Странная сказка. Том 1

Глава 1. Крышечка, ау?!

Не дай мне Бог сойти с ума.

Нет, легче посох и сума;

Нет, легче труд и глад.

Пушкин

Одно движение локтя, и мой контейнер с обедом кувыркнулся через край стола и, перевернувшись в полёте, сочно шлёпнулся на пол. Заботливо сложенные мамой макарошки, котлетка и огурчики разлетелись по зашморганному до черноты линолеуму.

— Ох, ё моё! — Серый сделал вид, что это произошло случайно.

— Чё, Глиста, пообедал? — пробасил Мамонт и заржал. Шамок тоже оскалился и подобострастно захихикал. Я почувствовал, что меня опять накрывает: в разинутых гогочущих пастях вместо человеческих зубов померещились звериные клыки, у Серого радужка расплылась на весь глаз и пожелтела. Я поскорее опустил взгляд.

— Ну хрена ли ты на самый край поставил? — с наездом обратился ко мне Серый. — Сам виноват, на. Давай убирай теперь, ё моё!

Ситуация была насквозь прозрачна. Каждый день все работники нашей бригады дружно обедали одинаковыми тошнотными досираками. А тут я вздумал выделиться и поставил у них перед носом контейнер с аппетитной домашней едой (заскочил вчера проведать маму). Поэтому Серый и скинул мой обед — не из вредности, не чтобы поглумиться и унизить меня. Просто позавидовал. Действительно, я сам виноват: надо было поесть одному, до или после них.

— Чё застыл, ё моё? Убирай, на!

И я бы, вероятно, простил Серого, присел на корточки и принялся покорно всё убирать, если бы это была покупная еда, а не мамина. «Вот, сынок, возьми, покушай домашнего. Сто лет, небось, не ел». Столько любви, столько тепла и нежности было в её голосе, в простом жесте рук, протягивающих мне пластиковый контейнер с девчачье-розовой крышкой. И поэтому я ответил Серому:

— Нет.

Я редко говорю людям это слово. Мне трудно отказывать кому-либо, неприятно спорить, конфликтовать. Но сейчас я вдруг ощутил, что всему есть предел, и моей уступчивости тоже.

— Чё?

Наверное, он впервые за две недели нашей совместной работы услышал от меня это слово.

— Нет, — повторил я, и мой голос стал наливаться едва сдерживаемой злостью. — Я не буду убирать.

— А кто, блин, чистоту наводить будет?

— Ты рассыпал, ты и убирай.

Он подскочил с продавленного дивана.

— Ты, чё, Глиста, думаешь, ты тут один — человек, а мы — дерьмо под ногами? Решил, я на тебя шестерить буду?

С лиц Мамонта и Шамка сползли ухмылки. Даже до них дошло, что вот-вот полыхнёт серьёзный конфликт. И тут я зачем-то — сам не знаю зачем — ухнул в этот костёр ведро бензина:

— Ну на Бугра ведь шестеришь.

Это была чистая правда. Но, как известно, правда ранит больнее любого вранья. Так и произошло сейчас с Серым. Его неандертальскую рожу перекосило от гнева, глаза выкатились, ноздри раздулись и…

И тут приключилось такое, чего со мной ещё не случалось никогда.

Острая мигрень сдавила голову стальным обручем. Всё вокруг вдруг поблёкло и замедлилось, словно подвисающее видео. Серый заторможенно двинулся ко мне, задев бедром лениво поехавший по полу стол, левой рукой сгрёб меня за рубашку на груди, а правая, всё больше замедляясь, поднялась над плечом, отъехала чуть назад, пальцы словно нехотя сложились в кулак, который медленно-медленно, будто преодолевая сопротивление, поехал точно мне в нос. Я, не понимая, что происходит, застыл на месте, кулак благополучно достиг своей цели и встретился с моим носом, решительно расплющивая его, с отвратительным хрустом ломая хрящи. Боль полыхнула огненной вспышкой, я моргнул, и всё исчезло. А когда я открыл глаза, оказалось, что Серый находится в исходной точке — между столом и диваном.

И опять он так же заторможенно попёр на меня, опять заграбастал рубашку, опять поднял руку для удара. Но поскольку двигался он, как будто находясь глубоко под водой, я спокойно шагнул в сторону, уклоняясь. Кулак проплыл мимо и врезался в облупленную дверцу холодильника у меня за спиной. На дверце осталась внушительная вмятина, а Серый взвыл от боли замедленным густым голосом. Я моргнул и опять обнаружил его в нескольких шагах от меня, между столом и диваном.

Он ринулся на меня в третий раз. Но теперь реальность перестала быть болезненно-бледной, и Серый двигался с нормальной скоростью. Поэтому я сам не поверил, когда дёрнулся в сторону и всё-таки успел уклониться от удара, который, несомненно, сломал бы мне нос. Это произошло только потому, что секунду назад я отработал это движение на замедленной скорости. А когда здоровенный кулак Серого гулко бумкнул по холодильнику, я на миг ощутил странную радость приятного совпадения. Такое же чувство бывает, когда вставляешь деталь в пазл и она идеально встаёт на место.

Только вот радовался я недолго. Серый, матерясь и подвывая от боли, тряся разбитой в кровь кистью, не отпустил мою рубашку. Наоборот, он сначала рванул её на себя так, что я потерял равновесие, а потом толкнул меня в грудь. Толчок был настолько сильным, что я лишь беспомощно взмахнул руками и грохнулся плашмя, звонко приложившись затылком об пол. От удара в голове зазвенело.

— Ну всё, на! — заорал Серый. — Хана тебе, Глиста!

Через секунду я повернул голову вбок и увидел перед лицом чёрные ботинки Серого, огромные, грязные, на толстой рифлёной подошве. Я успел подумать, что сейчас они начнут крушить мне кости, и попытался прикрыть локтями лицо и голову. Но в этот момент лязгнула входная дверь и раздался жёсткий голос Бугра:

— Что за хрень у вас тут?

Ну ни пера себе! Наконец-то мне повезло! Впервые за эти жуткие дни, возможно, самые кошмарные во всей моей жизни — фартануло! Бригадир вошёл в столовку в самый нужный момент. Я повернулся к двери, собираясь облегчённо выдохнуть, но вместо этого чуть не заорал от ужаса. В дверном проёме стоял Анатолий Багров (он же Бугор), и у него над плечами торчала не человеческая, а волчья голова. Звериная пасть раскрылась, и из неё раздался обычный голос:

— Что за хрень, я вас спрашиваю?

Я зажмурился, а когда осторожно открыл глаза, увидел привычную костистую физиономию Бугра, его наголо обритый синеватый череп, косой шрам через весь лоб. Надо мной раздался сдавленно-сиплый голос Серого:

— Да вот, салабон малясь берега попутал. Поучить надо слегонца.

Переносицу Бугра прорезала недовольная вертикальная складка, серо-стальные глаза хищно прищурились.

— А ты кто такой, чтобы его учить? Ты что ли главный здесь?

— Да я не… — замялся Серый. — Я только это… Ну, типа по-дружески…

Я осторожно поднялся и сел. Затылок ныл, в ушах звенело, перед глазами всё слегка плыло.

— По-дружески ты знаешь, что можешь сделать? — спросил Бугор и, не дожидаясь ответа, предложил весьма затейливый и крайне неприличный вариант, от которого Серый хмуро потупился, а Мамонт и Шамок загоготали.

Я медленно встал на ноги и стал отряхивать прилипшие к штанам макароны. Бугор заметил мой разбросанный по полу обед и рявкнул:

— Что за свинарник тут устроили?

Я быстро наябедничал:

— Это Сергей рассыпал.

— Серый, убрать!

— А чё я? — попытался возмутиться Серый, но Бугор моментально погасил искру бунта. Он, хотя и был на полголовы ниже орясины Серого, как-то умудрился взглянуть на него сверху вниз и процедил сквозь зубы:

— Боец Серый! Приказы не обсуждают — приказы выполняют!

Тон его был такой, что даже у меня по спине забегали невидимые муравьи. Поэтому Серый, хотя и с показным нежеланием, опустился на корточки, поднял мой многострадальный контейнер и стал руками кидать в него макароны. Бугор возвышался над ним, внимательно наблюдая.

— Ты бы за веником сгонзал, Серый, — подал голос Шамок. — Шустрее бы пошло!

— Да он не умеет веником, — ухмыльнулся Мамонт. — Не знает, за какой конец браться.

Бугор резко повернулся в их сторону.

— Вот ты и метнись за веником, Шамок, — сказал он, а потом обратился к Мамонту. — А ты — научишь браться за правильный конец, раз такой знаток концов. На личном примере.

Мои коллеги по бригаде тут же посмурнели, но возражать Бугру не решились. Я же воспользовался моментом и храбро удрал из столовки. Их игры в «кто тут вожак стаи» меня мало интересовали. И без них было о чём беспокоиться: мои галлюцинации явно усиливались.

Вот это было по-настоящему страшно. Когда у людей мерещатся то волчьи клыки, то глаза, то целые головы, такое уже сложно списать на переутомление и стресс. Это даже не тревожный звоночек — это звонок, нет — целый колокол, в который изо всех сил колотит припадочный звонарь. А видение, в котором замедленный Серый то ломает мне нос, то промахивается? Что со мной творится вообще? Крышечка, ты куда, ау?!

Первые пугающие симптомы появились, когда случился мой служебный крах, моё карьерное Ватерлоо. На которое сверху наложился ещё и отказ Регины, её еле сдерживаемая насмешка. В тот день я непривычно рано брёл от офиса к остановке, чувствуя себя человеком, который несколько лет строил дом, и вот уже почти всё было готово — только обои поклеить да розетки вставить, — а потом вдруг всё сгорело дотла, остались лишь дымящиеся руины. Невидящими глазами я скользил по лицам прохожих, и у некоторых они начинали странно плыть, искажаться, превращаться в жуткие образины. Вспухали прыщи и бородавки, носы съезжали набок, из-под губ высовывались жёлтые клыки. Можно было подумать, будто Хэллоуин наступил раньше срока и загримированные люди вышли на улицу. Но стоило мне пристальнее вглядеться в лицо, как наваждение проходило, всё выравнивалось и вставало на положенные места. Тогда я объяснил это себе забавной побочкой от общего потрясения.

Уже на следующий день всё прошло, кроме чувства тотального опустошения. Когда я пришёл в отдел кадров за трудовой, буквально захлёбываясь в море отчаяния и депрессии, мне неожиданно кинула спасательный круг эйчар Настя Созонова, полноватая тихая девушка, носившая иссиня-чёрное каре, которое совсем не шло её круглому лицу. Внимательно изучив приказ о моём увольнении, она вдруг спросила:

— Ты уходишь куда-то в другую компанию?

Я попытался натянуть бодрую улыбку и ответил:

— Нет. Ухожу в никуда.

— Что так? — спросила Настя, и по голосу чувствовалось, что ей действительно не пофиг.

— Долго излагать, — вздохнул я.

Мне совсем не хотелось рассказывать о своём фиаско и бередить рану, на которой ещё только-только начала подсыхать свежая корочка.

Настя поковырялась в компьютере и, извинившись, «обрадовала» меня известием о том, что расчёта не будет. Наоборот, я, оказывается, ещё должен родному холдингу двенадцать тыщ с хвостиком за отгулянный отпуск. Без возврата денег я не смогу получить трудовую.

Мне очень хотелось взять её монитор и ахнуть об стену. Но пришлось молча сходить к банкомату, снять деньги и положить на Настин стол тринадцать тысяч. Это было ровно на тысячу меньше, чем весь мой капитал.

— Хотел бы сказать «сдачи не надо», но не могу. Мне как безработному даже эта сумма теперь не лишняя.

— Да-да, конечно, — Настя подорвалась, побежала в бухгалтерию разменивать деньги и, тщательно пересчитав, отдала мне сдачу.

— Ну хотя бы неделю протяну, — сказал я, сгребая со стола мелочь. — На чёрном хлебе и досираках.

— Кирилл, а тебе работа сильно нужна? — поинтересовалась Настя.

— А ты сама как думаешь?

— Просто у нас в логистическом центре требуются комплектовщики, — извиняющимся тоном заговорила она. — Работа там… ну… тяжёлая, физическая. Тебе, наверное, не подойдёт? Но зато там выплаты после каждой смены, сразу на карту.

Это мне-то не подойдёт? С кредитом, с алиментами и с моей съёмной конурой? Но я сначала поинтересовался:

— И сколько за смену платят?

— Две триста за дневную. Две пятьсот — в ночь. График день через день.

— А сколько часов смена?

— Двенадцать.

Мда… Это, конечно, не было работой мечты. Но вчера вечером я поизучал актуальные вакансии, и такую тоску они на меня нагнали, такую безнадёгу… Словом, я согласился, и в тот же вечер автобус с красивым номером «100» привёз меня в посёлок Началово, где располагалось моё новое место работы.

Это оказался невероятного размера ангар с бесконечными многоэтажными стеллажами, загруженными строительной и околостроительной хренью. Над входом нескромного размера вывеска гласила «Кёнигсбергский логистический центр». Над ней светился неоном до боли знакомый бело-жёлтый логотип, похожий на разбитое яйцо с вылезающим из него цыплёнком.

Начальник смены, пожилой и одышливый дядька с огромными тёмными кругами под глазами (позже я узнал, что его кличка — «Панда») поглядел на меня и вздохнул.

— У нас тут это… — сказал он, — тяжести таскать надо. Нам пассажиры, которые это… буи пинают, не нужны. Ты потянешь?

— Я худой, но жилистый.

Это была моя стандартная отговорка для всех, кто сомневается в моих физических данных. Всю жизнь я был длинный и тощий, всю жизнь меня постоянно пытались этим стебать. Мужик что-то посмотрел в компьютере и вздохнул ещё тяжелее.

— Не волнуйтесь, я справлюсь, — добавил я, думая, что он не верит в мою выносливость.

— Да я не это… В бригаду ты попадаешь к Багрову, — сказал он и аж скривился, будто уксусу хлебнул.

— И что?

— Да это… Так себе бригада, если честно. Боюсь, сожрут они тебя.

Совсем скоро я познакомился с теми, с кем предстояло вместе работать. И довольно быстро понял, что имел в виду начальник смены.

Бугор, наш бригадир, на первый взгляд показался вполне заурядным: среднего роста, щуплый, бритоголовый пролетарий лет сорока. Разве что шрам на лбу привлекал внимание.

— Запойный? — задал он мне единственный вопрос.

— Нет, — удивился я. — Вообще практически не пью.

— Норм, — кивнул он и добавил:

— На складе всегда каску носи.

И уже тогда, при первом взгляде на него, мне померещилось — клянусь! Именно так оно и было! — какое-то волчье выражение в его серых глазах. Но тогда это был не глюк. Просто он производил такое впечатление. Веяло от него чем-то хищным, звериным.

Совсем другой образ приходил на ум после знакомства с его подчинёнными. Эти трое больше напоминали уличных псов, вечно лающих на всех вокруг и грызущихся между собой. Внутренняя собачья суть была у всех одна, хотя внешне они были очень разные. Флегматичный здоровяк Мамонт, с выпуклым лбом и засаленными патлами, шириной был как два меня, постоянно что-то жевал и очень любил похабные шуточки. Его, словно туча, окружал неистребимый запах пота. Всегда злой и дёрганый Серый был всего на полголовы ниже, чем я. При первом знакомстве он демонстративно оглядел меня от носков кроссовок до макушки и выдал вердикт:

— Хренасе ты длинный! Длинный, но тощий, как глиста. Во! Глиста и будешь!

С того момента прилипла ко мне эта мерзкая кличка.

Ну, а Шамок сразу же захихикал над выдающимся остроумием Серого и первым стал меня так называть. Если есть переселение душ, то ближайшая реинкарнация Шамка — уж не знаю, прошлая или будущая — это шакал Табаки.

От всех трёх исходило ощущение опасности, особенно от Серого. Однажды он разозлился на голубя, который залетел на склад и имел неосторожность обгадить Серого. Полдня он шастал между стеллажами, выслеживая несчастную птицу, как-то исхитрился её подбить, поймать и в конце концов свернул голубю голову.

Ни подружиться, ни хоть как-то сблизиться с этой троицей мне не удалось. Как масло не смешивается с водой, так и мы всё время оставались отдельно: они сами по себе, я сам по себе. К тому же характер работы не оставлял много времени на общение.

Оказалось, комплектовщик — это весьма одинокое занятие. В начале смены я получал бесконечно длинный список заказов и отправлялся собирать их. Так называемый человек разумный по имени Кирилл Никаноров (для коллег — Глиста) бродил по монотонным рядам стеллажей, тянул за собой рохлю (оказывается, это не обзывательство, а вид тележки), нагружал на палету банки с краской, упаковки плитки, коробки с шурупами, бутылки растворителя и тому подобную потебню. Когда гора предметов уже грозила обрушиться, я отвозил её, куда надо, и начинал нагружать новую.

В общем, тупая механическая работа, с которой великолепно мог бы справиться робот. Но делать и программировать роботов — это сложно и дорого. Поэтому за смешные деньги её выполняли мы, человекообразные комплектовщики. Первое время мне было тяжело — и физически, и морально. На ладонях быстро вспухали мозоли, после каждой смены ныли плечи и поясница. Ну и перебраться из уютного кресла офисного клерка на склад стройматериалов, сменить костюм с галстуком на пролетарский комбинезон и неудобную натирающую каску… Это было неприятно, обидно, я чувствовал себя человеком, рухнувшим на социальное дно.

Примерно в четвёртую-пятую смену стали со мной твориться разные нехорошие дела. То за обедом в грязной и тесной столовке сидишь, поглощаешь лапшу с плохой имитацией куриного бульона, слушаешь, как Мамонт и Серый весело, по-дружески обкладывают друг друга кулями. Поднимешь взгляд от пластикового корытца — а у Шамка вместо заурядного каштанового ёжика волос на голове натуральная волчья шерсть. Ходишь-бродишь между бесконечными стеллажами, одуревший от этих номеров, кодов, заказов, и вдруг краем глаза замечаешь, что в промежутке между рядами промелькнула какая-то тень, очень похожая на собачью. Вот только собак тут никаких нет и не было, только голуби изредка залетают с улицы. После работы я ещё и плохо спал по ночам: мучили какие-то муторные бредовые сны, сразу же забывавшиеся после пробуждения.

Я убеждал себя, что это всё стресс, переутомление. Собирался даже в аптеку заглянуть, когда копеечка свободная будет, купить что-то для успокоения нервов. Но так и не дошёл. Не успел. Сегодня чердачок мой потёк уже капитально. Весь остаток дня я аккуратно лавировал между стеллажами, мужественно прячась, как только в поле видимости появлялся кто-то из коллег по бригаде. А за полчаса до конца смены просто взял и смело смылся, чтобы не столкнуться ни с кем в раздевалке.

Очень скоро я сидел на остановке и гуглил в телефоне симптомы шизофрении, опухоли мозга и тому подобную увлекательную информацию, пытаясь поставить себе диагноз. И чем глубже я уходил в эти дебри, тем пасмурнее становилось у меня на душе. Я ненавижу ходить по больницам, но тут, кажется, общения с людьми в белых халатах не избежать. Надо только решить, к кому мне идти — к психологу или сразу к психиатру?

Мои невесёлые размышления прервал крик Серого.

— Кирюха! Хрен тебе в ухо! Ты куда от корешей свинтил?

Голос его был наполнен фальшивым дружелюбием и скрытой злобой. Быстрым шагом Серый шёл к остановке, следом за ним шагали Мамонт и Шамок. Выражение лиц у всех троих не обещало мне ничего хорошего.

Глава 2. Каук

Неуловимым виденьем, неотрицаемым взором,

Он таится на плоскости стен,

Ночью в хозяйских строениях бродит дозором,

Тайностью веет, и волю свевает,

Умы забирает

В домовитый свой плен

Бальмонт

Мои коллеги выглядели так, что хотелось подорваться и побежать отсюда куда подальше. Будь я один на остановке, именно так бы и сделал. Но, к счастью, рядом со мной находилось уже человек десять. Вряд ли Серый затеет драку при стольких свидетелях.

— Чё нас не подождал, а? — сказал Серый, оказавшись рядом. Его широкая мосластая ладонь легла мне на плечо. Я заметил ссадины на костяшках, вспомнил вмятину, оставшуюся на дверце холодильника. Показалось, что в нос ударил запах мокрой шерсти, идущий от Серого. Или это порывом ветра донесло аромат опавшей листвы?

— Ну… так… — промямлил я. — Домой торопился. А вы там застряли где-то.

— Пойдём, — похлопал он меня по плечу. — Перетрём в сторонке.

— Что перетрём-то?

— Что не добазарили. Пойдём!

У меня не было ни малейшего желания куда-то отходить. Я лихорадочно пытался придумать: что ответить? Как отвертеться? И в этот момент к остановке подъехал автобус.

— О, автобус! — проявил я чудеса наблюдательности. — Давай уже завтра поговорим.

Я встал и направился к открывшейся двери. Серый попытался меня удержать, сжав плечо.

— Да ладно! На следующем уедем!

— Не-не, Серый! Сорян. Не могу задержаться, меня девушка в Кёниге ждёт, — соврал я, выдирая плечо из его пальцев.

— Ну смотри, — процедил сквозь зубы Серый. — Тебе жить.

С огромным облегчением я забрался в автобус и даже устроился на сидячее место у окна. Краем глаза я заметил, что трое моих коллег по бригаде тоже сели. Двери с шипением закрылись, мотор зарычал, мы поехали. Проплыл мимо наш серый ангар, почти растворившийся в сгущающихся сумерках. Только лого компании ярко светилось над крыльцом. Промелькнули домики посёлка, сады-огороды, потянулись заросшие травой поля. С серого неба начал моросить нудный мелкий дождик.

Плавная езда погрузила меня в состояние, когда мысли текут одна за одной, когда легко и спокойно думается — обо всём и ни о чём. Слегка напрягал, конечно, конфликт с Серым, которого Бугор публично унизил вроде как по моей вине. Да и Мамонт с Шамком явно затаили хамство в душе против меня. По счастью, завтра у нас выходной, и есть надежда, что к следующей смене они обо всём забудут. Или хотя бы остынут. А вот мои усилившиеся галлюцинации… Неужели у меня действительно развивается шизофрения? И что тогда меня ждёт? Дурка? Палата с решётками на окнах и прибитыми к полу кроватями? А если не шизофрения, неужели опухоль в мозгу? Или эта… как её? Аневризма! И хорошо бы, чтобы операбельная. Хотя это ещё вопрос: хорошо ли? У нас в Кёнигсберге вряд ли такое оперируют. Значит, надо в Москву или Питер ехать. А где на это деньги взять? И сколько такая операция может стоить?

Из моих невесёлых мыслей меня выдернула кондукторша — грузная женщина в стёганом жилете поверх спортивного костюма.

— Так, здесь у меня за проезд оплачиваем!

Я достал из кошелька карточку, приложил к терминалу. Тот недовольно пискнул.

— Недостаточно средств на карте, — услышал я.

— В смысле — недостаточно? Это ошибка какая-то! — не поверил я.

— Ничего не знаю! У меня выдаёт: недостаточно средств.

Такого просто не могло быть! У меня с утра, когда я ехал на работу, было больше тысячи на карте. Кроме билета, я ничего нигде не покупал. Плюс ещё должна была прийти оплата за смену. Я достал мобильник, чтобы узнать, в чём дело.

— Так, молодой человек! — повысила голос кондукторша. — Оплачиваем или выходим!

— Сейчас, одну минуту! — попросил я, снимая блокировку и открывая сообщения от банка. Прочитав первый раз, я ничего не понял: «Списание средств на основании ИП ФССП… Доступно: 0 рублей…» В смысле — ноль рублей? Почему? Какое списание? Какое, блин, ИП «ЗППП»?

— У меня нет времени каждого ждать! — заголосила противная тётка. — Пока вы там в своих телефонах копаетесь! Оплачиваем или выходим!

— Сейчас, сейчас… У меня, кажется, наличка была, — я лихорадочно зашарил по кошельку. Мне казалось, там где-то должна лежать сотка. Но вдруг я совершенно отчётливо вспомнил: эту сотку я потратил вчера, когда купил себе в автомате шоколадный батончик. Даже в кармашке для мелочи я обнаружил единственный жалкий рублик.

— Знаете… Кажется, у меня нет с собой сейчас… — промямлил я.

— Тогда — выходим!

Кондукторша приказывала совершенно неумолимым тоном. Куздра глокая! Я встал и пошёл к двери. В голове у меня был полный кавардак. Куда и почему списались все деньги? Как я попаду домой? Пешком пилить — это же часа три, не меньше. Получается, я отсюда до дома только за полночь доберусь?

И где, кстати, это самое «отсюда»? Автобус затормозил, открыл двери, и я вышел на остановке, которая, кажется, называлась «Какой-то там километр». Цифру не помню. Шагов за десять до остановки от основной дороги сворачивала разбитая грунтовка, которая вела к смутно темневшим вдалеке домам. То ли какой-то посёлок, то ли садовое общество — мне это было не очень интересно. Я собирался идти вперёд вдоль основной дороги, к городу. Но вдруг автобус, отъехав метров на двадцать, остановился, опять открыл двери, и из него ссыпались три до боли знакомые фигуры — Мамонт, Шамок и Серый. Я тут же передумал идти вперёд, резко развернулся и побежал к повороту на боковую дорогу.

Да что же за невезуха такая! Когда она уже закончится? Ежу было понятно, что эта несвятая троица вылезла из автобуса по мою душу. Это же надо, чтобы из-за такой мелочи они так закусились?!

Свернув на грунтовку, я рванул изо всех сил, не разбирая дороги, прямо по лужам. Самое главное было — не поскользнуться, не грохнуться и не подвернуть ногу. Здесь, на безлюдье, эти придурки, если догонят меня, могут и убить нафиг. С них станется.

Я нёсся, как лось, и слышал топот преследователей у себя за спиной. В крови полыхал адреналин, в висках стучало. Ломило в груди: дыхания не хватало на такой темп.

До темневших впереди домов было метров пятьсот, не меньше. Только два-три окна светились, даря хоть какую-то надежду. Хотя, если меня будут убивать под этими окнами, совсем не факт, что выйдет какой-нибудь добрый селянин с двустволкой и меня спасёт.

Одолев половину расстояния до посёлка, я позволил себе оглянуться. Преследователи были ещё далеко, но пугающе быстро сокращали расстояние. И мне показалось, что их только двое. В сумерках видно плохо, но я решил, что это Мамонт и Шамок. Странно, куда делся Серый?

Ломать голову над этим было некогда. Я мчался вперёд и пытался придумать хоть какой-то план спасения. Стучаться во все дома, где горит свет? Да хрен кто мне откроет! Куда-нибудь спрятаться и затихариться? Но куда? Приближаясь к домам, я уже видел, что все они огорожены разнокалиберными заборами. Может, попробовать перемахнуть через забор, найти какой-нибудь сарайчик, попробовать отсидеться? Сомнительная идея, но ничего лучше мне в голову не приходило.

Наконец я ворвался в посёлок. Справа и слева были дома. Я бежал посередине — по тому, что можно было бы назвать улицей. И вдруг словно кто-то внутри меня дёрнул стоп-кран и заставил резко остановиться. Я встал, тяжело дыша разинутым ртом. В боку кололо. Вроде бы смутная тень промелькнула впереди, в нескольких десятках метров от меня. Собака, что ли?

— Эй, парень! — раздался вдруг странный, одновременно тонкий и скрипучий голос совсем рядом со мной.

Я чуть не подпрыгнул от неожиданности и резко повернулся. Никого не было! Только приоткрытая ажурная калитка.

Что за фигня? Теперь к зрительным ещё и слуховые галюны добавились?

— Парень! — раздался тот же голос.

Я пошарил глазами и…

Нет! Галлюцинации были не слуховые. Вернее, не только слуховые, а, так сказать, комплексные. В приоткрытой калитке стоял… Или стояло? Да, правильнее будет — стояло некое… существо. Или, может, даже человек? Но человек не может быть ростом мне до колена. Странно одетый и с огромными серебристо-седыми усами, аккуратно расчёсанными и закрученными вверх на концах. Поэтому я бы сказал, что мне привиделось существо.

— Иди сюда, — сказало оно и приглашающе махнуло… рукой? лапой? — Помоги хозяину моему. А я тебя от вилктаков укрою.

— Кому? От кого? — пробормотал я, понимая, что разговариваю с самим собой.

— Да не стой ты столбом! — рассердилось существо. — Заходи скорей, если жить хочешь!

Я ощутил в груди давящее чувство страха, какую-то безнадёжную тоску от понимания, что я реально сошёл с ума. Было страшно смотреть на этого маленького усатого человечка, который никуда не исчезал. Так и стоял за приоткрытой калиткой, делая мне приглашающие жесты.

Но вдруг я услышал шорох у себя за спиной, резко обернулся и увидел — волка. Не собаку, нет. Натурального здоровенного волка, который бежал вдоль по улице прямо на меня. И вот тут я уже испугался по-настоящему. Потому что ощутил всем нутром: жить мне осталось несколько секунд.

Но в этот момент со мной случилось такое же помрачение, как тогда в столовке. Опять заболела голова и всё вокруг выцвело и поблёкло, движения замедлились. Волк неестественно долгими прыжками кинулся на меня. Он словно с трудом отрывался от земли, летел в воздухе, растягиваясь, как резиновый, медленно приземлялся. Потом опять повторял прыжок в режиме слоу-мо, сокращая расстояние между нами. И вот наконец он прыгнул последний раз, на лету медленно раскрыл пасть и повернул голову так, чтобы впиться клыками мне в горло. Я уже готовился ощутить, как громадные клыки вырывают мне кадык, моргнул, и волк исчез. Вернее, он вернулся на то же расстояние, на каком был. Ощущение было, будто видеоролик вернули на несколько секунд назад. Зверь опять такими же томительно долгими прыжками помчался ко мне. Но на этот раз я сделал несколько шагов назад и даже успел захлопнуть калитку. Волк, который легко мог её перепрыгнуть, попытался это сделать. Но в прыжке он словно ударился о невидимую стену, отпружинил и с визгом грохнулся на землю. После чего жалобно заскулил.

И вновь весь мир словно бы моргнул, волк вернулся на исходную точку и в третий раз кинулся на меня. Только на этот раз ролик крутили не на замедленной, а на обычной скорости, и зверь приближался невероятно быстро.

— Да заходи же ты, думкопф!

Существо сзади дёрнуло меня за штанину джинсов. Я не глядя сделал пару шагов назад, не сводя глаз с бегущего волка. С лязгом захлопнулась калитка, а уже через мгновение за ней остановился зверь. Он оскалился и зарычал.

Калитка была маленькая, высотой мне по грудь. Перемахнуть её волку ничего не стоило. Но существо у меня за спиной уверенно сказало:

— Не боись! Сюда ему ходу нет, — потом опять дёрнуло за штанину. — Пойдём в дом. Хозяину помочь очень надо!

Скорее всего, и волк, и этот — гном? хоббит? — только мои галлюцинации. А может, тогда и автобус не останавливался и не выходили из него три моих «кореша»? Вдруг это всё — бред преследования? Типичная паранойя. А может, даже и кондукторша меня не выгоняла из автобуса? Или вообще я сплю, а все неприятности последних дней мне приснились? Хлебать-копать, как бы это было хорошо! И как же страшно, когда ты не уверен в реальности всего, что тебя окружает!

— Пойдём! — мой усатый глюк никак не хотел меня отпускать и упорно тянул за штанину вглубь двора, в сторону старого каменного дома, в котором не горело ни одно окно.

Я попытался осмотреться и понять: мне всё это видится или происходит на самом деле? Было уже темно, но света нескольких фонарей, стоявших вдоль улицы, хватало, чтобы различить очертания предметов. Я находился на небольшом пространстве перед домом, на каменной садовой дорожке. По бокам от неё росли какие-то кусты, уже совсем голые по осеннему времени. Справа не виднелось, а скорее угадывалось большое старое дерево. Холодный осенний воздух пах палой листвой. Дождь усиливался. У меня за спиной слышалось глухое ворчание волка, упустившего добычу. Казалось, что это ворчит не волк, а старый мир, который я оставил, шагнув за калитку.

Передо мной по дорожке, заваленной плоскими мокрыми листьями, резво топал тот самый человечек с тонким скрипучим голосом. Он остановился, оглянулся.

— Ты идёшь или что?

Хороший вопрос. Идти мне или нет? Следовать за собственными галлюцинациями — или наоборот, делать противоположное тому, что они от меня хотят? Или лучше вообще, как герой в одном хорошем фильме, делать вид, что их не существует, и тогда они отстанут от меня?

Выходить за калитку и сталкиваться нос к носу с волком я точно не хотел. Даже если этот волк — мой глюк. Вот привидится, что он меня убивает, и я потеряю сознание, впаду в какой-нибудь этот… Что мне там сегодня попалось, когда я гуглил симптомы на остановке? Вспомнил! В кататонический ступор. Или в кому. Так себе перспектива.

Стоять тут под холодным дождём тоже смысла нет. Значит, последую за усачом, обладателем пискляво-скрипучего голоса. Тот очень скоро привёл меня к старому, явно ещё немецкому дому. Мы поднялись на крыльцо из пяти ступенек. Человечек подпрыгнул, уцепился за дверную ручку и повернул её вниз. Дверь со скрипом приоткрылась. Мой провожатый проскользнул в образовавшуюся щель и тут же открыл дверь широко.

— Проходи! Имени твоего не знаю, но будь гостем в нашем с хозяином доме, — проскрипел-пропищал человечек.

— Кирилл меня зовут, — представился я плоду своего больного воображения.

Странно. Если глюки порождает моё же собственное сознание, оно ведь должно знать, как меня зовут. Или это подсознание? А оно знает моё имя?

— Хозяину очень нужна твоя помощь, Кирилл, — крайне озабоченно сказал человечек.

— А кто твой хозяин? И ты сам — кто?

— Моего хозяина зовут господин Ауттум, он — … — человечек очень торжественно произнёс какое-то слово, которое я не понял. Это было что-то похожее на «сифон», или «гиббон». А может — «грифон»?

— А я — каук, и звать меня Маудел.

— Понятно, — сказал я, хотя мне ничего не было понятно. — Где твой хозяин? И какая ему нужна помощь?

— Он — там, — человечек-каук по имени Маудел махнул куда-то в темноту, которая царила внутри дома. — Он упал.

— Ага, — сказал я. — Ясно. Ну, веди к нему.

Мне почему-то очень ярко представилось, как Маудел сейчас зажжёт свечу, или нет — целый канделябр свечей, поведёт меня через длинные пустынные галереи, мы пройдём дом насквозь, выйдем на задний двор, и там на просторной поляне будет лежать огромный благородный грифон с переломанным крылом. Ну а я его вылечу, оседлаю, он унесёт меня в далёкую страну, где я сделаюсь огненным богом. Что за дичь лезет в голову?

Но всё произошло совсем иначе. Маудел быстро вскарабкался на табурет, стоявший у стены, подпрыгнул и щёлкнул выключателем. Всё затопил электрический свет, такой яркий, что я зажмурился, прикрыл глаза пальцами и только потом осторожно посмотрел сквозь них. Мы стояли в просторном холле, куда спускалась лестница второго этажа. В холл выходили целых три двери — две закрытые, одна полуоткрыта.

На несколько секунд мы с кауком застыли, рассматривая друг друга при ярком свете. Он оказался ростом не более полуметра, коренастый и плотный. Его голова казалась чуть великовата для тела. Кожа у него была смуглая, словно он весь выточен из морёного дуба. Высокий слегка морщинистый лоб над кустистыми бровями, которые торчали в стороны, как пучки сухой травы. Из-под бровей внимательно смотрели глаза глубокого янтарного цвета. Крупный нос картошкой, под ним — неимоверно большие усищи. Подбородок и щёки были гладко выбриты. Гладкие седые волосы зачёсаны назад и собраны в узкую косицу, перевязанную тёмным шнурком, — почти точь-в-точь как у солдат на старых гравюрах времён Фридриха Великого.

Одет Маудел был так, что любой историк моды испытал бы лёгкое головокружение. На нём был старый тёмно-зелёный бархатный камзол с тусклыми латунными пуговицами. Под камзолом виднелась неожиданная современная футболка с логотипом «The Doors» и портретом Джима Моррисона. На ногах у него были узкие тёмные штаны, тоже бархатные, и мягкие кожаные сапожки без каблуков, с узкими носами.

Насмотревшись, Маудел спрыгнул с табурета и посеменил к приоткрытой двери. Я последовал за ним. Света из холла было достаточно, чтобы разглядеть за дверью просторную квадратную комнату, кажется, даже с камином. Прямо посередине комнаты лежало человеческое тело. У меня защемило в груди от нехорошего предчувствия.

Глава 3. Конрад Иванович

А если уж вползает к нам в жилище,

Ему во славу божию литвин

От века не отказывает в пище:

Пьют молоко, и ковш у них один.

Мицкевич

Я не боюсь мёртвых. Но труп, который неизвестно сколько здесь лежит, это… Словом, не очень мне хотелось к нему приближаться и уж тем более — трогать.

Человечек опять взобрался на стул, подпрыгнул и включил свет в комнате.

— Зачем свет? — услышал я ворчливый слабый голос и увидел, что лежащий на полу человек шевельнулся и прикрыл рукой глаза, как и я недавно. — Погаси, погаси… не надо!

Ужики-ёжики, он живой!

При ярком свете я смог разглядеть лежавшего на полу. Это был совсем ветхий, прямо-таки антикварный старичок. Под головой у него лежала подушка, ноги прикрывал какой-то старенький клетчатый плед. Может, он просто любит на полу спать? У стариков разные причуды бывают.

— Добрый вечер, — сказал я, и мой голос прозвучал неожиданно громко.

Старичок убрал руку от лица и повернул голову в мою сторону.

Блеснули круглые очки в золотой оправе, дрогнула седая клиновидная бородка. Внешне он напоминал не то доктора Айболита, не то пожилого Зигмунда Фрейда.

— Вы кто? — еле слышно выдохнул он.

— Мне сказали, вам помощь нужна, — промямлил я, не зная, как толком объяснить своё присутствие здесь. А вдруг дедок сейчас как вскочит, заорёт, вызовет ментов? Что я им скажу: убегал от волка, и меня сюда гном привёл?

— О, боги! — воскликнул старичок и, кажется, даже всхлипнул.

Я напрягся ещё больше, не зная, что будет дальше.

— Молодой человек! Само Провидение вас мне послало! — простонал старичок и театральным жестом протянул руку в мою сторону.

— И никакое не привидение, — проворчал стоявший в сторонке Маудел. — Это я его привёл.

Старичок никак не отреагировал на эти слова. Оно и не удивительно: с чего бы ему реагировать на мои галлюцинации?

— Извините, — сказал я. — Что у вас случилось?

— Беда у меня! — воскликнул старичок. — Упал я, понимаете ли. Упал, да так неудачно, что ногу сломал. Второй день с места сдвинуться не могу. И всё потому, что кто-то половик не может расправить как следует!

Маудел громко и, вероятно, обиженно засопел.

— А самое ужасное, — продолжил старичок, — что телефон я при этом уронил и разбил вдребезги. Такая нынче ненадёжная техника!

— Понятно, — покивал я. — Действительно, беда. А вы здесь один живёте?

— Увы, да, — ответил старичок. — И я буду вам безмерно благодарен, если вы вызовете для меня неотложку.

Блинский коржик! Сколько этому дедуле лет? Я слово «неотложка» слышал только в древних советских фильмах, кажется, даже ещё чёрно-белых.

— Конечно-конечно, сейчас вызову, — заторопился я, вытаскивая телефон. — Одну минутку!

Я набрал «112» и, как только на вызов ответили, затараторил:

— Здравствуйте! Тут пожилой человек упал неудачно. По всей видимости, ногу сломал. Можно скорую вызвать побыстрее? Он второй день лежит, встать не может. Я случайно зашёл, а он сам не мог вызвать…

— Так! Молодой человек, подождите! — прервал меня усталый женский голос. — Сначала сообщите мне точный адрес.

— Э-э-э… адрес? Сейчас, секунду. Уточню, — я обратился к внимательно смотревшему на меня старичку. — Нужен ваш точный адрес.

Он тут же назвал мне его, и я всё повторил диспетчеру экстренной службы.

— Далее: причина вызова? — последовал вопрос.

— Перелом. Ноги. Вероятно, — ответил я.

— Какие жалобы у пациента?

— Какие бывают жалобы при переломе? — разозлился я. — Боли! Невозможность самостоятельно передвигаться! Что ещё-то?

— При каких обстоятельствах получена травма?

— Споткнулся человек. Неудачно упал.

— Текущее состояние пациента?

— В каком смысле?

— В сознании? Без сознания? — устало разъяснила женщина. — Требуется ли срочное хирургическое вмешательство? Перелом закрытый? Открытый? При открытом может быть большая кровопотеря…

— Я не знаю. Сейчас, — я опять обратился к старичку. — Простите, тут просят уточнить: перелом закрытый или открытый?

— Закрытый, слава богам…

— Закрытый, — повторил я для диспетчера. — Пациент в сознании.

— Пол, возраст, фамилия, имя, отчество?

— Пол — мужской. Остальное сейчас уточню, — сказал я и опять обратился к дедку. — Просят сообщить возраст и фамилию-имя-отчество.

Старичок пару секунд пожевал губами, словно вспоминая, как его зовут.

— Конрад Иванович Высоков, — сообщил он. — Возраст… семьдесят пять лет… пусть будет.

Последние два слова он произнёс, понизив и без того негромкий голос. Я повторил всё диспетчеру.

— Ваш контактный телефон?

Я продиктовал свой номер.

— Машину к вам отправим. Ожидайте.

— Спасибо, — сказал я, но звонок уже был закончен.

Я убрал телефон в карман и сказал, стараясь вложить в голос побольше бодрости:

— Ну всё! Машину уже направили. Будем ожидать.

Конрад Иванович облегчённо вздохнул и заговорил:

— Огромное вам спасибо! Вы буквально спасли мне жизнь. Я уже думал — так и сгину тут. Была надежда: соседи увидят, что свет не горит весь вечер, может, зайдут проведать. Да какое там! Всем плевать на старика! Никому я не нужен!

— Мне нужен! — буквально со слезами в голосе воскликнул Маудел, но дедок, разумеется, никак на это не откликнулся.

— Вы хотя бы скажите, как вас зовут? Кому я должен быть благодарен остаток своих дней? — спросил Конрад Иванович.

— Кирилл. Кирилл Никаноров, — представился я.

— Очень приятно, Кирилл. Несказанно рад нашему знакомству. Хотя и при таких прискорбных обстоятельствах. Ах! — Конрад Иванович громко вскрикнул, лицо исказила болезненная гримаса. — Неловко пошевелился.

Бедолага. Надо же так неудачно грохнуться и лежать больше суток, не имея возможности сдвинуться с места. Без еды, без воды. Да он же, скорее всего, помирает от жажды!

— Вы пить, наверное, очень хотите. Если лежите уже второй день. Принести вам воды?

— Что? Воды? — переспросил Конрад Иванович. — Нет, благодарю вас. Обо мне мой каук позаботился. И напоил, и накормил, и пледом вот укрыл. А то, знаете ли, сквозит по полу, да ещё как сквозит. Погода-то совсем испортилась: похолодало, дожди пошли…

— Простите, — перебил я старика. — Кто, вы сказали, о вас позаботился?

— Мой каук, — охотно пояснил он и махнул в направлении стоявшего в сторонке низкорослого усача. — Вот он. Его зовут Маудел.

— Я ему уже назвался, — скрипнул тот.

У меня внутри словно что-то оборвалось. Голова слегка закружилась, в ушах зазвенело.

— Извините, — еле выдавил я, — вы его видите? Вот его?

Я бесцеремонно показал пальцем на Маудела.

— Ну, разумеется, — ответил Конрад Иванович. — Почему бы мне его не видеть? Зрение у меня, конечно, уже не то, что в юности. Но я пока в состоянии видеть то, что вокруг меня.

Я совсем перестал понимать, что происходит. Может, и старик — это тоже моя галлюцинация? Может, я вообще сплю? Я даже ущипнул себя за тыльную сторону кисти, чтобы это проверить. Было больно. Только что это доказывает?

— Я вижу, — сказал Конрад Иванович, — вы чем-то озадачены, Кирилл. Что вас смущает? Вы раньше никогда не встречали кауков?

В его голосе звучало искреннее удивление. Таким тоном можно было бы спросить: «Вы что, никогда не видели пекинесов?»

— Н-нет… Я не… Я даже слова такого раньше не слышал. И не видел таких… э-э-э… существ.

Голова у меня начала кружиться всё сильнее, так что я даже пошатнулся.

— Ох, простите меня великодушно! — воскликнул Конрад Иванович. — Вижу, вы устали, а я даже не предложил вам сесть. Маудел! Подай гостю кресло!

— Сию секунду! — усач подскочил, явно довольный, что хозяин наконец-то перестал его игнорировать и обратился напрямую. Он подбежал к стоявшему в углу креслу, мигом убрал с него подушки и небрежно сложенное покрывало. Вдруг из-под покрывала метнулась серо-чёрная лента, шлёпнулась на пол и, извиваясь, поползла в сторону Конрада Ивановича. Это оказалось неожиданностью для меня и каука. Он громко воскликнул:

— Доннер-веттер!

А я одновременно с ним:

— Етижи-пасатижи!

И отпрыгнул назад.

Я не то чтобы очень боюсь змей. Просто не люблю, ещё с детства. Я помню, как мама читала мне, шестилетнему, «Песнь о Вещем Олеге» и как я был потрясён концовкой. Меня поразило коварство и какая-то бессмысленная жестокость змей. Какие-нибудь волки, крокодилы, акулы нападают на людей с понятной целью — чтобы их сожрать. Но змеи ведь не едят людей. Значит, они их убивают просто из злобы и подлости.

Я тут же застыдился своего испуга, потому что разглядел два жёлтых пятнышка по бокам головы ползущей рептилии. Это был безобидный неядовитый уж. Тут ещё и Конрад Иванович подтвердил моё наблюдение:

— Не пугайтесь, Кирилл. Это наш домашний пагин. Он совершенно безопасен. Его зовут Эдвин, — старик постучал сухонькой кистью по паркету. — Ползи сюда, Эдвин! Ползи ко мне, погрейся.

Он приподнял край пледа, которым укрывался, и уж с удовольствием юркнул туда.

— Вечно разляжется где попало, — проворчал себе под нос каук. — Вармдушер!

— Маудел! Язык! — одёрнул его Конрад Иванович.

— Извините, хозяин, — сказал каук и с оглушительным скрипом придвинул кресло через половину комнаты ко мне.

— Присаживайтесь, почтеннейший! — сказал мне Маудел медовым почтительным голосом.

— Спасибо, — автоматически ответил я и опустился в предложенное кресло. Оно неожиданно громко скрипнуло.

— Вам удобно? — любезно поинтересовался Конрад Иванович.

— Вполне. Спасибо, — ответил я и потёр лоб, не понимая, что дальше говорить. О чём спрашивать? Наконец я как-то собрался с мыслями и задал осторожный вопрос:

— Я, конечно, очень сильно прошу прощения, но кауки — это… кто?

— Кауки? Н-ну… я бы сказал, это наша прибалтийская разновидность домовых, — светским тоном ответил Конрад Иванович.

— Домовых? И они на самом деле существуют?

— Как видите, — худая стариковская рука махнула в сторону Маудела. — Но почему же вы так удивлены? Если вы способны его видеть, значит, вы из тех, кто знаком… скажем так… со скрытой стороной бытия.

— Из тех, из тех, — подтвердил Маудел, встав поближе к хозяину. — Иначе я бы не смог его позвать. А ещё за ним вилктаки гнались.

— Вилктаки? — Конрад Иванович поднял брови. — Любопытно.

— А вилктаки — это кто? — спросил я смущённо.

— Оборотни, — сказал Конрад Иванович.

— Волколюди, — произнёс одновременно с ним Маудел.

— Они тоже существуют? — не мог поверить я.

— Увы, да, — сказал Конрад Иванович.

— Он ещё спрашивает! — саркастически пискнул Маудел. — Его самого вилктак чуть не задрал, а он удивляется!

— За мной гнался волк, — робко попробовал возразить я. — Обычный волк.

— Волков в наших окрестностях уже лет двести как истребили, — ответил старик. — За вами вдруг ни с того ни с сего погнался волк?

— Н-нет… За мной сначала погнались трое коллег с работы. Точнее — двое. Третий куда-то подевался. А потом вдруг появился волк.

— Так вот это и был ваш третий коллега, — объяснил Конрад Иванович. — Просто он перекинулся в зверя.

Он сказал это совершенно обыденным тоном. Но у меня от такого просто голова шла кругом. Я обеими руками схватился за виски.

— Если существуют домовые, оборотни… — пробормотал я растерянно, — значит, есть и лешие, русалки, вампиры, ведьмы, черти… Значит, есть рай и ад, значит, есть Бог… Есть магия… Неужели и волшебные палочки есть? И Хогвартс?

Конрад Иванович, хоть и лежал на полу, но смог посмотреть на меня крайне выразительным взглядом, полным снисхождения.

— Кирилл, вы уж меня извините, но вы валите в одну кучу слишком разные вещи. Я не знаю, кто такой Хогварз, но как связаны между собой домовые, оборотни и существование рая и ада? Я не вижу в ваших словах никакой логики.

Я лихорадочно потёр лоб.

— Но если есть домовые, есть оборотни, почему раньше я никогда с ними не сталкивался? Знаете, я считал, что схожу с ума, что у меня галлюцинации. Я и до сих пор не уверен: вдруг мне сейчас всё мерещится? Эта комната, ваш Маудел, вы… Извините.

Конрад Иванович пожал плечами, хотя для лежащего на спине человека этот жест смотрелся странно.

— Видите ли, Кирилл… Ваш солипсизм логически опровергнуть, вероятно, невозможно.

— Мой — что?

— Солипсизм, Кирилл. Это такая философская концепция, которая предполагает, что весь мир существует только в воображении человека, что всё это лишь игра индивидуального ума.

— Типа что всё вокруг — это только матрица?

— Матрица чего? — не понял меня старик. Было понятно, что фильмы он не смотрит.

— Неважно. Так как же мне понять: всё вокруг мне только кажется или есть на самом деле?

Конрад Иванович надолго замолчал и задумался. При этом он внимательно, не отводя глаз и даже не мигая, смотрел на меня. От такого пристального взгляда у меня мурашки по спине побежали.

— Скажите, Кирилл, — наконец заговорил он, — прав ли я буду, если предположу, что раньше в вашей жизни вы никогда не сталкивались ни с чем, что… что вам сейчас кажется каким-то удивительным и… невозможным?

— Н-ну… да, — сказал я и бросил быстрый взгляд на Маудела. — По крайней мере, ни домовых, ни оборотней я раньше не видел.

— И я полагаю, сравнительно недавно в вашей жизни начали происходить разные… э-э-э… экстраординарные события. Так?

Я мысленно прокрутил в голове всё, что случилось со мной в последние недели. Конрад Иванович был прав на сто процентов: эти события трудно назвать заурядными.

— Всё так. Навалилось на меня за последнее время всякого гов… добра, в общем.

— Так-та-ак, — сказал старичок таким тоном, словно подтвердились его самые худшие подозрения. — Теперь я понимаю, почему вы в такой ажитации, Кирилл. Я-то сначала подумал, что вы из… э-э-э… подобных мне. Но — нет. Вы совсем свеженький. Вероятно, аутоген.

— Кто-кто? — переспросил я, но мой голос внезапно заглушило громкое урчание в моём животе.

— О, я так понимаю, вы голодны? — с улыбкой поинтересовался Конрад Иванович. — Вероятно, ещё не ужинали?

— Даже не обедал, — сказал я и вздохнул, вспомнив разлетевшиеся по полу макарошки и котлеты. — Но я не понял: кем вы меня назвали?

— Я вам всё объясню, Кирилл. Но такие разговоры не стоит вести на пустой желудок, — очень категорично заявил Конрад Иванович, а потом требовательным тоном обратился к своему кауку. — Маудел! Почему ты держишь гостя голодным? Где твои манеры?!

— Сию минуту исправлюсь! — усач аж на месте подпрыгнул, а потом опрометью кинулся из комнаты.

— И мне чаю сделай! — вслед ему крикнул Конрад Иванович, но крик у него вышел крайне слабым.

— Я прошу прощения, но, может, вы всё же объясните мне сейчас? — робко спросил я. — Хотя бы в общих чертах. А то вдруг скорая быстро приедет, уже не до разговоров будет.

— Ох, Кирилл, — махнул рукой старичок, — вы слишком хорошо о них думаете. Вот года два или три назад прихватило у меня сердце. Олеся — слава богам, она как раз гостила у меня — вызвала неотложку. Так сколько бы вы думали они до нас добирались?

Он замолчал, выдерживая театральную паузу.

— Сколько?

— Четыре часа! Четыре! Вы можете себе это вообразить? За это время я мог двадцать раз отправиться на тот свет. И они даже не извинились за такое своё опоздание.

— Ужас! — поддакнул я, а потом спросил:

— А Олеся — это кто?

— Моя пра… э-э-э… внучка.

Старик сделал такую странную паузу, что я так и не понял: внучка она ему или правнучка.

— Очень хорошая девочка! Очень! Красивая, умная, заботливая. Навещает меня регулярно, продукты привозит. Очень талантливая! — с гордостью заявил он. — У неё дар в области… Но, впрочем, вам это будет неинтересно. И не ленится ведь таскаться в нашу глушь. Я бы без неё совсем пропал. У нас же тут в посёлке всего три дома обитаемых круглый год. Остальные — дачники, только в сезон приезжают. А кстати, Кирилл, что вас-то привело в наши дебри?

Пришлось мне рассказать и об исчезнувших деньгах, и о вынужденной высадке из автобуса, и о коллегах, внезапно решивших, так сказать, пообщаться со мной вне рабочих рамок. Мой собеседник тут же поинтересовался, чем я их так прогневал. Пришлось рассказать и об этом.

Словом, Конрад Иванович как-то виртуозно увёл разговор в сторону от той темы, которая интересовала меня больше всего: почему вдруг я, никогда за все свои двадцать восемь лет не соприкасавшийся ни с чем сверхъестественным, начал видеть домовых и оборотней?

Я как раз собирался опять спросить об этом, но тут в комнату вернулся Маудел. В руках он держал большой металлический поднос, на котором стояли две чашки с чаем, тарелка с хлебом, тарелка с нарезанным сыром и ветчиной, маслёнка и сахарница. Мне показалось, что поднос, маслёнка, сахарница, а также ножи и чайные ложки — серебряные. Чашки и тарелки точно были фарфоровые и, кажется, антикварные. Еда была разложена очень элегантно, и от одного её вида у меня опять заурчало в животе.

— Ну и куда ты это всё собрался ставить? — ворчливо поинтересовался Конрад Иванович. — На пол?

Маудел, ничего не отвечая, с достоинством британского дворецкого прошествовал мимо, поставил поднос на небольшой столик на колёсиках, а потом подкатил его к нам. Одну чашку он наполнил чаем из пузатого фарфорового чайника и беззвучно опустил на пол рядом с хозяином.

— Какие ещё будут распоряжения? — очень торжественно спросил он.

— Пока никаких. Угощайтесь, Кирилл. Увы, кроме бутербродов на скорую руку, угостить вас нечем. У меня, знаете ли, совсем не было аппетита, и я не велел ничего готовить вчера и сегодня.

Я с огромным удовольствием накинулся на предложенное угощение. Под горячий и ароматный чай я умял не меньше пяти бутеров. И только когда Конрад Иванович убедился, что я сыт, он начал разговор.

— Итак, Кирилл, я попробую объяснить, что с вами приключилось.

Глава 4. Спящие и бодрствующие

Awake.

Shake dreams from your hair

my pretty child, my sweet one.

Choose the day and choose the sign of your day

the day’s divinity

First thing you see.

James Douglas Morrison

Я пристально на него уставился, но Конрад Иванович вдруг замолчал и как-то нахмурился. Я испугался за его состояние. Вдруг ему плохо? Вдруг старик вырубится за секунду до того, как всё мне расскажет?

Но оказалось, что это он просто собирался с мыслями.

— Начну издалека, — наконец заговорил Конрад Иванович. — Во-первых, на свете, действительно, есть много такого, что и не снилось никаким мудрецам. Эльсинорский страдалец прав. Насчёт рая и ада не поручусь, но существуют боги, существует то, что профаны называют волшебством. Есть ведьмы и колдуны, есть вилктаки, кауки, барстуки и прочая нелюдь.

— А вампиры есть? — перебил я старика. Не то чтобы я ему безоговорочно верил или был фанатом «Сумерек». Оставалась во мне большая доля скепсиса, поэтому и спросил я не без иронии. Но Конрад Иванович, кажется, её совсем не уловил.

— Вампиры? Да как вам сказать… Встречаются люди, больные особой разновидностью порфирии. Не классической, описанной в медицинских справочниках, иной. У них развивается патологическая жажда крови и светобоязнь. Вот таких больных издревле и называли вампирами, упырями, вурдалаками, стрыгами. Само обилие имён должно наводить на мысль, что дыма, как говорится, без огня не бывает. Не так ли?

— Звучит логично. Но тогда нужно считать, что и драконы существуют. Потому что мифы о них есть и в Европе, и в Китае с Японией, и даже у этих… У инков. Или у майя? Короче, в Америке тоже.

— Про драконов ничего сказать не могу. Не встречал и не знаком с теми, кто их видел. А вот наших местных айтваров, огненных змеев, наблюдал своими глазами неоднократно. Мда.

Услышав про огненных змеев, я захотел воскресить свою теорию о сумасшествии. Сейчас она совсем не пугала. Наоборот, казалась удобной, легко всё объясняющей, даже в чём-то уютной. Вот только кто из нас псих — я или Конрад Иванович? Или мы оба? Но, как говорил папа дяди Фёдора, с ума поодиночке сходят, это только гриппом все вместе болеют. И как тогда объяснить присутствие неведомой зверушки Маудела, стоящего навытяжку в головах у хозяина? Один глюк на двоих? Не бывает такого.

— Но все эти… условно назовём — «чудеса», — продолжил Конрад Иванович, — остаются невидимыми для большинства людей.

— Почему?

— Почему? Не знаю. Тайна сия велика есть. Однако факт остаётся фактом: девяносто девять человек из ста, зайдя сюда, увидят меня, увидят вас, увидят Эдвина.

Старик осторожно достал из-под пледа ужа, свернувшегося замысловатым клубком, и положил себе на грудь. Уж шевельнулся, устраиваясь поудобнее, и замер.

— Не волнуйтесь, — успокоил меня Конрад Иванович, видимо, прочитав эмоции на моём лице. — Эдвин совершенно ручной. Так вот, его, меня и вас большинство людей увидят, а Маудела — нет. Просто не заметят. И даже если они на него налетят и споткнутся, уже через секунду забудут об этом.

— Это у него такая способность? У Маудела? — уточнил я.

— Нет. Дело не в нём. Просто эти люди словно сомнамбулы.

— Кто-кто?

— Сомнамбулы. Вы никогда не слышали о снохождении? Когда спящие люди встают и ходят, не просыпаясь.

— А, лунатики!

— Ну, да. Слово несколько вульгарное, на мой вкус, но если вам угодно… Итак, девяносто девять человек из ста проживают свою жизнь, как вы говорите, лунатиками и никогда не просыпаются. Но есть очень маленькая часть тех, кто бодрствует, кто держит глаза открытыми.

— И я — один из них? Я — избранный? — с иронией спросил я.

— Избранный? — непонимающе переспросил старик. — Кем? И куда?

— Простите, что перебил, — смутился я. — Не обращайте внимания на мои… Продолжайте, пожалуйста.

— Да… Итак… О чём я? А! Бодрствующие! В общем, есть люди, которым доступна потаённая сторона жизни. Я вот как раз из таких. И для меня присутствие каука в доме с самого детства естественно и привычно, как для вас, Кирилл… Н-ну… даже не знаю, с чем сравнить… Домашнее животное какое-нибудь. Например, кот.

