Странные дела в Кроличье-Норево

Глава, в которой Олю внезапно забыли.

— Уважаемый, — широко растягивала рот тётка в синем балахоне и с ярко-алым платком на плечах.

Довольно неприметной наружности, но про таких обычно сразу подумаешь — «этой» палец в рот не клади, «этой» повода много не надо, чтобы скандал на пустом месте устроить. «Пустое место» ака сонный водитель междугороднего экспресса, дал ей целых два повода.

Во-первых, он был мужчиной и напоминал собой давно почившего её супруга, а во-вторых — также, как и, царствие подлецу небесное, её супруг, ни черта не воспринимал с первого раза.

Женщина грузно прокрейсировала между креслами, хватаясь пальцами за спинки и попутно шипя на разбуженных пассажиров, которых задевала на ходу.

— Вы что, за рулём спите? — преодолев свой шаткий путь, наклонилась она над ничего не подозревающей жертвой. — Уважаемый? — с нескрываемым ехидством человека, решившего устроить склоку, повторила она.

— Ась? — всё-таки решил отреагировать водитель, даже не повернув головы.

— Остановка когда будет?! Докричаться до вас невозможно, — набросилась тётка, решив, что вот он — момент триумфа, когда можно стряхнуть пыль со старых умений по пропилке мужских мозгов. По этим пропилкам, да и по самому лихоимцу-муженьку, она, нет-нет, да скучала.

— Остановки по расписанию, — продребезжал прокуренным баритоном водитель и даже бровью не повёл. Застиранный джемпер его пах табаком. — Ознакомьтесь с бумагой, — одна кисть оторвалась от руля и шершавый на вид палец ткнулся себе за спину.

Над водительским закутком висело расписание. Тётка открыла рот и с недоверием уставилась на список остановок, дотошно изучая каждую затёртую буковку.

— Мне нужно сейчас, — безотлагательным тоном заявила она после пристального прочтения бумаги. — В кустики, — не снизив громкости объявила она на весь салон и вперилась в неровно стриженный затылок водителя. Если бы глаза были пулями, автобус пришлось бы дальше вести ей самой.

— Не положено, — затылку было наплевать на смертельную опасность, нависшую над ним. Глаза-то не пули. — Остановки по расписанию.

Поистине тарантиновский диалог с повторением слагаемых не думал заканчиваться, а лицо тётки потихоньку сливалось с цветовой палитрой платка. В воздухе запахло бурей. Воображаемый счётчик Гейгера запиликал с невообразимой скоростью. Узкое пространство автобуса завибрировало.

— Как так не положено?! — дрогнувшим от переизбытка чувств голосом крикнула женщина. Руки её стиснули обивку ближайшего сиденья до побелевших костяшек.

Молодая девушка, скорчившаяся на этом сиденье, с азартом исследователя наблюдала за развитием событий. На коленях лежал потрёпанный планер, на странице которого поспешными штрихами была набросана та самая женщина, стреляющая лазерами из глаз.

Немного нервным движением девушка то открывала, то закрывала блокнот. Делала она так по старой привычке — уголки его были сильно помяты. На обложке стояла подпись: «Ольга Захарова, летняя планерная практика, второй курс».

— Как не положено? А в кустики? — взвизгнула женщина, окончательно сравнявшись щеками с оттенком платка.

Ольга Захарова, для знакомых — просто Оля, отметила красоту алой палитры. Голос тётки преодолел уровень колоратурного сопрано, зазвенев на высшей октаве, будто где-то рядом забыли выключить чайник. Оля быстро дорисовала скетчу пар из ушей.

— Действительно, — в конфликт вступил новый персонаж. Ещё одна тётка, нет, лучше сказать — бабушка. — Женщинам вредно терпеть, милок, — голос её тихий, но настойчивый был ровно таким, какой не превышает громкости мышиной возни, но слышен даже в плотной толпе. Оля с интересом обернулась.

— У вас есть жена? — подал голос третий персонаж. Совсем старушка, беленькая и похожая на одуванчик.

— Виталина Андреевна, ваш вопрос не имеет к делу никакого отношения, а вот вопрос кустиков, — возделся палец первой старушки и сделал полукруг в воздухе. — Особенно для молодых, — чёрный глаз внезапно остановился на Оле, та вздрогнула и быстро отвернулась. — Дело важное.

— Как же так, не имеет, Карина Алексеевна? У хорошего мужчины всегда есть жена, была бы жена — знал бы, что с дамами надобна вежливость, — мягко возразила Виталина Андреевна.

Оля, не поворачивая головы, дабы не вызвать на себя лишнего внимания, снова открыла блокнот. Лёгкими штрихами накидала две сгорбленные фигурки. Голубки божьи, вместо платков — мягкие пёрышки.

— Вечно нянькаются с ними..., — проворчала Карина Алексеевна. — Возвращаемся к вопросу, — палец снова возделся в воздух, но Оля этого не видела. — Кустики бывают какие?

— Какие? — не поняла женщина в платке, тонкие губы её сжались в упрямую, твёрдую складку.

— Купина неопалимая! Верно! – воскликнула Карина Алексеевна. — Колючая и пахучая! Вот колючие — дурной выбор, милочка. Согласны, Виталина Андреевна?

— Я розовые люблю, — вздохнула та. — Но купину уважать надобно, всё-таки непорочная.

— Кто же это вам такое сказал? — удивилась первая.

— Младенец Иисус, вестимо, — ответила вторая.

Оля притворилась ветошью, стараясь понять, куда вообще ведётся этот диалог. Справедливо подумалось, что старушенции немного не в себе. Говорят же, с возрастом мозг немного набекрень съезжает, вот и несут околесицу.

У Оли не было опыта близкого общения с пожилыми. Так уж вышло, что в семье у неё представители старшего поколения были не такими уж старыми. Бабушка по маминой линии работала и даже не собиралась уходить на пенсию. Дядя по папиной — был пенсионером, но тоже пока не перевалил за шестой десяток. Остальные либо померли, либо жили так далеко, что вот не пришлось Оле общаться с ними, кроме как в далёком детстве, а оттуда много воспоминаний не вытянешь.

В салоне ненадолго повисла тишина, нарушаемая тихим кряхтением мотора, да посапыванием пассажиров. За окном мелькали угрюмые силуэты деревьев, а лампочка под потолком горела совсем тускло, изредка подмигивая потрескавшимся плафоном.

Тётка-скандалистка молча хмурила густые брови, пытаясь понять, кто из всего автобуса на её стороне, и смеются ли над ней эти старушенции.

— Так что насчёт остановки? — всё-таки выдавила она спустя полминуты настороженных раздумий. — Я на вас жаловаться буду! — добавила она уже не так уверенно.

Старушки быстро перешепнулись, а у Оли почему-то волосы встали дыбом на затылке. Так бывает за секунду до того, как поблизости ударит молния. Водитель же молча хмыкнул и крутанул руль к обочине, а тётка с громким воплем ушла в занос, словно мотор автобуса был её сердцем и управлял её движениями.

Время замедлилось: кисельное лицо пассажирки, ошеломлённое, с выпученными глазами и ртом, приоткрытым в слово «ой»; рука, сжимающая поручень — всё стало кадром, картинкой, сделанной после щелчка воображаемого фотоаппарата.

Оля мысленно отсчитала в голове до трёх, но пространство не поменялось. Она видела подобное в одном современном фильме, где герой в красном облегающем костюме управлял временем. Тётка, как во сне медленно, улетела в сторону соседних сидений и свалилась на голову спящему мужику.

Время потекло, как раньше.

— Да как ты посмел! Как посмел, убийца?! – это орала мигом сориентировавшись после падения тётка.

Платок стёк с её левого плеча и тряпкой свисал до поясницы, волосы вздыбились подобно атомному грибу, а глаза метали молнии. Мужик, на которого она свалилась, недоумённо таращил глаза, потирая ушибленный лоб. Водитель отвечал что-то, но Оля уже не слушала — она бесполезно тыкала пальцем в телефон, пытаясь подгрузить диалог.

Связи не было уже часа два как. Поэтому она могла довольствоваться последними сообщениями. Своим: «скоро увидимся». И ответом от контакта "Леночек": «очень жду».

Подушечкой пальца она потыкала по экрану ещё пару раз, но ничего не изменилось — ещё бы. Завёз их водитель в какую-то глухомань, ни фонаря на ближайший километр, ни машины по дороге не встретилось. Бывают же такие заброшенные трассы в необъятной, подумала Оля.

— Женщина, вы в кустики пойдёте? — донёсся голос водителя, который и сам уже начал терять терпение.

В ответ понеслась брань и угрозы «найти управу на лодыря». Про кустики было позабыто. Оля вздохнула и поднялась со своего места, раздумывая, как бы протиснуться мимо дородной женщины и случайно не попасть под раздачу.

— Я пойду, — всё-таки собралась она, придирчиво рассчитав маршрут.

Водитель удостоил её секундным взглядом. Женщина продолжала орать. Оля уже поставила ногу на первую ступень, дверь открылась с тихим шелестом, но тут её руки коснулась прохладная ладонь.

Она резко дёрнулась и сморщила нос. Никто не любит внезапных прикосновений от незнакомцев, Оля — не любит вдвойне. Четыре старческих мудрых глаза смотрели на неё в упор.

— Милочка, тетрадочку свою забыла, — сказала та, что звалась Виталиной Андреевной.

За руку её держала вторая — Карина Алексеевна, припомнила Оля. Удивительный контраст старушек с ближайшего рассмотрения стал совсем явным. Сморщенное личико Виталины Андреевны попадало ровно под луч от лампочки в салоне, а Карина Алексеевна оставалась в тени, и волосы у неё были не седые, а тёмные — явно не крашеные, пусть обе старушки и были на вид примерно одного возраста.

Зачем мне планер в кустиках, подумала Оля, но спорить не стала. Не в её характере было спорить с почтенного возраста людьми, да ещё и блаженными. Поэтому коротко кивнула, что должно было указывать на благодарность, и послушно потянулась за блокнотом.

— Еловые деревья оберегают путников, — услышала она обрывок разговора, когда повторно пробиралась на выход. Старушки снова шептались о своём.

— Ель пророчит конец света, — это шипела Карина Алексеевна. — От ели одни беды. Помяни моё слово, намучаемся есчо с этими хвойными.

— Кого поминать? Кому беда, а кому мать родна.

Оля совсем не поняла сути этих слов, впрочем, как и предыдущих, поэтому решила не акцентироваться, выскальзывая за распахнувшиеся створы автобуса.

Ночь окунула её в мазутную темноту. Кругом картина Алле — «Битва негров в пещере глубокой ночью», вспомнила Оля одну из институтских лекций, и оттого стало как-то совсем не смешно. Вдруг и правда в такой темнотище кто-то прячется, страшный и готовый к битве? Она пошарила по карманам ветровки, а потом цыкнула.

— Вот дура, — скривила лицо в холодный воздух.

Мобильник на сиденье оставила. Так хоть фонарик можно было включить, она ещё раз огляделась. Зато блокнот взяла, видимо, им отбиваться и будет. «Орудие» висело на шейном шнурке вместе с вложенным между пружин лайнером.

Фары автобуса и тусклые лампочки из салона окидывали слабым светом кусок трассы, тропинку вдоль асфальта, переходящую в мелкую травушку. Деревья, растущие плотным частоколом, тихо лопотали листвой. Идти обратно не хотелось, а в темноту — было боязно до ужаса.

На самом краю светового круга что-то шелохнулось, и Оля подпрыгнула на месте, вытаращив глаза. Всего лишь ветер, поняла она, вглядываясь в сторону, откуда донёсся звук. Там было что-то зелёное, яркое, колючее.

Маленькая ёлочка притулилась на грани видимости. Вот и оно. Место, где тебя не увидят, но всё ещё не слишком во тьме.

Оля боязливо присела, вдыхая аромат еловых ветвей. Прямо перед носом свесилась сочная веточка, колючая и более тёмная по длине, а на кончиках — пушистая.

Из молодых побегов делают варенье, а можно и свежую пожевать, подумала Оля и хмыкнула от того, какая это странная мысль для человека со спущенными штанами. Вдруг что-то необычное заставило её сфокусировать взгляд.

Шипение, хлопок дверей, и автобус поехал прочь, шустро набирая скорость. Сердце окатило холодом. Поспешно натягивая штаны одной рукой, поправляя на ходу ветровку, она чуть не споткнулась, запутавшись в ногах, и ринулась вдогонку.

— Эй! Ээээй! — размахивала она руками удаляющемуся автобусу. — Вы меня забыли! — крикнула Оля так громко, что сразу же закашлялась — в горло и нос забился плотный запах хвои.

Остановившись и тяжело дыша, она смотрела в заднее окошко автобуса, на мгновение ей показалось, что с задних сидений на неё обернулся силуэт старушки и махнул рукой, словно извиняясь за оплошность.

— Чёрт, что за бред..., — пробормотала Оля, нервно теребя шнурок от блокнота.

Она всё не могла осознать, что её так нелепо оставили, будто её с самого начала и не было в том автобусе. Но все же видели, водитель видел, та истеричная женщина, сонный мужик, старушки в конце концов!

Неужели никто не заметил, не попытался остановить! Что за люди… Раздражение соседствовало с удивлением и растерянностью. До конца она осознала своё положение, когда автобус исчез за поворотом, напоследок блеснув фарами. Тогда Оля поняла, что осталась на пустой трассе посреди ночи совсем одна.

— Уху!

Оля рывком задрала голову. Прямо над ней на дереве зашуршала ночная птица.

— Уху, уху, уху, — ответила другая.

Волосы встали дыбом. Звёзды перемигивались в небе, и Оля заметила, что не так уж вокруг темно. Серая полоса дороги просматривалась вперёд и назад, пугающие очертания деревьев держали свои ровные кроны подобно истуканам, а слабый ветер нагонял прохлады под тонкую ветровку. Оля вздрогнула от резко нахлынувших мурашек. Нужно было что-то решать.

— Ну, и куда же мне..., — «идти», она не договорила.

Память высветила воспоминание, как луна, вышедшая из-за тучи, указала на длинную грунтовую дорогу. Перед тем, как автобус съехал на заброшенный кусок трассы, он делал поворот налево, и там было широкое поле и в конце этого поля — огни. Благо, Оля — любительница пялиться за окно, и не задремала в пути. Этот поворот был минут за десять до того момента, как женщина в алом платке потребовала, ставшую роковой, остановку. И не вышла же сама, а вот Олю выбросили, расстроилась девушка, нахмурив брови.

— Пусть с ними, — упрямо мотнула она головой, стараясь не поддаваться страху, и резко развернувшись на пятках, зашагала в обратную от хода автобуса сторону.

Было всего два выбора — бесконечно идти по трассе вперёд или назад, и она решила выбрать второй. Там точно должно быть жильё.

Шаги звучали по сухому асфальту еле слышно, луна милостиво оставалась на небе, больше не прячась под брюхо нависшей тучи. Шумели кронами старые деревья, птицы тихо прошмыгивали с ветки на ветку, подобно мелким чертенятам, в лесу изредка кто-то хрустел сухостоем, и тогда Оля прибавляла шагу, пугаясь вероятной встречи с медведем или лосем, или ещё какой чертовщиной. Кого она не хотела встретить больше — сказать было сложно.

Когда ноги уже начали гудеть от усталости, Оля всё-таки вышла к единственному фонарю и прямой дороге через поле. На том конце подсвечивались звёздочками окон очертания посёлка. Не так уж далеко, в паре километров от силы. Оля запахнула куртку, напоследок насладилась ярким лучом жёлтого фонаря и жужжанием мушек под его плафоном, и ступила на просёлочный тракт.

Гоголевских мёртвых с косами не было, не было и кладбища, но всё равно идти было жутковато. Под ногами рассыпались мелкие комки сухой земли, а поле шептало под перекличку пляшущих над головой звёзд.

Понемногу воздух серел — это утро пробивалось на окаёмку неба, стирая звёзды и усмиряя свет заходящей луны. Когда Оля подошла к большому, старому указателю, первые лучи уже вовсю гуляли по краю небосклона.

Не сдержав нервного смешка, она прочитала то, что было написано на указателе. В списке потешных названий посёлков и городов необъятной, это поселение заняло бы место в пятёрке нелепейших.

«Кроличье-Норево», гласила табличка.

А за ней уже виднелись первые дома, отороченные резьбой кривых заборов и облезлыми проплешинами огородов. Ближе к центру выглядывало здание побольше, вроде пятиэтажки, что казалась неуместно громадной на фоне мелких покосившихся хижинок.

Отбросив последние сомнения, с надеждой поскорее встретить кого-то живого, Оля переступила границу между ночным одиночеством и неизвестностью нового дня.

Глава, в которой Оля понимает, что тоже забыла Олю.

Резкий треск, шипение, хруст. Оля пригнула голову, стиснув щёки ладонями. Её тошнило, виски пульсировали, а перед глазами плясали красные вспышки.

Стоило ступить за границу Кроличье-Норево, как из-за спины раздались эти страшные звуки, и Оле поплохело. Черно и мокро стало в голове, туман налетел, сбил с ног. Разворот, переворот, резкий удар. Тишина. Только заблудшая птица тоскливо вскрикнула глубоко в траве у земли.

— Ху-х, — длинно выдохнула Оля, понимая, что её отпускает.

Ресницы лениво взлетели, открывая взгляд. Ну и струхнула же я, подумала девушка, нервно морща нос. От голода, наверное, поплохело. Завтракала она прошлым утром, перед рейсом, то есть сутки назад. А вот уже и следующее утро наступает. Она подняла лицо к небу, совсем серому и прозрачному, чувствуя, как боль в висках утихает, и дышать становится легче.

Неуверенно ступая по пустынной улице, Оля задавалась вопросом, что это за место такое. Серое пятиэтажное здание, как маяк тянуло её к себе, и она шла, внимая этому зову.

Хижины по сторонам дороги были покосившимися, и как бы сами вели к маяку-пятиэтажке. Подобно корневой системе мха, мелкое жильё поросло кругом и стягивалось к сердцу поселения.

Городом такое место не назовёшь, деревней тоже. На огородах расположились нелепые поделки из шин, какие бывают в спальных районах больших городов. Между рукодельными «лебедями» торчали гряды капусты, моркови и какой-то зеленухи.

Ставни треснули от старости, и ни одного автомобиля не встретилось по дороге, ни одной живой души. Тусклые окна были покрыты серостью, за ними — ничего, ни огонька, ни дыхания.

— Что за мертвечина, — удивилась Оля, припоминая, что именно на огни она шла через поле, ожидая наткнуться на помощь. Но жизнь здесь словно притаилась, притихла и настороженно наблюдала со стороны, прячась за пыльными шторами.

Пара двухэтажных бараков встретили её геометрической угрюмостью, за ними — одноэтажное здание с двумя колоннами и гордой вывеской — «Дом офицеров», график работы: «с 10:00 и до последнего клиента».

— Какие такие клиенты в доме офицеров, — пожала плечами Оля, прикусив губу.

И здание то при ближайшем рассмотрении оказалось деревянным срубом, окрашенным в серый цвет.

Чехарда, а не город, удивилась она, припоминая лекции по архитектуре. Так ведь никто никогда не строил! А здесь будто от каждой эпохи по крошке насыпали, да так и оставили.

Вся в этих думах она, наконец, подошла к «главному штабу», как окрестила она пятиэтажку в своей голове, и плюхнулась на резиновую покрышку, вросшую в землю, прямо в десяти метрах от ближайшего подъезда. Подъездов всего она насчитала три.

— Итак, — Оля упёрла локти в колени и утопила подбородок в ладонях, ступни одобрительно гудели, благодаря за отдых после долгой прогулки. — Кто-то поедет на работу, и тут-то я его и поймаю, — она подмигнула первой мухе, лениво вскружившейся в воздух, и почувствовала, как давит в солнечное сплетение блокнот.

Вытянув расслабленные ноги, она распахнула последние изрисованные страницы. Женщина с лазерами из глаз и паром из ушей, старушки — божьи голубки, сбитые вместе, и фыркнула.

«Кроличье-Норево» — глупое название, но его точно нужно запомнить, «запечатлеть первый образ о необычном опыте», как увещевал студентов институтский преподаватель.

Какое у Оли было впечатление? Она сложила губы уточкой, задумавшись и взялась за лайнер.

В центре композиции — табличка, за ней — очертания домиков; надежда вдруг потухла в её глазах, и она заштриховала их с почти ожесточённой обидой. А потом вспомнила муху — нарисовала её прямо над указателем: большие глаза-окна, крылья распахнуты крышами домов, хоботок жадно тянется к зрителю.

Выпустив напряжение, Оля свободно выдохнула. Что-что, а был у этого места свой деревенско-советский вайб, который навевал чувство ностальгии по тому, чего не было.

Анемоя. Слово такое же диковатое, как это место и вся ситуация, в которой Оля оказалась. Она прикрыла глаза, наслаждаясь свежим воздухом. После городской пыли, утро казалось головокружительно чистым.

Вот бы однажды взять, да и уехать в деревню. Писать картины, выходить погулять по росе босиком, включать телевизор по вечерам, под треск поленьев в печи читать толстую книгу, пить сладкий чай и смотреть на муху, которая жужжит и бьётся в окно, пока за ним — плотная темнота и только птица протяжно кричит, и ветер зовёт: шуу, шууу, шуу...

Оля резко распахнула глаза. Она не заметила, как задремала. Солнце взошло на три пальца от горизонта, начиная заметно пригревать. И то не ветер шуршал в сновидении, а человек. Старушка.

— Шуу, шууу, — влево, вправо. — Шуу, шууу, — мерно сновал потрёпанный рыжий веник. Воздух мрел и колебался. — Шуу, шууу, — старушка неразборчиво бормотала. Оля навострила уши.

— Замету тропу, занесу пылью... Взойдёт солнце... Чисто, чисто, — бормотала старушка, раскидывая вокруг себя пыль, да мелких, ещё не очнувшихся ото сна, букашек.

Как буддистские монахи прометают перед собой дорожку, чтобы нечаянно не убить невинную душу, так и она, низко опустив голову, мелкими шагами двигалась по прямой траектории. Только рука её взлетала в воздух, покачивая веником. Влево, вправо. Влево, вправо. Влево...

— Простите! — крикнула Оля, когда старушка почти поравнялась с ней. Голос предательски осип.

— ...Не выйдешь, не погубишь..., — та будто не слышала, увлечённая своим занятием.

— Зачем вы метёте? — снова обратилась к ней Оля, справившись с першением в горле.

Брови старушки нахмурились, густые и серые, как крыло филина. Острый взгляд из-под нависших век уставился на пришелицу.

— А кто ты есть? — веник завис над землёй.

Старушка остановилась, прищурившись. Такое возникло чувство, что гостей здесь совершенно не ждали, а Оля прямо в дом вломилась, без ведома и спроса. И теперь виновата в том, что побеспокоила чужие владения.

Оля поёжилась под этим взглядом, ответ застрял в горле. Под утренними лучами солнца лицо старой женщины выглядело неприятным. Пожилые люди редко способны очаровать, кто бы что ни говорил, но эта казалась совсем дряхлой.

Нос её, длинный и опущенный на конце, разделялся на кончике странной ямочкой надвое. Длинного разлёта брови оканчивались завитками. Кожа дряблая и пергаментно сухая — вся в бурых пятнах.

Хлопая ртом, как рыбёшка на суше, Оля пыталась что-то сказать, но снова запнулась. Старушка пожевала нижнюю губу.

— А это ты што, гульная, али дух блаженный? — с настороженностью уточнила она.

— Я…? — вопросительно пискнула Оля. — Я нет... Блаженный? — везло Оле сегодня на выживших из ума старушенций.

— Ну, якось дух, то тебе не сюды, а к лесу топуть, — серьёзно надвинулась бабка, лицо её построжело. — Аль ты с полю? — вдруг удивлённо округлились глаза.

— Да-да, — поспешила ответить Оля. — Я с трассы пришла, огни ваши ночью видела. Меня автобус забыл, уехал, мне бы телефон, — зачастила она, активно жестикулируя от накатившего волнения.

Оля пыталась ещё что-то сказать, но веник ткнулся в её сторону, прямо в грудь, и она быстро захлопнула рот.

— С трассы, гришь? Яко же! Чужачка! — курлыкнула бабка. — Вот дела чудесатые... Как мовють-то?

— Оля.

— Меня Баба Макошь зови, - представилась бабка, а Оля, итак, с трудом понимающая, что говорит ей эта странная женщина, удивилась ещё больше.

Макошь — это же такое редкое, старинное имя, значило оно что-то такое... Судьбоносное.

Оля не слишком усердно посещала курс этимологии слова, кому это вообще надо в художественном-то вузе. Но было в имени Макошь что-то этакое, даже жаль сделалось, что значения не запомнила.

— Мне нужен телефон, — несмело повторила Оля.

Солнце уже грело левое плечо, а пятая точка затекла от долгого сидения на шине. Мелкие цыпки бегали от лодыжек до колен, кусаясь под кожей противными муравьями.

— Кому звонить-то бушь? — снова прищурилась бабка.

Оля, как сидела, так и застыла на месте. Кадры памяти неслись перед глазами, но их было так мало, что даже зацепиться особо не за что. Она помнила автобус, двух старушек, ёлку, длинный путь до поля, она помнила своё имя и звёзды в ночном небе, и... Всё? Глаза её округлились. Кто она, кроме того, что она Оля? Кто?

— Ай, внуцка, — цыкнула языком Баба Макошь. — Потрепало тя в переходе?

— Ничего не понимаю, — Оля помотала головой. — Кому я хотела позвонить?

Баба Макошь стояла, облокотясь правой стороной о веник, и в глазах её древних, выцветших, сияла затаённая тоска, и это выражение ещё больше пугало Олю, которая таращилась кругом и нервно щипала себя за ладонь. А вдруг проснётся?

— Тут тока один нумер принимает. Справка! — сочувственно покивала Баба Макошь. — Дом Офисеров, там звонилка. Подём, — махнула рукой она. — У меня и ключ есть. Провожу, — и, не дожидаясь ответа, мелко посеменила по дороге в ту сторону, откуда пришла Оля.

Оля же поплелась следом, разрываемая тревожным напряжением, изо всех сил напрягая извилины, которых будто бы резко стало меньше. Зачем она была в том автобусе, куда тот направлялся, был ли с ней кто-то?

Одно было ясно — если найти автобус, узнать, откуда он ехал, то это станет ответом на её вопросы, ну, просто не может не стать.

Солнце уже поднялось высоко в небо, воздух перестал дрожать утренней прохладой, тепло подсушило мелкие капельки росы, отгоняя ночную сумрачность. Весело зашуршали мухи да шмели, перекидываясь с травинки на травинку, маленькие ловцы иссыхающей влаги. Тяжёлые бутоны цветов поднимались, тянулись к небу, а дорога начала понемногу пылить.

Не обращая внимания на просыпающийся посёлок, упершись взглядом в носки своих кед, Оля всё бормотала себе под нос: «не помню, не помню». Невозможно же забыть часть своей жизни, невозможно забыть себя.

Она училась в институте, но что за институт то был? Художественный какой-то. С кем она дружила? Кто преподаватели? Где жила? Ничего не приходило в голову, и она шла, как во сне, пока не уткнулась плечом в чью-то спину.

— Яко же тебя причибучило, ну ничаво, бывает, — улыбнулась ей Баба Макошь. — Не переживай, внуцка, иди тудысь. За второй дверью таксофон.

Вопрос вырвался сам собой, не удержавшись в забитой клубком мыслей голове. Оля резко вскинула лицо и посмотрела прямо на Бабу Макошь, дерзко задрав подбородок. Нужно было спросить, чтобы хоть что-то знать, зацепиться за обрывки памяти. Мозг стал как губка.

— А зачем вы подметаете? — она указала глазами на веник в руке старушки, та только хмыкнула и сжала его сильнее. Морщинистые пальцы были покрыты коричневыми возрастными пятнами.

— Работа такая, — ответила она и махнула веником на вход. — Ты иди-сь, у меня не так много времени с тобой прохлаждаться, внуцка, чай стынеть.

Оля подумала было предложить этой доброй, пусть и странной старушонке идти к своему чаю, но вспомнила, что та — пока единственная живая душа в этом посёлке. Оставаться одной не хотелось, поэтому она кивнула головой и, настороженно оглядываясь, не уйдёт ли та, — нет, она стояла на месте и терпеливо ждала, щуря чёрный глаз, — пошла по указанному маршруту. В прохладный, еле пахнущий сыростью, предбанник дома офицеров.

Дверь скрипнула, впуская её внутрь. Пыль лежала тонким пластом повсюду, но здание не было заброшенным. Алые флаги, транспаранты и доска объявлений с выцветшими фото, длинная лестница вверх, а слева — закуток с телефоном, как и обещала ей Баба Макошь. Оля без надежды, что он вообще работает, подняла тяжёлую трубку с крючка и приложила к правому уху.

— Диньг-диньг-дззз. Ало? — искажённый помехами голос раздался так внезапно, что Оля дёрнула плечами и сжалась.

Как же так, быстро вспорхнула мысль, я ведь даже номера не набирала. Взгляд зацепил потрёпанный справочник, она откинула первую страницу — пустая. Следующая — тоже. Серые, размохрённые временем листы прошелестели пустотой страниц.

— Ало? — повторила с нетерпеливой вопросительностью трубка.

— Здравствуйте, вы справочная? — уточнила Оля, косясь глазом за окно, где стояла Баба Макошь.

Фигура её пыльно-зелёная была сгорбленной, а взгляд колол, так что Оля быстро отвернулась, смутившись пристального внимания.

— По какому вопросу? — трубка трещала и звенела, а на заднем фоне говорившего цокотали клавиши, что-то гудело, шумело и шелестело.

— Я бы хотела... Понимаете, в чём дело, — Оля думала, как подступиться, и стоит ли сообщать о неожиданной амнезии, которая захватила её впоследствии прошедшей ночи. — Ээ... Я ехала на автобусе ночью, вышла ненадолго, и он уехал. А тут рядом село оказалось... Кроличье-Норево, — быстро припомнила она табличку. — Я вам отсюда и звоню. Мне нужно узнать, откуда ехал мой автобус и где его конечная.

Трубка молчала. Тиканье и треск действовали на нервы. Взгляд старухи из-за окна чувствовался правым плечом, отчего по коже бегали зябкие цыпки. Шелест бумаги, стук клавиш и гудение чего-то большого, мощного, не давало сосредоточиться.

— Поможете? — спросила Оля, не дождавшись ответа. Возможно, приняли за сумасшедшую, порхнула в голову шальная мысль.

— Вы через поле пришли? — холодный тон вопроса заставил поёжиться.

— Да, — ответила она. — Звоню из дома офицеров.

— Ясно, — тихий вздох по ту сторону, громкий щелчок. — Поищем. Ждите, — и звонок сорвался.

Оля вжимала трубку в щёку, надеясь, что оператор вернётся, но ничего не происходило. Она оторопело положила на рычаг и снова прижала к уху — полная тишина. Попробовала покрутить барабан, но тот словно приклеен был.

Оля нахмурилась, вздохнула и вернула трубку на место. Легче от этого звонка не стало, вопросы так и громоздились в голове невнятной кучей, полностью затмевая попытки вспомнить хоть что-то о собственной жизни. В висках набатом гудел пульс.

В полной растерянности Оля вышла на улицу. После гробовой сырости дома офицеров снаружи дышалось легче.

— Сказали, поищут... Ничего не понимаю, — с запинкой обратилась Оля к старушке, что ожидала её у входа. Та покивала головой.

— Поищуть, поищуть, раз сказали, будь сделато, — беззубый рот шамкал, коверкая произношение.

— А как они мне перезвонят?

— Услышишь, внуцка, услышишь, — сказала ей Баба Макошь. — Работа у них такая, шо не забалушь.

Оля почесала за ухом, осматривая окрестности. Дорога, пара домов напротив и небольшой парк, который и парком то не назовёшь. Так, лужайка. Всё здесь было каким-то неправильным, будто сконструированным пятилетним ребёнком, который впервые дорвался до деталек лего и теперь расставляет фигурки как душе вздумается.

Её занимала одна мысль: почему тот факт, что она пришла через поле казался так важен? Баба Макошь удивилась, в справочной тоже уточнили. Это было, мягко говоря, необычно… Вдруг за спиной чиркнула трель велосипедного звонка.

Диньг-диньг-диньг. Нетерпеливый перелив и шелест шин. Оля резко развернулась. Прямо к ним на полном ходу неслась девушка, отрывисто давя пятками на педали старенького «стелса».

— Утречка! — звонко крикнула она, заходя в резкий разворот и останавливаясь.

Пыль вздыбилась до самых её голых коленок. Выше — широкие джинсовые шорты, покрывающие длиннющие ноги до середины бедра, ярко-жёлтая аляпистая футболка, светлого каштана волосы, затянутые на макушке в конский хвост.

Девушка остановилась и переводила взгляд с Бабы Макошь на Олю и обратно. В глазах её гонялись неуловимые искорки, которые могли значить что угодно. Тёмные, огнистого цвета. Наконец, она хмыкнула и ступила прямо к Оле, протягивая руку.

— Ёлка, — представилась она с нескрываемым апломбом. — А ты дух что ли?

— Я.., — Оля снова растерялась. — Я — Оля, — просто ответила она, неловко пожимая руку новой знакомой.

— Чужачка она, из-за поля, — проворчала Баба Макошь, глядя на Ёлку из-под тёмной тучи бровей.

— А! Класс, — Ёлка растянула на лице длинную лучезарную улыбку, красная полоска загара на носу и щеках стала уже. — Я прослежу, — решительно заявила она.

— Ишь как разбежалась, — проворчала Баба Макошь. — Куда потащушь? В свой домище? У них семеро по лавкам, все непутёвые, — предостерегла она уже Олю.

А та так и стояла, хлопая глазами. Ёлка подбодрила её лёгким тычком в плечо.

— Да не слушай ты её, она новеньких не жалует.

— Кому новенький, а кому бедовенький, — проворчала снова бабка.

Морщинистое лицо её посерело, стало жёстким, заломы собрались у век и на лбу, а потом вдруг расправились.

— Иди с ней, — махнула она рукой и отвернулась, возвращаясь к своей работе прямо с того места, где стояла. Влево, вправо. Шуу, шууу. Снова замаячил по воздуху веник.

— Постойте! А справочная? Долго мне ждать? — крикнула Оля старушке вдогонку, но та даже головы не повернула. Ёлка схватила её за локоть и легонько потянула на себя.

— Не мельтеши ты, — закатила на мгновение она янтарные глаза и снова улыбнулась. — Узнаешь про справочную, я те зуб отдам, если не так, — она ткнула пальцем в верхний резец. — У нас тут связь налажена, — подмигнула она.

Оля чувствовала слишком разбитой, чтобы противостоять чужому напору. Ей всё казалось, что она спит, а происходящее — странное видение, и осталось лишь ущипнуть себя, осознать нереальность, и она окажется... Где-то там, где будет помнить. Ёлка нетерпеливо цыкнула.

— Эээ, да ты ж не спала совсем, да? Расскажешь, как тебя сюда занесло? — защебетала она, попутно утягивая её за собой в глубину посёлка. — Сейчас до меня дойдём, маман тебе кофе сделает, у нас как раз завтрак. Блины! — радостно воскликнула Ёлка, чуть ли не пританцовывая на месте.

Она подскакивала то на левой, то на правой ноге, и продолжала щебетать, тормошить Олю, осыпать её вопросами. Оля отвечала односложно и заторможено, смирившись с тем, что попала в какое-то логово сектантов, и с большой вероятностью, скоро ей случится кирдык.

Пришла беда — открывай ворота, подумалось ей, когда они приблизились к старенькому, но аккуратному дому, широкому и низкому, с зелёной крышей, с резной входной дверью и занавесочками на окнах. Такому же нелепому, как всё это странное и таинственное Кроличье-Норево.

Глава, в которой Олю настигают первые воспоминания.

— Как ты нашла нас, душенька?

Семья Ёлки привечала Олю добродушно, не в пример Бабе Макошь, которая явно выказывала настороженность по отношению к пришелице. Здесь же её словно ждали. Лишний набор сервиза материализовался на столе, стоило переступить порог уютной столовой.

— Я на огни пришла, — ответила Оля.

Её пригласили к завтраку, но вновь был задан вопрос, не дух ли она, не заблудшая ли. Что тоже было в крайней степени удивительно, и не меньше удивления выказали домочадцы Ёлки, когда Оля кратко поведала историю о том, как оказалась в Кроличье-Норево.

— Мы любим уединение, — прокомментировала мать семейства Двоиня Перверзовна, натирая чистый бок самовара мягкой тряпочкой.

Олино отражение золотилось, вытягивалось и искажалось. Уставшее лицо её переливалось оранжевым металлом. Стол покрывала белая скатерть с резными краями, а на ней — самовар с кипятком, кофейник, да блюдо с печеньем.

За столом вся семья — четыре сестры от младшей к старшей. Все разные, но неуловимо схожие. Повадками, лицами, тайной, кроющейся за быстрыми переглядываниями.

Мать семейства шустрила, как веретено вокруг стола, обхаживая гостью. Руки её белые и немного сдобные, примечали каждую мелочь: тут подлить кипятка, там подтолкнуть блюдце с печеньем; лёгким, как дуновение ветра движением, смахнуть пылинку, прогнать надоедливую мошку.

Кофе подействовал благотворно, и Оля даже начала улыбаться, присматриваясь к Ёлке. Та бросала на неё особенно долгие взгляды, под янтарём которых пряталось больше, чем можно было прочитать по губам. Хотелось расспросить милое семейство, поделиться бедой, но Оле было как-то неловко, поэтому она держала переживания в себе, стараясь не выдать лишнего.

— А почему название такое странное? — с интересом спросила она, глядя, как Горка, девочка лет восьми, играется с деревянным коником, выгуливая его по столу.

Двоиня отвлеклась от суеты и схватилась за локти, поднимая взгляд к картинам, накрепко прикипевшим к стенам хатки.

— Точно никто не знает, но говорят, что рождение села восходит ко временам до крещения Руси. Мол водились тут кролеводы и нореведы, да так и пошло с тех пор, — ответила она, слегка растягивая слова.

— Кролеводы? Нореведы? — почти рассмеялась Оля. — Чем же они занимались?

Если с первыми можно было выдвинуть хоть какое-то предположение, то вторые казались случайной шуткой. Какие такие нореведы, даже звучит нелепо.

— Кролеводы за кролями носились, — вступила другая сестра, Ваня, средняя после Ёлки и старшая перед Горкой.

Кроткая, но строгая. Оля поняла это то ли по выверенным движениям, которыми она узелок за узелком накидывала петли на вязание, даже не глядя. То ли по взгляду, которым она пригвоздила Горку, когда та в очередной раз потянулась за печеньем. Этот слегка липучий взгляд подействовал лучше слов. Говорила она коротко и со знанием, поэтому Оля к ней прислушалась.

— Нореведы ведали норами, в которых кроли эти в прятки играли, — Ваня отложила вязанье. Оля крепко призадумалась.

— Никогда о такой профессии не слышала, — озадаченно призналась она.

— Работа везде работа, — пожала плечами Двоиня.

— Только в нави, матушка, — подала слабый голос старшая сестра и тут же опустила лицо.

Голос этот прошелестел падучей листвой, но в молчании грянул громом. Взгляды приковали её к месту, забивая в дальний угол стола. Глаза её потухли поздним кленовым листом, что падает в ноябре с дерева после ночных заморозков.

— Не перечь, Доляна, — строго указала мать после недолгого, но напряжённого молчания. — Ты только путаешь нашу гостью.

— И пугаешь, ууу, — смешливо отозвалась Горка. Коник цокнул по столу, завалившись на бок.

Густое молчание повисло в воздухе. Образа пялились бледными дисками лиц со стен. Оля только сейчас ощутила это явственно, будто неживые наблюдатели следили за ней, препарировали мечущийся разум.

Тяжёлое лицо в очках, мужское, угловатое — не образок, но картина, видимо, отца семейства, подумала она, решив когда-нибудь после зарисовать. Очень уж понравился ей этот учёный взгляд. Мужчина смотрел на неё из рамы, висящей в углу столовой.

— Я не напугана, — решила вернуться к волнующему вопросу она. — Просто жду звонка из справочной. А у вас есть телефон?

Взглядом Оля обежала видимое пространство, но ничего не нашла. Лавки, стулья, стол, глухие комоды, стенка с посудой — вот и вся мебель, что наполняла столовую.

Две плотно закрытые двери по обе стороны — две комнаты прятались за ними. Может где-то там телефон, задавалась вопросом Оля, но не решалась спросить прямо. Двоиня махнула рукой.

— Мы тебе поможем, не переживай, — расплывчато пообещала она, метнув быстрый взгляд на Ёлку.

Безмолвная борьба глазами закончилась тем, что Двоиня стряхнула мрак с лица и улыбнулась.

— А ты, Олюша, можешь пока у нас остаться, пообжиться, вдруг сильно понравится, — улыбка расплылась шире, а Олю как током ударило.

Кадр. Вспышка. Гладкая ладонь легла на её макушку и голос другой женщины, не Двоини, но родной и очень знакомый позвал.

— Где же ты, Олюша?

Голова раскололась ударом грома, сжатые ладони упали на стол. Застонав сквозь зубы, Оля пригнула лицо. В хатке воцарилась тишина, только угольки потрескивали в печи, да самовар пыхал паром.

Пуф, пуф. Пуф, пуф.

Тук, тук. Тук, тук.

Стучало в такт сердце, кровь била в виски, обжигая щёки. Настороженные взгляды перекрестились, облепив её своим вниманием.

— Что с тобой, милая? — участливым тоном спросила Двоиня.

Иванна уже держала её за руку, Горка обнимала за колени, и даже Доляна привстала со своего дальнего угла и смотрела на неё с беспокойством. Только Ёлка выглядела отстранённой — жевала бублик, макая его в кофе, её отстранённость была почти наигранной.

— Голова разболелась, — просипела Оля. Двоиня покачала головой.

— Выпей ещё кофе, поможет, — снова взмах рукой.

Доляна встала, взяла полотенце, смочила водой и отдала Оле. Та приложила к полыхающему лбу, откидываясь на стуле.

Дальше завтрак проходил в тишине. Только звуки жевания и сёрбанья чаем разделяли минуту от минуты. Оля приходила в себя, туман развеивался. Приступ показался пусть и тревожным признаком, но не критичным симптомом. Она даже расслабилась и снова осмотрелась. Вот бы заглянуть за ту дверь, что слева.

Её почему-то тянуло туда, словно там её что-то ждало, звало, молило о встрече. Но просить показать спальни было как-то неправильно.

Божья коровка ползла по раме, перебирая лапками. На сложенных крыльях — семь точек. Три слева, четыре справа. Букашка остановилась и принялась умываться, ловко перебирая жвалами. Оля залипла на ней взглядом, находя в наблюдении успокоение.

— А откуда ты приехала? — это Горка, звонкая и яркая, подёргала зазевавшуюся Олю за рукав ветровки.

Та вздрогнула и округлила глаза. Что она могла ответить? Память молчала, часы оттикали ещё одну минуту. Горка трактовала молчание по-своему, и игнорируя предостережительное шипение старших, ещё раз подёргала Олю.

— Ты всё-таки дух, да?

— Ёдгора! — громко осадила Двоиня, взмахнув в предостережение тряпкой в воздухе. Горка тут же спрятала лукавый взгляд в скатерть. А мать семейства обратилась к Оле.

— Не обращай внимания, она в фантазиях своих гуляет. Маленькая ещё, — но острый взгляд, пригвоздивший младшую дочь к месту, говорил о том, что слова матери ширма от действительности. Доляна снова подала свой тихий, но звучный голос.

— Не обращай внимания на всех нас.

Двоиня цыкнула теперь уже на вторую дочь, прищурив тёмно-каштановые глаза. Настроение этим утром скакало, как на карусели. Взлёт, падение, взлёт, тревожное ожидание и снова... Падение. Метафорическое, конечно.

— Прогуляй Олюшу, ей нужен воздух, — обратилась мать к Ёлке.

— Олюша…

Снова. Закружилось, засверкали воспоминания в голове. Мягкие локоны, добрый взгляд, объятия и слёзы в уголках глаз.

— Я скучаю по тебе, — услышала Оля, но не из этого мира, а из другого.

— Возвращайся поскорее, мы с папой ждём. Береги себя.

Хижина то пропадала, то появлялась снова. Перед глазами всё кружилось, плясало с безумной скоростью.

Оля хватанула ртом воздуха. Взгляд из картины жёг, как пламя. Силился проделать дырку в том месте, где растеклось белое пятно утерянной памяти. Балаган из неясных чувств и эмоций восходящей силой давил на голову изнутри, грозясь разорвать её взрывом.

— Я подышать, — Оля подскочила со своего места. — Спасибо за завтрак! – успела крикнуть она, выбегая на порог.

Благо, следом за ней никто не погнался. Скрипнула, хлопнула входная дверь, и Оля, не удержавшись на ногах, стекла прямо на ступени. Дрожащие пальцы откинули обложку планера, отогнули несколько листов в поисках чистого. Лайнер зашуршал по плотной бумаге.

Большие светлые глаза, сдобные руки, рот мягкой пухлой волной под чуть длинным носом. Лица сестёр мазками, как грибы вокруг грибницы. Искажённое отражение в самоваре — лицо девушки, исполосованное испугом.

Всё парит, кружится, будто только что прозвучали страшные вести. Но вестей не было. Только строгое лицо в очках смотрело на всю эту картину, выглядывая из деревянной рамы. Безмолвный наблюдатель.

Лайнер оставил кляксу, Оля захлопнула блокнот и в унисон скрипнула входная дверь. Нервы, напряжённые до предела, отпустили тяготу, когда рядом плюхнулась Ёлка.

— Как голова? Прошла? — спросила она, глядя не на Олю, а вдаль, за забор, за горячий воздух, за зелень, дальше неба и солнца, дальше всего этого посёлка.

— Мне надо уйти! Я хочу обратно на трассу, там уже и автомобили ходят, — Оля решила, что дольше здесь не задержится, слишком странное всё было, слишком пугающее. Даже ясный день не развеивал гнетущей атмосферы, которую нагоняла деревня.

— Нельзя, — жёстко ответила Ёлка. — Останься ещё немного.

— Почему? — ответы требовались прямо здесь и сейчас, иначе, ей-богу, Оля слетит с катушек.

— Ты уже попалась, поэтому раньше времени нельзя, — стояла на своём Ёлка. — Ни на поле, ни к трассе. Слушай меня, эй! — она потрясла её за плечи и заставила посмотреть себе в лицо. — Не спи, Оля! — янтарный взгляд остановился ровно напротив.

Остро укололи сузившиеся зрачки. Оля вдруг подумала, что эти глаза напоминают ей кошку. Только перед ней был человек. Настороженный и почти раздражённый. Но глаза... Эти глаза. И снова воспоминания, что утекают, не ухватишь за хвост, не остановишь, не задержишь, не рассмотреть ничего за клубящимся в голове туманом забвения.

— Олюша..., — с трудом прошептала она, рот высох от нервного напряжения.

Ёлка настороженно глядела на неё, как бы пытаясь безмолвно сообщить о чём-то, но не решалась.

— Откуда она знает? Откуда знаю я?

— Секретик, — выдавила улыбку Ёлка, а потом приблизилась и зашептала в лицо, опаляя кофейным дыханием. Пальцы её она стиснула в своей руке почти до боли. — Тебе нельзя уходить сейчас.

— Почему?

— Потом расскажу, — уклончиво ответила Ёлка.

Олю уже неслабо раздражал тот факт, что она не получает ответов на самые простые вопросы. Убеждённость в том, что она попала в какую-то странную секту, усилилось в разы. На плечи накатила дрожь от жгучего чувства ожидания чего-то очень плохого, что надвигалось на неё, подобно туче.

Дверь скрипнула, и в щель выглянула Горка. Ёлка шикнула на неё, махнула рукой. Та спряталась. Шторки на окне разомкнулись — Доляна смотрела темно и тяжко, а Олю не покидало чувство, что все здесь за ней пристально присматривают.

Она передёрнула плечами, солнце жарило в самую макушку, огненно-белым пятном стоя в зените. Глазам было слишком ярко, а над губой образовались маленькие капли пота.

Как в осеннюю пору может быть жаркий день после холодной ночи, оставалось загадкой. Но оставить ветровку у Ёлки дома она не осмелилась, вдруг придётся срочно бежать — тогда стоит иметь всё при себе. Заметив эти метания, Ёлка одобрительно хмыкнула.

— И то дело, всё своё носи с собой, — протянула она руку, помогая подняться. — Пойдём, тут близко.

— Куда? — на Олю снова напало сонное оцепенение, разум не мог справиться с борьбой.

Слишком много всего навалилось. Она просто шла, куда её вели. Действовала на автомате, и Ёлку это, кажется, полностью устраивало.

— К деду по имени Иго, он тебе понравится, он у нас самый умный, — сказала она, настойчиво таща Олю за собой.

Дорога, полная пыльного, оранжевого песка, хрустела под ногами. Травинки сохли, опускали под тяжестью зноя свои кончики. Оля также опустила голову, подавленная всем происходящим и необычайно знойным полуденным пеклом.

Бараки, поставленные лицом друг к другу, по два этажа на каждом и окна, смотрящие словно друг другу в глаза, светились стариной потрёпанных крыш, которые даже солнечный свет не был способен сделать хоть сколько-то приветливыми. Они смотрели издалека, не приглашая к себе, но и не отвергая, если решишь приблизиться.

Есть три реакции на опасность: бей, беги, замри. Оля открыла четвёртую — усни.

Она будто оказалась в забвении, спотыкаясь о собственные мысли, о комок неопределённости, что как песок рассыпался под ногами. До странного логичная мысль родилась в её разуме: как можно бороться, когда даже не помнишь, боролся ли ты хоть когда-то в жизни. Не помнишь, кто ты такой. Где друзья и кто враги. Кому можно довериться, и можно ли верить хотя бы самой себе.

Глава, в которой Оля узнаёт что-то новое об удильщиках.

Сейчас должна быть поздняя осень, думала Оля, вылавливая те обрывки памяти, что вяло плескались в её голове. Она помнила ночную, зябкую прохладу, седеющие оранжем кроны деревьев и почахлые кустики. В такое время года морозы ещё не наступили, но в босоножках уже не погуляешь и, нет-нет, да прикроешь уши вязаной шапкой.

Оля придирчиво осмотрела свою одежду — да, одета по осени. Но Ёлка и остальные...

Ладно, Баба Макошь — старики зимой и летом в одном наряде. Новая знакомая же щеголяла в шортах и футболке, мать и сёстры хвастались цветастыми сарафанами на бретелях. «Не по погоде» оказалась одета лишь Оля, теперь преющая и мающаяся под парником ветровки.

Может, «бабье лето» как раз наступило, сложила слабое предположение она. Но огороды, деревья, кусты, поле — всё было таким, словно и не знало первых заморозков: сочное, яркое, кричаще жаркое.

— Какой сейчас месяц? — решилась всё-таки спросить она у Ёлки, бодро и задорно шагающей рядом.

Пусть, даже если подумает, что Оля сошла с ума. Какое ей дело? Лишь бы вернуть память, да покинуть странное место. Ёлка даже ухом не повела, ничем не выдала, что что-то было в вопросе не так.

— А какая разница? Ты ведь просто хочешь вернуться домой. Так какое дело, какой сейчас месяц? — беспечно ответила та.

— Я тут пытаюсь хоть что-то вспомнить, а ты мне совсем не помогаешь, — надулась Оля.

— Просто верь мне, ладно? — Ёлка вдруг остановилась и стиснула Олю за плечи. — У тебя стресс, я помогу выбраться, всё будет окей. Дай себе время.

Мимо с громким жужжанием пронёсся шмель. Оля проследила взглядом траекторию его полёта, и поняла, что за разговорами, они подошли к месту, куда с такой спешкой тащила их Ёлка.

Девушки стояли между двумя бараками, пялившимися на них пыльными зенками окон. Форточки легонько хлопали, да посвистывали пружинами, покачиваясь на ветру. От стёкол отскакивали лучи света, бросались под ноги солнечными зайчиками. Двери подъездов чуть косились, старые и облупленные. Бордовые хлопья краски валялись на земле, видать, досюда веник Бабы Макошь не добирался.

Но для чего всё-таки эта таинственная старушка встаёт ни свет ни заря? Оля хотела уже спросить у Ёлки про Бабу Макошь, но та уже усвистала в сторону одного из бараков и принялась тарабанить кулаком в окошко на первом этаже. Оля поспешила за ней.

— Не открывает, — сморщив нос, встала на носочки Ёлка, чтобы лучше разглядеть то, что скрывалось за бликующими стёклами.

Оля последовала примеру — с любопытством ухватилась пальцами за подоконник. Часть комнаты, которую она увидела, ничем её не удивила. Односпальная, аккуратно застеленная постель, пузатый холодильник «ЗиЛ», громоздкий стол, да стул на подпиленной ножке. На стенах узорчатые ковры.

— К чему такая срочность? — спросила она у Ёлки, которая, кажется, растеряла свой позитивный настрой и выглядела немало встревоженной.

— Он должен тебя увидеть. Это очень важно, — Ёлка потёрла красную полоску загара на щеках и пригладила выпавшую из причёски прядь за ухо.

Руки её ловко перевязали хвост, затягивая с силой так, что на мгновение веки её натянулись, сделав взгляд почти лисьим.

— Честно сказать, я вообще потеряла суть происходящего, — пробормотала Оля, сжимая руки в кулаки.

Здесь никто ничего не собирался ей сообщать, ни люди, ни даже справочная. Она чувствовала себя одиночкой в мире сумасшедших. В мире кукол или даже теней. Где все только притворяются, повторяют: «терпи, жди, верь». Фигушки. Оля будет настороже, будет готова бежать, если что-то пойдёт не так. Только куда бежать — оставалось вопросом открытым.

— Агу-а. Агу-а-а, — захныкал поблизости ребёнок.

— Ложку за маму, ложку за папу, — услышала она второй голос. — За сестру, за брата. За сестру, за брата, — отчётливо, громко, из барака напротив.

Оля застыла, повернув лицо на звук. В окне второго этажа мелькнула тень. На подоконнике с внутренней стороны она заприметила девчачью фигуру. Заскрипело старое дерево распахнутой наружу рамы, осыпаясь на землю щепой.

— Эй! — крикнула Оля, незнакомая девочка улыбнулась, подмигнула и скрылась в тенях.

Из окна вовсю болтала пластинка с аудиоспектаклем про голубого щенка. Слышался звон посуды, топот ног и взрослые голоса — мужской и женский.

Женский был ниже, грубее, а мужской более мягким, даже местами заискивающим. Хлопнула дверца шкафа. Скрипнули половицы. Муравьи проложили дорожку перед носком Олиного кеда.

— Ай, чёрт с ним! — воскликнула она и сиганула к подъезду второго барака.

Ещё одни живые души, ещё одна возможность расспросить о происходящем, ну, или хотя бы понаблюдать, что за странные люди живут в этом Кроличье-Норево.

— Ты куда? Стой! — Ёлка ринулась следом и схватила её под локоть, когда Оля уже держалась за круглую ручку подъездной двери. — Зачем?

— Секретик, — язвительно прошипела Оля и вытряхнулась из хватки. — Раз уж нет тут твоего деда, то хоть с соседями его пообщаюсь. Может знают, куда ушёл.

— Это не мой дед, — нахохлилась Ёлка, но останавливать не стала, вошла следом.

Подъезд изнутри напоминал ржавую консервную банку. Деревянные ступени скрипели от каждого шага. Пыль лежала толстым слоем на перилах, и только следы пальцев — детских и взрослых виднелись дорожками то тут, то там. Шаткая лестница привела девушек на второй этаж.

Открытые настежь двери квартир, запустение и бордовые полосы по стенам, у самого пола. Шум и гам из конца коридора.

Оля ринулась к ответам, даже не до конца понимая, о чём будет расспрашивать местных. Но страсть как хотелось посмотреть в лицо той девочке, что подмигивала ей из окна.

Из конца коридора на трёхколёсном велосипеде вырулил мальчик лет пяти. Взвизгнул шинами, понёсся навстречу Оле и Ёлке, громко гыгыкая и хохоча.

Худой, с сереньким пучком почти прозрачных волос на макушке. Сам как пыль — пучеглазый и губастый, нескладный. Нижняя челюсть чуть выступала, при улыбке нижний ряд зубов оголялся, словно мальчик черпал ртом воздух, как воду. Оля отшатнулась. Ёлка за её спиной сделала глубокий вдох.

— Привет, Петро, — поздоровалась она с мальчиком, тот ничего не ответил, только мигнул блёклым глазом и понёсся по коридору дальше, а Ёлка наклонилась к Оле. — Семья Климента и Тальяны. У нас говорят: их семеро по лавкам, да десять на печке.

У Оли глаза полезли на лоб, брови подпрыгнули недоумёнными галочками, и она остановилась, вперив взгляд в Ёлку. Шутит ли? С неё станется.

— Как такое возможно? — шёпотом спросила она, когда не увидела и капли лукавства в лице напротив. Ёлка напрягла челюсти, поиграв желваками.

— Тебе не нужно с ними говорить, они не совсем нам соседи, не как остальные, — невпопад ответила она, снова скрывая больше, чем готовилась услышать Оля.

От слов этих у неё пошли мурашки, но очередной не-ответ на вопрос взвинтил обиду, и она, плюнув на всё, уверенно пошла к квартире.

С каждым шагом напряжение нарастало, мышцы сковывало тревогой. Говорливый шум приближался, позволяя вычленить обрывки фраз.

Обычная семья, уверилась она, услышав, как старшие сюсюкают младших, кто-то монотонно читает книгу, декламирует стихи вслух, двое других играют в слова. Это Ёлка жути специально наводит, решила Оля и заглянула в дверной проём.

— Ой, — сказала она вместо «здрасьте», ничего иного вырваться из неё не смогло.

Гомон стих. Тонко пискнул младенец на руках у девицы, которая подмигивала Оле из окна. Тик-так. Стукнули настенные часы, а Оля ухватилась за дверной косяк, чтобы не сползти на пол от увиденного.

Дородная, нет, великанских размеров женщина восседала в центре комнаты на шатком кресле-качалке. Рядом с ней на маленькой кособокой табуреточке — крайне скромных пропорций мужчина. Даже Оле он был бы ростом по грудь, если бы поднялся на ноги. Под халатом женщины обрисовывались холмы. Не два, как было бы анатомически правильно, а шесть. Но за холмы можно было принять и складки невероятно жирного тела.

Трёхэтажные кровати были засильем детей разных возрастов. Все пучеглазые, пыльно-русые и с выдвинутой нижней челюстью. Десятки глаз впились в гостью с ледяным интересом косяка хищных рыб. Женщина сонно мигнула и скрипнула креслом, подавшись вперёд.

— Ты зачем к нам духа привела? — грудным голосом спросила она сквозь Олю.

Та вздрогнула, вцепилась в дверной косяк сильнее и не сразу поняла, к кому обращается чудище.

— Это гостья. Олей звать, — выступила вперёд Ёлка, слегка прикрывая собой спутницу. Та таращилась на семейство и не могла отвести глаз. — Не волнуйтесь, тёть Тальяна, мы пришли узнать, может видели деда Иго? Дома чой-то нету его.

— Видали час назад, коромысло купать ушёл, — грузно пошевелилась женщина, а потом снова посмотрела на Олю. Жирный подбородок её дёрнулся, и Оля заметила густой пот, стекающей по толстой шее-пеньку. — Гостья, значит?

Всё семейство молчало и даже, как будто дышало тихо-тихо, внимая каждому движению Тальяны. Муж поджался, приник к бугристом боку жены. Лицо его было пустым, безжизненным.

Тик-так. Секундная стрелка застряла на мгновение и дёрнулась, высвобождаясь. Жжж. Пошла дальше своим ходом. Оля панически продумывала план отступления, когда сзади кто-то дотронулся её ноги и она подскочила, словно отпущенная пружина.

— Ай!

Петро, которого они видели в коридоре, вернулся и теребил её за штанину джинсы, молчаливо пялясь снизу вверх. Нижняя челюсть его ходила ходуном, будто он собирался что-то сказать. Ёлка сделала шаг назад и незаметно отпихнула Олю, подпинывая Петро, чтобы отстал.

— Гостья, значит? — также медленно и безжизненно повторила Тальяна.

Тело её колыхнулось волной, когда она сделала движение, будто собирается подняться из своего кресла, к которому возможно приросла много лет назад.

У них маленькие дети, значит он с ней… Ужаснулась Оля внезапной догадке. А Тальяна уселась обратно и сложила руки на необъятном пузе, скрепив пальцы в замочек.

— Ищете ей дом? — голова наклонилась вперёд, собирая подбородки в гармошку.

— Нет-нет, — быстро ответила вмиг оклемавшаяся Ёлка. — Говорю же, деда Иго искали, — и сделала ещё шажок назад, подталкивая Олю. — Мы пойдём, извините за беспокойство.

— Беспокойство, — толстое тело снова заколыхалось в кресле, а потом холодный взгляд пригвоздил Олю к стене. — Может пойдёшь за дедом, а она с нами посидит? Хорошая девочка, — заквохтало в её глотке, будто та живую курицу проглотила. Огромный живот подозрительно заурчал.

— Спасибо, — Ёлке почти удалось вытолкать Олю в коридор. — Мы пойдём.

— Таленька, — тихий-тихий мужской голос, тонкий, как скрип старой обуви. Оля не смогла сдвинуться с места. — Оставим её нам?

Климент поднялся со своего табурета, взвизгнув старым паркетом, и на цыпочках потянулся к жене, ожидая ответа. Оля тонко вскрикнула, а Ёлка силой выпихнула её в коридор и бросилась прочь.

За ними с неразборчивым воплем и треньканьем велосипедного звонка нёсся маленький Петро. В комнате, где находилась семья, что-то загрохотало, и снова поднялся шум. Стук шагов и тяжёлый мерный грохот. Тальяна поднялась на ноги.

Сердце Оли билось быстро-быстро, как загнанный заяц, но уже не от того, что чувствовало опасность, а потому что у неё снова случился приступ.

Вспышка. Треск. Суставы свернуло жгутом, а перед глазами светлое окошечко смартфона. Длинная трещина пересекает экран.

Ленка.

— Скоро увидимся.

Ленка.

— Очень жду.

Ленка.

Синие звёзды глаз, родинка над верхней губой, шрам под волосами за правым ухом.

Ленка.

Последний процент. Экран погас. Чернозём под затылком, ёлочная веточка покачивается над головой. Мир — красное пятно, тонет в бордовой реке, взрывается.

