Странный пейзаж с восходящей луной

Пролог

Так пусть же книга говорит с тобой…

Уильям Шекспир

Улица уходила вдаль и глухо обрывалась в тумане, за которым угадывалась река — ее свинцовые воды были того же оттенка, что и этот странный, равнодушный к людям город. Тень, замершая у каменных перил набережной, была почти не видна… Но сама тень прекрасно знала, что она — есть.

Раннее утро… настолько раннее, будто оно только что очнулось от глубокого обморока — ночи. И твердая решимость, пришедшая уже давно. Найти. И заставить расплатиться за всё.

Что ж, вот она — вышла из подъезда и идет к автобусной остановке.

«Иди, милая, иди. Я не буду слишком медлить…»

***

Под Новый год на почтовом ящике Зои появилась дурацкая наклейка: белый скелетик с квадратной головой. И вообще он весь состоял из квадратов. Кажется, у мальчишек сейчас есть какая-то дико популярная игра с такими странными персонажами.

Зоя аккуратно отклеила скелета и выбросила в урну, мысленно выразив недовольство подрастающим поколением — неужели мало мест на свете, пусть украшают этими чудиками свои квартиры, а не ее почтовый ящик.

Новый год отпраздновали, наступил январь — и стена ее повидавшего виды подъезда запестрела новой надписью. Всего два слова.

«Время пришло».

А может, эту фразу вывели еще в декабре. Зоя помнила только, что в ноябре ее точно не было. В подъезде так часто рисовали — ну что вы хотите, маргинальные соседи, не самый престижный район, — что она особо и не вчитывалась, Может, и внимания бы не обратила, если б слова так сильно не выбивались из окружения в стиле гоп-стоп.

Зоя бы посоветовала неведомому автору яснее выражать свои мысли. Запускать фейерверки, дарить подарки, сдавать сессию, объясняться в любви, солить огурцы, укусить собаку соседа… для чего пришло время, а?

…Она и не подозревала ничегошеньки. Тем более что как раз после крещенских морозов (которые в этом году походили скорее на слякотные слезы) ее накрыла давно уже не возвращавшаяся депрессия.

Странно устроен человек, он не может даже предугадать, когда его душа сорвется в эту пучину мрака, куда не доходит дружеская поддержка, не проникают семейные радости и шорохи природы, а слышен только леденящий посвист собственной тоски. Говорят, что депрессия бывает только у бездельников, это вроде страданий по птичьему молоку и пройдет, стоит лишь заняться делом или там родить ребенка — иными словами, несуществующее чувство, испытываемое ничтожными личностями, зря отравляющими своим дыханием атмосферу. Мир создают активные, доброжелательные и позитивные люди, и только они достойны получить что-то хорошее: уважение, внимание, любовь.

А Зоя была твердо уверена в том, что эти позитивность и доброжелательность — всего лишь выбранная для завоевания жизненных благ стратегия, не настоящая суть человека. Она знала, сколькими запасами цинизма и умения не замечать чужой боли располагают жизнерадостные люди и как быстро в случае необходимости вежливая улыбка сменяется отсутствующим, а то и враждебным выражением лица. Когда она была в хорошем настроении, то жалела «позитивщиков», когда в плохом — шарахалась от них как от чумы.

В молодости, как раз после тех самых событий, Зоя начали сотрясать острые приступы страха смерти. Случалось это всегда по ночам — и когда тело уже погружалось в сон, мозг внезапно пронзало осознание того, что однажды ее не станет и она не властна помешать этому. Ужас подбрасывал ее тело — она резко садилась в постели, готовая бежать, спасаться от неотвратимого конца, который витал где-то близко, был уже в ней, леденил кровь!.. Но усилием воли, уже спустив ноги с кровати, она останавливала себя, осознавая, что бежать бесполезно. Будет она бояться или негодовать, плакать или надеяться на лучшее — конец все равно настанет, так как какой смысл в ее рефлексии и содроганиях мяконькой плоти?

И она бессильно ложилась, ощущая влажной кожей тепло нагретой ею простыни и спрашивая себя, зачем ее одинокое убогое сознание так сильно мучается этим вроде бы простым вопросом. Человек родился, значит, он умрет, — все просто. Смысл жизни в самой жизни. Надо просто жить. И так далее.

И все же ее безумно бьющееся сердце словно кричало: «Не хочу!», и успокаивать его приходилось долго — в такие ночи Зоя засыпала под утро, но зато, восставая под звон будильника из праха, обретала столь желанную ей безучастность: недосып заглушал в ней все чувства.

Однако адские ночи были не так страшны по сравнению со зримым ощущением тяжести, накатывающим с неведомой периодичностью — но, по закону подлости, тогда, когда ей нужно было оставаться энергичной и собранной. Лучше уж побесноваться в темноте во власти кошмарных образов, когда никто не видит, а не ходить целый день тенью, по недоразумению покинувшей асфоделевые поля, не ощущать себя придавленной тяжелым кирпичом былинкой, не ненавидеть по умолчанию всех громкоголосых, улыбчивых, простых душой — они вперяют в нее свои пустые гляделки, задевают в автобусе, озвучивают дурацкие сплетни, хотят, чтобы она вела себя так же!..

Раньше, когда эти приступы только начались, она пыталась найти спасение в людях, но быстро поняла, что никто никого не слышит. Можно сколько угодно изливаться так называемым подругам или случайному встречному — это ни на йоту не облегчит твоей ноши.

«Я всегда была одна, и зачем притворяться, что это не так?» — вот что руководило поведением застигнутой очередной депрессией Зои, и вот почему она старалась ни с кем не сближаться — знала, что, испуганные ее странностями, они отстранятся или она сама оттолкнет их, чтобы не тратить драгоценные душевные силы на общение. У нее осталась пара знакомых, с которыми можно было скоротать вечер в театре или покататься на велосипеде, — этого хватало. Еще был мужчина, отношения с которым тоже не задались, потом он женился и поселился за пару улиц от нее, но пару раз в месяц по-добрососедски навещал Зою, разводя ее на секс. И оба оставались вполне довольны.

Она часто думала, что это ненормально и надо срочно очеловечиваться — начинать дружить и общаться; звать к себе в гости и таскаться в чужие дома с гостинцами; ходить на свидания и строить глазки мужикам в транспорте и на работе; вступать в исповедальные беседы с попутчиками по вагону или самолету; щедрой рукой раздавать советы и смиренно их выслушивать; звонить дальним родственникам, заверяя их в любви и уважении; весело здороваться с соседями; быть неизменно приветливой и радушной… Сам этот тысячепыточный список вызывал у нее душевные конвульсии.

В феврале у нее на работе (Зоя трудилась в издательстве) были три книги: одна серьезная, а две другие не очень, и если бы не охватившая ее острая тоска, план был бы выполнен и даже перевыполнен. Сейчас же она с трудом волокла на себе редактуру и сверку, то и дело отвлекаясь и жадно поглощая в Интернете какие-то статьи с завлекательными названиями и новости, которые через час даже не могла вспомнить.

В мыслях свое состояние Зоя сравнивала с Исаакиевским собором, мимо которого проезжала на троллейбусе почти каждый день. Она физически чувствовала, как жестоко давит землю огромная масса камня, как проседает она под спудом базальтовых колонн, гранитных ступеней и словно бы литого купола — поистине это храм земного величия, и не молиться сюда приходят, а благоговеть и внимать голосам дерзновенной мирской славы. Дивно украшенный, несокрушимо-устойчивый и надменный, собор вселял в Зою тревогу, ей было тоскливо рядом с ним и под его сводами. В нем, словно в ларце на четырех ножках, витала та неуловимая, эфирная практически субстанция, которая испокон веков превозносилась в золотом ореоле и правила темной человеческой толпой, проливая кровь… И титанический труд тысяч, и жизнь своего создателя — все забрал этот полыхающий в закатные вечера гигант с полным сознанием того, что так и надо.

Но все равно Исаакий был роскошен, Зоя не могла этого не признавать. Удивительно, что от перестановки мест слагаемых в архитектуре так волшебно все меняется: если убрать одну из башенок, или заменить круглые окна стрельчатыми, или надстроить пару этажей — будет совсем, совсем не то. А сколько мук испытали корпящие над чертежами и расчетами, сколько извели бумаги, пока не явился на свет окончательный, божественно-ясный и красивый даже для профана рисунок будущего здания!

И, вот же странно: Казанский собор, тоже огромный и величественный, рождал у Зои, напротив, ощущение легкости. Казалось, пара дуновений, пара взмахов его огромных раскинутых крыл — белых колоннад — и он зависнет высоко в небе, с тихой насмешкой взирая на аляпистое недоразумение архитектора Парланда в конце канала Грибоедова.

Поэтому в этом феврале она избегала взглядов в сторону Исаакия, но зато исправно посещала кофейню на Невском, откуда можно было видеть волшебный разлет колонн и квадратно-упрямую фигуру Барклая — напоминание о том, что конца не избежать, но Красота… Красота даст этому миру еще лишних пять минуточек, еще сто живительных вдохов.

И Зоя нахаживала бесконечные километры по городу, радуясь как ребенок, когда вид того или иного дома на фоне замерзшей реки задерживал на себе ее взгляд.

Глава первая НЕПОНИМАНИЕ

И как раз когда она вчера сидела в той самой кофейне на Невском и вяло просматривала почту, ей пришло послание — две короткие строчки без темы письма, без подписи, с неизвестного мэйла…

«Маски, котики, мужчины, капля молока — всё как ты любишь. Пришли мне фото улыбающейся маски до утра воскресенья, иначе котик умрет».

Замечательно! То есть нет, совсем не замечательно, а даже на редкость глупо.

Зоя поискала этот адрес у себя в почте, не нашла, и решила, что странное послание пришло по ошибке. Сейчас куча всяких квестов, квизов, шизов и так далее. Или дети балуются, у них вроде модно пугать взрослых всякой чернухой.

«Надеюсь, это лишь игра слов и никакого котика никто убивать не собирается» — подумала она, проходила под впечатлением письма еще пару часов — и забыла о нем…

А ночью Зое впервые приснился тот сон, который исправно приходил к ней потом на протяжении полугода, раз за разом — видимо, ему понравилось в ее подсознании, и он решил задержаться.

В этом кошмаре с готической окраской она брела по городу и остановилась у какого-то дома. Ее бил озноб, перед глазами все плыло. «Как бы не рухнуть в обморок» — мелькнула мысль. Сквозь моросящий дождь она явственно видела странный дом — словно образы ее истерзанного воображения вдруг обрели плоть в реальном мире. Галлюцинации начались? «Нет, это не галлюцинации», — постаралась она во сне восстановить ясность мышления и подавить иррациональный ужас.

Это был дом мертвецов с увиденного когда-то в детстве в художественном альбоме рисунка! Сон привел Зою прямо к этому месту!

Два каменных колосса охраняли вход в здание: мускулистые гиганты с бесстрастными лицами, из волос которых шипели кобры. Кобры выползали и из-под фартуков великанов, были изображены на деревянных дверях... Здание подпирали ряды массивных колонн, заканчивающихся женскими головами — огромные, лишенные всяких эмоций лица с пухлыми губами... Глаза на этих личинах без малейшего признака эмоций смотрели вдаль, и в то же время казалось, что взгляды каменных истуканов пронзают насквозь. Вход в подворотню охранял безголовый демон с крыльями и лапами хищной птицы, на барельефах люди с неестественно длинными руками что-то делали под сенью крыл того же демона. И всюду кобры, кобры, кобры…

В этом кошмаре Зое обязательно надо было понять, какая темная тайна связана с этим домом, какой знак ей подавал неизвестный безумец. Но в то же время ей хотелось без оглядки бежать отсюда, чтобы больше никогда не возвращаться к этому страшному месту. И она усилием воли выбралась из страшного сна и с жалобным стоном вынырнула в реальный мир: свет уличного фонаря на кровати, ее бессильно свесившаяся с кровати рука и отпечаток подушки на щеке…

***

Этот умный пожилой мужчина был из тех людей, которых слушают молча и запоминают сказанное, чтобы потом не ударить лицом в грязь и озвучить правильные ответы. Но на сей раз давать ответы на поставленные вопросы пришлось ему…

Красивый поставленный голос был окрашен недовольством:

— Послушайте, я не понимаю цели вашего прихода.

— А мне кажется, прекрасно понимаете.

И в кабинете снова повисло молчание. Не слышалось даже хрестоматийного и знакомого всем по кинофильмам «оглушающего тиканья настенных часов» — хозяин кабинета давно обходился без них, сверяя время по мобильному.

Посетитель шевельнулся в кресле, слегка хрустнув кожаной курткой. От него повеяло чипсами, пивом и совершенно явной угрозой.

— Олег Николаевич, я советую вам рассказать все, что вы знаете.

Мужчина задумался и спросил:

— Может быть, мне лучше поговорить с вашим клиентом напрямую? Я ему еще раз объясню, что не в силах дать нужные ему сведения. «Еще раз» — потому что ко мне уже приходили, лет пять назад. И спрашивали то же самое, один в один. И тоже угрожали. Я тогда сказал четко и определенно: «Нет» — и сейчас отвечу аналогично,

— Мой клиент заявил, что не будет с вами общаться, все вопросы и ответы только через меня.

— Ну подумайте, — взорвался Олег Николаевич, — к чему мне скрывать эти сведения?! Да, я был другом Бориса, но он не откровенничал со мной на эту тему. Ну, признался как-то, что ему крупно повезло и благодаря своим историческим штудиям он кое-что нашел… Он пообещал все рассказать мне потом, но это «потом» так и не настало. Ваш клиент должен был знать, что он вскоре умер.

— Может быть, он потому и умер?.. — бросил парень в кожаной куртке.

Пожилой мужчина взглянул на него так, как посмотрел бы на студента-тунеядца, упрашивающего поставить ему зачет автоматом, и ответил:

— Да-да, само собой. Только вот незадача — в моем материальном положении никаких изменений не произошло, феррари и лексусы у моего дома не стоят, красотки у бассейна не загорают — да и бассейна у меня нет. Ваш клиент может это отследить, раз у него такие возможности. Если бы я владел этой информацией, то давно использовал бы ее. Жизнь, знаете ли, коротка. Так вот, — он выдохнул, — пойдите к вашему клиенту, перескажите ему все и отстаньте от меня, наконец! Это начинает надоедать.

Парень взлохматил рукой ежик на голове и поднялся.

— Я передам ваши слова. До свидания.

Стукнула дверь.

Хозяин кабинета тоже стукнул — кулаком по столу — и подумал, что у него через полчаса лекция, а настроение испорчено на все оставшиеся в сутках тринадцать часов. Похоже, что Боря действительно незадолго до смерти набрел на что-то интересное, раз за этими сведениями так охотятся. Только он и в самом деле не может им помочь.

Возможно… может быть, им стоило искать не здесь. Ведь у Бориса была тогда любовница, и он собирался к ней уйти. Она может что-то знать. Олег Николаевич сделал шаг к двери — этого парня можно еще догнать и подсказать ему такой вариант. Тогда они, во всяком случае, отстанут от него.

Но второй шаг сделан не был — все-таки подставлять женщину подло, да и кто знает, где эта любовница и что с ней сейчас. С тех пор никто о ней не слышал. Кроме того, он и правда сказал все как есть — ему ничего не известно. Надо надеяться, теперь неведомый клиент этого жуткого чувака от него отстанет.

И все же от брошенного парнем в кожаной куртке «до свидания» ему на мгновение стало зябко…

***

Владелец питерской мини-гостиницы Андрей Кучин варился все в том же клейком соку — его день с утра был заранее определен и влекся томительно и неумолимо. Сейчас он проверял накладные в кабинете, вслушиваясь изредка в голос Дины, девушки на ресепшен. Дина (мысленно он называл ее «дива») была кудрява, огненноглаза и расторопна, хорошее приобретение для его гостиницы! Постояльцы млели; постоялицы же, узрев такую гурию за стойкой, растерянно поправляли прическу и то и дело кидали на своего внезапно ставшего любезным спутника подозрительные взгляды.

— Андрей Николаевич, ветчина закончилась! — влетел к нему в кабинет отвечающий за завтраки повар.

— А почему вы заранее не купили? — сухо спросил Кучин. И, не дожидаясь ответа, распорядился: — Тогда сыра и мюсли побольше выложите, и про фрукты не забудьте. И закажите ветчины сейчас же, чтобы к завтрашнему утру была.

Если бы он сейчас стал распекать повара, больше тот не пришел бы со своими проблемами. Стал бы их решать на свое усмотрение — подумаешь, ветчины нет, у нас все-таки не роял класс пять звезд, а обычная третьеразрядная гостиница, перебьетесь! А разбираться с отзывами недовольных гостей потом Кучину придется. Он трясся за репутацию своего отеля, в который вбухал так много сил и денег. Однако…

В последние полгода весь строй его мыслей словно кто-то перетасовал, как игральные карты. Ему нечего было выложить на стол — шла уже не его игра.

Внешне все было как прежде. Он решал проблемы, подсчитывал прибыля, любил свою жену, которой дал смешное прозвище Пыжик. Внутри ему было все равно.

«Не может быть, чтобы все сразу наскучило! Наверное, упадок сил. Надо попить железо, витамины всякие! Я ж молодой мужик» — подумал Кучин и вышел в коридор. Дина метнула в его сторону дежурно-огненный взгляд.

«Щас проверю, колышет меня что-то или нет» — осенило Кучина, и он упругим шагом подошел к стойке.

— Как дела, Диночка? — интимным шепотом поинтересовался он.

— Да хорошо все, — заверила Дина, — тех, из пятого номера, заселила, они жаловались, что мыла нет в ванной — я мыло принесла им и разнос устроила Светке: все время что-то забывает положить — не иначе, домой таскает. — Она хмыкнула. — Кассу я сдала… еще звонили из Петрозаводска, хотели…

Что хотели неведомые сородичи Вяйнемейнена, никто так и не узнал, ибо Кучин, перевесившись через стойку, запечатлел на устах Дины весьма пошлый поцелуй. Та мгновение колебалась, но потом приняла этот разбойничий поступок как должное. Поцелуй оказался приятным, но не разбудил во владельце отеля ровным счетом ничего.

«Всё, я импотент» — констатировал он, отрываясь от огненноглазой богини.

— Простите, Диночка, — мягко сказал он. — Я серьезно нарушил корпоративную этику, и вы имеете полное право вынести мне порицание.

Опять же не дожидаясь ответа, он взял со стула свой кейс с бумагами и покинул родной отель. После его ухода Дина пожала плечами и деловито стала сызнова красить губы.

Глава вторая КНИЖНЫЕ БУДНИ

«Пятая чашка чая, а ведь еще только десять утра… Вот сразу видно, что автор с прибабахом. Разве нормальный человек так пишет?»

Зоя вздохнула, побарабанила пальцами по клавиатуре и принялась читать дальше:

Догадывается ли эта прекрасная женщина, что в жизни надо отвечать за содеянное? Едва ли.

Когда она соблазнила женатого мужчину, когда таскалась с ним по грязным съемным квартирам и гостиницам «на час», о чем были ее мысли? И когда этот мужчина, содрогаясь в долгой агонии, умирал и проклинал ее — легла ли хоть тень раскаяния на ее лицо?

Нет. Она думала только о себе.

«Господи, какая муть!»

С утра ее одарил очередным шедевром директор издательства Руслан Михайлович Хухряков и велел в кратчайшие сроки отредактировать и отдать на верстку. Автор какой-то новый, это его первая («и надеюсь, последняя» — прошептала Зоя) книга, зато за его счет — издательство неплохо наживется.

Зоя хлебнула чая и воровато открыла свою страницу ВКонтакте. О, три письма. Одно — тупая рекламная рассылка.

«Ты хочешь зарабатывать сто тысяч одним кликом? Напиши мне…»

«В спам». Зоя щелкнула мышкой.

Второе письмо — от Тани.

«У меня депрессуха. Сижу, пью вино. Как у тебя дела?»

«Блин, у тебя всегда депрессуха. Зачем в который раз сообщать мне об этом? А про мои дела ты спрашиваешь чисто для проформы. Но ответить надо, иначе будет невежливо. Итак…»

«Держись! Вместо депрессии обязательно придет что-то хорошее!»

Зоя сморщилась от отвращения к самой себе и открыла третье сообщение. Оно было от турфирмы и предлагало тур в Швецию на уик-энд. Со скидкой.

Она пустым взглядом уставилась в экран — мечты о Стокгольме давно бродили в ее душе. Город, словно вынырнувший из морских глубин или сошедший с витража; город, каменная брусчатка которого словно греет твои ноги в кроссовках, исходившие центр вдоль и поперек… а этот кофе!

Волевым усилием Зоя закрыла ВК и неспешно направилась по коридору за шестой чашкой чая. Электрочайник уже кипел, а рядом с ним стоял директор, одаривший её внимательным взглядом.

— Как подвигаются дела с редактурой, Зоя Олеговна?

Зоя Олеговна приняла официальный вид и деловито ответила:

— Я в процессе, Руслан Михайлович. Кстати, а у вас нет телефона автора? Там только его электронная почта приписана, в конце файла.

Директор поправил очки, за которыми ярко блестели его черные глаза.

— Да, забыл ведь вам сказать. Вадим Георгиевич недавно написал, что уедет на пару месяцев в Америку, и очень просил не звонить, а писать ему на электронку. Сказал, что мобильная связь обойдется дорого. И еще он хотел вроде в палатке поселиться при Йеллоустонском заповеднике, природой любоваться, а со связью там плохо. Так что если какие вопросы к нему у вас будут, пишите.

Зоя завистливо вздохнула.

— Похоже, Вадим Георгиевич любит путешествовать. А вдруг… — она помешкала, не зная, озвучивать ли свое предположение, — он специально так сказал, чтобы не платить за тираж?

— Тираж уже оплачен, — отрезал директор. — В тот же день он прислал эту рукопись. Работайте спокойно.

Зоя намек поняла, взяла свою шестую чашку чая и вернулась в кабинет. Ну-ка, еще раз посмотрим первую страницу файла. Так сказать, исходные данные.

«Когда настигает рок»

8,3 авторских листа

Автор: В. Г. Дикарёв.

Срок сдачи в верстку: май 2020.

Принято издательством: 4.02. 2020.

Отдано на редактуру: 5.02.2020.

Редактор: З. Головина

Зоя вздохнула. «Когда настигает рок»… Зачем этот пафос и как он надоел ей за почти пятнадцать лет работы!

С другой стороны, названия книг кроятся по какому-то особому шаблону, тут спора нет. Никто не купит лавстори с простецким названием «История любви» или детектив «Ночное убийство», а вот какие-нибудь «Демон и богиня» или «Как замочить босса» — запросто. Ну а уж если в книжице упоминается академия магического волшебства и властный маг (да-да, тот самый, из эротических грез претендующих на интеллигентность дев) — тираж, считай, реализован. В чем ужас современной художественной литературы? В ней больше нет Героя. Поэтому женщины втайне таковую презирают и голосуют рублем за дешевое, но смачное чтиво, где радостно празднуют победу низменные инстинкты. Разве не приятно читать, как «его антрацитово-черные глаза проникали в глубь ее организма, рождая странное волнение»; затем следует неистовое совокупление под каким-нибудь ведьминским дубом, в окружении Дикой Охоты или еще в каком-нибудь фантастическом антураже…

«Ну да ладно, хватит растекаться мыслью, трудись давай». Зоя поджала под себя ногу — ей так лучше работалось — и продолжила читать рукопись.

Она явно замышлялась как триллер, но имела весьма туманные очертания. Дочитав до конца, Зоя так и не поняла, почему произошли все эти убийства (сколько их там было? вроде три) и к чему автор так увлекается конспирологией и эзотерикой. Длинными абзацами шли невнятные куски о каких-то странных домах, в которых происходят кошмарные вещи, чуть ли не ритуальные жертвоприношения. Приводились описания таинственных символов и знаков на упомянутых домах, и всё это перемежалось длинными рассуждениями о справедливости, воздаянии за грехи и богине Немезиде. Текст ни к селу ни к городу пестрел латинскими цитатами. Вдобавок постоянно шли намеки на какую-то старую как мир лавстори профессора и студентки.

— И сколько штампов! — громко сказала Зоя, а затем вздохнула и взялась за правку.

Она очень сомневалась, что эту рукопись станет «книгой века», думала даже, что ее вряд ли купит хоть один человек. Очередная книжица, созданная для того, чтобы потешить собственное тщеславие и выглядеть писателем в глазах друзей и знакомых.

Через час прибежала верстальщица Оля.

— Зой, привет! Я чайник поставила, пойдем?

Когда они в тихом уголке вливали в себя уже по второй чашке чая, явился Руслан Михайлович — как всегда, шумный, но абсолютно непроницаемый для подчиненных, и спросил «специальным» голосом:

— Зоя Олеговна, вы посмотрели рукопись?

— Да, Руслан Михайлович, — тоже подчеркнуто нейтральным голосом ответила Зоя Олеговна, прикрывая локтем аппетитно шуршащую шоколадку, которую они с Олей почти прикончили.

— Как разберетесь с этим, зайдите ко мне в кабинет, пожалуйста.

После ухода директора созданная с большим трудом атмосфера благости резко куда-то испарилась.

— Пойду на место. Уже нет удовольствия, — пожаловалась Оля, вставая.

— Завтра он едет на книжную ярмарку, — шепнула ей Зоя. — Я принесу эклеры…

— Я тоже чего-нибудь куплю, — обрадованно пообещала Оля, предвкушая завтрашний расслабленный файф-о-клок.

Зоя дошкандыбала до кабинета (отдельный кабинет, хоть и в восемь квадратных метров был ее непреходящей радостью) и тяжело уселась перед компом. Ей было нехорошо — сейчас можно было этого не скрывать. Во время беседы с Олечкой она вспомнила одно место из рукописи…

«Кто-то прошел по моей могиле — так, кажется, говорят?»

Она нашла страницу писателя Дикарёва ВК и помотала головой.

«Я вообще его не знаю. Я никогда его не встречала».

Но откуда-то он знает ее? Откуда этот мужик, лет на десять младше нее, знает детали истории двадцатилетней давности? Ему известно даже ее имя. Настоящее…

И Зоя машинально потрогала жемчужные сережки, подаренные ей Луисом. Жемчуг был теплым, слегка розоватым, и напоминал о прошлом. Луис часто говорил, что не зря ее так назвали и она действительно прекрасная жемчужина, la perla. Ее это раздражало. Под конец она решила оборвать все связи с прошлым — сменила имя, сменила фамилию. А сережки оставила почему-то…

Зоя подумала, что рабочий день уже близится к концу, а она же обещала великому и ужасному Руслану Михайловичу зайти к нему в кабинет. Она слегка подкрасила губы и воззрилась на себя в маленькую пудреницу. Да, той великолепной Марго уже нет, ее даже отдаленно не отыщешь в этой женщине с невыразительным лицом и потухшими глазами.

«Поэтому хватит искать какие-то злые умыслы в этой книжице. Да кому я вообще нужна, чтобы в романе вывели мою судьбу? Хотя… там называется мое прежнее имя. И очень много совпадений со мной. По крайней мере, прошлое описано точно».

А будущее?

Зоя передернула плечами — будущее у героини романа Дикарёва оказывалось так себе. Вряд ли испятнанные кровью одуванчики на глухой лесной поляне были тем, что прельщало ее в жизни…

«Но, как бы то ни было, вспомни, чему тебя худо-бедно научили в институте — отделять художественный вымысел от реальности. Если не делать этого, можно сойти с ума. Литература одно, а жизнь — другое. И я не буду трепать себе нервы из-за случайных совпадений.

Можно еще вспомнить теорему о бесконечных обезьянах. Вроде ведь сказал кто-то, что если посадить вечную обезьяну за вечную пишущую машинку, то рано или поздно она напечатает "Гамлета" Шекспира или "Войну и мир" Толстого. Просто по чистой случайности. Так и с этой рукописью».

Зоя постучалась в кабинет директора и не дожидаясь ответа вошла. Первое было данью служебной субординации, второе — собственной вольнолюбивой натуре. К тому же тут был оттенок мести за испорченную чайную церемонию.

Дирик перебирал какие-то бумаги и меланхолично кивнул на стул напротив. Зоя угнездилась там и озвучила свой вердикт:

— Я насчет той рукописи, Руслан Михайлович.Вы знаете, я бы лично такую книгу не купила.

— Почему? — сухо спросил директор.

— Понимаете, хорошее литературное произведение должно быть многогранным, как сама жизнь.

Руслан Михайлович поморщился, Зоя и сама почувствовала, что переборщила. Ей смутно вспомнилась обложка книги Корнея Чуковского «Живой как жизнь».

— Я имею в виду, что у этой книги нет даже приличного сюжета — она вся словно нарублена какими-то кусками. Честно, я не совсем поняла, что к чему.

Руслан Михайлович хмыкнул, потом снял очки и устремил взгляд в пространство.

«Сейчас будет моралитэ» — злобно подумала Зоя.

— Зоя, вы когда-нибудь задумывались о том, что литература не всегда проста и понятна, как мычание? Конечно, вам может это показаться странным…

«Не более странным, чем твоя манера выдавать зарплату в последние пять минут рабочего дня» — подумала Зоя, изображая на лице усиленное внимание и работу мысли.

— …Но человеческая мысль подчас идет неожиданными путями.

«Странно, а вот твои мысли прямы — думаешь только о том, как срубить бабла» — продолжала Зоя внутренний монолог.

— Сейчас у нас в обществе культ молодости. И книги пишутся простые как жвачка, доступные даже тринадцатилетнему тинейджеру.

— Эта книга не доступна даже восьмидесятилетнему лауреату Нобелевской премии, — отбрила Зоя.

Руслан Михайлович потер лоб.

— Зоя Олеговна, автор оплатил издание. Вы просто посмотрите, нет ли там «каровы» через «а» и так далее — потом быстренько сверстаем и в печать. А там нас уже не касается, кто будет покупать его книги. Я вам уже сказал, что Дикарёв специфический писатель.

Ухмылка сползла с Зоиного лица.

— По-моему, надо убедить его переписать всю книгу целиком.

— Нет-нет, это лишнее. И вообще… Ваша манера выражаться иногда изумляет меня до глубины души. Надеюсь, с авторами вы не разговариваете подобным образом?

— Ну что вы, — поспешно заверила Зоя, — я всегда предельно корректна.

Рабочий день уже заканчивался. Она выключила компьютер, плотно застегнула пуховик, подцепила сумочку и вышла на улицу.

Сотрудникам издательства «Ротонда» повезло — ухватистый Руслан Михайлович имел нужные знакомства и благодаря им смог снять офис в приличном здании около метро Чернышевская. Дом блеклого желтенького оттенка смотрелся вполне по-питерски, а на соседних зданиях, построенных еще в прошлом веке, имелась любимая Зоей лепнина. На тихой улочке если когда что и слышалось громкое, то только гортанные голоса чернобровых мужчин, ранним утром разгружающих ящики у продуктового магазина. Так что можно было спокойно корпеть над рукописями. Кроме Зои штат маленького, но гордого издательства состоял из еще одной редакторши, Марины, верстальщицы Оли, техреда Людмилы, дизайнера Николая и секретарши Олеси. Корректоры, художники и прочие второстепенные персонажи в штат не включались и состояли на фрилансе, благодаря чему Руслан Михайлович неплохо экономил на налогах.

Зоя обычно шла до метро, а потом выходила на «Техноложке», потому что на данный момент снимала квартиру в Коломне. Этот район Петербурга она безумно любила как раз за то, за что иные ненавидят — скромность и местами обшарпанность, отсутствие больших торговых центров и непритязательность большинства местных жителей. Коломна виделась ей неким островом, окраиной, уголком, где можно спокойно подумать и отдышаться.

В этот раз Зоя решила пойти до дома пешком. На нос ей упала снежинка. Она задрала голову. Снег падал медленно, раздумчиво, словно не был уверен в собственном существовании.

— Все нормально, — вслух сказала Зоя снегу, — еще февраль, вполне можно падать.

Но снег был недоверчив и не торопился до самой Садовой. Зато потом он взял свое! Закрутился вокруг ног прохожих, взметаясь белыми бурунчиками, взвился до фонарей, разбушевался!.. Когда Зоя дошла до Аларчина моста, она была похожа на белое привидение. И основательно замерзшее к тому же. По взгляду, которым встретила ее соседка Анна, стоявшая на лестничной площадке с телефоном, Зоя догадалась, что представляет собой жалкое зрелище.

— Привееет! — проблеяла Зоя, закостеневшими пальцами вставляя ключ в замок. — Ну и погодка!

— Погода еще ладно, — махнула рукой Анна, — а вот я уже так устала, веришь…

Анна была армянкой и в некоторых словах ее выдавала тягучая восточная интонация. Жила она вместе с сорокалетним братом по имени Ильхам, готовила на него и себя, с утра до ночи драила квартиру, стирала, бегала по магазинам, а параллельно еще ухитрялась подрабатывать в мебельном салоне. Трагедия ее жизни состояла в невозможности обрести свободу. У армян очень сильны родственные связи, и пока Ильхам не женился, Анна должна была жить с ним и вести хозяйство. Если бы она ушла в свободное плавание, ее прокляли бы собственные родители и многочисленная родня. И вроде бы даже Ильхам был не против связать себя супружескими узами — но вот закавыка, требований к будущей невесте у него имелся вагон и маленькая тележка. И красивая должна быть, и непременно стройная, и даже мать — даже она! — должна была отличаться стройностью, иначе «я женюсь, а она потом раскоровеет, как ее мамаша», а еще добрая, ласковая и покорная, и обязательно армянка. Таких девушек разве много? Вот и мыкался Ильхам в холостяках, Анна же — потихоньку сходила с ума.

Конечно, она могла бы выйти замуж, но этот опыт уже имелся, и весьма неудачный. Так что она безропотно строгала салатики и запекала мясо (поесть Ильхам любил), а свободное время проводила, пытаясь с помощью знакомых и родственников найти девушку братниной мечты. Боже, сколько было смотрин, и всё что-то его не устраивало!

— Заходи завтра на чай, — пригласила Зоя, распахнув дверь в свою теплую квартиру. — Сегодня не могу, плохо себя чувствую.

— Приду, — просияла Анна и сунула ей под нос телефон. — Смотри, какая девочка!

С экрана смотрела черноволосая красотка с надутыми губками и роскошными формами. «Ботокс» — определила Зоя.

— Ты думаешь, она скромная? — нерешительно спросила она Анну.

— Да не осталось их, скромных, уже. Как и девственниц. — Анна была категорична. — Но в остальном вроде самое то. Братику покажу.

И она скрылась.

Зоя тоже удалилась в свою вотчину и повесила на вешалку куртку, мех на капюшоне которой после снегопада выглядел как натуральная общипанная ворона.

Она сразу побежала под горячий душ. Выйдя оттуда, она умяла две тарелки макарон с сыром, выхлебала стакан кофе и остаток вечера просидела у окна. Рукопись растревожила давнее прошлое, ей стало так больно и одиноко, что она в который раз спросила себя, зачем вообще живет на свете, если ее любимый давно умер. Никого в жизни она не любила так, как Бориса; можно даже сказать, что вообще никого не любила, кроме него…

***

У поребрика стоял юноша с трубой. Вид у трубы был уродский, и звуки она производила ужасные. Кучин страдал.

И добро бы это оказалась настоящая труба — те самые медные духовые, способные призывным гудением поднять мертвого с одра, а школьного охранника — со стула. Нет, это было неприличное санитарное приспособление, которое не в добрый час выдали всем работникам городского хозяйства. С ужасным завыванием труба гоняла листья взад-вперед по набережной, но сформированная таким образом куча листьев через двадцать минут разлеталась сызнова. И в чем, спрашивается, смысл?..

«Метлу возьми, идиот!» — хотелось крикнуть Кучину, но он снова пересилил себя и двинулся по Фонтанке, подальше от завываний. Свернув на мост, под гранитные башенки с цепями, он остановился и долго смотрел на воду.

Он наконец-то нашел дело, которое приносит стабильный доход. Он помнит, как ему нравилось принимать первых гостей его отеля, продумывать и воплощать каждую мелочь. Даже держатели для полотенец он закупал у испанских производителей, уж больно ему понравился дизайн. А теперь ему пофиг. Пофиг, как оно все там, и что думают постояльцы — тоже по большому счету пофиг. Это неправильно. Но иначе не получается.

Чего-то остро не хватало.

Есть люди, у которых одно дело на всю жизнь, и без него они себя не мыслят. Даже если что-то не срослось, не дало никакой радости, они продолжат этим заниматься, потому что работа — это не про радость, а про средства к жизни. Логично? Логично.

Андрей никогда таким не был. К тридцати двум годам он сменил порядочно рабочих мест, пока наконец не дозрел до того, чтобы быть самому себе хозяином. Ему быстро все надоедало, даже то, что получалось хорошо. И изменяя прежним занятиям, он не испытывал никакого сожаления.

Кстати, это касалось и личной жизни. На данный момент это была его третья жена. Где-то имелись и дети от предыдущих браков, суммарно двое. И как почувствовать все это не параллельными вселенными, а живым измерением твоей жизни?! Если сердце твое — равнодушное сердце?!

Кучин понимал, как это выглядит со стороны: он — человек, у которого нет ничего святого. Моральный урод, проще говоря.

Облокотившись на гранит, он сжал пальцы — чисто рефлекторно, и вдруг ему захотелось почувствовать в них что-то. Что?..

***

«Что есть архитектура, как не безмолвная речь? Иногда это практически немой крик, и кто сумеет его услышать? Ни одна живая душа.

Но мертвые слышат — и они довольны. Потому что за них отомстят!

Человек шол по Лиговскому проспекту и весело посматривал вокруг. Он был уже немолод и благообразен, а вдохновенный взгляд мог принадлежать как артисту, так и ученому».

«А может, и сантехнику» — съязвила про себя Зоя и исправила «шол» на «шёл» и восклицательный знак на точку.

«Человек мысленно озирал свою жизнь и был доволен ею. Прекрасная карьера, дом — полная чаша. И что за важность, если ради этого пришлось предать Друга? Да, он всегда завидовал его таланту, умению легко жить и покорять женские сердца. В тот год многие шептались, что главным достоин стать именно он — его Старый Друг. Они думали, что их мнение что-то значит. Наивные люди!

Конечно, он не не допустил этого, он свой пост высидел, выплатил за него сполна самую высокую цену, а Друг — что ему эта должность, он отнесся бы к ней спустя рукава. К тому же этот Друг так и не удосужился дописать даже кандидатскую диссертацию (будем честны, есть много способов отвлечь от научной работы — активная преподавательская деятельность, например). Он постоянно выдвигал своего приятеля на передний край — ведь кто еще так замечательно читает лекции, кто известен выступлениями на радио и телевидении? Зато с отчетностью у него проблемы, да и терпения маловато.

Ну а когда грянул этот скандал, все и вовсе поняли, что главным его Друг не станет. Этот роман с молоденькой студенточкой, а потом — завершающий аккорд… И наш герой продолжил занимать должность ректора, и занимает по сей день.

…Человек шел по Лиговскому проспекту. Он повел носом и вдохнул пряный запах осетинских пирогов, и мысли его устремились к ждавшему его дома ужину. А между тем, если бы он поднял голову, то увидел бы… на первый взгляд, ничего особенного, а на самом деле — знак. Знак его судьбы. Которая, как ни крути, завершалась»

Зоя убрала лишнее «не» и зевнула. Всю эту книгу она охарактеризовала бы по Лермонтову: «Намеки тонкие на то, чего не ведает никто». Что за бред? Если бы человек поднял голову, то увидел бы какой-то знак... Наверное, автор подразумевал кирпич, который в этот момент летит на голову героя и художественным (хотя, скорее, малохудожественным) образом завершит его судьбу. В кирпиче и правда нет ничего особенного — ни на первый, ни на второй взгляд.

…Очередная рабочая неделя прошла как обычно, и единственным желанием редакторши в пятницу было побыстрее добраться домой. Поэтому она не пошла пешком, а запрыгнула в маршрутку, идущую до площади Тургенева. Водитель попался бодрый и неунывающий — во время остановок на светофорах яростно крутил ручку радио и наконец утомился на какой-то новостной программе. Пассажиры с каменными лицами слушали сводку криминальных новостей в исполнении разбитных ведущих и не чаяли, когда уже доедут до дома.

— А, и еще интересная новость, — зачастил свойский басок, — касается, между прочим, сферы образования. Сегодня утром был убит ректор института культуры Олег Николаевич Савицкий.

— И какая глупая смерть, — встрял другой ведущий.

— Действительно, Петь, смерть дурацкая.

«Кирпич!» — мелькнуло в Зоиной голове.

— Прикинь, он же интеллигентный человек, а так грубо обошелся с несчастным наркоманом. Тот культурненько попросил дать на дозу, а наш ректор его послал. За что и был уделан бутылкой по башке.

«Не кирпич» — Зоя подняла воротник пальто и вжалась в старое дерматиновое сиденье маршрутки.

«Да фигня, — одернула она себя. — Просто совпадение, мало ли смертей в нашем городе».

Но тут ведущий картинно вздохнул и произнес:

— Я теперь, Вася, буду обходить Лиговский проспект за десять километров. Офигеть, какие там наркоманы борзые водятся!

«В книге тоже был Лиговский проспект…»

В голове Зои забегали суматошные мысли. Опять совпадение, и до чего зловещее. Обычно ведь как бывает? Сначала происходит событие — а потом о нем упоминается в книжке. Обратная последовательность редкость (разве что если вспомнить писателя, который предсказал гибель «Титаника», почти угадав даже с именем корабля).

Ну а если событие сначала описывается, а потом случается, напрашиваются два варианта. Первый (тупой) вариант: автор — ясновидящий. Второй (напрашивающийся сам собой) вариант: автор и есть убийца ректора.

И… если верить книге, это не первое убийство. Будет еще. И еще одно, последнее. Умрет героиня книги, та самая студенточка Марго. Умрет она, Зоя.

Девушка в панике оглядела салон маршрутки. Вдруг он уже тут, ее убийца? Сидит и прикидывает, как будет со смаком лишать ее жизни.

Но у пассажиров были самые что ни на есть будничные выражения лиц. Две юных барышни, работяга в спецовке, модный парень в лакированных ботинках и с кейсом, мама с ребенком и все прочие… никто из них не тянул на роль безжалостного душегуба.