— Но почему раньше я ничего такого не встречал?

— Вот как раз к этому я подвожу, друг мой. Среди бодрствующих есть те, кто таков практически с рождения. А есть такие, кто словно бы проснулся, внезапно пробудился от того сна, в котором жил. И происходит это обычно…

— Хозяин! — перебил Конрада Ивановича Маудел. — Машина к дому подъезжает! Надо думать, лекари пожаловали.

— Я ничего не слышал, — сказал я.

— Тут я бы полагался на Маудела, — возразил старик. — У кауков слух намного острее человеческого.

— И нюх тоже! — прихвастнул усач.

— Кирилл, друг мой! Вас не затруднит выйти, встретить лекарей, если это они пожаловали, и проводить ко мне?

Я поднялся из кресла и почувствовал, что отсидел правую ногу. От пятки до колена побежали огненные мурашки.

— Конечно, я выйду, встречу.

И направился было из комнаты, но кое-что вспомнил и на пороге остановился.

— Я прошу прощения… Но если открыть калитку — вдруг оборотни там поджидают…

— Не волнуйтесь, — уверил меня Конрад Иванович. — Войти в мой двор они не посмеют.

— Вилктакам сюда хода нет, — поддакнул Маудел.

— Ага, понял. Ладно.

Я не знал, почему они так в этом уверены. Но, конечно, им виднее. Поверю на слово.

Это действительно оказалась скорая. Я поздоровался, подтвердил, что вызывал их, повёл в дом врача в форменной тёмно-синей куртке. Он был от силы лет на пять старше меня. Но голос у него был тихий, едва слышный, а взгляд потухший — как у побитого жизнью пятидесятилетнего работяги, с ипотекой, хроническим простатитом, сыном-двоечником и стервой-женой, с которой они каждый раз собачатся — кому идти в школу, потому что их опять вызывают из-за очередной хулиганской выходки этого малолетнего дебила.

В доме врач протопал в комнату, где лежал на полу бедный Конрад Иванович, задал два-три вопроса и тут же поставил диагноз:

— Всё понятно. Перелом шейки бедра. Классика. Надо в Бэсээмпэ везти.

И отправился обратно к машине.

Пока он отсутствовал, Маудел развил бурную деятельность. Он метался от комода к комоду, двигал скрипучие ящики, доставая для хозяина какие-то пожелтевшие от времени документы, какие-то вещи, деньги, причём мне показалось, что это купюры ещё советских времён. Конрад Иванович давал кауку отрывистые сварливые указания. Я почувствовал себя тут чужим. Откашлялся, привлекая внимание, и сказал:

— Ну всё, пойду я, пожалуй. До свидания, удачи вам!

Каук и его хозяин одновременно повернулись в мою сторону и уставились на меня одинаково удивлёнными взглядами.

— Куда это вы пойдёте? — спросил Конрад Иванович.

— Домой.

— Если я правильно вас понял, Кирилл, вы живёте в Кёнигсберге. Не так ли?

— Всё так.

— И как же вы туда попадёте? В такое время автобусы уже никакие не ходят.

— Потопаю пешком.

— Ночью? В дождь? — тон у старика был странный: он говорил со сдержанным гневом, как будто я ему впаривал какую-то лютую дичь.

— Ну а что делать? Дойду как-нибудь.

— А вилктаки? — подал голос Маудел.

Я ощутил у себя в животе холодный твёрдый комок.

— Может, они уже свалили давно, — с надеждой сказал я. — Чего им меня ждать, под дождём мокнуть?

— Кирилл! — почти крикнул Конрад Иванович. — Неужели вы думаете, что я выгоню человека, который меня спас, в ночь, под дождь, на съедение вилктакам?!

— Но не могу же я тут остаться, раз сейчас вас увезут в больницу.

— Да почему же?

Мы оба искренне не понимали друг друга и злились из-за этого непонимания.

— Ну как вы себе это представляете? — спросил я. — Вы оставите в своём доме совершенно незнакомого человека, одного? Вы серьёзно?

— Кирилл! — тоном взрослого, разговаривающего с несмышлёнышем, ответил мне Конрад Иванович. — Во-первых, мы с вами уже познакомились.

— Час назад!

— Это неважно. Во-вторых, вы останетесь не один, а вместе с Мауделом. Он о вас позаботится. И в-третьих, вы меня просто обидите, если откажетесь от моего гостеприимства. Глубоко обидите!

— Но Конрад Иванович, я же…

— Всё! Не глупите! Слушать больше не желаю!

В этот момент в дом вошли врач и шофёр скорой. Они внесли и положили рядом с Конрадом Ивановичем видавшие виды носилки. Врач обратился ко мне:

— Молодой человек, вы — родственник?

Я открыл рот, чтобы возразить, но Конрад Иванович меня опередил:

— Это мой внучатый племянник!

— Хорошо, — безразличным голосом сказал врач. — Мы сейчас снизу под вашего дедушку просунем покрывало и переложим на носилки. Вы нам поможете.

Помогая переместить Конрада Ивановича, я убедился, что медики делают это часто и легко — навык доведён до автоматизма. Когда старик оказался на носилках, врач опять обратился ко мне:

— Документы вашего дедушки подготовьте. Паспорт, полис омээс, пенсионное-ветеранское, что есть.

— Всё тут у меня! — опять проявил инициативу Конрад Иванович и протянул врачу паспорт. Я очень удивился, потому что отчётливо видел на бордовой обложке герб с серпом и молотом. И удивился ещё больше, когда врач наклонился, взял этот паспорт, полистал и спокойно вернул владельцу. В качестве полиса старик предъявил уже какую-то совсем левую, пожелтевшую от времени бумажку. Но и она устроила врача. Тот вернул «документы» старику и бросил шофёру:

— Выносим! — а потом обратился ко мне. — Подержите нам двери!

Они ловко и оперативно вынесли старика и погрузили в машину. Я едва успел попрощаться.

Как только скорая отъехала в ночь, я почувствовал, как меня теребит за штанину Маудел.

— Волками ещё пахнет, парень. Пошли в дом!

Спорить я с ним не стал. В опустевшем чужом доме я почувствовал себя совсем неуютно. Маудел, видно, уловил моё состояние и предложил:

— Может, чаю ещё подогреть?

— Можно.

— Ещё могу приготовить айашпайзе.

— Что-что?

— Яичницу пожарить. С ветчиной. Будешь?

— Буду. Только это… можно с тобой на кухне потусить?

Оставаться в осиротевшей комнате один на один с ужом, свернувшимся там, где недавно лежал хозяин, мне совсем не хотелось.

— Конечно!

Мы прошли на очень просторную кухню неподалёку. Каук, как обычно, ловко взобрался на подставку и включил свет. Для этого у него тут была специальная деревянная стремяночка. Кухня поразила меня своими размерами и нечеловеческой чистотой. Для одинокого старика она была слишком просторной, электроплита и двухдверный холодильник — неожиданно современные и, подозреваю, дорогие.

— Хорошая техника, — поделился я своими наблюдениями с Мауделом.

Тот как раз с шумом перетаскивал свою стремянку к плите, остановился и с достоинством заявил:

— В достатке живём. Не бедствуем.

И поволок стремянку дальше.

— А чем твой хозяин занимается? — полюбопытствовал я, подозревая, что такую технику на пенсию не купишь.

— Исполняет служение, — ответил каук торжественно.

— Какое служение?

— Наследственное. От отца к сыну передаётся. Уже тысячу лет.

Наверное, тысяча лет — это он образно сказал. Тысячу лет назад здесь неизвестно кто обитал: то ли балты, то ли пруссы, а может, вообще славяне. Вряд ли даже в тайном мире могут жить такие долгие традиции.

Я наблюдал, как ловко он орудует плитой и сковородкой. Забавно, что каук разбивал яйца, держа каждое двумя руками. Готовил Маудел очень умело, и результат получился необыкновенно вкусным: идеально прожаренный желток, ещё не свернувшийся, но и не совсем жидкий, нежный и не пересушенный белок, подрумяненная до нежно-золотистого цвета ветчина. Половину яичницы он отдал мне, а вторую положил себе, сел напротив меня за стол, подложив что-то себе на табуретку. Если с хозяином он держался очень почтительно, то со мной вёл себя по-свойски, запросто. Видимо, я в его глазах был не великого полёта птица.

— Маудел, можно у тебя одну вещь спросить? — попробовал я завязать разговор, когда мы оба доели яичницу и принялись неспешно попивать сладкий чай из пузатых чашек.

— Спрашивай. Если могу про то говорить — отвечу.

— А тебе не про всё можно говорить?

— Конечно! Про хозяина с чужими говорить нельзя. Про домашние дела, про секреты, какие знаю, — тоже говорить заповедано.

— Жаль. Я как раз хотел тебя про хозяина спросить.

— Смотря что.

— Не знаю, можно ли тебе про это говорить. Но когда твой хозяин показывал врачу паспорт — совсем старый, который уже не действует, почему врач не удивился? Почему ничего не сказал?

— Ха! — Маудел пренебрежительно отмахнулся. — Да он ему просто глаза отвёл. Хозяину это — раз плюнуть.

— Так что, — понизил я голос, — получается, что твой хозяин — колдун?

— Сам ты колдун! — обиделся Маудел. — Я ж тебе говорил: он зиггон!

— Я не знаю, что это такое.

— Да что ты вообще знаешь! — фыркнул Маудел. — Ты ж пока как дитё малое, которое только-только на свет народилось.

— Верно, — не стал я с ним спорить. — Я пока ничего не знаю, не понимаю. Например, почему за мной погнались эти… Как их? Волколаки?

— Вилктаки, — поправил меня Маудел. — А чего тут понимать? Обозлились на тебя да и погнались.

— А в жизни чем эти вилктаки от простых людей отличаются? Как их узнать?

Маудел задумчиво подкрутил кончики своих роскошных усов.

— Ну я-то по запаху их признаю. Зверем от них сильно несёт. А так… Обычно стаей они держатся: живут рядом, одной артелью трудничают. Вожак у них завсегда есть.

Это звучало очень похоже на бригаду нашего Бугра.

— Обыкновенно занимаются они чем-то несложным: лес рубят, ямы копают. Они нелюди простые. В их натуре от зверя больше, чем от человека.

— А ты какой? Сложный?

— Да уж посложнее этих волчар буду. Мы, кауки, всю жизнь при людях живём. Людям помогаем. О доме да о хозяине заботимся.

— Понятно, — сказал я и не смог подавить зевок. Устал я за сегодня, а сытный ужин и горячий чай совсем меня разморили. Это заметил и мой собеседник.

— Ты, я вижу, спать очень хочешь, парень.

— Не отказался бы, — сказал я и опять зевнул, да так сильно, что на глаза навернулись слёзы. — Есть какой-нибудь диванчик, где я мог бы пристроиться?

Каук почесал в затылке.

— Диван у нас есть. Но спать на нём жёстко. Лучше я тебе на хозяйской кровати постелю.

— А это удобно? — усомнился я.

— Чего же неудобно? — удивился Маудел. — Кровать широкая, перина мягкая, одеяло тёплое.

— Да я хо… хо… — очередной приступ зевоты не дал мне закончить фразу.

— Чего говоришь? — спросил Маудел.

— Хорошо, говорю. Стели.

Уже через пять минут я лежал на широченной кровати, которой по виду лет сто, не меньше. Мягкие объятия перины, вкусный запах свежего белья, нежный свет прикроватного светильника — всё это напомнило мне, как я, маленький, оставался ночевать у бабушки и как сладко мне тогда спалось. Я уже начал проваливаться в сон, как вдруг услышал тяжёлый вздох за дверью.

— Маудел! — окликнул я.

— Чего?

— Это ты так тяжко вздыхаешь?

— Я.

— О чём грустишь?

— Об хозяине волнуюсь. Как он там без моего пригляда? Не залечили бы его эти лекари-злодеи.

Я собирался что-то ответить, как-то приободрить гостеприимного домового, но словно кто-то перещёлкунул выключатель у меня в голове, и я моментально вырубился.

И приснился мне странный сон. Был он похож на мои давешние видения, где событие проигрывалось один раз так, второй — эдак. Только теперь всё происходило не со мной. Мне приснилось, что я — это Конрад Иванович. Лежу я в больничной палате, рассматриваю облупившуюся побелку на потолке. Потом вдруг я оказываюсь на столе в операционной. Мне на лицо надвигается аппарат для наркоза, всё вокруг расплывается и гаснет. А потом я вижу со стороны, как хирурги возятся над моим телом. И старший из них, седой дядька с пышными усами, вдруг резко выпрямляется и говорит злым голосом:

— Всё! Потеряли пациента! Фиксируйте время смерти.

А потом я снова лежу в палате. Рядом тот же седоусый врач. Он что-то мне доказывает, горячится, сердится. Но я ничего не слышу. Только смотрю, как шевелятся его усы. И вдруг звук пробивается в моё сознание, и врач рявкает:

— Тогда пишите отказ от операции!

Я рисую залихватскую закорючку на официальном бланке. Потом я оказываюсь дома, на той самой кровати, в которую меня уложил каук. Но ноги у меня закованы в какой-то гипсовый саркофаг. Потом саркофаг исчезает, я первый раз за долгое время спускаю ноги с кровати и пытаюсь встать, опираясь на костыли. И вот я уже на улице, неспешно хромаю, опираясь на изящную тросточку. Только вдруг я слышу, что за мной кто-то гонится. Мне, хромоногому, от погони убежать не удаётся. И этот кто-то меня догоняет, хватает сзади за плечо, трясёт и спрашивает: «Ты кто? Ты кто такой?». И я хочу ответить, но не знаю, как объяснить, что меня на самом деле зовут Кирилл Никаноров, но в данный момент я Конрад Иванович. Меня трясут так сильно, что мир вокруг ходит ходуном, не выдерживает — и рассыпается…

В этот момент я проснулся и понял, что трясли меня не во сне, а наяву. Какая-то молоденькая конопатая девчонка дёргала меня за плечо, непрерывно повторяя: «Ты кто?» Я поморгал, с трудом соображая, где я, как сюда попал и кто это передо мной? Девчонка увидела, что я проснулся, резко отстранилась и неожиданно навела на меня автомат. Натуральный автомат Калашникова! Чем-то там в нём лязгнула (затвором? или как эта фигня называется?) и спросила с нотками истерической угрозы в голосе:

— Кто ты, нафиг, такой?! И где мой дедушка?

Глава 5. Плохих пёсиков наказывают

Мы легли на живот и убрали клыки.

Даже тот, даже тот, кто нырял под флажки,

Чуял волчие ямы подушками лап;

Тот, кого даже пуля догнать не могла б, —

Тоже в страхе взопрел, и прилёг, и ослаб.

Высоцкий

Девчонка была совсем молоденькая, на вид лет шестнадцати, не старше. У неё были рыжие волосы, подстриженные в каре, большие широко расставленные глаза и курносый нос, усеянный веснушками. Узкие губы сурово поджаты. Одета она была как заурядная старшеклассница: чёрное худи, синие джинсы. В общем, совершенно типичная девочка-подросток. И именно на фоне этой обыкновенности совершенно дико смотрелся в её руках автомат Калашникова. Хотя его дуло было направлено прямо мне в лицо, я не испытывал страха — только удивление и ощущение абсурдности ситуации.

— Он для тебя не тяжеловат? — спросил я. Спросонья язык у меня ворочался с трудом, поэтому большая часть звуков проглотилась.

— Что? — девчонка уставилась на меня так, что было ясно: она ни слова не поняла.

— Автомат для тебя не слишком тяжёлый? — сказал я, и на этот раз дикция ко мне вернулась.

— Автомат? — непонимающе переспросила девчонка. — Какой автомат?

— Который у тебя в руках.

Она опустила взгляд на свои руки, потом опять подняла на меня.

— Зубы мне не заговаривай! Где дед?

— Может, ты всё-таки уберёшь оружие, и мы спокойно поговорим? — предложил я. Мне совсем не нравилось быть потенциальной мишенью.

— Не уберу! Так будем говорить!

— Ну ладно. Твой дед — это Конрад Иванович?

— Иоганнович.

— Что?

— Конрад Иоганнович Хёх.

— Э-э-э… не знаю такого. Я вчера познакомился с Конрадом Ивановичем… э-э-э… Высоковым. А про Хёха я первый раз слышу.

— Понятно, — сказала девица. — Где он?

— Кто?

— Конь в пальто! — заорала она.

Я вздрогнул от её внезапной вспышки гнева и вдруг с удивлением заметил, что в руках у неё уже не Калаш, а какой-то пистолет. Какой именно — без понятия: никогда оружием не интересовался и даже в стрелялки не играл.

— А почему… у тебя?.. — я попытался узнать о причинах внезапной смены оружия, но девчонка уткнула мне ствол прямо в лоб и злобно процедила сквозь зубы:

— Где. Мой. Дед?! Говори сейчас же, не то очень сильно пожалеешь!

— В больнице он! — почти выкрикнул я. Меня напугали и явная неадекватность девчонки, и то, что реальность вокруг снова становится ненадёжной: автомат ни с того ни с сего превращается в пистолет.

— В больнице? Почему? Что с ним случилось? И ты кто такой и как сюда попал?

Я, запинаясь и мекая, стараясь не упоминать ни о каких сверхъестественных существах, пересказал ей события вчерашнего вечера. Когда я закончил говорить, девчонка убрала ствол от моей головы и села рядом на кровать. Лицо у неё было растерянное и расстроенное. А в руках она уже держала не пистолет, а какую-то толстую книгу!

— Нода, это правда? — крикнула она кому-то, кто явно находился вне спальни.

— Правда, — раздался из открытой двери голосок. Был он тонкий и скрипучий, как у каука, только выше тоном. — Его Маудел вчера с улицы привёл. Хозяин пустил его переночевать, а Маудел ему даже ужин сготовил и постель постелил.

— Он зрячий? — опять крикнула девчонка своей невидимой собеседнице.

— Ну а как бы его Маудел привёл, ежели бы он слепой был?

— Тогда всё понятно… — сказала девчонка, успокаиваясь.

— Тебя… вас Олеся зовут? Правильно? — спросил я.

— Откуда знаешь? — сверкнула на меня зелёными глазищами девчонка.

— Дедушка про вас рассказывал. С гордостью. А как его правильно зовут: Конрад Иванович или Иоганнович?

— Его отца — моего прапрадеда — звали Иоганн, — шмыгнув носом, сказала девчонка. — Но в паспорте он записан Ивановичем. Говорит, чтобы люди язык не ломали.

— И как правильно: Высоков или Хёх?

— Правильно — Ауттум, — непонятно ответила Олеся. — А тебя как зовут, спасатель?

Мне не понравился её ёрнический тон. Не то чтобы я спас её деду (или прадеду?) жизнь, но, по крайней мере, избавил от лишних суток беспомощного лежания на полу. Впрочем, ничего объяснять или доказывать ей я не стал, а просто представился:

— Кирилл.

— Ну, будем знакомы.

— Будем. Я прошу прощения, а что вы имели в виду…

— Ты. Давай на «ты».

— Окей. Что ты имела в виду, когда сказала: «Тогда всё понятно»?

Олеся надула губы и с шумом выпустила сквозь них воздух.

— Всё — значит всё. Понятно, как сюда попал. Понятно, почему ты бурт почти распознал. А в какую больницу деда увезли, не знаешь?

— Знаю, в БСМП. А что такое бурт?

— Ты зрячий, и не знаешь, что такое бурт? — с недоверием спросила Олеся.

— Я… как бы… совсем недавно стал зрячим. Твой дедушка называл меня «проснувшимся».

— А-а-а, ясно. Короче, бурт — это когда ты заставляешь чела увидеть то, что тебе надо. Мне надо было тебя припугнуть и заставить всё рассказать. Но ты, видимо, просёк, что дело нечисто.

— И что?

— Если бы ты был слепошарый, как почти все, то не почуял бы ничего странного. Чего ты боишься, то и увидел бы. Может, нож, может, змею ядовитую — без разницы. Но напугался бы до усрачки и сразу всё рассказал бы.

— Ага. Поэтому мне всё и показалось таким странным — школьница с автоматом в руках.

— Я не школьница! — возмутилась Олеся. — Я уже в универе учусь. Мне восемнадцать через полгода.

— Круто. Ты не могла бы выйти на минуту? Я одеться хочу.

Олеся презрительно фыркнула, встала с кровати и покинула комнату. Я вылез из-под одеяла и принялся разыскивать одежду. Она обнаружилась на стуле в углу, сложенная настолько аккуратно, что я сразу понял: складывал её не я. А вот Мауделу нужно будет лишний раз сказать спасибо.

Когда я вышел из спальни, никого рядом не обнаружил. Почти наугад я пошёл к лестнице, спустился на первый этаж и по грохоту посуды понял, что кто-то хозяйничает на кухне. Я заглянул туда и увидел, что это Олеся хлопает дверцами шкафчиков.

— Капец ты длинный! — заявила она, увидев меня.

Как оригинально!

— Ты голодный?

— Да.

— И я голоднющая. Позавтракать не успела. С утра пораньше поехала к деду первым же автобусом в шесть утра. Пересрала, что он на телефон не отвечает.

— Он у него разбился.

— Ага, мне уже рассказали. Слушай, ты не мог бы выйти из кухни. Нода тогда нам на двоих завтрак замутит.

— А Нода — это кто?

— Нода — это наша дейве.

— Вот вообще не стало понятнее.

— Пошли, объясню, пока она нам готовит.

Олеся почти выпихнула меня из кухни и закрыла за собой дверь.

— Короче, дейве — это типа жена каука. Нашего каука, Маудела, ты же вчера видал?

— Да.

— Вот. А Нода, она — дейве, его жена. Но кауки могут показываться на глаза только мужикам, а дейве — только женщинам. Поэтому Нода при тебе готовить не будет.

— Она меня стесняется?

— Нет. Это просто… ну, типа, традиция такая. Так принято. Маудел передо мной тоже очень редко показывается, только если дед прикажет.

Да уж. Сколько, оказывается, мне ещё предстоит узнать об этой стороне жизни. А ведь меньше суток назад я даже не догадывался, что они существуют — все эти кауки, дейве, вилктаки.

По моей просьбе Олеся показала мне, где в доме ванная. Я там умылся тёплой водой (в ванной обнаружился современный электрический бойлер). Как смог, почистил зубы, используя вместо зубной щётки свой палец. Как только я закрыл кран и повернулся, скрипнула дверь, внутрь проник Маудел и протянул мне свежее полотенце.

— О, привет! Спаси…

Но я не успел договорить слова благодарности, как он так же безмолвно удалился.

На завтрак невидимая жена Маудела приготовила очень нежную овсянку с малиновым вареньем и орехами. Я не фанат каш, но эту съел с огромным удовольствием и даже попросил добавки. Олеся на минуту отвлеклась от телефона, в который пырилась весь завтрак, шлёпнула мне из кастрюли ещё каши и опять нырнула в телефон с головой.

Я последовал её примеру: достал смартфон и принялся разбираться со своим текущим финансовым статусом. Банковское приложение показало, что у меня нулевой баланс на счёте. Я изучил сообщение о последнем списании, загуглил непонятные аббревиатуры и выяснил, что деньги у меня списали судебные приставы. Зародилось очень неприятное подозрение, почему они это сделали. Я набрал на телефоне Наташку, но она, видимо, как всегда не слышала, что ей звонят. Впрочем, не удивлюсь, если она просто не захотела со мной говорить: почему-то не все женщины любят общаться с бывшими мужьями.

Телефон жалобно пискнул, предупреждая, что зарядки осталось меньше десяти процентов. Чёрт! Надо было вчера перед сном поставить заряжаться. Хотя, конечно, вчера мне было не до этого, мягко говоря.

Как ни странно, но внезапное безденежье не казалось мне самой большой проблемой. И даже моя новая способность видеть домовых и оборотней не слишком сильно тревожила. Однако предчувствие беды, какая-то смутная тревога меня никак не оставляли. Я постарался прислушаться к внутренним ощущениям, стал перебирать в памяти свои недавние впечатления. Что меня так царапает? Ссора с парнями, которые оказались вилктаками? Тепло — но не совсем то. Мой страх, что я схожу с ума? Совсем не то. Теперь, утром, на свежую голову, он мне казался смешным и нелепым. Как бы странно ни выглядело всё, что со мной случилось, но оно было логично. Оно всё объясняло, хотя и каким-то странным сказочным образом.

Так что же меня так гнетёт? Погоня от остановки до калитки перед домом Конрада Ивановича? Да, уже теплее. Встреча с Мауделом? Вызов скорой для старикана? Нет… Шаг назад — бегство и погоня. Старик на полу в едва освещённой комнате — и я не знаю, жив он или нет. Странные видения вариантов будущего: кулак Серого летит то в мой нос, то в дверцу холодильника. Волк то прыгает, чтобы вцепиться мне в глотку, то…

Сон!

Точно! Я же видел сон, в котором был Конрадом Ивановичем, и там тоже было два варианта. Операция и смерть либо отказ от операции и медленное выздоровление. А вдруг это какое-то пророчество? Или как это правильно называется? Видение? Предвидение? Вещий сон?

Я в задумчивости блуждал глазами по кухне, где мы сидели, и взгляд мой остановился на Олесе. Может, она знает, что это?

— Олеся! — окликнул я.

— Ну? — ответила она, не отрывая глаз от телефона.

— Слушай, а вот когда видишь как бы два варианта будущего, и потом один из них сбывается… Это типа ясновидение такое приходит вместе с пробуждением?

— Чего?

Она соизволила оторваться от телефона и посмотреть на меня. И её писклявое «Чи-и-во?» было наполнено таким неподдельным удивлением, что я смутился.

— Да ничего, проехали.

— Не-не-не, — во взгляде девчонки загорелось неподдельное любопытство. — Что ещё за варианты будущего? Ты о чём вообще?

Я, с трудом подбирая слова и запинаясь, рассказал ей про два моих видения, связанные с вилктаками.

— Никогда про такое не слышала, — сказала Олеся. — У нас, у зрячих, бывает много разных чудесатостей. Например, вот… Хотя ладно — неважно.

— А ты сама — с рождения… ну… типа видящая? Или как ты выражалась? Зрячая?

— Я — да. У нас это семейное, — хвастливо заявила она.

Я встрепенулся, вспомнив про важное.

— Кстати о семейном. У меня же ещё и третий раз такая фигня случилась. И связана она была с твоим дедом. В смысле — с прадедом. Ну, с Конрадом Ивановичем.

У Олеси внезапно посмурнело лицо, тонкие лисьи брови сдвинулись.

— Давай-ка подробности!

И я, как мог, пересказал свой давешний сон. По ходу моего рассказа Олеся хмурилась всё сильнее.

— Я вообще не в курсах, что такие сны значат, — призналась она. — Но что-то мне это ваще не нравится. Надо, чтоб ты это всё деду рассказал. Он в таких вещах намного лучше шарит. Я сейчас к нему в больницу поеду. Ты едешь со мной!

Мне, конечно, совсем не понравился её приказной тон. Но спорить я не стал. А вдруг это действительно важно? И необходимо старика предупредить? Вдруг он реально на операции кони двинет? Я же себе тогда этого не прощу. Поэтому я лишь ответил:

— Окей. Но проезд за твой счёт. А то у меня… я кошелёк потерял.

— Замётано. Ты доел? Тогда погнали прямо сейчас, — сказала Олеся, вставая из-за стола и направляясь к выходу из кухни.

— А тарелки помыть? — окликнул я её.

— Каук с дейве всё сделают, — бросила она, не оборачиваясь.

Меня слегка покоробили такие барские замашки, но говорить я ничего не стал. Просто взял грязные тарелки, отнёс и поставил в раковину. Но едва я потянулся открыть кран, как меня дёрнули за штанину. Я посмотрел вниз и, разумеется, увидел Маудела.

— Невместно гостю посуду мыть, — проворчал он. — Иди за правнучкой хозяина. Беспременно расскажи ему свой сон. Беспременно!

По голосу было понятно, что каук взволнован и для него это очень важно.

— Хорошо, расскажу, — сказал я и пошёл одеваться.

Мне показалось, что до остановки мы шагали довольно долго. Вчера, когда я бежал это расстояние бегом, возможно, я поставил свой личный рекорд. Олеся по дороге молчала. Мне тоже не очень хотелось разговаривать. В голове крутился хоровод разных тревожных вопросов, ни на один из которых не находилось нормального ответа…

Я вздрогнул, когда возмущённый голос Серого вывел меня из задумчивости.

— Ну ты и сучёныш, Глиста! Заставил всю ночь тут ... морозить! Хандык тебе теперь!

Он вышел из-за стены автобусной остановки, к которой мы с Олесей подошли. Я остановился в растерянности, не зная, что делать. Никак не ожидал такого упорства от своего недавнего товарища по бригаде. Вдруг Олеся сделала пару шагов ему навстречу.

— Это что за пёсик у нас тут такой непослушный? — крайне издевательским тоном заговорила она.

— Олеся, не надо! — испугался я, хватая её за локоть. — Он оборотень!

— Да не слепая, вижу, — ответила она.

— Ты кого псом назвала, ссыкуха? — моментально набычился Серый. — Тебе тоже кишки выпустить?

Я заметил, что в расслабленно опущенной правой руке Олеси вдруг материализовалась плётка. Настоящая плётка, кожаная, плетёная. Я, честно говоря, такие только в секс-шопе видел. Правда, от этой исходило странное золотое свечение. Опять какой-то бурт?

— Плохой пёсик, плохой! — Олеся выдернула свой локоть из моих пальцев и продолжила издеваться над Серым. Тот явно обалдел от такой наглости и смотрел на неё, тупо хлопая глазами.

— А плохих пёсиков наказывают! — вдруг крикнула девчонка, плеть свистнула в воздухе и косой чертой перечеркнула удивлённую физиономию Серого. Я не поверил своим глазам, но от этого удара Серый взвыл — оглушительно, жутко, будто его не стегнули плетью, а раскалённую кочергу не скажу куда засунули и провернули. Олеся махнула рукой ещё раз, плеть свистнула, и в этот раз удар пришёлся на грудь и плечи Серого. Я увидел, как под плетью лопнула, словно разрезанная скальпелем, куртка из дешёвого кожзама, а под курткой — толстая фланелевая рубаха. Показалась голая кожа.

От этого удара Серый уже не взвыл, а завизжал. Подозреваю, что так визжит поросёнок, которого неумело пытаются зарезать. Высокий и крепкий парень шарахнулся от миниатюрной рыжей девчонки, которая была ниже его минимум на две головы. А потом произошло то, во что я никогда не поверил бы, если бы не видел это собственными глазами. Серый сделал пару шагов назад, потом подпрыгнул необыкновенно высоко, словно на батуте, в воздухе перекувырнулся через себя и вмиг превратился в волка. На землю опустилась уже здоровенная зверюга, приземлившись на четыре лапы. Рядом с волком неряшливой кучей свалилась одежда. Кровоточащий узкий след тянулся наискось через морду зверя. Он по-собачьи взвизгнул, поджал хвост и кинулся прочь. За пару секунд волк исчез в густом бурьяне, которым зарос широкий пустырь за остановкой.

— Пшёл! — крикнула ему вслед Олеся. А потом добавила ещё несколько слов на абсолютно непонятном мне языке.

— Хлебать-холодить! — только и смог восхищённо выдохнуть я, а потом, указав на плётку в её руке, спросил:

— Это тоже бурт какой-то?

Она снисходительно улыбнулась.

— Буртом можно только простаков напугать. На вилктаков он не действует. А это, — она подняла на уровень глаз свою плётку, — скажем так, семейная реликвия.

За секунду «реликвия» растворилась в воздухе, не оставив следа.

— Кубическая сила! — других слов в моём потрясённом мозгу не нашлось.

— Дедушке только об этом всём — ни слова! Понял? — довольно агрессивно заявила Олеся. — А то у меня и плётку отберут, и нотациями замучают!

Я хотел спросить, почему она не хочет рассказать о своей эффектной победе Конраду Ивановичу, но в этот момент у меня за спиной послышался шелест шин. К остановке подъехал автобус.

Глава 6. Орёл и решка

У зверя есть нора, у птицы есть гнездо,

Как бьётся сердце, горестно и громко,

Когда вхожу, крестясь, в чужой, наёмный дом

С своей уж ветхою котомкой!

Бунин

Я плюхнулся на сиденье рядом с Олесей. Она как ни в чём не бывало уткнулась в телефон, у меня же в голове бушевала настоящая буря. Я уже принял, что мир не такой, каким я его считал всю жизнь. Но до этого самое странное, что я видел — это коротышка-каук с гигантскими усами. И вдруг у меня на глазах происходят совершенно сказочные вещи: человек, с которым я знаком, превращается в волка, рыжая девчонка достаёт из ниоткуда волшебную плётку и прогоняет ею оборотня… Не многовато ли чудес за одни сутки на мою многострадальную голову?

Чтобы как-то прояснить картину нового мира, я решил узнать побольше про свою спутницу.

— Олеся, а что у вас за семья такая? С этими реликвиями. С… э-э-э… способностью видеть невидимое и так далее. Вы вообще кто?

По её лицу я понял, что вопрос ей не нравится.

— Я тебе этого рассказать не могу. Уж извини.

— Ладно. А что такое «зиббон» можешь сказать?

— Зиггон правильно. Могу. Это ступень посвящения, выше которой стоят вайделоты.

— А вайделоты — это кто?

— Блин, в Википедии посмотри! — раздражённо буркнула Олеся и отвернулась.

Так я и хотел поступить. Достал телефон, но увидел совсем дохлый уровень заряда и передумал. Лучше поэкономить, пока до дома не доберусь.

Дальше мы ехали молча. Олеся смотрела в телефон, я — в окно, пока наконец из динамика, объявлявшего остановки, не прозвучало: «Больница скорой медицинской помощи». Мы синхронно встали и вышли.

Оранжево-жёлтое здание больницы с плоским треугольным фронтоном вызывало у меня неприятные ассоциации. Единственный раз я был здесь с зарёванным сыном и насмерть перепуганной женой, когда ещё трёхлетний Андрюха умудрился засунуть пальцы в закрывающуюся дверь. К счастью, в тот раз всё обошлось: в травматологии нам сказали, что никаких переломов нет. Но переполошились мы тогда знатно.

Олеся очень уверенно зашла в здание, быстро узнала в регистратуре всё, что требовалось, и двинулась в указанном направлении. Я просто шёл за ней следом. По весьма обшарпанной лестнице мы поднялись на нужный этаж, повернули в правильный коридор. Олеся решительно шагала вперёд, а я вдруг резко остановился, словно налетел на невидимую стену. Дело в том, что впереди, в конце коридора, сидела за стойкой дежурная медсестра, а над ней склонился и о чём-то говорил тот самый врач с пышными седыми усами. Именно его я видел сегодня во сне! Я застыл в лёгком остолбенении и просто молча смотрел, как он обменялся парой реплик с медсестрой и скрылся за дверью. Тут же я подошёл к дежурной и сказал:

— Здравствуйте!

— Здрасьте! — автоматически ответила медсестра, пожилая женщина с волосами, выкрашенными в серебристо-лиловый цвет. — Что вы хотели?

Я не успел ей ответить, как у меня за спиной раздался голос Олеси:

— Кирилл! Ты куда пропал?

Я обернулся и быстро кинул ей:

— Секунду! — потом повернулся к дежурной и спросил:

— Простите, а мужчина, с которым вы только что говорили, это кто?

Медсестра недовольно поджала губы, но всё же ответила:

— Это заведующий отделением.

— Большое спасибо, — сказал я, развернулся и быстро пошёл к Олесе.

Вслед за ней я зашёл в палату, где находился Конрад Иванович. Палата была, мягко говоря, так себе: грязные стены, шелушащийся потолок, спёртый воздух и восемь человек, лежащих на койках. Конрад Иванович расположился на первой слева от входа.

Я поздоровался и услышал в ответ очень тёплое приветствие старика. Постоял минут пять, пока они разговаривали с Олесей, а потом он обратился ко мне:

— Кирилл, что вы хотели мне рассказать?

Олеся встала, уступая мне место рядом со стариком на кровати. Я присел и вполголоса принялся рассказывать ему о своих видениях. Сначала о тех, что были связаны с оборотнями, а потом — о сне, который я увидел, когда ночевал в его доме. И по мере моего рассказа лицо старика становилось всё задумчивее и задумчивее. Когда я закончил, он задал лишь один вопрос:

— Это всё?

— Да, — сказал я. — То есть… нет. Не совсем. Я сейчас встретил врача в коридоре. Он — заведующий отделением, я уточнил. Так вот… Именно его я видел в своём сне.

— Ого! — воскликнула Олеся, а Конрад Иванович сделался необыкновенно серьёзен и спросил:

— Вы в этом уверены? Это очень важно, Кирилл. И вы пока даже не представляете — насколько!

— Абсолютно уверен. У него густые седые усы. Трудно с кем-то перепутать.

— М-да… Усы… А позвольте ещё спросить… — начал Конрад Иванович, но в этот момент у меня в кармане зазвонил телефон. Я достал и увидел высветившуюся надпись «Бывшая».

— Простите, пожалуйста, — сказал я. — Очень нужно ответить.

Вышел из палаты и принял звонок.

— Привет, Никаноров! — услышал я до боли знакомый голос в телефоне. — Чего звонил? Хотел сказать, что алименты в этом месяце будут досрочно?

— Привет. Нет, не хотел. Про алименты я уже объяснял: у меня сейчас сложности на работе, смогу только в конце месяца.

— Ой, да когда у тебя не было сложностей на работе, Никаноров? Уже зима на подходе, а твой сын, между прочим, из всей зимней обуви повырастал. Надо сапоги новые покупать.

— Наташ, не начинай! Я не по этому вопросу звоню, — начал закипать я. — Ты случайно не знаешь, какого буя у меня приставы списали все деньги с карты?

— У тебя приставы деньги списали? — удивилась бывшая жена, но я почувствовал явную фальшь в её голосе: Наташка никогда не умела врать.

— Не притворяйся, что тебя это удивило. Скажи мне, что это ошибка и что ты вносила все платежи по кредиту вовремя.

— Н-ну… сказать-то я, конечно, могу, если ты очень хочешь…

— Наташ?

— Что Наташ? Что? Я уже двадцать шесть лет Наташа! Ты сам виноват! Если бы ты не тянул с алиментами, я бы вносила всё вовремя!

— Наташа! Мы сто раз это обговаривали! Машина осталась кому? Тебе! Значит, кредит за неё гасит — кто?

В этот момент в телефоне пропищал сигнал, что звонит кто-то ещё.

— Подожди секунду, у меня параллельный звонок, — сказал я и посмотрел, кто это.

— Штопанный торт! — прошипел я сквозь зубы, потому что на экране горело слово «Хозяйка». — Наташ, я перезвоню, — сказал я и принял новый входящий. — Здравствуйте, Фаина Алексеевна!

— Здравствуйте, Кирилл! Подскажите, пожалуйста, как долго я должна вас ждать?

Голос женщины, которая сдавала мне комнату, по температуре, вероятно, мало отличался — если не от абсолютного нуля, то от жидкого азота точно.

— Э-э-э… А почему вы меня ждёте, прошу прощения? — задал я вполне идиотский вопрос.

— Кирилл, вам в вашем возрасте рано ещё иметь фатальные проблемы с памятью. Вы прекрасно знаете, что каждое первое воскресенье месяца, ровно в десять ноль-ноль я прихожу получить оплату за жильё.

— А разве сегодня… Я был уверен, что ещё только суббота…

— Воскресенье, Кирилл, воскресенье. И я уже в квартире. Поэтому я хотела бы узнать, как скоро вы…

Голос квартирной хозяйки прервался. Телефон издал грустный стон и вырубился. Батарея села окончательно. Клепать — колотить!

Я лихорадочно стал думать, что делать и как мне выкрутиться из этой ситуации. Уже понятно, что стерлядь Наташка просемафорила платежи по кредиту за машину. Покупали мы её ещё до развода и кредит оформили на меня. Но потом машину я оставил ей — с условием, что кредит выплачивает она. Наташка клялась и божилась, что всё будет вносить вовремя, тем более что алиментов я ей отправлял гораздо больше ежемесячного платежа. А теперь, когда я с новой работой себе лишнего досирака купить не мог, по её милости остался вообще без копейки.

Ну что за скорбец?!

И вишенкой на торте — необходимо заплатить за мою конуру. Так-так-так… я ведь уже думал на эту тему и даже родил какой-то план. Но бурные события последних дней совсем вытеснили всё это у меня из головы. Что же я там придумал? А! Вспомнил! Я хотел заплатить хозяйке частично, сколько смогу на этот момент, и выпросить отсрочку по остатку. Мда-а… План и так был жидковат, а теперь, когда я забыл, что она придёт, когда оборвался разговор по телефону и — самое главное — я не могу заплатить ни рубля… Теперь у меня просто нет шансов удержаться в нынешнем жилье.

Полный гордец!

Я тихо застонал и уткнулся лбом в стену. В эту самую секунду меня окликнула Олеся:

— Кирилл, ты закончил по телефону говорить?

Титаническим усилием воли я раздвинул губы в подобие улыбки, повернулся к ней и сказал:

— Да. Закончил.

Глядя на Олесины веснушки, рассыпанные по крыльям носа и щекам, я задумался. На внутренних весах я взвешивал, что будет унизительнее: попросить взаймы у семнадцатилетней девчонки, которую впервые увидел сегодня утром, или попроситься на пожить к маме?

— Дедушка хочет с тобой поговорить.

Етижи-пасатижи! Мне сейчас надо к Фаине бежать, каяться, молить слёзно. А не с пожилыми зиггонами сны обсуждать! Но я сказал:

— Да-да, сейчас иду.

А может, обзвонить друзей и напроситься в гости с ночёвкой? На недельку… К Пашке, например. Нет, тоже не вариант.

Когда я вошёл в палату, Конрад Иванович снял свои золотые круглые очки. Глаза близоруко сощурились. Лицо у него сделалось совсем беззащитное — лицо ужасно уставшего от жизни старика.

— Кирилл, друг мой, — он протянул ко мне два сухоньких кулачка, — выберите, пожалуйста: в левой или в правой.

Я опешил. Мне казалось, мой сон — это очень важное событие, какое-то глубокое мистическое откровение. Я ожидал, что мы будем обсуждать его. И вдруг вместо этого — выбери, в какой руке? А чего не «камень-ножницы-бумага»?

Видимо, мои мысли отразились у меня на лице. Потому что Конрад Иванович смутился и сказал:

— Ни о чём не спрашивайте! Просто выберите.

— В левой, — сказал я, не думая.

Он разжал левый кулачок. На ладони лежала пятирублёвая монета. Конрад Иванович повернулся к внучке и сказал каким-то обречённым тоном:

— Ну теперь ты видишь?

— Это ничего не доказывает! — очень резко, я бы даже сказал, грубо ответила Олеся и скрестила руки на груди.

— Проверь сама, — кротко ответил Конрад Иванович.

— И проверю!

Она сцапала монету с его ладони, схватила меня за рукав куртки и потащила в коридор. Мы отошли на пару метров от двери в палату, и Олеся спросила:

— Орёл или решка?

— Решка, — сказал я, всё больше не понимая, что это значит.

Она подбросила и ловко поймала монетку, взглянула на неё, но мне не показала.

— Орёл или решка? — опять спросила она.

— Олеся, что происходит?

— Орёл или решка?! — с напором повторила она.

— Орёл.

Монета опять взлетела и упала на ладонь девчонки. И снова она не сказала мне результат.

— Орёл или решка?

— Решка.

— Ещё раз. Орёл или решка?

— Решка.

— Орёл или решка?

— Орёл! Олеся, что за охабень происходит, можешь объяснить?!

Но Олеся молчала и лишь смотрела на меня расширенными от удивления глазами.

— Алё, алё, Хьюстон! Приём! — позвал я.

— Ты ни разу не ошибся, — наконец выдохнула она.

— И что это означает?

Она пожала плечами.

— Я точно не знаю. Лучше с дедом об этом поговори.

Я тяжело вздохнул. Вся эта чертовщина, которая со мной происходит, затягивала всё глубже и глубже. Казалось, я проваливаюсь в какую-то трясину абсурда, и вырваться из неё будет очень сложно. А мне и без этого хватает проблем! С избытком. Даже не с большим — с гигантским! Поэтому Конраду Ивановичу я, конечно, сочувствую. Но всё что мог, я для него уже сделал, всё, что мог рассказать, — рассказал. И теперь мне надо бежать, ловить квартирную хозяйку, падать ей в ножки, умолять не вышвыривать меня на улицу. Надо что-то решать с работой, потому что в бригаду Бугра (или правильнее — в стаю?) я точно не вернусь. Надо доругаться с Наташкой и разобраться с кредитом. Словом, есть чем заняться и без проблем пожилого зиггона — или как его там ещё называют.

— Олесь, я вам очень сочувствую — в смысле, тебе и твоему дедушке, я благодарен за ночлег, за завтрак и всё такое… Но у меня есть своя жизнь. В ней хватает разных забот. Поэтому — мне бежать очень надо.

— Ясно, — кивнула она. — Но с дедом хотя бы попрощайся.

— Да, конечно.

Я зашёл в палату и, пока Конрад Иванович не предложил мне сыграть в лото, в города или в «правду или действие», быстро заговорил первым:

— Конрад Иванович, я прошу прощения, но у меня куча срочных дел. Надо бежать. Так что, желаю вам скорейшего выздоровления! Спасибо за всё. До свидания!

И я уже почти успел выйти из палаты, как в спину мне прилетело:

— Кирилл! Буквально одну минуту!

Хлебать-копать!

Я обернулся.

— Правда, очень сильно опаздываю уже!

Старик смущённо смотрел на меня и явно не решался что-то сказать.

— Кирилл! Я знаю, что вы остались без копейки. Ради всех богов, не обижайтесь и постарайтесь воспринять это правильно. Позвольте, я одолжу вам небольшую сумму…

— Нет! — сразу сказал я. — Простите, но это лишнее. Правда.

— Ну я так и знал, — очень грустно сказал старик.

— До свидания! — сказал я и почти бегом устремился из палаты. В дверях я чуть не налетел на Олесю.

— Пока! — бросил я ей и хотел бежать дальше, но она схватила меня за рукав.

— Погоди! Телефон свой дай. Пожалуйста.

Я продиктовал номер, она добавила его в контакты и сразу набрала.

— А чего абонент недоступен?

— Батарейка села, — буркнул я, ещё раз попрощался и очень быстро направился к выходу.

Итак, мне предстояло пешком через полгорода топать до жилья. Там — зарядить телефон, а потом созвониться с хозяйкой, доругаться с Наташкой и у кого-нибудь стрельнуть денег. Перебирая в уме варианты, к кому можно обратиться, я шёл от крыльца больницы к воротам. На улице было довольно свежо. Я поёжился, сунул руку в карман и… нащупал что-то шуршащее. Извлёк это на свет и увидел у себя на ладони несколько тысячных купюр.

Секунд десять я стоял в замешательстве. Потом вспомнил, что Олеся в дверях палаты находилась ко мне очень близко. И при известной ловкости рук (или при помощи какого-нибудь очередного бурта) вполне могла засунуть деньги мне в карман. Пойти обратно? Поругаться и вернуть деньги? А если она будет всё отрицать?

Крупная капля упала прямо мне на нос. Я задрал голову. Вторая попала на лоб, третья на щёку. Зарядил хороший такой дождь. Я представил, что придётся идти под ним пешком, через пол-Кёнига и… проявил постыдное малодушие. Не развернулся, не пошёл ругаться и отдавать деньги, а втянул голову в плечи, чтобы дождь не лил за шиворот, и поспешил к ближайшей остановке. Но твёрдо пообещал себе, что обязательно верну деньги, как только появится такая возможность.

Я ехал изматывающе долго от БСМП на Невского до моего жилища на улице Чекистов (от этого названия меня всегда мутило). Автобус собрал все красные на всех светофорах, от души настоялся в нескольких пробках. И всё это время лил противный, занудный, как инструкция по технике безопасности, дождь. Пока я бежал от остановки до дома, вымок окончательно.

Моё обиталище встретило меня остолюбимевшим подъездом, в котором делали ремонт, вероятно, ещё при Веймарской республике. Едва открыв входную дверь, я тут же натолкнулся на соседей. В этой Фаининой двушке одну комнату снимал я, а вторую, меньшую, — четверо парней из Средней Азии, загадочных, но дружелюбных. Они как раз собирались на свою стройку. В квартире царил неистребимый запах жареного лука от их готовки, а в туалете меня поджидал привычно несмытый унитаз.

Первым делом я кинулся заряжать телефон. Как только он ожил, я попытался доругаться с бывшей женой, но Наташка упорно не брала трубку. Куздра глокая! Перехватить денег ни у кого не удалось (да и не так много вариантов у меня было). И самое худшее — Фаина категорически отказалась подождать с оплатой.

— Могу дать вам два дня на то, чтобы собраться и съехать. Если вы этого не сделаете, — в её голосе лязгнула сталь, — я буду вынуждена принять самые решительные методы.

— Меры, — поправил её мой внутренний пурист, совсем некстати проснувшийся.

— Что? — не поняла Фаина.

— Принять меры или применить методы. Либо одно выражение, либо другое.

— Вы, Кирилл, прежде чем поучать других, научились бы зарабатывать деньги! — ответила она и закончила наш телефонный диалог.

Не могу не признать — она была чертовски права.

Закончив общение с Фаиной Алексеевной, я завалился на диван и занялся любимым делом: стал сам себя глодать. К чему я пришёл в свои двадцать восемь лет? К полному краху всех надежд, пять букв, вторая — «и». Да, к фиаско. На всех фронтах — тотальный разгром.

Брак развалился, и теперь на его руинах только и остаётся — собачиться с бывшей женой из-за денег. Карьера рухнула, как карточный домик, и даже статус офисного планктона мне не удалось удержать. Более того, даже пролетария из меня не вышло: угораздило схлестнуться с коллегами, которые ещё и оказались оборотнями. Да, кстати, оборотни эти! Вилктаки, кауки, зиггоны и прочая чертовщина. Это ведь тоже провал. Даже привычную и понятную картину мира я не сумел удержать. Она тоже развалилась, пошла трещинами — и из них полезла всякая хтонь. За две недели я прошёл путь от более-менее успешного менеджера до безработного бомжа, который видит то, что не видят нормальные люди. То есть я, с точки зрения стандартного обывателя, — просто шизик. Бездомный и безработный шизик. Если это не самое дно, то что может быть ещё хуже?

Такие вот весёлые мысли крутились у меня в голове весь остаток дня. Я потратил это время на мониторинг вакансий и на сборы вещей. Все мои пожитки удалось впихнуть в две большие сумки. Конечно, не довлатовский чемодан, но тоже негусто. Спал я в ту ночь отвратительно. Долго не мог заснуть, ворочался на жёстком Фаинином диване, вздыхал, думал, думал…

Утром проснулся в омерзительном настроении. Огромным усилием воли заставил себя встать, принять душ, почистить зубы. Выпил чашку дешёвого растворимого кофе. А потом сидел, гипнотизируя телефон, и собирался с духом, чтобы позвонить и сказать максимально унизительную фразу: «Мам, можно я у тебя поживу?» И уже потянул руку, чтобы набрать мамин номер, как вдруг телефон ожил и сам запиликал.

Звонили с неизвестного номера. Я с опасением принял звонок и сказал:

— Алё?

Глава 7. Подарок и дар

Ты и сам иногда не поймешь,

Отчего так бывает порой,

Что собою ты к людям придешь,

А уйдешь от людей — не собой.

Есть дурной и хороший есть глаз,

Только лучше б ничей не следил:

Слишком много есть в каждом из нас

Неизвестных, играющих сил…

Блок

— Добрый день, Кирилл! — услышал я слегка дребезжащий старческий голос. — Надеюсь, я вас не отвлёк ни от чего важного?

Я не сразу понял, что это голос Конрада Ивановича.

— Здравствуйте! Нет-нет, не отвлекли. Как ваше самочувствие?

— В общем-то по-прежнему. Но я хочу вас поблагодарить, Кирилл.

— Меня? За что? За вызов «Скорой»? Совершенно не стоит.

— Нет-нет, не за это.

Я был слегка заинтригован. Что ещё я такого сделал, чтобы он меня благодарил?

— Я ведь последовал вашему совету, Кирилл.

— Какому совету?

Я совсем не помнил, чтобы что-то ему советовал.

— Как — какому? Я отказался от операции. Ох, вы бы слышали, как на меня ругался завотделением! Пришлось бурт использовать, чтобы его утихомирить. Да. Но письменный отказ от операции он всё же с меня истребовал. Всё, как вы и говорили, Кирилл.

Я был поражён. Из-за чужого странного сна пожилой человек принял такое важное решение? В самом деле?

— Конрад Иванович, извините, а вы уверены, что это правильно? Это же просто сон…

— Это не просто сон. Это вещий сон! Я абсолютно уверен.

— А как же вы теперь? В смысле — без операции. Это же получается — вы будете прикованы к постели…

— Ну, я надеюсь, что кость всё же срастётся. У нас, у стариков, это, конечно, процесс не быстрый, не простой. Но будем молить милосердных богов. И ещё кое-что попробуем.

— Ну да, вы правы. Главное — не терять надежды, — постарался приободрить его я.

— Да-да. Ах! Я же чуть не забыл про самое главное! Мы старики — эгоисты, любим о себе поболтать. Но я ведь позвонил, чтобы поговорить о вас.

— Обо мне?

— Да-да. Помните, перед самым приездом неотложки мы с вами беседовали?

— Конечно.

— Во-от. Я вещал о том, что с вами приключилось. Но я ведь не успел рассказать о самом важном. О том, почему это произошло.

Меня словно что-то кольнуло изнутри. А ведь действительно, он начал что-то говорить на эту тему, и тут как раз приехала скорая, я пошёл её встречать, и дальше уже было не до этого…

— Да-да, припоминаю. И почему же это случилось?

— Понимаете, Кирилл… О таких вещах не стоит говорить по телефону. Лучше это сделать, глядя в глаза.

Я вздохнул. Переться опять в эту клятую БСМП… А потом даже обрадовался: хоть какая-то отсрочка перед моим позором. Достаточно представить разочарованный мамин прищур, её сурово поджатые губы, и становится тошно до невозможности…

— Н-ну, я могу подъехать к вам в больницу…

— А не надо! Я уже не в больнице.

— Э-э-э… То есть как? Вас что — выписали?

— Да. Я уже дома.

— В каком смысле — дома? Вы же ходить не можете, извините. Как вас могли выписать?

— Вот так. Замуровали меня в гипс и выписали. Чтобы зря койко-место не занимал.

— А как же вы… ну… до дома добрались?

— Да, это всё мой внук организовал — автобус, носильщиков аккуратных. Так что да — я уже дома. Тут, знаете ли, и стены помогают. Поэтому, если будет у вас свободная минутка, милости прошу. Проведайте больного старика. Очень обяжете.

— Хорошо, проведаю. С удовольствием. Э-э-э… Это ваш телефон? Можно вам звонить на этот номер?

— Да, да. На этот.

— А ничего, если я прямо сегодня приеду?

— Это было бы просто великолепно!

На том мы и договорились. И уже через пару часов я стоял перед знакомой калиткой и со странным волнением разглядывал дом Конрада Ивановича. В тот вечер, когда я убегал от вилктаков, было темно и мало что видно. Утром, когда мы уходили вдвоём с Олесей, мы очень торопились, даже дверь не закрыли, оставив всё на каука и его жену. А вот теперь выдалась возможность рассмотреть дом как следует.

Он явно был очень старый. Но при этом не производил впечатление обветшалого. Наоборот, от него веяло каким-то теплом, удобством, спокойствием. У меня при его виде откуда-то из глубин памяти всплыло слово «гемютлих» («уютный» по-немецки). Это был типичный для областной глубинки двухэтажный особнячок довоенной постройки. На крыше лежала классическая бурая черепица, местами позеленевшая от мха. Там-сям яркими пятнами горели на ней жёлтые и оранжевые облетевшие листья. Кирпичные стены когда-то были оштукатурены и покрашены. Но цвет краски теперь уже невозможно было определить. Она давно выцвела, и цвет теперь был чем-то средним между жёлтым и серым. На окнах с внешней стороны были деревянные ставни такого же неопределённого оттенка, но чуть темнее.

Полукруглое слуховое окно в крыше было обрамлено таким же полукруглым вздутием черепицы, и казалось, дом, будто циклоп, приоткрыл единственный глаз, чтобы посмотреть: кто это к нему пожаловал? «Я называюсь Никто, мне такое название дали мать и отец…», — пробормотал я и удивился, как сегодня щедра моя память на бесполезные воспоминания.

Ажурная кованая калитка открылась с каким-то бодрым и приветствующим скрипом, словно узнала меня. К дому вела небольшая дорожка, по бокам от которой росли какие-то кустарники, старые, кривые, у корней поросшие мхом. Поскольку листьев на них не было, я не мог определить, что это — сирень, жимолость, жасмин или вообще бузина. В одном углу небольшого палисадника росла высокая липа, тёмно-жёлтые листья на которой ещё не все облетели. В другом углу устремлялся к небу мощный и разлапистый дуб, ветки которого были такие длинные, что доставали до окон второго этажа.

Около дома сладко пахло осенней свежестью и прелой листвой. Я уловил запах дыма, поднял глаза и увидел, что из кирпичной трубы на крыше идёт лёгкий дымок. Я глубоко вдохнул и почуял, что кроме приятного угольного дыма в воздухе витает ещё и аппетитный запах жареного мяса. Шашлыки они что ли в камине жарят?

Я поднялся по ступенькам на довольно высокое крыльцо. Никакого звонка не было. Зато по центру двери располагался настоящий дверной молоток, медный и позеленевший от времени. Он представлял собой большое кольцо, вставленное в рот ухмыляющегося человекоподобного существа. Я взялся за кольцо и три раза стукнул. После последнего стука дверь моментально открылась, словно меня за ней поджидали.

— Привет, Маудел, — поприветствовал я каука. На этот раз под ливрею он надел футболку с надписью: «Когда я ем, я ем и ем». Его диковинный вид был для меня уже привычным и даже забавным.

— Добро пожаловать в дом господина Ауттума! — пафосным голосом провозгласил каук, а потом, резко снижая тон на более панибратский, добавил:

— Заходи, Кирилл, заходи. Хозяин наверху, в спальне. А мне следить надо, чтобы вюрстхен не подгорели.

И тут же удрал. А я остался в просторном холле первого этажа один. Некоторое время я пытался вспомнить: в прошлый раз я ходил по дому в обуви или без? Но так и не вспомнил. В итоге я разулся и направился к лестнице. И в ту же секунду возник Маудел, с лёгким поклоном поставил передо мной пару домашних тапочек и исчез, прежде чем я успел его поблагодарить.

Конрада Ивановича я нашёл в спальне, в той самой кровати, на которой я ночевал. Он полусидел в постели, опираясь спиной на целую гору подушек, укрытый до подмышек пышным одеялом. Но даже под одеялом угадывались очертания весьма массивной конструкции, в которой была зафиксирована его нога.

Старик мне ужасно обрадовался. Отложил в сторону книгу, которую читал перед моим приходом, усадил в кресло и принялся дотошно расспрашивать, как моё здоровье, как мои дела и каковы мои планы на ближайшее будущее.

На здоровье я не жаловался. О делах подробно распространяться не стал, отделавшись фразой — «бывало и лучше». Про свои планы сообщил, что, судя по всему, в ближайшее время придётся мне искать новую работу и новое жильё.

— Про работу я понимаю, — сказал Конрад Иванович. — Вы говорили, Кирилл, что поссорились с коллегами, которые оказались вилктаками. Вряд ли вам удастся с ними помириться. Так что остаётся либо их выжить со службы, либо вам самому искать новую.

— Да, всё верно. Работа там такая, что держаться за неё не стоит. А уж затевать борьбу с оборотнями, или, как вы их называете, с вилктаками…

— Это не я их так называю, Кирилл, — пояснил Конрад Иванович. — Это просто их правильное название.

— А оборотень — неправильное? — удивился я.

