к нему, но нужно всегда быть сильным и готовым переступить через боль. Позволь мне выполнить свое обещание и познакомить тебя с одной из кансон, которые сочиняет дон Фернандо де Кортерис, думаю, она как нельзя лучше подойдет к нашему разговору. Он посвятил ее одной даме, красивой и пустой, как раковина, выброшенная волнами на песок:

Милая смуглянка, не забудь,

Когда сон твои смежает веки:

отдавать принуждены мы снам

половину жизни человека.

Как в песок вода, уходит жизнь,

столь неудержимо скоротечна, -

будь то в годы старости седой

или в годы юности беспечной.

И течение необратимо это,

но приходит поздно отрезвленье;

бесполезен суеты урок:

не прозренье даст он — сожаленье.

Молодость твоя и красота,

милый друг, товар всего лишь новый

ты — богач, но станешь бедняком:

время разоряет, безусловно.

Но несет необъяснимую печаль

сей товар, снискавший в мире славу,

пеленою застит юный взор,

на запястьях виснет кандалами.

И, тая немалую угрозу,

черную он зависть разжигает,

что людей безжалостно казнит,

время жизни злобно пожирает.

И удел красивых и невзрачных

уравнит, увы, касанье смерти;

близких нет в могильной тесноте,

и останкам, верно, не до сплетен.

Несомненно — всех красивей кедр,

нет деревьев выше кипариса,

но беспомощны они перед судьбой —

жертвы своевольного каприза.

Милая смуглянка, наша явь —

вереница бед, юдоль сомнений;

только на дорогах сна мы познаем

сладость недоступных наслаждений.

Но когда апрельский новый свет

скомкает безжалостная осень,

то померкнет красок ликованье

и небесная пожухнет просинь.[2]

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ

[1] Перевод С.В. Петрова

[2] Испанский назидательный романс. Перевод А. Ткаченко ©

Часть Вторая. Глава 14. Надежды и планы

В лесу, уже тронутом желтизной, стояла поздняя августовская тишина. Молчали уставшие от летних забот птицы, ни одно движение воздуха не тревожило влажную от недавно прошедшего дождя листву. Возвращаясь с охоты, виконт Пейре де Бариллет и Мишель ехали рядом и вели оживленный разговор, вернее, как обычно, виконт говорил, а Мишель учтиво слушал, старательно сдерживая желание вставить слово-другое в речь своего сеньора. Позади топали лошади Эмери и еще двух слуг, державших на руках соколов; седельные сумки были полны еще теплой дичи.

- Для подтверждения справедливости моих рассуждений я приведу тебе, мой дорогой Мишель, два исторических примера, - говорил сир Пейре, - Во времена Первого Крестового Похода, когда сарацины осадили крестоносцев в замке Ксеригорд близ Никеи и отрезали их от воды, осажденные, испытывая страшные муки жажды, пили кровь лошадей и мочу друг друга, закапывали себя во влажную землю, в надежде впитать кожей хоть немного влаги. Спустя восемь дней без воды воины войска Христова сдались, рыцари зверски были убиты неверными, а солдаты проданы в рабство. В тридцать шестом году нынешнего столетия, когда король Стефан напал на мятежного барона, Болдуина Редверского, в замке Эксетер, два замковых колодца неожиданно пересохли. Осажденным пришлось пить вино, пока оно не кончилось, также они использовали его для приготовления хлеба и другой пищи, даже тушили им пожар, запаленный атакующими. В конце концов мятежники поддались, и едва только смогли выйти за стены побежденного замка, неимоверно истощенные и ослабленные иссушающей жаждой, они поспешили выпить хоть глоток воды, и ничто другое их не интересовало. И еще много подобных историй могу я рассказать тебе, Мишель. Ты хочешь мне возразить?

- Да, сир, - дождался, наконец, Мишель, - мне кажется, что подобные методы ведения осады замка как-то… нечестны, недостойны благородных рыцарей. Ваш первый пример был о сарацинах, но ведь всем известно, что этим нечестивым дикарям чужды христианские понятия о добродетели. Они лишили крестоносцев воды и подвергли страданиям из страха перед ними, и только тогда осмелились захватить несчастных, когда они окончательно обессилели.

- Ну, а вторая история была о короле Стефане, но неужели ты усомнишься в благородстве и доблести помазанника божьего, норманна, между прочим, подумаешь, что он побоялся бросить свое войско на осаждаемый замок и потому морил мятежников жаждой и голодом? – строго спросил виконт.

- Нет-нет, сир, - смутился Мишель. – Я хотел сказать совсем другое…

- Я догадываюсь, что ты имел в виду, - смягчился сир Пейре, посмотрев на покрасневшего оруженосца. – Тебе, как и всякому юноше, знающему о войнах лишь по рассказам славных рыцарей и жестам труверов, не терпится ринуться в бой, показать свою смелость и силу. Такое рвение похвально на турнирах и поединках, но на войне свои законы. Одной грубой силой врага не одолеть, уж поверь мне, участвовавшему и довольно успешно во множестве осад. Незачем проливать кровь преданных тебе людей и подвергать самого себя опасности, когда можно заставить врага сдаться другими способами. Если не лишать осажденных возможности вдоволь есть и пить, то можно годами стоять под стенами замка, тратить силы на вылазки и атаки, и под конец пасть жертвой какой-нибудь хитрости сытого и сильного врага. Мне думалось, что такая простая вещь не может не быть очевидной… Тебе, видимо, не довелось прочесть ни одной книги из "Записок Цезаря", кстати, столь любимой Гийомом Завоевателем, которому, уверен, желает подражать каждый нормандец. Иначе ты бы имел несколько иное представление о воинской доблести… В замке Габиллон есть несколько книг, переписанных моим капелланом, и если мой невежественный братец не сжег их в камине или не скормил псам, я обязательно подарю тебе "Галльскую войну". А пока – учись у меня, это будет не менее полезно.

- Спасибо, сир, - ответил Мишель и склонил голову. Уж что-что, а «Галльскую войну» он мог цитировать по памяти с любого места.

Третий месяц длилась осада замка Габиллон, захваченного братом сира Пейре Константином, но, на взгляд Мишеля, осада эта была скучна и медлительна. Сначала он терпеливо ждал, пока возводилась деревянная башня на колесах, высотой с замковую стену, собирались баллисты и таран, обтесывались каменные снаряды, прорывались мины под стены замка, рекрутировались лучники из окрестных деревень, а также велись безрезультатные переговоры с захватчиками, сводившиеся к письменной перебранке двух разобидевшихся друг на друга братьев. К началу августа все, казалось, было готово к наступлению, но виконт почему-то медлил. Он говорил, что хочет дождаться, когда минеры проникнут не только под стены, но окажутся и под самим донжоном, чтобы обеспечить внезапное проникновение в святая святых замка. Целыми днями виконт вместе с сиром Акильяном де Ладуром просиживал в своем шатре над картой замка, которую начертил по памяти, и продумывал направления подкопов, время от времени отвлекаясь на сочинение едких посланий брату Константину. Потом он увлекся возможностью тайно проникнуть в замок хитростью и захватить осажденных врасплох и принялся выдумывать разнообразных "троянских коней". И вот совсем недавно виконту пришла в голову мысль докопаться до колодцев, засыпать или отравить родники и заморить брата жаждой. Простой, действенный и не требующий больших усилий способ.

Когда же сир Пейре не был занят осмотром военных сооружений, и смелые военные планы не обуревали его воображение, он частенько покидал лагерь на день-два, а то и на неделю, нанося визиты многочисленным знакомым дамам. Однажды он даже предложил Мишелю сопутствовать ему, обещая показать истинный эталон куртуазности в одном очень интимном и изысканном кружке, который собрала вокруг себя некая прекрасная дама, но Мишель, сославшись на отсутствие подобающей одежды, отказался. Виконт горячо пообещал подарить ему парочку самых модных костюмов, и, как это часто с ним случалось, немедленно забыл о своем обещании.

Сами осажденные тоже бездействовали. Запасов еды в замке, судя по всему было предостаточно, рисковать своими людьми попусту Константин де Бариллет тоже не хотел и развлекался ответами на послания старшего брата. Мирные звуки горна, доносившиеся из-за высоких стен замка, без опозданий оповещали его обитателей о восходе и закате солнца, о начале обеда или ужина; колокол в замковой капелле неизменно созывал на утреннюю и вечернюю молитву. Жизнь большого и богатого замка нисколько не изменилась с появлением перед его стенами военного лагеря, разве что не выезжала больше из ворот шумная охота.

Мишель, ожидавший настоящей битвы, был разочарован и обижен на виконта, и чем дольше длилось бездействие, тем труднее ему было скрывать свои чувства. Уже не раз между ним и виконтом завязывались споры, в которых Мишель пытался доказать ему, что нет смысла дольше медлить, что врагу надоест ждать и он может напасть первым исподтишка, но сир Пейре только посмеивался над горячностью своего оруженосца. Тоскуя от безделья, Мишель что только не делал, чтобы развеяться. В свободное от прислуживания виконту и ухаживания за его лошадью время, он подружился, перессорился, подрался на поединках и помирился заново со всеми оруженосцами рыцарей, сопровождавших сира Пейре, изучил вдоль и поперек метательные орудия, прорытые подземные ходы, обследовал ближние леса и завел себе подружек среди местных крестьянок. Жизнь его в военном лагере практически не отличалась от жизни в родном замке, разве что спать приходилось в палатке, есть однообразную походную пищу, в церкви бывать редко и слушать неинтересные проповеди чужого священника. И не было рядом любимца Сала. Большую же часть времени, как и в Фармере, Мишель был предоставлен сам себе.

Некоторое время Мишель ехал рядом с виконтом молча, опасаясь вновь разозлить его своими рассуждениями, а тот, как ни в чем не бывало, напевал под нос какую-то мелодию. "О чем бы не говорили эти исторические примеры, мне все равно не нравится новая придумка виконта. У благородного воина и враг должен быть не менее благороден, они должны быть достойны друг друга во всем – в честности, силе, чистоте помыслов. А лишать противника жизненно необходимого, оставаясь самому в сытости и довольствии, – это подло… Только трусливым сарацинам подстать. Несправедливо виконт считает, будто я ничего не смыслю в войнах, однако, не смею ним спорить. Морить врага жаждой и голодом нужно в самом крайнем случае, когда не хочет он сдаваться в честном бою, и другого способа захватить его нет. А у нас даже не было ни одной вылазки к стенам замка, ни одна боевая стрела не перелетела через стену, за исключением тех, с которыми посылаются эти дурацкие письма. Да и какой смысл лишать сейчас замок снабжения, когда у них запасы на зиму сделаны? Раньше надо было, в самом начале лета, когда прошлогоднее кончилось, а новый урожай еще не созрел. К тому же, виконт, отбив замок, собирается жить в нем, и что он будет делать с отравленными колодцами и пустыми амбарами?.. Осадная башня скоро сгниет под осенними дождями, стрелки только и знают, что пить эль да стрелять по мишеням, а потом потасовки устраивать из-за того, кто лучше стреляет. Еще немного - вообще разбредутся по крестьянским домам и заведут себе семьи… Разве это военный поход? Нет, не этого я ожидал, нанявшись оруженосцем к сиру де Бариллету. Гийом зря расстраивался, небось, выздоровел уже давно, и дядюшка нашел ему куда более достойное занятие, чем мое нынешнее прозябание. А скоро начнутся дожди, похолодает, и виконт, глядишь, запросится к брату перезимовать, чтобы с весенним солнышком продолжить осаду…"

Не проронив более ни слова друг другу, рыцарь и оруженосец въехали в лагерь и сразу же расстались: сир Пейре велел Мишелю передать на кухню свои распоряжения относительно обеда и отпустил, пожелав отдохнуть в одиночестве. После обеда он по обыкновению засобирался с визитом к очередной даме, а это означало, что возвратится он никак не раньше следующего дня. Освободившись, Мишель послонялся немного по лагерю, попробовал присоединиться к нескольким оруженосцам, игравшим в кости, но ему не везло, и игра быстро наскучила. Возвращаться в свою палатку совершенно не хотелось, там, скорее всего, торчал Эмери, лишних встреч с которым Мишель старался избегать. Путешествие из дома к Габиллону и двухмесячное обитание в одной палатке нисколько не смягчило их отношения. Эмери общался только со своими соколами, на вопросы отвечал односложно и сквозь зубы, обязанности свои исполнял медлительно и неохотно, даже, когда Мишель, потеряв терпение, принимался бранить его, самодовольное и чуть насмешливое выражение не сходило с лица Эмери. Сам виконт как-то раз поинтересовался у Мишеля, где он умудрился отыскать такого неприятного слугу, и не лучше ли отправить его обратно в Фармер и взять себе в услужение кого-нибудь из пехотинцев. Мишель и сам не раз подумывал об этом, а однажды, когда, собираясь сопровождать виконта на охоту, обнаружил грязную еще с прошлого раза одежду, которую Эмери как будто забыл почистить, так и сказал ему, не стоит ли ему убраться со своими соколами домой. Не скрывая обиды, "соколий мальчик" довольно грубо ответил, что барон Александр, и никто иной, велел ему ехать со своим старшим сыном, он же только вправе и отозвать его обратно. Тогда Мишель вознамерился было писать отцу послание о том, что он здесь не нуждается больше в Эмери, однако, ожидая со дня на день осады, решил, что все равно не успеет получить ответ, а после того, как замок будет захвачен, его ожидает совсем другая жизнь. К тому же мало ли что может случиться с Эмери в ближнем бою…

Мишель остановился, с тоской оглядываясь по сторонам. Двое молодых дворян-оруженосцев вяло тренировались, больше перешучиваясь друг с другом и окружившими их приятелями, нежели работая мечами. Несколько лучников переругивались возле деревянной мишени, большая же часть собралась вокруг костров, над которыми дымились котлы и шкворчали, подрумяниваясь, тушки куропаток. Между кострами бродили собаки и куры. Откуда-то слышались женские визги и смех. Рыцари разошлись по своим шатрам в ожидании обеда. Наверное, дезертирами становятся не только от страха… Тяжело вздохнув, Мишель собрался все ж таки идти к своей палатке и заставить Эмери заняться обедом, как вдруг подумал о сире Акильяне де Ладуре и немедленно решил навестить его, а, возможно, и напроситься к нему на трапезу.

С самой первой встречи в аббатстве Святой Троицы Мишель проникся симпатией к приветливому и разговорчивому гасконцу, а тот охотно отвечал ему взаимностью. Мишель не чувствовал десятилетней разницы в возрасте, и рыцарский сан сира Акильяна не мешал им общаться на равных. Они нашли между собой много общего, и дополняли друг друга противоположностями. Порой Мишель желал, чтобы господь сделал его оруженосцем именно де Ладура, а не виконта, особенно, когда тот, позволявший себе обходиться с виконтом более смело и решительно, повторял слово в слово все, что Мишель в тайне думал относительно затянувшейся осады. Гасконцу тоже не терпелось испытать свое боевое искусство в деле, пока же приходилось лишь делиться опытом и навыками с Мишелем.

Подойдя к шатру сира Акильяна, Мишель сказал лучнику, начищавшему кольчугу в кадке с песком у входа:

- Спроси у своего хозяина, может ли он принять меня.

Не успел тот отложить свою работу и подняться, как из шатра послышался голос де Ладура:

- Мишель, друг мой, входи без всяких церемоний!

Сир Акильян стоял посреди шатра, склонившись над сундуком, на котором был разложен план замка Габиллон, исчерканный многочисленными крестиками, стрелками, пунктирными линиями и кругами. Бросив на карту обкусанное фазанье перо, гасконец пошел навстречу к Мишелю и, обняв его за плечо, подвел к сундуку.

- Вот, занимаюсь тем, что пытаюсь совместить смелые планы сира Пейре с реальностью, - усмехнулся де Ладур, широким жестом указывая на карту. – Как прошла охота?

- Успешно, как обычно, - кисло ответил Мишель, равнодушно разглядывая изрисованный план. Линий да стрелочек на нем полно, да толк от них какой? Все равно на месте стоим.

- Я вижу, ты чем-то расстроен? – сир Акильян внимательно посмотрел на Мишеля. – Опять пытался спорить с виконтом?

- Да не то чтобы… - пожал плечами Мишель. – Он рассказывал мне, насколько выгодно морить врага жаждой и голодом во время осады, примеры исторические приводил – один про сарацинов, а другой про короля Стефана, а я пытался доказать, что так поступать с врагом нечестно. Были бы неверные какие-нибудь, с ними церемониться никто не стал, но ведь Константин де Бариллет и его люди - такие же христиане, как и мы…

- Ну, а сир Пейре, естественно, сказал, что ты еще мал да глуп и ничего в войне не смыслишь, так? – улыбнулся сир Акильян.

- Не совсем так, - вздохнул Мишель, - полюбезнее немного, но мысль та же. Пообещал подарить мне "Галльскую войну", по которой я учился читать и помню наизусть…

- Не обращай внимания, Мишель, - сир Акильян добродушно похлопал его по плечу, - виконт де Бариллет, как все одаренные, талантливые и мыслящие люди, с трудом сопрягает свой воображаемый мир с действительностью, считая, что все вокруг происходит так, как он представляет или желает. С ним бесполезно спорить, его нужно внимательно слушать и, словно муку сквозь сито, просеивать все, что он излагает, оставляя самое ценное. Именно этим я сейчас и занимаюсь, и даже осмелюсь предположить, что сумел совместить мечты виконта с нашими возможностями. Если хочешь, я расскажу тебе о своем плане. Но только после обеда! – добавил он, оглянувшись на слуг, вносивших в шатер вкусно пахнущие блюда. – Мишель, оставайся со мной пообедать, уверен, что тебе совсем не хочется разделять трапезу со своим мрачным Эмери, ведь так?

За едой сир Акильян продолжил говорить об осаде:

- Мне кажется, что ты, Мишель, ждешь слишком многого от нынешнего приключения. Начнем с того, что нас мало, да и в замке Габиллон вряд ли наберется две дюжины рыцарей, так что брать замок нахрапом и устраивать побоище не имеет смысла. Разрушать замок тоже незачем, виконт собирается там жить, а Габиллон и без того достаточно пострадал во времена прошлых войн. Следовательно, действовать надо в основном хитростью.

- Зачем же тогда строилась осадная башня, баллисты? – спросил Мишель.

- В основном, для устрашения, чтобы показать серьезность намерений виконта. Вряд ли в Габиллоне имеют истинное представление о том, сколько нас здесь и не ожидаем ли мы подкрепления. Кроме того, как тебе известно, в башне прячется начало подземного хода. И потом, ты видишь только внешнюю сторону деятельности виконта, он не посвящает тебя во все свои дела, да и не должен. И тебе надо поменьше размышлять обо всем этом. А чтобы ты по незнанию не мучил себя пустыми домыслами, я кое-что расскажу тебе. Сир Пейре не зря тратил время на переписку с братом – насколько мне известно, сир Константин уже почти согласен заключить мир с ним и сговориться о совместном владении замком…

Мишель с трудом проглотил кусок оленины и уставился на сира Акильяна:

- Как мир?

- Очень просто, - рассмеялся де Ладур, - главное – проникнуть в замок, а тогда и пригодятся подземные ходы! Вот посмотри... - увлекшись, он встал из-за стола, обтер руки о скатерть и подошел к сундуку с картой. Мишель молча проследовал за ним. Все оказалось еще хуже, чем он ожидал… Водя пальцем по линиям, сир Акильян принялся объяснять ему, где пройдут потайные подземные ходы, где они будут прорваны наружу, чтобы обеспечить неожиданное нападение на ничего не подозревающего врага. Уже была готова мина под донжоном, подводившая прямо под кресло хозяина замка, близились к завершению еще три, ведущие в замковую церковь, на кухню и во двор. Главное – обеспечить одновременный прорыв и быстрые последующие действия.

- Получается, что виконт де Бариллет все это время пытался просто договориться с братом? – спросил Мишель, которого объяснения сира Акильяна ничуть не утешили. – А укрепленный лагерь возводился только ради отвода глаз?

- Не совсем, - ответил гасконец, вернулся к столу и спокойно налил себе вина. -Отлучаясь из лагеря, сир Пейре проводит время не только в объятиях красавиц, как болтают между собой оруженосцы, и, наверное, думаешь ты. Он заручился поддержкой тех своих друзей и родственников, которые не способны на предательство, как это случилось с ближайшими соседями виконта. В том случае, если сир Константин задумал под видом соглашения о мире захватить нас в плен, они придут на помощь, и тогда разразится настоящая война.

- Око за око, зуб за зуб получается, - мрачно проговорил Мишель. – Виконт собирается совершить вероломство, да еще и защищается от подобного со стороны брата.

- Да, именно так, а как же иначе? – удивился сир Акильян. – Ведь сир Константин нечестным путем захватил Габиллон, по делам его с ним и поступаем. Более того, он подговорил против виконта его друзей и союзников, связанных клятвой.

- Мне, наверное, трудно будет все это понять, - со вздохом произнес Мишель, - может быть, потому что Фармер у нашего рода еще никто не пытался отобрать, а тяжбы с аббатством Святой Троицы не в счет…

- Как раз в счет! – воскликнул гасконец. – Монахи не могут участвовать в войне, и пытались при помощи старых бумаг и прочих ухищрений заполучить ваши земли. Еще неизвестно, что опаснее: открытая война или тайная возня с запутанными документами…

- Все равно, - упрямо тряхнул волосами Мишель. – Мой отец никогда не пойдет войной на своего соседа барона де Бреаля, хотя споров между ними хватает. Он считает, что война между христианами за лишний кусок камня, золота или земли бессмысленна и греховна. Конечно, если бы на Фармер напали, отец бы стал защищать его и любой ценой не позволил бы отобрать замок, но самому нападать и отбирать то, что не им было дано, – нет, этого не было и никогда не будет…

- Ладно, Мишель, я вижу, тебя не переубедить, - прервал его сир Акильян. Оставайся при своем мнении, но не забывай, что ты оруженосец сира Пейре де Бариллета и обязан беспрекословно подчиняться его воле. И кроме того, ты – мой друг, - завершил он более мягко, - и я постараюсь, чтобы в предстоящем деле тебе была отведена не последняя роль!

* * *

Сир Пейре де Бариллет вернулся вечером следующего дня, и помимо пяти рыцарей, сопровождавших его в этой поездке, с ним прибыло еще человек тридцать. Мишель вышел встретить виконта, чтобы принять его лошадь и выслушать повеления, но, едва завидев небольшой отряд, следовавший за ним, тут же позабыл обо всех обязанностях и приличиях. Да и все, кто оказался в этот момент у ворот лагеря, включая стражу, торговцев и деревенских, бросили свои занятия и, вполголоса перешептываясь, провожали глазами молчаливых людей, идущих друг за другом по двое, глядя прямо перед собой и не обращая внимания на производимое впечатление. Все они были как на подбор почти одинакового роста, мускулистые, загорелые, заросшие бородами и длинными, давно нечесаными волосами, которые у одних спадали на плечи свалявшимися плетьми, у других были завязаны в хвост или заплетены в косу на затылке; одежда их была разнообразна и беспорядочна, как будто нахватана наспех или снята с кого попало. У каждого болтался на поясе нож или кинжал, кто-то имел при себе лук с колчаном стрел; кожаные сумки болтались за спинами.

Но тот, кто шел впереди этого странного отряда, изумил Мишеля гораздо больше. Перед первой парой вышагивал долговязый светловолосый юноша, как цапля, переставляя длинные ноги в пузырящихся на коленках рваных шоссах, рядом с ним, словно послушный пес, семенил низенький сутулый человечек, неся за спиной увесистую дорожную сумку, из которой торчала крестообразная рукоять огромного меча. Юноша беспрестанно оглядывался на следовавших за ним людей и призывно размахивал рукой, как будто без этого они никак не могли понять, куда им идти.

Виконт натянул повод, остановил лошадь и поднял руку, приказывая сопровождающим стать. Прежде, чем предводитель диковатого отряда успел прокричать "Стой!" своим надорванным голосом, Мишель узнал его – это был давний знакомец Арсуль де Маркуоль и его по-собачьи преданный слуга, маленький глупый Альмерик, столь безжалостно выпоротый "не только милосердным, но и справедливым" Гийомом на конюшне аржантанского трактира "Морской Змей".

Мишель подал виконту руку, помогая ему сойти с лошади, а сам не спускал глаз с Арсуля, стоявшего навытяжку перед своими людьми в ожидании приказов.

- Спасибо, Мишель, - поблагодарил его сир Пейре, - я немного отдохну с дороги, а ты передай всем рыцарям, что я жду их в своем шатре сразу после заката. Твое присутствие также обязательно, - оглянувшись, он наклонился к Мишелю и пропел вполголоса, не разжимая губ: - Уверен, после этого совещания ты перестанешь ворчать насчет затянувшейся осады.

Указав вновь прибывшим, где расположиться, и отдав распоряжения Арсулю насчет ужина для них, виконт отправился в свой шатер.

Мишель обошел шатры всех рыцарей, передавая им приказ виконта, и напоследок зашел к сиру Акильяну де Ладуру. Тот отдыхал, лежа на кровати, и перелистывал какую-то книгу.

- Сир Акильян, вы видели эту толпу оборванцев? – спросил Мишель, присаживаясь по приглашению гасконца на складной табурет.

- Да, я обратил на них внимание, когда сир Пейре въезжал в лагерь. Полагаю, это рутьеры, а зачем они понадобились виконту – мы узнаем сегодня на закате.

- Очередная придумка, которая обеспечит нам полную победу? – не удержавшись, съязвил Мишель. – А как же мировое соглашение с сиром Константином?

- Ох, Мишель, кого ты спрашиваешь? – рассмеялся сир Акильян. – Я, конечно, хорошо знаю виконта и обладаю некоторой проницательностью, но читать его мысли, как по книге, я еще не научился. Но, думаю, у меня все еще впереди!

- А знаете, кто является вожаком этих наемников? – сказал Мишель и поведал сиру Акильяну про встречу с Арсулем в Аржантане, про его россказни о мамаше - фрейлине Алиенор Аквитанской и таинственном венценосном отце. Не умолчал и о позорном поединке во дворе трактира, при этом барон де Ладур хохотал до слез, хлопая ладонью по постели, а под конец даже закашлялся и вынужден был выпить воды.

- Ну и ну, - проговорил он, протирая платком глаза. – И где только сир Пейре таких замечательных персонажей отлавливает? Один его жонглер Папиоль чего стоит, а теперь вот этот… как его… Арсуль. Святые угодники, ну и имечко… Как эти отпетые разбойники и убийцы могут слушаться такого сопляка?

- Я могу выяснить подробности, - сказал Мишель, вставая, - ведь Арсуль наверняка запомнил мое великодушие и милосердие, и не откажется вновь открыть мне душу!

Под смех изнемогавшего сира Акильяна, Мишель вышел из шатра и направился к тому месту, где устроился отряд рутьеров. Люди расположились плотной кучкой вокруг костра, над которым висел котелок, некоторые достали из своих сумок кое-какие съестные припасы и закусывали, попивая вино из мехов. Арсуль расхаживал перед костром в ожидании похлебки, Альмерик занимался костром, подкладывая в него поленья. Мишель увидел, как один из наемников – косматый, чернобородый, с лицом, как бы расколотым надвое кривым уродливым шрамом, идущим наискось через весь лоб, продавленную переносицу и скулу, оторвал взгляд от пламени, поднял голову и, проводив глазами в очередной раз прошагавшего мимо него Арсуля, тихо проговорил:

- Не мельтеши.

Его глухой, хриплый голос заставил Арсуля испуганно шлепнуться на траву, но, вспомнив о своем положении командира, он тут же горделиво приподнял подбородок и скрестил на груди руки. Рутьер со шрамом оскалился в кривой усмешке, отвернулся и снова уставился в костер.

- Здравствуйте, любезный сир Арсуль де Маркуоль, - громко сказал Мишель как можно более радостным голосом, приблизившись к стоянке. Альмерик узнал его первым, вздрогнул так, будто его ударили, и юркнул за спину хозяину. Рутьеры перестали жевать, прекратили ленивые разговоры и все, как один, уставились на Арсуля, словно бы ожидая любопытного зрелища. Бедняга встал, выпрямившись во весь свой рост, и оправил всю ту же убогую одежду, которая за время, минувшее с последней встречи, обветшала еще больше и непонятно как сохраняла форму.

- А… О!... это вы, сир Мишель де Фармер, - пробормотал он. – Приветствую вас… Какими судьбами?

- Нет, это вы какими судьбами? - сказал Мишель, садясь на бревно, которое ему уступил один из наемников: без всякой угодливости, сдержанно и с достоинством. – Присаживайтесь, не стесняйтесь! И рассказывайте поскорее, рассказывайте!

Арсуль послушно уселся на прежнее место, чуть не придавив жмущегося к его спине Альмерика.

- Да я, собственно, случайно, - робко начал он, - его милость виконт Пейре де Бариллет приставил меня предводителем к отряду…

- Потрясающе! – перебил его Мишель. – Как же вы встретились с сиром Пейре, у которого я служу оруженосцем? Надо же какое удивительное совпадение!

- Да… и вправду удивительно… Опять же случайно… В некоем замке, я там… меня там… приютили, одним словом. Так получилось.

Во время их разговора рутьеры молча переводили взгляд то на Мишеля, то на Арсуля, ловя каждое слово, и особенно пристально наблюдали за последним.

- Наверное, вы, сир Арсуль, сразили виконта наповал своими глубокими познаниями в законах куртуазии? Но владением мечом вы… э… не изволили блеснуть, когда мы с сиром Гийомом де Бреаль встретили вас в Аржантане. Как же вы собираетесь командовать этой командой головорезов?

Сказав это, Мишель наклонился вбок, чтобы увидеть Альмерика – ему подумалось, что он, услышав имя своего истязателя, должен повести себя как Сал, когда ему говорят: "Где кошка?" - несчастный пес, носивший на морде шрамы от когтей бесстрашного зверька, живущего при кухне, сразу же поджимал хвост, пригибал шею и уходил куда-нибудь в угол или под стол, стыдясь своего страха и не в состоянии справиться с ним. Но слуге Арсуля было достаточно одного Мишеля, он сидел, поджав ноги и скорчившись, и старался ни на кого не смотреть.

Мишель надеялся, что задетый намеком о своем позоре в трактире "Морской Змей" Арсуль разобидится, вспылит и, чего Мишель в тайне желал, попробует утвердить свое достоинство при помощи оружия, однако, Арсуль еще больше смутился, забормотал что-то, и, наконец, произнес:

- Да, я тогда был измучен голодом и лишениями, ослаб и не мог завершить поединка с сиром Гийомом, а с вами даже и не начинал бороться. Если сир Гийом здесь, быть может, я смогу принести ему свои извинения? И… и вам тоже…

- Какие извинения, позвольте? – деланно удивился Мишель. – Ведь, насколько я помню, именно мой друг оскорбил вас своими сомнениями по поводу правдивости ваших рассказов, а я издевался над вашим слугой. Так что мы виноваты перед вами, и именно ваши честь и доблесть были затронуты в той ссоре.

Рутьеры все, как один, повернули головы к Арсулю и, казалось, даже дышать перестали. Похлебка в котелке закипела, вспенилась и перелилась через край, с шипением заливая костер, но никто не шевельнулся.

- Ах, да, действительно… - окончательно сконфузившись, Арсуль чуть не плакал от тоски и больше всего желал исчезнуть каким-нибудь образом, испариться, или чтобы насмешливо пялившиеся на него наемники чудом оказались как можно дальше от этого места. Отчаянным усилием воли он сдержал слезы и неожиданно для самого себя удачно выкрутился: - Я не стану сейчас припоминать старые и незначительные оскорбления, ибо миссия, возложенная на меня его милостью виконтом де Бариллетом, не позволяет мне отвлекаться на подобные мелочи!

От глаз Мишеля не ускользнуло, как рутьер с изуродованным лицом сдержанно хмыкнул в кулак и покачал головой.

- Миссия? – заинтересованно переспросил Мишель. – Помилуйте, как интересно! А нельзя ли спросить у вас, храбрый сир Арсуль, какое же славное дело доверил вам сир Пейре?

Арсуль уже овладел собой, немного осмелел и, полагая, что Мишель – оруженосец виконта - слегка завидует ему, самодовольно ответил:

- Это тайна, сир Мишель, и я пока не могу вам открыть ее. Придет время, и вы все узнаете.

- Ах вот как… - Мишель изобразил на лице разочарование, - ну что ж, буду ждать. Ну, а что касается нашего раздора, после, я искренне надеюсь, удачного свершения вашей несомненно значительной и важной миссии, я буду рад вновь встретиться с вами, побеседовать, потренироваться на мечах… Ну, не стану мешать.

Мишель поднялся, и они с Арсулем длинно и витиевато распрощались.

Солнце нырнуло за остроконечные крыши башен замка, и прохладные сумерки опустились на лагерь, когда Мишель вошел в шатер Пейре де Бариллета. Там собрались уже почти все рыцари, сам виконт стоял возле стола, на котором лежал знакомый Мишелю план замка, и вполголоса разговаривал с сиром Акильяном де Ладур. Мишель прошел вглубь шатра и скромно встал за креслом виконта. Он был единственным оруженосцем среди присутствующих, и обещание сира Акильяна о том, что в грядущем действии ему приготовлена не последняя роль, показалось ему вполне осуществимым.

Когда все расположились в широком шатре виконта, он сел в свое кресло, приветствовал всех присутствующих и сразу же заговорил о деле:

- Итак, доблестные сиры, осада замка Габиллон подходит к концу. Знаю, что многие из вас были недовольны затянувшимся бездействием, однако, очень скоро знаменательные события не заставят себя ждать. Мой брат, сир Константин де Бариллет, согласен заключить со мной перемирие и подписать договор о совместном владении замком. Бумага уже готова, осталось только назначить день встречи, обсудить все пункты, подписать и, разумеется, отметить сие праздничным ужином.

Среди рыцарей пронесся гул недоумевающих голосов, но виконт поднял руку, призывая их к молчанию, и продолжил:

- Это только внешняя сторона моего плана. Таким путем мы сможем беспрепятственно проникнуть в замок, избежав потерь, которые несомненно понесли бы при прямой осаде. Причем, я имею в виду не только людские потери – сам замок мне дорог, он достаточно пострадал во время предыдущих войн с братом, и я не хочу своими руками довершить его разрушение. Итак, теперь подробности. Как вам известно, рытье мин подошло к концу, и мы имеем четыре подземных хода, один из которых подводит в главный зал, второй – в замковую церковь, последние два – на кухню и в казарму. В каждом из них расположатся двадцать лучников под началом двух оруженосцев, и по условному знаку они должны разрушить балки, подпирающие полы, и вырваться наружу, захватывая в плен всех, кто попадется на пути. Знак будет дан во время заключительного пира, когда сир Константин и его люди меньше всего ожидают нападения, слуги заняты, а гарнизон пьян. Но это еще не все. Я предусмотрел и захват снаружи. Все вы, наверное, обратили внимание на отряд рутьеров, пришедших вместе со мной в лагерь. Честно говоря, на этих бравых ребят я наткнулся совершенно случайно, и именно они навели меня на мысль о захвате стен. Собственно, думаю, что внезапного прорыва мин вполне достаточно, но пусть рутьеры поработают. Я хочу посмотреть на них в деле и, возможно, принять к себе на постоянную службу. А какого командира я им отыскал! Честное слово, мне порой кажется, что все нелепые, смешные и удивительный люди как будто нарочно сбегаются ко мне! – виконт уже позабыл о серьезном разговоре и принялся в своей излюбленной колкой манере рассказывать об Арсуле:

- Вообразите, сеньоры, такой сюжет. В некоем замке, на кухне, в окружении поваров, мясников и прочих стряпух сидит субъект в невероятно поношенной одежде, уродливый, немытый, однако, манерами и речевыми оборотами претендующий на благородное происхождение. И вот он, посреди дымящихся котлов, сковород и гор грязной посуды вещает о судах любви, вершившихся при дворе Алиенор Аквитанской! А, каково? Об этом мне рассказала одна дама, в замке которой я гостил прошлым вечером, и я немедленно потребовал привести ко мне этого необыкновенного человека. Мы слушали его целый вечер и полночи, и было впечатление, будто перед нами не безусый и прыщавый юнец, а знатный вельможа, куртуазнейший из благородных, проживший бурную жизнь при дворе королевы Алиенор и познавший немало любовных утех. Позже выяснилось, что своих удивительных знаний он нахватался от матери… э… забыл ее имя, которая провела свою молодость при доне Алиенор, когда она была женой короля франков Луи Седьмого. Потом эту фрейлину отлучили от двора, и она сошла с ума от одиночества в родовом замке, рассказывая неизвестно от кого рожденному сыну о своей блестящей молодости. Больше ничему она его не учила. Этот юноша не имеет представления о том, где заходит солнце – на западе или на востоке, или кто такой Александр Македонский, зато отлично разбирается в куртуазной любви и толкует об этом ничуть не хуже капеллана короля франкского Андре. Боже, а в какую рвань он был одет! Пришлось подарить ему кое-что из одежды, а то рутьеры и те выглядели поприличнее… Несомненно, по завершении нашего дела я оставлю его при себе в качестве шута. Если, конечно, он останется жив, потому что прежде он должен заслужить эту почетную должность, и я поставил его во главе отряда наемников.

- Простите, что перебиваю вас, сир Пейре, но не кажется ли вам, что такой изнеженный юнец будет неуместен во главе отряда головорезов, для которых не существует ни Бога, ни черта? Да они просто не станут слушаться его, да еще, чего доброго, прирежут… - сказал сир Акильян.

- Не беспокойтесь, любезный друг мой, не прирежут – иначе сами будут вздернуты на виселице прямо посреди лагеря, - ответил виконт. – И потом, у наемников есть свой вожак – жуткий, надо сказать, тип, с кошмарным шрамом через все лицо, но отличный боец и командир, люди слушаются его с полунамека. А этот… как его…

- Арсуль де Маркуоль, монсеньор, - осторожно вставил Мишель, а виконт, обернувшись на него, воскликнул:

- Как, Мишель, ты уже успел с ним познакомиться?

- Доводилось встречаться раньше и даже померяться силами на поединке, - уклончиво сообщил Мишель и поймал упреждающий взгляд сира Акильяна: при одном упоминании об этой встрече он едва не нарушил приличия неуместным хохотом.

- Как, этот шут еще и благородным оружием владеет? – заинтересованно спросил виконт.

- Откровенно говоря, совсем не владеет, - коротко ответил Мишель.

- Ну, это ему и не пригодится. Его задача состоит в том, чтобы проникнуть вместе с нами в замок, смешаться с людьми, а затем пробраться на сторожевую башню и хорошенько напоить стражников, заговорив им зубы. Уж что-что, а болтовня у него превосходная! Потом он должен скинуть веревочную лестницу, по которой рутьеры заберутся на стену, ну а дальше спрятаться куда-нибудь, чтобы не попасть им под руку, потому как приказано им резать всех подряд. Предводительствовать же наемниками я позволил ему отчасти ради шутки, отчасти, чтобы он не сбежал. Точнее, как он выражается: "Отправился странствовать по свету в поисках истинного добра и справедливости". Говорит, обижают его, беднягу, на каждом шагу… Таким образом, мы обеспечим нападение на замок со всех сторон и, надеюсь, никто из нас не будет ранен или убит. Я, к сожалению, не знаю, кто именно из рыцарей находится сейчас в замке, поэтому не могу сразу распределить их между вами, доблестные сеньоры, но вовремя ужина каждому из вас надлежит выбрать себе одного-двух рыцарей и по сигналу немедленно захватить их в плен, лишить оружия и развести по комнатам. C сиром Константином я разберусь сам. Кроме свиты из преданных брату людей, в Габиллоне присутствуют его сыновья. Один из них уже взрослый, посвящен в рыцари, два других – молоды, и являются оруженосцами. Этих двоих я поручаю тебе, Мишель, за тем я и пригласил тебя на совет. Это достойные противники, и я уверен, ты выполнишь свой долг с честью.

Услышав эти слова, Мишель вышел вперед, опустился перед виконтом де Бариллетом на одно колено и, отблагодарив его таким образом за доверие, вернулся на свое место. Сир Акильян подмигнул ему и улыбнулся, а виконт продолжил:

- Я думаю, что в знак мира и согласия мы все сядем за стол через одного с людьми брата. Предупреждаю, что вести себя надо крайне осторожно, чтобы ничем не выдать наших планов. Сир Константин и его люди должны быть уверены, что мы пришли только с миром. Главное в нашем деле – внезапность и стремительность. Минеры последние дни работали со всеми возможными предосторожностями, не произнося вслух ни слова, под страхом смерти не смея чихнуть или кашлянуть, буду надеяться, что их работу не услышали в замке. Посему прошу вас тоже соблюдать всевозможные предосторожности, как можно реже переговариваться между собой, не собираться в группы, не обмениваться знаками и тому подобное. Не жалейте вина и жирной пищи для своих врагов – тем труднее им будет сопротивляться, и тем позорнее будет их пленение. И одновременно тщательно следите за поведением рыцарей, их оруженосцев, слуг и прочих домочадцев, при малейшем подозрении на измену тотчас же доложить мне и быть готовыми дать достойный отпор. Что будет после захвата замка – обсудим на месте, сейчас думать об этом недосуг.

Некоторое время сир Пейре де Бариллет обсуждал со своими рыцарями разные мелкие подробности предстоящего дела, затем были выбраны три человека для переговоров с людьми брата Константина, которые должны были состояться завтра в полдень на месте, удаленном на одинаковые расстояния от палисада, окружавшего лагерь, и крепостного вала замка Габиллон. На этих переговорах надлежало обговорить день и час, когда виконт сможет вступить в замок для подписания мирного договора с братом. Наконец, принесли вино, фрукты, легкие закуски и военный совет завершился.

Глава 15. Захват

Выйдя вместе с сиром Акильяном из шатра, Мишель предложил ему немного прогуляться перед сном. После душного, согретого дыханием людей и пламенем факелов шатра, ночной свежий воздух приятно холодил лицо. Над кострами перед навесами, где ночевали солдаты, вились поблескивающие мотыльки, оттуда доносился женский смех, обрывки развеселой песенки, не слишком приличный припев которой каждый раз подхватывал нестройный подвыпивший хор. Сир Акильян незаметно для самого себя принялся насвистывать навязчивый мотивчик.

— Тьфу, привязался! — спохватился он и, чтобы отвлечься, задал вопрос Мишелю: — Ну, как, ты доволен?

— Посмотрим... — уклончиво ответил Мишель. — Во всяком случае, осада сдвинется с места, начнутся какие-то события, дела. А то хоть помирай со скуки...

— Смотри-ка, Мишель, твои приятели-оруженосцы, пожалуй, этой ночью со скуки не помрут! — сир Акильян тронул его за рукав и указал на большой, высокий костер, вокруг которого собралась благородная молодежь. Все они с увлечением слушали человека, сидящего спиной к Мишелю и гасконцу на бочонке с вином — он, размашисто жестикулируя, что-то увлеченно рассказывал. Мишель без труда опознал в нем Арсуля де Маркуоль. Новая одежда, пожалованная ему виконтом, нелепо сидела на его долговязой нескладной фигуре, рукава котты были коротки, а шоссы сидели чересчур свободно на тощих ногах и свисали складками над обмотками на икрах.