— Оля! — резкий шлепок вытряхнул из забвения, и девушка распахнула глаза.

Бараки остались за спиной, тихо шелестела трава на кромке поля. Бабочка раскрыла широкие крылья, по-королевски восседая на ярко-алом цветке мака. Жара. Боль. Щека горит. Оля проморгалась и прислонила к щеке руку. А тут и лицо Ёлки. Смотрит с исследовательским интересом.

— Ну, как ты? — спрашивает.

— Это ты меня ударила? — заторможено уточнила Оля, ещё не отойдя от видения: ощущения треска и боли, последнего процента на экране, будто жизнь разом разрядилась и погасла.

— Ты молчала, а потом вдруг отрубилась, — почесала в затылке Ёлка. — Не реагировала ни на что. Пришлось применить дедовский метод.

— Ну, спасибо, — Оля не решила, обиделась она или нет. Но несмотря на припёк от недавнего удара, в голове сложился маленький пазл. — Какие-то слова или звуки рождают воспоминания, — честно призналась она, глядя на Ёлку.

Та понимающе нахмурила брови.

— Что ты вспомнила?

— Сейчас был телефон. Ленка — контакт в нём. Это кто-то знакомый мне, у нас была переписка. Она ждала меня, а потом..., — Оля сжала руками виски и застонала, усаживаясь прямо в стрекочущую насекомыми траву. — Кажется, я схожу с ума.

— Не сходишь, — присела перед ней Ёлка. — Просто расскажи мне всё по порядку. Что и когда ты вспомнила?

Оля в подробностях поведала ей всё, что приходило в видениях и что вызвало вспышки памяти. В приступе внезапной откровенности она даже посетовала и на происшествие с тёткой в автобусе, и на то, как глупо её забыли — как такое вообще возможно, горестно качала она головой. Ёлка пристально щурилась, внимая каждому слову.

— И ещё эти, — Оля сжала охапку травы под собой, впиваясь пальцами в рыхлую землю. — Что это за кошмар там был?

Её блестящие остаточной паникой глаза уставились на Ёлку почти с обидой. Почему та допустила, чтобы Оля это увидела, если знала.

— Жуткие, да, — Ёлка стиснула руками собственные колени, явно раздумывая, стоит ли откровенничать. — Но не слишком опасные. Слышала про рыб удильщиков? — невпопад спросила она.

— Живут на дне океана, — кивнула Оля, вдруг понимая, почему вся семья показалась ей такой до жути знакомой.

На фотографиях удильщики выглядели очень похоже. Пучеглазые, зубастые, серые, с выдвинутой нижней челюстью... Брр. Несмотря на жару, холодный пот выступил под ветровкой. А Ёлка наклонилась ближе и прошептала тоном, каким доверяют государственную тайну.

— Самец удильщика вцепляется в самку и становится её придатком. Самка всему голова — и охота, и добыча, и защита. Не спрашивай, как они охотятся... Детишки у них такие же. Приросшие к матери. Вот и думай теперь, — закончила она, и лицо её стало вдруг каким-то бледным, даже полоска загара на носу и щеках посерела.

— Что здесь происходит? — Оля не нашлась, что ещё спросить.

Рассказ её до жути напугал, как и аналогия с удильщиками. Не бывает в жизни такого. Байки какие-то. Или бывает? Если да, то это же жуть как страшно. Под палящим солнцем стало совсем зябко.

Она смотрела на Ёлку, ожидая ответа и та понемногу оттаивала, возвращая себе привычный вид. Вдруг лицо её разгладилось, снова стало беззаботным, весёлым. Она рассмеялась и хлопнула Олю по плечу.

— Да пошутила я! Обычные они, — Оля не поверила и продолжила сверлить её ожидающим взглядом. Ёлка закатила глаза. — Ты просто перенервничала, потерялась и намёрзлась за ночь, бывает.

Оля поняла, что больше информации она не получит, и, сглотнув сухость в горле, сделала вид, что ответ её устроил. Всему своё время. Успеет ещё разговорить упрямую знакомую.

Тем более, теперь ей иррационально захотелось остаться здесь на подольше, разгадать тайну этого места. Даже страх отошёл, уступая место любопытству. Было своё очарование и загадка, которая цепляла, не отпускала.

Полдень вступил в полную силу, и, возможно, Оля окончательно сошла с ума, но Кроличье-Норево вдруг показалось ей гостеприимным, несмотря на то что она пережила совсем недавно.

Отряхнув джинсы от песка и травинок, она протянула руку Ёлке, помогая встать с земли. Та ухмыльнулась краем рта, но что-то в её лице на мгновение сверкнуло тревогой.

Глава, в которой с Олей, наконец, связываются.

Недолго выдохнув, девушки вернулись к баракам — неугомонная Ёлка настояла. Мол Дед Иго совсем скоро появится дома, и, кровь из носу, нельзя им его упустить.

Оля переминалась с ноги на ногу, в попытках усмирить тревогу. Она очень старалась не смотреть в сторону второго этажа соседнего барака. Страшно было снова увидеть кого-то в окне, ещё страшнее было, если её вдруг позовут или выглянет одутловатое лицо Тальяны.

Велосипед маленького Петро притулился у входа в подъезд, брошенный и одинокий. На изогнутом руле умостилась точно такая же бабочка, какую Оля приметила на окраине поля. Кровавого оттенка крылья её сложились, так что можно было рассмотреть рисунок с обратной стороны — водоворот загогулин и точек.

— Шой-то ты тут, Ёленька? — дребезжащий голос старика прозвучал совсем рядом и немножечко снизу. Оля обернулась на звук.

Сухонький старичок, ростом с ноготок, скрюченный, как сучок отпиленной деревяшки, проседал под тяжестью широкого коромысла. Вёдер на коромысле не было; дуга будто влипла в согбенные плечи, против воли вызывая щемящую жалость.

— Гостью привела, деда, — тепло улыбнулась ему Ёлка и двумя руками указала на Олю. — Пришелица, представляешь? Она с поля к нам забрела, и теперь я за ней приглядываю, — Ёлка светилась, как новогодние огни, полная раздутой гордости за саму себя.

А вот Оле было непонятно, откуда эта гордость взялась — девчонка чуть не погубила её, не остановив, когда та по глупости потащилась к семейке удильщиков-людоедов.

— Как звать? — уставился на неё Дед Иго. Тяжёлый груз на плечах его совершенно не смущал.

— Оля.

Дед выпрямил спину, рывком поправляя коромысло. Дерево застонало с мольбой от этого резкого, почти молодецкого движения. Ёлка смотрела на Деда с благоговением, нервно потирая локоть с маленькой ссадиной на косточке. Повисла неловкая, настороженная заминка.

— Поможешь старику, Оля? — испытующий взгляд бросился в лицо вместе со странным трепетом, от которого по загривку пробежал мелкий озноб. — Надобно нам человека одного навестить.

— Соглашайся, — ткнула её пальцем в бок Ёлка и самовольно выступила вперёд. — Конечно, деда, мы поможем. Пойдёмте уже, — она нетерпеливо суетилась, покусывая ноготь большого пальца.

Дед Иго кривенько ухмылялся, но не терял добродушного, солнечного настроения. Скрипнув коромыслом, он повёл девушек в центр деревни.

— Я слышала…, — Оля попыталась сформулировать волнующую её мысль в вопрос, но вышло не слишком удачно. — Тальяна сказала, вы коромысло купали, что это значит?

— А тебе к чему знать?

И этот туда же, с досадой поняла Оля. Вопросом на вопрос отвечает. Они все блаженные в этом диком селе, небось, и телевизора никогда в жизни не видели. Дед же помолчал и, не дождавшись реакции, продолжил:

— У всего есть конец и начало. У каждого действия, каждой былинки и маленькой мушки. У жизни есть рассвет и закат. Так каждое дело имеет конец и начало, где конец — цель, к которой стремится это действие. Это и называют тайным замыслом, — он шатко переступал ногами, обутыми в поношенные боты.

Подошвы были подклеены неровно, клеевые дорожки жёлтыми змейками таращились из стыков.

— Мой — коромыслом промышлять. Ёлкин, — он бросил на девушку быстрый взгляд из-под бровей. — Тебя сопровождать. И так далее.

— А Тальяны и Климента? — поинтересовалась Оля.

Дед Иго вздохнул, плавно качнув верхней частью тела.

— Преумножать, — коротко ответил он, не потрудившись объяснить подробнее.

Но от ответа этого Олю всю передёрнуло.

Возникло ощущение, что преумножение это ей и грозило, останься она в том бараке на подольше. Только на что её должны были умножать и зачем — было неизвестно. Пусть даже на ноль. Смысла, как и успокоения эти размышления не добавляли.

— А цель у всего этого какая? — продолжила допытываться она, спустя малое время молчания.

Дед лица не повернул, только пуще зашаркал ботинками, поднимая мелкую пыль с дороги.

— Слыхала про Уробороса?

Алая бабочка присела на коромысло, будто преследовала Олю, приглядывала за ней. Оля кивнула головой. Конечно, было такое на курсе, посвящённом мифологии. Ненасытный змей, загнутый в бесконечность, кусающий себя за собственный хвост.

— Вот и цель. Всеобщая. Для всех.

— Пожирать себя? — оцепенела Оля.

Ёлка слушала с внимательной тщательностью и даже рот немного приоткрыла, не вступаясь в диалог.

— Нет, внучка, — хохотнул Дед Иго. — Конечно, нет. Это — кому угодно так маяться, пожалуйста. Но всеобщая цель жизни — не дать пожрать Уроборосу наши души. Ведь мы и есть Уроборос, и часть его, и тело, и плоть, и пища.

Оля запутывалась всё сильнее. Её накрывало изнутри липкой паутиной, затягивало и прицепляло к этому Кроличье-Норево, как бабочку булавкой пристёгивают к рамке коллекционера. Каждое новое знакомство распаляло любопытство. Разжигало пламя желания найти во всём этом бреде смысл.

Не может ведь быть такого, что вся деревня поддалась массовому психозу. А если и может — безумие всегда притягивало пытливые умы. В бреде шизофреника мы часто пытаемся вычленить отдельные фразы, наполненные смыслом. В глубине души мы верим — сумасшедшие знают больше нас и могут сказать больше, только нужно разобраться, понять то, что они пытаются донести.

У самой пятиэтажки Оля приметила ту самую шину, на которой сидела утром. Словно годы прошли с тех пор, хотя на деле — несколько часов.

По правую руку притулилась деревянная постройка с вывеской: «Пункт милиции». Синие буквы на белом фоне. Оля помнила, что милиции давно не существует — она стала полицией, но здесь, видимо, время шло по-своему, деревня не спешила включаться в свежие веяния остального мира.

Единственное окошко было светлым и чистым, двери распахнуты на проветривание, а внутри — лавочки и дверь. За нею, видимо, скрывался дежурный. Дальше Оля разглядеть не смогла, шествие свернуло ко второму подъезду пятиэтажки.

Дед Иго остановился и подмигнул девушкам перед тем, как нырнуть внутрь. Сыровато-прохладный после полуденного пекла подъезд, распахнул гостеприимные объятия и принял их в свою полутьму.

Намалёванные кривые номера квартир на почтовых ящиках и чистота почти стерильная, гладкая — вот всё, что могло зацепить взгляд внезапного гостя.

Без страха и сомнений, ведь следовать за Дедом Иго почему-то было очень спокойно, Оля прошла на лестничную площадку, где их уже ждала квартира под номером «1».

«Доктор Апполон Аполлонов (Ясеневич)»

Резная табличка была прибита к стене рядом с дверным косяком. Круглая кнопка звонка затёрлась нажатиями множества пальцев.

Изнутри доносилась тихая музыка без слов. Что-то старинное, духовое, протяжное, как волчья песнь в полночь над тёмным лесом. Дед Иго не стал звонить в звонок, просто толкнул дверь плечом и, приловчившись со своим коромыслом, бочком протиснулся в квартиру.

Минув малюсенький коридорчик, Дед и две девушки вошли в просторную комнату, увешанную анатомическими картинками. Стекающие до пола шторы плотно закрывали окна от солнечного света. Всюду громоздились стопки книг и справочников. В углу притаилось чучело какого-то животного — то ли крупной собаки, то ли козла, в тени было не разглядеть.

— А вот и вы, голубчик! — встал из глубокого кресла высокий, сухопарый мужчина профессорской наружности.

Он поклонился одной только головой и кивнул второму мужчине — более коренастому и широкому, как комод для белья. Тот поёрзал в своём кресле, не поднимаясь, но тоже послал улыбку вошедшим.

Посреди комнаты стоял кофейный столик с чайным набором: пять маленьких круглых чашечек тонкого фарфора, такие же невесомые блюдца и большой кофейник, пышущий ароматами свежего зерна.

Музыка лилась из патефона, пластинка крутилась, шипела иголкой по виниловой поверхности. Оля подивилась тому, что сервиз был расставлен на всех присутствующих, неужели, кто-то успел уведомить их, что придут гости?

— Припоздал, Аполлон Ясеневич, не серчайте, — отвесил лёгкий поклон Дед Иго, балансируя на плечах коромысло. — Доброго дня, Ясень Аполлонович, — он послал второй поклон другому мужчине. Тот сдобно улыбнулся, надувая округлые румяные щёки.

— Не переживайте, — махнул рукой Аполлон Ясеневич. — Кофе?

— Да, — быстро выпалила согласие Ёлка.

— Нет, спасибо, — прошептала Оля, желая провалиться на месте, потому что ответ прозвучал в молчании, а оба мужчины послали ей цепкие, тяжёлые взгляды.

Дед Иго промолчал, да только крякнул. Он подошёл к столу и принял чашку из рук Ясеня Аполлоновича. Ношу свою он даже не подумал отпустить.

Музыка, словно по мановению волшебной палочки, стала тише, ушла в нижнее контральто, а после — затихла совсем. Финальная нота упала звонкой каплей в тишину квартиры. Ясень Аполлонович обратился к Оле, игнорируя Ёлку и её попытки подобраться к кофейнику.

— Вы очень кстати наведали нас, юная леди, — не снимая с лица улыбки, сообщил он; сложенные руки его теребили края рукавов собственного пиджака.

На манжетах рубашки — россыпь мелких цветных пятен, будто тот искупал руки в краске. Оля посмотрела ему прямо в глаза.

— Вы ведь поможете нам сегодня с одним щекотливым дельцем? — деловой интерес алчно играл в глазах мужчины.

Оля всё пыталась понять, что именно прячется под ширмой наносной обходительности. Что же на самом деле от неё хотят.

— Я пришла этим утром, потому что искала помощи, и мне бы уже поскорей обратно, но, если это недолго..., — ответила Оля, от растерянности теряя слова, но и такой ответ удовлетворил мужчину. Он склонил голову набок и переглянулся с Аполлоном Ясеневичем.

— Поразительно! — не потрудился скрыть восторженности Аполлон Ясеневич. — А вы знаете, как надолго к нам прибыли? — улыбаясь одной стороной губ, поинтересовался он.

Оля нахмурилась, недовольная столь навязчивым вниманием и хотела было дать отповедь, но резкая трель остановила её. Голова сама собой вжалась в плечи, тело услышало импульс — беги. Ёлка с силой ухватила её за плечо и задышала в ухо, не давая метнуться прочь.

— Не бойся, просто не подавай виду, — прошептала она, глядя, как Аполлон Ясеневич, изучив собственные наручные часы, скрылся в маленьком коридорчике.

Телефонный аппарат приютился на отдельной полочке, вбитой в стену у самой двери квартиры.

— Ало? Да. Здесь, — его смешная всклокоченная голова, сверкнув «озерцом» лысины, высунулась в гостиную. — Это вас, госпожа Ольга, справочная спрашивает.

Оля застыла и приоткрыла от удивления рот. Логические цепочки никак не желали складываться, они змеились несвязными обрывками, мешая попыткам объяснить происходящее.

Дед Иго крякнул в кружку с кофе. Ясень Аполлонович наклонился чуть вперёд, с интересом изучая реакцию гостьи.

Тик-так.

Часы в тишине отбили час пополудни.

— Баба Макошь тебя предупреждала, — горячим шёпотом напомнила Ёлка. — Мы все связаны. Подними трубку, — она подтолкнула Олю в сторону коридорчика.

Аполлон Ясеневич почтительно посторонился и спрятался в гостиной. Оля осталась наедине со странностями, которые преследовали её в этом месте. Внезапный страх заставил задержаться на мгновение перед тем, как поднести трубку к уху.

— Ало, — севшим голосом шепнула она.

— Девушка, ну мы вас уже заждались! — тот же голос, что Оля слышала, когда звонила из дома офицеров утром. Тот же гвалт на заднем плане. — Вам ещё нужна информация? Ало?

— Д-да, — тихо ответила Оля. — Нужна.

— Ждите до вечера. Автобус будет позже. Ваш рейс подъедет к остановке за полем, откуда пришли, сразу после заката, — нетерпеливые нотки бюрократа среднего звена звучали так обыденно, что у Оли пропал голос. Так всегда — в банке, в ЖЭКе, в справочной, мы чувствуем себя без вины виноватыми. — Вы меня слышите?

— Слышу, — еле слышно ответила она, прижимая тёплую трубку к вспотевшей щеке. Лицо, как пламенем обдало. — А вы можете сказать, куда идёт рейс? — спросила она, припоминая, что вообще-то задавала другой вопрос.

— Не положено. Девушка, просто выйдите на остановку за полем после заката, слышите? Не раньше, не позже.

— Но я не видела там никакой остановки, — Оля мучительно наморщила лоб, пытаясь припомнить, было ли что-то, но в памяти отпечатался только яркий жёлтый круг фонаря, да плоская луна в небе.

— Значит, в темноте пропустили, — голос в трубке был неумолим. — Доброго дня.

Снова наступила тишина. Трубку на том конце повесили, и Оля сделала то же самое.

Из комнаты тихо завывала пластинка. Поразмыслив, Оля решила послушаться совета справочной. Они лучше знают — вон, как долго разыскивали рейс, а ей расписание посмотреть всё равно негде. Это значило, что ничего не остаётся, как скоротать время до заката в Кроличье-Норево.

— Ну как? — участливо спросил Аполлон Ясеневич, когда она вернулась в гостиную. В руках его исходила паром чашка кофе.

— Сказали ждать до заката, — ответила Оля, взглядом пытаясь поймать лицо Ёлки.

Но та отворачивалась и старалась скрыться, чем вызвала глухое раздражение в самом центре груди. Ясень Аполлонович радостно всплеснул руками.

— Прекрасные новости! — торжественно сообщил он, выкатываясь из кресла и поправляя собственный костюм. — Значит, вы успеваете на спектакль!

— Какой спектакль? — не поняла Оля.

Ясень Апполонович суетился вокруг и даже чуть-чуть подпрыгивал на своих коротеньких ножках.

— Пойдёмте-пойдёмте, сами всё увидите, но сначала заглянем в «седьмую», там наш главный артист, — взмахивал он руками и подталкивал то Олю, то Ёлку, то своего «коллегу» к выходу.

Аполлон Ясеневич нагнулся к Оле и, с многообещающей улыбкой на губах, поделился:

— У Ясеня Аполлоновича прекрасный анатомический театр, там сейчас крутят любопытнейшую штучку, — он легко подхватил Олю под локоть и вывел в сумрачную чистоту подъезда. Остальные последовали за ними.

Оля не вырывалась, у неё, в принципе, не было особого желания вырываться. Если уж ей что-то так настойчиво хотят показать — пожалуйста. В любом случае, ноги у неё на месте и сбежать она всегда успеет. Можно даже пренебречь советом справочной и выйти к остановке немного заранее, дождаться своего рейса на месте.

И память обязательно вернётся, иначе никак. Оля успокоила себя этой мыслью и решила прислушаться к болтовне мужчин. Те уже обогнали её, выступая в роли «головы» общей колонны.

— Болезнь, мой дорогой, это форма существования. Существование — значит жизнь. Понимаете, к чему я веду? — Аполлон Ясеневич под ручку со своим «коллегой», бодро поднимались по лестнице на следующий этаж.

Дед Иго со своим коромыслом балансировал позади. Необычно притихшая Ёлка же замыкала процессию. Только шепнула что-то деду на ухо, но Оля ничего не расслышала.

— По вашей логике, болезнь — та же жизнь, — восторженно светился Ясень Аполлонович.

— Частное её проявление, — поднял палец в воздух его визави и вдруг ткнул пальцем в Олю. — Вот девушка — тоже частное проявление, и ты, и я. И наш Богдан Савельевич, но он — исключительный случай!

— Вот и я о том же! И я о том же, коллега.

— И, если болезнь — и форма существования, и частное проявление, значит, что болезнь — отдельная жизнь!

— А заражение — это рождение! — задыхаясь от восторга, грудным голосом воскликнул Ясень Аполлонович.

Оля в который раз ничего не поняла, пространные рассуждения местных жителей вводили её в состояние ледяной жути. Но попыток бежать прямо сейчас она решила не предпринимать.

Любопытство — не порок, но, если любопытство способно убить, то Оля уже мертвец. Вот и дело с концом.

Глава, в которой пятиэтажка оказывается просторней, чем казалась снаружи.

За разговором процессия преодолела три лестничных пролёта и вышла на площадку. Единственная квартира носила полустёртый номер — медную цифру «семь». Сама дверь была покрыта тиснёной кожей, из-под которой торчал ватными пупырями войлок — трухлявое наполнение обшивки.

Ясень Аполлонович распахнул дверь, пропуская гостей в светлую, по-медицински стерильную квартиру с таким же маленьким коридорчиком, как в первой.

— Тридцать лет невероятного летаргического существования! Высшая форма жизни, — представил врач мужчину, возлежащего на кровати посреди гостиной.

— Главный артист, — нежно посмотрел на него директор анатомического театра.

Сколько дано было Оле удивляться в этот день, столько на судьбе не у каждого за целую жизнь написано. С оторопелым любопытством глядела она на того, кто звался Богданом Савельичем.

Глаза мужчины были закрыты, сухие желтоватые кисти сложены на груди в молельном жесте, вытянутое лицо выражало полное умиротворение; блаженство стекало по опущенным книзу уголкам губ и между длинных морщин. Нависшие веки скрадывались тенями.

— А как..., — хотела было спросить Оля, но пациент вдруг зашевелился.

Пальцы с тканным треском скрючились, руки потянулись вперёд. Грудная клетка медленно поднялась и опустилась, а из губ вырвался длинный хрип.

— Почувствовал нас, миленький, — умилился Ясень Аполлонович. — Иди ко мне, родной. Выступление готово, тебя ждут.

Он суетился вокруг постели, пока Аполлон Ясеневич прижимал пальцы к гортани Богдана Савельевича, доставал стетоскоп из кармана, как из волшебной шляпы и, не обращая внимания на вялые шевеления, прощупывал лимфоузлы.

— Как всегда, состояние идеальное, — сообщил он, закончив поверхностный осмотр. — Кровь возьму, но чуть позже, — удовлетворённо кивнул он. — Не посмею задерживать перед выступлением.

Ясень Аполлонович захлопал в ладоши, глядя на Богдана Савельевича, как на ярмарочный леденец, и с удовольствием наблюдая, как тот опускает сухопарые босые ноги на пол. Глаза его всё ещё были закрыты, и ничто не говорило о том, что в его сознании живут мысли. Мужчина больше походил на лунатика, чем на актёра театра.

— Такой парадокс, — обратился к Оле Аполлон Ясеневич. — Мой пациент уже тридцать лет, как не выходит из летаргического сна, но работу исполняет усердно.

— Но как такое возможно? — приоткрыла рот Оля.

— Вы что, совсем не слушали? — наигранно обиделся Ясень Аполлонович. — Он — исключительный случай проявления болезни в жизни, сам болезнью является, и жизнью тоже.

— Я слушала, но не понимаю, как можно работать в таком состоянии, он же ничего не чувствует, — сказала Оля, пятясь спиной к выходу.

Летаргический человек пугал её почище Тальяны. Его пустое лицо, угловатые движения, когда он сонно поднялся на ноги и покачивался, стоя посреди комнаты, и восторженная радость мужчин, казались неестественным, бредовым сном.

— Болезнь — не повод отлынивать, — покачал пальцем в воздухе Ясень Аполлонович, а потом взмахнул рукой и резко сменил суровый настрой на радостный. — Ай, пусть! Скоро вы всё-всё поймёте! А сейчас пройдёмте в театр, — объявил он, отвесив маленький поклон центру комнаты.

Подхватив Богдана Савельевича под локоть, он направил его движения из квартиры. Все остальные пошли за ним. Оля незаметно притормозила Ёлку и нагнулась к её уху.

— Что за чертовщина тут творится? — покрываясь потом горячей паники, прошептала она.

— Не бойся, это безопасно. Просто делай, что просят, — в тон тихо ответила Ёлка и сжала руку Оли в своей.

Если бы сейчас в небе пролетел вертолёт, ведомый медведем-лётчиком, Оля бы уже не удивилась. Да пойди сейчас дождь из лягушек или торнадо из сахарной ваты — удивляться уже было нечем, ресурс удивления в ней исчерпался.

Вдохновившись безумием, ведь только горе или безумие действительно могут вдохновить творца, Оля немного поотстала и на ходу накидала в своём планере следующую зарисовку.

Шесть человек шагают друг за другом, как по верёвочке. Первые два мазка — мужчины, ведущие под руки неясный силуэт, тень без отличительных черт, размытое пятно, за ними — согбенный старик с коромыслом, за ним — прямая спина девушки, длинноногой и немного угловатой, и сама Оля — маленькое светлое пятнышко, не с ними, но чуть поодаль, как бы подглядывая за происходящим.

— Осторожней, ступенька, — услышала девушка и тут же споткнулась, чуть не полетев кувырком вниз.

Аполлон Ясеневич успел поймать её за руку, участливо заглядывая прямо в глаза.

— Э, милочка, да вы тоже из творческих? — он метнул взгляд на блокнот в её руках и тонко усмехнулся.

Оля быстро перевернула страницу и уставилась на мужчину, но тот ничем не показал, что собирается отобрать у неё планер и посмотреть рисунок. Только добродушно улыбался и покачивал головой.

— Вы художница? — переспросил он, галантно помогая спуститься в подвальное помещение пятиэтажки.

Пока Оля на ходу делала набросок, они уже успели спуститься по лестнице, оставался только узкий проход, над входом которого вместо опознавательного знака висели две театральные маски: весёлая и грустная.

Снова музыка. Только не заунывно-воющая, а перекличка звуков, дребезг барабанов и тарелок, просачивалась из-за тяжёлых портьер, висевших в проходе вместо двери. Они свисали до пола мягкими волнами, были бордовыми и бархатными на вид, матово блестели в неярком свете потолочной лампы.

Все, кроме Ясеня Аполлоновича с его главным артистом остановились, а тот подмигнул с видом заговорщика и шмыгнул за портьеры, проталкивая вперёд себя Богдана Савельевича.

Оля поняла, что так и не ответила на вопрос. Она подняла взгляд на Аполлона Ясеневича и снова увидела лишь участливую, терпеливую улыбку, будто прикипевшую к довольно приятному, к слову, лицу. Она кивнула головой и только после этого ответила:

— Да, но я ещё учусь.

— Прекрасно! — мужчина так резко всплеснул руками, что Оля чуть не вскрикнула от испуга, а он продолжил. — В этом-то ваша помощь и понадобится. Мнение творца, вот чего нам не хватало! — а потом наклонился близко-близко и, сверкнув глазом, спросил. — Вы же знаете, как близки театр и медицина? Подозреваете, как сильно связаны эти науки?

Оля оторопело пялилась на него, пытаясь понять, о чём тот говорит. На помощь пришёл Дед Иго. Скрипнув коромыслом, он бочком придвинулся к говорящим и прошептал:

— Слышали третий звонок?

— Нет, — ответила Оля.

— Всегда слышу, — вдохновенно ответил Аполлон Ясеневич.

— Пойдёмте уже, — проворчала Ёлка и распахнула портьеры.

Оля ступила внутрь, тут же с силой выпустив воздух из лёгких. Невозможно было представить, что подвальное помещение пятиэтажки способно оказаться таким большим изнутри.

Огромный зал, увешанный бордовым бархатом, встретил малочисленных зрителей гулкой тишиной. Не меньше пятидесяти длинных рядов стульев разделялись проходом посередине, устланным ворсистым ковром. Изящные люстры свисали с потолка, еле слышно дребезжа «капельками», часть зрительского зала утопала в тенях, а сцена была самым освещённым пятном.

Приглашённые на спектакль проследовали к первому ряду и расселись на стульях. Барабаны вновь вдарили из оркестровой ямы, но даже приподнявшись со своего места, Оля не смогла разглядеть оркестра на её дне.

Боевая, бодрая музыка наполнила зал, и даже сорвалась на конный цокот, когда по проходу проскакал Ясень Аполлонович на деревянной палке-конике.

— Добро пожаловать на мой спектакль! — громко объявил он, взлетев на сцену и оставив свой нелепый вид транспорта у её подножия. — Нааа-чинаем! — торжественно рявкнул он, голос его отскочил от стен и потолка, и закончился дребезжанием люстр.

Музыка грянула, добавляя к барабанам духовые. Трубы завыли, саксофон заплакал, каплями упал звон музыкального треугольника.

На сцену медленно вышел летаргический человек, одетый в блестящий камзол. Волосы его были сложены аккуратными бриолиновыми волнами, капли света отскакивали от причёски и разбрасывались яркими искорками. Когда летаргический человек открыл рот, музыка стала тихой, и только треугольник капал: кап-как, дзин-дон, в монотонный такт слов.

— Я шёл по улице одной и повстречал жука.

Скажи мне жук, кто я такой и как попал сюда?

И не ответил мне шельмец, лишь дальше побежал

Я разозлился и скорей жука я затоптал.

Сцена вдруг наполнилась людьми в масках, выскочившими из-за кулис. Они прыгали и кувыркались, бесшумно перекатывались и дёргали головами. В глазницах масок сверкали звёзды. Сами маски были уродливыми, карикатурными изображениями человеческих лиц. Вытянутые, сморщенные, как кора дерева.

— И плакал я всю ночь и день, и весь июньский март

О том жуке, чью жизнь забрал, о том, что я дурак

Одной зимой, то месяц был, не помню, может май

Ночной порой, когда в зенит луна идёт гулять

Над головой моей промчал звёзд шумный караван

Явился жук ко мне домой и тоже затоптал.

На этих строках артисты упали на спины и задёргали конечностями в воздухе, изображая собой перевёрнутых на спинку жуков, а после, резко вытянулись и застыли. В полной тишине грянули последние строки пьесы.

— Теперь я знаю, кто я есть, откуда я пришёл

Ведь сам я стал таким жуком, и жить мне хорошо!

В невыразительном тоне Богдана Савельевича в самом конце последней фразы промелькнула искра жизни. Словно вот он, только сейчас на мгновение проснулся и тут же уснул вновь, опустив лицо вниз.

Руки его повисли плетьми, а тело расслабилось, и только появившийся на сцене, порывистый Ясень Аполлонович удержал пациента в своих руках, отводя его, еле перебирающего ногами, в засценок.

Музыка, резко грянув, изменилась, зазвучала тонко и надтреснуто, заструилась волнами знакомых нот. Шуршание и треск, как у старого радио, родили новую волну жара за грудиной у Оли.

Боявшаяся пошевельнуться до этого, удручённая бредом, происходящим на сцене, околдованная силой безумия, она будто током заискрилась. Руки сами собой потянулись к голове, чтобы стиснуть в ладонях, потому что показалось, что череп треснет, не выдержав давления.

— Я поеду на фестиваль.

Это она, Оля говорит, но слышно, словно со стороны. Будто она смотрит фильм. Яркое жёлтое солнце прыгает в форточку на маленькую кухоньку. Мама стоит, прислонившись бедром к кухонному гарнитуру и держит руки скрещенными у груди. Радио тихо мурлычет простой мотивчик.

— Я думаю, это не безопасно, там одни незнакомцы.

— Да ладно, мам, я ведь с Ленкой буду, — смеётся Оля.

Она уже взрослая и не обязательно отпрашиваться у родителей. Взгляд мамы полон тревоги, но быстро теплеет.

— Ладно, Олюша, — она улыбается ей мягко и доверительно. — Только напиши, как доедешь, ладно?

— …Ладно! Ладно, — донеслось со сцены. — Как же ладно выступил наш главный артист! Прошу, аплодисменты, ну же, смелее!

Аплодисменты Оля слышала краем уха, хлопанье сотен пар ладоней в пустом зале уже не смущало её, она погрязла в новом родившемся воспоминании, осколке памяти, вызванном знакомой музыкой. Одними лишь её нотами.

И она, сцепив зубы до хруста, шипела себе под нос, слегка раскачиваясь на месте. А потом её локтя дотронулась чья-то ладонь.

— Снова было? — Ёлка неудобно притиснулась к ней, подлокотник впивался ей в бок, но она перегнулась так близко, как могла, и смотрела на Олю с беспокойством. — Что ты видела? — шёпотом спросила она.

Оля наконец открыла глаза.

Аплодисменты закончились, музыка исчезла, как не бывало, странная труппа артистов испарилась, не оставив после себя и следа, а мужчины сгрудились у сцены и перешёптывались, восторженно пожимая друг другу руки.

Даже Дед Иго стоял рядом с ними, но в разговоры не ступал, слушал внимательно, да настороженно посматривал в сторону Оли и Ёлки, стараясь делать это не слишком навязчиво.

— Где остальные зрители? — Олю передёрнуло от свежего сквозняка, откуда ни возьмись, пробежавшегося по ногам. — Я слышала людей.

— Здесь только мы, — Ёлка пожала плечами. — Тебе, наверное, показалось. Так, что ты видела?

Оля закатила глаза и почувствовала испаряющуюся боль под надбровными дугами.

— Маму, — она сглотнула горький комок, ей вдруг стало невероятно грустно. — Я ехала на фестиваль, вот что я вспомнила, — твёрдо глянула она на Ёлку. — Только вот, что за фестиваль, я не знаю, — уже более тускло произнесла она.

Ёлка сильнее сжала её предплечье своими пальцами и убедительно произнесла:

— Мы вспомним всё, и фестиваль, и остальное. Не переживай, я помогу.

Оля посмотрела на неё снова, но только и смогла, что кивнуть. Она хотела спросить, что за артисты были на сцене, откуда такие странные маски и в чём вообще смысл происходящего, но к ним уже бодрым шагом спешили Ясень Аполлонович и Аполлон Ясеневич, за ними медленно плёлся Дед Иго со своим коромыслом.

— Расскажите, как вам спектакль? — деловито поглаживал ткань собственного сюртука Ясень Аполлонович. Его круглые щёки раскраснелись, а глаза увлажнились в ожидании вердикта.

— Очень понравился. А о чём он? — соврала Оля, не желая нарываться на неприятности, если вдруг с неё не спрашивают критики.

— А вы не поняли? — удивился Ясень Аполлонович, и Оля заподозрила, что сделала только хуже. Она попыталась быстро исправиться. Ёлка — коза драная, молчала и не собиралась ей в этом помогать.

— Про жука и человека, ставшего жуком. Но тот жук был человеком изначально? — сделав над собой усилие и попытавшись вплестись в нелогичный бред постановки, спросила она.

— Это уж вам решать, милочка, — весело подмигнул ей Ясень Аполлонович, полностью удовлетворённый ответом. — Но вы зрите прямо в корень!

— Прекрасно! Прекрасно! — потирал руки Аполлон Ясеневич, а потом вдруг обратился к Ёлке. — Не желаете ли испить священного медицинского кагору?

— Извините, — поднялась Ёлка, всё ещё держа Олю за руку. — Нам уже пора, матушка просила навестить Гая.

— О! — сказал Аполлон Ясеневич. — Передайте Матроне Ефремовне мои искренние благодарности. И скажите, что я зайду на днях, — он потрепал Ёлку по плечу, бросил Оле быстрый взгляд. — Очень жаль, что не побудете с нами подольше, хотя... Кто знает, — загадочно улыбнулся он и бодрой походкой поспешил прочь из зала.

Ясень Аполлонович ринулся за ним, уже не обращая внимания на своих зрителей и покинутую сцену.

— Куда же вы, голубчик! Подождите меня, я согласен на кагор! — перебирая своими короткими ножками, он тоже исчез за гардинами, оставив после себя неуловимый запах старой ткани и красок для грима.

Дед Иго приблизился к девушкам, глядя больше себе в ноги, чем на них. Оля повернулась к Ёлке:

— Кто такой Гай? Куда мы идём? — вопросила она. Ёлка отмахнулась от неё и наконец отпустила руку.

— Потом скажу, — она переключилась на Деда Иго. — Деда, ты с нами, али как?

— Не, внученьки, — покряхтел он, поправляя коромысло на плечах. — Устал я, делов много ещё. Но вот, кое-что хочу отдать, — он порылся в карманах свои растянутых спортивок и выудил что-то, сжав это в ладони.

Протянул руку к Оле — раскрыл ладонь. Затёртый ключик на верёвочке переливался медными всплесками света.

— Зачем? — не поняла Оля, с недоверием рассматривая подарок.

Дед Иго держал руку протянутой и молчал, глядя ей в лицо, и от взгляда этого, тёмного и странного, у Оли заныло под ложечкой. Ёлка толкнула её в плечо.

— Он от заката, — коротко прошамкал Дед.

— Возьми, — прошипела Ёлка. — Только тебе можно. Давай.

Оля взяла ключ в руку, тот оказался тёплым на ощупь. Шершавая ладонь Деда Иго закрылась, подобно шкатулке, и он вернул её на тело коромысла, придерживая для сохранения равновесия.

— Посмотри на солнце через ключ, и он дорогу тебе укажет. Прощайте, внучки, — не дожидаясь следующих вопросов, Дед Иго развернулся на месте и пошёл по проходу между рядами прочь, туда, откуда они пришли ранее.

Оля стояла, щурясь на ключ и не понимала, что с ним делать. В итоге она просто сунула его в карман джинс. Так надёжнее, решила она.

— Что значит ключ от заката? — всё-таки спросила она у Ёлки, когда девушки выбрались на дневной свет, миновав подвал, лестницу, и вышли из подъезда.

Казалось, что они провели внутри пятиэтажки много часов, но солнце всё ещё стояло высоко, и время было либо обеденное, либо немного после обеда. Зной немного поутих, и дышалось ощутимо легче.

— Просто так, байка, — всплеснула руками Ёлка. — А тебе вот на любой ответ новый вопрос, — съязвила она.

Оля ничего не ответила и даже немного надулась. Что-что, а окажись Ёлка в такой ситуации, разве на задавала бы вопросов? Вот приди она в неизвестную деревню, где все ведут себя странно, и сам ты становишься странным вместе с ними. Не поступила бы она также?

Ласточки мелькали над головой серыми шустрыми стайками, божьи коровки пасли стада тли по пастбищам кустиков, муравьи бежали по своим делам, прокладывая дорожки и таская на своих спинах листики, да большие белые рисинки — яйца муравьиной матки, ветер шевелил волосы на макушке.

Все были заняты чем-то, и непонятно было, зачем и к чему всё происходящее. Но пока кругом кипела жизнь, Оле было до странного спокойно, даже если эта жизнь не имела никакого смысла. Ключ в кармане джинс грел правую ляжку ещё одной неразгаданной тайной.

Глава, в которой Оля поражается творящейся бесчеловечности.

Шурша свежей травой, девушки шли по известному одной лишь Ёлке пути. Оля дулась на неё — она чувствовала себя напряжённо, небезопасно.

Час от часу, что находилась она в Кроличье-Норево, ей становилось хуже. Какая-то тянущая боль за грудиной слабо пульсировала пока не рождённым, но уже очень важным воспоминанием.

Вот-вот, и увидишь, вспомнишь, но хотелось ли этого Оле? Честно признаться, всё меньше. Будто бы за завесой амнезии пряталось нечто ужасное, непостижимое человеческому разуму. Забывшись в думах, она и не заметила, как они остановились, и Ёлка ухватила её за руку.

— Мы на месте, — необычно притихшим голосом сообщила та.

Домик Матроны Ефремовны притулился на самом краю посёлка; но не со стороны поля, откуда пришла Оля — с другого краю. С крыльца открывался вид на маленький луг, за ним — дремучий лес.

Оля с интересом рассматривала домик, что, казалось, был слеплен из пряников. Чудилось в нём что-то сказочное и, вместе с тем, уютное. Такой уют однажды завлёк двух ребятишек — Гензель и Гретель в лапища ужасной ведьмы.

Резные наличники в загогулинку и роскошное крыльцо, выточенное руками умельца, ставенки-крылья на широких окнах. Бревенчатый сруб — брёвнышко к брёвнышку. Смолистый запах от нагретых солнцем стен.

Свежесть леса и густой дух бани смешались, защекотали в носу. Оле припомнились сказки про Бабу Ягу и её Избушку, но ножек у этого домика не наблюдалось, а вот дымок из трубы взвивался в воздух маленькими, полупрозрачными клубочками. Изнутри пахло сдобой. Но не домик привлёк внимание Оли.

— Это и есть Гай? — сорвавшись на свист, спросила она. Ёлка кивнула головой. — А почему он стоит?

— Как застыл много лет назад, так и стоит. Гай у нас — человек-часы, — в тон тихо ответила Ёлка. — Не зевай, надо к Матроне постучаться.

Она отпихнула Олю в сторону, уверенно забралась на крыльцо и трижды ударила кулаком в дверь, но тут же спустилась обратно. Движения её были слегка суматошными, как у лисицы, дразнящей охотника.

Оля же пока разглядывала человека, что стоял ровно посреди полянки. Очень длинноногий, длиннорукий, весь худой, как струночка. Правая рука задрана вверх, почти в небо, но с небольшим уклоном, левая — в сторону и чуть вниз. Глаза устремлены вдаль, глядят сквозь окружающий мир. Ноги укрыты зелёной, некошеной травой, достающей почти до колена.

— Доброго дня, Ёлка, — она обернулась на голос. — А кто это с тобой? — прищурилась женщина, вышедшая на порог.

Матрона Ефремовна, мигом догадалась Оля.

— Здравствуйте, я подруга Ёлки, — Оля приметила, как лицо женщины разгладилось, волна тревоги сползла по круглым, бледным, как молоко, щекам.

— Проходите, — отодвинулась от прохода Матрона, но Ёлка не пошевелилась.

— Мы ненадолго. Ясень Аполлонович просил передать, что зайдёт к вам на днях, — сказала она.

Хозяйка сделала робкий шаг на крыльцо, и взгляду Оли приоткрылось то, что таилось за дверью. Ведомая любопытством, она прищурила глаза.

Коридорчик — такой же с виду пряничный, как снаружи, резной, весь в хохломе, да завитушках. Маленький мальчик с тазиком в руках прошмыгнул за спиной женщины и исчез в глубине хатки. Сонные мухи тыкались в стекло, издавая лёгкий дребезг своими крылышками.

— Ма! — послышался мальчишеский голос. — Время!

Матрона Ефремовна вздрогнула, и в глаза её закралась зыбкая паника. Она нервно схватилась за пухлые локти, выходя на лесенку от порога. Ёлка смотрела на неё, ожидая чего-то, лицо женщины было растерянным.

— Надо Гая повернуть, — тревожным шёпотом сообщила она и поспешно спустила ноги на землю. Выглядела она при этом так, словно земля обжигала ей пятки укусами муравьёв.

— Мама не любит выходить наружу.

Тут уже вздрогнула Оля, детский шёпот раздался совсем рядом, заговоривший с ней подкрался незаметно, как мышь. То был мальчик лет восьми, беленький, веснушчатый нос-кнопка, глаза голубые, как июльское небо, жемчужная россыпь улыбки на лице.

— Сейчас отпустит. Каждый час её так трухает, — доверительным тоном сообщил он Оле.

— Мстишка! — прикрикнула на него Матрона. — Иди в дом! — а потом вернула внимание девушкам. — Мстислав, младшенький мой, вечно на улицу норовит сбежать.

Оля с видом понимающего взрослого кивнула, хотя, конечно, ничего не поняла. Ёлка же упёрто принимала скучающий вид, а потом пошла следом за Матроной, которая проследовала на полянку. Оля увязалась за ними. Человек-часы притягивал её взгляд, хотелось рассмотреть его поближе.

— Ясень Аполлонович ещё благодарности передавал! — опомнилась Ёлка.

— А, ага, да, спасибо, милочка, — женщина уже приноравливалась к Гаю и щурилась на солнце, как бы составляя какие-то мысленные расчёты.

Выглядела она при этом деловитой. Оле показалось, что Гай смотрит прямо ей в глаза, и взгляд его был влажным от слёз, будто он хотел что-то сказать, но не мог.

— И матушка просила спросить, ему нужна новая панамка? — Ёлка продолжала тянуть время.

На голове Гая действительно сидел блин выцветшей панамки, раньше она была жёлтой, а сейчас стала блёклой, как старая газета.

— Сестра новую связала, матушка рубашек нагладила, принести? — голос Ёлки немного дрожал, но может быть Оле всё это казалось, может и взгляд Гая ей казался, и на самом деле он не был умоляющим, живым. Она уже видела сегодня одного высокофункционального мертвеца, может, этот такой же.

— Хорошо-хорошо, милочка, — руки Матроны Ефремовны, пышные, бледные, как только подоспевшее тесто, поправили положение тела и немного покрутили Гая за торс.

Оказалось, что ноги его стоят на балансировочном диске, какой бывает у мам, которые мечтают о стройной талии. Матрона притоптала немного траву у его ног и отошла, оценивая работу.

Теперь солнце снова падало на несчастное лицо Гая, жарило совсем без пощады. Всё его тело казалось скульптурой, собранной из живой плоти и выставленной на попрание солнечным лучам.

— А ему не больно? — спросила вдруг Оля, не выдержав сверлящего взгляда человеческой статуи.

Матрона Ефремовна проявила к ней больше внимания, чем к Ёлке, и всплеснула руками.

— Больно, милочка, больно, — покачала она головой. — Уже много лет ему невыносимо больно, — она кинула взгляд на короткие рукава белой рубахи, загорелые почти до угольного цвета худые локти, прохудившиеся и такие же пергаментно-серые штаны, собранные у щиколоток.

— Почему же тогда не оставить его где-то полежать? — недоумевала Оля.

— Нельзя, — отрезала Матрона, кольнув острым взглядом и тут же поспешила обратно к крыльцу, шагая по траве, как по раскалённым камням.

— Почему? — догнала её Оля, и даже чуть не ухватила за край передника, но вовремя удержалась. Матрона шикнула на неё, отпрянула.

— Это его работа! — громко сказала она. — А моя — заводить часы.

Оля ещё раз обернулась на Гая. Алая бабочка села ему на щеку, но он не смог даже дёрнуться, чтобы прогнать её. Только сейчас она заметила, как он дышит — мелко-мелко, еле заметно, поверхностно. Руки-стрелки отбрасывали неровные линии теней на зелёное покрывало луга. Уголок его губ с усилием дрогнул, скривился.

— Он страдает! — воскликнула Оля, голова её разрывалась от противоречий, и ей вдруг стало так жалко этого человека, что она кинулась к нему обратно.

Ей показалось, что вот он, такой же пойманный, как муха в паутину, он единственный может понять её. Но Ёлка остановила, обхватив обеими руками за торс, и Оля только бесполезно шаркнула кедами по траве.

— Все мы, — шёпотом ветра откликнулась Матрона.

— Он в сладчайшей агонии, — зашептала ей Ёлка. — Не смей тут что-то менять, застынешь, — пальцы, как острые когти впивались в кожу, пока Ёлка оттаскивала Олю от полянки в сторону дома.

Матрона заметно выдохнула, как только ступила на порог родной хатки. Сразу расслабилась как-то вся, потеплела даже, если можно так сказать про человека, который уже много лет держит другого в плену на солнцепёке.

Оля испытывала к Матроне Ефремовне неприязнь, и разум её искал мотив для этой неприязни, как мог.

Нет, просто так я этого не оставлю, твёрдо решила она, игнорируя недовольное шипение Ёлки, с силой выдернувшись из её хватки. Она поднялась по крыльцу следом за Матроной. Та обернулась через плечо, махнула, приглашая, и Оля вошла внутрь.

Разум уже рисовал страшные картины, которые она сейчас увидит, стоит только заглянуть за первое впечатление, перейти через коридорчик в общие комнаты.

— Дура, — услышала она злобное шипение в спину. — Послало мне небо такую дуру! — отвечать или как-то реагировать на оскорбление Оля не стала. Ей было важно другое.

Припоминая, что рядом есть пункт милиции, она готовилась увидеть других пленников или очередного застывшего, которого Матрона будет держать без еды и воды, брошенным на растерзание этой странной, нервной женщине.

Но внутри оказался обычный домик, украшенный и чистый, да детишки — пятеро мальчишек-погодок. Они таскались с тазиками и тряпками, натирали блестящие половицы, увлечённые своей работой, как дети обычно увлекаются игрой в куклы.

Каждый выглядел точно, как другой. Беленькие, веснушчатые, задорные, даже родинки у них оказались одинаковые — по две слева выше ключиц, да на правых щеках, и ни капли нервозности, как у их матери.

Лишь у Мстислава было маленькое отличие — еле заметный шрам на скуле, тонким ручейком стекающий на шею и убегающий под белую рубаху-распашонку.

Пленные могли прятаться где угодно, решила Оля, и пристально присмотрелась, ища таинственную дверь или любой другой пугающий признак творящегося здесь беспредела.

Ёлка топталась в коридорчике и продолжала что-то злобно бормотать, в общем, пока не решаясь войти. Матрона Ефремовна же поставила на стол чайный сервиз и взгромоздила по самому центру блюдо с баранками. От баранок исходил ароматный пар.

Хозяйка сделала незаметный знак рукой — ясный звон разлетелся по хатке, в руке у женщины оказался колокольчик. И тут же, мальчишки оставив все свои дела, проследовали к столу. Расположились по возрасту — каждый младший за каждым старшим, как стайка утят. На самом краю стола устроился Мстишка.

— Садитесь, — Матрона указала девушкам на два отдельно стоящих стула, и Оля с Ёлкой подчинились приглашению.

Чаепитие проходило в молчании. Оля вспомнила слова Деда Иго: «у всех есть свой замысел». Вопросы и сомнения прогрызали себе путь сквозь стиснутую нервами грудь.

— А Гай к нам не присоединится?

Да, Олька, детектив из тебя, как из собаки шапка, тут же очертыхала она себя. Но сказанного не воротишь. Мстишка прыснул от смеха в чашку с чаем, крошки от баранки полетели по столу.

— Тш, — шикнула на него Матрона и быстро смахнула крошки на пол, а затем обратилась к Ёлке. — Подругу на наш свет привела, а правил не объяснила? — с упрёком прищурилась она.

Ёлка ущипнула Олю под столом за ляжку, молчи, мол, не влезай больше.

— Она не совсем на наш свет пришла, — ответила Ёлка с самой благодушной улыбкой, какую смогла изобразить. — Просто пережидает.

Лицо Матроны скуксилось ещё сильнее, будто лимонную дольку проглотила. Она смерила взглядом обеих гостий и сложила руки на поясе. Мальчишки попрятали глаза, но и молчали они — многозначительно, угрюмо, только Мстишка осмеливался бросать быстрые, любопытные взгляды на Олю.

— Всё не так должно быть, — сказала Матрона, немного подумав. — Ты с поля, Оля?

Удивительная прозорливость, почти восхитилась та, но тут же её ещё раз щипнула Ёлка, и она еле удержалась, чтобы не вскрикнуть. На ляжке грозился расцвести здоровенный синяк.

— Оля с поля, Оля с поля! — рассыпался звонким смехом Мстишка, другие дети тоже тихонько захихикали. А Оле захотелось сбежать ко всем чертям из этого дома, да и из деревни сбежать.

— Тихо, кому сказала! — грудным басом прикрикнула Матрона Ефремовна, и все разом затихли. — Нам гнездочёт муравьиных дыр требуется, — сообщила она, обращаясь к Оле. Та даже не пыталась изобразить что-то кроме удивления.

— Кто? — может, послышалось.

— Сезонная работа, — также деловито, как управлялась с человеком-часы сказала Матрона. — Отсчитывать, записывать и наблюдать. Хочешь? Потом другую занятость подберём.

— Она не будет вам никакие гнёзда считать! — растеряв терпение, заявила Ёлка.

— А, — коротко сказала Матрона, и в чугунной черни её глаз вспыхнул гнев. — Двоиня, значит, к себе присмотрела. Ну, конечно! — она хлопнула ладонями по столу. — Ваши всегда жадными были! — указующий перст впился в Ёлку, почти утыкаясь в кончик её носа. Та сначала опешила, а потом взвилась.

— Не наша вина, что вы выбрали на окаёмке скитаться! — крикнула она, отталкивая от своего лица чужую руку.

Ёлка и Матрона Ефремовна встали по обе стороны стола и буравили друг друга взглядами. Оля же находилась в состоянии между священным ужасом и благостным безумием. Ещё чуть-чуть, и рухнет её разум в пропасть, в счастливое небытие. Она прикусила губу, чтобы сдержать непрошенные слёзы горячего ужаса.

— А кто тогда брата приглядывать будет? Я что, тут, по-вашему, просто так прохлаждаюсь? — уже криком кричала Матрона.

— Да много ли смелости надо, только за порог выходить! — не уступала ей в громкости Ёлка.

— Нельзя так с человеком! Нельзя! — на волне поднявшейся бури крикнула Оля, и тоже подскочила со своего места, опрокидывая чашку с остатками чая. Тёмная лужа разлилась по столу. Наступила тишина. Чай впитывался в скатерть, ручейками стекал на пол.

Кап-кап.

Чшшш.

Зашипел самовар.

Шшшшш.

Оля снова оказалась в автобусе. Кадр сменился так быстро, что сознание не успело переключить внимание. Это шины шипели о дорогу, стираясь на большой скорости, когда автобус занесло.

Лицо тётки-скандалистки, платок на её плечах, как взмах крыла бабочки; судорожно вцепившаяся в поручень рука с напряжёнными добела костяшками — мир крутанулся, и на лицо брызнуло тёплым. Алый цвет залил глаза.

— Нет! — крикнула Оля.

Воспоминание наложилось на воспоминание, где в одном автобус остановился и спор тётки с водителем продолжился, а в другом — ярком, красочном и, ей-богу, именно оно было настоящим, резкий скрип, грохот, скрежет металла, толчок невероятной силы. Вспышка боли прямо в груди, где сердце.

Оля опустила взгляд. Осколок поручня пронзил её левое лёгкое, вгрызся в грудь острым концом.

Всё красное. Сочно-бордовое. Бабочка машет крыльями, переключая кадры памяти. Щёку колет еловая ветвь. Небо чернеет, помигивая звёздами.

Бабочка снова делает взмах, поднимается в воздух — Оля на земле.

Оля видит Олю.

Пятно крови под её телом растекается в форме крыльев. Облачка пара изо рта становятся всё слабее...

Олю поглотила плотная тишина. Она открыла глаза и обнаружила, что стоит посреди хатки, а на полу — стянутая со стола скатерть, обломки бубликов, осколки разбитой посуды и ладони её горят. Подняла к лицу — пальцы изрезаны фарфором.

— Маа, — услышала она тихий всхлип.

Мстишка смотрел на неё огромными голубыми глазами, зажавшись в углу горенки. Остальные мальчишки тоже разбежались, пялились с печки с нескрываемой опаской, даже ужасом.

Матрона Ефремовна стояла там же, у стола, где недалече спорила с Ёлкой, руки её зависли в воздухе в странной позиции, будто она собиралась обнять невидимку.

— Уходи, — дрогнув металлом в голосе, попросила она.

Женщина напоминала собой медведицу, вставшую на защиту своих медвежат. Олю сорвало с места, и она понеслась наружу чувствуя, как кровь отливает от щёк.

Она преодолела порог, спустилась, перепрыгнув через три ступеньки, ничего не соображая, и побежала по уже знакомой дороге обратно, к пятиэтажке. За ней никто не гнался, но ужас гнал её невидимыми плетьми.

— Оля, — услышала она шёпот ветра, тихий и далёкий, но только припустила пуще. Чей это был голос, она не знала.

— Оля, Оля, Оля. Оля с поля. Оля с поля, — шумела трава под её ногами.

— Олюша, Олюша, Олюша, — шуршал песок под подошвами кед, и она не видела ничего, только бежала туда, где, как она помнила, было отделение милиции.

Снова тело старой пятиэтажки угрожающе приближалось к ней, тянуло своим давящим массивом, как манит мотылька к керосиновой лампе.

День близился к вечеру. Солнце терялось в редких облаках и остывало, начиная заваливаться за горизонт.

Глава, в которой Оля остаётся один на один с настоящим кошмаром.

Люди здесь, как карикатурные тени, и не люди вовсе, а картонки плоские, жутью пробирало Олю. Мысли о творящемся в Кроличье-Норево, о приступах, о пытающемся пробиться прошлом, о людях в масках, дрыгающихся на сцене, о бедном Гае холодили затылок, запуская дрожь по всему телу.

Ноги, которым Оля доверила свою жизнь, не могли подвести, но внимательность подвела. Проносясь мимо подъездов пятиэтажки, она запнулась.

— ААА! — взмахнула она руками и рухнула навзничь.

Больно не было, но внезапность падения оглушила. Маленькая клумба из шины стала большим препятствием, и Оля села на землю, закрыв лицо руками. Слёзы, будто льдом, брызнули из глаз, и она позволила себе пожалеть себя, размазывая сопли по лицу.

Никто не мог ей здесь помочь, да, похоже, не очень-то и пытался. Только сыпали странными фразами, да заумными оборотами, и никаких объяснений о том, что здесь вообще творится.

Почему одни люди решают, что делать другим; другие — используют беззащитных себе в пользу; и Оля, да, она чувствовала это, могла бы стать таким же расходным материалом.

На неё чуть не напала Тальяна, так называемый доктор и так называемый директор так называемого театра пытались втюхать ей свою безумную философию, Матрона Ефремовна так вообще предложила что-то невероятное; и все, все — смотрели на неё, как на многофункциональный кусок мяса.

— Уйди! — грозно крикнула она, когда почувствовала прикосновение к своему плечу.

Ёлка догнала. Но Оля так злилась, что уже готова была совсем по-мальчишески её отлупить, вытрясти из девчонки правду. Прикосновение повторилось — Оля схватилась за чужую руку и тут же остолбенела. На неё пялилась уродливая маска.

— Ты кто? — спросила она.

Маска склонила голову вбок и промолчала.

— Уйди, — тонким голосом попросила Оля, маска снова кивнула, но не двинулась с места.

Артист анатомического театра пялился на неё сквозь прорези — пасмурные звёзды глаз горели почти утешающе. Оля смотрела в ответ и не могла оторвать взгляда. Что-то казалось ей неестественным, странным, и она пыталась понять, что именно вызывает в ней это чувство «зловещей долины».

Маска наклонилась ещё ближе, и артист уже двумя руками ухватился за плечи Оли, он махнул головой в сторону подъезда, в котором находился подвальный театр. Бело-жёлтое солнце бросило блик на бугристую поверхность, поиграло в деревянных морщинах.

— Ало! — Оля вырвалась из чужих рук, ярость снова обуяла её. — Ты мне сейчас скажешь, что здесь происходит! Ты расскажешь мне всё! — она уже сама схватила артиста и трясла его за плечи. Голова его дёргалась болванчиком.

— Ты всё расскажешь мне! Всё! Всё! — орала Оля, и вспугнутые насекомые прыгали врассыпную из низкой травы.

Незнакомец продолжал молчать, позволяя Оле тормошить себя, трясти, как собака трясёт подушку из сена, и снова чувство нереальности, неестественности накатило на неё, а потом она увидела бабочку.

Алые крылья сделали взмах и насекомое село на маску. Оля замерла, потому что вдруг поняла — он не дышит. Грудная клетка не поднимается, а глаза совсем не моргают.

Она опасливо протянула руку к маске — артист не пошевелился, замер в ожидании. Провела пальцами по поверхности, украшенной сухими трещинами, как кожа шрамами — удивительно тёплая.

Пальцы сами собой поднырнули под подбородок и попытались нащупать стык между лицом и маской — стыка не было. Оля протянула вторую руку и уже обеими трясущимися руками провела по всей окружности лица-маски. Нет, просто лицо. То была не маска — живая кожа.

— К-кто ты? — заикнулась Оля, отступая на шаг назад. Бабочка вспорхнула прямо Оле в лицо, а артист протянул руку и сделал шаг вперёд, из трещины-рта донеслось:

— Н-нззззыыыы, — уродливый звук зажёг каждый Олин нерв, и она, подскочив на месте, рванула стрелой прочь.

Спотыкаясь и лишь чудом не падая, она уходила всё дальше от ужасного существа, тянущего к ней свои уродливые лапы-ветви. От замороженного образа, от маски — не маски, настоящего лица под ненастоящей кожей. От страшного, утробного звука голодной пустоты, от людей-теней, от пасмурных стёкол пятиэтажки.

Сердце билось набатом, пульс стрекотал, как кузнечик в траве, а лицо горело, полыхая приливами, и Оля бежала.

Проморгав все возможные повороты, сделав нехилый крюк, ноги сами привели её туда, куда она изначально планировала попасть.

Оля остановилась, взрезав сухую пыль подошвами, прямо перед белой табличкой с синими буквами: «Пункт милиции».

Вдруг стало тихо-тихо. Ветер перестал трепать травинки, насекомые замолкли, песок оглушительно заскрипел в этой тишине, когда Оля шагнула в дверной проём.

Скамеечки, дорожка пола, окошко: всё это она уже видела, а в дальнем торце — рыжая дверь с круглой ручкой. Тишина царила внутри, тишина и еле уловимый запах средств для уборки. А вот и инструмент — в самом углу коридорчика швабра и ведро, будто кто-то постоянно наводит в здании марафет.

— Есть тут кто? — тихо спросила Оля и поперхнулась, в горле пересохло, будто глотку наждаком забили.

— Здравствуйте? — ещё тише спросила она, опасливо приближаясь к двери.

Занесла сжатый кулак — задержавшись на мгновение, три раза стукнула.

— Можно войти?

Ни ответа, ни привета. Молчание. Она приложилась ухом к двери — ничего на той стороне не шелестело, даже дыхания не было слышно. Вдруг она услышала стук, хватанула ртом воздух.

Показалось, что в кабинете кто-то бьётся. А потом поняла — это собственное сердце отбивает бешеный ритм. Откладывать было больше нельзя. Прочистив горло, она сказала уже громче:

— Я вхожу, — и потянула на себя дверь, крепко взявшись за круглую ручку.