— Оборотень — название собирательное. Точнее, родовое. А вилктак — видовое. Как, например, дерево и берёза. Понимаете?

— Понятно.

— Ну вот. Тем более, что в каждом краю эти оборотни имеют определённые местные особенности. Поэтому и названия в разных регионах разные: где-нибудь на Псковщине они будут волкодлаки, у наших соседей в Польше — виуколаки, а где-нибудь под Минском… Впрочем, я увлёкся. А что с жильём у вас приключилось, Кирилл?

— Н-ну… не сошлись в цене с квартирной хозяйкой.

Я не хотел вдаваться в подробности своего положения. Не люблю вываливать на голову другим людям собственные проблемы.

— Ага, понимаю… — сказал старик и вдруг посмотрел на меня поверх очков странным лукавым взглядом. — Кирилл, я бы хотел… Я ещё в больнице понял, что вы человек гордый…

Я вспомнил о подсунутых мне в карман деньгах. Сейчас самое время было бы их вернуть. Но, увы, я не мог себе этого позволить: мне просто не на что было бы жить.

— …Гордый и самолюбивый. В хорошем смысле этого слова. Поэтому позвольте мне сделать вам некое предложение. И не отвергайте его сходу, если я неудачно сформулирую. Обещаете?

— Обещаю.

Я насторожился. Какое такое предложение собирался мне сделать этот странный старичок? Кстати, пока ехал, я загуглил значение слова «зиггон». Оказалось, так назывались языческие жрецы у древних пруссов. И вайделоты — это то же самое, только на звание выше. Какое это всё имеет отношение к нашему времени, я не смог понять. Поскольку хорошо помнил, что прусское язычество исчезло в тринадцатом веке, когда на эти земли пришли тевтонские рыцари и стали крестить местных жителей огнём и мечом. А сами пруссы растворились в немецком населении и исчезли как этнос, то ли в семнадцатом, то ли в восемнадцатом веке. Всё это я помнил ещё с тех пор, как нас в одиннадцатом классе возили на экскурсию по области. Может, сейчас в слово «зиггон» вкладывается какой-то иной смысл?

— Вот и чудесно! — воскликнул Конрад Иванович, выдержав весьма эффектную паузу. — Но говорить об этом мы будем не сейчас, а после того, как пообедаем.

Я тяжело вздохнул. Не хотелось обижать пожилого человека отказом, но и обедать тоже было не очень удобно. Тем более я в гости припёрся с пустыми руками, не подумал, что надо было хотя бы печенье какое-нибудь прихватить.

— А может, без обеда? — попробовал я отбояриться. — Я, честно говоря, не очень голоден…

Конрад Иванович даже руками замахал.

— Даже и не думайте, Кирилл! Маудел смертельно обидится! Он уже часа два старается — пыхтит, готовит. Даже печёт что-то, — лукаво улыбнулся старичок. — Честно говоря, он вас к Ноде очень приревновал.

— Приревновал? К Ноде? — я совсем не понял, о чём это он.

— Нода — это наша дейве, жена Маудела.

— И он меня к ней приревновал? — удивился я.

— Ну, точнее сказать, не к ней, а к её стряпне. Вы, когда завтракали, имели неосторожность похвалить её кашу, да ещё и добавки попросили. Ну и всё! Маудел взъелся и теперь не успокоится, пока не докажет, что он готовит вкуснее.

Конрад Иванович захихикал мелким дробным смехом.

— Очень уж он у меня честолюбивый, — добавил старик.

— Ну, что ж, — сказал я. — Тогда не буду обижать Маудела.

Хозяин дома взял с прикроватной тумбочки маленький колокольчик и позвонил в него. В ту же секунду приотворилась дверь, и взъерошенный каук заглянул в спальню.

— Звали, хозяин?

— Когда будет подан обед? — барственным тоном спросил Конрад Иванович.

— Через четырнадцать минут.

И каук исчез.

— Поверьте, Кирилл, вы не пожалеете. Такую стряпню, как у Маудела, вы не отведаете даже в дорогих ресторациях. Тем более Глеб привёз из города продуктов на неделю вперёд.

— Глеб — это кто? — поинтересовался я.

— Глеб — это отец Олеси.

— Он ваш сын?

— Он мой внук.

— Ага. А его отец — это ваш сын?

Старик нахмурился.

— Нет. Его мать была моей дочкой. Но, к несчастью, её уже нет с нами.

— Ой, простите, — я видел, что причинил боль своим вопросом. И на кой чёрт меня понесло выяснять генеалогию Высоковых? Я поспешил сменить тему разговора:

— Конрад Иванович, можно задать вам один вопрос?

— Конечно.

— Что значит слово «зиггон»?

Он посмотрел на меня как-то очень пристально. У меня даже возникло неуютное ощущение, что старик видит меня насквозь.

— А вы этого не знаете? — с лёгкой иронией спросил он.

— Н-ну… я почитал в интернете.

— И что же там говорится? — всё так же иронически поинтересовался он.

— Что так назывались жрецы у древних пруссов.

— Всё верно.

Я смущённо поёрзал в кресле. Надеюсь, я не наябедничаю про излишнюю болтливость каука, если расскажу это.

— Но мне сказали… Маудел сказал, что… э-э-э… его хозяин… то есть вы — зиггон.

— Всё верно. Это так, — очень спокойно подтвердил Конрад Иванович.

— Но как же? Ведь никаких пруссов давным-давно нет.

Он пожал узкими сухими плечами.

— Вот так. Пруссов нет, а их боги есть. И есть те, кто им служит. В том числе — я.

— Ага. Понятно. То есть, конечно… не совсем понятно. Но… очень интересно.

Конрад Иванович молчал, а я мучительно думал, как продолжить разговор на эту тему, как побольше узнать и про древних богов, и про их служителей. Но в этот момент дверь открылась, и в спальню, чеканя шаг, вошёл Маудел с серебряным подносом в руках. На сей раз сомнений в том, что он серебряный, не было. Поднос был начищен до ослепительного блеска. На подносе стояла тарелка с прозрачным бульоном, над тарелкой поднимался лёгкий пар. Рядом с тарелкой на отдельном блюдечке лежал слоёный пирожок. Маудел очень шустро поставил всё на тумбочку рядом с кроватью, потом откуда-то извлёк раскладной деревянный столик, вскарабкался на кровать, ловко развернул столик, поставив перед хозяином, а затем переместил туда содержимое подноса.

— Герр Кирилл, — обратился он ко мне, — вы не могли бы помочь мне принести остальные блюда?

— Маудел! — с упрёком в голосе заговорил Конрад Иванович. — С каких пор ты заставляешь гостя?..

— Нет-нет! — я вскочил с кресла. — Конечно, я помогу!

Мне было жаль этого человечка, который должен таскать по лестнице тяжёлый для него поднос с нашей едой из кухни на второй этаж. И ещё мне показалось, что он хочет что-то мне сказать с глазу на глаз. Надеюсь, не о том, что я заложил его хозяину.

Мы спустились в кухню, и там каук неожиданно встал, вытянувшись в струнку, а потом низко поклонился. Наверное, это был первый раз в моей жизни, когда кто-то мне кланялся.

— Благодарю тебя, Кирилл, что спас жизнь моему хозяину, — торжественным тоном произнёс каук.

— Не преувеличивай, Маудел. Если бы я эту скорую не вызвал, он бы не умер. Более того, Олеся уже утром приехала бы и это сделала. Так что тут моей заслуги…

— Я не про это, — перебил меня Маудел. — Не про скорую. Ты предупредил, чтобы он не соглашался на операцию. И тем самым спас его жизнь.

Для меня это заявление звучало дико. Но Маудел говорил так уверенно, что я даже и не думал с ним спорить.

— Моя благодарность тебе не имеет предела, — продолжил он. — Но чтобы хоть как-то её выразить, позволь преподнести тебе этот небольшой дар.

Откуда-то из-за спины он извлёк жестом фокусника маленький тряпичный свёрток и протянул мне. Я взял его, развернул. На чистой белой тряпочке тускло блеснули старинные золотые монеты, штук шесть или семь.

— Ты не думай! Я их не у хозяина стянул! — принялся объяснять Маудел. — У меня, конечно, своих денег нет. Мне они без надобности. Но эти я у кузенов выменял. У барстуков, значит. На копчёную грудинку.

— У барстуков? А это кто?

— Ну, барстуки! Под землёй живут. Урожаем ведают.

— Ага. Ясно. А у них это золото откуда?

— Не знаю, — пожал плечами каук. — Надо думать, из клада какого-то. Я же говорю: они подземники.

— Ага. Н-ну, спасибо. Принимаю твои… твой дар.

Маудел просиял, и усы у него довольно встопорщились.

— Вот и славно! — воскликнул он. — Теперь потащили наверх всё, что я наготовил.

А наготовил он, нужно признать, немало. Насколько я понимаю, Маудел отдавал предпочтение немецкой кухне. Потому что тут были и картофельный салат, и разнокалиберные колбаски, поджаренные на решётке, и тушёная капуста, и пухлый пирог, судя по запаху, густо пропитанный вишнёвым ликёром. Всё это кулинарное великолепие мы переместили наверх, в спальню. И хотя мебель там не слишком подходила для трапезы, Маудел очень ловко всё сервировал на круглом деревянном столе. Меня он усадил на низенький пуфик, грустно вздохнувший под моим весом, а хозяину подавал тарелки в постель, на изящный раскладной столик.

— Ты посмотри, как он расстарался! — сказал Конрад Иванович, оценивший усилия своего домового. — Даже мейсен достал, не пожадничал.

— Что достал? — не понял я.

— Фарфор мейсенский, — хозяин дома легонько стукнул ложкой по краю своей тарелки. — Он его достаёт только для особых случаев.

— Конечно! — подтвердил слова хозяина каук. — Чай, не каждый день такой вихтих гость приходит.

— Важный, — поправил его Конрад Иванович. — Важный гость. Не смешивай языки.

— Виноват, — кивнул Маудел. — Важный. Гость, который вам жизнь спас.

— Мне кажется, — сказал я, — вы всё-таки сильно переоцениваете мою роль.

— Нет, Кирилл, — возразил Конрад Иванович. — Это вы пока недооцениваете свою значимость. Но мы это всё обсудим после того, как поедим. Приятного аппетита!

И мы взялись за еду. Вернее, в основном за неё принялся я, потому что старик ел мало и только лёгкие диетические блюда, вроде бульона со слоёным пирожком. Я же за последние дни очень соскучился по вкусной пище, и поэтому жрал до неприличия жадно, наслаждаясь ароматом, вкусом и текстурой всего, что наготовил каук. Я искренне восхищался, стонал, закатывал глаза от удовольствия, потому что всё это было невероятно вкусно. Маудел скромно стоял в сторонке, потупив глаза, но было видно, что он вот-вот лопнет от гордости. Он был необыкновенно внимателен. Стоило мне, принявшись за колбаски с тушёной капустой, сказать: «Эх, пивка бы к ним!», как через считанные секунды передо мной возникла большая глиняная кружка, над которой вздымалась шапка пены. Пиво тоже оказалось отменным — с хмелевой горчинкой, с карамельным ароматом солода.

— Не знаю, существует ли рай, — сказал я, проглотив кусок истекающей жирным соком колбаски и запив его большим глотком пива, — но если он есть, то кормить там должны вот так.

Когда этот внезапный праздник живота почти закончился, я лениво цедил вторую чашку кофе и ковырял ложечкой третий кусок пирога. Конрад Иванович допил свой кофе, с лёгким звоном поставил чашку на блюдце и сказал:

— Теперь, Кирилл, мы можем поговорить о важном, если вы не возражаете.

— Боюсь, я так объелся, что у меня вся кровь от мозга отлила к желудку, — попытался пошутить я.

Конрад Иванович вежливо улыбнулся.

— Я постараюсь не затягивать и не усложнять свою речь. Итак, начну с того, что я обещал сделать вам некое предложение, а вы обещали — напоминаю! — не отказываться от него сходу. Помните?

— Помню, помню, — ответил я, думая, что сейчас сильно пожалею о своём обещании.

— Итак, если я правильно понял, вы сейчас остались без работы и без жилья. Верно?

— Увы, да.

— А что если я предложу вам и то, и другое?

Я завис, кажется, на целую минуту, пытаясь сообразить, что он имеет в виду. Так и не сообразил и честно признался в этом:

— Простите, я вас не совсем понимаю.

— Всё просто, Кирилл! Я предлагаю вам пожить у меня в доме. И ваша работа будет… ну, нечто вроде сиделки. Я не знаю, есть ли вариант слова «сиделка» в мужском роде?

У меня в голове почему-то замелькали кадры из прекрасного фильма «1+1», где чернокожий здоровяк нанялся ухаживать за парализованным богачом. И припомнились некоторые подробности, скажем так, физиологического характера, с которыми я совсем не был готов столкнуться. Видимо, эти мысли отразились у меня на лице, потому что старик сразу заговорил оправдывающимся тоном:

— Не подумайте ничего плохого. Практически все заботы по уходу за мной — это обязанности Маудела, и он вам никогда их не уступит. Но кое-что он не может делать по своей природе. Например, ходить в сельпо за продуктами. А если вас волнует вопрос вашего заработка, то мы наверняка сможем найти компромисс…

— Нет-нет-нет! — воскликнул я.

— Кирилл! Ну вы же обещали…

— Я и не отвергаю всё сразу. Но о деньгах от вас не может быть и речи! Тем более… — я посмотрел на каука и осёкся. Наверное, не стоит мне рассказывать о том, что он говорил и делал со мной с глазу на глаз. Но Маудел сразу понял, что я имею в виду, и сказал:

— У меня от хозяина секретов нет.

— Это ты о чём?

— Я Кириллу подарок преподнёс. За ваше спасение.

— И что он вам подарил? — спросил Конрад Иванович, приподняв брови.

Я молча достал из кармана джинсов свёрток, развернул и показал ему.

— А-а-а, золото барстуков… Ну, некоторую ценность оно имеет. Но может и преподнести разные сюрпризы. Если надумаете его продавать, я вам подскажу одну антикварную лавочку на Северной горе. Там вас не надуют с ценой.

У меня в голове мысли кипели, как вода под пельмени в кастрюле. Конечно, как-то странно поселиться в доме у человека, которого я вижу третий раз в жизни. Но проситься на постой к маме — это гораздо хуже. И если мне не нужно будет выносить «утку» и тому подобное, то почему бы и нет. Даже наоборот, я в каком-то смысле обязан помочь старику, если он из-за меня отказался от операции. Выздоровление, вероятно, будет идти долго. Но я ведь не обязан ждать до конца. Поживу какое-то время, пока не найду работу, не сниму новое жильё.

— Я вам очень благодарен за предложение, Конрад Иванович… — начал я и запнулся.

— Но? Я чувствую, что вы хотите сказать «но принять его не могу»? Скажите, что я не прав?

— Если возможно… если вам это не будет в тягость, то… я бы пожил у вас недолго, пока вы… ну, скажем, пока вы не освоитесь со своим нынешним состоянием. И пока я не найду новую работу. И мне, конечно, было бы удобнее, если бы я как-то оплачивал своё проживание.

— Нет! Категорически — нет! — решительно заявил Конрад Иванович.

Я улыбнулся.

— Если честно, у меня сейчас просто нет такой возможности. Но потом, когда она появится, я хотел бы компенсировать все…

— Вот когда появится, тогда и поговорим. А сейчас просто скажите: готовы ли вы поселиться со мной под одной крышей?

— На некоторое время, — сказал я, преодолевая внутреннее сопротивление. — Небольшое.

— Прекрасно! Я очень рад! Добро пожаловать в моё скромное обиталище.

Старик даже протянул мне руку. Я поднялся с пуфика, сделал несколько шагов и пожал её. Рукопожатие у Конрада Ивановича оказалось на удивление твёрдое, не стариковское. Я сел обратно, и пуфик опять вздохнул.

— Поверьте, Кирилл, пожить здесь, в глуши, какое-то время — это в ваших же интересах, в первую очередь.

— Почему?

— Потому что у вас есть дар.

— Дар? У меня? — я всё больше и больше не понимал, к чему он клонит.

— Да. Причём редкий и очень ценный. Помните, я говорил вам о пробуждении от привычного сна наяву. Так вот. Иногда, крайне редко, у таких пробудившихся, как вы, открывается дар. Он может быть любым, иногда странным, иногда даже нелепым. Например, знал я одного человека, который умел повелевать лягушками. Именно лягушками и больше никем. Сложно придумать что-то более бесполезное. Вот вы можете придумать?

— Нет.

— И я не могу.

— Про лягушек я понял. Так, а в чём мой дар?

— Вы видите будущее.

Прозвучало это так просто, так обыденно… И в то же время эти три простых слова, сказанных спокойным ровным голосом, заставили меня вздрогнуть. Мне хотелось начать спорить, говорить, что это чушь, это ерунда, такого не бывает. Но в голове что-то щёлкнуло, и все странности последних дней встали на место, как детали пазла. Удар Серого, от которого я уклонился. Спасительный шаг за калитку. Сон про операцию. Угадывание в «орла и решку».

— Этот дар может принести вам и великие достижения, и большие неприятности. Слишком многие хотели бы поставить его себе на службу. А вы пока ничего не понимаете о том мире, в котором оказались. И даже не знаете, почему в нём оказались.

— Почему?

— Потому что кто-то специально вас разбудил. Или что-то.

Я почувствовал себя боксёром, который пропустил два удара в голову подряд.

— И кто же?

— Не знаю. Вам должно быть виднее.

Я попробовал догадаться, кто бы это мог быть, но ничего не приходило в голову.

— Я понятия не имею, как мне вычислить этого будильщика!

Конрад Иванович пожал плечами.

— Попробуйте понять, с какого момента в вашу жизнь начало проникать что-то новое, что-то непонятное. Это могла быть какая-то удивительная вещь, попавшая к вам в руки. Или встреча со странным человеком. И после этого события в вашей жизни неизбежно должны были последовать серьёзные перемены. Я бы даже сказал: жизнь начала рушиться.

Я задумался. Можно ли сказать, что моя жизнь в недавнем времени разрушилась? О да! Ещё как! Но когда это началось? С какого момента всё покатилось под откос? Ссора с оборотнями? Нет, уже до этого всё летело в тартарары. Увольнение из отдела маркетинга? Оно тоже не с бухты-барахты случилось. Разнос от Архипова? Отказ Регины?

Нет.

Ну конечно!

Я понял — когда.

— Да, — сказал я. — Кажется, я знаю. У меня была встреча с одним очень странным человеком.

Глава 8. Fortuna non penis

С

О Фортуна,

Лик твой лунный

Вечно изменяется:

Прибывает,

Убывает,

Дня не сохраняется.

То ты злая,

То благая

Прихотливой волею;

И вельможных,

И ничтожных

Ты меняешь долею.

Carmina Burana

Две недели назад, в понедельник утром, в состоянии лёгкого похмелья я спешил на работу. В воскресенье мы славно погудели на Пашкином дне рождения, и сегодня голова была тяжёлая, реакции заторможены, и соображал я туго. Возможно, именно поэтому, когда вдруг прозвучало: «Молодой человек!», я не прошёл спокойно мимо, а остановился, повернулся и даже подошёл к незнакомому мужчине, который меня окликнул.

Я шёл к офису привычным маршрутом — через небольшую аллею, обрамлённую рядами рябин, на которых листва уже приобрела красивый оранжево-золотой оттенок, но ещё только-только начала облетать. Через ровные промежутки на аллее стояли аккуратные деревянные скамейки. По утрам на них сидели пенсионеры, встающие ни свет ни заря, собачники, отпустившие питомца побегать, либо наш брат — офисный планктон с картонным стаканчиком кофе в руках, заряжающийся химической бодростью перед началом рабочего дня.

Проходя по этой аллее пять раз в неделю, я заметил одну интересную странность. Из всех скамеек здесь была одна, на которой я никогда не видел сидящих людей. Никогда. Ни разу. За четыре года! Причём выглядела она абсолютно обычно: не поломанная, не загаженная голубями, без торчащих гвоздей. Как-то раз в приступе разыгравшегося воображения я сочинил объяснение для такой статистической аномалии. Я придумал, что когда-то на этом месте помер какой-нибудь вредный старикашка, а его призрак оказался прикован к скамейке, как энписи, привязанный к локации. Для всех проходящих мимо призрак невидим, но люди бессознательно чувствуют его и поэтому на скамейку никогда не присаживаются. И сам удивился своей креативности: может, мне попробовать писать городское фэнтези?

Однако в тот день моя метафизическая фантазия разлетелась вдребезги. Потому что мужчина, который меня окликнул, сидел именно на этой загадочной скамейке. Выглядел он необычно. Особенно для района хрущёвок с пенсионерами, в котором угнездился наш офис. Во-первых, мужчина был одет слишком… Даже не знаю, как точно назвать? Слишком богато, что ли. Я совсем не разбираюсь в шмотках, не шарю в одёжных брендах. Но даже моему дилетантскому взгляду было понятно, что это чёрное пальто, небрежно расстёгнутое, этот костюм-тройка, классические оксфорды на ногах — весь его прикид должен стоить не одну тысячу евро. Более того, у мужчины в левой руке была трость! Настоящая трость с серебряным набалдашником, но не в виде головы пуделя, а то я бы уже подумал, что мне это снится. Набалдашник был простым шаром, в котором пылало отражение утреннего солнца.

Внешность у незнакомца тоже была неординарная. На вид ему было уже больше сорока. Волосы чёрные с проседью. Внимательные серые глаза, в которых словно бы играет какая-то безуминка. Аккуратно подстриженная бородка, но над верхней губой — никаких усов. Кажется, такая форма бороды называется шкиперской. В целом, он производил впечатление очень состоятельного человека, который вышел на минутку проветриться с трудных бизнес-переговоров, где обсуждался контракт стоимостью в несколько миллионов. Но я точно знал, что подобные переговоры в этом районе могут проходить только у нас в холдинге. А топ-менеджмент никогда не приходит в офис в такую рань. Поэтому было совершенно непонятно, каким ветром занесло в эти края такого странного господина.

— Вы мне? — спросил я, подходя.

— Разумеется, вам. Разве тут ещё кто-то есть?

Фраза была хамская. Но произнёс он её очень вежливым гладким тоном, и у меня не было причины развернуться и уйти.

Рука в чёрной кожаной перчатке сжимала стаканчик с пластиковой крышкой. Из отверстия в крышке торчала чёрная трубочка. Всё это — перчатки, кофе, чёрное пальто — прекрасно сочеталось с тёмно-синим костюмом и серым в мелкую полоску галстуком незнакомца, создавая ощущение необыкновенной стильности.

— Вы очень торопитесь? — спросил он.

— Ну, вообще-то я на работу спешу. У нас с опозданиями очень строго.

У него был странный изучающий взгляд. Он рассматривал меня внимательно, но избегая смотреть в глаза. Так, вероятно, энтомолог исследует пойманную и пронзённую булавкой стрекозу.

— Н-да… Вы ведь всегда спешите. Куда? Зачем? Понятия не имеете, но постоянно спешите, — он вздохнул вроде бы даже с сочувствием. — Оно и понятно. Ваше время вам не принадлежит.

— Извините, я могу вам чем-то помочь? — спросил я, начиная ощущать лёгкое раздражение от непонятных речей незнакомца.

— Возможно. Точно не знаю. Но вот я, несомненно, могу вам помочь.

— Что, простите?

Это что — какой-то новый вид аферистов? Может, он начнёт мне сейчас впаривать какие-нибудь курсы по успешному успеху? А весь его прикид — это просто яркий фантик, призванный продать «лайфстайл»?

— Присядьте на одну минуту, — он похлопал по скамейке рядом с собой. В его тоне не было ни намёка на просьбу. Но и приказом я бы это не назвал. Так говорят люди, которые ни на микрон не сомневаются, что их указание будет выполнено. Меня такая самоуверенность разозлила. Однако я сам не понял, как оказался сидящим рядом со странным мужчиной.

Он ещё пристальнее стал меня разглядывать, и мне показалось, что это явно наигранная внимательность. Вот-вот он закинет свою приманку. Что-то типа: «У вас налицо все симптомы смертельной болезни. Но, к счастью, я могу продать вам чудодейственное лекарство».

Он уже всматривался даже не как энтомолог, а как портной, который собирается шить костюм клиенту. И я озвучил ассоциацию, которая пришла мне в голову:

— Меркурий во втором доме, луна ушла, шесть несчастье. Мне отрежут голову?

Мужчина удивлённо изогнул соболиную бровь.

— Меркурий? Несчастье? А-а-а… — его лицо приняло понимающее выражение. — Любили в школе Булгакова. Как оригинально! Кстати, несчастье… Несчастье — это может быть ключ.

Его узкие губы раздвинулись в неприятной улыбке, но глаза остались холодными.

— Да, вы подали хорошую мысль. Несчастье и счастье… удача… фортуна… Да-да! Фортуна нон пенис ин манус нон реципе.

— Над этой поговоркой я веселился ещё на первом курсе, — сказал я снисходительно. Оказывается, даже моё образование иногда может быть полезно.

— Филфак?

— Йес ай фил. Извините, если вам просто нечего делать, я тогда…

Договорить я не успел.

Незнакомец очень быстрым движением сдёрнул перчатку с левой руки (сверкнул золотой перстень с чёрным камнем) и ладонью хлопнул меня по лбу. Я аж подпрыгнул на скамейке от неожиданности. Показалось, что меня в лоб ударило током. Я вскочил, обозвал этого чокнутого психом и быстро зашагал прочь.

— Возвращайтесь за фортуной, когда припрёт! — прилетел мне в спину крик этого придурка.

У меня внутри всё кипело и клокотало. Я хотел было обернуться и послать его по общеизвестному адресу, но вдруг споткнулся на ровном месте, чуть не упал и выронил портфель. Причём выронил настолько неудачно, что он расстегнулся и содержимое разлетелось по асфальту. Именно в этот момент ко мне подошёл Феликс Иссопов. В точном соответствии с законом подлости.

Утро можно было официально объявлять испорченным. Дело в том, что наши с Феликсом отношения лучше всего описывает выражение «злейшие друзья». Мы работаем в одном отделе, у нас смежные направления, и уже одно это могло бы стать причиной здоровой конкуренции. Однако наша конкуренция — нездоровая. По той простой причине, что Феликс гнилой тип. Внешне он ведёт себя вежливо и дружелюбно, но в каждой его фразе есть двойное дно, в каждой шутке — скрытая издёвка.

Вот и сейчас, подойдя ко мне, сидящему на корточках и запихивающему в портфель файлики с документами, Феликс сказал:

— Хай, Никаноров! Сам справишься или помочь?

— Привет-привет. Да уж как-нибудь своими силами, — буркнул я, застёгивая портфель и вставая.

— Что за ком с горы? — поинтересовался Феликс.

— Ты про кого?

— Мужик, с которым ты разговаривал.

Спалил, значит. Интересно, как мне по лбу треснули, он тоже видел?

— Не знаю. По-моему, псих какой-то. Я просто шёл мимо, он меня окликнул, а потом начал гнать какую-то лютую пургу.

— Карманы проверь, — посоветовал Феликс, и я, чуть помедлив, последовал его совету. Кошелёк и телефон были на месте.

Мы пошли по направлению к офису, и любопытный Феликс обернулся на незнакомца, оставшегося позади.

— С тросточкой, блин! Может, он бухой?

— Не похоже. Перегаром от него не пахло.

— Или вмазанный?

— А вот это запросто! — согласился я, а потом резко перевёл тему разговора. — Ну что, ты готов сегодня перед Августом отчитываться?

— А мне, в отличие от некоторых, сегодня и не надо, — самодовольно ответил Феликс. — У меня по графику — экзекуция завтра.

Вот же гад! И здесь проскользнул на лучшую позицию! Хотя, если задуматься…

Сегодня меня ждал очень важный и ответственный день. Нашему отделу предстояло держать отчёт пред грозными очами начальника всея службы маркетинга Августа Ароновича Архипова (в узких кругах также известного как Август, или просто А-А-А). Наша начальница доверила это ответственное задание нам с Феликсом, поделив объём работы пополам. Точнее, это с её точки зрения было пополам. Я же точно знал, что мне пришлось перелопатить и систематизировать чуть ли не вдвое больше данных, чем Феликсу. И отчитываться меня поставили первым, на понедельник, дав этому жучиле целый день форы.

Однако я не сильно переживал из-за этого. Даже наоборот — втайне радовался такому раскладу. Потому что были у меня основания подозревать, что всё это неспроста. Дело в том, что начальник нашего отдела Ядвига Брониславовна (за глаза — Баба Яга) уже утомилась тянуть свою начальственную лямку и собиралась на заслуженный отдых. Вероятно, именно поэтому отчёт перед начальником службы она делегировала нам с Феликсом. Я подозревал, что это «смотрины» будущего преемника Бабы Яги. Поэтому постарался прыгнуть выше головы и неделю вылизывал свою презентацию. Я был в себе уверен и считал, что у меня есть все шансы сходу произвести сильное впечатление на Августа и затмить своего конкурента. Поэтому-то мне казалось быть первым выгоднее.

Я на ходу достал телефон, посмотрел время и воскликнул:

— Хлебать-холодить!

— Чего такое? — обеспокоился Феликс.

— Без трёх минут уже!

— Твою мать!

И мы ломанулись ко входу в офис. С приходом нового начальника охраны у нас в холдинге стали свирепо бороться за трудовую дисциплину. За опоздание на пять минут могли объявить выговор и лишить премии. Печальные прецеденты были известны всему офису.

На входе Феликс, который везде без мыла пролезет, сунулся со своим магнитным пропуском вперёд меня. На большом электронном табло в холле светились цифры «08:58». Дежурный охранник о чём-то Феликса спросил, тот что-то ответил, но что именно — я уже не слышал. Потому что у меня за спиной раздался глубокий бархатный голос, от которого по спине побежали мурашки:

— Привет, Кирилл!

Я обернулся. Регина выглядела как всегда сногсшибательно. Из-под расстёгнутого бежевого пальто с ярко-малиновым подбоем выглядывал серо-стальной костюм, идеально подходящий к её огромным серым глазам. Очень короткая стрижка совсем не делала её мужеподобной, а наоборот — прибавляла ей женственности. Губы были чуть тронуты перламутровой помадой. И самое главное — Регина была одной из немногих девушек, которой я мог смотреть глаза в глаза, а не сверху вниз. Она была лишь на пару сантиметров ниже меня. При этом в отличие от меня, человека с руками гиббона и ногами журавля, у неё идеальные пропорции тела и шикарная фигура, к которой просится эпитет «статная».

— О, Регина, привет! — искренне обрадовался я. — Хочешь, проходи вперёд.

— Спасибо, — она вежливо улыбнулась, шагнула к вертушке и, не останавливаясь, плавным движением вытащила из кармана пропуск, приложила его и прошла внутрь офиса. Я двинулся вслед за ней, но мой пропуск не сработал. Турникет противно заверещал, а охранник встрепенулся и произнёс:

— Т-э-э-эк! Фиксируем опоздание.

Я посмотрел на табло. Там светилось «09:01».

— Какое опоздание?! — возмутился я. — Одна минута всего. Я же зашёл вместе со всеми, кто только что прошёл.

— Ничего не знаю, — ответил охранник. — Быстрее надо булками шевелить. Рабочий день начался уже. Фиксируем опоздание в журнале, расписываемся.

Этот охранник появился у нас месяца два назад. Точно не помню, как его зовут. То ли Гоша, то ли Кеша — в общем, что-то попугайское. Но был он очень тупой и очень вредный, весь офис его тихо ненавидел и презирал. Был бы на его месте дядя Боря, я бы прошёл безо всяких проблем. Конечно, электронная система у себя в логах отметила бы, что я пришёл аж на минуту позже начала рабочего дня, но никакого унизительного расписывания в журнале для опозданцев точно не было бы.

Тяжко вздохнув, я накарябал своим шатким почерком «Никаноров К.А.» и поставил закорючку подписи. Время прихода указал точное — «09:01». Придраться, конечно, могут, но для выговора одной минуты опоздания маловато. Кажется. Я в законах не силён: у меня от языка юридических документов делается нервная зевота и слёзы из глаз ручьём.

В самом мрачном расположении духа я поднялся на наш этаж, зашёл к нам в кабинет, дежурно поздоровался с коллегами и, кинув портфель на свой рабочий стол, поспешил на кофепой. Хотелось чуть-чуть взбодриться, чтобы потом ещё раз пройтись по презентации и отшлифовать последние детали. Как всегда по утрам, в буфетной (которая официально именовалась «Комнатой приёма пищи») стояла маленькая очередь к кофе-машине. Последним стоял Вадим Трусачёв из нашего отдела. Он всегда напоминал мне постаревшего и сильно запущенного Гарри Поттера: пузо, неаккуратная клочковатая бородка на пухлощёком лице, испуганные глазки, прячущиеся за круглыми стёклами очков. Я пожал Вадиму руку и встал за ним. Он, разумеется, сразу попытался занять у меня денег. Я, будучи не в настроении, ответил ему довольно резко:

— Вадик, ты мне и так торчишь три штуки! Имей совесть!

Он моментально свернул разговор на тему предстоящих отчётов перед Августом. Потом поделился свежей сплетней про Маринку Чернохвостову, которая слыла главной распутницей в холдинге, нашей местной Мессалиной. Я отнёсся к сплетне скептически. Мы с Маринкой три года сидим за соседними столами, выпили не один ящик винишка, миллион раз она, пьяненькая, плакалась мне в жилетку. Поэтому я точно знаю: всё, что про неё рассказывают, нужно делить на пять, если не на десять.

Подошла наша очередь. Сначала Вадик наполнил стаканчик жидкой бодростью, потом я. Мы отошли в сторону, давая доступ другим. Но едва я собрался сделать первый глоток, как Вадик задал вопрос:

— А ты «Судака» отжал?

— Хлоп твою гладь!

Я сунул свой стаканчик ему в руку и кинулся бегом из буфетной. В спину мне долетело:

— Уважаю твой словарный запас!

«Судаком» у нас в конторе ласково называли программу «Мудрекс-24». Её полгода как установили нам на компьютеры и пытались через неё организовать работу всего холдинга. Среди прочего нам всем приказали, приходя в офис, первым делом нажимать кнопку «Начать рабочий день». Именно через «Мудрекс» высшее руководство оценивало нашу эффективность. Однако я, разумеется, постоянно забывал либо начать работу в программе, либо закончить в конце рабочего дня. За что неоднократно получал втык от Бабы Яги.

Ворвавшись в кабинет, я обнаружил, что в моём кресле нагло восседает Арина Закарян, а с ней вдохновенно треплется Маринка.

— Арина, пусти за комп, срочно!

Она и не подумала встать, лишь отъехала в кресле поближе к Чернохвостовой, давая мне доступ к компьютеру. Я цапнул мышь и стал дёргать её, чтобы быстрее разбудить комп.

— Что, забыл работу начать в «Судаке»? — поинтересовалась Маринка.

— Ага.

— Классика!

— Ладно, Марин, дальше-то что? — Арина вернула её к рассказу, прерванному моим появлением. — Что у него там?

— А у него там… Пойдём-ка, кофейку бахнем, — ответила Маринка. — Я тебе самое интересное расскажу.

Девчонки поднялись и направились к выходу.

— А мне? — спросил я, подпустив в голос детской обиды.

— А ты ещё маленький про такое слушать! — отрезала Маринка.

Но я не сомневался, что узнаю все подробности их беседы. Потому что Арина по секрету расскажет ещё кому-то, тот — следующему, и к вечеру это будет знать вся контора, причём сильно раздув и приукрасив изначальную историю. Законы движения информации в офисе неумолимы. И мне тоже неминуемо предстоит узнать «что у него там».

Глядя на удаляющихся Арину и Марину, я задумался. Со спины они казались чуть ли не близняшками, только одна блондинка, а другая брюнетка. Но в жизни они были полной противоположностью друг другу.

Жгучая восточная красавица Арина: огромные карие глаза, орлиный профиль, густые смоляные волосы, точёная фигура, как у гимнастки. Но при этом она одевалась и вела себя всегда в стиле «мышь серая, три копейки штука», прилагая максимальные усилия, чтобы сливаться с фоном и не привлекать к себе внимания. И у неё это получалось: мужчины в офисе скользили по ней равнодушным взглядом. Я не припомню ни одной сплетни об Арине, кроме того, что у неё есть какой-то жених, естественно, армянин, который после свадьбы запретит ей работать. Но про этого жениха я слышал года три назад, поэтому его существование с каждым месяцем становилось всё более призрачным.

И сравним теперь с нею Маринку. Моя бабушка говорила про таких: «ни кожи, ни рожи». Черты лица неправильные, носик крохотный курносый, рыбьи губы, близко посаженные блёкло-серые глазки, маленький рост и невыдающаяся фигура. Но умелый макияж, длинные волосы с качественным мелированием, уложенные изысканно-небрежно, одежда, подобранная со вкусом, каблуки и эффектные украшения — всё это делало из Маринки настоящую «звезду офиса». Но главное в ней — не внешность, а женственность, которая ощущалась в каждом жесте, в каждом взгляде, в движениях и тембре голоса. Мужчины, общаясь с ней, испытывали ощущение солнечной весёлой лёгкости, как от бокала шампанского, выпитого залпом. А в самой Маринке жила непокобелимая уверенность, что все мужики влюбляются в неё с первого взгляда и сразу начинают мысленно раздевать.

От сравнения двух коллег меня отвлёк грохот упавшего предмета. Я вздрогнул и стал вертеть головой, пытаясь понять, что случилось. Оказалось, это я сам нечаянно скинул мышку, которая улетела далеко под стол. Чертыхаясь, я полез за ней, а когда выбрался обратно, чуть не застонал в голос. Около моего рабочего места стоял Валерий Витальевич Нюхтилин, известный в определённых кругах как «Смерть Мухам».

Накрылась моя презентация!

Глава 9. Ватерлоо

С

В «Икаре» Брейгеля, в гибельный миг,

Все равнодушны, пахарь — словно незрячий:

Наверно, он слышал всплеск и отчаянный крик,

Но для него это не было смертельною неудачей…

Уистен Хью Оден

Один из самых нелюбимых в холдинге отделов — это, разумеется, юридический. Есть ли более неприятная порода людей, чем юристы? Разве что политики. Но их я видел только в медиа, а вот с юристами, к сожалению, сталкивался вживую. И абсолютным чемпионом по выносу мозга был именно Нюхтилин. Когда мы, составив проект договора с каким-нибудь подрядчиком, отправляли его на согласование юристам, всегда молились, чтобы он не попал к Нюхтилину. Ибо он в процессе согласования каждый раз вытаскивал из тебя всю душу, придираясь к каждой формулировке, к каждой запятой. При этом он никогда не предлагал альтернативу какой-либо сомнительной фразе. «Это не моя работа, а ваша — составлять договор», — говорил он с вежливой улыбочкой. Кроме того, он был чудовищно въедливым и прилипчивым. Увернуться от общения с ним было невозможно.

Но я попытался. Я увидел у него в руках распечатанный экземпляр договора с пугающим количеством наклеенных красных стикеров-закладок. Каждая наклейка — это кусок текста, требующий доработки.

— Валерий Витальевич, здрасьте! — затараторил я, упреждая противника. — Давайте не сегодня, а? У меня важная презентация в середине дня, перед самим Августом Ароновичем…

— Добрый день, Кирилл! — заговорил Нюхтилин своим невыносимым тоном, ровным, как грядки в огороде пенсионера-перфекциониста. — У нас у всех есть свои задачи и есть отведённое рабочим регламентом время для их решения.

В общем, я чуть-чуть потрепыхался, но в итоге — безоговорочно капитулировал. Как известно, в споре побеждает нуднейший. Нюхтилин уже подтаскивал стул, чтобы сесть рядом и утопить меня в своём юридическом болоте, как вдруг ко мне на выручку подоспела кавалерия из-за холмов. В этом качестве выступила наша дорогая и искренне любимая — я не шучу — Баба Яга. Она же Ядвига Брониславовна Стейнова, бесценная начальница нашего отдела.

Баба Яга сразу поняла, в какую беду я попал, и тут же взяла Нюхтилина в оборот. Будучи мудрой женщиной, она не стала пытаться вырвать меня из его челюстей. Вместо этого она применила тактику DDOS-атаки. Сразу после обмена приветствиями она обрушила на Нюхтилина водопад вопросов, просьб «кое-что уточнить» и «немножко проконсультировать». Но едва Смерть Мухам начинал отвечать на её вопрос, как она тут же вспоминала, что есть ещё одна тема, гораздо более неотложная, которую нужно обсудить, и переключалась на неё. Я наблюдал этот мастер-класс по заговариванию зубов и тихо восхищался Ядвигиным искусством. Минут через десять, когда Нюхтилин уже начал выдыхаться и бросать тоскливые взгляды на дверь, Баба Яга будто бы нечаянно заметила меня и посреди очередной усыпляющей реплики юриста обратилась ко мне:

— Никаноров, у вас презентация на сегодня готова?

— Почти, Ядвига Брониславовна.

— Что значит «почти»? Немедленно садитесь и доделывайте! Вы что! Сам Август Аронович будет её смотреть!

Нюхтилин попытался было взяться за проект договора, с которым он ко мне пришёл. Но Баба Яга буквально придавила стопку листов к столу своей узкой сухой кистью (на каждом пальце по серебряному кольцу — и все разные).

— Оставьте это ему, Валерий Витальевич. Он ознакомится с вашими замечаниями, всё поправит и вам через «Суда…» э-э-э… через «Мудрекс» отпишется.

— Но он может не всё понять, — дёрнулся Нюхтилин. — Может, я объясню?

— Зачем? Вы не обязаны с ним нянчиться. Пусть сам разбирается. Он за это зарплату получает. А вы лучше, знаете что…

Она взяла Нюхтилина за рукав, оттащила от меня и повела к своему столу. Якобы что-то важное ей нужно было найти в компьютере и ему показать. Великая женщина!

Нет, правда, сколько я работал в нашем отделе — столько я восхищался Ядвигой. Ей было хорошо за пятьдесят, но возраст выдавали только пепельно-седое каре да редкие морщинки в уголках проницательных глаз. Она была невысокая, мне по грудь, но очень стройная, с талией как у школьницы, с королевской осанкой. Носила она всегда строгие деловые костюмы, иногда брючные, иногда с юбкой. И при этом ещё надевала массу серебряных украшений: кольца, браслеты, подвески, серьги. Но это серебро не конфликтовало с деловым стилем одежды, а наоборот — дополняло и оживляло его. На первый взгляд Баба Яга казалась болтливой, но говорила она всегда по делу, со смыслом, а порой я угадывал ещё и второй, скрытый смысл в её сорочьей трескотне, как, например, сейчас с Нюхтилиным.

Как только Баба Яга милосердно избавила меня от этого упыря, я нырнул в компьютер и занялся, разумеется, не презой. Во-первых, меня уже тошнило от неё, а во-вторых, имелась задачка поинтересней. Некоторое время назад я мониторил Инсайдграм Регины и наткнулся на её фото, сделанное в театральном зале. Сам я совсем не театрал, но сумел опознать плюшевый интерьер нашего Кёнигсбергского драмтеатра. И мне пришла в голову ослепительно-светлая мысль: пригласить Регину в театр, раз она это любит. Только нужно было выбрать что-то приличное, антрепризно-гастрольное, а не наши местечковые «волки и овцы».

Афиша предстоящих спектаклей и концертов разложила передо мной целый пасьянс вариантов. Я долго крутил-вертел, выбирая, что не стыдно было бы предложить Регине, но так, чтобы покупка билетов не торпедировала корабль моего финансового благополучия. Наконец я выбрал три достойных варианта и добавил их в закладки, чтобы потом показать Регине на телефоне. Закончив этот сложный, но приятный проект, я позволил себе немного помечтать, представляя её реакцию на моё приглашение.

И уже после всех этих хлопот и фантазий я вернулся к неизбежной презентации. Но сосредоточиться больше, чем на пять минут, мне не удалось, потому что в наш кабинет зашла Регина. Что-то ей нужно было уточнить у Бабы Яги. Её отдел находился рядом, за стенкой, поэтому деловые вопросы мы обычно решали лично, а не через почту или «Мудрекс».

Я только делал вид, что работаю. На деле — следил за ней периферийным зрением. И как только она закончила общение с Ядвигой и направилась к выходу, я подскочил и окликнул её:

— Регина, мы сможем обсудить… вопрос по одному вашему контрагенту?

Она остановилась, всем своим видом транслируя образ исключительно деловой женщины, которая далека от всяких «шашней», сплетен и прочей мирской грязи. Как же я раньше боялся этого её имиджа! Каких усилий мне стоило первый раз заговорить с ней не по рабочим вопросам! К счастью, это было уже в прошлом. Но, как положено в офисе, личное общение мы тщательно конспирировали.

— По какому именно контрагенту? — спросила Регина.

— Давайте я вас провожу, — сказал я, вставая из-за стола. — По дороге обсудим, там вопрос буквально на минутку.

Как только мы вышли в коридор, я снял маску серьёзного коллеги и улыбнулся. Регина же оставалась в прежнем образе Снежной Королевы.

— У меня сегодня преза перед Августом, — сказал я.

— Я знаю.

— Будешь присутствовать?

— Весь маркетинг будет.

— Ага. Трепещу, как кролик перед визитом к удаву.

Она наконец-то улыбнулась, хоть и краешками губ.

— Я думаю, всё пройдёт хорошо.

— Очень на это надеюсь, — сказал я. — Я, собственно, зачем выскочил-то… У меня к тебе есть одно…

Слово «предложение» показалось мне двусмысленным, а синоним не пожелал приходить на ум, и я замялся.

— В общем, хочу после презентации обсудить с тобой одну тему. И мне что-то подсказывает, — я подпустил в голос загадочности, — что она тебя заинтересует. Я почти уверен.

Регина опять улыбнулась — и уже шире.

— Заинтриговал. Буду ждать. Всё, извини, я спешу.

— Да-да, конечно.

Она скрылась за дверью соседнего кабинета, а я стоял и сам себе улыбался, предвкушая сегодняшний двойной успех — на карьерном и личном фронте. И вдруг вспомнил, что сегодня ещё не пил свой законный кофе. Я же не успел сделать ни глотка до того, как сунул мой стаканчик Вадику Трусачёву и побежал нажимать кнопку в «Судаке». В буфетной — редкий случай! — никого не было, и я выпил кофе в комфортном одиночестве, погружённый в смутно-приятные мечтания.

Когда я вернулся в кабинет, то обнаружил, что за моим столом сидит Феликс и что-то смотрит на моём мониторе.

— Феликс, ты рабочее место перепутал? — удивился я.

Он посмотрел на меня с крайне кислым выражением на физиономии.

— Я просто проверял: у всех «Судак» завис или только у меня? По ходу, это я такой неудачник. Пойду из сисадминов душу вынимать. Если он не отвиснет, я сегодня презу не закончу.

Он встал и быстрым шагом вышел из кабинета. А я мысленно пожелал ему провала с презой. Едва я взялся за мышку, как услышал вопрос от Маринки Чернохвостовой, заданный самым невинным тоном:

— Ну что, обсудили контрагента?

— Какого контрагента? — не понял я.

— Ну вы же с Регинкой выходили контрагента обсудить. Разве нет?

Вот какая же она всё-таки язва! Ну и, само собой, ничего нельзя утаить от женской наблюдательной скуки. Однако я сделал морду кирпичом и ответил:

— Да, обсудили.

И наконец-то приступил к работе. Поработал я плодотворно, попробовал пару новых идей и доработал несколько важных слайдов. После этого, пробежавшись по презентации от начала до конца, я уже не сомневался в своём успехе.

Служба маркетинга для презентации отчётов собралась в самой большой переговорке. Трое должны были доложиться сегодня, двое — завтра, в том числе и хитровылепленный Феликс. Я должен был отчитываться первым, и меня слегка потрясывало, но виду я не подавал. Когда все собрались, разумеется, пришлось ждать Августа, который задержался на пятнадцать мучительных минут. Но наконец он снизошёл к нам со своего топ-менеджерского Олимпа. Кстати, он действительно был похож на Зевса: седовласый, важный, с густой курчавой бородой. Степенно зайдя в переговорную, он молвил неспешным барственным басом:

— Здравствуйте, коллеги!

Потом сел в своё неприкосновенное кресло и — совершенно неожиданно — сходу перекроил порядок выступлений. Меня он поставил последним. Почему-то это его решение мне сильно не понравилось, хотя никакой серьёзной роли вроде бы не играло. Более того, когда он назвал мою фамилию, мне показалось, что некоторые коллеги обменялись довольно странными взглядами. Кажется, у меня от волнения разыгралась паранойя.

Я попытался поймать взгляд Регины, но она внимательно смотрела на докладчика и его презентацию, не отвлекаясь ни на что другое. Меня же больше интересовали не чужие презы, а реакция Августа. Казалось, он слушает вполуха, и мысли его блуждают где-то далеко. Внушало оптимизм и то, как мало вопросов он задал обоим докладчикам, как рассеянно слушал ответы, благодушно кивая. Кажется, есть шансы, что и у меня всё пройдёт гладко.

Когда подошла моя очередь, я вышел и начал вполне бодро и уверенно. Регина смотрела на меня очень внимательно, и это дарило дополнительную поддержку. Баба Яга глядела с таким выражением лица, словно она бабушка, а я её любимый внучок, рассказываю стишок на утреннике в детском саду. Августа, кажется, больше интересовало что-то в его планшете, чем моя преза.

Я успел дойти только до пятого слайда. Проговорив нужный текст, я переключился на шестой, как вдруг Август меня прервал:

— Подождите, подождите! Ну-ка верните предыдущий слайд!

У меня внутри ёкнуло: до меня он никого не прерывал во время выступления! Кажется, я смог пробить его броню невнимания, зацепил своей презой! Сейчас будет мини-тест, проверка меня на соответствие будущему повышению. Окей, пусть проверяет: я отлично ориентируюсь в материале, готов сыпать данными, цифрами, фактами. Особенно приятно будет эффектно пройти эту проверку на глазах у Регины.

— Пожалуйста. Вот, слайд номер пять. Как я уже говорил…

— Скажите, э-э-э… Никаноров, а почему у вас конверсия в лиды указана три целых и семь десятых процента, а на диаграмме, если верить шкале, нарисовано четыре? Если не все пять.

— Н-ну… — я слегка замялся, смущённый таким мелким масштабом вопроса, — тут просто округление. Для того, чтобы визуально сделать более выразительной разницу между первым и вторым кварталом…

— Но это же просто какая-то подтасовка данных!

— Почему подтасовка? — я всё больше терялся. — У меня же в подписи к диаграмме указаны корректные…

— Послушайте, Никаноров! — в тоне Августа послышалось явное раздражение. — Маркетинг — это всегда точность. Потому что каждая десятая, да даже не десятая — сотая доля процента в конверсии это тысячи и тысячи рублей выручки. Вы это понимаете? Понимаете или нет?

— Понимаю, — ответил я, хотя совершенно не понимал, с чего вдруг он так прицепился к моему графику?

— Но если вы понимаете, то почему же так небрежно обращаетесь с числами? Впрочем, такая небрежность, как я погляжу, вам свойственна не только в отчётах. Я посмотрел ваш профиль в «Мудрексе»: вы опаздываете на работу практически каждый день!

— Это я просто забываю включить, что начал рабочий день…

— Что вы мне рассказываете сказки?! — внезапно громыхнул Август. — Я каждый день получаю списки опоздавших с поста на входе. Ваша фамилия присутствует в сегодняшнем списке. Начало рабочего дня вы сегодня зафиксировали в девять двадцать шесть. Никаноров, мы живём в такое время, когда всё фиксируется с максимальной точностью! Работать на глазок, плюс-минус два лаптя туда, два лаптя сюда — такое больше не проходит!

— Извините, Август Аронович, — я попытался хоть как-то отбиться от этой внезапной атаки, — но в офис я пришёл вовремя. Я прошёл через турникет в девять ноль одну, потому что передо мной входили другие коллеги. А в «Мудрексе» я просто забыл вовремя включить рабочий день. Вообще, это не очень удобная система: каждый день включать и выключать его. У нас ведь электронные пропуска, всё и так фиксируется…

— Никаноров, у нас в компании есть определённый регламент! — Август в ответ на мои оправдания распалялся всё больше и больше. — Если он вас не устраивает, если вам не подходит наш график, так, может, вам стоит поискать другую работу?

Это был прямой и однозначный намёк. Я стоял и не знал, что ответить, ощущая себя боксёром, пропустившим хук в челюсть.

Август дёрнул левой рукой, высвобождая кисть из рукава дорогущего пиджака, посмотрел на часы, встал из-за стола.

— Прошу прощения, коллеги, но мне надо идти. В отличие от некоторых, я дорожу своим рабочим временем. И не могу тратить его на крайне небрежно оформленные отчёты.

Он вышел из переговорки и зашагал по коридору. Баба Яга вскочила, посмотрела на меня с выражением немого укора, молча погрозила мне пальцем, а потом кинулась догонять Августа. Народ потянулся к выходу. Я стоял на месте, пребывая в состоянии грогги. Феликс, проходя мимо, покровительственно похлопал меня по плечу, сказал с фальшивым сочувствием:

— Да, чувак! Попал ты сегодня под раздачу.

По голосу было понятно, что внутри у него всё поёт от счастья. Я вышел из переговорки последним и на негнущихся ногах побрёл к нашему кабинету. Мне было совершенно непонятно: что сейчас произошло? Какая муха укусила Августа? Из-за чего он так на меня взъелся? Из-за двух десятых процента? Из-за опоздания на одну минуту? Из-за «Мудрекса»? Да каждый второй регулярно забывает там или начать, или закончить рабочий день! Та же Ядвига вечно на него ворчит и плюётся!

Что это за клёванный хлебец?!

Около двери нашего кабинета стояла Регина, явно ожидая меня.

— Ты хотел что-то мне сказать. После своей презентации. Но, наверное, сейчас не лучший момент?

Она говорила спокойным ровным голосом. И я был благодарен, что она не стала обижать меня сочувствием и жалостью. Более того, я вдруг подумал, что это мой шанс всё перевернуть, обратить поражение в победу!

— Регина, давай сходим в театр! — выпалил я.

У неё странно дёрнулся краешек рта. Я не сразу понял, что она пытается сдержать улыбку.

— Знаешь, Кирилл… Мне пока хватило сегодняшнего… представления.

Она развернулась, сделала несколько шагов и скрылась в соседнем кабинете.

Ощущение было, будто я летел из окна и наивно надеялся зацепиться за ветку дерева, но благополучно пролетел мимо неё, и матушка-земля приняла меня в свои ласковые объятия. Вот он какой, крах всех надежд, шесть букв, вторая «и». Вот оно, моё Ватерлоо. Только Наполеон мог винить в поражении заблудившегося Груши, а мне, кроме себя, винить абсолютно некого.

Последний раз я держал в руках сигарету сто лет назад, ещё в универе. Но сейчас вдруг жутко захотелось курить. Пойти, может, на улицу, стрельнуть у кого-нибудь? Какой, однако, неожиданный выдался день…

Я действительно собрался отправиться на поиски халявной сигареты, но на лестнице столкнулся с Бабой Ягой. Вид у неё был очень мрачный.

— Ядвига Брониславовна, я… честно говоря… это… Я вообще не понимаю!

— Знаете, Кирилл… — она говорила, не смотря мне в глаза. — Вам следует зайти в отдел по работе с персоналом.

В моей многострадальной голове всё перетряхнулось в очередной раз, словно стёклышки в калейдоскопе. Слабая надежда, что мне просто объявят выговор, рассеялась при первых же словах начальницы отдела кадров. Мне предложили уволиться по собственному желанию, прозрачно намекнув, что иначе я буду уволен за систематические опоздания. Я, не сопротивляясь, написал заявление.

— С какого числа? — спросил я.

— С завтрашнего.

Отлично! Мучиться положенные по закону две недели я очень не хотел.

Поставив число и подпись, отдал заявление эйчарке. Она всё внимательно прочитала, кивнула, сказала, не глядя на меня:

— Идите, дорабатывайте сегодняшний день.

Я резко поднялся со стула.

— Ничего я дорабатывать не собираюсь!

Её изумлённый взгляд согрел мне душу. Очень хотелось ещё и хлопнуть дверью, но не стал. Было стыдно превращаться в истеричку.

В последний раз я зашёл в наш кабинет, забрал портфель, кое-какие личные вещи. Взгляды коллег были полны невысказанных вопросов. Баба Яга сидела у себя, но дверь в кабинет была открыта, поэтому вопросы так и остались невысказанными.

— Всем пока! — сказал я на пороге и вышел из своей привычной жизни, уверенный, что это навсегда.

Глава 10. Бурт

В оный день, когда над миром новым

Бог склонял лицо своё, тогда

Солнце останавливали словом,

Словом разрушали города.

Гумилёв

Всю эту печальную историю моего карьерного грехопадения и изгнания из офисного рая я рассказал Конраду Ивановичу. Он вежливо выслушал, а потом принялся подробно расспрашивать про того ненормального, которого я встретил рядом с офисом. Он буквально засыпал меня странными вопросами. Например, не держал ли тот человек в руках какое-нибудь растение? Не пахло ли от него чем-то странным? Не было ли у него акцента? Я терпеливо ответил на все вопросы, и в итоге Конрад Иванович озвучил своё резюме, которое меня порядком огорошило.

— Знаете, Кирилл, благодарю, что вы так подробно всё рассказали. Я и раньше нечто подобное подозревал. Но теперь у меня не осталось ни малейших сомнений. Дело в том, что в тот день…

Он замолчал, задумавшись, а я не выдержал и ляпнул:

— Я встретился с сатаной?

Старик поднял на меня удивлённые глаза:

— С кем? Ну что вы! Его не существует. По крайней мере, я не слышал ни о каких доказательствах его существования.

— Простите, это я… глупость сказал.

Я уже понял, что Конрад Иванович цитаты и отсылки не улавливает.

— Вы встретились с буртаном. Или, чтобы вам было понятнее, — с колдуном. Это он вас разбудил. И он похитил вашу удачу.

Вообще-то после знакомства с вилктаками, кауками и одним пожилым зиггоном можно было бы и перестать удивляться таким заявлениям. Но для меня всё равно это прозвучало крайне дико. Я просто сидел, хлопая глазами, и не знал, что на это ответить.

— С колдуном? А он… э-э… чёрной или белой магией занимается?

Конрад Иванович снисходительно улыбнулся, как взрослый улыбается малышу, который говорит, что ветер дует потому, что деревья качаются.

— Прежде всего, слово «магия» — это очень неточное понятие. Скорее, тут имеют место манипуляции с разными силами, которые, скажем так, мало знакомы официальной науке. И уж тем более не бывает белой и чёрной магии. Она — как инструмент, как нож, например. Нож не может быть плохим или хорошим. Важно — у кого он в руках.

М-да… Как мало я всё-таки знаю про мир, с которым столкнулся после своего «пробуждения». Как много ещё нужно выяснить.

— Ну хорошо. Допустим, это был колдун. Но зачем он меня «разбудил», как вы это называете? И что значит — «похитил удачу»?

Конрад Иванович пожал плечами.

— Я не знаю, зачем. Чужая душа — потёмки. Может, он так развлекался. Может, почувствовал в вас какой-то… Как бишь это нынче называют? Потенциал! Да. Что же касается удачи…

Конрад Иванович снял очки. Мгновенно появившийся рядом Маудел протянул чистый кружевной платок. Старик взял его, аккуратно протёр стёклышки, придирчиво посмотрел очки на просвет и опять надел.

— Касаемо удачи, тут дело обстоит вот как. Есть такой вид… если вам угодно, магии — манипуляции с… Эх, как же трудно иногда подбирать слова. Скажем так, манипуляции с вероятностями. И этот колдун, или — как чаще их называют в наших краях — буртан провёл подобную манипуляцию с вами. Он сделал так, что вероятность неблагоприятных событий для вас увеличилась. А вероятность счастливых — наоборот. Это обычно и называют «похитить удачу». Поэтому на вас и посыпались неприятности, о которых вы сейчас рассказали.