— Тихо, — прошептал Мишель и даже пригнулся, как будто желая спрятаться. — Это надо послушать, причем так, чтобы рассказчик нас не заметил. И не смейтесь, сир, пожалуйста, иначе все испортите.

— Постараюсь, — так же шепотом ответил сир Акильян. — Напрасно ты мне сказал не смеяться — уже смешно...

Они незаметно подошли к костру, остановились за спиной Арсуля и выразительными знаками попросили оруженосцев, которые собрались было встать и приветствовать новых гостей, не выдавать их присутствия. У ног Арсуля сидел верный Альмерик и держал полупустой мех с вином, готовый в любую минуту подать его любимому хозяину. Мишель заметил на нем кое-что из лохмотьев, доставшихся по наследству от Арсуля. Новая одежда, сытный ужин и вино явно пошли на пользу красноречию и раскованности Арсуля, он ораторствовал от души, упиваясь вниманием и интересом к собственной персоне.

— А вот еще одна история. Послушайте ее, благородные господа, и да будет она для вас поучительна и полезна. Некто, наслаждавшийся в объятиях превосходнейшей любви, испросил у своей любви дозволения обратиться к объятиям другой дамы. Получив такое дозволение, он отлучился от прежней своей госпожи и долее обычного пренебрегал ее утехами. По истечении же месяца воротился любовник к прежней госпоже и молвил, что ни с какою другою дамою он утех не вкушал и вкушать не намеревался, а единственно желал испытать постоянство своей полюбовницы. Госпожа, однако же, отлучила его от любви своей, объявив, что для такого отлучения довольно и того, что он просил и получил вышесказанное увольнение.

— И правильно! — воскликнул один из слушателей. — От добра добра не ищут. Какой же это рыцарь, если он не в состоянии выдержать обета верности?

— Подождите, это еще не все, — поднял руку Арсуль. — Но королева Алиенор высказалась вопреки суждению этой дамы и об этом случае так ответила: «Известно, что сие лежит в самой природе любви, когда любовники зачастую измышляют, будто ищут новых утех, но сами лишь хотят верней познать взаимность постоянства и верности. Посему противно естеству любви за это замыкать объятья пред любовником или в любви ему отказывать, ежели нет достоверного свидетельства неверности любовника».

— Нет, не могу я согласиться с таким решением, — решительно возразил все тот же молодой баронет, — хоть я и наслышан о распутстве, царившем при дворе королевы Алиенор, когда она властвовала франками. Любовь надо познавать, изучая друг друга, проводя вместе как можно больше времени, а не проверяя чувства на прочность изменами, пусть даже и мнимыми. Боль, причиненная женщине такими опытами, может спугнуть любовь.

— Но ведь дама эта сама позволила своему любовнику уйти на время к другой женщине! — попробовал было оправдаться Арсуль, но оруженосцы хором поддержали своего товарища и начали даже насмехаться над рассказчиком. Ему с трудом удалось угомонить их и убедить послушать еще одно решение суда о любви.

— Был некий рыцарь, ни единою мужской доблестью не отмеченный и оттого всеми отвергаемый в любви; но вот стал он у некоторой госпожи домогаться любви с такой назойливостью, что она одарила его обещанием любви своей. И так эта госпожа подобающими наставлениями утвердила его в благонравии, одаряя его даже лобзаниями и объятиями, что через нее означенный любовник достигнул высочайших вершин добронравия и стяжал хвалу за всяческую доблесть. А утвердившись крепчайшим образцом добронравия и украсившись всеми достоинствами, был он настоятельнейше приглашен к любви некоторой другою дамою, всецело предался в покорность ее воле, а щедроты прежней госпожи своей оставил в забвении.

По сему случаю решение было дано графиней Фландрской. Сказала она так: «Несомненно всеми будет одобрено, если прежняя любовница своего любовника истребует из объятий всякой иной женщины, ибо никто как она усердием трудов своих возвела его из негодности к высочайшей выси доблести. Ибо по справедливости и разуму имеет дама право на мужчину, которого умом своим и усердием в трудах из бездоблестного сделала она доблестным и отменным в добронравии.» Вот так. Надеюсь, сир Оливье, вы согласны со справедливостью этого решения?

Юноша, споривший с Арсулем, помолчал немного, раздумывая, и ответил:

— Решение действительно справедливое. Но что ж это за рыцарь, который учится доблести у дамы? Вдобавок, судя по всему, труд и усердие дамы по воспитанию этого сомнительного рыцаря пропали даром, если он использовал ее для своего возвышения, а потом, получив желаемое, предал ее. Этому ведь дама его не учила! И хоть вынесла графиня Фландрская решение, чтобы дама та вернула себе своего любовника, это возвращение только запятнало бы ее честь.

— Вот уж действительно, сколько волка не корми — он все в лес глядит! — подхватил сосед Оливье. — Как не воспитывала дама своего невежественного любовника, ничему не научила, он так и остался неблагодарным нечестивцем...

И снова на бедного Арсуля посыпались обвинения, как будто о нем была речь в его истории. Про стоявших за его спиной сира Акильяна и Мишеля все уже позабыли, и гасконец позволил себе немного посмеяться вполголоса, прикрыв рот ладонями. В отчаянии Арсуль воскликнул:

— А что сделали бы вы на месте этого рыцаря?

— Я никогда не буду на его месте, — отозвался Оливье. — Прежде всего потому что не нуждаюсь в дамских наставлениях относительно моей доблести, в которой никто из присутствующих сомневаться не будет, — переждав одобрительный гомон, он продолжил: — И никогда я не встречал подобных рыцарей, потому что в Блуа, в замке моего отца Рошфор, таким не было места. Наверное, они все собирались вокруг королевы Алиенор... Не исключаю, что все ваши истории — чистая выдумка, только вот не знаю зачем вам, сир Арсуль, сочинять их? Может быть, вы просто завидуете рыцарям? Так зависть чести вам не прибавит...

— Вы ничего не поняли, сир Оливье де Рошфор, — обиженно насупившись, заявил Арсуль. — Я просто пересказывал вам различные решения суда любви, о которых мне повествовала моя мать. А обо мне речи вообще не было. И ничего я не выдумываю...

— А почему о вас нельзя повести речь? — не унимался Оливье. — Вот вы собираетесь жить здесь с нами, называете себя благородным дворянином, и более нам о вас ничего не известно. Трудно с малознакомым человеком вести беседу, не говоря уж о более серьезных делах! Почему бы вам, сир Арсуль, не рассказать нам о себе?

Арсуль, казалось, только этого и ждал. Он немедленно напустил на себя грусть и скромно махнул ручкой:

— Ей Богу, ничего особенного я о себе сказать не могу, кроме того, что вы знаете. Жил в замке с матерью, потом замок захватил и присвоил себе соседний барон, мать сошла с ума и умерла, а я...

— Ну как же, сир Арсуль! Зачем же вы упускаете такую любопытнейшую подробность вашего происхождения! — Мишель давно уже рвался вступить в разговор, но сир Акильян всякий раз дергал его за рукав, боясь, что он спугнет Арсуля. И, наконец, Мишель не удержался. Выступив в круг света, оба приветствовали молодых дворян, кто-то встал, уступая сиру Акильяну место поближе у костра, а Мишель пристроился рядом с Арсулем. Тот, страшно смущенный появлением Мишеля, вновь ощутил тоскливое желание исчезнуть как по волшебству. На его счастье все сразу же обратились к барону де Ладуру, расспрашивая, о чем говорилось на совете у виконта, и он решил было, что про замечание Мишеля все позабудут. Но Мишель вовсе не намерен был что-либо забывать, и едва поутихли восторги по поводу скорого завершения нудной осады, он вновь задал свой вопрос:

— Так что же, сир Арсуль, поведайте нашим благородным друзьям то, о чем вы рассказывали нам с Гийомом де Бреаль в аржантанском трактире!

— Право, не стоит, — забормотал Арсуль и даже привстал со своего бочонка. — Я устал, мне нужно выспаться... И потом, это всего лишь предположения, догадки... Совершенно неинтересно...

— Нет, нет, расскажите! — потребовал Оливье. — Вы выдали нам столько тайн королевы Алиенор, так почему же стесняетесь рассказать нам о себе самом?

— Почему же не стоит и не интересно? Очень даже любопытно! — продолжал наседать Мишель. — Разве вы считаете данное общество менее достойным услышать ваше признание?

— Да! Вы считаете нас недостойными?

Арсуль пятился в тень, подальше от костра, выставив вперед себя руки, как будто защищался от ударов, и бубнил под нос нечто неразборчиво умоляющее. Мишель решительно встал, подошел к Арсулю и довольно грубо подтолкнул его обратно к костру.

— Может быть, вы лгали нам с Гийомом? — в его голосе уже не было издевательской вежливости, и Арсуль всерьез испугался. — Ну, хорошо, если вы не желаете повторять свои собственные слова, за вас их скажу я. Представьте себе, благородные сеньоры, наш юный друг считает себя внебрачным сыном короля Англии Анри Плантагенета.

Оруженосцы, еще до этой фразы почувствовавшие что-то неладное в отношениях Арсуля и Мишеля, теперь замерли и молча ждали продолжения.

— Да-да, я слышал эти слова своими собственными ушами, их может подтвердить мой друг и сосед Гийом де Бреаль, которого я знаю с детства и доверяю как самому себе. Кроме того, сие заявление слышал, и не однажды, надо полагать, вот этот звереныш, слуга сира Арсуля.

— Это правда? — медленно проговорил Оливье и поднялся, скрестив на груди руки.

— Не знаю... я так думаю... это всего лишь предположение... — еле слышно прошептал Арсуль. Казалось, еще немного, и он рухнет на землю без сознания.

— А чем вы можете это доказать? — подал голос сир Акильян.

— Слово... благородного...

— Ничем он не может доказать, — перебил Мишель. — Сир Арсуль де Маркуоль не умеет даже обращаться с благородным оружием. Да еще каким! Выдели бы вы, друзья, какой заслуженный меч носит в сумке на закорках его так называемый оруженосец! Я вряд ли погрешу против истины, если скажу, что им рубились в битве при Гастингсе! Видел бы прежний хозяин этого оружия, какому убожеству досталось...

Арсуль вдруг ударил его стиснутыми кулаками в грудь, оттолкнул и вскричал надорванным голосом:

— Если бы я мог доказать свое родство с королем, я был бы совсем в другом месте и с другими людьми, а не сидел тут в этом... среди этих... вас... — жалобно всхлипнув, он побежал прочь от костра. Альмерик немедленно вскочил и бросился за ним. После побега Арсуля разговор уже больше не клеился, и вскоре все разошлись по своим палаткам.

— М-да, неужели он действительно королевский бастард? — задумчиво произнес сир Акильян, когда Мишель проводил его до шатра, и они остановились перед приподнятым пологом.

— Вряд ли, — ответил Мишель. — Да откуда в нем королевская кровь? А всякие любовные истории и я могу насочинять, для этого вовсе не обязательно иметь мать-фрейлину и отца-короля...

— Зря ты с ним так обошелся, — с неожиданной укоризной в голосе произнес гасконец. — Его и так Господь обделил своим вниманием, незачем добавлять ему страданий...

— Ничего с ним не сделается, — мрачно ответил Мишель. — Он надеется при помощи этой выдумки завоевать себе друзей и поклонников, но они вряд ли будут чем-то отличаться от его слуги, впрочем, большего ему и не надо. Найдет себе подходящую компанию, где всем его россказням будут верить без сомнения, и почувствует себя и в самом деле королем. А здесь ему не повезло с самого начала... Сир де Бариллет говорил, что собирается оставлять его при себе и судя по всему до него еще не дошли предположения о королевской крови. Ну а ему уж особого труда не составит выяснить всю правду.

* * *

С утра следующего дня Мишелю уже некогда было раздумывать, хорошо или плохо поступил он с Арсулем де Маркуоль. Они больше и не встречались, каждый занятый своими делами. После удачных переговоров с людьми Константина де Бариллета был назначен день заключения мира. Через три дня виконт должен был войти в замок Габиллон, и обе стороны принялись усиленно готовиться к этому событию. В замке готовились к пиршеству, а в лагере — к войне. Несколько раз рыцари собирались в шатре у виконта и подробно обсуждали свои обязанности, был брошен жребий и определены оруженосцы, которым надлежит спуститься в мины. Сир Пейре лично проводил беседу с рутьерами, предупреждал их от излишних зверств и мародерства под угрозой виселицы, но вняли ли они его речам было совершенно неясно: сдержанно-учтивые поклоны и равнодушные обещания, казалось, ни к чему их не обязывают. Арсуль бродил по лагерю одинокий и неприкаянный: благородные не желали тратить на него драгоценное время, лучники и пехотинцы угрюмо отворачивались и не отвечали на его праздные вопросы, а вверенных ему в подчинение рутьеров он откровенно боялся и не понимал, зачем его поставили во главе этого дикого отряда.

Мишель проводил время в упражнениях на мечах с оруженосцами и сиром Акильяном. Явиться в замок врага надлежало только в праздничной одежде, имея при себе лишь меч и кинжал, чтобы не вызвать подозрение, остальное вооружение и защиту пришлось оставлять в палатке на попечение Эмери. Согласно договоренности, в Габиллон должны были явиться только дворяне, а пехоту и стрелков полагалось торжественно впустить в замок после подписания договора и разместить в казарме.

Наконец, назначенный день наступил. Разодетые в яркие праздничные цвета рыцари во главе с сиром Пейре де Бариллетом двинулись неспешным шагом от палисада лагеря к замковым воротам. Тот час же со стен замка донеслись звуки труб, мост через ров опустился, и широко растворились ворота.

Виконт был в прекрасном расположении духа, шутил и смеялся с ехавшими подле него рыцарями, горячил лошадь и время от времени запевал то одну, то другую свою сирвенту. Во время вчерашней охоты ему везло на различные знамения, свидетельствовавшие об удачном исходе предстоящего дела, а весь вечер он провел в уединении, молясь в своем шатре перед напольным золотым распятием, которое повсюду возил с собой, поэтому в благоприятном исходе мероприятия он не сомневался.

Внутренность замка оказалась намного роскошнее и богаче суровых наружных стен и башен. Миновав широкий двор, выложенный черно-белыми мраморными плитами, расположенными в шахматном порядке, виконт и его свита спешились. Из ворот, ведущих в широкий донжон, внутри которого можно было разглядеть небольшой двор, окруженный кустами шиповника, усыпанными красными плодами, вышел Константин де Бариллет, и оба брата тепло обнялись, как будто не было между ними никаких распрей, обидных писем, взаимных обвинений и лжи. Младший брат был похож на старшего разве что цветом волос, по его внешности трудно было признать родство с сиром Пейре. Константин де Бариллет был невысокого роста, тучен; аккуратно подстриженная борода окаймляла его простоватое округлое лицо, когда он смеялся, обнимаясь с братом, глаза его превращались в маленькие узкие черточки, а голос был резок и грубоват.Наблюдая эту трогательную сцену, сопровождаемую восторженными криками рыцарей обоих братьев, Мишель испытал неприятное чувство, как будто случайно увидел нечто тайное и неблагопристойное. Он отлично знал цену искренности сира Пейре, когда он с воодушевлением говорил брату о своей любви и привязанности, о дьявольском наваждении, вынудившем его вести войну против родной крови; знали это и все, кто был на его стороне, однако, невозмутимо лицемерили, подражая своему сеньору. Даже сир Акильян улыбался и приветственно махал рукой кому-то из знакомых рыцарей сира Константина. Мишель ощущал себя чужим, лишним среди этих людей, он не понимал, как можно обнимать и целовать того, с кем собираешься поступить жестоко и вероломно в самое ближайшее время. Ему вспомнился разговор с отцом, и как он не поверил, что такое может быть... Позади сира Константина стояли трое молодых людей: один в возрасте барона де Ладур, двое других — близнецы, похожие как две капли воды, голубоглазые, с одинаково стрижеными темно-каштановыми волосами — лет шестнадцати. «Это, скорее всего, и есть младшие сыновья сира Константина, и мне надлежит пленить их, лишить оружия, унизить, хотя они не сделали мне худого, и вряд ли оскорбили самого виконта. Я вижу их впервые, ничего о них не знаю, но должен считать их врагами. Ради служения своему сеньору, не смея нарушать данную клятву верности, я должен переступить через себя, отбросить в сторону справедливые сомнения, и выполнить приказ виконта, потому что ему, старшему и более опытному, лучше ведомо, как поступать. Друг моего врага — мой враг. М-да, на войне с неверными все было бы гораздо проще и яснее, а все, что происходит сейчас — непонятно и странно...»

Наконец, приветствия кончились, и сир Константин пригласил всех последовать за ним в донжон. Мишель рассеянно бросил кому-то повод Фатимы, и двинулся вместе со всеми. Он решил не думать о том, что будет видеть и слышать в ближайшее время, просто вести себя, как все, и сделать то, что поручил ему сир Пейре. А дальше будет видно.

Пройдя под неумолчные звуки горнов, через внутренний дворик донжона, укрытый от дождя и солнца плетеным куполом, густо увитым хмелем, оба хозяина замка и их свита поднялись на широкое каменное крыльцо и вошли в огромный главный зал с высоким потолком; каждая поперечная балка была расписана сложными сценами. Мраморный пол был усыпан свежими розами и лилиями, стены завешаны коврами, изображавшими в основном сцены из охоты и сюжеты героических жест. Длинный дубовый стол, покрытый белым с золотой вышивкой полотном, был заставлен сосудами, сверкающими столовыми приборами и бокалами, слуги суетливо расставляли закуски. У противоположной стены виднелся задрапированный помост, на котором расположились музыканты и жонглеры, занятые последними приготовлениями к выступлению; оттуда доносились мяукающие звуки настраиваемых виол, лихие пассажи на флейтах, позвякивание бубна и гулкий перестук выпавших из рук деревянных булав о каменный пол.

Вновь прибывших в зале встретили дамы и в первую очередь поспешили быть представленными виконту или обменяться с ним приветствиями, если были знакомы, после чего переходили к рыцарям из его свиты. Виконт сам представлял известных ему женщин своей свите, сопровождая их имена изысканными и остроумными эпитетами. Молодые девицы, краснея и хихикая, бесцеремонно рассматривали оруженосцев, выбирая себе кавалера на предстоящий вечер, а, может быть, и чуть подольше. Все происходящее больше всего происходило на свадьбу или именины: разноцветный шелк, парча, меха, драгоценные камни, золотая вышивка, улыбающиеся лица, непринужденный смех, возбужденные в предвкушении пиршества голоса. Как будто не было затаившихся в подкопах вооруженных людей, наемных убийц, ждущих сигнала, чтобы перелезть через стену и выполнить свою привычную, страшную работу...

Сир Константин, держа старшего брата под руку, подвел его к парным креслам с замысловатой резьбой, стоявшим на возвышении во главе стола под бархатным пологом. Мишель последовал за своим сеньором и увидел, что близнецы — младшие сыновья виконта — точно так же пошли за своим отцом. Перед креслами возникло некоторое замешательство: сир Константин настаивал на том, чтобы сир Пейре сел первым, а тот из вежливости слегка сопротивлялся. Наконец, они уселись, Мишель встал рядом с сиром Пейре, а оба близнеца — возле отца. Виконт звонко постучал перстнем по своему кубку, призывая всех к тишине. Когда столпившиеся вокруг стола рыцари и дамы постепенно смолкли, сир Пейре заговорил:

— Любезные дамы и господа! В ознаменование мира, который мы с братом намерены заключить и запечатлеть на бумаге в самое ближайшее время предлагаю вам, доблестные рыцари, преданные сиру Константину, сесть каждый подле одного из моих рыцарей, пить из одного кубка и делить кусок хлеба, дабы добрые дружеские отношения установились как между сюзеренами, так и между вассалами.

Это предложение было воспринято с воодушевлением, и рыцари принялись шумно рассаживаться, приглашая друг друга сесть рядом. Все случилось так, как и предполагал виконт: теперь каждый его рыцарь имел рядом с собой недруга и готов был в любой момент отбросить куртуазную лесть, чтобы обнажить клинок и сражаться против того, с кем мгновение назад делил еду и питье. Дамы и девицы сели напротив мужчин.

— Мишель, а вот твои друзья и соседи на этом пире, — сказал сир Пейре, указывая своему оруженосцу на близнецов, которые искренне ему улыбались. Глядя на эти светлые, открытые лица, Мишель почувствовал отчаянную тоску, ему вдруг захотелось все бросить и позорно бежать из зала, прочь от замка, куда глаза глядят, лишь бы оказаться подальше от этого сияющего вероломства. Тем не менее он приветствовал близнецов, представился и узнал, что их зовут Готье и Бодуэн, но тут же забыл, кто из них кто.

Наконец, все расселись, угомонились и началась церемония заключения мира. Оба хозяина замка произнесли клятву, трижды поцеловали друг друга и обменялись перстнями. Капеллан произнес краткую молитву, потом зачитал текст договора, закрепил бумагу на дощечке и подал ее братьям по старшинству: сначала сир Пейре поставил на документе свою красивую подпись со множеством росчерков и завитушек, а затем и сир Константин, неумело ухватив перо, начертил литеру «К». Мишель и Готье с Бодуэном наполнили бокалы ненадолго помирившихся врагов, остальные оруженосцы тоже налили вина в кубки своих рыцарей, и все выпили за удачное завершение так и не начавшейся войны. Дальше Мишель занимался только тем, что следил за тарелкой и кубком виконта, не позволяя им оставаться пустыми, и выполнял его просьбы. В короткие минуты отдыха он сосредоточенно слушал исполняемые жонглерами песни, узнавая в них сочинения сира Пейре, наблюдал за игрой музыкантов и выступлениями акробатов, одним словом, старался как можно меньше думать о притаившихся под креслами, возле которых он суетился, лучниках и оруженосцах, и все время чем-то быть занятым. Но миг, которого он более всего опасался, наступил: сир Пейре и сир Константин отпустили своих оруженосцев, Готье и Бодуэн подхватили Мишеля под руки с обеих сторон и, не дав ему опомниться, отвели за стол, где уже пировали остальные и стали знакомить со всеми, кто сидел рядом и напротив. Мишель хотел было попросить виконта оставить его при себе, но вспомнил его предостережение: ничем не привлекать к себе внимание, вести себя естественно и непринужденно. А молодой оруженосец, который, набегавшись с закусками и кубками, отказывается отдохнуть, выпить и вкусно поесть в веселой компании, вполне мог вызвать подозрения... Близнецы сели по обе стороны растерявшегося Мишеля, наполнили кубок, кто-то из них подозвал пажа, и перед Мишелем как по волшебству оказался круглый плоский хлеб с сочным куском жареной оленины, украшенным пахучей зеленой веточкой.

— Сир Мишель, давайте выпьем за наше знакомство! — произнес Готье (или Бодуэн) и подал ему бокал. Мишель кивнул головой, отпил из кубка и передал его тому из близнецов, что сидел справа, а тот затем угостил вином своего брата. Сидящая напротив рыжеволосая девушка сказала Мишелю с приветливой улыбкой:

— Сир, вы можете загадать желание — вы ведь оказались между близнецами! Оно обязательно сбудется.

— Да, да, непременно загадайте! — наперебой закричали братья.

«Хочу, чтобы все это поскорее кончилось», — не задумываясь, проговорил про себя Мишель.

— Давайте теперь выпьем за то, чтобы я, наконец, выучил, кого из вас зовут Готье, а кого — Бодуэн, — сказал Мишель, сам наполнил кубок и тут же, не удержавшись, засмеялся вместе с заразительно расхохотавшимися близнецами.

— Сир Мишель, вы не единственный, кто нас путает. Даже родной отец не всегда сразу понимает, кто из нас перед ним. А сколько шалостей мы творили в детстве, пользуясь своей схожестью! Но вам мы с удовольствием поможем. Запомните, справа от вас сидит Готье, а слева — Бодуэн.

— Отлично! — обрадовался Мишель. — Только впредь постарайтесь, чтобы каждый из вас подходил ко мне обязательно со своей стороны!

День медленно склонялся к ночи. За окнами стемнело, но никто этого не заметил: слуги постепенно добавили факелов, зажгли больше светильников. Благородное общество пьянело и вело себя все более раскованно, кое-кто уже готов был побрататься со своим будущим врагом, многие рыцари гуляли по залу под руку с дамами, некоторые уже умудрились удостоиться чести поцеловать своей пассии руку. Сир Пейре что-то увлеченно рассказывал сиру Константину, красиво жестикулируя, оба то и дело смеялись. Мишель в своей замечательной компании уже успел забыть, зачем он здесь находится, ел, пил, смеялся и шутил, обменивался любезностями с сидевшей напротив него симпатичной рыжеволосой девицей по имени Гибор и даже пересказал две истории, которые услышал от Арсуля де Маркуоль, и, переняв манеру виконта, описал их рассказчика.

Музыканты, жонглеры и шуты отдыхали на помосте, куда были вынесены со стола остатки трапезы и вино. Один из рыцарей бросил им кожаный мешочек с монетами, требуя, чтобы музыка возобновилась, какой-то жонглер проворно схватил добычу, но тут же был сбит с ног флейтистом и вдобавок получил от него деревянным инструментом по голове. Вскоре на помосте, где совсем недавно звучала красивая музыка и пелись песни о любви к прекрасной даме, завязалась нешуточная драка. Рыцари, которые пожелали заказать пение, получили гораздо больше, нежели ожидали. Акробаты с ловкостью швыряли друг друга через спины, орудовали деревянными булавами не хуже, чем мечами, в ход пошли виолы, арфы и очень скоро пришли в негодность. Оригинальным представлением увлеклись все, и слуги, и господа: вот один музыкант сидит верхом на другом и молотит его виолой с проломленной декой, погнутым грифом и оборванными струнами, торчащими тугими завитками в разные стороны; вот двое акробатов, схватив друг друга за плечи и прижавшись лбами, топчутся на месте, наступая в блюда и давя кружки, и пытаются скинуть друг друга с помоста, а третий, подкравшись, хватает одного из них за ноги, после чего все вместе, сцепившись, падают на пол и продолжают драку уже втроем. В конце концов, несколько пажей, схватив сосуды для споласкивания рук, принялись поливать потасовщиков водой, и на этом представление окончилось. Под насмешливые рукоплескания и свист, мокрые, облепленные розовыми лепестками артисты стали собирать останки инструментов. Кому достался кошелек с монетами никого уже не интересовало.

Со стола было убрано горячее, поданы различные вина, фрукты и множество пряностей, наполнивших и без того душный воздух терпким и острым ароматом, перехватывающим дыхание. Мишель в конце концов почувствовал головокружение и, извинившись перед Готье, Бодуэном и девицей Гибор, вышел наружу. Вспомнив об Арсуле, он решил заодно подняться на замковую стену и посмотреть, справился ли он со своей «миссией». Он спросил у пробегавшего мимо пажа, как добраться до одной из сторожевых башен, сославшись для предосторожности на приказ сира Константина сменить караул раньше положенного времени, чтобы и стражники смогли попировать по очереди. Мальчишка объяснил дорогу наверх так запутанно, что Мишелю пришлось здорово поплутать по галереям, забраться пару раз по узким винтовым лестницам с нарочно крутыми и кривыми ступенями в какие-то засиженные голубями тупики, прежде чем он увидел, наконец, широкие зубцы и одну из сторожевых башен под остроконечной деревянной крышей. Он попал на редкость удачно: едва не наткнулся на стражника, сидящего недалеко от своего поста на соломе перед фонарем, снятым с крючка под крышей и поставленным на бочонок из-под вина, там же стояли две глиняные кружки и кувшин. Стражник был изрядно пьян и все время клевал носом. Перед ним сидел Арсуль и заплетающимся языком пытался продолжать повествование, длившееся судя по всему, довольно давно. Спрятавшись за башней, Мишель прислушался:

— А я говорю тебе: остерегись с монахинями изыскивать уединения или желать случая к собеседованию, ибо если только предположит она место удобным для сладострастной игры, то не замедлит уступить тебе во всем, чего желаешь, и огненные раскроет тебе утехи, и невмочь тебе тогда явится избежать труда Венерина, а это несказуемый грех. Грех! Ты слышишь меня, эй? — Арсуль протянул руку и попытался растормошить задремавшего стражника. Тот замычал, с трудом поднял болтающуюся из стороны в сторону голову и утвердительно кивнул, ударившись подбородком о металлические пластины на своей кожаной безрукавке.

— Монахини... их... грех! — четко проговорил стражник, откинулся на бок и провалился в тяжкий пьяный сон.

— Вот, а ты споришь со мной, — выговорил Арсуль и наклонился вперед, оглядывая стражника. — Нет, ты уже не споришь со мной. Так, этот тоже готов. Итак, сир Арсуль де Маркуоль, вам осталось скинуть вторую веревочную лестницу, и ваша миссия окончена. Теперь виконт Пейре де Бариллет торжественно назначит меня своим оруженосцем, а этого... белобрысого... де Фармера выгонит к чертям... Хам, невежда, мужлан, дикий варвар... Да где же она?... Куда подевалась, эй? — Арсуль опустился на колени и принялся ползать вдоль стены, что-то нашаривая руками. Наконец, искомое нашлось — это был моток веревочной лестницы. С трудом распутав его, Арсуль закрепил крючья на зубец стены, скинул лестницу вниз, потом взял с бочки фонарь и покачал им в воздухе вверх-вниз.

— Все! Теперь я герой! Настоящий благородный герой! — воскликнул Арсуль, взял кружку и залпом выпил ее содержимое...

...Со двора раздался грохот, как будто обрушилась каменная стена, и почти сразу же, словно эхо, с той стороны, где Мишель, разыскивая выход на стену, видел длинные одноэтажные постройки казарм, послышался треск ломающихся досок, а следом донеслись ожесточенные крики.

— О, дьявол, началось! — вскрикнул Мишель, резко развернулся и побежал обратно. — Только бы не заблудиться!

Но теперь потерять направление было трудно: Мишель легко разыскал путь к главному залу, следуя на крики и звон оружия. Когда он вбежал через низкую внутреннюю дверь в зал, там уже и следа не осталось от дружеской трапезы. На месте кресел, где сидели хозяева замка, зиял пролом: осколки мраморных плит вздыбились, одно из кресел наполовину застряло в отверстии, другое лежало на боку чуть поодаль. Повсюду бились между собой рыцари и оруженосцы, некоторые, как и предполагал виконт, легко одержав победу над разомлевшими от вина людьми сира Константина, уже уводили плененных в боковые двери. Мишель быстро огляделся в поисках близнецов — не хватало еще опозориться, как дезертиру, сбежавшему в самый напряженный момент захвата замка. Он увидел Готье и Бодуэна, с обнаженными мечами в руках, пробиравшихся вдоль оборванных со стен шпалер к толпе рыцарей, обступивших кого-то позади опрокинутого кресла. Выдернув из ножен меч и взяв в левую руку кинжал, Мишель кинулся к ним прямо под клинки дерущихся и возник перед братьями как будто из-под земли.

— Сир Мишель! — в один голос воскликнули они. — Что все это значит?

— Сир Готье и сир Бодуэн! Я имею приказ виконта Пейре де Бариллета арестовать вас. Будьте любезны отдать мне ваше оружие, проследовать в свои комнаты и находиться там до следующих распоряжений моего сеньора.

Близнецы недоуменно посмотрели друг на друга, и один из них осторожно произнес:

— Сир Мишель, объясните, почему вы так говорите и что происходит?

— Благородные сеньоры, я всего лишь выполняю приказ. Не буду кривить душой, если скажу, что приказ этот мне совсем не по нраву, и по своей воле я никогда не посмел бы так унизить вас. Поэтому предлагаю вам сразиться со мной, и пусть Господь решит исход нашего поединка. Я не могу нарушить клятву верности моему сеньору, а вас она ни к чему не обязывает. Итак, я готов.

— По очереди? — опять хором растерянно спросили братья.

— С обоими сразу! — прорычал Мишель, широко расставив полусогнутые ноги и подняв меч. — Ну?

Готье нерешительно нанес первый удар, который Мишель отразил с полной силой да так, что противник едва удержался на ногах, и тут же обратился к Бодуэну. Тот, видя, что их бывший приятель настроен вполне серьезно, ударил уже сильнее и решительнее. Мишель слегка отклонился и, пользуясь тем, что Бодуэна спьяну повело в сторону, зацепил крестовиной своего меча за рукоять его оружия, рванул на себя и подножкой сбил Бодуэна с ног, ударив его по спине лезвием плашмя. Наступив носком сапога на его запястье, все еще сжимающее меч, Мишель краем глаза заметил замахнувшегося Готье и правой рукой, согнутой в локте, ударил его в живот, после чего наклонился над его братом и приставил кинжал к шее.

— Меч, сир Бодуэн! — крикнул Мишель, нажимая на запястье сильнее, и тот, оскалив зубы от боли и злости, медленно разогнул пальцы. Швырнув кинжал куда-то вверх, Мишель быстро схватил меч левой рукой, резко развернулся к приподнявшемуся Готье и направил оба клинка ему в грудь. Воткнувшийся в потолочную балку кинжал жалобно загудел.

— Ваше оружие, сир Готье! — выдохнул Мишель и добавил тише: — Прошу вас...

— Я не Готье. Я — Бодуэн, — мрачно бросил тот и со звоном швырнул клинок на пол. — Забирайте, сир Предатель.

Оттолкнув Мишеля, он подошел к своему брату и помог ему подняться.

— Мы пойдем в наши комнаты под конвоем? — спросил он, и Мишель, низко опустив голову, проговорил:

— Нет, идите сами. Я вам верю...

— Отлично. Лишние мгновения в вашем обществе нам крайне неприятны. Искренне надеемся, что нашей дальнейшей судьбой будет распоряжаться кто-нибудь другой. Прощайте, — оба брата развернулись и ушли в потайную дверь, скрывавшуюся под распоротой шпалерой.

Мишель глухо простонал, поднял глаза к потолку и увидел свой кинжал, торчащий в одной из разрисованных балок...

— Мишель! — обернувшись на голос, он увидел сира Акильяна, перед ним шел заплетающейся хмельной походкой обезоруженный старший сын сира Константина, судя по всему, с трудом осознающий происходящее. — Я все видел! Ты блестяще справился! Иди к виконту, он велел прислать тебя к нему, как только ты освободишься.

Мишель посмотрел в сторону перевернутых кресел и увидел, что застрявшее было извлечено, из освободившегося пролома выскакивали, помогая друг другу, лучники и выстраивались полукругом с выставленными наготове луками. Сир Константин неловко сидел в кресле с обломившимся остроконечным верхом и разорванной драпировкой, по обе стороны от него стояли два рыцаря из свиты виконта, а сам сир Пейре стоял перед младшим братом, держа в руках его меч и что-то гневно говорил. На полу у его ног валялся разорванный в клочки свиток с недавно подписанным договором о мире. Подойдя ближе, Мишель услышал:

— Я отрекаюсь от родства с предателем и проклинаю тебя, и пусть каждый, кто принесет тебе присягу верности, будет также проклят!

— Кто бы говорил о предательстве, любезный братец! — злобно кривя губы, пропыхтел вспотевший и раскрасневшийся сир Константин. — Клянусь, что едва только вырвусь на свободу, а это обязательно случится и в скором времени, я отправлюсь прямиком к королю и расскажу ему всю правду о бывшем наставнике его сына! Уверен, что его величество Анри Плантагенет не откажет себе в удовольствии осадить тебя в твоем логове, выкурить из него, как хитрого лиса из норы и предать справедливому суду. И сир Ришар Пуатевинский с охотой поможет ему, несмотря на все твои интриги!

— Беги, жалуйся кому хочешь, собирай вокруг себя всех окситанских трусов и лжецов, но никому не под силу отобрать у меня то, что принадлежит мне по праву. А теперь я полюбуюсь, как ты будешь искать на меня управы, лишившись своих людей и даже меча!

С этими словами сир Пейре поставил меч брата одним концом на пол, а другим — на край сиденья, с силой ударил по лезвию ногой и переломил его надвое. После чего он сделал знак рыцарям увести пленника, повернулся и увидел Мишеля, стоявшего за его спиной с двумя мечами близнецов в руках.

— Все произошло как нельзя лучше! — радостно воскликнул он, обхватил Мишеля за плечи и засмеялся: — А ты ворчал, спорил, дулся на меня! Я видел, как ты расправился с близнецами, — не всякий опытный рыцарь может похвастаться такой ловкостью и быстротой! Но... я вижу ты слишком бледен? Ты ранен? — с беспокойством добавил сир Пейре, вглядываясь в обескровленное, хмурое лицо Мишеля, и оглядел его с ног до головы.

— Нет, сир, благодарю вас, со мной все в порядке, я не ранен, — его ничуть не тронула заботливость виконта, он просто решил воспользоваться ею как предлогом уйти из душного и запыленного зала. — Я устал, и... здесь не хватает воздуха...

— Да-да, конечно, иди отдыхай, ты вполне заслужил. Выбери себе любую комнату на втором этаже донжона и располагайся там, как дома, — виконт отпустил оруженосца и крикнул: — Эй, кто-нибудь! Отворите ставни!

Глава 16. Бешеная Норманнская кровь

Ни на кого не глядя, Мишель вышел в первую попавшуюся дверь и очутился в узком коридоре, образованном стеной донжона и деревянными перегородками, на которых крепились украшавшие зал ковры. Звон соударяющихся клинков почти перестал быть слышным за плотным пологом. Внезапно позади раздался оглушительный женский визг. Мишель резко повернулся и, не раздумывая, побежал на крик. На бегу он выхватил из гнезда факел и поднял его над головой, освещая себе путь.

— Не прикасайся ко мне, грязная свинья! Пошел прочь! Убери руки! Разве ты не видишь, что я благородная девица?! Пошел прочь, прочь, мерзавец! — без умолку кричала женщина, Мишель уже мог различить шум борьбы и звуки хлестких пощечин, чье-то тяжелое хриплое дыхание и показавшийся знакомым глухой голос:

— Да плевать мне, кто ты, все одно — шлюха! А ну заткнись, а не то хуже будет!

Из полумрака вынырнул взъерошенный наемник с топором в руке и, нос к носу столкнувшись с Мишелем, круто повернул назад.

— Бросай ее, командир! Тут...

Он не успел договорить: Мишель схватил его за шиворот и рывком остановил. Наемник попытался отмахнуться своим мясницким топором, но тот скользнул по лезвию одного из мечей близнецов, высекая искры, и ткнулся в крестовину. Рука сама дернулась вперед, и острие меча вонзилось негодяю прямо в горло. Мишелю осталось только сделать шаг в сторону, чтобы обливающийся кровью наемник не завалился на него. Перепрыгнув тело, Мишель на ходу отбросил испачканные кровью клинки к стене, освобождая руки, вынул свой меч из ножен и очутился перед двумя шевелящимися на полу телами. В метавшейся под грузным телом наемника девушке он узнал рыжеволосую Гибор, она протянула к нему руку и отчаянно закричала:

— Сир Мишель, умоляю, помогите мне!..

— Эй ты! А ну хватит! — крикнул Мишель, и как только рутьер приподнялся и повернул к нему изуродованное глубоким шрамом лицо, отмахнул мечом по открытой шее. Из раны фонтаном ударила кровь, забрызгав Мишеля и заливая платье Гибор. Несчастная девушка с мучительным стоном столкнула с себя обмякшее тело насильника, отползла к стене и разрыдалась:

— О Боже мой, Боже мой! Какая гадость! Какая... мерзость!..

Мишель перевернул ногой мертвое тело бравого главаря рутьеров, погибшего такой позорной и бесславной смертью. Наверное, этот шрам он получил в страшной сече, зарабатывая себе на хлеб и эль. Или кто-то такой же, как Мишель, слегка промахнулся, защищая благородную девицу в похожей беде... Подойдя ко вздрагивающей от рыданий девушке, пытавшейся соединить на груди лоскуты разорванного платья, Мишель присел перед ней и осторожно спросил:

— Этот ублюдок не причинил вам... вреда, дона Гибор?

— Нет, нет, — срывающимся голосом ответила Гибор. — Если не считать вредом ужас, который я испытала, когда эти два косматых медведя вдруг накинулись на меня... Сир Мишель, может быть, вы объясните, что случилось? Почему вдруг проломился пол, все повскакали со своих мест и начали биться друг с другом? Что все это значит?

— Дона Гибор, позвольте мне проводить вас в вашу комнату, — не отвечая на ее вопрос, сказал Мишель. — Вам нужно переодеться... У меня есть целебная трава, отвар из которой поможет вам успокоиться и быстро заснуть. А назавтра вы все забудете...

— Нет! — Гибор решительно отодвинула протянутую руку Мишеля. — Сначала объясните!

— Хорошо, — ответил Мишель с тяжелым вздохом. — Но дайте мне слово, что вы не отвергнете мою помощь после услышанного.

— Обещаю, — нерешительно сказала Гибор.

— Сир Пейре де Бариллет, старший брат вашего сеньора, пришел сюда не ради заключения мира, а для захвата замка. Мирный договор был лишь предлогом для беспрепятственного проникновения в Габиллон. Все было заранее подготовлено, отрепетировано и приведено в исполнение сегодняшним вечером. Сир Константин и его люди в данный момент лишены оружия и заперты в своих комнатах. Виконт де Бариллет вновь хозяин Габиллона. Это все.

— И вы, сир Мишель, тоже участвовали в этой гадкой измене? — спросила Гибор, посмотрев Мишелю в глаза.

— Да, дона Гибор, сир Готье и сир Бодуэн мои пленники, по приказу моего сеньора я должен был обезоружить их и арестовать.

Девушка замолчала, поджав губы и отведя взгляд в сторону. Потом она резко встала, привычным жестом оправила платье, но тут же, застонав от омерзения, затрясла выпачканной в крови рукой. Не оборачиваясь на Мишеля, она пошла вдоль по коридору, и ему ничего не оставалось, как поднять с пола мечи сыновей сира Константина и следовать за Гибор.

Остановившись у дверей своей горницы, она обернулась к Мишелю и, гордо приподняв подбородок, холодно произнесла:

— Благодарю вас, сир. Вы свободны.

— Дона Гибор, позвольте мне хоть принести вам обещанную лечебную траву — она в седельных сумках, на конюшне! — стараясь говорить как можно спокойнее, попросил Мишель, но девушка только отрицательно покачала головой и, не говоря больше ни слова, вошла в комнату, захлопнув дверь перед его носом. Он услышал испуганный вопль и причитания служанки, увидевшей свою госпожу в разорванном и окровавленном платье, потом донесся тихий плач Гибор. Мишель медленно развернулся и устало побрел прочь от ее горницы.

— Но траву я все-таки ей принесу, — проговорил он сам себе.

Спустившись во двор, он отыскал конюшню, там нашел свое седло и вытащил из сумки узелок, в котором хранились лечебные травы, приготовленные Мари. Развернув тряпицу, он стал осторожно перебирать пахучие травяные пучки и коренья, вспоминая, как Мари учила его назначению каждого, объясняла различия от похожих, но ядовитых или бездейственных. Одно воспоминание вытягивало другое, как звенья цепи, и чем дальше он углублялся в прошлое, тем больнее и горче казалось настоящее. «Череда каких-то глупых, нечаянных предательств преследует меня с самого начала пути. Мари, Гибор, Готье и Бодуэн — все они, одна на небесах, а остальные на земле сущей, будут теперь вечно проклинать меня. Неужели нет никакой возможности остановить это? Вот еще три человека ненавидят меня, а ведь между нами не произошло даже малейшей ссоры! И я ничего не могу с этим поделать — будь я на их месте, поступил бы точно так же. Может быть, следовало просто наплевать на приказы виконта и поступать так, как велят душа и сердце? Неужели, став старше, опытнее, знатнее и богаче, я тоже втянусь в эту вереницу предательств и измен, буду считать себя всегда правым и оправдывать свои дурные поступки так же легко, как сир Пейре де Бариллет?..»