Первое, что заметила Оля, когда пересекла порог кабинета — необычная для разгара рабочего дня, густая полутьма. Плотно замкнутые шторы и выключенный верхний свет, только одинокий торшер стоял в углу, отбрасывая вокруг оранжевые блики — плафон был светло-бежевого цвета.

Широкий деревянный стол, фигура за ним, даже не шелохнувшаяся при виде посетителя. Лёгкий порыв сквозняка вздул прядь волос на шее. «Дежурный» монолитно восседал за столом неприветливой, безмолвной тенью.

— Здравствуйте, — сказала Оля, не решаясь подойти ближе. — Я пришла подать заявление.

Лишь очередной порыв сквозняка, пробежавшийся уже по ногам, был ей ответом. Очертания человека тонули в полумраке, и Оля нахмурилась. Она ступила ближе.

— Подскажите, кто тут принимает заявления? — никакого ответа.

Тишина насытила воздух тревогой, а кровь в венах кислородом. Оля быстро преодолела расстояние до стола. Ей надоело размусоливать, ей нужна была помощь.

— Эй! Вы спите? — помахала она рукой перед самым лицом того, кто сидел в высоком кресле, а потом отшатнулась, расширив глаза.

При ближайшем рассмотрении стало ясно — на кресле восседает идол. Вырезанный из дерева образ человека, с лицом, как капля воды, похожим на маски артистов анатомического театра.

Выструганные из древесины, шишковатые пальцы возлежали на столешнице — тёмные и бездвижные. Лицо застыло посмертной маской, изогнутым ртом, испещрённое сухими трещинами. Из самого нутра идола доносился какой-то нарастающий гул.

— Вжжж-кхххх, — треск заставил Олю вскрикнуть от испуга.

В тенях она увидела, как из трещины на лице идола медленно появляется что-то маленькое. Жук-древоед шевелил лапками, расчищая себе путь на волю. С трескучими звуками жук выбрался, умыл жвала, а потом резко вспорхнул в воздух.

Оля вскрикнула ещё раз, пламя ударило в лёгкие, а в щёки — жар, ноги стали ватными, вместе с тем, мышцы напряглись до предела. Она попятилась и вылетела из кабинета, резко захлопнув за собой дверь и, зажмурив глаза, прижалась к двери спиной, подпирая её, словно кто-то мог выскочить следом.

— Всё хорошо, мне просто надо проснуться, надо проснуться, надо проснуться…, — сухими губами шептала она, не открывая глаз.

Ладони нащупали прохладу двери. Оля громко сглотнула слюну и услышала гул. Гул шёл отовсюду, в коридорчике, где ранее была тишина, теперь воздух вибрировал, пульсировал чьим-то присутствием.

— Нннн-ззз, — слышалось всё отчётливей. Поцарапав покрытие двери пальцами, Оля всё-таки распахнула глаза.

Яркий свет солнца, падающий из дверного проёма, поначалу ослепил её, а затем она увидела то, что заставило её исказиться, испытать липкий, тошнотный ужас, поднимающийся по пищеводу, и ринуться наружу. На воздух, прочь, прочь, прочь...

— Уйдите! Отстаньте! Оставьте меня! — кричала Оля, даже не замечая, что никто за ней не гонится.

Ей казалось, что мелкие насекомые вплелись в её волосы, забрались под одежду и кусают-кусают-кусают, жалят и пробираются сквозь кожу в её голову.

Рванула гроза с невероятным треском, точно само небо лопнуло, как огромный барабан. Гром клокотал, будто кто-то ударял палкой в дно опрокинутой бочки, но дождя не было.

Оля пригнула голову ещё ниже и закричала на одной ноте. В цветах почти осеннего, низкого неба, надвигающегося неотступно, как лесной пожар, она летела вперёд, не разбирая дороги. Только одна мысль трепыхалась в буйствующем сознании: нужно проснуться.

Ноги вслепую привели её обратно, и она упала на колени в траву, неподалёку от пятиэтажки. Оля наклонилась вперёд, прислонилась щекой к прохладной вечерней земле и только тогда смогла выдохнуть, прикрыв глаза.

Серые клочки ваты в потемневшем небе медленно расходились, пропуская сквозь космы растрёпанных туч, наливающиеся цветом лучи.

Нервный зуд пропал, жар спал с лица, а чувство безысходности упало на душу тяжким грузом. Вот-вот сердце остановится, а бьётся ли оно вообще? Оля приложила руку к груди, с трудом приподнявшись с травы — бьётся. Значит, Оля жива.

Может она больна? «Болезнь — высшее проявление жизни», вспомнились слова Аполлона Ясеневича. Закралось странное подозрение о собственном безумии.

В Олину руку упёрся блокнот, что висел на шее. Шнурок окончательно истрепался, а лайнер почти вывалился из держателя. Удивительно, что она не потеряла его, пока носилась по всей деревне, как ужаленная.

Стоило вспомнить, что она увидела в участке, её тут же пронзило ужасом вновь. Дрожащие руки с точностью опытного художника, набросали ровные линии.

На бумаге возникли скамейки по стенам, по ним расселись деревянные идолы. Морщинистые, со вздутыми деревянными порами, с кусками коры, свисающими подобно обрывкам заскорузлой кожи.

Они гудели. Все гудели изнутри. А маленькие жуки-древоточцы прогрызали себе дорожки наружу. Она видела, как кишели безмолвные тела идолов, и как они говорили, стонали, вибрировали.

Удивительная для состояния шока детализация заставила захлопнуть блокнот и сцепить челюсти.

Ёлка. Вот кто может сейчас ей помочь. Единственный человек, который проявлял к ней хоть какую-то искренность. Пусть она явно многого не договаривала, но она хотя бы была рядом.

Оля тряхнула головой и поднялась на ноги. Память подсказывала куда идти — вперёд по главной дороге, затем завернуть и миновать пару домов. Там она сможет найти Ёлку и, возможно, наконец-то получит ответы.

Закат уже наступал, не подверженный влиянию извне, не способный свернуть с пути постоянства. Солнце висело низко-низко, ещё полчаса и небо станет рыжим, затем розовым, затем окончательно потемнеет. Скоро приедет автобус и заберёт её отсюда. Но уйти без ответов и уйти, не попрощавшись, она уже не могла.

Тем более, изнутри грызло дурное предчувствие, что так просто без чужой помощи она отсюда не выйдет. Мазнув рукой по карману джинс, Оля нащупала ключ. Тот, как бы чувствуя её, вдруг нагрелся, и тепло распространилось по ляжке.

Оля уверенно ступила на большую дорогу под перекличку вечерних птиц.

Глава, в которой Оля, наконец, узнаёт правду.

Отголоски сухой грозы глухо бахали за горизонтом. Фиолетовые обрывки тучек таяли на глазах. Солнечные лучи приглаживали сникшие бутоны цветов. А Оля уже подошла к дому семьи Ёлки, отмечая на травинках редкие капельки не случившегося дождя.

Шаги её замедлились. Неожиданно Оля растеряла уверенность. Ей бы сейчас совет или подсказку: что сказать и как поступить. Неслась она сюда, не думая, а сейчас поняла, что у неё и захудалого туза в рукаве то и нет.

Жутью стиснуло челюсти. Сёстры Ёлки явно испытывали особое любопытство к пришелице. Особенно Горка и Доляна — обе следили за ней после происшествия за завтраком. Снова почудился этот испытующий взгляд, и Оля вжала голову в плечи.

— Ты вернулась, — услышала она знакомый голос.

Двоиня Перверзовна сидела на крыльце, держа на коленях корзинку с лесными ягодами. Рядом стоял тазик — туда она счищала веточки и листики.

Ягоды с дробным звуком падали в другой, что стоял по правую руку. Пальцы женщины окрасились синим соком, будто покрылись накипью синяков.

— Я к Ёлке пришла, она дома? — спросила Оля, глядя как ягоды катятся, падают, брызжут соком на платье Двоини.

Та улыбнулась уголком рта.

— Выбрала себе новое имя? — глаза, как два буравчика, уставились на Олю. Колючие, будто река, покрытая изморозью. — Не волнуйся, у нас всегда место найдётся. Будешь новое имя носить, новую одежду, новую жизнь, — нараспев тянула женщина, обращаясь к испуганно притихшей девушке. — Мы все думали, что не сможем остаться. Но потом пообжились и, вот, — ещё одна горстка ягод упала в тазик. — Теперь всё, как надо.

— О чём вы говорите? — Олю взяла оторопь, а потом она решительно стряхнула её, упрямо вскинула подбородок. — Я хочу поговорить с Ёлкой, где она?

— Всё быстро забудется: и имя, и друзья, и прошлая жизнь. К чему тебе дурные воспоминания. Теперь только Кроличье-Норево, сиди, знай себе, делом занимайся, а большего и не нужно. Работать будешь, станешь одной из нас. Так, что, Олюша? — по сердцу, как лезвием провели. Хотелось наброситься и с яростью спорить, кричать, перевернуть тазики с ягодами. — Станешь нашей Полей? Ты ж с поля к нам пожаловала, — коротко просмеялась Двоиня.

— Да не собираюсь я здесь оставаться! Вы в своём уме? Меня мама дома ждёт, — дрожащим голосом прикрикнула Оля.

Занавеска на окошке дёрнулась — следят, сволочи, подумала она про себя. Двоиня с полным понимания взглядом вздохнула и поднялась с крыльца, отряхнула передник от нападавшего мусора.

— Ерунда, ты ведь уже с нами, — не гася милой улыбки, заметила она. — Зачем тебе мир там? Он тебя уже отринул, а с нами у тебя так много общего, — она шагнула в сторону Оли и протянула руку, та отшатнулась.

В доме вдруг что-то грохнуло, упало, покатилось с металлическим лязгом, будто гирю уронили. Двоиня повернула голову на звук, а Олю кто-то дёрнул за руку.

— Бежим, — это была Ёлка.

Всклокоченная, загорелый нос морщится и глаза, не глаза — горящие угли. Схватила за руку и потащила за собой с таким рвением, что Оля чуть не грохнулась оземь.

— Полюша! — услышала она крик в спину. — Это тебе не поможет! Автобуса не будет, тебя обманули. Ты ведь уже наша. Возвращайся, мы ждём!

Девушки поддали ходу. Оля неслась по остывающей траве сквозь вздохи ветра в ушах, гонимая вечерней прохладой и тупым отчаянием. Затянутый на макушке хвостик Ёлки забавно подскакивал на бегу, острые лопатки ходили под футболкой, лёгкий запах соснового бора долетал до обоняния. Ногти, вцепившиеся в ладонь, вдруг стали какими-то колючими, и Оля почувствовала на лице прикосновение, будто щёку её укололо иголкой.

Она всё бежала, чувствуя себя лёгкой, как ветер, и жмурилась, лишь бы не смотреть кругом, не слышать ничего, только бежать и чувствовать в своей руке чужую, немного влажную, неестественно прохладную.

Вдруг так хорошо стало, и воздух пах озоном и еловыми иглами, и ноги стали сильными, вот-вот упадёшь, но не рухнешь, а полетишь, как птица. Окинешь взором всю деревню сверху, за ней — поле, за ним — трассу, и поднимаясь всё выше — целый мир, планету, и что-то синее на её поверхности, и нет больше людей, нет никого…

— Стоять! — её осадил грозный, необычно низкий для девичьего горла, окрик.

Оля затормозила, ударяясь пятками о землю. Прямо перед ней табличка с глупым названием деревни. Кроличье-Норево, перечёркнутое красной линией — выход через поле.

Оля глядела на прямую длинную дорогу — между деревней и миром за ней, словно невидимая граница пролегла. Линия тени и света. Дорога пугала, колосья и цветы утопали в тенях, и даже солнце не было способно раскрасить предстоящий ей путь.

— Надо немного подождать, — Ёлка щурилась на горизонт, когда Оля повернула лицо к ней. Ломкие тени делали черты острее, скулы тоньше, а глаза, в полутени ресниц, пронзительнее.

Оля чувствовала себя сейчас больше растерянной, чем уверенной. Тянущее чувство подвоха стало ясным пониманием, о которое она и споткнулась.

— Я подделала звонок из справочной. У нас никогда не работал телефон. Мать права, не будет никакого автобуса.

— Почему ты не сказала сразу? — занемевшими губами спросила Оля.

— А ты бы поверила? — очередной «не-ответ» был послан полю.

— Не знаю, — Оля замялась, она не до конца осознавала, что именно она поняла и является ли её понимание чем-то правдивым, или она снова запуталась сама в себе.

— Это так странно, — она сжала голову ладонями.

Очередное воспоминание мелькнуло, как искорка, и тут же погасло — никак не поймать.

— Я хочу проснуться. Я просто хочу проснуться, — в висках гудело. Чтобы перебить этот гул, она ударила себя ладонями по щекам, но это не помогло.

Ёлка положила руку ей на плечо и притянула к себе, заглядывая в глаза.

— Что именно ты поняла?

— Я не знаю, — с отчаянием в голосе повторила Оля. — Мне просто страшно. Страшно знать, что я мертва, — в глазах забурлила едкая соль.

Всё не имело значения, потерявшись в простом в своей очевидности факте, сложившемся из обрывков пазле. Но во взгляде Ёлки вдруг промелькнула сочувственная улыбка, и она покачала головой, издав тихий смешок.

— Но ты не мертва, Оля.

Снова у Оли расширились глаза. Она смигнула с ресниц слёзы и порывисто вздохнула.

Её смерть казалась сейчас абсолютно очевидной: амнезия, вспышки памяти, даже эта деревня — намекали на то, что это всего лишь последний импульс умирающей жизни. Но сейчас Ёлка снова поставила её в ступор.

— Докажи, — полная новорожденной надежды, попросила Оля.

— Твоя пробуждающаяся память и есть доказательство, — пожала плечами Ёлка и улыбнулась уже чуть грустнее. — Ты сможешь вернуться, совсем скоро. Я тебе помогу.

— Почему я попала сюда?

— Слушай, — Ёлка выглядела несколько раздражённой. — Ты останешься здесь, если не будешь слушать меня. Но ты будешь жить, ты будешь, не… как я, — взгляд подёрнулся поволокой, на лицо плеснуло туманом. — Я не могу ответить на твои вопросы, потому что иначе всё пойдёт прахом, — она смотрела почти умоляюще, и Оля не могла не посочувствовать взгляду.

— Ты мертва? — всё-таки спросила она.

Глубокая тоска блестела в глазах Ёлки. Она снова не договаривала, снова знала больше и даже казалось, что она хочет что-то сказать, но не может. Пальцы скользнули от плеч к рукам, переплелись с пальцами Оли.

Остаться плохо и вернуться тяжко читалось в немом выражении её лица. Вдруг стало страшно. Страшно, как тёмная дорога, разверзнувшаяся впереди.

— Нехорошо выходит, — сказала Ёлка. — Но я хочу, чтобы ты вышла, ладно?

— Почему? Зачем? — у Оли закружилась голова, а голос осип.

Она вдруг снова, как наяву, увидела лица семьи удильщиков, Тальяну, жителей пятиэтажки, Матрону Ефремовну и Двоиню… Вспомнила последний оклик и насмешку в нём.

Они все хотели, чтобы Оля осталась. Стала Полей, что пришла с поля. Хотели питаться ею, высосать жизненные силы и пустить на свои бесполезные занятия. А Ёлка им всем сейчас подкладывала огромную, жирную свинью, поняла Оля.

— Что будет с тобой, когда они поймут, что ты меня выпустила? – спросила она, еле сдерживая нервный озноб.

Пальцы сжались на её ладонях чуть сильнее. Девушка прижимисто пожала плечами, а потом улыбнулась.

— Ничего страшного, я готовилась к этому очень давно. Я тебя ждала! Так давно ждала, — она наклонилась и немного нелепым движением приложила голову к её груди.

Еловый запах придушил, наполнил лёгкие эвкалиптом и ментолом. Кончик конского хвоста защекотал подбородок, и Оля чувствовала своей грудной клеткой улыбку Ёлки, что спряталась в этом недообъятии.

Ей нечего было ответить, она так и стояла, не в силах пошевелиться, не в силах вырваться, и только смотрела на закат.

Солнечный блин стал георгиново-жёлтым по центру, а на ободке — цвета жжёной апельсиновой корки. Небо напоминало собой разверзшееся пламя между обрывками, расцвеченных мандариновым, облаков.

Небо горело янтарём, как горели глаза Ёлки, когда она отняла лицо от груди Оли и заглянула в её глаза своим кошачьим, смутно знакомым взглядом, от которого сердце колыхнулось, забилось сильнее.

Так бывает, когда встречаешь старого знакомого из очень далёкого прошлого, когда оба изменились почти до неузнаваемости, и ты не можешь точно сказать, тот ли самый человек перед тобой, которого ты знал тогда. И лишь по микроскопическим деталям, движениям, повадкам узнаёшь его.

Девушки подставили лица небесному пламени, и стояли так несколько минут в прощальном молчании. Закат колыхался в воздухе, останавливаясь у края, ознаменовавшего край света. Дальше — непроглядное небо.

— Достань ключ, — вдруг тихонько толкнула её в плечо Ёлка.

Оля послушалась: вынула из кармана затёртый ключик, и припомнив слова Деда Иго, поднесла его к правому глазу, заглядывая в кольцо.

Дорога сквозь кольцо стала, как политая золотом. Небо выглядело светлее, и Оля засмотрелась на позолоченные травинки, блестящие былинки, будто саму тропу присыпало алмазной крошкой, а вместо цветов зажглись яркие драгоценные камушки.

— Опоздаешь, — с мягким упрёком шепнула ей Ёлка. — Тебя кое-кто очень ждёт.

Оля вернула последний взгляд ей, отнимая от лица ключ. И глаза Ёлки снова вспыхнули тёмным, огнистым, так что в животе на мгновение похолодело, а потом всё вернулось, лицо раскрылось улыбкой.

— Нет, правда, ты слышишь меня?

— Д-да, — с запинкой ответила Оля.

Она хотела уже ступить прочь, но снова её остановил вопрос, родившийся в самом центре её убийственного любопытства.

— Какой у всего этого замысел?

— Тебе знать не нужно, — нахмурила брови Ёлка.

— Но ты спрашивала меня о моей памяти, значит у тебя тоже было прошлое? — не унималась Оля.

— У меня не было шанса вспомнить, у тебя был, — губы Ёлки сложились капризной складкой, она выглядела почти обиженной. — Тебе пора. Если сейчас не пойдёшь, останешься здесь навсегда.

— Я этого не хочу, но…, — Оля замолчала и быстро обняла Ёлку, снова почувствовав прилив лесной свежести от её тела. — Спасибо, — и, отпустив, ступила на тёмную дорогу.

Она следовала тем же путём, каким пришла сюда, вглядываясь в окошко ключа. Когда спустя несколько метров она оглянулась, то увидела, что Ёлка никуда не ушла, продолжила стоять и улыбаться, махая ей рукой, как самый обычный человек. Сердце от этого стукнуло чуть сильнее, но Оля отвернулась и пошла дальше.

Небо вокруг темнело, а через ключ оно становилось ярче. Оля шла на этот свет, к противоположному краю поля, понимая, что там её ждёт неизвестность, но точно не забытье. Жизнь ждала её впереди, и она выходила к ней, словно рождаясь заново.

Внутри тлело неясное чувство непоправимости, дурное предчувствие. Солнце полыхало всё ярче с каждым мгновением, и фигура её утопала в кипучем свете.

Когда лучи коснулись Оли, дошедшей до конца поля, она вспыхнула и исчезла.

***

Белые полосы света разрубали предутреннюю полутьму. Чернильные очертания деревьев высвечивались и снова становились дрожащими тенями, когда фонарь отворачивался, заинтересовавшись следующим объектом. А «интересного» было много.

Алые лужи застывали, темнели, отбрасывая матовые блики.

Аляпистый платок валялся скомканной тряпкой. Рюкзак рассыпал своё содержимое по влажной траве. Бледная рука держала в застывших пальцах порванную дорожную сумку. Шапка-авиатор, запятнанная бурым, валялась на земле, издалека напоминая собой сбитую мохнатую зверушку.

Два автомобиля скорой помощи светились ослепительно-белым, спасатели шерудили фонарями по земле, выхватывая всё больше неприглядности произошедшей трагедии.

— Какой чёрт дёрнул его тащиться на эту трассу, — пробормотал мужчина в оранжевой форме медика.

Он не понаслышке знал маршрут этого автобуса, потому что сам ездил на нём в свою деревню из города. Только проходил тот обычно не здесь, а по новой, освещённой дороге с хорошим асфальтом. Здесь же автобусы не ходили уже пару лет как, да и машины особо не ездили — неудобно.

Когда автобус не явился в депо, спохватились не сразу. И только к следующей ночи место аварии было обнаружено. Повезло, что Сан Иваныч водил дружбу с лейтенантом полиции, и сам додумался поискать пропажу на старом маршруте.

Сейчас он осматривал выжженное поле после фатальной, глупой ошибки водителя и всё не мог понять, почему это произошло.

— Столько народу, ёма-ё... Эй, Тим! Следователь когда будет? — он проводил глазами очередной чёрный мешок на носилках. Сверху покоилась какая-то сумка.

К нему подошёл мужчина — круги под его глазами грозились затмить чёрные дыры далёкого космического пространства, притягивая всё серое лицо в центр очевидных признаков недосыпа.

— Вызвали с Ямайкино, тут килОметров десять от силы, — устало ответил Тим.

— А почему не с Христофорово? — скривил лицо Сан Иваныч.

— Так-то ж, не дозвонились. Ни слуху, ни духу, их Пётр Андреич неделю как запил, — Тима прислушался. Ему показалось, что из темноты еловых ветвей раздался слабый стон. — Сань, — тихо сказал он. — Ты слышал?

— Тут выживший! — тут же послышался крик из глубины леса.

Старший фельдшер Сан Иваныч и его напарник Тима поспешили на зов. Медик со второй бригады стоял перед невысокой елью, под седыми ветвями которой лежало тело.

— Дышит…, — заворожённо произнёс он, а у Тимы отвисла челюсть.

— Как же она доползла то досюда, или выкинуло так далеко, — почесал тот в затылке.

— Не важно, — гаркнул Сан Иваныч. — Носилки, готовимся к реанимации, быстро-быстро!

Люди заспешили, замельтешили гуляющие по земле фонарики.

Под елью лежала девушка, из груди которой торчал осколок автобусного поручня. Синеватое лицо её заботливо прикрывали колючие ветки.

Ёлочка была совсем сухой, хотя лес вокруг хвастался свежестью. Больная, наверное, решил Сан Иваныч, и принялся осматривать выжившую.

Она редко и рвано дышала, но находилась без сознания. Зрачки реагировали на свет. С первичного осмотра выяснилось, что ничего не сломано, только пробито лёгкое. И как она протянула, провалявшись на таком холоде с такой кровопотерей, в который раз удивлялся живучести человеческого организма Сан Иваныч.

Когда выжившую с особой аккуратностью перенесли на носилки, Тиме показалось, что она открыла глаза. Он присмотрелся, но тут ему сунули в руку разбитый телефончик.

— Рядом лежал, — сообщил знакомый фельдшер, и Тима подумал, вот же везуха.

Он потыкал на клавиши, и надежда оправдалась — телефон загорелся. Последний процент заряда держался, как воин.

— Так, кто тут у нас, — он открыл список контактов. — Эй! Сань, тут номер матери есть! — он сунул телефон Сан Иванычу, и тот сразу же убрал его к себе в карман.

Девушка на носилках захрипела, задёргалась вся, силясь порвать удерживающие ремни.

— Не шевелись, — тут же наклонился над ней Тима. — Хуже сделаешь! — пригрозил он, крепко удерживая её за руки и торс.

Лицо девушки вспыхнуло — обескровленное, оно вдруг залилось нездоровым румянцем. Из приоткрытых губ, панически пытающихся схватить воздух, пошла розовая пена.

— Ссс…, — захрипело, забулькало в лёгких.

— Молчи! — прикрикнул Тима.

— Хссс…, — она задыхалась.

— Мы маме твоей позвоним! — пообещал фельдшер. — Ты будешь в порядке, слышишь? Не дёргайся.

— Фентанил, — коротко скомандовал Сан Иваныч.

На лицо Оли надели кислородную маску, в сгиб локтя впилась игла. С ней делали что-то ещё, но она не понимала, планомерно проваливаясь в состояние бреда. Под веками её собрались слёзы.

Больно, больно. Почему вдруг так больно? Почему она не может вдохнуть? Мечущийся взгляд с трудом концентрировался на предметах вокруг.

Кровь, лес, какие-то люди, всё мельтешит и дёргается, словно катится на бешеной карусели.

Глаз зацепился за что-то на самой границе видимости. Сухая ёлочка, она подмигивала ей из тени, без ветра шевелила ветвями, слегка дрожала.

На мгновение ей показалось, что за этой ёлочкой стоит смутно знакомый силуэт с конским хвостом, в смешных шортах и с острыми плечами. Но это было лишь мгновение.

Сразу за ним Оля последний раз попыталась вдохнуть и потеряла сознание.

Эпилог.

На самой окраине Кроличье-Норево стояла молодая девушка. Она смотрела вдаль так, будто прощалась с уходящим в плаванье кораблём, с близким другом, который отправился на большое и сложное дело. Прощалась навек, но не навсегда.

Дорога уже была пуста, и ночные птицы просыпались, выбираясь с тихим уханьем из своих гнёзд, а глубоко в траве застрекотали игривые цикады. По ноге девушки полз одинокий жучок, и она, поморщившись, почесала колено. Из-за спины раздалось шарканье.

— Всё получилось, деда, — сказала Ёлка, не поворачивая головы. — Она ушла.

Скрюченный, затёртый временем старичок покряхтел, поправляя коромысло на своих плечах и посмотрел туда же, на дорогу, где недавно исчезла, вспыхнув на мгновение, в лучах заката, Оля.

— Теперь и я могу, — тихо закончила Ёлка.

— Закат поменялся местами с рассветом, это не к добру, — голос Деда Иго был полон стариковского волнения.

— Я так долго ждала, — прошептала девушка.

Руки, опущенные по бокам, чуть дрожали, и она сжала пальцы, чтобы преодолеть эту дрожь.

— Ничего ужо не поделать, — Дед Иго и Ёлка говорили о разном, но оба понимали друг друга. Он снова покряхтел и скособочился. — Но ты-то тут долго была. Уверена?

— Оле помог ключ.

— Другого у меня нет, Ёленька. Да и Оля-то у нас непростая оказалась, а истинно — чужачка. Ох, горе будет, чую, — он по-стариковски покачал головой.

Ёлка повернулась к нему лицом и наклонилась, чтобы обнять.

— Мне страшно, — прошептала она в сморщенное ухо, будто кто-то чужой мог услышать тайну её слабости. Дед снял одну руку с коромысла и потрепал её по плечу, отстраняя от себя.

— Кто-то должен быть первым, раз начало положено. Связь порушена.

— Я буду первой, — сказала Ёлка. — Я чувствую, у меня всё получится, — она поспешно ступила на дорогу и вскрикнула.

Тело зажгло незримым пламенем, и она отшатнулась обратно, чуть не упав. Дед Иго вовремя придержал её, подставив плечо.

— Без оболочки будет сложно, — предупредил он.

— Я всё равно пойду! — отчаянно крикнула Ёлка и тут же снова ступила за границу деревни. — Я уйду отсюда! Прощай, деда!

Последние слова прорвались сквозь завесу Нави и Яви, как через толстое стекло.

Девушку снова объяло пламенем.

Поле отталкивало её, деревня тянула к себе, огненный ветер зашумел ураганом, но она прорывалась вперёд, шаг за шагом ступая по выжженной дороге. Пыль вздымалась с земли, окутывая её ноги, её лицо, всё её тело. Иногда она вскрикивала, не в силах утерпеть то, что пыталось вернуть её обратно.

А потом она исчезла, вспыхнула и растворилась в воздухе. Дед Иго быстро перекрестился левой рукой. Голова его скорбно качнулась.

Ёлки в Нави не существовало очень давно, её старое тело было изувечено, искорёжено и предано земле вместе с остальными, похоронено с настоящим именем. Но она всегда хотела выбраться, вспомнить себя. И именно это отчаянное желание позволило ей выйти. У Деда Иго такого желания не было.

— Чой-то она кричала, — Баба Макошь стояла, опершись на веник и щурилась на поле. Дед повернулся к ней, скрипнув коромыслом. — Исчезла нябось на веки-вечные?

— Нет, — ответил дед. — Она выйдет наружу.

— Скоро-сь деревня-то наша сгинеть, — охнула Баба Макошь.

— Не гунди, старая, — добродушно пожурил её дед. — Что было предначертано, тому и быть. Не вечно ж нам жернова планеты накручивать.

— И то правда, и то, — Баба Макошь выглядела увядшей. Веник её поистрепался, торчал тонкими ветками во все стороны, а по лицу пролегла тень глубочайшей усталости. — Отдохнём, наконец.

— Угостишь чаем? — спросил дед.

Вместо ответа Баба Макошь махнула рукой и пошаркала, скрючившись, к своему дому. Дед Иго уже долго об этом раздумывал. Было ли действительно предначертано то, чему они противостояли. Неведомая сила, только набирала мощи так, что с каждым десятилетием всё больше душ требовалось, чтобы её сдержать.

Сейчас, когда система была нарушена случайным, случайным ли, попаданием полуживой в их деревню, что оставалось им, простым потерянным душам, принесённым в жертву этому месту.

Много веков всё жило по закону: кто попал в деревню, тот оттуда не выйдет, и вот — закону пришёл конец.

Будущее подмигивало неизвестностью, будто долг, который ты исполнял всю жизнь, резко потерялся, стал другим. Неужели, действительно, пора на покой.

— Ничего, кроме покоя. Закат и рассвет поменялись местами, — пробормотал он себе под нос.

— Чавось мовишь, старый? — ворчливо окликнула его Баба Макошь.

— Ничего, бабка, — улыбнулся ей дед, и оба поняли друг друга без слов.

Рассвет рождался совсем не похожий на множество остальных — холодный, осенний. На травинках сидела, пошедшая мелкими льдинками, роса. На удивление морозное утро зажигалось холодной красотой под лучами белого солнца. На одинокую, пустынную трассу с поля выбрела сизо-дымчатая кошка.

***

Пётр проснулся посреди ночи от назойливого чувства. Под кожей что-то щекоталось, словно просясь наружу. Так бывает, когда нападает внезапная знобь, и не можешь разобрать, где то, место, что зудит. И чешешь, чешешь, чешешь, пока не найдёшь. Только это был ментальный зуд, где-то под черепом. До такого не дотянешься, тяжело вздохнул он.

Глядя в потолок своей комнаты, Пётр долго лежал на спине. За стеной похрапывал отец и смотрела телевизор мать. На часах было почти шесть утра. Мать всегда была ранней пташкой.

А Пётр всё не понимал, что это так сильно зудит в нём, не даёт доспать пару лишних часов. Он покрутился с боку на бок, взору попалось старое фото, стоящее в рамке на тумбочке: маленький Петя с удочкой в одной руке и краснопёркой — в другой.

Он смотрел и смотрел на это фото, пока солнце не заглянуло в его комнату первыми лучами, слегка распахивая темноту неплотно зашторенного тюля.

Тогда Пётр спустил голые ноги на пол и дотянулся до телефона. Спустя три гудка трубка ответила.

— Чего это ты ни свет ни заря, жаворонок мой? — раздался ни разу не сонный голос.

Пётр почуял фантомный запах растворимого кофе из огромной железной кружки.

— Дед Ген, я на рыбалку к тебе приеду, ладно? — пока он пару секунд ждал ответа, зуд всё нарастал, он даже поскрёб ногтями ляжку, надеясь хоть как-то ослабить надоедливую напасть.

— Конечно, Петька, конечно, ты ж знаешь, всегда тебе рад.

Пётр выдохнул. С души камень упал, пусть и не до конца, но стало сильно легче.

— На выходных? И соседа своего возьму, Вельку, идёт?

— Давай, Петь, жду вас в гости.

Петька обрадовался. Перекинувшись новостями о жизни, отчихвостив бытовуху, поворчав на цены и назначив день и время встречи, разговор завершился на позитивной ноте.

Петька выбрался из кровати и почесал в затылке. Идея теперь казалась не безумной блажью, а реально крутой авантюрой. Сколько раз он к деду Гене ездил, а Савелия так с собой ни разу и не вытащил. Сейчас-то не открутится, с коварным удовольствием подумал он.

С чувством почти выполненного долга, Пётр принялся сочинять речь для приглашения своего нелюдимого товарища на рыбалку.

Пока машина скорой помощи везла Олю в больницу, дымчатая кошка шагала по трассе, а Кроличье-Норево досматривало последние сны, недра Земли дрогнули. Дрожь эта предвещала ещё не конец, но уже его начало. То, что проснулось там, в глубине, не собиралось задерживаться, в полной мере ощутив в себе силы к новым свершениям.

***

Примечание от Автора: "Первая часть получила свой финал. Спасибо, что дошли до этого момента. Вторая часть под названием "День, когда Земля решила, что мы её ужин" начнётся с новой точки зрения и постепенно ответит на вопросы, оставшиеся после финала первой.

Часть вторая. День, когда Земля решила, что мы её ужин. Глава, в которой Савелий едет на болота.

Весельчак и балагур Пётр Смирнов не бросал попыток вытащить своего соседа-домоседа Савелия Юрина на природу. Сейчас он вновь пытался втянуть его в авантюру, от которой не только волосы дыбом на затылке вставали, но и в пятках покалывало.

— Рыбалка, прости, где? — Сава пару раз по-совиному моргнул. У него в голове не укладывалось, зачем ему куда-то тащиться и почему он нужен именно там, куда его так настырно пытаются пригласить.

— На болотах! — Петька пошуршал в кармане гавайских шорт и вытянул оттуда золотистую пачку «ричмонда» с ванильным вкусом. — Там, знаешь, какой карась водится? Вот! — он постучал указательным пальцем по упаковке сигарет, улыбка на его лице стала почти одержимой.

— Что ты имеешь в виду? Какой карась? — окончательно потерял нить разговора Савелий.

Ему бы отвернуться, шмыгнуть за дверь уютной квартиры, закрыться на два замка. Но социализация в виде единственного друга, пусть и немного чудаковатого, требовала проявления минимальной вежливости.

Петьке же было наплевать на вежливость, на Савины душевные терзания и прочую лабуду, у него была задача, и к решению этой задачи он пёр, как паровоз. Такой уж характер был у Петра Смирнова.

— Золотой! Чешуя у него блестит, как у рыбки из сказки, — с видом «ну ты что, дурак что ли» пояснил сосед.

Он подмигнул и защёлкал зажигалкой, прикуривая очередного «маленького солдатика смерти». Сава поморщился — опять будет дымить в подъезде, сколько раз его просили выходить на улицу.

Делать было нечего. Настойчивость Петра Смирнова не знала границ, у него была, видимо, одна только цель — довести соседа по лестничной площадке до нервного тика. Или переманить на свою сторону.

Савелий в целом не слишком любил общаться с людьми. Он прекрасно дружил с одиночеством, работал из дому и отказывался от любых излишних, по его мнению, социальных контактов. Кто-то бы сказал, что он аутист и социофоб, сам Савелий предпочитал называть себя самодостаточным человеком.

А ещё он был до мозга костей городским жителем и не понимал приколов с поездками, палатками, лодками, рыбалками и остальными сомнительными развлечениями, которые пытался навязать ему Пётр.

Сам же Пётр частенько мотался в деревню к своему двоюродному дедушке, в походы, на вахты Дальнего Севера и в прочие сомнительные и совершенно не комфортные для жизни места.

Он провёл детство в глухом посёлке, как самый настоящий крестьянский мальчик, даже внешностью будто сойдя из стихотворения Есенина: светловолосый, с голубыми глазами...

Ох, понесло меня, подумал Савелий. Какой из Пети есенинский герой, он скорее персонаж из игры «Как достать соседа».

— Ну? — нетерпеливо притопывал на месте персонаж и самым хамским образом дымил некурящему Савелию в лицо.

Психологический манёвр, ментальная пытка дымом, моральное давление, зародились в голове неприятные ассоциации.

— Ладно, поехали, — вздохнул он.

Так или иначе, у него намечались внеплановые выходные ввиду отсутствия рабочих задач. К тому же, он недавно возобновил попытки воплощения своей давней мечты — написать мистический рассказ, но о чём именно будет рассказ, пока так и не придумал. Сава очень хотел бы стать мастером пера в жанре ужасов, как Стивен Кинг или, о боже, даже Эдгар Алан По.

Атмосфера болот и домика в глуши вполне могли помочь родить какую-нибудь задумку. Так что тут он убьёт двух зайцев одним выстрелом — наконец-то сядет за текст и получит возможность отмахиваться от назойливого Петра ещё пару месяцев, припоминая тому, что недавно ездил с ним на болота.

— Велька, ты просто... Ух! В субботу, в шесть, — довольный тем, что ему удалось уговорить одичавшего в своём затворничестве друга, выдохнул Пётр.

Так-то, размышлял он, Савелий парень хороший, но сколько можно просиживать пятую точку за шайтан-машиной, так и свихнуться можно. А дед Гена ему понравится, а может и подружатся они, и тогда Петя будет не один мотаться в деревню, а с товарищем.

Вот такая мотивация была у Петра Смирнова — наивного, доброго, двадцатипятилетнего парня, ищущего себе друзей по увлечениям. А если друзья изначально не разделяют его увлечений, так что ж, всегда можно в них эти самые увлечения насадить.

Сава устало мотнул головой и поспешил в квартиру. Хватит с него на сегодня разговоров: проект сайта для продажи очередного барахла не пирожки, но дедлайны тоже имеют привычку подгорать.

Обладая природной скромностью, он не умел отстаивать личные границы и всё то, что как говорят психологи, нужно отстаивать, чтобы психика была довольна. В глубине души он и правда уважал своего соседа и даже, наверное, в каком-то смысле был рад их незатейливой дружбе, несмотря на разницу во взглядах на отдых.

Разница в возрасте у них была всего в пару лет, но именно она не дала им сдружиться ещё в детстве. Тогда в этой квартире жила бабушка Савелия — Людмила Васильевна. Родители сплавляли внука к ней на выходные, и он часто виделся во дворе с вечным баламутом и затейником Петькой, но считал ниже своего достоинства водиться с «малолеткой».

Уже повзрослев, и когда бабуле совсем поплохело с мозгами, он переехал к ней, чтобы присматривать. А после одного очень опасного инцидента, семейным советом было решено отправить Людмилу Васильевну в «дом призрения», где за ней будут круглосуточно призревать врачи и понимающие в больных деменцией люди. Так Савелий остался в квартире один. И его это никак не смущало.

Пётр Смирнов жил в этом доме всю жизнь со своими родителями и пока тоже, кажется, не собирался никуда съезжать. Ему так было комфортно. Нет, он не пьянствовал, он работал и добросовестно вкладывался в общий семейный бюджет — просто жить отдельно пока не видел смысла.

К тому же, у него были его поездки, что не давали ему заскучать в городе, а его родителям не давали наскучить обществом вечно пропадающего по турпоходам сына.

***

— Вот и зачем я согласился, — по-утреннему ворчал Савелий, неумело пытаясь сложить в небольшой рюкзак тёплый свитер, носки, ноутбук и книгу.

Ранние подъёмы — пережиток прошлого, архаизм и бич современного общества. Такие мысли витали в его голове, не привыкшей к трёхчасовому сну после полуночного просиживания за компьютером.

С другой стороны, что хорошего, видеть один компьютер? По мере сборов мысли его прояснились и потекли в другое русло. И работа-то у него за компьютером, и развлечения, а будущему великому писателю нужно набираться вдохновения, черпать, то есть его откуда-то. А с прогулок по гугл-картам вдохновения не начерпаешься — нужны реальные впечатления.

Да, смена обстановки точно должна помочь, решил Сава, и посмотрел на часы. Время на них отбило без двадцати шесть, значит, можно было выпить ещё чашечку кофе. А двадцать минут спустя он уже стоял у подъезда их серенькой пятиэтажки и исподлобья смотрел на своего соседа.

Радостное лицо Петьки вызывало странные бурления внутри невыспавшейся души Савелия. Этот неутомимый оптимист, казалось, никогда не пребывал в упадническом состоянии духа. Даже в шесть утра он выглядел так, будто проснулся ближе к обеду — бодрый, весёлый, с огромным рюкзаком за плечами, так что Саве даже стало стыдно за свои скромные пожитки.

Что он туда понапихал, этот Петя? Мы ведь едем всего на одну ночь, подумал Савелий. Пётр поймал недоверчивый взгляд своего соседа и трактовал это по-своему:

— Да, не парься ты, домчим с ветерком на электроне, а там всего десять километров до Ямайкино, где дед Гена подберёт нас на машине.

— Окей..., — задумчиво ответил Сава.

Он и не думал, что ему придётся куда-то топать десять километров, но в целом, в здоровом теле — здоровый дух, так ведь? А для здорового тела нет ничего полезней прогулки, особенно для такого компьютерного планктона, как он.

— Велька, отбываем! — донельзя довольный Петька ненавязчиво потолкал ушедшего в себя соседа в плечо и бодро зашагал в сторону станции.

***

Шумливый гомон вокзала давил Савелию на уши, а Петька всё подгонял его, то и время вскидывая взгляд на табло с расписанием. Лямка неприятно оттягивала плечо, какой-то малец наступил ему на ногу аж два раза, и Савелий чуть не запнулся. Объявления неразборчиво перекрикивали друг друга. Электрички зычно вздыхали, останавливаясь у перронов. Колёса металлически стучали, когда стопор глухо ударял в амортизатор.

— Пирожков может взять, — предложил Савелий.

Ноздри пощекотал сладкий запах от ближайшего лотка. Румяные, вытянутые пирожки так и просились в руку. Обернуть горячий кусочек теста в салфеточку, надкусить и жевать, чувствуя, как обжигающий вишнёвый джем растекается по нёбу.

— Не время, Велька, не время!

Испугавшись вдруг того, что Савелий в облаках решил повитать, Петька схватил его за плечо и насильно потащил к перрону под номером пять. Там уже ждала электричка.

— Но она только встала..., — запротестовал Сава.

— Опаздываем! — твёрдо отчеканил Петька и втолкнул его в зево электрички. Запрыгнул следом сам.

Тут же двери заскрипели, электричка ухнула, тряхнула стариной и двери схлопнулись с опасной на вид скоростью.

Парни ненадолго остановились в тамбуре, глядя на перрон, что всё быстрее убегал от них прочь. По перронному полотну проплывали тётеньки с цветастыми тележками на колёсиках, лавочки с пирожками, торговцы сувенирами. Мужчина в полицейской форме равнодушно рассматривал табло прибытий, пепел падал прямо ему на мундир, потому что он ленился встряхивать сигарету.

— Смотри, — сказал Петька, тыкая пальцем в грязное окно. Савелий присмотрелся.

— Кошка, — безразлично прокомментировал он. — И что?

— Она с самого начала за нами шла, — Петька нахмурился. — И теперь бежит... Ой! — он улыбнулся и расхохотался. Савелий приоткрыл рот.

— Она что, смотрит на меня? — удивлённо спросил он.

— Понравился ты ей, Веля, — похлопал его по плечу Петька. — Пойдём места занимать, не парься уж, — и, с силой раздвинув створы, протиснулся в вагон.

Савелий несколько секунд следил за кошкой, что семенила по перрону, набирая скорость вместе с поездом и смотрела, точно смотрела прямо на него! Не отводила жёлтых круглых глаз.

Когда платформа закончилась, она села на самом краю. Савелию показалось, что кошка открыла пасть и коротко мяукнула. Он бросил последний взгляд на её дымчатый силуэт и ушёл за Петькой в вагон.

— Странности какие, — пробормотал он, стараясь как можно скорее выкинуть это малозначительное событие из своей головы.

Электричка пахла старыми резиновыми рамами и просиженным деревом лакированных скамеек.

Чшушух-чшушух.

Вздыхал вагон, постукивая колёсами о железные рельсы.

Середина осени вносила свои мрачные коррективы в виды за окном: утро ещё не вошло в полную силу, сумерки снаружи медленно плавились под первыми лучами солнца.

Чем дальше поезд уносил ребят от города, тем темнее становились полуоблетевшие деревья, а на небе клубились всё более угрюмые тучи. По сторонам от железнодорожного полотна проплывали пролески, перемежающиеся сельскими домиками, а те — пустыми безурожайными полями.

Искорёженные, вывернутые тени навевали мысли о страдальческих муках грешников в Преисподней. В мольбе они тянули свои щупальца вслед за поездом, пытаясь ухватить вагон за колёса и остановить его ход, прервав своё одиночество, принять в себя пассажиров и сожрать их. Лавкрафтианская богиня Шуб-Ниггурат — вот что охотилось на путников этим утром.

Её рога нависали над электричкой, которая на фоне исполинского тела казалась спичечным коробком. Её суставчатые лапы обнимали железные бока, а шипы на их концах готовились вскрыть крышу поезда, как консервную банку...

— Веля, бутерброд будешь?

Савелий мотнул головой, прогоняя пугающее видение и уставился на Петра. Тот уже разложил на коленях полиэтиленовый пакет, чтобы не крошить на одежду, а на него: батон, колбасу и свежие огурцы.

Петя ловко орудовал складным ножом прямо на весу отрезая кружочки от пухлой палки «докторской». Он будто бы и не замечал всей экзистенциальной мути за окном, потому что был занят более земными делами.

— И вот ещё..., — он хитро подмигнул Савелию, залез в боковой карман стоящего под ногами рюкзака и выудил оттуда банку «амстела». — Утро добрым не бывает, хороший завтрак помогает! — неожиданно громко пропел Петя и поддел пальцем крючок на банке, отчего та аппетитно шикнула.

Запах колбасы, свежих огурцов и солода пощекотали рецепторы в носу, отчего Савелий непроизвольно сглотнул. Он вдруг вспомнил, что кроме кофе ничем сегодня не завтракал.

— Спасибо, — он взял в одну руку пиво, в другую сочный бутерброд и благодарно кивнул.

Возможно, эта поездка окажется не так уж плоха, подумал он, чувствуя, как мрак отступает и, кажется, даже утро к этому моменту смогло немного раскрасить грифельно-баклажановое небо в более светлые тона.

***

Вокруг клубился туман. Он же наполнял Олины тело и голову, будто сама она теперь состояла из этого густого, хмуро-зелёного сумрака.

Где я? Что со мной случилось? Поле было… Бескрайнее поле. Была девушка со странным именем. Был закат…

Оля невесомо парила в безвременье. Она помнила жгучую боль, но сейчас боли не было. Зато были образы. Они маячили силуэтами, но лиц не разглядишь, сколько не присматривайся. Они дышали, говорили, двигались, но не звучали.

Длинные тени, прорубая туман, подкрадывались к этим силуэтам, и Оля хотела крикнуть, предупредить их, но оказалось, что у неё нет рта.

Маленький огонёк разгорелся, словно один из силуэтов чиркнул спичкой — яркая вспышка ослепила, раскидала туман клочками. Беззвучно.

Младенец перевернулся в разорванной утробе, раздвинул руками густые воды и поплыл к Оле. Она узнала это лицо, но не смогла вспомнить, где видела эту девочку. Незаметно подросшая по мере своего пути, та протянула к ней руку — цокнул деревянный коник.

Оля видела густые деревья, болотину и молодую женщину, бегущую сквозь лес, а за ней — огни факелов. Волосы развевались по ветру, кто-то безмолвно кричал в вязкой тишине.

Женщина зацепилась за торчащий сук, запуталась в сарафане и упала. Воды сомкнулись над её головой.

Оля видела утопленницу со стороны — глаза блаженно прикрыты, руки раскинуты, всё те же щупальца протягивают ей семена, которые она вкладывает в свой живот. И раздувается, увеличивается в размерах. Покрывается жиром, мхом, пролетая сквозь бессчётное время.

Лес усох, обмельчал, стал скорее, перелеском. Над головой разлилась тёмная-тёмная ночь. Поля упруго взгорбились одно за другим. На небе звёзды, как россыпь алмазной пыли.

Двое мужчин в кожаных куртках, поседевшие виски и тяжёлое оружие в карманах брюк. Третий с лопатой в руках. По лицу — слёзы. Вспышка. Взрыв.

Мужчина застыл, глядя в небо со дна ямы. Двое других перекинулись взглядами, не замечая, как подбираются к ним щупальца. Две вспышки, и оба упали рядом с третьим.

Оля везде. Она в каждом из них. Внутри и снаружи, и дальше-дальше, за временем и пространством, быстрее мысли. Она точно знала, с каждой историей у неё есть связь, с каждой тенью — переплетение.

Тяжёлые, тяжёлые картины, неподъёмные видения, древние манускрипты памяти смутно знакомого места.

Бледнорукая, полноватая женщина упала в окоп, накрыла телом стайку детей. Небо серое, разорванное гудящим роем самолётов. Вспышки падают на вспаханную взрывами землю. Последняя упала на женщину.

Щупальца накрыли её и детей, утянули за собой, бледно-зелёные волны блеснули матово, туман сгустился.

В паточно-густом мареве тени былых людей. Прибитые возрастом к земле. Молодые и вытянутые. Низкие и высокие. Худые и широкие.

Мужчина преклонных лет рухнул на борону, плуг встал одинёшенек посреди поля. Последняя звезда мигнула.

Женщина упала с обрыва, но не разбилась — щупальца подхватили её, бережно опустили в туман.

Время текло непонятно, неясно, будто застыв в клубах жидкого азота. Образы собирались в хороводы, закручивались, плясали, крутились, как волчки, пока не потеряли своих очертаний.

Оля парила среди них и скатывалась в жерло, но её выталкивало наружу. Она хотела к ним, но её не пускали. Само место отвергало её. Только в груди больно бились — одиночество, пустота, страх.

Возможно, это сон. Возможно, смерть. Оля не знала. Она осталась одна в тумане ждать, покуда не случится что-то...

…Бинты и трубки, капельница с катетером в сгибе локтя. Запах спирта и хлорки, свежего постельного белья. Ясный день подсматривает через раскрытые жалюзи. Почти безжизненное умиротворение.

Тима поморщился, проходя в чистую, светлую палату. На постели лежала девушка, которую недавно спасли на заброшенной трассе. Единственная выжившая. Взволнованная мать уже выехала, и состояние вроде стабильное. Стабильно тяжёлое.

— Бывает же такое, — покачал головой Тима и скривился, как от зубной боли. Он не до конца понимал, почему вдруг решил навестить её. Выжившая висела на сердце грузом ответственности, который никто на него не навешивал.

— Держись тут, — постояв пару минут, он аккуратно прикоснулся к её плечу.

Девушка не подавала признаков сознания, только аппараты жизнеобеспечения мерно пикали, тикали, держали её душу в израненном теле. По обескровленному лицу бегали лучи солнца.

Удивительно яркий день для такой хмурой осени, удивительно яркий день для такой трагедии. Какая ирония.

— Ну, я пошёл, мать скоро приедет, — зачем-то пообещал Тима и положил на столик рядом с кроватью пакет апельсинов.

Подумав, он аккуратно подложил ей в постель рядом с правой рукой потёртый и немного испачканный грязью блокнот. Телефон заряжался на тумбочке у стены.

— Держись, — повторил он, прикрывая за собой дверь палаты.

Оля не слышала его, она витала в тумане, была непостижимо далеко. Препараты делали своё дело, и ей не было больно. Оля глубоко спала.

Глава, в которой Савелий вдруг проникается духом авантюризма.

Хрипучее воронье карканье и всплески вёсел о воду навевали чувство нахождения в лимбе. Инфернальности добавлял сизый клочковатый туман, окутывающий окружающий ландшафт. Но всё это пугающее благолепие не стращало, а почему-то успокаивало, вводило в сонное, расслабленное состояние.

Коряги тут и там высовывали свои головы из-под серо-бирюзовой воды, как затаившиеся на охоте крокодилы. Пожелтевшие листья чахлых болотных берёзок редко вибрировали под лёгкими порывами ветерка. Пахло тиной и свежими огурцами.

Каждый вдох Савелий делал полной грудью, потому что воздух казался таким вкусным, что его хотелось почувствовать на языке.

Крапчатая пичужка присела на ветку берёзки и заливисто зацвиркала. Савелий благостно выдохнул, впитывая царящее вокруг спокойствие природы, и довольно уставился на птичку.

— А это конёк, — сказал Геннадий Геннадьевич, двоюродный дед Петра. Коренастый крепкий мужчина в тёмно-зелёном костюме «горка», он выглядел моложе своих семидесяти шести.

Видать, спокойная жизнь на отшибе цивилизации законсервировала его молодость. А может, дело в самогоне, который сам по себе тоже консервант, размышлял Савелий, глядя на то, как морщинки, разрезающие лицо деда Гены, складываются в добродушные лучики.

Тем временем, тот без устали делился мудростью:

— Говорят, древние славяне, живущие на этих территориях в начале времён, считали, что болотный конёк призывает мёртвые души из загробного мира. Говорят, его песня открывает врата между миром тем и миром нашим.

В недолгой паузе послышался смешок Петра. Дед Гена ничуть не смутился:

— Ещё говорят, что песней конёк собирает мавок и кикимор на шабаш. Они сбиваются в весёлые стайки и устраивают по ночам залихватские танцы. Но не стоит живому являться на шабаш — завлекут, заманят, уведут и поминай, как звали, — договорил он и замолчал, о чём-то задумавшись.

Несколько минут загадочного молчания спустя, Савелий заметил странно подточенные пеньки, будто кто-то зачем-то принёс сюда свой инструмент и спилил несколько осин, оставив их валяться тут же, в воде и тине.

— А как так деревья повалило? — удивлённо ткнул он пальцем в сторону ровного среза.

Геннадий Геннадьевич посмотрел туда, куда указывал ему Сава и, пожевав губу, ответил в своей особенной, тягучей манере:

— Есть поверье, что по берегам ручьев, озёр и болот загадочные лесорубы валят толстые старые деревья. Многие слышали это и даже видели краем глаза, как они тащат стволы к воде. Но при попытке поймать таинственных строителей взглядом, они с громким всплеском уходят в глубину. Вот, смотри, — указал он на трепещущую, будто по ней кто-то сильно стукнул, сосенку.

— Так, то ж — бобр, наверное? — скептически пропыхтел Петька.

Он сидел на вёслах и поэтому разговаривал мало, был занят — активно грёб по известному ему, водному маршруту.

— Может и бобр, — согласился дед Гена.

Петька бросил вёсла, устало выдохнул и расхохотался:

— Тебе, дед Ген, на спиртное поменьше бы налегать, а то скоро и не такая мистика причудится!

Геннадий Геннадьевич глянул грозно, но взгляд его быстро смягчился, и он ответил, полушутливо журя внучатого племянника:

— Вот ты, сынок, от земли родной в город ушёл, все связи с миром реальным потерял. Что там в ваших городах? Одна помеха, да шум, да грязь. Так и не видите вы дальше своего носа или экрана компухтера.

— Это к Вельке про компухтеры, а не ко мне! — задиристо возразил Петька.

— Ко всем вам, сынки. А вот ты, маленький был, так всё видел. Видел тонкую грань миров, и веру имел, потому домовика печеньями с молоком подкармливал, навок шугался, по ночам плакал, помнится, — погрозил пальцем Геннадий Геннадьевич.

Петя отмахнулся от деда и ничего не ответил. Только потёр ладонью об ладонь, плюнул и взялся за вёсла. Вода тихо заплескала, и мир снова пришёл в движение.

Тёмно-голубая лодка ползла в безвременье, рассекая волны реки Смородины, из ниоткуда в никуда. Мысли Савелия уносились в размышления о связи человека и земли.

Город щедро одаривает благами цивилизации, делает людей податливыми, и вместе с тем, очень суетливыми. За гамом машин, рекламами, пытающимися перекричать друг друга, прочим мусором, люди не замечают больше, чем может уловить глаз, силящийся уследить за хаотично мельтешащим миром.

А вдруг действительно есть какая-то связь, которую мы потеряли? Вдруг в домах всё также можно встретить домового, а на болотах — кикимору, в полях — полевика, в лесу — лешего. Но сколько этих болот, полей, лесов осталось нетронутыми?

Куда ушли существа, чьи жилища были разгромлены, а на местах их обитания выстроились «человейники» и пролегли артерии бетонных трасс? Погибли ли они, лишившись своего дома, сгрудились ли в оставшихся, нетронутых ещё человеческой рукой уголках, или приспособились к новым реалиям... И что произойдёт, если люди однажды найдут с ними контакт?

Монотонный ход мыслей был прерван громким всплеском. Маленькие капельки попали на лицо, и Сава вернулся в реальность. За бортом он успел заметить золотой блеск, который появился на поверхности воды и тут же нырнул вглубь.

— О, — довольно крякнул дед Гена. — Карась красуется. Пора ловить родненького.

Он засунул руку под сиденье лодки и достал снасти, любовно проводя по лескам пальцами. Грузики забавно бряцнули, когда Геннадий Геннадьевич потряс удилищем перед тем, как приладить к нему катушку.

Со сноровкой, выдающей в нём человека, проделывавшего эти действия множество раз, он готовил удочки, попутно просвещая:

— Смотри, Савелий, на болотного карася снасть должна быть плотной и крепкой, иначе этот здоровяк порвёт тебе леску и уйдёшь ты с рыбалки несолоно хлебавши. Подкармливать можно чем угодно, но на моём опыте для карася кукуруза — самый смак. Тут, главное, не переборщить. Вон, возьми, — он ткнул пальцем в ведёрко, стоящее у ног. — Кинь горсточку в воду и увидим, загуляет вокруг приманки, али нет.

Сава зачерпнул из ведёрка немного зёрен — на ладонях осталась липкая каша. Подумав, он вытер руку о свои джинсы. Пусть с ними, тут чистоту не соблюдёшь, мы на природе, а не в городе, храбро решил он.

На подачку никто не откликнулся — ни пузырька, ни блеска чешуи, будто и нет никого под толщей воды. Но Геннадия Геннадьевича это обстоятельство ничуть не расстроило, он даже обрадовался:

— Вот, Савелий! А теперь, послушай, рыба на болотах часто капризничает и любит ходить кругами, на подкормку не реагирует, сытая, потому что. Но так-то она интересней в разы выходит рыбалка! — лёгким замахом он закинул свою удочку в воду. — Это тебе не покорный речной язь или глупый голавль. Хороший всё-таки сегодня день, — почесал он затылок и протянул по удочке Петру и Савелию.

***

Время на болотах летело незаметно, будто бы его, этого времени, на этих самых болотах и не существовало. Просто в какой-то момент Геннадий Геннадьевич хлопнул себя ладонями по коленкам и торжественно объявил:

— Сматываемся, сынки!

Оказалось, что за тихими разговорами и рыбалкой прошло уже семь часов. Солнце, которое слабо пробивалось сквозь туманную завесу, потихоньку клонилось к закату.

Пётр снова взялся за вёсла и направил лодку к тому месту, где они должны были отужинать и провести ночь. Рыбацкая хижина тихонько ждала путников прямо посреди болот.

Сава глядел на «горку» Геннадьевича, на дождевик Петьки и страшно жалел, что не взял свой. Ну хотя бы ветровку мог прихватить, на крайний случай. К вечеру воздух совсем отсырел, туманная взвесь стала гуще, и свитер неприятно лип к телу. Сава понял, что не заметил, как, но всё-таки умудрился промёрзнуть до костей. Дай бог, чтобы не простыл.

В ведре плескались девять ярко-жёлтых карасей, несколько краснопёрок «на уху» и то, что Савелий поначалу принял за речную гадюку.

Он здорово напугался, когда вытащил из воды коричневое долготелое существо, которое тут же завертелось, забившись о днище лодки. Дед Гена только рассмеялся этому страху и поспешил успокоить:

— Не пужайся, сынок, это рыба вьюн, санитар болота. Не спеши выкидывать, — остановил он Савелия, уже готовящегося вышвырнуть противное нечто за борт. — Оставим, раз уж попался. Зажарим на ужин, он знаешь, сладковатый такой..., — причмокнул губами дед. — Похож на тунца или макрель. Тебе, городскому, понравится.

Причал показался Савелию невероятно длинным, дряхлым. Он напоминал собою изъеденный временем позвоночник древнего, давно почившего существа. Доски под ногами поскрипывали под тяжестью шагов и грозили провалиться, окунув вышагивающего по ним в болотную ряску.

Прямо к причалу приклеился деревянный домик — немного покосившийся, но внешне крепкий. Домик этот стоял на маленьком клочке земли, окружённом трясиной, не пойти на дно ему давали мощные сваи, поддерживающие его шаткое положение.

Внутреннее убранство смело можно было назвать спартанским. Когда-то здесь царил тёплый, домашний уют; домик ощущался жилым, но жилым не сейчас, а много лет назад.

Лёгкий запах сырости витал в большой комнате с печкой и двух маленьких спаленках, в которые можно было попасть из общего помещения. Совсем хорошо на сердце стало, когда Петька принялся за растопку и дом потихоньку начал прогреваться, окутываясь теплом.

— А как посреди глуши дом построили? — спросил Савелий у деда Гены, приспуская с плеча лямку отяжелевшего от сырости рюкзака.

Тот кривовато ухмыльнулся, приглаживая редкую проседь волос.

— Загадка, — подмигнул он мутным глазом. — Дед мне говорил, что его дед помнил тут деревеньку. Всё потопло, и вот, единственная хатка уцелела. Бог знает, как.

— Охотники или рыбаки отстроили, — шебурша в печи кочергой, кинул через плечо Петька. — Не бывает так, чтоб целая деревня под воду ушла. Дед Гена любит мистики нагнать, — послал он уже Савелию. Тот плотно сжал губы, раздумывая.

— Портрет тоже охотники повесили? — указал он пальцем на потёртую временем деревянную раму.

Выцветшее изображение частично стекло с портрета, но всё ещё можно было разглядеть изображение мужчины. Предположительно, в очках. Даже линия губ сохранилась — сомкнутая чёрточка на блёклом пятне лица.

Савелий подошёл и присмотрелся — ни подписи, ни какой-то отметки; со скрипом снял раму с гвоздя. Ничего особенного. Петька только плечами пожал.

— Отец или дед чей-то. С Ямайкино, наверное. Дед Ген, знаешь его?

Геннадий Геннадьевич раскладывал вещи на широком деревянном столе. Посуду, пакеты с продуктами, старый магнитофон на батарейках и рацию на случай непредвиденных обстоятельств. Он поднял взгляд от своих пожитков и уставился на портрет.