Понятно. Что ничего не понятно. Но не так важно, как именно эта стерня приключилась. Хотелось бы узнать, что мне теперь с ней делать.

— А как мне вернуть удачу?

На мой, вроде бы, абсолютно закономерный вопрос Конрад Иванович почему-то ничего не ответил. Он лишь посмотрел на меня взглядом, полным жалости и сочувствия.

— Никак? — спросил я, и по спине побежали мурашки от предчувствия масштаба проблемы, с которой я столкнулся.

— Вам — никак, — очень мягко ответил мой собеседник. — Удачу может вернуть только тот, кто её забрал.

У меня перед глазами возникло лицо того самого колдуна. Насмешливые серые глаза, шкиперская бородка, тонкие губы. «Возвращайтесь за фортуной, когда припрёт!» Так он кричал мне вслед. Вот, значит, что он имел в виду, подлец!

— А где же мне его искать? — спросил я. — Я видел его единственный раз, случайно, на улице. Как я его найду?

— Не знаю, Кирилл. Боюсь, что тут я не смогу вам помочь, — сочувственно сказал старик.

— Конрад Иванович, а может быть… Я так понимаю, что круг людей, которые, как вы называете, «проснулись» или вообще «бодрствуют» всю жизнь, как вы, он ведь не так уж велик? Может, вы могли бы поспрашивать среди своих?

Он помотал головой.

— Вряд ли. Таких людей, на самом деле, намного больше, чем вы полагаете, Кирилл. А я давно живу в глуши, вижусь с кем-то всё реже и реже. Но я попробую вам помочь. Вот только спешить с поисками этого буртана вам не стоит.

— Почему? — удивился я. — Я, знаете ли, уже очень хорошо понял, что такое — жить без удачи. Мне это совсем не нравится.

— Понимаю. Очень хорошо понимаю, — согласился Конрад Иванович. — Но, во-первых, вы же ещё совсем не ориентируетесь в потаённом мире. Вы почти ничего не знаете. А во-вторых, у вас есть редкий и ценный дар. И очень многие хотели бы поставить его себе на службу. Поэтому вам нужна хотя бы минимальная защита от таких хищников.

— А кто может быть такими хищниками?

— Да кто угодно! Вот хотя бы тот же ваш буртан.

«Мой» буртан! Когда это он успел стать «моим»?

— И как мне получить такую защиту?

Губы Конрада Ивановича раздвинулись в широкой улыбке.

— Я вам помогу. И расскажу, что к чему, и научу, чему смогу. Мне до тошноты скучно лежать в этих гипсовых доспехах. А общение с вами, Кирилл, хоть как-то скрасит мой досуг.

Слава всем богам (которые, оказывается, существуют), что у меня есть такой бесценный источник знаний, как Конрад Иванович!

Я сказал, что буду очень рад его развлечь, буду благодарен за бесценные знания о новом для меня мире — и всё такое. А потом мы перешли к обсуждению бытовых вопросов: когда и как мне можно будет переехать в дом, где обустроиться. Конрад Иванович сказал: «Хоть сегодня», а по всем житейским вопросам адресовал меня к кауку. Я заметил, что старик уже утомился от нашей беседы, поэтому плавно закруглил разговор, попрощался и оставил его отдыхать. С кауком мы договорились, что я приеду завтра с вещами в первой половине дня. Он как раз к этому времени успеет подготовить для меня комнату. Мне оставалось всего ничего — собрать вещи и переехать.

Я всегда был равнодушен к вещам, поэтому мои пожитки поместились всего в две сумки, правда, обе здоровенные. И ещё один рюкзак. Допереть всё это сначала до остановки, а потом до автовокзала оказалось задачкой нелёгкой во всех смыслах. А уж когда я вышел с ними из автобуса на остановке, название которой никак не мог запомнить, и подумал, что всё это мне ещё тащить по ухабистой грунтовке… Я чуть не расплакался, честное слово. Тут очень пригодились мои навыки комплектовщика, наработанные в логистическом центре. Точнее, даже не навыки, а физическая закалка, крепость мышц и суставов. Но всё равно, когда я добрался с сумками до знакомой кованой калитки, руки у меня готовы были оторваться, футболка промокла от пота насквозь.

Когда я постучал медным кольцом в дверь, Маудел открыл мне и величественно пропищал:

— Добро пожаловать в дом господина Ауттума!

Я, пыхтя, поздоровался и напомнил себе выяснить, почему каук так странно именует хозяина. Услышав, что предназначенная мне комната находится на втором этаже, я только рассмеялся нервным, нездоровым смехом. Пришлось переть сумки ещё и по лестнице. Добравшись до вожделенного финиша, я бросил всё прямо посреди комнаты и, утерев пот со лба, поспешил поздороваться с хозяином дома. Старик очень обрадовался моему приезду, явно хотел поболтать, но я отпросился обустроиться и осмотреться на новом месте жительства. Он меня отпустил, велев кауку всё показать и рассказать.

Первым делом я поспешил помыться и переодеться. И только выйдя из ванной комнаты, располагавшейся на первом этаже, я отправился на экскурсию по дому в компании Маудела.

Дом Конрада Ивановича произвёл на меня удивительное впечатление. Прежде всего, он оказался намного старше, чем я предполагал. Я думал, это обычный довоенный особнячок, построенный в начале двадцатого века, как большинство немецких домов в наших краях. Но присмотревшись внимательно, я понял, что ему, как минимум, лет на сто больше. При этом дом совсем не смотрелся каким-то реликтом и трухлявой древностью. Наоборот — он казался живым, дышащим и очень доброжелательным.

В доме было немало помещений. На первом этаже — гостиная (в которой я впервые увидел Конрада Ивановича лежащим на полу), кабинет и библиотека, да ещё кухня и ванная с туалетом. Из кухни, кстати, был ещё выход на застеклённую террасу, но сейчас она была наглухо закрыта ставнями — не сезон. На втором этаже была спальня для хозяина и две гостевых. Одна из них, уютная комнатка с косым мансардным потолком, досталась мне.

Во все комнаты попадало много солнечного света сквозь широкие, закруглённые сверху, окна. Везде был паркетный пол, уложенный широкими, несомненно дубовыми досками. На полу — домотканые чуть выцветшие ковры. Высоченные потолки были украшены лепниной, в том числе вычурными розетками у оснований массивных бронзовых люстр. Везде стояла мебель, которой уже лет сто. Но сделана она была так добротно, что прослужит ещё столько же. На стенах, оклеенных однотонными обоями, висело много картин, разнообразных по форме — прямоугольных, круглых, квадратных, и по жанру — портреты, пейзажи, натюрморты. Во всех комнатах находилось множество вещиц, которые можно обобщить бесцветно-фарфоровым словом «антиквариат»: вазы, пепельницы, статуэтки, подсвечники, шкатулки, чернильницы, старинные лампы, кувшины — керамические и стеклянные. В гостиной я только сегодня заметил настоящие напольные часы, которые, оказывается, очень приятно стучат и ещё приятнее — звонко отбивают время.

Во всех комнатах имелось на удивление много растений — на полках, на этажерках, в подвесных кашпо — просто какой-то рай для маньяка-ботаника. Везде царил странный запах, не похожий ни на одно жильё, где я побывал в жизни, — лёгкий, ненавязчивый, но очень приятный. В доме было не жарко, но и не холодно: воздух просто укутывал тебя, как тончайший дорогой свитер, который почти не чувствуется на теле, но даёт ощущение обволакивающего уюта.

Закончив экскурсию, Маудел милостиво позволил мне удалиться в мою мансарду. Едва я присел на постель, которая была накрыта пёстрым покрывалом, как на меня вдруг накатило странное чувство. Я бы назвал его предчувствием будущих воспоминаний. Мне на несколько секунд вдруг показалось, что я буду ужасно скучать по тихим счастливым дням, которые проведу под этой крышей. Никогда раньше я не испытывал таких странных ощущений. Тряхнув головой, я поднялся на ноги и стал раскладывать свои вещи по ящикам массивного дубового комода. Трёх ящиков оказалось достаточно — ещё два остались пустыми. Сложив последние вещи, я задвинул ящик, пинком отправил опустевшие сумки под кровать. Подошёл к окну, полюбовался видом на осенний палисадник с полураздетыми деревьями, задумчиво побарабанил пальцами по подоконнику, не зная, чем себя занять. За спиной скрипнула дверь, и я обернулся.

— Если ты не занят, — проскрипел своим голоском Маудел, — хозяин будет рад с тобой поговорить.

Вот и решился вопрос, чем себя занять.

Я прошёл в соседнюю комнату.

— Ну как вы, Кирилл? Освоились, расположились? Удобна ли вам эта комната?

Меня всё устраивало, всё нравилось, о чём я и поспешил сообщить гостеприимному хозяину. Конрад Иванович согласно покивал, а потом жестом факира достал откуда-то (из-под одеяла, что ли?) своего ужа и положил себе на грудь. Потом старик повернулся ко мне и сказал:

— Что же вы стоите, Кирилл? Присаживайтесь, пожалуйста.

Я направился к креслу, но вдруг то ли споткнулся, то ли голова закружилась, я на пару секунд закрыл глаза. А когда открыл — обнаружил себя сидящим на полу рядом с кроватью Конрада Ивановича. Хотя кровать была достаточно высокой, мне хватило роста, чтобы мои глаза оказались на одном уровне с глазами старика. Он удивлённо смотрел на меня поверх очков.

— Зачем же вы сидите на полу, Кирилл? — спросил он. — Уверяю, в кресле вам будет намного удобнее.

Я, совершенно не понимая, как и зачем уселся на пол, смутился, закивал, поднялся и пошёл к креслу.

— Впрочем, если вам так хочется, — донеслось до меня из-за спины, — я не могу вам в этом отказать.

Я обернулся, собираясь сказать, что предпочитаю кресло. Мой взгляд опять зацепился за чернеющее на фоне белого пододеяльника тело ужа, за сухие стариковские пальцы, которые аккуратно гладили змею по голове. Я моргнул и опять оказался сидящим на полу около кровати.

— Вы всё же решили выбрать пол? — участливо поинтересовался старик.

Я совсем растерялся, не понимая, что происходит. Если бы такое произошло несколько дней назад, когда я подозревал, что у меня потёк чердак, я бы испугался. Думал бы, что у меня провалы в памяти, опухоль в мозгу и прочие ужасы. Но сейчас я догадывался, что это какой-то трюк. Наверняка, он как-то связан с ужом, которого Конрад Иванович продолжал нежно гладить.

Больше со мной это не сработает! Я медленно встал, не отрывая глаз от змеи, не разворачиваясь, пошёл спиной вперёд к креслу, пока не уткнулся в него голенями. Я уже начал сгибать ноги, чтобы опуститься в кресло, но вдруг уж обвился живым браслетом вокруг запястья Конрада Ивановича, старик лукаво улыбнулся и сказал:

— Итак, вы выбрали кресло?

— Да, — сказал я, и через миг мои ягодицы почувствовали твёрдость досок пола.

— Да как это происходит?! — воскликнул я, вскакивая.

Конрад Иванович совершенно по-мальчишески захихикал.

— Как вы это делаете? Это гипноз?

Старик снял очки и протёр глаза белым кружевным платочком.

— Ох, Кирилл, вы уж простите меня, ради богов, — сказал он, необыкновенно довольный собой. — Но у вас было такое потерянное лицо! Это было так забавно! Я просто не смог удержаться и не повторить.

— Так как это? Это магия? В смысле — бурт? Колдовство? Как это правильно называется?

— Называйте это как хотите. Но по сути этот приём ближе всего к гипнозу. Там гипнотизёр погружает человека в транс и отдаёт ему команды. Вы же совсем недавно пробудились, и от спящего в вас ещё очень много. А все спящие по природе своей пребывают в состоянии своеобразного транса. Поэтому их очень легко подтолкнуть к тому, что вам надо. Убедить в том, чего вы от них хотите.

— А зачем вам уж? — недоверчиво спросил я.

Старик улыбнулся.

— Это вы молодец. Правильно обратили на него внимание.

— Он какой-то волшебный?

— Ни в коей мере! Эдвин — самый обычный уж. Да, Эдвин? Но он играет важную роль. Вы были когда-нибудь в цирке, Кирилл?

Я вспомнил свои детские впечатления от посещения цирка: неприятный запах, куча шумных зрителей, какие-то замученные дрессировкой животные, несмешные клоуны…

— Был. В детстве.

— Там был фокусник?

Всплыл смутный образ дядьки в чалме, у которого в пальцах сами собой то исчезали, то вновь появлялись предметы.

— Был. Но я плохо помню, если честно. Цирк мне никогда не нравился.

— Это неважно. Просто я хотел сказать, что все фокусы обычно строятся на том, чтобы увести внимание зрителей в другую сторону в тот момент, когда происходит сам трюк. Так и здесь. Эдвин мне нужен, — он опять с нежностью погладил змеюку по голове, — просто, чтобы отвлечь вас в тот момент, когда я отдаю приказ.

Я специально отвернулся и стал смотреть в окно. И тогда я услышал голос Конрада Ивановича:

— Кирилл, сядьте, пожалуйста, на пол.

Но голос этот звучал очень странно! В нём вибрировали удивительные модуляции, ни на что не похожие. Никто и никогда в обычной жизни не разговаривает с такой интонацией.

— Что у вас с голосом? — спросил я, опять поворачиваясь лицом к Конраду Ивановичу.

— Ага! Вот видите: стоит только рассказать, как устроен фокус, и он больше не срабатывает! — торжествующе воскликнул Конрад Иванович.

— То есть вы и раньше отдавали мне приказ таким странным тоном, но я его не слышал?

— Конечно, слышали. Поэтому и выполняли. Но вы его не осознавали. Понимаете? Особенный тон и отвлечение чем-то, притягивающим внимание, — и всё! Человек превращается в послушную марионетку! Остаётся только дёрнуть за ниточку.

Я всё-таки добрался до кресла, тяжело плюхнулся в него и потёр пальцами виски. Мне трудно было поверить, что всё происходит настолько легко. Однако я только что испытал это на собственной шкуре.

— Кстати сказать, вы не обижайтесь, пожалуйста, на Эдвина, что он уделяет вам так мало внимания, — сказал Конрад Иванович. — Ужи всегда ближе к зиме становятся вялыми. Летом он бы уже давно приполз к вам на колени — знакомиться.

Какое счастье, что у нас ноябрь на дворе! Я представил себе это знакомство, и меня внутренне передёрнуло.

— Конрад Иванович, а зачем вам уж в доме? — поинтересовался я.

Старик улыбнулся.

— Пагины, домашние ужи, — это о-очень древняя традиция, Кирилл. Они считаются посланцами богов, стерегут дом от зла, притягивают удачу. А Эдвин — ещё и всё понимает и помогает очень во многих делах.

Мне не хватило воображения представить, в каких делах может помогать уж, пусть даже и всё понимающий. Кроме брезгливой неприязни он ничего во мне не вызывал. Пожалуй, Эдвин — это единственное, что мне не нравилось в доме Конрада Ивановича.

— У вас есть музыкальный слух, Кирилл? — старик внезапно сменил тему разговора.

— Я закончил музыкальную школу, — сказал я с гордостью. — Со скрипом, с тройками, но закончил.

Это действительно было одним из немногих жизненных достижений, которыми я гордился. Тройки объяснялись исключительно моей ленью, а не тем, что мне не хватало способностей. Наоборот, на каждом занятии по фоно Елена Юлиевна говорила мне со своей очаровательной картавостью: «Ах, Кийуша! У вас такие одайённые пайцы! Такой свух! Но вы совейшенно не йепетиуете!»

— Отлично! Значит, вам несложно будет выучить правильный голос, — слово «голос» старик выделил особой интонацией. — Повторяйте за мной: сядьте, пожалуйста, на пол!

Повторить его «правильный голос» было очень нелегко. Это было какое-то противоестественное чередование высоких и низких тонов, крайне негармоничное, алогичное. Я бы даже сказал, неприятное для слуха.

Как мог, я постарался повторить его интонацию.

— Нет-нет-нет! Вы не расслышали! — замотал головой Конрад Иванович и повторил в два раза медленнее. — Сядьте. Пожалуйста. На пол.

Я опять повторил за ним.

— Вот теперь уже ближе, но всё равно довольно далеко от идеала.

И он ещё раз произнёс эту нехитрую фразу, а я вновь попытался её воспроизвести. И такое попугайское упражнение мы продолжали минут двадцать, если не больше. У меня даже голосовые связки устали. Но в конце концов Конрад Иванович остался доволен результатом. Потом он начал объяснять, как надо правильно отвлекать внимание гипнотизируемого, какие предметы можно для этого использовать. А под конец он заговорил про совсем уже странное: какое настроение и какие мысли должны быть у гипнотизёра в этот момент.

— Вы не должны смотреть на человека сверху вниз и наслаждаться своей властью, своим превосходством. Понимаете? Вы, скорее, должны чувствовать себя как мать, которая видит, что маленький ребёнок хочет схватить острый нож. Она в этот момент не отнимает у него нож, а просто отвлекает внимание ребёнка. Предлагает ему яблоко, конфету или игрушку. И малыш отвлекается и остаётся цел и невредим.

Образ был яркий, понятный. Но мне было неясно, почему мои мысли и настроение играют какую-то роль. Об этом я и спросил Конрада Ивановича.

— Боги не любят заносчивых, — сказал он. — Боги не любят, когда бодрствующие злоупотребляют своими возможностями в отношении спящих. Тем более что по сравнению с богами мы выглядим гораздо более жалко, чем спящие по сравнению с нами. Так что велик шанс, что у вас просто ничего не получится, если вы будете смотреть на людей сверху вниз.

Я поинтересовался, можно ли мне на ком-то потренироваться в искусстве этого странного гипноза.

— Конечно! — великодушно разрешил Конрад Иванович. — Но будьте готовы, что бурт получится у вас не с первого раза.

— А на Мауделе можно попробовать? — спросил я, и старик в ответ только рассмеялся.

— Попробовать вы, конечно, можете, Кирилл, — с улыбкой сказал он, — но у него намного больше шансов использовать бурт против вас, чем наоборот.

И всё же я пошёл к кауку, чтобы поговорить.

Глава 11. Золото барстуков

Храни меня, мой талисман,

Храни меня во дни гоненья,

Во дни раскаянья, волненья:

Ты в день печали был мне дан.

Пушкин

— Молока свежего надо. Масла, самого жирного из того, что продают. Сливок надо, но только немного. Бутылочку маленькую. Хозяин кофе со сливками любит, но только после обеда. А с утра он завсегда чёрный пьёт. Так что много сливок не бери, а то их только откроешь — они уже и скисли.

Маудел подробно инструктировал меня по вопросу закупок в магазине. При этом он стоял на своей мини-стремянке на кухне и тщательно протирал вышитым полотенцем столовое серебро. Как следует поелозив полотенцем по ложке, он вытянул руку и с удовольствием полюбовался своим вогнутым отражением в ней. Свою зелёную ливрею он снял и был только в штанах и футболке — на этот раз с Крошем из «Смешариков». Подозреваю, что это ему Олеся подарила. Хотя Мауделу по типажу больше подошёл бы, конечно, Копатыч.

— Может, пельменей каких-нибудь купить? — неосторожно предложил я. — Или сосисок с колбасой? Хлеба?

В ответ Маудел аккуратно положил ложку в ящик стола и обрушил на меня целую лекцию о том, что никакие полуфабрикаты в нынешних магазинах не то что есть — в руки брать нельзя! В колбасе и сосисках мяса настоящего и следа не осталось, сплошная соя. Хлеб — невкусный и тоже ненатуральный. В общем, если бы каук разговорился с какой-нибудь рандомной пенсионеркой в супермаркете, то они бы идеально поняли друг друга. Но зато, кроме ворчания по поводу качества современных продуктов, у него имелся и конструктив.

— Ты мне только муки дай с дрожжами, я сам хлеб спеку. Мяса мне дай, кишок, соли с перцем, так я такие вюрстхен тебе сделаю — пальцы по локоть облизывать будешь! Но только муку нужно брать правильную. А мясо хорошее — только в правильных местах надо закупать. Это герр Глеб делает. В последний приезд он холодильник под завязку заполнил, пока ничего больше покупать не надо.

На вопрос, где мне искать ближайший магазин, я тоже услышал подробный и обстоятельный ответ. В посёлке имелся какой-то небольшой магазинчик, который Маудел презрительно обзывал «сельпо», и там следовало очень тщательно проверять срок годности у всех продуктов. А также был магазин в соседнем населённом пункте, покрупнее, но пешком до него нужно было идти минут сорок в одну сторону и при этом, по выражению каука, следовало «мост перейти в том месте, где раньше коровий брод был». На мой робкий вопрос, нельзя ли мне купить пачку пельменей только для себя, я получил решительный отказ. Это было бы позором для приличного дома. Гость есть гость, как и чем его накормить — это исключительно забота хозяина. Было понятно, что переубедить каука в таких вещах совершенно невозможно. Поэтому я только вздохнул, оделся и отправился за покупками.

Мне наконец-то удалось без спешки рассмотреть посёлок, в котором располагался дом Конрада Ивановича. Впрочем, я не уверен, что громкое слово «посёлок» подходит для единственной коротенькой улицы, состоящей из десяти немецких особнячков. Только три из них выглядели обитаемыми. «Сельпо» располагалось в крайнем из этих домов, ближайшем к остановке. Однако мне не повезло. Не знаю, то ли это так совпало, то ли повлияла моя «похищенная удача», но магазин оказался закрыт. Безо всяких объяснений — просто тетрадный листок в клеточку, закреплённый скотчем на двери, с надписью от руки «Закрыто». Я чертыхнулся и побрёл в сторону остановки.

Подходя к строению из трёх облупившихся стен и шиферной крыши, я заметил, что на остановке кто-то сидит. Меня кольнуло неприятное дежавю: не Серый ли это опять меня поджидает? Я чуть замедлил шаг, но продолжил приближаться, не сводя глаз с сидящего. Парень. Молодой, высокий… Он или не он? По фигуре вроде похож. Одежда тоже вполне может быть его. Но лица не видно: он сидит, повернувшись в другую сторону. Чем ближе я подходил, тем сильнее нарастало у меня внутри неприятное чувство. Оставалось шагов десять до остановки, когда парень повернулся и… Тьфу ты! Не он! Но всё равно что-то в душе царапнуло: слишком внимательно он в меня всматривался. И как будто что-то волчье было во всём его виде. Может, тоже из вилктаков? Кстати, надо будет поинтересоваться у Конрада Ивановича: как именно отличать оборотней от обычных людей?

Я сделал вид, что смотрю в сторону, и просто прошёл мимо остановки. Тяжёлый внимательный взгляд физически давил мне на затылок. Ещё минут пятнадцать я шёл вдоль трассы, и мне казалось, что парень с остановки топает за мной. В конце концов я не выдержал и обернулся: сзади никого не было. Что-то у меня сегодня разыгралась паранойя.

Я постарался выкинуть тревожные мысли из головы и подумать о чём-то другом. Вспомнился только что полученный урок Конрада Ивановича. Неужели и вправду достаточно что-то сказать человеку этим смешным голосом, и он всё выполнит? Как-то в это плохо верится. Но он ведь со мной это сделал! Как бы мне это проверить?

И когда я шёл по мосту через небольшую по-осеннему мутную речушку, у меня возникла дерзкая мысль. Настолько дерзкая, что я остановился прямо посреди моста, опёрся на перила и, глядя на жёлтые листья, медленно скользящие по поверхности воды и исчезающие под мостом, произнёс вслух:

— Вы забыли дать мне сдачу.

Причём произнёс это с той самой интонацией, которой учил меня Конрад Иванович.

— Вы забыли дать мне сдачу. Вы. Забыли. Дать. Мне. Сдачу.

Я повторял и повторял на ходу эту фразу, оттачивая звучание каждого слова. Можно было спокойно говорить в полный голос. Никто не принял бы меня за сумасшедшего — вокруг не было ни одной живой души. Только редкие машины гулко проскакивали мимо меня по трассе.

Я замолчал, только когда добрался до соседнего посёлка. На синем прямоугольнике, отмечавшем его границу, белело гордое название «Лозовка». Магазин не пришлось долго искать, он располагался, что называется, на первой линии по отношению к трассе. На входе я чуть не столкнулся с бородатым мужиком в застиранном камуфляже. От бородача пахнуло пивным духом, таким вкусным, что мне самому захотелось взять пивка. Может, и правда — отметить своё новоселье? Маудел, небось, тоже будет скрипеть, что это не пиво, а отрава химическая. Ладно, подумаю.

Покупателей, кроме меня, в магазине не было. За кассой стояла полноватая тётенька со слезящимися глазами, покраснениями вокруг ноздрей и прочими симптомами жестокой простуды. Я подошёл, озвучил список продуктов, выданный мне Мауделом, а когда она принесла всё заказанное, положил на прилавок двухтысячную купюру. Тётенька чихнула, отсчитала мне сдачу. Я сгрёб её и убрал в карман. А потом собрался с духом и произнёс с той самой интонацией:

— Вы забыли дать мне сдачу.

Продавщица прищурилась, поморгала и произнесла сиплым голосом:

— Что-что?

— Вы забыли дать мне сдачу.

— Что?

— Ничего…

Я смутился, помотал головой и собрался уже быстро свалить. Но вдруг вспомнил сухие старческие пальцы, поглаживающие голову ужа. Скользнул глазами по рядам разнокалиберных бутылок за спиной продавщицы… О! То, что надо. Моя рука почти бессознательно скользнула в карман, нащупала монету, извлекла её и вдруг волчком крутанула на прилавке. Продавщица недоумённо посмотрела на крутящийся серебристый шарик, а я произнёс с нужными модуляциями в голосе:

— Дайте мне две банки «Стаута».

Продавщица послушно повернулась, взяла две банки, поставила их передо мной на прилавок. Я взял обе банки одной рукой и убрал в пакет. В этот момент монетка перестала вращаться и упала орлом вверх. Продавщица вздрогнула. Я убрал монету в карман.

— Ждо-до ещё ходели?

Нос у неё был капитально заложен.

— А вы пиво мне посчитали? — спросил я, не до конца веря в только что случившееся волшебство.

— Какое пиво?

Длиннющие накладные ресницы удивлённо захлопали.

— Вот это.

Я достал обе банки из пакета и поставил на прилавок.

— Ой! А вы пиво ещё брали?

— Ну да. Вот, две банки. Вы их посчитали? Проверьте, а то, что-то слишком мало получилось.

— Ой, я как-то… Что-то у меня с башкой сегодня!

Продавщица посмотрела чек и удивлённо воскликнула:

— Ой! Нет, не посчитала.

— Сколько ещё доплатить?

Она назвала сумму, я рассчитался, забрал пиво и вышел из магазина. Внутри у меня всё звенело от изумления. Работает! Топтаный лёд — работает!

Всю обратную дорогу я провёл в каком-то восторженном трансе. Оказывается, я теперь могу вытворять такие штуки. Ощущение было, словно я случайно открыл в себе способность к левитации. Или к телепатии. Впрочем, этот бурт — штука, которая намного полезнее любой левитации. Да, читать чужие мысли — это только в американских комедиях прикольно. На самом деле, я совсем не хотел бы уметь заглядывать в головы других людей. Кто его знает, какие чудовища могут там таиться? А вот способность скрытно управлять человеком — это совершенно другое! Я даже не представляю, что может быть более полезным.

До дома Конрада Ивановича я долетел, как на крыльях. Отдав пакет с покупками кауку, я разделся, переобулся в тапочки и поспешил к старику. Мне не терпелось рассказать о своём первом магическом успехе.

Конрад Иванович внимательно меня выслушал, а потом сказал:

— Ничего удивительного, что в первый раз у вас не получилось, Кирилл.

— Ну да, понятно. Первый клин боком. В смысле — первый блин комом.

— Нет-нет. Дело не в том, что это первый раз.

— Я забыл про отвлекающее действие?

Старик лукаво улыбнулся.

— И не поэтому тоже.

— А в чём же тогда дело?

— В деньгах. Дело в деньгах, Кирилл.

Я не понял, что он имел в виду, и Конрад Иванович легко прочитал это на моём лице.

— Понимаете, Кирилл, деньги — довольно… скажем так, мистическая субстанция сами по себе. Поэтому любой бурт, который прямо направлен на получение денег, чаще всего не срабатывает. Кстати, также не пытайтесь заставить женщину полюбить вас. Это тоже не получится.

Жаль, очень жаль. Как писал классик, мне от людей ничего не надо, кроме любви и денег.

В этот момент у меня в кармане запиликал телефон. Я извинился и вышел из комнаты. Звонили с неизвестного номера, и я с опаской ответил на звонок.

— Никаноров Кирилл Александрович? — спросил строгий женский голос.

— Да.

— Почему пропустили смену?

— Что-что?

— Вы вчера не вышли на смену. По какой причине?

— А вы кто?

Прозвучала какая-то неразборчивая фамилия, к ней прибавилось «Эйчар-служба», потом — официальное название нашего холдинга.

— Объясните, почему вы не вышли на смену!

Голос был очень требовательный и довольно противный по тембру.

— Не буду.

— Что?

— Я не буду ничего объяснять.

— За прогул без уважительной причины к вам могут быть применены дисциплинарные взыскания вплоть до увольнения.

— Не могут. Не могут они быть применены, — с трудом удерживаясь от крика, ответил я. — Я не ваш штатный сотрудник. У меня договор ГэПэХа.

— Э-э-э… — эйчарша явно подвисла, не зная, чем парировать. — И тем не менее прошу объяснить причину…

— Не захотел — и не вышел, — перебил её я. — И уже не выйду. Больше я на вашем скрёбаном складе не появлюсь в жизни!

— Э-э-э… То есть вы отказываетесь от дальнейшего…

— Отказываюсь! Больше я у вас не работаю. Гудбай!

И я прервал звонок. Полминуты я постоял в коридоре, сделал глубокий вдох, медленно выдохнул. Бросить такую говёную работу не жалко. Но другой-то у меня пока нет. И жить на иждивении чужого человека — не дело.

Я вернулся в спальню старика.

— Конрад Иванович, к вопросу о деньгах. Вы говорили, что подскажете адрес антикварной лавки, в которой можно продать золото барстуков.

Старик охотно согласился помочь и дал адрес магазина на Северной горе. По уверениям Конрада Ивановича, владелец магазина — честнейший человек и при этом хорошо разбирается в нумизматике.

— Он ещё и сейтон, — добавил он странную характеристику.

— Что это значит? — спросил я, поскольку никогда раньше не слышал такого слова.

— Это значит, что он — из наших, — улыбнулся Конрад Иванович. — Из бодрствующих, из тех, кто почитает древних богов. При этом он специалист по талисманам. Думаю, он может быть вам очень полезен. И кстати, на нём практиковаться в бурте не стоит.

Старик весело подмигнул мне, дав последний совет. Я заверил, что не собираюсь гипнотизировать уважаемого человека.

Откладывать в долгий ящик визит к антиквару я не стал и на следующий день махнул в город к этому самому «сейтону». Северную гору я знаю отлично: мамин дом находится в пятнадцати минутах ходьбы от того адреса, который мне дал Конрад Иванович. Однако я плутал битый час, обходя старые немецкие дома то с одной стороны, то с другой — и никак не мог найти антикварную лавку. Я уже решил было, что старик перепутал цифры, и собрался возвращаться, когда вдруг увидел неприметную лестницу с торца здания, ведущую куда-то в подвальные помещения. Я готов был поклясться, что пять минут назад тут никакой лестницы не было. Может, это тоже — какой-то бурт? Я спустился по кирпичным ступеням (одна из них коварно шаталась, и я чуть не навернулся с лестницы), потянул на себя чёрную металлическую дверь без вывески. За дверью обнаружился тот самый антикварный магазин.

Света из маленьких подвальных окошек было явно недостаточно, поэтому с тихим гудением светили холодные галогенные лампы на низком потолке. Довольно просторное помещение было заставлено разнообразной мебелью, и самый младший из шкафов и столиков уже наверняка отпраздновал столетний юбилей. На столиках стояли китайские вазы, фарфоровые статуэтки, элегантные стеклянные графинчики, всевозможные тарелки, чашки, маслёнки, супницы. На специальных витринах под стеклом, как в музее, лежали монеты, ордена, какие-то шкатулки, табакерки, курительные трубки. От разнообразия предметов разбегались глаза. Пахло тут очень своеобразно — запахом застывшего времени. Я когда-то читал, что в Париже вскрыли квартиру, в которую сто лет никто не заходил, потому что хозяева умерли, а наследники не объявились и о квартире просто забыли. Мне кажется, в ней должно было пахнуть точно так же, как здесь.

В глубине помещения за прилавком стоял тощий длинноносый старик, похожий на облезлого аиста. Он был очень высокий, возможно, даже выше меня. Старик был одет в серые мешковатые брюки и коричневый свитер грубой вязки под горло.

— Здравствуйте! — сказал я, осторожно лавируя между столиками и приближаясь к прилавку.

— Добрый день! — ответил старик. — Чем могу быть полезен, молодой человек?

Голос у него был хриплый, но гулкий. Мне кажется, такой голос должен быть у боцмана, полжизни отходившего в море и привыкшего отдавать команды так, чтобы они перекрывали даже шторм.

— Мне порекомендовал обратиться к вам Конрад Иванович Высоков.

— А-а-а, господин Ауттум!

Опять прозвучало это странное имя. Упоминание Конрада Ивановича поменяло тон продавца: из безразличного и даже слегка раздражённого он сделался чуть теплее.

— Да, он самый. Дело в том, что я нашёл пару старинных монет и хотел бы получить их оценку от специалиста.

Я решил не отдавать сразу всё золото, полученное от Маудела. А для начала — потестить систему на двух самых маленьких монетках.

— Пару старинных монет… — повторил за мной антиквар. Его седые кустистые брови заинтересованно задёргались. — Что ж… Давайте поглядим, что у вас есть.

Я достал из внутреннего кармана куртки заранее отобранные монетки, положил на прилавок. Они глухо звякнули. Антиквар извлёк из заднего кармана брюк футляр, открыл, достал очки в массивной роговой оправе и водрузил на свой выдающийся нос. Потом из-под прилавка достал бежевые нитяные перчатки, натянул на руки и только после этого взял верхнюю монету. Он поднял её на уровень глаз, держа аккуратно зажатой между большим и указательным пальцами. Пристально рассмотрел с одной стороны, потом так же внимательно с другой. У меня в голове всплыли знакомые по маминым обожаемым кроссвордам слова «аверс» и «реверс». Антиквар отложил монету в сторону и проделал все те же манипуляции со второй. Её он крутил и разглядывал даже дольше. Наконец положил на прилавок рядом с первой и задал ожидаемый вопрос:

— Молодой человек, а где вы взяли эти монеты?

— На огороде нашёл, — выдал я заранее приготовленную версию. — Картошку выкапывал, и вот попались.

— На огороде… Ага…

Было видно, что он мне совершенно не поверил. Антиквар вдруг развернулся и ушёл куда-то вглубь своего магазина, а когда вернулся, в руке у него была лупа. Или точнее сказать — Лупа с большой буквы. Я и не подозревал, что они бывают такого размера. Эта по диаметру была с десертную тарелку, выпуклое стекло было вставлено в медную оправу, ручка, кажется, была костяная. Думаю, лупа была тоже родом не из нашего столетия. Антиквар принялся изучать монеты через этот монструозный оптический прибор.

— Что ж… Монеты подлинные, интересные. Прекрасная сохранность, просто прекрасная. Вам рассказать, где и когда они были отчеканены?

— Знаете, я очень далёк от нумизматики и боюсь, что всё забуду, как только выйду отсюда, — улыбнулся я. — У меня к ним исключительно меркантильный интерес.

Антиквар покивал с таким видом, словно я подтвердил его самые худшие опасения.

— Я понял. Что ж… я могу предложить вам пятнадцать тысяч…

У меня взволнованно бухнуло сердце.

— … за этот талер.

Палец в нитяной перчатке указал на первую монетку. Я не мог поверить, что она стоит так дорого!

— И двадцать пять тысяч за этот фридрихсдор.

Палец подвинулся ко второй монетке. У меня слегка закружилась голова и зашумело в ушах. Язык прилип к нёбу. Антиквар неправильно истолковал моё молчание и нахмурился.

— Уверяю вас, молодой человек, это лучшая цена, которую вам могут предложить в Кёнигсберге. Кроме того, я готов заплатить сразу, наличными, тогда как большинство моих коллег согласятся только принять ваши монеты на комиссию.

— Нет-нет! — поспешил его уверить я. — Цена меня полностью устраивает!

Так и подмывало вывалить на прилавок остальные монеты, но что-то меня удержало.

Антиквар покивал, опять ушёл вглубь магазина, вернулся с деньгами и аккуратно отсчитал восемь оранжевых купюр с памятником Муравьёву-Амурскому. Делал он это очень неспешно, и я, развлечения ради, стал рассматривать предметы, загромождавшие половину прилавка. Тут были древние чернильницы, карандашницы, бронзовые статуэтки, оловянные солдатики и множество тому подобного старинного барахла. Однако мой взгляд зацепился за скромно лежащие в уголке янтарные чётки.

Как известно, все кёнигсбержцы относятся к янтарю пренебрежительно, считают его товаром исключительно для туристов. Ни одна местная женщина со вкусом не наденет янтарное украшение. Это и не удивительно. Как можно ценить то, что просто валяется под ногами? Ходи по пляжу да собирай. Что может быть пошлее картины из янтаря? Но почему-то эти чётки привлекли моё внимание. Очень захотелось взять их в руки, подержать, пощёлкать бусинами.

— Извините, — сказал я, — а можно вот эти чётки взять, посмотреть?

Старик внимательно взглянул на меня, как-то многозначительно прищурился и ответил:

— Извольте.

И я соизволил взять эту вещь и рассмотреть повнимательнее. Крупные круглые бусины, штук двенадцать, были нанизаны на толстую нитку. Янтарь был тёмный, кофейно-коричневый с небольшими карамельными искорками в глубине. Чётки легли мне в ладонь, как родные. Возникло странное ощущение, что я нашёл собственную давно потерянную и забытую вещь и просто не могу выйти отсюда без неё.

— Сколько они стоят? — спросил я.

Антиквар очень пристально смотрел на меня и молчал. Пауза уже совсем затянулась, я хотел повторить вопрос, но он наконец ответил:

— Вижу, они вам очень понравились.

Он не спрашивал, а утверждал. Я кивнул.

— Давайте так: это будет моим подарком вам. Но у меня есть одно условие.

Глава 12. Глапп

Кто здесь рылся? Может, гномы,

Всей смешной толпой своей,

Строят нижние хоромы

‎Для своих царей?

Города во тьме возводят,

Строят замки под землёй,

И, уродливые, ходят

‎Под моей ногой?

Бальмонт

Меня кольнуло неприятное предчувствие: что ещё за условие он выдвинет?

— Какое?

— Если вы найдёте ещё монеты на вашем огороде, или… их найдут ваши маленькие друзья — вы принесёте их именно мне. Я готов покупать всё, что вы предложите.

Ну, такое условие меня полностью устраивало. Я с лёгкой душой согласился и, забрав чётки и деньги, попрощался и вышел из антикварного магазина. Как только я оказался на улице, пошёл промозглый дождь, будто специально поджидавший, когда я выйду. Как назло, я не прихватил с собой зонтик, и даже куртка у меня была без капюшона. В извилистых переулках Северной горы я умудрился заблудиться и изрядно промок, пока дошёл до остановки. И, подходя, увидел, как отъезжает единственный нужный мне автобус. Мда, слова Конрада Ивановича о том, что мою удачу похитил колдун, становятся всё убедительней.

Мокрый и продрогший, я почти час прождал следующего автобуса, который довёз меня до автовокзала. Там на входе меня встретили рамка металлоискателя и мордоворот в форме. Я привычно выложил мобильник и кошелёк на стойку и прошёл через рамку, однако она протестующе запищала.

— Выложите из карманов все металлические предметы, — пробубнил охранник. Было понятно, что он произносит сегодня эту фразу в тысячный раз. Я пошарил по карманам и вдруг нащупал твёрдый кругляш. Ужики-ёжики! Это же оставшиеся монеты, которые я не стал сходу продавать антиквару! Мне очень не хотелось доставать явно золотые монеты, класть их на стойку… Пальцы, шарящие в кармане, нащупали кое-что другое. И тут же в голову пришла дерзкая идея!

Я вытащил руку из кармана. Пальцы зашевелились, перебирая янтарные бусины. Взгляд охранника прилип к чёткам. Я откашлялся, прочищая горло, шагнул через рамку — она опять запищала — и я произнёс тем самым магическим тоном:

— Всё нормально. Я могу идти.

Охранник послушно повторил за мной:

— Всё нормально. Можете идти.

Я забрал кошелёк с мобильником и направился к кассам. Мелькнула шальная мысль: может, так же и с кассиром поступить? Но вспомнилось предупреждение Конрада Ивановича про бурт и деньги, и я не стал этого делать. Зато в автобусе, когда ко мне подошла кондуктор, я не предъявил купленный на вокзале билет, а опять достал чётки, и трюк со странным тоном опять сработал. Мне даже стало страшновато от того, какая власть теперь у меня появилась над людьми. Неужели все «бодрствующие» могут проделывать такие штуки? Почему же тогда они всех «спящих» не заставляют носить их на руках? А может, и заставляют, просто я раньше этого не мог увидеть? Вообще, каковы отношения этих самых «бодрствующих» и «спящих»? Например, Конрад Иванович живёт в глуши отшельником. Но не все же, наверное, таковы. Те, у кого есть амбиции и энергия, они же могут… Да всё что угодно могут! Или не всё? Если, например, корыстные цели делают бурт бессильным, возможно, есть ещё какие-то ограничители? Иначе эти «бодрствующие» давно бы уже стали высшей кастой, для которой все остальные — просто пыль под ногами…

Кое-что необычное отвлекло меня от этих интересных мыслей. Через проход от меня сидела женщина. И лицо у неё… пока я не всмотрелся, мне показалось, что это лицо обезображено глубокими морщинами, многочисленными бородавками, родимыми пятнами. Однако стоило вглядеться повнимательнее, и всё это исчезало. Лицо оказывалось заурядным измождённым лицом женщины за сорок, работающей продавщицей или бухгалтершей. Я отвёл взгляд, и в моём периферийном зрении её морщины и бородавки опять проявились. Быстро перевёл взгляд на неё — ничего нет. Я проделал такое несколько раз, и эта странность не исчезала, повторяясь снова и снова. Наконец, женщина заметила, что я на неё пялюсь, нехорошо посмотрела на меня тяжёлым взглядом, что-то беззвучно произнесла и провела рукой по лицу сверху вниз, ото лба до подбородка. В этот момент я внезапно поперхнулся собственной слюной и потом минут пять мучительно откашливался, чувствуя, словно кто-то водит напильником у меня внутри горла. Когда всё закончилось, я аккуратно опять посмотрел на ту самую женщину. Иллюзия исчезла! Морщины и бородавки больше не появлялись, ни когда я смотрел краем глаза, ни когда глядел прямо.

Когда я, вернувшись в дом, рассказал об этой маленькой странности Конраду Ивановичу, старик совсем не удивился.

— Наверняка это была рагана, — сказал он. — Просто у неё личина съехала, а вы, Кирилл, это заметили.

Мы уже поужинали и теперь вдвоём лениво потягивали моё «трофейное» пиво из высоких старинных кружек. Конраду Ивановичу, кстати, «Стаут» понравился: он сказал, что пена у пива правильная, такая, чтобы удерживала пфенниг.

— Рагана? Личина? — удивился я его объяснению.

Старик опять говорил о совершенно непонятных для меня вещах таким тоном, словно обсуждал погоду или качество пива.

— Рагана — это нечто вроде ведьмы, — соизволил разъяснить Конрад Иванович. — С некоторыми местными особенностями. Внешность у них довольно специфическая, поэтому они обычно носят личину — иллюзию, которая их маскирует. Но иногда эта иллюзия, понимаете ли, ослабевает, и им приходится её обновлять. Совершенно обычное дело.

— И много их, раган этих, в наших автобусах ездит?

Конрад Иванович улыбнулся.

— Немало. И я бы категорически не советовал вам, Кирилл, с ними связываться. Раганы могут доставить массу неприятностей. Ведьмы суть ведьмы.

— Даже если я с ней никак не… э-э-э… не контактирую? Не имею никаких дел?

— Да. Они могут напакостить просто так. Из чистой злобности. Вы, например, отнюдь не случайно поперхнулись. Это она вас сглазила.

— Ни фигашки себе! А как их можно узнать? Не всегда же у них личина… Как вы говорили? Съезжает? И вообще, как можно выделить среди обычных людей тех, кто… не совсем обычные? Вилктаков тех же, раган. Колдунов. Как их можно вычислить?

Старик задумался, молча приложился к кружке, неспешно обтёр пену с седых усов.

— Знаете, Кирилл… Это довольно сложный вопрос для меня. В том смысле, что я сам всю жизнь делаю это легко и даже не задумываясь. Но как именно я это делаю? Тут, знаете ли, как в притче про сороконожку: стоит начать думать, какая нога должна идти за какой, и сразу всё запутывается.

— Но, может, есть какие-то специальные приёмы? Какие-то упражнения, чтобы это прокачать?

— Самое простое — развивать периферийное зрение. Учиться смотреть краем глаза. Тогда и личины будут видны, как с этой раганой, и истинная природа всех, кого филистеры не видят.

— Кто не видит?

— Филистеры. Обыватели. Обычные люди, спящие. Словом, не переживайте, Кирилл. Со временем всё само придёт. Лучше расскажите про ваш визит к антиквару.

Я охотно и в подробностях рассказал. Конрада Ивановича очень заинтересовали чётки, о которых я не забыл упомянуть. Он попросил их показать, и я дал их ему, но, должен признать, с большой неохотой. Почему-то очень жалко было передать их в чужие руки, хотя бы даже и ненадолго. Конрад Иванович очень внимательно их осмотрел, вглядываясь в тёмную глубину янтаря, пощёлкал бусинами, прислушиваясь к звуку.

— Да-а-а, — сказал он, наконец возвращая мне чётки. — Работу хорошего сейтона сразу видно. Вам очень повезло, Кирилл. Вы получили очень серьёзный талисман. Берегите его.

Я с облегчением забрал чётки и спрятал поглубже в карман.

— Конрад Иванович, я хотел с вами один вопрос обсудить. Меркантильный. Если вы не против.

— Я вас слушаю, Кирилл.

Я достал оставшиеся четыре монеты, вручённые мне Мауделом в награду за то, что я якобы спас его хозяина. Сам я до сих пор не мог поверить, что мой сон пророческий; наоборот, я переживал, что из-за меня старик теперь прикован к постели.

— Я не стал продавать всё сразу. Поосторожничал. Но планирую это сделать в следующий раз. Антиквар очень просил об этом. И ещё он упоминал неких «маленьких друзей», связанных с этим золотом. Это ведь он на барстуков намекал?

— Верно, на них.

— Так вот, я хотел узнать… Можно ли как-то с ними договориться о том, чтобы они… Короче говоря, можно ли получить от них больше золота? Мы могли бы с вами договориться, например, пятьдесят на пятьдесят…

Я обдумывал это предложение, когда шёл от остановки до дома. И хотя вроде бы всё было по честному, что-то меня смущало. Вероятно, сам по себе Конрад Иванович производил впечатление человека настолько не от мира сего, что говорить с ним о деньгах я просто стеснялся. И мои опасения полностью оправдались. Старик на меня даже руками замахал.

— Нет-нет! Благодарю вас за предложение, Кирилл, но я уже стар, и деньги — это последнее, что меня интересует в жизни. Торговать золотом барстуков — увольте!

— Жаль, — вздохнул я, поскольку уже представил себе маленький, но надёжный бизнес по перепродаже золота гномов хозяину антикварного магазина.

— О, не расстраивайтесь, Кирилл! Я ведь говорил только о себе. Вы вольны поступать так, как вам угодно. Если вы хотите, можете попробовать договориться с барстуками.

— Э-э-э… Но я понятия не имею, как это сделать. Где мне их искать? Всё, что я о них знаю, это несколько строк из Википедии.

Старик улыбнулся, сделал ещё один глоток из кружки и сказал:

— Тут я вам тоже не помогу.

Я вздохнул ещё тяжелее. Не понимаю, чему он тогда так хитро улыбается?

— Но я знаю, кто вам может в этом помочь. Поговорите с Мауделом. Он водит с барстуками довольно близкое знакомство.

Ну конечно! Это ведь каук выменял у них золото на какую-то еду. Он, кажется, их даже родственниками называл. Кузенами, что ли?

— Спасибо, Конрад Иванович, за отличный совет. Обязательно поговорю.

Именно это я и сделал в тот же вечер. Маудел выслушал моё бизнес-предложение и ответил на него так:

— Барстукам всякое золото само по себе без надобности. Они его отдадут охотно. Только надо им угощение сделать честь по чести: скатёрку льняную постелить, пива поднести, мяса копчёного, сыру. А вот когда они наедятся от пуза, можно про золото с ними поговорить.

— Так я с удовольствием! И продуктов куплю, и поляну накрою. Только где это лучше делать? В доме, наверное, неудобно.

— Так сарай у нас есть за домом! В нём раньше уголь хранили. Самое то место будет. Только они всякую дрянь из магазина жрать не станут — побрезговают.

И Маудел сел на любимого конька и принялся объяснять, какие нынче отвратные продукты в магазинах. Я предложил простой выход: закупиться на рынке домашними фермерскими колбасами и сырами, купить свежего разливного пива на хорошей пивоварне. Каук, почесав в затылке и покрутив свой молодецкий ус, мой план одобрил. Но предупредил:

— Только кузены мои — они того, малость с придурью. Барстуки завсегда могут отчебучить чего-нибудь эдакое. Так что имей в виду.

Я сказал, что буду ко всему готов.

Почти весь следующий день я убил на поездку в Кёниг и на закупку бухла и продуктов для будущей гномьей пирушки. К вечеру я чувствовал себя немножко Бильбо Бэггинсом. Под руководством Маудела я перетащил из дома в сарай тяжеленный стол, застелил его и разложил закупленную снедь. Каук тщательно пересмотрел и перенюхал все продукты, пару колбас забраковал, заявив: «Слишком много чесноку с перцем напихали. Видать, тухлятину хотели забить». Пиво из пластиковых баклашек мы перелили в глиняные кувшины. Закончив накрывать на стол, я с лёгким волнением отправился спать. Маудел предупредил меня, что пирушка у барстуков начнётся в полночь, а когда они наедятся и напьются, он меня разбудит и пригласит на бизнес-переговоры.

Мне приснилась бывшая жена. Со своим вечным выражением недовольства на лице Наташка стояла посреди антикварного магазина. Одета она была в какое-то тёмное вечернее платье, каких отродясь не носила. На шее у неё были янтарные бусы, причём бусины были точь-в-точь как в моих чётках. Точнее, это именно они и были. Я требовал, чтобы она вернула бусины мне, и пытался объяснить, что без чёток я не смогу загипнотизировать барстуков. А если я не загипнотизирую барстуков, то и золота у меня никакого не будет, и алименты ей выплачивать я не смогу, и сапоги Андрюхе будет не на что купить. Наташка молчала и только отворачивалась от меня. Я каждый раз делал пару шагов, чтобы встать лицом к лицу, и продолжал нудить про бусины. В конце концов, моя бывшая разозлилась, схватила меня за плечо и стала трясти, злобно шипя: «Не брала я твои чётки! Понимаешь? Не брала. Брала. Пора. Пора, говорю! Вставай!»

Я с трудом разлепил глаза и увидел, что меня действительно трясут за плечо. Только не Наташка, а Маудел. И громким шёпотом призывает меня подняться. Я послушался и встал с кровати. Лёг я не раздеваясь, поэтому мне нужно было всего лишь сунуть ноги в тапочки и спуститься вслед за кауком на первый этаж. Там я переобулся, накинул куртку и вышел на улицу. Маудел шёл впереди, освещая дорогу фонариком. Хотя «фонариком» он был бы для меня: каук его нёс на плече, словно бревно, придерживая двумя руками. Мы обошли дом и приблизились к старому приземистому сараю с черепичной крышей. Там Маудел выключил фонарь, и я увидел, что через щели в деревянной двери сочится тусклый дрожащий свет. Мне вдруг сделалось жутковато.

Каук громко стукнул в дверь три раза.

— Кто? — послышался странный скрипучий голосок.

— Я это, Маудел. С человеком пришёл.

Ответом была целая минута тишины. Потом голосок проскрипел:

— Заходите.

И мы вошли. В центре сарая стоял притащенный мной сегодня стол. Вдоль стола располагались длинные лавки. И на этих лавках сидели маленькие человечки. Они были одновременно и похожи, и не похожи на каука. Размером они были примерно с него, некоторые даже меньше, но лица и руки у них были более тёмного землистого оттенка. Брови гуще, ни у кого не было таких роскошных усов, как у Маудела, зато у некоторых были седые окладистые бороды. У всех на головах были тёмно-красные шапочки, похожие на фригийские колпаки — мягкие, закруглённые, со свисающим вперёд верхом. Ну натуральные гномы! Остальную одежду составляли короткие тёмно-бурые куртки и штаны, заправленные в мягкие кожаные сапожки.

На столе в глиняных черепках горело несколько свечек, и в их колеблющемся свете я смог хорошо рассмотреть барстуков. Было их около десятка. Маленькие, коренастые, будто вырезанные из морёного дуба мастером-краснодеревщиком. Все они очень внимательно смотрели на меня тёмными глазами-плошками и чем-то напоминали стайку лемуров.

— Ну что вылупились? — проворчал Маудел. — Вот Кирилл, гость моего хозяина. Это он вам стол накрыл.

Барстуки, как по команде, сдёрнули колпаки и нестройным хором прогудели:

— Благодарствуем, Кирилл!

Маудел повернулся ко мне.

— А это, герр Кирилл, барстуки тутошние. Под бузиной у нас обитаются, — он не слишком вежливо ткнул пальцем в наиболее корпулентного гнома с самой пышной бородой. — Вот этот прозывается Посдраупот. Он у них набольший.

— Рад знакомству, господин Посдраупот, — я шагнул вперёд и протянул руку для рукопожатия.

Барстук сначала недоверчиво её оглядел, потом осторожно взял и потряс. У меня было ощущение, что я пожал древесный корень.

— Не господин я тебе. Просто Посдраупот.

Голос у него был низкий и скрипучий. Говорил он медленно, нараспев. К колпаку у него была приколота веточка дуба с парой листьев и жёлудем.

— Хорошо. Маудел уже рассказал, что я хотел вам предложить?

Посдраупот медленно кивнул.

— Сказывал. Да. Золота ты подземного хочешь.

Очевидно, барстуки оказались ребятами прямолинейными и привыкли называть вещи своими именами. Поэтому и я не стал юлить и заговорил прямо.

— Хочу. Маудел говорил, что вы под землёй обитаете и все клады в вашей власти. Вам самим золото не нужно. А я готов его обменять на всё, что пожелаете.

Посдраупот погладил бороду двумя руками.

— Есть у нас кое-что. Но немного. В нашей округе кладов, почитай, и нет. Всего один горшок с монетами, на окраине зарытый. А в чужие мы и не ходим.

Ну что ж. На безрыбье, как говорится, и рак рыба.

— Уж сколько найдётся. Я всё готов взять. Что вы хотите в обмен на этот горшок?

Посдраупот серьёзно насупил брови.

— Посоветоваться надо. С обчеством.

— Хорошо-хорошо. Советуйтесь. Я не тороплю.

Барстуки спрыгнули с лавок и сгрудились в тёмном углу сарая, тихо, но оживлённо перешёптываясь. Совещание заняло у них минут десять, не меньше. Я даже успел заскучать. Наконец они вернулись обратно к столу, и Посдраупот заявил:

— Четыре окорока желаем копчёных. И два бочонка пива.

— Два бочонка — это сколько в литрах будет?

Посдраупот непонимающе захлопал глазами. Вероятно, с метрической системой измерений он не был знаком. На выручку пришёл Маудел:

— Двенадцать литров это будет. Никакого удержу у них нет, у бирзойфер! У пивохлёбов!

— Нормально, — вмешался я, боясь, что каук сорвёт мне сделку. — Двенадцать так двенадцать.

Посдраупот довольно покивал и сказал:

— Тогда через полгода устрой нам ещё один пир, а после пира неси мясо и пиво. Два бочонка, как договорились. И четыре окорока. Копчёных. А мы тебе горшок с монетами отдадим.

— Почему через полгода? — удивился я. — Давайте завтра опять соберёмся, и я вам отдам и пиво, и мясо.

Посдраупот насупился и отрицательно замотал головой, остальные барстуки недовольно загудели. Я растерянно посмотрел на Маудела, не понимая, что не так.

— Не по обычаю это, — пояснил мне каук. — Барстукам угощение испокон веков давали дважды в год. Поэтому в следующий раз они согласны встретиться только через полгода.

Сказать, что я расстроился — ничего не сказать. Я уже понял, что для всех этих странных существ традиции имеют огромное значение и уговорить их отступиться — невозможно.

— Ну хлебать-холодить! — воскликнул я. — Мне через полгода, может, уже и не нужно будет. Что ж вы заранее не предупредили? Я бы уже сегодня всё подготовил!

Посдраупот опять погладил двумя руками бороду.

— Мы не знали, сойдёмся в цене али нет. Если тебе сегодня клад нужен, что можешь дать за него?

— Боюсь, что ничего не могу. Всё, что было, — вам на стол отдал.

Вдруг среди барстуков, столпившихся за спиной Посдраупота, началось какое-то непонятное шушуканье, в котором периодически повторялось непонятное слово «глапп». Предводитель подземных обитателей обернулся, нырнул в толпу и принял самое активное участие в дискуссии.

— О чём они говорят? — громким шёпотом спросил я Маудела. Тот лишь пожал плечами в ответ. Наконец, Посдраупот опять развернулся ко мне лицом, разумеется, огладил бороду и сказал:

— Нам жаль, что тебе нечего дать. Сейчас. Но тогда ты можешь забрать у нас. Ненужное.

— Это вы про золото?

— Нет. Про ненужное.

— Про что — ненужное?

— Ненужное.

Посдраупот упрямо повторял одно и то же. Я почувствовал, что он темнит и хочет меня обхитрить.

— То есть вы мне отдадите что-то вам ненужное, от чего вы хотите избавиться, и к этому горшок монет в придачу?

— Да, — Посдраупот энергично кивнул.

— Но что именно «ненужное», вы не скажете?

— Да, — Посдраупот кивнул ещё энергичнее.

— Интере-е-есно… Какого же кота в мешке вы хотите мне подсунуть?

— Не-е-е, — Посдраупот яростно замотал головой. — Кота у нас нет!

— Э-э-э… это просто так говорят. В переносном смысле.

Внутри меня скреблось какое-то нехорошее предчувствие. Я прикрыл глаза, сунул руку в карман. Чётки словно сами прыгнули мне в пальцы, я с тактильным наслаждением стал перебирать бусины. И вдруг у меня в голове просто зажглась яркая картинка: я выхожу из сарая с пустыми руками, ещё более сутулый, чем обычно, рядом со мной идёт такой же понурый Маудел. Потом картинка погасла, и тут же включилась новая: я выхожу из сарая с полными пригоршнями золота. Слева от меня идёт Маудел с улыбкой от уха до уха. А справа около ноги какая-то смутная тень. То ли кот, то ли небольшая собака, то ли очень крупная крыса… Картинка мелькнула и погасла.

Хм-м-м… Опять включился мой «дар»? Но что же это за неведома зверушка, от которой так хотят избавиться барстуки?

— А оно не опасное, это ваше «ненужное»? — спросил я. — Оно меня не убьёт?

Барстуки за спиной Посдраупота сдавленно захихикали, но предводитель сохранил серьёзное лицо и уверенно ответил:

— Не убьёт.

Может, это артефакт какой-то? Всучат мне кольцо всевластья, и пили потом с ним до ближайшего вулкана…

— Проклятья никакого на нём нет? Эманаций зла? Извечной тьмы?