Из денников, пахнувших конским навозом и сопревшей соломой, изредка раздавались мягкий стук копыт, фырканье и позвякивание цепей. Отобрав нужный пучок, Мишель завязал тряпицу, положил узелок обратно в сумку, и, вернув седло на место, отыскал в темных коридорах конюшни Фатиму. Испуганная внезапным появлением человека отдыхавшая в углу денника лошадь с грохотом вскочила на ноги и настороженно втянула ноздрями воздух, но, почуяв знакомый запах, протянула к Мишелю гибкую шею и стала шарить мягкими губами по его одежде в поисках угощения. Мишель погладил кобылу по тонкому храпу и взъерошил ей челку.

— Хоть ты, Фатима, меня не гонишь. Где уж тебе разобраться во всех тонкостях человеческих отношений, для тебя главное, чтобы хозяин сытно кормил, вовремя поил и чистил, больше тебе от меня ничего не надо...

Лошадь ткнулась мордой в его плечо, горячо и шумно выдохнув, он невольно отступил на шаг назад, и вдруг почувствовал, как кто-то маленький и мягкий потерся о голень. Опустив глаза, Мишель увидел серую кошку, смотревшую на него снизу вверх ясными круглыми глазами. Она была настолько похожа на ту, которая жила в домике Мари, что Мишель невольно зажмурился и снова посмотрел на нее, однако, зверек никуда не исчез, а напротив, привстал и осторожно коснулся мягкими лапками его колена.

— Откуда ты взялась? — сказал Мишель и наклонился, желая погладить тянувшуюся к нему изящную головку, но кошка отпрянула в сторону и коротко мяукнула. — Осторожная... — усмехнулся Мишель. Жива ли та кошка или погибла от ожогов, и что сталось с котятами...

Кошка словно бы внимательно слушала его, поставив торчком острые уши с кисточками, потом вновь тихо мяукнула, повернулась и, махнув хвостом, одним прыжком скрылась в темноте...

Вернувшись к горнице Гибор, Мишель воткнул пучок травы в щель между створками дверей, постучал и, не дожидаясь ответа, быстро зашагал обратно. Теперь надо было подумать и о собственном ночлеге. Миновав галерею, отделявшую женскую половину донжона от мужской, Мишель поступил так, как советовал ему сир Пейре — толкнул первую попавшуюся дверь и очутился в чьей-то пустой комнате. В тусклом лунном свете, проникавшем через распахнутые ставни, он разглядел силуэт широкой кровати под пологом — большего ему и не нужно было. Прочитав скупую молитву перед висевшем на стене распятием, Мишель снял пояс и прислонил свой меч у стены рядом с двумя мечами близнецов, стянул длинное праздничное блио, сапоги. Бросив все это на пол, повернул на всякий случай торчавший из замочной скважины ключ и улегся прямо на покрывало. Усталость разом навалилась на него, словно бы свинцовой плитой намертво придавила к ложу так, что невозможно было даже пошевелиться. Проваливаясь в сон, Мишель неожиданно для самого себя нашел простой способ избавления от мучившей его весь день тоски: завтра же нужно покинуть виконта, выбраться под любым предлогом из Габиллона и идти, куда глаза глядят, следуя означенному ранее пути странствующего оруженосца. «Чьим-то я уже побыл, теперь буду сам по себе. Так лучше и честнее».

* * *

Какие-то люди бегали из конца в конец коридора, выкрикивая его имя, и никак не могли угадать, за какой же он дверью прячется. Он лежал неподвижно, чтобы не выдать себя нечаянным шорохом, потому что знал: как только его найдут, тотчас же приведут к сиру Пейре, заставят пасть перед ним на колени и оправдывать свой побег. «Ну уж нет, я скажу ему всю правду, прямо в лицо, при всех. Должен же кто-нибудь это сделать! И я буду первым...»

— Мне кажется, он здесь. Я обошел все комнаты, а эта — единственная закрытая на ключ, — послышался голос сира Акильяна.

«Он тоже с ними заодно, он такой же... Ну хорошо, я сам выйду к ним. Нечего прятаться, я поступаю правильно...»

Мишель попытался во сне сесть на постели и от этого движения проснулся. В дверь настойчиво стучали:

— Мишель, ты здесь? Откликнись!

Все еще не избавившись от сонного наваждения, Мишель приподнялся на локте и осторожно спросил:

— Сир Акильян, это вы? Что случилось?

— О, наконец-то! — воскликнул гасконец. — Все уже с ног сбились, тебя разыскивая, надо же было так спрятаться! Открой же мне, наконец! — и добавил кому-то: — Вы свободны, он здесь, нашелся.

Теряясь в догадках, Мишель выбрался из-под полога, зажмурился от яркого солнечного света, лившегося в комнату из открытого окна, и отпер дверь. На пороге стоял сир Акильян в той же праздничной одежде, как будто и не спал всю ночь.

— Быстро умывайся, приводи себя в порядок и одевайся, а потом — бегом в зал, сир Пейре ждет тебя не дождется, — с улыбкой глядя на заспанного и растрепанного Мишеля, сказал сир Акильян.

— А что случилось? Почему меня ищут? — испуганно заговорил Мишель, и сир Акильян громко расхохотался:

— Выпороть хотят!

— Выпороть?.. — переспросил Мишель в полной растерянности. — Но за что?

— За то, что спишь как сурок, в то время как тебя ожидает замечательный подарок! — со смехом, проговорил барон де Ладур. — Да не пугайся ты, все хорошо, все так прекрасно, что ты даже не представляешь!.. Нет, я не буду больше ничего говорить, пока ты не займешься собой. Я жду тебя за дверью.

Путаясь в мыслях и бормоча под нос: «Ничего не понимаю. Какой подарок?.. Почему выпороть?..», Мишель оглядел комнату. На полу лежала его одежда, пояс с ножнами, у стены стояли два меча, один из которых все еще был испачкан присохшей кровью. Заметив сосуд с водой и широкую чашу для умывания, Мишель первым делом ополоснул лицо и пригладил мокрыми руками волосы. Надев свое блио, он заметил на нем бурые пятна. «Господи, не хватало еще явиться к виконту в окровавленном виде ко всему прочему...» Он покрутился, осматриваясь, и увидел сундук в углу у дверей. По счастью, замка на нем не было, Мишель громыхнул крышкой об стену и схватил синее сюрко, первым попавшееся под руку. Быстро натянул поверх яркую вещицу, опоясался своим мечом и вышел к сиру Акильяну, в нетерпении расхаживавшему взад-вперед по коридору.

— Я готов.

— Отлично! — причмокнул тот, оглядывая новый наряд Мишеля. — Надеюсь, хозяин этой комнаты не обидится за то, что ты позаимствовал у него платье.

Они бегом спустились в зал и вошли в него как раз в тот момент, когда виконт произнес имя Мишеля в числе прочих. В зале уже был восстановлен порядок, разве что развороченные мраморные плиты лежали, сложенные стопками вокруг зияющего провала. Сорванные шпалеры были повешены на места, разбитая посуда и грязь убраны, столы были сдвинуты к одной из стен, на них еще стояли остатки вчерашней трапезы, и там шумно толпились, утоляя голод и жажду, недавно вошедшие в замок лучники и пехотинцы. В распахнутые окна лился яркий солнечный свет, в лучах его клубилась пыльная взвесь, теплый ветер слегка шевелил узкие полотнища гобеленов между оконными проемами.В центре зала стояло уцелевшее кресло, в котором сидел сир Пейре, позади него полукругом собрались его рыцари. Перед виконтом выстроились в ряд несколько оруженосцев, и сир Акильян подтолкнул Мишеля к ним, шепнув на ухо:

— Вовремя успели. Стой и слушай.

Заметив неловко толкнувшего одного из молодых людей Мишеля, виконт кивнул ему и улыбнулся. Это немного успокоило его, и он приготовился внимательно слушать речь сира Пейре.

— Названным оруженосцам, проявившим во вчерашнем захвате замка Габиллон отвагу, доблесть и великодушие, достойные рыцарей, надлежит провести сегодняшнюю ночь в замковой капелле за молитвой, дабы с чистой душой начать обряд посвящения в рыцари. На рассвете вы должны будете омыть тело, облачиться в новые одежды...

Мишель больше не слушал его и отвел взгляд к высокому окну, за которым покачивались ветки деревьев. «Вот оно — предел мечтаний, цель всех устремлений, дается прямо в руки, бери и не думай ни о чем. „Отвага, доблесть и великодушие“ состоит в том, что я шутя разделался с невиновными. Что ж, начал со случайно убитого мужика — получай рыцарский пояс за предательство. Носи с честью, заслужил...» Мишель снова прислушался к виконту и с удивлением понял, что сир Пейре говорит о нем:

— ... а так же расправился в одиночку с двумя головорезами и спас благородную деву от богомерзкого насилия, будет посвящен в рыцари первым.

Мишель сообразил, что здесь ему нужно подойти к сиру Пейре, стать перед ним на колено и поцеловать его руку. Он сделал шаг и остановился. Виконт, полагая, что его оруженосец плохо владеет разумом от такого радостного известия, ободряюще улыбнулся ему и протянул ладонь, приглашая к себе:

— Ну же, Мишель! Это не сон, а явь, что же ты медлишь?

Рыцари добродушно засмеялись, каждый вспомнил свои собственные ощущения в такой волнующий миг, ничего удивительного, что юноша растерялся от внезапно свалившегося на него счастья...

— Монсеньор! — неожиданно громко произнес Мишель. — Я вряд ли мог надеяться на столь скорое осуществление своих надежд, если бы не ваши великодушие и щедрость, за которые бесконечно благодарю вас.

Виконт недоуменно переглянулся со своей свитой, но все же одобрительно кивнул и приподнял брови, изображая доброжелательное внимание.

— Но, монсеньор, сам я не считаю себя достойным принять столь высокое звание...

— Почему же, Мишель? — удивился виконт и осторожно вгляделся в его лицо. — Скромность, безусловно, украшает любого человека, а рыцаря в особенности, но ведь мне с высоты моего опыта и положения виднее, когда и за какие поступки надлежит посвящать в рыцари. Ты еще так молод, и уже удостоился этой высшей чести, а я знаю немало рыцарей, которые лишь к зрелым годам смогли надеть золотые шпоры...

— Я не могу принять рыцарский сан, — тихо сказал Мишель и опустил голову. — Я отказываюсь...

«Пресвятая дева, что я делаю? Как мне теперь выбраться из всего этого?..»

— Что-о? Ты хоть понимаешь, что говоришь? — воскликнул сир Пейре и нахмурил брови. — Я не в состоянии серьезно относиться к твоим странным речам, пока ты не объяснишь причину отказа.

— Поступок, за который монсеньор удостоил меня рыцарского звания, я считаю подлым и непозволительным...

— Нет, разрази меня гром, я ничего не понимаю, — раздраженно развел руками де Бариллет и оглянулся на своих людей, будто ища у них объяснения происходящему. — Ты полагаешь, что не следовало убивать насильников, спасая благородную девицу от бесчестья?

— Нет, монсеньор, разумеется, нет, — торопливо заговорил Мишель, с трудом подавляя дрожь в голосе. — Но так должен был поступить любой христианин, даже низкорожденный, тут нет ничего выдающегося...

— Так в чем же дело, черт возьми? — виконт даже пристукнул кулаком по подлокотнику кресла.

— Сир Готье и сир Бодуэн, сыновья сира Константина де Бариллета, были пленены и лишены мною оружия по вашему приказу, монсеньор. Но они ни в чем не повинны, не причинили мне или кому-либо еще никакого вреда. Мы видели друг друга в первый раз, пили вместе из одного кубка... Я нарочно вызвал их на поединок, чтобы хоть так уберечь их честь, и свою тоже, однако, они были так потрясены моими действиями, что я легко справился с ними. Этот нечестивый поступок вовсе не достоин будущего рыцаря.

«Сопливый щенок!» — чуть было не выкрикнул виконт и даже приподнялся с кресла, но вовремя опомнился, сел обратно и, сделав глубокий вдох, звенящим от сдерживаемой ярости голосом, произнес:

— Меня не интересует, знаком ли ты с ними или нет, и сколько вы вместе выпили. Для меня они — дети моего врага, а значит мои враги. Они могли причинить мне вред, и я предпочел уберечь себя от опасности, нежели расхлебывать потом последствия. Твоя же обязанность без рассуждений выполнять мои приказы! — он нетерпеливо хлопнул рукой по своему колену. -Мне все ясно, Мишель, ты опять взялся показывать свое упрямство, но не кажется ли тебе, что сейчас не время и не место...

В это время сир Акильян пробрался к креслу виконта, наклонился к нему и что-то прочувствованно зашептал ему на ухо, потрясая раскрытой ладонью в сторону Мишеля. Пока сир Пейре выслушивал его, никто не произнес ни слова, прекратили свои разговоры и смех солдаты, столпившиеся у столов с едой; приостановились сновавшие пажи и прислуга — все, ожидая развязки, смотрели на удивительного юношу, отказавшегося от рыцарского сана, а оруженосец, стоявший рядом, отступил от него на шаг, точно от прокаженного. В зале стало так тихо, что можно было услышать шелест листвы и постукивание деревянной планки одной из шпалер о стену... Не в силах терпеть это враждебное молчание, Мишель сказал:

— Сир Акильян, прошу вас, не надо оправдывать меня. Оправдываются виноватые, а я уверен, что говорю и поступаю правильно.

Услышав это, гасконец выпрямился, прижал к губам сцепленные в молитвенном жесте пальцы, подняв глаза к потолку, а потом постучал себе пальцем по виску. Рыцари возмущенно загомонили, но Мишель продолжил громким и твердым голосом:

— Ваша светлость, я считаю, что вы несправедливо поступили со своим родным братом, вероломно напав на него после заключения мирного договора. Вы так же заставили меня совершить поступок, за который я буду раскаиваться всю свою жизнь. Я отказываюсь принять рыцарский сан, поскольку сам еще не достоин его носить, и тем более не хочу принимать его из ваших рук.

— Да он с ума сошел! — воскликнули сразу несколько человек из свиты и оруженосцев, а сир Пейре поднялся, подошел к Мишелю так близко, что тот невольно сомкнул челюсти и поджал губы в ожидании удара или пощечины, и вполголоса прошипел:

— Вон отсюда, щенок! Вон из Габиллона! — он брезгливо толкнул Мишеля в грудь кончиками пальцев и закричал, уже не сдерживая ярости: — Не желаю больше слышать имени Мишель де Фармер. Я не позволю всяким невежественным потомкам диких варваров поучать меня! Освобождаю тебя от данной мне клятвы верности, и чтобы к полудню и духу твоего здесь не было!

— Как вам будет угодно, монсеньор, — отчеканил Мишель, тряхнул головой и, круто развернувшись на пятках, быстрым шагом покинул зал. Сир Акильян бросился было за ним, но виконт остановил его грозным окриком:

— Барон де Ладур! Если вы сделаете хотя бы одну попытку задержать его, я отправлю вас обратно к дону Фернандо де Кортерису, и ваше имя так же перестанет для меня существовать.

— Но сир Пейре! — взмолился гасконец, остановившись посреди зала. — Разве вы не видите, что юноша просто запутался, сам не понимает, что творит?

— Все он прекрасно понимает, — уже более мягко сказал виконт, усаживаясь в кресло, и усмехнулся: — Это голос бешеной норманнской крови заглушает голос разума, и ничего с этим не поделаешь. Подумать только, как много я потратил времени на воспитательные и образовательные беседы с ним, но все без толку, варвар он и есть варвар. Оставьте его в покое, пусть катится на все четыре стороны, уж кто-кто, а он не пропадет, как не пропадет никогда выпущенный в лес дикий зверь. Все, хватит об этом. Забудем навсегда. У нас еще много дел с более достойными людьми.

— Простите меня, монсеньор, но кое в чем «бешеный норманн» был прав, — глухо произнес сир Акильян, повернулся и спокойно покинул зал.

Срывая на ходу ярко-синее сюрко, Мишель решительно шагал к замковой капелле и разговаривал вслух сам с собой:

— Вот и отлично. Просто замечательно! Никакого дезертирства и клятвопреступления, виконт сам выгнал меня, лучше и не придумаешь. А нового оруженосца, куда более достойного для посвящения в рыцари, я ему сейчас приведу... То-то болтливый королевский бастард обрадуется, визжать, небось, от счастья будет... Дикий варвар... Вот уж два сапога — пара: прыщавое трепло и красавчик-стихоплет, оба насквозь лживые...

Когда он вошел в церковь, продолжая громко говорить, капеллан обернулся и раздраженно шикнул на него. Опомнившись, Мишель увидел около десятка трупов, лежащих прямо на полу, в стороне от ощетинившегося осколками каменных плит пролома — еще одного подземного хода, через который захватчики проникли в замок. Как будто в церкви может таиться опасность... Священник, в одиночестве отпевавший немногих и большей частью случайных жертв вчерашнего захвата Габиллона, выжидающе уставился на вошедшего.

— Простите, святой отец... — пробормотал Мишель и мельком оглядел мертвецов. Двоих он сразу же узнал — это были убитые им наемники: вожак и один из его товарищей, получивших, наконец, за свою работу не кошелек с монетами, а лезвие меча в горло. — Я хотел... Но вижу, что вы заняты...

Капеллан пожал плечами, откашлялся и продолжил было говорить вполголоса молитву, но это ему не удалось: из темного угла выкатился чумазый сутулый человечек и, размахивая кулаками, кинулся к Мишелю с пронзительными воплями:

— Это вы убили его! Вы убили его, я знаю!

Мишель едва успел увернуться от удара, изловчился и перехватил руки горбуна за запястья.

— Опять ты, собачий прихвостень? Вот тебя-то мне и надо. Ну-ка, говори, где твой хозяин? Быстро!

Резко дернувшись вниз, Альмерик освободился, кинулся к лежавшему с краю трупу, упал на него всем телом, и каменные своды капеллы зазвенели от его истошного крика:

— Вот он, здесь, перед вами, но он мертв, и убили его вы!

— Что ты мелешь, болван! — проговорил сквозь зубы Мишель и подошел поближе. На выбеленном холсте лежал мертвый Арсуль де Маркуоль. Голова его была запрокинута, шея перерезана напополам широкой и глубокой раной; белое как полотно, на котором он лежал, лицо застыло в нелепой гримасе, будто он одновременно зевал и ухмылялся, широко раскрытые остекленевшие глаза бессмысленно глядели в потолок.

— О, Господи, — выдохнул Мишель и перекрестился. Ему пришлось несколько раз глубоко вздохнуть, чтобы удержать упругую волну тошноты. — Как же это случилось...

— Его нашли на стене замка, возле сторожевой башни, вместе с этим вот стражником, — сказал священник и указал на лежавшего рядом с Арсулем солдата с такой же раной на шее. — Не знаю, благородный он или нет, кольчуга ржавая да рваная какая-то... Как вы думаете, сын мой, отпевать его вместе со всеми, или отдельно, как благородного? Впрочем, перед Богом все равны, да и ему уже все равно...

— Делайте, как считаете нужным, святой отец, — тихо сказал Мишель и прикрыл лицо Арсуля своим синим сюрко. Альмерик поднял к нему красное, распухшее от слез лицо и простонал:

— Зачем вы его убили, ну что он вам сделал дурного, мой любимый, единственный господин?

— Я не убивал его, — медленно произнес Мишель. — Ты должен мне верить. Это просто случайность, кто-то из рутьеров зарезал его... Не повезло твоему хозяину, смертельно не повезло.

Альмерик вновь с воем пал лицом на грудь своего мертвого хозяина, а Мишель направился к выходу.

— Я вам был зачем-то нужен, сын мой? — сказал ему вслед капеллан. — После отпевания я буду свободен...

— Спасибо, святой отец, уже нет, — ответил Мишель и вышел во двор. От недавнего злорадства не осталось и следа, нахлынула дурнота и слабость, захотелось опуститься прямо на черно-белые плиты и лежать без движения целый день, неделю, месяц, год, чтобы никто не замечал и не тревожил. Только желание поскорее убраться подальше от этого замка придавало сил... Кто-то обхватил его руку влажными ладонями.

— Сир Мишель, простите меня... — это опять был Альмерик, зачем-то увязавшийся за ним.

— Прощаю, — буркнул он и выдернул руку, но бывший преданный слуга Арсуля вцепился в него вновь. Мишель остановился и грубо бросил: — Что тебе нужно?

— Я не могу один... Мне плохо без хозяина... — пролепетал Альмерик, крепко держась за рукав Мишеля. — А он был хорошим, добрым, но его все ненавидели, все! Один я его любил и понимал, и мне теперь так плохо!..

— От меня тебе что надо? Да отцепись же ты, наконец! — вскричал Мишель и резко дернул рукой, однако, Альмерик, сильно пошатнувшись и с трудом удержавшись на ногах, не отпустил рукав.

— Возьмите меня к себе, пожалуйста, сир Мишель! Умоляю вас! Я для вас все буду...

— А разве ты никогда не слышал о преданных собаках, которые подыхают на могиле своего хозяина?! Убирайся к своему Арсулю! — Мишель ударил Альмерика по руке, высвободил рукав и, пресекая попытки ухватиться заново, с силой пнул его ногой в живот.

Ворвавшись в горницу, в которой ночевал, Мишель грохнул дверью, с лязгом повернул ключ и бросился ничком на ложе. «Большинство вещей в лагере, надо туда вернуться, перед тем, как совсем уйти... Куда угодно, на север, юг, запад или восток, только подальше от этого проклятого места... Как несчастье липнет к греху! Стоит одному совершить клятвопреступление, как всех вокруг начинает преследовать злой рок, беда прочно поселяется вокруг грешника, страдают и гибнут невинные... Дьявол, ведь Эмери непременно за мной увяжется, неужели его придется тоже избить, как этого ублюдка, чтобы отстал от меня раз и навсегда! Не хочу никого видеть, совсем никого, в дикий лес уйду, где одни только звери... Отец не поверит Эмери, решит, что со мной что-то случилось, надо написать... Что скажет он... но ведь сам говорил, что многие не придают значения поступкам, за которые получают рыцарское звание, а потом не могут выпутаться из череды грехов и лжи... А я ему еще не верил, когда он рассказывал мне про людей, которые клянутся в дружбе и верности, а потом предают... Нет, я все правильно сделал!.. Домой хочу... Может быть, домой податься или к дядюшке Раулю? Как Гийом, где он сейчас? И Анна? Вот она бы точно одобрила мой поступок, и сама бы сделала то же самое, окажись на моем месте... И Мари тоже не осудила бы меня... Домой... Как там Жак? И Сал, скучает без меня, скулит, спит под дверью в мою комнату... »

— Ну все, хватит! — сказал он вслух, вытер ладонями глаза и перевернулся на спину. Взгляд его случайно упал на стоявшие у стены напротив кровати два меча его пленников. Мишель тут же вскочил, поднял клинки, тщательно вычистил присохшую кровь и вышел из комнаты. В коридорах и галереях замка было пусто: бывшие хозяева сидели запертыми в своих комнатах, перед каждой из которой стояли два стражника, новые собрались в зале, слуги попрятались от страха перед неизвестностью. Подойдя к двери, за которой скрылась вчера вечером Гибор, Мишель осторожно постучал, и, услышав голос служанки, назвал свое имя.

— Госпожа велела никого не впускать, — ответила девушка, но Мишель еще раз настойчиво стукнул в дверь:

— Мне очень нужно поговорить с ней!

Служанка начала отвечать, но ее перебил голос самой Гибор:

— Сир Мишель, нам не о чем с вами разговаривать. Вы лишили оружия моих кузенов, так пусть и я вместе с ними буду под арестом. Не тратьте зря время здесь, возле моей двери, лучше идите к своему сеньору и выполните какое-нибудь интересное поручение...

— Дона Гибор, вы можете не открывать мне дверь, но я сяду здесь и буду сидеть до тех пор, пока вы не изволите выслушать меня, — Мишель и в самом деле сел на пол, положил клинки на колени и прислонился спиной к двери.

Некоторое время за дверью слышался шорох и перешептывания, Мишель смутно слышал, как служанка настойчиво пыталась в чем-то убедить свою госпожу, а та односложно отвечала: «Нет», «Ну и что». Затем снова прозвучал голос Гибор, обращавшейся к нему:

— Хорошо, помня о том, что вы спасли мою честь и, возможно, жизнь, я выслушаю вас, сир Мишель. Встаньте, я отворю дверь.

Мишель поднялся, и когда Гибор в скромном домашнем платье, со спрятанными под повязкой рыжими кудрями появилась перед ним, сразу же заговорил:

— Благодарю вас, дона Гибор, за то, что вы, быть может, нарушили обет ради меня...

— К делу, сир, — холодно прервала его девушка.

— Как вам будет угодно. Скоро об этом начнет толковать весь Перигор, но вы узнаете первой. Сир Пейре де Бариллет решил удостоить меня и всех оруженосцев, участвующих в захвате, рыцарского звания... — Гибор грустно усмехнулась и опустила голову, Мишель, пропустив эту усмешку, продолжил: — Но я отказался, потому что не считаю себя достойным стать рыцарем и не хочу принимать посвящение от человека, который подлым обманом захватил замок и толкнул многих, и меня в том числе, на низкие поступки. Сир Готье и сир Бодуэн виновны только в том, что являются детьми врага моего бывшего сеньора, мне же они не причинили зла...

— Бывшего сеньора? — тихо переспросила Гибор, не поднимая глаз.

— Именно. Виконт де Бариллет освободил меня от клятвы верности и выгнал из замка после того, как я высказал все, что думаю о нем, при его свите, прямо в лицо. Так что в самое ближайшее время я намерен покинуть Габиллон и никогда больше не возвращаться в эти места. Но перед этим я желаю загладить свою вину перед Готье с Бодуэном и перед вами, дона Гибор...

Девушка подняла голову и посмотрела на Мишеля, холодное презрение на ее лице сменилось недоумением и растерянностью, глаза чуть увлажнились.

— Вы ни в чем не виноваты передо мной, сир Мишель. Мне и раньше было трудно держать на вас злость и обиду, а теперь, после вашего признания, от них не осталось и следа.

— Благодарю вас, дона Гибор, — Мишель склонил голову, прижав руку к груди. — Я хочу освободить ваших кузенов и вернуть им оружие, но я не знаю, где находятся их комнаты, за этим я и пришел к вам.

— Я провожу вас, сир Мишель, к ним с великим удовольствием! — радостно улыбнулась Гибор.

Дверь в комнаты близнецов охраняли два пехотинца. Усталые, изнуренные бессонной ночью, проведенной в темных душных минах, и последовавшей после прорыва суетой, они с трудом стояли на ногах, опираясь на копья. Завидев Мишеля и Гибор они выпрямились и изобразили бодрый, воинственный вид, однако, серые осунувшиеся лица и темные полукружья под глазами выдавали их усталость.

— Как ведут себя пленники? — спросил Мишель.

— Все тихо, спокойно, — вразнобой ответили солдаты.

— Ну что ж, в таком случае вы можете быть свободны. Сейчас придет ваша смена. Отправляйтесь на кухню, возьмите там себе еды, а потом располагайтесь на отдых в казармах.

— Благодарю, монсеньор! — они поклонились великодушному сеньору и даме, после чего торопливо, уже не заботясь о церемониях, удалились из коридора.

— Ловко! — прошептала Гибор и, когда шаги солдат стихли окончательно, постучала по очереди в обе двери: — Готье, Бодуэн, выходите! Вы свободны!

— Гибор, это ты? — послышался голос одного из братьев. — Неужели виконт решил нас помиловать? Отчего такое счастье свалилось на наши головы?

— Это вовсе не сир де Бариллет вас освобождает, — засмеялась Гибор. — Ну, долго вы будете фыркать там, за дверьми, точно барсуки в своих норах?

Обе двери одновременно открылись, и близнецы, увидев Мишеля, замерли на пороге. Не давая троим юношам произнести ни слова, Гибор рассказала о вчерашнем происшествии и все, о чем поведал ей Мишель, при этом, она присочинила от себя немного про сцену отказа Мишеля от рыцарского сана, решительным жестом отклонив его протесты.

— Сир Мишель, вы совершили такой поступок?

— У меня не было выбора. А теперь я хочу вернуть вам ваши мечи. С этого мгновения вы свободны, и, надеюсь, вина моя перед вами загладится хоть на самую малую часть... — Мишель посмотрел на инициалы, отчеканенные на рукоятях, и вдруг понял, что опять не может различить близнецов. Он растерянно улыбнулся: — Я забыл, кому из вас отдать меч Готье, а кому — Бодуэна...

Братья со смехом переглянулись и поменялись местами.

— Как и договаривались: Готье справа, а Бодуэн — слева!

Передав братьям мечи, Мишель протянул руку ладонью вверх и сказал:

— Мне хочется, чтобы мы расстались друзьями и навсегда забыли о произошедшей между нами неприятности. К тому же я таким образом избавлюсь от косвенной вины перед вашим отцом — оружие при вас, вы свободны, действуйте!

Готье и Бодуэн положили руки на ладонь Мишеля и соединили в крепком рукопожатии.

— Мы всем будем рассказывать о вас, сир Мишель, о вашем благородстве и бесстрашии, о том, как вы не пожелали начинать свой рыцарский путь с вероломства. Один из этих клинков в ваших добрых руках совершил справедливую кару, и этого достаточно, чтобы больше не вспоминать о вчерашнем. И какие бы сплетни не начал распускать о вас виконт де Бариллет, мы всегда готовы отстаивать вашу честь и, если потребуется — с оружием в руках.

— Думаю, виконт уже забыл о моем существовании, — усмехнулся Мишель. — А теперь мне нужно идти, — он повернулся к Гибор: — Дона, будь в моем сердце место для прекрасной дамы, я непременно бы поселил в нем ваш образ.

— Простите, что столь бесцеремонно пытаюсь пробраться к вам в душу, сир Мишель, но это место уже занято другой дамой? Впрочем, не отвечайте — не надо! И потом, стань я вашей прекрасной дамой, вам пришлось бы прицепить к шлему рыжий лисий хвост, — засмеялась Гибор.

— Не забывайте, сестра, что вы помолвлены, — с шутливой строгостью сказал Готье, но Гибор лишь недовольно махнула рукой, будто прогоняя назойливую муху:

— Подумаешь... Я вовсе не собираюсь выходить замуж за этого ленивого и толстого поросенка, пусть он даже и таскает повсюду за собой лисий хвост в знак любви к моим волосам!

— Хорошо, дамы и господа, я вижу, вы уже заняты вашими семейными делами и не хочу слушать то, что не предназначено для чужих ушей! — сказал Мишель и поднял руку вверх в прощальном жесте. — Что ж, прощайте, дона Гибор, прощайте и вы, сир Готье и сир Бодуэн!

— Нет, не прощайте, — запротестовала Гибор. — До свидания!

— На все воля Господа...

Они еще раз закрепили свой союз рукопожатием, и Мишель ушел, не оглядываясь, чтобы прощание не затягивалось больше.

Войдя в конюшню, он невольно огляделся, вспомнив вчерашнюю кошку, но ее нигде не было видно. Кроме конюха, спавшего на тюках соломы возле входа, в конюшне был только мальчишка лет десяти, возившийся с двумя щенками. Мишель попытался разбудить конюха, и это стоило ему больших трудов, тяжелый винный дух, исходивший от него, говорил о том, что тот недурно отметил возвращение прежнего хозяина замка. Не добившись от конюха ничего, кроме невнятного мычания, Мишель оставил его в покое. В конце концов, лишние сплетни ему были не нужны. Велев мальчишке принести скребницу и ведро с водой, Мишель сам почистил Фатиму, которая в предвкушении свободы довольно фыркала и толкала хозяина мордой в плечо, будто торопила.

— Сейчас, сейчас, Фатима, ты поскачешь так быстро, как тебе захочется. Надеюсь, хотя бы тебе здесь было хорошо и спокойно, — говорил Мишель, похлопываялошадь по упругой шее. Мальчишка тем временем притащил седло и сбрую, помог оседлать и, когда Мишель вывел лошадь во двор, выжидающе встал за его спиной. Доставая из кошеля пару-тройку денье, Мишель спросил мальчика:

— Послушай, а где ваша кошка?

— Какая кошка? — проговорил мальчишка, проворно запихивая монеты за щеку.

— Серая такая, я видел ее вчера вечером здесь, на конюшне, — уточнил Мишель, подтягивая подпругу.

— Нет у нас никакой кошки и никогда не было, — пожал плечами мальчишка и подсадил Мишеля в седло. — Да мы их и не держим — вредные они твари, сатанинские...

Мальчишка продолжал еще рассуждать об опасной природе кошек, но Мишель, не слушая его, тронул лошадь, подъехал к воротам и, бросив стражникам первое пришедшее на ум объяснение насчет срочного письма виконта де Бариллета, благополучно выбрался наружу. Подождав, пока опустится мост, Мишель крепко пришпорил Фатиму, и она понеслась вперед, выгнув шею и высоко подняв развевающийся хвост.

Лагерь был уже наполовину разобран, — еще до рассвета туда был послан гонец с известием об удачном захвате. Теперь суетливо жгли орудия, снимали шатры, собирали вещи и засыпали спуск в подземный ход. Никто не обратил внимания на оруженосца, стремительно ворвавшегося в бывшие ворота палисада, ныне большей частью сломанного. Мишель осадил Фатиму перед своей палаткой, спрыгнул на землю и вошел вовнутрь. Эмери как обычно возился с соколами — кормил их кусочками мяса, которые аккуратно вырезал из голубиной тушки и давал с рук. Не говоря ему ни слова, Мишель стал собирать разбросанную повсюду одежду, доспехи и прочие вещи — Эмери не утруждал себя излишними заботами о порядке.

— Мы куда-то едем? — Эмери пересадил сокола на шест и поднялся.

— Я — да, а ты как хочешь, — коротко бросил Мишель, кружа по палатке в поисках завалявшихся вещей.

— И куда мы едем? — продолжал спрашивать Эмери, и, не дождавшись ответа, добавил: — Как же ваша служба у виконта?

— Это не твоего ума дело! — не выдержал Мишель. — Теперь я, наконец, избавлюсь от тебя.

— Вы не можете этого сделать, — затянул свою неизменную песню Эмери. — Только ваш отец, барон Александр, вправе отозвать меня...

— Это я уже слышал и не один раз, — отрезал Мишель. — Но если ты попробуешь увязаться за мной, то домой уже вряд ли вернешься. А для барона Александра я придумаю какую-нибудь печальную историю... — и он вышел из палатки, одернув полог с такой силой, что шест, поддерживающий верх шатра, покосился, и все сооружение осело на землю. Оглядевшись, Мишель бросил взгляд на нечищеный котелок с остатками вчерашнего супа на дне, махнул рукой и стал беспорядочно рассовывать вещи по седельным сумкам. Когда Эмери выбрался наружу, он увидел только комья грязи, вылетавшие из-под копыт Фатимы.

Некоторое время спустя после отъезда Мишеля в лагере появился сир Акильян де Ладур. Подобно ему, гасконец быстро собрался, велел своим слугам седлать лошадей и следовать за ним, после чего выехал из лагеря и отправился в сторону, противоположную той, куда ускакал Мишель.

Глава 17. Встреча

Уж если дал Господь

Таланта и ума —

Не стоит избегать

Ни чтенья, ни письма.

Увидел — записал.

И смотришь — семена

Уже взошли, цветут,

Прошли сквозь времена

Мари де Франс

Мишель ехал по едва приметной звериной тропе, отпустив повод и предоставив лошади самой выбирать дорогу. Ранним осенним утром в лесу было непривычно тихо, всякое живое существо замерло, впитывая последнее солнечное тепло и наслаждаясь покоем перед затяжными осенними дождями и пронизывающими холодными ветрами.

Третий день Мишель не выбирался из леса, подобно осторожному оленю, сворачивал вглубь всякий раз, когда слышал звон колокола с деревенской часовни или людские голоса. Он выехал из окрестностей Габиллона без всяких съестных припасов, и больше всего его беспокоило, чтобы Эмери не догнал его, в том, что виконт де Бариллет не станет его преследовать, он нисколько не сомневался. В первый же день он покрыл несколько лье сначала по открытому тракту, а потом решил удалиться в лес. Всю дорогу приходилось довольствоваться куропатками и перепелами, пойманными в силки, и жарить их целиком на прутьях над костром, закусывая ягодами и подсушенными над костром грибами. Ночи были уже холодные, и зачастую утепленный мехом плащ, которым укрывался Мишель, на рассвете покрывался прозрачной дымкой инея. Утром, с трудом заставляя шевелиться одеревеневшее тело, он разжигал костер, едва удерживая огниво окоченевшими пальцами, и доедал остатки ужина, если их не успевали растащить ласки. Вся походная утварь осталась в лагере, не было даже кружки, чтобы согреть в ней воды и заварить какой-нибудь травки или ягод, или просто выпить пустого кипятку и хоть как-то согреться. Все эти трудности Мишель переносил легко, он, наконец-то, был один, предоставлен сам себе и волен был распоряжаться своим временем, как ему было угодно. К тому же, он так и не выбрал дальнейший путь, однако, невольно двигался на северо-восток, домой, к Нормандии, хотя возвращаться было бессмысленно, до дядюшки слишком далеко, да и не хотелось в преддверии зимних холодов и дождей уходить на север. Так он и блуждал в неизвестном лесу, избегая встреч с людьми, общался только с Фатимой, которая, когда не везла на себе хозяина, паслась на лесных полянах, на ночь укладывалась спать спиной к спине с Мишелем и даже пыталась угощаться жареным птичьим мясом. Упрямилась она только, когда явственно чуяла запах человеческого жилья, свежего сена или слышала голоса своих сородичей, и никак не могла понять, почему же хозяин настойчиво приказывает ей повернуть в противоположную сторону, прочь от сытости и покоя. Единственное, пожалуй, чего не хватало Мишелю в этом безмятежном слиянии с природой, это хорошего вина или, на худой конец, кружки эля, да и хотелось уже некоторого разнообразия в еде, особенно недоставало хлеба. Если бы можно было раздобыть желаемое, не вступая в разговоры с людьми! Но воровать, как в детстве, изображая ограбление сарацинского каравана, ему совершенно не хотелось. Кроме того, Мишель давно не причащался и не получал отпущение грехов, которых, по его мнению, у него накопилось с избытком, удовлетворяясь, подобно крестоносцам, вечерними молитвами перед воткнутым в землю мечом. Утром третьего дня Мишель решил все-таки выбраться в первую же деревеньку, зайти в часовню, а потом посетить трактир, где как следует запастись провиантом и другими необходимыми мелочами. Поэтому он и предоставил Фатиме возможность самой отыскивать дорогу к жилью.

Солнце поднялось уже достаточно высоко, прохладный воздух согрелся, и проснулась лесная жизнь. Из-под копыт то и дело выпархивали потревоженные куропатки, по гладким стволам огромных платанов взбегали белки, настороженно разглядывая Мишеля круглыми черными глазами. Один раз громко затрещали ветки, совсем рядом мелькнул рыжеватый пятнистый бок, и крупный олень, напуганный неожиданным появлением человека на дикой звериной тропе, плавными прыжками скрылся в зарослях.

Наконец, тропа соединилась ненадолго с другой, более широкой, а потом вновь свернула в глубь леса. Фатима сама выбрала широкую тропу, которая вывела ее и хозяина к просеке, где хорошо были видны две колеи от тележных колес.

Взгляд зацепился за нечто странное и непривычное для лесной дороги, и Мишель приостановил лошадь перед расчищенной от придорожного кустарника площадкой — широкий прямоугольник хорошо вскопанной земли, засаженный аккуратными молодыми кустиками. Не успел он подумать о том, чтобы это могло быть, как между ровных рядов возникла непонятная фигура в длинных лохмотьях. Человек был настолько перепачкан в земле, что почти сливался с ней цветом одежды, волос и кожи. Выпустив из рук земляные комья, он стянул с головы замызганный чепец и низко поклонился. Фатима вскинулась на дыбы и попятилась на задних ногах, прижав уши и всхрапывая. Огладив ее по шее и немного успокоив, Мишель проговорил:

— Ты кто такой и что здесь делаешь?

Оборванец резко выпрямился, и облачко пыли взвилось над его нечесаными космами.

— Я... — хрипло заговорил он и как следует прокашлялся, вынудив кобылу снова беспокойно затанцевать на месте. — Я — кустовод. Роже-кустовод...

— Кто-кто? — поморщившись, переспросил Мишель, осаживая Фатиму.

— Кустовод, — повторил тот. — Я высаживаю, выхаживаю и продаю кусты!

— Зачем? — невольно спросил Мишель, хотя уже догадался, что первый же встреченный им человек оказался каким-то повредившимся рассудком садовником.Спрашивать у такого дорогу — все равно, что у дерева. Хорошее начало...

Вопрос привел сумасшедшего кустовода в замешательство, и он растерянно повторил:

— Ну как же... Кустовод я. Роже-кустовод. Высаживаю, выхаживаю...

— Понятно, — вздохнул Мишель и послал лошадь вперед. Роже-кустовод еще раз прокричал в след про свои кусты, но Мишель, не оборачиваясь, лишь покачал головой.

Спустя некоторое время Мишелю повстречались два крестьянина, несших на плечах вязанки с хворостом. Увидев благородного путника, они поначалу заметно испугались, а один, помоложе, даже швырнул свою вязанку на дорогу и собрался бежать, но, угадав в нем прибывшего издалека путника, они осмелели и вежливо раскланялись. Мишель приостановил лошадь и прежде чем задать вопрос, внимательно оглядел обоих — эти по крайней мере с виду казались обыкновенными крестьянами:

— Далеко ли до ближайшей деревни?

— Езжайте по этой дороге, ваша милость, и она выведет вас прямо к деревне Сен-Мишель.

«Вот ведь совпадение!» — усмехнулся про себя Мишель, а вслух добавил:

— А что это твой товарищ так перепугался?

— Наш сеньор запрещает собирать хворост в лесу, наказывает повешением, — отвечал старший крестьянин и, воспользовавшись возможностью безнаказанно пожаловаться на жизнь нездешнему, сердито добавил: — А что нам делать? Там, где рубить лес можно, дров все равно на всех не хватит, вот и воруем, авось пронесет... Зима-то не за горами, ночами без обогрева никак, дети мерзнут и болеют...

— А кто ваш сеньор?

— Мы принадлежим к фьефу барона Гийома де Анса, вассала виконта Аймара Лиможского, — молодой крестьянин тоже перестал бояться Мишеля и с гордостью принялся рассказывать про своего сеньора, о том, что он недавно вернулся из Святой земли и привез оттуда отрубленную высушенную голову сарацина, — об этом сообщила его подружка, которая, в свою очередь, услышала это от своей родственницы, служащей при кухне в замке.

— Так значит город Лимож здесь рядом? — оборвал Мишель его болтовню.

— Да-да, сеньор, всего полдня пути, а ваша добрая лошадка довезет вас еще быстрее!

— Есть ли в вашей деревне хороший трактир? — поинтересовался Мишель.