Стоп. Зоя остановила кружащиеся мысли и подтянула к себе самую важную.

«Мотивы убийцы. Мне они непонятны».

И правда, зачем всё это?..

Глава третья БАБУШКА-ПИИТ

До утра она так и не смогла заснуть. О смерти ректора поведали и по телевизору, было высказано много сожалений, но, похоже, расследовать происшествие никто не собирался. Искать того, кто стукнул Савицкого бутылкой по голове, — тоже. Для вида, может, откроют дело и закроют через пару месяцев. И одна лишь Зоя подозревала, что здесь что-то нечисто.

За окном стучал на ветру кусок отошедшей от креплений водопроводной трубы (мрачный домоуправ сказал, что чинить не будет, пока на очередном собрании жильцов не примут соответствующий вердикт), в аквариуме шкрябали и скреблись по стенкам улитки, а Зоя лежала и прислушивалась. Она заперла дверь изнутри на два замка, но спать боялась — а вдруг у убийцы есть отмычки, а она задремлет и не услышит, как он взламывает ее жилище?

Но часов в шесть Зоя все же забылась и спала так сладко, что готова была разбить мобильник, который разбудил ее в пол-девятого утра. Однако постепенно осознала, что пора на работу, и со стоном выползла из постели.

«Да, без косметики тут не обойтись» — мрачно подумала она и вытащила тональник, чтобы замазать круги под глазами.

На работе ждал еще один неприятный сюрприз — начальник послал ее на встречу с потенциальным автором, вернее, авторшей:

— Валентина Петровна Бубустис пишет стихи и рассказы про кошек. Она позвонила мне и предложила издать книгу ее стихов, а еще сказала, что все стихи у нее в тетрадках, а компьютером она не владеет. Так что надо с ней встретиться и оценить ее творчество.

— Может, завтра? — заблеяла Зоя. — Сегодня у меня столько дел…

— Сегодня, — отрезал Руслан Михайлович. — Я уже договорился. У нее в двенадцать встреча со школьниками в библиотеке неподалеку, будет читать им свои стихи. А вы сядете тихо в уголке и послушаете. Если бабушка — я так понял по голосу, что ей уже много лет, — совсем не в себе и стихи у нее плохие, то… ну, значит, не судьба.

Руслан Михайлович много лет носился с мыслью первым открыть какого-нибудь талантливого автора и исправно стричь его как овцу с каждой новой книжкой. Но с этим было плоховато: непризнанные таланты сидели себе в глубинке и, надо полагать, хлестали водку, а признанные уже давно были прикормлены другими издательствами.

Прежде чем бежать на встречу, Зоя отыскала электронную почту Дикарёва и, после некоторых раздумий, наваяла ему такое письмо:

Уважаемый Вадим Георгиевич!

Сейчас нахожусь в процессе редактирования Вашей книги «Когда настигает рок». Скажите, пожалуйста, не усматриваете ли Вы некоторого совпадения в описании первого убийства и недавним реальным убийством в Санкт-Петербурге ректора Савицкого?..

И еще один вопрос: можно ли отказаться от последнего убийства в Вашем романе? Оно совершенно не укладывается в сюжет, да и прочие убийства довольно алогичны и между ними нет никакой связи.

С уважением, редактор Зоя Олеговна Головина

Этим откровенно наивным письмом она преследовала следующую цель — сообщить Дикарёву о том, что разгадала его. Возможно, поняв, что его план раскрыт, он откажется от последующих описанных в романе душегубств.

Зоя отправила письмо, выключила компьютер и побежала в библиотеку — оставалось десять минут до начала встречи.

Гардеробщица, навалившись необъятной грудью на стойку, сидела и недружелюбно наблюдала за раздевавшейся Зоей.

— Нет! — вскрикнула она ужасным голосом. — Не сюда!

Зоя, только что повесившая пальто, от неожиданности дернулась и замерла, не понимая, что она сделала не так.

— Что непонятного? — продолжала наращивать обертоны в голосе гардеробщица. — Не вешаем на верхние крючки, вешаем только на нижние. Ясно?

— А почему нельзя вешать на верхние? — растерянно спросила Зоя.

Ее собеседница испустила тяжкий вздох, словно перед ней стояла слабоумная.

— Верхние чаще ломаются, видите, какие они? Не напасешься на всех-то. Вы повесите, потом еще кто-то повесит — он обломится. А с кого спросят? С меня и спросят.

— Абсурд какой-то, — пожала Зоя плечами и перевесила пальто на нижний.

…В большом зале, где стоял рояль, уже галдели и бегали третьеклассники.

— Ребята! Ребята! — взывала классная руководительница. — Давайте успокоимся, ведь вы пришли в библиотеку на мероприятие.

Тут тихими шагами вошла высокая стриженая мадам в чем-то темном, за ней, взволнованно неся папки и книжки, семенила пожилая пухлая женщина с кудряшками.

— Почему такой шум? — не повышая голоса, спросила мадам в темном. Зоя сразу поняла, что эта тетка работает в библиотеке. Почему-то при звуках ее голоса все смолкли и расселись по местам.

— Сегодня к нам пришла поэт и замечательная женщина! — возвестила библиотекарь. — Валентина Петровна Бубустис познакомит вас со своими новыми стихами про кошек.

Валентина Петровна — та самая старушка с кудряшками — вынеслась вперед как вихрь и широко улыбнулась.

— Здравствуйте, дети!

Школьники ответили нестройным гулом.

— Ребята, вы любите кошек? — задушевно спросила поэтесса.

— Да-да! очень! не то слово! у меня есть кошечка дома, ее зовут Муся! Мяу-мяу! А вы нам расскажете про котиков, да?

— Кошки мерзкие! — басом донеслось с заднего ряда и настолько выбилось из общего гула, что все замолчали.

Это сказал толстый мальчик, сидевший с презрительно-скучающим выражением лица.

— Сам ты мерзкий! — крикнула ему какая-то девочка, и все опять возбужденно заголосили.

Классная руководительница оглянулась. Библиотекарь после того, как представила поэтессу, ушла, поэтому приходилось справляться одной.

— Ребята, успокойтесь! — воззвала она. — Давайте лучше послушаем Валентину Петровну. Извините, Валентина Петровна.

Поэтесса ничуть не смутилась.

— Я так поняла, что очень многие из вас любят кошек, и открою вам секрет — я люблю их тоже. Разве они не прекрасны? Кошки, коты и котята! А как их приятно гладить!

— А как правильно кормить кошек? — встал с места рыжий мальчик. — Моя кошка что-то перестала есть рыбу.

Валентина Петровна посерьезнела.

— Молодой человек, скажи маме, чтобы срочно показала вашу кошечку врачу. Если кошка не ест, значит, у нее что-то болит. И еще — никогда, никогда, никогда не кормите кошек только рыбой! Это провоцирует избыток мочевой кислоты, а значит, и мочекаменную болезнь, и многие другие опасные недуги. Кошку надо кормить подобранным с помощью ветеринара кошачьим кормом. Скажешь маме? Ну хорошо… А теперь послушайте мое новое стихотворение…

Поэтесса отошла в центр зала и набрала в грудь побольше воздуха. Зоя опасливо зажмурилась в своем уголке.

— Сага о трех котах, — торжественно объявила Бубустис.

В одну семью — знать, неспроста –

Худого принесли кота.

Людей влекли восторг и страсть,

Но нелегка кошачья власть!

С утра и до ночной поры

Несли хвостатому дары:

Давали всё, что он просил, –

И кот судьбу благословил.

Шло время. Кот огромным стал

И целый день лежал, скучал.

Чтоб воспрепятствовать тому,

Мы друга принесли ему.

Живут в квартире неспроста

Два толстых ласковых кота.

Едва приблизится обед,

Как слышен бодрый их дуэт.

Семья довольна и горда,

Что в доме сразу два кота,

Два полных блюдца молока

И в туалете два лотка.

На время мчится лишь вперед,

И появился третий кот,

Явился, как благая весть,

И сообщил, что будет здесь.

Глава семьи сказал: «О нет,

Что есть мы будем на обед?

Да не затянет свой визит

Пушистый наглый паразит!»

Но жалобе никто не внял –

Кот занял третий пьедестал.

Живут в квартире неспроста

Три толстых ласковых кота!

Как три усатых кабачка,

Как три мохнатых сорняка,

Коты идут и в ширь, и в рост:

Они объели щучий хвост,

Сожрали фикус и герань,

Как рыба хищная пирань.

Хвалу возносят люди им –

И подвигам их трудовым.

Зоя хмыкнула. Оказалось местами даже смешно, и детям вроде понравилось.

— А прочитайте еще что-нибудь!

— Можно я расскажу про своего котика? Ну пожалуйста!

— А это вы про ваших трех котов написали?

— Летом кошка нагадила на нашу грядку с клубникой. Соседская кошка, — снова прорезался мрачный бас толстого мальчика.

Поэтесса посмотрела на него добрым взглядом. Слишком добрым, как показалось Зое.

— Значит, ты у нас садовод? — спросила она мальчика. — Тогда ты должен знать, что растениям полезны всякие удобрения. Вот соседская кошечка вам и помогла. А сейчас я вам почитаю свой рассказ про эрмитажного кота…

Когда школьники под зычные окрики классной руководительницы угрохотали вниз по лестнице, Зоя подошла к Бубустис и представилась.

— И как вам мои стихи?

— Очень душевно, — неопределенно ответила Зоя. — Чтобы составить полное впечатление, мне хотелось бы прочесть побольше. Я могу взять у вас на недельку тексты?

— Конечно, голубушка! — сказала Бубустис и поправила брошку на обширной груди. Брошка тоже была в форме кота и имела ушки. Заметив взгляд Зои, Валентина Петровна сообщила заговорщическим шепотом:

— У меня еще есть три шарфа с кошачьим рисунком, кофта с котиком и котошапочка.

«Это клиника» — внутренне констатировала Зоя и спросила:

— А что такое котошапочка?

— Ну, такая шапочка с вуалеткой и ушками. На меня в ней всегда на улице оборачиваются.

«Еще бы!» — подумала Зоя. Знала бы эта милейшая старушка, что подобные котошапочки можно встретить в магазинах одной очень известной сети, где продаются всякие прибамбасы для интимных увеселений. В такой магазин ее как-то затащил знакомый, идущий по жизни с девизом: «Хочу все испытать!»

— Валентина Петровна, признайтесь, ведь Бубустис — это псевдоним?

— А как вы догадались? — расстроилась поэтесса.

— Ну так каждый догадается. В Египте вроде был город Бубастис, где строили храмы кошкам и поклонялись им.

— Голубушка, восхищена вашей эрудицией! Но вообще-то вы первая меня рассекретили. Обычно все воспринимают как должное. Ну да… псевдоним. Моя настоящая фамилия, — она понизила голос и проговорила страшным шепотом: — Брюханова.

«Да, поэтесса с такой фамилией — это нонсенс».

— Только у меня ужасный почерк, — словно извиняясь, добавила Валентина Петровна, — надеюсь, вы сможете прочесть мою писанину.

Зоя забрала у Бубустис-Брюхановой объемистые папки, попрощалась и спустилась в гардероб. Школьники все еще толпились там, только теперь к крикам классной руководительницы прибавился зычный голос гардеробщицы. «Несчастные дети, на них постоянно кто-нибудь кричит» — подумала Зоя.

Тут в библиотеку зашла пожилая дама в беретике и стала пробираться сквозь толпу ко входу на абонемент.

— Дама, а дама, вы куда собрались?! — завопила гардеробщица. — Бахилы не хотите надеть?

Владелица беретика обернулась.

– Вы это мне?

— Вам-вам! — не унималась блюстительница порядка. — И так целый день, и ходят, и ходят, и грязь таскают, а убирать кому? Мне!

На лице посетительницы появилось зловещее выражение.

— Вообще-то это ваша обязанность. А я вам не «дама», а начальник отдела культуры нашего района. Приятно познакомиться. Пойду пообщаюсь с вашим руководством.

И стала подниматься по лестнице.

Громкоголосая гардеробщица опала за своей стойкой, словно тесто. Она начисто позабыла о разнице между верхними и нижними крючками и молча позволила детям одеться и уйти из библиотеки.

Зоя помимо воли ухмыльнулась, тронула губы помадой перед зеркалом и с коротким «До свидания» удалилась. На улице она посмотрела на часы и решительными шагами пошла направо. Лиговка почти рядом, сбегает туда и успеет на работу к обеду.

Дело в том, что Зое не давала покоя фраза из романчика «Когда настигает рок». Там же было сказано:

Человек шел по Лиговскому проспекту. Он повел носом, вдохнул пряный запах осетинских пирогов, и мысли его устремились к ждавшему его дома ужину. А между тем, если бы он поднял голову, то увидел бы… на первый взгляд, ничего особенного, а на самом деле — знак. Знак его судьбы. Которая, как ни крути, завершалась.

Что за «знак судьбы»? Литературная ли это отсебятина или действительно что-то значит? Сейчас она узнает. Место действия названо — Лиговский проспект, и есть ориентир — осетинские пироги. Там действительно работает какое-то кафе с таким названием, и Зоя даже примерно помнила, где. Идти недалеко.

Зоя целеустремленно шкандыбала по проспекту, придерживая локтем бубустисовские папки. Так, а вот и осетинские пироги… Она потянула носом, по примеру героя романа, — запах пирогов и правда вкусный, — и подняла очи горе. На табличке значилось: «Свечной переулок, 27».

Серое высокое здание со строгими очертаниями с первого взгляда ничем особо не выделялось. Ну да, довольно старое. Возможно даже, что начала века — прошлого, естественно.

На высоте второго этажа Зоя углядела красивые барельефы и лепные украшения. Да, точно — перед ней были задумчивые кошачьи или, скорее, львиные головы, возведшие очи горе и украшенные завитушками внизу. Львы словно бы не хотели смотреть на шумящую под ними безумную юдоль, у них даже носы были вздернуты к поднебесью.

«И при чем тут коты?» — внутренне возопила Зоя. «Знак его судьбы!» Ха! Стоп, а что если имеется в виду знак зодиака Лев, под которым родился пресловутый ректор? Надо обязательно узнать.

Озадаченная Зоя машинально толкнула дверь кафе и встала в очередь. Мелькнула мысль, что неплохо бы и перекусить, дабы явиться к Руслану Михайловичу с бодрым видом «Работник года».

Пережевывая картошку-фри и прихлебывая капучино, она размышляла, но вот незадача — в критические моменты ее мозг всегда норовил отключиться, и несмотря на важность сделанного ею наблюдения, в голову лезли дурацкие мысли… не пора ли покрасить отросшие корни волос… какого черта в феврале так тепло (ведь по приметам это самый холодный месяц в году) и не подсказать ли Валентине Петровне местечко, где продаются классные сережки в виде котиков, — раз уж она такая шарахнутая, пусть получает удовольствие как может… и как странно, что несмотря на бессонную ночь, она ощущает в себе какой-то бодрый звон…

Она вбила в Интернет ФИО ректора и нашла краткую биографическую справку. Так, Олег Николаевич Савицкий родился 16 августа 1955 года — точно, он Лев по гороскопу!

Итак, все подтверждается. И еще… она вспомнила, что в том странном первом письме упоминались котики! Как же там было написано? «Маски, котики, мужчины, капля молока…» А ведь на этом чертовом доме кроме кошачьих голов есть еще и мужские фигуры! Стоп, а капля молока при чем?

Зоя снова полезла в Интернет и, вбив туда адрес здания, обнаружила, что это, оказывается, старинный доходный дом А. Л. Сагалова и раньше здесь находился родильный приют «Капля молока»…

Все совпадало до мелочей. Вот что имел в виду автор письма… Она приняла это за розыгрыш, не стала искать то, что требовал адресат, не послала ему никакого фото — и после этого ректор, Лев по гороскопу, умер… Вернее, был убит. А значит… а значит…

Надо срочно бежать в издательство и посмотреть знаки зодиака остальных двух жертв! Ведь она, Зоя, Близнец. Если совпадет и это...

Мимо ее столика постоянно сновали посетители, иногда задевая Зою полами пальто. Она отодвинулась к стенке и принялась допивать кофе, а когда подняла глаза, на краю стола лежал душистый, на коротком, грубо обломанном стебле цветок.

Нарцисс.

Глава четвертая ВЕНЕЦ АИДА

В первую секунду, еще удивляясь непонятно откуда появившемуся цветку, Зоя почувствовала, как ее словно окатило ледяной волной. А потом ужас полностью завладел ее сердцем и запустил его в диком, рваном ритме, пространство сжалось до микроскопических размеров, перед глазами помутнело.

Девушка выдохнула и усилием воли попыталась вернуть себе ощущение своего тела, но оно было словно воздушный шарик, невесомым. Казалось, еще пару ударов сердца — и оно не выдержит, невидимая игла пронзит его и высунется со стороны спины. Чтобы прогнать это ощущение, Зоя обняла себя руками, чувствуя, как дрожь сотрясает ее тушку.

Есть такой греческий миф — нет, даже два мифа. Первый знают все, он про прекрасного юношу, влюбившегося в собственное отражение и умершего от этого, само собой, безответного чувства. Нарциссом звали сего самовлюбленного отрока… Второй миф — не миф даже, а описание венца владыки подземного царства, мрачного Аида; роскошный этот венец был украшен именно нарциссами. Готичненько.

Зоя знала эти мифы, а еще в ее сознании нарцисс ассоциировался с чем-то коматозным. Какие-то такие у него были свойства.

Но главное — в глазах Зои это был цветок смерти.

И… кто положил его сюда?

Пазл в ее голове сложился окончательно. Да, больше нет смысла тешить себя иллюзиями. Кто-то хочет ее смерти, кто-то ходит по ее следам неотступно. Кто-то подсунул ей этот роман, в котором предугадано всё, что случится, и первый аккорд смертельной симфонии уже прозвучал… Этот кто-то сейчас здесь, в кафе, иначе как бы нарцисс оказался перед ней?

Зоя с ужасом вдохнула сладковатый запах цветка и резко вскинула голову, окидывая взглядом гудящее от голосов пространство. И, как и тогда, в маршрутке, увидела абсолютно обычные лица.

«Ну а что ты думала — у маньяка иного лица и быть не может, — осадила она себя, вспоминая фотографии из криминальной хроники. — А тут еще и умный, блин, маньяк — на языке цветов объясняется, постоянно масонские аллюзии в текст вставляет, намекает на что-то… Культурный, интеллигентный. Не маньяк, а мечта поэта».

Решив вести себя как обычно, Зоя подошла к стойке и попросила еще кофе, а потом тихо поинтересовалась у продавца (благо за ней пока не собралась очередь):

— У вас здесь есть запасной выход?

— А зачем вам? Вы из пожарной охраны? — распахнул карие, напомнившие о жарких украинских ночах, очи юноша.

— За мной следят, — трагическим шепотом произнесла Зоя. — Мне очень надо выйти отсюда так, чтобы никто не заметил.

— Женщина, на вас вообще никто не смотрит! Успокойтесь и выходите отсюда как все люди,– сообщил ей продавец на все кафе.

Посетители за столиками начали оглядываться на Зою. От этого позора ее прошибло липким потом.

— Ну погоди, Вакула-кузнец, — прошипела она и вихрем вынеслась прочь. Поминутно оглядываясь, девушка бежала по Лиговскому, но не увидела, чтобы за ней кто-то специально шел. Увидев маршрутку, она обрадованно выскочила поперек дороги и замахала бубустисовскими папками. Со зловещим скрежетом маршрутка затормозила перед ней.

Выслушав от водителя кучу приятностей по поводу своего дурацкого поведения, Зоя заплатила за проезд и уселась. Она была довольна собой. Маньяк, если и шел за ней, то сейчас точно кусал локти — кроме нее в маршрутку никто не влез.

Так кто же хочет ее убить — и за что? Ее тихое существование вряд ли кому-то отравило жизнь. У нее не имелось врагов; по крайней мере, таких, которые способны были на убийство — максимум, чего от них можно ожидать, это сплетен. И пусть говорят, что злые языки страшнее пистолета, в данном случае Зоя была с этим не согласна — да пусть их языками чешут, но пистолет не достают. Как ни странно, она все-таки хотела жить.

Эта мысль озарила мозг Зои внезапно — хотя она считала, что лучше ей было умереть вместе с Борисом и впереди ее не ждет ничего хорошего, жизнь была мила ей. Она ценила мелкие радости жизни как любой человек после трагического прощания с крупными, она тряслась над этими радостями и оберегала их. Мерцание лужи под фонарем, крики наглых чаек и взметающий волосы ветер, глоток кофе после бессонной ночи, ария Томского, аромат черемухи в конце мая и прочее и прочее…

Зоя тормознула маршрутку и вышла. Почему-то она была уверена, что Дикарёв на ее письмо не ответит. Зачем ему это, если он и есть убийца?

***

Но Дикарёв ответил, и весьма красноречиво. Когда Зоя проходила мимо приемной директора, ее окликнула Юля:

— Зоя Олеговна, Руслан Михайлович очень просил вас после возвращения сразу зайти к нему.

— Зачем? — тихо спросила застигнутая врасплох Зоя.

Юля скорчила неопределенную гримасу и высоко подняла брови. Зоя молча уронила ей на стол тяжелые папки и открыла дверь в кабинет.

— Вызывали? — сухо спросила она.

— Вызывал, — не менее сухо ответил директор.

И на какое-то время замолчал, буравя взглядом лицо подчиненной. А потом его прорвало:

— Зоя Олеговна, это просто из ряда вон! Что за чушь вы пишете нашим авторам?!

— Вы о чем?

— Мне на почту пришло письмо от Вадима Сергеевича. Дикарёва.

Зоя покрепче ухватилась за ремешок сумочки, висевшей у нее на плече.

— Он пишет, что вы прислали ему какое-то дурацкое послание. Что-то про убийство нашего, питерского, ректора, которое он якобы предсказал в своем романе. Который у вас сейчас на редактуре.

— Руслан Михайлович, мне показалось странным сходство описанных в романе событий с…

— Вы с ума сошли! — заорал в общем-то всегда выдержанный директор. — Какого хрена вы строите такие предположения, кто вам позволил вообще их высказывать? Вы еще не усвоили, что литература и жизнь не имеют между собой ничего общего, а пора бы!! Автор ценит наше издательство! Уважает! Он прислал нам рукопись и полностью, — последнее слово Руслан Михайлович выделил особо, — оплатил тираж! От вас требовалось только убрать опечатки, а не лезть с дурацкими вопросами!

Зоя растерянно смотрела, как беснуется ее шеф. Он сделал несколько хаотичных шагов туда-сюда, а потом кинулся к шкафу, где гордо стояли «жестянки». Так Зоя про себя обзывала многочисленные награды, полученные «Ротондой» на разных книжных ярмарках.

Руслан Михайлович схватил пару наград и высоко поднял их в воздух. Сосуды ярко блестели в лучах робкого февральского солнца.

— Наше издательство пользуется заслуженным уважением, — с новыми силами бросился в атаку директор, — а вы подрываете его авторитет. Зачем вы написали это письмо, посоветовались бы сначала со мной, если уж вообразили себя гением сыска! Автор, между прочим, интересуется в письме, какое вы получили образование и можно ли доверять вашей квалификации… Это о чем-то говорит, согласитесь. И еще он спросил, не водится ли за вами странностей. Я склонен задуматься над его словами...

Зоя поняла, что защищаться бесполезно. Она потупила взор, а потом с тупой овечьей покорностью уставилась на директора:

— Мне очень жаль, Руслан Михайлович. Я и представить не могла, что мой, в общем, невинный вопрос вызовет такую бурю. Я больше не буду писать Дикарёву, просто исправлю опечатки, и всё. Кстати, я принесла стихи Валентины Петровны Бубустис и сейчас буду их изучать.

Директор молча пыхтел, как недовольный еж, и Зоя поняла, что на этом, собственно, всё. Она повернулась и вышла из кабинета. Поймав сочувственный взгляд Юли, она сделала некий жест в воздухе и потащила по коридору безумно надоевшие ей папки.

***

Кучин наконец понял, что же ему так хотелось ощутить в своих руках. Карандаши! Он в школе очень много рисовал, но бурные перипетии взрослой жизни похоронили это увлечение. А сейчас он тихо кайфовал, покрывая альбомные листы какими-то фантастическими сюжетами. Получалось пока не очень. Он разочаровывался, отбрасывал лист и хватал новый — и снова вооружался карандашом и ластиком. Твердые карандаши он сразу отбраковал, мягкие были жирноваты, так что оставался ТМ. «Мне бы подучиться… Может, пойти на курсы? Или сразу поступить в Академию художеств?»

Последнюю мысль он сразу откинул как нечто запредельное, но о повышении мастерства подумать стоило. Не откладывая в долгий ящик, он записался на несколько мастер-классов: скетчинга, росписи зонтиков, леттеринга и, до кучи, мозаики.

Пыжик, то есть жена, каждый вечер мелькала перед Кучиным в новом белье, встревоженная его рассеянностью. Он, конечно, по-джентльменски не мог ей отказать и у них всё было, но в который раз он понимал, что ей — как и другим женщинам в его жизни — не может поведать о своих потаенных мыслях. Не потому, что он такой, сука, скрытный, а потому что она не поймет. Ни одна баба его не понимала — все они маниакально держались за стабильность, и ритуалы вроде совместного шопинга в ТЦ и ноготочков по субботам почему-то вселяли в них уверенность, что их мужчина никуда не денется. Ну-ну.

***

Второе письмо пришло в четыре часа ночи, и прочла его Зоя только в полдень, когда в обеденный перерыв решила поглядеть личную почту.

«Котик погиб из-за тебя. Лови следующее задание. Четверг — рыбный день. Найди рыбку среди солнца и звезд и пришли фото до четверга, иначе рыбка тоже умрет. С грибным приветом».

Зоя вздрогнула и расплескала чай. Чертыхнувшись, она вскочила и схватив с батареи тряпку, которой уборщица мыла полы, стала суматошно протирать стол. Двинув локтем, она случайно сбросила на пол стаканчик с карандашами.

— Что у тебя тут за шум? — прокричала из соседнего кабинета редакторша Ирочка.

— Навожу порядок! — завопила в ответ Зоя первое, что пришло на ум.

Ирочка процокала каблуками и встала на пороге, оглядывая ворох бумаг на полу и лужу чая на столе.

— А ты уверена, что не наоборот? — задумчиво спросила она.

Зоя чуть не послала ее матом, но вовремя вспомнила про корпоративную этику. Выпроводив коллегу в свой кабинет простым способом — с помощью незатейливого намека на помощь со сверкой почти готовой книги, она последний раз протерла стол и воззрилась в экран.

Письмо было там же. Содержание его не изменилось ни на йоту.

Больше не было сомнений. Одно к одному: она не ответила на первое письмо, и Савицкого убили, подтверждение — в книге. Там все прописано: и в том числе дом, рядом с которым он умер. Скоро произойдет и второе убийство — если она, Зоя, не найдет какую-то там хренорыбку!

На ее счастье, больше никто пока не заходил и она смогла как следует обдумать свои действия. В этой чертовой книге жертва второго убийства прописана совсем невнятно — но понятно, что это мужчина. И пусть в письме он назван «рыбкой», это же слово универсальное, применимое к обоим полам. Значит, у Зои еще есть время, ведь она — третья… Возможно, если она сейчас отыщет пресловутую рыбку среди солнца и звезд (как это?!), то второе — и конечно, третье убийство тоже — не состоится.

А вдруг безумный любитель архитектурной символики лжет и даже если Зоя правильно отгадает эту шараду, убийства совершатся все равно? Трудно поверить, что маньяк (а в том, что это маньяк, Зоя уже не сомневалась) откажется от любовно выношенной идеи, даже если жертва окажется культурной и сообразительной.

К тому же непонятно до конца, где искать рыбку, солнце и звезды. Если Зоя мыслит верно, то эта композиция тоже должна быть на каком-нибудь из питерских домов — а им несть числа, но… Есть Интернет. Есть книги по архитектуре. Есть гиды по городу (не к ночи будь помянуто), наконец!

Будь что будет, но она попробует. Вдруг сработает, она все угадает и убийств больше не произойдет. Ей, со своей шкурной точки зрения, очень бы этого хотелось.

***

«И означает священная буква «вав» соединение двух явных начал, темного и светлого, и символизирует она нечто невыразимое словами. Потому, о внимательный читатель, ты найдешь ее под сводами старинных зданий, найдешь в венце над головой орла, найдешь в оливковой ветви — отыщешь всюду, где Братство оставило свои следы.

И пусть знает та, чей ум и душа затемнены демонической закрытостью, — близок день, когда Великий Архитектор поведает ей всеобщий понятный язык. И переселится она в иную обитель…

А пока что пусть трепещет, ибо уже стоят эти нерушимые камни, и увидят они кончину грешников и торжество праведных.

И первый из них: трудно описать его, но всяк узнает его по символам стихии водной, по застывшему величию, по лику мрачному и усатому — и станет сей серый камень свидетелем первого возмездия. Придет смерть от презренной твари, не способной сложить два и два.

И второй из них — место тайное и священное, ходят туда грешники, и те, кто знает скрытое и преследует загадки. Долго в аду темном промучается душа черная, вспомнит все свои прегрешения, но никто не явится спасти ее. И придет вторая смерть.

Воззри, о Божественная истина, на место третьей смерти! Воззри, и возрадуются твои взоры, ибо поистине прекрасна земля сия! С возвышенных созданий рук человеческих, сиречь близнецов, просторы открываются и дальняя даль. А когда у подножия красной башни потечет красная кровь, свершится апофеоз. Помни и жди, не умеющая читать правильно, поелику сказано: «Вы не разумеете беседы Моей потому, что не вмещаете в себе слова Божия». Можно сменить nomen, но не душу свою порочную, а по дыханию души твоей найдет тебя Всепримиряющая Смерть!»

Зоя еще раз перечитала этот отрывок, вскочила и забегала по кабинету. Разве не совпадает убийство ректора с первым убийством в этой книжице? «Символы стихии водной», «лик мрачный» — это все есть на доме в Свечном переулке в виде лепнины, а «презренная тварь» — это, видимо, тот самый наркоман, шарахнувший неудачливого мужика трубой по башке. Одно непонятно — за что?!

Но кто та «душа черная», кто примет вторую смерть? Хотя главное, что это не она, Зоя. Так что она еще попляшет и попытается что-нибудь сделать. Итак…

В ее распоряжении, говоря научным языком, два источника: первый — письмецо, второй — книга. Если совместить это все, получится, что где-то, на каком-то доме (а может, и внутри него) среди изображений солнца и звезд должно быть изображение рыбы… и туда, в это здание, таскаются грешники и те, кто знает скрытое — господи, кто это? может, преступники?

Зоя поочередно вывела на экран компьютера изображения питерских тюрем и не нашла ни малейшего сходства с описаниями. Так, застенки отпадают. Кого еще можно назвать грешниками? Вообще, конечно, всех людей, но тут должно быть более узкое определение. Может, тех, кто совершил мелкие правонарушения? Черт, в Питере море разливанное разных отделений полиции и судов, и пока Зоя пересмотрит их все, четверг давно пройдет. Но попробовать надо. И есть явное указание на то, что это — центр города, потому что здание с таким богатым декором вряд ли находится на окраине, среди новостроек.

Кстати, еще можно тупо воспользоваться поиском в Интернете…

Зоя упала на стул и дрожащими пальцами впечатала в строку слова: здание петербург солнце звезды рыбы. Выплыла какая-то непонятная информация про конструкторское бюро рядом с Политехом, затем что-то про Петропавловку — ничего конкретного, просто общие слова. Она вздохнула и вместо слова здание набила: суд и отдел полиции. Тот же результат. Даже когда она добавила слова архитектурный декор, результаты ее не порадовали — одна общая информация.

А она-то была уверена, что в Интернете можно найти все!

Что делать?!

Ведь теперь она ни капли не сомневалась в том, что третья смерть — ее. Упомянут ее знак зодиака. Даже намек на смену ею имени промелькнул: Можно сменить nomen, но не душу свою порочную…

Она села на продавленный стул и застучала ногой по полу, пытаясь справиться с собой и поразмыслить здраво.

Ей надо копать в двух направлениях.

Первое: отгадать загадку маньяка.

Второе: найти и обезвредить маньяка и чем раньше, тем лучше.

Насчет первого пока глухо, но зря она, что ли, отредактировала кучу книг, у нее есть несколько знакомых петербурговедов, и сейчас она им позвонит. Они должны знать такой дом!

Насчет второго — всё смутно…

Если судить по тексту, побудительный мотив убийцы только один — восстановить справедливость. Это как-то связано с Борисом… Возможно, ректор конфликтовал с ним? Но они же были друзьями... Кого хотят ухлопать вторым по счету, Зоя пока что не понимала совсем.

Но зато она прекрасно понимала, почему хотят убить ее. С точки зрения автора книжицы она совершила грех, совратив женатого мужчину, и должна за это поплатиться.

Стоп… а это не может быть жена Бориса?!

Зоя вспомнила ее тусклое расплывшееся лицо и подумала, что вряд ли у этой тетки хватило бы интеллекта создать такой длинный и сложный текст, а потом спланировать все три убийства и осуществить их. Нет, наверное, это какой-то знакомый Бориса, помешавшийся на почве морали и нравственности и решивший поразвлекаться как умеет. Непонятно только, почему он ждал пятнадцать лет.

Она решила «покопать» среди питерских историков и искусствоведов — судя по стилю, это не первая книга загадочного убийцы. И он должен кое-что понимать в архитектуре и масонских символах, потому что, если ее не обманывает чуйка, от прочитанного ею только что за версту разит масонством. Этому перцу (или этой перечнице) где-то от тридцати до шестидесяти лет, и он должен был в прошлом общаться с Борей. Или дружить с ним, или работать...

Зоя поняла, куда она пойдет прямо сейчас! Она неслышными шагами прокралась по коридору, миновав кабинет директора, заговорщически подмигнула Юле, приложив палец к губам, и вымелась за дверь… По дороге она наберет Анну Юрьевну, добрую и слегка шебутную тетку, которая почитай каждый день водит экскурсии по Питеру и облазила каждый дом, отмеченный хоть чем-то похожим на архитектурный декор и лепнину. Если не знает она, то не знает никто.

Глава пятая О ПОЛЬЗЕ БИБЛИОГРАФИЧЕСКОЙ БАЗЫ «ИРБИС»

— Библиотека, добрый день.

— Здравствуйте. Вы не подскажете, есть ли у вас журнал «Мастер-ружье» за 1998 год?

— Одну секунду… Да, есть.

Даша чуть было не ответила: «Но вы его не получите», — уж очень низкий и криминального звучания голос был у любителя прицельной стрельбы.

— Спасибо.

В трубке послышались короткие гудки. Даша положила ее на базу и взглянула за окно, где рабочие ремонтировали ограду. Против обыкновения, они делали это почти в полном молчании, без крепких выражений — наверное, виной было пасмурное утро.

На столе высилась кипа газет и журналов — еще не просмотренных, пачка чая кончилась, понедельник только начинался. В душе медленно зрел протест против длинного, тоскливого дня. Пошел всего третий год, как Даша работала в библиотеке — новизна трудовой жизни уже прошла, а механический ритм рабочих телодвижений еще не выработался.

Девушка совершила побег в соседнюю комнату, где вскипятила чайник, вытряхнула в чашку солидную порцию растворимого кофе и принялась поглощать содержимое. Скрипнула дверь, и рука чуть не пролила кофе. «Вот влетит мне за кофепитие в неурочное время от любимой начальницы!»

Но это была коллега, Нина — как всегда, ее лицо выражало живое внимание к происходящему. Очень ценная черта характера — люди, обладающие ею, умеют естественно и мило вписываться в любой коллектив и применяться к любой обстановке.

— Чай пьешь? Без меня?

— Чай я всегда пью с тобой. Но это же кофе.

— Кофе — враг здорового сердца, — выдала Нинка на автомате. — Знаешь, наш вахтер сегодня ночью слышал шум в отделе редкой книги. Как будто двигали что-то тяжелое.

— И что? Что потом?

— Да ничего. Он взял ключ, отпер помещение. Все в полном порядке. Тихо.

Она налила себе чаю и вздохнула:

— Говорят, что не иначе как привидение. Здесь раньше ведь был монастырь. Может, какой-нибудь монах, не выдержавший изнурения плоти, свихнулся и покончил с собой.

— Думаю, сначала он оттянулся на полную катушку. А потом не выдержал мук совести и прикончил свое бренное тело.

— И это было всего два века назад… Люди творят с собой ужасные вещи.

— Творят и по сей день. — Даша вздохнула не менее надрывно. — Мы-то что сами с собой делаем? Убиваем молодость и красоту в библиотеке, сидим круглый день, обложившись книгами и карточками.

— И совсем не убиваем! Я люблю эту работу, приношу пользу, а молодость и красота все равно проходят — что в библиотеке, что на подиуме. Ты иди лучше — уже почти десять. Увидит наша, что тебя нет за стойкой, — влепит еще дежурство, вне очереди!

…Даша любила дежурить — и с работы можно было уйти пораньше, и время пролетало быстрее. Усаживаясь за кафедру, она принимала царственный вид и окидывала читателей строгим взглядом, пытаясь внушить страх и сойти за опытного библиографа. Удавалось сие редко. Взглянув на легко краснеющую девушку со звонким голосом, читатели недоверчиво спрашивали: «Это вы библиограф?» — «Слушаю вас», — механически отвечала Даша, подаваясь грудью к спрашивающему. На груди был бейдж с фамилией и должностью — и сомнения читателей исчезали как сон, как утренний туман. Через минуту царственный вид слетал с Даши — она принималась носиться по залу, с грохотом ставя перед клиентом картотеки по интересующему его вопросу и заботливо приговаривая: «Еще вот этот ящик посмотрите, и этот, и этот…»

В два часа пополудни наступило короткое затишье. Девушка припудрилась и раскрыла женский журнал. Статья поглотила ее внимание полностью, и она не сразу заметила нависшую над ней фигуру нового читателя. Это был мужчина лет сорока пяти, слегка полноватый, но импозантный, который разглядывал ее изучающе и с интересом.

— Милая девушка, — он нагнулся к Даше, и та почувствовала запах дорогого одеколона, — могу я отнять пять минут, всего пять минут вашего времени?

«Вот болтун», — подумала девушка. Но библиограф не выбирает с кем разговаривать, он существо подневольное. Она захлопнула журнал и произнесла ничего не выражающим голосом: «Да?»

Мужчина приосанился, слегка втянул живот и гордо заявил:

— Я научный работник. Мне нужно очень редкое сочинение Канта. Называется «О празднословии». Не затруднит ли вас…

Даша стала щелкать мышкой, ища в электронном каталоге искомое сочинение, и с гордостью произнесла:

— Библиотека располагает этой книгой, заполните требование и пройдите в читальный зал.

— Девушка, — заорал с другого конца зала парень в наушниках, — у меня почему-то компьютер выключился.

Даша подлетела к нему, ядовито заметив:

— Значит, вы нажали не на ту кнопку.

Минут пять она возилась со средством техники, и вернувшись к кафедре, обнаружила, что настойчивый научный работник все еще там. Он стоял, непринужденно облокотившись на стойку, с видимым удовольствием наблюдая за залом и разглядывая ее. В ответ на ее вопросительный взгляд он обольстительно улыбнулся и тихо произнес:

— Я только хотел сказать, что у вас очень красивые глаза.

Даша побагровела, роняя авторитет библиографа, и принялась подыскивать достойный ответ. Но мужчина ухмыльнулся еще раз и направился в читальный зал вальяжной походкой, которая чем-то напомнила Даше вышагивание раскормленного кота. «Наверное, так ходит мужчина, уверенный в своей неотразимости», — подумала она.

Спустя пятнадцать минут после этой судьбоносной встречи в зал библиотеки влетела стройная блондинка неопределенного возраста и с безумным взглядом. Порыскав глазами по залу, она увидела Дашу и рванула к ней.

«Еще одна шарахнутая, боже спаси» — обреченно подумала та. За свои скудные три года работы она уже успела насмотреться на разный контингент.

— Девушка, — бойко заговорила блондинка, — добрый день. Вы не могли бы помочь мне и сделать библиографическую справку?

— Конечно, — вежливо ответила Даша, — какая тема вас интересует?

Женщина нервно сглотнула.

— Мне нужен список литературы по теме различных символов в архитектуре Петербурга. Эмм… Авторы книг должны жить в Петербурге и быть еще живыми — раз. В книгах должно быть что-то, связанное с масонскими символами и символами смерти, — два. Как можно скорее. Заплачу любые деньги. Лучше сегодня.

Выпалив это, она вцепилась в стойку и пару раз клацнула зубами. Даша была невозмутима:

— Конечно. Но сегодня, к сожалению, не получится. Думаю, к послезавтра мы справимся, но наценка за срочность составляет плюс 40 процентов к стоимости.

— Послезавтра? — Незнакомка мрачно усмехнулась. — Возможно, к послезавтра я уже буду на том свете.

«Господи» — уже миллионный раз вздохнула про себя Даша.

— Девушка, ну пожалуйста! Попробуйте успеть к завтрашнему вечеру хотя бы. Лично от меня будет большая благодарность!

— Мы не берем взяток! — отрезала Даша, судорожно щелкая мышкой компьютера.

Зоя (как вы догадались, это была она) глубоко вздохнула и попыталась взять себя в руки:

— Я вас очень прошу. Не думайте, что я сумасшедшая, у меня есть очень весомый мотив получить этот список. Если хотите, я расскажу вам всё.

Беседы с безумными читателями никоим образом не входили в Дашины планы, тем более у нее была надежда, пока не будет новых клиентов, втихую съесть за компьютером шоколадку…

— Нет-нет, не стоит рассказывать! — сдалась она. — Я вам верю и так. Хорошо… подходите завтра к концу рабочего дня, я сделаю вам этот список.

Она записала озвученные Зоей требования, вежливо попрощалась с ней — и наконец сладострастно впилась зубами в шоколадный батончик.

***

…Он навалился на дверь плечом — та подалась неожиданно резко. С трудом удалось удержать равновесие и вышагнуть на двор, в неизбежную мокрую кашицу под ногами. В лицо дохнул свежий воздух — на мгновение стало весело, как в детстве.