Посдраупот непонимающе похлопал глазами.

— Не ведаю, про что ты говоришь. Но заклятий на нём точно нет. Мы проверяли.

Пу-пу-пууу…

— Эх, ладно. Не могу я полгода ждать. Так и быть — заберу у вас ненужное, но только вместе с кладом.

Барстуки радостно загудели, а на широкой, как лопата, физиономии Посдраупота расплылась довольная улыбка. Он протянул мне ручонку.

— По рукам?

Я пожал его деревянную ладошку.

— По габарям! — процитировал я классику.

— Тогда — забирай!

Он шагнул в сторону, а из толпы вытолкнули самого мелкого лопоухого барстучонка, который с трудом удерживал в своих коротких руках немаленький такой горшок с монетами. Если их продавать по одной-две антиквару, тут хватит на… Да шут его знает, на сколько тут хватит золота!

— А где ваше ненужное? — спросил я, шаря глазами по барстукам и ожидая, что сейчас они откуда-то из темноты, царившей по углам, приведут своего бармаглота.

— Так вот! — сказал Посдраупот и хлопнул по спине барстучонка с горшком. — Глапп!

Хлопнул он так сильно, что маленький тщедушный барстук сильно пошатнулся, едва не потерял равновесие и уронил свою ношу на пол. Горшок с мелодичным звоном раскололся, и монеты резво покатились в разные стороны.

— ГЛАПП! — хором гаркнули все барстуки, и Посдраупот громче всех. Барстучонок втянул голову в плечи и шмыгнул носом.

— Блинский коржик! — ругнулся я, представив, сколько теперь придётся ползать по сараю, чтобы всё собрать. — Что такое «глапп»? Что это значит на вашем языке?

Я понимал, что это какое-то ругательство, но хотелось понять — какое именно.

— Глапп — это он! — Посдраупот ткнул пальцем в растяпу-барстука, и тот попытался втянуть голову ещё глубже.

Это… как? Он шутит, что ли? Или я не так понимаю?

— Я вижу, что он тот ещё глапп. Только что это значит? В вашем языке «глапп» — это что?

— Глапп — это его имя, — пояснил Посдраупот и опять ткнул пальцем. Барстучонок вздрогнул и поморщился от болезненного тычка.

— Подождите, подождите… Вы хотите сказать, что… Да нет! Это он, что ли? — я, забыв обо всяком этикете, тоже указал на него пальцем. — Это он и есть — ненужное? Глапп?

— Да, — сказал Посдраупот, и барстуки за его спиной энергично закивали.

Клёпаное карапучило! Вот это я попал! И что мне теперь делать с собственным персональным барстуком? Да ещё таким, от которого его собственные собратья мечтают избавиться. И глядя на осколки горшка и рассыпанные монеты, я догадывался — почему.

Вот тут - самый подходящий момент, чтобы поставить книжке лайк и подписаться на автора. Автор будет вам ужасно признателен за это ;-)

Глава 13. Никуда не надо

Среди заросших пустырей

Наш дом — без стен, без крыши кров.

Мы — как изгои средь людей,

Пришельцы из иных миров.

Высоцкий

Вышли мы именно так, как было в моём видении. В центре шёл я с кучей старинных монет, сложенных в мою куртку, и двумя руками обнимал этот импровизированный мешок. Слева от меня вышагивал хихикающий Маудел, который успел обозвать меня лопухом и простофилей, пока я ползал на четвереньках по полу и собирал укатившиеся монеты. А справа — не кот, не собачонка, не гигантская крыса и не морская свинка. Справа плёлся юный барстук по имени Глапп, который теперь перешёл в мою личную собственность. И хотя у меня появился персональный крепостной, барином я себя не чувствовал. Наоборот, я ощущал себя, как последний лох, которого развели и кинули, как наивный колхозник, который впервые приехал в большой город и в первом же подземном переходе нарвался на напёрсточников.

Когда мы поднялись на крыльцо, Глапп вдруг заробел и застыл на месте. Мы с Мауделом зашли, а он всё топтался, не решаясь перешагнуть порог.

— Ты чего застрял, троттель? — довольно грубо спросил его каук.

— Я… это… — барстук смог выдавить из себя только эти два слова и замолчал.

— Боишься в дом человека зайти?

Лицо Глаппа, на котором и до этого застыло испуганное выражение, исказила гримаса настоящего ужаса. И он едва слышным шёпотом выдохнул:

— Не человека… Зиггона!

— Вот же айнфальтспинзель подземный! — заворчал каук, а потом заговорил совсем другим голосом — громким, распевным, с театральными подвываниями. — Я, Маудел, каук дома сего, от имени своего хозяина, герра Ауттума, даю тебе, барстук Глапп, право входить в дом сей и пребывать под его крышей бессчётное время!

Только после этого Глапп осторожно перенёс через порог одну ногу, обутую в какой-то самодельный башмак, осторожно поставил, поднял вторую ногу, но, перенося её через порог, зацепился полуоторванной подмёткой, потерял равновесие и упал лицом вниз.

— Я жив! — пискнул он, вставая и отряхиваясь.

— Какая жалость! — ядовито заметил Маудел и направился вглубь дома, но я его окликнул.

— Ну? — недовольно спросил каук.

— Слушай, Маудел, а что мне с ним делать-то? — спросил я и показал глазами на Глаппа.

— А я почём знаю? Это ведь ты с барстуками договор заключил. Ты и разбирайся теперь.

— Э-э-э… — Я растерялся от такого резкого ответа. Я ведь надеялся, что удастся сбагрить барстучонка Мауделу, передать, как говорится, с рук на руки, отправить под опеку старшего товарища. Надо хотя бы попытаться.

— Маудел, послушай! Ты же сам говорил, что барстуки — твои родственники. Как ты называл? Кузены? Вот и Глапп, получается, тебе не совсем чужой…

— Не-не-не! — каук решительно замотал головой. — Я их кузенами называл только в переносном смысле. Они — творение Пушкайта, а нас создал его брат Драсус. Поэтому на деле — никакая он мне не родня. Сам с ним возись.

И каук, как всегда, моментально исчез. Только что был здесь — и нет его. Я оглянулся на Глаппа, который перешагнул (точнее — перелетел) порог, но всё ещё стоял в дверях и переминался с ноги на ногу. Выражение лица у него было одновременно испуганное, растерянное и потрясённое. Наверное, у меня было бы такое же, если бы меня вознесли на Олимп и я, стоя в уголке, наблюдал бы, как Зевс, Гера, Гефест и Афродита вкушают за общим столом нектар и амброзию.

— Глапп! — позвал я своего крепостного, и барстук вздрогнул. — Иди за мной. Пойдём в комнату, где я живу.

Я двинулся к лестнице, но остановился, услышав у себя за спиной тоненький дрожащий голосок:

— Господин! Можно, я где-нибудь в подполе поселюсь? Или в подвале?

Я обернулся.

— Нет. Я живу на втором этаже. И ты, видимо, пока будешь жить со мной.

— Хорошо, господин, — обречённо согласился Глапп.

— Не называй меня «господин», Глапп. Зови меня Кирилл.

— Хорошо, Кирилл, — сказал Глапп, но моё имя он произнёс так, словно это какой-то титул.

Ступеньки лестницы были крутоваты даже для меня. Я помнил, что барстучонок нетвёрдо стоит на ногах, и поэтому велел ему идти первому. Сделал я это не зря: Глапп, явно не привыкший к лестницам, оступился раза четыре, и если бы я его не ловил, он бы наверняка что-нибудь себе сломал. Но мы всё же сумели добраться до моей комнаты. Там я кинул куртку с монетами на стол, уселся на кровать, а барстук по моему приглашению вскарабкался на стул и сел напротив меня. У меня появилась возможность внимательно его осмотреть.

Был он довольно странным существом. Если тот же Маудел напоминал человека, только уменьшенного в четыре раза, то Глапп больше походил на ожившую детскую игрушку. Огромные, как у лемура, тёмные глаза, маленький нос пуговкой, ножки и ручки, больше похожие на верёвочки. Но лицо было живое, подвижное, по его выражению все чувства Глаппа читались, словно в книге. Одет он был примерно так же, как остальные барстуки — колпак, куртка, штаны, штиблеты. Только куртка ему была слишком велика, и при ходьбе он путался в её полах. Штаны, казалось, состояли из одних заплат. Штиблеты просили каши. Надо будет наведаться в «Детский мир» и обновить барстучонку гардероб.

— Ну, рассказывай, дружище Глапп, почему остальные барстуки так хотели от тебя избавиться?

Глапп шмыгнул носом, глаза у него подозрительно заблестели. Ещё не хватало, чтобы он тут разревелся!

— Потому что я невезучий.

— Добро пожаловать в клуб! — попытался подбодрить его я, но Глапп явно меня не понял.

— Куда пожаловаться? — он непонимающе захлопал глазами.

— Я имею в виду, что я тоже невезучий. У меня удачу один буртан украл. Колдун такой. А с тобой что не так?

— Не знаю, — ответил Глапп и душераздирающе вздохнул.

— В чём твоё невезение проявляется?

— Я всё роняю. Ломаю. Всем всё порчу. Никакой от меня пользы, только вред один.

Было видно, что Глапп — существо затравленное до последней степени и его индекс самооценки измеряется отрицательным числом.

— Мне кажется, ты на себя наговариваешь, Глапп, — сказал я. — Мне вот ты пока никакого вреда не нанёс.

— Горшок я твой разбил, — ответил Глапп, глядя в пол.

— Да мне этот горшок и не нужен был. Я бы всё равно его выкинул. И разбил ты его не по своей вине. Тебя ваш старший толкнул. Этот… как его?

— Посдраупот, — подсказал барстук.

— Точно. Он.

Мы помолчали минуту: я не знал, о чём говорить. Глапп, видимо, не решался заговорить первым.

— Слушай, Глапп. Посдраупот и остальные ваши… барстуки, они хотя и отдали тебя мне, но ты не вещь. Ты мне не принадлежишь.

Глапп поднял глаза на меня, и лицо у него сделалось ещё более испуганным.

— Я хочу сказать, что ты свободен. Ты — свободная и независимая личность. Можешь жить как хочешь, где хочешь. Я тебе не хозяин. Ты не обязан жить со мной.

Барстук спрыгнул на пол, бухнулся на колени и уткнулся лбом в пол.

— Не прогоняй меня, господин! Куда же я пойду? Домой меня обратно не примут. А других мест, кроме как у нас под бузиной, я и не знаю.

Я наклонился, осторожно взял его под мышки и вернул на стул. Глапп оказался не тяжелее кошки. Лицо его было мокрым от слёз. Всё-таки разревелся…

— Глапп, ты меня не так понял. Я тебя не прогоняю. Просто я тебе не господин. Не хозяин. Но ты можешь жить со мной, если хочешь. Я ж не против.

— Не прогоняешь? — глазищи барстука аж засветились от восторга надежды.

— Конечно, нет.

— И мы будем жить тут? В доме зиггона?

— Ну… какое-то время — да.

— Ох! Да хранит тебя Пушкайт! — внезапно затараторил Глапп. — Да благословит Пушкайт этот прекрасный огромный дом! Да наполнит Пушкайт его кладовые мясом, сыром и пивом! Да не будет дом сей знать нужды!

Видимо, это была какая-то языческая молитва. Мне было любопытно узнать, кто такой Пушкайт и как он создал барстуков, если верить Мауделу. Но момент показался не очень подходящим для расспросов: Глапп явно был в эмоционально нестабильном состоянии.

Да и я был ненамного лучше. Во-первых, я дико хотел спать, потому что время было — три часа ночи. Во-вторых, общение с целой толпой гномов, получение клада и в довесок к нему персонального барстука — всё это порядком меня вымотало. Я чувствовал, что стоит мне щекой коснуться подушки, и я вырублюсь. Но сначала нужно было куда-то уложить Глаппа.

Я объяснил, что кровать у меня одна и придётся ему переночевать на полу. Барстука это совсем не смутило, он сказал, что вполне привык к этому. Я порылся по шкафам и комодам, нашёл запасное одеяло и соорудил нечто вроде гнезда для Глаппа под письменным столом. Тот очень быстро зарылся в него с головой. Только после этого я со спокойной совестью разделся и нырнул в свою постель. Стоило лишь закрыть глаза, как я моментально соскользнул в трясину сна.

Проснулся я довольно поздно, судя по тому, как светло было в комнате. Я лежал на спине, заложив руки под голову, и прислушивался к собственным ощущениям. Что-то меня тяготило, но я не сразу понял — что именно. Удивительно! Мне было некомфортно, потому что у меня не было ни одного неотложного дела! Нет, заморочек, конечно, имелось выше крыши. Нужно было договориться о продаже барстучьего золота, разрулить проблему с кредитом и заблокированными карточками. Требовалось подыскать новую работу. Это если говорить только о моей «мирской» жизни. А если вспомнить про новую, появившуюся после моего «пробуждения», так тут тоже полно забот. Надо продолжать постигать азы новой жизни под руководством Конрада Ивановича. Надо как-то отыскать того самого буртана, который меня «разбудил», и вернуть свою удачу. И что-то нужно придумать с этим бедолагой Глаппом, куда-то его пристроить.

Все эти проблемы и задачи нависали надо мной, но ни одна из них не была срочной. Можно было заняться любой из них сегодня, а можно и отложить на завтра. Или даже на послезавтра. Это было очень непривычное ощущение: последние годы я всегда просыпался и уже знал, что буду делать в этот день. Точнее, что мне надо сделать сегодня. А теперь это «надо» ушло, отодвинулось, растворилось. Нет такой внешней силы, которая заранее определила бы мой день. Теперь всё зависит только от меня, от моего внутреннего решения. И это было странно и непривычно.

Я встал с постели и обнаружил, что мой барстучонок ещё дрыхнет, закутавшись в одеяло так, что из складок только нос торчит наружу и громко посапывает. Я бесшумно оделся и выскользнул из комнаты. Приняв душ, я вышел из ванной и столкнулся с Мауделом. Мы поздоровались, и каук сообщил, что его хозяин приглашает меня разделить с ним завтрак.

Через пять минут я уже сидел в спальне старика, уплетал воздушный омлет с беконом и сыром и рассказывал о своих ночных приключениях. Конрад Иванович слушал с большим любопытством, и добродушная улыбка не сходила с его лица. Когда я дошёл до эпизода с обретением «ненужного», он и вовсе расхохотался и чуть не пролил на себя кофе.

— И теперь я голову ломаю: куда мне девать этого Глаппа-тридцать-три-несчастья? Я и сам-то сейчас человек, у которого забрали удачу. А вместе с ним мы можем стать просто ходячим стихийным бедствием.

— Кирилл, а вы не пробовали поговорить об этом барстуке с Мауделом? — осторожно поинтересовался старик.

— Пробовал, — уныло ответил я. — Он и слышать о нём не хочет. Сказал «сам с ним возись».

— Ага, ага, — очень довольно покивал мой собеседник и даже потёр руки. — Я так и думал.

— Ну да, вот так. От Маудела помощи не будет.

— Нет-нет, Кирилл. Вы не поняли. Наоборот, Маудел крайне заинтересован в этом барстуке. Но такой уж у него характер: он изо всех сил будет это отрицать, будет ворчать и отнекиваться.

— А почему вы думаете, что он в нём заинтересован?

— Ну, во-первых, он вам ответил довольно грубо. А это ему свойственно, только когда он пытается скрыть, как для него важно то, о чём он говорит. Во-вторых, боги не дали Мауделу и Ноде, его жене, детей. И я знаю, что они мечтают о приёмыше.

На первый взгляд, всё это звучало нелогично, но я понял Конрада Ивановича. Я в своей жизни сталкивался с такими характерами. Например, такими были моя мама и особенно бабушка: они будут руками и ногами отпихивать то, о чём втайне мечтали, потому что «это же так дорого!», потому что «а куда я его поставлю?», «зачем на меня, старую, деньги тратить?» и тому подобное.

— И как же мне Маудела переубедить? — спросил я. — Как к нему подлизаться? Есть у него какие-то слабости?

— Конечно. Как и у всех нас, смертных. Прежде всего, Маудел очень честолюбивый. Вон он какое кулинарное соревнование устроил с собственной супругой. Так что будете с ним говорить — делайте это максимально уважительно. А ещё, — старик хитро улыбнулся, — он очень любит сыр. Но не простой, а с плесенью. Знаете, бывают такие. Я их не жалую и себе не беру, а вот Маудел от них просто с ума сходит. Причём чем более вонючий сыр, тем сильнее он теряет голову.

— Спасибо, Конрад Иванович. Очень ценная информация. Сегодня съезжу в Кёниг, обязательно закуплюсь сыром.

Старик почему-то поморщился от моих слов.

— Я что-то не так сказал?

— Вы уж простите, Кирилл… Это, конечно, мои стариковские причуды, но я не очень люблю, когда искажают название города.

— Искажают? Это же просто сокращение — для простоты, для скорости.

— О, да! — старик саркастически хмыкнул. — Один слог выкинули — целую секунду сэкономили. Ещё раз прошу прощения за моё занудство, но… Просто вы не цените, что город носит своё подлинное имя. Для вас это как бы само собой разумеется. А ведь это — огромная удача!

— В каком смысле — удача? — не понял я старика.

— В прямом. Нам очень повезло: в короткий промежуток времени, когда можно было дышать чуть-чуть свободнее, мы успели вернуть Кёнигсбергу имя, как и питерцы Санкт-Петербургу. Сейчас бы такое уже не удалось провернуть. А ведь могло быть и так, что город до сих пор бы назывался в честь этого козлобородого ничтожества.

Конрад Иванович презрительно скривил тонкие губы. Я пожал плечами. Меня такие вопросы никогда особо не интересовали.

Старик отхлебнул кофе из изящной фарфоровой чашки и сказал:

— Впрочем, что-то я увлёкся. История — мой любимый конёк. Давайте сменим тему. Если позволите, Кирилл, мне было бы любопытно взглянуть на вашу добычу.

— На клад?

— И на клад тоже. Но в первую очередь — на барстука.

Я организовал церемонию официального представления Глаппа хозяину дома. Юный барстук, узнав, что его желает видеть «сам зиггон», чуть в обморок не упал от волнения. Но при моей моральной поддержке он всё же сумел перебороть страх, прийти в спальню к старику и даже выдавить из себя несколько заикающихся ответов. Потом я провёл для Глаппа небольшую экскурсию по дому, объяснил что где расположено. На кухне мы выпросили немного еды, хотя суровый каук был очень недоволен, что «теперь ещё и боги знают кого придётся тут подкармливать».

Наконец мы вернулись в мою комнату, и ошалевший от впечатлений Глапп принялся уплетать ломоть хлеба и кусок грудинки. А я взял в руки телефон, размышляя, кому позвонить. Но именно в этот момент позвонили мне.

Когда я увидел высветившееся имя, у меня подпрыгнуло сердце. На дисплее высветилось «Регина». Я понятия не имел, что нужно самой красивой девушке из всех, кого я видел за всю жизнь, но с радостью принял вызов и сказал:

— Привет, Регина!

— Привет, Кирилл! — услышал я в ответ. — Как у тебя дела?

— Спасибо, неплохо. По крайней мере, скучать не приходится. А у тебя?

— Тоже всё нормально. Я тебя не сильно отвлекаю?

— Нет-нет. Сегодня я на удивление свободен.

— Слу-у-шай… Я понимаю, ты у нас больше не работаешь, и ушли тебя не очень красиво… Но мне очень нужна твоя помощь!

И Регина, видимо, опасаясь, как бы я не послал её подальше с рабочими вопросами, быстро изложила свою проблему. Ей нужно было получить закрывающие документы от одной фирмы, с которой мы работали. А я был тем, кто когда-то первым общался с этой конторой, согласовывал договор и всё такое прочее. Теперь же эта контора почему-то начала морозиться, не отвечать на звонки и имейлы, и Регине были позарез нужны дополнительные контакты, по которым можно к ним обратиться. Я с удовольствием ей помог, скинул телефоны пары человек из той фирмы, с которыми был на связи. Регина сказала, что просто не знает, как меня благодарить, и я, к собственному удивлению, практически вынудил её согласиться сходить вместе в кафе в ближайшую субботу. Мы очень тепло распрощались.

Закончив этот разговор, я вдруг испытал два чувства. Мне было очень приятно, что я смог помочь Регине, и мысль о будущем свидании грела душу и необыкновенно вдохновляла. А второе чувство было каким-то болезненно-грустным. Я прислушался к нему и понял: как ни странно, я очень скучаю по своей прежней офисной жизни. Стоило на несколько минут вернуться к старым деловым вопросам, и я осознал, как мне этого не хватает. Может, это и не самая увлекательная работа в мире, но мне она нравилась, я неплохо с ней справлялся. И я по ней скучаю. И по работе, и по коллегам, и по дрянному кофе из офисной кофе-машины, под который мы так душевно сплетничали и подшучивали друг над другом. Я рад был бы увидеть сейчас даже Феликса, перекинуться с ним парой фраз!

Совершив это неожиданное открытие, я стал собираться в город. Мой взгляд упал на куртку, свёрнутую кулём и лежащую на письменном столе. В ней же до сих пор лежит барстучье золото! Я аккуратно развернул свёрток и пересыпал монеты в ящик письменного стола. Потом подумал, вытащил этот ящик и понёс его Конраду Ивановичу.

— Вы хотели посмотреть на клад, — напомнил я старику.

— Ага, ага, — потёр он руки. — Ну-ка, давайте взглянем на вашу добычу.

Конрад Иванович взял у меня ящик и стал перебирать монеты с детским увлечением, словно ребёнок, который разбирает на пляже ракушки, стёклышки, обточенные морем, и разноцветные камушки.

— Да, именно так я и полагал. Восемнадцатый век, скорее всего — первая половина. Но есть монетки и из семнадцатого. Немцы народ бережливый, накопления в семьях могли лежать десятилетиями…

— Я хотел с вами посоветоваться, — сказал я. — Как мне лучше предложить всё это дело антиквару? Оптом или в розницу — по одной, по две монетки.

Конрад Иванович посмотрел на меня, и было видно, что к финансовой стороне вопроса он совершенно равнодушен.

— Знаете, Кирилл… Я бы рекомендовал вам честно обсудить это с самим владельцем лавки. Он из наших, вы можете быть с ним вполне откровенны обо всём, в том числе и о происхождении этого клада. А вам для чего-то нужна сейчас крупная сумма денег? Вы планируете большую покупку?

Он задал эти вопросы с такой обезоруживающей наивностью, с такой простотой… Мне даже стало немного совестно, что я выгляжу каким-то корыстным барыгой.

— Нет, не планирую. Но… просто мне этот антиквариат не нужен. А вот для знатоков, для коллекционеров, это, наверное, что-то очень желанное…

— Обсудите это с сейтоном.

Именно так я и поступил. В тот же день я приехал в город, явился в уже знакомый магазин и рассказал антиквару о том, что у меня появилось. Заодно предъявил ему пяток монет, которые выбрал наугад из всей кучи. Он их тщательно рассмотрел в свою гигантскую лупу, оценил, каждую по-разному, и тут же расплатился со мной. Насчёт остальной части клада он сказал, что хотел бы увидеть всё сразу, провести тщательную экспертизу, а затем всё выкупить у меня — сразу или постепенно, в зависимости от общей стоимости. Я пообещал, что приеду на днях и привезу ему сразу всё.

Из магазина я вышел, став богаче почти на сто тысяч рублей. И это подтолкнуло меня сделать звонок, который я давно откладывал. Я набрал Наташку. Перед этим я пообещал себе, что буду спокоен, как удав под транквилизаторами, и никакие её подколки и наезды меня не достанут. В это трудно поверить, но именно так и прошёл наш разговор. Она, разумеется, первым делом поинтересовалась алиментами, а я удивил её, пообещав отдать всё наличкой уже завтра, когда приеду повидаться с Андрюхой. Потом я постарался узнать подробности ситуации с кредитом за машину, но она то ли не хотела, то ли не могла дать мне внятную информацию. Я сделал простой вывод: нужно ехать к приставам и узнавать всё у них. Закончили разговор мы на удивление мирно и вежливо, я остался крайне доволен собой. А вот в голосе Наташки читалось разочарование от того, что скандала не получилось.

Значит, надо ехать в службу судебных приставов. Для меня визиты в любые госучреждения всегда были разновидностью пытки. Поэтому я очень обрадовался, когда загуглил, где эти госколлекторы расположены, и узнал, что у них только два приёмных дня в неделю. Ближайший из них был понедельник, и я с чистой совестью отложил эту поездку.

Посмотрев на удивительно малооблачное ноябрьское небо, решил немного пройтись пешком, подышать прохладным осенним воздухом. Путь мой лежал с Северной горы в центр — вдоль улицы Горького. Это были родные места, где прошло моё детство. Проходя мимо маминого дома, я уже почти решил внезапно наведаться к маме в гости. Но в последний момент передумал: она больше испугается моего неожиданного визита, чем обрадуется ему. А потом начнёт у меня выпытывать: что с работой? Что с жильём? Как отношения с Наташкой? Нет, я сейчас не был готов к этому разговору. Всё равно мы увидимся с ней завтра: я приведу к ней Андрюху, как обычно. Поэтому я кинул последний взгляд на до боли знакомые стены из красно-бурого кирпича и прошёл мимо.

Я шагал тем же маршрутом, которым ходил в школу. И невольно сравнивал свои детские воспоминания с тем, что видел сегодня. Липы те же самые, а вот трамвайных рельсов больше нет, убрали. И высотки этой тогда ещё не было…

С таким горьковато-сладостным чувством ностальгии в душе я сам не заметил, как дошёл до Центрального рынка. В павильоне, где продавали сыры, у меня просто глаза разбежались — от разнообразия и от цен. Хотя ценники стыдливо называли стоимость за сто граммов, мне несложно было умножить число на десять и обалдеть от получившегося результата. Но с деньгами, вырученными за барстучье золото, мне было грех жадничать. Поэтому я накупил полдюжины сортов разных горгонзол и камамберов, ориентируясь исключительно на интенсивность запаха. Как ни настаивали продавцы, я так и не решился попробовать ни один из этих сыров.

После рынка я хотел сразу поехать к Конраду Ивановичу, но ноги почему-то сами понесли меня к бывшему офису. Я сам не заметил, как уже шёл по знакомой рябиновой аллее, в конце которой располагалось место моей бывшей работы. Взгляд зацепился за ту самую скамейку, на которой состоялась моя беседа с колдуном — странное событие, разделившее мою жизнь на до и после. Я подошёл к этой скамейке, которая, как обычно, пустовала, постоял пару минут, присел. Сунул руку в карман, и в неё уже привычно легли чётки. Это ощущение тёплых круглых бусин в пальцах как-то успокаивало меня, прогоняло мрачные мысли, помогало сосредоточиться.

Я думал о том, где и как мне искать похитителя моей удачи. Имени его я не знаю. Никаких его контактов у меня нет, фото нет. Вряд ли он живёт где-то рядом: слишком чужеродно он смотрелся в этом районе. Единственная зацепка, которая у меня есть, — его род занятий, так сказать. Он — буртан, или, если перевести на маглский, — колдун. Значит, он должен вращаться в кругах всех «бодрствующих», причастных к потаённой стороне жизни. Сам я пока не особо вхож в эти круги. Все, кого я знаю из таких людей, — это Конрад Иванович и Олеся. Ну, ещё, возможно, антиквар, у которого я опять забыл спросить имя-отчество. Значит — что? Значит, надо расширять круг знакомств в этой среде. Нужно попасть на какую-то тусовку, какое-то мероприятие, где они собираются в большом количестве. Должны ведь у них быть какие-то шабаши, или языческие мессы, или как это правильно называется? Надо напроситься туда, заняться, так сказать, мистическим нетворкингом.

Приняв такое решение, я уже собрался встать и уйти, но вдруг услышал, как кто-то подошёл сзади и встал у меня за спиной. Сердце радостно подпрыгнуло! Неужели мироздание услышало меня, и там стоит тот, о ком я только что думал? Мне на плечо легла лёгкая рука. Я повернулся, увидел, что она унизана серебряными кольцами, и испытал лёгкое разочарование. Мне сразу стало понятно, чья эта рука.

— Здравствуйте, Кирилл!

— Здравствуйте, Ядвига Брониславовна!

Она обошла скамейку и присела рядом.

— Надеюсь, вы не держите на меня зла? — спросила она, и по тону было понятно, что это не дежурная вежливость. Для неё это действительно было важно.

— За что мне на вас злиться? Я от вас видел только хорошее, — улыбнулся я, но, подозреваю, улыбка получилась не самая лучезарная.

— Я тоже так думаю, — саркастически согласилась Баба Яга. Но тут же снова перешла на задушевный тон:

— Вы мне всегда были симпатичны, Кирилл. Я пыталась отстоять вас перед Августом, но…

Она замолчала и посмотрела на меня с явным сочувствием.

— Но что?

— Понимаете, Кирилл… У меня сложилось такое впечатление, что он рассердился на вас не из-за презентации и не из-за вашей трудовой дисциплины…

— А из-за чего?

— Точно не знаю, — громким шёпотом ответила Баба Яга. — Но мне показалось — это что-то личное.

— Личное? Какое у него может быть ко мне «личное»? Где я — и где он!

— Не знаю, Кирилл, не знаю… Но я сделала для вас всё, что могла.

— Не сомневаюсь, Ядвига Брониславовна. И очень вам за это благодарен.

— Если бы не Август, я бы с радостью приняла вас обратно. Вы уже трудоустроились?

В ответ я напустил туману, но заверил, что у меня всё благополучно и беспокоиться обо мне не стоит. На этом мы закончили разговор, и она отправилась в офис, а я — в сторону ближайшей автобусной остановки.

Когда я добрался до дома Конрада Ивановича, меня поджидал сюрприз. Около калитки стоял угрюмый чёрный джип, лакированный, похожий на гигантского жука-носорога. А когда я зашёл в дом, из зала на первом этаже вышла Олеся.

— Привет! — сказала она мне вполне дружелюбно.

— Привет. Какими судьбами здесь? — спросил я, вешая куртку на крючок.

Девушка была одета в обтягивающие серые джинсы и пушистый лавандовый свитер оверсайз. На ногах у неё были мягкие тапочки с пушистыми помпонами. Весь её вид создавал впечатление мягкости и уюта и совсем не был похож на ту колючую девочку-подростка, с которой я познакомился несколько дней назад. В перепачканных землёй руках Олеся держала цветочный горшок с каким-то очень странным экзотическим растением. Разлапистые красноватые листья у него имели сложную форму и ажурные внутренние вырезы.

— Дедушку заехала проведать, — ответила Олеся на мой вопрос.

— А чей это джип у калитки?

— Мой.

Видимо, глаза у меня настолько вылезли из орбит, что Олеся поспешила исправиться:

— В смысле, папин.

— Понятно. А то я уж подумал, что ты гаишникам показываешься в образе сорокалетней тётки.

Олеся хитро улыбнулась.

— В принципе, это было бы несложно. Но папа сказал, что до восемнадцати мне машины не видать, — она вздохнула.

— Ну потерпи уж несколько месяцев.

— Попробую, — хмыкнула она.

Со второго этажа донеслись голоса, которые явно общались на повышенных тонах. Слов было не разобрать, но тон был весьма раздражённый. Я поднял глаза к потолку, потом вопросительно посмотрел на Олесю. Она опять вздохнула.

— Папа с дедом ругаются.

— Семейные разборки?

— Не совсем. Скорее, деловые. Но не вникай, ты мимо всех этих дел.

Я и не собирался вникать, мне хватало собственных проблем с лихвой. Пока тут гремят эти семейные бури, я решил затаиться в своей комнате, а потом пойду подкупать каука пахучими подношениями. Но Олеся не позволила мне тихонько ускользнуть. Едва я ступил на лестницу, как она меня окликнула:

— Кирилл!

В голосе у неё была совсем непривычная просительность, даже робость. Я обернулся.

— Дедушка говорил, что у тебя… что ты… в общем, ты привёл в дом барстука.

— Есть такое, — вздохнул я.

— А можно на него посмотреть? — очень по-детски спросила Олеся. — Я их никогда не видела.

— Да без проблем.

И она стала подниматься вместе со мной. Но до моей комнаты мы дойти не успели. Едва мы добрались до второго этажа, как вдруг резко распахнулась дверь и из спальни Конрада Ивановича вышел незнакомый мне мужчина. Выглядел он очень солидно: в дорогом костюме, при галстуке, с бородой, явно подстриженной в дорогом барбер-шопе. На красивом, хотя и немного хищном лице мужчины читалась крайняя степень раздражения.

— С-старый ос-с-ёл! — прошипел он, захлопнув за собой ни в чём не повинную дверь. А потом заметил меня, и его лицо сделалось ещё мрачнее.

Глава 14. Женщины и дети

Ты хочешь мёду, сын? — так жала не страшись;

Венца победы? — смело к бою!

Ты перлов жаждешь? — так спустись

На дно, где крокодил зияет под водою.

Батюшков

— Здрасьте, — попытался я быть вежливым. Но ответного приветствия не дождался. Мужчина обратился к Олесе и заговорил так, словно меня здесь нет.

— Так значит, это и есть тот новоиспечённый лигуссон?

Последнее слово мне было незнакомо, поэтому я не знал: обижаться на него или гордиться.

— Да, это он, — сказала она. — Его зовут Кирилл.

Потом она повернулась ко мне:

— А это — мой папа, Глеб Генрихович.

— Очень приятно, — на автомате пробормотал я. Глеб Генрихович смерил меня неприязненным взглядом, сухо кивнул и направился к лестнице.

— Я принесу дары Аушауту и уеду, — бросил он через плечо. — Ты со мной?

— Нет, я останусь поболтать с дедушкой. Потом приеду на автобусе.

— Как знаешь. У меня нет времени ждать.

И он быстро спустился по лестнице.

— Он всегда такой… суровый? — поинтересовался я.

— Не бери в голову. Просто из-за… болезни дедушки возникли некоторые сложности.

— Финансовые?

— Нет, — усмехнулась Олеся. — Скорее, скажем так, семейно-социальные.

— А кто такой Аушаут?

— М-м-м… Местный аналог Асклепия. Бог здоровья и медицины.

— А кем меня твой папа обозвал?

— Лигуссоном. Это жрец-предсказатель, толкователь воли богов. Так ты покажешь барстука, или так и будешь перед дверью топтаться?

Я сделал загадочное лицо и ответил.

— Показать-то я, конечно, могу… Только вот — за просмотр деньги платят!

Олеся удивлённо подняла свои беличьи брови.

— Да-да! А ты как думала? Но только в нашем случае платит не тот, кто смотрит, а кто показывает.

Я достал из кошелька пятитысячную купюру и протянул Олесе:

— Спасибо!

— Не поняла, — она не спешила забирать купюру.

— Это ведь ты мне тогда в больнице деньги в карман подсунула.

— Меня дед попросил, — не стала отрицать Олеся.

— Спасибо большое! Они меня тогда здорово выручили. Но сейчас я возвращаю долг, — я притворно нахмурился. — Иначе барстука не покажу!

— Ла-адно! — Олеся выдернула у меня купюру и спрятала в карман. Я распахнул дверь и пропустил её вперёд.

— Глапп, не пугайся, это… — начал я говорить у неё из-за плеча, но осёкся, потому что увидел очень странную картину. Мой личный барстук висел вниз головой, от падения его удерживал край куртки, застрявший в ящике письменного стола. Глапп вяло подёргивался, пытаясь освободиться, но у него ничего не получалось.

— Это что за пердюмонокль? — громко удивился я и поспешил высвободить барстука из этой странной ловушки.

— Прости меня, ради Пушкайта, Кирилл! — пропищал бедняга Глапп, как только я поставил его на ноги.

— Ты как умудрился застрять вверх тормашками? — удивился я.

— Я, господин, увидел… — начал было Глапп, но заметил Олесю и испуганно осёкся.

— Привет! — помахала ему рукой Олеся, и барстук окончательно смутился. Совершенно неожиданно он подпрыгнул и — просто исчез. Натурально растворился в воздухе: только что был тут, и вдруг — нет его. Я удивлённо заморгал и подвис, как мой пожилой ноутбук: мне пока ещё трудно давались все эти чудеса потаённого мира.

— Куда он делся? — наконец спросил я, догадавшись повернуться к Олесе.

— Спрятался, — пояснила Олеся таким тоном, словно это что-то абсолютно заурядное. — Барстуки очень ловко это делают. И ты их никогда не увидишь, если они сами не захотят показаться.

— Глапп! — позвал я. — Глапп, выходи, не бойся. Это Олеся. Она мой друг. В смысле — подруга. То есть… э-э-э… В общем, она внучка хозяина этого дома, и ты можешь показаться ей на глаза.

Я бросил беглый взгляд на Олесю и заметил, что выражение лица у неё довольно ехидное: видимо, слово «подруга», которое я ляпнул, её позабавило. Послышался тихий вздох, и откуда-то из-под кровати вылез Глапп, весь испачканный пылью. Я, по схеме «Алиса — пудинг», представил их друг другу:

— Глапп — Олеся! Олеся — Глапп!

— Привет, Глапп! — поздоровалась девушка.

— Здравствуйте, госпожа, — робко пролепетал барстук.

Я присел на кровать, предложил Олесе свободный стул.

— Объясни нам, Глапп, как ты застрял в ящике?

Барстук, ковыряя пол носком почти игрушечного башмака, сказал, ужасно смущаясь:

— Я заметил, что хозяин оставил…

— Я тебе не хозяин, я уже говорил! — перебил я его.

Глапп втянул голову в плечи и поправился:

— … что Кирилл оставил незакрытым ящик с золотом и решил его задвинуть. Но у меня край одёжи застрял, я свалился и не смог сам выбраться.

Олеся прыснула, но тут же прикрыла рот ладошкой. Я сильным напряжением лицевых мышц заставил себя не улыбнуться.

— А зачем нужно было его задвигать? — поинтересовался я.

— Как зачем? — очень удивился барстук. — А если бы сорока какая заметила? Или ещё кто?

Я посмотрел на наглухо закрытое окно.

— И много ты тут сорок видел?

— Я как лучше хотел… — сказал Глапп и шмыгнул носом.

Неожиданно Олеся пришла ему на помощь.

— Действительно, он же хотел как лучше. Что ты на него напустился?

— Я? На него напустился? — возмутился я от незаслуженного упрёка. — Ничего подобного! Наоборот, я собираюсь идти за него хлопотать.

— Хлопотать? Перед кем? Перед дедушкой?

— Нет. Перед кауком.

Олеся пару секунд смотрела на меня непонимающе.

— Перед Мауделом? Зачем?

— Понимаешь, я совершенно не знаю, что мне делать с Глаппом. Ну не сидеть же ему в этой комнате днями напролёт, как в тюрьме. А Маудел его к какому-нибудь делу приставит, обучит чему-то полезному.

— Я бестолковый… — сказал Глапп и душераздирающе вздохнул. — Меня ничему научить не смогли.

— Ага! — сказал я. — Кроме выученной беспомощности. Не вздумай такое ляпнуть при Мауделе!

— А мы что — вместе к господину кауку пойдём? — с ужасом спросил он.

— Конечно, — ответил я.

— И я с вами пойду! — оживилась Олеся. — Я лучше вас знаю, какой Маудел упёртый. Помогу его уболтать.

Мне стало приятно, что она вот так сходу прониклась симпатией к моему барстуку и решила помочь. Да, мысленно я уже считал Глаппа «моим» и воспринимал как что-то среднее между питомцем и младшим братом. Троюродным.

— У меня против Маудела есть секретное оружие, — сказал я Олесе и подмигнул.

В ответ на вопросительный взгляд я просто взял принесённый с рынка пакет и приоткрыл. Девушка тут же зажала нос от хлынувших ароматов и сказала гнусавым голосом:

— У небо бродив наз броздо нед жанзов.

Как и ожидалось, Маудел сначала заартачился и даже слышать не желал о том, чтобы связываться с «этим ротцназе с-под бузины». Но когда мы с Олесей дуэтом принялись чесать его самолюбие, убеждать: кто, если не он? — каук стал заметно смягчаться. Затем я достал из-за спины пакет с сырами, и в бой пошла тяжёлая артиллерия. Маудел дрогнул и, продолжая по инерции спорить, стал задумчиво разглядывать щуплую фигурку Глаппа. Ну и добивающий удар нанесла, разумеется, женская солидарность. Стоило лишь Олесе словно бы невзначай поинтересоваться: «А что по этому поводу думает Нода?», как откуда-то из кладовки послышался высокий скрипучий голос:

— Хватит уже упрямиться, пень ты трухлявый! Бери мальчонку в обучение!

Маудел сделал вид, что ничего не слышал. Но, подкрутив ус, ответил тоном, преисполненным достоинства:

— Полагаю, она согласится, если я возьму Глаппа на воспитание. И пожалуй… я это сделаю.

Олеся ужасно обрадовалась и захлопала в ладоши. Глапп сиял, как стоваттная лампочка. Я тоже был рад, что нашёл, куда пристроить юного барстука.

— Но! — каук многозначительно поднял палец. — Я делаю это лишь на время. До того момента, пока этот думкопф не научится исполнять обязанности каука. Хотя бы как-нибудь. Потом обратно его заберёшь, Кирилл.

— Как-нибудь — это не годится! — возразил я. — Нужно, чтобы как следует исполнял. Качественно!

— Поглядим, — многообещающе изрёк Маудел, а потом протянул мне руку. — Сырок-то давай сюда.

Я с облегчением избавился от пахучего пакета.

Очень довольные, мы с Олесей покинули кухню. Пока поднимались по лестнице, она расспрашивала меня про ночную пирушку барстуков. Я охотно рассказывал, сам с удовольствием вспоминая забавные подробности. Наверху она пошла к дедушке, а я — в свою комнату. Зайдя, я прилёг на постель, прикрыл глаза, собираясь полежать минут пять-десять. Но сам не заметил, как вырубился, и продрых до самого утра.

Утром, когда я с мокрыми после душа волосами уже сидел на кухне и запивал кофейком чудный омлет с грибами, приготовленный кауком, на меня высыпали большой мешок жалоб.

— Ни к чему его приспособить нельзя! — ворчал Маудел, нервно дёргая пышный ус. — Посадил картошку чистить — он чуть палец себе не отчекрыжил. Поставил посуду мыть — он чашку раскокал и сам порезался. Полы велел мыть, так он ведро разлил, поскользнулся и чуть голову себе не разбил. Доннер-веттер!

Что каук не врёт, подтверждали пластыри на обеих руках и даже на лбу несчастного Глаппа. Вид у барстучонка был донельзя виноватый.

— Бестолковый я, — сказал он несчастным голосом. — Мне все так говорили.

Во мне вспыхнул гнев, но не на Глаппа, а на тех, кто его затюкал до последней крайности. Я, с трудом сдержавшись, сделал глубокий вздох, потом медленный выдох и сказал:

— Глапп, подойди, пожалуйста, сюда.

Барстук подошёл. Голова у него была втянута в плечи, словно в ожидании подзатыльника. Он бросил на меня робкий взгляд, снизу вверх.

— Сядь, пожалуйста, рядом.

Я похлопал по сиденью соседнего табурета. Глапп сначала оглянулся на Маудела, потом на меня, но в конце концов вскарабкался на табурет и сел. Всё равно я возвышался над ним, а это было неправильно. Я слез со своего табурета и присел на корточки. Только тогда наши с Глаппом глаза оказались на одном уровне.

— Все говорили, что ты бестолковый, не потому что так оно и есть. Всё наоборот: ты бестолковый, потому что тебе всё время так говорили. Понимаешь?

Он непонимающе помотал головой.

— Все говорили, что ты бестолковый. И ты в это поверил. И поэтому стал бестолковым. Хотя на самом деле, бестолковые — они. Те, кто тебя не научил делать всё правильно. Это они не справились, они не смогли сделать тебя толковым.

Меня вдруг охватил приступ вдохновения, и мой внутренний коуч-психотерапевт прорвался к пульту управления, распихав всех локтями.

— Ты — ещё молодой барстук. Твоя жизнь только начинается. И ты можешь её сделать какой захочешь. И сам можешь быть каким пожелаешь. А мы с Мауделом тебе в этом поможем. Этот твой Посдраупот не смог тебя выучить, а Маудел сможет! Правда, Маудел?

Я повернулся к кауку в ожидании поддержки, но тот лишь скорчил скептическую гримасу.

— Сможешь! Это ведь Конрад Иванович посоветовал отдать тебе Глаппа на перековку. Значит, он в тебя верит! Ты же не подведёшь хозяина?

Маудел выпучил глаза и надулся от гордости, как индюк.

— Я? Да ни в жизнь!

— Вот! — я опять повернулся к Глаппу. — Ты вот, наверное, считаешь, что тебя выгнали свои, что ничего хуже быть не может. А я тебе скажу: всё наоборот! Ты счастливчик! Тебе ужасно повезло!

— Я? Мне? — Глапп удивлённо захлопал глазами.

— Именно! Если бы ты остался с другими барстуками, что бы ты в жизни увидел? Да ничего, кроме своей бузины! А тут — ты живёшь в доме самого зиггона! Твой наставник — такой уважаемый каук, как Маудел! А попозже мы с тобой в город переедем, ты там такого ещё насмотришься — ого-го!

Я снова повернулся к Мауделу.

— Чтобы у него начало получаться, поручи что-то такое, где нельзя накосячить. Ни сломать, ни разбить. Пусть он, например, сковородки начистит до блеска. Не сломает же он сковородку?

— Сковородку, пожалуй, что не сломает… — ответил каук, но в голосе его чувствовалось сомнение.

— Вот! А как только он хоть с одним заданием справится, он начнёт верить в себя. Начнёт стараться. И тогда всё у него станет получаться.

— Ладно. Разберёмся, — ответил мне Маудел, а потом напустился на Глаппа. — И чего ты расселся, как фон-барон? Марш сковородки драить, дрекшпатц!

Барстука словно ветром сдуло. Маудел неспешно занял его место.

— Ты это толково придумал, Кирилл, — сказал он мне вполголоса. — Точно: буду ему по первости задания давать, где ничего не испортит. Даже он.

— И объясняй ему поподробнее. По несколько раз.

— Угу, — покивал каук. — Сам-то сегодня что делать будешь?

Я на пару секунд задумался, улыбнулся.

— У меня сегодня, друг Маудел, запланированы три встречи. С тремя женщинами.

Маудел посмотрел на меня с уважением.

— Ишь ты! А по виду и не скажешь, что ты такой шюрценйагер! Как это по-русски? Юбочник? Нет! Ходок — вот!

Я улыбнулся ещё шире.

— Но хочу я встретиться только с одной из них.

Я не обманывал старого домовика. Потому что первая, с кем я сегодня встретился, была Наташка, моя бывшая жена. На мой вежливый короткий звонок она открыла так быстро, словно поджидала меня за дверью. Она была одета в легкомысленный цветастый халатик, на ногах — розовые шлёпанцы с помпончиками. Хотя Наташка и поправилась после родов, фигура у неё оставалась ещё очень даже аппетитной. Я шагнул через порог, и мой нос уловил знакомый запах её любимого парфюма. Что-то шевельнулось в глубине моего мужского естества: то ли память о наших счастливых моментах, то ли сожаление о потерянных возможностях…

— И тебе привет, Никаноров! Алименты принёс?

Я молча достал кошелёк, вытащил из него заранее отложенные купюры, протянул бывшей жене. Она принялась демонстративно пересчитывать. И тут в прихожую ворвался Андрюха.

— Ула-а-а! Папка плишё-ёл!

Через секунду он уже висел у меня на шее, а я целовал любимую вихрастую макушку. Я болезненно-остро ощутил, как же я по нему соскучился! Как мне не хватает возможности видеть его рядом в любой день, а не раз в неделю!

— Никаноров, тут на пять тысяч больше, чем обычно, — Наташка посмотрела на меня с удивлением.

— Ты же говорила: Андрюхе нужны новые сапоги.

Она убрала деньги в карман халатика и вздохнула.

— Всё-таки при всех твоих жутких недостатках, Никаноров, ты хотя бы не жадный.

Никто не умеет так виртуозно оборачивать комплимент в оскорбление, как бывшие жёны.

— Может, чаю попьёшь, пока я его одену? — в голосе Наташки появились полузабытые ноты. Я взглянул на её круглое лицо, которое когда-то покрывал поцелуями, на серые глаза, казавшиеся ещё пару лет назад самыми прекрасными в мире. Кажется, рана от нашего развода у неё тоже не зарубцевалась до конца, и она прячет это за своими бесконечными шпильками.

— Спасибо, не надо. Не стоит тратить на меня твою заварку и твой кипяток. Лучше одень его побыстрее.

— Мы к бабе Лизе пойдём? — полюбопытствовал Андрюха.

— Да. Но сначала — в парк «Юность». На каруселях кататься. И на колесе обозрения.

— Ула-а-а!

Он орал так, что казалось — счастливее быть просто невозможно. Но вся наша прогулка доказывала: можно. И ещё как! От аттракциона к аттракциону радость и огонь в глазах сына разгорались всё ярче. Раньше, когда мы выбирались в парк, максимум, что я мог позволить, — билеты на одну-две карусели или прыгалки. Тут же я расщедрился настолько, что через два с половиной часа непрерывных катаний, прыганий и лазаний Андрюха в конце концов просто перегорел. Нервная система шестилетнего ребёнка просто не выдерживает такого напряжения долго. Поэтому завершили мы нашу гулянку традиционной поездкой на колесе обозрения, сидя в обнимку, и я опасался, что сын вот-вот вырубится и заснёт. Однако опасения мои оказались напрасными. Когда наша кабинка поехала вниз, навстречу поднимающимся к нам полуголым кронам деревьев, Андрюха вдруг начал взахлёб делиться подробностями своей насыщенной социальной жизни. Я получил массу полезной и ценной информации: кто из пацанов в садике его друзья, а кто — дураки, и он с ними не разговаривает, узнал, какая девочка ему нравится, и он держит её за руку, когда идут на прогулку и когда возвращаются в группу.

Он так искренне, так щедро делился всем, что накопилось у него на душе с нашей прошлой встречи. Мне тоже очень хотелось поделиться с сыном своими впечатлениями последних дней. Думаю, он бы с открытым ртом слушал про настоящих оборотней и про колдунов, он был бы в диком восторге, если бы я показал ему живого гнома-барстука. Но, как поведал в наших беседах Конрад Иванович, о таком не стоит трепаться. Если вдруг кто-то вздумает «срывать покровы» и «рассказывать миру правду», то, в лучшем случае, «спящие» его просто проигнорируют, вытеснят его сообщение из сознания, а в худшем — отправят в дурку, и он закончит свою жизнь слюнявым идиотом на обоссанной простыне, накачанным нейролептиками под завязку.

Однако мне удалось применить новые способности, когда мы, нагулявшись, покинули парк и пошли пешком к ожидавшей нас бабушке. На привычном маршруте в одном из дворов были качели, которые почему-то особенно нравились Андрюхе. Но в этот раз качели оказались заняты: на них сидели с банками пива в руках два гоповатых тинейджера.

— Ты не накатался в парке? — спросил я, видя, какую расстроенную мордочку скорчил сын.

— Ну па-а-а-п, я же всегда на этих качелях катаюсь, когда мы к бабе Лизе идём.

Ритуал есть ритуал, особенно в детстве.

— Молодые люди, — обратился я к сидевшим на качелях, — пустите, пожалуйста, ребёнка покататься.

Один из них отхлебнул из банки, даже не взглянув в мою сторону. Другой демонстративно смерил меня взглядом и презрительно выплюнул:

— Отвали, длинный.

Раньше я бы просто развернулся и ушёл, утешая себя мыслью «я хотя бы попытался». Но не теперь. Я сунул руку в карман, и один из пивососов напрягся. Но когда рука вынырнула с чётками, парень расслабился и посмотрел на меня с удивлением.

— Вы сейчас встанете, выльете в клумбу пиво, — сказал я гипнотическим тоном, — выкинете банки в урну и уйдёте со двора. Прямо сию секунду!

Оба переростка синхронно, как по команде, встали и последовательно выполнили всё, что я сказал.

— Смотри, сынок, качели освободились!

Андрюха тут же уселся, а потом взял и огорошил меня:

— Какой у тебя голос смешной был! Хихакающий.

— Что? Какой-какой у меня голос?

— Хихакающий.

— Это как?

— Ну смотли, пап, — принялся он мне объяснять, при этом раскачиваясь всё сильнее. — Люди смеются или «хи-хи», или «ха-ха». Поэтому смех бывает хихикающий или хахакающий. А ты, когда этим дядям говолил, у тебя голос как бы смеялся и хи-хи, и ха-ха. Поэтому он хихакающий. А что это у тебя за бусики?

Остолбенеть! Меня поразили две вещи. Первое: сын услышал мои гипнотические слова, хотя не должен был. И второе: как же точно он определил эту какофоническую интонацию, с которой нужно произносить слова-приказы. Я так долго подбирал для неё определение, а он взял и выдал — «хихакающий голос». Теперь только так и буду его называть.

— Это не бусики, Андрюш. Это называется «чётки». Их не надевают ни на шею, ни на руку. Просто крутят в пальцах.

— А зачем?

— Не знаю, — я пожал плечами. — Хочешь попробовать?

— Неа, — отказался Андрюха, и я внутренне выдохнул. Мне почему-то не хотелось давать ему в руки чётки. Было ощущение, будто это всё равно что дать ребёнку в руки настоящий пистолет. Или бутылку водки. Или сначала бутылку водки, а потом пистолет. Небезопасно, в общем.

— Ну что, мы идём или нет? Там баба Лиза, наверное, заждалась уже!

— Ла-а-адно… — недовольно протянул сын и начал останавливаться, пропахивая пятками канавки в мягком песке под качелями.

Мама встретила нас умопомрачительными запахами домашней еды и фразой:

— Ну где вы так долго ходите?

Дальше последовали горячие обнимашки с внуком, тёплые обнимашки со мной и неизменная, как восход и закат, команда:

— Марш мыть руки и — за стол!

Хотел бы я посмотреть на того героя, который сумел бы прийти к маме в гости и не покушать. Как известно, все бабушки непоколебимо уверены, что их дети и внуки под постоянной угрозой голодной смерти и спасение от неё — их святая обязанность.

Сначала был подан огненный борщ, к которому полагались чёрный хлеб с тмином и сало, нарезанное на полупрозрачные ломтики. Хитрый Андрюха стал настаивать, что свёклу он не ест: от неё у него всегда понос, и умудрился убедить бабушку и отбояриться от борща. Я же стоически принял свой жребий, разве что попытался отказаться от сала.

— Чего это вдруг ты сало разлюбил? — спросила мама таким тоном, словно заподозрила, что я тайно принял ислам.

— Оно с чесноком. А у меня сегодня… встреча ещё запланирована.

Я чуть не ляпнул по глупости «свидание». Но вовремя сообразил, что это неосторожное слово повлечёт за собой серию допросов с пристрастием, а потом закончится очередной проработкой меня за мой развод.

— Так у меня и другое есть, без чеснока!

Через минуту нарезанное альтернативное сало лежало передо мной, и кулинарная гармония была восстановлена. Глядя на тарелку Андрюхи, я понял, что после борща меня ждут котлеты с картофельной пюрешкой и домашними солёными огурчиками. Тайной оставался только десерт. Но продлилось это недолго.

— Я вам на сладкое песочный пирог испекла. Со смородиновым вареньем, — выболтала последний секрет мама.

Боги, боги! Как я вообще смогу встать из-за стола?

Однако боги, судя по всему, услышали мои внутренние молитвы и послали мне сил — и чтобы всё съесть, и чтобы выйти из-за стола. Но за всё в жизни надо платить. И за мамино угощение мне пришлось расплачиваться ответами на её расспросы. Наш диалог был похож на хождение по минному полю. Один неправильный шаг, одно необдуманное слово — и неизбежен взрыв упрёков, нотаций и поучений. Тридцать лет педстажа не проходят бесследно!

Но я сегодня умудрился пройти по канату, натянутому над озером с крокодилами, и ни разу не сорваться. Про работу сказал, что нашёл кое-что более перспективное, чем комплектовщик на складе. Но сейчас испытательный срок, ещё ничего не понятно, и я не хочу рассказывать подробности, пока ситуация не прояснится. Про то, что прежнее жильё я оставил, я даже не упоминал. Про «личную жизнь» сообщил, что сейчас слишком занят новой работой, чтобы даже думать о ней.

Только один раз пуля просвистела у самого виска, почти чиркнув по коже. Когда мама поинтересовалась:

— А ты мой контейнер не прихватил случайно? В котором я тебе в прошлый раз домашненького положила.

У меня перед глазами моментально встала картина: замызганная складская столовка, рассыпанные по полу макароны, Серый надвигается на меня и заносит кулак для удара. От этого видения я завис на несколько секунд.

— Кири-и-ил! — окликнула меня мама.

— А, прости, задумался. Нет, контейнер не взял, забыл.

На самом деле, дальнейшая судьба контейнера мне была неизвестна. Но можно просто купить такой же, с розовой крышечкой, и вручить маме.

— А о чём задумался? — спросила мама, учуяв мою слабину.

— Да, так… Про встречу предстоящую думаю. Нужно будет вопрос деловой обсудить с одним человеком.

О предстоящей «встрече» я действительно думал почти весь день. С одной стороны, меня очень радовало и грело, что Регина в субботний вечер согласилась со мной увидеться и посидеть в кафе. С другой, полноценным свиданием это было сложно назвать. Скорее, дружеское общение бывших коллег. Я не собирался приходить к Регине с букетом, как идиот, но и не хотел скрывать своих чувств. Впрочем, это невозможно. Я давно убедился: женщины безошибочно вычисляют тех, кто в них влюблён, просто делают вид, будто не знают об этом.

Я нашёл в себе силы подняться из-за стола, чмокнул маму в щёку.

— Андрюха у тебя переночует, а завтра Наташка приедет и его заберёт.

— Не Наташка, а Наташа, — строго поправила меня мама. Она до сих пор не могла смириться с нашим разводом, с тем, что я «не смог уберечь своё счастье». Я понимал её чувства: она вырастила меня одна, и у неё никогда не было мужа. А в её время это имело совсем другое значение, чем сегодня.

— А я тогда — не Андлюха, — внезапно выступил с официальным заявлением сын, — а Андлей… Кийилович!

— «Кийилович»! — передразнил я его. — Ты когда рычать научишься?

— А ты когда?

Ого! Это он меня круто поддел! Вот уж точно: устами младенца… Пора бы мне научиться рычать на мир, огрызаться и давать отпор. Но сейчас не подходящий момент, чтобы думать об этом. Меня занимал другой вопрос: куда пригласить Регину?

Она говорила, что очень ограничена во времени и больше часа уделить мне не сможет. Значит, нужно подобрать что-то недалеко от её дома. Где именно она живёт, я знал: однажды довелось проводить её поздним вечером, когда мы оба сильно задержались в офисе во время очередного аврала. Она жила на Большой Песочной в капитально отреставрированном немецком доме. Проще всего оттуда было бы пойти куда-нибудь в Рыбную деревню, на Остров. Там полно интересных заведений. Но все они — для туристов, которые постоянно пасутся там стадами. Не хочется тереться в этой толпе людей, удивлённо вертящих головами в разные стороны. Что бы такое придумать поинтереснее?

И тут я вспомнил про одно заведеньице, которое мне показал Пашка. Оно носило громкое название «Крафтовый кофе-бар», хотя зал там был на три столика. Вход в заведение прятался под аркой одного из уцелевших довоенных зданий. По словам Пашки, кофе там делали такой, что девчонки, которых он туда водил, сами из трусов выпрыгивали. Однако ни с одной своей подругой Пашка ни меня, ни других друзей не знакомил, поэтому можно было предположить, что, выпрыгнув из трусов, они очень быстро от него убегали.

Сам я пил в этом «Крафтовом баре» кофе лишь однажды, но он мне очень понравился, как и общая атмосфера заведеньица. Бар располагался на улице Хмельницкого, в пяти минутах неспешной ходьбы от дома Регины. Идеальное решение!