— В самой деревне нет, есть по дороге к замку сеньора де Анса, прекрасное местечко, называется «Три перепела»...

Вручив мужикам по паре монет и пообещав не рассказывать ничего барону де Ансу, Мишель поехал в указанную сторону. По дороге он вспоминал разговор с мужиками и думал о том, что во фьефе Фармер нет запретов собирать хворост, а также грибы, ягоды и все прочее, что растет на земле само по себе, и уже давно никого не вешали. Более того, отец вместе с бароном де Бреалем отдали часть своих лесов в аренду переселенцам из более северных областей, к тому времени, когда Мишель уезжал в Небур, большая часть земли уже была расчищена и распахана, построены дома, и в скором времени Фармер и Бреаль готовились получать первые тальи. Отец любил повторять, что жить нужно по законам природы, ибо все твари земные были созданы раньше человека. Птицы никогда не объедят всех ягод, а волки никогда не погубят всех оленей, потому что сами погибнут тогда от голода. Так же следует поступать и со своими крестьянами, размер повинностей должен быть таким, чтобы у людей всегда оставалось немного больше, чем необходимо для выживания. Запреты и насилие, как считал барон Александр, только озлобляют людей, толкают их на ложь, воровство и другие грехи, от которых всем будет плохо. В лесах Фармера почти не встречались браконьеры, а если и попадались, то это были в основном пришлые люди, которых сами крестьяне отлавливали и, заклеймив, отправляли на все четыре стороны, барону даже не приходилось вмешиваться в подобные дела. Мишель иногда спорил с ним, доказывая, что излишек свободы делает рабов наглыми, уверенными в своей безнаказанности и точно так же развращает душу, в особенности, это касается низкорожденных, которым неведомо благородство и честность. Да и Фармер был бы побогаче. На это отец отвечал, что всегда лучше скромное, но прочное благополучие, чем несоразмерная с возможностями роскошь и излишество, а затем — долги, нищета и неизбежное стремление к разбою и воровству. Теперь, встретившись с мужиками, воровавшими вопреки запрету хворост в барском лесу, Мишель начал постигать мудрость и правоту барона Александра. Выдели этот Гийом де Анс больший участок леса своим крестьянам, они бы, возможно, не стали рисковать своей жизнью...

Въехав в деревню, Мишель еще раз убедился в справедливости рассуждений барона Александра, глядя на бедные, кривенькие домишки, крытые гнилой соломой, и вспоминая крепкие, обмазанные глиной, с крышами из дранки крестьянские дома поселения госпитов Сен-Рикье. Большинство мужчин были заняты в поле, немногие женщины и дети в страхе разбегались от незнакомого сеньора. Оно и понятно, когда свой собственный обирает до нитки и морит голодом, что уж ожидать от чужака...

Деревянную часовню Мишель увидел сразу, это была самая высокая и наименее запущенная постройка во всей деревне. Спешившись, Мишель оставил Фатиму пастись на крошечной лужайке перед часовней и вошел через кособокую дверь вовнутрь. Сырое, пропахшее гниющей древесиной и плесенью нутро часовни тускло освещала единственная лампада, висевшая над некрашеной деревянной статуей святого Мишеля. У огненного меча был отломлен кончик, круглый щит растрескался, и в трещинах густо пророс зеленый мох, лицо святого было обезображено черными потеками, а извивающийся дракон под его ногами скрылся в траве, проросшей сквозь деревянный настил на полу.

— М-да, — вздохнул Мишель. — Будь я на месте своего святого, непременно бы метнул молнию в это безобразие и заставил нечестивцев изваять что-нибудь поприличнее. Стыдно даже творить молитву в присутствии этого убожества.

Мишель опустился на колени, выбрав место посуше, и заговорил привычные слова, но вскоре задумался о другом, продолжая шептать латынь уже без всякого смысла. Перед этим злым и неказистым идолом откровенничать совсем не хотелось... Оставалось только разыскать священника и причаститься.

Выйдя из часовни, Мишель увидел кучку детей и совсем древних стариков, молча столпившихся перед выходом. Наверное, не каждый день в их захолустье приезжают благородные незнакомцы, да еще удостаивают своим присутствием убогий храм.

— Где ваш священник? — спросил Мишель, почти не надеясь на ответ, однако, один старик довольно бодро ответил:

— Где ж ему еще быть-то? В «Трех перепелах», известное дело!

— Понятно, — буркнул Мишель. — Как туда проехать?

Старик молча протянул костлявую руку, Мишель подозвал свистом Фатиму и, выбравшись на дорогу, поехал в указанном направлении.

Трактир «Три перепела» чем-то напоминал родной «Серебряный щит»: те же поля по обе стороны, широкая дорога, разве что заведение Рыжего Жиля выглядело несомненно лучше. Позади трактира виднелся небольшой одноэтажный гостевой дом, к которому прижалась избушка хозяина и пара сараев. Миновав щербатый забор, Мишель передал Фатиму подбежавшему мальчишке и выдал ему пару денье, настрого приказав хорошо накормить лошадь. Когда он вошел в низкое, плохо освещенное помещение трактира и в ноздри ударил удушливый, едкий запах, ему тут же захотелось выбежать обратно, и уж тем более не закупать ни эля, ни еды в этой дыре. Мучиться животом хорошо дома, когда все необходимое рядом, а в походе каждый раз слезать с лошади и бежать в кусты весьма неудобно...

«Видимо, все-таки придется ехать в Лимож, как бы этого не хотелось. Там и церковь поприличнее найти можно, и провизии закупить понадежнее...»

Мишель ограничился парой лепешек, и жуя на ходу плохо пропеченное, кисловатое тесто, вышел из трактира и направился в хлев, где Фатима вкусно хрустела сеном. Присев на край яслей, он достал из седельной сумки половинку запеченной на костре куропатки, завернутой в листья мать-и-мачехи, которая осталась со вчерашнего ужина, флягу с родниковой водой и позавтракал.

* * *

Въехав в Лимож, Мишель с трудом выбрался из двустороннего потока повозок и телег, свернул с главной улицы города и, поблуждав немного в узких улочках, окружавших главную площадь, нашел приличную на первый взгляд гостиницу под названием «Отдых паломника», занимавшую целый трехэтажный дом. На первом этаже располагался трактир — светлый и чистый зал сразу понравился Мишелю, и он подумал о том, что неплохо бы остановиться здесь на ночь, хорошо поесть, вымыться, выспаться, словом, ни в чем себе не отказывать, а заодно собраться с мыслями и решить все-таки, куда направиться дальше. Улыбчивый и обходительный хозяин с порога словно бы прочитал его намерения и с радостью принял благородного гостя, выделил ему одну из лучших комнат с камином, которые намеренно придерживал для подобных постояльцев, и терпеливо выслушал многочисленные требования, на которые Мишель не скупился, пользуясь приветливостью трактирщика и нетронутым жалованьем, выданным ему виконтом незадолго до захвата замка. К тому же, поскольку эта гостиница находилась в стороне от шумного центра, невысокая цена за постой приятно порадовала Мишеля.

Вдоволь понежившись в бочке с горячей водой, Мишель переоделся во все чистое, отдал распоряжение слуге, приставленному к нему трактирщиком, почистить и подлатать где нужно грязную одежду, а белье отдать прачке, и вышел в зал, намереваясь основательно посидеть там за хорошим ужином. Он с наслаждением вдохнул пряно-чесночные ароматы, тянущиеся из кухни, и подумал о том, как же он истосковался по теплой, сытой и размеренной домашней жизни... Свободных столов не оказалось, и Мишель выбрал себе место за небольшим столом у окна, где сидел в одиночестве какой-то школяр и читал толстую книгу, занимавшую полстола. Одной рукой он держался за глиняную кружку, а другой водил пальцем по строчкам. Вышедший навстречу хозяин трактира вознамерился было прогнать школяра со своей книгой и освободить ему стол, но Мишель убедил его, что в этом нет необходимости. Когда Мишель сел за стол, школяр поднял на него глаза, быстро окинул взглядом, неопределенно кивнул головой и снова уткнулся в свой фолиант. Мишель был в достаточно хорошем расположении духа, чтобы не пожурить школяра за неучтивость, к тому же его отвлек хозяин, спрашивая, что желает он на ужин. Мишель приказал приготовить что-нибудь достойное на его собственное усмотрение, а пока принести хорошего вина и свежего хлеба. Трактирщик не обманул его надежд, Мишель, наслаждаясь превосходным вкусом вина и хрустящей корочкой горбушки, отломленной от горячего и душистого, только что из печки каравая, откинулся назад, прислонившись спиной к стене, и прикрыл глаза. Он начал уже дремать, как шумный вздох и звук резко захлопнутой книги вывели его из забытья. Мишель открыл глаза и с неудовольствием посмотрел на студента, который сидел теперь, положив оба локтя на обшитый кожей деревянный оклад фолианта, и смотрел в потолок, мечтательно покачивая головой. Бросив взгляд на заголовок книги, Мишель прочел: «Petrus Abaelardus. Historia Calamitatum.» Он слышал об этом ученом клирике от отца Фелота, который отзывался о нем не слишком уважительно, называл еретиком и сумасшедшим, однако, довольно часто цитировал c удовольствием...

Школяр поймал взгляд Мишеля и сказал:

— Доблестный сир интересуется этим замечательным творением великого философа?

Мишель равнодушно пожал плечами и отвернулся, не желая завязывать беседу, однако, тот вновь заговорил:

— Ах да, доблестный сир не умеет читать! Понимаю, понимаю: турниры, поединки, сражения, служение прекрасной даме и верность сюзерену, крестовые походы и борьба с неверными... Прозябание за пыльными фолиантами, безусловно, не для вас, сир!

Мишель смерил его взглядом и ледяным тоном произнес:

— Послушай, умник, какое тебе до меня дело? Читай свою книжку и не нарывайся на неприятности!

— Благородный сир, я вовсе не хотел вас оскорбить! — замахал руками школяр. — Просто мне померещилась заинтересованность в вашем взгляде на заголовок книги, но... язык мой — враг мой! Простите меня великодушно, сир, я беру свои неучтивые слова обратно.

Мишель кивнул в знак согласия и прощения, отпил вина и отвернулся, опершись щекой на руку. Он услышал, как школяр легонько стукнул своей кружкой о его бокал и осторожно спросил:

— Не желаете ли выпить за наше еще не состоявшееся, но вполне вероятное знакомство?

«Вот навязался на мою голову... Не зря трактирщик хотел высадить его из-за стола. Еще не поздно попросить его об этом... Понимаю, почему отец всегда с таким презрением отзывался о большинстве ученых, считая их болтунами и бездельниками. Если они все такие зануды уже в молодости, то к зрелым годам должно быть совсем сходят с ума...»

Мишель нехотя повернулся к студенту и взял в руку свой бокал.

— Надеюсь, обмен именами нас ни к чему не обяжет, — проговорил он и назвался. Школяр с усмешкой покачал головой и, сделав длинный глоток, сказал:

— Вижу, что благороднейший сир Мишель де Фармер вовсе не желает, чтобы некий Матье Форет из Ноттингема нарушал его печальное уединение своей нескончаемой болтовней. Что ж, позвольте еще раз попросить у вас прощения, обещаю, что больше не буду мешать вам размышлять о сражениях и прекрасных дамах...

Школяр вновь раскрыл свою книгу и честно молчал до тех пор, пока хозяин трактира не принес Мишелю первое блюдо — густой, будто каша, суп из каплуна. Вдохнув ароматный запах, Матье Форет причмокнул губами и сказал:

— Да, это яство вполне достойно графского стола!.. Ой, я же обещал молчать! Все, все...

Он склонил голову и принялся сосредоточенно водить пальцем по строчкам. Мишель, прихлебывая вкусный, наваристый супец, слегка ухмыльнулся. Вино, выпитое на пустой желудок, быстро разлилось по жилам, и настроение намного улучшилось. «В конце концов, этот школяр ничего плохого мне не сказал и не сделал, хотя язык у него, судя по всему, подвешен неплохо и достаточно остер. Да и я не дикий зверь, в самом деле, чтобы прятаться в лесу и бегать от людей... Ишь, как на суп поглядывает! Еще бы, откуда у школяра деньги на хороший обед»...

— Может быть, ты есть хочешь? — обратился к школяру Мишель, но тот, мельком взглянув на остатки супа, мотнул головой:

— Нет, нет, спасибо, я уже поел.

— Да не собираюсь я угощать тебя объедками! — усмехнулся Мишель и махнул рукой. — Эй, трактирщик!

— Не стоит, право, не стоит! — заерзал Матье Форет и, наклонившись к Мишелю, прошептал: — Мне и за эль-то заплатить нечем!..

— Откуда ж ты такой взялся — без денег, но с такой дорогой книгой? Ладно, сиди спокойно, я за тебя заплачу, сегодня я добрый.

Школяр был сильно смущен и, вопреки желанию Мишеля, впал в молчание как раз, когда этого от него уже не требовалось. Мишель заказал для него такой же суп, трактирщик поставил плошку перед благородным юношей, полагая, что он заказал себе вторую порцию, и когда Мишель решительно пододвинул ее школяру, со стороны кухни донесся чей-то хохот и восклицание: «Вот прохвост!». Трактирщик недовольно поджал губы и покачал головой, но ничего не сказал. Матье Форет с такой жадностью заработал ложкой, как будто не ел несколько дней. Еще не успели принести вторые блюда, а его посудина уже опустела.

— Не знаю, как и отблагодарить вас, сир, — с удовлетворенным вздохом проговорил школяр, вытер ладонью губы и отодвинул миску. — А хотите, я научу вас грамоте? — не давая Мишелю вставить и слово, воодушевленный Матье Форет захлопнул книгу, быстро развернул к нему и, указав пальцем на заглавную букву, внятно выговорил, как будто разговаривал с ребенком: — Вот это буква «А», первая буква латинского алфавита, с нее начинается имя автора этого произведения — Абеляр, а также много других слов...

Мишель резким движением подтянул к себе книгу, раскрыл на первой попавшейся странице и стал читать вслух:

«...Едва только я оправился от раны, ко мне нахлынули клирики и стали докучать и мне и моему аббату непрестанными просьбами о том, чтобы я вновь начал преподавание — теперь уже ради любви к богу, тогда как до тех пор я делал это из желания приобрести деньги и славу. Они напоминали мне, что бог потребует от меня возвращения с лихвой врученного им мне таланта. И если до тех пор я стремился преподавать преимущественно людям богатым, то отныне я обязан просвещать бедняков. Теперь-то в постигшем меня несчастье я должен познать руку божью и тем больше заняться изучением наук — дабы стать истинным философом для бога, а не для людей, — чем свободней я стал ныне от плотских искушений и поскольку меня не рассеивает шум мирской жизни...»

Закончив, Мишель захлопнул книгу, двинул ее обратно к школяру и преспокойно принялся за жаркое. Пока он читал, школяр изумленно смотрел на него, держа в руках косточку с мясом, соус с которой капал прямо на доски стола, и его поначалу искреннее удивление сменилось шутливой восторженностью.

— Потрясающе! — воскликнул он с сияющей улыбкой. — Господь свидетель, первый раз в жизни вижу настолько образованного благородного сеньора! Нет, господин де Фармер, вы не отвертитесь, — я обязательно напишу о вас в своем жизнеописании.

— Тебе просто не везло, — возразил Мишель. — Большинство моих друзей, как и я сам — сыновья не слишком богатых и знатных баронов, и помимо воинского искусства, многие из них прекрасно владеют чтением и письмом, разбираются в поэзии, истории, в богословии и прочих науках.

— Ну, это понятно, — ответил Матье Форет. — Во-первых, каждый выбирает себе в друзья сходных по духу и интересам людей, а во-вторых, тому, кто не может купить необходимое, приходится добывать своим умом. Уж кто-кто, а я эту истину выучил назубок!

На столе множились кувшины с вином, появились пироги с мясной и рыбной начинкой, на помощь трактирщику пришла его дородная румяная жена, и вскоре посетители с завистью смотрели на заставленный угощениями стол у окна, причем, больше косых взглядов доставалось болтливому студенту, сумевшему так удачно подлизаться к благородному юноше. Однако оба не обращали внимания на окружающих, поглощенные беседой друг с другом. От недовольства Мишеля не осталось и следа, он легко рассказывал Матье Форету о своей жизни, благо школяр обладал редким умением с искренним интересом слушать собеседника и не перебивать его, стремясь обратить разговор на самого себя. Матье напоминал Мишелю сира Акильяна де Ладура, по которому он сильно скучал, и внешностью, и манерой держаться. На вид ему было чуть больше двадцати лет, и, хотя он назвал себя выходцем из Ноттингема, выглядел совсем иначе: ни карие глаза, ни острое горбоносое лицо с тонкими чертами, подвижное и выразительное, и темные с медным отливом, давно не стриженые волосы не делали его похожим на саксонцев. Говорил он на хорошем северном наречии, держался независимо и с достоинством, и будь на нем не мешковатая студенческая роба с капюшоном, а дорогая одежда, его вполне можно было принять за дворянина. Мишель и не заметил, как Матье стал называть его просто по имени, как приятеля. Едва разговорившись, он сразу выложил новому знакомому все последние события, начав с ухода из родного дома и закончив отказом от посвящения в рыцари, хотя никогда не позволял себе много откровенничать даже с друзьями, не говоря уж о вовсе малознакомых людях. Получилось, что беседа с хорошим слушателем оказалась для Мишеля полезнее одиноких блужданий в лесу. Студент внимательно слушал его, сопереживая и делая остроумные замечания, историю отказа от посвящения в рыцари даже заставил рассказать дважды, чтобы запомнить как следует и потом записать, а под конец замолчал, задумался о чем-то своем и, казалось, даже не заметил, когда Мишель закончил свой рассказ последней фразой:

— Так я и очутился здесь, в Лиможе, сижу теперь в трактире при гостинице «Отдых паломника» и беседую с неким человеком по имени Матье Форет... который, по-моему, совсем меня не слушает!

— Нет, что ты, Мишель! — вскинул голову Матье. — Я слушаю... Просто нашел некое сходство, и воспоминания навеяли на меня грусть.

— Теперь твоя очередь рассказывать! — потребовал Мишель, наполняя вином кубки.

— Это не так интересно, как кажется, — вздохнул Матье, отпивая из бокала.

— Хм, от одного не слишком удачного творения божьего я подобное уже слышал, — язвительно усмехнувшись, сказал Мишель и, запрокинув голову, залпом осушил свой кубок. — Только он плохо окончил свой путь земной...

— Это ты о ком? — удивился Матье, а Мишель, подражая ему, махнул рукой и небрежно бросил:

— Ах, это не так интересно, как кажется!

Форет рассмеялся и хлопнул Мишеля по руке:

— Ладно, твоя взяла! Только я поступлю хитрее: чтобы лишний раз не чесать языком, и, коли наш доблестный сир обучен грамоте, пусть он почитает вот это...

Он наклонился, пошарил под столом и вытащил широкую холщовую сумку. Из ее глубин он извлек истрепанные свитки, перевязанные затертой, со множеством узелков лентой, и протянул их Мишелю:

— Держи. Отрываю от сердца и тебе первому добровольно вручаю для прочтения.

Мишель бережно принял от него рукопись и бегло осмотрел. Написана она была на простом языке, латинскими были только некоторые цитаты, предварявшие отдельные части, заглавные буквы были разрисованы: где красками, а где — непосредственно чернилами.

— Что это? — спросил Мишель, продолжая держать рукопись на весу.

— Мое жизнеописание, — сказал Матье, скромно наклонив голову и сцепив руки в замок. — В которое я обещал внести и тебя. Было начато шесть лет назад, в одном замке, где мне довелось провести некоторое время, познакомиться с интересными людьми и приобщиться ко многим удивительным наукам. С тех пор таскаю это повсюду за собой и пишу понемногу о событиях, происходящих в моей жизни, о встреченных людях и животных, описываю и зарисовываю места, через которые прохожу. Как видишь, качество бумаги и чернил вполне соответствует качеству моей жизни: листки получше и подороже означают благополучие, а те, что подешевле, да еще со старым текстом, торчащим между моих строк, расплывшихся от дурных чернил, свидетельствуют о бедах и лишениях...

— Я тоже иногда записываю свои сочинения... — растерянно сказал Мишель и добавил: — Если ты не хочешь, то я не буду читать...

— Нет уж, раз взялся — не отказывайся, — решительно возразил Матье. — И потом, я же сказал — в первый раз отдаю добровольно.

— У тебя пытались выкрасть эту рукопись? — удивился Мишель. — Или ты хотел продать ее в трудные дни?

— Рукопись я не продавал ни разу, вот меня самого продавали, и не однажды... Впрочем, там все написано. Если будет желание — прочитаешь.

Мишель аккуратно положил рукопись на колени. За окном давно уже стемнело, в зале остались только постояльцы гостиницы; хозяйка убирала посуду и протирала столы. Мишель подозвал трактирщика и расплатился за свой ужин и угощение Матье, подавив вздох — еда здесь конечно недорогая, но платить за двоих он все же не рассчитывал... Еще несколько таких вот пиршеств с прожорливыми студентами, и придется опять наниматься к кому-нибудь на службу...

— Ты снял комнату? — спросил он у студента. Тот отрицательно покачал головой:

— Трактирщик любезно разрешил мне переночевать в сарае, на сеновале. Впрочем, ночи нынче холодные, и если доблестный сир соблаговолит взять меня к себе в комнату да еще выделит какой-нибудь скромненький коврик или тряпочку, я с удовольствием устроюсь под дверью...

— Понятно, — кивнул Мишель, — коврик, тряпочку и даже теплый плащ с камином я тебе обеспечу, пошли.

— Ох, сир, благодарность моя не знает границ!.. — запел было Матье, но Мишель шутливо оборвал его:

— Знаю. Грамоте меня учить не надо.

* * *

Закутавшись с головой в меховой плащ, Матье Форет крепко спал на полу возле каминной решетки, Мишель сидел рядом с ним и при свете пламени читал его творение, время от времени отрываясь и подбрасывая поленья в огонь. С самого начала читать было нелегко, и чем дальше он углублялся в рукопись, тем непонятнее и запутаннее она становилась. Повествование велось местами от первого лица наподобие хроники, иногда о ком-то, порой просто содержало несвязанные ни с чем мысли, перемежалось рисунками и набросками, помимо каждой разрисованной буквицы, но объединяла все нескончаемая тоска. Трудно было поверить, что все описываемые события произошли с одним человеком — так много злоключений пришлось перенести автору, что просто не укладывалось в голове, как он смог выжить и выглядеть столь здоровым и жизнерадостным. Да и поступки его порой были слишком уж нелогичны. Если верить написанному, попав в замок одного знатного и могущественного графа, имя которого не указывалось, прожив там два года в сытости и довольствии, обучаясь разным наукам, Матье Форет зачем-то убежал от оттуда и в результате нелепой случайности попал на каторгу, — его схватили по ошибке вместо какого-то разбойника и под пытками заставили признать вину; спустя еще два года ему удалось сбежать с каменоломни, невероятным образом выжить в диком лесу, избегая множества опасностей, и потом опять попасть в руки прежнего знатного дворянина, который спас его от казни и выкупил у хозяина каменоломни. Далее следует совершенно неожиданный оборот: он оказывается отцом Матье. В годы молодости он, путешествуя по Кастилии, влюбился в бедную девушку, странствующую с бродячими жонглерами, от этой короткой и бурной связи родился сын, граф испугался обузы, внезапно свалившейся на него, и бросил свою возлюбленную. Она погибла, а граф, так и не обзаведясь семьей, спустя много лет, решил все-таки отыскать своего сына, взять его к себе и сделать из него своего единственного наследника. В этом месте Мишелю невольно припомнился несчастный Арсуль де Маркуоль — даже если бы его путь земной не завершился столь внезапно и нелепо, вряд ли Анри Плантагенету пришло бы в голову разыскивать его в качестве наследника, даже если бы он и в самом деле оказался тем таинственным вельможей, так метко посетившем однажды его мать... И надо отдать должное Матье — всеми обиженного и гонимого бастарда он все же из себя не строил. Опять же маловероятное чудо свело их вместе, но сынок оказался чересчур свободолюбивым и строптивым, и, отказавшись от внезапно обретенного счастья, опять пустился в странствования. На этом рукопись кончалась. Мишелю показалась слишком уж неправдоподобной история о встрече отца со своим незаконным сыном, но даже если это правда, он не мог понять, почему Матье так упорно отвергал то, может сделать счастливым его на всю жизнь. Окончив чтение, он подумал и решил, что не будет высказывать школяру свои сомнения и оставит их при себе, в конце концов, он сам тоже сочинял разные истории, и ему всегда хотелось, чтобы слушатели верили в их правдивость и реальное существование вымышленных героев. Кое-что, возможно, действительно произошло с самим Матье, остальное же он взял из жизни множества людей, встреченных им во время странствий. А из рукописи, если над ней как следует поработать, может получиться очень интересное жизнеописание. Глубоко заполночь Мишель свернул прочитанную рукопись, положил ее на стол рядом с котомкой Матье и улегся, наконец, спать.

Когда Мишель проснулся от гулких ударов колокола, созывавшего горожан на утреннюю мессу в собор, он сразу же выглянул из-за полога и посмотрел в сторону камина, но там никого не было. Аккуратно сложенный плащ лежал на табурете, а на столе Мишел увидел несколько невесть откуда взявшихся румяных яблок, три луковицы, пучок зелени и две лепешки. Хозяин трактира вряд ли мог приготовить Мишелю подобный завтрак, выходит, что это оставил Матье в благодарность за ужин и приют.

— Хороша благодарность за мой счет! Нужны мне эти яблоки... — проворчал Мишель, выбрался из кровати и первым делом схватился за кошелек, оставшийся на поясе. Но монет в нем не убавилось. Не успел Мишель задуматься о том, каким еще способом школяр мог раздобыть свои гостинцы, как дверь отворилась и, легок на помине, вошел он сам.

— Доброе утро, сир! — с шутливой учтивостью поклонился он Мишелю. — Довольны ли вы скромным угощением, предложенным бедным школяром?

— Спасибо, конечно, — сказал Мишель, — но как ты это раздобыл? Насколько я помню, вчера ты жаловался мне, что даже за эль нечем заплатить. Откуда же у тебя взялись деньги?

— А они мне не нужны, — пожал плечами Матье. — Яблоки, лук и лепешки я взял на базаре совершенно бесплатно.

— Ты воруешь? — возмущенно воскликнул Мишель, уперев кулаки в бока, а Матье скрестил на груди руки и укоризненно покачал головой:

— Я не ворую, а беру то, что плохо лежит. А если плохо лежит — значит, не очень нужно. А если не нужно — значит, хозяин особо не расстроится, если я присвою нечто, не нужное ему. Не исключено, что яблоки бы эти сгнили, лук протух, зелень завяла, а лепешки зачерствели, не возьми я их вовремя, и выброшены свиньям. А торговцы ровным счетом ничего не заметили. Разве это воровство?

— А что же еще? Ты не собирал этих яблок и лука и не пек лепешек, ты даже не отдал за них денег, а попросту украл. Это и есть воровство, более того — грабеж среди белого дня!

— Это не воровство, а справедливое распределение благ, — продолжая сохранять невозмутимость, менторским тоном произнес Матье. — У торговца их слишком много, у меня — слишком мало, я могу забрать его избыток благ себе, и всем будет хорошо: излишки не пропадут, страждущие обрящут. Так понятнее?

— Нет, — буркнул Мишель и принялся одеваться. — Мне кажется, что на каменоломню ты попал не совсем уж незаслуженно, как пишешь в рукописи. Просто так ничего не случается...

— Не хочешь — не надо, — резко помрачнев, сухо проговорил Матье, сгреб яблоки, лук и лепешки в свою сумку и быстро вышел из комнаты, с лязгом захлопнув дверь.

«Подумаешь, обидчивый какой...» — усмехнулся про себя Мишель, оправил одежду, умылся и спустился в зал. Хозяин тут же усадил его за стол, принес заранее приготовленный завтрак и, хотя Мишель собирался первым делом пойти в собор, отказаться от угощения он не смог. Матье Форета нигде не было видно, он не появился и спустя некоторое время, когда Мишель, позавтракав, велел хозяину приготовить съестных припасов и вина в дорогу, а сам отправился на городскую площадь. Он успел как раз к причастию, но подходить к алтарю не стал, не совершив покаянного чина, — просто смиренно принял божье благословение. Он мог бы уговорить священника выслушать исповедь, но не стал этого делать, ведь особенно страшных грехов он за собой не припомнил. С гораздо большим удовольствием он продолжил бы болтать с незаслуженно оскорбленным Матье Форетом, и потому поспешил обратно в трактир, надеясь застать его там или спросить у трактирщика, куда он делся. Все-таки школяр объяснил свое воровство более складно и логично, чем Мишель, когда оправдывался перед отцом Фелотом за украденных во время своих забав кур и гусей...

Помогая Мишелю прилаживать к седлу большой мешок с разнообразной снедью, мехи с вином и водой и небольшой сундучок с необходимой в походе утварью, трактирщик смог только указать ему сторону, куда школяр направился так быстро, будто ему прижгли пятки, а заодно осведомился, проверил ли сеньор хорошенько, не исчезло ли чего из вещей и на месте ли деньги и драгоценности. Можно было и не спрашивать — к городским воротам Мишель и сам догадался бы поехать. Расплатившись за постой и корм для лошади, Мишель выехал со двора гостиницы и вскоре с радостью вдыхал свежий утренний воздух за городскими стенами. Остановившись перед развилкой с указателями, Мишель задумался. Занятый пиршеством и разговорами со школяром, а потом чтением его рукописи, он так и не нашел времени, чтобы как следует обдумать, куда податься, знал только, что двигаться лучше к югу, где зимой теплее, да и жизнь насыщеннее, чем в родных северных местах. А раз торопиться ему некуда, то вполне можно посвятить некоторое время поискам Матье Форета, чтобы по крайне мере извиниться. Почему бы и школяру, рассуждая так же, не направиться к югу?

Выбрав направление, Мишель довольно быстро убедился, что не ошибся. Спустя совсем немного времени он нагнал Матье Форета, неторопливо бредущего по обочине. Мишель придержал лошадь рядом с ним и воскликнул:

— Хорошо я угадал, куда ты направишься!

Школяр сосредоточенно грыз яблоко, и это занятие, казалось, было для него настолько важным, что он даже не посмотрел на Мишеля.

— Послушай, я не должен был обижать тебя... — начал было тот, но Матье тут же повернулся к нему и сказал:

— А я не должен был обижаться. В конце концов, я сам полез к тебе со своими откровениями, и даже не знаю почему, вообще-то я людям совсем не доверяю. Но когда выпью лишнее, начинаю много болтать и совершать поступки, о которых потом приходится иногда и пожалеть. В чем-то ты даже прав насчет каменоломни: наивность достаточно серьезный и опасный порок... — выбросив огрызок в придорожные кусты, он достал из котомки яблоко и протянул Мишелю: — Возьми, не побрезгуй уж, оно хоть и краденое, но очень вкусное и сочное.

— Еще бы, — ухмыльнулся Мишель, спешился и принял угощение, — запретный плод сладок! А куда ты направляешься?

— На юг, — уклончиво ответил Форет.

— Вчера я говорил в основном о себе, а после прочтения твоей рукописи мне хочется узнать побольше и о тебе, — осторожно начал Мишель.

— О прошлом мне говорить не хочется, — поморщился Матье, — скажу только, что иду я из Парижа, где учился в одной школе. Вернее, пытался учиться, — не прошло и полгода, как меня оттуда выгнали. Поживиться мне удалось разве что книгой Пьера Абеляра...

— Догадываюсь, за что ты вылетел из школы, — сказал Мишель, посмеиваясь.

— Позволь разочаровать тебя — не за воровство, — развел руками Форет. — Я просто слишком часто позволял себе спорить с учителями, а они возомнили, будто я пришел к ним молча глотать знания наравне с четырнадцатилетними юнцами. Поначалу учителя восхищались моими познаниями, все спрашивали, где я учился, и кто был моим наставником, а потом я стал их раздражать постоянными замечаниями и попытками завести дискуссию по любому поводу, и после того, как один из них решил в качестве наиболее убедительного довода в споре со мной использовать грубую силу, я не остался в долгу, хорошенько отколотил его собственной же палкой и сбежал. Слышал бы ты, как восторженно свистели и вопили мне вослед все ученики — этот ментор-самодур был известен на всю школу своей жестокостью, и, наконец, получил по заслугам! — Матье засмеялся, звонко свистнул и подкинул вверх надкушенное яблоко, которое достал из своей сумки в ходе разговора. — Единственная польза от моего пребывания в окрестностях Парижа — это посещение могилы любимого мною Пьера Абеляра, где он лежит вместе со своей Элоизой в обители Параклет, которую сам некогда основал. Тебе известна история об этой трагической и прекрасной любви?

— Имя знакомо, однако, подробностей я не знаю, — немного смущенно сказал Мишель, невольно ожидая от Матье едких шуточек насчет занятых турнирами и войнами невежественных рыцарей, однако, школяр очень обрадовался представившейся возможности рассказать известную историю неискушенному слушателю, и тут же начал повествование:

— Не стану надоедать тебе теологическими концепциями Абеляра и буду говорить о нем не как о философе-аскете, а как о живом человеке, которому присущи все страсти. До свалившихся на него несчастий, этот человек, хоть и называл себя философом, вел образ жизни далеко не благочестивый и воздержанный. Оно и понятно — слава пришла к нему в достаточно молодом возрасте, все у него получалось легко, все блага доставались без труда, он возгордился и, считая, что усердными трудами возмещает свою гордость и сластолюбие, позволял себе слишком многое. Абеляр влюбился в Элоизу Фульбер, племянницу некоего каноника. Девушка эта воспитывалась при монастыре, была умна, начитана и обладала большими успехами в усвоении наук, поэтому Абеляр решил, что она как нельзя лучше подходит ему для любовной связи. Он уговорил дядю Элоизы принять его к себе в дом в качестве учителя для девушки, и легко представить, во что превратились в скором времени их занятия. Элоиза была моложе его на двадцать лет, но это нисколько не мешало их удивительной любви... Я потом дам почитать тебе отрывок из «Истории бедствий», чтобы не пересказывать своим косным языком прекрасные слова Абеляра о любви. А дядя Фульбер ничего не подозревал: слишком любил он свою племянницу и был уверен в воздержанности философа. Страсть отнимала все умственные и душевные силы у Абеляра, преподавание в Парижской школе при соборе, той самой, где я попробовал поучиться, уже не увлекало его, как прежде, лекции он читал без всякого вдохновения, просто повторяя свои прежние мысли, ученики заметили в нем эту неприятную перемену и быстро догадались о причинах. Узнал об этом и дядя Элоизы, и вынудил влюбленных к разлуке. Им оставалось только писать друг другу письма, и можно только догадываться, сколько горя и любви было в этих посланиях! Когда выяснилось, что Элоиза беременна, Абеляр выкрал ее из дома дядюшки, отвез к сестре, где она и родила мальчика, которого назвала Астролябием. Абеляр, чувствуя свою вину перед Фульбером, пришел к нему с просьбой о прощении, и тот сделал вид, что простил его и даже дал согласие на тайный брак со своей племянницей. Однако, в скором времени жестоко отомстил человеку, обесчестившему его единственную и любимую племянницу, которую почитал за дочь. Подкупленные им родственники вместе со слугой Абеляра лишили несчастного философа той части тела, которой он совершил свое преступление...

— Как это? — спросил Мишель, а Матье со вздохом посмотрел на него и уточнил:

— Они сделали его евнухом...

— Святая Богородица! — невольно вырвалось у Мишеля. — Слышал, что сарацины при своих гаремах держат евнухов, но чтобы христиане смогли совершить такую гнусность...

— О, дорогой мой, христиане могут вершить и не такие гнусности! — Матье прищурился и скривил губы в едкой ухмылке. — Впрочем, вернемся к Абеляру и Элоизе. Это не единственное бедствие, выпавшее на долю философа, можно сказать, что с него все и началось. Его учение было объявлено ересью, написанная им книга сожжена, сам он был изгнан, постригся в монахи и жил отшельником вместе с учениками возле построенной им самим молельни, названной Параклет. Элоиза тоже надела монашеское покрывало. Многое им пришлось пережить, довелось и пожить вместе в этой самой молельне, которую впоследствии перестроили в монастырь, и настоятельницей его была назначена Элоиза, а Абеляр был у них богословом. Злые языки и здесь не оставляли их, хотя ничего порочного между влюбленными произойти уже не могло и по духовным, и по телесным причинам. Снова они разлучились и жили только письмами друг к другу. Абеляр умер в 1142-м году от воплощения, и было ему 63 года. Удивительно, что Элоиза умерла том же самом возрасте, но спустя 20 лет и была похоронена вместе со своим тайным мужем и братом во Христе. Вот такая история...

— М-да, — протянул Мишель. — Выходит, что страсти одолевают не только простых людей, но и умнейших из философов, и никакая мудрость не может предостеречь их от обыкновенных глупостей...

— Между прочим, Пьер Абеляр происходил из аристократической семьи, отец его был рыцарем и готовил своего старшего сына к воинской карьере. Будучи человеком образованным, он обучил его всему, что знал, но случилось так, что Абеляр предпочел богатству и воинской славе философию.

— Хм, мой отец тоже учил меня разным наукам, тем не менее, я пока не испытываю желания стать философом, — усмехнулся Мишель.

— Как знать! — значительно поднял палец Форет. — Никто не ведает, каким испытаниям подвергнет нас судьба и как изменится наше мировоззрение со временем...

— Ну нет уж! — решительно заявил Мишель. — Монашеская келья и нудное словоблудие не для меня, это я точно знаю. Ты лучше расскажи мне еще что-нибудь об Абеляре, уж очень у тебя хорошо получается.

Глава 18. Ведьма

За разговорами оба не заметили, как добрались до небольшой деревеньки. Заходить туда не было нужды, и они совсем было прошли мимо, как вдруг Мишель заметил между деревьями, окружавшими церковь, странное столпотворение. Люди громко кричали, над кронами поднимался дым, колокол названивал не вовремя и слишком уж навязчиво.

— Что там происходит? — спросил Мишель, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь. Матье прислушался, а потом махнул рукой и ответил:

— Ничего особенного, ведьму, судя по всему, казнят.

Мишель так резко остановился, что Фатима, неторопливо шагавшая в поводу следом, ткнулась мордой в его спину и испуганно фыркнула. Матье удивленно оглянулся на своего спутника и, заметив его напряженное лицо, обеспокоено спросил:

— Мишель, что с тобой?

Не отвечая Форету, Мишель вскочил в седло и поскакал к часовне. Матье некоторое время растерянно постоял на дороге, а потом поудобнее перекинул сумку через плечо и, громыхая ее содержимым, побежал за ним.

Ворвавшись на вытоптанную поляну перед церковью, служившую местом схода для жителей деревни, Мишель едва не передавил с трудом успевших увернуться крестьян. Ввиду толпы, Фатима остановилась сама, всхрапывая и привставая на дыбы. Напротив часовни Мишель увидел врытый в землю столб и привязанную к нему девушку с распущенными волосами соломенного цвета, под ее ногами был разложен хворост, позади на перевернутой вверх дном бочке топтался крестьянин, держась за деревяшку на веревочной петле, накинутой на шею женщине. Чуть поодаль горел костер, возле него лежали наготове палки, обмотанные просмоленной ветошью. Невысокий тучный священник стоял напротив столба и произносил заключительные фразы приговора:

— ...а поскольку указанная женщина в действительности оказалась непорочной девой и признала целиком и полностью свою причастность к дьявольскому племени, властью, данной мне Господом нашим Иисусом Христом, и в согласии с великой милостью Господней назначаю ей смерть от удушения, после умерщвления тело ведьмы будет подвергнуто сожжению, а останки захоронены в стороне от деревенского погоста.

Он уже приготовился дать отмашку мужику, сжимавшему в руках палку на петле, как Мишель громко произнес:

— С каких это пор деревенские священники берут на себя так много? Господь в личной беседе поведал вам о том, что эта женщина — ведьма?

Священник обернул к нему потное лицо, окинул строгим взглядом и невозмутимо ответил:

— Не беспокойтесь, доблестный сын мой. Нами были проведены исследования, в результате которых явились доказательства, не оставляющие сомнений в том, что перед нами злобная ведьма. Так что, суд вершится исключительно по справедливости божьей...

— А что говорит сама девушка? — не уступал Мишель. Священник снисходительно улыбнулся и, сохраняя терпеливую, увещевающую интонацию, сказал:

— Доказательства, предоставленные самим Господом, не нуждаются в чьем-либо подтверждении, однако, движимые милосердием и состраданием, надеюсь, как и вы, сын мой, задающий мне все эти вопросы, мы опросили саму ведьму тоже, и она добровольно призналась нам во всех свершенных злодеяниях. Если вам и этого мало, могу вызвать свидетелей и пострадавших, которые, положив руку на Святое Писание, повторят свои показания для вас.

— Хе-хе, знаем мы эти «добровольные признания»! — послышался едкий смешок, и, опустив голову, Мишель увидел Матье, стоявшего у стремени. — Ты только посмотри на нее — сразу поймешь цену этой доброй воли...

Взглянув на девушку, безучастно смотревшую заплаканными глазами прямо перед собой, Мишель заметил кровавые полосы, видневшиеся на коже между разорванными лоскутами платья, обнаженные плечи были также исчерчены следами от плетей.

— Вы истязали ее! — вытянув руку, вскрикнул Мишель. — Вы вынудили ее признаться, слабая женщина не смогла терпеть боль!

Выдержанности священника можно было только позавидовать, он и на это нашел округлый и складный ответ:

— Видите ли, сын мой, иной раз дьявол накладывает столь прочный замок на уста своих жертв, что приходится болью и кровью вырывать правду, чтобы спасти душу и помочь ей очиститься ото лжи и скверны. В данном случае это было именно так, и мы вынуждены были прибегнуть к насилию, чтобы помочь этой заблудшей овечке вырваться из волчьих лап искусителя. И мы весьма преуспели в этом!

— Как же тут не преуспеть! — опять засмеялся Матье, коснувшись лодыжки Мишеля. — Иной раз усердствуют так, что признаешься в чем угодно и сам себе поверишь. Мерзавцы... — он с такой силой стиснул ногу Мишеля, что тот невольно отпихнул его. — А уж свидетели порасскажут, грея за пазухой толстые кошелечки... Брось все это и поехали дальше. Девица умрет без мучений, видишь, ее собираются сначала придушить, а потом только сжечь. Это не очень больно. Она все равно уже не жилец на этом свете после перенесенных мук...

— Пошел вон! — процедил сквозь зубы Мишель и еще раз толкнул Форета. — Убирайся на все четыре стороны, а здесь я лучше тебя знаю, что делать!

— Глупый! — прошипел Матье и судорожно схватился обеими руками за стремя. — Ты ничем тут не поможешь! Кому ты пытаешься всучить свое милосердие? Только посмотри на эту сытую, лоснящуюся рожу! — он повернулся к священнику и, не смущаясь, ткнул в него пальцем. Тот нахмурился и стал внимательнее прислушиваться. — Да он сам, я уверен, проверял ее девственность, а потом избивал плетьми, очищая ее грешную душу!.. Что, святой отец, частенько ведьм вылавливаете? Ну еще бы, такое приятное развлечение, разнообразящее скучную сельскую жизнь!

— Матье, заткнись немедленно! — Мишель даже замахнулся, но Форет только заморгал и отступил на шаг.