Бредя по двору и отмеряя шаги неизбежным стуком палки, он иногда поднимал глаза к небу. То ли зрение совсем отказывает, то ли небо такого же серого цвета, как и этот грязный снег. Острая тоска напомнила, сколько километров он отмахал в геологических экспедициях, как без всяких последствий для здоровья копался в сырой глине и мокром песке. Сейчас это чувство совсем позабыто, словно и не было его — уравновешенная сила молодого здорового тела…

До весны уже недалеко. Кажется, в этом году будет пятнадцать лет с Борькиной смерти. Самый его хороший друг, самый близкий, тем более что карьерные пути их не пересекались вообще, отсюда и зависти никакой не было. Он ему рассказывал про камни да минералы, а тот ему — про исторические факты и казусы. Любил то, чем занимался, а погиб по-дурацки… Отравиться из-за девчонки-свистушки! То ли поссорились они тогда, то ли жена его не отпускала уйти к ней навсегда… он уже и не помнит.

А ведь тогда, за месяц до смерти, они с Борькой последний раз виделись — плавали на катере по Сайменскому каналу, ловили рыбу, травили байки.

И в какой-то момент Борис, перегнувшись через борт и глядя на зеркальную воду, сказал:

— Паша, если что случится со мной, у меня просьба. Ты ведь знаешь мою Марго?

Павел кивнул — видел он эту фифу, и не понравилась она ему страшно.

— Найди ее и скажи ей вот что. «У рябинового сердца, три кирпича налево — и вглубь».

— Чегоо?

— Да ты же не запомнишь, — махнул рукой Борис. — Чего я, действительно, тебе рассказываю! Забудь.

— Нет, я запомнил! — обиделся Павел. — Только странно как-то. Что за рябиновое сердце?

— Она знает.

Павел вспомнил об этом разговоре где-то через месяц после смерти друга. Он стал искать Маргариту, и ему удалось узнать, что она усвистала в другую страну и с другим мужчиной. Что и требовалось доказать — разве в восемнадцать лет можно испытывать какие-то серьезные чувства? Она никогда не любила его друга, а хотела просто развлечься. Конечно же, он прекратил поиски и не попытался довести до ее сведения эту информацию.

Но иногда в его памяти всплывал этот разговор. Фраза Бориса звучала как бред сумасшедшего, но что-то в ней было. Может, он хотел, чтобы его любовнице досталось что-то ценное после его смерти, и оно лежало под теми самыми кирпичами. Но где? «У рябинового сердца» — ориентир тот еще, и Павел подозревал, что смысл этого выражения знают только сам Борис и Марго. Что ж, хорошо, что ей это не досталось. И похоже, что не достанется никому. Тайна, значения которой он сам не знает, умрет вместе с ним.

Ему, наверное, осталось недолго. Он скоро встретится с Борисом и сам спросит у него, что за такое сердце рябиновое… и какого лешего ему пришла в голову мысль лишать себя жизни из-за этой проститутки… они могли бы еще не раз на лодке сплавать, и в горы сходить, и шашлык сбацать, а теперь — что уж…

Медленно, шаркая ногами и нащупывая дрожащими пальцами дверную ручку, Павел зашел к себе в подъезд и начал подниматься по лестнице.

Глава шестая ЗОЯ ВЫХОДИТ НА СЛЕД ​

Глава шестая

ЗОЯ ВЫХОДИТ НА СЛЕД

Петербург словно весь пронизан литературными аллюзиями. Вторичный по отношению к Москве город, возникший не стихийно, а по плану, не обрастающий потихоньку улицами и переулками, а изначально разграфленный и размеченный — разве такой город сам по себе не напоминает тщательно продуманный заранее текст?..

Зоя давным-давно придумала себе странное увлечение. Бывая в разных странах и городах, она любила гулять по улицам, присматривая заветный «дом, где я хотела бы жить». Нет, она не намеревалась всерьез поселиться в каком-либо из понравившихся домов — это была скорее мечта о несбывшемся счастье, поиск настоящего убежища, идеального тайного места, где можно быть счастливой.

Когда она жила в Валенсии, то у нее было несколько таких домов. Один — белый-белый, утопающий в цветах в любое время года, а у входа стоял готического вида большой фонарь с разноцветными стеклами, по вечерам красиво подсвеченными; другой — мансарда на пятом этаже, с большим балконом, на котором частенько посиживали толстые коты, и раздвижными деревянными ставнями; и еще один дом, с греческим портиком и каменной башенкой.

Вернувшись в родной город, Зоя первым делом пошла к одному из любимейших своих «домиков». И этим утром она решила выйти на полчаса пораньше, чтобы пройти мимо него и снова исполниться какой-то смутной надежды на счастье.

«Борис бы, наверное, меня понял. А может, и нет. Все-таки прошло пятнадцать лет, возможно, я уже забываю его и вместо его настоящего придумала себе прекрасный образ, до которого не дорастет ни один реальный мужчина. Да и не так долго мы были вместе — два года не срок. Уверена, что если бы я чудом подружилась с его женой, она рассказала бы многое про моего героя, и не всё меня бы порадовало…»

По Декабристов Зоя дошла до второй мариинской сцены и свернула вбок. От канала тянуло недружественной сыростью. Именно на Крюковом ей чаще всего приходили на ум истории о привидениях, вампирах и родовых проклятиях, хотя, казалось бы, игрушечная прелесть Никольского собора должна была от таких мыслей отвращать. Но Зоя никогда не любила то, что задумано было как олицетворение светлых сил — такая архитектура словно принуждала восхищаться собой. Ну что ж, несть числа тем, кто это делает, задрав головы и шелестя замусоленными страницами путеводителей, почтительно слушая крикливых, как чайки, гидов и поспешно втискивая архитектурные громады в рамку своих смартфонов — и хорошо, что есть такие люди; а она будет по-прежнему простаивать у своих любимцев, воображая жизнь, которая текла в их стенах может, десять лет, а может, сто лет назад…

Ну вот. Зоя устремила взор по диагонали — и темно-серый, монументальный, таинственный дом Веге словно впервые явился ей. Неожиданно изящным для своего китового тела поворотом он был обращен к таким же темным, как и он сам, водам, а величественные ворота с фигурами атлантов заставляли вспомнить старинные фильмы. В такой дом должна была входить, шурша длинной юбкой, Ирэн Адлер или Анна Павлова. Этот плывущий в утренних лучах ковчег с широкими балконами наверху и флорентийскими окнами второго этажа слегка пугал — и зачаровывал. А скупо оформленные часы, казалось, показывают не земное время… Странно, что сугубо итальянские мотивы, использованные архитектором, преломились в Зоином воображении в неприступную твердыню немецкого средневековья — не могла она вообразить этот дом в Италии, а в Германии — очень даже. Эх, проникнуть бы внутрь! Почему туда не пускают? Хоть давай объявление на сайте знакомств: «Мужчина, живущий в доме Шретера или Веге! Подарю вам свою любовь, дружбу и все что хотите. Ваш возраст, род занятий и степень занудности значения не имеет. Встречаться будем исключительно у вас дома».

Полюбовавшись силуэтом здания, Зоя покачала головой и заспешила на маршрутку, чтобы окончательно проверить предположение Анны Юрьевны. Услышав вчера от Зои странные речи о рыбке, которая должна плавать где-то среди солнца и звезд на каком-то неизвестном доме, гид-искусствовед впала в оторопь и долго расспрашивала, зачем ей это. Чтобы не прослыть идиоткой, Зоя сослалась на то, что участвует в одном хитром квесте и ей жизненно необходимо победить. Анна Юрьевна повздыхала в трубку и сначала посоветовала Зое сходить к Исаакию и Академии художеств, где совершенно точно можно увидеть символ солнца. А вот чтобы там были рыбы, она припомнить не смогла и снова начала вздыхать, потом сказала, что у нее скоро экскурсия, но она подумает и перезвонит вечером.

В ожидании вечера Зоя едва не сгрызла от нетерпения железные ножки офисного стула. Сейчас вторник, а до четверга ей нужно отослать ответ Этому. Точно, она так и будет называть этого ненормального, который пишет ей письма: не маньяк, не убийца, не гений зла тем паче, а пренебрежительное «Этот». Ехидный голос внутри нее шепнул, что это проявление психологической защиты, а сейчас надо не психику лечить, а вплотную заняться сохранностью своего бренного тела. Зоя отмахнулась от голоса — так ей было легче.

Наконец, часов в девять вечера, когда она уже была дома, Анна Юрьевна проявилась:

— Вы еще не спите? А, отлично. Я тут повспоминала: рыбы совершенно точно есть на особняке Лидваля и на доме Бубыря. Знаете, где это?

— Не помню, но я найду, спасибо вам от всего сердца, — зачастила Зоя.

— Насчет солнца вот не помню, вы посмотрите или по Интернету, или сами сбегайте. Рыбы прекрасные еще есть в Кронштадте, на дверях Морского собора, но вам же центр города нужен?

— Не знаю… Спасибо, Анна Юрьевна.

— Не за что, деточка. Если что вспомню еще, позвоню. А как там моя книга продается, не знаете?

— Хорошо, очень даже. Я могу подробнее у директора спросить и вам отзвониться.

Зоя быстро закруглила беседу и порешила, что утром непременно сбегает к этим двум домам. В Кронштадт не поедет, нет. Она сейчас и так все найдет…

Подбежав к компьютеру, она через минуту вскочила с ликующим воплем — дом Бубыря на Стремянной отвечал всем запросам: в декоре имелась и фауна, и флора, а также искомые солнце и звезды. Рыбы — правда, весьма стилизованные, приветливо помахивающие то ли плавником, то ли ногой, — тоже были налицо, а еще имелись мухоморы! Зоя вспомнила фразу «С грибным приветом» и довольно хрюкнула: концы сошлись. Прояснилась и загадочная фраза из письма насчет посещающих здание грешников: в нем располагались какие-то адвокатские конторы.

Она быстренько скачала фотографию рыб на серой каменной стене дома и послала Этому — без всяких здрасте-до свидания, без сопроводительных слов. Она, Зоя, в дамках, и задачка решена.

…А сейчас, остановившись перед особняком Бубыря, Зоя уже вживую изучила диковинных рыб и прочие его атрибуты, а затем успокоенно двинулась прочь. Ну как успокоенно — во-первых, никакого ответа на письмо с фотографией она не получила, а во-вторых, успешное решение квеста могло и не повлиять на намерения Этого… Но, по крайней мере, дом Бубыря-Пупыря-Упыря найден, загадка решена.

***

Вечером Зоя нетерпеливо крутилась на пороге библиотеки. Она пришла туда на полчаса раньше, и девушка Даша сказала, что вот-вот закончит столь страстно алкаемый ею список. Зоя пропрыгала эти полчаса у двери кабинета, выхватила у Даши еще теплые от принтера листы и жадно впилась в них взглядом. Имен двадцать, не больше. Она щедрой рукой сунула библиотекарше крупную купюру и понеслась вниз по лестнице.

— Девушка, подождите, я сейчас принесу сдачу! — крикнула Даша. Ее голос потерялся в гуле толпящихся внизу читателей, а синее пальто заказчицы уже исчезло. Даша вздохнула и ушла в кабинет, к гудящим компьютерам и «нерасписанным» газетам, прикидывая, на что потратит эти шальные деньги.

Дома Зоя тщательно проштудировала список, регулярно сверяясь с Интернетом. Большинство авторов книг о масонских символах Санкт-Петербурга отпали сразу и бесповоротно, их имена ничего ей не говорили. Но одно имя заставило ее задумчиво отставить чашку чая и вбить его в поисковик.

Баторевич Н., Кожицева Т. Тайный язык символов

Князева Е. В., Макогонова М. Л. Символы Петербурга

Казаков Ю. Н. Архитектура и строительство в Санкт-Петербурге вчера и сегодня

Рысаков А. Ю. Забытые архитекторы Северной столицы

«Черт, где я его слышала?»

Интернет уже бесперебойно выдал ответ. Рысаков… так-так, ученый, кандидат исторических наук, защитивший диссертацию по истории масонства и выпустивший несколько книг на эту занудную тему. Названия книг приводились тут же. Но больше никакой информации не было.

Зоя зашагала по комнате, судорожно копаясь в памяти… она определенно слышала это фамилие раньше. И тут послышался звонок в дверь.

Машинально отворив, она продолжала тупо пялиться в лицо Анны, забежавшей навестить ее и принесшей дико вкусное армянское блюдо, название которого Зоя никак запомнить не могла и сокращала до «эбемэмэ». Но острый запах эбемэмэ привел ее в чувство, и она повела Анну на кухню пить чай.

Анна экспансивно вспоминала новогодние праздники, когда за двенадцать дней к ним постоянно приходили в гости многочисленные родственники — и каждого надо было угощать, и с каждым пообщаться… И в своей комнате отсидеться нельзя — обидятся же! Короче, после такого отдыха она вышла на работу как на праздник.

Зоя слушала и кивала, но внезапно вскочила, воскликнув:

— Точно! Это тот самый!..

— Что с тобой, джана? — испугалась Анна.

Наконец-то она вспомнила! Эта фамилия звучала в последние дни их любви с Борей. Ее возлюбленный сказал, что его коллега, этот самый Рысаков, копает под него — пишет жалобы в официальные инстанции, упирая на то, что учитель не должен позволять себе романов со студентками. Борис обмолвился, что к Рысакову присоединились и некоторые другие коллеги и молодой преподаватель метит на его, Бориса, ставку… В его глазах Марго прочла, как ему тяжело. Поведение Рысакова сделало последние дни историка еще более черными, а может, стало последней каплей… Если бы не этот ханжа, Борис мог бы и дальше пользоваться заслуженным уважением в университете. Разве восхищение женской красотой — преступление?! Разве Боря виноват, что студентки вешались на него гроздьями, пока он не встретил Марго — свою настоящую любовь?!

Так думала юная Маргарита, а тридцатипятилетняя Зоя уже считала немного иначе — но, как бы то ни было, а кандидатуру Рысакова в убийцы очень и очень стоило рассмотреть. Завтра она полистает его книги и проследит, есть ли там сходство в стиле и речевых оборотах с книжицей Дикарева. И если да… она спутает его планы.

Зоя быстро свернула разговор с Анной под предлогом того, что у нее заболела голова, и, оставшись одна, стала размышлять вновь.

…Хм, а зачем Рысакову ее убивать? Пусть у него были претензии к Борису, но она сама ему дорогу не переходила.

«Ну, он же маньяк, что ты хочешь. Убийства, прописанные в книге, нелогичны до безумия. Да и психологический тип настораживает. Как раз такие ханжи и борцы за нравственность с легкостью воткнут тебе шило в печень и, посвистывая, пойдут дальше. Может, он хочет наказать меня за ту историю, покрытую патиной и пылью. Может, его остро волнует тема девичьей чистоты. Бориса ему уже не достать, он на том свете. Значит, расплачиваться мне».

Возможно, она ошибается, и это не Рысаков. Но проверить надо. Как?..

Надо с ним познакомиться и пообщаться. Да, когда она училась в институте, он тоже там работал — но хоть убей, она не помнит даже его лица. Она вообще тогда мало обращала внимания на мужчин, была поглощена Борисом. Вроде бы Рысаков среднего роста, светловолосый (или шатен?) и какой-то серый по колориту… нет, она затрудняется вспомнить. Остается надеяться, что и ее облик не запал ему в душу.

Но если Рысаков — автор этой пугающей книжицы, то, по идее, он должен избегать встречи с Зоей. Ей казалось, что убийцы предпочитают встречаться со своими жертвами только один раз и в приватной обстановке. Если он будет попадаться ей в очереди за колбасой каждый день, жертва запомнит его в лицо и дальше будет уже не так интересно. Ну, то есть если бы она замыслила убить кого-то, то рассуждала бы примерно таким образом.

А если он согласится пообщаться?.. Тогда надо позадавать ему тонкие наводящие вопросы и проследить за его реакцией. Вряд ли он сможет долго держать лицо, если и правда виновен в злых умыслах. Все-таки в людях она, Зоя, разбирается — может, как раз по той причине, что в глубине души к ним равнодушна и отслеживает их поведение как беспристрастный наблюдатель.

Ну хорошо, а если она поймет, что угадала?.. Если он и правда убийца? Разумно ли с ее стороны встречаться лицом к лицу с человеком, который прикидывает, как бы ловчее всадить в нее нож? Что, если его обуяет священный жреческий пыл и он убьет ее прямо в процессе общения?

Этот вопрос снова поставил ее в тупик, но, поразмыслив, она придумала. Она встретится с ним не как частное, а как официальное лицо. Решено! Она позвонит Рысакову и скажет, что «Ротонда» хотела бы переиздать какую-нибудь его книгу. Руслана Михайловича она уговорит, это как пить дать. Все-таки Рысаков уже маститый автор и его имя имеет вес. Хотя ей главное понять, убийца он или нет, — и не беда, если под конец окажется, что издание рысаковских талмудов обойдется издательству слишком дорого и будет отложено на неопределенный срок…

Коварная Зоя усмехнулась и набрала номер своего родного института, где до сих пор в должности преподавателя работал Рысаков. Наврав деканату с три короба о том, как сильно ее издательство интересуют книги про архитектурную символику, она незамедлительно получила номер мобильного телефона писателя-преподавателя и положила трубку. Осталось теперь позвонить ему самому.

Вот тут ей стало страшно. Может, не стоит?..

«А если это не он? Я бесцельно потеряю время, а настоящий убийца спокойно прирежет меня хоть завтра.

Ну а если это он? Как мне поможет то, что я это узнаю? Заявить на него в полицию? Спасибо, плавали, знаем. Еще в дурку упекут. Хотя на крайняк можно и так поступить, в психушку ведь не пускают кого попало, я там отсижусь спокойно».

Зоя представила, как до скончания дней томится в палате с белыми ватными стенами, боясь выйти на улицу — ведь там маньяк! — и ей стало не по себе. Да к тому же из психушек особо и не сбежать, даже если захочешь. Нет, это только на самый крайний случай.

«Если я пойму, что Рысаков убийца, выход напрашивается один — надо убить его раньше. Пристрелить как бешеную собаку и так, чтобы подозрение не пало на меня. Надо выбирать: его жизнь или моя. И я, конечно, выберу свою, неповторимую. Да, я его пристрелю. Или отравлю?..».

Прикидывая, как можно без особых трудозатрат пристукнуть писателя, она увлеклась.

Жизнь то ли действительно меняет людей, то ли скрупулезно выявляет их истинную породу — как река, стремительно текущая по песчаному руслу, местами обнажает крупинки железа. В юности Маргарита и помыслить не могла об убийстве, теперешняя же Зоя планировала его вполне осознанно — пусть и в ответ, пусть и в порядке самозащиты. Наука говорит нам, что убить может любой человек, просто каждому нужно для этого стечение различных обстоятельств. Знаете, наверное, все-таки нет; даже при стечении тех самых нужных обстоятельств не каждый нажмет на курок, всадит в бок нож, сожмет руки на горле… Есть ощущение, что влияют тут даже не нравственные устои — это что-то на генетическом уровне, такое же простое, как инстинкты улиток, которых вряд ли кто-то назовет умными. Это бессловесное ощущение где-то в животе.

Впрочем, кто знает, может, наша героиня в последний момент спасует — ведь не счесть людей, переоценивающих свою решимость и бестрепетность. Автор от души надеется, что она все-таки не замарает себя убийством — пропасть между нею и людьми и без того велика и безоглядна. Чтобы ее сердце окончательно ожесточилось, не хватает лишь малости.

Она была уверена, что жизнь ждет лишь подходящего момента, чтобы осыпать ее дарами. Мечтала о счастье. Встречала рассветы с томиком стихов. Бродила по улицам, напевая и поддевая носком ботинка листья. В остром предощущении любви смотрела на себя в зеркало, подмечая каждую прекрасную черту, которая сведет с ума ее избранника.

Все девушки таковы, но редкая женщина продолжает хранить внутри себя это предощущение счастья: не до того, хлопоты с детьми, и за мужем тоже нужен пригляд. И она берет жизнь в свои руки и делает с ней что может — не замечая, что тем временем жизнь делает неожиданные вещи с ней… И роковой перелом наступает, когда она сама начинает смеяться над своими девическими грезами о прекрасной любви.

Зоя больше не надеялась, как пишут в романах, «встретить мужчину своей мечты». Пятнадцать лет тому назад она пережила шок, и мертвое лицо Бориса навсегда отвратило ее от желания испытывать сильные чувства. Ее внутренний мир чем-то напоминал гербарий из прекрасных, но засушенных цветов. К тому же никто особо и не пытался вывести ее из коматоза — всех вполне устраивала сухая, корректная и практичная Зоя и никто не видел в ней яростную пылкую Марго тех юных дней. Да и она сама тоже…

На следующий день Зоя набрала в библиотеке рысаковских книг и изучала их прямо на работе, при звуке шагов директора поднимая взгляд и устремляя его в текстовый файл на экране компьютера.

Чтение не принесло ей особых переживаний — Рысаков писал строго и по делу, ужасных речевых завихрений, как в книге Дикарева, не имелось. Зоя уже начала подумывать, что человек с таким занудным стилем годится разве что для засолки огурцов, а не для крупного злодеяния, как вдруг ее глаза выхватили из текста отрывок:

«…Мы не знаем точно, почему какие-то дома имеют счастливую судьбу, а какие-то быстро превращаются в развалюхи и привлекают к жильцам череду несчастий. Это явление отчасти мистическое и не входит в рамки компетенции автора данной книги. Хочется только заметить, что Санкт-Петербург часто принято считать местом, где:

Ни кремлей, ни чудес, ни святынь, Ни миражей, ни слез, ни улыбки... Только камни из мерзлых пустынь Да сознанье проклятой ошибки.

Однако Петербург — поистине город архитектурных шедевров, и в этой книге я хочу познакомить вас с некоторыми из них…»

Эти стихи Мандельштама, про камни и проклятую ошибку, были в книжице Дикарева! Зоя быстро пролистала фолиант Рысакова и нашла еще пару стихов, которые также были процитированы в дикаревской книге. Это что-то да значило…

Окончательно решившись и мысленно отрепетировав телефонный разговор, Зоя набрала номер и застыла у окна, учащенно дыша.

Когда на другом конце провода послышался голос, она быстро заговорила:

— Добрый день, Алексей Юрьевич! Вас беспокоит издательство «Ротонда», есть ли у вас минутка?

— Добрый, да, я вас слушаю.

Голос у Рысакова был вежливым, но сухим, как наждак. Это вполне укладывалось в представление Зои о нем.

— Сначала я хотела бы представиться — редактор Зоя Олеговна Головина.

После секундной паузы она услышала:

— Очень приятно, Зоя Олеговна.

«Ага, мое имя вызвало у него смятение. Иначе почему он замялся? Так, копаем дальше»

— Вы знаете, Алексей Юрьевич, нас очень заинтересовали ваши произведения, и мы хотели бы переиздать одно из них. Ну, например «Тайны символики петербургской архитектуры эпохи барокко».

Рысаков отнесся к сказанному благодушно, и Зоя незамедлительно договорилась о встрече, пригласив его назавтра в издательство. Закончив разговор, она потерла ладони — влажные, как в тропическую жару.

Узнав о том, что Зоя заловила перспективного автора, Руслан Михайлович обрадовался и дал ей подробные инструкции, как уговорить его отдать издательству свою новую книгу («наверняка он ведь сейчас пишет что-то еще!», «обещайте ему десять… а, нет, пятнадцать процентов с продаж», «а потом пошлите его ко мне в кабинет, я с ним проведу беседу»). Так что ее бубновый интерес в этом деле остался директором незамеченным.

Дело было в шляпе, и завтрашний визит Рысакова сулил Зое захватывающие переживания.

Она еще раз промониторила список авторов, но больше никто не вызывал особых подозрений. Затем она зашла на страницу Рысакова ВКонтакте (по идее, вот с чего надо было начать). Страница также отдавала наждаком — сухое перечисление написанных им книг, место работы и дата рождения. Группы скрыты, друзья скрыты, фотографий ноль, а на аватарке — горный пейзаж с маленькой, плохо различимой фигуркой. Подозрительно…

Ох, сколько можно сидеть так, — подумала она, — съедать себе мозг тем, чего она все равно пока не знает! Нужно действовать нетривиально: нанести своему страху смерти множественные колюще-режущие удары в виде приятных впечатлений: культурных мероприятий, роскошных покупок, романтических бесед и горячих сплетен. Однако роскоши кошелек Зои не дозволял (удалось оторвать на распродаже красно-черные шпильки вампирского вида, этим все и ограничилось), перемещения в пространстве носили строго деловой характер, а офисные сплетни оказались подостывшими. Отыгрываться пришлось на графе «культурные мероприятия»: был срочно приобретен билет на оперу «Дон Карлос», где ожидались и дворцовые интриги, и романтические беседы в саду, и парочка хладных тел вдобавок. Как раз когда Зоя смаковала мысль об интригах, ей написала в ватсапе институтская приятельница Инна — и, поддавшись настроению, Зоя потащила ее с собой.

Зое было даже как-то непривычно проходить в высокие стеклянные двери — она сто лет не была в театре. Переодевшись в гардеробе, она распрямила согбенные офисной работой плечи и пошла, цокая свеженадетыми шпильками. Мучительное ощущение! Давно отвыкнув от высоких каблуков, она услышала, как в одной из ног, в области колена, что-то захрустело; позвоночник, по ощущениям, скрутился как зародыш лягушки; а огромная сумка, в которую она по дороге утрамбовала пару пакетов муки и гречки, стала явственно и неуместно оттягивать руки. Инна шла рядом и оживленно рассказывая о проблемах с мужем, который вел себя как свинья, гусь и кобель одновременно.

Театр гудел. А еще хрустел, шуршал и кашлял, копался в сумочках, брякал смс-ками, лихорадочно причесывался в туалете и фоткался у желтых янтарных стен. Режим ожидания вообще активизирует все человеческие проявления. Зоя тоже поправила прическу, придирчиво обозрев свою тушку в вечернем платье в огромном зеркале, и величаво направилась в зал. У них был третий ряд партера — уже повод для гордости. Воссев на свое место, она со светской улыбкой обозрела сцену и крайне неженственным пинком отфутболила свою сумищу под сиденье, подальше от глаз. Рядом сидела женщина с мальчиком лет двенадцати откровенно скучающего вида.

— Мам, дай телефон, — жалобно попросил он.

— Какой телефон, — отмахнулась та, — уже третий звонок был. На, почитай программку.

Мальчик скривился, поймал саркастичный Зоин взгляд, понял, что бежать некуда, и обреченно уставился перед собой в пространство. На его счастье, верхний свет погас, к пульту торопливо пробежал худенький, как кузнечик, дирижер, и… музыка полилась.

Почему душу не окатывает таким же восторженным холодком в кино, в цирке, на открытии выставки? Странная человеческая натура — ей тесны рамки условностей, и в то же время только в этих рамках и существует искусство. Когда кому-то удается преодолеть барьер, его называют гениальным (или сумасшедшим), но рано или поздно уму становится тесно и в этих границах, и он бунтует и требует нового.

Опера, конечно, не для бунтовщиков. О, любимое царство упорядоченности, анализа и синтеза! Ты выверяешь доли секунды, в которые вступает каждый инструмент, начинаются и заканчиваются арии и дуэты и очередной артист шагает на сцену, как в последний раз наполняя воздухом грудную клетку. Вот почему Зоя расслаблялась в опере — она знала, что все будет по плану.

Однако в этот раз даже любимый вид искусства оказался против нее. После антракта, когда они с Инной, румяные от выстаивания в длинной очереди в буфете и выпитого шампанского, упали в бархатные кресла, и полилась прекрасная ария Эболи, Зоя внезапно ощутила, как внутри разливается холодок.

«Почему? Что меня насторожило?»

Она осторожно огляделась. Все с восхищением смотрели на сцену, кто-то даже полузакрыл глаза от удовольствия. Оркестр гремел, экраны мобильников вспыхивали в темноте, кто-то надрывно кашлял на первом ярусе — короче, все как обычно. Мальчик-сосед склонился маме на колени и сладко дремал.

Кроме…

Да нет, вроде не кроме.

«В Багдаде все спокойно, милая! — утешила она себя. — Давай уже, прочисти уши и продолжай наслаждаться музыкой. Сейчас будет умирать Родриго и петь попутно красивейшую арию. Ну давай, маркиз де Поза, жги!»

Маркиз де Поза уже появился в подземелье, где томился несчастный идиот Карлос, и возвестил ему спасение. Театралы вперились в его благородно-статную фигуру, предвкушая момент, когда она будет падать. Вот сейчас… еще полсекунды, и раздастся выстрел. Но такового не последовало.

Публика захлопала глазами. Маркиз дошел уже до слов, на которых полагалось начать умирать, и, видимо, решил, что раз надо — значит, надо. Он заранее приглядел себе местечко, куда падать удобнее всего, и теперь картинно рухнул туда, заведя очи горе и держась за место, куда должна была попасть предполагаемая пуля. В публике раздались смешки.

— Правильно, что умер. По идее, пуля могла быть выпущена из пневматики и лететь бесшумно, — шепнула Зоя Инне.

Та сидела вся красная от усилий сдержать подступающий хохот, и лишь кивнула.

Де Поза принялся петь свою отходную арию, усиленно изображая кровопотерю и слабость — и в этот момент почему-то прозвучал выстрел, которого все ждали две минуты назад, но никоим образом не сейчас.

***

Утром Зоя остановилась перед зеркалом, у нее мелькнула смутная мысль, что надо в любом случае произвести на Рысакова впечатление. Может, он в нее влюбится и передумает убивать.

При мысли, что сегодня она, может, и впрямь посмотрит в глаза своему убийце, Зоя глухо застонала. Какой-то частью сознания она до сих пор не хотела верить в то, что ее хотят ухлопать, на фиг она сдалась кому-то там! И к тому же Рысаков может оказаться вообще ни при чем.

…Да, о чем там она подумала? Надо произвести впечатление. Оставить след. Стать для него грёзой, феей, секс-бомбой. У, блин.

Зоя сто лет не ходила на свидания, ограничиваясь ни к чему ни обязывающими интимными встречами с одним из своих знакомых. Она и забыла, каково это — быть грёзой. Ей вообще была смешна такая задача.

— Положение обязывает, — сообщила она своему отражению и достала синюю тушь, подчеркивающую ее глаза, и помаду оттенка спелой вишни. Слегка завила концы волос. Надела замшевые лодочки на каблуке. Потом, стоя уже в одном белье, перевернула пол-шкафа и наконец отрыла там узкую юбку и пиджак с хитрым разрезом — вроде и по-деловому, а завлекательно.

Перейдя неизменно затрапезный по виду Аларчин мост, Зоя привычно двинулась по Английскому проспекту. По дороге она завернула у вывески «Коломенский судостроительный завод» и оказалась в подворотне, а затем в небольшом скверике позади дворца, чьи желтые полуоблупившиеся стены она помнила с детства. Ее тогда водили играть в этот скверик — и проходить мимо небрежно огороженных полиэтиленом белых статуй ей всегда было страшновато. Статуи почему-то стояли не у дворца, а прислоненные к жилому дому, а в плохую погоду полиэтилен выл и шуршал, мотаясь на ветру, что маленькой Марго внушало ужас.

Через минуту Зоя остановилась и подняла взгляд — напротив высился «дом-ларчик». Так она звала один из любимых своих домиков — дом Шретера, стоявший на углу улицы Писарева. Не такой уж большой, в три этажа, облицованный кирпичом и терракотовой плиткой, особняк напоминал женщине о маленьких и таких уютных немецких городках, приглашал в волшебную сказку, где живет счастливая семья — муж и жена и восемь детей, где солнце светит сквозь цветные витражи и дети терзают рояль под руководством приходящего учителя. Особенно Зое нравилась крыша, поверхность которой напоминала рыбью чешую, круглые балкончики и узкие оконца справа. Ей бы хотелось утром выйти на такой балкончик с чашкой кофию в белых ручках и, глядя на змеящееся течение Мойки и решетку дворца Бобринских, мысленно планировать новый день.

(Кстати, про восемь детей сказано не для красного словца — у архитектора Шретера, построившего дом, и было именно столько. Из них трое тоже стали потом архитекторами — о, вдохновляющий родительский пример!)

Зоя задумчиво посмотрела на масонский знак на фронтоне и в который раз пожалела, что в дом нельзя даже забежать глянуть, осталось что от дореволюционных интерьеров или нет. Почему она не родилась лет на тридцать раньше, могла бы спокойно зайти в коммуналки, которые кто-то умный после революции догадался здесь расположить, и пофоткать. А теперь… Вроде дом отдан в частное владение и закрыт наглухо. Если бы Шретер дожил до наших дней, вряд ли ему как архитектору понравился этот поворот судьбы — ведь такие дома строят для себя — и для всех одновременно, и должна быть возможность хотя бы краем глаза глянуть на Красоту.

…Долго стоять на остановке на площади Труда не пришлось — притрюхал троллейбус, и вскоре Зоя уже была на рабочем месте и стала готовиться к встрече. Включила компьютер. Аккуратно разложила на столе пару темно-синих папок с золотым тиснением — для внушительности. Кстати, в папках были просто листы чистой бумаги, но авторы всегда с почтением окидывали их взглядом. Чего-то не хватало. Зоя сбегала в соседний кабинет и стащила у Ирочки декоративную чернильницу, в которой красовалось разлапистое гусиное перо. Вот теперь всё в лучшем виде.

«Я не редактор, а какой-то мастер иллюзий» — подумала она и лихорадочно припудрилась. Ее слегка потряхивало.

***

Авторы часто опаздывают — влекомые своим неуемным творческим воображением, они шляются невесть где, таращась на птичек и травку и провожая взглядом красивых женщин (или фактурных мужчин); лениво волочат ноги по тротуарам, подбирая рифму к слову «абстиненция» или «хроматизм»; вступают в раздумчивые беседы с дворниками и продавщицами (которые после их ухода крутят пальцем у виска, думая: «Сколько же дебилов развелось») — и, что самое ужасное, авторы даже не думают извиняться за опоздания, а потом увлекаются процессом редактирования и засиживаются до самого закрытия офиса!

Зое это было знакомо. Но Рысаков оказался точен.

— Зоя Олеговна, к вам пришли! — прозвенел голос секретарши Юли, и Зоя вышла в полутемный коридор.

— Здравствуйте, Алексей Юрьевич!

— Добрый день, Зоя Олеговна! — откликнулся писатель, как раз вешавший куртку на крючок. Вот он ее повесил и явил Зое свое лицо. Да, она точно его не запомнила пятнадцать лет назад — сейчас смотрит на него как в первый раз. Довольно простая, с мягкими чертами, светлыми глазами и складкой у рта физиономия. Почему-то складку Зоя заметила сразу — она придавала писателю слегка иронический вид. Широкие плечи — о, это хорошо, у Бориса даже в его пятьдесят был спортивный вид. Вполне добротный экземпляр, и лет ему где-то под сорок. На маньяка не похож — но внешний вид обманчив. Что ж, приступим к обработке.

— Алексей Юрьевич, пойдемте немножко побеседуем, — доброжелательно-сухо произнесла Зоя и слегка улыбнулась так, как, по ее мнению, должен улыбаться ценный специалист своего дела. По ее опыту,веселая улыбка и шутки со стороны редактора вызывали у авторов некоторую растерянность, а впоследствии — и сомнение в его компетентности.

— Следую за вами, — вежливо отозвался тот.

«Хороший речевой оборот» — оценила Зоя и пошла впереди. В кабинете она пододвинула ему стул, а сама примостилась на соседнем. Рысаков как-то подозрительно уставился на гусиное перо, а потом слегка кашлянул.

— Вы хотите о чем-то меня спросить, Алексей Юрьевич? — поинтересовалась Зоя, оскорбленная в лучших чувствах — перо, на ее взгляд, было венцом всей композиции.

— Наверное, пока нет, — безмятежно улыбнулся писатель. — Я предпочел бы подождать, пока вы выскажете мнение о моей книге.

Зоя прищурилась. Она поняла, что встретила достойного противника, способного отбивать словесные подачи с лету. Будет труднее, чем она думала.

Тут она вспомнила про утренний зарок и, пересилив себя, снова доброжелательно улыбнулась и начала:

— Сначала хочу сказать, как я восхищена вашей книгой. Какое глубокое знание архитектуры нашего города, сколько интересных деталей и подробностей! Например, я не знала, что мой любимый район в Коломне называется Семимостье. Очень поэтично, правда?

Рысаков улыбнулся. Человек слаб — и этот, как и остальные, попался на льстивые редакторские речи. Сейчас он всё выложит как на духу.

— Спасибо за такую оценку моей работы, Зоя Олеговна. К сожалению, я не так талантлив, как, например, Пушкин… который Александр Сергеевич. — И его взгляд уже с неприкрытой насмешкой остановился на гусином пере. — И в моем распоряжении не воображение и поэтический дар, а сухие факты.

«Он, по-моему, глумится надо мной» — в бессильной ярости подумала Зоя, улыбнувшись еще шире и придав взгляду некое понимание сложных творческих поисков автора.

— Как я понимаю, вы хотели бы осуществить переиздание моей книги? — продолжал Рысаков.

— Очень хотели бы! — с готовностью подтвердила Зоя. — Тем более вы пользуетесь авторитетом в научных кругах. Кажется, вы до сих пор преподаете в институте культуры?

«Сейчас он забеспокоится» — промелькнуло в ее голове, но писатель с улыбкой ответил:

— Ну, мой авторитет в научных кругах… Денег он особых не приносит, поэтому я веду активную преподавательскую деятельность.

— У вас ведь нет псевдонима? — задала невинный вопрос Зоя.

— Конечно, нет, я же не автор боевиков про спецназ! Я порядочный человек.

— Полагаете, порядочный человек должен стыдиться авторства боевиков про спецназ? — улыбнулась Зоя. — Нет, я спросила на всякий случай. В этом нет ничего ужасного. Вдруг вам захочется однажды написать книгу, немного выбивающуюся из общей картины вашего творчества, и тогда псевдоним придется очень кстати. Простой какой-нибудь, незамысловатый… например, Олег Пупкин или… Владимир Дикарев.

Рысаков принял удар стоически — Зоя ничего не прочла на его лице.

— Нет, Зоя Олеговна, подобные мысли меня никогда не посещали.

— Я спросила на всякий случай. Скажите, пожалуйста, текст у вас с собой?

Писатель кивнул и вынул флешку. Пока Зоя сбрасывала текст на свой компьютер, у нее было время осознать, что проклятый Рысаков или никакой не убийца — или очень хороший актер.

— Как писатель-петербурговед, — предприняла она новую атаку, — вы, конечно, знаете, что некоторым зданиям в нашем городе приписывают мистические свойства. Опять же на масонских символах в архитектуре вы собаку съели — простите за такое вульгарное выражение. Как вы думаете, способствует ли мистика Петербурга повышенной концентрации психопатов на квадратный метр? Может ли зловещая атмосфера отдельных мест порождать галлюцинации и желание кого-нибудь убить?

Рысаков посмотрел прямо на Зою. С явным недоумением.

— Мм, это вы сильно сказали. Честно говоря, я никогда не задумывался о влиянии архитектуры Петербурга на психопатические личности. Конечно, проблема не нова. Но это скорее к Достоевскому, не ко мне.

— Просто мне кажется, вы могли бы немного развить эту тему во втором издании вашей книги.

— Нет, думаю, это не лучшая идея. Я готов доработать книгу, например, сделать в конце словарь архитектурных терминов и дописать несколько новых главок. Но вся эта псевдоэзотерика, о которой вы говорите, мне глубоко противна. Мне хватает ее в реальной жизни.

Однако морщины на его лице словно бы стали глубже — Зоя это видела.

— В вашей жизни происходят какие-то мистические события, говорите? — подхватила она. — Можете привести пример?

Рысаков наморщил лоб.

— В моей — слава богу, нет. А так… Ну… помните у какого-то классика есть отрывок, когда жена главного героя приносит на его могилу не цветы, а его любимые книги, и читает ему вслух? Одна моя знакомая поступила так же, хотя все вокруг крутили пальцем у виска. А она говорила: «Зачем мне носить ему веники, если больше всего он любил книги?» И ходила каждый месяц на его могилу с томами Монтеня и Грэма Грина.

— И до сих пор ходит? — заинтересовалась Зоя.

— Нет. — Автор вздохнул и сплел пальцы в какую-то сложную фигуру. — Тоже умерла недавно.

«Господи, что ответить-то?»

— А-а, — неопределенно промычала Зоя, — значит, ему теперь никто не читает?

— Я иногда прихожу и знакомлю со своими новыми произведениями.

Зоя хрюкнула — иначе и не скажешь, уж очень ей понравился ответ писателя.

— По вашему лицу вижу, что вы считаете меня немного… странным, — продолжал со змеиным выражением лица Рысаков. — Ну что ж делать, давайте будем считать, что это просто мой такой творческий метод. Вы не поверите, как замечательно работается на кладбище!

Зоя больше не могла сдерживаться — проклиная себя, она расхохоталась, а потом вскочила.

— Извините, я на минутку, — бросила она и пошла к двери. Потом, о чем-то вспомнив, вернулась, взяла чернильницу с гусиным пером и, укоряюще посмотрев на писателя, вышла.

В коридоре она отдышалась, вернула Ирочке ее чернильницу и придала лицу очень занятое выражение, а потом широкими шагами вернулась обратно — успев подумать, что Рысаков явно ненормальный, раз предпочитает работать на кладбище, и надо копать дальше; высоки шансы на то, что он всё это и затеял.

— Ну что ж, Алексей Юрьевич, давайте сделаем так. Я посмотрю файл — конечно, это переиздание, но мало ли какие опечатки попадутся…

— Подстраховаться никогда не помешает, — поддакнул автор.

— А вы тем временем допишете необходимые дополнения и словарь терминов. Работы тут немного. Думаю, я даже не буду упоминать себя в выходных сведениях как редактора.

— Что вы, ваше имя должно стоять обязательно! — возразил Рысаков. — В конце концов, переиздание — всецело ваша инициатива.

«А инициатива, как известно, наказуема» — подумала Зоя. Во всяком случае, эти слова писателя прозвучали немного угрожающе.

Отбросив на время приличия, Зоя подперла голову рукой и исподлобья, задумчиво, поглядела на Алексея Юрьевича. Глаза его были прозрачны и честны. Ей так и не удалось вытащить от него ответы на свои вопросы.