Когда Регина вышла из подъезда, у меня на пару секунд перехватило дыхание. Так происходило со мной каждый раз, когда я её видел. Даже не знаю, что именно в ней так меня облучало. Может, правильные черты лица, в которых мне иногда мерещилось сходство то ли с античными статуями, то ли с мадоннами на картинах Ренессанса. Может, удивительно гармоничные пропорции тела, со всеми необходимыми атрибутами женственности — нигде не в избытке, нигде не в недостатке. Может, спокойные грациозные движения сытой пантеры и манеры, словно у аристократки в двадцатом поколении, у которой в жилах течёт голубая (как у осьминогов) кровь.

Но со временем я научился всё быстрее выходить из режима влюблённого мальчишки, способного только хлопать глазами. И в этот раз я очень уверенно и непринуждённо начал разговор. Регина охотно подхватила мой лёгкий тон, и мы пошли, мило болтая о всяких пустяках, перекидываясь невесомыми шуточками, и, только когда мы уже подходили к Маяковке, она опомнилась и спросила:

— А куда, собственно, мы идём?

Я сделал неопределённое движение подбородком вперёд и сказал:

— Туда.

Она перевела взгляд на торец здания, с которого хмуро смотрел на нас портрет агитатора горлана-главаря.

— В библиотеку?

Я улыбнулся.

— Извини, на это у меня не хватило фантазии. Хотя, наверное, было бы круто — пригласить девушку на свидание в библиотеку. Это бы произвело впечатление. Да?

— Ещё какое! Ты был бы первым.

— Эх, такой шанс упустил! Но я попытаюсь хоть чуть-чуть реабилитироваться.

Я привёл Регину туда, куда и собирался. Мы свернули в арку, и я увидел, что перед входом в кофе-бар стоит молодая парочка студенческого вида. Сквозь стеклянную дверь было видно, что два столика из трёх уже заняты. Мой план оказался на грани провала!

Мне вдруг вспомнился недавний эпизод с качелями. Я вытащил из кармана чётки и решительно приблизился к парню с девушкой, задержавшимся у входа.

— Давай посидим, кофе попьём, — уговаривал свою спутницу парень с кудрявыми волосами до плеч.

— Ну, не знаю… — почему-то сомневалась остроносенькая девица в очках и в бежевом беретике.

Щёлкнув бусинами, я привлёк их внимание и, поймав взгляды, сказал «хихакающим» голосом:

— Вам здесь не понравится. Поищите какое-то другое место.

На секунду мне показалось, что гипноз не сработает. Но девушка медленно повернулась к парню и сказала полусонным голосом:

— Давай поищем какое-то другое место.

Они развернулись и прошли мимо нас. Я испуганно подумал: что если Регина заметила моё маленькое колдовство? Обернулся, но, кажется, она либо просто не слышала меня, либо услышала и тотчас же забыла. До сих пор не могу поверить, что это работает!

Мы сели за свободный столик, полистали меню. Регина заказала лавандовый раф, а я (с её подсказки) тыквенный латте. Я предлагал взять выпечку, но Регина наотрез отказалась, отчаянно защищая свою фигуру. Получив заказ, она сделала первый глоток, по-кошачьи зажмурилась и едва не замурлыкала от удовольствия.

— Кирилл, спасибо! Я теперь сюда буду постоянно ходить. И как я раньше не знала про это место?

Мне было очень приятно это слышать. Мой напиток показался мне, скажем так, немного странным. Незамысловатый чёрный кофе, который варил Маудел, был в десять раз вкуснее и ароматнее.

— Ты нашёл какую-то новую работу? — спросила Регина.

— Кое-что нашёл. На старте неплохо простимулировали по финансам, — ответил я. — Но дальнейшие перспективы пока… в тумане.

— На испыталке пока?

— Типа того.

Я поинтересовался, какие новости в холдинге. Регина поделилась со мной свежими сплетнями. Со стыдным удовольствием мы принялись перемывать косточки общим знакомым, и я поймал себя на странной мысли, которую тут же и озвучил:

— Не поверишь, но я скучаю по нашему дружному террариуму.

— И хотел бы вернуться? — как-то необычайно серьёзно спросила Регина.

— Ты знаешь… Пожалуй, да. Хотел бы, — я оживился. — И знаешь что? Я недавно встретил Бабу Ягу, в смысле, Ядвигу нашу. И она призналась, что жалеет о моём уходе, и даже разговаривала обо мне с Августом. Но, по ходу, у него ко мне какая-то личная неприязнь, безотносительно моей работы. Так что он обо мне и слышать больше не хочет.

— Я тоже так думаю, — покивала Регина.

— Э-э-э… в каком смысле — тоже? — удивился я.

— Ну, ты пережестил с этим мемом своим. Подозреваю, что кто-то показал его Августу, вот он на тебя и взъелся.

— С каким мемом? — я совершенно не понимал, о чём она говорит.

— Ну с мемом, который ты скинул в общий канал приколов.

— Я скинул?

Видимо, моё недоумение было таким сильным, что Регина смутилась.

— А разве не ты?

Она схватила телефон, принялась что-то лихорадочно в нём искать.

— Ну, да. Всё правильно: это ты запостил.

Она повернула телефон экраном ко мне. Там был открыт канал в Телеге, где шло неформальное общение сотрудников холдинга. Считалось, что это полусекретный канал, где можно поныть, пожаловаться друг другу на начальство, похихикать над внутренними приколами. Сейчас Регина показывала мне картинку, опубликованную в канале. Это было фото со свадьбы какого-то старикана-миллионера лет девяноста. Рядом с ним стояла двадцатилетняя невеста с внешностью типичной эскортницы: километровые накладные ресницы, накачанные губищи, сиськи вот-вот выпрыгнут из декольте. На картинке была подпись: «Любви все возрасты покорны». А в посте, содержавшем её, был добавлен комментарий: «И все времена года, все месяцы. Даже август».

Чтобы понять смысл шутки, нужно знать, что в начале осени Август Архипов женился на барышне, которая была на двадцать лет моложе его. Но самое странное, что отправителем этой сомнительной хохмы был… я. Хотя я ничего подобного не постил! Я видел это первый раз в жизни.

— Регина… Я этой шняги не постил, — сказал я, когда мои разъехавшиеся в разные стороны мозги вернулись на привычные рельсы. — Это не я!

Она убрала телефон и пожала одним плечом.

— Не постил так не постил.

Было понятно, что она мне не верит.

— Регина, я тебе клянусь! — почти крикнул я, и на нас начали оглядываться люди, сидевшие за соседними столиками.

Я понизил голос:

— Я, правда, это не постил! Я… я не понимаю…

Она посмотрела на меня оценивающе.

— Правда, не ты?

— Да, правда!

— Ну а как тогда? — её сомнение дало слабую трещину. — Кто-то взял твой телефон, разблокировал, запостил, а потом вернул?

— Мда… Я бы и сам в такое… Стоп! У меня на компе есть Телега. В смысле — была. Договоры отправлять, тэзэшки согласовывать. Это могли сделать с компа!

— Кто?

— Понятия не имею.

Регина задумалась.

— Нет, я, конечно, знала, что у нас в конторе есть гнилые люди, но чтобы настолько… А ты кого-нибудь подозреваешь?

— Нет, — признался я. — Никого не готов обвинить. Но осадочек, конечно…

Финал свидания был безнадёжно скомкан.

Проводив Регину до дома и получив на прощание вежливый поцелуй в щёчку, я поплёлся на автовокзал. В голове у меня роились чёрные подозрения и горькие мысли о моих бывших коллегах. Перешагнув порог дома Конрада Ивановича, я услышал, как в кармане тренькнул телефон. Это пришло сообщение от Регины: «Спасибо, что открыл для меня эту чудесную кофейню. Извини, что расстроила рассказом про это сообщение в канале. Постараюсь в следующий раз так не делать». Следующий раз! Она сама написала об этом. Она хочет ещё раз увидеться со мной. Я ей не безразличен. Как по волшебству, с души свалилась тяжесть, развеялась хмурь, я ощутил прилив сил и энергии. Шут с ним, с тёмным прошлым. Впереди — увлекательное будущее!

Глава 15. Визит в кубло

Бесконечны, безобразны,

В мутной месяца игре

Закружились бесы разны,

Будто листья в ноябре…

Пушкин

Воскресенье я провёл, плодотворно бездельничая и общаясь с Конрадом Ивановичем, а в понедельник отправился к судебным приставам, чтобы как-то разрулить вопрос с арестом, наложенным на мой банковский счёт. Как показало гугление, приставы гнездились на одной из мелких улочек, вливающихся в Аллею Смелых. Автобус номер сто довёз меня от безымянного посёлка Конрада Ивановича на автовокзал. Сначала я думал подъехать к приставам на городском транспорте, но погода была такая чудесная — тёплый прозрачно-солнечный день, какие редко выпадают в конце осени. И я решил пойти пешком. По дороге я с удовольствием прогулялся через Южный парк, полюбовался, как ещё не до конца раздевшиеся деревья отражаются в зеркальной глади прудов. Понаблюдал за пенсионерами, подкармливающими вальяжных уток, наглых лысух и бесцеремонных чаек, которые кидались на кусочки хлеба ещё до того, как они падали в воду. Проходя по пружинящему под ногами подвесному мосту, я заметил, как из-под воды вынырнула странная остроносая утка, покрутила головой на узкой шее и опять ушла под воду.

— Видел, пап? Видел?

Рядом девочка лет восьми дёргала за руку отца, лысенького круглого очкарика.

— Это была чомга! — с восторгом сообщила девочка. — Она же утка-поганка.

Папа угукнул и уткнулся в телефон. Какая нестандартная семья. Обычно с современными детьми всё наоборот: гаджет интереснее реального мира.

Когда я вышел из парка на Аллею Смелых, как раз увидел, как от остановки отъезжает нужный мне трамвай. Ну и крен с ним! Не очень-то и хотелось. Тут идти минут десять, не больше. Шагая по узкому тротуару, мимо одинаковых трёхэтажных домов, построенных сто лет назад для германских пролетариев, я пытался угадать, куда мне нужно сворачивать. Угловые дома не считали нужным обременять себя табличками с названиями улиц, поэтому задача была не такая уж простая. Конечно, можно было бы достать телефон, открыть карту, но так делать неспортивно. Ну и, разумеется, я не угадал с первого раза. Свернув направо, я прошёл несколько домов, прежде чем обнаружил, что это не та улица. Пришлось возвращаться и искать дальше.

Вторая попытка оказалась более успешной. По тихой узкой улочке, на которой старинные особнячки прятались в тени стремительно оголяющихся клёнов, я прошёл совсем немного, пока не обнаружил нужное мне заведение. Это было серое двухэтажное здание довоенной постройки, стоящее за невысоким ажурным забором. С фасада входа не было, но стоило зайти за угол, как обнаружилась внушительных размеров очередь, тянущаяся к закрытой железной двери. Проверив телефон, я убедился, что время приёма уже началось и, недоумевая, встал в самый хвост. Через несколько минут выяснилось, что в здание людей запускают по два человека и очередь, хоть и не быстро, но движется.

Мой ближайший сосед, тощий кадыкастый мужичок в джинсовой куртке, застиранной почти до белизны, рассказывал о своих проблемах полной женщине в огромных очках, которая его совсем не слушала. Мужичок купил по доверенности машину, сменившую уже штук двадцать хозяев. Пять продаж назад ею владел какой-то кавказец, за долги которого теперь приставы наложили на машину арест. Незадачливый автовладелец очень возмущался тем, как нескоординированно работают приставы и ГИБДД. Он продолжал бухтеть до того момента, пока за ним с лязгом не закрылась входная дверь.

Через пять минут после мужичка пришла моя очередь. Оказалось, что внутри над первым пролётом лестницы установлена рамка металлоискателя и всех посетителей через неё прогоняют. Полненький розовощёкий охранник в форме как раз изучал содержимое сумочки очкастой толстушки.

— Ой, я не думала, что тут досматривают, — смущённо пропищала она. — У меня там такой бардак, прямо стыдно показывать.

— Да меня уже ничем не смутишь! — весёлым баском успокоил её охранник. — Я чего только не насмотрелся. У нас вот однажды женщина на судебное заседание принесла — я извиняюсь! — член резиновый. Вот такой! — он развёл руки чуть ли не на полметра. — Уж не знаю зачем. Может, для себя, а может, напасть с ним на кого собиралась: пришлось изъять, гы-гы. Вот тут распишитесь и идите. Двести пятый на втором.

Женщина, похохатывая, отправилась вверх по лестнице на второй этаж.

— Следующего там пригласите и проходите! — велел мне охранник. — Металлические предметы, ключи, телефоны — всё из карманов выкладываем.

Я послушно выполнил его указания и шагнул через рамку. Разумеется, она запищала.

— Точно всё выложили?

Я лихорадочно стал шарить по всем карманам, но ничего металлического обнаружить не смог. Единственное, что я не выложил, были чётки. Я подумал, что там может быть нить с металлической основой. Достал чётки из кармана и хотел выложить в корзинку к телефону и кошельку, но мимолётно взглянул на охранника и чуть не закричал. С той стороны рамки стоял… чёрт! Самый натуральный — с небольшими рожками, с козлиными ушами, с лицом (или мордой?), поросшим серой клочковатой шерстью.

— Мужчина, чего стоим? Проходим! — раздражённо обратился ко мне чёрт, недовольный тем, что я застыл соляным столбом.

Я отвёл глаза, положил чётки в корзинку, ещё раз прошёл через рамку. Раздался всё тот же противный писк.

— Руки поднимите! — обратился ко мне охранник, к которому уже вернулся человеческий облик. Я поднял. Он взял ручной металлоискатель, похожий на шлёпалку для любителей садо-мазо, и стал водить им по мне сверху вниз.

— Повернитесь.

Я повернулся, и ручной металлоискатель тоже пискнул.

— В заднем кармане что?

Я сунул руку в карман джинсов и в глубине, в самом отдалённом уголке, нащупал какой-то твёрдый комочек. Извлёк его на свет и обнаружил, что это скомканная упаковка «Орбита», в которой уже лет сто лежит последняя жвачка, уже потерявшая надежду хоть когда-нибудь исполнить свою миссию.

— Ой, я совсем забыл про неё! — извиняющимся тоном сказал я. — На фольгу, наверное, сработал.

Избавившись от жвачки, я третий раз прошёл через рамку и на этот раз — удачно. Охранник проверил мой паспорт, стал переписывать имя и фамилию в журнал посетителей. Я в это время забрал кошелёк, телефон и чётки. Как только янтарные кругляши оказались в моих пальцах, я посмотрел на охранника. Он опять обернулся в чёрта! Да что за гордец со мной происходит? Или это не со мной?

Пока я держал чётки в руке, охранник и не думал возвращать себе человеческий облик. Но когда понадобилось расписаться, я убрал их в карман, поставил закорючку. Стрельнул глазами на охранника: парень как парень — щекастый, губастый, с прыщом на подбородке.

— Вы к кому? — услышал я вопрос и начал путано объяснять, что не знаю, к кому мне надо, что был кредит, который оформлен на меня, но оплачивать должна была жена, точнее, бывшая жена, но она…

— Вам в канцелярию надо, в двести первый кабинет, — перебил меня охранник. — Покажете паспорт, спросите, кто ведёт ваше дело. Следующий!

Я отправился искать канцелярию. Но на повороте лестницы боковым зрением ещё разок взглянул на охранника. Чётки я не держал, но мне показалось, что через тёмно-русые вихры пробиваются небольшие рожки.

На втором этаже в узком коридоре вдоль стен теснились несколько десятков человек. Немногочисленные стулья были плотно оккупированы несколькими счастливчиками. Все остальные жались к стенам, давая дорогу тем, кому нужно пройти. Я, аккуратно протискиваясь, пошёл вдоль коридора, всматриваясь в номера на дверях кабинетов, дошёл до конца коридора, вернулся и выяснил, что канцелярия — прямо напротив лестницы. Поинтересовался, много ли людей в двести первый? Оказалось, только двое.

Всего через двадцать минут подошла моя очередь. Но я слегка замешкался на пороге кабинета, потому что из него только что даже не вышла — выскочила женщина с заплаканным лицом.

— Они не имеют права пособие на ребёнка арестовывать! — воскликнула она, непонятно к кому обращаясь. — Я в прокуратуру буду писать!

Она решительно направилась к лестнице. А я с опаской заглянул в открытую дверь и поразился ещё сильнее, чем от вида охранника-чёрта. В канцелярии за столом сидела огромная жаба. Сидела и облизывалась с чрезвычайно довольным выражением морды. Причём сидела она не на столе, а именно за столом, вольготно развалившись в кресле и положив на крышку стола перепончатые лапы.

Я моргнул, и жаба исчезла. На её месте оказалась обыкновенная женщина: слегка за сорок, с оплывшим круглым лицом, с круглой коричневой бородавкой над правой бровью. Единственная необычная черта — чуть зеленоватые тени на набрякших веках.

— Здрасьте! — выдавил я, преодолевая очередной приступ изумления.

— Что вам? — любезно квакнула, в смысле, сказала женщина.

— Я хотел бы узнать, кто ведёт моё дело?

— Паспорт!

Я протянул ей свой паспорт. Женщина раскрыла его, посмотрела имя-фамилию и принялась искать что-то в компьютере. Я потихоньку сунул руку в карман, тронул чётки… Кожа сотрудницы канцелярии тотчас же приобрела серо-бурый оттенок и покрылась пупырками, рот растянулся от уха до уха, глаза вздулись, нос, наоборот, втянулся, волосы исчезли. Ну жаба и жаба! Сидит, напряжённо пучит глаза в компьютер. Толстый бледно-серый язык, похожий на гигантского червя, вдруг высунулся изо рта, облизнул левый глаз и скрылся обратно.

Да ну нахрен!

Я отпустил чётки и нервно выдернул руку из кармана. Жаба исчезла, вернулась женщина. Это что — какой-то галлюциногенный янтарь?

— Рагана Гарпия, двести восьмой кабинет, — услышал я и не поверил собственным ушам.

— Кто, простите?

— Регина Карпова, — раздражённо повторила жабоженщина, — кабинет двести восемь!

И протянула мой паспорт, давая понять, что разговор окончен. Я забрал документ, поблагодарил и вышел из кабинета в состоянии лёгкого офигения. За тот час, который я проторчал в коридоре, пережидая очередь, офигение значительно усилилось. Мне почему-то совсем не хотелось смотреть в телефон, как это делали все посетители. Вместо этого я просто наблюдал окружающую меня обстановку. Время от времени я брал в пальцы чётки, и тогда люди вокруг моментально преображались. Точнее, те, кто ожидал в коридоре, оставались прежними — бедно одетыми людьми в плохой обуви и с печатью неблагополучия на лице. А вот сотрудники конторы, время от времени выходившие из кабинетов…

О-о-о, кого я тут только не навидался! Чаще всего попадались черти. Натуральные черти — рогатые, мохнатые, одетые по форме, такие же, как охранник внизу. Отличались они только окрасом — чёрные, бурые, рыжие, даже какие-то пегие. Практически все сотрудники мужского пола. А вот когда мимо проходили сотрудницы-женщины…

Порой мне казалось, что я попал в картину Иеронима Босха. Или обожрался мухоморов и словил «бэд трип» — настолько странно выглядели здешние обитательницы. Морщины, бородавки, пигментные пятна и складки, как у шарпея, присутствовали практически у каждой. Они словно натягивали на себя звериные и птичьи маски — козы, свиньи, курицы, совы, гадюки, — и эти маски врастали в лицо, давая в результате чудовищный сплав. Сначала я видел это, только когда держал в руке чётки, а потом научился замечать периферийным зрением, когда смотрел, как говорится, краем глаза.

Кроме проходивших мимо сотрудников, здесь имелись и другие странности. В дальнем конце коридора, в тёмном углу возле батареи возился кто-то бесформенный, похожий на кучу грязного тряпья. Пару раз по потолку пробегали существа, похожие на пауков размером с кошку, но очень сильно тюнингованных пьяным художником-сюрреалистом. Ну и, разумеется, я был единственным, кто видел все эти чудеса без решета. До знакомства с Конрадом Ивановичем я после такого сделал бы однозначный вывод и поехалотсюда прямиком на Невского, в психбольницу. Теперь же я понимал, что тут по неизвестным причинам имеет место аномальная концентрация представителей потаённого мира.

Наконец подошла моя очередь. С ощущением лёгкой волнительной щекотки в солнечном сплетении я шагнул в двести восьмой кабинет. В тесной маленькой комнате, половину которой занимали груды коробок со старыми бумагами, стояло два стола. Ближний к двери пустовал, а за дальним, стоявшим у окна, сидела старший пристав Регина Карпова, она же рагана Гарпия.

Первая мысль, мелькнувшая у меня при её виде, была странной: как хорошо, что у неё нет ничего общего с моей Региной! Вторая: почему вдруг я называю Регину «моей»? Но дальше в эту сторону я думать не стал. Потому что всё-таки старший пристав не позволяла надолго от себя отвлечься.

Прямой взгляд, не подверженный влиянию чёток, был способен узреть лишь высокую горбоносую женщину с костлявым лицом. Тонкие губы сжаты в нитку, чёрные волосы стянуты в тугой пучок. Круглые глаза немножко навыкате смотрят внимательно и надменно. Но стоило лишь потрогать янтарные кругляши в кармане, и облик её разительно изменился. Волосы исчезли, нос так увеличивался, что женщина стала похожа на хищную птицу или, скорее, на падальщика, вроде грифа. Я убрал руку из кармана, чтобы поскорее это развидеть.

— Здравствуйте! — сказал я. — Мне сказали в канцелярии, что вы ведёте моё дело. Моя фамилия Никаноров. Кирилл Никаноров.

— Здравствуйте! Паспорт давайте, — сказала пристав Карпова очень низким голосом. — Присаживайтесь, — добавила она, смахивая меня в кресло перед своим столом.

Кресло стояло так, что я сел к ней боком и поневоле взглянул на неё боковым зрением. Со всеми вытекающими последствиями. Кстати, в грифообразном облике у раганы ещё и глаза делались птичьими: зелёная радужка расплывалась на весь глаз. Пришлось повернуть голову и смотреть ей прямо в лицо.

— У меня был наложен арест на банковский счёт.

— Давайте посмотрим, — ответила она, глядя не на меня, а в дешёвый маленький монитор.

— Давайте, — поддержал её я.

Не глядя, она вернула мне паспорт, который, подозреваю, был приятно удивлён тем, сколько новых людей уделили ему сегодня внимание.

— Так, так… — бормотала себе под крючковатый нос Карпова, активно клацая мышкой и высматривая что-то в компьютере. — Никаноров, Никаноров… Да, недавно вынесла на вас предписание. Арестованы счета в Свиткове, в Бета-банке и в Забер-банке…

— У меня только в Свиткове счёт! — удивился я.

— Да? — в свою очередь удивилась пристав, на секунду взглянула на меня и опять вернулась к монитору. — Ага, ну да… Вот они мне прислали отказ.

— Разве банки могут отказать в наложении ареста?

Она опять посмотрела на меня и, кажется, что-то во мне её заинтересовало.

— Конечно! Если в предписании какие-то нестыковки… Так, в чём вопрос у вас?

— Я бы хотел узнать, — с запинкой выдавил я, — н-на каком основании наложен арест?

— Судебное решение. Задолженность перед банком… — она назвала банк, в котором мы с женой оформляли автокредит, — по кредитному договору…

Она зачитала длинный номер кредитного договора, а после опять повернулась ко мне. В глазах у неё вместо дефолтного безразличия, свойственного всем сотрудникам госструктур, появилось иное выражение. Более живое, более человеческое, но совсем не доброжелательное.

— Что же это вы, Кирилл Александрович, кредит не платите? Вы ведь брали деньги в банке?

— Брал, но дело в том…

— Брали, а отдавать не хотите! Нехорошо!

В голосе пристава начала усиливаться интонация упрёка.

Я начал объяснять ситуацию про развод, про то, что машина осталась жене, но при условии, что остаток кредита выплачивает она… Но Карпова меня решительно перебила.

— Эти подробности не имеют значения! Кредит был оформлен на вас. Значит, обязанность выплаты лежит на вас и отказаться от неё вы не можете. А ваши внутрисемейные разборки…

— Я не собираюсь отказываться! — на этот раз перебил её я. — Я не за этим сюда пришёл.

Кажется, госпожа Карпова только-только разогналась читать мне нотацию о моих обязанностях, и то, что я её перебил, рагане очень не понравилось.

— Ну так выплачивайте остаток по кредиту, уплачивайте госпошлину по исполнительному производству! — раздражённо сказала она. — Что вы тут сидите, у меня время отнимаете?

— Мне нужно узнать точную сумму для выплаты.

— Всё указано в судебном постановлении.

— Я не получал никакого постановления!

Карпова раздражённо выдохнула, раздувая ноздри.

— Копия постановления должна была прийти по месту вашей регистрации…

— Я не живу по месту регистрации, — опять перебил её я. — Я могу получить копию постановления у вас?

Я прописан в квартире бывшей жены, но не живу там уже больше года. Если что и приходило в почтовый ящик, Наташка это благополучно пролюбила.

Было видно, что я всё больше и больше раздражаю рагану. А она всё сильнее вызывала ответную неприязнь у меня. И я специально сунул руку в карман, коснулся чёток и пристально посмотрел на неё. Ну гарпия и есть! Хищная, уродливая, злобная. Сидит, сверкает на меня своими глазами падальщика…

Внезапно пристав Карпова заговорила тем самым «хихакающим» голосом, которому учил меня Конрад Иванович:

— Сейчас ты встанешь передо мной на колени, поцелуешь мои туфли, а потом сядешь обратно и всё забудешь!

Но у меня этот голос вызвал только лёгкий звон в ушах. Мне даже стало немножко смешно. Я решил подыграть: медленно, как лунатик, поднялся из кресла, обошёл стол так, чтобы оказаться рядом с этой ведьмой. Она развернулась в своём кресле и даже выставила вперёд одну ногу, предвкушая, как я буду её целовать. А я слегка наклонился к ней, делая вид, что собираюсь встать на колени, а потом достал чётки, покачал ими и заговорил тем же самым гипнотическим тоном:

— Это ты, рагана Гарпия, сейчас распечатаешь и отдашь мне нужный документ!

Я не надеялся, что смогу её загипнотизировать. Ведь бурт действует только на «спящих». Но и той реакции, которая последовала, я никак не ожидал. За секунду она превратилась в гарпию с абсолютно бескровным лицом.

— В-вы к-кто? — с огромным трудом выдавила она.

— Вам это знать не обязательно, — сказал я. — Постановление распечатаете?

— Да-да, конечно, одну секундочку…

Куда делась надменная чиновница, которая только что собиралась насладиться моим унижением? Серая послушная мышка засуетилась, забегала, выполняя мою просьбу.

Через пару минут нужная бумажка была у меня в руках. Я сидел в кресле и изучал её, а перепуганная рагана стояла рядом и переминалась с ноги на ногу.

— Е-если нужно, я могу снять арест, — заискивающим голосом заговорила она, как только я перевёл глаза с бумаги на неё.

За кого же она меня приняла, если так испугалась?

— Спасибо, не надо.

Задолженность оказалась намного меньше, чем я опасался. Клада барстуков хватит с головой, чтобы всё это погасить. Нужно будет только обсудить с антикваром некоторые детали продажи…

Я встал и направился к двери.

— До свидания! — медовым голосом сказала мне в спину рагана.

— Всего доброго.

Всё же я не смог пересилить воспитание и уйти по-хамски, не ответив на её прощание.

Вечером я рассказал о своём визите к приставам Конраду Ивановичу. Мы после ужина пили чай со сладкими кренделями, которые напёк Маудел. «Подгорелые — это Глаппа твоего, доннер-веттер», — проворчал каук, ставя блюдо с выпечкой на стол. Чтобы поддержать своего барстучонка, я выбирал самые смуглые крендели и запивал их ароматным чаем. Под боком у Конрада Ивановича, свернувшись клубком, как всегда, лежал Эдвин. Я почти привык к ужу и воспринимал его не как нечто отталкивающее, а просто как эдакого экзотического питомца — маленькую причуду хозяина дома.

За чаепитием я в красках описывал свои впечатления от знакомства со службой приставов. Конрад Иванович с удовольствием слушал, лукаво улыбался и кивал, посверкивая очками. Закончив рассказ, я попросил объяснений, и Конрад Иванович охотно согласился их дать.

— Удивляться тут совершенно нечему, — сказал он. — Вы же отправились в самое кубло нечисти.

— Куда-куда? — удивился я, услышав странное слово.

— В кубло. Н-ну, это что-то вроде… гнезда, логова. Поэтому там всё кишит нечистью. Они обожают такие места, где много человеческого горя, страдания. В тюрьмах их бывает много, в гестапо.

— Гестапо больше не существует, — напомнил я старику, слегка заблудившемуся во времени.

— Ой, да я вас умоляю! — отмахнулся он. — Только название поменяли. А так — даже в том же здании сидят. Хотя у них, пожалуй, не мелкая нечисть, у них кое-кто посерьёзней, чем раганы да вельнясы…

— Вельнясы — это кто? — поинтересовался я.

— Это те, кого вы приняли за чертей, Кирилл. Пfтримпово семя. Сильные, но туповатые.

— А по потолку кто там бегал?

— Да кто ж его знает? Может, вадатайи, может, кипшасы, может, ещё какая-то дрянь. Вокруг раган много всякой мерзости вьётся.

— Да, кстати! Почему все женщины-приставы там раганы?

Конрад Иванович сделал лицо: да что же тут непонятного?

— Для них же страдание и унижение — это нектар и амброзия! Где же им ещё быть, как не там? А если случайно обычного человека занесёт к ним в кубло на работу, долго он не продержится. Выживут, выдавят, обманут и подставят.

Обычно спокойный, как буддийский монах, стоящий одной ногой в нирване, Конрад Иванович неожиданно разгорячился, и было видно, что эта тема вызывает у него сильные эмоции.

— Кстати, почему эта Гарпия так испугалась, когда на меня не подействовал её бурт?

Старик взглянул на меня снисходительно, улыбнулся.

— Она поняла, что вы — из «бодрствующих».

— И что?

— Дело в том, Кирилл… Вы просто пока этого не осознали, но «бодрствующие» люди, как правило, занимают серьёзное положение в обществе. И попытаться оскорбить, унизить такого человека, это… может очень дорого обойтись. Не забывайте, что раганы — низшая каста. И это — ещё одна причина их злобы, их подлости. В общем, сложно найти более… м-м-м… неприятных существ. Разве что — вилктаки, с их кровожадностью…

Глава 16. Рагана

Машет колдунья руками костлявыми.

Звёзды моргают из туч над дубравами.

Серьгами змеи под космы привешены,

Кружится с вьюгою страшно и бешено.

Пляшет колдунья под звон сосняка.

С черною дрожью плывут облака.

Есенин

Утром следующего дня, выходя из своей комнаты, я неожиданно врезался в Олесю, которая выскочила из спальни Конрада Ивановича. Мы столкнулись плечами, но поскольку я выше и раза в полтора тяжелее, она отлетела и чуть не упала. У меня же от резкого торможения с одной ноги слетел тапок.

— Ох, прости, пожалуйста!

— Прощаю, — раздражённо процедила она сквозь зубы и стала спускаться вниз по лестнице.

— Я же не нарочно! — крикнул я ей вслед, перегнувшись через перила.

Олеся остановилась, задрала голову и посмотрела на меня. Губы у неё были плотно сжаты, из глаз разве что искры не сыпались.

— Ну, правда, не нарочно. Чего ты так злишься?

— Да я не на тебя, — отмахнулась она.

— А на кого?

Она закатила глаза, демонстрируя возмущение моим тупым вопросом. Я мотнул головой в сторону спальни хозяина дома и вопросительно поднял бровь. Олеся кивнула. О чём-то дед с внучкой не договорились. Какую-то репку не поделили?

Сунув ногу в слетевший тапок, я кинулся догонять раздражённую девчонку. У меня своих-то проблем нет! Надо же обязательно в чужие влезть. Куда ж без этого?

Спустившись на первый этаж, я заглянул на кухню, но Олеси там не было. Только Маудел что-то сурово выговаривал Глаппу, стоявшему перед ним по стойке смирно. Я заглянул в гостиную с камином, в которой когда-то впервые увидел Конрада Ивановича и тогда испугался, что это труп. Но и там её не было.

— Олеся? — неуверенно позвал я, с опозданием подумав: вдруг она пошла в туалет, а я тут за ней бегаю… Но нет, из глубины дома послышалось:

— Я тут!

Я осторожно прошёл в гостиную и через открытую дверь увидел Олесю в соседней комнате. Эту комнату Конрад Иванович скромно называл своим кабинетом. Но Маудел, когда проводил для меня экскурсию по дому, уважительно назвал её «кумирня»: вдоль одной из стен там стояло множество вырезанных из дерева скульптур, иногда довольно причудливых, которые символизировали разных богов. Над всеми возвышался потемневший от времени дубовый барельеф с юношей, зрелым мужчиной и стариком. Как объяснил мне Конрад Иванович, это верховная триада прусского пантеона — Патримп, Перкун и Патул.

Вдоль остальных стен стояли стеллажи, уставленные множеством цветочных горшков. И в них росло и цвело такое множество разнообразных растений, какого я не видел даже в оранжерее Кёнигсбергского ботанического сада. С одним из растений, имевшим разлапистые красно-зелёные листья, возилась Олеся. В одной руке она держала ножницы, в другой — маленькую медную лейку.

— Прости, пожалуйста, если я лезу не в своё дело, — заговорил я осторожно. — Но я так понимаю, что у вас какие-то проблемы. Если это из-за меня, то скажи прямо, и я моментально свалю. Мне это совсем…

— Ты тут ваще никаким боком! — она поставила лейку рядом с горшком и повернулась ко мне. — Это чисто внутрисемейные разборки.

Ну вот что мне стоило сказать: «Понял. Не буду влезать. Пока-пока»? Однако я этого не сделал, а с дурацким сочувствием и интересом спросил:

— А что стряслось?

Я видел, что Олеся колеблется: рассказывать мне или нет.

— Да колись! Я никому не расскажу. Даже если бы захотел — меня просто примут за шизика.

— Ну, короче… Дед валяется со своей шейкой бедра и будет ещё валяться хрен знает сколько. А на носу — зимнее солнцестояние. И ему… н-ну… по статусу, типа, положено быть на… мероприятии одном по этому поводу. Во-о-от…

— Ну пропустит мероприятие. Что тут такого? Причина же уважительная.

Олеся недовольно скривилась, подошла к широкому столу, стоявшему посреди комнаты, и положила ножницы в верхний ящик.

— Это важное мероприятие! И папа хотел заменить на нём деда. Но дед — ни в какую! Говорит: я поправлюсь, я поправлюсь. Только как он поправится, если осталось всего ничего? Декабрь на подходе!

— Ты знаешь, — попытался я как-то успокоить её, — пожилые люди часто ведут себя по-детски. Так бывает. Что-то напридумывают и сами потом…

— Прошу прощения! — раздалось вдруг у меня за спиной. Я, вздрогнув от неожиданности, повернулся. В дверях стоял Маудел.

— Господин Ауттум просит заглянуть к нему господина Кирилла, если это его не затруднит.

Это он так напыщенно выражается при Олесе, сообразил я. С глазу на глаз он со мной говорит гораздо фамильярнее.

— Господина Кирилла это не затруднит, — ответил я в тон кауку.

— Также господин Ауттум просит зайти к нему молодую госпожу, — всё с теми же манерами британского дворецкого провозгласил Маудел. Может, он так обиделся за хозяина, потому что Олеся с ним поругалась? Кто их разберёт, этих кауков…

Конрад Иванович встретил нас растерянным и даже слегка виноватым взглядом поверх своих золотых очков.

— Простите, что побеспокоил вас, Кирилл, — заговорил старик. — Позвольте задать вам один не очень скромный вопрос?

— Конечно.

— Скажите, пожалуйста, насколько вы заняты в ближайшее время?

— До пятницы я совершенно свободен, — на автомате выпалил я и сразу вспомнил, что старик не считывает отсылки и цитаты.

— А-га… — Конрад Иванович заметно оживился и обрадовался. — Тогда я позволю себе попросить вас об одной услуге. Если вы не возражаете.

— Конечно, не возражаю. Вы и так для меня столько… В общем, чем я могу вам помочь?

— Я был бы вам чрезвычайно признателен, Кирилл, если бы вы составили компанию Олесе во время визита к одной… даме.

— Это к кому ещё? — с подозрением в голосе спросила Олеся.

— К Йодуте, — ответил Конрад Иванович.

Он явно постарался придать своему тону оттенок вроде «а что тут такого?» Но Олеся громко и очевидно недовольно фыркнула.

— И зачем мне переться к этой… даме? — в последнее слово она вложила максимум яда.

— Я получил от неё весточку, — спокойно ответил Конрад Иванович. — Она сказала, что есть средство, которое поможет мне побыстрее встать на ноги.

— И эта старая гадюка тебе его просто так отдаст?

— Олеся! — у Конрада Ивановича от возмущения встопорщилась борода. — Что за выражения?! «Старая гадюка»!

— Ладно-ладно… Так что, она вот так запросто это даст?

— Да. Она мне кое-что должна.

— Ну, допустим. А зачем я должна тащить с собой его? — Олеся кивнула в мою сторону.

— Олеся! Невежливо говорить о присутствующих в третьем лице!

— Ты не ответил на мой вопрос.

— Потому что я не отпущу тебя одну к Йодуте!

Олеся опять возмущённо фыркнула, и я решил, что мне самое время вмешаться.

— Прошу прощения, что встреваю, но кто такая эта Йодута?

— Йодуте. Её имя не склоняется, — поправила меня Олеся. — Это одна местная рагана. А рагана — это…

— Я знаю, кто такая рагана.

— Он знает, кто такая рагана.

Мы с Конрадом Ивановичем произнесли это хором.

— И она, если я правильно понял, передаст Олесе какое-то зелье, которое поможет вам выздороветь?

— Да, — очень просто ответил Конрад Иванович.

Я был несколько шокирован, потому что слово «зелье» для меня относилось к области фольклора или каких-нибудь компьютерных игр. Но чтобы всерьёз применять его в реальной жизни? В двадцать первом веке?

— Я уже вам рассказывал, Кирилл, — напомнил старик, — что раганы, мягко говоря, не самые доброжелательные особы. Поэтому я совсем не хотел бы отправлять к ней Олесю одну. Точнее, я вообще не хотел бы отправлять к ней Олесю. Однако Глеб наотрез отказался идти к рагане. Я понимаю: он спит и видит, как бы поскорее заменить меня. Я, конечно, виноват. Просто неприлично столько жить, сколько я прожил. Но богам пока неугодно забрать меня из этого мира. Что я могу поделать?

— Ты не прав насчёт отца, деда! — возразила Олеся, но не слишком убедительно, а скорее по обязанности, так сказать, по долгу дочери. Конрад Иванович только отмахнулся.

— Ну так что, друзья мои, окажете услугу немощному старику?

— Конечно, Конрад Иванович, — поспешил заверить я. — Без проблем!

Честно говоря, я до сих пор терзался чувством вины. Мне плохо верилось в то, что мой сон — вещий. А ведь именно из-за него старик отказался от операции и теперь лежит, лишённый способности ходить. И если я хоть как-то могу помочь это исправить, то с радостью схожу к какой-то там рагане.

— Не торопись! — огрызнулась на меня Олеся. — Тут я решаю, а твоё дело — меня конвоировать.

— Олеся! — опять возмутился старик манерами своей правнучки. Но девчонку не так-то легко было пристыдить.

— Я хочу знать, — продолжила она всё так же напористо, — что за сделку ты с ней заключил? Не выйдет ли потом тебе всё это боком?

Старик вздохнул, снял очки, устало потёр глаза.

— Олесенька, душа моя, я тебе уже сказал: у неё есть долг передо мной. Когда-то я помог ей выпутаться из одной очень сложной ситуации с… э-э-э… скажем так, с минимальными потерями. В память о моей услуге она готова помочь мне поскорее выздороветь.

— А можно узнать поподробнее про эту сложную ситуацию? — недоверчиво спросила Олеся.

— К сожалению, нет. Прости, но это не моя тайна.

Олеся нахмурилась.

— Не нравится мне это всё. Как-то всё слишком мутно. Слишком много недоговорённостей.

Конрад Иванович открыл рот, чтобы возразить, но не успел — Олеся продолжила раньше:

— Но я не хочу, чтобы ты пропустил церемонию. И я схожу к этой ведьме.

Старик поморщился, услышав последнее слово, но смолчал.

— Но у меня будет условие, — продолжила Олеся. — Я принесу тебе её зелье, только если она скажет точный рецепт. Это во-первых. А во-вторых, ты будешь должен мне желание, деда.

— На последнее я сразу согласен. А с рецептом — это ты Йодуте уговаривай. Станет она тебе свои секреты выдавать или нет — не в моей власти. И потом, даже если она расскажет рецепт: какие гарантии, что это правда?

— Хорошо. Я её… уговорю, — сказала Олеся.

— Олесенька, я так тебе благодарен! — обрадовался Конрад Иванович.

— Не торопись, деда. Пока не за что: я ещё ничего не сделала! Лучше скажи, как нам её найти?

— Вас Эдвин отведёт.

Сначала мне показалось, что я ослышался или не так понял. Но Конрад Иванович осторожно взял в руки ужа, который, как обычно, лежал рядом с ним, и протянул Олесе. Она спокойно его взяла, не задавая ни малейших вопросов, будто так и надо. Тут я не выдержал:

— Это в каком смысле — Эдвин отведёт?

— В прямом! — ответила Олеся. — Он поползёт впереди, а мы пойдём за ним. Чё тут непонятного?

Я по-прежнему никак не мог это осознать.

— Мы за ним? Он — животное. В смысле, рептилия. Как он может нас отвести? Он просто уж!

— Он не просто уж! — возразил Конрад Иванович. — Он пагин, посланник богов. Ко всему прочему, Эдвин — очень умный. И преданный, как собака. Вы можете полностью на него положиться, Кирилл.

Для меня это звучало как полная дичь, но ничего говорить я не стал. Я пока слишком мало понимаю во всех этих магических делах, поэтому просто доверюсь более знающим людям.

Олеся, стоявшая с умным и преданным ужом на руках, обратилась ко мне:

— Ну что? Собирайся, конвоир, пойдём!

— Прямо сейчас?

— А чего тянуть? — она иронически посмотрела на меня. — Ты же свободен до пятницы, Пятачок?

Ну, хоть кто-то понимает мои шутки.

Через пятнадцать минут мы с молчаливой и хмурой Олесей вышли из дома. За плечами у неё был маленький зелёный рюкзачок, в котором лежал Эдвин, заботливо укутанный Олесей в пуховый платок. Мы шли в сторону остановки. Когда до неё оставалось метров тридцать, какой-то тощий парень в чёрном худи с надетым капюшоном резко встал и быстро пошёл прочь, в сторону соседнего посёлка, куда я недавно ходил в магазин. Я думал, мы сейчас сядем на лавочку и будем ждать автобус. Но — нет, мы прошли мимо, пересекли дорогу и свернули на неприметную тропинку, нырявшую в густой осинник, который рос по ту сторону дороги.

— Мы разве не поедем? — спросил я Олесю, которая шагала впереди решительными широкими шагами. — Эта рагана где-то рядом живёт?

— Нет, живёт она не рядом. Но мы пойдём пешком. Доехать туда… нереально.

Скоро мы вышли на поляну, где было хоть немного пространства и пробивались солнечные лучи, Олеся остановилась, сняла рюкзак и выложила ужа на землю.

— Эдвин! — нежным ласковым голосом обратилась она к ужу, а потом добавила несколько слов на незнакомом мне языке. Единственное слово, которое я смог разобрать, было «Йодуте». По интонации я понял, что она просит показать дорогу. Он минуту-другую полежал, словно что-то обдумывая, а потом решительно и быстро куда-то пополз. Олеся направилась за ним.

— Не отставай! — скомандовала она мне. Я пошёл следом, внутренне удивляясь абсурдности ситуации. Как уж, пусть и ручной, может указывать дорогу? Но, с другой стороны, как может человек превратиться в волка? Если бы я не видел это своими глазами, никогда бы не поверил.

Мы шли довольно долго в полном молчании, следуя за нашим странным проводником и всё дальше углубляясь в лес. Осинник сменился какими-то другими деревьями, какими именно — не знаю, поскольку листва с них уже облетела, а по стволу и веткам я могу определить разве что берёзу. Деревья росли довольно плотно, широкие замшелые стволы и кривые голые ветки закрывали небо, и вокруг царил зловещий сырой сумрак.

С каждым шагом на душе становилось всё тревожней. Наконец я не выдержал и спросил:

— Долго нам ещё идти?

— Почти пришли, — бросила через плечо Олеся.

— Сейчас выйдем на полянку, а там — избушка на курьих ножках?

— Именно.

«Почти пришли» обернулось ещё получасом ходьбы, пока мы не достигли того, что действительно можно было назвать поляной. На самом её краю Олеся подобрала ужа и спрятала обратно в свой рюкзачок. В двух шагах от нас густой лес вдруг обрывался, и на открывшейся идеально круглой площадке диаметром метров в двести я увидел ультрасовременный дом в скандинавском стиле: дерево и стекло, окна в пол, широкая уютная терраса. Цоколь отделан натуральным камнем, на крыше белеет спутниковая тарелка — словом, типовой коттедж из элитного посёлка. Но — прямо посреди густой чащи. И ещё одна деталь: рядом с домом под типовым поликарбонатным навесом стоял мотоцикл — массивный, широкий, сверкающий хромированными деталями. Подозреваю, что настоящий харлей.

Я остановился, внимательно присмотрелся и… слегка обалдел.

— Чего завис? — спросила Олеся, заметив моё состояние.

— Ну, допустим, полянку нарисовали гигантским циркулем. Все лишние деревья спилили, а пеньки — выкорчевали. Это я могу представить. Но как сюда стройматериалы для дома завезли? Тут же никакой подъездной дороги нет! С вертолёта сгрузили?

Олеся посмотрела на меня, как на идиота.

— Она лесная рагана! Захотела — открыла дорогу, захотела — закрыла. Если бы она нас не ждала, мы бы сюда ни в жизнь не добрались.

— Понял, — сказал я, хотя, конечно, ничего не понял. Как можно по желанию «открывать» дорогу сквозь непролазный лес?

Едва мы подошли к крыльцу, как дверь беззвучно отъехала, и из дома вышла женщина. Она была одета так, словно пять минут назад слезла с того самого харлея. Чёрные кожаные штаны обтягивали стройные длинные ноги. Косуха была полузастёгнута, под ней виднелась чёрная блузка с глубоким вырезом, а в вырезе — странный кулон на толстой нитке. Длинные вороные волосы свободно стекали по плечам. Лицо женщины производило завораживающее впечатление: высокий чистый лоб, смугловатая кожа, иссиня-чёрные брови вразлёт, аккуратный прямой нос, чуть припухлые губы. Но больше всего привлекали внимание глаза, потому что они были разноцветные: правый — янтарно-карий, а левый — изжелта-зелёный, неестественно яркий. В левом ухе висели три золотых серьги колечками: большая, средняя и маленькая. На вид женщине было не больше тридцати.

Однако я вспомнил, какие чудеса творились с обликами раган в службе приставов, вспомнил про личину соседки по автобусу, сунул руку в карман и взял чётки. Внешность женщины переменилась, но не слишком сильно. Она просто стала старше лет на двадцать: в волосах появились серебристые нити седины; на лбу, в уголках глаз и губ появились морщинки, заострились ключицы в вырезе блузки. А вот глаза… Правый не изменился, а левый оказался затянут уродливым бельмом, и стоило задержать на нём взгляд, как сразу же становилось не по себе, начинало мутить, вдоль позвоночника бежали ледяные мурашки.

— Здравствуйте! — заговорила рагана глубоким низким голосом с лёгкой хрипотцой. — Жду вас, жду…

Голос выражал симпатию и даже нежность, но от его звука что-то в самой глубине груди протестующе затрепыхалось: за этой внешней теплотой чувствовалась какая-то опасность. И в целом, то ощущение, которое вызывала рагана, я описал бы единственным словом — жуть.

Она задержала взгляд на моей спутнице.

— Привет, Олеся! Какая ты уже большая! Я-то тебя в прошлый раз видела ещё грудничком, на церемонии посвящения.

— Добрый день! — преувеличенно бодро поздоровался я. А вот Олеся заговорила странным сдавленным тоном, в котором смешались официальность, пафос и тщательно скрываемый страх:

— Да пребудет с тобой благословение Патримпа, Перкуна и Патула, генно Йодуте! Мы явились к тебе по поручению зиггона Ауттума, моего прадеда.

Рагана ответила на это торжественное приветствие снисходительной улыбкой.

— Знаю, моя хорошая, знаю. Что ж… заходите в дом!

Йодуте вошла в раскрытую дверь, жестом приглашая нас следовать за собой. Поднимаясь на крыльцо, Олеся неожиданно придвинулась близко ко мне и прошипела в ухо:

— Не вздумай у неё что-то есть или пить!

В доме обнаружилась чрезвычайно стильная и такая же ультрасовременная обстановка. Больше всего меня впечатлила плазма на полстены и аудиосистема с колонками почти до потолка. Судя по прикиду хозяйки, она на нём слушает какой-нибудь тяжёлый металл. Но, честно говоря, я был немножко разочарован. Не то чтобы я ожидал увидеть сплошные реторты да колбы с зельями, ведьмовской котёл и чучело крокодила под потолком. Но хотя бы чёрного кота можно было завести для приличия? Ни малейшего намёка на ведьмовское ремесло хозяйки я не обнаружил. Тоже мне, рагана называется!

Разговор с хозяйкой дома сразу не заладился. Она всё пыталась зазвать нас на кухню, угостить, а Олеся упорно, хотя и вежливо, отказывалась. Когда я попробовал предложить компромисс, тут же получил от неё болезненный тычок локтем в ребро, после которого благополучно заткнулся и предоставил милым дамам разбираться самим. Препирались они минут пять, но в конце концов Йодуте сдалась и сказала:

— Ну что ж… раз вы так торопитесь, не буду настаивать. Перейдём сразу к делу?

— Было бы замечательно, — облегчённо выдохнула Олеся. Интересно, чего она так опасалась? Что Йодуте напоит нас отваром из мухоморов вместо чая?

— Я могу помочь твоему прадедушке, — мягко и доброжелательно сказала Йодуте, только это была мягкость пантеры, бесшумно крадущейся в джунглях. — Я знаю зелье, от которого его кости срастутся за три дня.

Олеся завела разговор насчёт рецепта, и рагана стала юлить и уклоняться от прямого ответа. Однако моя спутница, как оказалось, обладает упорством асфальтоукладчика. И Йодуте, чуть поморщившись, согласилась:

— Окей, дам тебе и рецепт. Но есть одна маленькая проблема.

— Какая?

— Мне кое-что нужно. Если вы принесёте это мне, тогда я приготовлю зелье. Без этого — никак!

В её голосе прорезалась пугающая твёрдость: было понятно, что это условие не обсуждается.

— Что именно нужно?

Йодуте прищурила карий глаз и словно бы посмотрела на Олесю и меня зелёным, который на самом деле был скрыт жутковатым бельмом.

— Разрыв-трава. С озера ундин.

Услышав ответ, Олеся как-то вся напряглась и сделала быстрый нервный вдох, словно на неё вылили ведро ледяной воды.

— А без… разрыв-травы никак? — спросила она, и в голосе её мне почудилась какая-то отчаянная безнадёжность.

— Увы, никак.

Два эти простых слова прозвучали фатально, словно приговор. Олеся впервые за всё время повернулась и посмотрела на меня. Я, честно говоря, не понял, что означал её взгляд. То ли в нём было какое-то опасение, то ли сочувствие, то ли сожаление… И странная тоска пополам с испугом.

— Это ведь… на ту сторону идти надо? — как-то обречённо спросила Олеся.

— Да, девочка моя. На ту сторону. Больше она нигде не растёт.

Олеся опустила голову.

— Я не знаю тропу на ту сторону, не смогу пройти, — тихо-тихо сказала она.

Я не понимал, что происходит, о чём они говорят. Но мне всё это очень не нравилось. То, как хорохористая и уверенная в себе Олеся вдруг сдулась и превратилась в напуганного и виноватого ребёнка, меня очень неприятно удивило. Я понятия не имел, что это за «разрыв-трава» и куда «на ту сторону» за ней надо идти. Мне почему-то вдруг пришло в голову, что это значит, надо нелегально перейти через границу, в Литву или в Польшу. И я уже было хотел предложить не ходить никакими тропами, а сделать всё по-нормальному: оформить визу, купить билет… Но Йодуте не дала мне в очередной раз опозориться.

— Я могу помочь. Укажу дорогу туда, если не побоишься, девочка.

Олеся подняла на рагану глаза. Но ни следа радости или облегчения у неё на лице я не заметил. Наоборот, мне почудилось какое-то выражение обречённости.

— Не побоюсь, — ответила она, и чувствовалось, что этот ответ дался ей с большим трудом.

— А может… — собрался было я озвучить свой гениальный план с визами и билетами, но Олеся меня грубо перебила:

— Помолчи! Я тебе позже всё объясню. Лучше выйди пока на улицу.

Такая резкость меня, честно говоря, обидела. Я молча развернулся и вышел из дома, услышав у себя за спиной только странный обрывок фразы раганы: «Моя ангина проводит до самого порога…» На крыльце я обнаружил, что погода переменилась, успели набежать тучи и пошёл мелкий нудный дождик. Я накинул капюшон куртки. Почему-то мне захотелось курить, хотя я никогда не курил всерьёз, только баловался в студенческой молодости.

Олеся появилась неожиданно быстро. У сопровождавшей её Йодуте выражение лица было как у кошки, которая только что вылакала целую миску свежайших сливок. Очень тепло с нами попрощавшись, рагана махнула рукой в ту сторону, где находился выход с её удивительной поляны. Олеся прощалась и двигалась как-то на автомате, словно зомби. Было видно, что она погружена глубоко в себя, в свои мысли и переживания.

На самом краю леса она наконец вспомнила обо мне, посмотрела пристально. Потом быстро оглянулась на оставшийся за спиной дом раганы.

— Короче, это… поговорить надо, — сказала Олеся, решительно схватила меня за рукав и потащила за собой в лес.

Мы прошли десяток шагов вглубь леса и остановились. Олеся с сурово сдвинутыми бровями, глядя куда-то мне за плечо, заговорила:

— В общем, дело такое. Этой ведьме нужна… одно редкое растение. Оно растёт… в труднодоступном месте. И я пойду туда. А ты забирай Эдвина и возвращайся к деду. Ждите меня дома. Когда приду — не знаю.

Она развернулась было, чтобы уйти, но тут уже я схватил её за рукав и удержал.

— Так, стоямба! Без меня ты никуда не пойдёшь!

Она посмотрела на меня как на идиота.

— Ты ни хрена не понимаешь, о чём говоришь!

— Ну так объясни мне! — почти крикнул я и, увидев её гримасу, окончательно разозлился. — Не надо цокать и закатывать глаза! Меня достали ваши семейные цирлихи-манирлихи и секреты загадочных тайн! Неужели так сложно взять — и всё объяснить человеку, который просто пока не в теме?! Куда ты собралась идти одна? В Польшу? В Литву?

И тут она заржала, как ненормальная. Просто расхохоталась мне в лицо. И смеялась минуты две, не меньше. Я уже начал опасаться, что это истерика, и подумывал, не надавать ли ей пощёчин. Но Олеся так же внезапно прекратила смеяться, вытерла тыльной стороной ладони выступившие на глазах слёзы и заговорила:

— Ты уверен, что хочешь всё знать? О некоторых вещах лучше даже не догадываться. Потом обратно ты это из головы не вытащишь. Это может шокировать.

— Знаешь, со мной уже такая фигня разок случилась. Так что шоком больше, шоком меньше…

— Окей, я предупредила. Мне нужно отправиться… в мир Велей, — она с трудом выговорила последние два слова, а потом криво улыбнулась. — А не в Литву и не в Польшу.

Понятнее не стало, и я спросил:

— Что такое мир Велей?

— Тот свет.

Ответ был краткий и исчерпывающий. Но я решил уточнить.

— Тот свет… в смысле… — я махнул рукой куда-то себе за плечо, — который… там… рай, ад… вот это всё?

— Примерно. Мир Велей, он же Анопус — это такое… э-э-э… пространство, куда отправляются души умерших. И там ещё обитает много… всяких других… существ.

Я был, мягко говоря, ошарашен таким ответом. И теперь стало понятно, зачем Олеся меня предупреждала.

— И ты реально собираешься отправиться на тот свет? Ради какой-то травы?

Олеся сначала посмотрела на меня непонимающе, но потом сообразила.

— Да я говорила не про это! Отправиться на тот свет — не в смысле сдохнуть! Ты чё? Думаешь, я совсем чеканутая?

Честно говоря, именно так я и думал, но вслух говорить не стал.

— Туда есть особые тропы. По которым можно войти и выйти. Но, если честно, я по ним ни разу не ходила. Только слышала про такое. И знаю, что там… бывает опасно.

По её тону было понятно, что «бывает опасно» — это торец какое преуменьшение, и она напугана до чёртиков, до подгибающихся коленок, но изо всех сил пытается это скрыть. И конечно, я не мог отпустить эту перепуганную девчонку одну «на тот свет», что бы это ни значило.

Глава 17. Ангина

Может Бог, а может, просто эта ночь пахнет ладаном,

А кругом высокий лес, тёмен и замшел.

То ли это благодать, то ли это засада нам.

Весело наощупь, да сквозняк на душе…

Тот, кого нельзя называть

Мысли мои закружились, как сухие листья в ветряном круговороте. Громче всех звучал голос сомнения: неужели всё это мне не снится? Я всерьёз собираюсь отправиться с малолетней девчонкой в мир мёртвых, потому что нас туда послала за волшебной травой натуральная ведьма? Какого Проппа я накурился? Ему возражал мой внутренний рыцарь в сияющих доспехах и с медным тазом на голове: дама в беде, и я просто не могу её бросить, какое бы безумие нас ни поджидало! И ещё был один тихий, едва уловимый шёпот, который не интересовался реальностью и безумием, не хотел никого спасать и защищать, но уговаривал меня: «Чува-а-ак! Это же такой шанс! Кто ещё в истории человечества заглядывал туда, за последний край? Геракл. Орфей. Данте. Ты окажешься в роскошной компании!» Все эти соображения привели к тому, что я просто сказал Олесе:

— Я пойду с тобой.

И увидев, как она набирает полные лёгкие воздуха, чтобы начать со мной спорить, тут же добавил:

— Даже не начинай! Я иду с тобой, и это не обсуждается.

Но она, конечно, не послушалась. Много вы видели послушных семнадцатилетних тинейджерок?

— Ты даже не представляешь, что там ждёт! Ты же не фига не знаешь! Там…

— Окей, а ты — знаешь, — перебил я её. — Но ты, зная, реально хочешь идти туда одна?

И она тут же сдулась. Сунула руки в карманы куртки, ссутулилась, опустила голову.

— Не хочу.

— Ну и всё! Значит, идём вместе. Быстренько сгоняем на тот свет и обратно. Делов-то! — я всячески старался подбодрить девчонку. — Обещаю тебе, что постараюсь не сильно пугаться.

И в ту же секунду я нарушил своё обещание. Потому что краем глаза заметил движение около своих ног, а когда опустил глаза и присмотрелся, увидел, что это ползёт огромная серая змея. От неожиданности я заорал:

— Копаный грот!

Отпрыгнул на метр спиной вперёд, но, приземлившись, не удержал равновесие, шлёпнулся на задницу и быстро пополз всё так же спиной вперёд, отталкиваясь пятками и перебирая руками. Я заметил, что на голове змеюки, в отличие от нашего милого домашнего ужика, нет никаких жёлтых пятен. А тёмный зигзагообразный узор на серой спине буквально орал об опасности. С удивительной ясностью я увидел перед глазами картинку из школьного учебника по биологии, на которой была змея с точно таким же окрасом и подписью «Гадюка обыкновенная». Только вот эту тварь назвать обыкновенной было никак нельзя. Она была толщиной с канат, а длиной, наверное, с анаконду!