— Сын мой, будьте добры, уймите вашего слугу, иначе... — начал священник, но Матье грубо оборвал его:

— Иначе что? Ты мне угрожаешь, церковная крыса? Да не боюсь я тебя! И не слуга я ему, нет у меня хозяев, и никогда не было, я сам себе хозяин!

Мишель с недоумением смотрел на своего попутчика, совсем недавно так вдохновенно рассказывавшего о любви Абеляра и Элоизы. Сейчас Матье говорил быстро и отрывисто, проглатывая слоги, голос дрожал от неудержимой ярости, движения его сделались резкими и беспорядочными. Казалось еще немного, и с ним случится припадок пляски святого Витта, который Мишель однажды видел у дворового мальчика в Фармере. Стоявшие рядом мужики отступили подальше. «Он еще и больной рассудком! Как я сразу не догадался, прочитав рукопись, — здравомыслящий человек не насочиняет таких ужасов... Нет, пожалуй, не нужно с ним жестко, надо попытаться успокоить...» Мишель склонился с седла, протянул руку и крепко ухватил Форета за плечо.

-Послушай, Матье, успокойся! Ты напутал, святой отец не делал ничего, в чем ты обвинил его. Иди, подожди меня у дороги, я скоро вернусь, и мы пойдем дальше.

Матье высвободил плечо и с кривой усмешкой посмотрел на Мишеля:

— Не бойтесь, сир, не нужно разговаривать со мной, как с умалишенным. Мишель, Мишель, ты просто не понимаешь... Ничего еще не понимаешь, и, дай Бог, не поймешь никогда. Ладно, поступай, как знаешь, но я в этих делах тебе не помощник, — Матье развернулся и пошел прочь с поляны, свободно проходя между расступавшимися как перед прокаженным людьми.

— Этот негодяй заслуживает сурового наказания! — с возмущением крикнул священник, вытянув ему вслед указательный палец. — Я требую, чтобы после завершения казни ведьмы, мы подвергли и его справедливому суду!

Матье обернулся, быстрым движением перекрестил рот и отчетливо выговорил такое отвратительное ругательство, что святой отец невольно схватился за нательный крест, а в толпе кто-то присвистнул и громко расхохотался. Мишель покачал головой и сказал священнику:

— Я сам с ним разберусь, он просто безумный. Но мы отвлеклись от женщины, названной вами ведьмой. Итак, я считаю, что она сама себя обвинила, плохо владея разумом от боли и страха. Ее показания нельзя считать правдивыми...

Настроение священника было испорчено окончательно, он сбросил с себя личину долготерпения и сварливо проговорил:

— Послушайте, молодой сеньор! Вы, я вижу, нездешний, не знакомы с местными законами, позволяете себе встревать в богоугодное дело, а сами таскаете за собой отъявленных негодяев и безбожников. Как только у этого разбойника его поганый язык не отсох! Ну я до него доберусь... Итак, попрошу вас не мешать нам больше. Езжайте своей дорогой! — он махнул пухлой рукой в привычном жесте, каким отпускал в очередной раз покаявшихся, но все равно безнадежных грешников, повернулся к Мишелю спиной и коротко приказал: — Начинай!

Мишель, проклиная себя, Матье и весь белый свет, в отчаянии посмотрел на девушку. Она, выведенная из беспамятства криками, догадалась, что благородный юноша хочет спасти ее, и одновременно почувствовала, как петля неумолимо сдавливает ее горло. Собрав последние силы, она вытянула шею и закричала надорванным голосом:

— Помогите! Я не ведьма, я не ведьма!..

Крестьянин, закручивавший петлю, испугался ее крика и остановился, Мишель соскочил с седла, подбежал к столбу и встал между ним и священником.

— Вы слышите, святой отец? Она не признает себя ведьмой!

— Это уже ничего не значит! — озлобленно проворчал священник. — Она сама себе противоречит, да и, скорее всего, лишилась рассудка от ужаса перед смертью, ведь ей есть чего бояться! Душа ее уже очистилась ото лжи, признание было произнесено и доказательства явлены, и все ее нынешние слова — пустые звуки, корчи исходящего из нее злого духа. А вам, сын мой, следует одуматься и не брать на себя чужой грех. Отойдите, не мешайте мне. Эй, там, кончай ее!

— Если ты хоть раз крутанешь свою палку, я отрублю тебе обе руки! — рявкнул Мишель и вынул меч из ножен. Не на шутку испугавшись, мужик плюнул, спрыгнул с бочки и поспешил спрятаться в толпе.

— Ваш бешеный слуга вполне достоин вас, — процедил священник. — Хорошо же, сейчас я велю поджечь хворост, и вашими же усилиями она умрет гораздо более мучительной смертью, чем уготовил ей я. Поджигайте!

— Первый, кто поднесет факел к столбу, тоже останется без рук, — небрежно бросил Мишель и ухмыльнулся, посмотрев на побагровевшее от гнева лицо священника. — Видите ли, святой отец, мне уже доводилось спасать одну несправедливо признанную ведьмой девушку, и отсечение рук оказалось весьма действенным средством: достаточно было покалечить одного, и остальных палачей как ветром сдуло.

— Тогда я сам!.. — прорычал священник, но не успел сделать и шага, как в грудь ему уперлось острие блестящего лезвия. В наступившей тишине раздались одинокие хлопки в ладоши, и Мишель услышал голос Матье:

— Браво, Мишель, браво! Я не разочаровался в тебе!

Вновь пройдя сквозь поспешно расступающуюся толпу, Матье подошел к Мишелю и бесцеремонно вытянул у него из ножен кинжал.

— Постой так, Мишель, я надолго тебя не задержу.

Он принялся бережно перепиливать глубоко врезавшиеся в тело девушки веревки, стараясь не поранить ее.

— Это заговор! Целый заговор дьявольских приспешников! — прошептал священник, не смея пошевелиться.

— Да, святой отец, вы угадали. Оказывается, и у попов время от времени случаются проблески ума! — спокойно говорил Матье, неторопливо работая кинжалом. — Мы — союз добрых христиан, призванных вытравливать представителей клира, ведущих неправедный образ бытия, и спасать их невинных жертв. Более я вам ничего не скажу — это страшная тайна, но вы о нас скоро сами услышите. Считайте, что вам крупно повезло, — вы увидели своими глазами двоих из нашего тайного союза, а свидетелей наших деяний принято уничтожать на месте, но вас мы пощадим. Хотя... не ручаюсь за ваше спокойное существование в дальнейшее время, наши братья могут и не одобрить подобное милосердие. Во всяком случае, лишать девственности хорошеньких девиц и потом заставлять их признать себя ведьмами вам уже вряд ли захочется, не так ли?

— Богохульник, висельник несчастный... — дрожащим голосом бормотал священник, задыхаясь и косясь на подрагивающее лезвие: Мишель с трудом сдерживал смех и мысленно умолял Матье поскорее разобраться с веревками. Наконец, последние разрезанные лохмотья упали в траву, снова впавшая в беспамятство девушка соскользнула на руки Форету.

— Еще немного, Мишель, — сказал он, поднес девушку к Фатиме и уложил ее поперек холки лошади. Повесив на луку седла свою котомку, он подошел к Мишелю и обратился к священнику:

— Заткните уши, святой отец, нам надо посовещаться. Ну, живо!

Тот поспешно всунул пальцы в уши и на всякий случай зажмурил глаза.

— Замечательно... — Матье похлопал его по мясистой груди и быстро зашептал: — Вот что, Мишель, прыгай в седло, выезжай на дорогу и мчись отсюда как можно быстрее и дальше. Только девушку не урони и вещи мои не потеряй.

— А ты что будешь делать? — изумился Мишель.

— Обо мне не беспокойся, — усмехнулся Форет. — Я прекрасно бегаю, и прежде, чем эти остолопы что-нибудь сообразят, буду уже вне опасности.

— Но ты рискуешь! Что, если они тебя догонят и поймают?..

— Угадай! — прошипел Матье, опять начиная злиться. — А что ты можешь предложить? Втроем взгромоздиться на твою лошадь? Все, к дороге мы пойдем вместе, а потом езжай и не думай обо мне. Я тебя не потеряю. Когда мы шли из города, и дорога поднялась на холм, я видел в низине реку — вот к ней и поезжай. Поверь, убежать с каменоломни было несравнимо сложнее, нежели оставить с носом эту перепуганную толпу...

Он потянул священника за рукав рясы и, когда тот нерешительно открыл одно ухо, громко сказал:

— А теперь, святой отец, считайте вслух до шестисот шестидесяти шести, не двигайтесь с места и не открывайте глаз. Помните, члены нашего союза найдут вас, где бы вы ни пытались спрятаться, так что не грешите больше, святой отец. Ко всем остальным тоже относится, — Матье выбросил руку в сторону толпы, — стойте смирно и не смейте нас преследовать! Пошли, Мишель.

Держа меч в вытянутой руке, Мишель подошел к лошади, взял ее под уздцы, и вдвоем с Матье они торопливо удалились с поляны в лес. Не выходя на дорогу, Форет попрощался с Мишелем:

— Ну, все, я пошел...

— Матье, ты сумасшедший, — качая головой, определил Мишель и вложил меч в ножны.

— А разве плохо быть сумасшедшим? — улыбнулся тот, подмигнул и вдруг резко отпрыгнул в сторону. Тихо зашуршали ветки, зашевелился кустарник, и школяра след простыл, Мишель даже не понял, куда он скрылся.

* * *

Мишель гнал вперед Фатиму до тех пор, пока она не начала слишком часто спотыкаться от усталости. Тогда он свернул прямо в поле, огибая копны связанных снопами колосьев, миновал небольшой перелесок и спустился к реке, протекавшей между двумя пологими холмами. Там он снял девушку с седла, положил в траву, убедился, что она дышит, и безнадежно попытался привести ее в чувство, брызгая в лицо водой, обвевая ее ветками и хлопая по щекам. Прошло уже довольно много времени, и Мишель уже начал думать, что школяру не удалось сбежать, и надо бы возвращаться за ним, непонятно только, что делать с девушкой, как он появился, словно из-под земли, взмокший и измученный, доплелся до воды и, победно ткнув большим пальцем вверх, прямо в одежде окунулся с головой.

— Ну, молодец! — обрадовался Мишель, помогая ему забраться обратно на берег. — Они не догнали тебя?

— Как видишь, хотя бросились в погоню почти сразу же, только твоя лошадь застучала копытами по дороге. А этот болван в рясе, небось, так и стоит, считает до шестисот шестидесяти шести!.. Да, давно мне не доводилось так веселиться!

Матье опрокинулся на спину и засмеялся так, что, не глядя в его лицо, можно было подумать, будто он горько рыдает. Мишель не удержался и, вспоминая россказни про таинственный союз борцов за праведность клириков, расхохотался вместе с ним.

— И как только тебе пришел в голову весь этот бред? — спросил он, когда оба немного успокоились. — Здорово ты все разыграл, я уже поверил было, что ты и вправду повредился рассудком. А кошмарное ругательство? У меня чуть уши не отсохли... Где ты набрался такой мерзости?

— Ничего я не разыгрывал, — устало сказал Форет и принялся стягивать с себя мокрую одежду. Когда он остался в одних брэ, Мишель увидел, что его спина, плечи и грудь покрыты шрамами от плетей. — А мерзости вокруг хватает... У тебя не найдется какой-нибудь старой рубашки, я ее надену, пока сушится моя одежда?

Мишель поспешно отвернулся и стал разгружать седельные сумки. «Выходит, что все ужасы каменоломни, описанные в рукописи, он пережил на самом деле. Отсюда понятно это странное помешательство, еще бы, после истязаний, оставивших столько шрамов, трудно сохранить твердым рассудок. Неужели, и все остальное — правда?..» Мишель вынул одну из своих рубашек и подал ее Матье. Он был ниже ростом, более худым и узким в костях, и камиза висела на нем слишком свободно, доходя до середины икр. Медленно проведя ладонями по материи, он печально вздохнул:

— Да, давно я не носил таких хороших вещей...

— Можешь оставить ее себе, — ответил Мишель.

— Щедрость — одно из главных достоинств рыцаря, — назидательно произнес Матье и тут же спохватился: — А про ведьму-то мы забыли! Она хоть жива?

— Дышит, и сердце бьется, только вот очнуться никак не может... Надо бы лекаря, да где его найдешь в этой глуши!

— Лекарь уже здесь, — с этими словами Матье перевернул свою котомку и вытряхнул все содержимое прямо в траву. Мишель подивился разнообразию явившихся на свет предметов: помимо уже известных ему книги, рукописи и краденых съестных припасов, здесь были роскошные письменные принадлежности, никак не вязавшиеся с бедным, бродячим образом жизни их хозяина, набор кистей и несколько пузырьков с красками, видавшая виды глиняная кружка, какие-то свитки, берестяные коробочки, склянки с лекарствами, пучки трав и корешки, завязанные в тряпицы; замысловатые стеклянные сосуды и много других непонятных штучек. Матье извлек из кучи обитый потертой кожей сундучок с серебряной окантовкой и сказал: — Это малая часть моего обширнейшего наследства, — он открыл крышку, и Мишель увидел несколько металлических и деревянных инструментов, разложенных в обитые замшей ячейки, скатанные льняные полосы, несколько стеклянных пузырьков.Он вынул узкую маленькую склянку, присел рядом с девушкой, обхватил своими длинными тонкими пальцами ее запястье и, закрыв глаза, беззвучно зашевелил губами. Выслушав пульс девушки, он сообщил:

— Жива, но в сознание ее, пожалуй, приводить сейчас не нужно, это нам только помешает. Лучше займемся ее ранами.

Узкий пузырек вернулся в ларец, вдвоем они бережно сняли с девушки изорванное платье, и когда обнажилось ее покрытое синяками, ссадинами и росчерками плетей тело, залитые присохшей кровью бедра, оба одновременно ахнули, но каждый сказал свое:

— Святая дева, бедняжка! — воскликнул Мишель и быстро прикрыл ее обрывком ткани. — Сколько же она претерпела от этих мужланов!..

— А у святого отца отличный вкус, — медленно проговорил Матье. — Девочка-то весьма недурна! Была...

— Вот уж кого следовало бы сделать евнухом, так это отродье в рясе, — Мишель со злостью пнул ворох окровавленного тряпья, бывшего некогда женским платьем.

— Ага, проникся, наконец, христианской добродетелью? — ехидно усмехнулся Матье, но Мишель только сердито отмахнулся:

— Прекрати. Лучше давай омоем ее и завернем в мой плащ, а то скоро зайдет солнце и станет холодно. Потом надо будет развести костер, и я заварю ей зелье, чтобы, когда она очнется, чувствовала себя более спокойно.

— А ужинать мы сегодня будем? — с притворной робостью в голосе спросил Матье, но Мишель не ответил — достал из сундука с утварью новый медный котелок, наполнил его водой из реки и, обмакивая чистые лоскуты, принялся осторожно смывать кровь. Девушка тихо застонала, повернула голову на бок и подняла руку, словно желая защититься от кого-то. Вся ладонь была покрыта волдырями, вздувшимися на месте глубоких ожогов.

— Что это?.. — прошептал Мишель, невольно задержав на весу руку с напитавшимся кровью лоскутом.

— Ордалии, — угрюмо ответил Матье. — Скорее всего, ее подвергли суду каленым железом. Испытуемому велят подержать кусок раскаленного докрасна железа, а потом в течение трех дней наблюдают за раной, если она загниет, значит испытуемый виновен. А может быть ее заставляли вынимать из кипятка камень...

— Замолчи! — Мишель всунул Матье тряпку: — Раз ты лекарь, делай свое дело, а я займусь костром.

Оставив Форета с ведьмой, Мишель достал веревку и отправился в рощицу, отделявшую берег речки от поля. Как не старался Матье осторожно обращаться с девушкой, она все же очнулась, открыла глаза и, увидев незнакомого человека, возившегося с ней, из последних сил ударила его по руке, попыталась отодвинуться и простонала:

— Не трогайте меня, оставьте меня, я не виновата...

Форет обнял девушку за плечи и прижал к себе, поглаживая спутанные волосы.

— Не бойся, девочка моя, все твои мучители далеко и больше не будут истязать тебя, — сказал он ей. Девушка подняла на него глаза, потом огляделась вокруг и слабым голосом спросила:

— Вы спасли меня? Все кончилось?..

— Да, все кончилось и больше никогда не повторится...

Она уткнулась лицом в рубашку на груди Матье и беспомощно расплакалась, вздрагивая всем телом. Мишель вернулся с охапкой хвороста, подошел к ним и хотел было предложить воды, но Матье покачал головой и знаком попросил его не вмешиваться, гладил девушку по волосам и слегка покачивал, как маленького ребенка. Мишель занялся костром, наполнил котелок водой и, дождавшись, когда она закипит, заварил в кружке, взятой из кучи вещей, выложенных из сумки Матье, успокаивающий отвар. День близился к концу, холодное оранжевое солнце скрылось за верхушками деревьев в роще, и с реки потянуло свежестью. В темнеющем небе тускло загорелась первая звезда, глядя своим голубоватым равнодушным глазом на укрывающуюся в сумерки землю. Голоса птиц смолки в роще, был слышен только тихий шелест воды, мелким прибоем бившейся об обрывистый песчаный берег, да изредка доносился плеск крупной рыбы. Девушка понемногу затихла и уснула, Матье осторожно переложил ее на траву, встал и потянулся, разминая затекшее тело. Убедившись, что она спит достаточно крепко, они вместе с Мишелем, не проронив друг другу ни слова, закончили промывать раны, отнесли девушку к реке и отмыли ее от крови, а потом завернули в плащ Мишеля и уложили поближе к костру. Матье покопался в своих пузырьках и склянках, выбрал одну с жидкой пахучей мазью и покрыл ею ожог на ладони девушки.

Они заканчивали ужинать, когда спящая девушка вдруг громко застонала и раскидала полы плаща, как будто пытаясь сбросить с себя что-то противное. Оба одновременно встали и подошли к ней. Девица смотрела на них лихорадочно блестящими глазами, но не узнавала и не понимала, кто с ней, где она находится, и опять спутала своих спасителей с палачами — рывком повернулась на бок, поджав колени к подбородку и сцепив руки в замок на груди, но дотронувшись до волдырей на обожженной ладони, вскрикнула и расплакалась:

— Я никому не расскажу, только не трогайте больше меня! Я обещаю молчать!.. молчать...

Присев перед ней, Матье тихонько дотронулся до ее плеча, сильно вздрогнувшего от прикосновения, и мягким тоном произнес:

— Послушай, здесь только те, кто спас тебя. Остальные далеко-далеко и никогда не вернутся. Не надо бояться, повернись, посмотри на меня...

Девушка медленно повернула голову, внимательно посмотрела на Форета, потом на Мишеля и вдруг вспомнила его.

— Вы тот рыцарь, на черном коне?

— Да, — ответил Мишель. — Я увез тебя оттуда, где тебе было больно. Никто больше не посмеет обидеть тебя — даю слово.

Девица некоторое время напряженно вглядывалась в склонившиеся к ней лица, стараясь справиться с подступавшими к горлу рыданиями, потом устало уткнула лицо в мех плаща и еле слышно проговорила:

— Я умру... Не хочу, не могу жить после... всего...

— Не говори глупостей! — строго сказал Мишель и знаком попросил Матье подать ему кружку с остывшим отваром. — На вот, лучше выпей.

После теплого целебного отвара девушке стало заметно лучше, она осмотрелась, заметила свою наготу и так жалко посмотрела на двух мужчин, оказавших ей такую заботу, что Матье, не сдержав улыбки, успокоил ее:

— Девочка моя, не бойся! Я — лекарь, а он — благороднейший из рыцарей, так что тебе совершенно незачем смущаться, — поправив на ней плащ, Форет бросил взгляд на Мишеля и добавил: — И как лекарь, я требую, чтобы ты избавилась от своей душевной боли как можно скорее. Расскажи нам все, что с тобой случилось, и тебе станет намного легче...

— Ты с ума сошел! — злобным шепотом проговорил Мишель, сильно ткнув его кулаком в спину. — Она только успокоилась, забылась, а ты... Лекарь, тоже мне!

Форет быстро обернулся к нему и ответно ударил в плечо:

— Не учи меня! Здесь я лучше знаю! А если гнушаешься услышать кое-что некуртуазное — иди спать, и не мешай мне.

Наглость школяра в очередной раз порядком разозлила Мишеля, но он вовремя сдержался, не желая устраивать перебранку перед испуганной девушкой, и утешился клятвенным обещанием шепотом сквозь зубы когда-нибудь да отвесить этому умнику хороший подзатыльник, от которого он раз и навсегда прикусит свой не в меру длинный язык, и уже спокойно пропустил мимо ушей змеиное шипение про излишне много мнящих о себе неотёсанных баронских сынках. К тому же он вспомнил, как отец Фелот, приметив затаенную обиду или злость, всегда заставлял его выкладывать всю душу, и, как не трудно было поначалу вытягивать из себя то, что хотелось забыть, в последствии становилось намного легче, высказанное горе уже не казалось таким болезненным и быстро изглаживалось из памяти.

— Рассказать?.. — прошептала девушка, удивленно глядя на Матье, и замотала головой. — Я не могу... Я хочу забыть все это, а лучше — умереть...

— Вот когда расскажешь — тогда и забудешь, — сказал Форет. — Твое горе перестанет быть только твоим, оно станет и моим, и его, и мы поможем тебе справляться с бедой. Ты пойми прежде всего, что правдивый рассказ поможет нам найти и наказать со всей строгостью твоих обидчиков, — сказав это, Матье с превосходством во взгляде посмотрел на Мишеля, и тот промолчал, осознав правоту его слов. Но все равно, этот тяжелый допрос можно было отложить до утра...

Девушка повернулась на бок, лицом к костру, некоторое время теребила край плаща, все еще колеблясь и не в силах найти самые трудные первые слова, и, наконец, начала рассказывать. Речь ее то и дело прерывалась рыданиями, Мишель и Матье поочередно поили ее отваром и успокаивали, предлагали отложить признание на завтра, но девушка уже почувствовала облегчение и не могла остановиться. Матье слушал ее, опустив голову и прижав ко лбу ладони, а Мишель смотрел ей прямо в глаза, помогая взглядом, когда наиболее тяжкие подробности несчастья с трудом сходили с ее уст. Во время очередной паузы Матье вытянул из своей рукописи чистый лист пергамента, приготовил перо и чернильницу и стал записывать все, что она говорила.

Девушку звали Бланш, она была дочерью мельника, жила безбедно и спокойно, пока ней не исполнилось пятнадцать. Прошло всего несколько дней с ее именин, как сельский священник отец Гонорий велел ей остаться для беседы после вечерни. Девушка не знала за собой никаких грехов, но прекословить священнику не посмела. Уединившись с ним в маленькой комнатке за алтарем, Бланш с ужасом услышала, что несколько селян заметили ее за совершением тайных ведьминских обрядов и, будучи ревностными и честными прихожанами, немедленно сообщили отцу Гонорию. Из жалости и сострадания к юной деве он не стал пока прилюдно объявлять ее ведьмой, к тому же любому человеку свойственно ошибаться, а простому мирянину в особенности, и он должен проверить полученные сведения. Дальше рассказ девушки сделался сбивчивым, и Мишель с Матье поняли только, что священник велел ей раздеться перед ним догола и лечь на лавку, чтобы он собственноручно, не привлекая лишних свидетелей и спасая ее от слухов, смог убедиться в ее непорочности и в том, что на ней нет особенных ведьминских знаков. Кончился этот мерзостный осмотр насилием. Чтобы не было слышно криков, отец Гонорий бросил на лицо Бланш раскрытое Святое Писание, приговаривая что-то про искупление и очищение. Утолив свою похоть, священник настрого приказал ей молчать о случившемся, иначе он расскажет всему приходу о том, что она ведьма, к тому же Бланш должна быть благодарна ему на всю жизнь за риск, которому он подвергался, собственным телом изгоняя из нее искусителя. Он еще с усмешкой напомнил ей о поверье, говорящем, что женщина, имевшая связь со священником, возвращает свою девственность, выходит, что Бланш ничего не потеряла. Едва он выпустил ее наружу, девушка с отчаянными криками помчалась к мельнице. Но отец Гонорий и об этом позаботился, — Бланш была тут же схвачена подкупленными селянами и заточена в каком-то сарае. На следующий же день вся деревня знала о том, что среди них скрывалась ведьма, и была ею никто иная, как красавица-дочь мельника. Что случилось с отцом после этого известия, Бланш не знала, да и не могла знать: последующие дни и ночи слились для нее в единый, нескончаемый кошмар, и она даже не могла сказать, сколько дней это все длилось. Отец Гонорий и еще какие-то люди приходили к ней, задавали невероятные вопросы, которых она не понимала, требовали тех ответов, которые нужны были им, и для этого избивали ее плетьми, не кормили, а питье она получала ведрами с водой, которыми ее обливали, когда она впадала в беспамятство. Откуда на ее ладони появились страшные ожоги, она не помнила... В конце концов Бланш стала соглашаться со всем, в чем ее обвиняли, и повторять слова, которые ей велел говорить священник. Наконец, ее выволокли наружу, привязали к столбу, созвали всю деревню, отец Гонорий начал задавать ей вопросы, и она, сама того не понимая, оклеветала себя и призналась в колдовстве — ей было уже все равно, лишь бы мучениям пришел конец. Дальше Бланш смутно вспомнила Мишеля, крики Матье, которые вывели ее ненадолго из оцепенения, она видела, как отец Гонорий стал злиться, потом петля сдавила ее горло, и смертельный ужас заставил ее выкрикнуть последнюю просьбу о помощи, больше она ничего не помнила.

Окончив свою историю, девушка уткнулась лицом в мех и обессиленно заплакала. Матье уже исписал один лист с обеих сторон и взялся за другой, продолжая быстро покрывать бумагу острыми, прыгающими буквами. Мишель встал и заходил взад-вперед перед костром. Первый раз в жизни он слышал о подобных зверствах, совершенным христианином над своим ближним, даже не врагом, и тем страшнее казалось это преступление, что содеяно оно было духовным лицом по отношению к невинной девушке. Может быть, не так уж она и была невинна? Ведь дыма без огня не бывает. Конечно, задавать такие вопросы сейчас Бланш не нужно, потом, когда она успокоится, выздоровеет, забудет немного о своих мучениях... Но он представил, что скажет об этом Матье: все гораздо проще, чем ему кажется, священнику просто приглянулась хорошенькая свежая девочка, и он решил под благовидным предлогом овладеть ею, но она оказалась слишком впечатлительной, пришлось прикрывать свою неудачу и разыгрывать представление об испытании ведьмы... Мишель против желания вспомнил о Мари — конечно, застенчивый и неловкий отец Дамиан не был способен на подобные мерзости, но разве не точно так же, по чьему-то навету, сделанному из зависти или злобы, к ее дому пришли мужики и сожгли ее, как настоящую ведьму, хотя ни на что, кроме добра Мари не использовала свою волшебную силу. Она стала жертвой страха и невежества простолюдинов, а Бланш истязал немолодой уже и достаточно умудренный жизнью клирик, а значит, вершил свое дело с холодным разумом и умелым расчетом. Один и тот же человек, призванный Господом к проповедническому служению, днем служил мессы, принимал исповеди, отпускал грехи и крестил младенцев, а вечером «изгонял искусителя» из несчастной юной девушки. И одна ли Бланш подверглась этой процедуре? Чудовищное двуличие...

Матье закончил писать, поставил дату и свое имя, а затем подал бумагу Мишелю:

— Подпиши тоже, пригодится. И еще тебе следует запастись своими благородными словами, которыми будешь ручаться за правдивость написанного. А теперь нам надо всем лечь спать.

Бланш попросила пить, Мишель напоил ее остатками отвара, и она быстро уснула. Потом он позаимствовал у Фатимы попону, расстелил ее перед костром, и они с Матье устроились на ночлег, завернувшись в края попоны. Мишель все еще не мог отвязаться от тяжелых мыслей, порожденных рассказом Бланш, и решил поделиться ними с Форетом:

— Не верится мне, что такое возможно...

— Ты не поверил Бланш? — удивился Матье. — По-моему, то, что она поведала нам, сочинить невозможно, тем более, что все доказательства есть на ее теле...

— Да я не о том... — вздохнул Мишель. — Священник совершает поступки, на которые и не всякий простолюдин решится.

— А ты, конечно же, считаешь, что вся греховность и низость принадлежит низкорожденным, а благородные, и уж тем более, священники чище и лучше? — язвительно спросил Матье. — Вот тебе и опровержение. Ты будто бы птенец из уютного гнезда, вылетел из своего мира жест про героев, а в жизни все далеко не так прекрасно! Позволь же тебя разочаровать: все люди одинаково плохи или хороши, вне зависимости от происхождения. И среди простолюдинов встречаются герои и праведники, и короли способны на низкие, трусливые поступки. Далеко за примером ходить не нужно — вспомни своего виконта. И он со своим предательским захватом замка у своего же родного брата скорее правило, чем исключение.

— Ну хорошо, ты рассуждаешь в соответствии с твоим жизненным опытом, а у меня — свои понятия, и в них не вписывается отец Гонорий, под видом исцеления души, насилующий девочку. А что если на это посмотреть иначе?..

— Да-да, девица сама его соблазнила, а потом била себя плетьми и жгла руку каленым железом... — опять съязвил Матье, но Мишель продолжил, пропустив его ехидство:

— Я другое имею в виду. Что если подозрения и вправду существовали? Я не оправдываю поступок отца Гонория ни в коем случае, но что если причина кроется в самой Бланш?

-Да какое это имеет значение? Весь ее грех состоит в том, что она красива, — с горькой усмешкой ответил Форет. — Зависть ослепляет людей и отравляет разум, от мысли, что красота дана женщине дьяволом в обмен на ее душу, им становится легче. Ведь никто не защитил Бланш, тогда, в деревне, во всей толпе я не увидел ни одного сострадающего лица... Но здесь совсем другое. Бланш виновата только в том, что понравилась отцу Гонорию как женщина, сама того не зная, будучи невинной и чистой. Не она соблазнила его, а он возжелал. Такой уж это страшный грех, чтобы вытерпеть все, что выпало ей? Разве заслужила она страшную смерть в столь юном возрасте?

— Почему смерть? — спросил Мишель и, приподнявшись на локте, посмотрел на спокойно спящую Бланш. — Ей же стало намного лучше.

— Это только кажется, — покачал головой Матье. — Ей осталось прожить от силы пару дней.

— Но почему? Откуда ты знаешь?

— Знаю. Я видел у нее признаки близкой смерти, взять хотя бы этот жар — посмотри на ее горящие щеки, она вся в поту. Возможно, сегодняшняя беседа была последней в ее жизни, мы вовремя успели...

— Я не верю тебе, — отрезал Мишель. — Может быть, твои познания во врачевании гораздо обширнее моих, но я просто не хочу верить твоим словам.

— Как знаешь, — Матье поплотнее закутался в попону. — Не верь, но течение ее смертельной болезни от твоего неверия не изменится. Лучше подумаем о том, что мы можем сделать для ее души. Я не зря все записывал, этот документ поможет нам как следует испортить жизнь ее обидчику. Достаточно ему попасть в руки настоятеля ближайшего аббатства, и, возможно, возмездие последует. Хотя я, откровенно говоря, мало в это верю...

— Нет, ты прав! — Мишель, увлеченный этой идеей, поднялся и сел. — Надо завтра же отправиться в какое-нибудь аббатство вместе с Бланш. Если она не сможет повторить свою историю, твоя бумага и мое слово подтвердят правдивость этого мерзкого преступления. Решено! Завтра на рассвете — в путь.

— А стоит ли? — Матье сел рядом с ним и подбросил в костер остатки поленьев. — Даже если нам и поверят, вряд ли клирики станут наказывать своего. Они все держатся друг за дружку и покрывают свои преступления так рьяно, что можно только позавидовать. Лучшее, на что можно надеяться — отца Гонория переведут в другой диоцез, где никто не помешает ему развлекаться по-прежнему. Нет, зря я предложил, бесполезно! Более того, если отец Гонорий успеет раньше нас сообщить о произошедшем, то мои записки уже ничего не будут значить, а нас самих могут еще и схватить как преступников.

— В таком случае, надо поторопиться, — упрямо сказал Мишель. — Я не привык отказываться от задуманного, пугая себя несуществующей опасностью. Если не хочешь ввязываться, оставайся здесь с Бланш, а я с утра найду ближайшее аббатство и отдам твою бумагу в виде письма — там же есть наши подписи. Позже мы приедем туда все вместе.

— Можно сделать и так, но уверен — наше письмо будет прочитано и благополучно брошено в огонь. Все священники — примерные ученики апостола Петра, трижды предавшего своего Господа. Они предают его трижды три раза на день. И я предвижу времена, когда ведьм будут жечь в каждой деревне и каждом городе, а причиной для этого послужит куда меньший грех, чем яркая красота. Любой чих в неположенном месте будет растолкован как ересь... Отпущение грехов превратится в торговлю, — чем больше пожертвуешь, тем больше вероятности избежать обвинений в ереси или колдовстве...

— М-да, — протянул Мишель. — Угораздило же меня познакомиться с человеком, наделенным столь разнообразными талантами: он и лечит, и сочиняет, вдобавок еще и пророчествует.

Матье против ожидания Мишеля засмеялся:

— Не расстраивайся, мы до этих времен, надеюсь, не доживем!

Глава 19. Суд Божий

Мишель проснулся от мучительного холода, — тонкая попона совсем не согревала, не хватало и тепла от тел Матье и Фатимы, по обыкновению пристроившейся рядом с хозяином. С трудом разгибая замерзшие руки и ноги, он выбрался из-под попоны и огляделся: солнце еще не взошло, но ночная темнота уже рассеялась, сменившись туманной серостью; костер погас, и рядом не осталось ни одного полена. Мишель зябко передернулся, выдохнул облачко пара и с тоской подумал о необходимости тащиться в рощу за дровами. Оставшись один под промерзшей попоной, Матье поначалу закутался поплотнее, а потом тоже вылез наружу, морщась и потирая плечи.

— Да уж, время безмятежного сна под открытым небом подходит к концу, — лязгая зубами от холода, с трудом выговорил Форет.

— Предлагаю согреться, — сказал Мишель, — пробежаться до рощицы и насобирать там хвороста для костра.

— Согласен, — ответил Матье, Мишель опоясался мечом, свистнул Фатиму, и все трое сорвались с места и побежали наперегонки к роще.

Окончательно согреться удалось только после того, как разгорелся костер. Наскоро позавтракав, Мишель сразу же стал собираться, седлать Фатиму: не смотря на сомнения, одолевавшие Матье, он решил выполнить задуманное. Перед отъездом он подошел к Бланш, — девушка крепко спала, лицо ее было спокойно, бледно, но щеки ярко горели, а лоб покрывали мелкие капельки пота, дышала она неглубоко и часто.

— Все, как я и предвидел, — произнес Матье, встав рядом с Мишелем. — Она тихо сгорит в этом жару к вечеру...

— Не говори под руку, — мрачно бросил Мишель, — лучше дай мне свои записи.

Поднявшись на вершину холма, Мишель оглядел долину и сразу же заметил остроконечную крышу часовни, возвышавшуюся над кронами деревьев в перелеске, прятавшем в себе низкие каменные стены аббатства. «Что ж, удача с самого начала сопутствует нам, и все потому, что мы собираемся свершить справедливое и богоугодное дело». Подумав так, Мишель пришпорил Фатиму и понесся вниз с холма напрямик к аббатству.

Несмотря на ранее утро, в обители уже кипела жизнь. Из-за стен выходили послушники и выливали в ров ночные ведра, в открытые ворота можно было увидеть работавших мотыгами монахов в огороде. Над воротами Мишель прочел посвящение аббатства святому Николя. По белым рясам он опознал в них цистерцианцев и отнес это к очередному удачному стечению обстоятельств: этот орден отличается особой строгостью устава, и вряд ли настоятель оставит без внимания письмо, свидетельствующее о столь низком падении духовного лица. Может быть, стоит даже попросить личной встречи с ним, подождать, пока он прочтет письмо, и немедленно приступить к действиям, но Мишелю не хотелось надолго оставлять безоружного Форета одного — все-таки его опасения насчёт того, что отец Гонорий успеет первым были справедливы. Заметив подъезжающего всадника, один из послушников бросил ведро и быстро скрылся в воротах, остальные столпились у стены, разглядывая раннего гостя. Не успел Мишель въехать вовнутрь, как ему навстречу вышел кто-то из старших монахов и спросил, что ему нужно.

— У меня письмо к настоятелю вашего аббатства.

— Мы не занимаемся мирскими делами, — сухо ответил монах и хотел было уходить, но Мишель настойчиво повторил:

— У меня очень важное письмо к настоятелю, и оно касается духовного лица. Я прошу вас, святой отец, передать послание ему прямо в руки и немедленно, — Мишель вытянул из-за пояса свиток и протянул монаху. Тот нехотя взял его, повертел в руках и, оглядев Мишеля с ног до головы, спросил:

— Ваше имя?

— Мишель де Фармер. Я прошу вас передать письмо...

— Это я уже слышал, — нетерпеливо оборвал его монах. — Но на скорый ответ не надейтесь, сын мой, у нашего настоятеля отца Дени очень много дел.

— А мне скорый ответ и не нужен. Мне нужно тщательное изучение того, что написано в письме, а такие вещи быстро не делаются. Я готов ждать ответа сколь угодно долго, но я его обязательно дождусь.

Монах пристально посмотрел на Мишеля и раздумчиво спросил:

— Сын мой, в этом письме нечто действительно важное?

— Да, святой отец. Оно касается священника, свершившего гнусное преступление. Больше я вам ничего не могу сказать — отец настоятель должен прочесть это сам.

— Хорошо, — монах наклонил голову. — Я сейчас же передам ваше письмо отцу Дени. Куда я могу послать за вами, когда он даст ответ?

— Я сам приеду за ответом спустя три дня, утром четвертого, — уклончиво сказал Мишель, развернул Фатиму и поскакал обратно.

Взобравшись на вершину холма, он придержал Фатиму, посмотрел вниз, на свой маленький лагерь и увидел четырех всадников, окруживших костер. На глазах Мишеля один из них спешился, подошел к неподвижно лежавшей Бланш, но дорогу ему заступил Матье. Незнакомец пошатнулся, видимо, Форет оттолкнул его, а потом шагнул вперед, Матье упал, скорчившись, и откатился в сторону. Мишель ринулся вниз.

— Кто вы такие и что вам здесь нужно? — выкрикнул он, осаживая лошадь прямо перед костром. Нежданные гости, судя по форменной одежде, принадлежали к городскому гарнизону, один из них закутывал Бланш с головой в плащ, а трое всадников немедленно окружили Мишеля.

— Сам пришел к нам в руки! — ухмыльнулся капитан. — Вы и ваш слуга арестованы за покушение на отца Гонория, священника деревни Сен-Николя, и за укрывательство ведьмы. Вы будете препровождены в городской совет Лиможа для объяснений и последующих судебных разбирательств, а ваш слуга отправится в тюрьму, где его ждет наказание или казнь.

— На каком основании вы собираетесь арестовывать меня — подданного герцога Нормандского? Я вовсе не желаю иметь дело со сбродом, именующим себя «городским советом», раз уж на то пошло, вы должны отвести меня, прежде всего к бальи, — невозмутимо сказал Мишель и посмотрел на Матье, который с тихими стонами лежал на боку, согнувшись и прижав руки к животу.

— В данный момент вы находитесь вблизи города Лиможа, и здесь действуют свои законы. Быть может, в вашем герцогстве принято, чтобы некто угрожал оружием священнику и вместе со своим сумасшедшим слугой прятал ведьму от справедливого возмездия, однако, в наших местах извольте подчиняться нашим законам. Сделайте одолжение следовать за нами! Сержант, — обратился он к своему товарищу, указывая на Матье, — свяжи-ка этого негодяя, да покрепче, чтобы руки не распускал, бери девку и поехали.

— Я никуда не поеду, — медленно проговорил Мишель и обнажил меч.

— Сопротивление представителям закона? — капитан переглянулся с остальными. — Сир, как бы вы не пожалели об этом!..

— Ты — пожалеешь! — бросил Мишель и без предупреждения ударил говорившего наискось по плечу, чуть ниже короткого рукава кольчуги. Тот вскрикнул, наклонился вбок, прижав ладонь к разрезу, между пальцами потекла кровь. Его солдаты наставили копья на Мишеля.

— Двое против одного? — засмеялся он. — Ну что ж, если поодиночке вам страшно, то я к вашим услугам.

Мишелю часто доводилось биться на турнирах против двух, а то и трех противников, такие поединки ему даже больше нравились, и сейчас он скорее развлекался, чем серьезно защищался, продлевая удовольствие, потому что справиться с двумя не слишком опытными солдатами ему бы не составило никакого труда. Увлекшись, он не увидел, как Матье, оправившись от удара в живот, поднялся, вытянул из костра палку и с размаху ударил по спине солдата, возившегося с Бланш. Тот сдавленно вскрикнул и повалился на бок, а Матье, подобравшись к топтавшимся на месте лошадям, сунул полыхающий конец палки одной из них под хвост. Лошадь с диким визгом взвилась на дыбы, потом, опустив передние ноги на землю, взбрыкнула, перекинула всадника через шею, и, продолжая отчаянно визжать и вскидывать задние ноги, понеслась прочь.

— Животное-то зачем мучить? — возмутился Мишель и одним ударом по кольчужному капюшону сбросил на землю второго солдата.

— Они — помощники наших врагов, следовательно, тоже враги! — с этими словами Матье всадил свою палку под хвост лошади, на которой сидел раненый в руку командир, тому удалось удержаться в седле, но совладать с обезумевшей от боли лошадью он не сумел и унесся вослед первой, выкрикивая на ходу ругательства и угрозы. Форет подскочил к оставшимся лошадям, беспокойно крутившимся на месте, и успел поймать их за повод.

— Ты живодер, Матье! — покачал головой Мишель и спрыгнул с Фатимы.

— Не я живодер, а они, — отозвался Форет, стреноживая успокоившихся лошадей той веревкой, которой хотели связать его самого. — Особенно этот, — он кивнул в сторону солдата, которого стукнул горящим поленом по спине: согнувшись и прижав одну руку к пояснице, он ковылял как мог быстро к рощице, а другой рукой поддерживал своего шатающегося товарища, получившего удар по голове. Третий, сброшенный обожженной лошадью, успел убежать далеко вперед. — Будь у нас больше времени, я бы его еще не так отделал за то, что он заставил меня корчиться тут от боли...

— А куда мы торопимся? — удивился Мишель, вытирая клинок пучком травы. — Между прочим, я благополучно выполнил, что задумал: неподалеку есть аббатство Сен-Николя, и наше письмо отдано настоятелю, не исключено, что он его сейчас читает.

— Он уже успел прочитать другое письмо или выслушать устно, уж не знаю, как, но возможно именно к нему в первую очередь побежал отец Гонорий, досчитав до шестисот шестидесяти шести и оправившись от испуга. А настоятель немедленно послал гонца в Лимож — и вот результат. Если мы не уберемся подальше в ближайшее время, сюда явятся рыцари виконта Лиможского по твою душу. А теперь, помимо предъявленных ранее обвинений, на тебя еще повесят и вооруженное сопротивление конвою. О том, что будет со мной лучше и не думать... Так, у нас есть три лошади... Только вот что делать с Бланш? Ее нельзя перевозить...