— Да как тут поймёшь, — вдумчиво проскрипел он. — Но висит здесь давненько, я ещё с отцом его видал. А окромя нас сюда мало кто забредает, изредка только, — неуверенно закончил он.

— В общем, не было тут никакой деревни, — подвёл итог Петька. — Не боись, Сава, хорошее место, и дом крепкий.

Сава промолчал, не зная, что ещё ответить. Почему-то портрет притягивал его внимание, но рассмотреть больше черт на загадочном изображении, он не мог.

— Может ты и прав, Петька, — с ухмылкой ответил дед Гена. — Сейчас надо о нонешнем думать, а не о том, что осталось в былом, — мудро заметил он.

***

Когда печка весело затрещала дровами, Савелия малость разморило. Чтобы сбить сонливость, он решил прогуляться до лодки. Туман снаружи разошёлся в полную силу, расправил крылья, объял собой всё болото. Видимость сделалась почти нулевая.

Сделав пару шагов по причалу, Савелий эксперимента ради протянул руку перед собой, отметив: серебристая дымка настолько густая, что кончики его пальцев с такого расстояния становятся бледными, почти призрачными.

Он будто плыл вместе с клочком земли и домиком на нём по молочной реке. В голову вернулось сравнение с мифической и жуткой Смородиной. В реке этой неясными силуэтами скользили длинные, тонкие тени. Зрительные иллюзии рисовали жадные щупальца, рыщущие в поисках заблудшей жертвы.

Птицы не кричали, а редкие шорохи в камышах заставляли сладко вздрагивать от мимолётного испуга. Порядком промёрзнув и убедившись, что спать больше совершенно не хочется, Савелий поспешил вернуться в тепло дома.

В топке весело потрескивали дрова, а на самой печке стояла сковородка с вьюном, обвалянным в муке, да кастрюлька с булькающей крупой. Под потолком коптились уже почищенные караси.

Сколько же времени я там простоял, подумал Савелий. Ему на секунду стало неловко, что он просто так вышел и пропал, а когда вернулся, за него уже всё сделали. Ну и ладно, решительно отмёл неловкость он, Петька сам меня вытащил, пусть сам и горбатится.

— Твоя спаленка будет слева, — сообщил ему дед Гена, указывая рукой в сторону одной из комнат. — Можешь пока разложить там свои вещи на просушку. Да переодеться тебе стоит, посмотри на себя, трясёшься весь, как заячий хвостик, — он похлопал его по плечу и вручил его же, Савелия, рюкзак с вещами.

— Ужин будет через десять минут, не опаздывай, соня, — оторвавшись от котелка с крупой, беззлобно подшутил над ним Петька.

***

Савелий стоял перед грубо выточенным деревянным столом в спаленке, раскладывая на нём свой скромный скарб. Полистав прихваченную из города книгу, он с печалью обнаружил, что та отсырела также, как и его одежда.

Хорошо, что для ноутбука купил влагозащитный чехол. Савелий вспомнил, как сомневался, стоит ли покупка своих денег. Странное ощущение покалывания в теле не давало ему покоя, но Сава решил, что это говорит в нём усталость после насыщенного событиями дня.

Он открыл крышку ноутбука, вжал пальцем кнопку «ВКЛ» и тут же почувствовал сильное головокружение. Мысли вдруг стали вязкими, как кисель. Издалека, будто из самого центра его головы, что-то родилось, тихонько забормотало. Тревога искоркой порхнула под рёбра.

Это же я, удивился Сава, когда голос стал громче. Тембр, манера, интонации — это всё было его, Савино, но управлялось не его силой воли, а чьей? Что здесь, чёрт возьми, происходит?

Шокировано пошатнувшись, он упёрся руками в стол и помотал головой, пытаясь прогнать наваждение. Голос вкрадчиво шептал. Слова были чёткие, простые, но смысл их ускользал от понимания.

Ерунда какая, подумал Савелий.

— Мне жаль... Мне, ты, планируешь? Кого-то здесь, мы... Я там, мы шли... Жаль, жаль, жаль. Поднимаюсь, я и ты... Кто мы? Иди, иди, иди... Заберу, планируешь? Кто ты, я... План, наш, твой, мы... Ты, я... Жаль, нет? Да, ты…

Он вслушивался в эти мысли, проваливаясь в горячую панику. Вкрадчиво шелестя, слова рождались сами по себе и уходили, а он никак не мог это остановить. Что-то внутри то шептало совсем тихо, то говорило громче.

Его собственным, Савелия, голосом.

Загоревшийся экран ноутбука не помог сконцентрироваться на реальности. Но Сава не смог оторвать от этого света глаз.

Внезапно накатило ощущение близкой опасности. Он зажал уши руками, зажмурил глаза, крепко стиснул челюсти, но ощущение никуда не девалось. Оно, казалось, жило в нём, разносилось по его венам с кровью, с каждым вдохом переполняло его, раздуваясь, грозя взорваться, ещё немного и...

Всё закончилось также неожиданно, как началось. Тишина опустошила своей внезапностью. Голос тихо спрятался обратно вглубь, оставив после себя только звенящую пустоту и тупое, недоверчивое недоумение.

Савелий опустил взгляд на свои руки — пальцы мелко дрожали, и он сжал кулаки, чтобы унять эту дрожь. Странно, но случившийся приступ совершенно не хотелось анализировать. А тем более, делиться им с кем-то ещё.

Может болотными газами надышался, попытался успокоить себя Савелий. Неплохой задел для рассказа, облегчённо выдохнул он, открыл текстовый документ в ноутбуке и накидал пару строк. Тут же в дверь комнаты постучали — ужин ждал на столе.

***

— Вот такой вот сомина! Монстр! Не поверите, пока сами не увидите. Берёт, значит, моего Лёню своими губищами и, хвать, пытается утащить на дно! Тогда я, не растерявшись, взял весло, и…, — Геннадий Геннадьевич активно жестикулировал, рассказывая очередную рыбацкую байку.

Старый рыбак разошёлся не на шутку — каждая история оказывалась всё более невероятной и насыщенной безумными событиями. В каждой его соседа Лёньку кто-то пытался ухватить, утащить или сожрать, а дед Гена героически его спасал.

На столе стоял поистине царский ужин. Жареный вьюн, уха из краснопёрок, перловая каша, свежий деревенский хлеб, овощи с огорода, да огромный букет зелени в стеклянной банке. Во главе пиршества красовалась запотевшая литрушка домашнего самогона.

В голове у Савы приятно шумело после двух стопок молодецки крепкого напитка. Он совершенно забыл о произошедшем полчаса назад и чувствовал себя полным благостного спокойствия. Пространство во хмелю приветливо покачивалось, а он улыбался сам себе и своим ленивым мыслям.

— Да не существует никакого болотника, ты чего, учёные давно уже всё выяснили. Не осталось в мире такого, что нельзя объяснить наукой! — завёл Петька давний спор с Геннадием Геннадьевичем.

— Ты ещё скажи, что мавок, да домовых не существует, — хитро посмотрел на него дед.

— Конечно не существует. Были бы, мы бы давно их всех поймали, препарировали и посадили бы в зоопарки, — уверенно парировал Петька.

— Ага, поймай её, мавку! Она — дух бесплотный, когда захочет, а когда не захочет, то хвать тебя и утащит, — не сбавлял оборотов поднабравшийся дед Гена. — А знаешь, вот ты, конечно, сейчас не веришь, но раньше чуть ли не сикался со страху, когда я тебе эту историю рассказывал.

Петька ухмыльнулся и пробормотал что-то про то, что зашуганному байками ребёнку и не такое привидится, но дед не обратил на это внимания и продолжил:

— Вот, может, хотя бы Савелий послушает. Было это во времена ещё до партизанской войны, мне дед рассказывал, а ему его отец. Так вот, отец деда моего ходил по утку с ружьём на болота и сжадничал однажды, взял больше положенного, так вышел к нему царь болот, чтобы за жадность наказать. Встал перед ним такой — пузо огромное свисает, уши, как рыбьи плавники, в разные стороны торчат, глазища как блюдца, и говорит ему...

Геннадий Геннадьевич резко сбился и замолчал, будто прислушиваясь к чему-то. Он нахмурился, потёр пальцами лоб и переносицу, смешно помотал головой из стороны в сторону. А потом неожиданно спросил:

— Вы слышите мой голос?

— Ну да, ты же сейчас говоришь, — недоверчиво зыркнул на него Петька.

— Нет, — прошептал, Геннадий Геннадьевич. — Не то, что я говорю. Тут где-то мой голос, он говорит что-то непонятное... Не слышите?

— Нет, — твёрдо повторил Пётр. — Ты, кажется, перебрал, дед Ген.

— Я вспомнил! — выпучил глаза дед. — Жил тут когда-то один, тоже жаловался, странное творилось что-то. Я помню, про него на деревне рассказывали. Может, это оно сейчас говорит?

Скосив глаза на поставленную у стены картину с мужчиной, дед резко сошёл с лица, побледнел и ринулся на улицу. Будто бы что-то или кого-то внезапно узнал. Дверь громко хлопнула, свистнув напоследок не смазанными петлями.

В домике повисло напряжённое молчание. Савелий с недоверием косился на портрет, а потом уверенно встал и отвернул лицевой стороной к стене. Петька на это только хмыкнул.

— Вот до чего жизнь вдали от цивилизации доводит, — подмигнул он Саве и принялся собирать посуду со стола.

Вскоре дед Гена вернулся в домик, необычно молчаливый и задумчивый. Больше он баек не травил, только хмурился и изредка мотал головой, словно хотел вытряхнуть что-то из собственной черепной коробки.

***

Спалось Савелию мутно. Привычный к городскому фоновому шуму, но непривычный к звукам дикой природы, слух его ловил каждый звук, доносящийся из-за стен домика.

Хрипло квакали лягушки, душераздирающе вопила выпь, плескалась о сваи вода, порождая в голове образы чего-то большого, выбирающегося на берег и медленно направляющегося к домику.

Вот-вот пузатый болотник, шлёпающий своими лапами-ластами по причалу, подберётся к двери, навалится грузным телом и прижмёт уши-жабры к шершавой поверхности. Услышит дыхание спящих, почует тепло человеческих тел, надавит всей своей тушей, да и сдвинет дверь; неспешно по-хозяйски зайдёт внутрь.

Мавки и навки будут хихикать, стучать коготками по рамам, прислоняя к окнам зубастые мордочки, с любопытством наблюдая, как царь болот пришёл наводить свои порядки…

Громкий вздох из большой комнаты заставил Савелия вздрогнуть и резко присесть на кровати. Неужто фантазии стали правдой? Он весь задрожал, ухватившись побелевшими пальцами за край одеяла.

В соседней комнате что-то тяжело заворочалось, и Сава понял, что это никакой не болотник, а дед Гена, который улёгся ночевать там, на скамье, уступив место во второй спаленке Петьке.

Геннадия Геннадьевича, кажется, тоже что-то мучило. Из-за прикрытой двери донеслись звуки нервного шевеления, надсадные вздохи и затем, щелчок зажигалки. Запахло газовой лампой.

Дед Гена походил пару минут, скрипя досками и что-то бормоча себе под нос. Савелий разобрал всего пару фраз:

— Не понимаю, ты кто такой... Чего тебе надо? Замолчи же, демон. Замолчи.

Затем свет выключился и раздался стон скамьи от бухнувшегося на неё тела.

Сава посидел ещё с минуту на кровати и лёг обратно. Он смотрел в темноту потолка, спрашивая себя, почему он за ужином не признался, что тоже слышал голос.

Глупости, решил он, дед Гена действительно мог напиться до белочки, вон как налегал на свою фляжку всю рыбалку, да и за ужином не отказался, а сам Сава, наверное, просто устал или надышался чем, а может просто от свежего воздуха одурел. Всё-таки просидеть столько времени в замкнутой квартире, видя только работу и магазин по вечерам — и не такое почудится.

Савелий ещё какое-то время размышлял о болотнике, мавках, кикиморах, об огромных сомах, готовых утащить зазевавшегося рыбака под воду и удавить, похоронив там, на дне. И сам не заметил, как заснул.

Ему снились павлины. Они кружили над городским парком в лучах закатного солнца, рассыпая вокруг себя разноцветные огни. Плавные движения их поразительных хвостов создавали радуги из фиолетовых, зелёных и синих всполохов, и небо от этого становилось зыбким, дрожащим.

Сава, запрокинув голову, заворожённо глядел вверх, и всё не мог наглядеться.

Кругом на зелёной траве расселись семьи на покрывалах для пикника. Дети запускали бумажных змеев, но даже они не поднимались так высоко, как павлины. Змеи тянулись к ним, но никак не могли достать, и только тонули в тенях, а птицы сверкали в лучах заходящего солнца, как причудливые самоцветы.

Странно, павлины ведь так высоко не летают, удивлённо подумал Савелий и через секунду проснулся, разбуженный светом наступающего утра.

***

Когда все собрались в главной комнате за кружками горячего кофе, всё казалось вполне нормальным. Только дед Гена выглядел потрёпанным и уставшим. Наверное, он так и не смог выспаться, мучимый своими странными галлюцинациями.

— А я вам говорю, это кикиморы меня околдовали. Эх, к бабке придётся идти, чтоб разворожила, — сетовал он.

— Дед Ген, ну какие бабки? Налегай на самогон поменьше, вот и расколдуешься, — подшучивал над ним неугомонный, вечно бодрый Пётр.

Геннадий Геннадьевич только зыркнул на него сердито, но подначку проигнорировал. Продолжил говорить о своём:

— Уснул я только под утро, и снилось мне, что заманило меня песнями птичьими в саму глубь болот, где я даже на лодке не бывал. Выхожу и вижу — полянка малёхонькая, а по кочкам пляшут кикиморы. Понесло меня, закрутило, закружило, и вот я сам уже чувствую, как ноги супротив моей воли несутся в пляс. Ничего поделать не мог, страх такой меня взял, а они хохочут-хохочут, морды у них такие ещё хитрющие, ух, демоны..., — печально рассказывал дед Гена.

Петя зашёлся звонким хохотом, найдя этот сон очень потешным, а Савелию почему-то смешно не было. Он вздрогнул, поймав взгляд деда Гены и испугался, что тот раскусил его, понял, что он скрывает.

Сава уткнулся в свою кружку, пытаясь прийти в себя. Спокойствие, которое обволакивало его душу прошлым вечером, как рукой сняло.

После быстрого завтрака, мужчины также поспешно засобирались в обратный путь. Ясный день не придавал ясности угрюмым мыслям. Всё-таки странное это болото, домик странный, и голова странно гудит, как будто глубоко внутри кто-то ворочается, угрюмо думал Савелий, укладывая ноутбук обратно в рюкзак.

До своего рассказа он так и не добрался, зато успел сделать пару заметок. Всё лучше, чем ничего.

За спиной скрипнула дверь. Савелий на мгновение струхнул, но потом обернулся и увидал деда Гену. Тот глядел на него, многозначительно насупившись. А потом подошёл ближе и зашептал:

— Я чую, ты понимаешь меня, — он выглядел обеспокоенным, теребя в руке кроличью лапку — старинный языческий оберег, которого вчера Савелий у деда не замечал. — Хоть и городской ты, но чувствующий. Петька вон, ни во что не верит, Фома этакий. А ты понимаешь, к чему я веду?

— Геннадий Геннадич, честное слово, понятия не имею, — развёл руками Савелий, малодушно сыграв дурачка.

Слишком тяжко было признаться в том, что он испытал прошлым вечером. Дед смерил его зорким, глубоким взглядом.

— Вспомнилось мне вчера вот что, — пальцы сдавили кроличью лапку, она тихо хрустнула. — Сосед мой рассказывал. Жил тут молодой учёный недолго, опыты какие-то проводить хотел, я ужо учиться уехал тогда. Семья большая у него была, дружная, да все девчонки. А потом беда случилась. Угорели разом. Три дочки и супруга беременная, — дед тихо вздохнул. — Младшую в больничке с утробы вынули, но спасти не спасли… Уж как могло это у меня из головы вылететь, но вот как случается порой. Чужая трагедия быстро уходить в небыль.

— То есть, на портрете может быть изображён он? — оторопел Сава.

Дед Гена хмыкнул, махнув рукой.

— Нет уж, дудки. Какое там. Тот молодой был. Этот, наверное, другой какой-то. Кто знает, кто мог притащить это в хижину. Гостей раньше много было в этом месте. Но вот, вспомнилось что-то... Ладно, пора на вёсла садиться, не серчай уж, — дед поспешно вышел из комнаты, оставив Савелия недоумённо хлопать глазами.

Что-что, а понять, для чего дед решил с ним поделиться историей, он не мог. На сердце стало ещё смурнее. Он спал в доме, где погибла целая семья. Ужас какой.

Быстро перекинув лямку рюкзака через плечо, он почувствовал сильнейшее желание убраться отсюда как можно скорее. Когда Савелий вышел на порог, дед и Петька уже ждали его в лодке, готовые к отбытию.

***

Обратный путь прошёл в полном молчании. Болото уже не казалось серым и сонным, туман окончательно рассеялся, а жёлтые лучи солнца прогревали воздух, пуская зайчиков по воде. Но даже эта зелёная жизнерадостность не дарила Савелию успокоения.

Внутри него засело сомнение, оно понемногу прорастало и набирало силу. Что же всё-таки вчера произошло, размышлял он. Что произошло много лет назад, не давал ему покоя рассказ Геннадия Геннадьевича.

Савелий еле подавил в себе желание спросить, ответил ли ночью деду Гене внутренний голос, сообщил ли что-то, понял ли тот, что хотел этот голос ему рассказать?

Момент в любом случае уже был упущен, а казаться мнительным перед Петькой ему не хотелось — покоя же потом не даст своими приколами. Только и оставалось, что принять факт произошедшего, как слабо объяснимую истину, и позволить себе просто плыть по течению, слушая как вёсла бьются о воду, а мелкие птицы заводят длинные, звонкие трели.

На прощание Геннадий Геннадьевич впихнул парням в руки по мешку осенних полосатых яблок, да по паре копчёных карасей и одну на двоих бутылку домашнего самогона. Петька передал эту бутылку Савелию, пошутив, что теперь остерегается пить деревенский алкоголь, мало ли что услышит или увидит.

Когда электричка понесла их, стуча колёсами по рельсам, в сторону дома, Сава уже понимал, что не зря согласился на авантюру с рыбалкой. Несмотря на все пугающие события, поездка подействовала отрезвляюще, и он всё-таки нашёл идею для своего рассказа.

Глава, в которой Оля просыпается и видит, что мир изменился.

Оля несколько раз приходила в себя и падала в беспамятство обратно. Время от времени образы из снов смешивались с образами из реальности.

Кто-то подходил к ней, её переворачивали, над ней склонялись, о чём-то спрашивали. Но у неё не было сил понять, кто это — тени-образы из забытья или люди из настоящего мира.

Глаза, прикрытые веками, улавливали движение света — его становилось то больше, то меньше. Пока вдруг знакомый запах, внезапно влетевший в её сонный мир, не заставил её сделать отчаянный рывок к жизни. Она дёрнулась и застонала, разомкнув онемевшие губы.

— Олюша, — ресницы её дрогнули от ветерка чужих слов.

Знакомый тембр голоса и запах виноградных духов заставили её распахнуть глаза, тут же сощурившись от слишком яркого света.

— Ты проснулась!

Оля улыбнулась. Вышло слегка кривовато, но она действительно была рада. Мать склонилась над ней, рассматривая с таким трепетом, словно та во второй раз родилась. На родном лице залегли неглубокие серые тени — под глазами и во впадинах скул.

— Мама, — первое слово вырвалось у Оли, обрываясь першением и кашлем.

Мать поднесла к её рту стакан с трубочкой. Прохладная вода приятно смочила саднящее горло.

— Мы так волновались, — лицо женщины осунулось, и Оле стало невыносимо больно. Она вдруг почувствовала, что всех подвела.

— Прости меня, — тихим голосом попросила она. Мама удивлённо вскинула брови.

— За что ты извиняешься? — вопрос прозвучал как-то растерянно. Губы Оли дрогнули, когда она ответила, слёзы сами по себе покатились из глаз.

— Зря я поехала, — ей было невероятно стыдно за то, что она заставила родных волноваться.

Стыдно за выражение боли на мамином лице. Она даже представить себе боялась, что испытали её родители, когда им позвонили из больницы. И было ещё кое-что.

Вина, которую она никак не могла себе объяснить. Ощущение, что она сотворила нечто непоправимое. Нечто более страшное, чем просто попала в аварию. Словно её действия привели к чему-то, что приведёт к чему-то ещё, совершенно ужасному.

В голове гудело, сознание разлеталось обрывками и возвращалось медленно, неохотно. Какой-то фоновый шум, помимо пиканья аппаратов и шороха постельного белья, привлёк её внимание.

Маленькая коробочка телевизора висела на кронштейнах в углу палаты. Она повернула лицо на звук.

По новостям показывали погоду, а потом она увидела знакомые кадры: трассу, разбросанные тела, алый шарф и ёлочку. Совсем сухую и маленькую. Повтор старых новостей заставил её скривиться, когда она услышала дикторский тон:

«Единственным выжившим оказалась молодая девушка. По нашим данным она в стабильном состоянии, находится в центральной больнице…»

Мама быстро схватила пульт и выключила телевизор. Тёплые ладони обхватили Олино лицо, пальцы стёрли новые дорожки слёз.

— Ты ни в чём не виновата, Олюша, — сказала мама. — Нам просто невероятно повезло, — голос её дрогнул, а глаза тоже повлажнели.

Оля опрокинулась на подушку, задирая лицо в потолок. Странное всё-таки чувство — помнить о людях, которых знала пару часов, которых видела вживую, а теперь их нет. Нет женщины-скандалистки, нет похрапывающего мужчины на соседнем ряду, нет бабулек с их странными разговорами, ленивого водителя и остальных.

Лица пассажиров автобуса заплясали перед мысленным взором, поднимаясь из глубин памяти. А потом Оля вдруг нахмурилась.

— Сколько я так пролежала?

Мама в ответ вздохнула и сложила руки в замочек на коленях.

— В больнице ты два дня, — взгляд её стал совсем тусклым. Но она явно тщательно скрывала лишнюю подробность.

— И? — надавила Оля. Что-то не складывалось.

— Это невероятно, — торопливо прошептала мать. — Говорят, ты почти сутки лежала на холодной земле. Врачи сказали, что непонятно, как тебе удалось выжить.

— Да уж, — сказала Оля, у неё снова жутко заболела голова. — Непонятно.

— Я так рада, — мамины руки схватили её за кисти, сжали пальцы до хруста.

Что-то упало на пол с глухим стуком, прошелестев в полёте. Оля напряглась. Мать замерла, и на лицо её скользнула маленькая улыбка.

— Ты сжимала его всё время, — она подняла этот предмет, и Оля увидела свой планер.

Потрёпанный, испачканный грязью. Она приняла его с трепетным благоговением в сердце, но не осмелилась открыть. Курс, имя с фамилией, обложка и подранные уголки растопили в ней какое-то смутное чувство близости с личной вещью. Мама вдруг как очнулась.

— Нужно позвать врача, — поднялась она и с опаской посмотрела на дочь. — Ты как себя чувствуешь? — было видно, что она сомневается, стоит ли сейчас оставлять Олю одну. Но Оля улыбнулась ей и как смогла, кивнула головой.

— Иди, мам, я буду в порядке, — она уложила планер себе на живот, так было комфортней. — Немного спать хочется только.

— Не спи, — наказала ей мать с наигранной строгостью. — А то доктор решит, что я чокнулась, — почти серьёзно сказала она.

— Ещё бы, разговариваешь тут сама с собой, — ответила Оля.

Мать и дочь рассмеялись, и Оле стало чуть менее тошно.

— Смотри у меня, — погрозила пальцем мать. — Дождись.

— Обязательно, — пообещала Оля. — Вряд ли я куда-то смогу сейчас убежать, — она окинула взглядом свои аппараты, капельницы и накрытое покрывалом тело.

Вставать ей действительно сейчас не хотелось, да и казалось невозможным. Под рёбрами кололо, грудь стягивала плотная повязка, она чувствовала это несмотря на то, что бинты скрывались под больничной рубахой.

Мама ещё раз оглянулась и вышла из палаты. Оля откинулась на подушку и остановила взгляд на идеально ровном потолке. На животе лежал блокнот, который пока что открывать ей совсем не хотелось. Как будто перевернуть страницу блокнота значило сделать следующий шаг, на который у неё пока не было сил.

***

На столе лежали апельсины — подарок фельдшера Тимы. Жаль, что у Оли на них аллергия. Хорошо, что Тима не узнает об этом, а то, ещё чего лишнего, расстроился бы, думала она.

Следующая ирония состояла в том, что только их и разрешил врач пронести в больницу. Больше еды, кроме предложенных апельсинов и предложенной санитаркой тарелки, у Оли не было.

Скорчив скорбную гримасу, она разглядывала смешного размера порцию жиденького супа: две картофелинки, куриная косточка и разваренная морковка, на которую Оля недоверчиво пялилась, пожёвывая краюшку пшеничного хлеба.

После окончательного пробуждения проснулся голод — дикий, лютый, хотелось котлет, лежащих на горе картофельного пюре, пирожных с ванильным кремом и большую кружку горячего шоколада.

Доктор осмотрел Олю, опросил о состоянии и пообещал, что её покормят в течение часа. Радостно так пообещал, зараза. Оля уже развесила уши, а спустя полчаса медсестра принесла ей «это».

— Даже едой не назовёшь, — вслух проворчала девушка, гоняя ложкой куриную косточку, лениво крейсирующую по бульону.

— Поешь, надо набраться сил, — мать еле сдерживала улыбку, её тоже немало удивила скудность предложенной трапезы.

— Фу, мам! — воскликнула Оля после снятия «первой пробы». — Он же без соли! Может сходишь в магазин? Я хочу бутерброд, — жалобно застонала она.

Даже сквозь жуткий голод она не могла впихнуть в себя разваренный кусок моркови. Внутренности просто выворачивало от одного его вида.

— Нельзя, Олюша, нельзя, — покачала головой мама. — Ты нос заткни и хорошо пойдёт, — предложила она.

Спустя пару трудных ложек бульона под внимательным взглядом матери, Оля отставила тарелку на тумбочку. В груди от движений болело, но не так сильно, как она ожидала. Либо обезболивающие, поступающие через капельницу, работали «на ура», либо на Оле всё, как на собаке. Такая вот особенность, ещё с самого детства.

Вдруг напала тоска, в голове вновь закрутились воспоминания, сны, странные видения, которые она старалась отогнать от себя после пробуждения. Пространство накренилось, мигнуло — это голова прошла кругом.

— Ох, — сказала Оля, прикладывая прохладную ладонь ко лбу.

— Давай врача позову, — подскочила мама. Оля замахала руками.

— Нет-нет, не надо, я в порядке, — она смотрела в родное лицо, ещё больше осунувшееся от усталости, и не смогла не задаться вопросом, сколько часов не спала её мать.

Сколько всё-таки волнений Оля принесла родным! Вот сидела бы дома, конспекты писала, рисунки бы свои малевала, никто бы не пострадал. Дура.

Автобус с тобой перевернулся, все умерли. Все! Ты одна осталась жива, а ещё сидишь тут, нюни на кулак наматываешь. Нужна была тебе эта поездка! Фестиваль! Ругал её внутренний голос совести.

— Ленка! — воскликнула Оля, тут же устыдившись того, что за всё время так ни разу и не вспомнила о ней. — Мам, — позвала она. — Телефон мой где? — глаза её забегали по палате, ища мобильник. На тумбочке ничего не было.

— Тут он, родная, — мама отодвинула тарелку, обнаруживая пропажу.

Прохладный пластик трубки лёг в ладонь, и Оля увидела, что экран весь в трещинах. Но нажав на кнопку, она с облегчением выдохнула — загорелась картинка заставки. Птичка пролетела по экрану, пиликнув сигналом загрузки.

Ожидая, пока телефон подгрузит сеть, Оля подняла взгляд на маму. Та смотрела куда-то в окно, нервно почёсывая локоть. На второй руке уже были красные и синеватые пятна — Оле снова больно кольнуло сердце.

Нейродерматит. Наследственность нервов, так шутили в их семье. Когда-то давно, Оля тоже расчёсывала себе руки. Ничего не помогало: ни врачи, ни таблетки, только арт-терапия, которая в итоге по ироничному стечению обстоятельств, стала не только спасением от недуга, но и главным увлечением её жизни.

— Мам? — позвала она, глядя на то, как пальцы нервно скребут по коже.

Старые белые шрамы на её руках — напоминание о том, почему Оля всегда старалась не нервировать мать. Благо, она была спокойным ребёнком. Кроме последнего времени, получается.

— Мам! — отчаянно и громко позвала Оля.

Женщина дёрнулась и уставилась на дочь, словно её вырвали из глубокого сна.

— Прости, родная, что-то я задумалась, — сказала она. А потом помолчав немного, добавила. — Новости из НИИ странные. Как будто что-то не то происходит. Помнишь генераторы, которые ставили в Северной Африке?

Оля кивнула. Она помнила ту экспедицию. Мама из неё привезла ей страшную маску и целую кучу брелков, сплетённых африканскими умелицами, а ещё бусины для волос, куколки, фенечки. Защитные обереги, фыркала мама. Она не верила в мистику, а Оля не задумывалась никогда, верила она сама или нет. Ей просто нравились яркие побрякушки.

— У них все ориентировки сбились, — со вздохом продолжила мама. — Электричество вырабатывают пока, но как-то странно, с перебоями. Что-то в самой почве творится, но что и на какой глубине, пока непонятно.

— Ты снова поедешь? — расширила глаза Оля.

— Нет, — махнула рукой мать, коротко рассмеявшись. — Есть специалисты, которые лучше меня справятся. Но не в этом дело. Я тут заметила..., — она снова замялась, а потом снова махнула рукой. — Не важно, Олюша, просто предчувствие какое-то, устала, наверное.

Оля заволновалась, но не стала больше допрашивать мать. Малодушно решив, что пока хватит ей странностей в собственной голове, она открыла их с Леной последний диалог:

«Я на месте»

«Уже жду тебя на остановке»

«Эй, что-то ты задерживаешься»

«Ау»

«Аууу что молчишь? Связь что ли поймать не можешь?»

Оля читала эти сообщения и всё сильнее хмурилась, свет от телефончика резал глаза, и она убавила яркость. Последние сообщения от Ленки были отправлены в тот день, когда её отвезли в больницу:

«Я слышала про аварию. Молюсь, чтобы это был не твой автобус»

Спустя ещё десять часов Ленка отправила ей последнее сообщение:

«Пожалуйста, выживи».

Оля проверила — Ленка была в сети почти двое суток назад. Дурное предчувствие скрипнуло на сердце. Ленка обычно целыми сутками таскалась с телефоном и отвечала в любое время суток. Кажется, спала она меньше, чем сидела в социальных сетях. А сейчас была так давно... Это так странно!

Дрожащими пальцами она набрала ответ:

«Привет. Я выжила».

Отправила и снова подняла взгляд на мать. Та пристально наблюдала за ней. Изменения в лице явно не прошли мимо её внимания. Она поняла, что что-то не так, но пока не спрашивала прямо, хотя в глазах и плескался вопрос.

За это Оля и любила маму — та никогда сильно не лезла в её дела, позволяла дочери рассказывать всё, когда она сама будет готова и о чём будет готова. Так Оля всем и делилась с мамой, потому что, когда от тебя не требуют — ты готов идти на откровенность сам.

— Она давно не писала, — с запинкой поделилась Оля. — И давно не заходила в онлайн.

Мать мягко положила руку на Олино колено, прикрытое больничным покрывалом.

— Не волнуйся, Олюша, — мягко сказала она. — Всё будет хорошо. Так бывает, скоро ответит.

Оля кивнула, но почему-то разволновалась ещё сильнее. Не ответит, кричало её подсознание, как сумасшедшее. С Ленкой случилось что-то плохое, ужасное, непредотвратимое! И ты виновата в этом, ты!

Оля ужаснулась собственным фантазиям. Итого, телефон вместо успокоения дал ещё больше поводов для волнения.

Надо обязательно найти Ленку, засела в голове мысль. Но пока она в больнице, под капельницами и за ней наблюдает мама, сделать это казалось невыполнимым. Она просто не сможет объяснить, почему ей срочно надо уйти.

Пальцы сами по себе заскребли по руке, глубоко впиваясь ногтями в кожу. Характерный скрип притянул внимание мамы, она посмотрела на Олину руку уставшим взглядом. Оля заметила это и быстро перестала царапать себя, лишь устало вздохнула.

— Лайнера нет, — девушка достала блокнот, который лежал рядом с ней в постели. — Можешь попросить карандаш или у тебя может ручка есть? — направила она на маму вопросительный взгляд.

Глаза мамы заметно успокоились, а на лицо вспорхнула миниатюрная улыбочка.

— Конечно. Отлично, я пока разберу рабочую почту, — виновато сообщила она. — Бардак какой-то в последние дни, — загадочно пояснила совсем тихо.

Ноутбук очутился у неё на коленях и тихо загудел моторчиком, на грани слышимости зашипели охлаждающие мини-вентиляторы.

Мама достала свою небольшую, холщовую сумочку и протянула дочери ручку с логотипом НИИ. Обычный мерч, каким одаривают всех работников на конференциях и симпозиумах.

У родителей Оли весь дом был завален календарями, блокнотами, неудобными толстыми карандашами и папками для бумаг с вездесущим лого. От воспоминаний о доме на сердце у Оли потеплело, и она даже подумала, может набросать картинку их уютной кухни. С маленькой радиоточкой, такой же маленькой распашной форточкой, аккуратным гарнитуром в светлых тонах и полотенцами для тарелок — на них были вышиты весёлые зверята, цветастая, милая сердцу безвкусица.

Распахнув планер и зажав в руке неудобный толстый корпус ручки, Оля начала свой ритуал, который проводила, когда было достаточно времени.

Сначала медленно перелистать каждую заполненную страницу, разглядев линии, отметив прогресс и точки роста — так каждый следующий рисунок оказывался лучше предыдущего.

Просмотреть вдумчивые и глубокие наброски, на которые она потратила много времени, с удивлением заметить забытые скетчи, созданные полётом руки в приливе скоротечного приступа вдохновения.

Люди, деревья, дома, лица...

Тихо шелестя, листы переворачивались один за другим. Вот набросок чемодана на фоне автовокзала — смешные детишки кружатся вокруг горы сумок, как стайка пчёл вокруг улья. На их спинах видны лёгкие штрихи крылышек.

Нутро автобуса и окно наружу — закат, западающее за горизонт солнце над полем, она этот момент помнила хорошо. Птицы в небе, что на фоне яркого света стали чёрными кляксами теней. Обглоданные верхушки деревьев, как застывшие в «потягушках» коты. Широкие полосы на поле — культиватор проходил по борозде, прибирая сухие стерни.

Оля задержалась на этом рисунке чуть дольше, рука дрогнула, и она прикусила губу, прислушиваясь к себе. Дальше было то, что она боялась вспоминать. Но одёрнув себя, она всё-таки перевернула страницу.

Тётенька-скандалистка. Водитель. На другом развороте — старушки-голубки. Теперь уже мёртвые голубки, подсказал внутренний голос, и Олю передёрнуло.

— Мам, — снова позвала она, но та уже нырнула в рабочую почту и не слышала дочь. Или Оля не заметила, как сама не позвала её вслух.

Кровь отхлынула от лица, а руки неприятно занемели, в кончиках пальцев закололо. Сморгнув тоску с ресниц, Оля перевернула следующую страницу, и тут же вся горечь забылась. Она быстро листнула следующую страницу, и следующую, и ещё одну.

С бумаги на неё смотрели картины, которые она считала сном. Которым неоткуда было взяться, ведь она пролежала после аварии под ёлкой почти целые сутки! Сердце заколотилось как бешеное, а локоть, из которого торчала капельница, заныл, зазудел, будто Олю туда кусал какой-то невидимый шмель.

Ручка выпала из руки и с дребезгом, который показался оглушающим, покатилась по полу палаты. Мама подняла голову от ноутбука и уставилась на дочь.

— Тебе плохо стало? — спросила она, готовая бежать за врачом.

Оля отрицательно помотала головой. Моральных сил на нормальный ответ у неё не было. Мать кинула взгляд на распахнутый планер и прищурилась, пытаясь рассмотреть, что там. Оля протянула его ей, и в полной молчания тишине, женщина изучала рисунки на протяжении нескольких бесконечных минут.

— Что это, ага-ага..., — бормотала она, с рвением исследователя, почти ткнувшись носом в наброски, изучая их как под микроскопом. — Знак, деревня, люди какие-то... А что это? Оль? — подняла она голову. — Это ты где всё подсмотрела?

— Не знаю, — к Оле наконец-то вернулся дар речи. — Я не могла...

— Точно до поездки, — мама держала в руках блокнот, он немного подрагивал. — Позже никак, — высказала она очевидное.

Такая уж была мама-учёный, каждый даже маломальский факт нужно поставить в «дано». Пока всё не будет по полочкам, решения не найдётся.

— Но я не могла, — начала пространно оправдываться Оля, в голове творилась полная неразбериха. — Я помню, как рисовала вокзал, потом закат... А это всё, — она махнула рукой и распахнула глаза. — Этого всего не могло быть!

— Не могло, — покачала головой мама, призадумавшись, а потом вскинула голову. — Ой, чёрт! Я ведь говорю, неразбериха, — почти весело сообщила она, перевернув все страницы до конца и присмотревшись к обратной стороне обложке.

— А это что? — её палец вырисовал какую-то загогулину. Оля обмерла.

Вот чего-то там уж точно быть не могло. Даже не глядя, Оля точно знала себя — она всегда заполняла блокноты и тетради, как и любые документы пошагово: от начала до конца. И никогда не забегала в середину или конец.

Так ей было комфортно. Такое правило она поставила себе давно и подчинялась ему во всех сферах по жизни — всему своё время и своё место, считала она, дотошно следуя собственному порядку.

— Что там? — не выдержав, протянула руку она, и скривилась от неприятных ощущений в теле.

Мама развернула к ней блокнот лицом и указала пальцем. На плотном картонном листе обложки была нарисована какая-то схема, похожая на карту. Одна жирная точка в центре, а вокруг — тропинки или дороги, а может схематичные змеи, сложно было разобрать.

Карта сокровищ, или карта лабиринта Минотавра, но этого Оля точно не рисовала!

Нажим был сильный, линии корявые, рваные, как будто чертил в спешке человек, который никогда в жизни не держал в руке карандаш. Никаких обозначений больше не было — только линии и точка.

— Карта какая-то, что ли, — задумчиво произнесла мама, снова поворачивая рисунок к себе. — Только непонятно, что именно... Где хоть один опознавательный знак, — она забормотала себе под нос, водя пальцем по линиям, а потом снова вернулась к Оле. — Это кто-то из твоих друзей оставил?

— Возможно, из друзей, — Оля вдруг полностью лишилась сил, её качнуло прямо в постели. Она прикрыла веки. — Кошмар. Я что-то устала. Немного посплю, ладно?

— Хорошо, Олюша, поспи, тебе нужно... Я должна сказать, — мама замялась и наклонилась к ней. — Мне нужно сейчас уехать. Ничего?

— Что-то случилось? — даже через сильнейшую усталость Оля взволновалась. Вдруг что с отцом, да и мамины таинственные намёки на какой-то «бардак» уверенности не придавали.

— На работе дурят, не могут без меня, — ответила мама. — Я вернусь через два дня. Привезу котлет с пюре, и никто меня не остановит, — пообещала она. — Справишься?

— Справлюсь, — устало ответила Оля. Глаза её слипались.

— Тогда спи, Олюша, люблю тебя, — мама наклонилась, приложила ладонь ко лбу дочери и прикоснулась губами к её щеке.

— Люблю, мам, — уже то ли вслух, то ли про себя ответила, стремительно падающая в сон Оля.

Плотная темнота закружила её хороводом, ветер свирепо дул, накаляясь жаром. А Оля падала и падала на дно какого-то очень глубокого ущелья. Тело её неслось в кромешной тьме вниз, и она не могла разглядеть ни зги в этом страшном полёте.

Внизу появилась светлая точка, которая ширилась, увеличивалась, и с удивлением Оля увидела огромное зеркало, по которому пробегали еле видные всплески. Над самой поверхностью полёт Оли остановился, девушка почувствовала, что зависла в воздухе.

Её лицо разбилось мелкими волнами, замерцало, и она поняла, что под ней не зеркало — огромное озеро, светло-голубое, светящееся как будто изнутри себя. Лицо её в отражении исчезло.

Со дна озера поднимался огромный змей. Его чешуйчатое тело сверкало, лоснилось от влаги и упруго извивалось, изредка появляясь над поверхностью. Его движения закручивались всё сильнее, набрасывая на сердце липкую тревогу.

Морда твари, без проблеска чувства или эмоции, поднялась над водой, следом, чуть сбоку высунулся чешуйчатый отросток. Тварь не видела Олю, но повернула голову и резко укусила себя за хвост. А потом начала засасывать сама себя, заглатывая с кончика хвоста и дальше; закружилась снова в воде, поднялась на поверхность, и Оля увидела, как тело твари не уменьшается, но превращается в ленту Мёбиуса.

Под кожей существа замерцали огоньки, чешуйки словно сами по себе трепетали и отрывались с шорохом, похожим на человеческий вопль, осыпаясь в воду и пасть чудища.

Заглатывая себя всё сильнее, змей воспылал, пока глаза не стало слепить, а потом ярче, ярче, и в один миг весь мир вспыхнул белым.

Оля больше не видела ничего. Она закричала и проснулась.

Глава, в которой события принимают, однако, неожиданный поворот.

Дома жизнь потекла своим чередом, кроме одной досадной детали — новоприобретённая болотная шиза, похоже, не собиралась никуда убираться: она то пропадала на несколько часов, то возвращалась.

Получается ли, что я разговариваю сам с собой, но как бы не сам, задавался вопросом Савелий. Ему порядком надоело пытаться вычленить какой-то смысл из того, что нёс в его голове пугающе знакомый голос.

Не сошёл ли я с ума, старательно продолжал трезво рассуждать Савелий. Статьи в интернете про больных всякими маниями давали опровержение этой теории.

Слуховые галлюцинации у таких больных несли более осмысленные послания. Они либо приказывали, либо хвалили, либо пытались вступить в диалог с «носителем».

Савино же помешательство, судя по всему, ни в какой контакт вступать не собиралось, оно просто раздражающе «было». Да и критика вроде как никуда не делась. А жаль.

Как долго он сможет отмахиваться от лже-Савы внутри себя, он не знал. Свободное от работы время он посвятил вопросу изучения всего, что могло быть связано с его состоянием и приступом деда Гены.

«Голос в голове может быть одним из проявлений широкого спектра психопатологий. Проявление не является самостоятельным заболеванием, но симптомом психического расстройства, поражением ЦНС, нейродегенеративных процессов и психологических нарушений...»

— А можно как-то попроще? — пробормотал Сава, но всё-таки кликнул на статью.

По итогам прочтения он понял только одно — это не его случай. Оно просто подходило под описания психологических или психиатрических расстройств.

Насчёт деда Гены он точно сказать не мог и уже жалел, что не решился-таки поговорить с ним перед отъездом. Может попросить у Петьки его номер? Если у деда Гены вообще есть номер.

В других статьях описывалось, что голоса, звучащие в голове у больных — это отголоски их ныне здравствующих или уже почивших родственников, любых ключевых фигур, которые влияли на человека в течение жизни. О том, что в голове может проигрываться твой собственный, родной голос, не было отмечено ни на одном из ресурсов.

«Массовые помешательства занимают не последнее место в парадоксальных вехах истории человечества. Психологи считают подобные явления результатом людской склонности к подражательству и внушаемости.

Ещё в пятнадцатом веке был зафиксирован случай, прозванный «эпидемией укусов». От Голландии до Рима монахини повально сходили с ума и набрасывались друг на друга. Помешательство прекратилось само собой, когда солдаты приехали расследовать ситуацию.

Предполагается, что послушниц накрыла «моторная истерия». Такое явление может происходить в замкнутых коллективах с суровыми условиями жизни.

В четырнадцатом веке был отмечен случай с «мяукающими монашками». Женщины подражали кошкам и даже запирались в одной комнате на несколько часов, чтобы помяукать вместе».

Тут Савелий прыснул от смеха, представив себе суровых дамочек в рясах, увлечённо болтающих друг с другом по-кошачьи. И немножечко испугался. Не дай бог такое приснится.

Он пробежался глазами по примечаниям про танцевальную чуму, эпидемию смеха, всеобщую великую панику. Везде отмечалось, что количество одержимых с двух-трёх человек за несколько дней вырастало до сотен.

Сава очень надеялся, что два случая, его и деда Гены — нелепое совпадение, а не статистика. Будто в ответ на эти мысли голос с болот радостно прогавкал:

— Сто нас, ты, сты, нет мой! Ы!

— Ну тебя, — плюнул Савелий. — Опять свою шарманку завёл. Может уже скажешь, что тебе от меня надо?

Ответом, конечно, ему было молчание. Ну ещё бы сказал он что-то дельное, ага.

Следующая гиперссылка выплюнула что-то совсем невразумительное:

«Эзотерики настоятельно не рекомендуют заниматься колдовством, иначе в ваше тело может подселиться демон, а оно вам надо? О причинах и последствиях расскажет последователь зороастризма, теолог и писатель Евгений Колдунский».

В самой статье вышеупомянутый специалист Евгений рассуждал о личностях со слабой душевной организацией, подверженных наговорам, и тех, кто не задумался о защите, когда решил из праздного любопытства заглянуть в мир магии. Оказалось, что даже слабый иммунитет может быть достаточным поводом для подселения в человека беса.

«Итак, вот несколько признаков, которые говорят о том, что в вас живёт паранормальная сущность.

Пункт первый: животные избегают контакта с вами, боятся вас или пытаются укусить».

Сава вздохнул, уже пару лет он никак не решался завести себе кошку. Сейчас она бы оказалась как нельзя кстати. На улицу что ли сходить, на голубях поэкспериментировать?

— Поехали дальше, — буркнул он, отметя идею, как бредовую.

«Пункт два: туман в голове. Подселенцы питаются энергией человека, поэтому его поведение становится более заторможенным, чем обычно, а мысли витают в облаках».

— О господи, Евгений, получается, во мне с самого детства сидит бес, — мрачно ухмыльнулся Сава.

«Пункт три: повышенная агрессивность».

Не, ну это мимо, Савелий даже мух не убивает, а аккуратно полотенчиком ловит и выпускает в форточку.

Четвёртый и пятый пункты тоже оказались ни к селу ни к городу. Несвойственного поведения и пугающих снов, о которых говорил достопочтенный зороастрист и культист Евгений Колдунский, Сава за собой не замечал. Вёл он себя как обычно, а сны были красивые, яркие и совсем не пугающие.

Взгляд остановился на шестом пункте, последнем в списке: голоса.

«Самым жутким проявлением подселившейся в человека сущности являются появившиеся из ниоткуда голоса. Поначалу они преследуют носителя только ночью, а затем появляются всё чаще и в конце концов начинают донимать одержимого беспрерывно».

— Эй, — задал вопрос внутрь себя Сава. — Бес, ты что, реально планируешь в какой-то момент начать болтать, не умолкая?

«Бес» загадочно промолчал.

Ну и бред же всё это, разозлился Савелий и хлопнул ладонью по столу. Нужно было искать ответы не в антинаучных статьях, а где тогда? Может у врача-психиатра?

Публикации о ядовитых спорах, болотных газах и космической плесени как будто давали чуть больше понимания, но всё же не подходили. Глубоко вздохнув и припомнив деда Гену, он полез в «Википедию» читать про мифы древних славян.

По запросу «кикимора» браузер выдал картинки с вполне симпатичной зелёноволосой женщиной, только вот кожа у неё была серая.

«Веля, а может всё-таки девушку тебе пора найти?», припомнился насмешливый вопрос Петьки, и Савелий покраснел.

«Кикимора — дух, вызывающий кликушество, рождается из украденных нечистью или не крещённых, погибших в младенчестве детей».

«Ночницы навевают кошмары и беспокойный сон».

«Заложными духами звались почившие неестественной смертью, чья жизнь оборвалась внезапно, в чьём теле ещё сохранился основательный запас потенциальной энергии.

Блуждающими покойниками становятся в первую очередь самоубийцы, колдуны, ворожеи, палачи, а также жертвы вампиров. Мертвецы такого рода не могут быть захоронены на христианском кладбище».

— Фу, боже, — Сава поёжился и даже потянул руку, чтобы перекреститься.

Он бы не хотел, чтобы в нём поселился самоубийца, но мысль о вампире почему-то его не пугала, казалась даже в некоторой степени интригующей.

Гиперссылки потоком несли его дальше по суевериям. Открылась статья о колдунах и двоедушниках, также мучимых демонами и голосами.

Это всё, конечно, было очень мило, но слишком уж сказочно. Не рос он в деревне и не был близок к земле, поэтому подобные байки принять на веру не мог.

Оранжевый луч вероломно проник сквозь щель между шторами и, ударив в глаз, мазнул по коже своим невесомым теплом.

Уф, а я ведь сел читать в обед, неужели время так быстро прошло? Он взял кружку, на которой красовался какой-то антигерой из комиксов в очках и зелёной шляпе, и отхлебнул остывший, кажется, ещё в прошлой жизни кофе. Прохладная горчинка приятно смочила горло.

Внимание привлёк большой банер:

«Не целуйте домашних любимцев, чтобы не получить от них неожиданный подарок!»

Савелий, конечно, никаких любимцев не целовал, но всё-таки задумался. Отложив работу ещё на пару часов, он ввёл в поисковой строке «паразиты в мозгу человека, симптомы».

Спустя ещё полтора часа чтения статей разной степени паршивости, он пришёл к выводу, что причина его беды — паразит, которого он подцепил на болотах. Но как?

Он не ел сырого, не пил болотной воды. Может с тем пугающим рыба-змеем отрава попала в его организм? Недаром тот сразу ему не понравился.

В поликлинику бы сходить, да выходной на дворе, отложу до понедельника, решил Сава, поёжившись. Он представил, как будет отсиживать очередь из бабок, а потом ещё и с врачом разговаривать на столь щепетильную тему. Направит врач в ПНД или выпишет направление на сдачу анализов, разница невелика, успокоил себя он, с облегчением закрыв браузер. Стоило уделить время работе.

— Кто оно, план? Иди, идууу, кхак. Ты, идёт, я? Вверх, мы, вверх, мы, вверх, мы, вверх!

Заорало внутри так, будто кого-то резали. Савелий аж на стуле подпрыгнул от неожиданности.

— Да как же ты задолбал! Да отвали же ты от меня! — громко простонал он.

Подскочил со стула и понёсся в ванную комнату, где висело небольшое зеркало.

— Слушай, ты! — ткнул он пальцем в собственное отражение.

Его осунувшееся лицо, сведённые к переносице брови и сверкающие нездоровым блеском глаза говорили о том, что до внепланового посещения психиатра рукой подать.

— Заткнись уже, пожалуйста! Ты вот что от меня хочешь? Что ты припёрся ко мне, что тебе надо? Хватит болтать, прекрати!

Он яростно раздувал ноздри, цепляясь за раковину, чтобы не грохнуться на пол. Страшно хотелось ударить по этому знакомому, но вместе с тем чужому лицу кулаком.

Приступ беспомощности и отчаяния внезапно вдохнул в него слова. Он вернулся в комнату, открыл текстовый редактор и набросал несколько строк:

«Оно жило во мне всегда, но я не знал об этом, потому что оно молчало и не двигалось. Когда Оно зашевелилось, я понял. Понял и почувствовал Его внутри себя.

По ночам, лёжа в постели, я ощущал, как ледяные щупальца овевают мою грудь, гладят мои рёбра... изнутри. И всё было бы не так плохо: оно шевелилось, но никаких более действий не предпринимало, и я почти привык.

Пока оно меня не лизнуло. Изнутри. Как гладило рёбра, так и лизнуло. И меня подбросило от этого неожиданного, неизведанного ранее чувства. Как невеста стыдливо впервые целует жениха, так язык этой твари аккуратно коснулся третьего ребра снизу, провёл по покрытой нервом кости, и втянулся обратно.

— Кто ты? — прохрипел я.

Оно не ответило.

Лишь лизнуло ещё раз — смелее».

***

Уже пару дней от Петра не было ни слуху ни духу. Последняя встреча с соседом произошла на лестничной площадке — тот выглядел бодрым, дымил сигаретой и по обыкновению подкалывал соседа за нелюдимость.

— Совсем как леший, — смеялся Петька. — Прав всё-таки был дед Гена, лешие существуют, одного из них можешь в зеркале увидеть.

Саве очень хотелось ответить Пете, что тот если в зеркало посмотрит, так вообще собаку сутулую увидит, но промолчал. Очень уж неконфликтным молодым человеком он был.

А потом сосед пропал, и всё бы ничего, но запах сигаретного дыма из подъезда пропал тоже. И как не вовремя! Судя по тому, что была середина недели — Пётр был не в походе, так как обычно отлучался только по выходным.

Да и не уехал бы он, не попробовав снова вытащить с собой Савелия. Такой вот у них был негласный ритуал — один приглашает, второй отказывается.

Именно сейчас, как никогда сильно хотелось поговорить с ним. Тот, конечно, будет паясничать и отпускать шуточки на тему дедовского самогона, — нетронутый пузырь ждал своего часа в холодильнике, — но всё-таки выслушает. Может даже совет какой даст.

Со дня роковой рыбалки прошло немногим меньше недели. Саву настолько мучило желание поделиться наболевшим, что он собрался на подвиг — пойти и позвонить в дверь.

Тем более, в морозилке таинственным образом закончились пельмени, а последний кусок хлеба был не менее таинственно поглощён во время одного из ночных приступов лунатизма. Да, вот так, не ночной дожор, а приступ лунатизма, утешал себя он.

Савелий натянул джинсы, накинул ветровку — октябрь на дворе, хоть и стоял ясным, но солнце осенью обманчивая штука, и вышел в подъезд. Он даже слегка подпрыгнул на месте, когда соседская дверь, скрипнув, отворилась и из неё выскользнула отрешённого вида женщина — мама Петра, Лариса Дмитриевна.

— Тёть Лариса, а где Пётр? — он почувствовал облегчение, когда понял, как ему повезло. Не придётся стучаться, звонить в звонок и стыдливо переминаться на пороге, ожидая, что кто-нибудь ему откроет.

— Беда случилась у нас, Велюшка. Дед-то Гена наш того, — она всхлипнула, и Сава похолодел. — Разбился насмерть.

— Как так разбился? — не поверил своим ушам он. — Я же вот-вот видел его недавно, мы с Петей к нему на рыбалку вместе ездили.

Женщина утёрла покрасневший кончик носа платочком и ответила надтреснутым голосом:

— Да вот, никто и не понимает, как оно так. Пять дней назад всё хорошо было, а третьего дня нашли его, разбитым, в своей машине. Говорят, самоубился он. Не может, говорят, человек средь бела дня так в кювет улететь. Велюшка, он много лет водил ведь, с самого сызмальства, и трактор умел, и грузовик, и уаза своего тоже водил, пылинки с него сдувал, — Лариса Дмитриевна рвано выдохнула. — Ну какое самоубийство? Не мог, совсем не мог. Он, жизнь-то сильнее всего любил, — она устало махнула рукой.

— А Петя дома? — ещё раз решил спросить Савелий.

Женщина отвернула лицо в сторону, пытаясь скрыть слёзы:

— Уехал в Ямайкино, с похоронами уладить, — она помедлила и снова вздохнула. — Как же так, посредь бела дня... Поверить не могу. Ох, прости, Велюшка, совсем я тебя заболтала, знаешь, на сердце так тяжело у меня. Ничего я не понимаю... Не мог он принять на грудь и сесть за руль. И самоубиться тоже не мог. Петенька приедет через три дня, ты не переживай, сам тебе всё расскажет, я ведь не так много знаю.

— Хорошо, — понуро ответил Савелий. — До свидания, тётя Лариса.

***

Шагая по влажному асфальту, Сава пытался уместить в себе факт, что вот как бывает, недавно за одним столом сидели с человеком, а теперь — раз, и нет его. Он никогда не сталкивался со смертью так близко, уберегла судьба, и теперь тяжело переваривал эту новость.

Небо, слишком голубое для осени, разлилось над головой прохладной лужей. Скупое на тепло солнце игралось на оранжевых-красных-жёлтых листиках и припекало макушку, в то время как кончики пальцев мёрзли. Савелий потёр кисти друг о друга и спрятал руки в карманы ветровки.

На сердце было смутно, тревожно. Он не сдержал в себе пузырящегося чувства и пнул кучу листьев, глядя, как они разлетаются по воздуху и шуршат. Когда последний листочек опустился на землю, стало грустно. Вдруг очень сильно захотелось обратно, в детство.

— Мяу, — послышалось снизу.

Он опустил взгляд под ноги и увидел миниатюрную кошечку. Она топорщила усы и мягко переступала с лапки на лапку. А затем взяла, и потёрлась мордашкой о брючину.

— Ох, — нежно кольнуло в сердце.

Если верить Евгению Колдунскому, то бесами я не одержим, ухмыльнулся он и наклонился, чтобы погладить тонкую, серую шёрстку. Кошка зафырчала трактором и боднула его щиколотку сильнее. Вдруг накатило воспоминание. Точно такую же они видели с Петькой на вокзале! Та самая странная кошка, которая смотрела на него так долго и бежала за поездом по перрону.

— А ты откуда тут вообще? — ошарашенно спросил Савелий у мурчащего создания.

Создание не ответило, только смотрело зелёными умными глазами, и Савелий почувствовал себя полным дураком. Ещё чего, та же самая, решив, что просто запутался, он огляделся вокруг. Хозяев поблизости не наблюдалось, и он всё-таки, недолго раздумывая, решился. Знак судьбы, так знак судьбы, решил он. Мало ли серых кошек по всему городу.

— Если не уйдёшь, угощу сосиской, — пообещал Сава, а кошечка посмотрела на него пронзительным взглядом, отошла чуть в сторону и села на землю, начав сосредоточенно вылизываться.

Савелий бросил последний взгляд на кошку и поспешил в магазин. Он очень надеялся, что, когда вернётся, она останется на месте. Сильно она ему приглянулась, ручная такая, ласковая.

В магазине за прилавком стояла знакомая с детства продавщица тётя Глория. Этой женщине можно было выдать награду как ударнице труда в продажах батонов и шпрот, поскольку сколько Сава себя помнил — её он помнил тоже.

Что двадцать лет назад ей было на вид примерно под сорок, что сейчас. Лишь лицо её слегка покрылось морщинками, а бока немного раздались в стороны.

В арсенале у тёти Глории всегда было отличное настроение и улыбка во все двадцать восемь. Бабушка Савы, Людмила Васильевна, очень любила зацепиться с продавщицей языками, пока внук изнывал от скуки и дёргал её за юбку, молчаливо требуя пойти на площадку — качаться на качелях.

Сейчас же лицо её осунулось, а под глазами поселились глубокие тени. Она подняла голову, будто уловила обеспокоенный взгляд своего постоянного покупателя, и устало улыбнулась. Савелий поздоровался:

— Доброго дня, тёть Глория. Как вы себя чувствуете?

— Здравствуй, Савушка. Да хорошо всё, — явно соврала та, пряча взгляд.

Ох, как чуждо такое поведение весёлой тётушке, поразился Сава.

— Что-то вы выглядите уставшей, у вас точно всё в порядке? — аккуратно спросил он.

— Не даёт мне покоя, Савушка, — быстро сдалась, раздражённо хлопнув ладошкой по кассе, женщина. — Проклятый чёртик внутри, откуда ж он пришёл? — пожаловалась она. — И сны эти ещё, ох, как я не люблю сны.

Савелий попытался скрыть, что его чуть не перекосило при упоминании о снах. Хотя внутри всё завыло желанием рассказать, поделиться бедой, он проглотил порыв. Вместо этого он уточнил, и его голос почти не дрогнул:

— А что чёртик говорит-то?

— Да, в том-то и дело, что ничего путного. Слова слышу, а разобрать не могу, околесицу какую-то несёт. Я ужо и в церковь сходила, батюшка говорит, молитву об избавлении от страстей, да девяностый псалом читать перед сном. Так я читаю и читаю, а оно всё не уходит, окаянное, — прорвало тёть Глорию.

Третий, уже третий с этой напастью, с ужасом подумал про себя Сава, это что ж такое происходит?

— Может быть вам ромашки попить или магния от нервов, — предпринял он попытку успокоить продавщицу.

— Ох, Савушка, разберёмся, и не через такое проходили. Ты за меня не переживай уж. Так, за чем сегодня пришёл? — поспешила сменить тему тётя Глория.

Закончив с покупками, Савелий поспешил к тому месту, где встретил кошку. Он понимал, что та скорее всего ушла по своим делам, так и не раскусив замануху с сосиской, но в глубине души сильно надеялся, что она всё ещё на месте.

Кучка листьев зашевелилась, несколько подпрыгнули в воздух — кошечка никуда не делась и сейчас игралась с жёлудем, который нашла на земле. Котёнок совсем ещё, умилился Сава.

— Кс-кс-кс, — осторожно присел он на корточки и достал из пакета связку сосисок.

Оторвал одну, очистил от кожуры и положил отломанный кусочек на протянутую ладонь. Мордочка резко развернулась в его сторону и заинтересованно принюхалась. Нельзя тебя здесь оставлять, принял окончательно решение Савелий, глядя, как она набросилась на еду.

Худенькие бока дрожали, пока острые клыки вонзались в розовую плоть сосиски. Держа оставшуюся половину лакомства в руке, он поднялся и поманил кошку за собой. Серая доверчиво вилась под ногами, мурлыкала и не отставала ни на шаг.

Так у Савелия появилась Федька.

Глава, в которой Оля совершает побег.

Оля была в растерянности, когда проснулась этим утром и по маленькому телевизору увидела новости. В новостях сообщалось что-то невероятное, почти невозможное. Какой-то новый, не знакомый учёным, вирус с завидной скоростью захватывал человечество.

— Чёрт, — ругнулась она и тут же пожалела о лишнем движении.

Грудь саднило под бинтами, двигаться было неудобно. Оля с трудом подняла руку и пощёлкала каналами: музыкальный с танцующими на пляже людьми, новостной, мультфильмы, снова новости, и снова новости, спорт.

Она остановилась на спортивном канале, лениво следя, как двое мужчин перекидывают теннисный мяч друг другу через сетку. Диктор комментировал происходящее.