«Жаль, что в арсенале редактора нет допросов с пристрастием. Я бы этого голубчика приковала цепями и прижигала каленым железом, пока не сознается, кто разболтал ему про нашу с Борисом любовь, зачем он пришил ректора и за что он хочет меня ухлопать».

Внезапно до нее дошло, что она слишком долго пялится на несчастного мужика — что он про нее подумал? Зоя решительно поднялась с места:

— Отлично, спасибо! Я рада, что наша встреча прошла столь плодотворно. Вы не могли сейчас зайти к нашему директору, Руслану Михайловичу? Он хотел с вами поговорить.

Рысаков кивнул, и Зоя спохватилась:

— И еще возьмите мой телефон — так, на всякий случай. Можете звонить, если возникнут вопросы по переделке рукописи.

На лице писателя появилась неопределенная улыбка.

«Боже, точно решил, что вызвал во мне неодолимую страсть. Ну да ладно. Мне главное постепенно войти к нему в доверие».

— Я провожу вас к Руслану Михайловичу, — вызвалась Зоя.

— Не надо, Зоя Олеговна, я сам его найду, — торопливо ответил автор. — Я позвоню когда закончу работу.

И вымелся из кабинета. Стукнула дверь.

Зоя ухмыльнулась, прикусив карандаш. Похоже, она перестаралась, Рысаков ее просто боится. Не сумела соблюсти баланс между деловой заинтересованностью и кокетством. Да и чего можно было ожидать — сто лет не примеряла на себя роль соблазнительницы, уже и забыла, что надо делать и как смотреть. Когда она ходила на свидания к Борису, всё происходило так легко и естественно, что ей не пришлось ничего специально делать, чтобы вызвать его интерес.

…Началось всё стереотипно — она сдавала профессору зачет по античной истории, отвечала так себе, но рассмешила его удачной шуткой, и тот взял ее зачетку со словами:

— Знания у вас так себе, девушка, но за очаровательную улыбку — зачет.

Марго слегка смутилась, но решила еще раз улыбнуться преподавателю — а вдруг еще и за экзамен авансом поставит пять, раз ее улыбки в такой высокой цене. И тогда Борис Петрович взял ее руку и слегка погладил. Маргарита в тот день ходила как в тумане, не понимая, почему ее так взволновало его прикосновение, — и решила влюбить в себя харизматичного профессора. А когда подружка сказала ей: «Как-то он на тебя странно поглядывает», Марго окончательно уверилась в своем женском всемогуществе — и в тот же день сама нахально пригласила Бориса Петровича на свидание. И всё завертелось…

Смешно, но Марго еще в тринадцать лет прочла роман Булгакова «Мастер и Маргарита» и страстно возмечтала в один прекрасный день тоже встретить своего Мастера. Иногда она думала, что не было бы этой проклятой книги — расти бы ей обычной девчонкой, не парить в эмпиреях, а твердо стоять на земле, в свой срок вышла бы за нормального парня и сейчас, может, и не была бы счастлива, но понимала бы — после нее останутся ее дети… А она влюбилась в мираж, давший ей всего два года счастья, но растаявший бесследно и оставивший ее на бобах. Потому что ничего, даже близко похожего на чувство к Борису, у нее больше не возникало.

…Через полчаса зашел Руслан Михайлович, сказал, что Рысаков очень лестно о ней отозвался и обещал переделать всё в кратчайшие сроки. А сейчас он, директор, убывает на книжную ярмарку, проверить, как торгуют его люди, и просит Зою пока заняться новой рукописью, которую он уже кинул в ее компьютер по сетевому окружению.

Зоя с готовностью пообещала ударно поработать, но, заслышав звук закрывающейся двери офиса, поскакала в коридор и с торжеством сообщила верстальщице Оле:

— Наш упырь отбыл. Я ставлю чайник.

— Ура! — отозвалась Оля. — Уже иду.

Зоя и Оля вместе с секретаршей Юлей приговорили пять эклеров и пол-коробки мармелада, отчего им немного поплохело. Незаметно зашла речь о всяких разностях: Юля поделилась тем, как в лифте на нее с дочкой напал маньяк.

— У меня и так клаустрофобия, — говорила она, и ее голубые глаза, казалось, прожигали лежавшие на тарелке эклеры, — мне в лифте всегда не по себе! И тут мы с Нинкой в лифт вошли — и сразу за нами втискивается мужик. Главное, его не было же! За углом стоял, что ли, присматривал себе жертву!

— Блин, надо было сразу выбегать из лифта! — не выдержала Оля.

— Мы не успели! Он сразу кнопку нажал — самого последнего этажа, двенадцатого, и лифт поехал. А он, сволочь, на нас надвигается всей тушей. Ой…

Юля длинно выдохнула и продолжала:

— Я не понимаю, что на меня нашло — наверное, истерика — потому что я заорала как ненормальная, заматерилась и стала лупасить его по голове сумкой и пинать ногами. И еще кнопку пятого этажа вдавила со всех сил. А Нинка за мою спину забилась и плакала. Вы не поверите, девочки, сколько во мне сил оказалось, я его так лупцевала, что он оторопел, стал закрывать голову руками и повторять: «Все-все, я уже выхожу». И как только лифт остановился на пятом, он, голубчик, вылетел оттуда пулей и вниз побежал по лестнице. А мы стояли и дрожали, и так доехали до двенадцатого этажа и там еще долго стояли прислушивались, ушел этот урод или нет.

— Какая ты молодец, и смогла же дать отпор! — ахнула Зоя. — Я бы точно впала в анабиоз.

— А все потому, что у нас никакой безопасности. И никто не защитит, даже соседи, если услышат что, только покрепче запрутся в своих квартирах, — Олины глаза повлажнели. — Я тоже одна ведь, в разводе давно, как и ты, и иногда думаю — не на кого рассчитывать, только на себя, а силы не бесконечны.

— Трудно, да, — поддержала Юля, и они обе не сговариваясь посмотрели на Зою, сразу ощутившую себя виноватой — у нее-то ни детей, ни мужа, даже в анамнезе.

— Кстати, ты сегодня такая элегантная, — улыбнулась Оля, — ну прямо звезда подиума. Уж не влюбилась ли?

— В кого? — махнула рукой Зоя. — В Руслана Михайловича, что ли?

Все залились гомерическим хохотом. И тут из коридора раздался металлический голос:

— Юля, ты где? Юля!

— Явилась, — сморщилась Юля, дожевала эклер и исчезла.

Это приехала коммерческий директор Рената Антоновна, на редкость неприятная, но владеющая половиной капитала издательства дама. К шестидесяти годам в ее глазах не осталось ни искры теплоты, зато явственно маячили дензнаки, и всегда казалось, что она говорит в рупор. Грудные обертоны появлялись в ее голосе только тогда, когда она общалась по телефону с братом (тоже старым холостяком), интересуясь, как он себя чувствует и покушал ли. Наверное, материнский инстинкт в женщинах неистребим, даже если сама женщина рожать и не собирается.

«А на ком проявляется мой материнский инстинкт? — задумалась Зоя, спешно уматывая к себе в кабинет и открывая новую рукопись. — Я ни о ком не забочусь. У меня даже цветов нет, и животное я не завела — улитки не считаются. С родственниками не общаюсь. Может, я киборг?»

Оставшуюся часть рабочего дня она внимательно читала распечатку, озаглавленную «Вся Великая Правда о всемирной истории, городах и весях и легендарной республике Гиперборея, кою следует возродить потомкам». Так что когда забежал вернувшийся с книжной ярмарки Руслан Михайлович и поинтересовался ее мнением, ее прорвало:

— Знаете, такое нельзя печатать, ведь мы солидное издательство и роняем свое реноме, издавая подобных идиотов. Почитали бы вы, Руслан Михайлович, что он пишет — боже, как будто он присутствовал при всех значимых событиях всемирной истории и видел все своими глазами! Ведь он не историк, и даже отдаленно не ученый, всю жизнь проработал механиком в гараже, крутил гайки — и на пенсии внезапно постиг смысл жизни! Ха-ха.

Но, внезапно ощутив сгустившуюся между ней и директором тучу, Зоя догадалась и невинно спросила:

— А что, этот автор тоже «платный»?

— Да. И он забирает весь тираж, будет распространять его среди своих…

— Адептов, — подсказала Зоя.

— Эээ… друзей.

— Ну что ж вы сразу не сказали! — расцвела в улыбке Зоя. — Я тогда посмотрю только на предмет орфографии, придираться не буду.

— Вы так можете? — с усмешкой спросил директор. — Ну что ж, буду очень рад. Очень. Через неделю надо отдать на верстку.

— Хорошо. Кстати, Руслан Михайлович, насчет стихов Бубустис… Они неплохие, местами смешные, местами душевные, но во-первых, стихи сейчас очень плохо продаются, во-вторых, тема узкая. Разве что совсем небольшой тираж… Или найти спонсора.

— Насчет спонсора я уже думал, — удивил Зою директор. — Я тут вышел на одну иностранную зоозащитную организацию… Отдайте тогда Оле стихи, пусть набирает и верстает, а потом покажем тем людям и постараемся выбить у них средства. Только Валентина Петровна должна в начале книги написать благодарность этому фонду и его директору.

— Думаю, она напишет. — Благотворительность была Руслану Михайловичу в принципе не свойственна, и сейчас Зоя просто обтекала от происходящего, но была рада за старушку — наконец-то ее творения увидят свет.

…В тот вечер Зоя снова решила пойти до дома пешком, обмозговать впечатления. В этот раз она сделала крюк и вышла к Невскому со стороны Миллионной. Дворцовая площадь жила обычной жизнью — толпы туристов, ряженые царь и царица и несчастный орел с цепочкой на ноге, которого заставляли фотографироваться с туристами. Мимо этого орла Зоя всегда проходила с болью душевной, не понимая, как можно допускать такой позор. Однажды она попробовала уговорить хозяина орла продать его ей, но была послана трехэтажным матом.

«Ирония судьбы, — подумала Зоя, — орел, символ Санкт-Петербурга, символ царственности и свободы, прикован к жадному хапуге, который пользуется им в своих целях. Заставляет задуматься». Дальнейшие ее мысли были слишком печальны, чтобы описывать их здесь.

А над Эрмитажем плыли темные, с синевой, тучи, окаймляющие его, как рама прекрасную картину, и на брусчатке быстро таял снег. В этом году даже зимой было невероятно тепло.

Вообще ей безумно надоели все эти платные авторы. Тех, кто сам оплачивает издание своих опусов, руководство запрещало критиковать — были прецеденты, что авторы обижались, забирали рукопись и шли в другое издательство или просто типографию, где их печатали уже без всяких вопросов и исправлений. Эти рукописи виделись Зое в образе священных дойных коров, которые, потряхивая тучными боками, со всех городов и весей шествовали в их издательское стойло, а в роли пастуха с рожком и одновременно умелой доярки выступал Руслан Михайлович.

Нет, конечно, «Ротонда» считала делом чести иметь и настоящих авторов — писателей, ученых, поэтов. Книги этих людей раскупались и были действительно нужны людям, но продажи велись не так быстро и процент от этих продаж авторы имели, как правило, ничтожный. Путеводитель по Петербургу мог лежать на складе годами, как и латинские афоризмы или собрание сочинений Александра Грина.

Была и еще третья категория авторов — прикладная литература по вышиванию, вязанию, закатыванию огурцов в банки, плетению фенечек, выращиванию дерева бонсай и уходу за гуппи. Эти книжки расходились довольно быстро, но и следа в душе редакторов не оставляли никакого.

Но шут с ней, с категорией, главное — она так и не сумела разговорить Рысакова. Тут возможны два варианта. Если он и правда убийца — он будет молчать. А если он не убийца… то тоже будет молчать, не понимая, чего она от него хочет.

Черт! Похоже, она зря решила познакомиться с Рысаковым, толку ноль. Она даже облегчила ему задачу — он может приходить к ней с рабочими визитами, изучить ее психологию, разведать ее намерения — и потом пришить, если он и в самом деле Этот и ее подозрения верны.

Зою слегка успокаивало только то, что последнее убийство в книге происходило на зеленой травке. До весны пара месяцев, она еще поживет. И третьего письма от Этого пока что быть не должно. Какую еще загадку на тему архитектурного убранства любимого города преподнесет его сумасшедшее воображение?!

Ладно, остается делать вид, что она ничего не понимает, и между делом пытаться вытянуть из Рысакова правду. Может, последить за ним, а? Вдруг вскроются какие-то зацепки. А пока она будет перечитывать эту чертову рукопись и строить предположения…

Предаваясь своим мыслям, Зоя и не заметила, как дошла до Большой Морской, где у нее имелся любимый даже не «домик», а «домина» — здание Азовско-Донского банка.

Вообще она не была поклонницей монументальных зданий, они ее подавляли — особенно в этом смысле почему-то отличался признанный шедевр Растрелли Екатерининский дворец в Царском Селе. Эта изящная голубизна вкупе с золочеными украшениями окон почему-то не вселяла в Зою игриво-легкого настроения, ее тянуло к Турецкой бане — вот она нравилась необычайно.

…Этим вечером Зоя долго сидела у компа, пытаясь прочесть в рукописи Дикарева/предположительно Рысакова новые скрытые смыслы. Раз эта сволочь решила поиграть с ней в литературные викторины, она не ударит лицом в грязь. Возможно, где-то там есть подсказка, как можно спастись от смерти и обхитрить маньяка его же методами.

Она читала и зевала — помимо того куска про три смерти ничего интересного не было. Словоблудие про идеалы масонов и глубинное мистическое значение питерских дворцов и особняков… Автор был уверен, что в фундамент почти каждого здания Петербурга при строительстве закладывались чьи-то трупы, и самым безобидным вариантом трупа был куриный. Читать было откровенно противно.

Она еще раз пробежала глазами описание места своей будущей кончины:

Воззри, о Божественная истина, на место третьей смерти! Воззри, и возрадуются твои взоры, ибо поистине прекрасна земля сия! С возвышенных созданий рук человеческих, сиречь близнецов, зеленые просторы открываются и дальняя даль. А когда у подножия красной башни потечет красная кровь, свершится апофеоз.

Непонятно все это. Хорошо, наверняка в виду имеется очередное здание, где есть символы близнецов, или их статуи, или просто два одинаковых дома, стоящих рядом. В последнем случае это вполне могут оказаться и две одинаковые хрущевки, поэтому ей надо держать ухо востро, могут хлопнуть практически в любом месте. А что за красная башня? Может, Чесменская церковь? Или Ростральные колонны? Кстати, кстати! колонны же одинаковые, то есть близнецы! Но неужели бесстрашный Этот надеется пришить ее в центре города, где постоянно кто-то шлындает, и она будет издыхать у подножия Ростральных на радость китайским туристам?

Нет, вряд ли, надо покопать дальше…

С другой стороны, зачем ей искать эти места? Нужно просто внимательно смотреть вокруг и, узрев что-то похожее, срочно делать ноги, чтобы художественный замысел маньяка не совпал с воплощением. Да и пока у нее есть время, раз в книжице сказано: «зеленые просторы». Зелень в благословенных питерских краях появляется не так чтобы быстро.

***

Однако напрасно Зоя надеялась отдохнуть по крайней мере до апреля — в начале марта, в субботу, ей под дверную ручку просунули записку. Информация на обычном тетрадном листке в клеточку была увековечена корявыми печатными буквами. Подпись отсутствовала.

«Перед смертью он оставил тебе письмо. Хочешь прочесть — забери. В капелле под часами три раза пропоет петух. Воскресенье, 7 часов вечера».

— Твою мать…!

Зоя скомкала листок, а потом принялась яростно топтать его ногами, благо на лестничной площадке никого не было. Ее душил гнев. Если бы сейчас перед ней предстал Этот, в любом облике, хоть милого белого кролика, хоть черта с рогами и хвостом — Зоя уделала бы его на раз.

Она злилась тем больше, что ей сразу стало ясно — придется ехать. Этот знал, какую наживку забросить. Другой вопрос, откуда у него письмо Бориса и существует ли оно на самом деле — скорее всего, это подсадная утка, вернее, подсадной петух, и ее просто ловят на живца, чтобы убить. Пусть это и вступает в противоречие с книгой, но отчего бы ненормальному убийце не поправить самого себя? Он — творец, ему можно. Наверняка сия заброшенная капелла стоит где-то в глухом месте, где никто не услышит ее криков и зовов о помощи…

«Вообще, разве в Питере могут быть капеллы? Это же готическое сооружение, ненашенское. Только в Петергофе вроде есть что-то такое в парке».

Зоя вернулась в квартиру и стала терзать все тот же Интернет, который выдал ей несколько капелл: Певческую на Мойке, Готическую в Петергофе, а еще одноименный ресторан. Но нигде не фигурировали петухи!

— Господи, только куроводством мне и не хватало заняться, — простонала она, откидываясь на спинку стула. — Зачем петух, при чем петух?! Да и нельзя в церковь с животными.

Она провела у компа несколько часов, но наконец нашла нечто похожее: недавно отреставрированную капеллу Шапель в Царском Селе. Согласно описанию на центральной башне имелись часы, а еще на самом верху — флюгер с петушком. Это оно!

Само собой, идти было не обязательно. Но чем черт не шутит, а за последнее письмо Бориса она душу дьяволу продаст. Другой вопрос, что надо подстраховаться — как минимум взять кого-то с собой. Ввиду отсутствия подруг дело представлялось не таким простым, но она все же придумала и позвала на следующий день с собой девушку Ксюшу, с которой познакомилась как-то на курсах фотографов. Ксюша была готова идти куда угодно и с кем угодно, если ей пообещают интересные кадры — Зоя подозревала, что этим ее качеством уже не раз пользовались, и внаглую воспользовалась теперь сама.

Электричка быстро довезла их до Царского Села, а маршрутка — до ворот парка. Зоя покрепче сжала сквозь сумку газовый баллончик, а сквозь карман куртки — острый нож и с улыбкой повернулась к спутнице:

— Смотри, как красиво! Интересно, ранняя будет весна в этом году или поздняя?

— Не знаю, — буркнула Ксюша, сидевшая в этот момент на корточках и увлеченно снимавшая самую обыкновенную лужу, в которой отражались черные мокрые ветки деревьев. — Мне главное, чтобы свет был хороший.

Подождав, пока лужу увековечат, Зоя все с той же милой улыбкой потащила Ксюшу дальше.

Стволы деревьев расступились, и они увидели заросшую какими-то болотными цветами поляну, на краю которой стояла та самая Шапель. Готическая башня — величественная, несмотря на обвалившуюся штукатурку и темные провалы бойниц, — высоко возносилась над дубами и кленами, окруженная развалинами каких-то построек. Остроконечная крыша, увенчанная флюгером и украшенная по карнизу восемью маленькими башенками, прихотливые по силуэту арки окон, огромные башенные часы... Что за бред? Откуда здесь эта заброшенная готика? Не хватало только стаи воронов, чтобы почувствовать себя внутри сказки братьев Гримм.

В голову Зои лезли странные мысли. Ей почему-то вспомнился замок злой королевы из диснеевского мультфильма про Белоснежку, где в подвале к стене был прикован цепью скелет, потом полезли и вовсе дурацкие мысли о сказочных людоедах. Эта мысль потянула за собой другую — а ведь Ганнибал Лектер тоже был эстет и любитель старинной архитектуры! Может быть, безумец, затеявший с ней эту садистскую игру, является последователем прославленного людоеда, а в этом заброшенном замке устроил свое логово? И там, под сводами готических руин, уплетает печень своих жертв с бокалом кьянти?

Зоя переступила с ноги на ногу и постаралась очистить разум от идиотских образов. Эта капелла — известный культурный объект, наверняка сюда водят туристов. Никакой людоед прятаться в этих руинах не может, и никаких прикованных к стене скелетов она там не найдет. А что найдет? Возможно, где-то там спрятано письмо Бориса, а возможно — очередная подсказка, выход на новый уровень безумной игры. Куда эта подсказка ее приведет? Кто станет новой жертвой?

Ясно одно, надо действовать быстро. Чем дольше они здесь стоят и мнутся, тем больше шансов привлечь внимание.

Ксюша дернула ее за рукав.

— Пойдем внутрь!

Капеллу только недавно отреставрировали, рядом еще красовалось несколько синих строительных вагончиков, в них горел свет.

— Я боюсь, там уже закрыто, — прошептала в ответ Зоя.

Сумерки сгущались над красноватыми стенами Шапели, и страх креп в ее душе. Может быть, Этот сидит сейчас в кустах с ружьем и убьет ее, а вместе с ней и безвинную Ксюшу.

— Зачем же мы пришли сюда так поздно? — спросила Ксюша.

Резонный вопрос, но не могла же она сказать, что маньяк очень просил ее прибыть на раут именно в это время.

— Так ради тебя, — вывернулась Зоя. — В сумерках получаются очень красивые фотки.

Дверь и правда была уже заперта. Зоя зашла под одну из арок и, стоя в густых тенях, вспомнила фразу из письма… Бред. Да, полный бред. Как может петух на флюгере и правда прокричать три раза? Это все дурацкий розыгрыш.

Ксюша бегала вокруг Шапели, которая и правда сейчас выглядела здорово готичненько, и щелкала фотоаппаратом безостановочно, как метроном. Зоя махнула ей рукой — дескать, пошли уже — и тут…

Мимо ее головы, жужжа, пролетело что-то и со звоном ударилось о стену башни. Вторая пуля повредила новую красную кирпичину — тоже рядом с Зоей. Третьей пули она ждать уже не стала и, булькнув горлом, резво упала в траву и поползла. Ей удалось добраться до арки и компактно утрамбоваться в тень.

«Он сейчас придет и убьет меня!»

Послышался чавкающий звук шагов, и Зоя не выдержала, заорала что-то нечленораздельное.

— Ты чего, в прятки играешь? — спросила Ксюша.

Она стояла рядом, но не глядела на Зою, пересматривая снимки на экране фотика. Зоя возблагодарила небеса за то, что ее позора никто не понял, и медленно поднялась на ватные ноги.

— Ксюш, иди сюда, ко мне. Мне показалось, что в меня стреляли.

Ксюша откинула рыжие волосы со лба и наконец-то оторвалась от фотика.

— Я ничего не слышала. Ты уверена?

Зоя пожала плечами.

— Что-то просвистело рядом с моим плечом.

— Да дрон это! А может, ветер, — бодро предположила Ксюша. — Не, я еще не все сфоткала. Не боись. Вау, смотри, как падают тени!

Зоя с трудом утащила ее от Шапели. Короткими перебежками, от арки к арке, а потом к густым деревьям, они покинули место происшествия (или не-происшествия?) и дошли до более оживленных мест парка, где уже смогли вздохнуть свободно. Ксюша стонала, что она не словила какой-то там замечательный ракурс, а Зоя пыталась восстановить бодрость духа и думала, что фотографы — особая, совсем особая каста, их даже пули не пугают.

И еще ей было обидно, что все это действительно оказалось ловлей на живца и письмо Бориса к ней — очередные «мифы Древней Греции»…

Глава седьмая ​ «В ТОЛПЕ ЛЮДСКОЙ, В ТОЛПЕ ГУСТОЙ…»

Этим утром Руслан Михайлович оказался не в духе — заболела завскладом Любовь Германовна, которая всегда представительствовала на книжных ярмарках и. несмотря на возраст, с неистощимой энергией рекламировала бестселлеры и новинки.

Директор ворвался в тихий офис как серфингист на волне девятого вала и принялся хищно рыскать глазами по сотрудникам. От секретарши Юли он отвел глаза сразу, от редакторы Иры — через три секунды, на верстальщика Женю даже не посмотрел… а вот Зоя определенно его заинтересовала.

— Зоя Олеговна, добрый день! Вы сегодня поедете на ярмарку вместо Любовь Германовны. Жду вас у машины через пять минут.

— Но Руслан Михайлович, я на сегодня назначила встречи с авторами…

— Отмените. Если не вы, то кто же?

И вылетел из офиса.

— Ну, хотя бы ты сам, например… — пробурчала Зоя, набрасывая пальто и завязывая шарф.

Остальные глядели сочувственно. Им-то что, а ей теперь целый день стоять за прилавком, впаривать книжки и урывками глотать невкусный кофе из автомата. И общаться придется с милой улыбкой, и отвечать на дурацкие вопросы, и принимать деньги, и давать сдачу! Оооо... Зоя социофобом не была — людей она не боялась, скорее презирала их большую часть как вид. Поэтому работа в сфере обслуживания виделась ей чистым адом, она предпочитала безмолвные рукописи и молчаливые книги. Ну а теперь ей прилетел кармический ответ (кажется, это так называется).

Машина летела по Невскому проспекту, директор торопливо давал ей наставления по сбыту книжек, а Зоя тихо кивала — берегла свой речевой аппарат, ему сегодня еще работать и работать. У Исаакиевского собора, как всегда, стояли толпы китайских туристов; почки на деревьях в Александровском саду набухли и дразнили воображение грядущей зеленью; стройные ряды идущих на книжную ярмарку петербуржцев будили гордость за жителей культурной столицы — в общем, все вроде бы было хорошо. Зоя приободрилась, подумав, что раз она сегодня будет в Манеже, маньяк не сможет подстеречь ее у издательства. Не было бы счастья…

Подгоняемая Русланом Михайловичем, Зоя взбежала по ступенькам, прошла контроль секьюрити и вскоре уже воссела около стенда с табличкой родного издательства. Перед ней стоял компьютер с открытым в «Экселе» прайсом на книги и лежали рекламные листки, а рядом сидел ее помощник — тихий и безответный Ваня из отдела сбыта.

Директор походил вокруг стенда кругами, наблюдая за тем, как Зоя общается с покупателями, и наконец, довольный, ушел. Зоя выдохнула и обратилась к Ване:

— Будь другом, подмени меня на двадцать минут. Я пойду пожую чего-нибудь.

— Еще только десять утра, вы что, не завтракали? — буркнул Ваня.

«Да, тихий, но не такой уж безответный, как мне казалось».

— А вот представь!

И Зоя стала пробираться в толпе. По пути она завернула к знакомой по имени Алена — ее издательство выпускало детские книжки.

— Прелесть какая! — воскликнула Зоя, взяв в руки серию новеньких книг о путешествиях. — И пахнет как, ууу!

Запах книг — отдельная тема для каждого уважающего себя книголюба. Бывают книги вкусные, а бывают совершенно ужасные на запах, и зависит это, конечно, от качества бумаги. Но не только. Зоя не раз думала, что многое зависит от того, где росло срубленное и пошедшее на бумагу несчастное дерево. Ей казалось, что лучшую бумагу производят из северных, слегка покачивающихся под снегом сосен или хрупких тундровых берез. А вы замечали, что книга, напечатанная на газетной бумаге, как-то не вдохновляет к просмотру? Газетная бумага тонко-рвущаяся, желтоватая, блеклая — такую только на макулатурную литературу пускать!

— А вы там как? — спросила знакомая, взглядом собственницы озирая свой книжный лоток. — Опять удивляете мир книжками про паразитов, живущих в человеческих мозгах?

— Слава богу, нет. Вчера мне дали на редактуру лав стори. Ну там, знаешь: «Его руки принялись сдирать платье с моих плеч», «Прилив экстаза сотряс его мускулистые бедра» и так далее. Могу тебе послать для увеселений в ночные часы.

Алена скривилась.

— Спасибо, что-то не хочется. Зой… ты же умная баба, что ты тратишь время на эту пургу? Хочешь, я спрошу у начальства, вдруг нам нужны еще редакторы?

— Вообще-то, Ален, это чистоплюйство. Вы тоже не печатаете сплошные шедевры. Да и детей у меня нет, как я буду редактировать книжки для них?

— А что, у тебя есть паразиты в мозгах? Или мускулистые красавцы каждый день осаждают твой дом?

Зоя расхохоталась.

— Знаешь, было бы неплохо!

Через двадцать минут, приняв на грудь кофе и пончики, она, ублаготворенная, вернулась к своему стенду. И вовремя — люди шли косяком, и тихий Ваня не мог всех их осчастливить.

Спустя несколько часов Зоя вычислила основной костяк читательской аудитории их издательства: это были старушки и домохозяйки после сорока. Первые в основном клевали на лав стори, вторые — на «оздоровиловку». Зоя, грешным делом, думала, что будет наоборот — но, видать, домохозяйки еще надеялись посредством чтения литературы по похудению и фитнесу как-то вернуть себе товарный вид и наладить бурную личную жизнь; а вот старушки уже с чистой совестью наслаждались романтикой — если перефразировать то самое изречение, которое сегодня так бессовестно озвучил ее директор: «Если не сейчас, то когда же?» А еще изредка заявлялись студенты и диковатого вида мужчины и покупали книги по архитектуре и истории.

К концу дня Зоя дико устала, у нее болели ноги, а руки пахли медными деньгами, которые она давала на сдачу. Она призвала себя к терпению — скоро явится дирик, похвалит их с Ваней и отпустит по домам… А завтра она, пожалуй, скажется больной, чтобы снова не попасть в это мочилово-рубилово.

Ее мысли блуждали где-то в безвоздушном пространстве, но, в основном, касались того, что бы съесть на ужин. Она в который раз подумала, что маньяк сейчас мерзнет у издательства, надеясь этим вечером наконец-то порешить ее — и как жестоко он будет обманут! Зоя издала смешок.

Хотя, если подумать, маньяк убил двух предыдущих жертв не просто так, а символично. Что так было у ректора? «Знак его судьбы», знак Рыб на фронтоне дома. А у нее, Зои, должны быть Близнецы. Где в Санкт-Петербурге можно найти здание с чем-то похожим?

Она еще не домыслила эту идею — а уже вскочила с места.

Диоскуры! Манеж!

Она — внутри Манежа!..

Боже…

Зоя несколько раз крутанулась вокруг своей оси, пытаясь понять, куда бежать. «Тихий» Ваня с удивлением смотрел на нее. Но бежать было некуда — она в толпе, и если вздумает пробраться к выходу, ее могут с легкостью кольнуть шилом или удавить под шумок.

— М-м-м-мать твою! — прошипела Зоя.

Села обратно и раскрыла какую-то книгу, пытаясь успокоиться.

— Девушка, а девушка! — вывел ее из размышлений чей-то скрипучий голос. — У вас есть книги по уринотерапии?

Зоя потерянно кивнула, достала нужную книгу и вручила алчному читателю.

— А драгоценными камнями вы лечите? — продолжал допытываться человек. — Хиромантию практикуете?

— Лично я — нет, — с нажимом ответила Зоя, невольно поддаваясь очарованию момента, — но книги такого плана у нас есть. Вот, посмотрите.

Она протянула читателю стопку книг.

— И еще рекомендую наш бестселлер «Как стать контактером и посещать тонкие миры».

— Вы уже опробовали его на себе, Зоя Олеговна?..

Зоя повернула голову. У прилавка стоял Алексей Юрьевич Рысаков и улыбался ей длинной улыбкой крокодила.

«Вот и моя смерть» — промелькнуло в голове. Ноги подкосились, и она плюхнулась на стульчик, продолжая зачарованно глядеть на Рысакова.

Он узнал, что она здесь (наверное, в издательстве сказали). И это оказалось как нельзя кстати — ведь Манеж украшают статуи братьев-близнецов Кастора и Поллукса, и лучшего места ухлопать Зою, Близнеца по гороскопу, ему не представится. Если Рысаков сейчас не воспользуется таким шансом, то будет дураком. Все маньяки зациклены на точном воспроизведении своих убогих мозговых паттернов, и этот не исключение. Но как он ее убьет? Когда? И (боже!) — самый главный-то вопрос все равно не решен — за что?!

Зоя бессильно улыбнулась, пытаясь отвести взгляд от воплощения своей злой судьбы.

— Зоя Олеговна, я звонил в издательство, и мне сказали, что вы сегодня здесь. Ну я и подумал — отчего не заскочить, тем более что хотел проконсультироваться с вами. Пара вопросов по книге. Может быть, немного посидим в местном кафетерии?

«Издевается, скотина мерзкая и подлая притом» — подумала Зоя, инстинктивно отъезжая на вертящемся стульчике подальше от прилавка.

— Боюсь, не смогу, Алексей Юрьевич, — дрожащим голосом ответила она. — Мой рабочий день еще не закончен, видите, сколько людей хотят купить наши книги…

— Сможет она, сможет, Алексей Юрьевич, — раздался рядом знакомый голос. — Я отпускаю Зою Олеговну. Спасибо вам большое за работу, Зоя Олеговна… покажите мне наш итог за сегодня… Так, отлично.

И повеселевший Руслан Михайлович, наклоняясь к ней, прошептал:

— Завтра можете попозже прийти на работу. Отдохните.

— Спасибо большое, Руслан Михайлович, — безжизненно сказала Зоя, вставая и с деревянной спиной шествуя к своему губителю. — Я вам очень благодарна.

«Интересно, кого дирик наймет на мое место?» — успела подумать она перед тем, как рука Рысакова мягко взяла ее за локоть и куда-то повела. Лица, лица… яркие книжные обложки… чей-то модный рюкзак перед глазами… Боже! Неужели это последнее, что она видит в своей жизни?! Боже, сжалься!!!

Безумным усилием воли Зоя взяла себя в руки, высвободила локоть и пошла к столику кафетерия, считая про себя шаги. Ноги дрожали как малиновое парфэ.

— Вы посидите, отдохните, а я принесу что-нибудь. — Рысаков все так же лучился добротой и крокодильей улыбкой. — Хотите кофе и пирожное? Или лучше гамбургер? Мороженое?

— Кофе, пожалуйста, и эклер. Один.

«Сейчас бы сбежать, — с тоской подумала Зоя, сверля глазами широкую спину убивца. — Я могу быстро замешаться в толпу… Спрятаться под прилавком... Скрыться в женском туалете… Блин, как-то неприлично».

— Ваш кофе, Зоя Олеговна.

— Спасибо, Алексей Юрьевич.

Рысаков уселся напротив нее, прихлебывая кофе, и завел разговор о важных моментах своей рукописи. То ли он сомневался насчет точности какой-то даты, то ли хотел выдвинуть интересную гипотезу — Зоя так и не поняла, но время от времени кивала и произносила что-то нейтральное. Она не могла отвести глаз от его больших рук, прикидывая, способны ли они достаточно быстро задушить ее или придется помучаться. А может, у него в кармане заточка? Она неприкрыто обшарила взглядом его фигуру, и Рысаков на миг запнулся.

— Вы, наверное, сильно устали, Зоя Олеговна? — прервал он свою речь. — Знаете, давайте я лучше приду к вам завтра в издательство, и мы спокойно поговорим.

— Вы не придете, сами же знаете, — вырвалось у Зои.

И когда она уже открыла рот, чтобы сказать ему: «Потому что вы убьете меня сегодня, для того и явились», ее посетила светлая мысль. Настолько светлая, что мир вокруг засиял ванильными тонами.

Зоя захлопнула рот и порадовала Рысакова широкой, от души идущей ухмылкой.

— Не обращайте внимания, я действительно устала, — сказала она, вставая и подхватывая сумочку. — Вы не могли бы проводить меня до выхода?

Она позвонила в службу такси на ходу, и ее заверили, что машина через пять минут будет у входа. «Первая часть плана выполнена. Теперь вторая».

— Алексей Юрьевич, я вспомнила, что хотела прикупить у «Эксмо» пару книжек, вы не против, если мы пройдем мимо их стенда? Может быть, вы тоже что-то интересное там для себя найдете, — запела Зоя, по-свойски тронув писателя за локоть.

— Не вопрос, — коротко ответил Рысаков, — давайте проследуем туда.

— Такое ощущение, что вы когда-то служили в органах, — вырвалось у Зои. — «Проследуем, гражданочка!» Не вздумайте, главное, говорить так на свиданиях с девушками, иначе вам ничего не обломится.

Рысаков воззрился на Зою во все глаза. Так всегда бывало, когда она отпускала вожжи своего литературного вкуса и вместо чинного коня с филологическим образованием впрягала туда черного рогатого козла с горящими адским огнем глазами. И тогда телега ее речи мчалась по поганым болотам русского языка, гремя и разваливаясь на ходу, пугая окружающих, но доставляя самой Зое минуты искреннего веселья.

«Ага, вот и «Эксмо». Боже, не подведи»

Зоя за пару минут, особо не вглядываясь в названия, набрала себе кучу талмудов по истории и литературе (специально хватала книги потолще) и оплатила их, молясь, чтобы хватило денег на кредитке. Потом с обольстительной улыбкой оглянулась на Рысакова:

— Алексей Юрьевич, я вас не сильно обременю, если попрошу вас дотащить эти прекрасные книги до выхода? А там уже я сама.

Она впихнула Рысакову кипу книг под мышку, еще кипу книг под другую мышку — и, нейтрализовав таким образом его сулящие гибель руки, мягко подтолкнула его к выходу. Вроде бы он что-то тихо сказал, но что — она не различила и благоразумно не стала переспрашивать.

«Вторая часть плана выполнена. Осталась третья»

Такси — аллилуйя, сальве регина и так далее — уже стояло у входа. Зоя подбежала и открыла дверцу авто, поджидая Рысакова. Он приближался с нехорошей полуулыбкой, зажав книги под мышками и придерживая их руками.

Когда он подошел, Зоя тоже улыбнулась ему — дерзко и независимо, как и следует жертве, которая чудом спаслась от злых умыслов.

— Вы мне очень помогли! Спасибо! Алексей Юрьевич… — И, не помня себя от восторга, подчиняясь шальному побуждению, Зоя поднялась на цыпочки и одарила Рысакова нежным поцелуем. На миг она почувствовала слабый запах чего-то морского (наверное, геля для бритья) и увидела его светлые глаза — в них было дичайшее непонимание. Он нахмурился, но не смог сделать даже движения — книги мешали.

А Зоя уже отшатнулась от него, упала на сиденье такси и хлопнула дверцей. А потом заорала водителю:

— Гони, скорее! Скорее! С меня причитается!

Водитель хмыкнул и рванул с места. Зою бросило на спинку сиденья, но она успела обернуться и показать Рысакову фигу через стекло. Он стоял у Манежа, а книги медленно падали у него из рук и картинно рассыпались по асфальту. Он стоял и смотрел Зое вслед, но выражения его глаз она рассмотреть уже не могла. «И очень хорошо» — невольно подумала она.

Тут она подумала, что Рысаков тоже может взять такси и перегнать ее, и снова заорала:

— Пожалуйста, побыстрее! Если мы доедем до моего дома за десять минут, даю двойную плату.

— Вы с ума сошли, — хмуро глядя на нее в зеркало заднего вида, произнес водитель. — Сейчас вечернее время, все едут с работы, какие десять минут! Пятнадцать минимум.

Он еще долго распинался насчет того, какие наглые пошли пассажиры, но доехали они быстро. Зоя расплатилась, вбежала в свою квартиру и защелкала замками. А потом сползла по стене вниз и заплакала. Получилось…

Зоя достала вишневую настойку от мужа подруги, который не признавал напитков слабее тридцати градусов, и остаток вечера провела в приятном забытье. Уже в одиннадцать часов ночи она вытащила из сумки мобильник, на котором было пятнадцать пропущенных от Рысакова и одна смска от него же. Там было всего четыре слова, один вопросительный и шесть восклицательных знаков: «Зоя Олеговна, какого хрена?!!!!!!»

Редакторша задумалась. «Эта сволочь может запросто настучать на меня дирику — а тот ни за что не поверит, что имеет дело с маньяком, и отправит меня в психушку. Но и идти завтра на работу я боюсь. На здании издательства нет никаких украшений, тем более скульптуры близнецов или чего-то в этом роде… но он способен и пренебречь собственными правилами. Прирежет на выходе с работы или где-то поблизости. Может, он сейчас стоит под моим окном…»

Зоя бросилась к окнам и задернула все занавески в квартире. Потом еще раз проверила замки на входной двери. Подумав, отправила Рысакову смс: «Простите. Я скоро все объясню». И погрузилась в тяжелые размышления.

Звонок в дверь! Он раздался совсем неожиданно. Зоя вскочила с коврика, на котором последние два часа скорчилась в неком подобии транса, и подбежала к двери.

«Дура, не открывай» — шепнул внутренний голос.

— Кто там? — спросила она нарочито деловым тоном.

С площадки не доносилось ни звука.

Зоя попятилась и прижалась к стене. Живот внезапно отяжелел так, словно в него забросили кучу кирпичей, а руки стали влажными. Она знала, что ни за какие блага в мире не станет еще раз спрашивать: «Кто там?» свою незримую смерть, стоявшую за непрочным деревянным прямоугольником.

Она провела на страже у двери, как ей показалось, несколько часов — и только когда поняла, что сейчас рухнет, кое-как отлепилась от стены и посмотрела в глазок. На площадке было пусто. Она покачала головой, еще раз проверила засовы и неверными шагами побрела к вишневой настойке — в бутылке оставалось еще немного…

На исходе ночи Зое было уже все равно. Она обзвонила всех своих шокированных друзей и родственников, много и нудно распинаясь в любви к ним, перекрасила тусклый блонд в светло-рыжий и несколько часов мучила соседей снизу, цокая надетыми по случаю несостоявшихся похорон шпильками и распевая оперные арии.

— Ну ты и попала, подруга, — сообщила она своему рыжему развратному отражению в стенном шкафу. — «Ох, утомилась, устала я-я-я-я»!!! Он же все равно меня убьет. Не вышло вчера — выйдет сегодня. «Что день грядущий мне готовит?» И никто не хочет мне верить — ни милиция, ни родной директор, ни родственники! Потом ведь будут охать, говорить: «Да как же так вышло?!» Жалеть будут. Отгрохают отличные похороны. Дирик в офисе речь скажет — дескать, какой чудный был редактор, какой профессионал с большой буквы, нам будет его не хватать. Книжное дело много потеряло. М-да. Если кто и много потерял, так это психушка. Потому что если я и выйду из этой переделки живой, то кукушечкой все равно поеду. Чувствую, что уже поехала…

Зоя поплелась в комнату, рухнула на постель, кое-как закуталась в покрывало и отрубилась прямо в шпильках. Ей снилось прошлое. Про то, как у них с Борисом все это закончилось…

ИНТЕРЛЮДИЯ Пятнадцать лет назад

***

В доме профессора Никитина было солнечно и тихо. Глава семьи заперся в кабинете и готовился к завтрашнему докладу на симпозиуме. Его жена, чтобы не мешать, ушла на рынок за свежей сметаной. Хозяйский кот тоже проникся важностью момента и улегся в кресло у телефона, стоявшее в прихожей — наверное, чтобы отвечать на важные звонки.