— Тихо! — заорала на меня Олеся. — Не дёргайся, ты её пугаешь!

Я замер и ощутил головокружение, будто получил смачный аперкот.

— Я? Её пугаю? А она меня — нет, по-твоему?

— Это ангина раганы, — сказала Олеся. — Она покажет нам тропу.

— Ангина? — не понял я. — Ангина — это когда горло болит…

Олеся презрительно скривила губы.

— Это синоним, — пояснила она. — Как коса, которой косят, и Куршская коса.

Змея замерла около ног Олеси и больше не двигалась. Я осторожно поднялся на ноги, отряхнул руки, потом стал отряхивать штаны.

— Не синоним, а омоним, — поправил я. — Когда словоформы совпадают, а значения разные.

— Да? — с сомнением спросила Олеся.

— Уж поверь филологу. Ещё бывают омофоны — когда звучит одинаково, а пишется по-разному. И омографы, когда наоборот — пишется…

— Понятно! Я уже вкурила: ты шаришь за русский язык. Молодец, пять! — перебила меня девчонка. — Про ангину тебе интересно?

— Очень. Особенно интересно — насколько она опасна?

— Не ссы, не укусит без приказа, — отмахнулась Олеся, а потом отвернулась от меня и, обратившись к змее, произнесла какую-то длинную и совершенно непонятную тираду, а потом ещё и наклонилась и погладила её. Змея тронулась с места и поползла вперёд. Олеся направилась за ней.

— Пошли-пошли, надо побыстрей обернуться! — позвала она меня.

— Да ты змееуст! — сказал я, догоняя Олесю.

— Ага. Змееустрица.

— Смешно, — я фыркнул, услышав этот каламбур.

— В общем, так, — принялась на ходу просвещать меня Олеся. — Ангины служат раганам, как ужи — зиггонам и вайделотам. Они опасные, очень ядовитые, но без приказа хозяйки не нападают. Слепошары их не видят.

— Кто не видит?

— Слепошары. Обычные люди. Или, если тебе так понятнее, — маглы.

— А-а-а, понял. Слушай, а есть такое: чем сильнее рагана, тем длиннее у неё ангина?

Тут уже фыркнула Олеся.

— Не знаю. Но думаю, что ведьмы длиной ангин не меряются.

— А почему она именно ангина? Это с болезнью никак не связано?

— Нет. Это от корня «ангис», который означал «змея», «гадюка».

— Это в каком языке?

— В прусском, — ответила Олеся.

И прозвучало это так просто, так буднично, будто она сказала «в польском» или «в литовском». Но для меня это звучало дико, потому что я прекрасно помнил с университетских времён, что прусский — язык вымерший, и известны на нём очень небольшие тексты. Поэтому вся эта тема про зиггонов и вайделотов удивляла меня не меньше, чем существование кауков, барстуков и ангин. Я поделился своим удивлением с Олесей и поинтересовался, как это всё дожило и сохранилось до наших времён. В ответ она пожала худенькими плечиками.

— Как-то умудрялись прятаться в тенях. При Ордене и при лютеранах, при фашистах и при коммунистах, а теперь при чекистах, — она говорила на ходу, двигаясь за извивающимся в нескольких шагах впереди змеиным хвостом. — Дед хорошо эту тему знает, а я — так, по верхам. Он говорил, что такое не только у нас. И в Англии друиды до сих пор ритуалы проводят. Чуть ли не в том же Стоунхенже. И в Подмосковье есть капища Перуна, а где-нибудь под Осло — Одина с Тором.

После минутной паузы Олеся внезапно остановилась и спросила:

— Можно вопрос?

Я едва не налетел на неё и, с трудом затормозив, ответил:

— Конечно. Я весь внимание.

— Почему ты так странно материшься?

Я невольно улыбнулся, потому что мысленно увидел выпученные глаза и вздёрнутые брови Пашки, представил, как оборачиваюсь, а там…

— Это целая история. Но не знаю, интересно ли тебе…

— Рассказывай. Всё равно топать ещё хрен знает сколько.

Мы зашагали дальше, и я рассказал, как, будучи студентом-второкурсником филфака, ехал в трамвае и громко беседовал со своим другом и однокурсником Пашкой. Беседа шла крайне непринуждённо, потому что оба мы были слегка навеселе, говорили громко и не стесняясь в выражениях. И вдруг Пашка стал дёргать бровями и корчить гримасы, значения которых я не понял и, расстроившись, что друг не следит за моей мыслью, громко его упрекнул:

— Да ты зае… б… на… !

Пашка резко переменился в лице и смотрел, не отрываясь, куда-то мне за спину. Я обернулся и увидел женщину, перед которой трепетал весь наш курс, — Лилию Васильевну Олимпиеву. Она читала у нас «Современный русский язык». Заплетающимся от ужаса языком (вполне современным и русским) я поздоровался с ней и попытался попросить прощения за «экспрессивность речи», как я тогда выразился. На что получил царственно-ледяной ответ, который подействовал на меня, словно пощёчина:

— Меня как филолога не смущают никакие лексемы. Мне печально, что у вас, Никаноров, столь скудная лингвистическая фантазия.

Это был удар кованым сапогом ниже пояса. Такая оценка моих способностей настолько меня задела, что я принялся изобретать всевозможные эвфемизмы для матерных выражений и веселить ими друзей. «Шлёп твою пядь», «кубическая сила» или «грань в исподнем» неизменно веселили моих однокурсниц. Постепенно изобретение таких выражений стало моим маленьким хобби. И я приучил себя никогда не материться, а использовать в подходящих ситуациях заготовки из моего арсенала. Филфак остался в далёком прошлом, но привычка по-прежнему была со мной.

Олеся слушала меня с явным интересом. Но мы оба понимали, что этот разговор просто отвлекает нас от мыслей о том, куда мы идём. Однако цель нашего похода не исчезала, а висела где-то на горизонте сознания, как грозовая туча, в которой посверкивают дальние молнии.

Вокруг уже была совсем густая чащоба, и если бы мне сказали, что рядом с городом есть настолько глухие и зловещие леса, я бы ни в жизнь не поверил. Деревья, под кронами которых мы шагали, были вековые. Необхватные стволы зеленели от покрывавшего их мха. Жуткая неестественная тишина окружала нас, нарушаемая лишь шорохом ползущей змеи и шуршанием наших шагов в опавшей листве.

Неожиданно земля, по которой мы шагали, пошла под уклон, и очень скоро я обнаружил, что ангина ведёт нас по дну какого-то оврага. Воздух здесь был густой, застоявшийся, и в нём чувствовалась неприятная липкая влажность. Хотя время ещё было не позднее, вокруг словно уже сгущались сумерки. Я подумал, что если вдруг я отстану от Олеси и нашей жуткой провожатой, то ни за что в жизни сам не найду дорогу обратно. От этой мысли мне сделалось страшновато. Я прибавил шагу и — чуть не врезался в Олесю, которая вдруг остановилась.

— Кажется, пришли, — почему-то шёпотом сказала она.

Я взглянул вперёд и увидел, что мы находимся у основания довольно большого холма. На его вершине росло какое-то исполинское дерево. Я почему-то ни секунды не сомневался, что это дуб.

Гадюка-ангина, свернувшаяся у ног Олеси, вдруг превратилась в чёрный дым и за несколько секунд растаяла.

— Ни ура себе! — воскликнул я, очень впечатлённый такими спецэффектами. — А как же мы обратно выбираться будем?

— Уж поверь, — ответила Олеся, глядя с тоской на вершину холма, поджидавшую нас, — это самая неважная из наших проблем.

Я посмотрел туда, на верх холма, где в сгущающихся сумерках темнел силуэт гигантского дуба. Отсюда мы не видели, что именно, но что-то было не так с основанием ствола. То ли там зияло какое-то огромное дупло, то ли что-то ещё. И это смутное загадочное пятно одновременно притягивало и отпугивало.

— Может, не стоит нам туда соваться? — на всякий случай спросил я, хотя уже давно понял, что переубедить Олесю, которая что-то решила, невозможно. — Может, плюнуть на это зелье? На церемонию эту вашу ритуальную? Проведут её как-нибудь и без деда твоего…

— Церемонию-то проведут, — ответила Олеся. — И даже большого позора для семьи тут не будет. Папа побесится, что его не пустили, и остынет. Но вот нога у деда тогда никогда не срастётся и с постели он больше не встанет.

— Это точно?

— Точнее не бывает. В девяносто три года кости сами не срастаются.

— Во сколько? — я не поверил своим ушам.

— В девяносто три.

— Обомлеть!

Конрад Иванович выглядел на шестьдесят пять, ну максимум — на семьдесят лет. То, что он настолько стар, я и предположить не мог. Я мысленно посчитал, когда же он родился.

— Так получается, он родился ещё до войны?

— Конечно. Когда пришли Советы, он был уже вполне взрослым, — спокойно ответила Олеся.

— А почему же его не…?

— Не депортировали?

— Да.

— Служители богов попали в спецкатегорию, которой разрешили остаться. Посчитали, что проблем от их депортации будет больше.

— Так получается, что власти знали про вас? И сейчас знают?

Олеся посмотрела на меня очередным взглядом матери, уставшей от наивных вопросов несмышлёныша.

— Ну разумеется! Есть даже отдельный департамент, который курирует таких, как мы. Просто его работа не афишируется. Неужели ты думаешь, что в современном государстве могут существовать серьёзные тайные организации, о которых оно не знает?

Я не стал вступать на тонкий лёд конспирологии, по опыту зная, что уже на втором-третьем шаге по этому пути неизбежно появятся шапочки из фольги. Поэтому я просто сказал:

— Ладно, хватит трепаться. Пойдём наверх.

И сделал решительный шаг по склону холма. В ту же секунду голову сжало стальным обручем, в глазах потемнело. А на экране проектора внутри моей головы в ускоренном режиме закрутились беззвучные кадры. Я увидел себя самого со стороны, глазами постороннего наблюдателя. Вот я разворачиваюсь и решительным шагом иду прочь от холма, а Олеся с растерянным лицом стоит, глядя мне в спину. Потом я с опущенной головой вхожу в спальню Конрада Ивановича. Мои губы шевелятся, и одновременно с этим меняется выражение лица старика. На нём проступают ужас и боль. Место действия меняется, и я оказываюсь на кладбище, подхожу к могиле и опускаюсь перед ней на колени. С надгробной плиты очень серьёзно смотрит на меня портрет Олеси. Потом видение прерывается каким-то мутным мельтешением перед глазами, и включается новое. Вот мы вдвоём с Олесей бодро шагаем вверх по склону холма. Вот мы стоим у основания дуба-великана и видим, что ствол состоит из двух сросшихся деревьев, и в треугольном промежутке между ними клубится жемчужный туман. Мы берёмся за руки, как влюблённые школьники, идём вперёд и исчезаем в этом тумане, который разрастается, разливается и затопляет словно весь мир. Очень долго не видно ничего, кроме этого тумана. И вдруг из него высовывается лошадиная морда, скалит зубы, и я вижу, что эти зубы испачканы кровью. Так же внезапно, как появилась, морда исчезает, и я вижу нас вдвоём с Олесей перед раганой, которая скалит зубы и трясётся от хохота. А потом вдруг я вижу себя, всего в крови. И на руках у меня Олеся без признаков сознания. Я бреду посередине дороги, но едущие навстречу машины пугливо меня объезжают.

На этом мои видения оборвались. Я вернулся в тот мир, который мы по инерции называем объективной реальностью. Вероятно, выглядел я неважнецки, потому что Олеся держала меня за плечи и с испугом смотрела мне в глаза.

— Алё, ты как? Это что сейчас было?

— А что со мной было?

— Ну, ты типа застыл, как столб. Глаза закатил. Я думала, ща в обморок грохнешься. Что случилось-то?

Я замялся. Очень не хотелось пересказывать Олесе подробности моего видения.

— Ну?!

— В общем… у меня опять, так сказать, пробудился мой дар. И я увидел… очередную развилку.

— И что ты увидел?

— Я… честно говоря, до конца не понял. Но суть в том, что… если я с тобой не пойду, то ты… не вернёшься. А если пойду…

Я замолчал.

— А если пойдёшь, то… ?

— Если пойду, то мы оба вернёмся и… придём к ведьме.

— И она даст нам всё, что надо?

— Вот этого не знаю. Я ничего не слышу, а вижу как будто немое кино. Обрывками такими. И я видел, что она смеялась.

— Смеялась — это норм. Вот если бы ругалась, было бы хреново, — сделала уверенный вывод Олеся.

— Д-да, я тоже так думаю.

Она очень внимательно посмотрела на меня и словно что-то почувствовала.

— А больше ты ничего не увидел?

— Н-нет, — соврал я.

У меня не хватило духу рассказать ей ни про лошадиную морду с окровавленными зубами, ни про последний эпизод моего видения.

— Ладно, Олесь, пошли уже!

Я взял её за руку и потянул за собой. Она пошла, но на мою руку посмотрела с большим удивлением и спросила:

— Это чё?

— В моём видении мы поднимались именно так, — со всей возможной серьёзностью ответил я.

Олеся в ответ только фыркнула, но руку выдёргивать из моих пальцев не стала.

Пока мы поднимались по довольно пологому склону холма, я мучительно обдумывал, что за кино показал мне мой «дар». С первым сценарием вопросов нет: если я разверну лыжи и оставлю Олесю одну, живой её больше никто не увидит. А вот что обещает второй вариант? Крен с этой лошадкой в тумане! Вероятно, это какая-то потусторонняя хтонь. То, что мы общаемся с раганой, — хорошо. Это значит, мы сможем вернуться. Смущает, конечно, её хохот. Ну да ладно, замнём для ясности. Но вот последние «кадры»… Чья на мне кровь? Жива Олеся у меня на руках или нет? Куда я с ней иду?

Все эти непонятности так заморочили мне голову, что я и не заметил, как мы добрались до вершины. Всё оказалось точно, как и было мне показано. Древний дуб с широченной раскидистой кроной оказался сросшимся из двух отдельных стволов. Соединялись они где-то на высоте двух человеческих ростов. И от земли до места их соединения был треугольный промежуток, заполненный туманом. Этот туман имел какой-то удивительный перламутровый оттенок и словно бы слабо светился изнутри. Вокруг нас сгущались вечерние сумерки, и это туманное сияние было единственным источником света, если не считать хмурое небо, на котором догорали последние остатки дня, и расплывчатое пятно луны, полузакрытой тучами. Нам предстояло войти в этот фосфоресцирующий туман, но делать это мне категорически не хотелось.

— Это и есть вход в мир Велей? — спросил я, вглядываясь в жемчужную дымку и тщетно пытаясь разглядеть хоть что-нибудь сквозь неё.

— Да. Это он и есть, — очень серьёзно ответила Олеся. Она выдернула руку из моих пальцев, подошла сначала к одному дубу и положила на него обе ладони, потом так же — к другому. Она закрывала глаза и словно бы к чему-то прислушивалась.

— Дед это именно так и описывал, — наконец заговорила она странным благоговеющим тоном. — Два брата, как Брутен и Видевут.

— Кто-кто? — не понял я.

Олеся посмотрела на меня с таким изумлением, что мне стало неловко.

— Я понял. Потом погуглю, — поспешил успокоить её я. — Так значит, там, на той стороне обитают души мёртвых? Как тени в Тартаре у древних греков?

— Н-нет, не совсем. Там обитают… всякие сущности. Нечисть, нежить. А души умерших проходят через это пространство, чтобы взойти на гору, где Деус вершит свой посмертный суд. Некоторые могут отстать по дороге, заблудиться в тумане…

— А что потом с ними происходит, после того?

— После того, как заблудятся?

— Нет, после того, как свершится суд этого вашего местного Анубиса.

— Деуса. Достойных он направляет в Анафельс. Это что-то типа рая. А недостойных сбрасывает в пропасть, где их пожирает вечно голодный дракон Визунас.

— Круто! — сказал я, потому что меня действительно впечатлила такая модель посмертного существования. Но тут я кое-что припомнил и спросил Олесю:

— Слушай, а мне твой дедушка говорил, что верит в переселение душ. Что вот эти липа и дуб у вас во дворе — это ваши какие-то пращуры воплотившиеся. Это как же тогда получается? Нестыковочка, однако! Души тогда должны или в рай отправляться, или переселяться в деревья, в животных, ну, или в других людей. А?

Олеся недовольно скривилась, словно откусила лимон.

— Тебя реально парит вся эта душная метафизика?

— Н-ну… если уж мы намылились в этот твой мир Велей, то хотелось бы как-то разобраться в вопросе.

Она раздражённо вздохнула.

— Ну, короче. Душа — она типа не единая. После смерти она как бы разделяется на две части — сиела и веле. Выкупаешь?

— Ага. У египтян тоже что-то такое было: ка, ба, ещё что-то…

— Да пофиг. Сиела — это как бы жизненная сила, энергия. Вот она остаётся в нашем мире, переселяется в кого-то. Хоть в муравья, хоть в дуб. А веле как раз отправляется туда, — Олеся мотнула подбородком в сторону тумана. — Ну и там уже происходит всё, что я говорила.

— Теперь понял. Ну, что, пойдём посмотрим, как оно там? На том свете.

Я осторожно взял и потянул Олесю за руку, но она не сдвинулась с места. С изумлением я увидел, что она закрыла глаза и стала что-то беззвучно шептать. Жевать-кровать! Она молилась. Молилась! И для меня это смотрелось совершенно дико. Типичная современная девчонка-тинейджер с обычным ершистым характером — и вдруг искренняя жаркая молитва. У меня в голове это не сочеталось совершенно, поэтому я смотрел на Олесю в состоянии глубокого офигения.

Через минуту она закончила, открыла глаза и сказала спокойным будничным тоном:

— Пошли.

И мы, не расцепляя рук, шагнули в светящийся туман.

Глава 18. Под солнцем бессмертных

Печальная звезда, бессонных солнце! Ты

указываешь мрак, но этой темноты

твой луч трепещущий, далёкий, — не рассеет.

Байрон

Туман оказался очень странной субстанцией. Он был виден для глаз, но больше никак не ощущался. У него не было ни запаха, ни вкуса. Он не чувствовался кожей, не был ни холодным, ни тёплым, никаким. Словом, просто инертный газ, типа аргона или чего-то такого. Никогда не разбирался в химии.

Мы вошли в него и словно нырнули с головой в молоко. Вокруг не было видно абсолютно ничего. Ничегошеньки. Ничегуленьки. Мы сделали два-три шага и остановились, не понимая, как идти при такой никакой видимости. Я даже поднял свободную руку и поднёс к глазам, проверяя, не ослеп ли я. Свои пальцы я разглядел лишь в сантиметрах десяти от лица.

— Ну и как тут идти? — спросил я Олесю, и собственный голос услышал так, будто у меня уши заложило.

— Просто идём вперёд, пока туман не закончится.

Её ответ прозвучал вообще на грани слышимости, как через целую стену ваты, хотя мы держались за руки и даже соприкасались плечами. И мы побрели сквозь непроглядный туман в направлении, которое оба принимали за «вперёд».

Вдруг что-то мягко чиркнуло меня по лицу. То ли птица, то ли летучая мышь, а может, крупная ночная бабочка — не знаю. Но я почему-то дико этого испугался, бросил руку Олеси и стал отчаянно отмахиваться. Мне показалось, что это нечто летучее пытается выклевать или выцарапать мне глаза. Так же быстро, как накатила, паника отхлынула. Я протянул руку обратно, но… Олеси рядом не было! И тут я уже запаниковал по-настоящему и заорал, как лось во время гона:

— Олеся! Олеся-а-а! ОЛЕСЯ-А-А!!!

— Кирилл! — еле-еле слышно донеслось мне в ответ.

Я метнулся на голос и через два шага налетел на девушку, едва не сбив её с ног. Я нащупал её плечо, а Олеся неожиданно схватила меня за руку, а потом прижалась ко мне и обняла.

— Я думала, уже всё… не найдёмся… не выберемся… — срывающимся голосом прорыдала она.

— Извини, это я облажался. Меня по лицу что-то… Я испугался… Короче, извини.

— Да проехали! Только больше не бросай меня.

— Не брошу. Обещаю!

— Пошли дальше.

— Куда?

— Да куда угодно!

Раздражение в голосе Олеси было совершенно справедливым. В таком густом тумане было невозможно ориентироваться, и нужно было идти просто куда-то, до тех пор, пока туман не кончится. Или не кончимся мы. Но лучше бы всё-таки туман.

Я поднял свободную руку и, растопырив пальцы, поднёс к лицу, защищая глаза. Мало ли что! Может, шальная птица врежется, может, ветка какая-нибудь торчащая… И мы побрели сквозь эту светящуюся муть. Сначала мы шагали довольно бодро, пока Олеся первый раз не споткнулась. Она не упала только потому, что я крепко сжимал её пальцы. После этого мы пошли медленнее, осторожнее, короткими шагами. Идти сквозь туман, вдыхать и выдыхать туман, видеть только туман было тяжело. Мне казалось, что я сам постепенно растворяюсь, истаиваю и медленно сливаюсь с этим инертным маревом. В глубине души поднимался липкий страх, что никуда мы не выйдем, что просто обессилеем, упадём и сгинем навеки в этом проклятом тумане. Но я упорно душил этот страх и упорно шёл и шёл, шёл и шёл, шёл и шёл, крепко держа за руку Олесю.

Я не сразу заметил, но туман начал меняться. Ничего не было видно по-прежнему. Однако свечение этой перламутровой дымки становилось всё более тусклым, пока совсем не погасло. А кожа лица и рук постепенно начала ощущать холодную влажность. Голос Олеси подтвердил мои ощущения:

— Чувствуешь? Кирилл, чувствуешь?

— Неужели заканчивается?

— Да! Слава всем богам и богиням! ДА!

Сначала я подумал, что Олеся выдаёт желаемое за действительное. Но спустя несколько минут и через несколько десятков шагов сквозь белёсую дымку проступил силуэт моей спутницы. Затем я смог различить черты её лица, и наконец… Наконец этот грёбаный, стёбаный, стёганый, штопаный, хлопаный, клёваный, жёваный и пережёванный туман — закончился!

Мы куда-то вышли, и сначала я испугался, что мы сделали в тумане гигантский круг и пришли ровно туда же, откуда стартовали. Потому что перед нами был всё тот же дуб, сросшийся из двух деревьев. Но присмотревшись, я понял, что дуб тот, да не тот. У этого дерева на ветках были листья. А дуб, к которому привела нас гадюка-ангина, стоял голый. Кроме того, тот дуб находился на вершине холма. А этот — рос в середине большой впадины, похожей на след от пятки колосса, прошедшего здесь тьму лет назад. Может, его оставил кто-то из богов, если поверить, что они есть?

Местность, в которой мы оказались, выйдя из тумана, была странной. На первый взгляд, это была обычная равнина, по форме похожая на огромную глубокую тарелку. В самом её центре рос тот самый дуб с порталом между мирами. Всё остальное пространство заросло травой и редкими чахлыми кустарниками. Сквозь траву там и сям проглядывали валуны. Некоторые из них были похожи на панцири огромных дремлющих черепах. Другие имели явные следы обработки и напоминали примитивные скульптуры каменного века. Всё это пространство было залито ровным холодным светом полной луны, находившейся в зените. Но при внимательном взгляде на это ночное светило начинали закрадываться подозрения: а точно ли это наша луна? Её свет имел странноватый оттенок. Не совсем привычными выглядели смутные узоры на сияющем диске…

— Солнце бессонных, — пробормотал я себе под нос, но моя спутница меня услышала.

— Скорее уж, солнце бессмертных, — сказала Олеся. — Она здесь никогда не заходит. Висит, как приклеенная, над головой.

Атмосфера этого — чего? места? измерения? — дышала седой древностью. Наверное, такие же ощущения навевают Стоунхендж или Гёбекли-Тепе. Я прямо физически ощущал несопоставимый масштаб на шкале времени моей жизни и сроков существования этого мира. Он явно уже был за века до меня и будет ещё века после того, как умрёт последний помнящий меня человек. Такие же мысли обычно приходят на берегу нашей Балтики, когда я гуляю — каждый раз с кайфом — вдоль линии прибоя по проседающему под ногами песку и любуюсь безграничной мощью моря.

Я заметил ещё одну здешнюю странность. В лунном свете всё казалось каким-то полупрозрачным, словно не до конца воплотившимся. Но достаточно было сосредоточить взгляд на каком-то предмете, например, на ближайшем гранитном валуне, как он начинал проявляться, наливаться изнутри соком реальности. Как при настройке резкости в микроскопе, в расплывчатом бесцветном пятне проступили чёрные параллельные полоски на розоватом фоне, заблестели вкрапления слюды. А потом на валуне стали проявляться странные рунические надписи, выбитые неизвестно сколько веков назад…

— Сначала нам вдоль ручья, — сказала Олеся.

— Какого ручья? — удивился я и тут же обнаружил маленький ручеёк, струившийся практически у меня под ногами. Мне показалось, что ещё секунду назад его здесь не было. Я даже наклонился, чтобы рассмотреть его повнимательнее.

— Не вздумай из него пить! — предупредила Олеся.

— Козлёночком стану?

— А то и кем похуже. Лучше не проверять.

— А вдоль ручья — это вверх или вниз по…?

Она нетерпеливо дёрнула меня за руку.

— Хватит душнить! Пошли уже.

Я понял, что Олеся уже оправилась от всех страхов, пережитых в тумане. Теперь она смущается проявления своих чувств и прячет их за привычной колючестью.

Мы пошли вдоль ручья. Вниз по течению, между прочим. Пока мы шагали, я заметил ещё одну странность этих мест. Со звуками тут тоже творилось что-то удивительное. Нет, они были, например, шорох наших шагов по траве. Но звуки как будто задерживались, словно бы долетали до ушей с миллисекундным опозданием.

Я мучительно вслушивался, пытаясь понять: звуки действительно отстают, или это мне только кажется? И так увлёкся этим занятием, что не сразу заметил ещё одну несуразность. Дуб находился в центре небольшой котловины с пологими краями. Поэтому, пойдя в любую сторону, мы неизбежно были вынуждены подниматься по склону. Вот и теперь, шагая вдоль ручья, мы поднимались всё выше и выше. И лишь добравшись до середины склона, я заметил, что не так с ручьём.

— Олеся! — я дёрнул всё ещё державшую мою руку девчонку. — Посмотри на ручей!

Она остановилась, посмотрела и перевела непонимающий взгляд на меня.

— Ну и?

— Ты что — не видишь?

— Чё?

— Вода течёт вверх по склону!

— И чё?

— Вверх! Вода не может течь снизу вверх. Она всегда течёт сверху вниз!

Олеся вздохнула, будто я сказал какую-то глупость.

— Это у нас она течёт сверху вниз. А здесь… Здесь ещё и не такое можно увидеть. Если ты из-за каждой такой фигни будешь тормозить, мы до озера никогда не доберёмся.

Меня это возмутило до глубины души. Вот они нынешние тинейджеры! У неё перед носом — откровенное чудо. Явное нарушение законов гравитации. А вся её реакция: «И чё?» Но говорить Олесе я ничего не стал, а просто молча пошёл дальше.

Через некоторое время мы добрались до верхнего края котловины, и оттуда я увидел, что теперь нам предстоит спуск по довольно крутому склону, заросшему каким-то невероятно крупным папоротником. Не гигантским, конечно, как во времена динозавров, но раза в три больше обычного. И самое удивительное, что среди этих папоротников-акселератов порхали живые жёлтые огоньки светлячков.

— Ага… Через лес папоротников, по стёжке-дорожке, до дедова перепутья… — пробормотала себе под нос Олеся, словно проговаривая заученную фразу.

— Какого перепутья? — переспросил я.

— Дедова.

— Как это понимать?

— Дойдём — узнаем, — лаконично ответила мне Олеся, а потом вдруг дёрнула меня за руку и повлекла за собой, бегом устремляясь вниз. — Погнали!

И мы погнали вниз по довольно крутому склону. Сначала я возмутился её опрометчивостью: тут легко было оступиться, споткнуться, и дальше покатились бы вниз кувырком. Но, к счастью, мы умудрились остаться на ногах. Набрав скорость, мы сходу врезались в заросли папоротника и помчались сквозь них напролом. Широкие листья, похожие на растопыренные пальцы, хлестали нас, осыпая мелкими спорами, от которых чесалось в носу и хотелось чихать. Перепуганные светлячки разлетелись в разные стороны холодными световыми брызгами, и мне даже показалось, что они то ли пищат, то ли шепчут. Этот бег под гору был и безумным, и красивым одновременно.

Сначала мне хотелось наорать на Олесю за этот взбалмошный поступок. Но потом я просто отдался этой скорости, этому азартному бегу вслепую навстречу неизвестности, мчался, захлёбываясь холодным воздухом, задыхаясь, чувствуя колотьё в боку и каждую секунду ожидая, что уже на следующем шаге мы упадём и покатимся, как камни с горы. Не знаю, какие боги или богини оберегали нас, но чудо произошло: мы добежали до места, где уклон переходил в ровную поверхность.

Однако стоило нам затормозить и перейти с бега на быстрый шаг, как я через минуту споткнулся о какой-то торчавший из земли корень и грохнулся лицом вперёд. Я ушиб подбородок и больно прикусил щёку. И ещё разодрал обо что-то правую руку до крови.

Олеся, которая устояла на ногах, помогла мне подняться. Я безуспешно попытался отряхнуть от земли коленки на джинсах и проворчал:

— Ну ложки-поварёшки! Что ж мне так не прёт? Хотя чего ещё ожидать человеку, у которого украли удачу…

— Что ты сказал? — странным сдавленным голосом спросила Олеся.

— Да не прёт, говорю, мне что-то последнее время.

— Нет. Про удачу.

— Да это — так… Долгая история. Потом расскажу.

— Нет-нет! Ты мне скажи: ты это в переносном смысле сказал, или у тебя реально украли удачу?

Мне почему-то неловко было рассказывать про мою встречу со странным человеком по дороге в офис. Но раз для Олеси это так важно…

— В общем, я рассказал твоему дедушке про один странный эпизод в моей жизни. И он сказал, что это я встретился с колдуном, или, как он выразился — «буртаном», который меня «разбудил», — я показал пальцами знак кавычек, — и похитил мою удачу.

Олеся громко и непечатно выразила своё удивление и досаду.

— Воспитанной девушке, — мягко упрекнул её я, — лучше говорить: «Йог твою масть». Или, например, «Хлоп твою пасть».

— Ты почему мне раньше об этом не рассказал, идиота кусок?

— Ну почему же кусок? Я вполне себе цельный. А не сказал, потому что не думал, что это важно.

— Это пипец как важно! — чуть ли не со слезами на глазах выкрикнула Олеся. — Если бы я знала, то ни за что бы сюда не сунулась!

У меня внутри всё похолодело. Неужели я действительно так накосячил, когда попёрся в эту потустороннюю тьмутаракань?

— Послушай, Олесь… Ну, я, правда, не придал этому значения.

— Боги и богини! Какой же ты тупой! Ты понимаешь, что здесь опаснее, чем… чем…? Даже не знаю где! Тут на каждом шагу можно сгинуть! И идти сюда, когда у тебя украли удачу… Это… это… пипец!

Я боялся, что она сейчас разрыдается.

— Ну, Олеся! Послушай. Во-первых, это ведь только моя удача. Твоя-то остаётся с тобой. Во-вторых, у меня было видение, где мы вернулись отсюда к рагане целые и невредимые. Так что не погибнем мы тут из-за моей украденной удачи. Не психуй.

— Точно в твоём видении с нами ничего не случилось? — нахмуренные рыжеватые брови соединились над переносицей. Неужели женская интуиция чувствует, что я кое-что недоговариваю?

— Я видел, как мы были у раганы живые и здоровые, — сказал я чистую правду. Просто не всю.

— Н-ну ладно. Пойдём, хватит на месте топтаться.

Мы пошли, ещё некоторое время пробираясь через папоротники-переростки, пока не вышли к какой-то тропинке. Она внезапно выныривала из густого кустарника и уходила в глубину леса, состоявшего из жутковатых корявых деревьев с кривыми ветками. Листьев на них не было, поэтому я понятия не имел, что это за деревья. Да и растут ли здесь те же виды деревьев, что и в нашем мире? Судя по папоротникам — совсем не факт.

— Дальше нам по стёжке-дорожке, — пробормотала под нос Олеся и решительно зашагала по тропе вглубь зловещего леса. Я пошёл за ней. За руки мы больше не держались и шли друг за другом: слишком узкой была дорожка, слишком плотно росли вдоль неё кусты и деревья.

— Интересно, кто эту тропинку тут протоптал? — спросил я, глядя на рыжую макушку шедшей впереди меня Олеси.

— Понятия не имею, — ответила девчонка, не оборачиваясь. — И, честно говоря, предпочитаю не знать.

Я вдруг представил цепочку зомби, слепо бредущих по этой самой тропинке, как в классическом хорроре, и меня аж передёрнуло. Ладно, будем считать, что это звериная тропа и проложили её какие-нибудь… допустим, кабаны. Эта версия, вроде бы, получше. Но только моё не к месту разыгравшееся воображение сразу нарисовало мёртвого секача с огромными жёлтыми клыками, бредущего между деревьев, а в пустых глазницах у него кишат белые жирные черви и время от времени падают на тропинку…

Я глянул под ноги и чуть не подпрыгнул от испуга. На жирной чёрной почве белело что-то продолговатое, очень похожее на червя. Я резко остановился, с колотящимся сердцем присел, приглядываясь. К счастью, это оказался просто сухой сучок. Я выпрямился и поспешил за ушагавшей вперёд Олесей.

— Олесь, ты вот говоришь, что тут очень опасно, — заговорил я, пытаясь отогнать внутренние страхи. — А мы пока никого живого не встретили. Кроме светлячков.

— Это были не светлячки, — очень уверенно ответила Олеся.

— Да? А кто?

— Клыстзваке.

— Что? Кто? — я даже остановился, так меня поразило это нелепое слово.

— Клыстзваке. Это души детей, умерших до того, как им дали имя.

— И что они… эти клыз…

— Клыстзваке. Они могут пристать к человеку, упрашивая, чтобы он дал им имя. А если этого не сделать, они будут вредить, сбивать с пути, заманивать в болото. Я поэтому и решила быстро пробежать через заросли, чтобы они к нам не привязались.

Жевать-кровать! А я-то думал, что это Олеся от юношеской дури решила устроить забег «Весёлые старты». Тогда как в этом был свой важный смысл! Вот ведь я и правда — идиота кусок!

Впереди наметился просвет в лесных дебрях. Кажется, тропинка выходила на какую-то широкую поляну. Мне очень хотелось поскорее выбраться из этих давящих зарослей на открытое пространство. Но Олеся вместо того, чтобы ускориться, наоборот — замедлила шаг, а потом вовсе остановилась. Мне тоже пришлось затормозить.

— Чего стоим? Кого ждём? — поинтересовался я.

— Тихо! — сдавленным шёпотом цыкнула на меня Олеся. А потом прошипела с упрёком:

— Ну вот, накаркал!

— Да что такое? — спросил я, пытаясь заглянуть ей за плечо.

Но ничего толком рассмотреть мне не удалось. Олеся внезапно схватила меня двумя руками за куртку и метнулась в сторону, прячась за толстенное дерево. Я последовал за ней.

Удивление, непонимание, возмущение — смешать в равных пропорциях, но не взбалтывать. Таков рецепт коктейля эмоций, которые я испытал в этот момент.

— Что за охабень происходит?! — поинтересовался я негодующим шёпотом. Но и шёпот не помог: Олеся зашипела на меня не хуже ангины и даже приложила пальчик к моим губам. Сделав страшные глаза, она отвернулась, очень-очень медленно высунулась из-за корявого ствола, скрывавшего нас от неведомой опасности, а потом махнула мне, приглашая так же выглянуть. И я осторожно, будто ожидая в любой момент снайперского выстрела в нашу сторону, высунул буквально пол-лица.

Почти сразу за деревом, укрывавшим нас, начиналась широкая просторная поляна, заросшая пышным бурьяном высотой мне по пояс. Она была совершенно безлюдна и, на мой дилетантский взгляд, вполне безопасна и даже скучна. Единственное, что могло привлечь внимание, это полосы странного желтоватого дыма, или тумана, выползавшие из леса на дальнем краю поляны. Я уже собрался сообщить Олесе, что не наблюдаю ничего пугающего, как вдруг мне показалось, что в этом жёлтом дыму кто-то движется.

Сначала я подумал, что это какое-то животное. Может, тот самый так ярко воображённый мною кабан? Но нет. Этот кто-то двигался вертикально, на двух ногах. Однако в жёлтых клубах можно было разобрать только силуэт. Какая-то смутная человеческая фигура. Потом вслед за ней в тумане проявилась вторая… Третья… Четвёртая… А затем внезапно из чащи шагнул кто-то раза в полтора выше предыдущих смутных фигур. И туман будто испугался его и неправдоподобно быстро стал растекаться, рассеиваться по поляне. И тогда я смог разглядеть, кто же это вышел из чащи.

Глава 19. По стёжке-дорожке, до дедова перепутья

Но в мире есть иные области,

Луной мучительной томимы.

Для высшей силы, высшей доблести

Они навек недостижимы.

Гумилёв

Первые четыре фигуры, появившиеся на поляне, оказались девушками, одетыми в какие-то… платья — не платья, сарафаны — не сарафаны. Я не разбираюсь в старинной крестьянской одежде. Но подозреваю, что лет пятьсот назад примерно все деревенские жительницы наших краёв носили нечто подобное — серое, больше всего похожее на длинный мешок с прорезями для рук и головы. У девушек была очень бледная кожа и волосы странного болотно-зелёного цвета. Они находились метрах в трёхстах от нас, так что разглядеть подробности их внешности под холодным лунным светом я не мог. Заметил только, что двигаются девушки удивительно плавно, будто бы перетекая с одного места на другое.

А вот тот, кто вышел вслед за ними, двигался совсем иначе. Я бы сказал, что это мужчина, если бы он не был ростом более двух с половиной метров. Поэтому я про себя назвал его «существо». Оно перемещалось какими-то дёргаными рывками. И по движениям было заметно, что телосложение существа отличается от человеческого. Руки и ноги у него гнулись так, будто у него больше суставов, чем у человека, или они расположены как-то иначе. Одето оно было в тёмное рваное рубище — другого слова я подобрать не мог. Кожа на лице и на голых по локоть руках имела неприятный желтушный оттенок. И что-то странное было у него с глазами: что именно, я не мог разглядеть с такого расстояния. Как только существо ступило на поляну, до нас донёсся противный сладковатый запах разложения. И мне показалось, что вокруг существа вьются какие-то насекомые.

Олеся что-то прошептала, но я не разобрал.

— Что-что? Кто это?

— Марас, — повторила она чуть-чуть громче. — Демон заразы. И колеры, его помощницы. Когда он вырывается в наш мир, начинаются эпидемии. Я читала…

Но она вдруг сама оборвала себя. Потому что и высоченный демон, и его спутницы явно забеспокоились. Они принялись рыскать по поляне, неприятно смещаясь в нашу сторону. Девицы шли впереди, Марас странными рывками двигался за ними. Чем ближе они подходили, тем сильнее становился запах гниения. От него начинало щекотать в носу, першить в горле. Олеся не выдержала и закашлялась, зажимая рот и нос обеими руками.

Мне нестерпимо захотелось чихнуть, и я двумя пальцами стиснул ноздри, пытаясь это предотвратить. Чихание остановить не удалось, но оно получилось беззвучным. Я словно чихнул внутрь, и от этого чиха у меня чуть не лопнули барабанные перепонки, перед глазами вспыхнули искры. А потом из этих искр родилось очередное видение. Я словно бы разглядывал нас с Олесей глазами Мараса, бледных, испуганных, робко высовывающихся из-за дерева. Он махнул руками в нашу сторону, и все четыре колеры кинулись на нас, как гончие на зверя. После этого ракурс изменился, и я уже смотрел своими глазами на несущихся к нам помощниц демона. Они очень быстро окружили нас, но не напали, а только перекрыли все пути к отступлению. И я увидел вблизи, что у каждой из них из затылка тянется тонкая лента, соединяющая девицу с Марасом. Как только лента сильно натягивалась, демон дёргался в ту сторону, в которую она его тянула. И сейчас все четыре ленты тянули Мараса прямо к нам. Он приблизился одним мощным рывком, оказавшись от нас буквально в трёх шагах. Вблизи я очень хорошо разглядел, что его жёлтая кожа во многих местах отмечена коричневыми пятнами гниения, больше всего — на лысом куполообразном черепе. Над черепом, жужжа, кружили зелёные навозные мухи. И ещё у Мараса не было глаз. Пустые глазницы были залиты зелёным гноем, который выливался из них и тёк по щекам, словно слёзы. Марас протянул ко мне растопыренную костлявую пятерню, будто собираясь схватить меня за лицо, и тут видение милосердно оборвалось.

Но сразу включилось следующее. Оно оказалось куда менее красочным. Я просто наблюдал себя самого, скрывающегося за деревом. Почему-то я кусал свою левую руку, запихивая поглубже в рот внешнюю сторону кисти. Может, я прикусил собственную руку, чтобы не заорать от ужаса? Потом я увидел, как мы с Олесей ломимся через лес, через кусты, не разбирая дороги, а вслед нам почему-то раздаётся насмешливое лошадиное ржание. На этом кино в моей голове выключилось, и я вернулся в реальность (если можно назвать реальностью то место, где мы находились).

До нас донеслись сипящие звуки, которые издавали бледные девицы, указывавшие путь незрячему Марасу. Постепенно и неуклонно они двигались к нам. И по мере приближения звуки становились всё разборчивее. Девицы повторяли на разные лады одно и то же слово: «Кх-х-равис-с-с, кх-х-равис-с-с».

— Чего это они? — выдохнул я в ухо Олесе. — Что за хрависс?

Она отпрянула за ствол дерева, прижалась к нему лопатками. Я тоже спрятался, боясь, что приспешницы демона меня заметят.

— Кравис. Это «кровь» на прусском. Они чуют текущую кровь. У тебя нет ран, ссадин? Они вот-вот найдут нас по запаху! — по её тону я понял, что Олеся на грани истерики.

— Нет, у меня ничего такого. А у тебя… я извиняюсь, конечно, — нет месячных сейчас?

— Нет.

— Ты уверена? — ляпнул я абсолютно идиотский вопрос, и Олеся моментально вспыхнула.

— Ты дебил?! — она даже замахнулась на меня кулачком, и я поднял ладони в защитном жесте. Олеся взглянула на мои руки, и тут выражение её лица странным образом изменилось. Она молниеносным движением схватила меня за левое запястье и развернула ладонь тыльной стороной ко мне. Там алели капельки крови из свежей ссадины. Я даже не заметил, когда умудрился поцарапать руку.

В ту же секунду я сунул руку в рот и принялся слизывать кровь. В голове вспыхнуло: именно это я делал во втором видении! Очень быстро вкус крови во рту исчез. Одновременно с этим сипящее «Крависс!» словно перестало приближаться к нам, замедлилось, застыло…, а потом стало отдаляться.

Так! Что там было дальше в моём видении? Кажется, мы тупо убегали куда-то через густой лес.

На секунду я вынул руку изо рта и сказал:

— Нам надо бежать!

Бледная Олеся, у которой на белом лице особенно отчётливо проступили веснушки, с сомнением покачала головой.

— Они могут почувствовать движение и погнаться за нами.

Я снова вынул свой добровольный кляп.

— Не могут они погнаться. Они не способны быстро бегать. Этот Марас держит их на поводках. Он слепой, а они его ведут.

Олеся почему-то не удивилась, что я так хорошо знаю природу демона заразы. Оказалось, что она знает больше моего.

— Это не поводки, — пояснила она. — Это ремни, вырезанные из их кожи вдоль позвоночника, от поясницы до затылка.

Меня передёрнуло от омерзения.

— У меня было видение. Нам надо бежать, только тогда спасёмся. Но куда?

Олеся на пару секунд задумалась, а потом приняла решение.

— Пойдём через лес по краю поляны. Нам всё равно нужно на ту сторону.

Я вспомнил растопыренную грязную пятерню, тянувшуюся к моему лицу, зелёный гной, текущий по жёлтым щекам, и меня замутило.

— Может, лучше повернуть обратно? Ну её на хрен эту траву-мураву!

— Мы не сможем так вернуться, — ответила Олеся. — Здесь нельзя возвратиться той же дорогой, какой пришёл.

— Почему?

— Потому что.

На такой весомый аргумент мне нечего было возразить. И мы пошли через лес, двигаясь вдоль края поляны. При этом мы старались идти в сторону, противоположную той, в которую смещался Марас со своими поводырями. Мы шагали, пробираясь через бурелом, обходя заросли колючего кустарника, сквозь которые смог бы прорваться только носорог, и то на хорошей скорости.

Однако кое-что меня смущало. Мы шли, а в моём видении — бежали, буквально ломились через лес. Это несовпадение не давало покоя. Из-за него я поддался соблазну: приблизился к самому краю поляны и оглянулся, чтобы ещё раз взглянуть на Мараса. Но к своему удивлению никакого демона на поляне не увидел. Туман опять начал наползать, и в просветах можно было разглядеть четырёх белоснежных лошадей, мирно пасущихся и щиплющих высокую траву.

— Олеся, смотри! — окликнул я девушку.

Она остановилась, оглянулась, подошла ко мне, тоже вглядываясь в туман.

— Это они, — шепнула она мне на ухо.

— Кто?

— Колеры. Спутницы Мараса.

Я почему-то сразу поверил и нисколько не удивился, что девушки превратились в лошадей. Только спросил:

— А он сам куда делся?

— Откуда я знаю? — огрызнулась Олеся.

Очень быстро я получил ответ на свой вопрос. Обрывки тумана вдруг разлетелись, истаивая, и на поляну выскочил огромный конь песочно-жёлтой масти (память, натренированная мамиными кроссвордами, подсказала слово «буланая»).

Он был в два раза крупнее белых лошадей. Глаза у зверюги пылали гнилостно-зелёным огнём. Белые кобылы тут же сбились в кучку, испуганно прижимаясь друг к другу. А конь-гигант внезапно поднялся на дыбы, оглушительно заржал и передними копытами ударил одну из лошадей. Она повалилась с жалобным стоном, остальные шарахнулись в стороны. Буланый конь наклонился к несчастной, впился зубами в бок, мотнул головой и вырвал большой кусок мяса, который тут же принялся жадно поглощать. Затем он вырвал ещё один, и ещё, и ещё, заживо пожирая белую лошадь, которая не сопротивлялась и даже не стонала больше.

— Трёпаный форт… — прошептал я, потрясённо глядя на творящееся на поляне.

— Наверное, это он наказывает за то, что упустили добычу, — предположила Олеся.

К несчастью, она произнесла это чересчур громко. Потому что Марас в облике жеребца-каннибала вдруг оторвался от своей жуткой трапезы и повернул перемазанную кровью морду в нашу сторону. В лунном свете кровь казалась почти чёрной.

В ту же секунду, не сговариваясь, мы с Олесей рванули, как профессиональные спринтеры по сигналу пистолета. Деревья, кусты, валежник — ничего не мешало нам мчаться на пределе скорости, потому что за спиной мы слышали гневное ржание и приближающийся стук копыт. Я даже не догадывался, что могу выдать такую олимпийскую скорость бега. Но Олеся, как более молодая и лёгкая, неслась ещё быстрее, и я еле поспевал за ней.

Конечно, долго удерживать подобный темп мы не смогли. Спустя несколько минут я почувствовал, что в груди у меня всё горит, в левом боку колет, а ноги вот-вот сведёт судорогой от такой перегрузки.

— Я… больше… не могу… — прохрипел я на бегу, начал сбавлять скорость, затем перешёл на ходьбу, а потом и вовсе остановился и бухнулся на землю, опершись спиной и затылком о гладкий ствол дерева.

Олеся была вынуждена остановиться вместе со мной. Оба мы мучительно всматривались в ту сторону, откуда прибежали, и внимательно вслушивались. И оба вздрогнули, когда до нас донеслось ржание. Но, к счастью, по звуку было понятно, что оно довольно далеко. И в нём слышалась явная досада и разочарование. Мы поняли, что погони можно не опасаться.

— Кажется, пронесло, — выдохнула Олеся.

Я хотел скаламбурить, зацепившись за слово «пронесло», но тут же сообразил, какой примитивной будет эта сортирная шутка, и сдержался. Просто поинтересовался:

— Мы хоть половину дороги до озера прошли?

Олеся присела рядом, так же прислонилась спиной и затылком к дереву.

— Если бы я знала, где мы, я бы с удовольствием тебе ответила.

Я повернулся к ней:

— Ты хочешь сказать, что мы заблудились?

Её глаза гневно сверкнули.

— Ну, конечно, нет! Я же сюда хожу каждую пятницу за грибами! Знаю каждый кустик, каждое деревце!

— Ты забыла поднять табличку «Сарказм!»

— Извини, она дома осталась, — ответила Олеся. — С собой не додумалась взять. Зато додумалась…

Она сняла со спины свой рюкзачок, расстегнула и достала из него…

— Вода! — с восторгом простонал я, увидев в её руке голубоватую пластиковую бутылку. Во рту и в горле у меня давно всё горело.

— Я первая! — вскинулась Олеся, и я, разумеется, не стал с ней спорить. Только с завистью смотрел, как она жадно пьёт воду, и ждал, когда настанет моя очередь. Напившись, Олеся протянула бутылку мне, и я присосался к ней, как клещ.

— Всё не пей! — раздался над ухом возмущённый вопль. — Нам ещё неизвестно сколько тут шароё…

— Хороводиться, — подсказал я, на секунду оторвавшись от бутылки.

— Вот-вот.

Титаническим усилием воли я заставил себя прервать питьё и вернул бутылку Олесе. Утоление жажды резко подняло моё настроение, подзарядило внутреннюю батарейку.

— Итак, мы заблудились, — констатировал я и решительно заявил:

— Остаётся только одно.

— Чё?

— Идти куда-нибудь. Только таким способом мы неизбежно куда-то да выйдем.

— Или нет, — скептически заметила Олеся.

— Или нет, — покладисто повторил я. — Но пока не попробуем, не узнаем!

Я решительно хлопнул себя по коленкам и поднялся на ноги. Протянул руку Олесе, чтобы помочь встать, но она гордо проигнорировала предложенную помощь. Тинейджерка, фигли!

— Какие тут странные буки… — задумчиво сказала Олеся.

— Какие буки? — испугался я и завертел головой. — Где?

— Да вот! — она указала пальцем на дерево. — Это дерево — бук. Видно по гладкой коре. Но это не фагус сильватика, который у нас растёт. Это какой-то другой вид.

— Фу ты! — облегчённо выдохнул я. — Я думал, «буки» — это ещё какая-то ваша языческая хтонь. Ну, знаешь, которыми в детстве детей пугают: «Придёт бука, заберёт тебя»?

Олеся усмехнулась.

— Нет. Буки и бяки — это не из нашего пантеона.

— Ну и прекрасно! Идём — туда! — я махнул рукой в направлении, которое мне почему-то показалось наиболее перспективным. Олеся от безысходности согласилась, и мы пошли в ту сторону. Шагая, я ощутил, как адреналин в моей крови рассасывается, напряжение спадает, и вместо него наваливается усталость и ощущение внутренней опустошённости. Чтобы отвлечься, я принялся расспрашивать Олесю:

— Слушай, а этот Марас и его кобылы — они кто? И что такое вообще?

— Демон заразы. Насылает эпидемии. Про колер этих слышала, если одна такая заглянет в окно, то в доме все умрут в течение недели. Но я тут не очень в теме. Это тебе деда надо поспрашивать.

— А он что, сюда ходил? Сталкивался с ними?

— Ходил ли сюда — не знаю. Но он собирает все материалы на такие темы. Книги, рукописи. Всё, что есть, про богов, про разные сущности. У него, по-моему, целый демонический бестиарий есть. Я маленькая очень любила там картинки рассматривать. Боялась их жутко, но не могла оторваться.

Я вспомнил, что у меня в раннем детстве тоже была книжка, которую я очень боялся, но всё равно с замиранием сердца рассматривал картинки. Какое-то трэшовое фэнтези. Про Конана, кажется. Сейчас даже названия не вспомню. Надо у мамы спросить, куда эта книжка подевалась. У мамы… Знала бы мама, где сейчас её сын шастает, от каких монстров убегает, сверкая пятками. Инфаркт маме был бы обеспечен.

Я заметил, что вокруг нас почти не осталось деревьев, росли только чахлые кусты без листьев. Под ногами бурую палую листву заменил изумрудный мох, который при каждом шаге проседал под ногой и влажно хлюпал, когда подошва отрывалась.

— Кирилл, по-моему, ты нас в болото ведёшь, — сообразила раньше меня Олеся, останавливаясь.

Я тоже притормозил.

— У меня такое неприятное чувство, что ты права.

— Блин! Проводник из тебя, как из говна пуля.

— Так я и не рвался в лидеры. Хочешь — ты веди.

— И поведу!

И мы свернули в направлении, которое выбрала Олеся. Я ожидал, что она заведёт нас в ещё более паршивое местечко. Главное, чтобы не в берлогу к очередному голодному демону. Однако ей удалось довольно быстро вывести нас из болота и, более того, спустя некоторое время мы вышли на какую-то тропу.

— Мне кажется, — осторожно предположила Олеся, — это та самая тропа, которая нам нужна.

— И куда мы должны по ней прийти? — поинтересовался я.

— К дедову перепутью. Что бы это ни значило.

И мы отправились по тропинке, которая, извилисто петляя, вывела нас к… очень странному месту. Лес здесь заканчивался, и начиналось… даже не знаю. Поле? Равнина? В общем, довольно широкое открытое пространство, почти лишённое растительности. Редкие чахлые кустики травы не в счёт. Большую часть поверхности земли занимали плоские глинистые участки, по которым змеились трещины. Такой пейзаж можно увидеть в документалках про засуху в Африке. Среди этих трещин бежала наша тропинка и соединялась с ещё тремя дорогами, похожими на неё, как родные сёстры. На пересечении этих тропинок находился… некто. С того расстояния, которое разделяло нас, разглядеть его было трудно. Мы остановились на краю леса и стали с опаской всматриваться в это самое дедово перепутье. На перекрёстке явно стоял кто-то живой.

— Не знаю, кто это там стоит, — тихо сказал я. — Но если от него опять придётся убегать, то у меня уже сил не хватит. Предупреждаю заранее.

— Не переживай, — Олеся покровительственно похлопала меня по плечу. — Я тебя не брошу, на себе потащу.

Я только хмыкнул в ответ.

Со слегка подгибающимися коленками мы пошли к перекрёстку. И по мере приближения его обитатель становился всё отчётливее. Когда мы прошли примерно половину пути, я понял, что убегать нам от него не придётся. И вот почему.

На пересечении тропинок стоял пожилой мужчина. Обычный такой небогатый, не очень опрятный дедок-пенсионер. В плане одежды он был настоящим модником по сравнению с Марасом и его колерами. Те были одеты как ожившие экспонаты этнографического музея. А на этом была серая осенняя курточка, из тех, что называют «на рыбьем меху». На голове дешманская вязаная шапочка неопределённо-грязного цвета. А вот обуви никакой у деда не было. По причине отсутствия ног. Точнее, ноги у него были, но только приблизительно до колен. А от колен из-под слоя засохшей грязи начинался древесный ствол, от которого уходили в землю мощные узловатые корни.

— Это что за чудо-юдо? — спросил я Олесю шёпотом, потому что мы уже приближались к этому стражу перекрёстка.

— Это Тетис Лонкин, — так же шёпотом ответила она. — Старик Троп.

— Надеюсь, он беззаботными спутниками не питается?

— А ты сам у него спроси.

— Спросил бы, но прусским языком не владею.

— А и не надо. Он не из Ушедших, он — из Живущих на два мира. Поэтому прекрасно может с тобой поговорить по-русски.

Я на пару секунд задумался. Потом решил уточнить:

— Насколько он опасен?

Олеся только пожала плечами.

— Не слышала, чтобы он вредил людям. Может, с пути сбить, заставить блуждать, если на что-то обидится. А так… в целом безвредный.

Меня такой расклад полностью устраивал: не агрессивный, внезапно не кинется, в погоню не пустится — отличный человек по местным меркам. Точнее, конечно, не совсем человек. Или совсем не человек. Но, приблизившись, я обратился к нему вполне по-людски:

— Здравствуйте, дедушка!

Старик Троп, спокойно и даже немного равнодушно наблюдавший, как мы с Олесей подходим к нему, степенно кивнул и ответил:

— Здравствуй, парень!

— Здравствуйте! — поспешила поприветствовать его и Олеся.

— И ты, дева, здравствуй!

Говорил он очень чисто, без малейшего акцента. Но голос был немножко скрипучий, словно слегка осипший. Если не обращать внимания на слишком книжное обращение «дева», то по интонации это было похоже на обмен приветствиями между соседями по посёлку где-нибудь на остановке. Лицо у Старика Троп тоже было весьма заурядное — круглое, скуластое, смуглое. Нос картошкой с крупными порами. Рыжеватые борода и усы, в которых серебрилось много седины. Близко посаженные карие глазки глядели с хитроватым прищуром. В целом, он производил вполне приятное впечатление. По крайней мере, я не почувствовал в нём ничего пугающего.

После обмена приветствиями возникла неловкая пауза. Сам я никогда не общался с потусторонними сущностями и понятия не имел, как с ними надо разговаривать. Не думаю, что Олеся была в этом плане опытнее меня. Но хотя бы теоретических знаний у неё должно быть больше. Однако она тоже, видимо, растерялась и не знала, как дальше строить разговор со стариком. Ну не о погоде же с ним разговаривать?

Дедок помог нам, заговорив первым.

— Куда путь держите, молодёжь?

Сказано это было таким же тоном, каким спрашивают «Давно автобуса ждёте?» Но мы оба испытали явное облегчение, услышав вопрос.

— К озеру ундин, дедушка, — ответила Олеся, постаравшись вложить в голос максимальную почтительность.

— И что же вам там нужно?

— Разрыв-трава, дедушка.

— Да на что она вам? — удивился дед. — Это трава ярая. Какую такую ворожбу вы задумали, что она вам понадобилась?

Олеся замялась, и в этот момент в разговор вступил я.

— Это не для нас. Это для… э-э-э… для женщины одной, — я вдруг испугался, можно ли говорить деду про рагану, и запнулся. — Она обещала нам из неё лекарство сделать.

— Зачем вам лекарство? Вы не похожи на больных, — усомнился хозяин перекрёстка.

— Это не нам. Это дедушке моему, — пояснила Олеся. — Точнее, прадедушке. Он ногу сломал, а без лекарства у него кости не срастутся. Слишком старые.

— Тогда поня-а-атно, — покивал дед. — Ну, ступайте себе к озеру.

— Мы бы пошли, дедушка, — в голосе Олеси появились совсем не свойственные ей жалостливые и даже просительные нотки. — Вот только дороги не знаем. Не подскажете ли, куда нам идти, чтобы выйти к озеру ундин?

Старик Троп улыбнулся и очень хитро прищурился.

— Я гляжу, люди вы сердечные, других в беде не бросаете. Прадедушке вот помогаете, для знахарки той за разрыв-травой пойти не поленились. Может, и меня, старика, уважите?

— Конечно, уважим, дедушка! — присоединился к разговору и я. — Чем мы можем вам помочь?

Олеся, стоявшая ко мне совсем близко, незаметно, но чувствительно двинула мне локтем в бок. Я не понял, что сказал или сделал не так? Но что-то ей не понравилось.

— Давно я тут стою, — кряхтя признался дед. — Давно ни с кем не виделся, давно меня никто не угощал. По хлебушку я очень соскучился. Не будет ли у вас хотя бы горбушки какой завалящей?

Олеся тут же сняла свой рюкзачок, принялась в нём копаться. Достала оттуда начатую пачку печенья и протянула деду со словами:

— К сожалению, хлеба у нас нет, дедушка. Только вот это есть из еды.