— Троянцев делает отличный подкат, удар и.…, — диктор замолчал на несколько мгновений. В зрительном зале повисла тишина. — Что делает Троянцев?

Соперник Троянцева подбежал к сетке, проверить, что произошло. Сам теннисист замер, мяч покатился по полу. Он смотрел куда-то сквозь зрительные ряды и не двигался, лицо его было отвёрнуто. Арбитр подбежал к Троянцеву и что-то ему закричал, потрогал за плечо. Никакой реакции.

— Что ж, — диктор быстро взял себя в руки. — Кажется, с Троянцевым случился незапланированный приступ медитации. Или он что-то видит. Он что-то видит? — спросил он у кого-то, и приглушённый голос того, кто находился с ним будке ответил:

— Чертовщина какая-то, — стук микрофона и тихий шорох на заднем плане.

— Я думаю, это оно..., — прошептал диктор.

«Заряд бодрости и витаминов! Энергетический напиток Зверь. Восстановит силы после самой тяжёлой тренировки!»

Заорала реклама, быстро стирая из внимания зрителей провал на теннисном поле.

Оля вжала кнопку на пульте. Телевизор замолчал и теперь пялился на неё пустотой чёрного зеркала. По коже пробежал озноб, даже под покрывалом Олю всю передёрнуло.

Почти кувырнувшись с постели, она хватанула с тумбочки мобильный телефон. С суровой внимательностью уставилась на экранчик, словно это он был повинен в происходящем вокруг.

Солнце за окном забежало за тучу, и свет в палате притих, окрасив стены в более тусклые, серые тона. От яркого, ясного дня не осталось и следа.

Среди пропущенных было три звонка от мамы, один от отца, а Лена так в сети и не появлялась, сообщение не прочитала и вообще никаких признаков жизнедеятельности в интернете не выказывала.

Оля прикусила губу; тревожно было до одури. Что-то непоправимое случалось, разгоралось в мире, она это нутром чувствовала. Будто в тот вечер аварии, она кувырнулась куда-то и весь привычный мир исчез, изменился безвозвратно или сама Оля потеряла связь с привычным миром, попала в ужасный сон.

Дверь палаты, скрипнув, открылась. В проём просунулась сначала белобрысая кудрявая голова, за ней — плотно сбитое тело санитарки.

— Доброе утро! Как себя чувствуете? — поинтересовалась женщина, деловито протискиваясь в палату.

Шух-шух, сновала швабра, оставляя блестящие полосы на полу. Тряпка серая и даже издалека пахнущая старьём скользила по полу, белые тапочки шоркали при маленьких шажках санитарки.

— Нормально, — вяло ответила Оля, а потом задала вопрос. — Что происходит?

— Что происходит? — повторила вопрос и выпрямилась санитарка. — Всё в порядке, живём, работаем, вас лечим, — чуть лукаво закончила она.

— Я новости смотрела, говорят, эпидемия какая-то, — не отставала Оля.

Она беспокоилась о том, что была некоторое время отрезана от мира. И за время её передышки мир этот однозначно изменился.

— Ну, хуу-х, — санитарка вздыхала от резких движений тряпкой по полу. — Эпидемия-шмепидемия, у нас каждый месяц по эпидемии. Не пойму, чего сейчас все завозились, блажь это всё, для бездельников, напридумывают себе депрессий и в петлю лезут, — немного ворчливо закончила она. — Завтракать то будете? Можете в столовую сходить или сюда принесу, — суровые глаза уставились на Олю. Та даже сбилась от этого взгляда.

— Каша? — с замиранием сердца уточнила девушка.

— Манная! — радостно заявила санитарка, и Олю чуть не стошнило.

Вчера тоже была манная. С комочками размером с голову младенца и снова без соли, без сахара.

— Я сама схожу, спасибо, — ответила Оля.

Санитарка только пожала плечами. Она уже закончила полосовать пол палаты шваброй, теперь он был весь мокрым и блестел в лучах неверного солнца, еле пробивающегося из-за туч.

— Только это, подождите пока высохнет, — то ли попросила, то ли пригрозила женщина.

Оля только кивнула. Удовлетворённая санитарка мягко прикрыла дверь, и Оля снова осталась наедине с разбушевавшимися мыслями и полным непониманием происходящего.

Звонок не проходил — в трубке сначала гудело, затем шипело, и после, связь окончательно обрывалась. Наверное, мама вне зоны действия сети. Мобильный интернет работал неплохо, но с задержками. Прямо как в детстве, вспомнила Оля, когда картинку ждали по полчаса, а музыку скачивали на сиди-диски для плееров.

Ну что ж, оставить она Ленку так просто не могла. Голову грызли недобрые предчувствия, поэтому Оля решилась на побег из больницы. Благо, одежду не отобрали, сложили аккуратной горкой на полочке в углу палаты.

Сообразив по часам, что время ещё обеденное, она начала действовать незамедлительно. Сначала ощупала себя руками — бинты плотно обхватывали её грудь, и при движениях внутри что-то довольно резко кололо, но не создавало больших препятствий. Видимо, местные обезболивающие действовали.

Прикинув, что на какое-то время ей этого хватит, Оля встала с постели и вороватым движением схватила свою одежду. Уличная обувь куда-то подевалась — её любимых кед не оказалось даже в небольшом шкафчике в углу палаты.

Она включила телевизор и под сдержанно взволнованные новости, суетливо оделась. Затянула хвост на макушке, короткие пряди встопорщились во все стороны.

Ну и пусть, подумала Оля, кто там на меня будет смотреть, когда, итак, конец света у всех на носу. С еле работающей связью подгрузку карты на мобильном ждать было нудно, но она дождалась. От сельской больницы до станции километра полтора, а дальше — пара часов на электричке, и Оля окажется в городе. А там...

— Чёрт, — ругнулась она себе под нос.

Оля не знала, где живёт Ленка, они и не виделись то никогда, кроме как несколько лет назад в летнем лагере, где познакомились. Только переписывались. Она ещё раз проверила — Ленка не была в сети с тех самых пор, как отправила последнее сообщение. Сердце больно скрутило судорогой, даже больнее, чем ранение в её лёгком.

Но всё было не безнадёжно. Ленка была внучатой племянницей профессора биологических наук, известного в профессиональных кругах, как Калинкин Аркадий Евгеньевич.

Ленка восхищалась им и постоянно трепалась о дядюшке, когда ездила к нему в гости. С его личностью была связана большая трагедия, после которой он совсем замкнулся от семьи, только с Ленкой почему-то продолжил общение, почти стал её вторым дедушкой, а жил этот второй дедушка как раз в Олином городе.

Олин план получил несколько пунктов: добраться до города, найти исследовательский институт и в нём затребовать встречу с Аркадием Евгеньевичем, а там и о Ленке она его расспросит. Так будет проще.

Стараясь мыслить, как победитель, Оля приоткрыла дверь палаты, огляделась и, обнаружив лишь задремавшую на посту медсестру, прошмыгнула к лестнице на чёрный выход.

***

Полтора километра по проселковой дороге мимо одноэтажных коттеджей придали Оле сил. Свежий воздух подействовал лучше кофе, а оранжевое солнце золотило пожухлую траву и листы на деревьях, радуя глаз.

Засунув руки в карманы ветровки, Оля бодро вышагивала в больничных тапочках по дороге. И казалось, что вот оно, всё полном в порядке. Вот домики — в окнах то и дело мелькают люди, горит свет; вот яблони склоняют тяжёлые плоды к земле и усыпают ими траву с гулким стуком; вот солнце, обычное приветливое солнце на темнеющем небе, как и всегда подмигивает лучами, прощаясь до завтрашнего дня. Никаких дурных новостей, никакой паники, никакой эпидемии не может существовать, когда есть весь этот чудесный мир.

Оля вдохнула полной грудью, проворонила камушек, о который запнулась. Резкая вспышка боли отрезвила и благостный настрой, как ветром сдуло. Вспомнились лица пассажиров, авария и те странные видения...

Сны, картинки в её блокноте и грызущее чувство вины. Оставшиеся метры она дотопала склонив голову и придерживая ладонь на груди, где болела всё ещё свежая рана.

Маленький облупленный вокзал встретил её огромной очередью прямо у самых ступенек. До окошка кассы выстроилось не менее двадцати человек, и все они выглядели сильно взволнованными. Оля услышала гул и подняла лицо.

— Пустите меня без очереди, я мать, меня дети дома ждут! — кричала женщина почти из самого хвоста очереди.

— Нас всех ждут, — огрызнулся мужчина перед ней. Его немного покачивало, и лицо его было скривлено так, будто у него болела голова.

— Хоспади, как долго-то, — причитала сгорбленная старушка с тростью.

Люди в очереди нетерпеливо выглядывали, поднимались на носочки и пытались рассмотреть, что происходит у входа в вокзальчик. Оля подошла к хвосту. Последним стоял молодой парень с холодным лицом и огромными наушниками на голове. Чёрная кожанка его была обсыпана острыми блестящими пиками, а руки прятались в карманах чёрных узких штанов.

Оля осторожно постучала по плечу парня. Тот даже не шелохнулся. Из наушников было слышно, что у него на полную громкость орёт какой-то тяжёлый рок. Она постучала сильнее и в итоге, плюнув, обратилась к старушке, которая стояла перед парнем.

— Простите, — она чуть запнулась, поймав взгляд, в котором на оба глаза была катаракта, и на всякий случай заговорила громче. — Вы знаете, что здесь происходит?

Старушка крякнула и громко высморкалась в заскорузлый носовой платок прежде, чем ответить. Одарила Олю холодным взглядом влажных глаз.

— А ты не ори, девка, — протяжно проговорила она. — Я слепая, но не глухая.

— Так вы знаете? — спросила пристыженная Оля.

— Проверяют что-то, ироды. Грят, эпидемия! — крючковатый палец уткнулся в воздух, словно им она хотела проткнуть саму напасть. — Стоим терь тут. Пока у всех кровь не возьмут, температуру не смерят, билеты не отдают.

— Но как же так, а расписание..., — удивилась Оля.

— Поменяли всё с ног на голову, черти, — резко сплюнула бабка под ноги, а потом уже тише забормотала. — А я вон что думаю, это они чипируют нас всех. Массовое чипирование началось, во!

Очередь продвинулась немного вперёд. Оля, старуха и парень в наушниках сделали по два шага. Парень, с прохладной надменностью смотревший на сцену диалога Оли и старухи, снял наушники. Огласил очередь коротким, надменным смешком:

— Во плесень даёт, — гаркнул он громким зычным голосом.

— Уууу, сатана, изыди, — зашипела на него бабка, осеняя крестом. А парень скорчил страшную рожу и сделал вид, что ему дурно, а потом рассмеялся ей прямо в сморщенное лицо.

— Ты не слушай, пенсия всё выдумывает, вирус какой-то ходит, вот и проверяют каждого, чтоб не распространялся типа, — обратился он к Оле.

— Я и не думала, — коротко ответила она. Этот рокер-металлист ей совершенно не понравился.

— И правильно, меньше думаешь, лучше спишь, — кивнул он, нацепляя на голову наушники, и включил орущие басы ещё громче.

В его музыке что-то ревело, визжало и издавало такие звуки, что теория бабки о том, что перед Олей "истый сатано" не казалась такой уж безумной. Больше никто ни с кем не разговаривал, очередь изредка коротко переругивалась, вздыхала и смирно ждала, когда позовут следующего. Оля тоже дала себе передышку, сейчас ей только всего и оставалось, что ждать.

***

Проверка прошла достаточно быстро. Серьёзная тётя в сером халате лазерным градусником потыкала Оле в лоб, затем пропустила к следующей такой же тёте, которая с изяществом профессионального мясника проткнула ей палец и взяла из него кровь, оставив после себя глубокий треугольный разрез на указательном пальце и зудящую боль, прикрытую ваткой.

Затем ей махнули рукой в сторону стульчика в углу. Ещё минут пять Оля смотрела, как её кровь изучают под микроскопом и капают на лакмусовые бумажки.

— Свободна, — сказала ей вторая тётя, а первая одновременно с ней гаркнула. — Следующий!

Малюсенький зал ожидания приветствовал всех входящих холодным рядом металлических стульев и единственным окошечком кассы в самом его торце. Давно не работающий кофейный автомат покрылся толстым слоем пыли и изредка мигал красными лампочками, намекая на то, что находится на последнем издыхании.

— Отбытие через тридцать минут, — сообщила кассирша, её лицо плохо помещалось в мизерное окошко. Торчал только двигающийся двойной подбородок и лягушачьи губы, криво намазанные фиолетовой помадой. Оля взглянула за окно.

— А эта так и будет стоять полчаса? — уточнила она, увидев, что на станции уже остановилась электричка.

Двери были распахнуты так, словно вот-вот закроются, поэтому она ощущала некоторую спешку, но тётка никак не протягивала ей билет взамен на последнюю купюру, которая, слава всем богам, нашлась в кармане ветровки.

— Пока всех не проверят, будет, — прошамкал толстый рот. Билет всё-таки лёг в поддончик на кассе.

Оля схватила билет и поспешила на перрон. Голова закружилась, срочно нужно было вдохнуть свежего воздуха. Слишком сильно изменился мир за те несколько дней, что она пролежала в больнице.

Всякое на её памяти случалось, и ежегодные эпидемии гриппа, и по новостям пугали заморскими болячками, да та же ветряная оспа — жуть, которой лучше переболеть в детстве, но, чтобы так быстро поставили кордоны, чтобы изменили графики электричек и без мордования пальцев тебя никуда не выпускали — к такому Оля была не готова ни морально, ни физически.

Пару минут она просто стояла на перроне, запрокинув голову в грифельно-тёмное небо, прослеживая взглядом тонкую полоску света, что уже прыгнул за горизонт и шаловливо бросал последние лучи в морозный воздух. Клубки пара вырывались изо рта мелкими барашками и рассеивались в вечерней полутьме.

Вдруг карман завибрировал, Оля спешно выудила телефон: мама. Прикусив губу, она подождала пару гудков, но звонок не срывался, и Оля, нажав кнопку «принять вызов», поднесла телефон к уху.

— Ало, — сказала она.

— Олюша, — голос матери был запыхавшийся, встревоженный. — Ты как там себя чувствуешь?

— Всё хорошо, — односложно ответила Оля, молясь, чтобы мама ничего не заметила.

Связь глючила и потрескивала в трубке, немного искажая голос и пропуская буквы.

— Слушай, меня не пуск... *пшшш*. Я им *пшшшш* ала... Но они..., — Оля еле разбирала, что говорит мама, но посыл был понятен.

Кордоны поставили не только на станциях. Мама ехала к ней, и её не пропустили где-то на трассе. Что же творится то такое, ужаснулась Оля.

— Мам, — сказала она, надеясь, что та слышит. — Правда, всё хорошо..., — её прервал громкоговоритель. Гадство!

— До отбытия поезда номер *пшпшпш* осталось пять минут. Просьба всем отбывающим занять свои места в вагоне!

— Где ты? — вопрос не спрятался в перебоях связи, и Оля запаниковала.

Она десять раз прокляла станцию, кассиршу, громкоговоритель и всю эту эпидемию, поняв, что попала в просак. Очень сильно попала в просак. Она молчала.

— Оля, — ещё раз прорвался строгий голос мамы через помехи. — Скажи быстр *пшпшпш*…

— Связь плохая, мам, я тебе потом перезвоню, — крикнула она в трубку и с ужасом сбросила звонок.

Её как ледяной водой окатило, настолько грязной она себя почувствовала, попавшись на том, что сбежала из больницы. Мало того, что из-за аварии мама волновалась, так теперь ещё и она знает, что Оля совершила побег.

Что же будет, что же будет, что же будет, с ужасом думала Оля, запрыгивая в вагон и усаживаясь на твёрдую деревянную скамейку у самого окна. Тело трясло ознобом, и она нервно спрятала руки между колен, потому что просто не знала, куда их деть.

Телефон в кармане молчал, связь окончательно потерялась — ни единой палочки. Бесполезный кусок кирпича, ожесточённо окрестила его про себя Оля, впирая взгляд за окно, на перрон. Пустой. Почти пустой. Ужас ещё раз прокатился по загривку, когда мимо проплывающий перрон оказался не пустым.

На самой крайней скамеечке сидели двое. Оля со всей силы потёрла глаза пальцами и чуть не свернула голову, но это были они. Точно они! Две старушки из автобуса — беленький одуванчик Виталина Андреевна и её подруга Карина Алексеевна. Оля их слишком хорошо запомнила.

Поезд медленно набирал скорость, а две старушки, сидящие на скамеечке, поворачивали лица ему вслед, глядя ровно в окно, из которого смотрела Оля, не в силах оторвать взгляда. Виталина Андреевна кротко и сочувственно улыбалась, а чёрные глаза Карины Алексеевны смотрели на Олю с острым предостережением и тоской.

— Показалось, — буркнула сама себе Оля, резко отворачиваясь от окна.

Мало ли в мире старушек, что ходят по двое. Но всё-таки открыла блокнот, на странице со старушками-голубушками. Теперь тонкие штрихи и лёгкий абрис казались зловещими, и Оля захлопнула блокнот, крепко зажмурив глаза.

Остальные пассажиры электрички сидели на своих местах тихо: никто не шуршал пачками чипсов и пакетами с бутербродами, музыканты не ходили по вагонам с выступлениями, и даже продавцы мелочей для дома не появлялись в проходах. Только угрюмый проводник молча пропикал билеты и ушёл в следующий вагон, заунывно скрипнув раздвижной дверью. В зловещей, гнетущей тишине успокаивал только мерный перестук колёс по железнодорожному полотну.

***

До города добиралась электричка долго, сильно больше двух заложенных Олей часов. На каждой станции то десять минут стояли, то пять. Небольшие группки людей рассаживались по местам, и электричка лениво трогалась дальше.

Курносые машины спешили по трассам, пробивая перед собой световые дорожки фарами. Проплывали маленькие домики и микрорайоны из пятиэтажек, во многих окнах горел свет. Магазины с пластмассовой приветливостью раскрывали свои двери для редких посетителей.

Оля думала о старушках, о видениях, что пришли к ней после аварии и никак не могла сопоставить время и события. Всё дробилось на моменте набросков, которых раньше в её блокноте не было. Ещё и это.

Она опасливо отмахнула последнюю страницу и уставилась на накаляканные неровные линии, собирающиеся в причудливое подобие карты. Но к чему вела эта карта, она думать боялась, хотя в глубине души понимала: в то место, где что-то произошло.

— Конечная, главный вокзал, — объявил хриплый громкоговоритель. Две минуты спустя, поезд дёрнулся вперёд, затем мягко назад, и остановился.

Зашуршала одежда, застучали колёсики чемоданов, серыми угрюмыми вереницами, люди поспешили на выход. Большие часы на перроне показывали четверть двенадцатого. Оля скорчила скорбную мину. Адреса профессора у неё не было, но она знала институт, в котором он работал.

Равномерно размазав большую задачу на несколько маленьких, она приступила к своему плану. Несмотря на поздний час, ничего иного ей просто не оставалось.

Проталкиваясь через здание вокзала, она отметила как сгустилась обстановка: стайки полиции, собаки на коротких поводках, скалящиеся, упрямые, готовые атаковать по первому слову. Собаки тяжело дышали, слюни их капали на землю, просачиваясь сквозь строгие намордники, которые могли быть сняты в одно мгновение.

Собак Оля старалась обойти бочком, но всё-таки подошла к одному из полицейских. Молодой мужчина в форме стрелял острым взглядом по вокзалу, отыскивая что-то ему одному ведомое. На лице красовалась трёхдневная щетина, а под глазами поселились серые впадины.

— Простите, — Оля сказала слишком тихо, потом прочистила горло, обращаясь смелее. — Подскажите, пожалуйста, где тут автобусная остановка до НИИ Гигиены и эпидемиологии, — спросила она.

Полицейский смерил её взглядом серых глаз, один уголок губ у него был опущен чуть ниже, чем другой.

— Домой идите, карантин скоро объявят, — сухо сказал он. — Комендантский час.

— У меня там дядя работает, — выпалила первое, что пришло в голову, Оля. — Он просил после работы встретить, ключи от лаборатории передать. Он на даче у нас их забыл. Без ключей никак не уйти ему оттуда!

Под изучающим взглядом полицейского Оля всё оседала и оседала, и ей казалось, что он вскрыл её ложь перочинным ножом и только ожидает, когда она закончит говорить, чтобы прямо сказать «а пройдёмте-ка в участок»...

— Сорок пятый, через дорогу, — внезапно выплюнул мужчина и отвернулся от неё, полностью потеряв интерес к диалогу.

Он продолжил высматривать кого-то в зале. Оля с облегчением выдохнула и как можно скорее, пока на неё не упало ещё чьё-нибудь внимание, выскользнула в щель между тяжёлыми дверьми вокзала.

Последний «сорок пятый» автобус с припиской «в парк» подошёл почти сразу, как Оля добежала до остановки. Уже через двадцать минут она стояла перед парадным входом НИИ Гигиены и эпидемиологии.

Особого смысла топтаться и ждать, что кто-то в такое позднее время выйдет с работы, не было. В Олиной светлой голове родилась другая идея. Она взбежала по ступенькам здания и затарабанила руками в стеклянную дверь.

— Эй! Э-эй! Откройте! — лупила она со всей дурги, стекло дребезжало под её руками.

От резких движений схватило под грудью, Оля явственно почувствовала, как натянулся шов, но продолжала ломиться, пока не увидела мелькающий свет фонарика, тревожной звёздочкой спешащий к двери.

Вскоре по ту сторону полутьмы возникло ошарашенное мужское лицо с признаками потёртостей о подушку. Охранник, видимо, недавно прилёг прикорнуть. Глаза его дрожали отражением уличного фонаря, спросонья он необдуманно приоткрыл дверь. Встав, однако в проходе, чтобы загородить проход в здание.

— К-кто ты? — хрипло спросил он, понемногу просыпаясь. - Что случилось? Пожар? Потоп? Полиция?

Оля прыснула от смеха. По мере просыпания лицо охранника приобретало серьёзный вид, и разглядев, что нарушительница его отдыха просто какая-то молодая девушка, он насупился.

— Мне нужен профессор Калинкин, — она сделала паузу. — Аркадий Евгеньевич нужен мне, — сказала с придыханием.

— Так он это, — почесал мужчина за ухом. — Ушёл давно. До восьми работаем же.

— Где он живёт? — настаивала Оля.

— Не знаю, не могу сказать, — пролепетал охранник. — Позвоните ему и спросите, раз знакомые вы.

— У меня нет его номера! И связи тоже нет! — накинулась Оля, размахивая своей бесполезной звонилкой, на которой связь показывала ноль палочек. — Скажите адрес!

— Не могу я сказать адрес, завтра к девяти приходите, встретите его, позову в проходную, — отбрыкивался охранник.

— Это дело жизни и смерти! — крикнула Оля, не замечая, что рана на её груди расходится сильнее, а майка начала подмокать от свежей крови.

— Не могу, — коротко поджал губы охранник. — Не имею права, и всё тут. Ждите до завтра.

— Завтра может не быть! — наступала Оля, она даже ногу в щель между дверью и косяком поставила, чтобы показать свои намерения никуда не уходить, пока не получит информацию.

Охранник аж руками развёл от удивления. А вдруг шальная какая-то, до эпидемии то таких было немало, а сейчас и вовсе нечему удивляться. Но в полицию или скорую звонить передумал. Не хватало ещё сидеть тут с чокнутой и, возможно, заразной до приезда властей. Тогда ему в голову пришла идея.

— Адрес сказать не могу, не знаю, да и уволили бы, если бы знал и сказал, — примирительно выставил ладони охранник, потихоньку пытаясь оттеснить Олю от прохода, но так, чтобы не дотрагиваться до неё. — Но за углом есть таксофон, там круглосуточная справочная. Может они смогут подсказать. Хотя тоже вряд ли, — пожал он плечами.

Оля застонала от возмущения. Справочная! Ну да! Мало ей было общения со справочными в последнее время! Как некстати вспомнились те разговоры из её «видений» о пребывании в странной деревне. Она ещё несколько секунд пилила охранника нарочито угрожающим взглядом, а потом махнула рукой.

— Бывайте! — кинула она раздражённо и поспешила по ступенькам вниз.

Мужчина шустро закрыл дверь ключом на два оборота, перепроверил, чтобы всё точно было заперто. И уже через стекло проследил за чуть кособокой фигуркой, которая уходила в ночь. Он отметил, что та кренится немного набок от каждого шага.

— Может, стоило предложить помощь, — проклюнулась нежданная совесть. — К чёрту этих заразных, — отмахнулся он и поспешил обратно в каптёрку, смотреть телевизор и пить чай с баранками. Вечерний сон ему всё равно уже напрочь испортили.

Будка таксофона стояла ровно под фонарём, что образовывал большой жёлтый круг на асфальте. Из будки виднелись кусты, посаженные вдоль дороги — тёмные и колючие ветки торчали в разные стороны, не стриженные, они напоминали собой крупных ночных ежей.

По дороге не проехало ни одной машины. Мир словно весь застыл, если не умер. Окна в домах горели тускло и неестественно, и Оля чувствовала озноб в своей тонкой ветровке, а ещё немного шумело в голове, и грудь ныла, пульсировала под повязкой горячими волнами.

Подняв телефонную трубку, она раздражённо цыкнула. С некоторых пор её начало тошнить от справочных. Против любой логики Оля ожидала вновь услышать тот металлический неприятный голос, но...

— Справочная городская служба. Какой у вас вопрос?.

Оля расслабленно выдохнула. Это была обычная нормальная справочная.

— Здравствуйте. Я ищу адрес Калинкина Аркадия Евгеньевича, — она на мгновение задумалась и добавила для убедительности. — Я его внучатая племянница. Мобильные не работают, а мне надо к нему попасть.

— Могу дать вам номер домашнего телефона, — ответила женщина на той стороне трубки.

— У него нет домашнего! — выпалила испугавшаяся Оля.

У неё не осталось ни копейки на то, чтобы позвонить из таксофона. Последняя монета была потрачена на этот звонок.

— Девушка, я понимаю, мы все сейчас взволнованы, — по ту сторону трубки заходился неразборчивый гул голосов и трелей. — Но по правилам я не могу назвать вам адрес конкретного человека. Только номер.

— Пожалуйста! — взмолилась Оля. — Я сейчас одна, на улице, мне холодно, и я не знаю куда идти.

— Я не могу, простите, — прозвучало сочувственно, и Оля уцепилась за эту ниточку.

— Понимаете, профессор меня очень ждёт и волнуется, у него плохо с сердцем, и матушка сказала ехать, а я потеряла бумажку с адресом, и теперь совсем не знаю, что мне делать, — она даже всхлипнула ради натуралистичности. — Вдруг у него случился приступ, а он даже скорую вызвать не может.

Трубка на какое-то время замолчала. Женщина на том конце прикидывала, какие санкции на неё навлекут, если она сделает то, о чём просит её Оля. Электричество гудело в проводах, резкие трели звонков вступали отдельными нотами в общей гамме звуков на заднем плане. Оля прижала трубку к уху до боли и вдруг услышала длинный вздох.

— Это против регламентов, — с задержкой ответила женщина. — Но ладно. Береговая аллея, дом пять, квартира восемь.

— Спасибо! — крикнула Оля. Женщина её взволнованно перебила.

— Только, пожалуйста, никому, ладно? — и добавила чуть тише. — Меня могут уволить.

— Да, конечно! Нема, как рыба! — Оля подскочила на месте и резко втянула воздух, скакать с дыркой в груди оказалось плохой затеей. — Спасибо вам, спасибо! — ещё громче крикнула она и рывком бросила трубку на рычаг.

Звон раздался в ночной городской тишине оглушительно, но Олю этот звук только раззадорил. Выбравшись из телефонной будки на дорогу, она огляделась вокруг, хмуря брови. Нужно было понять, куда ей идти.

Спасибо телефонам, спасибо топографическому кретинизму и присущей Оле предупредительности. В отдельном приложении у неё была подкачана карта города. Ей нравилось гулять по ней пальцами, впитывая в память системы районов. Покопавшись в кармане, она достала спасительный мобильник.

Отыскав на карте НИИ и Береговую аллею, она прикинула, что идти ей около часа. На экранчик упала маленькая холодная капелька. Ещё одна. И ещё. Начинался осенний промозглый дождь. Оля только сейчас заметила, что её колотит. В голове зашумело снова. А жар в груди расплывался всё дальше и уже перекинулся даже на онемевшие пальцы рук.

Долго-долго Оля брела по городу, а ночные фонари освещали ей путь сквозь пустынные улицы. Ноги еле волочились по земле. В голове гудело от боли, и странные видения снова замелькали перед глазами: тени, туман, щупальца, обнимающие силуэты людей, пожирающий сам себя змей, семью с множеством детей и огромной матерью-маткой, девушку с конским хвостом на голове с забавными острыми коленками...

Мир превратился в калейдоскоп удивительных воспоминаний. Опустив лицо, она словно со стороны наблюдала собственные шаткие ноги. Шаг за шагом. Голову и плечи поливал ливень. Мокро и холодно. А в груди мокро и горячо.

Оля позволила себе остановиться, засунула руку под ветровку — пальцы окрасились красным. Швы всё-таки разошлись, но она плюнула на это и побрела по улицам дальше.

Она должна дойти.

Глава, в которой Савелий вспоминает про бабушку.

«В пяти регионах зафиксированы жалобы на ряд необъяснимых симптомов. Обратившиеся в центры скорой помощи страдают от предположительно нейрофизиологических отклонений: внезапные слуховые галлюцинации, сильное чувство тревоги, характерные яркие сны.

О этимологии пока ничего не известно, исследовательские лаборатории собирают всю требующуюся информацию. При появлении вышеописанных симптомов рекомендуем обратиться к дежурному врачу вашей поликлиники.

Не поддавайтесь панике, постарайтесь меньше находиться в местах плотного скопления людей, берегите себя и своих близких. Вопрос о введении Карантина находится на рассмотрении у региональных властей. На эту минуту всё, следующим блоком расскажем о погоде на неделю».

Савелий задумчиво почесал в затылке и выключил радиоточку. События принимали, однако, довольно неожиданный оборот. Связано ли произошедшее на болотах, а затем с дедом Геной с тем, о чём рассказали по радио? Определённо связано, потому что таких совпадений не бывает.

Значит, имеет место какая-то новая неизученная болезнь. Тогда кто же был нулевым пациентом, неужели я, ужаснулся Сава, но тут же одёрнул себя, решив последовать совету и не поддаваться панике.

Он плюхнулся в компьютерное кресло, планируя оставаться в нём ближайшие несколько часов. Задумчиво покусывая заусенец на большом пальце, он обдумывал, с чего бы начать. Клавиши отстукали фразу: «зафиксированы голоса в голове». Поиск по браузеру тут же выдал с десяток ресурсов.

Он выбрал тот, в котором речь шла о статистике и очагах выявления первых жалоб. Внимание привлекло знакомое название — «Ямайкино». Савелий ощутил нервный трепет, когда прочитал, что первые сообщения были зафиксированы именно там.

Судя по схеме, заболевание распускало свои лапки латерально, разрасталось быстро, как мох на сырой стене. Тревога подсказывала, что напасть передаётся всеми возможными путями сразу.

Под статьёй небольшая плашка сообщала о том, что в этих же регионах возрос уровень суицидального поведения. Волосы на голове встали дыбом и зашевелились. Неужели оно убивает?

Перед глазами возник образ из ночного кошмара или страшных бабушкиных сказок. Потусторонний ужас, который проникает в человека и вынуждает его убивать самого себя, чтобы выжить.

Вот он, опутывает мозг тонкой сеточкой инородных сосудов, проникает крохотными пальчиками в каждый синапс и ломает, перестраивает всё под себя. Запускает новые линии нейронных электропередач, чтобы подчинить себе носителя, убить его, а после...

Мрачные фантазии рассеялись, потому что на колени грузно приземлилась кошка. Федька потёрлась лохматой макушкой, поставив свои лапы ему на грудь, пощекотала усищами и коротко мявкнула.

— Скоро поужинаем, Федька, — потеребил её пальцами за ухом Сава. — Погоди немного.

Кошка недоверчиво зыркнула на него своим болотным с поволокой глазом, а затем потянулась к столу, где лежал забытый бутерброд с сыром. Савелий посмотрел на неё с ласковым укором, деланно-сердито пожурил:

— Ну, кыш, баловница, ты как с голодного края, — Федька изобразила ещё один дерзкий взгляд и потыкала в него лапкой. — Уговорила, пойдём ужинать. С тобой никогда поесть не забуду, — хихикнул Сава. Кресло отпустило его из своего плена, жалобно скрипнув на прощание.

Пока Федька ритмично хрустела кормом, он лениво залипал на ходящие под шкуркой лопатки и ушки-антенки. На столе исходила горячим паром чашка чая, а в голове витали угрюмые мысли.

Почему такое произошло именно с ним, Савелием? Жил себе спокойно, никого не трогал, работу свою работал и тут на тебе, какая оказия. Вспомнились лучики морщинок на лице деда Гены, и Сава печально вздохнул, подперев щёку ладонью.

«Вот ушёл ты от земли в свой город и все связи потерял…»

А может ну их, эти связи? Вот сидели бы по городам, не случилось бы всего этого!

Что ни думай, а надо дождаться Петьку — две головы, одна из которых исправно сыплет шутками и ни во что паранормальное не верит, лучше одной измученной. А пока Петьки рядом нет, можно заняться раскопками в интернете. Вот такой план, может и не идеальный, но лучше, чем никакого, решил Сава.

— Наелась? — ласково спросил он кошку, которая, закончив с трапезой, сидела умывая лапки. Федька в ответ приветливо подёргала кончиком хвоста. — Пойдём, нам предстоит расследование. Будешь моим помощником, Федькой Ватсоном?

Кошка склонила мордочку набок. Ну, совсем как собака. Кого же я подобрал с улицы, спросил сам себя Савелий.

Ничего хорошего, конечно, в интернете не откопалось. Из каждого утюга призывали меньше выходить из дома, не контактировать без надобности с другими людьми и закупаться провизией сразу на неделю, чтобы минимизировать контакты с внешним миром.

Количество «несчастных случаев» росло, как на дрожжах. Аналитики обновляли статистику в бешеном темпе. То, что называли несчастными случаями, являлось по сути своей смертями, многие из которых происходили в порядке бреда.

Водитель автобуса ни с того ни с сего крутанул руль на обочину, унеся с собой несколько жизней; мужчина вышел на оживлённую трассу и шагнул под несущуюся фуру; промышленный альпинист встал со своей сидушки на высоте девятого этажа и просто шагнул вниз; мать с ребёнком решила искупаться в осенней, бурной реке. Фатально, конечно.

Десятки новостей прямо на глазах превращались в сотни. Люди на форумах заражали друг друга паникой. Столь скоротечного распространения эпидемии мир не видел давно и потому пребывал в растерянном состоянии.

Ответов на вопросы — откуда началась эта болезнь и что это за болезнь такая, в принципе, так и не появилось. Вопрос встал ребром, власти судорожно готовились объявлять Карантин.

График очагов заболевания, который ранее покрывал только окрестности Ямайкино, на глазах у изумлённой толпы, весь покрылся жирными красными пятнами, указывающими, что теперь жалобы и смерти, ведущие за ними, происходят по всему региону.

Получается, протекание мистической хвори от первого проявления до фатального исхода ускорилось в разы. Дед Гена погиб спустя несколько дней после того странного приступа, а Савелий...

А почему Савелий всё ещё жив, собственно говоря?

Голос не замолкал. Периодически появлялся: нашёптывал, прикрикивал, пугал и бередил душу. Состояние приблизилось к самой грани срыва, к тому же, добавилось кое-что ещё.

По ночам, когда Савелий просыпался, чтобы попить воды, его одолевали видения. Он видел яркие всполохи в углах кухни, в комнате, в коридоре — будто павлины из сна запускают огни своими хвостами, но только теперь не в небе, а в его собственной квартире.

Голос в голове тогда звучал нежнее, бессмысленные слова переставали пугать. Сознание утекало, и он обнаруживал себя на ногах, поглаживающим шершавость обоев. Кончики пальцев покалывало, а в груди разливалась липкая сладость. Голос исчезал и павлины тоже, а цветастое представление исчезало вместе с ними.

По утрам Сава чувствовал недомогание, пытаясь разгадать, было ли происходящее ночью сном, приступом лунатизма или очередным пугающим симптомом неизведанной болезни.

Ему так сильно хотелось с кем-нибудь поговорить, но Петька всё не возвращался, и Савелий принял единственное возможное сейчас решение — он вспомнил про свою любимую бабушку.

***

Бабушка Савелия, Воронцова Людмила Васильевна, уже пятый год живала в пансионате. Она всегда была странной, даже можно сказать, малость пугающей. Бабуля вела себя так, будто приехала из далёкой деревни, где все молятся на чертей и леших, но на деле даже за городом никогда не бывала.

Вот такая вот ирония — человек всю жизнь прожил в бетонной коробке, а сельская безуминка как-то всё равно проросла в нём. Соседи шептались, что она не от мира сего, а родители объясняли Саве, что бабушка болеет деменцией.

С возрастом болезнь прогрессировала. И когда Людмила Васильевна чуть не устроила катастрофу для всего дома, её решили поместить под присмотр профессионалов.

Однажды, — тогда Сава уже жил с бабушкой, но ещё учился в институте, — та ухитрилась открыть замок, запиравший кухню. Родители наказали держать помещение под ключом, чтобы больная женщина в отсутствии внука не взяла ножи и не устроила потоп.

Бабушка пробралась на кухню, отвернула вентиль и включила газ. Когда Савелий вернулся с учёбы, вся квартира была наполнена едким запахом, а виновница сидела в коридоре на тумбочке и шептала под нос молитву.

Внук быстро выключил плиту, открыл двери-окна для проветривания и внутренне помолился, благодаря всех существующих богов за то, что Петя в этот день был на работе, а больше на их этаже в подъезде никто не курил.

Людмила Васильевна так и не смогла чётко объяснить, зачем она это сделала и как ей удалось взломать замок. Лишь бормотала про домового, который указал ей, что надо избавиться от наступающего бедствия, мол только природным газом можно его отравить.

Бабуля расплакалась, как ребёнок, когда осознала, что её задумка не сработала. Она шептала, шмыгая старческим носом. Морщины бороздили дорожки, идущие к сжатым губам:

— Простите, родные, не удалось мне. Что-то не так я поняла, кажется. Совсем уже ничего не соображаю. Ох, простите, не уберегла я вас, не смогла уберечь. Придёт оно, придёт и съест же всех нас, и вас, и меня, и Савушку съест. Как же мы жить будем теперь? Что нам теперь делать? — повторяла Людмила Васильевна и больше на расспросы не реагировала.

В тот же день решили, что бабушку пора отправить под присмотр профессионалов. Быстро нашли подходящий пансионат, оплатили лечение, а Савелий два дня до госпитализации не ходил на учёбу — зорко приглядывал за болезной.

***

В детстве, вспоминал Савелий, перед сном бабушка рассказывала ему сказки. Её любимой была сказка об огромном существе, живущем в недрах земли, которое однажды проснётся и сожрёт всех людей.

— Может и не на нашем веку, — говорила бабуля, поглаживая внука по плечу через одеяло. — Но, поверь, оно там точно есть, и оно придёт, внучек. Такова жизнь, ничто не появляется и не уходит без тайного умысла. Наша жизнь, Савушка, тоже имеет умысл. Природа жестока и законы её жестоки, для чего иначе, как ты думаешь, мы здесь появились?

— Нас создал бог? — припоминал подсмотренную утром передачу по телевизору наивный Сава.

Старушка улыбалась и покачивала головой:

— Да, Савушка, именно бог. Но не такой, как ты думаешь. Этот бог придумал свои законы и на наш, человеческий лад, они непостижимы, и кончина наша — не ад или рай, а полное исчезновение. Мы — звенья цепи. Когда звенья не нужны, цепь разрывается и переиначивается для следующего шага божественной задумки. Бог невидим, он глух и слеп, ему не нужны органы чувств, как у нас. Нарушить его замысел — вот смысл жизни. Но ты не бери в голову пока маленький, взрослые сами должны разобраться, как им поступить.

— А где живёт этот бог? Если он не видим и у него нет тела, то как он может нас съесть, ба? — непонимающе зевал внук.

— Он в недрах земли, дорогой мой, в недрах. Мы держимся на нём, мы появились из-за него и из-за него же исчезнем. Это как сказка о большой черепахе и китах, только всамделишное. Помнишь, чем она закончилась? — с хитрецой подмигивала Людмила Васильевна.

Сава кивал, он слышал эту легенду десятки раз. Только вот родители говорили, что всё это неправда и не нужно слушать бабушку — она странные вещи говорит, потому что нездорова.

— Ага, киты откроют свои рты и проглотят черепаху, а потом и друг друга. И останется только один кит, и станет он китом и черепахой снаружи и внутри. Только я не понимаю, как это будет выглядеть, — удивлённо моргал мальчик.

Он всё пытался представить себе это, как оно — и кит, и черепаха вместе, и даже пытался нарисовать, но ничего у него выходило.

— Вырастешь, поймёшь, — целовала его в лоб Людмила Васильевна и гасила ночник. — А теперь спать. Доброй ночи, радость моя. Пусть сон твой будет мягким и светлым. Я тебе лаванду под подушкой обновила.

Но сладкий лавандовый аромат не помогал спать спокойно. Маленькому Саве всё равно чудились кошмары о том, как земля разверзается, из неё возникает клюв или огромный рот и поглощает всё — бабушку, родителей, их дом, улицу и самого мальчика следом.

***

Увесистые капли дождя отчаянно бились в окно автобуса. Они стучали, просясь в тепло салона, в компанию людей. Но стекло преграждало им путь, и они разбивались, умирая ледяными ручейками на гладкой поверхности.

Савелий стоял недалеко от выхода и держался за поручень, хватаясь крепче, когда автобус резко дёргался, а кто-нибудь из пассажиров ворчал:

— Он думает, что, дрова везёт что ли?

Автобус набился достаточно плотно, что было удивительно при такой-то эпидемиологической обстановке.

Сава задумчиво залипал на мужчину, который сидел на кресле по правую руку от него. А вот этот уже заражён или у него просто день не задался? Что он так угрюмо бормочет себе под нос — говорит он с голосом в голове или ругает начальника, испортившего ему настроение?

А эта девушка в наушниках с пустым взглядом — она просто окунулась в мир, который дарит ей музыка или судорожно вслушивается в бормотание внутри, пытаясь что-то расслышать?

А та бабулька, нервно пожёвывающая нижнюю губу — она уже успела безрезультатно сходить в церковь или пока ещё не знакома с нависшей над всеми бедой?

Он и не заметил, как потеряв бдительность, стал слишком явно пялиться на одну из пассажирок. Девушка в наушниках посмотрела на него с пристальным недоверием и испуганно нырнула в телефон. Казалось, её действительно что-то беспокоило. Сава отвернулся, теперь поглядывая за незнакомкой краем глаза, чтобы больше не выдать своего назойливого любопытства.

Пару остановок спустя, девушка снова расслабилась, отложила телефон и посмотрела в окно. Её глаза вдруг одержимо засветились, словно она увидела невероятной красоты картину вместо серых улиц. Она нежно провела пальцами по стеклу и как-то пьяно улыбнулась.

На следующей остановке чудаковатая пассажирка выпорхнула на улицу. Савелий продолжал следить, как она вышла прямо на дорогу, не глядя по сторонам и не обращая внимания на красный сигнал светофора. Машины резко затормозили, возмущённо завыли клаксоны.

А девушка просто шла, легко и свободно. Пальтишко её развевалось под порывами ветра, а прядка волос выбилась из-за уха и прилипла к виску, намоченная дождём. Автобус громыхнул железными внутренностями, качнулся и поехал дальше.

— Вот же клуша, — неожиданно под самым ухом проскрипел голос старости.

И как она так проворно к нему подобралась, эта заплесневелая бабулька?

— Засунут в уши бананы и ничего вокруг себя не видят, что за поколение…

Сава промолчал, решив никак не реагировать на приглашение к пересудам. Что-то в незнакомке всё-таки было не так. Поведение не казалось результатом рассеянности. Её намагниченный взгляд. Нечто влекло её, дурманило, тянуло за собой.

На ум пришли лешие и мавки. А с ними и дед Гена. Под курткой стало промозгло, будто капельки дождя всё-таки пробрались в салон и промочили Саву изнутри. Чёртов Петька с его авантюрами. Ох. Внезапно для самого себя разозлился Савелий, с силой сжал в кулаке поручень и скрипнул зубами.

Оставалась надежда на бабушку Люду. Она хоть и нездорова, но человек умудрённый опытом, может найдёт слова, чтобы успокоить внука.

***

Пансионат для пожилых людей «Снегирь», куда была определена Людмила Васильевна, находился почти за городской чертой.

«Близость к природе продлевает жизнь», так гласил банер на сайте этого пансионата.

А ниже, полный неуместного оптимизма, светился лозунг: «Подведём к черте с комфортом!»

Уход здесь давали высококлассный, но и стоило это немало. Родители Савелия отдавали кругленькую сумму за содержание глубоко обожаемой родственницы. Им было стыдно за то, что они «сплавили» больную старушку, но следить за ней круглосуточно никто, к сожалению, не мог.

— Ну, хотя бы не какой-нибудь жуткий притон, — оправдывался отец, когда они с матерью собирали вещи для её переезда.

Территория, на которой стоял трёхэтажный домик на десять спален, была ухоженной и приятной глазу. Деревья создавали тень над лавочками, покачивая кронами из-за забора. Имелся даже небольшой бассейн, в котором старики могли спасаться от жары летом. Тут же находился ухоженный палисадник, проложенный тропинками для прогулок и сад камней в японском стиле. Старикам вроде нравилось.

Людмила Васильевна не была в обиде на своих детей и внука, поэтому всегда радостно принимала их в гости. Возраст и болезнь, конечно, неумолимо влияли на способность вести диалог, но родственники всё равно навещали её постоянно и старались сделать так, чтобы она не чувствовала себя брошенной.

Бабушка нашлась в своей комнате, куда улыбчивая сотрудница пансионата проводила Савелия. Она сообщила, что Людмиле Васильевне в последние дни не здоровится, поэтому та предпочитает проводить больше времени в постели.

— Осень ведь, у нас многие старички становятся вялыми, к Новому году снова оживут, — успокоила молодая женщина. — А вот и наша Людмила Васильевна, посмотрите, книжечку читает, — радостно и чуть громче, чтобы даже глуховатая старушка услышала, сказала она. — К вам внук приехал, как вы себя чувствуете? Готовы к визиту?

Старушка отложила книгу и подняла слезящиеся глаза на вошедших:

— Ох, Савушка, здравствуй, внучек!

Сава обрадовался — бабушка его узнала, значит была сегодня в здравой памяти и он приехал не зря.

— Всё хорошо, я всегда рада пообщаться со своими детьми, Анечка. Оставишь нас? — попросила она медсестру и та, кивнув, вышла, притворив за собой дверь. — Что-то ты замороченный какой-то, Савушка, рассказывай, что у тебя приключилось? — посмотрела на него до чёртиков проницательная бабуля, поправляя одеяло на своих коленях.

Сава присел на краешек кровати и мягко сжал её прохладную ладонь в своей. Он сильно разволновался, что сейчас придётся сообщить очень плохие новости. Людмила Васильевна не читала газет, не смотрела новостей, был у неё принцип — доверять только собственным глазам и ушам. Ещё одна странность в копилку причуд.

Другой причудой было то, что она как будто бы всегда загодя понимала, что что-то произошло. На вопрос как, она отмахивалась и говорила, что ей приблудные духи всё сообщают. Родители посмеивались над пожилой чудачкой, предпочитая считать, что от соседей услышала. А Сава находил это жутковатым.

И сейчас Савелий, глубоко вдохнул, чтобы сразу же выпалить:

— Помнишь сказку о том, что земля съест нас? Ты мне в детстве рассказывала. Так вот, что-то случилось. Люди умирают. У всех голос в голове твердит какую-то чушь. И знаешь, мне кажется, я — тот, кто принёс болезнь в город. Что же мне делать, ба?

Людмила Васильевна потянулась к тумбочке, уставленной маленькими вязаными человечками — вязание было её хобби. Но она никогда не стряпала шарфов, свитеров или носков, а только человечков. Из мягкой шерсти, с большими глазками и чёрными нитками ресничек. Она говорила, что стоит лишь духу приблудному войти в такую игрушку, и та станет оберегом от тёмных сил.

Бабушка взяла одного, выполненного из рыжей шерсти, крупной петелькой, и протянула Савелию:

— Возьми, здесь спрятан упокой-дух. Он поможет тебе справиться со страхом и тёмными мыслями. А о чём ты говоришь, я знаю, мне уже передали.

Сава не стал спрашивать, кто передал — медсёстры или её загробные друзья, а бабушка, помолчав с минуту, продолжила.

— Ох, не думала, что увижу Пришествие на своём веку. Крепись, внучек, тут уже ничего не поделаешь. От него не убежишь, не спасёшься, не спрячешься. Нам остаётся лишь принять свою судьбу. Постень тебе советует со своим духом дома пообщаться, может, что ещё разузнаешь, а я ничего больше сказать не смогу.

— Постень? — решил, что ослышался Савелий.

— Ну, вот же он, на стене сидит, — указала Людмила Васильевна вялой рукой.

Сава заметил несколько остекленевший взгляд старушки и понял, что раньше времени радовался. Вот досада, а так гладко говорила, что и не поймёшь. Но иллюзия ли это или что ещё, а краем глаза Савелий увидел, как по стене пронеслась неясная тень. Иллюзия, решил он и сменил тему, заводя разговор о делах родителей.

Просидел он с бабушкой ещё часа два и больше тему эпидемии не поднимал, а потом поцеловал в лоб на прощание и пошёл обратно на автобус. Домой пора было, Федька, небось, совсем заждалась.

Глава, в которой Оля всё-таки находит профессора в большом городе.

Профессорское шерстяное пальто промокло насквозь, длинные шаги рассыпали брызги разрубленных луж. Шаг. Плюх. Шаг. Всплеск. Нос длинноватый, увенчанный на переносице мостиком очков, прятался под полосатый шарф. Хмурые мысли несли мужчину по Береговой аллее, к дому номер пять, в родную квартиру. Руки его в карманах были стиснуты в кулаки.

— Одни идиоты! — не выдержав, воскликнул он, выпрастывая кисти из карманов и делая ими полукруг по воздуху.

— Ой, — пискнул кто-то совсем рядом.

В луже сидела незнакомая девушка, она оступилась и грохнулась, когда профессор, ослеплённый собственными мыслями, ненароком пихнул её плечом.

— Простите! Ради бога простите! — воскликнул мужчина, поспешно протягивая к ней руки. Он не слишком то вежливо подтянул её наверх, и незнакомка резко вскрикнула, как от сильной боли.

— Что такое? — профессор заметил, что сквозь промокшую насквозь ветровку, проступило тёмное пятно. Глаза его округлились. — Ты что здесь делаешь? — спросил он, разглядывая бледное лицо и полыхающие лихорадкой глаза.

Эта девушка была такого же возраста, как его внучатая племянница. Совсем молодая. Но что же с ней случилось. Он огляделся вокруг — ни души. Только ливень усердно поливал улицы, расплёскивая волны по тротуарам.

— Я.…, — бледные губы шевельнулись. — Я ищу Аркадия... Евгеньевича... Ленка... Ох, — осела она в руках профессора. А тот так и не смог сдвинуться с места от шока, только поддерживал её, чтобы не упала обратно в лужу.

В небе громко каркнула ворона. Тучи сгущались, нагоняя непроходимый мрак, и Аркадий Евгеньевич принял единственное верное решение. Он подхватил девушку на руки и потащил к подъезду.

Что творится, возмущённо размышлял он. Что учудила эта Ленка опять, что теперь делать. Мало было неизвестного вируса, на которого никакой управы, так теперь ещё и это.

Лифт скрипнул сухим деревом створ и выпустил профессора с бессознательной девушкой из своей злачной коробочки. Ключ провернулся в скважине, дверь распахнулась.

— Лена! Елена! — зычно заорал профессор вглубь просторной квартиры. В глубине что-то стукнуло и спешные шаги послышались в темноте коридора.

— Дядь Аркадий, почему вы так поздно? — начала девушка, но запнулась. — Оля??

Профессор усадил Олю на табуретку в прихожей, продолжая крепко держать за плечо. Девушка всё норовила сползти на пол. Другой рукой он щёлкнул тумблером переключателя. Прихожую залил жёлтый уютный свет.

— Как здесь оказалась Оля? — Лена переводила взгляд с подруги на дядю и обратно. Профессор посмотрел на неё с острым укором и ответил.

— А это ты мне должна сказать, как она здесь оказалась, раненая и зовущая тебя по имени, — он расстегнул на ней ветровку и увидел бинты. — Это что такое...

— Она в больнице лежала, я знаю, я по телевизору видела! — воскликнула Лена, а затем добавила тихо-тихо. — Сбежала, видимо.

Профессор сцепил зубы до скрипа, от этого его худые щёки стали ещё более впалыми. Он снял очки и протёр их от оставшихся капель дождя, а затем заявил:

— Потом разберёмся. Сначала подругу твою в порядок приведём. Я отведу её в спальню, ты неси таз, воду, аптечку и поставь чай. Она обезвожена.

Лена поглядела на Олю, как на невиданного зверя, а потом пятясь ушла в глубину квартиры и загремела там полками. Раздался звук падающей в таз воды. Профессор же подхватил Олю на руки и понёс в гостевую спальню.

Оля больше не могла говорить, только изредка постанывала. Он наклонился к ней, пытаясь что-то разобрать, но услышал только набор бессвязных звуков. Сердце его не такое холодное, как мог бы кто-то подумать, таяло от глубокой жалости.

— Ничего, ничего, — шёпотом пообещал он. — Скоро станет полегче, ты дома, — услышав это, Оля еле заметно мотнула головой, и окончательно потеряла сознание.

***

Сквозь туман лихорадки, Оля почувствовала, как её переодевают, затем ощутила укол, и стало заметно легче. Голова перестала бешено кружиться, но силы покинули её. Что-то внутри подсказало, что она достигла цели, и теперь можно отдохнуть.

Сердце билось ровно, воздух пах травами, спиртом и шерстью, ещё канифолью. Воздух был сухим и тёплым, и она даже, кажется, улыбнулась, ещё не открыв глаза, но уже слушая голоса, раздающиеся совсем рядом.

— А теперь ответь мне на вопрос, как это понимать, Лена? — мужской звучал назидательно строго. Последовал звон посуды.

— Это Оля, я тебе о ней рассказывала, — знакомый голос заставил Олю улыбнуться, но она всё ещё не могла встать или заговорить.

— Да-да, твоя интернет-подруга, — сказал профессор. — Но что она делает тут?

— Я думаю... Думаю, что она искала меня. Я рассказывала ей, где ты работаешь, но ума не приложу, как она смогла узнать адрес.

Оля приоткрыла глаз и увидела силуэт сквозь ресницы. Девушка с забранными в пучок волосами сидела за столом, локти она держала на столе, а одной рукой подпирала щёку. В сердце сладко защемило. Нашла Ленку. Другой силуэт вплыл в кадр, вырос над Олей, словно только этого и ждал.

— Ты с нами. Оля? — профессор наклонился над ней и приложил ладонь ко лбу. — Жар не спал. Перевязку мы тебе поменяли, слышишь? Нельзя напрягаться с такой раной, у тебя все швы разошлись. Как ты вообще нашла мой дом?

Оля попыталась разлепить сухие губы. Они онемели, и она почти их не чувствовала. Горло выдало хрип. Тут же подскочила Лена и приподняла её голову одной рукой, другой сунула в рот трубочку.

— Это вода, пей!

Оля повиновалась. Прохладная жидкость остудила горло. Она облизала губы и слабо произнесла.

— Я заставила справочную сказать ваш адрес. Я искала Ленку, — голова её опустилась на подушку.

— Могу вас поздравить, юная леди, — не без доли иронии сообщил профессор. — Вот ваша подруга, — указал на Лену. Девушки обменялись улыбками. — Только для чего такие жертвы. Вы не могли по мобильному созвониться?

— Так связи ж нет, дядь Аркадий, — возмутилась Лена. Тот только вздохнул и закатил глаза к потолку.

— Вот поэтому я ими и не пользуюсь, ненадёжные аппараты. Маленькая пандемия, и всё, все без связи, — ворчливо выдохнул он. — Тебе надо позвонить куда-то? У меня стационарный есть, — спросил он Олю.

— Нет, спасибо, — слабо ответила та.

В глазах снова забегали мушки, страшный приступ усталости навалился на неё многотонной тяжестью. Одеяло показалось сотканным из гранита, а тело слабым и невесомым.

— Я хочу спать, — прошептала она.

Ленка взяла её за руку и слегка сжала пальцы. Профессор недоверчиво сверлил её взглядом.

— Ладно, одним ртом больше, одним меньше, тебе всё равно нужен отдых. И пары метров не пройдёшь, спи здесь, — указал он зачем-то на кровать, на которой лежала Оля. — Завтра пообщаемся. Раз уж ты приехала, у нас есть что обсудить, — загадочно закончил он.

Лена ласково погладила Олю по голове, у той уже смыкались глаза и последнее, что она видела, это её лицо, милое, улыбчивое и немного встревоженное. И слова.

— Отдыхай, Оль, совсем скоро увидимся, — и девушка провалилась в сон.

***

Пришла в себя Оля уже ранним утром. В горле першило, свежая перевязка на груди тянула, но в остальном, тело чувствовало себя очень даже приемлемо. Она обнаружила себя на кровати, под пуховым одеялом, а в ногах лежала давно остывшая грелка. Профессор сидел у окна с книгой.

Стараясь не выдать себя, она осторожно оглядела комнату. Всё в этой спальне было полно суровой гармонии, упорядоченно и лаконично. Ровные волны штор ниспадали на безупречно чистый паркет. Два шкафа стояли один к одному, а на полках корешок к корешку книги, по цветам, размерам, тематике. Про тематики она поняла по маленьким табличкам, приколотым к полкам. Микробиология. Монографии. Бактериология. Вирусология. Прочее.

Бельевой шкаф возвышался громадиной в дальнем углу комнаты. У окна стоял стол — за ним и сидел профессор, подставляя страницы солнечному свету. Мужчина был увлечён чтением.

В Олиной голове промелькнуло, что есть в этой строгой упорядоченности свой скрытый смысл, попытка спрятать шероховатости непредсказуемой жизни, фантомный контроль над видимой реальностью.

— Не нужно скрываться и пугаться. Лучше пожелать доброго утра, — огонёк иронии мелькнул в тусклом взгляде профессора, и только после этого он поднял лицо от страниц и уставился на Олю. Та даже капельку устыдилась.

— Доброе утро, — она сомневалась, что нужно сказать сначала: поздороваться, извиниться или поблагодарить, поэтому просто присела на постели и стиснула в руках край одеяла.

— Ты не потеснила, у меня три спальни, — отмахнулся профессор. — Просто обычно эту по утрам я использую, как кабинет. Солнце удачно падает, — он подставил худое лицо лучам и тонкие губы его изогнулись в улыбке.

Оле казалось, что она уже видела этого человека. И очки в тонкой оправе, и строгий взгляд, небольшие залысины на лбу. Это было не дежавю, но ощущением покрытого пылью, давнишнего знакомства. Подумалось, что будет странно спрашивать, виделись ли они раньше — конечно, не виделись. Поэтому Оля просто жалобно произнесла.

— Я искала Ленку. Она не отвечала так долго, — губы её изогнулись, слёзы почему-то подкатили под веки. Профессор радостно улыбнулся.

— Ну, ты её нашла, — он хлопнул ладонями по коленям и вскочил на ноги. — И очень кстати! Грядут большие перемены!

Пугающая энергичность, с которой так многообещающе говорил мужчина не вселяли в Олю никаких хороших предчувствий, но она только и смогла, что кивнуть ему.

— Оставлю тебя одну, когда будешь готова, приходи в столовую. Мы с Леной будем ждать. Сегодня на завтрак оладьи, — сделал маленький поклон он, подмигнул напоследок и пропал в коридоре, мелодично насвистывая озорной мотивчик.

***

Оля рассматривала толстую стопку оладьев, политых клубничным джемом, и не осмеливалась приступить к трапезе. После больничной еды эта тарелка казалась ей миражом, что просто развеется, стоит ей в него поверить. Живот невежливо громко урчал.

Ленка сидела напротив и смотрела на неё со смутной нежностью. Оле почему-то было неловко её видеть вживую, и она всё теребила рукава кофты, в которую ей дали переодеться.

— Поешь, — тихо сказала Лена, и Оля взялась за вилку.

Первый же укус пощекотал вкусовые рецепторы, и от удовольствия она прикрыла глаза. А когда открыла, то увидела, что к ней перегнулись через стол Лена и профессор. Оба были похожи в своём почти не вежливом любопытстве.

— Давно скиталась? — спросил мужчина, откладывая газету.

— Не, — набив рот, ответила Оля. — Просто в больничке еда жуть.

— Как ты вообще на это решилась? — спросила Лена, которая до сих пор не могла поверить, что подруга сидит перед ней. Она даже невзначай пощипывала себя за ляжку, но сон не рассеивался.

— Мне было бы намного проще найти тебя, если бы отвечала на сообщения! — с набитым ртом воскликнула Оля, чуть не выронив часть еды обратно на тарелку. — Почему ты ничего не написала, когда ещё была связь?

Лена отшатнулась, такой волной обиды обдала её подруга. Руки противно задрожали.

— Я приехала на фестиваль и ждала тебя, но ты ко времени не приехала, я тебе писала, ты видела?

— Видела-видела! — ответила Оля. — И даже ответила тебе из больницы! Ну, как фестиваль? — с нескрываемой кислинкой поинтересовалась она.

— Ужас просто, — фыркнула Лена. — Наркоманы и алкоголики! Я оттуда быстро уехала и написала тебе! А потом увидела новости..., — глаза её потухли, и она спрятала лицо в ладонях. Затем чуть гнусаво продолжила. — Я не знала, что думать. Тот ли это был автобус или какой-то другой. Но я чувствовала... А ты так и не ответила…

— Я не сразу пришла в себя, — тихо сказала Оля, припоминая всё, что происходило. Она действительно достаточно поздно вспомнила о телефоне. — Но почему ты не написала мне снова?