Впрочем, долго он там лежать не захотел — через десять минут поднялся и неторопливо потрюхал к двери кабинета. Задумчиво посмотрел на дверь и поточил о нее когти — послышался скрип, не слишком громкий, но достаточно внятный для того кто сидел внутри. Дверь распахнулась.

— О, это вы, уважаемый Степан Тимофеевич! — поприветствовал кота профессор Никитин. — Заходите-заходите!

Кот величаво, словно шахматная ладья, вплыл в кабинет и запрыгнул на стол. Ему не нравилось настроение, в котором пребывал хозяин, и он решил его развеселить, разворошив бумаги. Но Борис Петрович вообще никак не прореагировал на наглый захват котом своей территории — подперев одной рукой красивую полуседую голову, он глядел в окно, за которым светлой волной разливался яркий солнечный полдень… А потом спокойно сказал то ли себе, то ли коту:

— А иного выхода я не вижу…

И стал что-то набирать на клавиатуре компьютера.

***

В то же самое время в доме за десять километров от дома профессора Никитина, в Кирпичном переулке девять дробь два происходила стандартная семейная ссора. Конфликт поколений, как принято говорить. Отец семейства, еще молодой и подвижный Олег Васильевич, стоял в комнате своей дочери, уперев руки в боки, и гневно выкрикивал:

— Марго, черт тебя побери! Когда это кончится?! Когда ты возьмешься за ум?

Его дочь, имевшая королевское имя Маргарита, глядела на папочку спокойно и с сознанием своего превосходства. Внешность девушки была весьма замечательна — удлиненное лицо с огромными, светлыми, чуть раскосыми глазами, в которых, кажется, никогда не промелькнуло такое чувство как сомнение в своих силах и красоте. Ее идеальная фигура могла бы с полным правом украшать знаменитый новогодний календарь какого-нибудь скандального мужского журнала.

— Чтоб завтра же пошла и устроилась на работу, тунеядка! — завопил Маргаритин отец с новой силой. — Зачем ты, спрашивается, тогда в институт ходишь, если не собираешься работать по специальности?

Марго театрально вздохнула.

— Папа, разве я прошу у тебя денег?

— Лучше б ты просила! — взорвался отец. — Лучше б просила у меня, чем жить за счет твоего очередного хахаля! Думаешь, я не понимаю, откуда у тебя эти платья, эти побрякушки и почему тебя подвозят к дому на дорогой машине! Кстати, почему твой любовник никогда не поднимается в квартиру? Стыдно ему, наверное, передо мной, что не собирается жениться на тебе… да и как можно жениться на такой легкомысленной девчонке!

— Не смей так говорить про моего любимого! — резко бросила Марго. Ее соболиные брови сошлись на переносице, сейчас она напоминала орлицу — если орлицы бывают блондинками. — Не смей! Ты не имеешь представления о чувствах, которые нас связывают!

Эта двадцатилетняя девушка была на редкость упряма, и ее отец это знал. Но в данном случае коса нашла на камень.

— Не имею представления? — Олег Васильевич рассмеялся, но смех получился вымученный. — Отлично имею.

Марго подскочила к отцу и прошипела:

— Ты имеешь в виду свой перепихон с разными шлюхами, так?

Раздался отчетливый звук пощечины.

— Ну всё, дочь, — Олег Васильевич говорил размеренно и четко. — Я не хотел прибегать к крайним мерам, но, похоже, придется. Будешь сидеть в этой комнате до тех пор, пока не попросишь прощения и не пообещаешь взяться за ум.

Он вышел и щелкнул ключом, а растерянная Марго осталась стоять, взявшись за щеку и прожигая взглядом дверь. Потом она подбежала к окну — пятый этаж… И уселась в кресло задумавшись.

Олег Васильевич тоже устроился на кухне у узенького окна, выходившего на крышу (эта неповторимая питерская романтика!), и налил себе кофе. Однако если мятежные мысли Марго неизменно находили себе благоприятный исход, то мысли ее отца были довольны унылы.

«Боже мой, Лена! Почему ты умерла и бросила меня с дочкой одного вот так? Я не умею найти к ней подход. Проблемы на работе, проблемы в личной жизни и еще не хватало мне проблем с этой ужасной девчонкой! В кого она пошла такая… свободомыслящая? Ты, Лена, была девушкой традиционного склада — мягкая, нежная… Все твое счастье было во мне».

Тут Олег Васильевич понял, что вот-вот расплачется, и из глубин его подсознания выплыла фраза его детства «мужчины не плачут!», произносимая строгой бабушкой, когда он ныл из-за разбитой коленки или больного зуба. Он одним махом допил свой кофе, подошел к двери Марго и громко сказал:

— Ужин я принесу тебе сюда через час. Сиди пока и думай о своем поведении — может, поумнеешь.

Ответа не донеслось, да его отец, зная дочкин характер, и не ждал особо. Он пожал плечами и отправился в гостиную, откуда вскоре донеслось жужжание ноутбука.

Любящий отец не учел одного обстоятельства — вскоре Марго захотела в туалет, а доступ к заветному месту был отрезан. Не в ее характере было терпеливо мучиться, так что она еще раз подошла к окну и задумчиво окинула взглядом окрестности.

Смеркалось. Во дворе никого не было. На уровне третьего этажа почти под окном Марго был неплохой уступ, на котором можно было присесть, а на уровне второго этажа находился козырек подъезда. Взвесив эти два обстоятельства на весах своего буйного разума, девушка хмыкнула и стала переодеваться в легкий спортивный костюм… Рассовала по карманам деньги и документы, а в рюкзак на спину положила пару любимых платьев и другие необходимые причиндалы. Потом подошла к окну…

— Мда…

Но сама же себе и ответила:

— А как иначе?

И стала привязывать к раме окна длинную простыню.

***

Сотрудник испанского посольства в Петербурге Луис Хорхе Альмейда неспешно прогуливался по городу в свое личное свободное время, наслаждаясь красотами архитектуры, но подумывая, что cafe con leche здесь какой-то не такой, как дома. Чтобы провести независимую экспертизу любимой субстанции, он зашел уже в семь кафе и ни в одном не обнаружил чего-то близкого к идеалу. Тогда он перестал об этом думать и в восьмом кафе заказал себе пару рюмок более крепкого напитка.

Повеселевший, он начал разглядывать фантастическую птицу на фронтоне одного дома, и тут… Луис решил, что перебрал с алкоголем — он увидел, как из окна свесилась белая простыня, а потом высунулись красивые, длинные женские ноги. Эти ноги несколько неуверенно подергались над пропастью, а потом показалось и все тело — повиснув на простыне, из окна бесстрашно спускалась молодая девушка!

— Vaya! — вырвалось у Луиса. — Que diable?

Что приблизительно значило: какого черта здесь происходит?

Сначала он решил, что снимают боевик или триллер, и огляделся в поисках камер, режиссера и массовки. Таковых не было. Луис подошел поближе.

Девушка, что-то тихо бормоча про себя, спустилась до третьего этажа и уселась на маленьком карнизе. Потом размашисто перекрестилась — этот типично русский жест умилил Луиса.

Внезапно рядом с девушкой открылось окно.

— Воровка! — завизжал истерический старушечий голос. — По квартирам шаришь, в окна влезаешь! Вот я сейчас милицию вызову!

Девушка дернулась и покачнулась на карнизе, но успела схватиться за веревку, а потом спешно полезла вниз.

— Вот дрянь! — заходился голос. — Ну погоди!

Старуха выглянула с ножницами в руке и попыталась перерезать простыню, но девушка уже сидела на козырьке парадной, откуда ехидно показала фигу и спрыгнула на землю, но упала боком и ушиблась. Луис бросился к ней.

— Вам больно? — спросил он на довольно приличном русском языке.

— Терпимо, — потирая бок, Марго встала. Над ними разносились старушкины угрозы, и опасливо покосившись на родное окно, Марго побежала. Оказавшись на соседней улице, она обнаружила, что за ней неотступно следует этот странный тип.

Луису же происходящее казалось нереальной сценой из приключенческого романа. О чем-то подобном молодой испанец уже давно мечтал. Времена конкистадоров и открытия Америки давно минули, и поездка в Россию ему сначала казалась одним огромным приключением. Увы… все было чинно, вежливо, культурно. Никаких тебе перестрелок с наркодилерами и прочими мафиози, никакой борьбы со стихиями, никакой ужасающей нищеты — ничего, чем пугала современная Россия и о чем Луис читал дома, он здесь не увидел. Вот только к холоду наш андалусиец никак не мог привыкнуть, но холод дело десятое… Так что эта девушка с огромными, блестевшими в свете ночных фонарей раскосыми глазами была для него настоящим подарком судьбы.

— Почему вы спускались из окна? — наконец сумел он сформулировать вертевшийся на языке вопрос.

— Мне так захотелось, — ответила Марго, раздумывая, как отвязаться от кареглазого надоеды. В неверном свете фонаря он показался ей очередным прилипчивым трудовым мигрантом, которых она терпеть не могла. Девушка достала мобильник:

— Алло? Борис, я сбежала из дома. Да… В Саперном переулке. Жду тебя.

Потом сунула мобильник в карман джинсов и, неожиданно опустившись на ступеньки какого-то дома, заплакала — все-таки ее поступок был не шуткой для неокрепшего девичьего организма.

Луис растерянно глядел на ее слезы. Опустился рядом, тихо взял за руку и почему-то произнес это:

La rosa

no buscaba la aurora:

casi eterna en su ramo,

buscaba otra cosa.

La rosa,

no buscaba ni ciencia ni sombra:

confín de carne y sueño…

— buscaba otra cosa, — закончила девушка и поглядела на Луиса словно на ожившую книгу сказок.

— Ты это читала? — изумился испанец. — И на нашем языке?

— Ага. Это же Лорка, — кивнула Марго. — Я в школе учила испанский. Так значит, ты испанец? Вот как это звучит на нашем языке: — И произнесла, уже по-русски:

Роза,

уже становясь неземною,

искала не утренний проблеск —

искала иное.

Как же там дальше? Мм… не помню, помню конец.

Роза,

застыв под луною,

на небе искала не розу —

искала иное.

— А оригинал все равно лучше, — упрямо сказал Луис и заметил, что девушка уже не плачет. — Сеньорита, можно пригласить вас в кафе?

— Да! — улыбнулась Марго.

В те полчаса, за которые эта девушка выпила три большие кружки кофе и уплела примерно полбанки мороженого, сотрудник посольства Испании в Санкт-Петербурге благородный дон Луис дАльмейда погиб безвозвратно. Любовь настигла его словно цунами, обрушившееся на берега благодатной и тихой дотоле страны. Тем ужаснее показалась ему жизнь, когда к кафе подъехала машина, и оттуда вышел полуседой мужчина интересной наружности. Марго взвизгнула и бросилась к нему, но Луис удержал ее за руку почти силой:

— Ты не дашь мне свой телефон?

Девушка обернулась к нему, и в ее глазах промелькнуло явное сожаление, смешанное с пониманием необходимости отказа.

— Луис, ты мне очень понравился… но я люблю одного человека.

— Маргарита… — начал Луис, но она уже освободила свою руку и бежала к тому — вальяжному, счастливому! «Ведь он же стар, querida! — хотелось крикнуть Луису на всю улицу. — Погляди на себя, цветущую, и на него, не достойного твоей любви!» Но он не крикнул этого и только отвернулся, стиснув зубы, чтобы не видеть поцелуя влюбленной пары.

***

Мысли о собственной непригодности для сколько-нибудь стоящего греха также одолевали бедного профессора Никитина. Он сидел в кресле, а на его коленях уютно устроилась Марго. Если бы при сем присутствовал кот Степан Тимофеевич, он бы тоже заявил права на хозяйские колени, можно не сомневаться! Но кота не было — по той простой причине, что дело происходило в номере гостиницы, который Никитин снял для возлюбленной на пару дней, чтобы обдумать все и решить.

Но вообще вариантов имелось всего два: или уходить от жены к Марго, или рвать с Марго и остаться с женой. Вариант третий и половинчатый исключался — блондинка с орлиными очами решительно сообщила, что ей надоело ждать и она дает Никитину месяц на окончательное решение.

Ты такой красивый, — шептала между тем девушка, поглаживая высокий лоб и густые брови любимого. — Ты самый красивый мужчина на свете…Ты влюблена и безумна, — с горечью сказал Борис Петрович. — Маргарита… Послушай меня еще раз. Я не могу уйти от Оли.Я не верю, что она сделает это. Что за мелодрама такая!Сделает. Я тебе не рассказывал, но давно еще, лет десять назад я влюбился в одну женщину.Марго выпрямилась и сурово взглянула на профессора.

Безответно влюбился, — поспешил добавить Никитин. — Дело не в этом. Жена это заметила и однажды, когда я пришел домой… помню, была пятница, и такое хорошее настроение у меня весь день… Пришел я домой — а там не продохнуть от запаха газа! Я дверь входную настежь открыл, рот и нос замотал шарфом, бросился на кухню. Оля лежала головой в открытой духовке…Девушка сидела бледная, не сводя глаз с Никитина.

Я ее выволок на лестничную клетку, скорую вызвал. Откачали. Потом она заявила, что решила, будто я собрался от нее уйти — уж лучше смерть!Любовники долго сидели молча.

Это потому что у вас нет детей, — наконец нарушила молчание Маргарита. — Вот гормоны и бушуют у нее. А я бы тебе родила парнишку. Или малышку…Невозможно.Борис Петрович мягко, но решительно снял девушку с колен и подошел к окну. Перед ним на розовом предвечернем небе ясно вырисовывался шпиль Петропавловки, а за ним — он не видел, но знал — родной Троицкий мост, на котором он любит стоять и глядеть на воду. А за мостом — торжественный, с четкими линиями бело-синий собор, а дальше — квартира с постылой супругой.

Зачем ты вообще со мной связалась? — резко спросил он. — Какого черта тебе сдался пятидесятилетний мужик с одышкой, геморроем и полоумной женой?!Такого черта! — разъярилась Марго. — Такого, что больше никого кроме тебя мне не надо! И не смей меня упрекать — ты взрослый человек и мог бы подумать за нас двоих!Последовала бурная сцена примирения.

Прости, — шептал Никитин, гладя по волосам притихшую Марго, — я просто не знаю, что делать со своей и твоей жизнью… Я так люблю тебя, девочка моя!Но признайся, — сощурилась Марго, — ты ведь полюбил меня далеко не сразу?Не сразу. Я долгое время думал, что просто тебя хочу. Уж очень ты меня к себе манила — и сейчас так же. Но я сначала не понимал, какая ты преданная и добрая. Умная. Понимающая. Верная.Довольно эпитетов! Иди сюда!И беседа перетекла в иную, милую сердцу и телу плоскость… В истоме медленно нарастающего желания у Никитина на миг промелькнула мысль, что он действительно, сам не мог предугадать, как интрижка перейдет в любовь. Нет — в Любовь с большой буквы. А еще лучше — набрать это слово «капслоком»!

***

Пару недель спустя Маргарита стояла в вестибюле станции метро «Площадь Восстания» и нервно сжимала свой красивый ярко-красный клатч из натуральной кожи. Девушка любила хорошие и дорогие вещи. Хотя в это самое мгновение ей было явно не до них.

Трепыхание нашей героини объяснялось просто — неделю назад Марго дала возлюбленному окончательный срок на раздумья: уйдет ли он от жены или останется в семье.

Думай, — сурово сказала она, прикусив пухлую губку. — Клянусь, я приму любое твое решение. Только это будет совсем-совсем окончательное — последнее — решение.Поставив такой ультиматум, девушка сама как-то растерялась. Сегодня срок истекал. И, зная нерешительность профессора, Марго не строила особых иллюзий насчет того, что именно он ей скажет…

«Что же мне делать, господи? Я же просто умру вот тут, на месте — стану валяться у него в ногах и умолять не бросать меня! Да, и все увидят, до чего я дошла… Нет, это недостойно и глупо. Я просто выслушаю его, развернусь и уйду. Вон туда. Там есть поблизости хорошая темная подворотня, где можно порыдать вволю».

Марго окинула взглядом Невский проспект, намечая в уме план организованного отступления своих боевых частей.

«А можно броситься под машину, — внезапно осенило ее. — Хотя на мне сегодня белое… кровь будет уж слишком выделяться».

В разгар ее сомнений и размышлений Никитин незаметно подошел сбоку и тронул ее за локоть. Марго вздрогнула и поглядела на объект своей страсти глазами затравленной лани.

Привет! — спокойно сказал Борис Петрович.Марго молчала. Она, видимо, считала, что все политесы должны на время отступить. Она стояла неподвижно и глядела на Никитина огромными зелеными глазищами, в глубине которых искрилось, взметалось вверх и снова опадало что-то сияющее и странное.

Я выбираю тебя, — наконец-то поняв, что она не двинется с места, пока не услышит его решение, произнес Никитин. — Тебя. Навсегда. На всю оставшуюся жизнь.Марго еще больше побледнела (хотя это может показаться немыслимым), привстала на цыпочки и прижалась губами к его губам. Это бархатное, волнующее, наполненное ее счастьем и благодарностью мгновение сполна вознаградило Никитина за все, что было и будет.

Пойдем в Летний сад, — неохотно отрываясь от нее, сказал Борис Петрович. — Я люблю это место.Я люблю тебя, — беззвучно сказала Марго, а вслух произнесла: — Пойдем. Я хочу слышать плеск фонтанов.Они долго бродили по аллеям, смотрели на празднично одетых и веселых людей и говорили о будущем. Сошлись на том, что через неделю Никитин подаст на развод, снимет для них квартиру, и они оба переедут туда.

Потом они поехали на квартиру к другу Никитина, который как раз был в отпуске, и остались там до утра. Тихая белая ночь касалась кожи неясным дуновением, и белая кожа Марго казалась ослепительной на фоне темно-синего покрывала на постели…

***

«Моя дорогая! Действительно дорогая — я никогда не мог в чем-то отказать тебе, я не в силах был противиться твоим желаниям, ведь они были и моими… Самое большое счастье в моей жизни — это твои глаза, когда я сказал, что ухожу к тебе!!! Этот безумный восторг в твоих глазах — то, ради чего я жил последние два года. И — это то, ради чего я ухожу из жизни…

Я знаю, ты сейчас испытываешь боль, но прошу тебя, дочитай мое письмо и прости меня! Я не могу жить без тебя. Потому и умираю… Потому что мы все равно не смогли быть счастливы. Каждый раз, когда я смотрел на тебя, то поражался твоей юности. А ведь я уже почти стар. Довольно скоро мне станет трудно много ходить, трудно зарабатывать деньги и трудно любить тебя (не душой, но телом — оно подведет меня в самый неподходящий момент). А ведь я знаю тебя — ты беспощадна, и это я даже люблю в тебе. Ради тебя я могу даже бросить жену, которая, как ни крути, любит меня уже двадцать долгих лет, — но как раз ради тебя я и не могу уйти к тебе. Ты скоро повзрослеешь, а я состарюсь. И хочу остаться в твоей памяти сильным и неистово любящим тебя, а не стариком с дрожащими руками и провалами в памяти.

Знаю, пройдет время, и ты поймешь, что я не мог поступить иначе. Будь счастлива, моя Марго, и, возможно, мы снова встретимся… по ту сторону. Ты же веришь в Бога, и я прошу тебя молиться за мою грешную душу. Прощай. Прощай, моя любимая».

Дочитав письмо, Марго, словно ослепшая, потерла глаза, подхватила сумочку и в чем была направилась к дому Бориса.

«Я, наверное, монстр, — думала она по дороге. — Иду как ни в чем не бывало, со светским видом. Я должна была знать. Должна была угадать…»

Марго долго жала на дверной звонок. Внезапно у нее затряслись руки, она отошла на шаг и села на ступеньку. Дверь распахнулась. Вот она, его жена…

Где Борис? — спросила Марго, вставая.Среднего роста, коренастая, с редкими ресницами — тетка! Совершенная тетка! Бедный, как он прожил с ней столько лет…

Час назад увезли в морг, — абсолютно без эмоций произнесла «тетка» и стала закрывать дверь. Но потом снова отворила ее и вышла на лестничную площадку.Вы Маргарита? Марго стояла неподвижно. Ветер снизу поддувал ей на ноги. Она вышла в домашних туфлях, а был уже октябрь.

Ага, — произнесла женщина, и в ее бесцветном голосе вдруг прорезались живые нотки. — Вы Маргарита. Вы довели моего мужа до самоубийства, а теперь приходите сюда, в его дом. В наш дом… Марго молчала.

Если вы сейчас же не уйдете, я убью вас, — просто сказала женщина.Девушка мотнула головой и стала медленно спускаться по лестнице. Она прошла весь двор, вышла на Моховую, потом пересекла Литейный… Уже рядом с домом у нее подогнулись колени, и она свалилась в глубоком обмороке у клумбы с календулами.

***

Впоследствии Луис дАльмейда не раз вспоминал минуты, проведенные над бесчувственной Марго у той самой клумбы — душный, пряный запах календул только усугублял его мучения и тревогу за девушку. «Скорая» что-то не ехала, а сама Марго признаков жизни не подавала.

«Чудо, что я вообще ее обнаружил» — подумал Луис, заботливо пристраивая голову красавицы на свои колени.

А дело было так. Обуреваемый мечтами о прекрасной блондинке с раскосыми глазами, Луис с утра бродил у ее дома в надежде увидеть, и вот его мечта сбылась — завернув за угол, он узрел ее лежащей в обмороке. К чести нашего героя, последнее обстоятельство его отнюдь не порадовало, а ведь бывают мужчины, не брезгующие такой мечтой — получить желанную женщину в любом виде и в любом состоянии, чтобы делать с ней все что хочешь.

Впрочем, подобные мечты Луису все равно не удалось бы осуществить, потому что быстро набежала толпа людей, сочувственно глядящих на Марго и дающих продиктованные добрыми чувствами бесполезные советы.

Молодой человек, ослабьте ей воротник, чтобы легче было дышать1Попробуй дать ей пару затрещин — сразу очнется!Дааа, похоже, дело швах — смотри, девушка белая как стена! Тут даже реанимация не поможет!Марго неожиданно распахнула глаза, полные боли, и застонала. Луис потрогал ее лоб — адская температура!

Тут подъехала наконец скорая, санитары споро загрузили девушку в машину, и один из них спросил Луиса:

— Вы — родственник? Садитесь, поедете с нами.

Испанец решил, что если он скажется родственником, большой беды не будет — да и как ему еще иначе оказаться рядом с Марго? Он вскочил в салон скорой помощи, пристроился на стареньком сиденье, и машина тронулась под комментарии многочисленных зевак.

В больнице Луиса первым делом спросили паспортные данные заболевшей девушки — но, ясное дело, он их попросту не знал!

Зачем назвались родственником? — спросил хмурый врач в приемном покое. Я с ней знаком, — принялся объяснять наш герой.И что у вас за акцент? — встряла дежурная медсестра, до этого увлеченно почитывавшая детективчик в яркой обложке. — Вы иностранец?Я испанец.Очуметь!Медсестра распахнула глаза и кокетливо прижала руки к груди — видно было, что Луис произвел на нее впечатление. Однако хмурый врач счел нужным вернуть ее к исполнению профессиональных обязанностей:

Оля, там кипяток в кулере закончился. Иди займись.И снова повернулся к Луису:

Нам нужны ее данные. Вы хоть знаете, где она живет?Идальго вспомнил заветное окно на высоте третьего этажа, из которого в ту памятную ночь спускалась Марго, и кивнул.

Тогда поезжайте туда и позовите к нам родственников девушки со всеми документами.Тут распахнулась дверь, и в приемный покой влетел Олег Васильевич. Как потом оказалось, когда он возвращался с работы, его подкараулили местные старушки и радостно выложили ему, что Маргариту увезли на скорой.

Проверив документы, врач сказал Олегу Васильевичу:

Вроде бы вашей дочери стало лучше — можем пустить вас к ней на пять минут.Буду безумно вам признателен, — обрадовался папа и полез руками в рукава белого халата для посетителей.А я? — умоляюще спросил Луис. — Можно мне тоже?И врач, и папа Марго поглядели на него одинаково непонимающе.

Кто вы такой? — вопросил Олег Васильевич. — Я вас никогда не видел рядом с моей дочерью.Я вас тоже никогда не видел раньше, — брякнул испанец, не сообразив, как невежливо звучат его слова. Олег Васильевич передернул плечами и пошел прочь вместе с подбежавшей медсестрой.«Мне еще надо учить и учить русский язык» — грустно подумал Луис, выходя в коридор. Он нехотя смирился с судьбой и побежал на остановку автобуса, попутно набирая номер своего шефа — из-за хлопот с девушкой в это утро он постыдно пренебрег работой…

***

Марго лежала, укрытая одной только простыней — в городе было прохладно, но у нее третий день держалась температура, близкая к критической. Она пребывала в странном состоянии, все ее существо затягивала незримая черная дыра. Умереть, прекратить дышать, заставить каждую клетку тела распасться на атомы — Маргарита хотела этого больше всего. Если умер любимый, зачем жить ей? Тем более, если он умер по ее вине?..

«Нет, я не верю. Он так любил жизнь. Как мальчишка. Это она. Это гадюка убила его» Про себя Марго всегда называла супругу любимого гадюкой.

Последняя мысль заставила Марго приподняться в постели. Она должна найти и наказать эту дрянь, если ее предположения справедливы. Она сейчас же пойдет, отыщет на кухне нож…

Лежите. Вам нельзя вставать. Пить хотите?Но Марго уже снова накрыло беспамятство, и она рухнула на кровать. Сидевший у изголовья Олег Васильевич покачал головой и сказал медсестре:

Может быть, скоро она очнется все-таки?Он задавал этот вопрос уже в десятый раз, что порядком надоело медсестре, но она ответила ровным голосом:

Вряд ли. Возможно, утром… Вам надо поспать, поезжайте домой. Отец Марго не желал никуда идти, но неумолимая служительница Гиппократа все-таки выпроводила его, приглушила в палате освещение и устало побрела на свою койку в коридоре.

Ночью девушка все же очнулась. Она ощущала полную ясность сознания, четко видела каждый предмет, но понимала в то же время, что ей очень плохо. Лоб у нее был нереально горячий.

«Умру, — радостно подумала Марго. — Уйду к тебе»

Снаружи загудел ветер, послышался скребущий звук — и внезапно окно в палате с некоторым усилием растворилось, и на подоконнике с радостной улыбкой оказался ее ужасный ухажер — Луис дАльмейда. Он спрыгнул на пол, с долей страха поглядел за окно и аккуратно затворил его, а потом мягкой походкой дуэлянта подошел к Марго. Та глядела на него расширенными глазами, не понимая, почему ее бред носит такой нетипичный характер — лучше бы ей явился Борис.

Ты как? — встревоженно спросил Луис. — К тебе не пускают, и я подумал — повторю твой подвиг, только наоборот — влезу по трубе.Марго продолжала смотреть на него не отвечая, но через минуту ее губы шевельнулись, и Луис услышал тихое:

Идиот.Ты спасена, ты будешь жить! — восторженно сказал испанец. — Узнаю твой … как это сказать по-русски? …энергичный стиль.Тут за дверью послышались шаркающие шаги медсестры, и Луис в отчаянии огляделся. Спрятаться было совершенно некуда. Он схватил горячую руку девушки, поднес ее к губам и вылез в окно, оставив его открытым. До Марго донесся скрежет — неустрашимый идальго спускался вниз по водосточной трубе. Тут в комнату вошла медсестра.

Почему открыто окно?!Бросившись к окну, она увидела тень, пыхтящую и карабкающуюся вниз, и вскрикнула:

Мужчина, вы с ума сошли!Луис в этот момент был уже близко к земле, но ее истеричный визг сослужил ему плохую службу — он оступился и рухнул, издав сдавленный вопль. На крики медсестры сбежался персонал больницы.

Нога сломана, — весело сообщил дежурный врач. — Несите к нам. Очень удобно, когда ехать за больными не надо — они сами нас находят.«Зато я буду в одном здании с Марго» — меланхолично подумал Луис, когда его укладывали на носилки.

***

На похороны Бориса Марго не пошла. Вернее, она бы пошла, она бы любыми путями, через что угодно, добралась бы до гроба и посмотрела бы в любимое лицо. Но ее снова накрыл кризис, которого никто из врачей не ожидал. Ее уже собрались переводить из реанимации в обычную палату, и тут — нате вам!

Почти вся бригада собралась рядом с постелью девушки, но никакие жаропонижающие и антибиотики уже не действовали. Марго дышала очень тихо, очень… Олег Васильевич стоял на коленях у кровати, держа дочь за руку.

Внезапно дверь палаты приоткрылась, и показался Луис. Упрямый идальго за эту неделю уже раз десять пробирался к Марго и шептал ей уверения в своей любви, хотя она их не слышала, конечно. Белые бинты и костыль только придавали этому загорелому поганцу дополнительный шарм в глазах некоторых сентиментальных медсестер, они пропускали его в палату и из-за дверей подсматривали со слезами на глазах.

Вот любовь-то! — мечтательно говорила медсестра Алла, обедая в столовой вместе с коллегами. — Я хочу, чтобы меня любили так же сильно!Можем устроить, — отвечали циничные коллеги. — Вот загремишь в реанимацию, так твой-то перепугается и тебя не меньше полюбит. Только тебе это уже не нужно будет…Злые вы, уйду я от вас, — с фальшивой печалью в голосе отвечала медсестра, поедая аппетитно пахнущий борщ с маслинами и закусывая толстым ломтем хлеба с маслицем.Про себя Алла подумала, что лучше уж действительно она останется не такой любимой — зато здоровой и бодрой. Кроме того, у нее промелькнула нехорошая мыслишка, что Марго вполне может умереть, и тогда она лично придет утешать «этого классного парня» — а тогда его страсть (вполне реально) перекинется на нее, Аллу. Такие прецеденты встречались в художественной литературе, она читала!

Ну, а сейчас ситуация уже шла к той, что желала любвеобильная медсестра. Луис пробрался к кровати девушки с другой стороны и спросил:

Олег… (тут он замялся, потому что с отчествами у него всегда была проблема — не выговорить!)… Вассильевиш, как себя чувствует Маргарита?Да ты сам видишь, — вяло ответил Олег Васильевич.За эту неделю Луис завоевал доверие отца девушки, и частенько они разговаривали обо всем на свете, посиживая в скрипучих больничных креслах. Олег Васильевич поведал пылко влюбленному предысторию болезни Марго, чем немало его разочаровал и даже временно погрузил в депрессию. Луис понимал, что если живого соперника победить вполне реально, то мертвого возлюбленного девушка никогда не забудет. Тем более ЭТА девушка. Иная и не могла бы сразу взять его сердце в ежовые рукавицы…

Смеркалось. Состояние Марго никак не менялось, и врачи осторожно покинули палату, наказав Олегу Васильевичу срочно звать их — «если что вдруг». Луис, неуклюже проведя манипуляции с костылем, пристроился рядом с кроватью и, склонившись над девушкой, негромко замурлыкал песню, которую ему в детстве пела мама. Естественно, на родном языке.

А Марго в непонятном своем забытье видела, как они с Борисом идут вдвоем, и кишащий людьми Невский проспект кажется им, счастливым, пустынным, словно пустыня Гоби. Она ощущала, как сжимает ее ладошку рука любимого (на деле это была смуглая рука Луиса, который даже в этот кризисный момент упорно искал тактильного контакта), как он склоняется к ней, и слышала его слова, сказанные, кажется, год назад:

Я думал, что молодые девушки пусты и легкомысленны. Всю жизнь я так думал — и как же ошибался, сокровище мое!«Я не легкомысленна, — шепчет Марго, и на лбу ее выступают капли пота. — Я верна тебе, и иду к тебе. Немного уже осталось…»

Ей чудится, что она, подхваченная ветровым потоком, проносится над городом, который так любила. Над крышами, которые старательно поливает дождь, над разноцветными автобусами и трамваями, над Летним садом, где по-прежнему стоит богиня с пустыми, равнодушными глазницами… Над филармонией, где они с Борей слушали струнный концерт Грига, а Марго была так ослепительна в своем черном бархате…

И вдруг, словно тот же самый ветер перенес ее в другую реальность, девушка увидела чужой город, с фонтанами и средневековыми строениями, где воздух дрожит от жары, а люди горазды на улыбки и страсти… Ей почудилось, что она маленькая девочка и бежит по разноцветным плиткам, которыми вымощена площадь, к прохладным струям фонтана, и кто-то останавливает ее и вкладывает ей в руку яркий оранжевый апельсин. Марго встает как вкопанная и начинает оглядывать этот апельсин со всех сторон — и тут ее внутренне подбрасывает, и она приходит в себя…

…Луис прервал свое мурлыканье на полувздохе. На него с подушки смотрели блестящие, но абсолютно ясные зеленые глаза, и ему захотелось смеяться. Такого с ним в этом чертовом климате давно не случалось!

Маргарита… — Он наклонился и потрогал ее лоб.Я хочу есть, — совершенно отчетливо произнесла девушка.Очнувшийся от дремы Олег Васильевич вскочил, словно его подбросила пружина.

Сейчас, дочура, сейчас я принесу тебе что-нибудь вкусное!Он метнулся за дверь, а Луис пошарил в кармане своего больничного халата, достал оттуда апельсин, очистил и стал кормить Марго по дольке.

Это продолжение бреда? — спросила девушка при виде оранжевой фруктины.Идальго посмотрел на нее непонимающе, и она мотнула головой — ладно, забудем.

***

День был сияющий, солнечный; такой же солнечный, как и нрав профессора Никитина — так говорили все, кто присутствовал сегодня на похоронах. Многие из его коллег и учеников не упустили случая выйти и сказать, как сильно им будет не хватать Бориса Петровича и его чувства юмора, спокойной лихости и даже фантазерства, обычно не приветствуемого в исторической науке.

Но были и те, кто просто молча стоял и не знал, что говорить. Несправедливо это все же. Никитин вовсе не был дряхлым стариком, он мог радовать всех своими лекциями еще лет двадцать. Да и уж больно странны обстоятельства его кончины, неприличны даже. Все знали, что он принял сильную дозу снотворного, недоумевали только — почему?..

***

На старом кладбище в Комарово царил жаркий, разомлевший, флегматичный июль месяц. Густая крапива вздымалась по бокам тропинки, сосны в пышных кронах стояли словно танцовщицы, и некоторые даже прихотливо изгибались в почитай что балетных позах. Воздух колыхался лениво, но по временам в нем будто появлялись прорехи — это с Финского залива дул бриз.

…Был человек или не было его? — какая, в сущности, разница для этого леса, для этого моря, для этого ветра? Природа — источник счастья, она дана каждому в любом возрасте: дети восторгаются удивительным миром, в который попали; юность бродит по цветущим лугам с мечтами о любви; взрослые люди в лесу или в горах чувствуют, как их душа внезапно получает свободу; старушки в идиллических панамках мирно гуляют, чувствуя, как солнце греет их утомленные жизнью кости… Все эти люди рано или поздно уходят, а над комаровским берегом разлито вечное спокойствие — и никакого, сохрани боже, надрыва.

Марго же ощущала, что вся она — сплошной даже не надрыв, а разрез, и на открытую душевную рану непрестанно садятся надоедливые мухи. Девушке все время казалось, что на ее голые плечи слетаются насекомые, и она досадливо хлопала себя. Напрасно — в этот безветренный полдень даже мухи и комары вкушали негу послеобеденного сна.

На старом кладбище в Комарово — тихо. Здесь почему-то всегда тихо, даже если играют траурные трубы. «Я понимаю, почему ты выбрал это место. Но я не чувствую тебя. Где ты? Боря!»

Девушка сидит все на том же месте, одна. Она тут с утра и не уйдет до ночи. Да и то потому что смотрители вежливо попросят ее.

Марго идет по улице, и вокруг нее проплывают окна, двери и окна. Сплошные дачи здесь, а ей хочется к морю. Вот и оно. Здесь, несмотря на темноту, тоже есть люди — они жарят свой непременный шашлык с непременным луком, даже запах которого Марго терпеть не может.

И тут она поняла, что голодна.

Подойдя к одному из мангалов, откуда не слышалось пьяных возгласов, Марго вежливо попросила:

Вы не дадите мне хлеба или колбасы? Я заплачу. На минуту воцарилось молчание, а потом пожилой мужчина мягко отвел ее руку со сторублевкой и сказал:

Вы присаживайтесь. Сейчас мы вас накормим.Видимо, в свете костра блеск ее глаз показался этим людям каким-то нехорошим. В смысле, она вызвала у них жалость. При этой мысли Марго вяло усмехнулась и стала жевать бутерброд. Перед ней уже стоял стакан сока, лежал ароматный шашлык и нарезанные овощи.

Все как в лучших домах, — подняла она глаза от угощения. — Спасибо вам. Но мне крайне неудобно…Девушка, откуда вы? — весело спросила высокая женщина в сарафане и с таксой на руках. — Такие речевые обороты, скорее, присущи старшему поколению. Вы должны разговаривать иначе.Как? — мрачно спросила Марго.Ну вот так, например: «Респект вам за шашлык, это просто бомба!»И женщина захохотала. Такса на ее руках колыхалась в такт ее смеху и блестела глазками-бусинками.

Ну, все люди разные, — пожала плечами Марго. — Я вот тоже не ожидала, что вы так, бесплатно, меня накормите. И накинулась на еду. Почему-то этот темный морской берег, изредка озаряемый огоньками мангалов и населенный почти невидимыми людьми, вызвал у нее ощущение счастья. Теперь она чувствовала Бориса где-то рядом с собой, близко. Словно его руки легли ей на плечи. Боль не могла с ней совладать — но теперь ей было хорошо, поэтому Марго выронила бутерброд и разрыдалась. Мужчина положил ей руку на плечо, но она покачала головой и пошла к морю — плакать. На этом ли сыром морском песке, на темной ли кладбищенской земле — никакой разницы нет, где лить слезы по любви, которая навсегда ушла от нее…

Утренней электричкой Маргарита вернулась в город. По пути она включила мобильник и обнаружила там шестьдесят четыре непринятых вызова от Луиса и пару непринятых от отца.

«И что же мне теперь делать в жизни?»

Этот вопрос она впервые задала себе сейчас и не знала, как на него ответить.

Из института ее исключили, и она знала, почему. Ничего страшного. Она все равно больше не будет учиться. И думать не будет, по возможности. Но ведь она полна жизни и еще прекрасно помнит все прошлые восторги...

Что же делать?

С этим вопросом, стучащим в голове, как листья кровельного железа на балконе под ветром, Маргарита добралась до дома. Она неслышно открыла дверь и пробралась в комнату. Там, на диване дрых Луис — видимо, допоздна ждал ее. А где папа?

Марго дошла до второй комнаты — Олег Васильевич крепко спал, а на столе стояла бутылка красного сухого и два стакана. Понимающе скривив рот, девушка прикрыла дверь и пошла в ванную.

Она как раз появилась оттуда с мокрыми волосами, когда в коридор вышло тело Луиса. «Тело» — потому что сознания в этом теле не было почти никакого. Измученный бессонной ночью и крымским красным вином, потомок гордых испанских грандов походил на зомби.

— Чаю? — коротко спросила Марго, обходя Луиса по длинной дуге. Правда, ввиду тесноты коридора, сделать это оказалось нелегко.

Спустя пять минут после того, как она налила чай, Луис возник-таки на кухне и одним махом выхлебал свою чашку. Его взор начал проясняться.

Твой папа рассказывал мне, какая ты была в детстве. И мы тут долго сидели. Я сначала хотел ждать тебя во дворе…Но папа тебя пожалел, — закончила Марго. — И совершенно зря.Луис запустил руку в и без того всклокоченные волосы и принялся искать слова для ответа. Марго встала и налила ему еще чашку. А потом продолжала тихими глотками пить свой чай. Вкуса она не чувствовала.

Луис внезапно издал невнятное восклицание и бросился к шкафу. Оттуда он достал коробку с какими-то трубочками.

Попробуй.Откуда дровишки? — спросила Марго цитатой из Некрасова. Печенье, которым ее угостил Луис, и правда внешне походило на поленья.Идальго мрачно поглядел на девушку — возникшие вдруг языковой и семантический барьеры опять парализовали его сознание. В дополнение к третьему и самому сложному барьеру, который стоит между ними и, возможно, навсегда…

Это туррон, — наконец пояснил он. — Мама мне прислала. Ее знакомые как раз вчера сюда прилетели. Посмотреть твой прекрасный город.Вкусно, наверное, — сказала Маргарита, разжевывая медовое тесто. Наверное?Луис сделал движение к Марго, но та подняла глаза — и движение затухло.

Не опускай глаз, — после паузы сказал он. — Нет, не так. Смотри на меня. Пусть я вижу и чувствую только пустоту, но других глаз мне не надо.Тут на кухне появился Олег Васильевич.

Слава богу, жива, — сказал он, обняв Марго. — Где ты была?Гуляла.Луис хмыкнул и заторопился.

Мне на работу к девяти. Мой патрон и так часто говорит: «¡Los vagabundos siempre perderán!» По его мнению, я — лентяй!Он убежал, вернулся в пиджаке и с папкой в руках и задержался на пороге. Но Марго на него не смотрела, только кивнула в ответ на прощальные слова.

Марго внешне почти не изменилась — но ее краски словно выцвели. Еще, быть может, и потому, что она почти перестала пользоваться косметикой. Карминно-алые губы, драматические «стрелки» и таинственно переливающиеся тени — все это исчезло. Девушка с блеклым лицом и огромными пустыми глазами сидела у окна и думала свои странные мысли:

«Борис предал меня. Я сначала не поняла, а теперь вижу ясно — это была с его стороны трусость. Он боялся, что я его разлюблю, и оставил меня совсем одну. Я уеду отсюда, пусть Луис покажет мне свою страну. Какая разница… Он предал меня, а мне теперь жить».

И светлый предвесенний воздух за окном казался Марго даже темнее того прямоугольника, где теперь лежал Борис…

Конечно же, у Луиса дАльмейды с Маргаритой так ничего и не получилось. Он готов был всю жизнь положить к ее ногам. Увез к себе домой, подальше от воспоминаний, познакомил с родителями и друзьями, выполнял любую ее прихоть, а свои чувства задвинул куда подальше, довольствуясь скудными крохами ее симпатии. Но и двух месяцев не прошло, как Марго сбежала в Валенсию — устроилась там горничной в отель и отказалась брать от Луиса деньги.