— Святые угодники, — простонал Мишель, обхватив голову обеими руками, — ну почему, только выйдя за порог родного дома, я постоянно ввязываюсь в какие-то нелепые истории с ведьмами?

— А я предупреждал тебя! — Матье злобно ткнул в него пальцем. — Говорил, не ввязывайся в дело с ведьмой, но ты меня не послушал, полез справедливость устанавливать. Вот сам и навлек на себя все неприятности, а Бланш уже давно была бы на небесах...

— Я бы избежал всего этого, прежде всего, не связавшись с тобой! Именно твое дурацкое выступление и грязная ругань все испортили! — огрызнулся Мишель. — Куда мы поедем?

— В соседнее графство, там пыл наших преследователей немного охладится, во всяком случае, они прежде всего должны будут вступить в переговоры с владельцем тех мест. Если не ошибаюсь, двигаясь на юг, мы попадем в графство Перигор...

— Нет, я туда не поеду, — решительно отказался Мишель.

— Это еще почему? — удивился Матье, но тут же спохватился: — Ах, да, оттуда же ты и пришел, сбежав от своего сеньора. Понятно, там тебя тоже не жалуют. Но нам обязательно надо двигаться на юг...

Матье подошел к своим разбросанным вещам и стал торопливо кидать их в холщовую котомку. Мишель некоторое время наблюдал за ним, а потом уселся на траву и подбросил несколько поленьев в костер. Посмотрев на него, Форет замер в недоумении и проговорил:

— Мишель, что ты делаешь?..

— Собираюсь сварить обед, — спокойно отозвался он. — Ты можешь уходить, а я останусь здесь. Через три дня я должен быть в аббатстве и получить там ответ настоятеля отца Дени на наше письмо. Бланш останется со мной.

— Теперь мой черед сказать, что ты сумасшедший, — Матье раздраженно бросил котомку на траву. — Ты хочешь дождаться отряда не из четырех, а из сорока четырех солдат и насладиться всеми прелестями судилища?

— Я уверен, что настоятель уже прочитал письмо, — сохраняя хладнокровный, ровный тон, сказал Мишель. — Даже если отец Гонорий успел рассказать ему о нас раньше и представить все по-своему, уверен, что погоня за нами приостановится, поскольку наше свидетельство заставит отца Дени проводить дополнительные расследования.

— Но обвинение останется в силе! — продолжал настаивать Матье. — Он может разбираться с этим делом сколь угодно долго, а мы будем гнить в тюрьме, если вообще останемся живы. Точнее, ты-то останешься, а вот со мной никто церемониться не станет.

— Поэтому я и предлагаю тебе взять лошадь, съестных припасов, немного денег и продолжать свое путешествие без меня. Ты прав, я сам ввязался в эту историю с ведьмой, мне из нее и выпутываться, и тебя я за собой тянуть не хочу.

— Послушай меня, Мишель! — Матье подсел к нему и умоляюще заглянул в глаза. — Не нужно упрямиться, сейчас не время показывать свой непреклонный нрав и твердость духа, поверь мне! Ты не представляешь, какая опасность тебе угрожает. Помнишь, я рассказывал тебе, как Абеляр отстаивал свой богословский трактат перед собором — он оправдал себя полностью, поддержал каждую свою мысль цитатами из Святого Писания, жития святых и признанных философов, но его враги, ослепленные завистью и ненавистью, сумели так искусно оклеветать его, что даже архиепископ подчинился их злобной воле, и философ был опозорен, изгнан, а труд его был сожжен. И все потому, что он стоял сам за себя, был один против всех. Клир — это тяжелая телега, которая давит всех, кто не едет на ней и не успеет вовремя увернуться...

— Ты делаешь слишком много обобщений и неуместных сравнений, — вставил Мишель, но Форет лишь отмахнулся:

— Вот тебе еще один пример, на этот раз из моей собственной жизни. Случилось так, что я оказался загнанным, затравленным, преданным всеми, один на один со своими бедами, в полном отчаянии и с мыслями оборвать все эти мучения, покончив с жизнью. Куда устремиться человеку в таком состоянии? Я зашел в первую попавшуюся церковь, мне просто хотелось услышать простые слова утешения. Меня встретил молодой священник, который первым делом раскрыл матрикулу, спросил мое имя и стал водить пальцем по строчкам, осведомляясь между делом, кто меня обидел и почему я плачу. Разумеется, меня в списках не было, потому что в город этот я попал случайно...Но эта церковная крыса против своей воли мне здорово помогла. Отчаяние мое обратилось в ярость, а ярость подхлестнула остаток жизненных сил, и я выжил тогда. А если бы я расслабился, распустил сопли, поддавшись дежурному сочувствию, растерял последние силы, вряд ли ты смог бы познакомиться со мной. С тех пор я надеюсь только на себя, и эта вера самая крепкая, поскольку сам себя я не предам и не обману. Всякий раз, когда я пытаюсь довериться кому-то — словно рублю под собой сук, потому что никогда не постигнуть полностью чужую душу, и всегда есть опасность ошибки, жестокой ошибки... Вот так своеобразно Господь укрепил мою веру, и с той поры посредники в общении с ним мне нужны.

— Да, тяжело тебе жить, — после долгой паузы произнес Мишель. — А как ты относишься к людям, которые пытаются довериться тебе? Ты никогда не предавал, не обманывал, не был безучастен к чужой беде?

— Смею утверждать, что первым — никогда. Поначалу я был слишком наивен и прост, чтобы совершать намеренное, продуманное зло, потом сильно потрясен, столкнувшись с неведомыми мне ранее злодеяниями и поступками. Ты себе представить не можешь, сколько мерзости всплывает из глубин человеческой души, когда предоставляется возможность творить зло безнаказанно!.. История с Бланш — живой тому пример!

— Все это очень печально, — сказал Мишель, — но какое отношение имеет ко мне? Я верю каждому твоему слову, верю в то, что все написанное в твоей рукописи произошло на самом деле, и не хочу умножать твои несчастья. Твой уход нисколько не оскорбит меня и не изменит моего хорошего отношения к тебе. Я не держу тебя, Матье, уходи.

Матье встал, повесил через плечо котомку и медленно подошел к лошадям. Наклонившись, он начал распутывать веревки на ногах одной из них, но вдруг резко выпрямился, швырнул сумку на землю и повернулся к Мишелю. Он сидел у костра спиной к Форету и поворачивал поленья, подставляя пламени необгоревшие концы. Убедившись, что костер хорошо разгорелся, он поднялся, взял пустой котелок и направился к реке. Мишель даже не обернулся, чтобы проводить Форета, хотя невольно ждал, когда раздастся стук копыт. Наполнив котелок, он оставил его у кромки воды и сел прямо на влажный песок, поджав колени к груди и опустив лоб на запястья. Против воли, ему стало тоскливо как в первый день отъезда из Фармера. Опять он остался один, и, похоже, причина его одиночества вновь в нем самом. Фразы Матье все еще звучали в его голове, и он невольно отвечал на них совсем иначе, получалось так, что ему удавалось убедить его в справедливости своего решения, доказать правоту, и Матье никуда не уходил. А зачем он ему нужен — желчный, озлобленный на весь мир, замкнутый в самом себе, своих мыслях и воспоминаниях, всегда держащий на языке жгучее словцо и в то же время не терпящий любых неосторожных касаний его души? В таком попутчике Мишель не нуждался, разговоры с ним слишком часто заканчивались ссорами, чтобы желать их продолжения. Казалось, ничто их не могло связывать, и пути должны были разойтись довольно легко, но Мишель все прислушивался, с нарастающей тревогой ожидая стук копыт, и не мог с собой ничего поделать. Глубоко вздохнув, он встал, отряхнул мокрый песок, поднял котелок и взобрался на берег. Над пламенем стояла тренога, рядом был постлан кусок холстины, на нем выложена сушеная рыба, лепешки, луковицы, зелень и мех с вином. Матье, сидя на корточках и уткнув подбородок в острые колени, резал кусок копченой свинины на аккуратные, тонкие ломти. Лошади были по-прежнему стреножены, брошенная котомка валялась у них под ногами. Мишель молча поставил котелок на треногу, вынул свой кинжал и стал чистить луковицы.

* * *

Бланш умерла на рассвете. К вечеру она пришла в сознание, но Мишеля и Матье не узнавала. Она скользила по их лицам блуждающим взглядом лихорадочно блестящих глаз и называла отца, обращалась к младшей сестре, объясняя им, что она ни в чем не виновата, умоляла не верить клевете и продолжать любить ее по-прежнему. Мишель и Матье по очереди отвечали ей за отца и за сестру, Бланш слышала их голоса, но полагала, что отвечают ей те, к кому она обращается в своих мыслях, улыбалась и благодарила, обещала скоро поправиться и вернуться домой. Мишель подумал, что все это может быть признаком выздоровления, но Матье разочаровал его:

— Перед смертью часто бывает улучшение, — отступает боль, проясняется разум. Господь дает умирающему возможность попрощаться с близкими, успокоить их, причаститься и очистить душу. То же самое сейчас творится и с Бланш. Пусть она думает, что говорит с отцом и сестрой, это и будет отпущением грехов для нее. Хотя какие у этой девочки могут быть грехи, она искупила их с лихвой...

Девушка все больше бледнела и чаще погружалась в забытье, изредка стонала, дыхание ее становилось частым и поверхностным. Наконец, Бланш уснула спокойная, безмятежная и в глубоком сне угасла. Матье крепко спал, завернувшись с головой в попону, была очередь Мишеля дежурить рядом с ней, он задремал, уронив голову на колени, и проснулся от шумного глубокого вздоха. Он с трудом приподнял тяжелую, словно налитую свинцом, голову и взглянул на Бланш — девушка слишком тихо лежала рядом с мраморно белым лицом. Еще один глубокий вздох заставил выгнуться ее покрытую смертельной испариной грудь, рот приоткрылся. В момент, когда тело ее напряглось и вытянулось, Мишелю показалось, что с последним выдохом беззвучно промелькнула кошачья тень — едва различимое белое гибкое тельце выгнулось в прыжке и исчезло в предутреннем тумане, вслед за этим легкий порыв ветра овеял его лицо и пошевелил волосы. Странное оцепенение сковало все тело Мишеля, сознание накрыл зыбкий тревожный сон, и, вспоминая об этом позже, Мишель уже не мог понять, было ли это на самом деле или приснилось. Окончательно разбудил его голос Матье:

— Все, отмучилась, бедная девочка.

Когда дневной свет, с трудом пробившись сквозь плотные облака, вошел в полную силу, Мишель и Матье принялись за рутинную работу, которая всегда неотвратимо сопутствует смерти. Прежде всего надо было подумать о могиле. О том, чтобы хоронить тело на деревенском кладбище не могло быть и речи, пришлось отыскать небольшую поляну в роще, окруженную молодыми деревцами. Там Мишель при помощи меча вырезал прямоугольный кусок дерна, а Матье углубил могилу, выкапывая землю шлемом. Облачив Бланш в одну из рубашек Мишеля, обернули ее, точно саваном, лошадиной попоной. Перед тем, как уложить девушку в ее последнюю земляную колыбель, Мишель прочитал над ней двадцать второй Псалом:

— Господь — пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться: он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим, подкрепляет душу мою, направляет меня на стези правды ради имени Своего. Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мною; Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня. Ты приготовил предо мною трапезу в виду врагов моих, умастил елеем голову мою; чаша моя преисполнена. Так, благость и милость да сопровождают меня во все дни жизни моей, и я пребуду в доме Господнем многие дни. Аминь.

Оба по очереди поцеловали Бланш в холодный и твердый, как камень, лоб, осторожно опустили тело в могилу, забросали его землей и насыпали небольшой холмик. Вернувшись в лагерь, Мишель первым делом достал из седельной сумки мех с вином, сделал затяжной, глубокий глоток и передал вино Матье. Отдышавшись, Мишель впервые нарушил молчание, тянувшееся между ними с момента смерти Бланш:

— Надеюсь, она немного времени проведет в этой лесной могиле. Бланш заслуживает вечного покоя на святой монастырской земле!

— Единственное, чего она заслуживает, — это действительно вечного покоя, — возразил Матье. — Люди сами найдут к ее могиле дорогу, и кто знает, какие чудеса будут твориться на этом, безусловно, святом месте...

Последующие дни запечатлелись в памяти Мишеля нескончаемым мелким, дождем и холодом. Они перебрались от речного берега в рощу, соорудили шалаш из веток, но он не защищал от сырости, мокрые поленья разгорались плохо и сильно дымили, горячие похлебки из остатков съестных припасов и травяные отвары спасали от холода лишь ненадолго, одежда отсырела. Мишель и Матье почти не разговаривали друг с другом, в основном, перекидывались парой слов, касающихся хозяйства — ожидание, неизвестность исхода и угроза ареста порождали глухую, тягучую тоску, от которой не спастись было ни разговорами, ни сном, а заняться было совершенно нечем. Но ни уполномоченные городских властей, ни рыцари виконта Лиможского не появились, вопреки опасениям. Мишель пытался развлечь себя ловлей рыбы в реке при помощи кинжала, привязанного к палке, а Матье доставал свою рукопись и писал в короткие промежутки, когда прекращался дождь и выглядывало солнце так ненадолго, что не успевала просохнуть трава.

Наконец, настало утро четвертого дня, когда Мишель должен был отправиться за ответом к настоятелю аббатства святого Николя. Уже одна мысль о том, что придется, наконец, покинуть унылый лагерь и начать двигаться, что-то делать, придала им бодрости и улучшила настроение. Оседлав двух лошадей и погрузив на третью вещи, они неспешно поехали к аббатству. Когда они увидели с вершины холма низкие длинные стены, Матье натянул повод и повернулся к Мишелю:

— Ты уверен, что нам стоит туда ехать?

— А зачем же мы тогда три дня мерзли и мокли под дождем, рискуя заболеть? — недовольно сказал Мишель. — Ты опять взялся за свои страхи?

— Я просто думаю о том, не ждет ли нас там засада, — проговорил Форет, внимательно оглядывая стены.

— Какой смысл нас где-либо поджидать, когда мы — вот они, готовенькие, торчим в мокром лесу у всех на виду... Поехали! — отрезал Мишель и пришпорил Фатиму.

У ворот аббатства он увидел ту же картину, что и три дня назад: послушники выносили помои, между приоткрытых ворот мелькали выбеленные рясы, один из послушников при виде двух всадников побежал вовнутрь, и вскоре вышел уже знакомый Мишелю монах.

— Вы сир Мишель де Фармер? Приехали к отцу Дени за ответом на ваше письмо? — спросил он и, услышав утвердительный ответ, добавил: — С вами ваш слуга?

— Нет, это мой друг и попутчик, — ответил Мишель и, не слишком учтиво обрывая следующий вопрос, спросил напрямик: — Отец Дени примет нас?

Монах недовольно пожевал губами, потом внимательно оглядел Матье и сказал, обращаясь к Мишелю:

— Да, отец Дени велел немедленно прислать вас к нему, как только вы появитесь, но это касалось единственно вас. Так что, следуйте за мной, сын мой, а ваш... мм... попутчик останется за воротами и будет ждать вас здесь.

— Нет, так не годится, — Мишель посмотрел на Матье, тот молча дал ему понять, что вполне согласен с предложением монаха, но Мишель решительно мотнул головой: — Он пойдет вместе со мной, потому что мы оба являемся свидетелями событий, описанных в письме.

Монах помолчал, похрустывая сцепленными пальцами, потом махнул рукой и, по-прежнему обращаясь к Мишелю, как будто Матье представлял собой нечто неодушевленное, сказал:

— Хорошо, сир, следуйте за мной.

Оставив лошадей возле ворот, они прошли через длинную темную галерею, в противоположном конце которой стояла статуя святого Николя на фоне простого витража в высоком окне. Повернув к низкой боковой двери, они вышли в уютный клуатр с аккуратно подстриженными кустами, фонтаном и песочными часами, цветник был густо усыпан увядшими, побитыми дождем лепестками, от сырой вскопанной земли доносился грибной запах. По обе стороны тянулись длинные одноэтажные дома, в которых располагались кельи монахов. Проведя Мишеля с Матье по гулким полутемным коридорам, монах остановился перед простой дверью, ничем не отличавшейся от других, и попросил гостей остаться снаружи, а сам прошел в келью. Мишель принялся оглядывать голые каменные стены, сводчатый потолок, череду полукруглых деревянных дверей с ромбическими окошками, забранными мелкой решеткой, а Матье неподвижно стоял рядом с ним, глядя в одну точку и, казалось, даже не дышал, прислушиваясь к тому, что творилось за дверью. Ожидание было недолгим, — монах вскоре вышел и знаком пригласил пройти в келью, осторожно притворив за их спинами дверь. Мишель вошел первым в узкую комнату с пустыми стенами гладкого камня и увидел высокого худощавого монаха в белой рясе с опущенным на плечи капюшоном, сидящего в кресле с узкой остроконечной спинкой. Он встал навстречу вошедшим, вежливо принял смиренные приветствия, предложил им сесть — Мишель принял его приглашение и сел, Матье остался стоять позади него — и сразу же заговорил о деле:

— Я ознакомился с бумагой, которую вы мне передали. Она была записана со слов самой несчастной девушки?

— Да, святой отец, — ответил Мишель. — Перед смертью она успела рассказать все, что с ней случилось.

— Так девушка умерла? — огорченно покачал седой головой аббат. — Жаль, очень жаль... Мне бы хотелось самому ее выслушать.

Отец Дени с первых же слов вызвал расположение к себе внимательным взглядом, сдержанно-доброжелательным выражением сухого аскетичного лица, мягкими, приятными интонациями, в нем не было высокомерия и подчеркнутой недосягаемости для мирян, которые Мишель привык видеть у настоятеля аббатства Святой Троицы отца Антония. Даже Матье, поначалу угрюмо прятавшийся за спиной Мишеля, осмелел и, выступив вперед, сказал:

— Святой отец, эта несчастная девушка перенесла слишком много боли, телесной и душевной, чтобы выжить. Я могу подтвердить все необходимое своими врачебными заметками.

— Обязательно, сын мой, постарайтесь ничего не забыть, — сказал отец Дени, — но сейчас я хочу спросить вас о другом. Письмо содержало только показания Бланш. Мне бы хотелось услышать от вас, что вы увидели в деревне Сен-Николя и каким образом спасли девушку.

Матье тронул Мишеля за плечо, предоставляя ему слово. Мишель спокойно и обстоятельно рассказал все, как было, как виделось и понималось им самим. Отец Дени ни разу не перебил его и начал задавать вопросы только после того, как тот умолк, не зная, что еще добавить. Совершенно не ясно было, известна ли настоятелю история изначально из уст отца Гонория, и больше всего он опасался, что начнутся расспросы о «таинственном союзе», про который насочинял Матье, и о котором он умолчал в своем рассказе, коснувшись вскользь его поведения, как результата сильного переживания увиденного.

— Вы знали Бланш и отца Гонория раньше? — последовал вопрос.

— Нет, — честно ответил Мишель и Матье повторил то же.

— Тогда почему вы решили, что приговор несправедлив, и потребовали подтверждения?

Мишель не ожидал этого вопроса и не нашел, что ответить, но Матье как будто был готов и заговорил так, что Мишель испугался, — не повторится ли здесь сцена в деревне.

— Святой отец, священник деревни Сен-Николя говорил, что девушка сама призналась в своих злодеяниях, но одного взгляда на ее истерзанное тело было достаточно, чтобы понять, каким образом было вырвано это признание.

— Всякая ведьма старается скрыть свою сущность... — начал было отец Дени, но Матье оборвал его на полуслове, а Мишель до дрожи сжал сцепленные в замок руки:

— Ей нечего было скрывать, она даже не понимала, что от нее требуется, иначе из страха перед болью выложила бы все свои злодеяния сразу. Бланш начала соглашаться с обвинениями, когда поняла, что только этим и может избавить себя от мучений...

— Это мы знаем из ее показаний, сын мой, — не выказывая ни малейшего возмущения неучтивостью и повышенным тоном Матье, а наоборот, смягчившись, словно пытаясь успокоить его, сказал аббат. — Но меня интересует, почему вы оба сразу решили, что она невиновна. Почему встали на ее сторону, а не поддержали отца Гонория?

— Легко встать на сторону толпы и поддержать решение власть имеющего, — произнося это, Мишель протянул руку и сильно сжал локоть Матье, слабо надеясь, что этим он сможет заставить школяра не вмешиваться больше в разговор. — Это вопрос веры — я не поверил отцу Гонорию, мне показалось, что он солгал.

— А если я скажу: мне кажется, что ты лжешь, сын мой?

— Это можно проверить... Уверен, отец Гонорий слаб и труслив, он легко признается в совершенном грехе. Стоит опросить прихожан, может статься, что Бланш не единственная жертва...

Он отпустил локоть Матье, тот тихо вздохнул и медленно покачал опущенной головой. Мишель уловил, как вместе со вздохом с его губ сорвалось еле слышное: «Бесполезно...»

— Ну, хорошо, — неожиданно прервал его отец Дени. — Я прошу вас не уезжать из этих мест, а еще лучше — остановиться в нашем странноприимном доме, так нам всем будет удобнее. Пока наш разговор окончен, но мы еще обязательно побеседуем.

Мишель встал, склонил голову и двинулся к дверям, Матье проследовал за ним, но их остановил голос отца Дени:

— Сын мой, если ты нуждаешься в исповеди или какой-либо помощи, я готов принять тебя в любое время.

Оба обернулись и увидели, что настоятель с кроткой улыбкой смотрит на Матье.

— Б...благодарю вас, святой отец, — глухо пробормотал тот и, поспешно обойдя Мишеля, первым вышел из кельи.

Покинув келью настоятеля, Мишель и Матье в сопровождении послушника прошли через сад к небольшому одноэтажному дому, прижимавшемуся к стене аббатства. Послушник провел их в небольшую комнату: у одной стены стояла широкая приземистая лавка, у другой — длинный сундук, перед узким окном с решеткой — стол, под ним — пара табуретов.

— Обед вам принесут сюда, — сказал послушник, склонил голову в глубоко надвинутом капюшоне и вышел. Матье бросил свою котомку на стол и сел на лавку с шумным вздохом.

— Я так и знал. Зря это все... Не лучше ли сейчас сразу же уехать отсюда, если, конечно, нас выпустят, — просьба настоятеля поселиться здесь больше походила на приказ. Он, несомненно, не поверил нашему посланию, отец Гонорий успел раньше нас и сумел-таки втереться к нему в доверие ... А Бланш мы все равно уже ничем не поможем. Теперь надо спасать свои собственные шкуры.

— А мне показалось, что отец Дени решил все иначе и именно в нашу пользу. Про твой таинственный союз он не расспрашивал — значит, отец Гонорий у него не был, а первым делом побежал жаловаться городским властям, и всю эту историю настоятель узнал из нашего письма. Поэтому за нами не вернулись с подкреплением. Так что никуда мы отсюда не поедем, хотя бы ради того, чтобы вернуть Бланш ее доброе имя.

— А на что ты надеешься? — Матье встал, подошел к окну, подергал решетку и добавил вполголоса. — Как в тюрьме...

— На справедливый суд, — ответил Мишель. — Думаю, сюда уже вызван епископ или кто-то другой из высшего духовенства, поэтому нас и попросили остаться...

— Да ну, что уж на мелочь размениваться — сам Папа пожалует... Да, Мишель, — Матье оглядел его с ног до головы, будто в первый раз увидел. — Я в твои годы не был таким наивным...

Мишель с усмешкой покачал головой, снял плащ, бросил его в изголовье лавки и лег, скрестив руки под головой.

— Матье, чего ты все время боишься? — спросил он. — Почему ты повсюду врагов ищешь? Отец Дени мне понравился, по-моему, ему вполне можно доверять. Как ты мог заметить, он даже стерпел твою несдержанность, был достаточно проницателен и добр, чтобы предложить тебе облегчить душу на исповеди.

— Что поделаешь, — развел руками Форет и присел на край стола. — Пуганая ворона куста боится. Я терпеть не могу всяких судилищ... И в исповеди не нуждаюсь.

— Только из-за того, что тебя однажды случайно засудили в Британии? Так ведь здесь не Ноттингем, и не рудники. Более того, мы находимся на святой монастырской земле.

— Это для тебя «однажды случайно»... — опустив голову, тихо проговорил Матье. — И, поверь, уж лучше бы мы оказались на каменоломне, в руках бесхитростных надсмотрщиков... Но ты хочешь вступить в поединок с духовенством, а это намного опаснее. Здесь достаточно одного неосторожного слова, нечаянной оговорки, и ты уже еретик, и жизнь твоя окончена. А мы не то, что оговорились, мы совершили преступление — спасли ведьму, угрожали священнослужителю. Думаю, мои выдумки про «таинственный союз» тоже пойдут в ход. Вот представь, что пришли к тебе рыцарь и серв, свидетели преступления, и каждый излагает по-своему то, что видел. Кому ты поверишь? Отвечай, не задумываясь и без рассуждений!

— Если не задумываясь, то рыцарю, — ответил Мишель. — Но я бы предпочел задуматься и проверить показания обоих...

— Вот! — торжествующе воскликнул Матье, не дав ему договорить. — Если не задумываясь — ты на стороне своего! А кто мы такие, чтобы над нами задумывались? Отец Гонорий тоже «свой», и поэтому слушать будут в основном его, тебя — из уважения к благородству, а меня вообще не пустят на суд.

— Тебя действительно не стоит пускать на суд при твоем неумении сдерживаться... Ладно, Матье, оставим этот разговор. Ты только пугаешь и меня, и себя. А бояться нам не нужно, потому что правда на нашей стороне. Уверен, что будет так.

Перед ужином отец Дени вновь пригласил к себе Мишеля и Матье. На этот раз в келье сидел писарь и записал все, что повторно рассказал Мишель. Отец Дени так же попросил Матье отдать писцу свои записи о состоянии Бланш, чтобы тот их скопировал. После этого он объявил, что еще до их приезда в аббатство послал гонца к епископу Лиможскому с просьбой быть судьей между Мишелем и отцом Гонорием, так как устав не позволяет настоятелю цистерцианского монастыря разбирать мирские дела. Мишель попробовал было возразить, что дело касается священника, но аббат только молча покачал головой и дал понять, что беседа окончена. Спрашивать о том, был ли у него отец Гонорий, Мишель не решился. Оставалось ждать ответа епископа или его приезда. Мишель и Матье решили остаться в стенах монастыря — так было и безопаснее, и удобнее.

Матье быстро нашел себе занятие. Относя свои записки писарю, он разжился у него хорошим пергаментом в обмен на помощь в переписывании книг и документов и засел за рукопись. Заодно ему удалось выяснить у писаря, что отец Гонорий явился к настоятелю в тот же день, утром которого Мишель передал ему письмо, но подробности сообщать отказался. Мишель в результате остался совсем один, — Матье то был занят переписыванием, то с головой уходил в свою рукопись, не отвечал на вопросы или досадливо отмахивался, даже не всегда отрывался, когда приносили еду. Мишель никогда еще не видел такого глубокого увлечения чем-либо. В перерывах, когда кончались документы для переписи, а писец был чем-то занят, или когда вдохновение отпускало его, Матье все равно оставался в своих мыслях. Он бродил по клуатру и галереям, что-то бормоча себе под нос, и вдруг опрометью кидался в келью, дрожащими руками хватался за перо и, щедро сажая кляксы, записывал удачную мысль, чтобы спустя немного времени скомкать лист и швырнуть его в угол, а потом поднять, старательно разгладить и вложить в рукопись. При этом он отказывался дать Мишелю почитать написанное, оправдываясь тем, что оно еще не готово, не подправлено и в таком непотребном виде никак не может быть прочитано кем-то другим. Сколько Мишель ни убеждал, что ему просто интересно, и он вовсе не собирается критиковать творчество Матье, тот продолжал упорствовать, носил рукопись повсюду с собой, а на ночь прятал под тюфяк. В конце концов, Мишель перестал обращать на него внимание, лишь иногда намекал, что неплохо бы доесть давно остывшую похлебку, и не стоит жечь по ночам лампаду, потому что монах, ведавший хозяйством странноприимного дома, отказывается выдавать масло в таких количествах и грозится пожаловаться настоятелю. О том, что самому порядком надоело просыпаться по несколько раз за ночь от разговоров школяра с самим собой и хождения из угла в угол по келье, он даже и не упоминал — уж это точно его не остановит. Изучив все аббатство вдоль и поперек, Мишель получил у аббата доступ в монастырскую библиотеку, но ничего интересного для себя там не нашел, и тогда стал выезжать за ворота и прогуливаться в окружавшей аббатство роще с разрешения отца Дени, это хоть как-то отвлекало его от мрачных мыслей, начавших закрадываться исподволь от безделья, к тому же он высыпался там после беспокойных ночей, пользуясь пришедшей на смену дождям теплой и солнечной погодой. Не один раз он разыгрывал в воображении возможный суд, выставлял себе различные обвинения от имени отца Гонория, доказывал свою правоту, и всякий раз получалось так, что епископ оказывался на его стороне, и отца Гонория уводили, чтобы подвергнуть строгой епитимье или вообще лишить сана. К концу недели Мишель уже так извел себя этими бесконечными внутренними разговорами, что и во сне они продолжались, часто Мишель просыпался и с трудом мог убедить себя, что суд был во сне, и вовсе не наяву его с Матье обвинили в нападении на священника и арестовали прямо в аббатстве.Поговорить ему было совершенно не с кем, Матье отказывался даже думать о предстоящем, предпочитая уходить в работу, монахи были крайне неразговорчивы и заняты своим делами. Куры, бродившие возле хозяйственных построек, были куда общительнее...

Наконец, епископ прибыл в аббатство. На момент его приезда Мишель отсыпался в лесу, и когда вернулся в келью, к нему тут же подскочил Матье и возбужденно заговорил:

— Пока ты бродишь неизвестно где, приехал епископ Лиможский. Я его не видел, но порасспросил писаря — говорит, что епископ буквоед тот еще, очень следит за четким исполнением всех церковных обрядов, терпеть не может новшеств и излишнего рвения священников. Если представить деяния отца Гонория как пагубное рвение и отход от канонов...

— Когда назначен суд, писец не сказал? — остановил его Мишель.

— Завтра утром.

** *

Тусклый утренний свет освещал неровные каменные плиты, которыми был выложен пол галереи; ночная сырость оставила темные пятна на желтовато-сером камне; над вскопанными клумбами стлался легкий туман. Мишель прогуливался по галерее, ожидая, когда их с Матье пригласят в собрание, где должен был произойти суд. Форет сидел на основании одной из двойных колонн, поддерживающих своды арок, и медленно поворачивал в тонких пальцах небольшой плотно скрученный свиток — накануне вечером он настоял набросать примерный план защиты, чтобы чувствовать себя увереннее, хотя Мишель и не понимал, чем перечень ответов на возможные вопросы может помочь, когда не знаешь, чего ожидать от епископа... Оба почти не спали всю ночь, поднялись затемно и пришли раньше всех, в капитуле еще никого не было, за исключением двух послушников, подметавших полы и ровнявших скамьи. Мишель зашел вовнутрь, походил, слушая гулкий отзвук собственных шагов под сводчатым потолком и вышел наружу, уж больно мрачным показался ему неосвещенный зал, а на душе и без того было невесело. Наконец, послышалось шарканье ног, тихий говор, кашель, и в галерею вступила инебольшая процессия. Впереди, тяжело опираясь на посох, шел невысокий пожилой человек в епископской сутане, чуть позади — отец Дени, рядом с ним, осторожно поддерживая аббата под локоть, семенил отец Гонорий. Он старался идти так, чтобы не забегать вперед и в тоже время не отставать от настоятеля. Матье встал и отступил назад, уступая дорогу, Мишель сложил руки и наклонил голову в смиренном приветствии. Отец Гонорий окинул его коротким презрительным взглядом, а увидев Матье, наморщил свой мясистый нос, как будто от него дурно пахло. Форет непочтительно громко усмехнулся, Мишель привычно толкнул его в спину. Дождавшись пригласительного жеста писца, замыкавшего шествие, они прошли в собрание и сели на скамью в первом ряду, куда им было указано. Отца Гонория усадили тоже в первом ряду, но на другом конце зала, и монах не преминул взглянуть оттуда в сторону Мишеля с Матье и брезгливо передернуть плечом.

— Слишком уж он самоуверен, — прошептал Мишель на ухо школяру, но тот скривил губы и ответил так, чтобы его было слышно на той скамье, где сидел отец Гонорий:

— Скорее старается наглостью прикрыть свой страх.

— Вот тебе не помешало бы прикрыть страхом свою наглость, — проворчал Мишель. — И только попробуй какой-нибудь выходкой испортить все дело...

— И что же ты мне сделаешь? Выпорешь? — не унимался Матье.

— Увидишь, — отрезал Мишель, не желая больше продолжать перебранку.

Капитул понемногу заполнялся монахами. Епископа Лиможского усадили в кресло на возвышении во главе зала, под статуей Скорбящей Девы Марии, стоявшей в глубокой нише. Рядом с ним сел отец Дени, чуть поодаль пристроились за столом двое писцов. Один из них подал епископу хорошо знакомый, исписанный с двух сторон лист из рукописи Матье, и тот принялся читать, причем, пергамент так сильно дрожал в его руках, что отец Дени вынужден был придерживать его одной рукой. Временами он приближал бумагу к глазам, отец Дени склонялся к нему и вполголоса проговаривал непонятное слово, после чего епископ кивал головой и продолжал чтение. Мишель пристально вглядывался в его черты, пытаясь угадать его отношение к прочитанному. Однако одутловатое лицо было непроницаемым. На нем вообще не читалось никакого выражения, как будто это была уродливая маска: темные мешки под глазами, глубокие складки, идущие от крыльев изрытого порами носа к уголкам рта, бесцветные поджатые губы, дряблая кожа желтовато-землистого цвета. Сидел он в неестественной позе, не облокачиваясь на спинку, чуть подавшись вперед и плотно сдвинув колени.

— У бедняги желчь разлилась по крови... — вдруг тихо проговорил Матье. — И еще одна очень неприятная болезнь... Слишком много вина и жирного мяса. И совсем мало движения. Вот и результат.

— Что ты имеешь в виду? — удивленно переспросил Мишель.

— То, что его преосвященство тяжело болен, и дни его, возможно, сочтены. Тем более в его интересах вершить в высшей степени справедливый суд...

Епископ закончил читать бумагу, протянул ее писарю, и тот подал ему другую. Он снова погрузился в чтение, затем ему был передан третий документ, и длилось это бесконечно долго, монахи заскучали и начали перешептываться между собой, с любопытством разглядывая сидевших в первом ряду мирян, и отец Дени вынужден был поднять руку, призывая их к порядку. Наконец, епископ вернул записи писцу и протянул отцу Дени руку. Тот подхватил его под локоть и помог подняться, при этом первое чувство проскользнуло на застывшем лице епископа — он поморщился от боли. Не выпрямившись до конца, он заговорил тихим, надтреснутым голосом:

— Братья, предварим суд молитвой, дабы господь даровал нам ясность разума и доброту сердца, — он повернул голову к отцу Гонорию, который встал вместе со всеми монахами и стоял, склонив голову и сцепив руки в замок на животе, — прочти молитву ты, сын мой.

Отец Гонорий быстро огляделся и, осознав, что обращаются к нему, растерянно пробормотал:

— Я?.. Какую?... Ваше преосвященство...

— Пусть это будет Никейский Символ Веры, — еле слышно сказал епископ и, тяжело опираясь на руку отца Дени, медленно и осторожно опустился в кресло, как будто сидение было утыкано кинжалами остриями вверх. Матье напряженно наблюдал за ним, и когда епископ, кривя бледные губы в страдальческой гримасе, нашел наименее болезненное положение своего тела и тяжело вздохнул, шепотом произнес:

— М-да... За какие же грехи Господь покарал его преосвященство такой жестокой болезнью?..

— Да что же это за болезнь? — прошептал Мишель.

— Геморрой... — с глубоким сочувственным вздохом ответил Матье. — Дорога совсем доконала беднягу... Но таким бойким баронетам вроде тебя, этот недуг не грозит. Ты просто не успеешь его заполучить, — тебя убьют намного раньше.

Между тем, отец Гонорий вышел вперед, встал лицом к залу, взял в руки распятие и приготовился читать молитву. Мишель встал вместе со всеми, склонил голову и вдруг заметил, как у ног отца Гонория мелькнуло что-то белое. Мишель всмотрелся и увидел кошку. Она потерлась щекой и боком о складки рясы, выгнув хвост изящной дугой и уселась перед священником, спиной к сидящим в зале. Мишель огляделся: большинство монахов стояли с закрытыми глазами, готовясь повторять про себя молитву, и, скорее всего, не видели кошку. Тогда он подтолкнул Матье под локоть и прошептал:

— Видишь кошку?

— Где, какая кошка? — удивился тот, оглядевшись по сторонам.

— Да вот же, белая, у ног отца Гонория, сидит у всех на виду...

Матье поискал глазами, дернул плечом и отмахнулся:

— Брось разыгрывать меня, нет там никакой кошки ...

Белая кошка на фоне темного каменного пола — ее трудно не заметить. Значит, видит ее только он. Мишель вдруг вспомнил, как ему привиделась точно такая же белая кошечка в момент, когда душа Бланш расставалась с телом...

— Веруем в единого Бога Отца всемогущего, Творца неба и земли, всего видимого и невидимого, — начал отец Гонорий. Мишель не спускал глаз с кошки и увидел, как она сжалась в комок, подпрыгнула, словно вспорхнула на невидимых крыльях, и молча бросилась прямо в лицо священнику. Мишель невольно вздрогнул, он ожидал услышать его крик, но кошка растворилась в воздухе перед самым лицом отца Гонория и исчезла, а он только слегка запнулся, как будто перехватило дыхание, пропустил пару слов и продолжил:

— И в... Господа Иисуса Христа, единородного Сына Божия, от Отца рожденного прежде всех веков, Бога от Бога, Света от Света, истинного Бога от истинного Бога, рожденного, не сотворенного, единосущного Отцу, и чрез Которого сотворено все, сошедшего с небес ради нас, людей, и ради нашего спасения... — отец Гонорий как ни в чем не бывало продолжал говорить, никто как будто не заметил его оговорки. Кошка отсутствовала недолго — опять появилась из-за спины священника, обошла его и села перед ним, обернув лапы хвостом. Мишель не отрывал от нее глаз. В тот миг, когда отец Гонорий произносил «воплотившегося от Духа Святого и Марии девы...» кошка опять совершила прыжок, распрямив упругое тело, и пронзила собой насквозь горло святого отца. Он опять поперхнулся, кашлянул и, пропустив словосочетание «Духа Святого», продолжил дальше:

— ... воплотившегося от Марии девы и вочеловечившегося, и распятого за нас при Понтии Пилате, страдавшего и погребенного, и воскрешенного в третий день по Писанию, и восшедшего на небеса, и сидящего одесную Отца, и снова грядущего в великой славе судить живых и мертвых; Его же царствию не будет конца.

На этот раз по залу прокатился легкий недоуменный ропот, монахи заметили его ошибку, переглядывались и пожимали плечами. Когда кошка появилась в третий раз перед священником и приготовилась к прыжку, прижав уши и помахивая хвостом из стороны в сторону, Мишель напряженно сглотнул, смачивая пересохшее горло. Он посмотрел по сторонам — монахи вполголоса переговаривались друг с другом, но никто из них явно не видел кошку.

— ... И в Духа Святого, Господа и животворящего, исходящего от Отца....

Кошка прыгнула и, словно птичку, сцапала слово «Сына», отец Гонорий закашлялся и похлопал себя по груди, но закончить ему не удалось. На этот раз возмущенный гомон заглушил его голос. Ничего не понимая, священник замолчал, удивленно глядя на монахов, и повернулся к епископу, надеясь у него найти объяснение происходящему. Тот о чем-то тихо переговаривался с отцом Дени, медленно потирая ладони.

— Ты заметил, как интересно кашлял отец Гонорий? — восторженно воскликнул Матье. Мишель встрепенулся и быстро спросил:

— Ты тоже это видел?

— Что именно? — переспросил Матье. — Я видел, точнее, слышал, как наш дорогой отец Гонорий старательно кашлял в тех местах, где говорилось о единосущии Бога-Отца и Бога-Сына... — неожиданно Матье выступил вперед и, вытянув руку к отцу Гонорию, выкрикнул: — Да он еретик! Арианец!

— Матье, он не намеренно ошибался!..— Мишель шагнул за ним и потянул за рукав, но голос его потонул в криках монахов, подхвативших возглас Форета. Многие повскакали со своих мест, опрокидывая скамьи, стопились вокруг ничего не понимающего отца Гонория, несколько человек схватили его за руки, чтобы он не смог убежать. Мишеля с Матье оттеснили к окну; чтобы было лучше видно происходящее, Форет вскочил на скамью и крикнул, приложив ладони ко рту:

— Византийский лизоблюд! Сластолюбец!

— Да прекрати же! — Мишель дернул его сильнее. — Отец Гонорий не делал ошибок! Это все кошка!

— Да какая еще кошка... — отмахнулся от него Матье, подпрыгивая на скамье от возбуждения, потом повернулся к нему и спросил: — Что ты все время про кошку какую-то твердишь?

— Послушай меня, Матье, — Мишель потянул его за руку, заставив спуститься со скамьи и, придерживая за плечи, заговорил: — Я видел белую кошку, трижды она прыгала в лицо отцу Гонорию, и точно в этих местах он запинался, пропуская слова. Но, похоже, кроме меня никто больше ее не видел. После прыжка кошка исчезала и появлялась вновь. Поверь мне! Ты же знаешь, что я не стану придумывать!

— Да, знаю, — растерянно проговорил Матье и оглянулся, словно ища подтверждение. — Я не видел никакой кошки, и они все тоже, это точно. Ты уверен?

— Да, я уверен... — истово закивал Мишель и осекся, потрясенный внезапной догадкой. — Погоди... Теперь я понимаю... Ну конечно же... Это была она... Бланш... Сама наказала отца Гонория...

Перекрывая шум, в высоких сводах капитула метнулся сильный и звучный голос отца Дени:

— Я прошу вас, братья, пройти на свои места и соблюдать тишину! Его преосвященство епископ Лиможский готов огласить свое решение!

Крики стали постепенно смолкать, монахи поднимали и ровняли опрокинутые скамьи, отца Гонория, пунцового, испуганно озирающегося и хватающего ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег, схватившие его монахи оттащили к скамье в первом ряду, продолжая крепко держать. Мишель и Матье остались стоять возле окна, не спуская глаз с епископа и едва дыша.

Опираясь на руку отца Дени, епископ Лиможский медленно поднялся со своего кресла, выпрямился насколько мог и сложил руки в молитвенном жесте. В наступившей тишине четко прозвучали его слова, сказанные тихим надтреснутым голосом.

— Братья, суд божий свершился. Уведите его. Вы оба свободны.

Произнося последние две фразы, он сначала указал на отца Гонория, а потом махнул рукой в сторону Мишеля с Матье, даже не посмотрев на них. Белая кошка появилась у его ног, приподнялась на задние лапы, потерлась мордочкой о полусогнутые епископские колени и исчезла навсегда.