Лена тяжело вздохнула. Профессор тревожно крякнул. В воздухе повисла недолгая густая тишина, в которой чашка тихо столкнулась с блюдцем, когда Лена отставила её, чтобы рассказать.

— Я не просто так здесь нахожусь, — доверительным тоном сказала она. — С мамой что-то не так было, когда я вернулась. Прихожу домой, а она сама не своя, представляешь?

— Да уж, — подтвердил профессор. — Я тоже видел. Поведение, явно связанное с эпидемией.

— Я видела кордоны, и меня на вокзале проверяли, — добавила Оля. — Тогда уже связь прервалась. С мамой не успела нормально поговорить. А вдруг с ней тоже что-то происходит? — она подскочила, чуть не уронив тарелку на пол. Профессор остановил взмахом руки.

— Позвоним в НИИ со стационарного, узнаем, как там дела. Мой институт с вашим сейчас сотрудничает, они берегут своих, — он поднялся и нервной походкой прошёлся по комнате. — Но всё ещё никто не нашёл исток проблемы!

— А что с твоей мамой? — шёпотом спросила Оля Лену. Обида улеглась, и тёплые чувства поднимались в груди. Как давно она хотела её увидеть!

— В НИИ под наблюдение положили, — ответила Лена.

— Всё будет хорошо, — зачем-то пообещала Оля. Лена шмыгнула носом и пересела ближе, а Оля, приобняв её за плечи, положила её голову себе на плечо.

— И всё-таки мы увиделись, — сквозь улыбку сказала она так, чтобы услышала только Лена. Та в ответ вздохнула и прижалась плотнее.

Профессор же не обращал внимания на сентиментальные проявления. Он метался по столовой, что-то бормоча себе под нос. Вездесущие книжные шкафы в каждой комнате его большой квартиры, скрипели, когда он с шуршанием вытаскивал книгу за книгой. А потом вдруг резко обернулся к Оле.

— С тобой происходило что-то необычное в последние дни? — он закатил глаза и добавил. — Ну, помимо аварии, уже после. Сны, видения, голоса в голове, которые твердят что-то неразборчивое?

Оля посмотрела на него в упор. Она чётко понимала. Он не просто смутно знаком ей, а она абсолютно точно видела его, видела совсем недавно, и в голове вспыхнула искра памяти.

Портрет в квадратной раме. Резной домик. Женщины за столом и болезненные приступы распадающейся амнезии. Профессор ждал ответа, пожёвывая тонкие губы, и Оля сказала.

— Я не уверена, что расскажу то, чего вы ожидаете, но мне кажется, что то, что я пережила во время аварии как-то связано с происходящим.

Глаза профессора загорелись такой одержимой радостью, что ей пришлось отвести взгляд.

— Рассказывай, — потребовал он, возвращаясь за стол.

Лена выпрямилась и тоже смотрела на Олю, ожидая рассказа. Оля глотнула из чашки чая.

— Это будет очень длинная история, и чтобы её рассказать, мне понадобится мой блокнот.

Глава, в которой Савелий идёт сдаваться на опыты.

Вечером Сава ходил по своей квартире и всё никак не мог успокоиться. Он лихорадочно пытался придумать хоть что-то, напоминающее план действий, и нет-нет, да поглядывал в тёмные углы краем глаза. Но никого не видел.

Федька тоже никого не видела, она спокойно спала себе на обувнице и в ус не дула. То ли сдружилась с духом дома, то ли этого самого духа дома совсем не ощущала.

Постень. Вспомнил бабушкиного фантомного друга Савелий. Имя такое смешное. Щекочет, перекатывается на кончике языка, как шарик из хлебного мякиша.

А ночь снова была беспокойной, наполненной жутковатыми приступами лунатизма и разноцветными огнями.

Следующим утром он по обычаю листал в интернете свежие новости. Исследователи сообщали о жалобах больных на то, что сны теперь преследуют их и наяву.

«Проблему нужно решать скорее, смертность растёт с каждым днём!», кричали красные полосы.

— Надо-то надо, — проворчал Савелий. — Умные вы все такие, так каждый может говорить, а что делать-то, никто из вас не подсказать не хочет?

И продолжил читать.

«Над расшифровкой загадочных голосов работают психиатры и дешифровщики, также научное сообщество привлекло к делу несколько профессиональных уфологов. Над исследованием биологических причин трудится целый спектр специалистов: от эпидемиологов до патологоанатомов, но на сегодняшний день об успешности мероприятий пока не сообщалось. Анализы крови заражённых чисты, психиатрических отклонений не зафиксировано».

А значит нет и возможности создать лекарство — вот такой вот неутешительный вывод.

Нет лечения от этой заразы. Нет его. Нет.

Савелий отчаянно швырнул мышку и тут же устыдился, потому что увидел расширившиеся глаза Федьки, которая подбежала к нему, испуганно прижимая уши.

Он притиснул кошку к груди, зарылся носом в шёрстку на загривке и услышал мурчание. Это немного успокоило.

***

Выскочив за очередной упаковкой пельменей до магазина, Савелий приметил белый лист А4, прилепленный к двери его подъезда. Такие же объявления были расклеены по соседним подъездам и даже на нескольких столбах. На всех значилось:

«Граждане! В связи с угрозой массовой эпидемии, в городе введён Карантин. Сегодня отменены очные посещения в школах и детских садах, а также все увеселительные мероприятия.

Если появляются жалобы на ухудшение состояния: вы слышите голоса неясного характера в своей голове, вы чувствуете себя тревожно и вас одолевают видения наяву, пожалуйста, обратитесь в ближайший пункт помощи пострадавшим».

Далее шёл список адресов, куда можно было обратиться и номера горячих линий. Ого, а быстро же сориентировались, удивился Сава. Хоть бы город не закрыли, а то два дня то уже прошло, а Петька так домой и не вернулся, кольнуло в груди недобрым предчувствием. Он испытывал сильнейшую потребность поделиться с соседом своими переживаниями и более того, он волновался за его жизнь.

Вечером Савелий безрадостно читал очередную леденящую кровь новость. Увеселительные мероприятия хоть и были отменены, но беды избежать не удалось. На последнем концерте известной поп-группы, солист покончил собой прямо посреди выступления. Он забрался на конструкцию из алюминия и упал с неё. Разбился насмерть. Видео с происшествием форсилось по сети.

Смотреть его, Савелий, конечно же, не стал.

***

Нужно что-то делать — первая мысль, которая родилась у Савы следующим утром. Он устало прикрыл глаза, вспомнив, как, не отдавая себе отчёта в том, что творит, прижимался прошедшей ночью к стенам, на которых отражалось свечение. Он тёрся щекой об обои и даже залез под стол, чтобы быть ближе к этому свету. В голове не было ничего, кроме непреодолимого влечения к фантастическому видению и следованию за ним.

Теперь ему стало ясно, как и почему умирают люди. Пришлось принять непростое решение — он пойдёт в ближайший пункт помощи заболевшим. Всё-таки имеет он право получить помощь, не так ли, с его-то симптомами?

В душном здании школы, где обустроился пункт экстренной помощи, собралась большая толпа. Очередь гудела, как рой мух над брошенной арбузной коркой. Выглядели все прибито и растерянно. Сава ужаснулся количеству людей с симптомами и ещё больше ужаснулся тому, что провести ему в этом самом здании придётся не один час.

Так и вышло, распределительная шляпа, в составе трёх волонтёров на всю ораву прибывших, работала без спешки. Они выслушивали каждого подошедшего, записывали симптомы и выдавали список рекомендаций.

Дополнительно предлагалось пройти в соседний корпус на сдачу крови. В благодарность за жертвоприношение науке выдавалась шоколадка с орехами.

Савелий нетерпеливо переминался с ноги на ногу и чувствовал себя жутко некомфортно — такого количества людей он и за целый год не видел, а тут все и в одном месте сразу.

Фу, люди, недовольно кусал он губы.

Когда подошла его очередь, девушка-волонтёр посмотрела на него уставшим взглядом и даже не поздоровавшись, достала незаполненный бланк.

— Симптомы? — спросила она серым тоном.

— Голоса, сны, видения, тревога... Подождите, — попробовал сразу подвести к тому, за чем пришёл Савелий, но его перебили:

— Кровь сдавать будете? В подарок шоколадка.

— Нет, погодите.

Девушка закатила глаза:

— Так чего пришли, раз кровь сдавать не хотите?

— Да, послушайте, у меня всего один вопрос! — начал выходить из себя Сава. Он чуть не назвал её про себя дурой, но сдержался, невежливо это как-то, даже про себя ругать людей плохими словами.

— Какой вопрос? — резко выдохнула через нос волонтёрка и уставилась на него с нескрываемым раздражением. — Вы время не тратьте моё, давайте шустрее, пожалуйста, после вас видите ещё какая очередь?

Савелий аж растерялся от такого хамского обращения, но быстро нашёлся и протараторил:

— Я думаю, что я — нулевой пациент. Где ваш главный научный руководитель? Мне нужно к нему, срочно, — поставил он точку, надеясь, что эта невежливая гражданка не будет ёрничать. Надежды не оправдались.

— Молодой человек, вы что, с ума сошли совсем? Какой научный руководитель? Вы надпись на входе видели? Пункт помощи заболевшим! — припечатала она Саву, который сразу же почувствовал себя полным дураком.

— Но куда же мне идти? — растерянно пробормотал он.

— Ох, боже! Ну, в Центр по борьбе с пандемиями. Только там вас не примут.

— Дайте хотя бы адрес! — взмолился Савелий и вцепился в кисть девушки, лежащую на столе. Она брезгливо её отдёрнула, но быстро нацарапала на листочке адрес и почти швырнула записку ему в лицо.

— Нулевой пациент, ага, — донеслось в спину, когда он бросился на выход.

Хотелось убраться из неприветливого места как можно скорее. Щёки горели пламенем от смущения и от того, что он не смог себя защитить от нападок грубиянки.

Опять ехать к чёрту на куличики, разглядывал Сава бумажку со следующим пунктом его назначения. На часах было сильно за полдень и нигде не был указан график работы центра. Не теряя времени, он потопал к остановке особо сильно жалея о том, что согласился на ту рыбалку и чехвостя Петьку всеми добрыми и недобрыми словами.

Осень раскинулась во всей слякотной красе, листья растворялись в лужах, превращаясь в жидкую грязь. Холодный ветер пробирался под воротник ветровки и гнал табуны мурашек по шее.

Когда по-гадкому проворная капелька упала с ближайшего дерева Савелию на щеку, он поднял голову в небо и громко, от души выплюнул такую конструкцию ругательств, какую раньше никогда себе не позволял. Он злился, но эта злость толкала его вперёд, была его двигателем, его занозой в заднице, которую непременно нужно было достать.

***

«Центр Гигиены и Эпидемиологии». Так гласила табличка на входе в большое стеклянное здание с широкой гранитной лестницей и, слава всем языческим и православным богам, светом из-за прозрачных дверей. Значит-таки успел до закрытия.

Савелий встретился взглядом с охранником, дежурившим на проходной. Тот потребовал пропуск.

— Я не сотрудник, но мне очень надо внутрь, у меня есть информация…, — твёрдо начал Сава, но охранник протянул руку ладонью вперёд, призывая замолчать. Он что-то пробормотал в трубку стоящего перед ним телефона и бросил короткое:

— Ждите.

За преграду в виде турникета его так и не пустили. Пришлось ждать прямо на проходной, смущённо засунув руки в карманы и теребя там ключи, чтобы успокоить расшалившиеся нервы.

Несколько минут спустя, ко входу подошёл мужчина средних лет в белом халате и с бейджиком на груди. Он поздоровался, но руки не протянул, ну понятное дело, справедливо подумал Сава, карантин.

— Так что, информация, говорите? Какая?

— Я думаю, что являюсь нулевым пациентом в возникшей пандемии. Это началось две недели назад, я ездил с другом на болота, и там у меня появился голос в голове. Потом умер родственник, который тоже его слышал. Мне нужно поговорить с научным сообществом, возможно, стоит поехать в то место и всё изучить.

Мужчина посмотрел на него и сузил глаза:

— Молодой человек, вы понимаете, что на основании простого предположения никто никуда не поедет? Да и утверждать, что вы — нулевой пациент, ну это же ерунда какая-то. Откуда вы вообще пришли? Идите домой, пожалуйста, сдайте кровь в ближайшем центре помощи. И не выходите без надобности.

— Но я же хочу помочь! — вскинулся Савелий. Кажется, и тут всем было наплевать на серьёзность ситуации. Никто не хотел ему верить.

— Вы поможете, если не будете мешать. И сдадите кровь. Всё. Больше от вас ничего не требуется. И не нужно отвлекать людей от работы по пустякам. Идите домой, — повторил учёный и повернулся к охраннику. — Степан, больше никого не пускать!

Мужчина в белом халате ушёл. Охранник Степан посмотрел на Саву и кивнул головой в сторону выхода, проваливай, мол, ты всё слышал.

Тот было дёрнулся, чтобы крикнуть что-то вслед уходящему, но слова не пошли. Он развернулся на пятках и вышел за дверь, вдруг став полностью опустошённым. Савелий сел на нижнюю ступень у здания, схватившись руками за голову. Его план провалился.

Гадство, подумал он, и впервые за все эти безумные дни, ему захотелось заплакать. Он шмыгнул носом, впиваясь пальцами в собственные волосы.

Кто-то присел рядом, потянуло запахом табака. Когда Сава поднял голову, то в полуметре от себя увидел молодого парня, на вид примерно своего ровесника. На горбатом носу сидели очки в тонкой оправе, а причёска тёмных волос казалась всклокоченной и очень ветреной. С плеч свисала серая хламида, сигарета в пальцах была источником знакомого запаха «ричмонда» с ванильным вкусом.

Савелий непонимающе лупал глазами, пока неожиданный коллега по сидению на ступенях задумчиво делал тяги, выдыхая дым в сторону.

— Яков Хейфец, можно просто Яша, — протянул раскрытую ладонь парень. — Я тут немного подслушал бурчание моего профессора и пошёл проверить, может вы ещё не ушли. Информация, которую вы хотели сообщить, она действительно важная?

Савелий неуверенно пожал ладонь Якова и, глядя прямо ему в глаза, чувствуя себя утопающим, которую протянули последнюю хрупкую соломинку, ответил:

— Да, я думаю, это очень важно. Я почти уверен, что я — нулевой пациент. И я знаю того, кто был вторым, он умер.

Яков Хейфец затянулся ещё раз, задумчиво прикусил щеку и взгляд его повеселел:

— А я же им говорил, что не нужно быть такими напыщенными индюками! Не принимай к сердцу, эти старики считают недостаточно обоснованное недостойным рассмотрения. У них много апломба и мало мозгов, — хулиганисто хохотнул он. — Рассказывай всё. Может вместе что-нибудь придумаем. Сейчас каждая крупица на счету, — хлопнул Савелия по плечу Яков, без обиняков переходя на ты. — И, кстати, как тебя зовут?

— Савелий Юрин, — не веря своему счастью представился Сава. — А тебе не надо на работу в лабораторию или куда там ещё?

— Не, я закончил. Да, и если что, моё отсутствие даже не заметят. Я из группы узкопрофильных исследователей. Мы отвечаем за древние вирусы из отложений вечной мерзлоты. Обычно таким находкам более двухсот тысяч лет, и никто даже не думает, что это может относиться к нашей проблеме. Глупые головы! — хмыкнул Яша. — А я вот предполагал, что может оно откуда-то из недр и разродилось. Но всё понять не могу, почему именно сейчас.

Следующие полтора часа Яков и Савелий ходили кругами по парку, прилежащему к зданию научного центра. Первый внимательно слушал, закидывая собеседника вопросами и уточнениями, а второй старался не пропустить ни единой детали и рассказывал всё, что мог вспомнить.

По итогам диалога Яша выдвинул предложение — они едут на болота. Он возьмёт с собой всё лёгкое оборудование, какое сможет утянуть из лаборатории.

Савелий не был рад идее тащиться снова туда, где всё началось, но отказаться от поездки не решился. Он чувствовал ответственность за всё происходящее.

Парни обменялись номерами телефонов и условились встретиться на вокзале следующим утром, чтобы первой же электричкой выдвинуться в Ямайкино.

Глава, в которой Оля понимает, что должна вернуться в Кроличье-Норево.

С присущим ему официозом, Аркадий Евгеньевич объявил общий сбор. В гостиной поставили пробковую доску, к ней аккуратно прикололи вырванные листы из блокнота Оли. Она эти рисунки от сердца отрывала, но профессор настоял, что для наглядности необходимо осмотреть их со стороны.

Чёрным маркером Оля написала слово «Ель» и намалевала большой вопросительный знак рядом. Профессор, вооружившись лупой, рассматривал рисунки, попутно вещая о своих подозрениях по поводу последних событий:

— Голову на отсечение отдам, девушки, но наши дни лягут в историю как время с самой странной пандемией за всю историю человечества. Представьте себе случайность, при которой погибает один человек. Вот шёл он по улице в булочную, споткнулся о случайный камень, упал и всё, — профессор поднёс лупу к правому глазу, и тот стал огромным. — Замертво. Такое происходит часто? Да, на каждом шагу. Но почему именно сейчас мы стали обращать внимание на эти случайности?

— Дядь Аркадий, но не настолько часто! — воскликнула Лена. — Люди не просто спотыкаются о камни. Они САМИ, — всплеснула она руками. — Шагают под машины, прыгают с крыш, обливаются кипятком!

— И видят сны, — тихо добавила Оля, вперившись помутневшим взглядом в пробковую доску. — Только как это связано со мной?

— Верно! — воскликнул профессор. — Как, скажите на милость, объяснить то, что человек с, прошу прощения, — подмигнул он Оле. — Пробитой грудной клеткой может лежать в холодном лесу, а в его блокноте образуются рисунки. Это небылицы какие-то!

— Иногда люди в состоянии шока могут совершать действия и забывать об этом, — предположила Лена.

— Я не думаю, что была в состоянии шока, — Оля насупила брови. — Я думаю, что была в чёртовой деревне и под деревом одновременно! И рисовала я в блокноте именно в этой чёртовой деревне! Крови на листах нет, ты глянь! — она подтащила Ленку за локоть поближе к доске. Та внимательно присмотрелась.

— М-даа, — протянула она. — Но как это вообще возможно…

Профессор продолжал рассматривать каждую чёрточку на скетчах, что-то бормоча себе под нос. А потом вернулся к последнему и ткнул в него пальцем.

— А вот этот, ты говоришь, не рисовала? — это был листок с каракулями, похожими на карту.

— Точно не рисовала, — ответила Оля. — И, если верить воспоминаниям, а я не уверена, что могу хоть чему-то верить, это был человек, который помог мне выбраться из той деревни.

— Ёлка, — догадалась Ленка. В голосе её затаились нотки тревоги.

— Она так себя называла, — кивнула Оля. — Но как это связано с тем, что происходит вокруг? — она повернулась к профессору. Тот сверкнул глазами из-под очков.

— У меня есть два предположения: массовый психоз и массовое отравление. Психозом назвать очень легко и во многом подходит, даже очаг распространения имеется и движется по нарастающей, но я не вижу триггера. Или я пока его не вижу, или его нет вовсе. Тогда отравление. Но отравление чем, задал я себе вопрос…

Профессор прошёлся по зале суетливыми шажками, нервно порылся на полках, пересчитал корешки книг и выудил толстый атлас.

— Если брать за теорию, что какая-то недружелюбная страна решила отравить полпланеты, секта какая-то допустим или просто злодей, желающий зла ради зла, то мы бы давно нашли доказательства тому в воздухе, почве или воде. Насколько я знаю, воздух в нашем городе, как и в других, не изменился. Да, он отрава, но привычная и не смертельная, мы всю жизнь ею дышим, — хохотнул он.

— А если это что-то органического происхождения? — Ленка листала другой атлас. — Мне кажется, что такое хаотичное распространение больше говорит о всплесках пыльцы или газа, который разносится ветром. Но как тогда объяснить, что оно заражает не каждого на своём пути?

— Иммунитет, — просто сказала Оля. — У кого иммунитет может бороться, тот и выживет.

— Но не в случае, если это споры растения-паразита. Тогда никакой иммунитет не справится. Паразит просто останется внутри, наберётся сил и снова попытается поработить организм. На этот раз удачно, — подвёл мрачный итог профессор. — В любом случае, пока мы не выяснили, где именно исток нашей эпидемии, предлагаю разобраться с вашим творчеством, — предложил он Оле. Та только кивнула и показывая на каждый рисунок начала рассказывать.

— Я всё яснее вспоминаю, что происходило. Я прошла по полю от трассы и вышла к поселению, — она указала на первый рисунок с мухой-гигантом и указателем.

— Название странное, — заявила Ленка. — И там реально была такая большая муха?

— Не, — Оля улыбнулась краешком губ. — Это я злая была, что застряла, а ещё ощущение там странное такое было... Будто затягивало меня в эту деревню. Не знаю, как магнит какой-то. И одновременно отталкивало.

Профессор скрестил руки на груди, громко хмыкнул. Потом сходил снова к книжной полке и вытащил оттуда потрепанную старую книжку. Девушки с удивлением уставились на обложку. Алиса в стране чудес. Профессор улыбался.

— Не находите общих черт? — его глаза азартно блеснули. — В книге Льюиса Кэролла Алису проводил в Страну Чудес белый кролик, по кроличьей норе. И он же помог ей выбраться обратно.

— То есть Ёлка..., — медленно произнесла Лена.

— Да, — ответил профессор. — Или нет. Только если, это всё было в действительности. Я просто набрасываю варианты.

— Не вижу никакой связи, — пробормотала Оля.

— Нам ещё только предстоит её найти, — заявил профессор. — Что дальше?

— Дальше была семья, какое-то безумие с удильщиками..., — Оля схватилась за пульсирующую голову. — Тальяна была, но я её не рисовала. У неё куча детей дома и, кажется, они хотели меня забрать.

— Плодородная, — прокомментировал профессор.

— Она жуть какая гадкая была, а потом..., — Оля указала пальцем на второй рисунок, процессию людей, поставленных друг за другом. — У них был человек, который постоянно спал, но он же был актёром театра. И старик с коромыслом был, — она тяжело вздохнула. — Сейчас я считаю, что всё это какой-то бред сумасшедшего.

— Его не Сизиф случайно звали? — решила разрядить ситуацию Ленка. Оля напрягла извилины, чтобы вспомнить.

— Нет, — медленно ответила она. — Его звали Дед Иго и он дал мне ключ от заката.

— Хм, — задумался профессор. — Мне вспоминается только скандинавское Ингвар, где значение есть воин и защитник. Это может нам и ни к чему, но ничего нельзя упускать.

— Что за ключ от заката? Он при тебе? — спросила Лена.

— Да ну, нет, вряд ли, откуда там ему быть... Мы же теоретически, не могло же оно на самом деле..., — Оле вдруг стало не по себе, она поджала плечи, как будто если она найдёт доказательство большее, чем её картинки, то безумие всего произошедшего с ней станет реальным.

— А ты посмотри в карманах, — надавила подруга. Оля порылась в джинсах, в ветровке и нашла. Да.

— Господи, — еле слышно прошептала она. В её руке лежал позолоченный, немного поеденный ржой ключик. Профессор с интересом скосил на него глаз.

— Давайте приклеим его на доску тоже, — предложил он.

Оля взяла скотч и приклеила ключ, который теперь ещё больше смущал её своим присутствием. Дело подошло к последнему рисунку.

— Это был просто кошмар, — она молча указала на скамейки и идолов. Лица остальных выразили предельное сочувствие. Детализация рисунка позволяла прочувствовать то, что чувствовала в тот день Оля.

— Я зашла в участок, там был идол за столом, а когда вышла, они все..., — она закрыла рот руками, к глазам подошли слёзы, и она громко всхлипнула.. Лена подбежала к ней и обняла за плечи, поглаживая по голове.

— Тише, всё прошло, — говорила она. Оля подняла взгляд, наконец взяв себя в руки.

— Потом я пошла в первый дом, где была семья Ёлки, встретила её маму, и Ёлка вывела меня к полю, а на закате я ушла..., — меланхолично закончила она. — Проснулась уже в больнице.

— Удивительная история, — покачал головой профессор. — Она удивительна и как пример возможного посттравматического психоза, так и со стороны неизученных граней квантового пространства! Оля, ты просто находка! — он приблизился к ней и взял за плечи, радостно глядя ей в глаза.

Его худое лицо было покрыто морщинами, и даже сейчас некоторые мимические трещины оставались скорбными, как у человека, пережившего большое горе, но решившего жить дальше.

Оля остолбенела. Она смотрела на глаза, что светились, как пламенеющие уголья, густые брови, залысины с серыми перьями волос, строгие черты...

— Я вас видела! — воскликнула она. — Видела вас!

Профессор отшатнулся, снесённый внезапным эмоциональным напором. Лена с сомнением наблюдала за Олей. Та схватила первый попавшийся карандаш со стола, взяла свой блокнот и села прямо на полу.

Пару минут спустя она протянула рисунок Аркадию Евгеньевичу и Ленке. Тот принял его в руки, вгляделся и тут же уронил под ноги. Лицо его побледнело. Нижняя челюсть задрожала, а из горла раздался непонятный хрип. Он покачнулся, схватился за грудь и осел в кресло.

— Дядь Аркадий, дядь Аркадий, что с вами? — засуетилась Ленка. Стакан воды как по волшебству очутился в её руках и попытался втиснуться в руку профессора.

Аркадий Евгеньевич вяло отмахивался. При этом выглядел он совершенно не в себе. Тяжело дышал, глотал сухую слюну и бормотал что-то про то, что ему нездоровится. Стуча зубами о край стакана, он сделал небольшой глоток и поднял на Олю красные от слёз глаза.

— Ты правда их видела? — прохрипел он, поперхнувшись воздухом. Оля бледная и серьёзная ответила:

— Да.

На полу валялся кусок бумаги. На нём: мать, четыре сестры, обеденный стол, а в углу портрет в раме, с которого глядел профессор.

— Я видела. Откуда вы их знаете?

— Когда-то это была моя семья, — упавшим голосом сообщил Аркадий Евгеньевич. Лена молча отвернула лицо.

— Где они сейчас? — Оля невовремя поняла, что зря задала этот вопрос, но вернуть его уже не смогла. Профессор посмотрел на неё и жгучая боль передалась прямо ей в сердце.

— Они уже очень давно мертвы, — ответил он и спрятал лицо в ладонях.

***

Из папки старых газет выглядывали исписанные листы, вырезки и фотокарточки. Достав одну, самую приглянувшуюся, Оля поднесла её к лицу и почти не удивилась: четверо девочек разного возраста, улыбчивая женщина и молодой мужчина, в котором угадывался Аркадий Евгеньевич.

На фото он выглядел свежее и морщин было меньше, но всё те же очки сидели на его длинном носу. Профессор старался не смотреть ни на фотокарточки, ни на девушек. Он молча стоял у окна.

— Это Ёлка, — шёпотом сказала Оля, указывая пальцем на совсем юную девушку на фотокарточке. Не узнать её было невозможно: то же дерзкое выражение лица и даже полоска от загара, как прилипшая, пересекала её щёки и переносицу.

— Её звали Надя, — также тихо ответила Ленка и повела пальцем по фотографии. — Это Стася, — указала на старшую сестру Иванну. — Ирка, — на тихую Доляну. — А вот Диана Васильевна, жена дяди Аркадия, — палец остановился на улыбающейся женщине. Оля задумалась, а потом вдруг вспомнила.

— А где же Горка? Маленькая такая там была, лет восьми, наверное, — посмотрела она на Ленку. Та тяжело вздохнула.

— Лизоньки тут нет, — и ещё тише в самое ухо. — Диана Васильевна беременна была, когда трагедия случилась. Она погибла, но ребёнок в ней жил. Восемь дней в реанимации, не вытянули, — последние слова холодом пробежались по затылку Оли.

Какой нереальной стала теперь её реальность. Вспомнился сон, как плыл ей навстречу младенец, а щупальца сомкнулись вокруг силуэтов людей. Время шло, а происходящее не просто не находило объяснений, а запутывало только сильнее.

— Этого не может быть, — недоверчиво подвела итог Оля. — Это всё бред, честное слово, — она схватилась за голову. — Как я могла побывать где-то, где меня не было? Я же была ранена! Если это были галлюцинации, то откуда тогда это? — махнула она рукой в сторону пробковой доски.

Ею овладевали эмоции, одна за другой, так быстро, что она не могла даже распознать большинство из них. То на неё налетал какой-то страшный гнев, то удушающая растерянность. Её кидало то в холод, то в жар. Самая главная мысль, что не только в её жизни произошло что-то необычайное, но и по всему миру несётся страшный ураган, окончательно добила её. Оля осела на пол и закрыла глаза.

Хотелось сказать: я в домике. В домике, где никто и ничто не достанет. Где можно обо всём забыть. В детстве это работало. Сейчас было бессмысленным. Вдруг страшно захотелось к маме, как там она без меня, подумала Оля. Без связи, за кордонами, в страшном мире, который стирает неведомая эпидемия.

Её мыслительно-истеричный шторм прервала длинная трель. Телефонный звонок. Не поднимая головы, Оля услышала тяжёлые шаги профессора. Раздалось приглушённое:

— Да-да, она здесь, — молчаливое внимание. — С ней всё в порядке. Приятно с вами познакомиться, кстати. И Лена тут, да. Я за ними присмотрю, — трубка что-то говорила профессору, а он молча слушал. — Конечно, — и сказал громче. — Оля, мама хочет с тобой поговорить! Подойдёшь?

Ленка нагнулась над Олей и зашипела ей в ухо:

— Прекращай тут сидеть и жалеть себя, не будь мямлей, — помогла подняться. — И перед мамой извинись.

Оля кивнула. В сложные моменты Ленка всегда находила ресурс для толчка, насильно вытягивала Олю действовать. Оле не хватало этой напористой энергии, и Ленка с удовольствием с ней делилась, ей были позволительны даже грубоватые проявления заботы.

— Мам, — жалобно сказала Оля, когда профессор и Ленка удалились в другую комнату, о чём-то тихо переговариваясь. — Прости меня, пожалуйста, — еле выдавила она, две слезы проделали горячие дорожки по щекам.

— Олюша, — ответил мамин голос. — Ты ни в чём не виновата, я понимаю, что ты волновалась. Сейчас у всех голова кругом идёт.

— Хорошо, — повинно ответила Оля. — Я пока тут побуду, ладно?

— Да, мы уже с Аркадием Евгеньевичем договорились, он за вами проследит. Всё равно здесь тебе делать нечего, мы с папой в мыле, дома только спим, — мама вдруг понизила голос и стала очень серьёзной. — Сейчас ты должна ответить мне абсолютно честно. Откровенно и ничего не тая, ладно?

— Да, мам, — пообещала Оля.

— Ты слышала странные голоса в твоей голове? Может, яркие сны или даже видения наяву? — Оля оторопела, не ожидая этих вопросов. — Только отвечай честно. Мне это очень важно знать. Так слышала? Видела? — мамин голос был наполнен тревогой.

— Нет, — ответила Оля. — Сны были, конечно, но голосов и видений наяву не было, честно.

— Хм, я вот думала, а эти твои рисунки в блокноте..., — мама как будто прочёсывала бороздки памяти и пыталась сопоставить факты. — Их ты видела наяву?

— Мне кажется..., — от нервов у Оли подогнулись коленки. — Я не знаю, мам. Не знаю, как они могли появиться, если я там не была. Но я не могла там быть, и я совсем запуталась!

— Ладно, разберёмся. В любом случае, это пока не похоже на то, что есть у нас. С Аркадием Евгеньевичем ты будешь в безопасности, он из смежного НИИ, так что больше не убегай, ладно?

— Не буду, — ответила Оля.

— Теперь мне пора, люблю тебя, — быстро закончила разговор мама.

— Люблю, мам, и папе передай…, — Оля почти повесила трубку, но мама ещё раз попросила.

— Обещай больше не сбегать, — тревога спряталась за смешком.

— Обещаю, — также глупо хихикнула Оля и повесила тяжёлую трубку на рычаг стационарного телефона.

Только теперь она почувствовала своё тело. Вся спина под футболкой взмокла, а голова немного кружилась. Со свежим ранением и слабостью от медикаментов, стресс не добавлял её организму здоровья. Лишь сила воли не позволила ей грохнуться на пол без чувств.

В дальней комнате профессор и Ленка о чём-то ожесточённо переговаривались. Было непонятно, спорили они или просто пытались донести что-то друг до друга, поэтому Оля решила не прятаться. Спор сразу затих.

— Ну как? — выпалила Ленка.

— Всё в порядке, мама не волнуется, сказала нам всем держаться вместе, — криво улыбнулась Оля. — А о чём вы это тут...

— Прекрасно! — перебил профессор. — Держаться вместе — не значит, сидеть в этой квартире до посинения.

— Что вы имеете в виду? — оторопела Оля. Как ей казалось, на улицу выходить было не очень-то безопасно, да и новости ещё все эти.

— Дядь Аркадий хочет поехать в то место, где было это твоё Кроличье-Норево, — закатила глаза Ленка и сложила руки на груди — явный признак, что она сильно не согласна с происходящим и у неё есть на этот счёт своё мнение.

— Да-да! Именно так, — Аркадий Евгеньевич забегал по кабинету, не в силах усидеть на месте. — Мы должны вернуться туда, куда ведёт карта! — он ткнул последним листом блокнота со странной каракулей в лицо Оле.

— И что нам это даст? Может это не карта даже! — воскликнула Ленка, а Оля промолчала, поджав губы.

— Точно карта, точно! — профессор вытащил бумажный атлас и принялся перелистывать страницы. — Вот справочник маршрутов, — разложил он раскрытый атлас на столе. — А вот эти две трассы, — палец поехал по карте. — И отворотка! — глаза его сияли, как бенгальские огни.

Оля пригляделась к каракуле из своего блокнота, перевела взгляд на карту, туда, куда утыкался палец профессора. И, действительно, было очень похоже. Поставленная кем-то неизвестным точка оказывалась чуть в стороне от трассы, и по карте там была то ли равнина, то ли болото, то ли поле. Ленка словно услышала её мысли.

— Да, может это и похоже, но там сейчас топи, мы просто заблудимся и утонем, — твёрдо сказала она. Профессор сначала сник, но снова быстро загорелся идеей.

— Я знаю маршрут, даже спустя восемь лет я его помню, я нас проведу.

— Но Оля шла по полю! — не отставала Ленка.

— Вот и увидим, — ответил профессор. — Последние дни заставляют меня чаще задумываться о том, что мы, как учёные, ни черта не знаем. Поэтому я за поездку.

— Но для чего? — вмешалась Оля, она не понимала, зачем им ехать куда-то по карте, зачем исследовать какое-то болото. Аркадий Евгеньевич очень серьёзно на неё посмотрел.

— Ты, девочка, попала в очень странное место в очень странное время. Твоё попадание в ту деревню равняется с началом распространения эпидемии, и мы можем найти её исток, можем понять, как давно это должно было произойти и есть ли взаимосвязь с тем, что..., — он на мгновение запнулся. — С моей семьёй.

— И возможно узнать, как остановить заражение, — закончила Оля, тыкая пальцем на карту.

— О боже мой, — воздела руки в потолок Лена. — Это самое безумное, что я слышала за всю свою жизнь.

— Мир — безумное место, — ободряюще улыбнулась ей Оля и вдруг прищурилась. — Эй, а ты что, испугалась какого-то болота?

— Ещё чего! — фыркнула Ленка. — Ничего я не испугалась! Я сама там все дорожки знаю! И раз так уж тянет вас туда, поеду с вами, подстрахую, — полным гордости голосом сообщила она.

— Тогда нам стоит начать сборы, — с энтузиазмом хлопнул в ладоши профессор.

Лена кивнула в знак согласия, а Оля постаралась как можно глубже засунуть терзающие её сомнения и молча схватилась за блокнот.

Глава, в которой Савелий и Яков находят на болотах нечто неожиданное.

— Да что же такое происходит, — восклицал неугомонный Яков, когда они с Савелием встали в самый конец очереди на проверку перед запуском на вокзал.

— На нас лежит огромная ответственность расследовать причины эпидемии! — кричал Яков, размахивая корочкой перед носом полицейского, чьё лицо даже мускулом не дрогнуло. Тот только молча отодвинул Яшу за плечо и указал рукой в конец очереди.

— Мы же до второго пришествия стоять тут будем, а ну пропусти! — полез на рожон Яков. Савелий быстро ухватил его под локоть и потащил за собой.

— Не нарывайся, — попросил он, уже понимая, что с этим товарищем проблем будет не меньше, чем с Петькой.

Вот везло ему на друзей — беда на беде, бедой погоняет. Яков поупирался ради приличия, но всё-таки позволил поставить себя в конец очереди и смиренно успокоился, только морду лица насупил. Вот и молодец, хотел похвалить его Савелий, но вовремя одёрнул себя. Не хватало ещё показаться заносчивым. Чтобы задобрить товарища и скоротать время, он повернулся к Якову:

— Так, может расскажешь, что думает НИИ по поводу происходящего? — он взмахнул рукой, как бы обрисовывая толпу на вокзале и всё, что за ними. Яков сардонически хохотнул.

— Дорогой мой друг, — он хлопнул его плечу, глаза загорелись, тема задела больные струны души. — Это полный дурдом, скажу я тебе от всего сердца, — он даже руку к груди приложил ради наглядности.

Дальше Яшку было не остановить, полилась долгая тирада о том, как плохо выделяются средства на исследования, как на самом деле никто не был готов к такому повороту событий, какие профессора идиоты, ничего в науке не смыслящие, мол, им можно доверить только пробирки мыть. Но нет, Яков говорил им, куда смотреть, а они «нет-нет, какая подготовка, какое биологическое оружие, будем муху цэ-цэ изучать».

— ООО-Рос-пил, — закончил он, Савелий сконфуженно нахмурился. Яков рассмеялся. — Нет там настоящих исследований почти! Они только деньги от грантов гребут, и всё, — он ткнул пальцем в лоб товарищу, тот отшатнулся. А Яков опустил взгляд в землю.

— Вот так и погибнем мы, неучами, зато кто-то при бабле, но ещё большие неучи, — лицо его стало грустным, как у брошенного щенка. Савелий хотел придумать что-то глупо ободряющее в ответ, но их уже позвали сдавать кровь и мерить температуру.

Савелий прошёл манипуляции со спокойным смирением, а Яков корчил рожи, хмурился и фыркал, всем видом показывая в каком месте он видел все эти проверки.

— Дураки, — шепнул он Савелию, выходя вместе с ним на платформу. — Форменные идиоты, — тот только вздохнул.

Исходя из всего сказанного Яковом, он и сам был дураком не меньше, но то, что он дурак, это не страшно. А то, что дураки те, кто по идее отвечает за спасение всегоа человечества, было крайне прискорбным открытием.

***

Всё та же серо-красная змея электрички уносила Савелия туда, куда он не планировал возвращаться. В место, где положила начало вся эта дурно пахнущая история. В отдалённую деревеньку, к обманчиво уютным и тихим болотам. Только теперь рядом упоённо болтал уже не Петька, а Яков.

— Они даже уфологов привлекли, — заливисто хохотал молодой учёный, потряхивая кудлатой головой. — Говорят, что это может быть яд, распылённый в ходе террористического акта или какой-то отравляющий газ. Вот только следов ни того, ни другого никто не видел. Для начала стоит понять, каким образом происходит заражение, а эти дурни, как всегда, занимаются каббалистическими теориями. Теории, теории, а практики с гулькин нос!

Савелий молча глядел за окно. Деревья по сторонам «железки» совсем облысели и имели облик ещё более зловещий, чем две недели назад. Вид снаружи был ровно под стать ощущению внутри — по ту сторону рёбер что-то ныло, скреблось, выцарапывало себе лаз наружу. Интуиция не подсказывала ничего хорошего.

В рюкзаке ехал попутчик, маленький вязаный человечек — подарок бабушки Люды. Подумав, Сава решил взять его с собой. Игрушка успокаивала. Он чувствовал заботу, вложенную в подарок старческими пальцами. Может и не так уж не права была бабуля, когда говорила, что оберег поможет избавиться от тёмных мыслей.

— А что ты думаешь о паразитах? — решил спросить он о том, что занимало его мысли последние дни.

— О, моя остановочка! То есть, специализация, — Яша хлопнул его по плечу. — Именно о них я и думаю. Древний паразит, ну, скорее его мутировавший вид. Быстрая скорость распространения, воздействие на сознание и, как следствие, суицидально-опасное поведение. Наш «тихий убийца» напомнил мне токсоплазм. Тот способен провоцировать шизофрению и даже изменять фенотип носителя на химическом уровне.

— Ты думаешь, что этот паразит — древняя токсеплазма? Или как её там? — неуверенно уточнил Сава.

— Токсоплазм, — поправил учёный. — Нет, не думаю, что именно он. Для его вида не выгодно вызывать у носителя настолько опасное поведение. Но существует ещё кордицепс однобокий, он из рода грибов. Очень увлекательный вид! Цепляется за тело муравья-древоточца, отделяет его от колонии и гонит по дереву вверх, там убивает и завершает свой жизненный цикл в комфортных условиях. Спустя сутки из трупика муравья прорастают микроскопические нити, которые также захватывают остальных муравьёв. И это не единственный пример! Есть ещё например "конский волос", он заставляет мелких насекомых топиться в пресных водоёмах, массоспора цитадина тоже гриб...

Савелия зазнобило. Он представил себе, как что-то столь незаметное и с первого взгляда незначительное может управлять целым человеческим мозгом или даже мозгами многих людей.

Перед взором как наяву встал монстр из его рассказа. Он захватывал всё больше пространства внутри, а когда ему становилось тесно, выбрасывался из тела бледными тонкими щупальцами, распространялся дальше и дальше... Напуганный жутким образом, он пропустил всё то, о чём так азартно болтал Яков, и очнулся только когда почувствовал толчок в плечо.

— Эй, мы приехали, — Яша подхватил свой рюкзак с набором джентльмена-исследователя и поспешил на выход.

У Савелия в сумке жили ручка и блокнот, которые теперь повсеместно были с ним, чтобы не пропустить очередной волны вдохновения. Он и не заметил, как задумавшись, набросал на бумаге:

«И снова мне пришлось привыкать к новым ощущениям. Существо проявляло себя всё активней и больше не отпускало меня ни на минуту. Я было решил, что сошёл с ума, но пока не предпринимал попыток обратиться за помощью.

По ночам я видел странные видения, они не были похожи на обычные сны. Не было фигур людей, животных или пейзажей, к которым я привык, увлекаемый собственной бурной фантазией, присущей мне с самого детства.

Была темнота. А в этой темноте — бледно-серые извивающиеся черви. Глистообразные верёвочки кружились в диковатом танце, складывались в сюрреалистические фигуры. Они опутывали меня и протыкали мою кожу, входили внутрь, выглядывали из моих глазниц, ушей и носа, копошились в кишках.

Внутри своей головы я чувствовал, как они перебирают моё тело. По какому-то одному дьяволу известному алгоритму, они отрывали от него лишнее и складывали снова, как фигурку из оригами, перемалывали самую суть меня. К моменту пробуждения я и сам становился таким червём, и дёргался в сумасшедшем танце вместе с остальными».

***

К обеду они добрались от деревни Ямайкино до места, где начинались болота. Парни долго «стопили» на полуживой просёлочной трассе, и всё-таки умудрились найти попутчика.

Весёлый дяденька на тракторе подвёз их за двести рублей, а вдобавок посоветовал своего соседа, у которого они арендовали грузовичок и лодку. Заряженные и готовые к приключениям, они прибыли к месту назначения.

Савелий не был уверен в своей готовности, а Яша пребывал в такой экзальтации, что чуть не убился, когда они доставали лодку из грузовичка. Руки его тряслись, а сам он пританцовывал на месте.

— Сможешь показать места, где вы рыбачили? — спросил он, когда лодка оказалась на воде.

Яков первым решил сесть на вёсла, потому что от предвкушения не знал, куда деть свои руки.

Сава покопался в памяти и, на удивление, та его не подвела. Каким-то образом все истории, рассказанные дедом Геной на рыбалке, и даже та птичка, так плотно впечатались в воспоминания, что теперь он по ним, как мальчик-с-пальчик по хлебным крошкам, мог проложить вполне себе реальный маршрут.

Яков время от времени отрывался от гребли, доставал приборы, замерял показатели воды, воздуха, собирал кусочки тины. Он выглядел очень сосредоточенным, занося результаты в три разных блокнота.

— Для разных показателей — разные расчёты. — Пояснил он, заметив вопросительный взгляд. — Так проще структурировать информацию. О, смотри, заходило! — тыкнул он пальцем в один из приборов.

Савелий ничего не разобрал в том, что тот показывал. Какие-то циферки, да буковки замигали быстрее.

— Давай-ка остановимся ненадолго, — предложил Яков. — Здесь показывает высокий уровень активности органики. Микромир так странно себя ведёт… Ого-шеньки, никогда подобного не видел! Ты только глянь, так и пляшут, — радостно смотрел он на мигающие экранчики.

Савелий уже начал раздражаться, он вообще не понимал радости товарища. Тут к нему пришло яркое воспоминание — именно здесь он поймал вьюна:

— Стой, я вспомнил, тут мне рыба попалась. Я ещё испугался и подумал, что это змея.

— Где именно? — нетерпеливо перебил его Яша.

— Вон у того островка.

— Давай туда.

Теперь уже Сава поменялся местами с очень занятым своими записями исследователем, налёг на вёсла и подогнал лодку к клочку земли.

— Интересно, — протянул Яша. — Только посмотри, тут активность ещё выше. А это что такое?

Яков осмотрел кочку, а потом резко перепрыгнул на неё, игнорируя то, что в воду его ноги погрузились аж по колено.

— Это..., — пробормотал он, взяв в руку то, что походило на клок лошадиной гривы. — Это похоже на... Жгуты? Подожди, сейчас, я проверю. Господи, это правда жгуты, но куда они тянутся?

— Может просто ветки, — наивно предположил Савелий.

— Нет, это определённо что-то похожее на физариум, смотри, оно расходится тут в разные стороны, а вот тут, — указал он пальцем на кочку. — И вот там, — на другую. — Ядра. От них ответвляется половая система. С ума сойти, я никогда не видел таких огромных ложноножек.

— Ты думаешь, оно виновато во всём, что происходит?

— Не знаю, но нужно как можно скорее сообщить об этом руководству. Это всё не сходится с теорией о заражении паразитами, может химеризм..., — еле разборчиво бормотал Яков. Он делал фотографии и быстро накидывал записи в свои разные блокноты.

— Феноменально, — наконец подытожил он. — А теперь, покажешь место, где вы останавливались на ночь?

***

— Ох, чёрт, — сказал Яша.

— Ох, чёрт, — повторил Савелий, когда они подошли к домику на достаточное расстояние, чтобы рассмотреть, как сильно изменился его вид.

Прямо в земле разверзнулась широкая щель, похожая на рваную рану. От краёв этой «раны» расходился кроваво-багровый мох, а из глубины выползали белёсые отростки.

Они же были и там, на кочках. Ложноножки. Огромные. Тянулась вся эта растительная половая система от кочек к домику. Понять глубину расщелины с первого взгляда было невозможно. Яков с опаской подошёл к краю и заглянул внутрь, прижимая подбородок к шее.

— Мда, — оторопело прошептал он. — Когда, говоришь, вы ездили сюда последний раз?

— Две с половиной недели назад... Может, — ответил севшим голосом Сава. Он уже точно не был уверен, сколько времени прошло с той самой поездки. Слишком безумным калейдоскопом неслась его жизнь.

— И этого здесь, конечно, не было, — подвёл итог Яша после минуты молчания. Савелий в ответ лишь кивнул.

— Говоришь, тут случился первый приступ, — уточнил ещё раз Яша, когда они подошли немного ближе на лодке к островку с домиком.

— Да, до этого мы часов семь ловили рыбу, и я даже подумал, что надышался какими-то газами, — Савелий очень сильно не хотел подплывать к щели.

Казалось, что дырища эта резко раскроется, станет ещё шире, и они вместе с лодкой упадут неизвестно куда, неизвестно на какую глубину. Как в детстве, во сне. А вдруг это и не расселина никакая, а раскрывшийся рот огромного существа?

— Так, значит, предположительно прошло менее двенадцати часов с момента заражения до проявления первых симптомов. Интересно, значит это скорее всего не вирус, а всё-таки паразит, у вирусов обычно более долгий инкубационный период.

Домик навис прямо над земной раной, его удерживал только последний оплот — толстые сваи. Как раньше они помогали ему не потопнуть, так теперь они помогали ему не сверзнуться в дыру, которая неожиданно возникла прямо посреди болот.

Мох или что это было образовал нечто вроде естественной плотины по краям расщелины, которая удерживала воду и не давала ей утечь как в водопроводный слив. Ставшие ещё более хлипкими и опасными доски пирса выглядели совсем ненадёжно, но они подводили к самой дыре.

— Ну, ничего не остаётся, как..., — услышал Сава бодрый голос с маленькой дрожью на конце фразы.

— Подожди, — попытался он остановить резвого Яшу, но тот оказался проворней.

Пулей вылетел из лодки, как только расстояние до пирса уменьшилось до одного прыжка, и поскакал по пирсу, нервно подёргивая плечами. Когда он подобрался к краю расщелины и присел на корточки, доски под ним зловеще затрещали. У Савелия от волнения сердце зашлось бешеным ритмом, а ладони стали вдруг влажными и холодными. И дело было не в болотной воде.

— Моя аппаратура тут не поможет. Надо звать учёных, — крикнул ему Яков и сделал несколько фотографий расселины. И, на радость Савелия, также проворно поскакал обратно к лодке.

Снова была очередь грести Яше, он был совсем не против. Налегал на вёсла так, что лодка неслась подобно катеру с маломощным моторчиком. Оба понимали: нужно спешить в сторону деревни, спешить в сторону арендованного грузовичка, спешить к городу и к учёным.

Они нашли причину эпидемии.

***

В институте Яков долго уговаривал своего научного руководителя пропустить его дальше, к профессору. Всё тот же мужчина, который дал прошлым днём от ворот поворот Савелию, отнекивался и ворчал, что Яков вечно занимается ерундой.

— Ну, вот что тебе на месте не сидится, Хейфец? На тебе просроченные работы из института, тебе нужно разобрать новые данные, провести дополнительные исследования, а ты тратишь время на скачки по болотам, — отчитывал он нервно улыбающегося Якова.

Тот нетерпеливо ждал, когда его перестанут ругать и наконец дадут вставить слово. Выиграв паузу, пока руководитель переводил дух, чтобы продолжить словесную экзекуцию, он быстро протараторил:

— Евгений Иванович, у меня есть данные! Уделите мне пять минут, и я вам всё покажу. Мы обнаружили невероятное! Вы когда-нибудь видели терминально быстрое развитие физарума? Рост мха в течение двух недель на площади в три квадратных километра!

Евгений Иванович поиграл желваками, о чём-то подумал и произнёс:

— Ладно, Хейфец, показывай, что у тебя есть. Но если ты меня за нос водишь, я тебе обещаю, больше в институте ты не появишься.

В небольшой аудитории Яша быстро подключил свой ноутбук к проектору, в который по дороге в город умудрился выгрузить все полученные на болотах данные. На белом экране мелькали фотографии.

На фото расщелина, мох, болота и всё остальное выглядело ещё более жутким. Как будто это были не реальные кадры, свидетелем которых они с Яшей стали буквально несколько часов назад, а кадры из фильма ужасов или, даже фильма-катастрофы.

Савелий тревожно скучал и ничего не понимал, когда Яша начал показывать графики и таблицы. Он быстро-быстро что-то объяснял своему руководителю, лицо того менялось прямо на глазах.

Видно было, как в его голове запустились какие-то процессы, какой-то план дальнейших действий. Как только «представление» закончилось, Евгений Иванович достал из кармана кнопочный телефон и вылетел из аудитории, попутно набирая номер. Он приказал парням оставаться на месте и ждать его.

Уже через полчаса Савелию стало совсем некомфортно. Вокруг него опять было слишком много людей. Учёные решили провести срочный консилиум, народу в маленьком зале становилось всё больше, они заполнили всю аудиторию и стояли даже в дверном проёме.

Вереница непонятных слов и событий закрутила мир вокруг Савы. Мир, итак, крутился как сумасшедший последние две недели, а теперь ускорился настолько, что в желудке замутило. Но он героически терпел, понимая, что, возможно, его терпение поможет спасти мир от рухнувшей на него напасти.

Когда за окнами окончательно стемнело, а на улице перестали ходить последние автобусы, Савелий уже был весь в мыле и пене. Он ужасно устал от этого ещё более сумасшедшего, чем остальные дня. Хотя, спрашивается, куда уж более ненормально. Но вот эта хрень на болотах, эти ложноножки, эти жгутики, ровно как из его рассказа, кусочек которого он писал утром, в электричке, по дороге в Ямайкино...

Страстно хотелось лишь одного — лечь в постель, уткнуться носом в подушку, а рукой прижать к груди мурлыкающую трактором Федьку.

Яков тоже выглядел потрёпанным, голос у него сел от непрерывных споров с научным сообществом. Он убеждал коллег, что нужно как можно скорее получить грант от правительства, вот буквально сегодня, и завтра утром ехать на болота. Потому что рост предположительного спорного, а не вирусного мха слишком быстр.

Коллеги изо всех сил упрямились и заявляли, что нет фотографий и нет доказательств, что это не росло там десятки лет до сегодняшнего дня. Яша с надеждой смотрел на Саву, но тот фотографий в первую поездку не делал, и Яше приходилось снова вступать в спор и применять все свои таланты к убеждению.

В конце концов, кажется, его старания оправдались. Звонок каким-то вышестоящим и очень важным шишкам был совершён. Парней попросили остаться ещё на пару часов, дождаться решения по их вопросу. Им пришлось согласиться, потому что это было скорее не про вопрос или предложение, а про приказ.

Следующие минут сорок они провели на скамейке в коридоре в полном молчании. В какой-то момент послышались шаги и мимо продефилировал заведующий институтом в компании двух мужчин в штатском.

— Зайдите, пожалуйста, — пригласили их следом.

Яков толкнул задремавшего Савелия в плечо, и оба вошли в кабинет. Учёный выглядел страшно всклокоченным, а Савелий опасливо переминался на пороге и готовился бежать. Очень уж суровые лица были у этих мужчин и очень уж посеревшим и напуганным выглядел заведующий.

— Присядьте за стол, — как у себя дома махнул рукой один из мужчин в штатском.

Парни взяли себе по стулу и повиновались. Мужчина достал какие-то бумаги, две ручки и протянул их парням.

— Ознакомьтесь. Поставьте подписи.

На листах было написано:

«Я такой-то такой-то *имя собственное*, паспорт, дата рождения, адрес, прописка, обязуюсь:

— не разглашать известную об исследовании информацию третьим лицам;

— не выносить материалы в виде фото, документов на бумажных или электронных носителях за пределы научного центра без ведома вышестоящего руководства;

— соблюдать условия о неразглашении охраняемой законом государственной тайны и иных данных.

Я оповещён, что нарушение этих положений может повлечь уголовную ответственность в связи с законами военного времени».

Дальше нужно было поставить дату и подпись, но Савелий задумался. Его взгляд зацепился за последнюю строчку. Он не знал законов военного времени, и у него в голове были очень смутные понимания, какая ответственность налагается на провинившихся в это самое время. Конечно, он не собирался ничего разглашать, да и некому было, но всё-таки решил уточнить:

— Объявили военное положение?

Ему стало до ужаса некомфортно, когда три пары глаз уставились с явным «не твоего ума дело» во взгляде. Яков незаметно пнул его по ноге под столом, чтобы тот не задавал лишних вопросов.

Отвечать Савелию никто не стал и он, поняв, что открыл рот не в том месте не в то время, быстро поставил свои инициалы и подпись на листке.

Следующая бумага, которую им подсунули, была подпиской о невыезде из области. Судя по ней, теперь о любом своём передвижении за пределы города, они должны были оповещать руководство научного центра.

Саве стало обидно, он даже сотрудником здесь не был, а вот в какую кабалу попал. Но всё-таки без лишних вопросов подписал и эту бумагу.

— На сегодня свободны, — отпустил их заведующий, но задержал обоих уже на выходе. — Я вам позвоню, как только вы понадобитесь. Звук на телефоне не выключайте, Савелий Викторович.

Когда парни вышли из уже не такого приветливого Института Гигиены и Эпидемиологии, каким он показался Саве вчера вечером, к остановке подошёл первый утренний автобус.

Глава, в которой оказывается, что с Яковом не всё хорошо.

Уставший до чёртиков Савелий, грузно плюхнулся на постель прямо в джинсах и футболке. Ветровка осталась валяться в прихожей. Только он сомкнул веки и приготовился погрузить себя в исцеляющий сон, забив даже на душ, как в дверь раздался звонок. Громко простонав, Савелий с трудом поднялся на ноги.

На пороге стоял его сосед Пётр. Пропавший и восставший из пропавших. Он пошатнулся и, проигнорировав пытавшегося поймать его Саву, облокотился о дверной косяк. Петька был безбожно пьян, а в руке он держал бутылку коньяка, початую примерно на две трети.

— Я так больше не могу, — простонал сосед и чуть не свалился прямо на придверный коврик.

Пришлось его впустить.

Заварив кофе, парни расселись на кухне. Пётр рассказал о том, как прошли похороны. Подперев кулаками подбородок, он сетовал на то, какая же нелепая смерть приключилась с дедом Геной.

— Ничего ведь не предвещало, Веля…, — готовый расхныкаться, Петька смотрел щенячьим взглядом и будто бы ждал именно от Савелия ответов. Это раздражало. Ведь вообще-то никто ничего не понимал.

— По деревне говорят, что это самоубийство. Но я его знаю, он бы не стал убивать себя, тем более так. У него куря, коровы, лошадь, да и вообще, кроме склонности к самогону, он никаких вредных привычек не имел. Кстати, у тебя остался ещё самогон? — в конце концов полюбопытствовал Петя, кокетливо метнув взгляд на почти допитую бутылку конька. По мановению ока последний подарок деда Гены перекочевал на стол.

Савелий очень хотел поделиться событиями последних дней, но не мог. Его страшила перспектива нарушить договор и пойти против тех людей, которые отпустили его вечером из института. Но он решил всё-таки рискнуть.

Нет, прямо он ничего не расскажет, но сделает это так, чтобы никто потом не смог до него докопаться. Сава глубоко вздохнул, собираясь с мыслями, и задал вопрос:

— Хочешь расскажу тебе сказку?

Пётр моментально протрезвел.

— Ч-чего? — промямлил он.

— Сказку, — терпеливо повторил Савелий. — Хочешь расскажу тебе сказку?

Сосед только и смог, что утвердительно мотнуть головой, всё ещё потрясённый внезапной сменой темы.

— Мне её бабушка в детстве рассказывала, — неторопливо начал Сава. — Будто живёт в недрах земли какое-то нечто. Оно не человек и не животное, вроде древнего существа, понимаешь? Но у него нет тела и даже органов чувств никаких нет. Оно создало весь мир и поддерживает его собой, как черепаха в древней легенде, что держится на китах. Оно вроде как спит, но всё-таки живо, если его вообще можно назвать живым. И все мы существуем лишь для того, чтобы оно однажды выбралось из недр и поглотило нас. Ба говорила, что этот момент однажды наступит, что может не на нашем веку, но рано или поздно оно поднимется и пожрёт Землю. Я даже сны видел, как разверзается почва и оттуда морда высовывается, пасть открытая и все домики, город, все живые люди и даже я — падаем туда. Вот такая сказка, — Савелий вздохнул и поморщился, отхлебнув самогона из чашки.

Пётр слушал его внимательно и не перебивал. На лице его сменялись эмоции: удивление, заинтересованность, напряжённость, к концу истории, мелькнуло понимание. После недолгого молчания, он произнёс:

— Да уж, если во всём происходящем виноват какой-то монстр или вирус, то я готов в это поверить. Учитывая всё, что происходит с тех пор, как мы вернулись с болот, я уже начинаю думать, не привезли ли мы это с собой?

***

«Очевидцы сообщают, что неизвестная женщина выпрыгнула за борт туристического лайнера во время ночной прогулки по Хуанхэ. Муж погибшей, Аомэнь Бао Бэй, поделился с журналистами, что его жена Сяньфэн весь вечер перед роковым событием вела себя странно.

Она бормотала несвязные фразы и тянулась к чему-то, чего никто не видел. А затем вскрикнула: «я должна поцеловать её!» Перегнулась через борт и выпала в воду. Спасти женщину не удалось. Её тело засосало под турбину. Спасатели обнаружили останки лишь к следующему утру».

«Простая уборка дома обернулась ужасной трагедией в штате Техас прошлой ночью. Домохозяйка Вивьен Миллер заживо сгорела на собственном дворе. Очищая полы бензином, она вдруг поднялась и вышла во двор, где в этот момент жарились котлеты на барбекю. Руки и платье, пропитанные бензиновыми парами, легко вспыхнули, когда она потянулась к раскалённым углям.

Очевидцами события оказались двое её сыновей. Они сообщили, что мать была сама не своя и вела себя странно, говорила что-то несвязное. Спасти женщину не удалось».

«Промышленный альпинист трагически погиб этим утром. Свидетелями стали десятки отдыхающих из парка неподалёку. Несколько человек поделились тем, что рабочий, спокойно мывший окна, в какой-то момент начал размахивать руками и раскачивать люльку. Он кричал слова, которые никто не смог разобрать.

Одна девушка сообщила, что слышала обрывочное, похожее на "я должен...". Затем альпинист взял промышленный нож и, перерезав страховочный канат, рухнул на землю».

«Женщина уронила на себя кастрюлю с кипятком и получила семьдесят пять процентов ожогов тела. Её не спасли».

Аварии, падения, утопленники — во всех новостях Савелия преследовала смерть. Но почему тогда не умер я, снова задался вопросом он. Что со мной не так, что этот странный вирус или кто он там, чёрт его разберёт, не убил меня до сих пор? Может, потому что я почти не выхожу из дома? Но дома тоже есть тысяча и один способ как убить себя. Или дело во снах? Мысли прервала трель мобильника. Это звонил Яша.

— Привет, Велик, — раздался из трубки деловой голос учёного. Сава скривился, почему всем так нравится извращать его имя?

— Ты не поверишь, тут такая шумиха поднялась! Всё научное пространство взбаламутилось, и уже собирают тонны аппаратуры, и группу исследователей, чтобы отправить на наше болото. Говорят, что будут даже спецы из Германии и Индии. Они планируют что-то невероятно масштабное.