Родители Луиса были в ужасе — их сын, подающий надежды мальчик (в Испании мужчины остаются мальчиками до сорока лет), на хорошем счету в своем посольстве, с такими перспективами — влюбился в русскую психопатку, которая ни в грош его не ставит. Мать Луиса, шумную разговорчивую Элену, особенно убивала манера Марго смотреть прозрачными зелеными глазами сквозь собеседника, кивая, как автомат, на любые его реплики. А ведь она присмотрела сыну пару прекрасных девушек из хороших семей!

Впрочем, эти несколько испанских лет здорово помогли Марго взглянуть на бытие иными глазами — она смогла отыскать в себе какой-никакой интерес к жизни. Пожелав Луису счастья, она вернулась домой, к радости отца, но сменила имя — ее сердце каждый раз болезненно екало, когда она вспоминала, как Борис произносил эти девять букв — полную форму и пять — сокращенную.

Она жила спокойно, вяло, без надежд и изысков и была уверена, что прошлое умерло. Оказалось, не до конца…

Глава восьмая КАРТЫ, ДЕНЬГИ… СТВОЛ — ОДИН

Директор издательства «Ротонда» давно подозревал, что у его подчиненной не все в порядке с головой. Поэтому когда Зоя позвонила ему утром и заплетающимся языком попросила больничный, он дал его без раздумий.

Похоже, его предположения оправдались! Он давно заметил, с каким любопытством писатель Рысаков поглядывал на его редакторшу. Если он решил с ней переспать, он, директор, будет только рад — может, после этого у нее в голове что-то встанет на место и она прекратит создавать проблемы издательству. Вот, написала зачем-то Дикареву с дурацкими предположениями, автор чуть контракт не разорвал. На работу приходит с диким блеском в глазах, отвечает невпопад, и даже с девочками почти перестала чаи гонять — явно что-то неладно. Ну, дай бог, чтобы у них с Рысаковым сложилось. А если чокнутая тетка выйдет за этого интеллигента замуж, он сразу снизит ей зп — теперь ее будет кому содержать, а он, директор, получит чистую прибыль.

«Чокнутая тетка» тем временем отпаивала себя кофе, и к пятой чашке туман в мозгах слегка прояснился. Но каждый раз при воспоминании о вознесших копыта над площадью скакунах и стройных юношах, которые их удерживали, Зою передергивало.

Пораздумав основательно, она поняла — ей надо уехать. Так просто, странно, что раньше она до этого не дошла. Возьмет все деньги, документы и уедет… пожалуй, во Владивосток или в Хабаровск. Давно мечтала поглядеть Камчатку, а на другом конце страны ее никто не найдет! Эврика!

Зоя немедленно приобрела через Инет билеты на завтра, а потом ринулась паковать чемоданы. К вечеру она выдохлась — чемоданов получилось пять плюс три сумки и увесистая косметичка — сварила себе макароны и упала спать. Проснувшись утром, она поглядела в окно, на синие февральские снега, и сказала себе: «Сегодня вечером я наконец-то буду в безопасности. Что, маньячина, съел?!»

До отъезда в Пулково оставалась еще пара часов, когда зазвонил городской телефон. С некоторыми колебаниями Зоя подняла трубку.

— Алло?

— Добрый день, — хриплый женский голос в трубке звучал испуганно. — Слушайте внимательно, у меня очень мало времени. Вас хотят убить.

— Я знаю, — излишне радостно подхватила Зоя. — Но, стоп, а откуда это известно вам?

— Я его племянница. Это страшный человек, я боюсь его. Вчера он напился и выболтал мне все. Я знаю, почему он хочет вас убить, и знаю, как избежать этого.

— Как? — оживилась Зоя.

— Вы случайно узнали очень важную информацию, она ему нужна. — В трубке раздался какой-то гулкий стук. — Господи, по-моему, он возвращается домой! Давайте встретимся сегодня…

— Где? — заорала Зоя, не желая выпускать из рук робкую надежду никуда не уезжать.

— На пересечении Рылеева и Маяковского, часов в девять вечера. Он заснет тогда, навер…

Трубку бросили, и грохот гулко отдался в Зоиных ушах.

Надо идти, однозначно. Если эта святая женщина подскажет, за что ее, Зою, так невзлюбил некто ужасный, то ситуация прояснится в миллион раз. А то ведь ни фига не понятно, так и с ума можно сойти. …Тут она вспомнила растерянное лицо Рысакова вчера, у Манежа, и хихикнула.

А как же билеты?! Может, все-таки лучше уехать? И… откуда эта тетка узнала ее телефон… раз знает телефон, плевое дело узнать и адрес… и кто все-таки ночью звонил ей в дверь…

Тут телефон зазвонил снова. В этот раз Зоя подходила к нему на цыпочках и с кислым лицом.

— Алло? — нерешительно выдавила она.

— Один чесучий, другой кусучий!

Зоя отшатнулась от погибельного аппарата, потом снова склонилась над трубкой.

— Что, простите?

— А, добрый вечер, Зоя Олеговна. Вы меня не узнали? Это я, Валентина Бубустис.

Приняв воцарившееся молчание за радостное приглашение к диалогу, поэтесса продолжила:

— Говорю, я тут стих новый написала. Называется «Чесучий и кусучий». Про котиков.

— Поразительно! — выдавила смирившаяся со своей судьбой Зоя. — Очень хотелось бы услышать.

— Вот я для того вам и звоню.

И неугомонная Бубустис принялась декламировать в трубку с хрипами и сипящими паузами:

Непредсказуемо в мире тварном

Возникли двое котов кошмарных:

Один чесучий, другой кусучий –

Лежат как две меховые кучи,

Но оживают в тот промежуток,

Когда с урчаньем набьют желудок.

Они в ночи что-то там поют

И когтескрежетом душу рвут.

Живет кусучий, и с ним чесучий:

Один вонзает свой зуб колючий

Куда не надо, и чешет шкуру

Другой о пальму, презрев культуру.

Чтоб был ваш облик почти безгрешен,

Чешитесь чаще, кусайтесь реже,

Гуляйте больше, питайтесь проще…

Но, ради бога, не будьте толще!

— О! — Зоя выразительно дыхнула в трубку. — Это неподражаемо, спасибо!

— Вам правда нравится?

Зоя спешно подтвердила, что это святая правда, и свернула беседу, еще раз заверив Бубустис в скором выходе ее книги. Вынув вилку телефона из розетки, она почувствовала себя в безопасности и снова задумалась над содержанием предыдущего звонка…

Господи! А что, если этот звонок — просто хитрый ход убивца, который сейчас потирает руки, точит лезвие ножа и ждет, пока Зоя прибежит к нему на перекресток?! Может, Рысаков сам и подговорил женщину наплести эту чепуху?!

— Я пойду, — сказала Зоя вслух, задумчиво разглаживая пальцами черные кругали под глазами. — Может быть, она действительно хочет мне помочь. Я пойду… но мне нужно оружие.

Она набрала с мобильного номер одного дальнего, очень дальнего знакомого с сомнительным прошлым. Через час ей стыдливо просунули в приоткрытую дверь нечто замотанное в полиэтилен и получили взамен внушительную пачку купюр.

«Незаконная торговля оружием, статья двести двадцать два Уголовного кодекса» — подумала Зоя и стала негнущимися пальцами распаковывать посылочку. В юности отец пару раз дал ей стрельнуть из настоящего пистолета, и сейчас она смогла худо-бедно разобраться с железной конструкцией.

Вечер настал неотвратимо. Ей пришлось сдать билеты, получив весьма скудную компенсацию.

…Зоя медленно шла к перекрестку, подумав, что место выбрано удачно — вроде именно там назначают свои встречи ведьмы? Тут она углядела впереди пару заборчиков и знак ремонтных работ и почти синхронно угодила сапогом в густую жидкую грязюку. Справа показался на скорую руку сляпанный рабочими деревянный настил, и Зоя, проклиная самую идею городское благоустройство, переместилась туда. Перекресток был уже совсем близко, и тут из-под деревянного козырька строительных лесов выступила черная тень и выставила руку, словно шлагбаум, преграждая ей путь… А потом рывком затащила ее под козырек.

Зоя судорожно задышала, вспахивая каблуками грязь. Ее затошнило от страха, но она неимоверным усилием воли заставила себя быстро сунуть руку под пальто и вытащить пистолет. Она рванулась, пихнула тень коленом в грудь и, выгадав немного личного пространства, изо всех сил втопила палец в гашетку.

Переулок содрогнулся от гулкого звука, отразившегося от оконных стекол, послышались людские крики и завершающим аккордом — истошный собачий лай из окна наверху.

Тень схватила Зою за плечи и стала неистово трясти. У Зои в ушах звенело и булькало, но постепенно звон и бульк ослабели, и ей удалось расслышать слова:

— Какого черта, какого хрена, уважаемая Зоя Олеговна?! Объясните мне нормальным русским языком… раз уж вы, мать вашу, закончили филологический! Объясните мне, чертова идиотка, зачем вы в меня выстрелили?! Вы совсем тронутая или как?!

Это был Рысаков.

— Я так и думала, что это вы… — прошептала Зоя и вялой кучей осела на дорогу. — Ну так давайте, убивайте меня. Мне уже надоело это всё.

— Зачем мне вас убивать? — мрачно спросил Рысаков, отойдя к дальней стене. Он присел, пошарил рукой, потом подумал и надел перчатку, а затем осторожно поднял Зоино оружие и стал рассматривать.

— У меня нет слов… Вы шизанутая, да?

— Да, — бессильно призналась Зоя. — Но я правда не пойму, почему вы хотите меня убить.

Рысаков положил железного уродца, не оправдавшего Зоиных надежд, в густую тень и поднялся.

— Давайте, вставайте на ноги.

— Я не могу.

— Полиция скоро приедет, наверное, — ласково напомнил писатель.

Это волшебным образом заставило ее встать и заковылять по улице. Они в гробовом молчании прошли пару кварталов, и поземка дула им в лицо.

Около неприметной вывески Рысаков остановился и весьма неджентльменски пихнул Зою в открытую дверь. Она ойкнула, чуть не упала на ступеньках и оказалась внутри полутемного помещения с яркими постерами на стенах.

Рысаков довел Зою до столика и отошел к стойке сделать заказ. Потом вернулся и молча сел напротив. Бармен с татуировками принес два глубоких бокала с темной жидкостью и, кивнув писателю как старому знакомому, ушел.

— Пейте.

Зоя взяла бокал и, не почувствовав вкуса, выхлебала все. Рысаков последовал ее примеру.

— Теперь рассказывайте.

Она подняла глаза. Ей вообще не хотелось разговаривать, однако от Рысакова исходила сдержанная, но страшная ярость. Он сплел пальцы перед собой и смотрел на нее нехорошим взглядом.

— Закажите еще бокальчик, — сдалась Зоя. — Спасибо. Сразу предупреждаю — я ничего не понимаю в происходящем, а вы тем более не разберетесь. Ну, слушайте…

Сначала язык у нее заплетался от пережитого ужаса, а к концу рассказа стал заплетаться от двух «бокальчиков» — оказалась забористая хрень — но в общем с задачей она справилась.

Рысаков сидел с таким видом, что было видно — его мозги вскипели и вот-вот сварятся. Позадавав ей кучу дополнительных вопросов, он снова отошел к стойке.

— Сейчас нам принесут очень крепкий кофе, — заговорщически сообщил он Зое. — Вы меня крайне заинтересовали своим рассказом, Зоя Олеговна. Честно сказать, в наше первую встречу я не понял, что это вы, в смысле что вы та самая Маргарита… Много лет прошло, да и вы тогда выглядели иначе. — Зоя скривилась. — Может, я буду называть вас Маргаритой?

— Меня так называл только Борис, — отрезала Зоя. — К тому же я официально сменила имя, даже паспорт поменяла.

Рысаков погрустнел.

— Мне жаль, что все так вышло и я оказался виновником того скандала. Если бы я знал, что это ускорит смерть Бориса Андреевича, то никогда бы… Но поймите и меня! Я считаю, что связь преподавателя и студентки аморальна по определению. Это портит репутацию учебного заведения, в конце концов. Я ведь тоже преподаю, и у меня есть глаза, а отдельные девушки поразительно красивы… но ноблесс оближ. Я держусь. И… не хочу вас обижать, но до вас у Бориса Андреевича тоже была куча интрижек. Он привык давать себе волю, а каково было тем девушкам, которых он потом бросал?

— Их интересовал только секс, — бросила Зоя-Марго.

— Это он вам так говорил.

Зоя промолчала.

— Ладно. Не будем. И вы, значит, решили, что я — маньяк, решивший покарать вас за аморалку пятнадцатилетней давности?

— Все сходится, не? Ректора вы убили за то, что он препятствует вашей карьере и раньше покрывал грехи своего друга, а меня хотели ухлопать по названной вами причине. И рукопись эта написана так, что очень похожа на ваши книги, — я их все прочла. Даже совпадают отдельные предложения, слово в слово! И автор рукописи тоже увлекается символикой питерской архитектуры. Я забыла сказать, но ректора убили около дома, где на фронтоне скульптурное изображение рыб, а он Рыба по гороскопу. И еще эти письма… А представьте, что я почувствовала, когда оказалась в Манеже на ярмарке — там у входа близнецы-Диоскуры! Я ведь Близнец! Когда вы пришли туда, я чуть не сдохла на месте, решив, что вы прямо сейчас меня прирежете. — Тут Зоя залилась идиотским смехом. — Но, согласитесь, я хорошо придумала? Загрузить вас книжками, чтобы вы не могли выстрелить или придушить меня, а потом умчаться на такси!

— Даа, это было незабываемо, — согласился Рысаков и задумчиво посмотрел куда-то вниз.

Зоя вспомнила про свой дурацкий, ни с того ни с сего, поцелуй и почувствовала, что краснеет.

— Пришлите мне рукопись, — попросил писатель. — Мне самому стало интересно распутать этот клубок. Ощущение, что меня подставили в ваших глазах, но зачем?

— Вероятно, чтобы я убила вас и села в тюрьму пожизненно. Ну, или вы тоже насолили чем-то этому странному маньяку.

Тут принесли кофе.

— А что у вас есть поесть? — жалобно спросила Зоя бармена. — Аа, колбаски… Дайте, пожалуйста, штук двадцать и к ним картошку-фри.

— Куда вам столько? — удивился Рысаков.

— Я с утра не ела. Эмоции…

— Кстати, так вот чем был вызван ваш интерес ко мне! — оживился писатель. — Вы захотели со мной встретиться не затем, чтобы издать мою книгу, а затем, чтобы понять, маньяк я или нет! А я еще думал, почему вы так странно иногда на меня смотрите! — И захохотал.

Зоя тоже засмеялась от облегчения — кажется, она действительно ошиблась.

— А что, было так заметно? Вы, наверное, решили, что я в вас влюблена!

— Да, я решил именно так… но все же вы вели себя слишком странно.

— Ну, теперь вы все знаете, — она впилась зубами в колбаски, — и может быть, ваш глубокий ум прольет свет на мои скудные измышления? А?

— Вы пальто до сих пор не сняли, — заметил Рысаков. — Да и я сижу в куртке.

Он стащил с Зои пальто, и они принялись уничтожать еду, громким шепотом обсуждая, что им делать.

— Кстати, самый главный вопрос! — Зоя даже вскочила с места, вспомнив. — Почему вы пришли сегодня на перекресток и что там делали?

— Мне позвонила какая-то женщина и сказала, что звонит по вашему поручению. Якобы вы очень хотите со мной поговорить. И дала этот адрес.

— Нас подставили, — резюмировала Зоя и сделала глоток кофе. — Уф, хорошо! …Похоже, этот некто хотел, чтобы я вас убила. Он мог предугадать, что я возьму с собой оружие. Вы-то чем ему насолили?

Рысаков чуть не подавился своей порцией.

— Так что, я — тоже потенциальная жертва?

— Ну да. Привыкайте, Алексей Юрьевич, — злорадно сказала Зоя.

Писатель быстро окинул помещение ястребиным взором.

— Да бросьте вы, — меланхолично заметила Зоя. — Будто сейчас из всех темных углов на вас полезут упыри. Вряд ли в один день нас попробуют убить дважды.

И отхлебнула еще из бокальчика.

Бывший главный Зоин подозреваемый сидел, сдвинув брови, и размышлял. Она ему не мешала, бездумно наслаждаясь относительным покоем. Тепло от неведомой забористой хрени медленно растекалось в животе.

Рысаков кому-то позвонил, потом поднялся и стал натягивать куртку.

— Куда вы собрались? — спросила Зоя с ленцой.

— Мы собрались. Потому что теперь нам надо держаться вместе, так будет проще. Сразу двоих сложнее убить, чем одного.

— Ну и куда мы собрались?

— Увидите.

Они дошли до метро, проехали пару станций и вскоре были уже на улице Рубинштейна. Снега заметали асфальт, но из многочисленных ресторанчиков доносилось зазывное «бум-бум» и аромат еды. Рысаков втащил осовевшую Зою в очередной полутемный подвал. Там гремел тяжелый рок и кричали бухие люди.

— Леха! — отставив кружку пива, устремился навстречу писателю бородатый мужик. — Братан, сто лет не виделись! С дамой познакомь?

— Маргарита, это Янис, познакомьтесь.

Мужик запечатлел на руке Зои неожиданно смачный поцелуй и повел их за стол, где уже была куча народа. Девушка по соседству, с ярким макияжем и утиными губами, посмотрела на нее недоумевающе. Писатель подвинул Зое кружку с пивом и плюхнулся рядом. На маленькой сцене увлеченно били в барабаны и гудели что-то низкое в микрофон.

Зоя присосалась к кружке и прошептала Рысакову в ухо:

— Теперь я вас спрошу: на кой ляд называть меня Маргаритой и зачем мы сюда приперлись?

— Здесь безопасно и все свои, — так же тихо ответил писатель. — Ну и заодно я залечу душевное потрясение от вашего выстрела. Ну хорошо. Я буду звать вас Маргариной. Или Морганой. Как вам больше нравится?

Возмущенная Зоя встала, собираясь уйти, но Рысаков догнал ее в дверях и потащил на танцпол, где в давке и сигаретном дыму колбасились разные колоритные персонажи. Зоя вырывалась и брыкалась, но в такой сумятице это вполне могло сойти за танец. Наконец она устала и, когда Рысаков обхватил ее за талию, расхохоталась ему в лицо.

— Вы безбашенный легкомысленный идиот! Хотите расслабиться, а может, на выходе нас замочат.

— Кого замочат? — с живейшим интересом спросил парень в татуировках по соседству.

— Девушка шутит, — махнул рукой Рысаков. — Ей больше не наливаем.

Они отчебучили вместе какой-то безумный танец, и, вернувшись за стол, Зоя уже не задавалась вопросами, а пила кружку за кружкой, закусывая картошкой фри и прислушиваясь к разговорам вокруг. Бородатый Янис рассказывал Рысакову про свою «новую тачку» и «крутую рыбалку на Вуоксе», а две девушки напротив изливали друг другу свои душевные терзания, иногда плотоядно посматривая на Яниса и Рысакова. Зое это не понравилось.

— Милый, нам пора, — проворковала она, положив Рысакову руку на плечо.

— Не сейчас, Маргарина, — отмахнулся писатель. — Я еще не закончил работу.

Зоя выразительно наступила ему на ногу под столом, но Рысаков воспринял это как-то неправильно. Он вперился в Зою пристальным взглядом и в свою очередь незаметно погладил ей коленку. Та от возмущения чуть не подавилась пивом, но, подумав, увлекла писателя на танцпол. И уже там прошипела:

— Про какую работу вы толкуете? Совсем того, да?

— Нет, — меланхолично отозвался Рысаков. — Я часто прихожу сюда, наблюдаю за людьми и делаю ценные выводы. Если хотите, это моя писательская, не видная миру работа.

— Да бросьте, вы же кропаете сухие книги по архитектуре. Маскароны, капители, ордеры — вот что вам надо изучать, а вовсе не пьяные рожи посетителей этого бара! Обманывать изволите.

— А может, у меня есть мечта написать книгу о жизни…

Глаза Рысакова задумчиво смотрели в клубящийся над танцполом сигаретный дым.

— Радует, что вы вовсе не такой крокодил, каким кажетесь, — так же задумчиво ответила Зоя и мстительно добавила: — Алексей Анатольевич.

— Юрьевич, — поправил Рысаков.

— Раз я Маргарина, то вы Алексей Анатольевич. Уж больно баритон у вас красивый.

Рысаков, в театры, видать, не ходивший, не понял намека и уставился на Зою бараньим взором. Незаметно подошедший к ним Янис хмыкнул.

— Как вы с ним познакомились, леди? — спросил он у Зои, кивнув на Рысакова.

— На рынке, дорогой сэр, — задушевно ответила та. — Он покупал помидоры, я морковку, и мы решили — это судьба.

Провожаемые странными взглядами, они выползли из «таверны».

— Вы идете ко мне, — сообщил Рысаков, с трудом поддерживая Зою на плаву.

— Нет, это вы идете ко мне. Я не могу спать в чужих домах…

— В моем доме вы будете спать крепко, обещаю, — отозвался Рысаков. Он был не в силах больше смотреть в яростную зелень ее глаз — и поэтому впился поцелуем в ее губы. Похоже, этот вечер его доконал, он всегда был не прочь замутить с Зоей-Марго-Маргариной, а уж если им надо охранять друг друга, то, значит, сам бог велел...

Он собрался было озвучить ей эту нехитрую логику, но она уже отвечала на его поцелуй и что-то хрипло шептала. Слов не разобрать, да ему и не надо — он примерно догадывается…

Они брели по прекрасной, но затюканной бесчисленными барами улице Рубинштейна, временами склоняясь друг к другу, и жалели лишь о том, что путь до логова писателя чересчур долог.

Глава девятая НЕЗРИМОЕ ПРОТИВОСТОЯНИЕ

…Начало марта выдалось теплым, с внезапными солнечными выплесками из-за туч, с приветливо синеющей из-под протаявших льдин рекой — и ощущением, что в этом мире вполне можно жить. Непонятные слухи о заморской инфекции, которая вот-вот проникнет на просторы России, не мешали Зое наслаждаться прелестями скоротечного — как чуяло ее сердце — романа.

Она всюду ходила только с Рысаковым.

— Мы должны держать оборону, — говорил он. — Когда загадочный убийца поймет, что ухлопать нас можно только вдвоем, он распрощается со своим безнадежным делом и примется за кого-нибудь другого.

«А ты тогда незамедлительно распрощаешься со мной, надо полагать?» — хотелось спросить Зое, но она тоже умела держать оборону и молчала.

Когда они в очередной раз сидели вечером на кухне Зои, попивая чай, писатель предложил:

— Знаешь, мы должны что-то предпринять. Скажем, нанести упреждающий удар.

— Ага, только кому же? Мы не знаем этого человека…

— Я ищу, — помрачнел Рысаков. — Это явно кто-то довольно близкий к Борису Александровичу в прошлом. Есть одно обстоятельство. Я был на похоронах ректора…

— Ты мне не говорил, — удивилась Зоя.

— Я думал, это и так понятно. Логично же, что все сотрудники института пришли проводить шефа в последний путь.

Он усмехнулся и потрепал надувшуюся Зою по щеке.

— Так вот, его друг, ну, тот, который книжное дело читает, говорил, что незадолго до кончины к Савицкому на работу приходил криминального вида мужик и выпытывал сведения о какой-то ценной вещи, которую якобы спрятал перед смертью твой Борис. Похоже, он действительно отыскал — не знаю, где и как — некий антиквариат, за которым теперь охотятся бандиты. И то, что в романе обозначены как жертвы ректор и ты, наводит на мысль, что на самом деле преступник хочет припугнуть вас. Ему не нужны ваши смерти как таковые, ему нужна информация о той самой вещи.

— Но я ничего не знаю! — воскликнула Зоя. — Борис никогда не говорил мне о чем-то похожем, не намекал даже.

— Ты уверена? — прищурился Рысаков.

Зоя задумчиво постучала пальцами по столу. Ложка в ее чашке жалобно задребезжала.

— По крайней мере, преступник-то уверен — ты в курсе. Поэтому жди.

— Чего?

— Что к тебе тоже придут и зададут тот же вопрос…

— Но пока же не приходят.

— Так мы все время вместе с тобой ходим, за исключением работы. А в издательство такого криминального типчика вряд ли пустят. Надо дать ему шанс поговорить с тобой. Может, ты сможешь узнать от него, кто тебя заказал.

— Нет! — взвилась Зоя. — А может, он решит сразу пустить меня в расход, а? Не думал о такой возможности? И кроме того… ты забыл, что тебя тоже хотят убить! О себе позаботься сначала, ты номер второй в книге!

Писатель поскреб себя по щетинистой щеке.

— Я долго думал и пришел к выводу, что не могу интересовать убийцу. Ректор был другом Бориса, ты — любовницей…

— Любимой женщиной! — ядовито уточнила Зоя.

— Да-да. А я ему был никем. Ну, да, я был против его романа и открыто всем это говорил, но я не один такой был. И сокровенных тайн Борис Александрович мне в любом случае не доверил бы. Номер второй — это кто-то другой, Зоя.

Ей стало нехорошо. То есть, с одной стороны, неплохо, что убивать собирались не Рысакова — все-таки Зоя незаметно для себя сильно в него влюбилась — но ее опять окутывала неопределенность, и самое жуткое — она даже отдаленно представить не могла, кто станет второй жертвой. Не могла помешать этому.

— Почему он сразу не может начать с меня?! — вырвалось у нее. — В конце концов, зачем тратить время, если я была самым близким к Боре человеком?

— Может, он заодно сводит какие-то личные счеты… — предположил писатель.

— М-м, а это точно не ты?

Рысаков зловеще усмехнулся и слегка ткнул Зою вилкой в бок. Ее визг перекрыл телефонный звонок. Зоя схватила мобильник с тумбы, напоследок приложив писателя кухонным полотенцем.

— Да-да? Да, здравствуйте… Конечно. …Это всё потому, что…? И как надолго? Конечно, почти никаких изменений. Буду присылать книги сразу на верстку Олечке, хорошо. А корректуру как распечатывать? А как с авторами общаться? А…

Она замолчала и долго слушала инструкции в трубке.

— Все поняла, Руслан Михайлович. Надеюсь, это ненадолго.

Положив трубку, Зоя мрачно посмотрела на Рысакова.

— Нас всех переводят на удаленку. Будем дома редактировать, верстать и обложки делать. У Юли вирус подтвердился.

— Отлично, — оживился Рысаков. — Сиди дома, трудись, а я тебе буду продукты носить. Всё безопасней. Твой дом типовой, неприметный, и изображений близнецов на нем нет ни в коем виде.

— Маньяк может и пренебречь правилами — он же их создал.

— Настоящий маньяк никогда не пренебрежет собственными правилами, — наставительно сказал Рысаков, — так устроен его мозг.

Тут снова прозвенел звонок — на этот раз в дверь. Зоя ушла, но почти сразу же вернулась на кухню и продолжила наседать на писателя:

— Может, ты поделишься со мной своими подозрениями? У тебя есть кто-то конкретный на примете?

— Поделюсь, но завтра вечером. У меня есть кое-какая идея, хочу ее проверить, как буду на работе. Наш институт пока не закрывают, ходим в намордниках и готовим онлайн-лекции. Кстати, а кто это звонил?

Рысаков выглянул в коридор и отшатнулся. Подойдя к Зое, он страшным шепотом спросил:

— Маргарина, кто этот мужик в труселях в прихожей?

— А-а, это, — махнула рукой Зоя, — это ж Парамоша. Все в порядке.

— Ху из Парамоша? — недоумевал писатель. — И почему он раздевается сразу как приходит к тебе? У вас с ним какие-то особые отношения?

— Особые, — подтвердила Зоя. — Он делает мне ремонт уже третий месяц. А раздевается он всегда, ему в трусах удобнее потолок белить. Я давно привыкла и внимания не обращаю.

Рысаков покачал головой. Зоины знакомые частенько приводили его в состояние, близкое к ступору.

— Ты бы все-таки спрашивала, кто это, прежде чем распахивать дверь, — наставительно сказал он.

Его пассия пропустила это наставление, как и все прочие, мимо ушей.

***

Третье письмо от Этого все никак не приходило. Весна только начиналась. Слякотные потоки, льющиеся с крыш осенью и зимой, по весне стали называться поэтичным словом «капель», а внутри бетонных клумб колыхалась холодная темная вода. О цветах в этих клумбах рано было еще думать.

В этот день Зоя сидела и лихорадочно правила последнюю корректуру очередной «великой книги» перед выходом в печать. Олечка не менее лихорадочно вносила ее правки и отсылала обратно пдф-ки для проверки. Работа кипела. Тут Зоя вспомнила, что Рысаков должен был давно уже вернуться домой, и набрала его номер.

Длинные гудки были ей ответом. Она насчитала двенадцать. Потом сбилась со счета.

Она позвонила еще раз и еще. Еще треклятых пять раз.

«Не паниковать», — презрительно сказала она себе. И набрала домашний Рысакова. Может, он решил забежать в свою берлогу за чем-нибудь.

Домашний молчал.

Зоя потеряла терпение и позвонила в деканат института. Ей ответила какая-то пожилая женщина.

— Вы меня простите, но я не могу дозвониться до Алексея Юрьевича, — зачастила Зоя. — Он же сегодня должен был быть у вас.

— А кто его спрашивает?

«Твое какое дело».

— Редактор из издательства «Ротонда». Мы делаем книгу Алексея Юрьевича.

Голос женщины оттаял и стал по-деревенски доверчивым.

— Вы знаете, тут такое случилось! Чем-то отравился Алексей. Как из столовой вернулся, тут его и скрутило. Сознание потерял, температура высокая — я померила — и тошнило его. Мы все переполошились и скорую вызвали. Сейчас уже должен быть в больнице.

— А в какую больницу его повезли? — голосом, скрипучим, как уключины старой лодки, спросила Зоя.

— Вроде в Елизаветинскую. Правда же, Петр Николаевич? — воззвала тетка к кому-то невидимому. — Точно, туда. Мы все надеемся, что ему помогут. И что ж за несчастье такое к нам из этого Китая прилетело, как говорится, не думали не гадали! Боюсь, это он и есть, вирус поганый! А Алексей такой молодой еще!..

Зоя кое-как попрощалась и застыла на месте. Из соседней комнаты доносилось мерное шуршание малярной кисти — Парамоша доделывал свой бесконечный ремонт. За окном стелилась туманная серая хмарь.

Наконец волевым усилием она заставила себя одеться, бросить в сумку документы, деньги и ключи и выйти из дома.

В больнице Зое ничего конкретного не сказали. Ее вообще не пустили дальше приемной — правда, документам Рысакова, которые она привезла, обрадовались — но мольбам и упрашиваниям Зои, желавшей хотя бы минуточку пообщаться с больным, не вняли.

— Звоните на мобильный и общайтесь сколько хотите, — отрезала пожилая медсестра в маске. — А здесь зона повышенной опасности, вы разве не знаете, что вирус свирепствует? И без того работаем день и ночь, а приходится еще разъяснять таким, как вы, спасу нет.

— Так он не берет трубку, — огрызнулась Зоя.

— Значит, спит или на процедурах, — бросила медсестра и уткнулась в компьютер.

«Или уже умер» — подумала Зоя. Она отошла к стене и, бездумно созерцая желтые квадратики кафеля, попыталась привести себя в норму.

«Скорее всего, он вышел на след и поэтому его решили убрать. Может, что-то в чай подсыпали. Что это вирус я не верю.

А значит, это точно кто-то из института. Но кто? Идиот, что бы ему вчера выложить мне свои подозрения! Я могла бы предпринять хоть что-то. Мне надо пробраться к нему в палату».

Тут Зоя вспомнила про то, как пятнадцать лет назад Луис карабкался к ней, тоже лежащей в больнице, по трубе и сломал ногу. Нет, лезть в окно не вариант, да она и не знает, в какой он палате. Надо подкупить какую-нибудь медсестру!

Окрыленная этой мыслью, Зоя вышла из больницы и подрулила к черному входу, надеясь умолить какую-нибудь молоденькую практикантку провести ее внутри. Она караулила там пару часов, но никто так и не вышел на перекур — видимо, с этим вирусом у врачей и правда был аврал. Параллельно она трезвонила Рысакову, но телефон по-прежнему молчал. Злая и голодная, она отправилась домой.

Войдя в прихожую, Зоя оторопела. Слышался звук работающего телевизора и шум льющейся воды.

Может, ей все это приснилось и Леша дома?..

Она ринулась в ванную и ойкнула — там под душем стоял Парамоша, уже без труселей, оттирая потеки краски со своего поджарого торса.

— Простите, — буркнула Зоя, разворачиваясь и утопывая в кухню.

Когда она дожевывала третий бутерброд с сыром, так и не найдя колбасу, Парамоша, уже одетый, явился и как ни в чем не бывало начал с порога:

— Ну что же вы меня закрыли-то в квартире, а? Я думал, вы тут, а вас нет и дверь заперта. А у меня ведь еще на сегодня был клиент.

— Простите, — еще раз покаялась Зоя, — я не сообразила.

И она вкратце рассказала о случившемся.

— Понятно, — оттаял отходчивый Парамоша (блин, как же его нормальное имя-то, — пыталась припомнить Зоя, — кажется, Сергей). — Бывает-бывает. Я у вас тут суп съел…

(Зоя содрогнулась. Супу этому недавно исполнилась неделя, а вылить его она все забывала.)

…и колбасы немножко.

(«Блин, вот куда делась палка колбасы. Скотина».)

— Зато ремонт почти доделал, — бодро продолжал мастер. — Еще раз приду, пройдусь шпателем, и окейно все будет.

— Спасибо вам огромное!

— Тут главное, чтобы все было окейно для меня и для вас, — продолжал свои рассуждения Парамоша, — потому что если вы довольны, вы ведь меня еще пригласите. Правда ведь?

Зоя кивнула, не особо вслушиваясь в поток его речи. Однако спустя пару минут слова «вот когда я в тюрьме сидел» привлекли ее внимание.

— Простите, вы сидели в тюрьме? — светским тоном спросила она.

— Да я же вам и говорю, — слегка обиделся Парамоша, — и это мне еще повезло, потому что как вернулся я — так увидел, что почти все пацаны из нашего двора или спились, или снаркоманились, а остальные уже сидят. Я тогда участкового нашего встретил — подошел, руку ему пожал и поблагодарил, что дал мне встряску, так сказать. Я в тюрьме многое о жизни понял…

Зоя из последних сил пыталась поддерживать смолл-ток.

— И как в тюрьме, обижают? — участливо спросила она.

Парамоша занемел лицом на секунду, а потом расхохотался, с жалостью глядя на Зою.

— «Обижают» — это мягко сказано, конечно, обижают — и еще как!

Зоя поняла, что разговор она провалила, и полезла в сумку за деньгами — отдать Парамоше за сегодняшний ударный труд.

Оставшись одна, она не находила себе места. Тревога за Рысакова терзала так, что о своей возможной участи она перестала и думать.

«Сдается мне, я люблю его» — сказала она себе.

Рысаков ни в чем не был похож на Бориса. На идеал тех прекрасных юных дней.

Борис был философом, любил размышлять вслух о жизни и людях, поражая ее меткими суждениями и цитатами из классиков. Из его уст даже стихи Бродского казались не такими сухими, а изречения Льва Толстого — не столь назидательными. Он любил блистать, поражать парадоксами и смесью цинизма и душевной боли. Несмотря на свое не самое идеальное телосложение и лысину, он стал для Марго ее Героем навсегда, потому что, в отличие от многих мужчин, имел смелость чувствовать. И своему влечению к Марго он отдался без особых раздумий, повинуясь зову судьбы (как думала она тогда) или зову природы (как казалось ей сейчас).

«Если бы он остался жив и женился на мне, мне никого другого не надо было бы» — в этом Зоя была уверена до сих пор. Ей достался действительно редкий экземпляр, яркая личность, и даже неминуемое угасание ее Героя не оттолкнуло бы ее… наверное.

Рысаков Героем не был несмотря на свои неоспоримые достоинства. Он не произносил красивых слов, не читал стихов, а его спокойная практичность подчас забавляла Зою. Он хорошо смотрелся бы не на вершине скалы, бросающим в бурю вызов небесам, а у камина с книгой в руках.

«Он для реальной жизни» — подумала Зоя.

А реалии жизни всегда ее бесили, эта постоянная необходимость применяться к тупым условностям и поддерживать хорошие отношения с окружающими людьми. Наверное, она моральный урод, но симпатия чужих по духу людей ей была до лампочки — да, она не сделала нормальной карьеры, у нее почти нет подруг, но зато она свободна от необходимости трындеть на лестнице по полчаса, повстречавшись с какой-нибудь Марьей Никаноровной из тридцать пятой квартиры. Соседей Зоя давно уже приучила к мысли, что ее не существует, и проходила мимо не здороваясь.

И мысль, что она под натиском лет предала свои идеалы и теперь спит с мужиком, хоть и пишущим книги, но методично сравнивающим ценники в «Ленте» и раз в месяц бегающим по лесу в дурацких реконструкторских нарядах в компании таких же идиотов, до сего дня жгла ее каленым железом.

А сейчас она жалела о своем чистоплюйстве и надеялась только на то, что Рысаков не умрет. Он не был ее великой любовью, но частенько заставлял ее трепетать от желания в самые неподходящие для этого моменты…

Вся в своих мыслях, Зоя переходила из комнаты в комнату, и только вляпавшись локтем в не закрытую Парамошей банку с краской, пришла в себя. Оттирая локоть ацетоном, она решила подождать до утра, а сейчас, на всякий случай, поехать ночевать в квартиру Рысакова — мало ли что, может быть, маньяк специально нейтрализовал его, чтобы навестить ее тет-а-тет и прирезать. А на рысаковской двери есть тяжелый засов, и у него седьмой этаж, хрен залезешь, как на ее второй.

Зоя собрала сумку и поскакала к метро. Оказавшись в обиталище писателя и лишний раз ужаснувшись его нечеловеческой аккуратности, она приняла душ и прилегла отдохнуть… В полусне она услышала, как зазвонил мобильник, и чертыхнулась.

Голос оказался незнакомым.

— Здравствуйте, Зоя. Меня зовут Павел, я в больнице работаю. Звоню вам по просьбе Алексея. Он просил передать, что ему уже лучше.

— Здравствуйте! — завопила Зоя в трубку, радуясь, что Рысаков жив. — Отлично, спасибо! А… если ему уже лучше, почему он сам не звонит?

— Он сказал, что потерял телефон. Может, выпал, пока его на скорой перевозили.

— Я могу привезти ему новый, — зачастила Зоя. — Давайте я подъеду и передам.

Медбрат Павел издал смешок.

— Он и сам хочет с вами поговорить. Я, конечно, рискую своей работой, но… — Он сделал выразительную паузу.

— Павел, без вопросов! Мы компенсируем все ваши издержки, — быстро среагировала Зоя.

— Алексей мне это уже говорил. Ну, хорошо. Давайте… через час подходите к дому 15 на Вавиловых.

— А почему не к больнице? — удивилась Зоя.

— Ну что вы как маленькая, — устыдил ее Павел, — у входа в больницу коллеги мои увидят, проблем не оберешься! А так я Алексея приведу к этому дому, вы поговорите спокойно и разойдетесь.

— Извините, я поняла. Хорошо, буду через час!

Зоя нажала отбой и забегала по квартире, сгребая в один пакет вкусняшки, лекарства и чистую одежду для вырванного из когтей смерти Рысакова. Наверняка он сейчас расскажет ей суперважную информацию — может, даже назовет имя маньяка, и они наконец разберутся с этим делом. Полицию звать на помощь Зоя в любом случае не собиралась, печальный опыт общения с участковым отвратил ее. Нет, она убьет эту поганую тварь своими руками, несколько месяцев страха сделали свое дело. Она не спит ночами, боится громких звуков, без конца перечитывает эту распроклятую книгу, пытаясь найти подсказки и раскрыть личность автора. Она чуть не застрелила Рысакова — чего, видимо, и добивался маньяк, ведь тогда Зою точно посадили бы. Эта сволочь решила сжить ее со свету — что ж, Зоя ответит ей тем же.

…Тут Зоя вспомнила тот неудачный выстрел и усомнилась в своих убивательных способностях. Ну ладно, она убьет чужими руками, наймет каких-нибудь отморозков. Рысакову лучше об этом не знать, он чистоплюй и на роль супруга леди Макбет не подойдет. Даже хорошо, что он сейчас в больнице валяется — пусть только скажет ей имя маньяка или маньячки, а она уж разберется. Она была уверена, что у того же Парамоши сохранились знакомства с тюремных времен, и в случае надобности он приведет ей целую толпу бандитов. Дело за малым — узнать имя…

Лицо Зои озаряла вдохновенная жажда мести. На всех парах она летела к метро и моментами улыбалась от предвкушения. В воздухе витал нежный аромат клейких полураспустившихся березовых листочков…

Глава десятая С ЧУВСТВОМ ОПИСАННОЕ УБИЙСТВО

"Есть такое выражение: «Если долго сидеть у реки, то рано или поздно мимо тебя проплывет труп твоего врага». Но большой вопрос, дождешься ли ты этого…

Я не могла больше ждать. Сначала сохраняла какие-то остатки веры в Бога. Ходила в церковь. Смирялась душой. Надеялась, что жизнь накажет моих врагов за меня. Такая наглость не может остаться безнаказанной.

Но проходили годы и годы — ничего не менялось. Да и бог с ними, с мелкими подлецами, их и врагами-то нельзя считать. Но мой главный враг жил и радовался жизни. Молодая, красивая, полная сил богиня… Сука, стерва, загубившая моего мужа и мою жизнь заодно. О таком не забывают.

И когда год назад мне поставили тот самый диагноз, я поняла, что пора восстановить справедливость.