Спустя несколько мгновений глубокая тишина, установившаяся в капитуле, разорвалась криками и грохотом — вся монашеская братия, вновь сбивая и опрокидывая скамьи, бросилась к первому ряду, где сидел отец Гонорий. Настоятель тщетно пытался утихомирить их, его сильный голос тонул в разноголосых воплях.

— Надо срочно выбираться отсюда, пока нас не затоптали насмерть, — проговорил Мишель, крепко схватил все еще стоявшего в оцепенении Матье за руку выше локтя и двинулся с ним к выходу, обходя и перепрыгивая скамьи. Пробираясь мимо группы плотно окруживших опального священника молодых и сильных монахов, он невольно замедлил шаг и попытался разглядеть его — мелькнуло багровое, искаженное смертельным ужасом лицо, разорванная ряса и кровоточащие царапины на груди, один из монахов, брызгая слюной, кричал ему прямо в ухо какие-то проклятия...

— Они его сейчас живьем разорвут на куски... — тихо проговорил Матье. — Пусть познает сполна все то, что перенесла Бланш, и даже больше...

Уже у дверей они услышали, как призывы отца Дени, наконец, возымели свое действие, когда он именем епископа пригрозил отлучением от церкви каждому, кто причинит отцу Гонорию хоть малейший физический вред до тех пор, пока за ним не придут представители власти.

Не говоря больше друг другу ни слова, они направились к странноприимному дому, взяли свои предусмотрительно собранные с вечера вещи и, стараясь не привлекать внимание излишней поспешностью, пробрались в конюшню. На шум в капитуле, побросав свои занятия, сбегались отовсюду обитатели монастыря, все были настолько увлечены всеобщим возбуждением и криками, доносившимся из суда, что двух мирян, вокруг дела которых последние дни крутились все разговоры и сплетни, никто не заметил. Мишель с Матье беспрепятственно вывели двух лошадей за ворота, третью решено было оставить в аббатстве, чтобы не было лишней обузы и в качестве уплаты за постой. Подсаживая в седло замешкавшегося Матье, Мишель оглянулся напоследок и увидел, как из капитула выводили отца Гонория, он обессиленно повис в руках монахов и едва передвигал ноги, из следовавшей за ними толпы неслись проклятия и выкрики «Еретик!», «Убийца!», «Растлитель!». И только миновав мост через ров вокруг стен аббатства, они позволили себе сбросить длившееся столь долго напряжение душевных сил, сомнения и страхи — одновременно, не сговариваясь, оба закричали, так, что испугавшиеся лошади рванули в бешеный карьер, стремительно унося их прочь.

Они гнали лошадей, пока те не начали спотыкаться от усталости. Переведя их на шаг, некоторое время ехали молча, Матье тяжело дышал, склонившись к мокрой шее лошади — он не был привычен к верховой езде и едва не падал из седла от изнеможения. Мишель вынул из седельной сумки и протянул ему флягу с водой, которую тот не сразу смог ухватить ослабевшей рукой. Напившись и переведя дух, Матье вернул флягу Мишелю и нарушил, наконец, молчание, длившееся между ними с того момента, как они покинули капитул аббатства Сент-Николя.

— Ну и история... Ты видел красную рожу отца Гонория? Он так и не понял, что произошло!..

— Да... — выдохнул Мишель, утолив жажду. — Я тоже не все понял...

— Главное, что все это закончилось и мы свободны! — сказал Матье. — Лучшего исхода событий нельзя было бы ожидать. Кошка там или не кошка, но кто-то явно помог нам совершить справедливое возмездие! Это был воистину божий суд! Потрясающая история...

— Это была Бланш, я не сомневаюсь, — задумчиво проговорил Мишель. — Выходит, она все-таки была ведьмой, раз превратилась в кошку...

Поздним вечером того же дня Мишель и Матье сидели в придорожной таверне, их стол был заставлен пустой посудой и остатками обильного ужина, на который Мишель не поскупился после походных и монастырских скудных трапез, которыми приходилось довольствоваться последнее время. Матье дремал, опустив голову на скрещенные на столе руки, Мишель, откинувшись к стене, неторопливо попивал эль, и глаза его постепенно начинали слипаться, чем глубже он углублялся в свои размышления. Когда разум и сердце освободились от гнетущей неизвестности и волнений, он почувствовал себя словно бы откинутым назад во времени, только что покинувшим бывший военный лагерь под стенами замка Габиллон. Надо было снова думать о будущем, и желательно, чтобы оно было более осмысленным, чем все, что происходило с ним до сих пор... Перестук глиняных плошек, которые хозяин таверны собирал со стола, вывел его из сонного оцепенения. Матье испуганно вскинул голову, шумно вздохнул и чертыхнулся:

— Вот черт... Сколько же я еще буду вздрагивать от каждого шороха...

— Не желаете ли чего-нибудь еще? — любезно поинтересовался хозяин.

— Еще по кружке эля? — Мишель взглянул на Матье, тот кивнул и потянулся. За ужином они горячо обсуждали свершившийся божий суд и едва не рассорились окончательно: Мишель настаивал на своем мнении, что Бланш, сама того не ведая, была ведьмой, это ее душав виде белой кошки наказала своего мучителя и убийцу, и называть произошедшее божьим судом никак нельзя, а Матье, который с трудом верил в существование кошки, но все же не мог допустить мысли о том, что Мишелю это все почудилось или он придумал, пытался доказать ему, что она была самой обыкновенной красивой девушкой, которой смертельно не повезло родиться в той деревне, где священником был мало того, что жестокий развратник и душегуб, так еще и еретик, который на суде от страха сам изобличил свою богомерзкую сущность в присутствии высшего духовенства, и именно в этом состоит божественное вмешательство, пусть даже посредством невидимой кошки. Мишель тщетно пытался убедить его, что ошибаться в молитве его заставила кошачья сущность Бланш, а не еретические верования, для которых он был слишком глуп и примитивен.

— Может быть, нам отправиться обратно в аббатство, пасть на колени перед епископом и сообщить ему, что суд был несправедлив, отец Гонорий чист и безупречен, а во всем виновата мифическая белая кошка, обладающая глубокими познаниями в богословии?! — широко жестикулируя в запале спора, Матье едва не опрокинул кувшин с вином. На них уже косились, перешептываясь, с соседних столов, Мишель придержал закачавшийся кувшин и прижал к столу руку Матье.

— Не горячись, Матье, тише, на нас уже смотрят. Вина отца Гонория бесспорна, я не собираюсь оправдывать его. Но и Бланш не обыкновенная девушка. Послушай лучше одну историю...

Он рассказал о Мари, о ее матери Еве и отце Фелоте, превратившем ее в кошку. Матье, как всегда, внимательно и не перебивая выслушал его, но после предложил прекратить этот бессмысленный спор о свершившемся и непоправимом, и очень вовремя, поскольку воспоминания о Мари вновь всколыхнули боль утраты. Возможно, это заметил наблюдательный школяр и поэтому свернул разговор, Мишель не стал возражать, после чего оба надолго замолчали.

— Ну что ж, — произнес Матье, постукивая ногтями по влажным, чисто вытертым доскам стола. — Настало время подумать о том, куда мы двинемся завтра утром. Мы, или ты и я по отдельности, — добавил он, подняв глаза на Мишеля.

Подошел трактирщик и поставил на стол две кружки. Мишель пододвинул к себе одну, сделал длинный глоток, тяжело вздохнул да так и не нашелся, что сказать. Матье наклонился под стол, где лежала его котомка, и достал из нее свое жизнеописание, которое после работы над ним в аббатстве приняло гораздо более аккуратный и упорядоченный вид. Вытянув из центра небольшой плотно скрученный лист, он расправил его на столе, придавив один из концов своей кружкой, а другой придерживая вытянутой рукой. Мишель с удивлением принялся рассматривать рисунки, стрелки, поясняющий текст возле них — все это напомнило ему план захвата замка Габиллон...

— Это описание пути из Парижа в город Альби — именно туда я держу свой путь, — объявил Матье, поводил глазами по плану и ткнул пальцем в некое место: — Судя по всему, мы сейчас находимся примерно вот здесь.

— Что ты там собираешься делать? — спросил его Мишель, рассматривая многочисленные названия замков, городов и деревень, аббатств и таверн, рек и лесов и сопровождавшие их незамысловатые рисунки с короткими комментариями.

— Присоединиться к членам «таинственного союза добрых христиан», — сказал Матье со странной усмешкой, по которой нельзя было понять, шутит он или говорит серьезно. — На самом деле — учиться, есть там школа интересующего меня в последнее время направления, один из ее бывших студентов, с которым я повстречался в Париже, и составил это описание.

Ответ на размышления о будущем явился в тот момент, когда взгляд Мишеля упал на рисунок у самого края бумаги — неровный морской берег, волны, обозначенные завитками, ощетинившийся поднятыми веслами корабль с высокой кормой и надутым парусом. Он невольно улыбнулся.

— Где находится Марсель? — спросил он, не отрывая взгляда от рисунка.

— Немного дальше на юг, чем город Альби, насколько я понимаю, — Матье указал на рисунок моря, — вот тут изображено побережье. Мой приятель до моря не дошел, но знал, что оно где-то недалеко, поэтому и нарисовал. А зачем тебе Марсель?

— Я отправляюсь в Святую Землю.

Матье, не донеся до рта поднятую кружку с элем, резко опустил ее на стол и некоторое время в изумлении смотрел на Мишеля, который все еще улыбался простоте и ясности решения.

— Вот как... — наконец, нашелся что сказать Матье. — Откровенно говоря, неожиданно... Ну что ж, выпьем за твой крестовый поход! — он рассмеялся, и оба со стуком столкнули над столом кружки с элем.

Трактирщик уже неоднократно с недвусмысленным покашливанием проходил мимо Мишеля и Матье, углубившихся в изучение описания дороги из Парижа в Альби. Мишель поначалу пытался запоминать незнакомые названия и их последовательность, потом потерял нить и, запутавшись окончательно, просто продолжил слушать Матье, как будто он читал чье-то сочинение. Была уже глубокая ночь, в зале давно не осталось никого из посетителей, хозяин запер дверь на засов, протер все столы, отправил спать закончившую подметать полы прислужницу, а подозрительная парочка: благородный юноша и непонятный тип все продолжали изучение какой-то странной бумаги...

— Ну, вот, а от города Альби уже недалеко и до побережья, откуда ты без труда доберешься до Марселя. Там мы с тобой и расстанемся, — закончил Матье и пригубил из кружки. Мишель провел ладонью по лицу, словно бы пытаясь стереть мельтешащие перед глазами слова и рисунки, стал потягиваться и тут только заметил, как пристально смотрит на них хозяин таверны. Он указал на него кивком головы и вполголоса проговорил:

— Пора заканчивать. Хватит с нас приключений... — и, поднявшись из-за стола, обратился к трактирщику: — О, засиделись мы... Любезнейший, разбуди нас обоих на рассвете, и нам необходимо будет плотно позавтракать, а так же запастись провизией в дорогу.

Матье тоже встал, свернул описание и засунул в рукопись, после чего добавил с лучезарной улыбкой:

— Ужин был просто восхитительным!

Глава 20. Разбойники

Путешествие в графство Тулузское заняло около десяти дней. Путники не слишком торопились, берегли силы и свои, и лошадей, а также неумолимо истощающееся жалование, полученное Мишелем от сира Пейре де Бариллета. В описании значительная часть пути проходила по рекам — так было безопаснее для одинокого безоружного пешего путника, которым был составлен план, Мишель и Матье старались держаться торговых путей, где всегда можно было найти ночлег и меньше вероятности нарваться на грабителей, двигаясь, пусть и медленно, за каким-нибудь купеческим обозом с охраной. Форет с легкостью завязывал разговоры с кем угодно и выспрашивал различные новости, узнавал о местах, где лучше заночевать, уточнял направление, и Мишель имел уже более-менее четкое представление о том, как попасть в Марсель. Однажды школяру даже удалось заработать немного денег, переписав одному из встреченных в дороге торговцев залитые маслом и безнадежно испорченные бумаги, которые он должен был передать от одного знатного лица другому. Не владевший грамотой купец очень обрадовался такой помощи, избавившей его от неприятных объяснений с вельможами и штрафов, и щедро заплаченных им денег хватило на две ночи в хорошем постоялом дворе, где Мишель с Матье остановились, чтобы дать как следует отдохнуть себе самим и лошадям перед последним переходом.

Сумерки застали их в предместьях города Альби возле реки Тарн. В описании упоминалось расположенное недалеко аббатство, где автор провел несколько дней, но оба решительно предпочли заночевать под открытым небом. Они проехали немного вдоль реки, надеясь обнаружить пристань или рыбацкий домик, но берег здесь оказался пустынным, и пришлось разбить лагерь в виду реки в перелеске, поднимающемся к холму.

Приготовив нехитрый ужин, они сидели перед догоравшим костром, сил на разговоры не осталось, Мишель уже начал дремать, как его разбудил громкий хруст ветки где-то сверху, и одновременно с ним послышалось настороженное ржание одной из лошадей, пасшихся неподалеку. Он поднял голову и взглянул на Матье — тот напряженно всматривался в темноту в глубине леса. Мишель не успел произнести ни слова, как неожиданно с окружавших стоянку деревьев спрыгнули вооруженные топорами и кинжалами люди, очень напомнившие Мишелю рутьеров, которых привел к замку Габиллон виконт Пейре де Бариллет. Не успел он опомниться, как локти его были заломлены назад и зажаты в руках разбойника, как в железной скобе. Матье держал в руке кинжал с куском печеной рыбы на конце, но пустить его в ход так и не смог: одна сильная рука обхватила его за шею, а другая — за запястье, сдавив так сильно, что кинжал выпал из пальцев. Потом его перехватили так же, как Мишеля — стянув назад локти и полностью обездвижив. Разбойников было человек пятнадцать, они быстро окружили стоянку, выставив вперед разнообразные ножи и топоры, и отрезая пути к бегству.

— Ведите себя тихо, сир, и тогда, возможно, останетесь живы, — сказал разбойник, в котором Мишель угадал главаря шайки: на нем было больше, чем у других, беспорядочно накинутых одежд — потрепанных, разорванных, местами покрытых бурыми пятнами крови; неряшливая борода торчала засаленными косицами в разные стороны, косматую шевелюру прикрывал грязный подшлемник. Он подцепил ножом холщовую сумку Матье и обратился к нему:

— Это твое?

— Ну, допустим, — проворчал Матье, морщась и поводя плечами, больно сведенными назад в огромных ручищах рослого разбойника, рядом с которым школяр казался тщедушным мальчишкой.

— Хоть ты и наш человек, однако, будь повежливее, а не то и тебе достанется, — предупредил главарь и вытряхнул сумку на траву. Оплетенный золотом хрустальный пузырек с чернилами сразу же привлек его внимание, он поднял его и принялся вертеть в руках.

— Никакой я не «ваш», — сказал Матье. — Делать мне больше нечего, как с разбойниками родниться. А эта штучка тебе совершенно не нужна, положи на место.

Главарь раскидал носком сапога бумажные свитки, склянки, вытряхнул из футляра лекарские инструменты, разворошил рукопись и, не найдя больше ничего интересного для себя, приказал своим разбойникам:

— Обыщите седельные сумки. У этого доблестного молодца непременно должны быть папочкины денежки или драгоценности.

— Только попробуй! — рявкнул Мишель и рванулся так, что хрустнули суставы. Он почти высвободился из рук разбойника, но ему на подмогу тут же подоспели двое других, повалили Мишеля на землю и крепко связали.

— Сир, я же вас предупреждал, — ухмыльнулся главарь, сунул чернильницу за пазуху и подошел к Мишелю. — Здесь вам не королевский двор, а мы не благородные дворяне, можем ненароком сделать что-нибудь некуртуазное. Скажем, вот так...

Разбойник ухватил его за волосы, ткнул лицом в опавшую листву и держал до тех пор, пока он, задыхаясь, не начал отчаянно вырываться.

— А в следующий раз сделаю то же самое, но в костер, — разбойник отпустил его и вновь повернулся к Матье. Мишель, отплевываясь от земли, с трудом приподнялся, сел, опираясь плечом о ствол платана, и проговорил сквозь зубы:

— Поплатишься за это, мерзавец!

Главарь пропустил его слова мимо ушей и спросил Матье:

— Ты его слуга?

— Нет, — коротко ответил тот.

— Тогда кто же ты? — продолжил спрашивать главарь и, посмотрев на свитки и книгу, сам себе ответил: — Ах, да, ты студент... Ну, школяры толстыми кошельками похвастаться не могут, так что я заберу у тебя только вот это, — он вынул из-за пазухи пузырек с чернилами, — и отпущу. Иди себе и впредь не связывайся с баронетами всякими.

— Подумать только, какое благородство! Какая разборчивость! — усмехнулся Матье.

— Да, — гордо ответил главарь, не заметив его иронии. — Мы отбираем у богачей награбленное, а бедняков не трогаем. Вот так-то!

— А как же ты отличаешь одних от других?

Главарь засмеялся, широко открыв рот с темными дырками на месте верхних резцов, остальные разбойники, увлеченно потрошившие седельные сумки, поддержали его разноголосым хохотом.

— И чему только вас учат в ваших школах? — проговорил сквозь смех главарь. — Да благородного за лье видать, и по одежке, и по физиономии сытой да гладкой.

— А вот на тебе тоже одежка из доброй ткани и щеки из-за ушей видны, — съязвил Матье.

— Ну ладно, хватит болтать, — неожиданно разозлился главарь. — Хотел я тебя отпустить, да, вижу, стоит поучить уму-разуму. Свяжи-ка его покрепче, потом потолкуем.

Рослый детина, державший Матье, толкнул его на землю, перехватил за спиной руки, быстро связал веревкой, болтавшейся на поясе и посадил рядом с Мишелем. Главарь сразу же потерял интерес к школяру и подошел к развороченным седельным сумкам. Перебрав скромный запас одежды, он отшвырнул ее в сторону и занялся доспехами. Матье некоторое время мрачно наблюдал за ним, потом, не удержавшись, крикнул:

— Эй, честный негодяй, отдай-ка мне ту вещицу, которую припрятал за пазухой! Она тебе никогда не пригодится.

— Вещица, может быть, и не пригодится, — отозвался разбойник, — а золото, которым оплетена стекляшка, вполне сойдет. Ты хоть скажи, что это такое, вдруг оно само по себе кучу денег стоит.

— Я лучше скажу тебе, как этим пользоваться, — скрыв ухмылку, проговорил Матье. — Переверни крышечкой вниз и открой, увидишь, что будет.

Последовав его совету, главарь перевернул пузырек, открыл крышку, и под грянувший хохот разбойников рваное шелковое блио оказалось залито чернилами. Выкрикнув проклятие, главарь с кулаками бросился к Матье, но тот успел первым ударить его ногой под колено. Главарь зарычал от острой боли, но это его не остановило, — разбойник ухватил Форета за волосы и ударил затылком о ствол. Мишель вздрогнул от гулкого удара, Матье без звука ткнулся ему в колени и замер.

Взгляд разбойника упал на Мишеля, и он решил отыграться и на нем:

— А папаша твой, видать, скряга тот еще: отпустил сыночка путешествовать по белу свету, можно сказать, нагишом. Честным разбойничкам и поживиться-то нечем! — усмехнулся главарь, стянул испачканное блио и швырнул его в костер. Потом наклонился к Мишелю, уперев руки в колени, и сказал: — Или ты все-таки прячешь свои сокровища понадежнее?

Мишель подвигал коленями, пробуя расшевелить Матье, но тот лежал неподвижно и, казалось, не дышал. Он заметил слипшиеся от крови волосы на его затылке и поднял глаза на главаря.

— Ты убил его...

Вместо ответа, разбойник взял Матье за плечо и откинул на землю. Форет тихо простонал, не открывая глаз.

— Жив твой школяр, у таких, как он, голова дубовая, ничем не расшибешь, — проговорил разбойник и потер ушибленное колено. — Не мешало бы добавить этой крысе книжной... Ну так что — скажешь, где твое золотишко, или мне самому поискать?

В кожаном мешочке, спрятанном под рубашкой, Мишель хранил перстень с крупным цитрином, подаренный сиром Пейре де Бариллетом, и маленькое золотое распятие, доставшееся ему от матери. Перстень ему было не жалко, разве что он надеялся продать его в трудный день, а вот распятие терять совсем не хотелось. Приподняв голову, он посмотрел разбойнику в глаза и спокойно сказал:

— Отец мой не скряга, а просто небогатый барон, и у него не было возможности осыпать меня золотом и драгоценностями, чтобы вам было чем поживиться. В седельных сумках должен быть кошелек с монетами. Берите оружие, одежду, вино, съестные припасы и все, что приглянется.

— Ишь, как заговорил! — главарь присел перед Мишелем, осклабился и подмигнул: — Испугался?

— Да нет, зачем же, — пожал плечами Мишель, а разбойник развеселился еще больше.

— Все вы, благородные, так говорите, а сами бьетесь на турнирах обтесанными мечами и деревянными палками с шариками вместо острого наконечника!

— Турниры проводятся не для убийств, а для показа мастерства, тренировки, развлечения, — сдержанно улыбнулся Мишель. — В настоящем сражении мы бьемся остро отточенным оружием. Ты же держал в руках мой меч, надеюсь, убедился...

— Меч-то твой остер, да вот только сидишь ты тут передо мной связанный, и грош цена твоему оружию! — расхохотался главарь, достал свой длинный нож и поднес его к горлу Мишеля. — Храбрость твоя длится, пока на тебе есть прочная кольчуга, и горло твое закрыто броней... А это что у тебя?

Разбойник заметил тонкий кожаный шнур на шее Мишеля, поддел его лезвием и вытянул мешочек. Срезав его, он вытряхнул на ладонь перстень и распятие.

— Ну вот, а говорил «небогатый барон», — довольно улыбнулся главарь и поочередно попробовал на зуб распятие и перстень. Мишель, с трудом подавляя яростную дрожь, тихо проговорил:

— Возьми себе перстень, а распятие оставь. Прошу тебя, это память о моей матери...

Главарь, пристально глядя на него, неторопливо надел перстень на палец, а распятие повесил себе на шею. Полюбовавшись на кольцо, нелепо выделявшееся чистым золотом на замызганном пальце с почерневшими обломанными ногтями, он поднялся и, потрепав Мишеля по щеке, сказал:

— Я жизнь тебе оставляю, дурачок, а она куда дороже всяких побрякушек! — и добавил, обращаясь уже к своим людям: — Ну, все поживились, никто не обделен баронской щедростью? Кошелек с деньгами мне сюда!

Поймав брошенный ему кем-то из разбойников кошелек, он развязал его, криво усмехнулся, встряхнув невеликое содержимое, и бросил его в кучу одежды.

— Будем жечь головы сарацинов! — послышался глухой хриплый голос, и рядом с Мишелем рухнула на землю вязанка хвороста, так близко, что сухая ветка оцарапала щеку. Разбойничий главарь, бросив взгляд на остановившегося за спиной Мишеля человека, помрачнел, со вздохом отошел к костру и улегся там, положив под голову рукопись Матье.

— Да, воистину так! — провозгласил все тот же хриплый, будто простуженный голос, и Мишель увидел, наконец, его обладателя. Перед Мишелем остановился высокий худощавый человек, одетый еще более причудливо, чем главарь разбойников. В прорехи разорванного и прожженного во многих местах блио, настолько пропитанного грязью и выцветшего, что уже невозможно было распознать цвет ткани, виднелась старая, проржавевшая до дыр кольчуга, надетая на засаленный насквозь акетон; на ногах непонятным образом держались башмаки с расходящимися швами, одна голень была затянута кожаным чулком, на другой болталась растрепанная обмотка; пояс прогнулся под тяжестью длинных деревянных ножен. Светлые волосы, свисавшие спутанными клочьями ниже плеч, были перехвачены истертым ремнем. Разбойник и Мишель некоторое время молча разглядывали друг друга, причем, Мишель с трудом выдерживал пристальный взгляд глубоко посаженных светло-серых глаз, напоминавших волчьи, казалось, незнакомец видел его насквозь. Наконец, он заговорил первым:

— Хороший сарацин — мертвый сарацин! — и вытянул голую жилистую руку, указывая на Матье, при этом он не отвел взгляда и продолжал бесцеремонно разглядывать Мишеля

— Никакой это не сарацин, — поморщившись, ответил Мишель. — И очень надеюсь, что не мертвый... А что ты так на меня смотришь?

— Я вижу перед собой благородного рыцаря, — утвердительно произнес незнакомец. — Глаза мои устали искать честное и благородное лицо среди всеобщей скверны и обмана, и вот теперь, найдя таковое, отдыхают.

— Что же мешает тебе прекратить грабить людей и заняться чем-нибудь полезным? Тогда будешь чаще видеть честные и благородные лица, — усмехнулся Мишель.

Разбойник прикрыл глаза и покачал головой:

— Война с сарацинами — не разбой. Добыча в крестовом походе — не воровство. Это дар Господа своим верным слугам!

Мишель помолчал немного, осмысляя услышанное. Если этот разбойник решил поиздеваться над ним, то лучше ему не отвечать и вообще не обращать на него внимания — хороший способ, опробованный еще с детства. Поговорит с пустотой, да и отстанет.

— Я не участвовал в крестовом походе, — сказал Мишель и отвернулся, давая понять, что не намерен продолжать разговор.

— Я был, — многозначительно произнес разбойник, взял несколько сучьев из принесенной им вязанки и стал бросать их в костер. — И сейчас я в крестовом походе, и буду исполнять свой христианский долг всегда. Deus vult! — воскликнул он, потрясая суком.

Разбойники, собравшиеся вокруг костра за ужином, по-разному реагировали на странные речи своего товарища. Одни посмеивались, другие раздраженно кривились, кто-то довольно грубо потребовал заткнуть рот, но большинство было равнодушно, как будто они давно привыкли к этим представлениям.

«Может быть, он сумасшедший? Или все-таки хочет меня спровоцировать, чтобы и мне, как Форету, досталось?..» В конце концов, сидеть без дела, наблюдая, как разбойники резво уничтожают его ужин и разоряют запасы еды и вина, ему совсем не хотелось, к тому же надо было хоть как-то отвлечься от нарастающей боли в туго связанных руках, и Мишель решил поговорить со странным разбойником.

— Ты действительно был в Святой Земле? — спросил Мишель, а сам подумал, могло ли это быть на самом деле. Этот чудак выглядит не таким уж и старым, вряд ли он равен по возрасту барону Александру. Да и кем он там был? Наемником? Слугой, увязавшимся за своим господином? Очередным безземельным рыцарем, решившим попытать счастья и обрести свои богатства и земли в Отремере?

— Скоро мы войдем во врата святого града Иерусалима! Мы очистим Золотой Город от сарацинской скверны! — неожиданно провозгласил разбойник, с воодушевлением потрясая суковатой веткой в поднятой руке, и Мишель окончательно уверился в его безумии — несчастный в мыслях своих жил в прошлом столетии, в Первом Крестовом походе, и Годфруа де Буйон еще не вступил во врата Иерусалима... Швырнув сук в огонь, как будто это и впрямь была голова сарацина, он вдруг пригнулся и на полусогнутых ногах подкрался к Мишелю:

— Но тише, рыцарь, тише! Вечно бдит предательское ухо! Вот он — изменник! Он не мертв, он лишь притворялся мертвым!

Мишель оглянулся и увидел, что Матье шевелится, пытаясь приподняться, и что-то бормочет себе под нос.

— Матье! Как ты?

— О, дьявол... — простонал Матье, с трудом подобрался к платану, у которого сидел Мишель, и прислонился к стволу, тяжело дыша. — Хуже некуда... Голова раскалывается от боли, в глазах темно...

— Держал бы язык за зубами — был бы уже далеко отсюда, — покачал головой Мишель. — А ты как всегда...

— Вот еще, стану я куртуазности разводить с этими головорезами...И тебя с ними оставлять не намерен... Ну и что ты на меня так пялишься? — со вздохом произнес Матье, взглянув на притихшего разбойника, который вдумчиво разглядывал его, будто надеялся прочитать мысли.

— Ты сарацин? — сказал, наконец, он и переглянулся с Мишелем.

— Сам ты сарацин! — рявкнул Матье. — Принеси-ка мне лучше воды.

— Сарацины привычны к жажде, они ведь живут в пустыне. Возможно, они вообще никогда не пьют... Но если ты хочешь пить, значит, ты не сарацин, хотя твои темные глаза и волосы наводят на мысли о неверных. Не мудрено, они повсюду, прячутся под разными обличьями, иной раз и христианина разыграют. Но не скрыться им от моего зоркого глаза, потому что я обладаю особенным даром узнавать их всегда и везде, как бы ловко они не скрывались.

Матье выслушал его, переглянулся с Мишелем, тот мимикой дал ему понять, что лучше с этим странным разбойником не спорить, и школяр, поборов желание сказать что-нибудь ехидное, мирно попросил:

— Раз ты убедился, в том, что я не сарацин, а, значит, не могу обходиться без питья, — будь добр, принеси мне воды.

Разбойник на удивление быстро исполнил его просьбу и даже помог ему напиться, после чего удовлетворенно кивнул:

— Не сарацин.

— Эй, ты, Крестоносец, иди, поешь, — крикнули от костра, — одной болтовней сыт не будешь!

— Я еще вернусь, рыцарь, и мы продолжим наш разговор, — пообещал разбойник и отошел к костру.

— Что это за полоумный? — спросил Матье, напряженно глядя, как главарь разбойников складывает его рукопись пополам, чтобы было удобнее положить на нее голову.

— Таких мне еще видеть не доводилось, — ответил Мишель. — Он уверен, что находится в Святой Земле, нынче конец прошлого столетия, и крестоносное войско вот-вот захватит Иерусалим...

— М-да, только безумных разбойников, бредящих крестовыми походами, нам не хватало... Господи, скорее бы они насытились, выспались да и убрались отсюда. И рукопись мою в костер не кинули. Хватит с них еды, твоей одежды, денег и моей чернильницы, да и больше у нас нечего брать.

Мишель мрачно сказал:

— Есть. Главарь забрал у меня золотое распятие, память о матери, и перстень, подаренный виконтом. Перстень мне не жалко, а распятие я должен непременно вернуть.

— И чернильницу не плохо бы отобрать. Она мне тоже дорога, как память... — пробормотал Матье. — Но как это сделать? Насколько я знаю разбойников, а уж мне довелось на них поглядеть вдоволь, наилучшее из того, что нас ожидает — это остаться здесь связанными, раздетыми догола, без лошадей, вещей, оружия и провизии. Такой исход можно считать благополучным. А самое худшее... Дай Бог, если от нас косточки хотя бы останутся. Хорошо бы они перепились до беспамятства, тогда можно было бы развязать друг друга и убраться отсюда. А уж распятие и перстень я тебе достану, пьяного обворовать — что мертвого.

— У нас нет таких запасов вина, чтобы напоить разбойников до беспамятства, — возразил Мишель. — Как раз столько, чтобы они в веселье ударились...

— Дьявол, опять этот сумасброд... — тихо простонал Матье, увидев Крестоносца, как назвали его разбойники, приближавшегося к ним с какой-то снедью и большой деревянной кружкой в руках.

— Мои верные воины решили поделиться с тобой, рыцарь, своей скромной трапезой, — произнес он и поставил угощение у ног Мишеля.

— А развязать веревки твоим воинам не пришло на ум? — проворчал Матье. — Или ты будешь кормить нас с руки, как собак?

Крестоносец покачал головой и обратился к Мишелю:

— Чем недоволен твой оруженосец? Ты недостаточно заботишься о его одежде и пропитании, или не даешь ему проявить свою смелость в бою, или его постигла какая-то личная неприятность?

Мишель бросил насмешливый взгляд на Матье, который только и смог, что растерянно заморгать, и ответил:

— Нет, я очень хороший и заботливый сеньор, моему оруженосцу не в чем упрекнуть меня. У него именно личная неприятность, — один из твоих воинов стукнул его головой о дерево, этим он и недоволен.

Матье скрипнул зубами и приготовился было язвить и возмущаться от души, но Мишель толкнул его плечом и сжал губы, призывая к молчанию.

— Какая досада! — воскликнул Крестоносец. — Я помогу тебе, верный спутник храброго рыцаря!

Он отошел к костру, и Мишель, воспользовавшись этим, быстро заговорил, наклонившись к Матье:

— Послушай, я кое-что придумал. Этот Крестоносец... Нам нужно подыграть ему. Я назовусь рыцарем, а ты уж, будь добр, стань ненадолго моим оруженосцем. Будем соглашаться с любым его бредом, всячески заговаривать ему зубы, и попробуем сделать так, чтобы ему захотелось освободить нас. Постарайся не ерничать с ним, говори уважительно, как будто он на самом деле воин креста.

Матье ухмыльнулся:

— Хорошо, так даже интереснее! Ему повсюду сарацины мерещатся, может быть попытаться внушить ему, что эти разбойники, которых он своими воинами называет, — неверные?..

Мишель не успел ответить, — вернувшийся Крестоносец принес плошку с теплой водой и ветошь.

— Рыцарь, разреши мне помочь твоему оруженосцу! Я ведь и сам оруженосец. А рыцарь мой — Господь...

«А не проще ли было развязать меня и предоставить самому позаботиться о нем? Похоже, он думает, что я родился связанным...»- усмехнулся про себя Мишель и утвердительно кивнул. Матье наклонил голову, подставляя ушибленный затылок, и страдальчески сморщился. Крестоносец осторожно смыл кровь и перевязал голову, бормоча под нос оправдания своим воинам, которые измучены затяжной борьбой с неверными и иной раз могут быть резки и невежливы, но это им можно и должно простить.

— Эти люди уничтожили тысячи сарацин, прошли многие лье по пустыне, пролили немало крови и пота, страдали от лишений и болезней, и никогда не роптали, понимая, какая святая обязанность на них возложена... — Крестоносец так увлекся, что забыл про еду и вино, принесенную пленникам, и продолжал живописать трудности, сопровождающие каждого благочестивого христианина, отправившегося в Заморье, дабы очистить ее от сарацинской скверны. Казалось, он даже перестал замечать своих невольных слушателей. Мишель и Матье уныло переглянулись — если так будет и дальше продолжаться, то им трудно будет добиться задуманного...

Главарь разбойников, посмеиваясь, наблюдал за Крестоносцем, потом поднялся и, пошатываясь, подошел к пленникам. Бесцеремонно перебив говорившего, он подбоченился и сказал:

— Ну что, пленнички, не порадовали вы меня ни богатством, ни учтивостью, ни сытным ужином... Может быть, хотя бы развлечете?

— Нет настроения тебя развлекать, — ответил Мишель, а Форет прикрыл глаза и прошептал: «Начинается...»

— А это самое интересное в развлечении, — оскалился в недоброй усмешке главарь и ткнул локтем примолкшего Крестоносца: — Эй, рыцари, не желаете ли устроить поединок нам на потеху?

— Зачем? Этот благородный юноша не причинил мне никакого зла, не оскорбил и не затронул мою честь — мне незачем вызывать его на поединок, — с наивной честностью ответил Крестоносец, не подозревая подвоха.

— А вы деритесь как на турнире — за приз, — хитро ухмыльнулся главарь разбойников.

— Не хочу, — коротко бросил Мишель. — И ты меня не заставишь.

— Ты уверен? — разбойник не спеша достал нож, поиграл им, подкидывая и ловя на ладонь, и неожиданно схватил Матье за волосы, запрокинул ему голову и приставил лезвие к горлу. — А вот так? Откажешься — перережу школяру глотку.

— Зачем тебе это нужно... — начал было Мишель, но главарь раздраженно оборвал его:

— Хватит болтать! Эй, кто-нибудь, развяжите его и дайте ему меч! Только без глупостей, я все равно успею первым, — он прижал нож к горлу Матье, и из-под лезвия проступили капли крови. Форет застонал сквозь зубы и отрывисто прошептал:

— Мишель... пожалуйста...

Выхода не было. Пока развязывали руки, Мишель прикинул в уме несколько молниеносных движений мечом, которыми он мог бы достать и ранить главаря прежде, чем он сообразит, что происходит, но, когда попробовал пошевелить руками и почувствовал прорезавшую от плеча до кисти острую боль, понял, что не сможет ничего сделать. Руки совсем не слушались его, он не мог даже сжать рукоять своего меча, который со смехом совали в его деревянную ладонь разбойники.

— Ты же видишь — я не смогу драться, — проговорил Мишель. — Мне слишком туго связали руки...

Главарь с молчаливой усмешкой надавил на лезвие еще раз, и Матье, зажмурившись от боли и ужаса, выкрикнул сорвавшимся голосом:

— Можешь! Дерись, дьявол тебя разорви!..

Все это время Крестоносец стоял, не шевелясь, и пристально вглядывался в главаря, как будто хотел рассмотреть что-то внутри него, скрытое под внешностью разбойника. Он переводил взгляд на Матье, хмурился, глядя на текущие по его вискам слезы и залитую кровью шею, потом опять поднимал глаза на разбойника. В какой-то момент он как будто увидел то, что искал, прищурил глаза и тихо спросил:

— Зачем ты причиняешь страдания оруженосцу благородного рыцаря? Ты — верный предводитель моих храбрых воинов...

-Заткнись! — прикрикнул главарь. — Делай, что я тебе сказал! Доставай свой меч и сражайся с этим вот «благородным рыцарем»! Ну?

Крестоносец неожиданно погасил свой проникающий взгляд, послушно развернулся и дернул за рукоятку, торчащую из ножен. В его руке оказался обрубок меча с зазубренным огрызком лезвия, весь в ржавых разводах. Увидев это, Мишель почувствовал, как перехватило дыхание, и к горлу подскочил тугой комок то ли истеричного смеха, то ли рыданий бессильной злобы. Он стиснул зубы и сжал в онемевшей ладони рукоять меча. Оглушенный грянувшим хохотом разбойников, он медленно, будто бы сквозь толщу воды, поднял клинок и расставил ноги, приготовившись к бою. Его противник сделал то же самое — выставил заржавленный обрубок, нашел удобную опору ногам в расползающихся башмаках и кивнул головой, уступая первый выпад. Мишелю ничего не оставалось, как изобразить удар в левое плечо. Крестоносец в ответ сделал такое ловкое движение, что Мишель забыл про обрубок меча, и отступил назад так, будто получил крепкий удар по своему клинку. На миг ему показалось, что в руке противника целый настоящий меч, красиво отразивший его выпад. Дальше Мишель забыл про свои непослушные руки, увлекшись странным поединком, похожим на танец, который завязался между ним и безумным разбойником. Оба делали выпады, отражали удары, уводили меч противника в сторону, обходили защиту и наносили раны — Мишель то слегка касался острием клинка одежды Крестоносца, то словно бы чувствовал на себе такое же легкое прикосновение невидимого лезвия. Движения разбойника были удивительно точны и изящны, он отлично владел своим обломком, как настоящим мечом, казалось, будто его истинная сущность вдруг сбросила с себя оковы безумия, и перед Мишелем предстал опытный, бесстрашный и искусный воин. Эта игра завладела обоими настолько, что они не заметили, как перестали хохотать и умолкли в изумлении разбойники, как главарь отпустил Матье, и тот, дрожа и извиваясь всем телом, отполз от него подальше. Неизвестно сколько бы еще продолжался мнимый поединок, если бы главарь первым не вышел из охватившей всех оторопи. Шумно выдохнув, он сунул нож за пояс и размашисто захлопал в ладоши:

— Ну, братцы, не ожидал я от вас такого представления! Вот уж повеселили!

Мишель вздрогнул, как пробудившись ото сна, и опустил меч. Крестоносец вложил свой обрубок в ножны, склонил в знак благодарности голову и направился прямо к Матье.

— А теперь связать нашего баронета, — сказал главарь и толкнул в плечо стоявшего рядом с ним разбойника.

— Почему связать? — воскликнул Мишель и хотел было остановить направлявшихся к нему с веревками двоих громил, выставив меч, но рука вновь стала чужой и непослушной, и выбитый ударом ноги клинок зазвенел о выступавшие из земли корни. — Ты разве не отпустишь нас?

— А я обещал кого-то отпустить? — осклабился главарь. — Я обещал прирезать школяра, если ты не будешь меня развлекать. Ты с этим отлично справился, и я сдержал свое слово, — вон твой дружок, живой, только слегка испуганный. Больше мы не о чем не договаривались. Вам почудилось, мой сеньор! — главарь отвесил учтивый поклон и громко расхохотался.

— Мерзавец... негодяй... — задыхаясь от ярости, Мишель безуспешно сопротивлялся вязавшим его с привычной сноровкой разбойникам. — Ты ограбил меня, лишил самой дорогой вещи, унизил, покалечил моего друга... Что же тебе еще надо?

Главарь подошел к нему вплотную, обхватил широкой рукой горло и резким движением посадил его на прежнее место, придавив к стволу платана.

— Что мне надо? Ты будешь сидеть тихо, как мышка, пока мы заночуем, и останешься здесь сидеть связанным, когда мы уйдем. А вот студента я отпущу сейчас, он не опасен, тем более теперь, после того, как я поучил его уму-разуму... Эй ты, книжная крыса, слышишь? Убирайся, куда хочешь и не попадайся мне больше на глаза, понял?

— Так ты боишься меня? — засмеялся Мишель, но главарь оборвал его смех ударом в скулу, и, потирая кулак, подошел к Матье. Крестоносец уже успел промыть ему тонкий порез на шее от крови и перевязал куском ветоши, оставшимся от повязки на голове. Все это время Матье тщетно пытался унять дрожь и успокоить судорожное, прерывистое дыхание; когда главарь приблизился к нему, доставая нож, чтобы перерезать веревки, он, хотя и слышал, что его отпускают на волю, замер и закрыл глаза, окаменев в ожидании смертельного удара.

— Да не бойся ты, — ухмыльнулся главарь, освобождая его от веревок.

Он протянул руку, чтобы помочь ему встать, но Матье вдруг вскочил сам, покачнулся от нахлынувшего головокружения и крепко вцепился в плечо Мишеля.

— Будь проклят тот день, когда я заговорил с тобой в лиможском трактире! — торопясь и глотая слоги, как тогда, у столба с приговоренной ведьмой, прокричал он, наклонившись к самому уху Мишеля. — Бес попутал меня зачем-то таскаться повсюду с тобой, ввязываясь то в одну, то в другую дурацкую историю, как будто мало мне их было до встречи с тобой, вместо того, чтобы давно уже добраться до города Альби и... Но теперь все. С меня хватит!..

В отчаянии, не находя больше слов, он ударил Мишеля своим острым кулаком в спину и, с трудом справляясь с кидавшим его из стороны в сторону головокружением, подобрался к своим вещам, раскиданным возле сумки.

— Матье, Матье, ты совсем не прав... как всегда... — тихо проговорил Мишель, не надеясь, что тот его услышит, и устало закрыл глаза.

— А вот и прав, — сказал главарь, обрадованный очередным представлением. — Я ж говорил тебе — нечего простому человеку связываться с благородными, одни беды. Вот и получилось...

Матье, задохнувшись яростью, швырнул в него обитый кожей сундучок, но промахнулся, от удара о землю деревянный футляр треснул, крышка отлетела далеко в сторону, застряв в ветках кустарника.

— Потише-потише... — засмеялся главарь, не разозлившись на эту выходку школяра, поднял футляр и вытащил из кустов крышку. Матье наскоро покидал разбросанные инструменты, пузырьки и коробочки в котомку и, спотыкаясь, пошел прочь из разбойничьего лагеря. Главарь шагнул ему вслед и взял за плечо. Матье резко развернулся:

— Ну, что тебе еще, что?..