— Ага, — скучающе ответил Савелий. — А нам то что? Нас не пустят туда, да и я сам в общем-то...

— Попробую пробить пропуска в качестве привилегии первооткрывателей, — беспардонно перебил его Яша.

Конечно, самого Савелия никто спрашивать, согласен ли он на очередную поездку в лоно болезни, не собирался.

— Ты уверен, что нам стоит?

— Конечно! — он почувствовал, как Яша на той стороне трубки нервно закивал головой. — Наконец-то мы близки к причине наступающего апокалипсиса. Не можем же мы пропустить такое шоу!

Саве пришлось согласиться. Очень не хотелось пускаться в объяснения о том, что ему в общем-то всё равно на причину апокалипсиса, ему бы самому от симптомов как-то избавиться. Что он ни разу не учёный, и вообще уже ничего не понимает. Что ему страшно и хочется забиться в дальний угол или даже под диван и застыть там навеки, покрываясь пылью.

Пока мрачные мысли занимали его голову, он и не заметил, как молчание затянулось. Яков вежливо прокашлялся, и Сава решил задать волнующий его последние несколько дней вопрос:

— Я тут думаю постоянно об одной штуке… Вот эти все люди. Они заразились и умерли. А я, как ты думаешь..., — он нервно сглотнул. — Почему я не умер до сих пор?

Снова повисло недолгое молчание. Яков определённо пытался подобрать хоть какую-то более-менее стройную причину. Кажется, он даже не задумывался, почему нулевой пациент всё ещё жив, когда остальные мрут как мухи.

— Хм, — спустя минуту протянул он. — Мне нужно об этом подумать. Сходу я могу провести параллель с паразитами, не убивающими своего носителя, но использующими его, как инструмент для распространения. Точнее сейчас сказать не смогу, так как мы имеем дело не совсем с паразитом, да вообще пока чёрт знает с чем мы имеем дело! — выдохнул он так резко, что Савелий понял: Яков нервничает, хоть и пытается это скрыть.

— Яш, у тебя всё в порядке? — тихо спросил он.

— Да… Нет. Знаешь..., — голос в трубке дрогнул, уверенность из него как ветром сдуло. — Я ведь теперь тоже вижу сны.

***

«В конце концов, тварь внутри меня проросла и вырвалась наружу. Как в тех самых снах, что не давали мне покоя. Но никто этого не заметил. Только я.

Я ощутил, как моё тело окончательно потеряло чувствительность и перестало быть моим. Теперь не тварь, а я был заперт внутри и мог лишь гладить эту темницу из кожи и плоти. Я легонько барахтался в собственных венах и наблюдал за тем, что сотворил новый хозяин уже не моего тела».

Савелий откинулся на спинку кресла и потянулся. Что-то внутри хрустнуло — затёкшие мышцы шеи потягивало. Да, стоило бы добавить в жизнь немного движения. Но сейчас он не мог думать ни о чём другом, кроме того, что только что написал.

Образы хтонической жути преследовали его, и он уже прекратил попытки избавиться от них. Просто продолжал плыть по течению своих мыслей, отдавшись в волю неподконтрольной стихии.

Когда он бросил взгляд на свою руку, в которой сжимал ручку, то увидел, что, потонув в потоке мыслей, нарисовал на листочке нечто. Китов с распахнутыми пастями, показывающих наружу острые длинные клыки.

Странно, подумал Сава, у китов же нет клыков. И щупальц у них нет, ответил он сам себе, но ты же нарисовал. И действительно, вместо плавников из тел китов выходили длинные извивающиеся отростки.

Оскаленные морды были направлены выше — туда, где была изображена схематическая черепаха. Отростки овевали черепаху и тянули её ближе, к раскрытым пастям. Удивительно, как совершенно не умеющие рисовать пальцы сумели сотворить что-то настолько реалистично пугающее.

Сава пялился на рисунок несколько мгновений, а затем, резко вырвал листок из тетради и скомкав его, кинул в дальний угол комнаты. Но руки не хотели оставаться без дела, а голова разрывалась от невысказанных образов. И он написал.

«Однажды, когда он уже позволил мне слышать его мысли, незадолго до того, как он полностью захватил меня, я узнал от него, что я — не первый его сосуд. Предыдущего владельца, продавца фруктовой лавки, он пожрал и оставил бродить оболочкой. А до продавца у него был бездомный, до бездомного — юристка по бракоразводным делам, до неё — нищий пианист.

Я не запомнил всех, о ком рассказала тварь, слишком много людей она пожрала. Не помню я и того, кто был её первой жертвой. Или она не успела дойти до самого начала своего бытия, так длинен был список? Она делилась, что, пожрав одного, незамедлительно шла на поиски следующего. Рыскала голодная, тёмная, пока не встречала человека, к которому проникалась симпатией. Стоит тебе ей понравиться — ты обречён.

Зачем ты это делаешь, спросил я, в чём твой замысел? Она промолчала. И только спустя несколько суток подала голос, и я сразу понял, что это ответ на мой последний вопрос.

В твоей культуре это называется Уроборос — змей, пожирающий собственный хвост. Я — это он и ты — это он, а вместе мы — часть всего. Нет в твоём скудном языке слов, чтобы объяснить мой замысел. Просто прими, что ты лишь деталь в цикле смертей и перерождений. Я была всегда и буду всегда. И ничто не прервёт нашего симбиоза».

***

Федькин чуткий сон был нарушен внезапным пробуждением хозяина. Прищурившись, кошка смотрела на то, как он подскочил и уселся прямо на кровати, немигающим взглядом пялясь в стену.

Савелий весь дрожал, по его лбу струился пот. Федька потянулась и окончательно проснулась. Её беспокоили ночные приступы хозяина, но она ничего не могла сделать, только подобраться ближе к его рукам и ткнуться лбом, мурлыча кошачью песенку. Дрожащая ладонь накрыла её лоб, а второй рукой Савелий подхватил кошку и прижал к груди. Но видение не рассеялось.

Голос в голове бормотал бессмыслицу, а по углам квартиры вспыхивали уже привычные разноцветные всполохи. Тревога била по внутренностям, а сердце заходилось бешеным грохотом. До боли прикусив губу, Савелий смотрел в стену своей спальни. Всполохи танцевали, и в этом танце рождался вполне себе различимый образ.

Павлин с ярким блестящим хвостом выпорхнул из стены и, сделав небольшой разбег, пролетел в метре от пола, рассыпая вокруг зелёный-синий-фиолетовый световой след.

Глава, в которой Савелий снова ввязывается в безумную авантюру.

— Они планируют что-то невероятно масштабное! Я почти смог выбить нам два пропуска, — повторялся в трубке Яша. Можно было угадать, как он нервно теребит кончик своей лабораторной хламиды. — Установили кордон на пятьдесят километров вокруг болот и быстро вывезли людей из Ямайкино, пропуск теперь нужен даже по трассе, проезд только по срочным случаям! Местным разослали карту объездных путей.

Последние дни Савелия были непростыми. Его беспрестанно таскали на исследования. Обвешивали электродами, обмазывали холодным гелем, присоединяли провода, пять раз взяли кровь из вены и несчётное количество раз из пальца. А что уж касается иных телесных жидкостей, так его чуть ли не каждый день заставляли таскать в институт “позорные баночки”. В общем, дотошно изучали “нулевого пациента” внутри и снаружи.

Его допрашивали иностранные учёные. После первой же неудачной попытки выяснилось, что кроме родного Савелий ни одним языком не владеет. Пришлось позвать переводчиков. Только вот переводчиков с “научного на человеческий” никто присоединить к содружеству не догадался.

Ну почему они не могли записать то, что он рассказал в первый раз и передать «по рядам», как в школе? Того же Якова и его коллег он понимал слабо, потому что их речь — сплошь термины и загогулистые определения, которых его простой как три копейки разум, одиннадцать классов образования и технический институт, не вывозили. Вопросы, которые ему задавали тоже были совсем непонятными. И этот, так называемый, языковой барьер очень утомлял.

Они и Петра приглашали пару раз, с него тоже выкачали крови и провели обследования, но симптомов заболевания у того не было, поэтому его не так сильно мучали и быстро отпустили.

— Ты думаешь, меня хоть на несколько часов выпустят из этого чёртового института? — с язвой в голосе уточнил Сава у мобильного телефона..

Как же его всё задолбало. Сны уже жили сами по себе наяву. Прямо сейчас он смотрел на павлина, который чинно расхаживал по коридору исследовательского центра, будто модель по подиуму. Птица переступала кожистыми лапками и вытягивала голову, отчего цветной хохолок на макушке подрагивал.

— Я постараюсь во всём разобраться, — Яков, кажется, ни секунды не сомневался в своём успехе.

За их краткий период знакомства Сава убедился, что такой он человек, этот Яков, в себе никогда не сомневается и прёт напролом, даже если авантюра кажется глупой и невыполнимой. Нужно будет — головой станет стены пробивать, лишь бы добиться своего. Это восхищало и раздражало одновременно.

— Хорошо, — ответил он, неловко провожая взглядом яркую птицу, которая, решила покопаться в горшке с цветами.

Видения были настолько реалистичными, насколько реалистичным был голос внутри. Дверь кабинета, скрипнув, приоткрылась. Очередной исследователь не удосужился даже голову высунуть, только рукой махнул.

— Меня зовут, — бросил Сава в трубку.

— Я тебя наберу, как только что-нибудь будет. Держись, казак, — весело ответил ему Яша и сбросил звонок.

— А я в атаманы и не напрашивался, — проворчал Сава, возвращаясь в зал на очередной пыточный сеанс допроса.

В последнее время Савелия о желаниях самого Савелия никто не спрашивал.

***

По цепочке о влиянии вируса узнавал весь мир. Также растекалась и эпидемия. Благодаря интернету, Савелий мог отследить, как быстро растёт массовая паника. Мало было новостей о разгоравшихся, то тут, то там протестах, религиозных маршах, выступлениях политиков, вовремя решивших ухватить лисицу за хвост, чтобы заработать себе баллов у избирателей. Так ещё появились сотни форумов на всех языках мира, где люди строили теории и догадки.

Напуганные обрушившимся на человечество бедствием, люди собирались в группы поддержки для тех, кто уже пострадал от неведомой эпидемии, для тех, кто потерял родных из-за нелепого случая и для тех, кто только почувствовал первые симптомы. Интернет-сообщества всей земли объединялись, чтобы понять, как всем жить дальше. Получается, общая беда сплотила. Так и наступила дружба народов и мир во всём мире, но ценой чего?

— Ценой всего, — процитировал Савелий одного известного антигероя, пялясь в экран монитора.

Несколькими днями ранее, он прикрутил себе на браузер расширение с переводчиком, чтобы было сподручней изучать информацию. Он всё пытался вычленить какие-то новые симптомы, с надеждой всматривался в тысячи сообщений. Вдруг, нет-нет, да наткнётся на целительное: я видел павлинов и сны наяву, помогло мне только старое дедовское средство...

Резкая трель звонка выдернула его из собственных мыслей. Савелий неприязненно сморщился. В последнее время его жизнь напоминала проходной двор — слишком много нежданных гостей и нежеланных встреч, слишком много кому что-то от него было нужно.

Федька, предательница серая, будто и рада была. Тёрлась у дверей в ожидании новых гостей. Её-то гладили, любили, гостеприимная оказалась кошечка, пусть и помоечная.

— Шкурка ты продажная, Федь, — ревниво посетовал Сава и пошёл проверять, кто в этот раз наведался по его душу.

Из окошка дверного глазка на него радостно пялились, та-дам, Яков и Пётр.

— Вы когда умудрились познакомиться? — ошарашенно спросил Савелий, только успев распахнуть входную дверь.

— Да так, вот я пришёл к тебе с новостями, а тут твой сосед стоит курит, мы вместе покурили и познакомились, — радостно выпалил Яков.

Петька стоял рядом и также радостно лупал глазами, уже предвкушая посиделки на кухне и Федькины ласки. Савелий даже не стал скрывать разочарование на своём лице. На одного курильщика в подъезде стало больше, вот же вонючки. Запах уже проникал в квартиру, поэтому нужно было как можно скорее прогнать незваных гостей или пропустить внутрь, чтобы совсем не провонять.

— Ты мне о нём рассказывал, — продолжил Яков, оттесняя Саву и по-хозяйски проходя внутрь квартиры. Вопрос: быть или не быть решился сам собой. — Вот я и узнал его. По фотопортрету в голове, — он игриво стукнул пальцем себя по виску.

— На мне кстати теперь тоже подписка о невыезде! — сообщил Пётр, тиская кошку в руках. Федька урчала трактором.

— Мы трое с одной бедой, — покивал Яша. — Нужно держаться дружно.

А Сава подумал, что с такой дружбой ему точно крышка.

***

Яша блаженно принюхался к чашке с горячим кофе и, вознеся мысленную благодарность силам небесным, щедро отхлебнул. Все трое расселись за столом в маленькой кухне. Каждый ждал, кто первым заведёт разговор.

Петька держал на коленях кошку и делал вид, что очень увлечён полосками на её шерсти за ушами. Савелий теребил в руках пачку зубочисток — с треском разламывал на маленькие части и складывал в горку перед собой. Яша хлебал кофе из чашки. Сёрбнув напоследок особенно громко, он решился заговорить первым. Всё-таки нёс сюда новость не просто так.

— Нам отказали в участии. Сказали, мол, слишком секретно, а мы не относимся к группе тех, кому позволено видеть такого уровня секретные исследования. Мы слишком молодые, не состоим в международном научном сообществе и бла-бла-бла, — он надулся, раздражённый тем, что его план пошёл по одному месту.

— Нулевой пациент, первый живой свидетель и учёный пытаются спасти мир, — попытался отшутиться Петька. Савелий ухмыльнулся, в полной мере оценив иронию.

— Так, что будем делать, может ну его, подождём пока взрослые дяди сами во всём разберутся? — выдвинул предложение он.

Он всё ещё надеялся, что Яков откажется от затеи «спасать мир» и «исследовать не исследуемое», и они просто подождут, пока проблема рассосётся сама собой. Но Яков был не тем человеком, которого сущая мелочь, вроде федерального запрета, подписки о невыезде или кордона в пятьдесят километров могут остановить. Он резко замотал головой, копна его волос яростно запрыгала от этого движения.

— Но-но-но! Отставить уныние! Ты думаешь, у меня нет плана «Бэ»? Да у меня этих планов на каждого взрослого дядю хватит. Мы попадём на болота и всё выясним. Так, слушайте, что будем делать...

Спустя два часа и три кружки кофе, план действий был готов. Яков настоял на том, чтобы свистнуть пропуск одного из допущенных исследователей. Он собирался это сделать, обшарив общую гардеробную в момент пересменки.

Пётр должен был арендовать грузовик и к рассвету подогнать его к чёрному входу института, чтобы загрузить его честно экспроприированным рабочим оборудованием.

Савелию было велено не гундеть и поддерживать друзей морально. А потом поработать грузчиком, когда придёт время грузить украденное.

Дальше начиналось самое интересное: двое прячутся в кузове, третий ведёт машину через кордон и проникает за оцепление, предъявив стыренный пропуск.

Пете план очень понравился, он бы даже захлопал в ладоши, если бы не Федька, мирно задремавшая у него на коленях. Беспокоить кошку было чревато ещё одной казнью египетской для человечества.

Яша тоже был неподдельно горд собой. Светился, как галогенная лампочка, даже подмигивал игриво. Один только Савелий вздыхал и недовольно косился на взбалмошных друзей. Ему план совершенно не нравился.

— А как решим, кто будем за рулём? — поинтересовался Петька, всем видом показывая, что именно он хочет быть тем, кто за этим самым рулём будет.

— Кинем жребий, чтоб честно было, — проигнорировал горящие глаза Яша и зажал в кулаке три спички.

Первым выхватил свой жребий Пётр. Он немало расстроился, увидев, что ему попалась длинная. Савелий долго гипнотизировал кулак Якова, а затем, решившись, вытянул ближайшую к себе. Короткая.

— Б***ь…, — выругался сквозь зубы будущий поддельный шофёр.

Пётр посмотрел на него круглыми глазами, на мгновение позабыв о своей печали. Никогда он ещё не слышал подобных слов от воспитанного соседушки. Но, какие времена, такие и выражения, решил он, всё ещё внутренне сетуя, что удача оказалась не на его стороне.

Глава, в которой Оля, профессор и Ленка пытаются вернуться в Кроличье-Норево.

Маленький “фольксваген жук” оправдывал своё смешное прозвище — он гудел, жужжал и иногда как-то подозрительно потрескивал мотором, но Аркадия Евгеньевича ничего не смущало. Он резво вёл автомобиль, не сводя глаз с дороги.

— Я узнал, что со стороны Ямайкино уже кордонов понаставили и из деревни всех эвакуировали, — обернулся он через плечо, когда миновал отворот к очередной деревушке.

Поля закончились и снова вокруг зашумел нестройный рой деревьев — ярко-оранжевых, красных, бардовых и бежевых всполохов.

— Но старую трассу пока не трогали, попробуем зайти оттуда, — весело заявил он, оглядывая виды вокруг.

Серая трасса, поделённая белой змеёй полосы надвое, утекала вперёд и поворачивала под одобрительный гул леса.

— Красиво, — сказала Ленка и мельком кинула взгляд на сидящую на соседнем сиденье Олю. Та промолчала.

В сознании пролетали странные видения и корявые воспоминания, чувство безнадёжности плескалось где-то на глубине души, а по мере приближения к месту аварии, она всё больше ощущала, как под кожей скапливается вязкая дрожь.

Оля заламывала пальцы, не замечая даже, что делает, и безучастно глядела в окно. Сердце ёкнуло, когда автомобиль достиг той самой отворотки на старую трассу.

Профессор затормозил на обочине и вышел наружу. Лена потолкала Олю, предлагая тоже пойти продышаться. Направо трасса была смоляно-чёрной, ровной, искатанной асфальтоукладчиком, плафоны фонарей прятались в густых кронах. Налево — ощущение тишины и пустоты, побитый асфальт и рытвины, в которых скопилась вода, и те же деревья неизменно обступали трассу с двух сторон, нависая над ней безмолвными наблюдателями.

— Почему мы здесь остановились? — недовольно спросила Оля, покрепче закутавшись в куртку. Горло свитера она подняла до самого носа, отчего голос её звучал немного глухо.

— Я задумался, вот о чём, — профессор шагал от одного съезда к другому и присматривался к чему-то вдали. — Мог ли водитель автобуса свернуть не туда случайно, или что-то могло его потянуть свернуть. Почему он так поступил?

— Мы ехали вечером, — задумчиво проговорила Оля. — Он не мог не знать, темнело уже. Фонари на новой трассе горят, а на старой их почти нет.

— Может он решил поиграть в камикадзе? — включилась Ленка. — Жена бросила, с работы вот-вот попрут, решил угробить себя и заодно десяток человек сверху.

— Маловероятно, — Аркадий Евгеньевич достал какой-то маленький прибор и нажал на кнопку. — Но ничего нельзя снимать со счетов. Ты права, Лен. Смотрите-ка, воздух чистый.

Оля и Лена подошли к нему и посмотрели на экранчик прибора, усиленно делая вид, что что-то поняли. Но раз профессор говорил, что чисто, значит чисто.

— Если мы думаем о каких-то ядовитых парах, то они бы уже давно рассеялись, — сказала Лена. — Тут что-то другое.

— Всё равно, — ответил профессор, ещё раз поглядев кругом. — Никаких признаков, которые бы указывали на странное поведение водителя. Значит, едем дальше.

Путники погрузились в автомобиль, и следующие минут десять провели в молчании. Воздух сгущался, морозил и блестел мелкими иголочками на асфальтовом полотне дороги. А автомобиль то и время подскакивал и вихлял на глубоких рытвинах.

Долго искать место аварии не пришлось. Гуталиновые полосы шин, разбросанный мелкий сор, развороченные кусты и дерево, в которое влетел автобус — здесь прибрались, останки техники увезли, кто-то приехал забрал личные вещи родных, да и всё.

Осколки трагедии так и остались валяться в траве и у корней деревьев. Три уродливых цветастых венка повисли на ближайшем столбе. Вечная память. Оля насторожилась, свежая боль пронзила её грудь фантомным ударом, и она скорчилась на своём сидении.

— Оль, — Ленка подсела ближе. — Посмотри на меня.

Оля медленно подняла лицо и посмотрела ей в глаза — тёмно-карие, как растопленная патока на шоколадном торте, густые и сияющие. Они окутывали её теплом и остротой, словно в самих зрачках содержалась крошка кайенского перца. Она приобняла Лену за плечи и отстранилась.

— Я в порядке, — сказала она и выбралась из машины наружу.

Аркадий Евгеньевич занимался измерениями и делал блокноте заметки. Он прочертил траекторию движения автобуса и момент, когда он ни с того ни с сего съехал с маршрута в дерево.

— Странно, он будто уснул, — сказал профессор. — Здесь даже нет лужи или льда, или рытвины, о которую мог зацепиться.

— Он абсолютно точно не спал, — ответила Оля, вспоминая тот вечер и тётку, которая спорила с водителем. — Одна женщина просила его сделать остановку, и он резко крутанул руль. Но я не помню аварии... Автобус просто остановился, — восстанавливала она в памяти события того вечера. — Я вышла, а он уехал.

— Но не уехал, — совсем тихо сказала Ленка, и Оля горько скривила губы.

Она меланхолично прогулялась по траве в ту сторону, с которой видела отъезжающий автобус и вдруг заметила в траве что-то блестящее. Нагнулась и с удивлением воскликнула.

— Мой лайнер, — лицо её на мгновение озарила улыбка, будто она встретила старого друга, которого и не чаяла больше найти. А потом взгляд упал дальше, глаза расширились. — Смотрите туда, — она ткнула рукой.

Маленькая ссохшаяся ёлочка притулилась у края дороги. Её иголки пожелтели, а ветви и ствол искривились, словно кто-то через трубочку высосал из неё все жизненные соки. Профессор задумчиво осмотрел деревце.

— Бывают паразиты, которые могут одно лишь дерево захватить, наверное, болезнь...

— Я тот паразит, — перебила его Оля. — Меня нашли под этой ёлкой. Но когда автобус уехал, я помню её, она была абсолютно нормальной.

— Чудеса, — только и смог сказать профессор, продолжая ходить вокруг ёлки и делать замеры, рассматривать всё вокруг и записывать данные.

Оля же просто стояла, не находя в себе сил даже думать о том, что здесь произошло. Вдруг её ладони коснулась тёпло. Она сжала чужие пальцы и обернулась.

— Я волновалась за тебя, — сказала Лена, глядя на неё своим растопленным взглядом. И взгляда этого было больше, чем слов.

— Я заставила всех поволноваться, — с вымученной иронией ответила Оля, и её умоляющие о прощении глаза тоже говорили громче.

Других слов они себе позволить не могли. Улыбки робко расцвели на губах и перекрестились закатным светом, оранжевый луч упал на их лица, в морозной предвечерней тишине.

— Может я постараюсь вспомнить, как шла и мы поищем тот самый отворот в Кроличье-Норево? — предложила Оля сама, наконец избавившись от зябкого ощущения места аварии, чувствуя в себе силы на продолжение расследования.

— Именно так мы и поступим, — ответил профессор. — Я буду ехать очень медленно, а ты старайся вспоминать всё-всё, что видела по дороге и куда шла.

— Хорошо, — согласилась Оля, и автомобиль медленно тронулся в путь.

Оля визуализировала тот свой путь в пугающей темноте деревьев под звёздами, потом через трассу, и в итоге, они выехали обратно к развилке.

— Дальше я пошла чуть назад, — тихо сказала Оля, и профессор, внимательно глядя по сторонам повёл автомобиль. — Всего минут пятнадцать шла.

Широкое, похоже на сотни других, поле пролегало по сторонам от дороги, а Оля усердно искала что-то знакомое, пока...

— Фонарь! — воскликнула она. — Первый фонарь, который я увидела. Это от него идёт дорога в деревню!

И, действительно, фонарь был на месте, как и дорога, как и поле, но Оля кое-чего не понимала. Она обошла его несколько раз кругом.

— А вот этого здесь не было, — она разглядывала обычную автобусную остановку.

Синюю металлическую будку с деревянной скамейкой под навесом, облепленную объявлениями и обрисованную маркерами. Она явно стояла тут давно.

— Это точно тот самый фонарь? — усомнилась Лена. — Может ты прошла дальше?

— Да нет же, — Оля забеспокоилась. — Я точно помню, что это он. Он был первым у меня по пути, я не могла пройти мимо. Но был только он и только эта дорога.

Профессор поставил ладони козырьком и повернулся в сторону поля. Он долго щурился. В конце дороги стояли люди. Его лицо стало серьёзным, а желваки заиграли на челюстях от напряжения, когда он вернулся к девушкам, брови его были нахмурены.

— В ту сторону начинается Ямайкино, — вынес вердикт он. — И туда не проехать. Его оцепили.

— Не может этого быть! — воскликнула Оля. Лена раскрыла карту.

— Да вот же, дядь Аркадий прав, тут один из подъездов к Ямайкино, — она показала Оле пальцем на карту и туда, где они находились.

— Но не могла же я уйти куда-то в другое место. Тут всего две дороги, — протестовала Оля. Лена приложила к карте с Ямайкино листок из Олиного блокнота.

— А вот если так посмотреть, то цель, которая изображена здесь, находится в стороне, на болотах, — она выпрямилась и указала немного западней от поля, где виднелись густые деревья.

— Мы там не пройдём, — печально заявил профессор. — У меня нет пропуска, и не знаю, как быстро смогу получить. Это столько бумажной волокиты...

— Если сильно обогнуть, — водила Лена пальцем по карте. — То можно зайти со стороны трущоб. Но там скорее всего понадобится лодка. Проток много.

Оля посмотрела на неё с удивлением.

— Откуда ты знаешь? — в её глазах её подруга была конечно очень умной и знала многое о музыке, искусстве и истории, но познания о местности — это было для неё новинкой.

— Мы с папой часто в походы ходили, — ответила Лена. — Туда тоже выбирались, но давно это было, думаю, там ещё сильней всё под воду ушло. Так что, чисто теоретически мы можем партизанами миновать кордоны и подобраться к точке на твоём рисунке.

— Решено, — улыбнулся профессор. — Лодку достать намного проще, чем разрешения, — он весь светился, горел идеей, но какой-то нездоровый энтузиазм угадывался в его движениях и взгляде. — Тогда, ай-да, в город, я уже, честно говоря, здорово проголодался.

Автомобиль, весело фырча и странно постукивая моторчиком, понёсся в сторону города. Оля смотрела на убегающие за окном огни и думала, а стоит ли оно того, нужно ли им лезть туда, откуда уже лезет что-то.

Глава, в которой на болотах всё идёт вообще не так гладко.

К великому удивлению Савелия план сработал как надо. Охранник на кордоне даже не заглянул в пропуск — просто увидел его наличие и махнул рукой коллеге, чтобы тот открыл ворота. Слегка ржавенький ЗИЛ весело пофырчал по дороге, цепляя собой разогретый ветерок и ловя лобовым стеклом зазевавшихся мушек.

Через пять километров Сава остановил машину и снял вспотевшие ладони с руля. Довольные Петька и Яша уже устраивались в кабине рядом. В тесноте да не в обиде, как говорится, зато чуть ли не друг у друга на головах.

Яков настоял на том, чтобы дальше самому сесть за руль. Объяснять своё жгучее желание «быть водилой» он не стал, скорее всего просто нервничал и не мог больше сидеть без дела.

— Ого! А этого тут не было..., — ткнул пальцем в окно Петька.

Вдалеке над деревьями возвышалось огромное строение, походящее на огромный молот и удочку сразу. Своим массивом оно давило на небо и на психику. Строительные леса огораживали его зелёным забором.

Мегалофобия — боязнь исполинских предметов, пришлась на ум Савелию какая-то древняя статья, которую он читал от скуки много недель назад. Ни один из них необычной болезнью не страдал, но эта постройка всё равно навевала неприятные ассоциации с могущественными монстрами.

— Вот что они задумали... Добраться до центра, — хмуро прокомментировал Яков, направляя грузовичок к этой самой махине.

— Не станет ли хуже? — опасливо покосился на него Сава.

Яша неуверенно пожевал губами. Петя испуганно молчал, сжавшись между товарищами.

— Ну, в любом случае нужно узнать, что там внутри. Хотя могли придумать способ поделикатнее... А давайте-ка попробуем кое-что? — хитро подмигнул Яков.

До самого пункта назначения их поездки он отказывался отвечать на расспросы и только загадочно улыбался.

***

Когда грузовичок подъехал к берегу, с которого они планировали отчаливать на лодке, Яша с восторженным видом достал из кузова небольшой рюкзак. А из рюкзака — альпинистское оборудование.

— Ты что задумал, иуда? — с недобрым предчувствием на сердце просипел Сава.

— Если расщелина не идёт к Якову Хейфецу, то Яков Хейфец полезет в расщелину! — беззаботно ответил тот и принялся сноровисто загружать лодку оборудованием.

Дальше последовала очередная муторная дорога по воде, парни попеременно менялись местами и гребли по очереди. Малость нервно протекала эта прогулка — им постоянно приходилось осматриваться.

Один на троих пропуск и «честные» рожи — не лучший набор документов на тот случай, если кто-то заметит их и решит спросить, кто эти милые молодые люди и какого чёрта они делают в запретной зоне.

Чем ближе лодка подходила к рыбацкому домику, тем больше отпадала челюсть у Петра. Да и у Якова с Савелием под коленками ныло. Мох разросся до невероятных масштабов, захватывая собой небольшие деревца и большие сосны, опутывая кочки и прилегающие к воде берега.

Конца-края не было этому сумасшествию. Птицы больше не пели, рыба не плескалась. Ощущение сверхъестественной жути проникало всё глубже, разрывая грудь паникой.

Пете было хуже всех. Обычно такой уверенный в себе, он совершенно преобразился. Последний раз он видел эти болота ещё до гибели деда Гены. И сейчас картина мира рушилась прямо у него на глазах, да и воспоминания о почившем родственнике не добавляли азарта.

Он сидел весь бледный, обнимая себя руками и даже не пытался паясничать. Изредка он шевелил губами, беззвучно что-то шепча. Неужто молится, испугался Сава.

Тихий щемящий звук послышался совсем рядом. Савелий вздрогнул и осмотрелся по сторонам. Звук был монотонным и рвал сердце. Он посмотрел на Якова и увидел, как тот нахмурился и кивнул в сторону Петра.

Сава понял — этот звук издавал Петя. Он держался до последнего, но события последних недель действительно его подкосили. Петя обхватил себя руками ещё сильнее, замжурился и тихонечко подвывал, больше походя на пищащего от страха котёнка.

Савелий не знал, что может сделать, чтобы успокоить друга. Он просто подсел ближе, прижал головой к своей груди и неловко поглаживал по плечам. Пётр пару раз всхлипнул и до конца поездки не издал больше ни звука. Лишь изредка как-то по-собачьи вздрагивал всем телом.

***

Следующий пункт плана казался безумней некуда, хотя куда уж там, казалось бы. Сава до последнего желал верить, что странное высказывание про расщелину было просто неудачной шуткой. Но нет, Яков, до этого талантливо державший себя в руках, храбро прыгнул на берег, поросший мерзким на вид бурым мхом и бледными ложноножками и во весь голос заявил:

— А теперь главный пункт нашей программы, — он театрально развёл руки и хлопнул в ладоши, потерев их друг об друга, явно испытывая крайнюю степень предвкушения.

Пётр, уже порядком пришедший в себя, плюнул в воду и вылез на берег следом. Он всё ещё был бледноват, но уже вернул себе привычную живость, и теперь почёсывал затылок, глядя на то, как ловко Хейфец расправляется с альпинистскими стропами и цепляет на себя оборудование.

— Ты уверен, что нужно прям туда лезть? — Савелий нервно сглотнул слюну.

Волосы у него на голове шевелились даже от одной мысли, чтобы ступить на эту неприятную поверхность, а мысль о том, что кто-то из них заберётся в саму эту адскую бездну приводила его в настоящий ужас.

— А что ты предлагаешь, покричать в неё “ау-ау” и подождать, авось кто ответит? — упёр руки в боки Яша.

— Может вот это всё твоё оборудование привяжем на стропы и спустим вниз? — неуверенно предложил Сава. Яков только отмахнулся.

— Не, так не получится, надо, чтобы кто-то им управлял. Я ещё образцов собрать хочу, — он потряс какими-то колбочками в воздухе.

А что оставалось делать Савелию? Не сидеть ведь в лодке, как последний трус. Он вздохнул и, с отвращением поморщившись, выбрался на берег к друзьям. В шесть рук они достаточно быстро собрали Якова в поход, или вернее подлаз, в недра земли.

Планировалось опустить его на метров пятнадцать не больше, дальше не хватало длины строп и держать, пока он собирает нужный материал: пробы воздуха, радиации, почвы. Саве и Пете также доверялось контролировать ситуацию вокруг и чуть что, сразу тянуть Якова наверх.

***

Чем глубже опускался Яков, тем сложнее становилось дышать. Что-то давило внутри горла, не давая сделать полноценный вдох. Налобный фонарик бросал свет на мшистую поверхность стен. Из-за бурого цвета создавалось впечатление, что он вовсе не в расщелину спускается, а в глотку живого существа.

Яков вздохнул. Чтобы успокоить себя, он оттолкнулся ногой от одной и стен и немного покачался. Дереализация отступила и он поднял голову вверх:

— Пониже!

Растрёпанная Петькина рожица кивнула ему и исчезла из проёма, а секунду спустя, спуск продолжился. Не плавно — рывками и скачками. Приборы попискивали на поясе, а судя по звуку дозиметра, который уже начал заливаться, долго оставаться здесь было нельзя.

Снова паника схватила грудь своей костистой лапой и сжалась на сердце. Он прикрыл глаза и попытался отдышаться. Один. Вдох. Два. Выдох. Три. Вдох. Четыре...

Вдруг пространство странным образом затрепетало. Яша потерял ориентацию и забился, путаясь в стропах. Пятна мелькали перед глазами и не давали сконцентрироваться. Руки истерически дрожали, когда он наощупь попытался снять пробы мха и земли. Получилось не с первого раза — две пробирки были безвозвратно утеряны, но третью ему удалось спрятать за пояс.

В ушах грохотало и сквозь этот грохот послышался крик. Протяжный, воющий, неживой. Это я что ли кричу, испугался Яша, поняв, что слышит собственный голос. В панике он прикусил язык и понял, что этот голос не в его ушах, а в его голове.

Что-то тянуло вниз, настойчиво и неотрывно. Сознание сливалось с этим криком в один бурный поток. Он даже удивился, насколько вдруг всё стало неважным и малозначительным. Смысл остался лишь в том, что внутри земли. Смысл был в её недрах.

Яков нервно дёрнул плечом и ясно понял, что должен сделать. Ему было жизненно необходимо приникнуть к центру, его тянуло туда, как младенца к груди матери. Единственное, что занимало его — движение вниз.

— Сейчас, сейчас..., — шептал он, непослушными пальцами раскладывая небольшой перочинный нож и, на секунду остановившись, тут же принялся рвать лезвием стропу, на которой висел. Плотный материал не поддавался, но Яков тоже не планировал сдаваться. Он всем сердцем желал упасть в объятия таинственного крика.

Далеко сверху, сквозь туман в голове раздавались голоса:

— Яша! Яков, ты нормально там?

— Яков, мать твою, ты что творишь?

— Тяни, Веля! Давай, взялись!

— Нет, нет, нет, пожалуйста, не надо, -— запричитал Яша.

Его тянули наверх, всё дальше от желанного истока жизни. Он пытался упираться ногами и руками о стены, срывал мох, под ногти забивалась грязь и песок. Он умолял этого не делать, но те, наверху, не слушали. Они отрывали его от матери, от единственного, чего он желал сейчас так истово и сильно.

Когда он увидел свет, то закричал так громко, как только мог. Не помня себя, рванул в сторону расщелины, теряя по дороге оборудование и уже ненужные сейчас пробирки. Но четыре крепких руки прижали его к земле и не пускали. Они что-то кричали, ругались, кажется, звали его по имени…

Пришёл в себя Яков, когда почувствовал, как в нос забивается холодная вода. Он задёргался и понял, что не может пошевелиться. Секунду спустя, его вытащили из воды, и он понял, что связан, а Пётр беспощадно окунает его лицом прямо в болотную жижу.

— Эй, кх-кх, стой! Ты что делаешь? — Яша отплёвывался и недовольно дёргал руками, связанными за спиной его же альпинистскими стропами.

Рядом стоял напуганный до чёртиков Савелий, а за волосы Якова держал Пётр с почти безумным выражением лица.

— Топлю тебя идиота! Чёрт учёный, ты нас всех тут погубить решил? Ты что творил, гадина, а? — бушевал Петька. Он страшно злился, но хотя бы перестал топить Якова.

— Может развяжете уже меня? Я в норме, — пробурчал в ответ тот.

— Нет, собака ты этакая, пока мы отсюда не уедем, будешь как колбаса-вязанка у нас ходить. Ты зачем стропы резал, дурак? — неистовствовал Петя.

— Петь, ну ты видишь, он в норме. Давай развяжем, — опасливо подошёл Сава и не дожидаясь ответа принялся распутывать узлы.

— А чёрт с вами! — плюнул Петя. — А с тобой, — он наклонился к Яше и щёлкнул его пальцами по носу. — Я позже поговорю. Мы тебя еле вытащить успели, можешь не благодарить.

***

Уже по дороге обратно, когда все окончательно пришли в себя, насколько это было нынче возможно, к Якову вернулся дар речи. Петька яростно поглядывал на него и сжимал челюсти, Савелий же вёл автомобиль, упорно глядя только на дорогу, концентрируясь на белой разделительной полосе, стараясь не думать о произошедшем. Голос в голове шептал что-то совсем тихо, ненавязчиво, как радио. Он уже привык к нему и не обращал внимания.

— Эх-эх-эх, — наигранно вздохнул Яков, явно желая разрядить обстановку.

В салоне висело молчание. Никто ему не подыграл. Тогда он покачался немного из стороны в сторону, постучал по приборной панели и принялся насвистывать мотивчик.

— Заткнись, — гаркнул, как пёс Петька. Яков уставился на него.

— Ну, вы чего, злитесь на меня, что ли? — с искренним, как слеза младенца недоумением, спросил он. Петька издал какое-то нутряное рычание и резко повернулся к нему.

— Чего ты добился? — в его глазах плескалась обида. — Чуть не помер там! Это что, вообще за шутки были? — наседал он всё ближе на Яшу, а тот съёживался, вжимаясь спиной в боковую дверь грузовичка.

— Не то, на что мы рассчитывали, — примирительно выставил руки он, разговаривая медленно, словно подходил ко льву в клетке. — Но уже что-то есть!

— Что у тебя есть, псих ты ненормальный? Решил самоубиться, так нахрена нас впутывать? — ещё злее и громче спросил Пётр. Яков стушевался.

— Да не собирался я убиваться, вот, честное пионерское, — осенил он себя кривым крестом. — Зато я понял, как оно работает! Там в глубине, оно в разы мощнее и громче. Я чувствовал, как оно говорит со мной и чувствовал, что у него есть какой-то масштабный замысел. Мы близки к разгадке, понимаешь? — горящий взгляд Якова немного умерил пыл Пети. Савелий устало повернул голову к ним.

— Всё равно ты баночки свои там посеял и приборы сломались наверняка, так что, всё пустое, — сказал он.

Вдруг им овладела сильнейшая меланхолия. Он чувствовал усталость от быстроты жизни, которая в последние недели летела, как бешеная, изобиловала событиями и опасностями.

Он мечтал лишь о том, чтобы вернуться назад на машине времени и не поехать никуда с Петькой, остаться за компом на все выходные, не читать новостей, не слышать голосов, продолжить жить свою жизнь квартирного планктона. Спокойную и предсказуемую. И пусть мир за окном хоть десять раз рухнет, он не хочет участвовать в его спасении.

— А вот и нет, — радостно заявил Яков. — Приборы я проверю, уверен, что-то записалось, а даже если нет, всё есть тут, — он постучал по своей черепушке указательным пальцем. — Ценнейшие данные.

— И грязь на твоих ботинках, — подключился отходчивый Петька. Яков на это вспыхнул как лампочка и ухватил его за плечо. Может и расцеловал бы, но передумал.

— После наших проделок, если явимся в НИИ, сразу загребут за кражу, — Савелий не разделял праздничного настроя, он был мрачен, как туча, что набегала по небу, закрывая собой закатное солнце. — У меня в квартире нет ничего, что могло бы тебе помочь, а воровать снова в НИИ я не пойду и вам не позволю, — сцепив зубы, сообщил он так, что ребята поняли: прибьёт или прибьётся сам, если они не начнут действовать осторожно.

Довели мирного парня Савелия. Довели так, что он теперь скорее сам станет помехой для исследований и бросит мир в тартарары, чем снова решится на риск. Яков какое-то время раздумывал, и его светлая головушка родила новую идею.

— Я знаю, куда мы поедем, знаю, у кого есть всё, чтобы мы могли изучить полученные данные, — спокойно сказал он, получив в ответ два вопросительных взгляда. — Мой бывший преподаватель Аркадий Евгеньевич определённо занят тем же, что и мы. И ему будет полезно получить то, что получили мы. И сам он явно имеет какие-то наработки. Так что, в город, Веля, в город! — залихватски кинул он и взмахнул рукой, словно подстёгивает коня.

— Сначала заедем за Федькой, я её не оставлю, — процедил сквозь зубы Савелий, и все дружно согласились, что Федька, как помощница, будет незаменимой в расследовании.

Петька ткнул пальцем в магнитолу, из динамиков полилась бодрая, активная музыка. Радиоволна “Счастье FM” развеивала страхи и напряжение, заставляя всех сидящих в машине не сдерживать маленьких улыбок, покачивая дружно головами в темп жизнеутверждающей музыки.

Глава, в которой линии соединяются.

Оля снова была туманом — ничем, состоящим только из зрения и памяти. Но в этот раз её несло, как соломинку по реке сновидений, и она не успевала зацепиться ни за один из образов достаточно, чтобы разобрать хоть малость.

Какие-то искры расплёскивались вокруг, кто-то выныривал перед лицом и тут же исчезал, но Оля лишь безучастно текла до тех пор, пока не поняла, что течение не просто несёт её вперёд, оно закручивается и толкает в центр.

Круги сужались один за другим, и там, далеко впереди, пульсировала точка. Паучок перебирал лапками, спускаясь по своей паутинке всё ниже, цепляясь за невесть откуда взявшиеся стены.

Щупальца появились внезапно, они вытянулись к нему, и Оля увидела, что это не паучок никакой, а человек. Он запутался в стропах, щупальца опутали его руки и резали, рвали, раскачивали его ненадёжную люльку. Голова человека обессиленно опустилась на грудь, и Оля почувствовала свой рот, из которого огнём вырвалось:

— Нет, стойте!

Глаза распахнулись в темноту и тут же уловили два огонька напротив. Ленка сидела рядом с ней на кровати, и майка её скатилась бретелькой с одного плеча, а волосы были всклокочены.

— Оль, — хрипло спросила Ленка. — Ты чего орёшь-то так?

Оля заметила, что дышит так, словно только что бежала марафон, пот струился по её лбу, пижама насквозь промокла. Пот был до мурашек холодным. Её сильно трясло.

Она посмотрела на Лену, чьи черты слабо угадывались в полутьме, всхлипнула и одним движением рухнула на неё. Ленка успела подставить руки, чтобы заключить Олю в объятиях, покачивая её на своих руках, как ребёнка.

— Ну, ты чего, чего ты, — бормотала она, прижимая её к себе. — Это был всего лишь сон. Тебе приснился страшный сон, так ведь? Я здесь, значит всё в порядке. Мы рядом, как и хотели. Помнишь? — она шептала в макушку подруги все успокаивающие слова, какие только могла придумать.

Сердце Оли томилось от чувства вины. Она знала, что сотворила что-то ужасное, в ней жило это подозрение с самой аварии, пусть пока что она и не могла сказать прямо, что именно натворила. Когда судороги перестали сжимать её горло, она чуть поправилась и подняла лицо, глядя на Лену.

— Ты ведь будешь со мной, даже если я окажусь ужасным человеком? — спросила она гнусавым от рыданий голосом.

— Господи, что ты успела натворить? — спросила Лена.

— Я пока сама не знаю, но думаю, что натворила, — Оля долго и с задержкой вздохнула. — Так будешь?

— Конечно буду, - улыбнулась Лена. — Даже если ты окажешься самым ужасным человеком на свете, который пока не подозревает об этом, — она шутливо ткнула её в кончик носа, и Оля тихо рассмеялась.

— Хорошо, — сказала она, чуть успокоившись. — Спасибо.

Девушки хотели ещё что-то обсудить, как будто была тема, что висела над ними облаком, что не рассеивалось, если не выйти на диалог, но вдруг в коридоре раздался громкий стук.

Следом послышалось шарканье тапок по полу и сквозь щель под дверью загорелась полоска света.

— Кто там? — услышали они приглушённый голос профессора, но не расслышали, кто и что ему ответил.

Затем щёлкнул замок. Лена первой скатилась с кровати и принялась натягивать на себя шорты и кофту, Оле она кинула её набор одежды, и пока та одевалась, путаясь в темноте в штанинах, примкнула ухом к двери.

— Парни какие-то, — шепнула она подошедшей подруге. — Вроде трое.

— Пойдём? — вытаращила глаза Оля. — Вдруг профессору понадобится помощь.

— А вдруг нам понадобится помощь, если мы выйдем? — заспорила Ленка.

— Опять трусишь? — подколола её Оля, даже в полутьме разглядев, как покраснела и раздулась от возмущения Ленка.

— Я ж тебя не упрекаю, что ты плакса, — вернула подначку она и открыла дверь в коридор.

Девушки огляделись. У входа висели три куртки и стояли три пары мужской обуви. Гости уже прошли в дальнюю залу, и теперь оттуда доносились приглушённые голоса. Судя по тону профессора, гости были не опасные, но обсуждалось что-то неотложно серьёзное.

— Ох! — резко вздохнула Оля, когда её щиколотки вдруг коснулось пушистое тепло.

Сердце пропустило удар, и Оля воззрилась на то, что так неожиданно её напугало. Серая кошка с глубоко знакомыми глазами, толкалась лбом в колени и набирала обороты урчания.

— Кошку притащили, — проворчала Ленка, но в противовес своему ворчливому тону нагнулась и погладила её между ушей.

А кошка так и липла к Оле, поднималась на задних лапах и требовательно мяукала.

— Ты ей приглянулась.

— Ага, — согласилась Оля. Кошка тут же прыгнула ей на руки и уселась на них, мурча и тыкаясь мордой.

— Наглая какая, — восхищённо прокомментировала Лена.

— Хватит на пороге топтаться, заходите, — услышали они весёлый голос профессора. — Лена и Оля, — представил он девушек. — Савелий, Пётр и Яков, — рукой обвёл парней.

— А это Федька, — тихо сказал тот, кого представили Савелием, указывая взглядом на кошку в руках Оли.

— Ой, она это... Она сама, — пробормотала Оля и попыталась спустить Федьку на пол, но та ни в какую не соглашалась и готова была скорее ей на голову забраться, чем возвращаться к своему хозяину.

Савелий с унылым видом махнул рукой. Не понравился он Оле с первого взгляда. Какой-то обречённый и даже озлобленный вид у него был. Так бывает, видишь человека и понимаешь — не сложится общение.

Оля отвернулась, решив разглядеть остальных парней — Петя и Яша выглядели более дружелюбно, но что объединяло всю компанию, так это нервные движения и бегающие взгляды. Что было вполне себе не удивительно в такое-то время.

— Как удивительно, что все мы тут собрались! — объявил Аркадий Евгеньевич с нелепым апломбом. Гости продолжали смотреть друг на друга волками, поэтому он решил разрядить обстановку. — Эти молодые люди не просто так к нам приехали, — сказал он. — Они сумели добраться до места, куда мы с вами пока не добрались, и теперь нам предстоит поделиться друг с другом данными, чтобы понять, куда нам дальше двигаться.

— Куда нам дальше двигаться? — скуксился Савелий. — Я бы хотел просто поехать домой и ничего не делать, — он уже так сильно устал от волнений, что даже природная вежливость его подводила. Профессор поцокал языком и покачал головой.

— Увы и ах, молодой человек, такое время настало, что вам правда не захочется сидеть дома, если всё продолжится развиваться в том же темпе.

Савелий уронил лицо в ладони. Он сидел на диване и плечи его поникли, волосы свисали, как грустные сосульки. Никто не решился успокаивать его или пытаться привести в себя.

— К тому же, Савелий у нас предположительно нулевой пациент, — тихо сказал Яков. Профессор навострил глаза и уши.

— Действительно? — удивился он.

— Мы так думаем, — кивнул головой Пётр. — Всё началось с того, что мы поехали с ним в Ямайкино на болота. Там мой дед... жил, — погрустнел он. — Тогда-то и началась эпидемия. Савелий был первым, кто почувствовал проявления. Потом дед Гена. Потом другие. Но дед Гена первым стал жертвой..., — желваки его заиграли, а в зале установилась густая, гнетущая тишина. Только звук часов медленно отсчитывал ход времени.

За окном была глухая ночь. Какая-то пара часов отделяла тьму от рассвета. Но было ощущение полного краха, казалось, что солнце больше не встанет, и время застынет в этой гостиной навеки.

— Вы, как хотите, а я собираюсь заварить хорошего кофе, — вмешался в тишину Аркадий Евгеньевич, и то ли от его голоса, то ли от интонации, как будто стало чуточку светлее.

Все подняли лица и тоже согласились с тем, что идея обсудить под кофе всё происходящее просто прекрасная.

Пока парни перешёптывались, а профессор носился с кофейником и нахваливал свежайшую арабику, расставляя приборы из разных сервизов на столе, а Лена помогала ему, Оля присмотрелась к кошке. Та пригрелась у неё на руках и свернулась клубком, мирно посапывая. Подозрение, что родилось в ней с первого взгляда на кошку, заставило Олю наклонить лицо.

От шерсти на холке пахло хвоёй. Оля вздрогнула, вспоминая последние объятия перед уходом в закат. Но могло быть и такое, что эта кошка просто лазает где попало, вот и пропахла лесом.

Федька, будто услышав её мысли, медленно открыла глаза и посмотрела прямо на Олю, стирая все сомнения. Оля не знала, хочет она плакать или смеяться, обнять кошку покрепче или скинуть со своих рук, но она наклонилась к острому уху и еле слышно произнесла:

— Никакая ты не Федька, — кошка муркнула в ответ, как бы подтверждая, и уткнулась в её ладонь.

Оля почёсывала её за ухом, безмолвно поражаясь тому, как сильно способен удивлять привычный, окружающий тебя всю жизнь мир.

Как кошки могут быть давно погибшими людьми. Как погибшие люди могут сбиваться в невидимые деревни и творить там что-то непостижимое разуму. Как неуловимый вирус может грозить зачистить целую планету, которая и в ус не дула, за какие-то несколько дней. Как встречи с людьми знакомыми и незнакомыми связывают всё сущее единой нитью, переплетаются в узлы и приводят к совершенно непредсказуемым последствиям.

Кофе действительно был восхитительным, не в пример той бурде, какую подают в кофейнях по оверпрайсу. Он был горьким, с кислинкой и долгим цветочным послевкусием. Такой кофе способен остановить войну, а уж наладить перемирие между малознакомыми людьми, ему удалось и подавно.

Уже скоро вся компания мило болтала о происходящем, делилась сводками, и информацией, которую им удалось добыть.

— То есть, если я правильно понял, ты вышла из этой деревни в тот же день, когда я договорился о поездке? — Пётр округлил глаза, пытаясь подсчитать в голове даты.

— Получается, так, — ответила Оля. — Но я не то, чтобы вышла. Физически я туда и не входила, получается, — про кошку она решила умолчать. Во-первых, чтобы не показаться дурой, а во-вторых, она не горела желанием раскрывать, что та вообще находится в их мире, ведь, кто знает, в какой момент это могло бы стать для Ёлки опасным.

— Но рисунки у тебя появились, — продолжил Петя.

— И карта от той девчонки-проводника, — добавила Ленка.

— Поразительно, — откинулся на спинку кресла Яков, с наслаждением водя носом над кружкой с кофе. Он выглядел менее напуганным, чем все остальные и чуть более безумным в своём исследовательском ажиотаже узнать, куда дальше судьба заведёт человечество.

— Значит, есть вероятность, что это ты что-то поломала в том мире, если он вообще существует, — достаточно грубо предположил Савелий. — И вытащила за собой в наш мир какую-то чертовщину, которая теперь жрёт наши мозги, — сам непривычно для себя, он вдруг не смог сдержать язвительности.

Столько времени он носился со своим бременем «нулевого пациента», столько раз думал, что это он притащил заразу в мир живых, что теперь просто не мог держать себя в руках, когда выяснилось, что возможно зря он себя так накручивал и ввязывался из чувства вины во всякую опасную дичь. Услышав это, Лена мгновенно разгневалась.

— Не смей её обвинять! — крикнула она, и её тут же перебила своим криком такая же взбешённая Оля.

— Я ничего там не ломала! Это меня поломало! — она указала себе на грудь. — Я провалялась двое суток в реанимации. И не я виновата, что водитель решил внезапно встретиться с деревом!

— Но ты была там и чисто теоретически могла..., — с холодным видом палача продолжал наседать Савелий.

— Всем молчать! — стукнул кулаком по столу профессор. — Мы находимся в ситуации всемирной катастрофы, и ищем не виновных, а способ её остановить! И я не потерплю перепалок в моём доме, все поняли? — тот самый строгий взгляд, который приклеивал к месту, пронёсся по всем присутствующим, даже кошка на руках Оли вздыбила шерсть. Удовлетворённый произведённым эффектом, Аркадий Евгеньевич успокоился и продолжил.

— Чтобы найти способ пандемию остановить, надо найти причину её возникновения, её ядро, откуда всё это изрыгается на нашу землю, — он ждал предположений, чтобы не говорить одному, но у всех в комнате была одна мысль, озвучил её Яков.

— Ядро находится на болотах близ Ямайкино, я спускался в него, это точно очаг, откуда исходит токсин, — сказал он.

— Тогда нам нужно снова туда попасть, — заявил профессор. — В принципе, мы это и планировали сделать.

— Там кордоны везде, — мрачно произнёс Савелий. — Мы с трудом пробрались туда, не думаю, что прокатит второй раз.

— Не везде, — самодовольно улыбнулась Ленка. — Я знаю, как нам туда пройти тайком, — профессор послал ей одобрительную улыбку.

— А пока я хотел бы собрать некоторые материалы с вашей обуви, — он покосился глазами в коридор, где были оставлены три пары грязных ботинок. — Может что-то найду.

— Я помогу, — вызвался Яшка. — Это, ясное дело, споровое заражение, но какое-то очень странное. Эти споры сложно отловить, возможно, в них кроется какой-то ресурс самоуничтожения или маскировки, — помолчав, он добавил. — Ну, и можно что-то посмотреть из того, что я насобирал, когда спустился в недра. Там мало, но чем чёрт не шутит.

— Сейчас же приступим, коллега? — радостно воззрился на него профессор, его глаза, как и глаза Якова горели дьявольским огнём.

— Приступим, — кивнул Яшка.

— А я бы поспал, — потянулся Пётр на своём кресле, не слишком удобном, потому что ноги не влезали полностью. Савелий выразил согласие с ним, его веки тоже слипались от усталости.

— Второй гостевой спальни у меня нет, — задумался профессор. — Но вы можете расположиться в библиотеке. Там два неплохих дивана. Можете ещё кресла придвинуть. Лена принесёт вам пледы и подушки, да, Лен?

— Уже бегу, — откликнулась Ленка и унеслась собирать спальные принадлежности для гостей.

Оля отправилась в комнату вместе с кошкой, которая теперь ни на метр от неё не отставала. Вскоре к ней присоединилась и Лена.

— Савелий этот противный тип, — прошептала она Оле, укладываясь рядом. Оля пожала плечами.

— Мне кажется, он просто очень сильно устал, — сказала она. — Мы все устали.

— Что есть, то есть, — Лена протянула под одеялом руку и сжала Олю за пальцы. — Спокойной ночи.

— Добрых снов.

***

Петька тихо похрапывал, лёжа на спине и сложив на животе руки. Библиотека была просторной, от шкафов с книгами так и веяло старостью, пылью и потусторонним холодом вековой литературы.

Парням были выданы пледы и подушки, да и диваны в библиотеке оказались достаточно удобными, в них можно было комфортно разместиться, если пододвинуть табуреточку для ног.

Но Савелию не спалось: и настроение было паршивое, и дом этот весь странный какой-то, и девчонки эти, и даже Федька — предательница, бросила его. Он старался не вспоминать события дня, не помнить, как тянуло его в это нутро, как Яков, подобно безвольной кукле перестал бороться и пошёл на поводу у паразита, который вёл его к гибели.

В голове плясали черти, как при сильном похмелье. И что-то ещё царапало еле слышно в груди, какое-то незавершённое дело, что-то не слишком важное, но...

Савелий быстро схватился за свой рюкзак и выудил оттуда блокнот. Подсвечивая себе телефоном, неудобно сгорбившись, он завис над бумагой с карандашом в руке:

«Я уже не помню, как давно попал сюда и при каких обстоятельствах. Но серые мягкие стены и длинные холодные коридоры стали мне, как родные. Здесь достаточно спокойно, если не слушать вопли буйных больных. У меня есть своя кровать, своя одежда и своя еда.

Иногда мне выдают мой сканворд. Но я не люблю разгадывать слова, я люблю рисовать. Рисовать всегда одно — змея, пожирающего самого себя. Нет в мире достойней вещи и лучше творения, чем Уроборос. Лишь он один безупречен в своей идее, цели и замысле.

Сегодня я рисовал слишком долго и не захотел отдавать карандаш, когда санитары попытались отвести меня в палату. Так я оказался в кабинете моего лечащего врача.

Седоватый по всем канонам мужчина ласковым взглядом осматривал моё нахмуренное лицо. Я хотел рисовать, но мне не давали. В руках у врача был мой рисунок, и я хотел отобрать его, но мои руки были скованы сзади рукавами смирительной рубахи.

— Вы знаете, что именно вы рисуете? — спросил меня врач.

О, глупец, хотел возопить я. Если ты ещё спрашиваешь, значит ты не способен понять, нет смысла объяснять тебе это. Но я утихомирил свою гордыню и ответил:

— Это совершенство мира. Уроборос, пожирающий себя за хвост, — и мой голос звенел торжественностью момента, когда праведник знакомит грешника с Господом Богом.

Доктор мой не показал трепета или удивления. Он ухмыльнулся и наклонился чуть вперёд, вынуждая заглянуть ему в глаза. Мой радостный смех разнёсся по всей клинике. Я раздулся от счастья. Я увидел Её.

Тварь, которая заперла меня в самом себе, одобрительно гоняла меня по собственным венам с горячей кровью. Тварь, сидящая напротив меня, заговорщически подмигнула глазом доктора, и я понял, я наконец понял, что мир стал безупречен. От этого дня и до самого его конца».

Глаза высохли от напряжения и острого света фонарика. Шея давно затекла и потеряла чувствительность, но Савелий писал, пока не вывел последнее слово, пока не поставил точку.

В этот миг он почувствовал, как раздражение отпускает, и его самого расслабляет, и нещадно тянет в сон. Чувство выполненного долга обрушилось так неожиданно и мощно, что он отрубился, только успев откинуть голову на спинку кресла, в котором сидел.

До самого утра в тени книжных шкафов раздавались два разной тональности похрапывания, было тихо и спокойно, ничто не нарушало спокойствия старой библиотеки.

***

Оля обнаружила Аркадия Евгеньевича и Яшу ранним утром, когда решила, что достаточно выспалась и пошла на добычу за стаканом воды. Мужчины сидели на кухне, лица их были бледны и вытянуты, под глазами залегли синяки, но сами они были в самом добром расположении духа.

— Кофе? — покачал в воздухе своей кружкой Яша и подмигнул Оле так, что она скорчила подозрительную мину.

— Доброе утро, как говорят в приличных обществах, — шутливо пожурил профессор Яшу, но Оле показалось, что ей тоже должно стать стыдно.

— Доброго утра, — сказала она, выхватывая с сушилки стакан. — Я просто попить воды.

— А мы! — Якова просто разрывало, но Оля спросонья не заметила, какой у него взбалмошный вид. Его глаза сверкали и горели, а сам он нетерпеливо переминался на своём месте.

— Что вы нашли? — смилостивилась Оля, присаживаясь за стол.

Подумав, к стакану воды она взяла ещё кружку и налила себе кофе. Профессор одобрительно глянул на Якова, передавая ему честь рассказать о найденном открытии.

— Мы осмотрели каждую песчинку на нашей обуви, — начал тот, размахивая руками. — И нашли споры! Самые настоящие споры, да! Неизвестные науке, ну или нам, как отдельным научным деятелям, — чуть смутился он. — Но это неважно. Важно то, что у них, судя по всему, работает маскировочная система самоуничтожения и самовозрождения в зависимости от условий! Фух!

Яша громко выдохнул, распалённый собственной историей. Оля слушала внимательно, поджимая губы, но не совсем поняла, что это всё значит. Как это вообще возможно. Уничтоженное нельзя возродить. Прочитав на её озадаченном лице эти мысли, профессор пришёл на помощь.

— Да, пока механизм системы самовозрождения неясен, потому что такого ещё ни разу не встречалось, но я думаю, что это что-то на квантовом уровне древнейших систем, по которым работает наша вселенная, — поняв, что ещё больше запутал слушательницу, он махнул рукой. — Не суть важно. Важно то, что мы выяснили, почему паразита невозможно отследить. Пока он находится вне живого организма, он как бы не существует, он уничтожает сам себя. Но как только находится носитель, — палец профессора проскользил по столешнице. — Он возрождается и принимается паразитировать в полную силу, — ладонь хлопнула по столу.

— Но как же вам удалось, в таком случае, на грязных ботинках найти этого паразита, — уточнила Оля.

— Всё просто, — развёл руками Яша. — Я заражён, — и Оля ужаснулась его радости, а он махнул рукой. — Ерунда. Зато, когда я взял обувь в руки, сразу почувствовал это, и мы быстро провели все исследования. Паразит во мне сидел, как миленький, а как только почуял своих, зашевелился, — он задорно потряс головой.

— Какой кошмар, — подвела итог Оля. Профессор даже не пытался её успокоить.