Они думали: я клуша, тупая домохозяйка при известном муже, а без него я вообще никто и звать меня никак. Нет, я все продумала, я сделала такую многоходовую комбинацию, что сама восхищаюсь своей изобретательностью. Годы работы методистом культурного отдела не пропали даром: что-что, а планировать я умею. Заодно я надеялась все-таки найти непонятный схрон моего мужа, который сделал его в расчете на счастливую будущую жизнь с этой дрянью. Он когда был навеселе, проболтался мне, что отрыл «старинную штуковину, и стоит она не меньше миллиона». Я стала расспрашивать, но он, видать, протрезвел и больше ни слова не сказал.

Тогда мне стало очень обидно. Я прожила с ним всю жизнь — а получается, это как бы не считается. Все те годы, когда он любил меня, когда мы угадывали мысли друг друга по глазам — это ничего не стоило? Что бы там ни внушала ему эта дрянь, у нас была любовь! Настоящая! И если в мужчине она умерла, а в женщине живет — разве женщина виновата в этом? Мы другие. Мы помним, как безумно хорошо нам было с этим человеком, и возможно, эта память часто заменяет нам саму любовь. Нельзя ведь все время жить на высоких нотах, нет в человеке ресурса для этого; но если на закате дней нам есть что вспомнить — это прекрасно, и большего и желать нельзя.

Я говорю — и противоречу самой себе. Если б я действительно так думала, то отпустила бы Боречку строить новое счастье, а сама утешалась бы мыслью, что какое-то время он любил и меня. Гордая женщина так и поступила бы. Гордым легче переносить несправедливость, а я не смогла…

В тот вечер …

До сих пор помню глаза этой твари, когда она стояла на пороге нашей с Борей квартиры. Когда я сказала ей, что он умер. Тьма в ее глазах плескалась и переливалась через край, и я почувствовала себя такой счастливой! Вопреки всему она его не получила, и не получит никогда, потому что если есть бог и есть справедливость, на том свете он будет моим. У меня никогда не было ничего такого, чем восхищались бы люди, я всегда была обычной, средней, без особых примет. Боря полюбил меня за мою любовь к нему — я на самом деле отдала ему душу и с тех пор перестала задумываться о том, хороша ли я, плоха ли, что думают обо мне другие. Даже то, что он думает обо мне, меня не заботило — лишь бы просто быть с ним рядом, жить его жизнью. Неужели это все напрасно, и за смертным порогом я потеряю саму себя, исчезну и никогда больше не увижу его?..

Но думать об этом нет смысла. Я еще успею сделать это, когда буду загибаться в хосписе среди стонов таких же бедолаг. Сейчас важно довести начатое до конца. И помог мне в этом тоже Федор, мужик он тертый и согласился сделать что нужно, если я отпишу ему квартиру. Я согласилась не раздумывая, мне ведь осталось недолго.

Федя молодец, он встретился с ней на углу, долго что-то объяснял ей, потом сбегал в магазин и вернулся с двумя стаканчиками кофе. Они стали пить кофе, а Федор что-то говорил, активно жестикулируя — видимо, что ее любовничек скоро придет. Уж не знаю, что он там молол, но кофе эта дура выпила. И через пару минут ее стало ломать. Она замахала руками и попыталась прислониться к стене, но сползла вниз. Люди на улице стали останавливаться, но Федор им тоже что-то пояснил и потащил ее к машине, где за рулем уже сидела я. Ее мы положили на заднее сиденье, и я первым делом сказала Федору:

— Кляп ей вставь, а то орать будет.

— А если заметят? — огрызнулся он.

— Дурак, маску поверх надень. Эпидемия же, карантин…

Он хмыкнул и проделал все это, когда мы отъехали в безлюдный переулок.

— Так, теперь руки ей свяжи. И знаешь… вколи-ка ей еще укольчик. Мы долго ехать будем, боюсь осложнений.

Он все это сделал, а потом спросил:

— А вы сами-то справитесь? Может, я с вами поеду?

Я заколебалась. Было отчасти соблазнительно переложить то, что мне предстояло, на его плечи, но тогда месть покажется не так сладка.

— Нет, я справлюсь. Езжай. Я позвоню тебе завтра.

— И пойдем к нотариусу, — напомнил он.

— Пойдем, я же дала слово.

Я заблокировала двери и поддала газу. Село Немятово — прекрасное место, но ехать далековато. Зато с природой заодно пообщаюсь.

…Путешествие прошло без приключений. Правда, еще в центре меня остановил гаишник, которому показалось странным, что девушка лежит на заднем сиденье, но я спокойно сказала ему:

— Да вот дочку встречала из аэропорта, умаялась после перелета, спит без задних ног.

Потрясающе, до чего я наглая, оказывается. И ведь внутри себя почти не боялась. А если бы он попросил разбудить «дочку»? Кстати, в каком-то журнальчике я читала, что ложь выдает в основном нижняя половина лица — глаза могут быть абсолютно честными, но напряженные губы или подбородок просигнализируют об обмане. Как кстати этот ковид пришелся, а! Ври сколько хочешь, ведь маской прикрыто пол-лица.

До места оставалось где-то минут десять, когда она очнулась. В зеркало заднего вида я наблюдала, как она хлопает глазами и постепенно понимает, что ждет ее впереди.

Нет, она еще не понимает. Но я ей расскажу. Пусть пока потрепыхается.

Она засучила ногами и с трудом села, пытаясь освободиться, но руки ей Федор связал на совесть, а кляп мешал разговаривать.

— Молчи, — сказала я ей не повышая голоса. — Сейчас приедем, и я все тебе объясню.

Может, она бы и попыталась выпрыгнуть, но на дверях горел огонек блокировки. Так что сидела смирно и пялилась на меня. Уже стемнело — весной темнеет рано, и до меня в приоткрытое окно доносился запах листвы. Для цветов еще рано, в нашем-то климате…

Это первый раз я ее вижу так близко с тех пор, как она приперлась к нам домой. Да, былой свежести уже нет. Но даже б если и осталась она вечно молодой — толку-то, Бориса уже нет. Не обнимать ей его больше, не стонать в его объятиях.

Впрочем, она не теряется — вон, спит теперь с этим придурком с архитектурного факультета. Удачно я его нейтрализовала, а то и не подобраться было. Интересно, будет он носить цветы ей на могилу или забудет через неделю? Забудет, наверное. Только наше поколение умеет помнить… и любить.

Я затормозила на узкой сельской дороге, вышла и открыла заднюю дверь.

— Выходи, только без резких движений. — И показала ей пистолет, который все это время пролежал у меня в бардачке.

Она резко втянула носом воздух и, шатаясь, выбралась из машины. Я поудобнее подхватила сумку и ткнула ее дулом в спину.

— Иди по этой дороге, я за тобой.

Хорошо, что темно, все-таки здесь есть дома. Мы наверняка очень странно смотримся со стороны. Убийца и жертва. Стоп, а кто здесь кто? Жертвой я все-таки считаю себя, а то, что сейчас произойдет, всего лишь восстановит равновесие.

Эх, надо было принять таблетку в машине. Давление, будь оно неладно. Ну ничего. У меня достанет сил: и душевных, и физических.

Я похлопала ее по плечу:

— Видишь эти два маяка?

Не получив, само собой, ответа, продолжила:

— Это так называемые александровские маяки. Мы на Ладоге. Один из них красный, другой белый, а в остальном они фактически… близнецы.

Она дико поглядела на меня.

— Да, ты угадала, дорогая. Я же предупреждала в книге, что ты умрешь под знаком близнецов? Зря ты голову ломала, признавайся, наверняка ведь не могла отгадать, где это? Искала всякие завитушки, узоры, мифологические сюжеты на фронтонах? Неее, это было бы слишком просто.

В кустах что-то зашуршало. Я напряглась, но на дорогу выбежал всего лишь приблудный пес.

Я довела ее до красного маяка. Ладога ощутимо подтаяла — у берега была видна темная вода и плавали куски льдин. Несколько деревенских домов стояли довольно близко, но свет в них не горел. Просто идеально.

Нелегко это — без всякой подготовки начать убивать человека. Я же не маньячка какая-нибудь. Поэтому я сначала решила немного с ней поболтать. В сумке была огородная пленка, расстелив ее на траве, я указала рукой:

— Садись!

И сама села, близко-близко к ней, ощутив, как напряглось ее тело. Боится…

Мы обе как зачарованные уставились в непроглядную ночь над Ладогой. Село Немятово спало. Перед нами был красный маяк, слева — белый маяк. Я заговорила:

— Теперь ты сама знаешь, что значит жить в страхе. А я жила так долгие годы. Ты ведь далеко не первая была у Боречки, этих девах просто всех не перечислить. И я постоянно боялась, что одна из них рано или поздно его уведет по-настоящему. Вот тогда мне конец. Я действительно никого кроме него не любила и даже отомстить ему за измены тем же не пыталась — лечь в постель с другим, как можно! «Просто пусть делает что хочет, но остается со мной, пусть и мне перепадет толика его любви» — так я молилась все эти годы, и бог слышал мои молитвы. Но тут появилась ты…

Внезапно я ощутила огромную ярость: зачем я трачу время на болтовню, решила — так делай. Да, сейчас у меня есть воля исполнить задуманное. Я полезла в сумку за ножом — большой такой острый нож из немецкого набора, но вдруг заметила, что она пытается что-то сказать.

— Бесполезно, — качнула я головой, — тебе не уйти. И разговаривать со мной нет смысла. Хотя…

Злая радость обуяла меня:

— Если я развяжу тебя, обещай попросить у меня прощения. За то, что соблазнила женатого мужчину и послужила причиной его смерти. Если я поверю в твое раскаяние, то ты умрешь легко.

Она застыла, а потом кивнула. Хорошо, значит, согласна. Сейчас я услышу наконец, как эта тварь плачет и кается.

Я развязала и вынула кляп.

— Ну давай.

Она отдышалась и просипела:

— Вы говорите, что любили Борю. Почему же любовь сделала вас такой сволочью?

— Проси прощения, сука! — заорала я на нее. — Или…

Слезы бежали по ее лицу.

— Нет! Знаете, что говорил мне Боря? Он признавался, что боится вас. Помните, вы пытались убить соседку по пансионату?

— Она в моем присутствии строила ему глазки, дрянь такая! — Меня затрясло.

– И вообще вы написали отвратительно плохую книгу!

— Плохую, говоришь? — улыбнулась я и от души ударила ее кулаком в живот. — А мне вот нравится!

Она, скорчившись, рухнула у моих ног.

— Думаешь, таким как ты все позволено? Молодое тело, красивые глазки и отсутствие мозгов — и все, карты в руки? Можно делать что хочешь? А мои слезы ничего не стоят? Ты ведь наверняка так и не догадалась. Почему до сих пор никто не понял?

— Что не понял? — выдавила она.

— Я ведь особо и не скрывала…

Моя речь текла и текла, словно я уже давным-давно отрепетировала ее и теперь просто пересказывала по бумажке. А эта дура сидела на мокрой траве, и ее руки мелко тряслись.

Я не могла больше это выносить, я каждый день ждала, что он уйдет от меня. И вот однажды ночью я зашла к Боре в комнату. Он спал, а на экране мерцало его письмо — последнее, к тебе… Он писал там, что боится, если он уйдет к тебе — я из-за него покончу с собой. Что он предпочитает умереть сам и отпускает тебя в новую жизнь… Да что я пересказываю-то, ты ж его читала!И это был единственный момент в моей жизни, когда я его пожалела! Я разбудила его и сказала, что он не имеет права уходить из жизни, что я отпускаю его, что я давно уже его не люблю… Чего не скажет лживая женщина! Я наврала ему кучу всего, но в итоге убедила. Боря заплакал — а он ни разу не плакал за нашу совместную жизнь! — и сказал, что написал это письмо отчасти потому, что боялся за меня. Он знал, что я убью себя, если он уйдет. Он был прав. Но он как ребенок, я всегда могла его переломить, и на этот раз у меня это тоже получилось.

В глазах Марго стоял немой вопрос. Я продолжала:

Боже, как он был счастлив! Он целовал мне руки и плакал… И вот я смотрела на его такую красивую голову, на его почти седые волосы и ясно поняла — всё, о чем он писал в письме, правда. Так и будет. Какое-то время вы будете счастливы. Но ты не простишь ему старения. Такие не прощают. Моего Борю ждет провал. Фиаско. А он всю жизнь был победителем! Его обожали студенты и коллеги. В институте он был первым и лучшим, и в науке ему нет равных! И вот… одно движение изящным плечиком, этот нежный цокот уходящих каблучков, — и он сломается. Это будет для него похуже, чем смерть.Наступило долгое молчание. И прерывать его никому не хотелось. От озера тянуло промозглым ветром.

Итак, — продолжала я, — я дала вам несколько дней. Я хотела, чтобы Борис хоть напоследок был счастлив. Но… — внезапно мне стало трудно говорить — я скопировала это письмо и сохранила себе в компьютер. Потом… он встречался с агентом, я слышала, как он ему звонил, чтобы снять квартиру… Я тогда подумала — лучше бы он так не спешил…Достаточно! — вскрикнула Марго. Но я вцепилась в ее руку и продолжала методично и громко рассказывать все, что было потом. В моих ушах так же методично что-то стучало, временами заглушая слова — видимо, сердце.

Это не могло продолжаться бесконечно. Она захрипела, попыталась встать, потянулась руками ко мне — и в этот момент я ей врезала. Перед глазами клубился какой-то адский дым, в ушах звенело — трясущимися руками я полезла в сумку, такими же неверными, но сильными движениями прижала ее к земле… Дальше мало что помню, только ее хрип… и отвратительные чпокающие звуки… и влажные потеки на моей одежде.

…Постепенно я осознала, что дело сделано, что она… Она мертвая. А я сижу рядом, в измазанном кровью и землей пальто. Мир был окутан темной тишиной, и мне на миг показалось, что Борис где-то здесь и смотрит на меня так же, как в наш последний раз: тоскливо и презрительно. Голова кружилась, подташнивало — в бардачке у меня остались таблетки, надо только добраться до машины.

Я встала, схватила ее за ноги и потащила вниз. Прибрежные воды приняли ее тело — всплеск дал мне знать, что последняя часть моего плана увенчалась удачей.

Всё. Дотащусь до машины, приму таблетку — и домой".

***

В палате было оживленно. На взгляд Рысакова, даже слишком оживленно. Его товарищами по несчастью оказались три пенсионера и двадцатилетний пацан, лежавший в наушниках, из которых что-то глухо подбухивало и жмякало. Пенсионеры же увлеченно резались в шахматы и спорили так, что разбудили бы и глухого.

Рысаков отпил воды и поморщился. Он минут двадцать как очнулся от забытья и уже пообщался с медсестрой. Та проинформировала его, что у него отравление, но желудок ему промыли и через день-два, если не будет ухудшения, он может отправляться домой.

— А вы взяли на анализ содержимое моего желудка?

— Зачем? — Медсестра посмотрела на него как на умалишенного.

— Ну, у меня есть подозрения, что меня отравили специально.

Пенсионеры оторвались от игры и пытливо воззрились на него. Медсестра подняла бровь.

— Тут больница, знаете ли. Если у вас какие-то подозрения, идите в полицию.

— Товарищ насмотрелся видосиков, — сострил один из пенсионеров, и все дружно захмыкали.

Рысаков тоже хмыкнул, понимая, что выглядит глупо.

— А можно от вас позвонить?

Держась за живот, он дошкандыбал до стола медсестры в коридоре и набрал Зоин номер. Его мобильный как сквозь землю провалился, и кажется, он знал, почему.

Зоя не отвечала. Молчали и мобильный, и городской.

Весь остаток дня Рысаков бегал то в туалет, то к телефону — во втором случае безрезультатно.

— Выпустите меня! — взмолился он вечером. — Я отлично себя чувствую, все уже прошло.

— Завтра дежурный врач вас посмотрит, и если даст добро, — отпустим, — ответили ему.

Рысаков применил увещевания и даже попытался втюхать медсестре тысячу, но напрасно. В коридоре погасли лампочки, пенсионеры затихли на своих кроватях, медсестра ушла в свой закуток подремать. Только где-то в соседней палате попискивало оборудование.

«Маргарина рассказывала мне, как к ней в больницу залез по трубе поклонник. У меня обратная задача — из больницы выбраться. Но по трубе — это как-то вульгарно…»

Рысаков запихал в карман больничного халата кошелек; как бы прогуливаясь, он дошел до конца коридора. Отворив дверь, он оказался на лестничной площадке и, никем не замеченный, спустился до первого этажа. Прижавшись к стене, он выглянул в холл. Там был мощный заслон в лице двух охранников, и они не спали, а смотрели телевизор.

Он просочился по коридору чуть назад и потянул на себя первую попавшуюся дверь. Внутри никого не было, только каталки и шкафы с лекарствами. Окно стояло на микропроветривании. Рысаков открыл его на всю ширь и, воровато оглянувшись, залез на подоконник.

«Вот так, Маргарина» — подумал он и, изловчившись, спрыгнул вниз. Он оказался на улице, по которой изредка проезжали машины, и вдохнул тот же запах весенней зелени, что и наши героини чуть ранее. Писатель аккуратно прикрыл окно и, дивясь тому, с какой легкостью провернул побег из больницы, припустил в сторону метро — должно бы еще работать.

В квартире Зои он оказался через полчаса — там было тихо и пусто. Рысаков бросил горсть дафнии прожорливым ампуляриям своей полюбовницы и принялся думать. Куда она могла подеваться? С городского телефона он снова позвонил ей на мобильный, но напрасно.

…Зоя ошибалась, думая, что Рысаков узнал имя маньяка. В тот день в институте он прочел пару лекций студентам, потом зашел в учебный отдел и выпил там чашку кофе, попутно просматривая план своих мероприятий. И совершенно случайно разговорился с пожилым Петром Сергеевичем, зав. учебной частью. Но уже не случайно, а намеренно свернул тему на самоубийство Бориса Петровича Никитина, имевшее место пятнадцать лет назад. Завуч работал здесь уже тогда, как и Рысаков, и все прекрасно помнил.

— Но вы согласны, что Борис Петрович хоть и был замечательным историком, с женщинами просто не знал меры? — пытаясь казаться дипломатом, поинтересовался Рысаков. — Если б не эта девушка, мог бы еще работать и работать!

— Да, его все отговаривали, — кивнул завуч. — Ректор — светлая ему память — другом ему был, часами проводил воспитательную работу, чтобы не рушил семью из-за восемнадцатилетней свистушки. На двадцать пять лет младше — это уже просто уму непостижимо! Но Борис никого не слушал.

— А у него кроме ректора нашего были еще какие-то близкие друзья?

Петр Сергеевич наморщил лоб.

— Слушай, Леш, не помню я. Столько лет прошло. Вроде он как-то обмолвился, что один друг тоже сильно его отговаривает от женитьбы на той студентке. Кажется, геолог какой-то, он раскопал известный курган Козья Могила — да, что-то такое Борис говорил. А почему ты об этом спросил?

— Да так, просто вспомнил о том случае ни с того ни с сего. Обидно, такой ученый был!

— Обидно, да, — кивнул завуч и принялся звонить куда-то по своим учебным делам.

Тогда у Рысакова возникла мысль, что неплохо было бы проверить названного геолога — может, он и есть автор того романа и тот самый маньяк. Но в кабинет набежала целая толпа народу — преподаватели вернулись с лекций, начался шум и гам, и какая-то тетка задела жирным боком рысаковскую кружку с кофе, едва не уронив ее. Тогда он почел за благо побыстрее выхлебать кофе и убраться прочь, но через минуту его скрутило. Боль в животе была такой ужасной, что скрыть ее он не смог и воспрепятствовать вызову скорой прямо в институт тоже не сумел. Так оно все и случилось. Первой его мыслью после врачебных процедур было позвонить Зое, но мобильный чудесным образом исчез.

«Она не отвечает, — напряженно думал Рысаков, — остается предположить, что маньяк наконец добрался до нее. Предварительно устранив меня. Стоп, может, я правда брежу и никто меня не травил, просто так совпало?

Но я не верю в совпадения. Мне надо выйти на этого… Вопрос решается просто: кто-то из тех, кто был в кабинете, и всыпал мне что-то в кофе. Кто?»

Писатель стал вспоминать тех, кто был в кабинете. Он знал почти всех, кроме пары человек, и никого из них не было резона подозревать в злых умыслах. Мысль, что злобный маньяк — это завуч Петр Сергеевич, он сразу отмел как дурацкую. Коллеги тоже были достаточно ему знакомы, и он никогда не замечал за ними странностей. Хотя это, конечно, ни о чем не говорит.

Только двоих он в лицо не помнил: какой-то пацан, проникнувший в ректорат в надежде заполнить лакуны в зачетке, и та самая толстая тетка, что задела его кружку с кофе. Так что, получается, это она?..

Рысаков не знал эту тетку, но надеялся, что Петр Сергеевич ее вспомнит. Он принялся звонить проректору, но тот молчал. Чертыхнувшись, писатель стал обзванивать коллег, бывших на тот момент в кабинете, но они упорно не желали вспоминать тетку, будто она была для них пустым местом.

— Мы тогда были заняты только вашим состоянием, Алексей Юрьевич, — сказала с придыханием читавшая студентам книговедение Ниночка, — не до того, чтобы отслеживать чужие лица.

Рысаков, смутившись, поблагодарил ее за заботу. Было уже шесть вечера, конец рабочего дня.

Он еще раз пробежался по квартире в надежде найти записку от Зои с каким-то объяснением, но ничего не обнаружил. Все его существо настойчиво требовало действия. Мерзкий Петр Сергеевич, оставшийся его единственной надеждой, трубку по-прежнему не брал — может, забыл мобильный на работе?

От нечего делать Рысаков погуглил, кто именно раскапывал упомянутую в разговоре Козью Могилу, затем покопался в интернет-базах и набрал незнакомый номер.

— Добрый вечер, — нерешительно произнес он, услышав в трубке старческий хрипящий голос. — Можно ли попросить Павла Владимировича?

— Это я, молодой человек.

— Ага, еще раз здравствуйте. Мой звонок кажется вам странным, я попробую объяснить.

Рысаков представился и с места в карьер пустился в долгие объяснения. Он дошел почти до конца, и тут старик перебил его:

— Хорошо, а почему вы звоните мне?

— Мне сказали, что вы были другом Бориса Петровича. А сегодня Зоя, то есть Маргарита, пропала, когда я был в больнице. Вот я и подумал, что вдруг вы сможете что-то подсказать? Не знаете ли вы, кто из друзей Бориса Петровича мог так сильно затаить зло, что решил отомстить его бывшей любовнице спустя столько лет?

Писатель спросил это без всякой задней мысли — престарелый геолог даже по голосу производил впечатление дышавшего на ладан, вряд ли у него есть время и силы на месть.

— А почему вы ищете среди друзей? — спросил Павел Владимирович. И закашлялся.

Рысаков терпеливо переждал его приступ и услышал:

— Очень возможно, это его жена. Вдова то есть. Вы говорите, ваша Маргарита после смерти Бориса надолго уехала за границу?

— Ну да.

— Вот поэтому Светлана Борисовна и не могла ее достать. А теперь может. Она такая… мне она никогда не нравилась. Впрочем, ваша Марго тоже вела себя некрасиво.

— Может, в вас говорит личная неприязнь?

— Может. А, вот вам еще факт. Полгода назад ко мне на прогулке пристал какой-то придурок, требовал назвать, где Боря спрятал одну ценную вещь.

— Ценную вещь? — Рысаков сделал стойку, потому что уже слышал что-то похожее на похоронах ректора.

— Да. Я ничего об этом не знаю, учтите.

— Павел Владимирович, — учтиво попросил писатель, — дайте мне адрес вдовы, сделайте такую милость. Поймите, я в ужасе. Непонятно, где Маргарита и что с ней.

— Адрес пожалуйста, записывайте. Но я могу ошибаться. Ситуация очень странная, конечно. И к тому же, молодой человек, — его голос окреп, — вы думаете, что Светлана Борисовна вам что-то расскажет, даже если это она все устроила?

— Ну, я хотя бы попробую.

Рысаков записал адрес и уже хотел положить трубку, но собеседник быстро проговорил:

— Минуту, у меня к вам просьба: как Маргарита найдется, пусть позвонит мне. У меня есть для нее информация. Наверное, лучше все-таки сказать.

— Какая информация?! — закричал Рысаков. — То есть у вас для нее было что-то. А вы молчали! Все это время! Может, это как-то связано с происходящим!

— Не ваше, молодой человек, это дело. Я бы и дальше ничего не говорил, но вы мне сами позвонили — это судьба, наверное. К тому же Борис просил ей передать…

— И вы молчали пятнадцать лет…

— И вы бы на моем месте молчали. Я был Борису другом, а она сразу после похорон с новым любовником уехала за границу. Не заслуживает она, чтобы ей что-то передавали. Но ладно уж, раз так совпало — пусть звонит потом. Борис просил передать ей буквально пару слов.

— Возможно, она уже никому позвонить не может, — устало сказал Рысаков. — Но хорошо — я дам ей ваш номер.

Он положил трубку и увидел десять неотвеченных на своем телефоне. Больница желала узнать, где ее дорогой пациент, а еще наконец-то проклюнулся Петр Сергеевич. Рысаков немедленно позвонил ему и узнал — бесценная информация, однако — что неизвестная тетка является поставщицей косметики всем прекрасно известных фирм и явилась в деканат впаривать свою продукцию, воспользовавшись тем, что на проходной в институте работает ее подруга. Конечно, эти бойкие женщины с помадами и тенями наперевес не вызывали доверия, но и предполагать в них отравительниц было бы нелепо. Так что Рысаков, поразмыслив, отмел версию об отравлении — видно, просто так совпало, что он съел что-то не то.

Писатель поставил агрегат на беззвучный режим, быстро выпил кофе, сжевал Зоин клубничный сырок из холодильника и выбежал из дома. Он звонил в дверь вдове Бориса Петровича битых полчаса, но никто не отзывался. Из двора он глядел на окна квартиры: они были темны. Он проторчал у обитой дерматином двери часа три — безрезультатно, никто не приходил и не уходил.

Вдруг Рысакова посетила ужасная мысль, что Зоя уже вернулась и ждет его в квартире. Он помчался домой, и отчаяние затопило его, едва он понял, что там никого нет.

— Маргарина, где у тебя бухло? — бессильно пробормотал он.

В шкафу он нашел коньяк, который Зоя добавляла в тесто, и тяпнул пару рюмок. Затем сел в кресло у окна. До утра все равно ничего нельзя было сделать.

«Нет, можно!»

Он схватил паспорт и побежал в районное отделение полиции, смутно чувствуя, что вряд ли это что-то даст. Высидев очередь и изложив равнодушному полицейскому всю информацию, он пошел домой, но на полпути замер, подумав, что неплохо бы навестить собственную квартиру. Увлекшись разнообразными утехами с Маргариной, он давно уже не видел родные стены.

Глава одиннадцатая ОПЯТЬ НИЧЕГО НЕ ПОНЯТНО

…К Выборгскому замку вплотную подступает вода — нет, это, конечно, одно название, что море, и долго же придется плыть по заливу, пока зачерпнешь волну и ощутишь, что она соленая. Толпятся под мостом белые маленькие яхточки, а на них ждут своих пассажиров капитаны — и у всех лица бывалых морских волков. Они могут порассказать немало.

Например, что залив нашпигован островами, их сотни, а на слуху только немногие — вроде острова Верхолаз, на котором стоит башня Тура. И названия их звучат как школьное задание на тему подбора прилагательных: Рысий, Мощный, Овчинный, Песчаный, Игривый, Майский… А еще там есть целых три Буяна: Долгий, Березовый и Еловый. Никто уже и не помнит финских островных прозваний: Коркесаари, Равенсаари, Мартисаари, Каво…

Вырастает из голубоватых, с желтизной на рассвете, вод один такой остров, где нелегко пришвартоваться яхте. Отвесные с двух сторон базальтовые берега и коварные подводные камни — испытание даже для опытного капитана. Но найти местечко все-таки можно. От берега ведет наверх узкая осыпистая тропка, и если, пыхтя, забраться на скалы, и взглянуть вниз, то стоящая на якоре яхта покажется плоской белой скорлупкой.

А вокруг растут дикие травы, лишь изредка приминаемые ногой человека, и колокольчики качают буйными головами, и меж камней пробиваются фиалки. На прибрежных камнях — толстый слой зеленых водорослей, а на уши поначалу давит небывалая тишина, и лишь потом привыкаешь не ждать подвоха и отдаешься разлитому вокруг спокойствию.

Может, и вспомнит пожилой капитан, как пятнадцать лет назад он возил на этот остров интересную пару: представительного седого мужчину и юную зеленоглазую красавицу, как долго они бродили по скалам, бултыхались в волнах и вдвоем пили кофе из термоса.

Капитан знает, что в глубине острова стоит полуразвалившийся домик, построенный на руинах финского хутора и одно время бывший пристанищем военных. Тихо там — вокруг нагретые солнцем камни да нежные маленькие сосенки с пятнами ромашек и колокольчиков вокруг. Рядом с развалинами растут рябины: раскидистые, густо-зеленые, и ветки их в одном месте сплелись таким образом, что, задействовав творческое воображение, можно разглядеть словно бы очертания сердца.

Здесь, оставив девушку с зелеными глазами и белой кожей дремать на солнце, мужчина провел около получаса, тщательно утрамбовывая кирпичи и маскируя то место, где он нарушил кладку. Здесь он спрятал редчайшую икону Христофора Песьеглавца, написанную на рубленой доске и случайно найденную им в Выборге в ту ночь, когда ему привелось заночевать в одном старинном доме.

…Икону эту Александра в ноябре 1918 года так и не решилась взять с собой — была уверена, что ее отберут, да и кроме того, ей все время казалось, что исполненный собачьей преданности взгляд Христофора безмолвно обвиняет ее. Не то чтобы она была сильно верующей, но… каждый должен молиться своим богам, а она, Саша, надеясь на любовь Теро, вознесла мольбу какому-то чужому, языческому богу, который взял жестокую плату жизнями ее близких. И сколько бы она не убеждала себя, что погибли в той гекатомбе тысячи, не только родители и брат, — все равно ощущение вины камнем лежало на ее сердце до конца.

…Борис Петрович сразу понял, на какую ценность напал, и поэтому очень быстро и заботливо упаковал икону в вакуумный пакет и перепрятал, рассчитывая вскоре вернуться на остров, забрать и продать ее и на эти деньги начать новую жизнь с Марго. Дома же хранить это сокровище он боялся по понятным причинам, мало что могло укрыться от рачительного хозяйствования его супруги.

Он не вернулся на остров. Иногда люди приплывали сюда на яхте купаться и ловить рыбу, но далеко не заходили, и кирпичная кладка тихо разрушалась под ветром и солнцем, не выдавая до поры до времени доверенной ей тайны. Единственный человек, который может рассказать о ней, скоро умрет. Приплывет ли на этот остров та, ради кого все это было затеяно? К чему были все эти хитросплетения и мимоидущие годы, за которые сама вещь забыла, кому принадлежала раньше и чьи теплые живые руки касались ее когда-то?

…Способны ли мы обезопасить тех, кого любим? Уходя в вечный мрак, не ощущаем ли мы, что все это ненадежно — в смутные времена любая ценность может уплыть из рук. Чуть больше, чуть меньше, какая разница; суть в том, что мы утратим всё и не сможем даже воззвать из этой черной проруби к тому, кто ходит где-то там по поверхности земли, дышит, плачет, пьет кофе, смотрит на картины, размышляет или ни о чем не думает, но живет все равно. Уходящие могут льстить себя мыслью, что оставшиеся будут думать о них каждую минуту, каждый день своей жизни, но по совести, им бы лучше надеяться на обратное: чтобы их вспоминали как можно реже. Ведь постоянная боль, даже притупляясь, разрушает и обесценивает бытие, а кто захочет даже невольно подталкивать любимых к бездне?.. Пусть они остаются такими же дерзко-радостными, полными сил и упований и глаза их блестят от свершений, а не от слез по мертвецам.

…Берег Ладоги, под охраной двух стройных маяков, едва пробуждается; день обещает быть сумрачным, зато теплым. Грязноватые дороги уже становятся видны в легком тумане; со стороны домов доносятся голоса и изредка лай и кудахтанье; где-то звякает железная цепь; не накрытые с вечера рубероидом дрова у забора отдают мокрой желтизной.

К озеру спускается хлипкий дедушка, любитель ранней рыбалки — в сарае поблизости лежит его лодка. Почти дойдя до сарая, он бросает взгляд в сторону — и замирает. Потом долго всматривается… что-то произносит бесцветными губами… бросается к берегу.

Он приподнимает заскорузлыми руками мертвое женское тело…

…И Зоя просыпается, с ужасом смотрит не видя, но постепенно начинает осознавать окружающее и слышать скрежетанье ключа в замке входной двери. Виденное во сне не отпускает ее, и ей кажется, что это вдова пришла убивать ее, разгневанная тем, что она все-таки вырвалась из танатовских объятий сновидения. Она с трудом приподнимается и прижимается к стене всем телом, не в силах бежать.

… Когда Рысаков с пакетом свежих булочек, батоном и стаканом кофе в руках заглянул в комнату, то поразился вдвойне: во-первых, тому, что Зоя жива и находится в его квартире; во-вторых — безумному виду своей ненаглядной.

— Это ты… — просипела Зоя, тщетно силясь отлипнуть от стены.

— Постой, ты же должен быть в больнице! Я вчера туда звонила! Или мне это приснилось?!

— Так я сбежал, — лучезарно улыбнулся писатель. — Я тоже звонил тебе, звонил, ты трубку не берешь… Где ты шлялась?! Почему ты не осталась в своей квартире, а поехала ночевать в мою?!

— Я думала, что тебя отравили. Решила, что это сделано специально, чтобы добраться до меня, и перестраховалась — поехала к тебе. Вспомнила, что у тебя есть внутренний засов на двери, ты же знаешь... А что телефон не слышала, прости — звук убрала, потому что одна знакомая все время шлет мне какие-то дурацкие видео и приколы. Я их даже не читаю уже, достала.

Рысаков покачал головой и протянул ей стакан.

— На-ка, хлебни. У меня тоже были подозрения насчет отравления, но сказали, что просто съел что-то не то. Хотя кто знает…

— Знал бы ты, что мне снилось! Я была то самой собой, то женой Бори… Я озвучивала ее чувства, ты представляешь! До сих пор нехорошо.

— Я всегда говорил, что ты слишком эмоциональна для редактора. Пиши лучше книги. О любви и смерти.

Зоя залпом выпила кофе, и наконец мозг ее начал понимать: это был только сон. Но какой красочный, куда реальнее ее повседневной жизни! Видно, она и правда переутомилась от всех этих переживаний, раз ее психика выдает такое.

— Леш, я больше не могу так. Поехали к ней.

— К кому?

— К ней. К вдове Бориса. Я должна с ней поговорить, в глаза ей взглянуть.

— Это неразумно, Маргарина. А что, если она и есть убийца?

— Со мной же ты. Если что, замочишь ее батоном. Ха-ха.

Рысаков посмотрел на нее долгим укоризненным взглядом, но сдался.

— Поешь хоть сначала, — бросил он, подхватывая пакет с булочками и уходя на кухню. — Я, например, собираюсь завтракать.

…Вдова Бориса оказалась совсем не такой, как в Зоином сне. Она словно бы высохла, а буравчики ее глаз потеряли остроту, окутались туманом, и даже появление бывшей любовницы супруга не всколыхнуло его. Она проводила их на кухню и тяжело села на стул. Зоя снова стала сбивчиво объяснять, кто она такая, но Светлана Борисовна махнула рукой:

— Да, я вас узнала. Но зачем вы пришли спустя столько лет?

Рысаков маячил у двери, хозяйским взглядом озирая бесчисленные банки с крупами на открытых полках.

Зоя не знала, что ответить. Эта старушка с непричесанными седыми волосами вызывала в ней только жалость, а не былую безоглядную ненависть. Она, конечно, плохо разбирается в людях, но не похоже, чтобы Светлана Борисовна горела желанием ее убить.

— Хотела попросить у вас прощения, — наконец вздохнула она. — Теперь я понимаю, что причинила вам много боли. Дело в том, что мне снился сон…

Она сделала паузу, боясь, что вдова примет ее за сумасшедшую. Рысаков кашлянул.

— Ну, в общем, мне снился странный сон, и я там была вами.

Опять пауза. Зоя с трудом подавила дебильное хихиканье, рвущееся из горла, и спросила напрямую:

— Светлана Борисовна, разве Борис действительно сам решил умереть?

Дальше было уже некуда, и Зоя подробно описала свой сон, стараясь не смотреть ни на вдову, ни на Рысакова. Нехорошее молчание, которого она так боялась, и правда наступило и длилось так долго, что она уже решила подняться и просто уйти.

— Странно, но вы правы, — вдова разжала сухие старушечьи губы. — В общих чертах так все и было. Он все мне рассказал. Сказал, что любит вас и уходит к вам. Он решил твердо. Я дала ему добро. А у меня были такие таблетки… Я их развела в стакане вина.

— Вы дали их ему из жалости? Ну, вы были уверены, что я все равно потом его брошу и он будет страдать…

— Ничего подобного, — сухо сказала Светлана Борисовна. — Я просто хотела отомстить. Ему и вам.

— Вопросов больше нет. — Рысаков взял Зою под локоть и стащил со стула.

Уже в прихожей вдова, закрывая за ними дверь, спросила без всяких эмоций:

— Заявите на меня в полицию?

— Наверное, нет, — осторожно произнес Рысаков, покосившись на Зою. — Живите с этим сами.

— «Живите с этим сами» — пробормотала Зоя уже на улице. — Шедеврально. Отличный припев для песни бы вышел.

Она плакала, но без завываний и всхлипываний, слезы просто тихо катились по щекам.

— Мне надо побыть одной, — сказала она, высвободив локоть. — Я посижу там на скамеечке.

Рысаков отошел на десяток метров. Его томила странная ревность к ее прошлому.

«Я думала, он сам. Думала, он предал меня. А он и не собирался… Если бы не она, мы были бы счастливы. Но почему я даже злости не ощущаю? Почему?»

Марго вытерла слезы. Наверное, утекло слишком много воды. Ничего уже не изменить. Она прежняя бы вознегодовала, теперешняя же страдала молча. И еще чувствовала огромное облегчение, потому что, как оказалось, Борис оставил ее не по своей воле — эгоистично с ее стороны, но все же это совсем другое. Совсем.

— Ты никогда не спрашивала себя, Маргарина, почему я до сих пор не женат? — спросил незаметно подошедший Рысаков.

Зоя-Марго мотнула головой и высморкалась.

— Потому что ты эгоист.

— Жестоко. Нет, не только. Когда мне было лет двадцать пять, у меня случился бурный роман с одной актрисой.

— С кем? — оживилась Зоя.

Писатель назвал имя, и Зоя почтительно поцокала языком, а затем осведомилась:

— И чего?

— Она меня быстро бросила. Когда я говорил ей о любви, когда набрасывался с поцелуями, она смеялась надо мной. И вечно повторяла: «Это пройдет».

— И это прошло, — утвердительно сказала Зоя.

— Да.

Рысаков уселся рядом с Зоей и посмотрел ей в глаза.

— Это прошло, как и многое другое, и вот я стал думать, что нет смысла и начинать.

— А-а. Мы умрем, как и многие другие до нас, а значит, не было никакого смысла рождаться?

— Никакого.

Над скамейкой колыхались пышные ветки сирени, а в них чирикали птицы, которым не было никакого дела до произносимых внизу софизмов. В конце Марсова поля на них сурово смотрел Суворов в облике бога войны, а через решетку Летнего сада весело взирали разнообразные богини, в массе своей не затруднявшие себя вопросами бытия, тем более человеческого.

«Мы скованы изначально, мы не выбираем, когда и где родиться, и точно так же мы падаем в любовь. Но если такова людская судьба, то надо взять от нее все что можно» — додумала свои банальные мысли Зоя и поглядела на писателя.

— В любви нет смысла, а вот гардеробчик ты подбираешь со вкусом, и рубашки себе гладишь, и любишь курочку запеченную со специями. Не задавая себе вопрос, есть ли в этом смысл.

— А ты губы красишь и расстраиваешься, если на бедрах лишний килограмм отложится, — парировал Рысаков, — ну это понятно, Марго. Все мы люди… Черт! Черт!

Он вскочил.

— Совсем забыл тебе сказать! Ты должна позвонить Павлу Владимировичу.

— Это кто? — лениво спросила Зоя.

— Это друг твоего Бориса. Он сказал вчера, что Борис просил тебе что-то передать перед смертью.

Зоя посмотрела на Рысакова, и тот словно не узнал ее — перед ним была удивленная юная девушка. Набрав номер, он дал Зое мобильник.

…Марго скрылась в квартире Павла Владимировича, и Рысаков довольно долго ждал ее у подъезда. Наконец она вышла с умиротворенным лицом, слегка смахивая на ван-эйковскую мадонну с Гентского алтаря, и когда ее прохладная ладонь легла в его руку, он с испугом понял, что рядом с ним идет кто-то другой. Ему было легко и просто рядом с язвительной, своей в доску Зоей, но эту женщину он не знал и с трудом подавил желание развеять ехидным замечанием ее блаженную нирвану.

Ночью Зоя-Марго рыдала в соседней комнате, а он героически подавлял желание выйти к ней, но в конце концов накинул халат и спросил:

— Заварить тебе чаю?

Зоя вместо ответа обняла его и притянула к себе, и он понял, что лучший способ отвлечь ее — отвлечься самому. На что-нибудь приятное.

***

— Итак, рассмотрим дела наши скорбные и подведем предварительный итог, — начал своим преподавательски поставленным голосом Рысаков. — Сначала я думал на кого-то из своих коллег по институту, ну мало ли кто из них свихнулся на почве нравственности. Ведь кроме тех, кто учился или преподавал в институте, мало кто вообще знает эту историю, так?

Зоя кивнула.

— Да… но ведь один мог рассказать другому, и так далее.

— Не исключаем. Круг расширяется. Затем — ты уверена, что это не кто-то из твоих знакомых или даже родственников?

— Мама умерла когда мне было восемь, папа — четыре года назад, а больше у меня никого особо и нет. Даже подруг.

— Прям совсем нет? — уточнил Рысаков.

— Ну, есть коллеги по работе, знакомые всякие. Я с ними в театр хожу, еще на велике катаюсь в Удельном парке. Но я ничего не рассказывала им про Борю.