— Держи, — разбойник сунул ему в котомку треснувший сундучок. Озлобленно дернув плечом, Матье повернулся и быстро скрылся в лесной темноте.

Разбойники укладывались на ночлег. Выжимали последние капли вина и с проклятиями швыряли пустые мехи в сторону «небогатого баронета», устраивались поближе к костру, перебранивались друг с другом, кто-то затянул тоскливую песню с непонятными тягучими словами. Главарь расстелил у самого костра плащ Мишеля, положил под голову забытую рукопись Матье, и вскоре раскатисто захрапел. Постепенно разбойники угомонились, и у костра остались сидеть только двое часовых. Мишель вытянул ноги и прислонился головой к стволу. Тяжелая дремота накатывала душными волнами, в короткие промежутки прозрачного сна забывалась ноющая боль в пережатых веревками руках и возвращалась вновь, когда он, вздрогнув, просыпался от ночных шорохов и доносившихся от костра кашля, ругани и громких зевков разбойников. Пробудившись в очередной раз, он ощутил чье-то присутствие рядом, повернул голову и увидел Крестоносца.

— Ты не спишь, рыцарь? — спросил тот.

— Никакой я не рыцарь, — вздохнул Мишель. — Я всего лишь баронет Мишель де Фармер, оруженосец..., впрочем, уже нет, ничей я оруженосец, сам по себе, один...

Крестоносец заглянул ему в лицо, слабо освещенное отблесками догоравшего костра.

— А кто же тот... кого я принял за твоего оруженосца?

— Просто попутчик, — Мишелю совсем не хотелось разговаривать, он бы с большим удовольствием смочил пересохший рот и лег, чтобы уснуть покрепче и подольше. Еда и вино, которую Крестоносец принес ему с Матье, так и стояли рядом, но Мишелю было не подобраться к кружке.

— Меня зовут Гюг де Бове, — произнес Крестоносец, — Я воин войска Христова, рыцарь Господа моего — это все, что я могу сказать о себе, но большего и не нужно...

— Большего я и не прошу, — нетерпеливо сказал Мишель, не в силах больше сдерживать раздражение. — Будь добр, подай мне вон тот кувшин и помоги напиться.

Крестоносец быстро встал, как будто только ждал этой просьбы, и напоил его. Напившись, Мишель немного успокоился, и боль казалась уже не такой мучительной. Матье ушел, теперь и ему надо освобождаться. Он вспомнил, как они решили во всем подыгрывать этому разбойнику, назвавшемся Гюгом де Бове, и пожалел о недавно сказанных словах.

— Тебе лучше, рыцарь? — спросил его Крестоносец, и Мишеля вдруг осенила догадка — он слышит только то, что созвучно его внутренним переживаниям, которыми он живет намного ярче и полнее. Потому он и не замечал или не хотел замечать, что Мишель связан, его воины — грабители и убийцы, а вокруг осенний мокрый лес в одной из окситанских провинций. Все свои странные речи он произносил совершенно искренне, не сомневаясь, что и другие воспринимают все так же, как и он. Можно и не подыгрывать ему нарочно, он просто не услышит тех слов, что не вписываются в его придуманную жизнь. Удивительно, как он до сих пор жив среди своих «верных и храбрых воинов», какая нелепость занесла в разбойничий стан человека благородного происхождения — Мишель твердо уверился в этом, убедившись в его владении мечом... Он вспомнил, как на миг Гюг де Бове засомневался в «предводителе», увидев его неподобающее воину войска Христова поведение, но главарь резким окриком заставил его выполнить свое приказание. Может быть, и в других случаях он действовал так же, грубость или крик выбивают Крестоносца из его игры. Главарь мог так же убеждать, что его жертвы — сарацины, и тогда Крестоносец, не задумываясь, лишал их жизни...

— Да, спасибо, — ответил Мишель. Оба они помолчали немного, потом Гюг де Бове заговорил первым:

— Мне кажется, в войске моем скрывается предатель...

— Вот как? — осторожно спросил Мишель, и, предугадывая ответ, спросил: — Кто же он?

— Гастон... — раздумчиво произнес Гюг де Бове. — Предводитель, самый отважный воин, столько раз указывавший мне на спрятавшихся в засаде сарацинов, столько раз спасавший мою жизнь от их подлых ударов. Я очень хочу ошибиться.

«Спокойнее, осторожнее», — увещевал сам себя Мишель, сердце его заколотилось быстрее. — «Только бы не спугнуть, не дать разубедиться...»

— Почему ты так думаешь?

— Гастон странно себя вел сегодня, — продолжил задумчиво Крестоносец. — Он ранил твоего оруженосца, тот убежал... Бедняга так испугался, дрожал и плакал... — он повернулся к Мишелю и заглянул в его лицо, — Почему же ты не остановил его, не успокоил?

— Потому что я связан, — медленно проговорил Мишель.

Гюг де Бове с удивлением оглядел Мишеля, потрогал тугие веревки.

— Правда, связан... Кто же посмел связать тебя, рыцарь?

— Гастон, — тихо сказал Мишель и посмотрел Крестоносцу в глаза: — Так поступить может только предатель...

Крестоносец замер, остановив свои волчьи глаза на лице Мишеля, но глядя при этом как бы внутрь себя. Потом он медленно вытянул обрубок лезвия, оказавшийся довольно острым, и принялся было пилить веревки, но Мишель остановил его:

— Лучше развяжи и ослабь немного, так, чтобы не заметно было.

Он развернулся к нему спиной, и Гюг де Бове развязал узлы и немного приспустил веревки. Мишель с трудом сдержал стон, крепко стиснув зубы — боль усилилась, но почти сразу же наступило облегчение.

— Сарацин... — прошептал Крестоносец. — Подумать только... Какое испытание послал мне Господь! Я жил на волоске от смерти, и был слеп, как щенок, и верил подлому неверному больше, чем самому себе, — он схватил свой воображаемый меч, резко вскочил и развернулся к костру. — Но добрый рыцарь вовремя раскрыл мне глаза. Теперь я знаю тебя, предатель!

От его крика проснулись задремавшие часовые, посмотрели в его сторону и, отпустив ленивые ругательства, принялись поддерживать почти угасший костер. Главарь разбойников Гастон оборвал храп, поворочался, приподнялся на локте и хриплым со сна голосом проговорил:

— Ты чего орешь, дурень?

Мишель сильно толкнул Гюга де Бове носком сапога в лодыжку и прошипел:

— Не сейчас!

Почему-то Крестоносец подчинился ему и, смущенно бросив: «Это сон, спи, воин», сел рядом с ним.

— Зачем ты остановил меня, рыцарь? — раздраженно спросил Гюг де Бове. — Одним движением меча я бы снес ему голову, и все кончилось.

— А ты уверен, что и остальные воины так же верны тебе? Что если Гастон переманил их на свою сторону? Может быть, они даже замышляют убийство... Если ты сейчас убьешь их предводителя, не нападут ли они на тебя в отместку? Я готов помочь тебе, но нас мало.

Гюг де Бове презрительно скривился:

— Двое рыцарей-христиан против своры неверных — это не мало, это, скорее много! Я один могу справиться с ними!

Мишель аккуратно выпростал руки из веревок и пошевелил пальцами. На запястьях виднелись глубокие следы от веревок, кое-где из ссадин проступила кровь. Вряд ли он сможет с достаточной быстротой и ловкостью работать мечом, если вся разбойничья шайка разом нападет на них. Он вспомнил, как отбивался от толпы крестьян, подступивших к домику Мари, там даже было труднее — приходилось стараться не ранить сильно, не убить ненароком, а тут церемониться незачем. Будет ли Гюг де Бове хорошим помощником со своим остро отточенным обрубком меча, сумеет ли он не изображать бой, как в недавнем поединке, а разить по-настоящему?.. К тому же, главной целью был главарь, а висящее у него на шее распятье. Достаточно его ранить или связать, срезать шнурок, сесть на лошадь и как можно быстрее ускакать. Мишель подумал о Матье — где он сейчас, далеко ли успел уйти и смог ли вообще, что если обозленные разбойники поймают его... Впрочем, стоит ли о нем беспокоиться? В этот раз его дерзкие слова были слишком уж похожи на искренние.

— Ты все еще сомневаешься, рыцарь? — резкий хриплый голос выбил Мишеля из раздумий, Крестоносец вскочил и вновь воздел обломок клинка. Пожалуй, его не остановить и не переубедить. Мишель выпутался из веревок, быстро огляделся и увидел свой меч, лежавший рядом костром. В два прыжка он достиг его, схватил и тут же кто-то вцепился ему в лодыжку, дернул, и Мишель упал ничком. Проворно перевернувшись на спину, он увидел щербатую ухмылку главаря разбойников, и занесенный нож. Но не успел Гастон опустить свое оружие, как запястье его перехватил Крестоносец, и нож мгновенно оказался прижатым к горлу разбойника. Мишель вскочил и наставил острие меча ему в грудь.

— Ну что, предатель, каково тебе с твоим же ножом у собственного горла? — проговорил сквозь зубы Гюг де Бове. — Ручаюсь, что намного сквернее, чем храброму оруженосцу, над которым ты глумился совсем недавно, потому что ты трус и изменник. Долго же ты прятался под личиной отважного предводителя, подлый сарацин! Но ты выдал себя своим коварством, и добрый рыцарь помог мне раскрыть твой заговор.

Пока он говорил, проснулись остальные разбойники и окружили их плотным кольцом, не решаясь что-либо предпринять.

— Ты с ума сошел, Гюг! — сдавленным голосом прохрипел Гастон. — Выпил слишком много вина, и оно ударило в твою и без того больную голову. А если ты все это устроил ради баронета, то пусть катится куда хочет, и вещички свои забирает, барыша с них все равно никакого.

— Для начала я заберу вот это, — Мишель подцепил кончиком лезвия шнурок, на котором висело золотое распятие, срезал его и поймал в ладонь. — Перстень можешь оставить себе, пригодится еще. Оплатишь собственные похороны.

Отвлекшись, он пропустил знак, который Гастон подал взглядом разбойнику, стоявшему позади Мишеля, тот быстро выхватил из костра горящую головню и с силой ткнул ею Мишеля в спину. Одновременно Гастон ударил Крестоносца локтем в живот, но тот успел полоснуть главаря ножом по горлу, и оба с рычанием рухнули на землю, сцепившись друг с другом. От удара в спину перехватило дыхание, падая, Мишель не выпустил из руки меч и успел повернуться, оказавшись на боку, он выставил клинок и принял на острие разбойника, который собирался кинуться в драку. Подлетев кверху, головня упала прямо в набросанные беспорядочной кучей одежды, и пламя быстро занялось, освещая огненными языками поляну. С визгом поднявшись на дыбы, перепуганные лошади заметались, и Фатима, разорвав ремень недоуздка, понеслась прочь, в лесную чащу. Пронзенный насквозь разбойник испустил дух прямо на мече и завалился на бок уже мертвым. Резво вскочив, Мишель уперся ногой в его тело и, звучно выдохнув, вытащил клинок. Он выставил окровавленное лезвие навстречу сгрудившимся перед ним разбойникам и проговорил:

— Кто еще желает поиграть в подушечку для иголок?

Глянув вбок, он увидел, как тяжело дыша, возились в отсыревшей гнилой листве Гастон и Гюг де Бове. Главарь явно проигрывал, — из пореза на шее сочилась кровь, и он быстро терял силы, к тому же жилистый Крестоносец оказался сильным и хватким. Несколько раз перекатившись друг через друга, они остановились в таком положении, что Гюг де Бове оказался сверху и пытался прижать отчаянно отбивавшиеся руки Гастона к груди. И вдруг Крестоносец выкрикнул:

— Эй, рыцарь — горишь!

Вместе с его криком Мишель почувствовал острое жжение на спине: соприкоснувшись с горящей палкой, котта стала тлеть и быстро прогорела до нижней рубашки. Стаскивать одежду не было времени, Мишель опрокинулся на спину, надеясь, что влажная листва погасит тление, и не смог сдержать крика от боли. Тот час же разбойники бросились на него, один выбил меч, двое других упали коленями на его руки, пригвоздив к земле, со всех сторон посыпались удары. Оглушенный болью, Мишель будто сквозь плотный мягкий ковер услышал крик Крестоносца. Рот и нос его наполнились кровью, спина прогорела до костей, переломанные ребра разрывали внутренности. Балансируя на краешке сознания, Мишель отчетливо услышал характерный свист и упругий шлепок стрелы, вонзающейся в плоть, и увидел прямо перед собой желтые кошачьи глаза с зелеными прожилками вокруг миндалевидного зрачка, пристально смотревшие на него из темноты, в которую он немедленно выпал, даже не успев удивиться, в тот миг, когда кошка прищурилась и исчезла.

* * *

Боль подцепила острым когтем и вытащила из беспамятства. Ночная темнота сменилась блеклым рассветом. Моросил холодный мелкий дождь, больше похожий на колючую водяную пыль. Вокруг было очень шумно — громкие возбужденные разговоры, беготня, топот лошадиных копыт, лай и поскуливание собак, стоны и ругань, чьи-то рыдания; сырой утренний воздух прорезали острые струи запаха гари. Мишель попробовал пошевелиться, боль пронзила все тело, и он вспомнил, как на него накинулись разбойники, когда он упал на спину, чтобы притушить тлеющую одежду, принялись избивать, и он потерял сознание. Показалось, будто переломаны все ребра, разбито лицо, и он горит заживо, а в последний миг привиделись круглые, желтые кошачьи глаза.... Во рту чувствовался соленый привкус крови, он выплюнул вязкий комок, поднял руку и провел по лицу. Рядом кто-то зашевелился, и звонкий мальчишеский голос вскрикнул:

— Он очнулся!

Мишель открыл глаза и увидел, что лежит прямо посреди лагеря расположившейся на отдых охоты. Возле него сидел темноволосый мальчик лет десяти, судя по одежде, паж знатного сеньора. В ответ на его возглас вокруг Мишеля немедленно собрались ловчие, егеря и прочая охотничья прислуга, какая-то собака с сопением ткнулась мокрыми брылами в лоб, и, наконец, меж расступившихся слуг появился сам сеньор. Взглянув на него, Мишель уверился, что видение продолжается, и с облегчением закрыл глаза. Ну, конечно, откуда здесь появилась эта охота, и уж тем более каким образом здесь мог оказаться сир Акильян де Ладур, кроме как из предсмертного бреда, когда умирающий разум призывает образы тех, кто был любим и дорог... Гасконец остался в замке виконта Пейре де Бариллета, а Мишель окружен все теми же разбойниками, сейчас они продолжат убивать его, и бесславный путь странствующего оруженосца прервется, так и не успев начаться. Что ж, смерть надо принять с честью... Мишель открыл глаза и увидел вокруг все те же лица. Знакомый голос убедил его в том, что все происходит не в агонии, а на самом деле:

— Мишель, друг мой, как ты?

— Сир Акильян, это вы? Это все на самом деле? — тихо проговорил Мишель, через силу ворочая слипшимся в крови языком.

— Конечно! — привычно рассмеялся сир Акильян. — Мы вовремя подоспели, еще немного, и эти мерзавцы затоптали бы тебя насмерть. Но теперь с ними покончено, кое-кто убит, а остальных повесят. Если бы не студент — не увидеться нам с тобой никогда.

— Студент? — спросил Мишель. — Матье Форет?

— Да, кажется, так его зовут. Как я понял, вы вместе были в плену у разбойников, но ему удалось сбежать. Случайно он наткнулся на нашу ночевку, а мы уж медлить не стали. Просто невероятное совпадение! Я едва не лишился рассудка, когда понял, о каком именно благородном юноше, схваченном в плен разбойниками, твердит этот школяр! Он ко всему прочему понимает во врачевании, осмотрел тебя — сломана пара ребер, серьезных ран нет, кроме ожога... Он и сам ранен, но упорно отказывается от любой помощи... Эти мерзавцы тебя пытали?

— Да нет, одежда загорелась от удара горящей палкой... А где сейчас Матье? — Мишель попробовал приподняться, и сразу же несколько пар рук поддержали его и помогли сесть. От резкой боли потемнело в глазах, не зря ему казалось, будто сломанные ребра впиваются во внутренности. Прожженную котту с него сняли, между лопаток чувствовался теплый компресс, закрепленный повязкой под рубашкой. Попытавшись опереться на левую руку, он ощутил, как пальцы что-то крепко стискивают, разжал с трудом сведенные пальцы и увидел золотое распятие, впечатавшееся в кожу ладони.

— Он сейчас пользует одного разбойника, — ответил де Ладур. — Не знаю, зачем он это делает, утверждает, что он никакой не разбойник, а рыцарь, крестоносец... Хотя мне трудно в это поверить.

— Он в самом деле не разбойник, определенно благородного происхождения — ответил Мишель. — Что с ним?

— Мы нашли его сцепившемся в драке с главарем шайки. У этого якобы благородного торчал между ребер ржавый обломок клинка, а разбойник истекал кровью из раны на шее. Обломок школяр вытащил, теперь перевязывает... Да вот и он сам!

Слуги расступились, пропуская Матье к Мишелю. Повязка на его шее, сделанная Крестоносцем, пропиталась кровью, он не мог повернуть головы и движения его были скованы. Быстро окинув Мишеля непроницаемым взглядом, он попросил слуг принести воды, после чего развернулся к сиру Акильяну и проговорил тихим, глухим голосом:

— Здесь все в порядке, лекарь сиру Мишелю уже не требуется, ему теперь нужен покой, обильное питье и хорошая еда.

Его безразличный тон и отчужденный взгляд отозвались тоскливой горечью. Чувствуя бесполезность любых слов, Мишель все же спросил:

— Ты все еще думаешь, что в случившемся виноват только я?

Матье не ответил, но и не уходил, продолжая стоять спиной к Мишелю. Сир Акильян вдруг понял, что вокруг них слишком много людей, сделал знак своим слугам, и те разошлись в стороны. Убедившись, что Мишель может самостоятельно сидеть, наклонившись и опираясь на одну руку, де Ладур оставил их одних.

— Я ничего не думаю, — заговорил Матье. — Я просто хочу уйти. Твое будущее уже предопределено: сир де Ладур — это ведь и есть тот самый гасконец, про которого ты мне рассказывал, — не оставит тебя, возьмет к себе на службу или найдет другое достойное место, он очень тепло относится к тебе. Ты еще так молод, но в тебе видны уже все необходимые задатки истинного рыцаря — я говорю это серьезно. Тебя ждет прекрасное и героическое будущее. А у меня свой путь...

Он замолчал, когда к Мишелю подошел паж и подал ему флягу, терпеливо ждал, пока Мишель напьется, и мальчик уйдет.

— Но почему ты опять выбираешь скитания? — спросил Мишель. — Разве тебе не хочется отдохнуть, набраться сил? Почему бы тебе не отправиться со мной к сиру Акильяну, ты же ранен... Барон де Ладур очень добр, он согласится взять тебя к себе, я нисколько не сомневаюсь! Возможно, он поможет найти твоего...

— Мне ничего от него не нужно, — слишком резко оборвал его Матье. — И ранен я не так сильно, чтобы валяться в постели — все заживет через пару дней. А скитания мои закончились — я почти у цели.

— Зачем же ты тогда вернулся? — тихо спросил Мишель.

— Здесь осталось мое жизнеописание и чернильница, — развернувшись к Мишелю и прямо посмотрев ему в глаза, раздумчиво ответил Матье; губы его изогнулись в тонкой ледяной улыбке. — К тому же, мне не хотелось, чтобы ты погиб так рано и столь нелепо. Прощай, Мишель. Нам не о чем больше разговаривать.

Он повернулся к нему спиной и отошел к лежащей неподалеку котомке. Перекинув ее через плечо, он сказал несколько слов сиру Акильяну, распрощался с ним и, не откликаясь на предложения поехать с ним, или хотя бы взять денег и немного съестных припасов, удалился в лесную чащу. Мишель тяжело вздохнул и покачал головой. Барон де Ладур подошел к нему и, посмотрев в сторону, куда ушел Матье, с усмешкой сказал:

— Странный он какой-то... Попросил, чтобы я не оставил без помощи этого раненого обломком меча разбойника, повторил, что он рыцарь-крестоносец, и довольно неучтиво сбежал. Ты с ним хорошо знаком?

— Мы путешествовали вместе, — ответил Мишель. — Я встретил его в Лиможе почти сразу же, как покинул владения виконта де Бариллета, нам оказалось по пути, потом мы попали в одно приключение...

В его памяти вдруг с особенной ясностью возникли три дождливых, пасмурных дня, таких же, как и нынешний, тихий уход Бланш, комья мокрой земли на лошадиной попоне, превратившейся в саван. Острая тоска сжала горло, Мишель опустил голову и зажмурил глаза, не позволяя слезам просочиться наружу.

— Что с тобой, Мишель? — озабоченно спросил сир Акильян и присел перед ним, протянув руку к его плечу.

— Я... просто... очень устал... — проговорил он, с трудом выдавливая слова.

— Мы сейчас же отправляемся домой! — сир Акильян вскочил и крикнул: — Двух лошадей сюда!.. Мишель, ты в состоянии держаться в седле? Я могу приказать отнести тебя в замок на носилках...

— Не нужно, я смогу. А моя лошадь — Фатима, вы помните ее — где она? Она была привязана вон там... — он, наконец, как следует, осмотрелся. Неподалеку от кострища лежали мертвые и раненые разбойники, уцелевшие сидели кучкой возле них, связанные общей веревкой, один из них, совсем юный, плакал, как ребенок и просил отпустить его, пытаясь заглянуть в глаза сновавшим мимо слугам. Ловчие укладывали на носилки Крестоносца, заметив, что Мишель посмотрел на него, он приподнял руку и кивнул головой. Над выгоревшей травой стлался дым, — вот почему Мишель почувствовал запах гари, как только очнулся, — среди разбросанных головешек он заметил обгоревший миндалевидный щит с висящими на погнутых металлических пластинах сморщенными кусочками кожи. Стояли лошадисира Акильяна и его людей , но Фатимы среди них не было.

— Да, Мишель, я хорошо помню твою великолепную лошадь, — ответил сир Акильян, — такую красавицу трудно забыть, но я здесь ее не видел. Когда мы прибыли сюда, здесь был пожар, горели какие-то вещи. Может быть, она испугалась, сорвалась с привязи и сбежала? Я прикажу немедленно разыскать ее... Мишель... Мишель, тебе плохо?!

Эпилог

— И все-таки мне кажется странной вся эта история с дочерью дона Фернандо. В течение десятка лет, что я служу ему, о ней не было сказано ни слова, как будто она не существовала, а потом внезапно возникла, как Афродита из пены морской...

Сир Акильян де Ладур нетерпеливо постукивал пальцами по деревянному щиту, подвешенному на ограждение шато. Он и Мишель стояли на корме нефа, глядя с высоты надстроенной башни на лошадей, которых заводили в глубь вместительного трюма юиссье, пришвартованного неподалеку. Мишель пытался высмотреть свою Фатиму среди вереницы лоснящихся на солнце разномастных конских спин, но вороных лошадей было достаточно много, трудно было понять, которая из них — его собственная, любимая кобыла. Это было ее первое путешествие, возможно она будет волноваться, сопротивляться, не приведи господь, с ней что-нибудь случится в дороге, а у него самого не будет никакой возможности проведать бедняжку до самого конца пути... Собственно, и он сам первый раз взошел на корабль и отправляется так далеко от своего дома, в чужую, но всегда манящую его страну. Взгляд его остановился на вороной лошади, которая с грохотом затанцевала, едва ступив на деревянные сходни и почуяв под копытами вместо твердой земли качающиеся доски. Два конюха повисли на узде, не давая лошади взвиться на дыбы и ударить их передними копытами. Мишель невольно подался вперед, всматриваясь в бьющееся от страха животное — это вполне могла быть Фатима. В конце концов, лошадь, резко дернув головой, вырвала из рук людей повод, но одна из ее задних ног соскользнула со сходен, и она с шумным плеском свалилась в воду. Волны сомкнулись над ее крупом, но лошадь сразу же вынырнула, высоко подняв морду с широко раздутыми ноздрями и прядая мокрыми ушами, поплыла к берегу. Сразу несколько человек приняли ее на причале, ухватив кто за сбрую, кто за гриву, помогли забраться на деревянный настил, принялись оглаживать, успокаивая, обтирать соломой стекающую струями воду с ее боков... Мишелю захотелось немедленно спуститься с нефа, подбежать к этой несчастной лошади, убедиться, что это Фатима и успокоить ее, угостить ржаным сухариком, самому завести в трюм, проследить, чтобы ей там было хорошо и удобно... Он вздохнул, отвернулся и вслушался в то, что говорил сир Акильян.

— Может быть, она воспитывалась в каком-нибудь монастыре, а когда заболела, и там не смогли справиться с ее недугом, сообщили отцу, то есть, дону Фернандо де Кортерису... Ну или он вообще не знал о ее существовании, пока она не заболела...

— Интересная мысль... — усмехнулся де Ладур. — Так или иначе, мы скоро узнаем истину, и да пошлет нам господь попутный ветер...

Прошло больше полугода с того дня, как Матье Форет, отпущенный на свободу разбойничьим главарем, пробирался через лес подальше от проклятого места и вдруг услышал собачий лай, людской гомон, увидел сквозь деревья проблески костров и, не раздумывая, бросился туда с криками о помощи. Таким образом он наткнулся на лагерь сира Акильяна де Ладура, расположившегося на отдых перед ночной охотой во владениях одного из тулузских сеньоров, у которого он остановился по дороге в королевство Арагон, к дону Фернандо де Кортерису. Едва услышав имя Мишеля и осознав, какая ему угрожает опасность, сир Акильян вместе со своими людьми поскакал на помощь и спас его от верной смерти в руках разбойников. Хозяин замка, в котором остановился сир Акильян, любезно согласился принять у себя раненого Мишеля, а когда услышал рассказ об его отказе от посвящения в рыцари, несколько приукрашенный неуемной фантазией гасконца, то проникся к непокорному оруженосцу большой симпатией и велел оказывать ему почести, вполне достойные рыцаря. С сиром Пейре де Бариллетом гостеприимный виконт был в давней ссоре, подлый захват замка Габиллон нисколько не удивил его, а лишь утвердил его во мнении о знаменитом трубадуре как о разбойнической и нечестивой натуре, и он был очень впечатлен тем, что Мишель, хоть и будучи простым оруженосцем, не побоялся высказать сиру Пейре всю правду в лицо. Он даже был готов взять его к себе на службу и пообещал предоставить Мишелю возможность получить рыцарский сан за настоящие, достойные рыцаря деяния, но сир Акильян совершенно неожиданно сообщил, что Мишель уже принят к нему в оруженосцы, впрочем, он не возражает, если тот захочет перейти на службу к виконту. Мишель, с трудом справившись с бешеным всплеском радости, скромно пожелал остаться с гасконцем.

— Как-то само получилось, — словно оправдываясь, сказал ему потом де Ладур. — Уж очень мне не хотелось оставлять тебя — как бы с тобой опять не приключилась какая-нибудь неприятность вроде встречи с разбойниками...

— Сир Акильян, да о лучшем сеньоре я и подумать бы не мог! — воскликнул Мишель, все еще не веря, что сбылось именно то, чего ему больше всего хотелось, но на что он менее всего надеялся. — Если бы вы знали, как часто я мечтал, находясь в лагере под замком Габиллон, чтобы господь распорядился иначе и сделал меня именно вашим оруженосцем, а не виконта... Но тогда это казалось несбыточным и невероятным.

— Ну, значит, осознав свою ошибку, господь предоставил мне шанс исправить дело! — рассмеялся де Ладур.

В замке был так же принят раненый Гюг де Бове — зачем это было нужно и почему Мишель так настаивал на том, что бредящий крестовым походом разбойник в самом деле является рыцарем креста, виконт не мог понять, но все же велел расположить его, как дворянина, и оказывать ему подобающую заботу. Однако, правды так никто и не узнал — рана Крестоносца оказалась смертельной.

В тепле, сытости и покое, как и предписывал Матье Форет, Мишель быстро поправился, зажили сломанные рёбра, ожог на спине затянулся без осложнений, напоминая о себе лишь легким зудом между лопаток, а о синяках, ссадинах он забыл еще раньше. Тоскливые воспоминания и обида отходили все дальше, понемногу отпуская; потерявшаяся в лесу Фатима была найдена в тот же день ловчими, которым было велено бросить охоту и прочесывать лес в поисках кобылы. Утраченные в пожаре доспехи Мишелю было дозволено восполнить в оружейной сеньора по своему желанию и безо всяких ограничений; так же его одарили хорошим платьем и некоторым денежным запасом.

Отшумела дождями и грозами короткая южная зима; просохли поля и дороги. Убедившись, что Мишель полностью здоров и уже успел затосковать от праздности, сир Акильян вознамерился продолжить путь в королевство Арагон и начал сборы, но незадолго до отъезда в замке неожиданно появился гонец. Оказалось, что он был послан доном Фернандо де Кортерисом еще в начале весны, и вот уже больше месяца разыскивал сира Акильяна в соседних графствах, пока, наконец, не нашел его здесь, в Тулузе. Гонец настаивал, что должен отдать письмо непосредственно в ему руки согласно повелению сеньора, и его привели прямо в конюшню к гасконцу, занятому отбором запасных лошадей. Приняв запечатанный свиток, а также увесистый кошель, сир Акильян сразу вскрыл письмо и принялся читать. Находившийся там же Мишель по его изменившемуся лицу догадался, что гонец принес далеко не радостные вести, и когда сир Акильян, все больше мрачнея и закусив губу, принялся читать письмо сызнова, будто не поверил ему с первого раза, он не выдержал и, подойдя поближе, встревожено спросил:

— Плохие вести, сир?

Де Ладур вскинул голову, посмотрел на гонца, который все еще стоял на месте, покачиваясь от усталости, и, наконец, произнес:

— Ты можешь идти отдохнуть с дороги — Рене тебя проводит, — он толкнул в плечо возившегося с разложенной на скамье сбруей мальчишку, сына одного из конюхов, — Отведи гонца на кухню, пусть ему дадут умыться, хорошо накормят и уложат отдыхать... Мишель, мы отправляемся... уже и не знаю куда...

Сир Акильян устало опустился на лавку возле входа в конюшню, сдвинув в сторону сбрую, отложенную для починки. Склонив голову и запустив пальцы в свои черные вьющиеся волосы, сир Акильян помолчал немного и медленно заговорил:

— Это письмо от дона Фернандо де Кортериса... М-да... Он пишет, что всецело поглощен заботами о своей больной дочери, состояние ее настолько скверно, что надеяться остается только на чудо, и он не видит иного выхода, кроме как отправиться вместе с ней в Святую Землю, где как известно исцеляет самый воздух, и помимо чудес господних, там имеются арабские лекари, которые способны творить чудеса своими великими познаниями в искусстве врачевания... Странно, неужели те арабские и иудейские целители, что были к его услугам в Арагоне, не смогли справиться с таинственной болезнью его ничуть не менее таинственной дочери?.. В ближайшие дни он на судне госпитальеров отплывает из Барселоны... — сир Акильян поднес пергамент к глазам, — так, письмо датировано началом марта, то есть, более полутора месяца назад, значит, с божьей помощью, если все прошло гладко, дон Фернандо должен был уже достигнуть берегов Леванта и высадиться в Акре... Остается надеяться, что девочка... девушка... — святые угодники, я даже не имею понятия, сколько ей лет! — смогла перенести морское путешествие и все это было затеяно не зря... — расправив свиток, он зачитал последние строки: — «Вам же, сир Акильян де Ладур, надлежит по получении сего письма немедленно начать настойчиво изыскивать возможности, дабы в кратчайшие сроки присоединиться ко мне в королевстве Иерусалимском, где я намерен оставаться столь долго, сколько потребует состояние моей бедной дочери, а потому желаю, чтобы вы, как самый верный из моих вассалов и искренний из моих друзей, были рядом со мной, дабы поддержать меня в постигшем несчастье. Надеюсь, переданных с гонцом средств хватит на скорейшее осуществление моей просьбы. Да пребудет с вами Господь, в милости своей... и прочее...» Ну, и что ты на все это скажешь, Мишель? — сир Акильян поднял на него глаза, растерянно перебрасывая с ладони на ладонь плотно набитый монетами бархатный кошель, расшитый золотыми нитками.

— Что нужно «начать немедленно изыскивать возможности...», — ответил он. — И я твердо намерен присоединиться к вам в этом путешествии. Я не говорил вам, сир, поскольку многое произошло и изменилось... но перед тем, как на нас напали разбойники, я держал путь в Марсель, где собирался присоединиться к крестоносцам и отплыть в Святую Землю.

Сир де Ладур поднялся, некоторое время пристально смотрел на Мишеля, как будто увидел его впервые, потом улыбнулся и крепко сжал его плечо:

— Мальчик мой, я уверен, что могу говорить о тебе теми же словами, что написаны обо мне в этом письме рукой моего сеньора. И даже смерть отступает перед избравшими верную дорогу в жизни. И вот вместо Арагона мы отправляемся в Марсель — думаю, там мы довольно быстро найдем корабли, отправляющиеся в Сен Жан д‘ Акр. Отремер ждет тебя, Мишель. И да поможет нам Господь...

Post scriptum

Дорогой отец!

Я пишу это письмо из Генуи, где остановился вместе со своим сеньором бароном Акильяном де Ладур по дороге в Сен-Жан д‘ Акр. Наше судно, принадлежащее Ордену Тамплиеров, на котором мы отплыли из Марселя, прибыло в этот город для пополнения запасов провианта и фуража. Чтобы описать всю цепь событий, которая произошла с момента моего отбытия из Фармера, понадобится не один день, и не одна мера чернил, однако, времени мне дано очень мало: волею господа хозяин дома, в котором мы гостим, генуэзский купец Андреа ди Лоренцо, в ближайшее время отправляет один из своих торговых кораблей в Гавр, он любезно согласился по прибытии в порт послать гонца с этим письмом и еще двумя для сира Рауля и Анны, в Небур, а оттуда, я надеюсь, найдется способ переправить письмо в Фармер. Поскольку времени до отплытия судна господина ди Лоренцо осталось мало, приходится быть кратким...

Моя служба у виконта Пейре де Бариллета закончилась в конце лета прошлого года: виконт вероломно захватил у своего брата Константина замок Габиллон — он вступил в замок якобы для подписания мирного договора о совместном владении и примирении, после чего захватил его силой и обманом. Мне было приказано лишить оружия и арестовать младших сыновей сира Константина. За удачно проведенный захват сир Пейре собирался посвятить в рыцари участвовавших в нем оруженосцев, и меня в числе первых. Но я отказался принимать рыцарский сан за совершенный мною нечестивый поступок — предательство, о чем сообщил виконту при всей его свите, после чего он освободил меня от клятвы верности и выгнал из замка. Я не стал задерживаться в графстве Перигор и сразу же покинул его пределы. Впрочем, возможно, что Эмери благополучно возвратился домой и обо всем рассказал. Далее, после череды разных встреч, событий и путешествий, в предместьях города Альби я был схвачен разбойниками и едва не убит, меня спас сир Акильян де Ладур, с которым мы познакомились ещё вовремя моей службы виконту де Бариллету, и в последствии он принял меня к себе в оруженосцы. Вместе с ним мы собирались направиться к его сеньору, графу дону Фернандо де Кортерису в королевство Арагон, но в виду непредвиденных обстоятельств граф вынужден был отправиться в Святую Землю и наказал сиру Акильяну следовать за ним. Я, разумеется, тоже последовал за своим сеньором, благо, это изменение планов полностью совпадало с моими главными устремлениями.

Таким образом я оказался в Генуе.

Не знаю, где я буду и что со мной будет происходить в тот момент, когда ты, отец, прочтешь эти строки — на все воля Господа. Но хочу сказать, что не раз вспоминал наш последний разговор, каждое слово, после всех событий, произошедших со мной. И буду помнить всегда.

Надеюсь, что ты, Марго и Эдмон, а так же Робер, все вы находитесь в добром здравии, и дома все по-прежнему хорошо и спокойно. Скучаю и не теряю надежды увидеться.

Июнь, год 1184 от воплощения

Дом Андреа ди Лоренцо

Генуя

1997 — 2018

Санкт-Петербург — Хайфа

Редакторы: Алексѝ Нӓрвяйнен Маргарита Дониях © Марина Смелянская, 2018

ISBN 978-5-4490-0685-1

Заметка на полях

В любой старой квартире найдется дальний угол на антресолях, или полка в шкафу, или еще какое-нибудь забытое место, где пылятся старые журналы, газеты, письма, фотографии. Однажды, совершая большую уборку и выбрасывая ненужные вещи, хозяйка наткнется на эти хрупкие, пожелтевшие листы бумаги, сыплющие удушливой трухой при малейшем прикосновении, и нечто необъяснимое заставит ее резко умерить уборочное рвение. Минуту назад в картонную коробку для мусора безжалостно отправлялись старые «Работницы», «Правды», какие-то детские рисунки и школьные тетрадки, и вдруг рука, ухватившись за уголок тонкой газетной бумаги, на котором можно разглядеть несколько слов с твердым знаком на конце и странным окончанием «-ыя», замирает, потом осторожно достает перевязанную бумажной веревкой пачку и... на этом уборку можно считать законченной. Вернувшийся с работы муж застает свою половину сидящей на полу в коридоре перед вывернутым наизнанку шкафом, среди вороха тряпья и скомканной бумаги, читающей ветхие желтоватые листки, мелко исписанные фиолетовыми строчками с изящными росчерками. Посреди прихожей стоит ведро, в котором давно киснет тряпка, ужин не готов, растерянная голодная кошка бродит среди руин и недоверчиво косится на пылесос...

Именно так все это и выглядело, когда я решила опустошить шкафы-антресоли и, не щадя ностальгических воспоминаний, выбрасывала подшивки «Веселых картинок», первые свои изобразительные и литературные опыты и черновики папиных научных работ. Неожиданно я нашла истертый до лохмотьев кожаный портфель. Заглянув во внутрь, я обнаружила там несколько дореволюционных газет, судя по заголовкам, выпускавшихся в Одессе, письма и рукопись, обернутую двумя слоями серой бумаги. На письмах значился одесский адрес и фамилия с инициалами, принадлежащими моей прабабушке, но больше всего меня заинтересовала рукопись. Спустившись со стремянки, я уселась прямо на полу и развернула оберточную бумагу. Справившись с приступом кашля, насморка и слез, вызванного невидимым облачком бумажной пыли, я стала читать, и оторвать от этого занятия меня смог только голодный муж спустя несколько часов.

Поначалу читать было невероятно трудно, но потом непривычное написание слов, не слишком разборчивый почерк и периодическое многократное чихание уже не мешали мне следить за приключениями нормандского рыцаря сира Мишеля де Фармера, происходившими в конце двенадцатого века на территории Англии и Франции. Короткая пауза на приготовление ужина мужу и прочим домашним питомцам, пересказ уже прочитанных мною событий, противоаллергическая таблетка, — и мы уже сидим вдвоем посреди уборочной разрухи, водя пальцами по строчками и помогая друг другу читать неразборчивые слова. Квартира приняла прежний мирный вид под утро, когда загремели по соседней улице трамваи; тогда же была наконец выгуляна терпеливая и кроткая собака...

Так в нашу жизнь вошел сир Мишель и зажил самостоятельной, независимой жизнью. Порой с этим гордым и бесстрашным благородным нормандцем было очень трудно совладать...

Рукопись моей прабабушки не имела начала и конца, часть листов была вовсе утеряна, даты нигде не были указаны — возможно, потому что писалось все это по наитию, для развлечения себя и близких, и больше всего напоминало зарисовки к будущему большому роману, которому никогда не суждено было родиться. Об авторе я знала немного, только из скупых воспоминаний моей бабушки. Ее мать, Мария Смелянская, жила в Одессе на Канатной улице, закончила Одесскую Консерваторию и преподавала игру на фортепиано. В 1941 году она вместе с мужем была убита фашистами. В бабушкиной комнате висела старая фотография — темноволосая дама в светлом кружевном платье, темной длинной накидке и изящно изогнутой шляпке, убранной розами, поверх высокой прически.

Идея воплотить в жизнь мечту моей прабабушки возникла сама собой. Эскизы и наброски были настолько живые и яркие, что сами просились собраться в единую картину. Это было похоже на составление мозаики из старых фигурок, половина из которых потерялась, приходилось придумывать и дорисовывать их самим. Поначалу слова, отпечатанные на компьютере стандартным шрифтом, без твердых знаков и «ять», казалось, описывали совсем другого человека, сир Мишель никак не желал вписываться в современные законы стилистики и орфографии. Его можно было понять — однажды попав в чужой роман, он был оскорблен так, что готов был вызвать своего двойника на поединок, а потом угрюмо замкнулся в себе. И теперь, наученный горьким опытом, он сопротивлялся изо всех сил, не желая больше позировать. Но то ли нам удалось вновь завоевать его доверие, то ли он почувствовал некую родственность душ — моей и его создательницы, настал миг, когда сир Мишель согласился принять обновленный облик. Новая жизнь ему очень понравилась, и он настолько в ней освоился, что мы не всегда могли предвидеть, что ему взбредет в голову выкинуть в следующей главе. Были моменты, когда он заставлял меня бросить все — работу, домашние хлопоты и заботы, и настойчиво звал за собой, требуя немедленно зафиксировать на экране компьютера его очередное похождение или интересную мысль, пришедшую ему в голову. Кое-что он доверял описывать только мне, полагаясь на женскую интуицию, иногда требовал мужа. Порой мне представлялось, будто мы открываем вчерашний файл, а там прибавились сами собой еще несколько абзацев!

Отреставрированные эпизоды из рукописи перемешались с нашими связками, и мы сами не всегда понимали, где слова, написанные на прошлой неделе, а где те, что были придуманы в конце прошлого века. Казалось, будто между той девушкой и мною протянулась невидимая нить, по которой движутся мысли и образы, процесс творчества происходил сам собой, мне же оставалось только вовремя нажимать на кнопки, а потом, перечитывая, исправлять ошибки.

Кое-что из «рукописи, найденной в шкафу» не попало в роман совсем. Например, стихи провансальских трубадуров, вынесенные в эпиграфы и встречающиеся в тексте, в рукописи были процитированы на старо-французском, и приходилось выискивать их современные переводы. Иногда случалось проводить расследования и выявлять, кто был прототипом того или иного персонажа, проверять даты исторических событий. Например, под личиной сира Пейре де Бариллета скрывался широко известный в описываемые времена менестрель Бертран де Борн, который посеял столько раздоров в королевской семье и между своими соседями, что Данте в «Божественной комедии» поместил его в один из кругов Ада, несущим в руке собственную голову. Однако мы не стали скрупулезно отслеживать точность всех исторических событий и совпадение с реально существовавшими персонажами, — в конце концов, сиру Мишелю было виднее, как живому свидетелю, и мы во всем полагались на его безупречную честность и в большинстве случаев трезвую память. Так же оставили без изменения и написание имен собственных, географических названий и некоторых исторических терминов.

Когда все листочки рукописи были перечитаны, обработаны и переписаны, оказалось, что роман подошел к логическому концу. Но доблестный сир Мишель все еще не желает завершать свой путь подвигов и приключений, и поэтому мы с надеждой (и легким беспокойством) ждем от него продолжения.