— Совсем скоро каждый из нас будет заражён, это дело даже не недель, а дней, а то и часов. Так что нечему тут ужасаться, нужно вернуться к ядру и исследовать его лучше. Без тебя это будет невозможно сделать, ведь тебя это место знает, чтобы это не значило. Надо найти эту деревню Шрёдингера и... Ой, — профессор посмотрел под ноги. Серая кошка одним цапнула его за лодыжку и теперь смотрела недовольно и даже сердито.

— Есть, наверное, хочет, — засуетился Яшка и принялся искать по кухне что-то, чем можно её накормить.

Пока все занимались своими делами, а дом потихоньку просыпался и наполнялся человеческими голосами, Оля держала кошку на руках. Она как можно незаметней наклонилась к ней и прошептала:

— Я знаю, что у тебя есть причина, по которой ты оттуда ушла. Но нам придётся туда вернуться и поправить то, что мы с тобой натворили. Вот как ты не сказала мне, что вот такое может случиться, дура ты, Ёлка, дура пушистая, — погладила она кошку по голове, и та ответила коротким мявком, который мог означать что угодно, от недовольства до извинений. Хотя куда уж там. Дождёшься извинений от Ёлки, ага.

Глава, в которой препятствий оказывается больше, чем все планировали.

После общего сбора за завтраком, план по проникновению в домик на болотах был готов к исполнению. Выезжать решили немедля, во-первых, потому что кордоны с лёгкостью могли расшириться, а в-главных, потому что, даже не включая новостей, было заметно, как сильно успел распространиться вирус. Время поджимало.

По улицам больше не ходили люди, но иногда появлялись они — заражённые. Подобно блаженным зомби, шли они куда-то себе, тянули руки к чему-то невидимому и бормотали.

Такую картину видели из окна профессорского дома все в нём пребывающие. И, мягко говоря, их это привело если не в священный ужас, то в состояние панической боевой готовности точно.

— Эта теперь на вас, — объявил обиженный Савелий девушкам, тыкая пальцем в кошку.

Федькой он её больше не называл и к себе не подзывал, чтоб морду почесать — чувствовал себя отвергнутым. Эх ты, думал он, глядя в бесстыжие кошачьи глаза, а я тебя ещё сосисками потчевал. Предательница, как и все женщины.

— Хорошо, — с трудом скрывая издёвку, улыбнулась Лена. — Мы ей больше по душе.

— Подруга ей твоя больше по душе, — пробухтел Савелий, глядя на то, как Федька

юрко взобралась Оле на плечо и улеглась на манер воротника, свесив лапы.

— Что есть, то есть, — просто согласилась Лена, а у Савелия заскрипели зубы.

Напряжение и усталость давали своё. Он с ожесточённостью капризного ребёнка наблюдал за спешными сборами. Рюкзаки выстроились в ряд, и в них укладывались: вода, перекус, средства защиты дыхательных путей, профессор настоял взять на всякий случай уколы с транквилизатором, если кого-то одолеет паразитарный психоз. Аппаратура укладывалась особенно тщательно и с трепетом. Измерительные приборы воздуха, воды, почвы, пробирки и ёмкости для сбора материала. Перчатки. Нашли на всех даже добротную обувь, чтобы по болотам было сноровистей шагать.

Савелий же в сборах принимал участие самое номинальное, лениво перекладывал вещи и давил позывы ярости. Всё его существо протестовало против ещё одной поездки в Ямайкино, но он никак не мог найти в себе смелости сказать, что ехать туда не собирается.

— Жизнь — это удивительный аттракцион…, — напевал Петька, пританцовывая на одной ноге, вдевая вторую в кирзовый сапог.

Яков сидел на стуле и шнуровал тяжёлые берцы. Девушки и профессор были в полной боевой готовности — каждый у своего рюкзака.

Но тут в квартиру громко постучали. Все мигом напряглись, даже кошка соскочила на пол и подкралась к двери, принюхиваясь.

— Вы кого-то ждёте? — спросила Оля у профессора и у всех разом. Все разом и профессор отрицательно покачали головами. Стук повторился.

— Откройте, — раздался из-за двери приказной тон. — Федеральная служба безопасности.

— Ё-маё, — выдал Петька и округлил глаза.

Оля прижала сжатые кисти к груди, и сама притулилась к Ленке, которая отодвинула её рукой за свою спину и выпятила грудь колесом. Яков и Савелий переглянулись. Им этот голос был знаком.

— Это он нас заставлял подписывать бумаги, — шёпотом сообщил Яков профессору. На лице того выступили маленькие капельки пота.

— Мы нарушили приказ о неразглашении, — добавил Савелий. — Нам крышка.

— Не вешаем нос, — объявил Аркадий Евгеньевич, а в дверь постучали ещё раз, уже сильнее. — Сейчас-сейчас, — крикнул он и, прихватив рюкзак на плечо, открыл дверь. — Здравствуйте, — сказал он.

В коридор шагнули двое амбалов в штатском и тот самый суровый мужик, которого помнили Савелий и Яков. По лицам вошедших невозможно было прочитать, что будет дальше. Вручат им благодарственный приз. Отвезут в тюрьму. Пристрелят на месте. Любой вариант казался очевидным.

Вдруг из-за их спин появилась ещё одна фигура. Научный руководитель Якова Евгений Иванович протиснулся в квартиру следом, его голова была вжата в плечи, и весь он выглядел каким-то заискивающим.

— Эх, ты, — произнёс Аркадий Евгеньевич, завидев его. — Ну и зачем?

— Я не виноват, это государственная тайна! — поднял палец Евгений Иванович. — Ничего личного!

Профессор только хмыкнул и отвёл взгляд от лица своего бывшего коллеги. Яков тоже смотрел на своего руководителя с отстранённой брезгливостью. Была между ними какая-то история, которая именно в этот момент и этот день поставила важнейшую экспедицию под удар. Суровый мужик, оставив амбалов у входной двери тяжело вздохнул и закурил сигарету, дым защекотал ноздри.

— Столько работы с вами, — угрюмо пожаловался он, многозначительно оглядывая Петра, Яшу и Савелия. — Но не сейчас, времена тяжёлые для разбирательств.

— Так, для чего же этот визит? — вступился за парней Аркадий Евгеньевич. — Я имею право приглашать к себе в гости кого угодно, или что-то изменилось?

— Имеете, — ответил мужик. — Но вы нарушили правила пребывания на территории города, контактировали с выбывшими с территории города нарушителями. Теперь мы отвезём вас в Карантин.

— А дальше что? — уточнил Пётр.

— А дальше трибунал, — мрачновато пошутил мужик. Или не пошутил, по его лицу не было понятно, но, чтобы совсем уж не пугать, добавил. — Разбираться будем уже не мы. Сейчас вас нужно изолировать и провести обследования. Тем более, среди вас ценный материал, — рука с сигаретой ткнулась в сторону Савелия.

Тот в осадок выпал, неприятно, когда тебя так расчеловечивают и материалом величают.

— Да уж, — выдала Ленка с длинным выдохом.

Лицо её выражало крайнюю степень озадаченности. Оля вцепилась в её руку, а другой придерживала кошку у груди. На них надвигалась мрачная туча последствий, и это было, как ясный день, очевидно.

— Сами пройдёте или применить силу? — спокойно уточнил мужик.

— А вещи можно взять? — спросил Яков, указывая на рюкзаки. Мужик очертил взглядом всю эту кучу и покачал головой.

— Нельзя, в Карантине всё равно отберут.

— Ладно, — профессор махнул рукой. — Пойдёмте, детишки, не унываем, — и невесёлая процессия под конвоем вышла наружу и была усажена в автобус, покрашенный в цвета пыльного хаки.

Евгения Ивановича с собой не взяли, он так и остался стоять на улице, печально глядя на дело рук своих. Взревев мотором, автобус понёс своих пленников по улице прочь. Всё дальше от цели, от ценных вещей и от разгадок, которые они так мечтали найти.

***

Ехали неблизко, миновали улицы центра, затем переулки и уже повернули к пригородным трассам. Савелий безучастно пялился в окно. Пётр нервно прятал руки в коленях, а Яков запоминал дорогу острым взглядом, так, на всякий случай. На профессора долго не обращали внимания.

— Ой! — послышался вскрик Ленки. — Дядь Аркадий, ты что?

Все повернули головы. Старик резко побледнел, вжался в сиденье автобуса, глаза его закатились и весь он как-то странно застыл. Вдруг раздался страшный хрип, а Аркадий Евгеньевич схватился рукой за грудь, резко складываясь к коленям.

— Оооооой, — застонал он на одной ноте. — Оооооооой, дышать... Дышать нечем! — хрипел он, заваливаясь со своего сиденья на пол, в проход. В уголках его губ пенилась слюна.

— На помощь! — закричала Ленка. — У него приступ!

— Что? Что? Кто? — закудахтали амбалы, а главный мужик их обернулся с переднего сиденья в салон.

— Что случилось? — крикнул он сквозь шум мотора, к нижней губе его прилипла дымящая сигарета.

— Аркадий Евгеньевич эпилептик! У него приступ! — крикнула в ответ Ленка, которая уже стояла перед ним на коленях и расстёгивала тугую молнию куртки. Она наклонилась к нему близко-близко и замерла, а затем распрямилась.

— Нужно остановить автобус! Ему нужен воздух и ровная твёрдая поверхность, иначе он умрёт, — потребовала она у главного мужика. Тот щёлкнул пальцем водителю.

Автобус замедлил ход, ища место, где можно припарковаться. Кругом уже шла редкая лесополоса. Деревья печально облетели, стали, как прозрачные.

Ленка хаотично забегала по салону, пытаясь найти хоть что-то, что может помочь. А возвращаясь, споткнулась и чуть не упала в руки Петьки, тот её подхватил. С ним она оказалась близко-близко на какую-то долю мгновения, а потом снова споткнулась — уже около Яши.

— Ой, как девку от нервов трясёт, — хохотнул один из амбалов. Второй криво ухмыльнулся.

Оля внимательно наблюдала за происходящим и успела заметить, как Ленка что-то шепнула парням и вернулась к профессору. Значит, у них был какой-то план, и с Олиной стороны было важно не оплошать. Доступа к Ленке у неё пока не было, та делала вид, что помогает профессору пережить приступ, так что Оле оставалось только наблюдать, прижимая кошку покрепче к груди.

— Что-то будет, Ёлка, что-то будет, — шепнула она в серое ухо, и кошка одобрительно мурлыкнула в ответ, потёрлась своим лбом о подбородок Оли, как бы подбадривая её.

Скрипнув шинами, автобус остановил свой ход. Совсем узенькая полоска леса здесь заканчивалась большим бетонным забором, за ним находился коттеджный посёлок.

— Ну, и что делать? — безучастно обернулся мужчина с сигаретой. Ленка всплеснула руками.

— Вас в ваших службах вообще ничему не учат? — она махнула рукой амбалам. — Вынесите его на воздух, положите на землю, а вы пока, — обратилась она к мужику и водителю. — Подайте аптечку, есть же у вас в машине аптечка?

Мужик посмотрел на шофёра, тот растерянно пожал плечами и полез из автобуса, чтобы открыть задний отсек. Оля, прищурившись наблюдала за всем этим и потихоньку решила выбираться тоже.

— Стоять! — гаркнул мужик с сигаретой со своего места. — Куда?

— Мне в кустики надо, — состроила жалобные глаза Оля. — Можно?

Лицо мужика исказилось брезгливостью.

— Точно не дотерпишь? — рассерженно спросил он. Оля помотала головой и состроила ещё более жалобные глаза.

На улице Ленка с амбалами проводили над профессором какие-то манипуляции. Шофёр копался в багажнике.

— Ладно, — с неохотой сказал мужик. — Только под присмотром, окей?

— Вы будете смотреть, как я.…, — Оля изобразила испуг, мужик смутился и поспешил её успокоить.

— Нет, конечно, я спиной повернусь, пойдём, — он выбрался из автобуса, и Оля повела его искать место, куда можно было незаметно присесть. В автобусе остались Яков, Савелий и Пётр, и весь расчёт был на них.

— Ну, может тут? — нетерпеливо торопил Олю мужик. Оля тянула время, разглядывая пожухлую полянку и две ёлочки.

— Тут все увидят, — она бросила незаметный взгляд за плечо.

Пётр уже пробирался на водительское сидение, а Яша к выходу, в руках у него было что-то небольшое, но судя по всему, тяжёлое. Её конвойный уже открыл рот, чтобы выдать трёхэтажную ругань, но Оля быстро выпалила:

— Отвернитесь! Я буду писать здесь! — когда он отвернулся, она показательно зашуршала одеждой и помолилась на свои ноги, приняв присед стоя, чтобы оттолкнуться и бежать так быстро, как только сможет.

Метров пятнадцать. Она вспомнила все свои тренировки на уроках физкультуры и походы, и любовь к утренним пробежкам, и поблагодарила своё тело за силу и выносливость.

Время будто застыло. Она смотрела на Яшу, не отводя глаз, пока он резко не ринулся вперёд, стукая первого амбала по голове предметом, что взял в автобусе.

Дальше всё распалось на кадры. Оля рванула с места, как никогда ещё не стартовала. Ленка быстро подняла профессора, и тот с молодецкой скоростью вскочил на ноги. Яков оттолкнул второго амбала. Федькина морда любопытно сунулась наружу, но тут же спряталась обратно.

Все в одно мгновение оказались у автобуса, на секунду произошло столпотворение. Мотор взревел ещё до того, как беглецы комом упаковались внутрь, и двери захлопнулись уже на ходу.

Пётр за рулём резко набирал скорость, уводя автобус всё дальше по трассе. Оля подбежала к заднему окну и ехидно посмотрела на четверых мужиков, которые стояли в полном оцепенении, глядя, как уезжают пойманные ими нарушители. Прямо как в каком-то боевике. Она не сдержалась и махнула им на прощание, прошептав одними губами: «оревуар».

***

Гнали на всех лошадиных силах, понимая, что дома их будут ждать. И важнее всего было, прибыть первыми, забрать вещи и дать дёру из города. Микроавтобус выдавал отличную скорость, и это радовало беглецов, в крови билась ядрёная смесь азарта и ужаса.

— Яков, Петька, Савелий, вы забираете вещи, — проинструктировал профессор, когда они подъехали к дому. — Без задержек. Девочки, вы со мной, подгоним мою машину. На автобусе дальше ехать нельзя, его будут искать первым.

— А мы все влезем? — с сомнением уточнила Ленка. Она знала, что у профессора есть минивэн, но столько человек с таким количество поклажи — даже для него могло оказаться слишком много.

— Влезете, — вмешался Савелий. — Потому что ни на какие болота я больше не поеду. Надоело.

— Всмысле? — округлила глаза Оля. Федька повторила движение глаз.

— В коромысле, — развёл руками Савелий. — Я на эти болота уже как к бабушке в деревню катаюсь и смысла в этом никакого, беда одна.

— Ты не можешь! — воскликнула Оля.

— Предатель, — прошипела Ленка, глядя на Савелия волком. Петька подскочил к ядру конфликта и попытался наладить ситуацию, расставил руки в стороны, как рефери на ринге.

— Веля, — примирительно начал он. — Мы все устали, я понимаю, но…

— Я с вами никуда не поеду! — крикнул тот на пределе сил, чтобы его наконец услышали.

Воцарилась ошеломлённая тишина. Все смотрели на Савелия и не понимали, шутит он или нет. Но он выглядел грозным и уверенным, и казалось, что всё-таки не шутит.

— Я помогу погрузиться, дальше сами, — твёрдо сообщил он.

— Но, молодой человек, вы же такой важный экземпляр и очень можете нам помочь, — взмолился профессор. Глаза Савелия полыхнули гневом.

— Вель, — Петя попробовал снова и запнулся, в глазах его сверкнуло разочарование, от которого Савелию стало дурно, но ярость уже поднималась волной, и он просто не мог оставить всё, как есть.

Федька его бросила, Яша всегда был занят своими научными изысканиями, и теперь он чувствовал, что теряет Петю, потому что не собирается больше заниматься тем, чем не хочет. Он просто больше не мог, пусть даже это оставит его без друзей. Пусть все отвернутся и будут считать предателем. Дальше он пойдёт своей дорогой.

— Вот именно, что экземпляр, материал, пациент, крыса для исследований! Мне это надоело! — выкрикнул он, не сдерживая рвущейся из него, накопленной обиды.

— Ты не можешь нас бросить! — заявила Лена.

— А вот и могу, — отрезал Савелий. — Скажите спасибо, что не ушёл раньше и помогу вам погрузиться.

— Я сразу поняла, что ты крыса, — прошипела Оля, сжимая кошку в своих руках так, что она даже пискнула.

Савелий подарил ей долгий презрительный взгляд. Петя подошёл к нему и сжал плечо.

— По возможности найди способ связаться со мной и сообщить, что всё в порядке, окей? — он протянул руку.

— Да, Петька, спасибо тебе. И удачи вам, — принял крепкое рукопожатие Сава. — А теперь, я так понимаю, нам надо поспешить, да? — внезапно бодрым тоном предложил он.

Отказавшись от того, что угнетало в последние дни, сердце стало лёгким. К нему вернулись тёплые чувства к этому миру и этим людям, которые пусть и безуспешно, всё-таки пытаются его спасти. Но это был не его путь. Путь Савелия был где-то совсем рядом, он чувствовал это, и собирался отправиться на поиски немедля.

Вскоре минивэн был погружен, все поместились в нём, как селёдки в банке, но никого эта теснота не беспокоила. Аркадий Евгеньевич высунулся из окна и всё-таки предложил:

— Может подвезти куда надо?

— Нет, — с улыбкой ответил Савелий. — Одному будет проще скрыться, да и не по дороге нам. Удачи! — отсалютовал он и со своим маленьким, почти пустым рюкзаком, зашагал в противоположную сторону по улице.

***

Лена прокладывала путь по болотам без карты. Складывалось ощущение, что каждый шаг был впечатан у неё в мозгу. Она уверенно поворачивала там, где не было поворотов и находила самые незаметные тропинки. Подмогой ещё была и кошка.

Оля смотрела, как она семенит рядом с Ленкой, и когда та останавливалась или задумывалась, куда повернуть, она толкала её головой в нужном направлении, и Ленка с улыбкой принимала эту помощь.

Рюкзаки были тяжёлые, они давили на плечи, натирали кожу у шеи, и даже поддерживающий пояс не сильно облегчал задачу. При хождении по рыхлой почве и упругим мхам, центр веса постоянно смещался, и ко всему приходилось ещё стараться не потерять равновесие и не рухнуть в ближайшую ряску.

На болотах было удивительно тихо. Редкое шуршание мелких птичек, хруст веточек под ногами и липкое чавканье обуви о землю. Вот всё, что слышали путники. Здесь даже разговаривать не хотелось, таким сонным и безразличным ко всему живому было это место.

— Сейчас мы по дуге огибаем Ямайкино, — очень тихо сообщила Лена. — Потом немного вернёмся назад и выйдем к рыбацкому домику.

— Супер, — прихлопнул комара на лбу Петька. Его голос прозвучал слишком громко, и он даже смутился.

Остальные промолчали, каждый думал о своём и старался не думать о том, что они будут делать, когда окажутся на месте, у очага заражения. Олина память по поводу событий в Кроличье-Норево прояснялась с приближением к тому самому месту.

Перед её глазами вставали лица встреченных там ею существ, которых она приняла поначалу за людей. И ей было любопытно, что с ними теперь. Увидит ли она их снова. Если Ёлка превратилась в кошку, выбравшись наружу, как она предполагала, выбрались ли остальные или остались там же. Сможет ли она вообще попасть туда снова, ведь в прошлый раз она была на грани жизни и смерти, а сейчас умирать совсем не планировала, так что вопросов было больше, чем ответов. И ещё был страх, что всё зря. У них не было точного плана, не было готового решения, как остановить заражение, только эта слабая попытка что-то узнать, зацепиться за что-то, прояснить некоторые детали.

— Ох, — сказал профессор очень тихо. — В голове шумит, у вас нет?

Остальные посмотрели на него. У всех шумело в голове и перед глазами плясали яркие вспышки, что-то тихое шептало в самой глубине головы, неразличимое, отчего хотелось напрячь слух, чтобы расслышать это.

— Нужно надеть респираторы, — Яков достал и раздал каждому свой. — Это, скорее всего, не слишком поможет, но может затормозить процесс, — он как никто знал, как важно этот процесс затормозить.

Ему было особенно страшно возвращаться в то место, где он чуть не погиб, поэтому он и на Савелия злился, потому что тот дал заднюю, бросил команду. Но это всё было мирское, и Яша оставил обиды на потом. На случай, если они выберутся, смогут сделать хоть что-то и тогда он всё ему выскажет. И как плохо быть трусом, и как важен он был, и как он был неправ. Достучится до него и вытрясет извинения. Интересно, куда он направился...

— Мы на месте, — Лена указала рукой вперёд, голос её из-за респиратора звучал глухо.

Метрах в пятидесяти стоял тот самый домик, теперь полностью оплетённый бурыми мхами. Он весь пульсировал, ложноножки разрослись, разложились толстыми, похожими на корни деревьев, буграми под ногами. Воды уже вокруг не было, и сваи бесполезно торчали из земли, а расщелина с лицевой стороны дома больше не ширилась, но парила и чадила чем-то смрадным.

Здесь не было птиц и насекомых, похоже, это место либо изгоняло всё живое в округе, либо забирало его к себе. Ни одна из этих теорий не вызывали желания приближаться. Но путники всё-таки преодолели последнее расстояние до домика и забрались с его торцевой стороны, через окно внутрь.

Отложив на пол рюкзак, профессор достал транквилизатор и положил шприц в карман.

— Как только кто-то начинает себя слишком странно вести, держим и вкалываем дозу, ясно? — все покивали головами.

Только неясно было, как они потом обратно тело в отключке потащат. Но тут уж была такая ситуация — проверка на импровизацию.

Внутри дома ничего не изменилось. Петька заметно взгрустнул, видимо, вспоминая деда Гену. Аркадий Евгеньевич вдруг издал какой-то гаркающий звук и остановился у стены. Он смотрел на портрет, и по щекам его обильно хлынули слёзы. Лена поняла его без слов, подошла и обняла сзади, прижалась головой к поникшей спине.

— Это она написала меня..., — профессор говорил глухо. — За неделю до инцидента. Я ещё сказал, что я здесь слишком старый, — с горечью хохотнул он. — И вот какой я теперь.

Оля тоже смотрела на этот портрет. Он приковал её взгляд, и вдруг перед зрением всё перемешалось. Комната рыбацкого домика наслаивалась на комнату в доме Ёлки. Там на стене висел именно этот портрет, значит карта точно вела…

— О, господи, — не сдержала она тихого вздоха. — Мы же сейчас прямо здесь, — она посмотрела на доски пола, обвела помещение взглядом. Всё та же планировка, да, всё прямо, как там. Только нет украшений и скатерти, самовара и семьи, ковров и занавесок. Зато есть портрет.

— Я должна вам кое-что сказать, — она тоже подошла к профессору и заговорила с ним шёпотом. Он повернул на неё скорбное лицо. — Вы уже предполагали, что я их всех видела там, но прямо сейчас, я думаю, нет…, — она сильно мотнула головой. — Я практически совсем уверена, что она сейчас здесь.

Лицо Аркадия Евгеньевича вытянулось, а глаза вдруг блеснули какой-то странной обидой, как у ребёнка, которому дают надежду и он знает, что его потом обломают, но он всё ещё ждёт и верит в чудо. Оля сглотнула слюну, ей было не легче, и наклонилась, чтобы поднять кошку с пола. Та вся замерла и даже не мурчала.

— Я думаю, это Ёлка, — она запнулась и быстро поправилась. — То есть, Надя. Ваша дочь, ушедшая за мной из Кроличье-Норево.

Молчание физически ощутимо зависло в воздухе. Многие подумали, что сошли с ума от спор, которыми надышались по ходу продвижения по болотам. Лицо Аркадия Евгеньевича менялось: оно то светилось верой, то страхом, то недоверием и болью потери. Наконец, он медленно произнёс:

— Оля, если это глупая шутка, то..., — Оля его перебила.

— Нет же! Я не шучу! — она до боли в сердце хотела объясниться как-то так, чтобы всё не походило на полный бред, но это было невозможно, ведь буквально всё происходящее за последние недели было полным бредом. — Она сопровождала меня по всей деревне. Назвалась Ёлкой, её там так все зовут. Там у всех другие имена, они не помнят ничего про свои жизни. Она не дала им оставить меня у себя и проводила в закат. И я думаю, что она ушла следом, после меня, а потом нашла меня, и.…, — дыхание у Оли закончилось. — Она спасла мне жизнь, — вспомнила Оля пожухлую всего за одну ночь ёлочку, под которой нашли её тело. — Я не могу ничего утверждать, но я должна была это сказать.

— Надя всегда была пробивной, — вдруг улыбнулся профессор, глядя на кошку, полными любви глазами. — Жаль, что она не помнит меня, — он погладил её между ушей, и кошка в ответ довольно уркнула. — Спасибо, что сказала, — снял и протёр очки от влаги. — А теперь нам надо получить материалы для изучения и тебе, Оля, возможно, попытаться что-то сделать, чтобы попасть обратно в деревню.

— Но как? — недоумённо спросила Оля. У неё было примерно ноль идей.

— Спроси у неё, может она подскажет, — предложил профессор, глядя на кошку. Оля тоже посмотрела на неё и получила в ответ умный взгляд жёлто-зелёных глаз.

— Ничего страшного, если не получится, — заверил Яков. — Мы тут, итак, столько всего насобираем, что на целое спасение мира хватит.

— Ты сможешь, — сказала Ленка. — Я в тебя верю, — и быстрым клевком поцеловала её в щёку.

Пока остальные занялись сбором материалов и замерами, Оля решила пробовать пробиться сквозь ткань миров. Логически она посудила, что лучше всего будет, если рядом с ней будут предметы, которые связаны с её пребыванием там. Из всего — были только кошка и блокнот.

Она уселась на скамью. Оглянулась вокруг — ничего. Закрыла глаза — под веками мелькали цветные мушки, но ничего не происходило. Тогда она наклонилась к серому уху кошки и спросила:

— Что мне делать? — кошка уставилась на неё в ответ и перевела взгляд на блокнот. И на респиратор.

— Точно, — она сняла респиратор и взяла в руки блокнот.

Лайнер оказался в руках, и тут уже какая-то внутренняя сила дала ей знание, что делать дальше. Она открыла планер на чистой странице и начала набрасывать рисунок. Табличка с глупым названием деревни, закат, две фигурки на фоне поля. Одна у самого входа, другая отдаляется, солнце садится за край неба. Ветер колышет траву. Жучки пролетают мимо, кузнечики прыгают из травы. Ноги ступают по песку, который тихо шелестит под обувью. И тепло, по-летнему тепло, хочется снять ветровку, чтобы не душила так…

— Оля! — услышала она и обернулась.

Знакомое поле раскинулось кругом, таким же, каким было, когда она шла по нему в последний раз. Багровый закат горел в полную силу, а на входе у таблички стояла Ёлка со своим смешным конским хвостом и в дурацких шортах, а рядом с ней сгорбленный старик с коромыслом на плечах.

— Я иду! — крикнула она и радостно побежала к ним навстречу. Обратно в Кроличье-Норево.

Ей удалось, она попала, разорвала разделение между мирами. И как же рада она была видеть этих двоих сейчас. Она подбежала к ним и обняла каждого по отдельности, коромысло деда Иго больно врезалось ей в ключицу, но ей было всё равно.

— Я вернулась, — сказала она, задыхаясь и вдруг поняла, что не знает, зачем. Цель была достигнута, но причина, почему её нужно было достигнуть, как-то забылась.

— Мы вернулись, — улыбнулась Ёлка. — Здорово, что ты меня узнала.

— Так это всё-таки была ты! — воскликнула Оля. — Ты смогла увидеть отца, — Ёлка немного потупилась, уставила взгляд в носки своих кед.

— Я не совсем в памяти, когда нахожусь там. Меня просто что-то ведёт изнутри, так что я не смогла бы его узнать, — ответила она печально. Оля поджала губы и решила, что не скажет об этом профессору.

— Но почему я перенеслась сюда, а не в домик? — спросила она, удивлённая, что её занесло так далеко от места, где она сидела.

— Домика больше нет, — ответил Дед Иго, на лице его не было признаков грусти, он просто констатировал факт. — Кроличье-Норево умерло, всё исчезает, мы здесь больше не нужны.

— А ты? Я же тебя вижу, — сказала Оля.

— Я последний, — улыбнулся Дед Иго. — Но уже чувствую, как совсем скоро уйду за остальными. У меня осталась последняя миссия.

— Ты сможешь помочь предотвратить эпидемию? — вдруг взволновалась Оля. Она так надеялась найти здесь ответ и простой ключ от всего происходящего, но споткнулась о взгляды Деда Иго и Ёлки.

— Нет, — покачал головой он. — Ваш мир тоже рушится. Твой автобус не зря поехал по той трассе, не зря врезался в дерево. Нам нужен был человек, ведь сила паразита растёт с каждым столетием. Ему требуется больше душ.

— Но в этот раз всё пошло не так, — обречённо догадалась Оля. — Если бы я осталась, если бы я действительно умерла, всего этого не было бы, — поняла она. — Я во всём виновата.

— Вообще-то нет, — выступила вперёд Ёлка, дерзко махнув конским хвостом. — Это я решила, что ты должна выйти, мне надоело всё это. Всё равно, рано или поздно оно пожрало бы всех нас, а я хотела увидеть мир!

— Ради этого ты решила этот мир уничтожить? — Оля вдруг разозлилась. Ёлка вздёрнула подбородок.

— Ну да, ну и что, я признаю, я плохой человек, и я о сделанном не жалею, — сказала она. — Всё равно мы все здесь тухли, как дохлые рыбины, — она скорчила гримасу, и Оле захотелось её то ли ударить, то ли пожалеть.

— Окей, я даже не знаю, как на это реагировать, ты манипулировала мной. Просто прекрасно, — расстроилась она. Ёлка вдруг притихла и подошла на шаг ближе.

— Несмотря на то, что я дурная, не бросай её, пожалуйста. Я всё равно не вполне в своём разуме, когда в её теле. Она хорошая кошка, — девушка взяла Олю за плечи и тряхнула, заставляя смотреть ей в лицо.

— Не брошу, — честно пообещала Оля. — Но ты полная дура.

— Согласна, — радостно кивнула Ёлка. — А теперь Деда выполнит свою последнюю миссию и всё исчезнет. Так что, прощай, — она потрепала её по голове и, широко улыбаясь, отступила.

— Прощай... Что? — не успела удивиться Оля, как Дед Иго подошёл к ней и вложил в руку ключ. Но это был уже другой ключ — новый и блестящий. А Олю вдруг перевернуло, кувырнуло и унесло.

Перед глазами проносились множества маленьких деревень, словно скованных в одну цепь звено за звеном, разрушающиеся дома и исчезающие силуэты, образы — всё опускалось в туман, и солнце везде закатывалось за горизонт последним, рубиновым, кровавым закатом. Деревеньки рушились, отваливались друг от друга, исчезали и полностью растворялись.

Оля поняла, их было много — таких мест, и всего одно порванное звено разрушило всё, что держало планету на плаву тысячелетиями. На место разрушенных и исчезнувших деревень поднимались мховые щупальца, они протягивались, вытаскивая за собой на поверхность нечто гигантское, монструозное, новорожденный организм, охватывающий собой всё вокруг и разрушающий оболочку земли, что была его скорлупой. Оля поняла, что это конец и закрыла глаза.

Когда Оля пришла в себя, то обнаружила, что вокруг неё столпилась вся их небольшая команда. Ей стало неловко под любопытными взглядами.

— Я не исчезала? — первое, что спросила Оля. Петька покачал головой.

— Не-а, но ты рисовала с закрытыми глазами, смотри, — она опустила лицо к блокноту и увидела набросок того, что видела пока летела через разрушенные цепи сдерживающих деревень.

— Я выяснила кое-что. Нам всем конец, и это никак не исправить, — сообщила она самую тяжёлую новость, какую ей приходилось вообще сообщать. Да вообще кому угодно в мире такую тяжёлую новость не приходилось ещё сообщать.

— Но как? — профессор нахмурил брови, не веря услышанному. Оля захлопнула блокнот.

— Наша планета — паразит. На протяжении всей истории, была цепь таких деревень, как та, в которую я попала, они сдерживали её развитие. Когда я вышла из деревни, — она умолчала про вину Ёлки сознательно. — Одно звено нарушилось, и вся цепь за ней тоже. Больше ничто не сдерживает паразита, и скоро планета нас всех сожрёт, — с невесёлой улыбкой закончила она.

— Значит, ничего нельзя сделать, — пробормотала Ленка. Петька молча колупал пуговицу на своей куртке.

— Но мы попытаемся! Это ещё не доказано, что нам конец! — заявил Яков. — Хренушки этому паразиту, мы найдём способ, да ведь? — он обратился к профессору. Тот был мрачнее ночи.

— Мы попробуем, — коротко и без особой надежды ответил тот. — А теперь давайте собираться домой. Нам ещё в Карантин сдаваться надо.

Все застыли, вспомнив, что они вообще-то теперь в розыске и возвращение в город — буквально значит сдаться в руки федералов.

— Может не надо? — уточнил Петька. — Можем попрятаться там, где-нибудь, ещё исследования провести.

— Надо, — отрезал профессор. — Мы передадим всё, что нам удалось узнать людям, которые владеют намного большими возможностями, чем мы. А что уж они с нами сделают… Будем надеяться, что хотя бы не посадят в тюрьму. Это уже вопрос выживания человечества, а не свободы отдельного человека.

***

Пансионат «Снегирь» встретил Савелия привычными тишиной и спокойствием, но теперь тишина казалась гнетущей. В какой-то момент ноги сами привели его сюда. До этого он пару часов таскался по городу и наблюдал, как сильно тот опустел и изменился.

По улицам бродили самые всамделишные зомби, иначе этих людей было не назвать. Агрессии они не проявляли, но и цели не имели, и Савелий цели не имел, поэтому брёл, куда глаза глядят. И вдруг добрёл.

Старое, но аккуратное здание и милая лужайка как свежего воздуха в него вдохнули, лёгкие наполнились будто в первый раз, а голова прояснилась от хмари. Он на миг задумался, что ждало его за стенами этого дома призрения и не закрылся ли он вообще, а если закрылся, то куда перевели постояльцев?

Распинывая опавшие листья, он шёл по аллее к главному входу и тревожился тёмными думами, но тут его окликнул слабый голос:

— Савушка? — он вмиг повернул голову на звук и увидел свою бабушку, Людмилу Васильевну. Старушка сидела одинокой фигуркой на скамейке и подкармливала небольшую стайку голубей.

Сердце сжалось от трепета, такая она маленькая вся, высохшая стала, и сидит тут совсем одна, в своём поношенном, заштопанном пальто. Навещали ли её родители с последнего визита Савы, или в бушующем море проблем, связанных с эпидемией, все позабыли о ней.

— Бабушка! — подбежал он и присел на корточки, положил голову ей на колени. Старушка погладила его по волосам.

— Я так рада тебя видеть, — ласково проворковала она. — У нас тут совсем как-то всё нехорошо стало.

Савелий поднял на неё лицо и в глазах его блеснули слёзы. Людмила Васильевна смотрела на него ясным взглядом, будто и не было никогда страшной болезни, из-за которой она тут оказалась.

— Как ты себя чувствуешь? — дрогнувшим голосом спросил он. — В мире такой ужас творится.

— Я неплохо, мне мои амулеты помогают, — улыбнулась старушка. — А ты Постеня носишь?

Савелий поджал губы. В кутерьме и беготне, в сумасшедшем ритме событий, он совсем забыл, где его оставил. Дома, наверное, лежит, где-то на столе или в кресле. Ему стало стыдно, бабушка поняла его без слов.

— Эх, ладно, не ругай так себя, — она вгляделась в клочковатое небо, раскрашенное розовыми облаками. — Холодает. А мои амулеты всё равно только верующим помогают, но если Постеня не потерял, то хоть положи его где-то, где ему не скучно будет, ладно?

— Обещаю, — закивал головой Савелий, а потом вдруг спросил. — Ба, ты столько всего рассказывала, может знаешь что-то про деревни, которых не существует в нашем мире? Я знаю девочку, которая вроде бы там побывала, и вроде бы всё это, — его руки дрогнули, и он обнял бабушку за талию покрепче. — Началось именно из-за того, что она там была и вышла.

Звучит как полный бред, подумал он про себя. Но спросить больше было некого, не доверял он ни учёным, ни тем более наглым девчонкам, никому. Бабушка ему не соврёт, знал он. Людмила Васильевна поджала губы.

— С прошлого раза ты так изменился, надо же, — её пальто было шершавым и колючим под руками Савелия, а от тела почему-то не шло тепло, и он незаметно вжимал пальцы, чтобы почувствовать его хоть немного. — Бывают такие деревни, Савушка. Бывают.

— Но как? Как такое возможно? — мир Савелия рушился уже давно, и сейчас он просто не успевал привыкнуть к стремительно изменяющейся реальности.

— Те сказки, которые я тебе в детстве рассказывала, я их не из головы взяла, — вздохнула старушка. — Было мне лет пять, и попала я в страшную погибель. Потопла на озере. Но повезло, меня выудили и через сутки я пришла в себя в больнице.

— Потопла?! — воскликнул Савелий. Он никогда эту историю не слышал.

— Да, знаешь, бывают такие озерца маленькие, а внутри потоки сильные и подводные реки есть, меня в одну такую затянуло, — охнула старушка от неприятных воспоминаний. — И была я ни жива ни мертва какое-то время. Так и попала я в деревню Гиблые Соловушки.

— И этой деревни не было на карте? — догадался Савелий.

— Не было, — улыбнулась Людмила Васильевна и ещё раз погладила его по голове. — Умненький ты у меня внучек, вырос. Выжила я, но осталась тонкая ниточка связи с той деревней, и знаю я только, что их много по всему миру и они очень древние. И состоят из «погибших» душ, которые работу там свою исполняют.

Савелий слушал, затаив дыхание. Даже свист ветра пропал и шелест листьев, всё исчезло из его внимания, кроме слов бабушки. История складывалась удивительным, невероятным хитросплетением, и тем, что можно было считать мистикой, но оно происходило. Оно действительно происходило на самом деле.

— И узнала я после уже по обрывкам, которые долетали до меня, что древние переселенцы передали людям знание о том, что такое на самом деле наша планета, и как она опасна. Ведь помимо Земли во Вселенной их много. И все они — живой организм, огромный паразит. Это я потом в журналах прочитала, у нас в природе такие тоже бывают.

— Уроборос, — прошептал Савелий.

— Именно, — подняла одну бровь старушка. — Поэтому деревням приходилось планету нашу защищать, но вот где-то, видать, брешь приключилась.

— Что же теперь делать? — с надеждой вопросил Савелий. Старушка пожала плечами и посмотрела на него печальным взглядом из-под нависших, морщинистых век.

— Никто не ведает, — она аккуратно поднялась со скамеечки и отряхнула со своего пальто крошки. — Пора мне… Пора. Закат скоро. Ниточка то моя порвалась. А ты думай сам, может до чего и додумаешься.

Людмила Васильевна поцеловала Савелия в лоб, наклонив его голову к себе и погладила напоследок по волосам. Он улыбнулся ей, с какой-то скорбной тоской на сердце. Что-то было не так. Вдруг заметил он странное пятнышко на воротнике пальто. Мох что ли, удивился он и попытался смахнуть досадную кляксу рукой. Бабушка остановила его, положив свою ладонь поверх его пальцев.

— У тебя тут что-то, ба…

— Это последний лучик, - бабушка стряхнула пятнышко, прощаясь с ним печальной улыбкой. Она вдруг призадумалась, и лицо её вмиг постарело. – Пойду я.

— Прощай, ба, я постараюсь заехать как можно скорее, — сказал Савелий, вглядываясь в неё и силясь понять, что ему кажется подозрительным в её словах и движениях.

— Прощай, внучек, — некрепкой походкой бабушка пошла к главному входу пансионата.

Савелий смотрел на её сгорбленную фигурку, пока та не скрылась за массивной дверью, как будто призрак пролетел и пропал. Тихий, мирный и до боли знакомый призрак спокойного прошлого, которого человеку больше не видать. Прощальный подарок перед ужасным концом.

Кровь вдруг взбурлила в венах, и под веками заплясали яркие пятна воспоминаний. Савелий застыл, прислушиваясь к себе. Он вспоминал детство, когда слушал бабушкины сказки и бегал за гаражи с пацанами. Он вспоминал, как мама возвращалась с работы и обязательно приносила шоколадку. Он вспоминал игрушки и школу, выпускной и первую свою любовь, угасшую, так и не разгоревшись по полной. Он пропахал памятью события последних недель, которые оказались более насыщенными, чем вся его жизнь. Лица друзей, его недоверие и их последняя ссора. Они не знали, как сделать правильно, у них не было инструкции, но даже наугад они пёрли вперёд и самоотверженно рисковали жизнями, чтобы спасти всё, что было дорого Савелию и остальным жителям планеты.

Вдруг пазл в его голове сложился. Болезненно щёлкнули пазы, когда всё встало на свои места, и остался один большой вопрос.

— Как бабушка покинула Гиблые Соловушки и ничего не случилось? Почему отсчёт пошёл именно от Оли? – пробормотал он себе под нос и ринулся по лужайке обратно к пансионату.

Нужно было срочно спросить, разузнать всё и потом вернуться с новым знанием. Бабушка могла навести его на мысль о том, как спасти Землю, избавить человечество от гибели. Савелием завладело тревожное отчаянье, и он почти с криком распахнул дверь дома призрения.

Звук хлопнувшей створы эхом прокатился по коридору. Сава застыл, вглядываясь в полутьму, которая разбивалась лишь редкими лучами солнца, пробивающимися сквозь окна. Он прошёл дальше, осматриваясь. Внутри никого не было.

В общей гостиной на столе лежала незаконченная партия в нарды. Телевизор хрустел серыми помехами и пощёлкивал электричеством. На кресле лежала пушистая шаль, словно бы минуту назад оставленная здесь забывчивой старушонкой. Никого не было, но и никто явно отсюда не убегал, не спасался. Только гробовая тишина прокатывалась по коридорам и эхо его шагов отскакивало от стен.

— Бабушка? Ба? — хотел крикнуть он, но голос его совсем осип и прозвучал слабо.

Сломя голову, он побежал по лестнице на второй этаж, где была комната бабушки. Он до боли вслушивался в пространство, но слышал лишь собственное загнанное дыхание и то, как ботинки ударяются о пол. Дверь комнаты бабушки была прикрытой на маленькую щель, и он опасливо заглянул туда прежде, чем войти.

Пансионат оказался пустым. Савелий не верил, что только что виденная им бабушка, с которой он общался несколько минут назад, могла пропасть. Но Людмила Васильевна действительно пропала. Он не верил, но и не мог ничего сделать.

— Бабушка? — ещё раз тихо повторил он, подходя к её постели, на которой змеиным клубком свернулся недовязанный шерстяной шарф.

Амулеты тоже пропали. Все пропали, закончились, как заканчивался мир. Слёзы потекли по щекам, освобождая чувство потери, что было не скрыть, не спрятать за угрюмостью характера.

На тумбочке, словно поджидая его, лежал толстый блокнот в синем переплёте. На первой странице стояла свежая подпись, кривым подслеповатым почерком было начертано: «Моему внуку Савелию. Ты сильнее его, мы все сильнее».

Не открывая следующие страницы, Савелий испуганно спрятал блокнот за пазуху своей ветровки, и ринулся вон из заброшенного пансионата. По дороге он минул столовую, в которой ещё пахло сдобными булками, и даже украл одну, сгорбив плечи и прячась, будто кто-то мог поймать его за руку. Блокнот жёг грудь, и внутри груди жгло, а в глазах стояли едкие слёзы. Плача и поедая булку с повидлом, Савелий вышел на крыльцо.

Глаза прищурились, когда в лицо его плеснуло алым, будто кровью облило. Солнце пряталось под облака и уходило вниз, за полукруг холма на горизонте. Лучи слепили, как последний всплеск утекающей из рук жизни. Он смотрел, пока не заболели веки, а потом проглотил последний кусок булки и в сгущающейся полутьме побрёл в сторону города. Ему предстояло решить, что делать и как поступать дальше. Но оставаться в стороне он точно больше не мог.

Глава, в которой принимаются решения.

Неделю спустя.

Савелий, одетый в бело-синюю форму технического инженера, вышагивал по коридору космопорта, то и дело нервно поглядывая на часы. Он ожидал приглашения в шаттл, который отвезёт его на взлётную полосу корабля.

Из окна был виден аэродром и стоящая на нём махина: широкая и вытянутая, как из серии фильмов про «Звёздные войны», она напоминала собой скорее детский развлекательный центр, чем штуковину, на которой горстка людей годы и годы будет бороздить просторы Вселенной.

В детстве Сава не мечтал стать космонавтом, но обстоятельства поменялись, и теперь он был горд, что смог зачислиться на корабль исследовательской разведгруппы. Хоть какая-то польза от того, что он вроде как «нулевой пациент», да ещё и с хорошими техническими знаниями, так что приняли его с распростёртыми.

А ещё, честно говоря, не многие рвались лететь, ведь было ясно, что это — смертный приговор. Ни один из исследователей больше не увидит родных. Но что за жизнь, если в ней кроме компьютера и дома ничего нет, что за жизнь без риска.

Голос в голове шептал и бормотал, но Савелий знал — стоит им выйти на орбиту, и всё закончится. Заражение действовало только на поверхности. Оно жрёт только тех, до кого может дотянуться.

— Будешь моим талисманом, дружок, — он взглянул на вязаную игрушку в своих руках и улыбнулся. Постень смотрел на него своими бусинками-глазками и, кажется, подбадривал, мол, давай, вперёд, к приключениям!

— Велька! — он обернулся на голос и увидел всю дружную компанию, что пришла его провожать. Пётр подошёл к нему и с необычайной крепостью пожал руку.

— Я горд тем, что ты был моим соседом. Ну уж не ожидал! — воскликнул он, с яркой улыбкой на лице. Савелий похлопал его по плечу, вдруг осознав, что будет скучать по его докучливой натуре и глупым шуткам.

— Точно не хочешь с нами? — спросил Савелий у приунывшего Якова. Тот явно изо всех сил сдерживал слёзы прощания. Он мотнул головой и попытался что-то ответить. — Нет, ничего..., — всхлипнул, но ему на помощь пришёл Аркадий Евгеньевич.

— Мы с Яковом остаёмся на Земле, — он понизил голос и заговорил быстрее. — Я не слишком одобряю их идею подорвать чрево этого существа, но саботировать это никак не получилось. Я уж и так и сяк им пытался объяснить, идею как затормозить заражение предлагал, а они ни в какую. Монстра надо бить, говорят. А знаешь, что происходит, когда метапаразит погибает в своём владельце?

— Системам приходит конец, — договорил взявший себя в руки Яков. — Всех на орбиту они отправить не смогут, а планета резко перестанет вырабатывать всё, что было необходимо для выживания человечества. Будет невероятная заварушка, — выдавил улыбку он.

— О, заварушка, — воскликнул Пётр. — Я с вами!

— Ты уверен? — профессор скосил на него глаза под очками.

Пётр длинно вздохнул и панибратски похлопал его по спине.

— Да я погибну на этой орбитальной станции от скуки, вы что, куда мне без земли родной, — он нахмурился и покачал пальцем. — Нет уж, вы там что-то придумаете, я точно знаю, а я буду вам помогать. Ну, и тем, кто ещё с вами будет.

— Хорошо, ты принят, — улыбнулся Яков и пожал ему руку. Пётр артистически раскланялся. Он светился от радости, неутомимый оптимист даже на краю гибели. Савелий ещё раз взглянул на часы.

— Меня сейчас позовут, — сказал он, с трудом скрывая беспокойство. — Просто знайте, я плохо себя вёл, но всё равно считаю нас самой крутой командой, — выдал он самое эмоциональное и уязвимое, что говорил за всю свою жизнь. Мужчины дружно посмотрели друг на друга и обнялись, прямо кучей. На лицах стало мокро.

— Юрин Савелий! — проорал громкоговоритель. — Просьба пройти к шаттлу на посадку. Третий гейт.

— Всё, всё, — дыхание у Савелия спёрло. — Прощайте!

— Прощай, — грянул нестройный хор голосов.

Из-за спин вдруг высунулись Лена и Оля. У Оли на руках была кошка — как прилипла к ней с самой первой встречи.

— Я думала ты придурок, — скорчила лицо Ленка. — И не думаю, что моё впечатление неверное в корне, но ты лучше, чем просто придурок. Ты не совсем придурок.

Савелий расхохотался, глядя на это покрасневшее, взволновавшее лицо. Тут ещё и Оля кошку ему протянула.

— Погладь на удачу, — приказала она.

Савелий в последний раз приласкал кошку, что когда-то звалась Федькой, и она лизнула его в ладонь. Вдруг он кое-что вспомнил и быстрым движением достал из-за пазухи синий блокнот.

— Это может понадобиться, — всунул он в руку Оле подарок от бабушки. – Моя бабушка кое-что знала и написала об этом. Почитай на досуге.

— Эээ, — Оля, неловко перехватив кошку, приняла блокнот и с удивлением уставилась на него. Ленка тут же сунул свой нос следом, пытаясь его отобрать.

— Удачи! — тихо повторил Савелий.

Повернувшись спиной, он уверенно пошёл к своему гей ту. Перед тем, как двери лифта закрылись, он успел помахать рукой и поймать взглядом, как ему машут в ответ его друзья. Приятно было знать, что у него есть друзья. Это придавало сил на борьбу.

Савелий Юрин, если не стал другим человеком, то точно человеком стал. И уже из окна своего космолёта он последним взглядом окинул землю и небо, и последний раз обратился к голосу, что слабо скрипел в его голове:

— Я сильнее, чем ты. Мы все сильнее.

***

Три месяца спустя. Космическая жилая станция на орбите Земли.

Оля смотрела на голубой шар, что медленно проплывал за стеклом иллюминатора. Одна и та же картина каждый день. Каждое утро. Каждый вечер. На орбитальных станциях старались сохранять режим дня и ночи при помощи освещения и разницы температур, чтобы не сбивать биологические ритмы пассажиров. Еды и воды было достаточно, но скучно было до одури.

По орбите крутилось ещё около пятнадцати таких кораблей, набитых людьми, не знающих ничего о своём будущем. Надежда на исследователей была совсем хрупкой, надежда на оставшихся на омертвевшей Земле — была сильнее.

Но пока что мёртвое после взрыва ядра, тело планеты, древнейшего существа, постоянно претерпевало изменения. Материки меняли форму, океаны передвигались и льды то таяли, то нарастали снова. А самое плохое было то, что планета крутилась вокруг своей оси всё медленней, уже по инерции, и вскоре должна была остановиться совсем.

На коленях у Оли лежал раскрытый на последней странице дневник бабушки Савелия. Она как раз закончила его читать и застыла в оцепенении. Так много они упустили, когда боролись с ветряными мельницами вируса, и теперь она не совсем понимала, как рассказать об этом Лене, а затем передать информацию дальше, на Землю.

На развороте форзаца была совсем свежая надпись, накорябанная знакомым почерком. Этот почерк она видела в записях Савелия, когда незаметно рылась в его вещах и нашла недописанный рассказ.

Страница была испещрена мелкими буквами с его собственными размышлениями и гипотезами, а в самом низу стояла надпись: “Надеюсь, вы попробуете. Будьте смелыми. Мы сильнее его. Ваш друг, Савелий”.

На колени Оле запрыгнула кошка, девушка сжала её в руках, совсем не сопротивляющуюся. Ей вдруг стало так тоскливо, так одиноко, что захотелось плакать. Переживать произошедшее одной было невероятно сложно, но и делиться этим пока не хотелось. Прекрасный момент моральный терзаний прервал звук открывшейся в каюту двери.

Ленка запрыгнула на койку, на которой сидела Оля и брезгливо поморщилась в иллюминатор.

— Всё меланхолии предаёшься? — полушутливо спросила она. Оля поджала губы, не удостоив её ответа, тогда Ленка продолжила. — А я новости принесла!

Лицо её раскраснелось и выглядело невероятно довольным, жизнерадостным и полным энтузиазма. Оля бросила на подругу вопросительный взгляд.

— Они отправляют группу на землю! — выпалила Ленка. — Есть идея, как раскрутить Землю обратно и запустить процессы! Огромный внутренний механизм. Как сердце, представляешь? Только железное и со всякими гайками-болтами, — она размахивала руками, тараща глаза. Оля встретила эту новость со скепсисом.

— Сколько лет они будут это строить? От Яши так вообще новостей неделю не было, мама тоже где-то там, внизу, — скуксилась она.

За маму с папой ей было особенно обидно. Она до последнего надеялась, что они полетят с ней, но те тоже решили остаться, и теперь она чувствовала себя почти сиротой.

— Я только что слушала сигнал от дядь Аркадия! Он говорит, дело — шито-крыто, только время нужно и материалы, сейчас всех, кто может помочь, собирают. На строительство!

Оля крепко задумалась. Месяцы проживания в узкой маленькой каюте космического корабля повлияли на неё очень не благотворно. Она стала меланхоличной, её всё чаще посещали мутные, тёмные мысли, а желание жить как-то медленно затухало, словно догорающая свеча. Но то, о чём говорила Лена... И послание Савелия. Дневник его бабушки.

Если есть возможность всё исправить, нельзя оставаться в стороне. Да и по Яше, Пете и Аркадию Евгеньевичу она соскучилась. Сердце потеплело, когда она представила, что снова увидит их, выпьет чаю и посмеётся над историями их беготни за паразитом.

— Ты тоже думала, что пора вернуться на землю? — спросила проницательная Лена. Оля подняла на неё глаза, и с них как пелена спала.

— А погнали, — неожиданно к ней вернулась бодрость. — Ёлка, — она наклонилась к кошке и потрепала за ухом. — Поедем домой?

Кошка, всегда согласная на всё, что предлагает Оля, муркнула в ответ и подставилась под ласку, а Лена просияла ещё больше.

— Через три дня вылет, я попрошу внести нас в списки, — сказала она, а потом вдруг стушевалась и сделала пару вдохов, чтоб собраться. — Я тут это... Ещё кое-что хотела…

Оля пристально на неё посмотрела, не зная, чего ожидать.

— Ты давно не рисовала, и я нашла тут кое-что для тебя, — с дёргающимися от нервной улыбки губами она протянула Оле небольшой нелинованный блокнот и набор чёрных гелевых ручек. — Это не совсем то, но сама понимаешь..., — мямлила подруга, пряча взгляд.

Оля молчала, глядя на сокровище в своих руках. Она так давно не рисовала, что уже забыла, что только этим она жила. Художество было её остовом, частью её жизни, и получив сейчас эту возможность обратно так внезапно, она слегка потерялась. А потом перевела взгляд на Лену. Та была красная до самой макушки и даже кончики ушей у неё были красные.

— Ты самая лучшая, — первое и последнее, что сорвалось с Олиных губ, потому что дальше она не могла говорить, бросившись вперёд и стискивая Ленку в крепких объятиях.

Глава о мире после.

Пятнадцать лет. Пятнадцать лет, смазанных в один долгий, бесконечный день. За иллюминатором время от времени проносятся скопления далёких галактик, мёртвые звёзды и объекты неопределённого происхождения, но интереса не представляющие.

Корабль упорно подаёт сигналы во все стороны, сигналы уходят далеко в космическое пространство, в надежде столкнуться с чем-то разумным, в надежде найти жизнь.

У Савелия уже борода — аккуратно подстриженная, рыжеватая, эта прореженная рыжина напоминает ему Петьку. Якова ему напоминает кабинет исследования биологических находок, когда он изредка в него захаживает. Аркадия Евгеньевича — его капитан Серафим Андреевич Преснинский. Примерно того же возраста и носит очки, взгляд строгий. Даже по девчонкам с кошкой он скучает, пусть те и были занозами в заднице, но остались в его сердце вечным напоминанием об их странной, разномастной команде, что собралась ради одной цели.

Иронично, но у Савелия рабочее место очень похоже на то, что было дома — только компьютер побольше и кресло немного другое. Он также любит чай. Его выращивают на мини-плантациях в зоне поддержания пищепроизводства на корабле. Экосистема отлажена на отлично.

У космических путешественников есть всё и, главное, у них есть цель — найти способ выживать в жестоком мире, где жилые планеты оказались древнейшими паразитами, угрозой и гибелью всего живого.

Именно Савелий поймал «тот самый» сигнал в свою смену. Он, как обычно, сидел за своим рабочим компьютером и всматривался в волны и закорючки на мониторах, когда заметил странный алгоритм. Он не был беспорядочным или хаотичным, как остальные, он выглядел, как «ОТВЕТ».

— Серафим Андреевич, — позвал он через коммуникатор. — Я что-то вижу.

Капитан прибежал через полминуты, полузастёгнутый, потому что время было уже после отбоя. Он заворожённо смотрел, как на сигнал их корабля в ответ исходили импульсы, словно хватались друг за друга и притягивали к себе.

— Держим направление, — скомандовал капитан в будку управления. — А ты попробуй расшифровать. Может, найдём корреляцию.

Савелий с усердием принялся за работу, а корабль медленно приближался к чему-то, с чем они поймали связь. Это был знаменательный день, и Савелий понимал это, как и вся команда космического корабля.

Несколько циклов спустя, за которые два корабля приближались друг к другу, обмениваясь сигналами, им удалось найти общий алгоритм. Легко было ошибиться, но казалось, что первое столкновение с обитателями космоса должно быть избавлено от враждебности.

Когда в иллюминаторе показался обтекаемый серый борт, все поняли — вот он, «момент икс». Стыковку провели неполную, и Савелий вместе со всей командой зачарованно наблюдал, как из бокового отсека чужого корабля выбираются два существа в чём-то похожем на скафандры, и на людей эти существа тоже были с виду похожи. Они проследовали по тросу к стыковочному отсеку и их запустили внутрь.

Так и произошёл первый контакт. Капитан вышел вперёд к инопланетянам и протянул руку.

— Добро пожаловать на корабль землян, — мужчина, который действительно выглядел почти как человек, пожал протянутую ладонь и ответил.

— Благодарим за возможность встретиться, земляне, — его костюм оказался оснащён каким-то хитрым механизмом, и он говорил вполне внятно, моментально переводя речь в ту, на какой говорил Серафим Андреевич.

Но об этом уже размышляли далеко после. В моменте первого контакта вся команда была так взволнована, что восприняла всё как должное — и внешность пришельцев, и их речь, и даже то, что они вели себя очень дружелюбно.

Капитан чувствовал себя нервно, он не знал, как продолжить диалог. Все были просто невероятно счастливы видеть кого-то другого впервые за десять лет их космического плавания.

— Встретить в космическом пространстве землян так далеко от дома, — заговорил второй. — Означает, что вы уже столкнулись с тем, с чем сталкиваются все цивилизации — и это прискорбно. Но вы достаточно развиты, чтобы справиться с паразитом и сохранить хотя бы часть своей цивилизации — это радостно.

— Вы знаете о паразитах? — вступил Савелий. Его разрывало от любопытства, он рассматривал этих существ, которых можно было назвать людьми, но, вероятно, нельзя было назвать землянами.

— Да, это проблема вселенского масштаба, — ответил второй.

— А вы тоже земляне? — спросил снова Савелий. Оба мужчин покачали головой.

— Нет, мы с другой планеты, и она мертва так давно, что даже имя её забылось, — лицо первого стало серьёзным. — Мы миссионеры. И призваны передавать послания для всех цивилизаций, которые найдём во Вселенной.

— Можете звать нас кочевниками, — усмехнулся второй.

— Что мы можем для вас сделать? — спросил капитан, вернувший себе дар речи.

— Не для нас, — ответил миссионер. — Для всех цивилизаций. Вы тоже должны стать кочевниками и передавать послания. Где-то будет проще, где-то сложнее, но паразита можно сдерживать до момента, пока цивилизация достаточно разовьётся, чтобы улететь с этой планеты или понять, как на ней жить.

— Когда мы прилетали на Землю, вы были не на самом своём пике развития. Кажется, это называлось Майя? — второй миссионер бросил вопросительный взгляд на коллегу. Тот кивнул. — Мы сделали мало, но всё-таки вам удалось создать места энергии, которые сдерживали сердце паразита. Иногда нам не удаётся прилететь вовремя или правильно донести мысль, — отрешённо махнул головой он.

— В общем, если вы согласны принять на себя роль миссионеров, — объявил первый.

— То нам нужна пара циклов вместе, чтобы передать аппаратуру для настройки миров и провести некоторые ликбезы. Всё-таки, космос — не самое безопасное место.

— Мы согласны! — крикнул Савелий и поймал недовольный взгляд капитана, тот снова протянул раскрытую ладонь миссионеру.

— Согласны, — подтвердил он. — Готовы приступить прямо сейчас.

Мужчины пожали руки и принялись решать вопрос полной стыковки, чтобы сподручней провести вместе следующие пару циклов. Вскоре, корабль был готов к своей новой миссии.

И ещё много-много лет спустя.

Борода Савелия становилась длиннее, а его жизнь понемногу подходила к закату, и он это чувствовал. От крио-камеры он отказался, потому что не желал ждать момента, когда его разморозят и будут возвращать к молодости. Когда это ещё наступит, да и для чего. Людей на корабле было достаточно, и молодёжь, зарождённая в пробирках во избежание генетических мутаций, потихоньку заменяла стариков.

Много планет они встретили за годы своего космического плавания, и везде старались передать всё так, как им велели миссионеры. Некоторые цивилизации находились в самом зародыше, и тогда приходилось действовать через убеждения об оккультных силах. Некоторые были достаточно развиты. Несколько раз они встречались с открытой агрессией. В общем, много всего довелось пережить.

Савелий знал, что ему осталось совсем немного лет, может даже месяцев, но он ни минуты не жалел о том, что решил лететь с исследовательской группой. Иногда он фантазировал, как на Земле решили вопрос с убитым паразитом, и теперь живут новые люди.

Он думал о Лене и Оле, которые точно до последнего дня были в связке. Он думал о профессоре, которого уже не было в живых. О Петре и Якове, о кошке, что была когда-то Федькой. Он думал о своих друзьях, как о живых и молодых, какими они были, когда попрощались. Но всё равно ни на мгновение он не пожалел, что улетел.

Савелий обрёл цель, которая намного выше цели просто выжить или найти планету для жилья. Его целью стало высшее, что может быть вообще во всём свете — передать знание, которое спасает жизнь.