— Что ж ты такая необщительная, — упрекнул писатель, — и где нам копать теперь? Это не вдова, ежу понятно, ты же ее видела. Хотя кто совершил одно убийство, может совершить и другое. Не забывай, к ректору приходил с угрозами какой-то мужик. Она могла его нанять.

— Как в моем сне.

— Да. Может, твой сон все-таки был вещим и нам не стоит снимать эту женщину со счетов?

— Я совсем запуталась, — простонала Зоя. — Это может быть кто угодно, и в то же время нет ни одной конкретной кандидатуры.

— Зоя, у нас одна зацепка — текст книги, который тебе послал Неизвестный. Мы должны еще раз прочесть его, и, может, найдем какое-то указание на личность — хоть что-то, хоть где-то он должен себя выдать.

Они помчались домой, и Зоя стала выводить на принтере бумажный вариант. Она знала, что на компьютере глаз быстрее замыливается и велик шанс что-то упустить.

— Печатай в двух экземплярах, — наставительно сказал Рысаков.

Они взяли теплые еще листы и уселись в гостиной. Зоя читала быстрее, притом что отвлекалась на пакет с чипсами.

— Маргарина, не хрусти, — пробурчал Рысаков, хмурясь. — Да, скукота смертная. Такое только за деньги и можно напечатать.

— Тут расказано о трех убийствах, еще куча описаний петербургских домов, еще масонские символы... Слушай, а почему он тиснул сюда архитектурные подробности? Он же не мог знать, как я люблю архитектуру.

— Марго, — вскочил с дивана писатель, — а это же ключ! Кто из твоих знакомых в курсе этого?

— Да многие, — растерялась Зоя. — Я не скрываю своих эстетических пристрастий.

— Нет, мы идиоты! — завопил Рысаков. — Дело даже не в этом! Самое главное — то, что Неизвестный знает, что Борис спрятал для тебя что-то ценное! Поэтому и ректора об этом спрашивали. И тебя спросят.

— То есть тут дело в деньгах, а не в принципах?

— Нам важно, что быть в курсе могут либо знакомые твоей вдовы, либо знакомые Павла Владимировича. Ты же даже не подозревала этого до вчерашнего дня! И в то же время… учитывая точное описание твоих привычек, надо полагать, этот человек знаком и с тобой.

— Мне опять страшно, — пробормотала Зоя.

— И еще любопытно, кто станет или уже стал жертвой второго убийства.

— Ишь, ему любопытно.

— Зоя, думай уже головой, а не ерничай.

— Я не могу думать, когда мне страшно.

Рысаков ушел в кухню и вернулся с двумя бокалами белого сухого. Зоя благодарно кивнула и выхлебала оба.

— М-да...

— Не осуждай меня, Леша. Я уже собралась с духом. Давай сейчас позвоним обоим. Ты геологу, я вдове. А нет, лучше наоборот.

Павел Владимирович, узнав, что его подозревают в выбалтывании секрета, оскорбился и сообщил, что дружба для него понятие священное. Зоя как могла успокоила его и напросилась через неделю в гости — ей хотелось еще поговорить с этим старым человеком о том, каким был Борис, и рассказать ему правду о его смерти.

Светлана Борисовна сначала хотела повесить трубку, бросив, что уже сказала все что знает, но льстивый Рысаков уболтал ее, и она, подумав, сообщила, что действительно рассказывала о тайне Бориса. Это случилось полгода назад.

— И кому?..

— А что?

— Да вот, у нас есть подозрения… Короче, вы нам очень поможете, если скажете.

Оказалось, что после смерти Никитина к вдове ходила группа поддержки от института — студенты со старших курсов, командированные ректором: ну там в магазин сходить, помочь с разными формальностями и прочее. С одной из девочек Светлана Борисовна подружилась, и на протяжении всех этих лет та иногда заходила к ней попить чаю и обменяться новостями. И вот полгода назад вдова разоткровенничалась и поведала своей молодой знакомой про неизвестную находку Бориса.

— Как ее зовут? — осторожно спросил Рысаков. В его душе гремели победные барабаны.

После новой серии ласковых уговариваний вдова наконец раскололась и назвала имя: Алена Фокина, бывшая студентка архитектурного факультета. Когда писатель повесил трубку и передал эту информацию Зое, та завопила:

— С архитектурного! Вот чем объясняется эта страсть к загадкам на тему всяких старинных домов! Все сходится, Леша, все сходится!

— Ты ее знаешь?

— Нет. Но ты же препод, подними вашу базу данных и выясни, в каком году она закончила институт, ее домашний адрес и телефон и прочее. Беги, Леша!

— Сегодня воскресенье, — напомнил Рысаков. — Извини, институт закрыт. Завтра утром обязательно все узнаю.

Зоя прошипела неприличное слово. Она уже настроилась на мгновенное избавление от мучающего ее уже полгода кошмара.

Глава двенадцатая СУММА ВСЕХ СЛАГАЕМЫХ

Утром неуемная жажда знаний подняла ее ни свет ни заря. Сварив Рысакову кофе и пожарив гренки, она поскорее выпроводила его в институт, вызнавать требуемую информацию. Промаявшись после его ухода пару часов, она решила сбегать в булочную за беляшами — их смачный вкус всегда успокаивал ее нервную систему.

С отсутствующим лицом стоя в очереди, она не замечала ничего вокруг и слегка испугалась, когда девушка сзади тронула ее за рукав.

— Привет, как дела?

Зоя долго смотрела на ее круглое лицо с чересчур старательно сделанными в салоне черными бровями, силясь понять, кто это.

— Ты что, не узнаешь? — Девушка рассмеялась. — Мы же недавно в театр ходили с тобой!

— Точно! Привет, Инн! Извини, у меня ужасная память на лица. Тем более что ты какая-то другая. Ты что, брови сделала?

— Сделала, — закивала Инна, — и брови, и ресницы, и ботокс залила, и волосы нарастила. С тех пор как от меня ушел мой козел…

Зоя кожей ощутила, что сейчас последует настолько откровенный рассказ, что вся очередь замрет с открытыми ртами, и поспешно спросила:

— Решила булочек купить?

— Нет, — захлопала кукольно-длинными ресницами Инна, — лимонных пирожных. Знаю, что вредно, но…

Инна болтала не закрывая рта, пока они оба не купили что хотели, но тут Зое пришла мысль спросить:

— Слушай, а ты не знакома, часом, с Аленой Фокиной с архитектурного?

— Знакома, да, но так, шапочно. Она странная какая-то — в институте в компании всяких готов бродила ночью по кладбищам, демонов вызывала, в общем, мутная девка.

— А у тебя есть ее телефон?

— Дома вроде был, в телефонной книге. В смарте нет, я давно с ней не общалась. А что?

— Очень надо, — выдавила Зоя.

Инна достала из пакета пирожное и прямо на улице отъела от него кусище, а потом предложила немного невнятно:

— Ну если очень надо, зайдем ко мне, я на Тургенева живу.

Навязываться бывшей сокурснице не хотелось, но и телефон Алены Фокиной ей очень пригодился бы. Так что она помялась и пошла.

В квартире Инны было тихо и очень чисто, Зоя втайне позавидовала ее таланту хозяйки.

— Вот телефон, — сказала Инна, протягивая листок с цифрами. — Давай чаю попьем, раз уж ты зашла.

Отказываться было неудобно. Они уселись на тесной кухоньке за изящным маленьким столиком. Инна предложила тяпнуть за встречу и налила в рюмки какой-то забористый напиток, пахнущий спиртом и бабушкиным веником. Зоя почти не пила, сокурсница же одним глотком залила в себя содержимое. Ее щеки почти мгновенно разрумянились, а глаза заблестели. Зоя с тоской подумала, как все банально — бывшая подружка стала алкоголичкой и зазвала ее к себе в гости, чтобы под приличным предлогом напиться.

— Ты никогда не думала о том, почему люди так одиноки? — разогнала своими словами Инна неловкое молчание.

— Нет. А как ты думаешь, почему?

— Потому что каждый скрывает свою истинную суть. Мы общаемся не с людьми, а с их масками. Я знала одного пожарника, который писал сентиментальные стихи, но стеснялся этого безумно — а когда он матерился, бухал и бил жену, стыда у него почему-то не возникало. Я знала большого начальника, который свой короткий отпуск проводил в глухой алтайской деревне, но всем говорил, что катался на лыжах в Альпах. Я знала кучу людей, которые врали и притворялись, — и ты из их числа.

— Здрасте, это почему же?

«Так, она пьяна. Надо сворачивать разговор и уходить».

— А потому. Помнишь, в институте мы дружили. Ты думала, что ты мне интересна?

— А почему ты со мной дружила?

— Я стала с тобой общаться, потому что хотелось узнать — что в тебе такого особенного. Почему наш историк, этот циничный альфонс, не бросил тебя, как остальных, после пары ночей, а продолжал смотреть на тебя такими жадными глазами.

— Стоп, а почему тебя это так задело? У вас с ним что-то было?

Инна нервически поправила прядку.

— Было. Но именно «что-то», он сказал, что не хочет портить мне жизнь и предлагает сохранить друг о друге приятные воспоминания. Да чего там, я была к этому готова. Он так со всеми — переспит и забудет. Я ж не одна такая была.

— Почему же мне никто не сказал об этом? — медленно проговорила Зоя.

— Потому что ты, Маргошенька, классическая лохушка с какими-то там идеалами. Припомни, с тобой в институте кто-то вообще общался всерьез?

Зоя задумалась. Ее прекрасное прошлое начало представать перед ней в новом свете.

— Никто, — подвела итог Инна. — С такими неинтересно разговаривать, в голове одни прописные истины.

— Какое это вообще имеет отношение к нашему разговору? — сухо поинтересовалась Зоя.

— Я просто хочу, чтобы ты поняла, какая ты дура.

— Ага. Но полюбил Борис меня, а не вас, умных и бывалых. Неужели тебя до сих пор это гнетет? Глупо, Инн. Пусть мы больше и не подруги, но зачем сейчас выливать на меня свой негатив? Ладно, я пошла, спасибо за телефон.

Но Инна словно не слышала ее и продолжала, растягивая слова:

— А потом тебя забрал тот испанец, ты уехала с ним. Перешла из одной постели в другую — и куда делись все твои высокие принципы? Я надеялась, ты со своими идеальными параметрами и кукольным мозгом свалила навсегда — но нет, ты, видать, решила выйти замуж за президента и вернулась на наши суровые просторы. Живешь как ни в чем не бывало. Шляешься по барам с мужиками. Книжки редактируешь — неужели ума хватает-то? Из института ведь вышибли, высшего у тебя нет.

— Мне надоели твои оскорбления, — сказала Зоя, поднимаясь. — Гудбай навсегда.

Она прошла всего ничего до двери, когда сверху внезапно опустилось что-то темное и тяжелое. Очнулась она уже в кухне, привязанная к стулу, и взгляд стоящей напротив Инны не сулил ничего хорошего.

Зоя почувствовала на виске что-то мокрое и странным чутьем поняла, что это ее кровь. Нет, это был не очередной сон с невзаправдашней смертью — не болят во сне прикрученные к ножкам стула лодыжки, не гудит в голове и губы в ужасе не каменеют так, пытаясь выговорить хоть слово.

— Ну что будешь делать, подруга? — голосом Инна выделила последнее слово. — Может, поплачешь?

— На фиг иди, — устало сказала Зоя.

Инна закивала и заметалась по кухне, лихорадочно зажигая конфорки на плите и гремя посудой в ящиках.

— Я знала, что ты типа гордая, — объявила она, ставя на стол аптечку. — Ну ничего, это ненадолго. Сейчас нагрею железо и поставлю на тебе пару отметин, как на продажной шлюхе. Иголочки под ногти загоню. Сама все скажешь.

— Что сказать?! Ты что, совсем с ума сошла?

— Где твой драгоценный Борис спрятал свою находку? Ту, что хотел тебе отдать, да не успел?

— Откуда ты вообще знаешь об этом, разве кто-то…

Зоя осеклась. В ее подбитой голове стремительно защелкали кнопочки, заскрипели рычаги и закрутились шестеренки. Головоломка встала на свое место.

— Ты написала эту дурацкую книгу, — сказала она мертвым голосом. — Ты убила Савицкого и не знаю кого еще, а вовсе не Алена Фокина. Ты хочешь убить меня, и все ради предмета, о котором ты не знаешь ничего.

— Мне приятно будет завладеть твоим имуществом, но дело даже не в этом. Я все равно тебя убью даже если ты ничего не расскажешь. Потому что несправедливо это. Я ведь с тобой дружила и знаю, что у тебя за душой — ничегошеньки, пустая ты. Эгоистка. Господи, я ведь всегда вкладывалась по полной, была уверена, что если я отдам, то и получу взамен. Но в жизни нет справедливости: каждый стремится урвать побольше, а отдать поменьше. Даже самая распоследняя дура вроде тебя так себя ведет — это новая мудрость наших дней, что ли? А уж мужчины…

Я перечитала столько книг по психологии, чтобы понять, почему у меня не складывается! Я пыталась вести себя адекватно — давать людям столько же внимания, сколько они мне, но тогда получалось совсем печально — никому не было до меня дела. Нормальными были только рабочие отношения. Или когда я кормлю человека собой, а он снисходительно кивает.

Инна прошлась взад-вперед, обещающе поглядывая на Марго. Та молчала, пытаясь потихоньку освободить руки.

— Я отдаю и ничего не получаю. Ты только берешь — и тебя любят. Почему?! Почему, Маргошенька?!

— Я не только беру, — попыталась возразить Маргарита. — И ты неправа. Тебя любили — я помню, у тебя всегда было много мужчин. И в конце концов, психологией увлекалась ты, а не я — может, ты сама ответишь на этот вопрос. Возможно, ты хочешь от людей того, что, по идее, должна дать себе сама: ощущения своей ценности, например…

— Она будет меня учить! — взвизгнула Инна и, забежав со спины, завязала бывшей подруге рот.

— Лучше я дам тебе совет, Маргошенька. Скажи, где Никитин оставил эти неведомые богатства, и тебе будет не так больно. Савицкий притворялся, что не знает. Вдовушка реально не в курсе. Уж сколько я к ней ходила, навещала, носила продукты — притворялась сочувствующей, в общем. От нее-то я и узнала эту захватывающую тайну. Жаль, не смогла сразу взять тебя за жабры, ты ж под испанским солнцем загорала, а потом как вернулась, сменила имя — зачем? Кого пыталась обмануть, дрянь?

Маргарита уже поняла, что связана крепко и ей не вырваться. У нее мелко дрожали ноги.

«Леша, прощай, — отстраненно подумала она. — Я ведь так и не сказала, что люблю тебя».

— Да, я специально подстерегла тебя в булочной, — заговорила снова Инна, — потому что Алена моя лучшая подруга, она мне и сказала обо всем полгода назад. А вчера ей позвонила вдова нашего любимого препода, перепуганная, сказала, что у нее выпытывали информацию. Я поняла, что скоро вы доберетесь до Алены, а она-то ничего не знает. Ее я уберегу от общения с тобой. Зацени, как ловко я заманила тебя к себе, а? Причем ты сама подставилась!

Ну вот, когда Алена передала мне про клад, я и подумала: почему бы не убить двух зайцев: и чтобы тебя не было на этом свете, и чтобы я за тебя получила этот неведомый схрон. Я написала книгу с разными намеками, и письма присылала тоже я — надеюсь, ты оценила мою литературную иронию? И то, как хорошо я тебя напугала у Шапели?

Кстати, ты молодца — отгадала вторую загадку, но это ничего не изменит. Я убила Андрюшу, а сейчас убью тебя. Это была просто разминка для твоего тупого мозга.

А, ты же не знаешь Андрюшу. Это мой муж. Бывший. Скорее всего. Потому что вряд ли он выживет. Он тоже меня предал! Все нормально было, и тут он с ума сошел — продал свой бизнес, заперся в своей комнате и сидит малюет всякую жуть. Был нормальным человеком, а стал неудачником. Я ему так и сказала: «Я выходила замуж за бизнесмена, а не за мазилу!» А он молчит, не смотрит, знай себе кистью водит и улыбается. Ну полный придурок! Оказалось, ему тоже на меня плевать — я и его включила в список. Трио, так сказать. Я позвала его на заброшенную стройку — он любил всякие такие высотки, где можно пофоткаться — и скинула вниз. Красиво летел!..

Зоя вздрогнула. Инна поднесла к конфорке железную вилку затрапезного вида, и Зоя отвернулась, чтобы не видеть синих огней на плите и диких глаз псевдоподруги. Она сжала зубы изо всех сил, но все равно зашипела от дикой боли и задергалась, когда Инна приложила вилку к ее щеке, подержала — а затем медленно отпустила.

— Ну, как ощущения? — ласково спросила та. — Расскажешь все?

Марго закивала, и ей освободили рот. Щека словно пылала огнем.

— Кричать не надо, — предупредила Инна, — не поможет. У нас подъезд неблагополучный, тут куча алкоголиков и придурков живет, даже полиция на вызовы уже не приезжает. Крики — обычное дело.

— Я сама не знаю, вообще-то, — с трудом начала она, — что он мне оставил. Один его друг совсем недавно рассказал, что он просил мне передать всего несколько слов: «У рябинового сердца, три кирпича налево — и вглубь»… Ты что, действительно решила меня убить? Тебя же посадят.

— Не посадят, — пропела Инна, доставая пудреницу. Одним глазом она смотрела в зеркальце, другим наблюдала за Марго. — Никто не знает, что ты пошла ко мне, мы же типа случайно встретились на улице. Я найду куда деть твое тело, не думай. Надеюсь, ты достаточно испереживалась за эти дни, чтобы понять, что жизнь — не сладкая булочка.

— Но почему ты выбрала такой длинный и странный путь, чтобы убить меня? И еще… ты же третью загадку мне так и не загадала…

Со стороны окна донесся легкий скрип. Обе женщины остро вгляделись в темноту, но мысли у них, естественно, были разные.

— А мне хотелось, чтобы ты поняла, что такое страх. Сначала я овладела твоим воображением, заставила думать и строить гипотезы. Ты ошибалась, снова и снова, и постепенно отчаялась… ощутила себя беспомощной. Я была уверена, что ты подумаешь на жену Бориса. Ведь я оказалась права? Держу пари, в последние дни ты мечтала, чтобы все это закончилось. И твои молитвы услышаны. Все закончится прямо сейчас. Может, если мне придет охота, и я твоего нынешнего убью. Встретитесь с ним на том свете. Кстати, почему ты, Маргош, западаешь исключительно на преподов?

«Безумна, абсолютно безумна».

— А насчет третьей загадки — это сюрприз, дорогая. Чтобы ты расслабилась и думала, что твой убийца не торопится. Ты и расслабилась. А ведь все просто: я сама эту книгу написала — сама и сюжет изменить могу. В любой момент.

«Ну так не убивай меня!» — хотелось крикнуть Зое-Марго. Однако она только сжала губы.

— Ну так что за бред ты мне озвучила? Какое еще рябиновое серлце?

— Это тайный знак, — выдавила Марго. — На одном острове стоит полуразрушенный дом, там рядом растут рябины, ветки которых сплелись, словно сердце. Но послушай, это же было пятнадцать лет назад. И рябины могли срубить, и дом разобрать, а уж ветки наверняка растут как заблагорассудится. Это только наша с ним память — тебе не найти.

— Название острова и где он расположен?

— Я не помню, — вывернулась Марго и вскрикнула — Инна коротко хлестнула ее по и так обожженной щеке.

— Ты помнишь. Разве можно забыть хоть что-то, связанное с любимым, а? Говори, а не то я снова попорчу тебе шкурку. Ой, у меня же есть фен, а я все по старинке…

Инна глухо засмеялась и полезла в шкаф за феном.

— Не надо! Слушай, давай поедем вместе и я тебе все покажу, так мне будет легче вспомнить! Я отдам тебе эту штуку, если мы найдем ее, и расстанемся по-хорошему, окей?

— Неплохой прием, — кивнула Инна, — но нет, не выйдет. Я сама найду. Ну давай, колись.

Зоя-Марго молчала, понимая, что как только выдаст нужную информацию, станет не нужна.

— Кстати, в твоих интересах сказать правду. Если соврешь, точно убью твоего нового препода. Ты же спала с ним, неужто хочешь, чтобы он умер?..

В кухне было душно и пахло паленым.

***

…Валентина Петровна Бубустис, бодро неся увесистую хозяйственную сумку, на которой, конечно же, были нарисованы котики, поднималась по лестнице. Ей пришлось поехать в город с дачи, потому что у ее кото-стада закончился сухой корм, и ей пришла блестящая идея заодно закинуть внучке дары богини Флоры, сиречь свежие огурчики и только что созревшую клубничку. У нее был ключ от внучкиной квартиры, и, естественно, она не стала ни о чем предупреждать.

Поэтесса долго звонила в дверь, но никто не открыл, поэтому она ловко вставила ключи в замочную скважину и по-хозяйски вошла, скользнув взглядом по полутемной прихожей. Опять ее любимая внучка где-то гуляет — ну понятно, молодая еще: свидания, кино, рестораны…

Валентина Петровна помыла руки в ванной и потащила сумку на кухню. Тут-то ее и ждало новое-небывалое: на стуле полувисела незнакомая женщина. Глаза ее были закрыты, на лице, испачканном кровью, и голых руках свежие ожоги… Она не дышала, по крайней мере, так показалось Бубустис.

Это было слишком кошмарно для ее старого сердца, но она успела разглядеть, что это не внучка, и потом мешком осела на пол. Ее трясущиеся руки искали в сумочке валидол.

И тут дверь распахнулась снова — влетела ее ненаглядная Инночка.

— Боже! Что ты тут делаешь?!

— Кто это? — прохрипела Бубустис.

— Да тебе какое дело-то! Зачем ты приперлась, черт тебя побери!!! Зачем?!

Валентина Петровна постепенно начала осознавать, что наличие в квартире трупа имеет явное отношение к ее золотой девочке, и, не обращая внимания на выкатившиеся из сумки огурцы, слабо спросила:

— Ты ее… да? О господи… господи… Мне плохо, надо…

Ее глаза закатились, и она отключилась, только руки механически скребли по старым деревянным половицам.

— Блииин! — взвыла Инна, как раз подогнавшая машину к подъезду, чтобы увезти тело Зои-Марго куда надо. — Ну бабка! Всё же хорошо было, тебя только не хватало! Что мне теперь делать?

Бабку надо к врачу. Если она повезет сейчас труп, то бабка, скорей всего, скопытится. Если она повезет к врачу бабку, а труп оставит, то неровен час, еще что-то случится.

«Вдруг я ее не добила? Надо бы пристрелить для верности, но бабка если услышит звук выстрела, вообще концы отдаст. Надо было брать пистолет с глушителем, сглупила я».

Ситуация напоминала школьную задачку про козла, волка и капусту. Инна подошла к Зое, подняла ее вялую руку и попыталась нащупать пульс. Безрезультатно.

— Ладно, хрен с ней, полежит лишний часик. Ну, бабка! Ну, бабка! Эти огурчики я тебе припомню.

Она быстро вызвала скорую, затем ножницами обрезала веревки, с трудом подняла Зоино тело и потащила в дальнюю комнату. Вернулась в кухню, подложила под голову Бубустис подушку и в тягостном ожидании замерла. Теперь она была окончательно убеждена в своей невезучести. Так прекрасно все спланировать: суметь подловить Зою на улице, затащить ее к себе, вытянуть из нее информацию и прикончить — но неугомонная бабка умудрилась все испортить.

«Ладно, — Инна с хрустом раскусила подобранный с пола огурчик, — я ей потом объясню, что ей все привиделось. Или что я косплей тут снимала… наплету что-нибудь, поверит. А если она попытается рассказать кому-то?.. Тогда я всегда отбрехаюсь, скажу с жалостью, что бабушка у нас не в себе и каждый день придумывает новые страшные истории».

Она покосилась на Бубустис. Вроде дышит. Тут в дверь позвонила оперативно приехавшая скорая.

Усталая кудрявая женщина быстро сделала Валентине Петровне укол, и та стала потихоньку оживать. Тем временем врач расспрашивала Инну и заверяла, что волноваться не стоит, сейчас они отвезут ее бабушку в больницу и та недельку там полежит, понаблюдается. Инна кивала, потом кинулась собирать Бубустис вещи в больницу, но врач сказала:

— Подвезете завтра утром, ничего страшного.

Тут из дальней комнаты раздался смутный хрип. Женщина вопросительно посмотрела на Инну.

— Это наш дедушка, — не растерялась та. — У него похмелье.

Врач понимающе скривила губы и кивнула головой санитарам, которые споро взяли поэтессу и понесли вниз по лестнице в машину.

— Спасибо вам большое, — растроганно говорила Инна, закрывая дверь. — Вы очень помогли.

Они ей и правда помогли, теперь можно было начать избавляться от трупа, который на поверку оказался еще жив. Сейчас она это исправит.

Инна рывком сдернула покрывало и увидела совершенно безумные Зоины глаза. Может быть, шарахнув бывшую подружку по голове, она отбила ей весь мозг?

— Дура ты дура, — укоряюще сказала она. — Лучше бы ты сразу сдохла. Возиться еще с тобой.

Она навела пистолет и прищурилась. Зоя смотрела на нее так, словно не узнавала…

— Хрен с тобой! — выкрикнула Инна и бессильно стукнула рукояткой пистолета по спинке дивана. — Ты все равно сдохнешь, но иначе.

Она сбегала в соседнюю комнату и явилась со шприцом. Зоя равнодушно вынесла укол и закрыла глаза.

— Опять отрубилась. Ну, ок.

Инна замотала Зою в покрывало и с трудом стащила ее вниз по лестнице. Ее счастье, что стояла глухая ночь и в подъезде и на улице никого не было. Затолкав тело в машину, она газанула. Есть у нее одно местечко на примете, там Маргошеньку не найдут доооолго.

***

Тем временем Валентина Петровна Бубустис пыталась вырваться из заботливых рук санитаров, которые не могли взять в толк, куда собирается бежать сумасшедшая бабка. Пришлось вызвать штатного психолога — молодую вчерашнюю студентку с доверчивыми, как у олененка, глазами.

— Послушайте, вы же интеллигентный человек, неужели мы не поймем друг друга, — старалась вразумить ее Бубустис. — Отпустите меня домой, я уже хорошо себя чувствую.

— Понаблюдаться надо, бабушка.

— За мной родные присмотрят. Как вас зовут, душечка?

— Оксана Владимировна.

— Дорогая Оксана Владимировна, я вас прошу. Во-первых, у меня котики на даче остались. Кто их покормит? Во-вторых, мне надо поговорить с внучкой.

— Она завтра придет вас навестить, вот и поговорите, — ласково пообещала психолог.

— Кто тут у нас безобразия учиняет?! Вы, бабушка? — В покой влетела дежурный врач. — Ну что же вы творите, вы перебудите всех больных. Ложитесь спать.

— Пожалуйста, — взмолилась Бубустис, — дайте хоть телефон позвонить!

— Дай ей телефон, — кивнула Оксане врач. — Если еще будет буянить, зафиксируйте, — бросила она санитару, выходя из палаты.

Содрогнувшись от этой перспективы, Бубустис спешно набрала номер Руслана Михайловича — она знала его наизусть. Спустя двенадцать долгих гудков трубку он взял.

— Да?

— Это Валентина Петровна, я…

Руслан Михайлович шумно выдохнул в трубку.

— Дорогая Валентина Петровна, все что хотите: поправим, перепишем, подверстаем, но — завтра. Вы хоть знаете, что сейчас второй час ночи?!

— Простите, — заторопилась поэтесса, чувствуя неуместность своего звонка, — но я очень обеспокоена. Я недавно видела труп.

— Что, простите?

Девочка-психолог, стоявшая у окна, повернулась и поглядела на Бубустис с явной заинтересованностью.

— Я серьезно, Руслан Михайлович. Вы не могли бы съездить по этому адресу и проверить? Просто это было… было тело Зои Олеговны, вашего редактора. Я не могла ошибиться. Простите еще раз.

Директор долго молчал в трубку, потом стеклянным голосом произнес:

— Диктуйте адрес.

Он записал адрес и бросил трубку без всякого «до свидания». Бубустис выдохнула и отдала телефон, старательно избегая взгляда психолога. Ей явно предстояла невеселая ночь. Главное, дождаться прихода Инночки — та должна все объяснить.

***

Руслан Михайлович сначала решил, что шарахнутая авторша стихов про котиков окончательно съехала с катушек, но спать уже не мог. Помаявшись, он помассировал переносицу и набрал Зоин номер. Тот молчал. Он позвонил Рысакову, борясь с разными скользкими мыслями — тот ответил сразу. С бесконечными извинениями директор озвучил ему услышанное от Бубустис и добавил:

— Я подумал, мало ли вы сегодня видели Зою Олеговну, вы же вместе работаете над книгой…

— Я видел ее сегодня, но домой она не пришла! — закричал в трубку Рысаков. — И теперь понятно, почему! Где? Где старушка видела ее?!

Директор продиктовал адрес. Рысаков записал и без единого слова швырнул трубку.

— Какой мерою мерите… — вздохнул Руслан Михайлович, вспоминая, как невежливо он поговорил с Бубустис, и пошел пить кофе на кухню. Спать ему уже не хотелось совершенно.

***

Инна гнала по городу, и на душе было легко: завтра она начнет жизнь заново. Она встанет, наденет свое лучшее «счастливое» платье, отвезет бабке в больницу продукты и одежду и на раз-два ее разубедит. Бабка всегда витала в облаках… и эти ее дурацкие стихи, о боже мой!

А потом она сядет в «Ласточку», поедет в Выборг, наймет яхту и поплывет по заливу. Она уже поняла, о каком острове идет речь. Если что, расспросит капитана. Она достанет неведомое сокровище профессора-неудачника, разбогатеет и заживет совсем, совсем иначе… Она будет наслаждаться каждым мигом своей жизни, баловать себя так, как никто никогда ее не баловал, — она будет любить саму себя, потому что больше у нее никого нет. Да ей уже никто и не нужен. Это раньше она хотела любви, а теперь поняла — не будет ее, каждый любит только себя. «Так принимай меня, мир равнодушных довольных эгоистов, принимай как равную».

Сзади раздался вой сирены, и через минуту машину Инны прижали к обочине два полицейских «газика».

— Что случилось? — леденея внутри, воскликнула она. — Я ничего не нарушала!

— Выйдите из машины, пожалуйста, — сказал ей через окно пожилой полицейский.

— Вот мои права!

— Выйдите из машины.

Инна вышла, и ее сразу отвели в сторону. Другой полицейский заглянул в салон и покачал головой.

— Я везла подругу в больницу, — заплетающимся языком сказала Инна.

Двое в форме вытащили Зою-Марго из машины и перенесли на траву. Еще двое встали рядом с Инной, обшаривая ее цепкими взглядами. Где-то вдали уже слышались сирены скорой помощи. «Второй раз за вечер» — вяло подумала Инна.

«Они не знают, что Маргошеньке все равно осталось чуть-чуть. Я ввела ей такую дозу, что ее заячье сердечко скоро перестанет качать кровь по венам. Как говорится, пустячок, а приятно».

— Николай Вадимович, вы остаетесь с потерпевшей, а мы в отделение, — кивнул тот, что держал Инну под локоть.

Вылезшие из скорой врачи уже что-то делали с телом Зои-Марго, но Инна была уверена — не выйдет. Как не вышло и у нее. Зря она пыталась обмануть судьбу: невезучая значит невезучая, как ни планируй — всё пойдет прахом. Она так все прекрасно придумала, и ведь практически все удалось выполнить! Видимо, бабка таки пришла в себя и наболтала своим поганым языком слишком много.

«Я была уверена, что хотя бы она никогда меня не предаст. Как же!»

Инна язвительно улыбнулась и пошла вместе с полицейскими к их машине.

***

«Камень не вечен, но при прочих равных переживет человека и его сыновей, внуков, правнуков… поколения и поколения пройдут мимо него, каждое со своими чувствами, мыслями, надеждами. Всколыхнется вода, осыпется песок, потрескается дерево, сгниют травы и цветы — но камень останется таким же. Он не выдает тайн, не делится секретами. И о сердца иных людей можно разбиться так же, как о камни.

Я смотрела в равнодушное лицо бывшей подруги и видела: бесполезно просить о милосердии. Ее сердце — когда-то, может быть, нежное и смеющееся, словно девочка в васильковых лугах — давно окаменело и с трудом гоняет кровь по известковым артериям. И тяжелее всего — ей, ведь ей носить этот булыжник внутри до скончания века и ничто — не ликующие скрипки бетховенских сонат, ни ветерок над утопающей в сирени речкой, ни добрый порыв постороннего человека — не способно хоть на миг облегчить удельный вес ее злого сердца.

Я могла бы сказать ей, что частью души действительно раскаиваюсь и сознаю теперь: да, я виновата. В мои восемнадцать я хотела быть любимой и, конечно же, самым лучшим мужчиной. Такого я увидела в Борисе — и, не пытаясь расширить свой круг общения и больше узнать о жизни, повела на него атаку. Как мог он, пожилой уже и падкий на красоту, слабый человек, отказаться от того, что само просилось ему в руки?

Слабый. Да, теперь я понимаю это и признаю: его жена была идеальной женщиной. Надолго ли эти томления плоти, порывы к обладанию и упоение прелестью нежного девичьего тела? Нет, ненадолго, и он сам знал это. Лучше бы он не встречал меня, а я — его. Я бы переросла это восхищение первым известным человеком, встретившимся на моем пути, а он, в конечном итоге, успокоился бы и написал бы, окруженный заботой супруги, еще множество исторических трудов. Другие девушки легко относились к связи с ним. Но я, дура проклятая, вздумала требовать, чтобы он женился на мне! И это его погубило.

…Не чувствую рук и ног, только холод — господи, как холодно! Я не успею додумать…

…Помнишь ли ты, маленький домик Шретера, влюбленную в тебя Марго, осталась ли в отражениях твоих виньеточных окон хоть тень моей тени?

Стоят все так же нерушимо камни Анненского равелина — те камни, к которым я прижималась мокрым лицом? Нет, те слезы давно смыл первый же дождь или впитал серый базальт, какая разница, но неужели ты не почувствовал хоть отзвук моей боли тогда, а, равелин?

Витают ли еще под потолком подъезда старинного доходного дома признания, которыми мы обменивались с Борисом? И облупившиеся стены квартиры, где мы встречались, — это был мой приют счастья, — разве не смотрят они теперь на новых жильцов и не вспоминают ли иногда нас?

Ах, лазоревые купола Троицкого, желто-чахоточные дома Коломны, антрацитовая брусчатка исхоженной мною Петроградки — я любила вас преданнее и нежнее, чем всех моих мужчин. Вам можно рассказать все — вы ничего не ответите. Но я проведу рукой по камню — и почувствую слабый отзвук. Не верю, что камни ничего не чувствуют, ведь с точки зрения физики, камень — полая структура, и он хранит ритм того времени, когда этот камень положили в числе других и скрепили строительным раствором. Мне кажется, есть такие дома, которые просто едины с окружающим пространством, и это так же естественно, как дерево плещет ветками.

Я прожила свою жизнь странно — не смогла полюбить людей, но всегда пленялась архитектурой. И ведь…

Руки скребут по чему-то твердому, я уже не помню, кто я такая и что со мной. Только туман внутри, и в этом тумане вижу целующуюся под снегом парочку и высокую башню на пятикрестье улиц. Я знаю это место… знаю. Но назвать вслух уже не могу…»

***

Утром следующего дня по Нарвскому проспекту проходил молодой человек с модной бородкой по имени Никита. Он выгуливал собаку и мимоходом обратил внимание на припаркованную у обочины машину с приоткрытой дверцей. Когда он, спустя двадцать минут, возвращался домой со своей Фаней, то заметил, что дверца все еще открыта.

Там, внутри, сидел Рысаков, в прострации глядя перед собой. В здании напротив умирала Зоя-Марго, а он ничего не мог сделать, только ждать конца. Так хреново ему еще никогда в жизни не было.

***

Валентина Петровна Бубустис сидела на кочке — дело происходило на торфяном болоте — и деловито шевелила палкой почти прогоревший костер. Ее строгий взгляд был устремлен на цветы черники, презрев кучу пепла, в которой было уже невозможно различить кривулистые строчки стихов. Ее стихи — она сожгла их все, собственными руками. Все эти убогие школьные тетрадки зеленого цвета на 12 и 18 листов, с зачеркиваниями, пятнами от чая и рисунками на полях. Кому нужны ее стишата, на самом-то деле?

Валентина Петровна думала, что ее жизнь прошла без пользы. До пенсии она работала учительницей начальных классов и кричала на детей, добиваясь от них красивого почерка — многим ли этот почерк пригодился в жизни? Она требовала, добивалась, пыталась достучаться до учеников, в общем, делала благое дело — а сейчас поняла, что ни один из «ее» детей, повзрослев, не проявлял желания с ней пообщаться, навестить ее, спросить про ее жизнь… В их памяти она осталась теткой, которая вечно всем недовольна.

Семья... Ее родители давно умерли, да и при жизни отношения были натянутыми. Надя, ее дочка и мама ее внучки, которую она до сих пор в мыслях называла Инночкой, маму откровенно считала странной — сначала впахивала за гроши в своей началке, потом на старости лет ударилась в стихоплетство. Инна в детстве очень любила свою бабушку, но последние десять лет тоже отдалилась и частенько позволяла себе язвительные замечания. Итак, здесь — тоже пустота.

Самый дикий ужас ситуации был в том, что только сейчас, в без малого семьдесят лет, сидя на торфяном болоте, под воронью перекличку, Валентина Петровна задала себе вечный вопрос о смысле жизни. И в арсенале ее ходячих истин, собранных за долгое перемещение ее тела в пространстве этого мира, не нашлось ни одной самой хреновенькой сентенции, которая помогла бы ей избавиться от боли, упорно жмущей ее под грудиной с того самого дня, как она узнала правду про внучку…

ЭПИЛОГ

Прошло две недели

…Зоя поудобнее устроилась на подушке и попросила Рысакова:

— Принеси мне, плиз, воблу.

Того перекосило.

— Нет у нас воблы.

— А огурчиков солененьких?

— Тоже нет, — промямлил писатель, с подозрением поглядывая на Зою. — Фисташки есть. Если тебе солененького надо…

— Неси фисташки, — обрадовалась Зоя и от полноты чувств стукнула его по плечу. — И кока-колы.

Рысаков притащил это все и уселся рядом, задумчиво поглядывая на полюбовницу.

— Не волнуйся. Если что, ребенка подниму одна, — Зоя со смаком отхлебнула.

— Ты привьешь ему плохие пищевые привычки. Поэтому нам придется пожениться.

Зоя поперхнулась и часто задышала — пузырьки от кока-колы ударили ей в нос.

«Черт его поймет, серьезно он говорит или нет. Не буду реагировать, подожду определенности. Молчи, Марго. Смотри в сторону с видом мечтательной идиотки».

Рысаков склонился над постелью, взял ее свободную от фисташек руку и поцеловал в косточку большого пальца. Слезы навернулись на глаза, и чтобы справиться с ними, она заговорила преувеличенно бодро:

— Я знаешь что вспомнила?

— У-у? — откликнулся писатель, не поднимая головы.

— Когда мы еще с Инной дружили, после смерти Бориса она решила взять меня под свою опеку. Задалась целью залечить мои душевные травмы — может, искренне, а может, просто хотела опробовать на мне свое психологические выкладки. Приходила почти каждый день и сыпала цитатами. Я особо не реагировала, я тогда была в коматозе, кивала и молчала. А потом у меня был день рождения…

Короче, я даже не вспомнила бы про этот день рождения, если бы Инна без предупреждения не позвонила в дверь. Выхожу, а там она — румяная, запыхавшаяся, лучащаяся заботой, а в руках — горшок с цветущей орхидеей. Впихнула мне в руки этот цветок несчастный и говорит: «Улыбайся!» И сама сияет как медный таз.

Зоя шумно выдохнула.

— Я улыбнулась для вида, спасибо сказала и дверь закрыла. И так меня накрыло! Я рыдала весь день, веришь? Хотя до этого ровное настроение было, просто тоска, и все.

— Причинение добра налицо, — улыбнулся Рысаков.

— Помнишь, у Агаты Кристи была такая тетка, которая вечно создавала людям проблемы, но была жуть какая доброжелательная? Вот Инна такая была тогда. Никогда не поверила бы, что это она всё затеяла! Эээ, что с ней сейчас?

— В изоляторе, — коротко ответил писатель.

— Бубустис сойдет с ума. — Зоя вздохнула. — Нам остается издать ее книжку побыстрее, чтобы хоть как-то порадовать…

***

Месяц спустя, когда Зоя окончательно восстановилась, хотя обмороки и головная боль еще долгое время напоминали о себе, она и Рысаков доехали-таки до Выборга. Середина мая выдалась необычайно теплой — свежий запах листьев липы, падающий с ясного, в общем-то, неба крупными каплями дождь и булыжные мостовые привели Зою в полное благорастворение. Еще она вспомнила, что с началом тех самых событий у нее начисто прошла депрессия и градус жизнеспособности резко повысился. Оказывается, чтобы у человека появилось желание жить, надо просто попытаться его ухлопать.

Пока они плыли к острову (название которого пусть останется для читателя тайной), погода посмурнела. Вскоре с неба ливануло по-настоящему, и капитан загнал своих пассажиров в каюту микроскопических размеров, а сам остался под ветрами и дождем у штурвала.

Еще моросило, когда они пробирались по мокрой траве острова к полуразрушенному домику. Зоя молчала — ей казалось, что в том дне, который они провели здесь с Борей, осталась самая важная ее часть, что-то юное и радостное, — и никогда оно не вернется вновь. А природа словно говорила ей: посмотри на синие дали залива, и благоухающие травы, и бегающих в них муравьишек… Красота жизни несоизмеримо шире и глубже, даже чем самая великая любовь.

Отогнув ветку, Зоя выбрела на полянку и остановилась в растерянности.

— Его больше нет.

— Чего?

— Дома. Смотри, он был здесь…

Она прошла еще несколько шагов и наклонилась.

— Видишь, тут следы от фундамента… И обломки кирпича… Его разобрали, Леша!

Рысаков попытался утешить спрятавшую лицо в ладонях Зою:

— Ну ничего страшного. Может, тому, кто нашел ЭТО, оно нужнее, чем нам...