Старик осторожно, двумя пальцами, взял пачку, недоверчиво осмотрел, понюхал и со вздохом вернул Олесе.

— Благодарствую, но такого не употребляю. И вам не советую — отрава сплошная!

Я сразу вспомнил Маудела с его лекциями по ЗОЖу. И этот туда же! Что же вся нечисть так не любит современные продукты? Или они действительно настолько хреновые?

Олеся покорно убрала печенье в рюкзак. Дед ещё раз вздохнул.

— Может, в следующий раз хлебушка захватите, угостите старика?

— Конечно, угостим! — я ухватился за предоставленную возможность. — Вы нам только дорогу подскажите. А мы в следующий раз обязательно с хлебом придём. Причём не покупным, а домашним. У меня есть один знакомый каук. Он такой хлеб печёт — пальчики оближете. Я вам лично обещаю, что в другой раз, как сюда соберусь, обязательно такой хлеб прихвачу.

Олесин локоть воткнулся мне точно в печень. Хорошо, что двинула она не очень сильно, чтобы откровенно не палиться. Но этого хватило, чтобы прервать мой поток красноречия. Дед ничего этого не заметил. Наоборот, губы у него расплылись в довольной улыбке, в уголках глаз собрались обаятельные морщинки.

— Вот спасибо, парень! Обещаешь, значит, что угостишь старика хлебушком?

— Обещаю, — сдержанно ответил я, подумав: чем меньше скажу, тем меньше у Олеси будет причин злиться.

— Как твоё имя?

— Кирилл.

Олеся вдруг громко и как-то демонстративно закашлялась, будто чем-то поперхнулась, одновременно с тем, как я ответил.

— А родовое имя?

— Родовое имя? В смысле — фамилия?

— Да.

Олеся закашлялась ещё сильнее, и я посмотрел на неё с беспокойством.

— Никаноров.

Старик Троп аж радостно крякнул, услышав мой ответ. Он протянул мне руку для рукопожатия.

— Ну, гляди, Кирилл Никаноров. Ты пообещал, что принесёшь мне хорошего хлеба!

Я пожал протянутую мне руку, которая оказалась неожиданно горячей и твёрдой, словно вырезанной из дерева.

— А вы обещали, что подскажете нам дорогу до озера ундин.

— Подскажу, подскажу, — улыбаясь, ответил дед. — Отчего же не подсказать?

Он повернулся и махнул на среднюю из трёх дорог, сходившихся у него за спиной.

— Вот этой тропой идите, никуда не сворачивая. К самому озеру и выйдете.

— Благодарим вас, дедушка, — заговорила откашлявшаяся наконец Олеся. — Всего вам хорошего! Прощайте!

— Благодарим! До свидания! — повторил за ней и я.

— До свидания, Кирилл Никаноров! Смотри, не забудь про обещание!

— Не забуду! — заверил я деда, хотя на самом деле и не собирался его выполнять. Я не сумасшедший, чтобы добровольно переться в эти места ещё раз. А в городе, я полагаю, Старик Троп до меня не доберётся, даже если обидится.

Олеся неожиданно взяла меня за руку, и мы пошли по указанной тропинке. Когда мы отошли шагов на двадцать, я тихо спросил:

— Олесь, ты чего меня пихала?

Но она только шикнула на меня в ответ.

— Позже! — прошипела она сквозь сжатые зубы.

Мы прошагали ещё минут десять, и, когда отдалились на достаточное, по мнению Олеси, расстояние, откуда Старик Троп нас бы уже не услышал, она накинулась на меня, как бешеная кошка.

— Ты понимаешь, что натворил?! Понимаешь или нет, идиота кусок?!

Глава 20. Озеро ундин

Мы знаем страсть, но страсти не подвластны.

Красою наших душ и наших тел нагих

‎Мы только будим страсть в других,

‎А сами холодно-бесстрастны.

Бальмонт

Меня такое обращение задело.

— Я уже говорил, что я вполне цельная личность. И мне не очень нравится, когда ты меня так называешь, не объяснив причины.

— Причины? Я ща объясню тебе причины! Ты… — она запнулась, видимо, не в состоянии придумать приемлемое обзывательство, — во-первых, дал обещание Старику Троп, что придёшь к нему ещё раз! Ещё раз! — она аж задыхалась от возмущения. — А во-вторых, ты назвал ему своё имя! Имя!

— А что такого страшного, что он знает моё имя?

Олеся схватилась за голову и зарычала.

— Никогда! Никому! Из нелюдей! Нельзя! Называть! Своё имя! Это знает каждый ребёнок!

— Да почему?!

— Потому что имя даёт ему власть над тобой! Имя — оно… оно как ключ к твоей… твоей сущности. Кто знает твоё имя, тот может сотворить против тебя любой бурт. Может наслать на тебя гнев богов. Кучу всего может с тобой сделать!

Я остановился, потрясённый таким откровением.

— Серьёзно, что ли?

— Нет, блин, я тут шутки шучу! Ну это же всем с самого раннего детства рассказывают!

— Не всем. В моём детстве ведьмы, домовые и всякие там лешие — это были персонажи сказок.

Олеся простонала.

— Блин! Всё время забываю, что ты — проснувшийся.

— Могла бы и сказать такую важную вещь, предупредить.

Она виновато посмотрела, видимо, осознав мою правоту. Но ничего не сказала. Мы пошли дальше.

— А почему так плохо, что я пообещал ему хлеба принести?

Олеся тяжело вздохнула.

— Ты реально хочешь ещё раз сюда переться, нести ему каравай?

— Конечно, нет! Обещать не значит жениться. Что он мне сделает, если я не приду?

Она смотрела на меня как на человека, который задаёт максимально тупые вопросы.

— Он может сделать с тобой абсолютно всё, что угодно! Тем более он знает твоё имя. Он может сделать так, что ты от кровати до двери дорогу найти не сможешь, заблудишься. Это же Тетис Лонкин! Старик Троп!

Я вздохнул и попытался отзеркалить гримасу и интонацию Олеси:

— Я пятнадцать минут назад впервые о нём услышал! И кроме того, что у него корни вместо ног, ничего про него не знаю. Можно было хоть какую-то инфу про него рассказать?

И вновь Олеся лишь поджала губы и ничего не ответила.

— Надо будет — схожу к нему ещё раз. Что уж теперь? Ты мне хоть про русалок этих ваших расскажи, пока не пришли. Что мне про них знать надо?

— А что про них рассказывать? Русалки как русалки.

— Наполовину женщины, наполовину рыбы? Или ожившие утопленницы? У вас какой формат принят для этих персонажей?

Ещё один тяжёлый вздох.

— Ни то, ни другое. Ундины — это что-то вроде озёрных или речных нимф, как их в греческих мифах описывали. Про нимф слышал?

— Я на первом курсе античку на пять сдал. Так что про нимф слышал, не переживай.

— Ну вот. Они — типа нимфы. Такие духи воды в женском обличье. Иногда могут заманить в воду и утопить, так что лучше к ним не приближаться. Хотя они сами людей не очень любят, редко им показываются.

— Понял. От русалок держимся на расстоянии. Теперь про разрыв-траву эту расскажи. Опасная она какая-нибудь? Ядовитая? Может, как-то собирать её надо особым образом?

— Собирать её действительно надо по-особенному. Но ты не парься. Это я сама всё сделаю.

Чтобы дойти до озера ундин, нам понадобился примерно час. Больше всего я опасался, что с озера опять поползёт туман, а из тумана полезут какие-нибудь очередные чупакабры. Но опасения не оправдались. Тропинка, изгибаясь и петляя, завела нас на крупный каменистый холм, а с вершины холма открылся совершенно идиллический пейзаж. Неширокое вытянутое озеро блестело, словно зеркало, в свете неподвижной луны. Берега заросли густым камышом высотой в два, а то и в три человеческих роста. Но кое-где в зарослях имелись просветы, в которых можно было свободно дойти до самой воды. К одной из таких прогалин мы и направились.

— Вот это камыш! — восхищённо сказал я, задрав голову и разглядывая необычайно густые и высокие прибрежные заросли.

Олеся тут же меня поправила:

— Это не камыш, а тростник. Вот только… — добавила она задумчиво, — это явно не фрагмитес аустралис… кажется. Но точно из тростников. Может, какой-то эндемик?

— Откуда такие познания в ботанике? Профессор Снейп заставляет зубрить на уроках зельеварения?

Она посмотрела на меня с выражением максимального презрения.

— Знаешь… Может, уже пора прочитать вторую книгу?

Я улыбнулся от нелепости такого наезда.

— Не поверишь, но я читал. Например, ты знаешь, кто определял человека как «мыслящий тростник»?

По выражению Олесиного лица было понятно, что про Паскаля она не слыхала. Но если она и растерялась, то ненадолго, и быстро перевела тему.

— Вообще-то для меня ботаника — это даже больше, чем увлечение. Это моя будущая профессия. Я на биофаке собираюсь как раз выбрать ботанику для специализации.

Она сказала это с лёгким вызовом, будто ожидая, что я сейчас начну над ней прикалываться. Но я ответил с искренним уважением:

— Достойная цель. Только давай поскорее соберём наш гербарий и будем сматывать удочки. Пока нас русалки в омут не утащили.

— Не каркай, дурак! — испугалась Олеся. — Накличешь!

— Кого?

— Кого-кого… Ундин! И вообще, отойди-ка лучше в сторонку. Мне надо ещё найти разрыв-траву и правильно собрать, чтобы она сама мне в руки далась. А ты мне будешь мешать!

— Да пожалуйста!

Хотя мне было любопытно посмотреть на эти ведьмовские штучки, спорить я не стал. Себе дороже выйдет. Просто отправился неспешно бродить вдоль озера. Я вглядывался в густые заросли тростника (а не камыша!), втайне надеясь увидеть там настоящую русалку. Но что-то сегодня не клевало, недобычливый выдался день. Или ночь? Вообще, интересно, который сейчас час?

Я достал из бокового кармана джинсов мобильник. Сети, естественно, никакой не было. Но, что интересно, время на нём высвечивалось ноль часов ноль минут. Мне вдруг взбрело в голову сделать несколько фотографий. Вдруг я стану первым в истории человеком, который сфоткал потусторонний мир? Это же круто! Но как только я тыкнул в иконку камеры, телефон внезапно вырубился и включаться наотрез отказался.

— Ну ложки-поварёшки! — расстроенно воскликнул я. У меня за спиной, там, где осталась ботанизировать Олеся, раздалось тихое хихиканье.

— И ничего смешного! — разозлился я. — Я только что упустил свой шанс войти в историю человечества!

Обернувшись, чтобы рассказать Олесе про свой провалившийся план, я увидел, что хихикала не она. Вместо моей юной спутницы в пяти шагах от меня стояла статная зрелая женщина, наполовину укрытая тростником. Впрочем, скрыть то, что на женщине нет никакой одежды, тростник не мог. В фигуре женщины была какая-то монументальная, мраморная красота, как у античных Венер. Такие же налитые груди, мощные бёдра и то, что высоким «штилем» называлось лоно, впрочем, скрытое густыми кудрями. Красивое скуластое лицо женщины не было ни бледным, ни мертвенным. Наоборот, если бы в небе было солнце, а не луна, я уверен, что разглядел бы у неё на щеках бодрый румянец. Чёрные мокрые волосы волнами сбегали у неё по плечам.

Ундина (конечно, это была она, кто же ещё?) смотрела на меня смело и насмешливо, даже с некоторым вызовом. А вот я растерялся от этой встречи и застенчиво пробормотал:

— Здрасьте!

— Зыдраситэ, — ответила глубоким хрипловатым голосом женщина. Было понятно, что слова этого она не знает, а просто повторяет его звукоподражательно. Но сам тембр голоса был такой чарующий, такой чувственный… У меня по позвоночнику побежали мурашки от этого голоса. Дрожащими пальцами я попытался запихнуть мёртвый мобильник обратно в джинсы, но промахнулся мимо кармана и уронил его на землю.

Я тут же присел, принялся шарить в траве, пытаясь его найти. Телефон решительно не хотел находиться. Пока я шарил, ундина подошла ко мне совсем близко. Что-то белое мелькнуло в поле моего зрения, и телефон ткнулся буквально в носок моего кроссовка. Это обитательница озера босой ступнёй пнула его ко мне. Я взял телефон, но смотрел не на него. Мой взгляд не мог оторваться от ступни, белевшей на фоне невысокой береговой травы.

Опять раздался лёгкий переливчатый смех, похожий на звон фарфорового колокольчика. Мой взгляд со ступни скользнул на точёную лодыжку. Проехался по крепкой мускулистой голени. На пару секунд задержался на круглой коленке с аппетитной ямочкой. Пополз выше по мощному бедру…

Ундина стояла, широко расставив ноги и не скрывая своих прелестей. Я застыл, сидя на корточках и глядя на неё снизу вверх, и просидел бы ещё неизвестно сколько, если бы она не хлопнула меня по лбу обжигающе ледяными пальцами. От этого лёгкого тычка я потерял равновесие и плюхнулся на задницу. В ту же секунду меня накрыло очередное видение.

Сначала перед глазами оказалось нечто совершенно невразумительное. Какая-то размытая муть, в которой медленно колышутся расплывчатые вытянутые пятна. Где я и что со мной — непонятно. У меня нет ощущения ни верха, ни низа. Я запрокидываю голову и вижу какое-то дрожащее, дробящееся, бесформенное серебряное пятно. И с ужасом осознаю, что я смотрю из-под воды на луну сквозь волнующуюся поверхность, а вокруг колеблются стебли подводных растений. Как всегда, видение внезапно оборвалось, и пришло другое. Ещё более непонятное: вокруг всё дрожит и трепещет, меня окружает какое-то стрекочущее мельтешение, от которого я буквально задыхаюсь, потому что оно лезет в рот, в нос, в глаза. Я машу руками, чтобы как-то разогнать всё это безобразие, но ничего не помогает. И вдруг эту шевелящуюся муть прорезает смутно знакомая двойная огненная вспышка, похожая на косой крест, и всё тут же прекращается.

Видение заняло всего несколько секунд, но пока я пришёл в себя и проморгался, рядом кое-что поменялось. Около пышнотелой ундины появились ещё две. Они были потоньше и помоложе, будто её младшие сёстры, а то и дочери. Мне в голову пришла странная ассоциация: мачеха из сказки про Золушку со своими родными дочерьми (но только из о-о-очень эротической экранизации). Одеты эти ундины были точно так же — выражаясь по-книжному, в костюм Евы.

То ли от недавних видений, то ли от обилия обнажённой женской плоти у меня закружилась голова. Я попробовал подняться, но меня шатнуло, и я опять плюхнулся на землю. Трио ундин синхронно рассмеялось, и две младшие подхватили меня под локти, помогая подняться. Даже сквозь куртку я ощутил, какие ледяные у них пальцы. Меня слегка напрягло, что, хотя я встал и укрепился на ногах, младшие меня не отпустили, а продолжали держать за руки.

Старшая ундина вдруг заговорила со мной на незнакомом языке. Вероятно, это был прусский. По фонетике он чем-то напоминал литовский, но был менее певучий, какой-то более грубый, угловатый. И в её речи попадались совсем уж странные звуки, вроде коротких дифтонгов.

— Простите, я вас не понимаю, — ответил я на её довольно длинную речь и виновато пожал плечами. При этом я прикладывал все усилия, чтобы смотреть ей прямо в глаза, а при моём росте это было трудно. Я был на голову выше обитательницы озера.

Ундина нахмурилась, услышав мой ответ. Она опять заговорила, чуть медленнее и громче, но понятнее от этого мне не стало. Я опять с улыбкой пожал плечами и повторил:

— Не понимаю!

Следующая фраза была произнесена грозным обвинительным тоном. После неё младшие ундины напряглись и крепче ухватили меня за руки. Старшая бросила ещё что-то командным тоном (типа «Тащите его, девки!») и сделала приглашающий жест рукой (мол, «Следуй за мной!»). Потом развернулась, демонстрируя, что сзади её формы ещё пышнее, чем спереди, и направилась вглубь тростника. Но у меня не было ни малейшего желания идти за ней. Как видно, младшие ундины это быстро поняли и попытались тянуть меня силком — не агрессивно, но настойчиво. Я стал сопротивляться, пытаясь вырваться и отступить. Однако девушки оказались совсем не слабыми. Освободиться из их цепких рук было нереально. Самой эффективной тактикой оказалось тормозить, упираясь каблуками в землю.

— Э! Э! Девчонки! Хорош! Вы что творите?! — почти закричал я.

Та, что была слева, промолчала. Правая негромко пробормотала сквозь зубы какое-то древнее ругательство. Во мне закипала и поднималась, как молоко в кастрюльке, паника. И я испытал огромное облегчение, когда услышал за своей спиной звонкий окрик Олеси.

Её речь можно было разделить на две части. Первая была понятная, но абсолютно неприличная. Вторая — непонятная, но, судя по фонетике, говорила Олеся на том же языке, что и ундины. По крайней мере, эти голые девки с ледяными пальцами её поняли и замерли на месте. Даже крутобёдрая предводительница остановилась и развернулась посмотреть, кто это там осмелился на них кричать.

Последовал обмен несколькими резкими фразами между Олесей и старшей ундиной. Я воспользовался ситуацией, умудрился вырваться из удерживавших меня рук и отступил на несколько шагов, поближе к своей спутнице. Но остался стоять между нею и ундинами. Не прятаться же мне за спину девчонки!

Я сунул руку в карман куртки, и янтарные чётки словно сами прыгнули мне в ладонь. Зрению сразу будто прибавили резкость. Я увидел, что никакой чувственной привлекательности в этих прусских русалках нет. Может, они и фигуристые, но кожа у них неприятно белёсая, как у заспиртованных уродцев из кунсткамеры, сто лет пролежавших в банке с формалином. Лица — злые и хищные. А глаза горят неприятным голубовато-холодным огнём.

— Олеся, чего им надо? — спросил я, не оборачиваясь. — О чём они клекочут?

— О чём, о чём… Глаз они на тебя положили. Забрать хотят. К себе, в озеро.

— Скажи им, что я не хочу.

Она насмешливо фыркнула за моей спиной.

— Думаешь, их это парит?

Старшая из ундин что-то громко крикнула. Младшие как-то напряглись и начали угрожающе к нам приближаться.

— Чего они? — обеспокоился я.

— Решили, что мы заклинания какие-то непонятные читаем. Кричит, чтобы прекратили колдовать.

Ситуация складывалась совершенно идиотская. Три голые тётки (хорошо, хорошо — ундины) на ровном месте затеяли с нами конфликт. Если бы я знал язык, я бы, конечно, попытался как-то разойтись миром, объяснить, договориться. Но, к несчастью, общаться с ними могла только Олеся. А она явно не собиралась лясы точить. Я услышал, как она произнесла какую-то длинную и явно угрожающую тираду, в которой мне послышалось одно знакомое слово — «зиггон».

На ундин её заявление произвело, я бы сказал, смешанный эффект. Пара молодых остановились с крайне озадаченными лицами. А вот предводительница… Она сильно разозлилась и начала что-то декламировать с завывающими интонациями и энергично махать руками.

— Капец! — отчаянно выдохнула мне в самое ухо Олеся. — Хана нам!

— Почему?

— Она колдовать начинает.

— Ты траву свою собрала?

— Да. А при чём тут…?

— Тогда валим!

Я не дал ей закончить вопрос, а просто развернулся, схватил её под локоть и рванул вперёд, подальше от этих недоделанных Цирцей. Олеся сначала по инерции последовала за мной, а потом активно включилась в мой план стратегического отступления.

Однако далеко убежать нам не удалось. Под крики и завывания ундины внезапно задул очень сильный ветер. Он дул прямо нам в лицо, швыряя в глаза пыль, грязь, сухую траву. Мы вынуждены были снизить скорость, перейти на шаг, а потом и вовсе остановиться, мучительно щурясь и пытаясь защитить глаза от летевшего в них мусора. Пришлось повернуться к ветру спиной.

Тогда ветер резко ослабел, но буквально на несколько секунд. А потом на нас обрушился шквал бешеных насекомых, похожих на помесь бабочки со стрекозой. По-моему, что-то подобное водится и в нашем родном мире и называется подёнками. Они не жалили, не царапали, не причиняли боли. Но их было так много, такое густое было облако, которым они нас окружили, что я испугался: как бы сейчас просто не задохнуться. Чёртовы русалки! Не смогли меня утопить в воде, так решили удушить своим колдовством! И как только я об этом подумал, меня озарило. Вот что это! Вот что шуршало и стрекотало в моём втором, спасительном видении.

Я попытался поделиться этой информацией с Олесей. Но едва приоткрыл рот, как в него моментально набилось изрядное количество насекомых. Я принялся отплёвываться, махать руками, пытаясь отогнать потусторонних подёнок от лица. Что же это за крестообразная вспышка нас спасла? Где я уже видел такое? И ведь когда-то она тоже защитила меня. Нет, не меня! Не одного меня — нас с Олесей. А когда нам надо было с Олесей защищаться?

Серый!

Свист. Звук удара. И на Сером лопается куртка и толстая фланелевая рубаха…

Огненная плётка!

— Олеся, плё… Тьфу! Тьфу ты, блин!

— Чё? — донеслось до меня сквозь оглушающий стрекот.

— Твоя волшебная плётка! — умудрился выкрикнуть я, и тут же заперхал, закашлялся. Проклятые подёнки умудрились прорваться даже мне в горло.

Через пару секунд косой огненный крест перечеркнул пространство рядом со мной. И в то же мгновение все подёнки просто осыпались, будто моментально умерли. В десяти шагах от нас стояли ундины. Они смотрели на плеть в руке Олеси выпученными от ужаса глазами.

Олеся просто пылала гневом. Она сделала несколько шагов к ним навстречу и подняла, словно для замаха, руку со своей чудо-плёткой. Все три ундины рухнули на колени и буквально взвыли, заголосили, запричитали. Не понимая ни слова, я прекрасно уловил смысл их плача: они молили о пощаде.

Олеся застыла перед ними с поднятой рукой. Я видел, как рука, сжимающая плётку, начала дрожать. Сначала слегка, потом всё сильнее и сильнее…

— Забери… у меня… п-плётку, — не разжимая зубов, одним лишь уголком рта еле слышно проговорила Олеся.

Я поспешил выдернуть плётку из её пальцев. Но как только я это сделал, в ту же секунду она исчезла. А Олеся облегчённо выдохнула. Потом обратилась к рыдающим ундинам с краткой, но энергичной речью. Те, вероятно, поняли, что прямо сейчас их убивать не будут, и немного успокоились. Но с коленей подниматься не спешили. Олеся задала какой-то вопрос. Предводительница, кажется, ответила утвердительно. Олеся ещё что-то сказала. Предводительница встала на ноги и опять начала камлать.

— Что она делает? — шёпотом поинтересовался я.

— Молчи.

Я опасался, как бы на нас не обрушился новый ураган и, например, дождь из озёрных жаб. Или град из пиявок. Но нет. Как только ундина дочитала своё заклинание, в воздухе возле неё возникло странное переливчатое свечение, похожее на лунную дорожку. Только она бывает на воде и горизонтальная, а эта была вертикальная и в воздухе.

Олеся бросила какую-то небрежную фразу, словно милостиво что-то разрешая ундинам. Услышав её, все трое вскочили и моментально исчезли в зарослях тростника. Только вертикальная лунная дорожка да пёстрый ковёр из мёртвых подёнок на земле доказывали, что всё это мне не привиделось.

— Фух, блин! Спасибо, что с плёткой помог. Я чуть не обос…

— Не осрамилась, — подсказал я.

— Вот-вот. Ещё несколько секунд — и алес.

— Из-за чего так?

— Сложно объяснить. У нас дома она подпитывается от всего окружающего мира — травы, деревьев, облаков. А тут, чтобы её поддерживать, нужно черпать силы из самой себя. Больше неоткуда. А это очень тяжело. Теперь недели две её вызвать не смогу.

— Сожгла почти всю ману?

— Типа того.

Я показал пальцем на трепещущее сияние, которое нам оставила ундина.

— А это что за бабуйня?

Олеся хитро улыбнулась.

— О-о-о, тебе это понравится! Конечно, не так, как эти селёдки с сиськами, но всё же.

В её голосе я услышал странную ноту упрёка или недовольства мной.

— В каком это смысле — они мне понравились? — возмутился я.

— Да в прямом! Глаза выпучил, слюни пустил… Вот они тебя чуть под воду и не утянули!

— Кто? Я — слюни?! Да на хрен мне эти девки холоднючие? И вообще — все эти вечера на хуторе близ Диканьки достали уже! Тошнит меня от них!

— Откуда ты знаешь, что они холодные? Ты их ещё и лапал, что ли?

— Это они меня хватали! А я даже через куртку чувствовал, что они ледяные! Думал, всё — сейчас мне полное одержание настанет!

— Какое ещё одержание? — не поняла она.

— Ты эту книжку не читала, не заморачивайся.

Олеся лишь презрительно хмыкнула мне в ответ и отвернулась.

— Ладно, Олесь, — примирительно сказал я. — Пойдём уже. Нам ещё обратно пилить и пилить. А сил уже и так на донышке.

— А вот насчёт этого ты не прав! — она опять обернулась ко мне.

— Насчёт сил?

— Насчёт «пилить», — Олеся показала рукой на результат ундиньего колдовства, переливавшийся и дрожавший в воздухе. — Знаешь, что это?

— Что?

— Это дверь. Они открыли нам выход домой!

Я ушам своим не поверил.

— Ты хочешь сказать, что эти русалки пробили для нас портал обратно в наш мир?

— Именно!

У меня просто гора с плеч свалилась! Хоть Олеся и говорила, что здесь не возвращаются той же дорогой, какой пришли, я в это не очень верил. И полагал, что нам предстоит долгий обратный путь — мимо Старика Троп, мимо поляны с Марасом и его кобылами, через папоротники со светляками-душами, через бесконечный туман. Одна лишь мысль об этом обратном пути лишала меня сил. Но теперь — совершенно другое дело!

— Так чего мы ждём?

Олеся молча взяла меня за руку. Мы подошли к сиянию, замерли на несколько секунд…

— Три-четыре! — скомандовал я, и мы синхронно шагнули…

…чтобы очутиться по колено в холодной воде.

Глава 21. Пустые хлопоты

Вы всё сварили к кутежу.

Я вас за это награжу.

Но надо цель иметь в виду:

Попеть, сплясать и на ходу

Заклясть, заговорить бурду.

Шекспир

— Вот же… стерляди! — в сердцах воскликнула Олеся, а я внутренне одобрил это выражение. У неё очень неплохо получалось перенимать мой стиль ругательств.

— Надо было мне их там насмерть запороть плёткой! — не успокаивалась Олеся.

Мы стояли в нескольких шагах от берега в каком-то водоёме, со всех сторон окружённом густым лиственным лесом. Однако не было ни малейших сомнений, что мы вернулись в наш мир: на небе сияли звёзды, полная луна не висела над макушкой, а робко выглядывала из-за верхушек полуголых деревьев. И, главное, воздух здесь был совершенно другой — наш, привычный, живой, а не как из палеолита. Восточный край неба начинал светлеть, и темнота уже была предутренняя, не густая.

— Да ладно, не кипятись, — попытался я успокоить Олесю, сам выходя на берег и помогая выбраться ей. — Может, эти ундины и не могли портал открыть не в воду? Хорошо ещё, что не на глубину нас отправили.

— Тогда я точно вернулась бы и их истребила! — кровожадно заявила Олеся. Следуя моему примеру, она сняла кроссовок и вылила из неё воду.

— Эти голожопые кильки моей плётки не пережили бы. На них она гораздо сильнее действует. Видал, как они тогда пересрали? — она сняла второй кроссовок и тоже освободила его от воды. — Ты, кстати, молодец! Очень вовремя придумал плётку применить.

— Я не придумал. Я увидел. Видение у меня про неё было. И про Мараса, кстати, тоже.

Олеся с удивлением уставилась на меня.

— А чего же ты мне раньше не сказал?

— Да потому что сам не сразу понял, — ответил я. — Это, знаешь ли, не инструкция по применению: сделайте а, потом сделайте бэ… Про плётку вообще непонятное привиделось: сначала меня под воду утаскивали, а потом всё это мельтешение с насекомыми, и вдруг — вспышка, крест-накрест. До меня дошло, что это такое, только когда мы чуть не задохнулись от этих подёнок.

— Знаешь, всё равно — это круто.

— Что круто?

— Твой дар. Вообще, дар очень мало у кого бывает. Да ещё такой крутой — видеть развилки событий. Тебе надо его развивать, учиться управлять им.

Мне вдруг стало интересно:

— Слушай, а у тебя есть дар?

И вдруг Олеся — самоуверенная, порой наглая до хамоватости — смутилась, опустила глаза, едва ли не покраснела и тихо выдохнула:

— Ну… есть.

— А какой? — спросил я и тут же пожалел об этом. Очевидно, это был слишком интимный вопрос. Однако Олеся подняла на меня глаза и ответила:

— Я понимаю растения и грибы.

— Э-э-э… В смысле — разбираешься в растениях и грибах? Поэтому и пошла на ботаника учиться?

Она помотала головой.

— Нет. Не разбираюсь. Я их понимаю. Это нечто вроде телепатии по отношению к растениям. Я могу воспринимать их ощущения. Но они всё чувствуют совсем не так, как мы. Короче… трудно объяснить. Но на ботаника пошла из-за этого, да.

Я попытался это переварить. Телепатия с растениями. И грибами. Обомлеть круто! Наверное…

— Интересный у тебя дар, — я постарался выразиться поаккуратнее. — Но мне не очень понятный. А можешь привести какие-то примеры? Как ты их чувствуешь?

Задав вопрос, я принялся стягивать мокрый носок с правой ноги, с трудом балансируя на левой. Выжал его, как мог, и надел обратно. Олеся в точности повторяла мои действия, параллельно рассказывая:

— Ну, вот, например, дуб, через который мы прошли в мир Велей. Он… он как сиамские близнецы: вроде бы их два, а по сути — один. И при этом он словно бы есть и в нашем мире — и одновременно в том. В общем, для него всё двоится, отражения отражаются в отражениях, как зеркало в зеркале. Такая дурная двойственность, как бывает дурная бесконечность. Понимаешь?

Я кивнул, сделав вид, что понимаю.

— Или вот та же разрыв-трава. Она, знаешь, такая… с характером. Ярая, как Старик Троп сказал. И как будто даже разумная. Например, если бы я её для себя хотела сорвать, для личной надобности, она бы мне не далась. А для дедушки — согласилась. И в ней очень много силы… м-м-м… магической, так скажем.

Мы выжали носки, обулись и были готовы идти к рагане. Имелось лишь одно маленькое препятствие: мы не знали, где находимся, и куда идти. Однако оно разрешилось быстрее и проще, чем я ожидал. Олеся сняла рюкзачок и достала из него… Эдвина!

Очешуеть! Я совсем забыл про нашего домашнего ужа, а он, оказывается, всё это время спокойно дрых у Олеси за спиной.

— Это получается, мы Эдвина всю дорогу с собой таскали? — озвучил я своё удивление. — По всем нашим мытарствам?

— А что ему? — ответила Олеся. — Эдвин — существо хладнокровное, зря волноваться не будет. Ему дедушка сказал меня сопровождать, вот он и исполняет свою службу.

Она аккуратно опустила ужа на землю и заговорила с ним на прусском языке. В её речи мне были понятны лишь два слова — «Эдвин» и «Йодуте». Но и этого было достаточно, чтобы понять: Олеся просит ужа опять указать нам путь к рагане.

— А как он сможет нас отвести? — поинтересовался я. — Допустим, он знал дорогу от дома к Йодуте. Но дорогу отсюда он же не знает. Мы и сами без понятия, где это «отсюда».

— Не знает, — согласилась Олеся. — Но ему это и не нужно. Эдвину главное — указать цель. А путь к ней он отыщет. Такая у них есть способность, у пагинов.

— Круто! Прямо как самонаводящаяся ракета! Слушай, а он понимает только прусский язык?

Олеся задумалась.

— Не знаю. Мне кажется, это ближе к телепатии, чем к общению словами. Но так принято: обращаться к пагинам только на прусском. Всё, не мешай!

Она снова заговорила с ужом, при этом нежно поглаживая его двумя пальцами по голове. Эдвин, как мне представилось, сначала не мог сообразить спросонья, чего от него хотят, потом понял и долго про себя матерился, но наконец смирился, вздохнул и пополз туда, куда попросили. Мы пошли за ним.

— Блинский коржик! — выругался я, споткнувшись о прятавшийся в траве корень. — Знать бы, хоть сколько нам пилить: час, три, пять, сутки?

— Не очень много. Я думаю, эта ведьма уже знает, что мы вернулись, и откроет нам короткую тропу.

— Как это — уже знает? — удивился я.

— У раган, особенно таких сильных, как Йодуте, есть свои методы, — уклончиво ответила моя спутница. Я заподозрил, что она просто не знает точный ответ.

— Думаешь, у неё есть золотое блюдечко, по которому катается наливное яблочко? И она там нас видит, как в телевизоре?

— Это в ваших русских сказках такое практикуется. А у нас в Самбии другие методы. Например, можно взять чашу, вырезанную из человеческого черепа, налить туда зелье из жабьих глаз и крысиных хвостов…

Сначала я принял всё за чистую монету, но быстро сообразил, что она меня троллит, и подхватил:

— Капнуть соплей сифилитика и размешать всё берцовой костью собаки, издохшей от бешенства…

Олеся с озорной улыбкой посмотрела на меня.

— Откуда ты узнал наши фамильные рецепты?

— Я по ночам промышленным шпионажем занимаюсь. Ваши волшебные книги на телефон переснимаю и заклинания наизусть заучиваю.

— Я так и подозревала!

Мы оба захихикали. Не потому, что это были такие уж смешные шутки. Просто нервы за эту ночь настолько вымотались, что психика требовала хоть немного сбросить напряжение. Только между нами двоими была серьёзная разница. Олеся шагала вслед за целенаправленно ползущим Эдвином и думала, что всё самое трудное уже позади. А я шёл с тяжёлым сердцем, потому что из головы не желала уходить картинка: я, весь в крови, иду по трассе с Олесей на руках, и машины, едущие навстречу, пугливо меня объезжают…

Когда мы вышли на небольшую поляну, уж внезапно прекратил своё уверенное движение и свернулся кренделем. Олеся очень удивилась.

— Эдвин, ну чего ты? Устал? Заблудился? — ласково заворковала она над ужом, и я, после всего пережитого за эту ночь, не удивился бы, если змей ответил. Но Эдвин молчал.

Зато до нас донёсся какой-то далёкий звук. Сначала я не мог сообразить, что это, и только понимал, что в лесу он совершенно неуместен. Звук шёл непрерывно, усиливаясь, нарастая, становясь громче, пока до меня наконец не дошло, что это — рёв мотора мотоцикла. И самое странное — он шёл откуда-то сверху, с неба, на котором, бледнея, истаивали звёзды.

Я не поверил своим глазам, когда увидел в вышине силуэт мотоцикла с ездоком. Но силуэт очень быстро рос, приближаясь, потом вдруг яркой звездой вспыхнула фара, и мотоцикл по широкой дуге спикировал вниз, прямо на нашу поляну. Проехав пару метров, байк остановился, и с него спрыгнула высокая тёмная фигура, затянутая в кожу. Стремительно приближаясь к нам, она на ходу сняла шлем, очень кинематографично взмахнула длинными чёрными волосами и оказалась, разумеется, не кем иным, как Йодуте.

Я не очень удивился такому эффектному появлению раганы: моя удивлятельная мышца за сегодня уже просто не способна была сокращаться. Но отметил для себя, что магия раган умеет проделывать фокусы не только с пространством-временем, но и с гравитацией.

— И снова здравствуйте! — поприветствовал я одноглазую ведьму.

— Добыли? — каркнула она хриплым голосом.

Ни тебе «здрасьте», ни «как дела»! Совсем одичала тётка у себя в лесу. Она подошла к нам почти вплотную и жадно обшаривала своим одноглазым взглядом. Я сжал в кармане чётки, присмотрелся к её истинному облику и почувствовал, что моё впечатление от раганы поменялось. Если при первой встрече её бельмастый взгляд пугал, то теперь, после знакомства с Марасом, он вызывал у меня максимум лёгкую брезгливость.

— Да, добыли, — ответила ей Олеся.

— Покажи!

Пока Олеся возилась с рюкзачком, Йодуте аж тряслась от нетерпения. Пальцы на её дрожащих руках были полусогнуты и напоминали птичьи когти. Когда Олеся извлекла из рюкзака аккуратный свёрток и раскрыла его, рагана сдавленно вскрикнула. На белоснежном платке лежало несколько листочков. По форме они были похожи на банальный лавровый лист, но имели насыщенный багряный оттенок. Такой же дают осенние листья некоторых клёнов.

— Давай, давай скорее! — прохрипела рагана и протянула жадно растопыренную руку.

Олеся спокойно свернула платок и убрала обратно в рюкзачок.

— Мы договаривались, что вы дадите мне рецепт зелья, — очень спокойным голосом сказала она. — И я так и не добилась ответа: сколько времени у вас займёт приготовление?

— Сейчас! — рагана быстро развернулась, подошла к байку и вытащила что-то из бокового кофра. Потом вернулась к нам, и в одной руке у неё была пластиковая литровая бутылка с мутной жидкостью, а в другой — листок формата А4 с печатным текстом. Рагана сунула листок в руки Олесе.

— Вот тебе рецепт, если уж так приспичило! — и на её лице возникла улыбка, больше похожая на хищный оскал. — Но, клянусь Гилтиной, он тебе ничем не поможет. Потому что главное — не рецепт, а заклинание!

Йодуте поднесла бутылку к лицу, зажмурила зрячий глаз и стала что-то беззвучно шептать. И я с удивлением увидел, как белёсая бурда в бутылке за несколько секунд сделалась прозрачной, как хрусталь. Закончив колдовать, ведьма протянула бутылку Олесе.

— Забирай и давай мне разрыв-траву!

Ведьма была так напориста, что Олеся на автомате всё взяла, хотя по лицу было видно — она ничего не понимает, как и я.

— Давай!

Йодуте гаркнула таким тоном, что я испугался, как бы она не вцепилась бедной Олесе в горло. Та от неожиданности сделала шаг назад, потом нехотя сунула руку в рюкзак, достала свёрток. Ведьма тут же выхватила его, поднесла свёрток к носу, жадно вдохнула запах. По лицу у неё пробежала судорога восторга.

— А это — что? — спросила Олеся, глядя на бутылку с прозрачной жидкостью.

— Что-что! Зелье. Прадеду твоему, как договаривались!

Олеся непонимающе нахмурилась.

— В смысле — зелье? Вы же говорили, что вам нужна для него разрыв-трава. Как вы могли его сварить без неё?

Ведьма осклабилась и глумливо захихикала.

— Я говорила, что мне нужна, да. Но я не говорила, что для этого зелья.

— Я не понимаю… — растерянно пробормотала Олеся. — Так если… если разрыв-трава для этого зелья не нужна, зачем же мы тогда?.. Зачем мы ходили в мир Велей? Зачем мы так рисковали? Почему?

Я уже всё понял и объяснил Олесе, наивной душе:

— Потому что эта одноглазая карга нас просто использовала! Втёмную! Сама побоялась лезть в эти дебри и отправила нас!

Глухая подсердечная злоба закипала во мне. Мы двадцать раз чуть не погибли, еле-еле выбрались, я повесил себе на шею долг перед древо-дедом — и всё это, оказывается, были пустые хлопоты! Вылечить Конрада Ивановича можно было и без этой клёванной травы!

— Одноглазая, да! — совершенно безумным тоном заголосила Йодуте. — Но это не надолго! Нет, не надолго! С разрыв-травой я теперь верну себе глаз! А такие простаки, как вы, всегда будут у меня на побегушках!

И ведьма захохотала совершенно сатанинским смехом. Её, в общем-то, красивое лицо сделалось отвратительно-пугающим. Впервые в жизни мне неудержимо захотелось ударить человека, прибить, покалечить! Я сжал кулаки и решительно шагнул вперёд, чтобы рассчитаться с подлой раганой. Но в ту же секунду между нами возникла громадная гадюка, которая предупреждающе зашипела. Так рычит пёс, почуявший угрозу в отношении своего хозяина. Я сначала замер, потом медленно сделал шаг назад.

— Правильно, оглобля, стой где стоял! — каркнула ведьма. — Правнучку зиггона я не трону. А ты — никто и ничто, пустое место. Я могу скормить тебя своей ангине, и никто мне слова не скажет.

Слетевшая с катушек рагана продолжила над нами глумиться и теперь повернулась к белой, как мел, Олесе, стоявшей, закусив губу.

— Ты, рыжая глупёха, передай своему прадеду, что я теперь закончу то, что он не доделал. Он не смог, а я смогу! Так и передай!

— О чём это вы? — удивлённо спросила Олеся.

Видимо, она тоже не понимала ничего из словесного потока ведьмы.

— Он знает, он поймёт. Ты, главное, передай, как я сказала.

— Ничего я передавать не буду, — набычилась Олеся. — Пока не объяснитесь.

— Хочешь знать, да? Любознательная, да? И рецепт зелья ей подавай, и про глаз расскажи. Ну ладно, расскажу.

Рагана вдруг успокоилась, безумная радость из неё выветрилась, и заговорила она спокойно и зло.

— Лет десять тому собирала я травы и не заметила, как забрела в заповедную рощу. В рощу Перкуна. Ну и по глупости сорвала там кое-что. За это разгневался на меня Перкун, слепоту наслал. Я кинулась к зиггону, плакалась, каялась — и он меня отмолил, вернул мне один глаз. А второй остался с бельмом. Зиггон сказал: не прощает Перкун. Только я не верю! Это он нарочно не стал второй отмаливать! Поучить меня вздумал, как девчонку сопливую! Да только я не дура! И через его же соплячку лекарство себе добыла!

И Йодуте опять захохотала, вероятно, находя такой поворот событий очень ироничным. Лично я в этом увидел признаки больного и искривлённого сознания. Похоже, оно одинаково извращённое у всех раган.

Я посмотрел на Олесю и испугался. Щёки у неё пылали, словно она только что получила пару звонких пощёчин. А в глазах угадывалась такая ненависть, такая ярость, что я испугался, как бы она прямо сейчас не кинулась на эту ведьму с мозгами набекрень. Я осторожно взял Олесю под локоть.

— Пойдём, Олесь. Ты же видишь, она чокнутая. Пойдём!

Она молча развернулась, и мы пошли прочь. За спиной взревел мотоцикл, а потом стал быстро затихать, удаляясь. Рядом с Олесей полз такой же растерянный, как и мы, Эдвин.

Хотя заветное зелье, способное поставить на ноги Конрада Ивановича, лежало у Олеси в рюкзачке, уходили мы словно оплёванные. Что ж, следует крепко-накрепко запомнить: с раганами нельзя иметь никаких дел! Если, конечно, ты не мазохист.

Олеся остановилась, присела, погладила ужа.

— Пойдём домой, Эдвин, к дедушке.

И хотя говорила она по-русски, змей, видимо, её понял и очень уверенно пополз куда-то вправо, в глубину леса. Нам ничего не оставалось, как последовать за ним.

Моя спутница была мрачна, как смерть на свадьбе, и я решил попробовать хоть чуть-чуть её растормошить.

— Слушай, а ты знала про эту историю с глазом?

Олеся лишь издала короткое мычание — отрицательный хорей.

— А не может эта ведьма нас с лекарством кинуть?

— Нет.

Ну хотя бы заговорила! Уже прогресс.

— А почему ты так уверена?

— Потому что это будет прямое оскорбление. А оскорбление одного зиггона — это плевок во всех жрецов. Её тогда просто в порошок сотрут.

— Это было бы хорошо… — мечтательно сказал я и тут же спохватился. — Хорошо, не то, чтобы она кинула, а чтобы в порошок её… Ну ты поняла.

Олеся опять промычала, на этот раз — утвердительным ямбом.

— Да не переживай ты так! Ну, оказались мы лохами, пошли своими руками чужой жар таскать… в смысле — каштаны из огня выгребать. Или как оно там? Совсем уже башка не варит: спать хочу — умираю. Чего ты так загрузилась? Тебя никогда раньше не кидали, что ли?

— Нет.

Эх, бедная юная наивная девочка! Сколько ещё удивительных открытий готовит тебе жизнь!

— Тогда поздравляю с дебютом!

— Спасибо, — очень кисло ответила Олеся.

— Да не парься! Смотри на это как на интересное приключение! Ну ведь круто же получилось! Сходили практически на тот свет и вернулись живые и здоровые. Навидались такого, что на всю жизнь запомнится. Один Марас этот жуткий чего стоит! Не приведи боги, он мне приснится! Не факт, что я тогда постель не намочу.

Олеся криво усмехнулась.

— Знаю я, кто тебе сниться будет, — хмыкнула она.

— Кто?

— Кто-кто! Ундины. И не факт, что тогда постель тоже сухая останется.

— Так! Я попросил бы без гнусных намёков и личных выпадов, — шутливо возмутился я. — И с чего ты взяла, что эти бесхвостые русалки мне понравились?

Такого лукаво-насмешливого взгляда я ещё ни разу у Олеси не видел.

— Некоторые реакции организма, — сказала она, — мужчинам довольно сложно скрыть.

Я аж остановился от изумления, и Олеся успела отойти от меня на десяток шагов вперёд, прежде чем я выдавил:

— Погоди, погоди, ты хочешь сказать, что… что у меня… на них…?

— Угу!

— Да ладно! А почему я этого не заметил?

— Ну уж не знаю, наверное, на другое смотрел.

Я хотел ехидно поинтересоваться, почему же тогда она всё заметила, но кое-что помешало это сделать. Точнее, кое-кто. Из-за огромного выворотня (когда-то я вычитал, что так называются торчащие корни поваленного дерева) нам навстречу шагнул абсолютно голый мужик с дубиной на плече. Точнее, это была отломанная толстая ветка. Сначала у меня в голове мелькнула абсурдная мысль: кто-то не закрыл портал в каменный век, и к нам проник какой-то кроманьонец. А потом я узнал в голом мужике Серого.

— Наконец-то я вас выследил, — сообщил он нам с очень довольной ухмылкой.

Обомлеть! Выследил он нас, следопыт наверхуев!

Внезапно Серый ринулся вперёд и с размаху ударил Олесю дубиной по голове. Раздался жуткий звук, словно хрупнуло страусиное яйцо, и Олеся упала навзничь на мокрую листву. Это произошло так быстро, что я не успел ничего сделать.

Серый повернулся ко мне, ещё более довольный.

— Ну здорово, Глиста! Давно не виделись.

Глава 22. Без вариантов

Ещё я вспомню когда-нибудь

Далёкое это утро лесное:

Ведь был и другой предо мною путь,

Но я решил направо свернуть —

И это решило все остальное.

Роберт Фрост

Первое, что я подумал: обманул меня мой «дар». Никуда я уже с этой поляны не уйду, ни с какой Олесей — ни с живой, ни с мёртвой. Я, как Герман, обдёрнувшийся на последней карте, поверил видению — а зря. Против Серого, вооружённого дубиной, у меня не было шансов.

— Ты зачем её убил, псина?! — выкрикнул я.

Если первым моим чувством было испуганное изумление, то теперь его вытеснили гнев и ярость. Я не сомневался, что Олеся мертва. После такого удара череп просто не мог не лопнуть, как глиняный горшок.

— Псина — это ты, Глиста, — медленно, почти ласково ответил Серый. — Шавка позорная, за бабью юбку прячешься. Только теперь эта сикильдявка свой кнут больше не достанет. — Он непроизвольно потрогал шрам, оставшийся на лице после первой встречи с Олесей. — А я — волк. Понял? Волк! И я тебе, шавке, кишки вытащу и на них же тебя повешу.

Говоря всё это, Серый медленно надвигался на меня, а я в ответ отступал — назад и чуть в сторону.

— Если ты такой смелый, на хрена тебе дубина? — почти крикнул я. Мне просто хотелось его поддеть, разозлить, ударить хотя бы словами. Потому что руками я его не достану. За все двадцать восемь лет моей жизни (не такой уж длинной она оказалась) я дрался ровно ноль раз. Из всех видов спорта мне довелось заниматься только шахматами (полгода в шестом классе, пока не выявилась моя бездарность). С такими навыками сложно постоять за себя. Даже если бы Серый был не оборотень, а обычный гопник с района.

Он посмотрел на ветку в своих руках, словно впервые её видел.

— Да. Она мне ни в … не всралась. Я тебя голыми руками порву!

Дубина полетела в сторону, но — в противоположную той, в которую я медленно смещался. Серый был не дурак и не собирался дарить мне оружие.

Оружие… Я тоскливо шарил глазами по поляне, где мы находились, пытаясь найти хоть что-нибудь, что можно было бы использовать в драке. Но, как назло, ничего не обнаруживалось. Всё, что было в пределах видимости, — это неподвижное тело Олеси, поваленное дерево, корни которого торчали, как растопыренные пальцы, и глубокая яма, оставшаяся там, где дерево росло.

В приступе безумной надежды — а вдруг у меня завалялся какой-нибудь забытый нож? — я сунул руку в карман куртки. Разумеется, никакого ножа там не оказалось. Нашлись только мои янтарные чётки. Я представил, как Серый, когда меня убьёт, будет обшаривать мои карманы (а он обязательно будет!) и заберёт чётки себе. От этой картины я ощутил новую вспышку ярости и стиснул в пальцах янтарные бусины.

Тотчас же передо мной в ускоренном режиме промчалось очередное видение. В нём почему-то не было меня, был только мой бывший коллега по бригаде. Вот Серый бежит через поляну прямо на меня, стремительно сокращая расстояние, но отчего-то так и не добегает, его останавливает какая-то чёрная молния из-под земли. План резко меняется с общего на средний, и Серый вновь приближается странными дёргаными рывками, а тот, чьими глазами я всё вижу, так же порывисто от него уклоняется. Третий план — крупный. Я вижу только лицо Серого: странно выпученные глаза, косой шрам на щеке, оставленный волшебной плёткой, двухдневная щетина на подбородке. Губы искривлены так, словно он пытается сдержать смех, но в конце концов они раздвигаются, и изо рта тёмным вишнёвым потоком хлещет кровь. На этом видение оборвалось.

Если честно, я ничего не понял. Те трансцендентные силы, которые всучили мне мой «дар», оказались любителями ребусов и головоломок. Надеюсь, это просто такая мудрёная, заковыристая подсказка, а не обманка, как я подумал пару минут назад. Значит, надо соображать, разгадывать и тянуть время.

— Чё ты пятишься, как рак? — крикнул мне Серый. — Иди сюда, раз на раз, как пацан!

Я на такую дешёвую провокацию не поддался и продолжил своё тактическое отступление, смещаясь вдоль края поляны.

— Чё ты так взъелся на меня, Серый? Чё я тебе сделал-то? Не лень же тебе было меня выслеживать, подстерегать. С буя ли?

Он аж остановился, и ноздри у него гневно раздулись.

— Потому что ты меня перед вожаком подставил! И потому что я волк, а ты — сявка! А сявка должна знать своё место!

— Давай договоримся о терминах. Всё-таки я сявка или шавка? Ты уж определись, волк-зубами-щёлк.

Серый в ответ незатейливо послал меня по общеизвестному адресу.

— Сам туда иди, игуанодон топтаный!

— За метлой следи, чухан!

Вилктак резко кинулся на меня, а я ещё резче рванул влево. Но это оказался обманный приём: Серый меня только пугнул. Кажется, оборотень хотел ещё потянуть время, до самого донышка насладиться игрой в кошки-мышки.

Мне в голову пришла одна идейка. Я достал из кармана чётки, покрутил их в пальцах и сказал тем самым «хихакающим» тоном:

— Ты сейчас развернёшься и уйдёшь отсюда!

Серый насмешливо оскалился, крикнул:

— Для меня твой бурт — беспонт!

Ага, так и запишем: на вилктаков все эти джедайские штучки не действуют. Ищем дальше…

— Серый, а это ведь ты нас на остановке пас? Ты сидел? — вспомнил я фигуру в чёрном худи, стремительно удалившуюся при нашем с Олесей приближении. — Я тебя тогда срисовал.

Серый ничего не ответил, но по тому, как он злобно засопел, стало ясно, что я угадал. Параллельно с этим разговором я всё прокручивал и прокручивал в голове своё видение, но никак не мог его разгадать. Почему он так и не добежал до меня? Из-за чего так дёргано надвигался? Откуда кровь? Ни малейшей догадки! Зато в поле зрения попалось кое-что другое…

— А ты и по ночам нас подстерегал? — продолжил я дразнить его. — Холодно же! Небось, все яйца себе отморозил. Ну, точно, так и есть! Я же вижу, какие они у тебя синие!

Я даже невежливо ткнул пальцем в направлении предмета беседы. И Серый купился — сделал то, что мне было надо! На секунду он опустил глаза, чтобы проверить цвет своих бубенцов. В этот момент я кинулся к выброшенной Серым дубине, к которой уже успел потихоньку подобраться, сделав большой крюк по краю поляны. Я подхватил её и, повинуясь внезапному порыву, размахнулся и швырнул дубину в Серого! Это была ошибка. Дубина просто пролетела мимо, не задев его даже краем.

Серый громко и обидно захохотал.

Я понял, что профукал свой единственный шанс, и стал, ускоряясь, отступать спиной вперёд. Лишь бы только не споткнуться обо что-нибудь!

Серый заметил, как расстояние между нами увеличивается.

— Не пытайся свалить, Глиста! Я же тебя по-любому догоню. Но сначала перегрызу горло твоей сучке.

Услышав это, я сразу остановился. Серый довольно осклабился и остановился.

— Глиста! Хочешь жить?

Я ничего не ответил на его идиотский вопрос.

— Я могу тебя отпустить, — продолжал изгаляться Серый. — Хочешь?

Он замолчал, будто всерьёз ожидая моего ответа. Но не дождался.

— Не, в натуре могу отпустить! Если ты встанешь на колени и скажешь: «Я твоя добыча. Извини меня, Серый». Сделаешь — и я тебя отпущу. И девку свою сможешь забрать. А не встанешь — вы оба сдохнете. Слово вилктака!

Я ему не верил. Но если Олеся жива, если есть шанс её спасти… На секунду — всего на секунду! — я представил, как становлюсь на колени, как прошу прощения. И понял, что не смогу этого сделать. Никогда.

Я сделал шаг вперёд и крикнул ему:

— Иди на ... !

Безо всяких эвфемизмов.

Серый на секунду замер, оторопев от этих слов. А потом кинулся на меня.

Не знаю, кто из богов от нечего делать наблюдал за нашей мельтешнёй на этой лесной поляне. Наверное, Патримп, потому что Конрад Иванович говорил, будто именно он — покровитель священных ужей. И уж точно не без его вмешательства случилось спасительное чудо. Серому оставалось до меня шагов пять, не больше, когда вдруг из травы взвился чёрной молнией уж, обвился вокруг лодыжки оборотня, громко зашипел, а потом ещё и цапнул Серого за ногу. Но, может быть, божественного вмешательства и не было. Не исключено, что вилктак просто не заметил нашего пресмыкающегося проводника и случайно наступил на него босой ногой.

Укус неядовитого ужа не опасный, но довольно болезненный. Сам я это не проверял, но доверяю словам Конрада Ивановича. И, конечно, уж не причинил серьёзного вреда. Однако из-за него Серый на полной скорости попытался затормозить и, видимо, неудачно поставил ногу или поскользнулся босой ступнёй на мокрой траве… Я услышал громкий звук — то ли щелчок, то ли хруст, — а потом Серый с болезненным рычанием упал и по инерции подкатился прямо к моим ногам.

Я растерялся. Другой на моём месте попытался бы что-то сделать. Ударить ногой в голову, попробовать придушить, ещё что-нибудь. Но я не мог даже представить, как бью лежачего человека. Я просто отбежал от него на несколько шагов. Мимо меня с сердитым шипением прополз Эдвин.

Серый рывком сел. Потом попытался встать на ноги, но у него это не очень-то получилось. Правая нога, кажется, просто не желала слушаться. Колено начало распухать прямо на глазах. Я понял, что это: видел такое однажды, ещё в универе. Мой однокурсник во время игры в баскетбол вот с таким же хрустом повредил ногу. Ему поставили диагноз «разрыв передней крестообразной связки», делали операцию, но хромота осталась на всю жизнь.

— Вот ты и отбегался, волчок-серенький-бочок, — сказал я. — У тебя разрыв связок.

Может, я и пожалел бы Серого, если бы совсем неподалёку от нас не лежало светлым пятном на тёмной палой листве неподвижное тело Олеси. Я собирался с духом, чтобы подойти к ней, но вдруг вздрогнул от внезапного громкого воя. Это Серый, явно терпя дикую боль, всё же умудрился подняться и встать на ноги.

— Я тебя всё равно достану! — прорычал Серый, и в его голосе было больше звериного, чем человеческого. У меня по спине побежали мурашки. Только что мне казалось, я теперь в полной безопасности. Однако горящие дикой ненавистью глаза оборотня заставили в этом усомниться.

Он попробовал кинуться на меня. Но с порванными связками сделать это, мягко говоря, сложно. Я легко уклонился от его нападения, а он еле-еле удержался на ногах. Вторая попытка атаковать привела к точно таким же результатам. После третьей он всё-таки упал и взвыл, то ли от боли, то ли от бессилия. Я помнил: чтобы обернуться в волка, ему надо высоко подпрыгнуть и перевернуться в воздухе. А с таким коленом, которое уже раздулось и стало раза в три толще, чем здоровое, это невозможно.

У меня в голове мелькали странные рваные мысли. Что мне-то делать? Уходить? Нельзя, здесь Олеся. Взять дубину и прибить его? Или поискать рогатину подлиннее и насадить на неё вилктака? Почему видение было только одно, а не два, как обычно? Значит ли это, что всё будет только так, без развилок, без вариантов? Но так — это как? Откуда кровь? Почему?

Серый шарил глазами по поляне, как я пару минут назад. Видно, тоже хотел найти что-то, способное помочь. И его взгляд зацепился за Олесю.

— Не тебе, тогда ей горло перегрызу! — бросил он и пополз к ней на четвереньках, волоча несгибающуюся повреждённую ногу.

На пару секунд я опешил от такого поворота. Но когда Серый приблизился к телу Олеси, я кинулся к нему:

— Не трогай её, пёс!

Это оказалась ловушка. Как только я подбежал, Серый извернулся, схватил меня за ноги и дёрнул на себя. Я потерял равновесие и грохнулся навзничь, больно ударился правой лопаткой о какой-то торчащий из земли корень. Оборотень, крепко вцепившись в мои ноги, тянул меня к себе. И мне, лёжа на спине, оставалось только лягаться, как бешеному, чтобы отпихнуть его и вырваться. Не знаю, сколько продлилась наша странная борьба. В такие моменты время течёт как-то иначе, секунды растягиваются, минуты спрессовываются. Но когда у меня стало получаться — ещё немного, и я бы вырвался — вилктак пустил в ход своё природное оружие — зубы. Проще говоря, он впился мне в икру и глубоко прокусил её. Я заорал от боли и умудрился обеими ногами одновременно ударить Серого куда-то в грудь. И вдруг я освободился из его лап.

Я услышал странный шорох, потом — глухой удар. Приподнял голову и… не увидел Серого. Там, где он только что хватал меня за ноги, не было никого и ничего, кроме взрытой листвы. Я быстро поднялся, оглядел место драки — и всё понял. Мой толчок спихнул Серого в ту самую яму, которую оставил после себя выворотень. Я осторожно подошёл к краю ямы, заглянул в неё.

Серый лежал на дне. Из середины груди у него торчало что-то белое. Присмотревшись внимательнее, я понял, что это обломок толстого корня. Серый пучил глаза, кривил губы, словно еле сдерживая рвущийся наружу смех. Наконец, он вырвался, но вместо смеха получился хрип, переходящий в жуткое бульканье. Изо рта у него хлынула тёмная, почти чёрная кровь.

Всё сбылось, всё исполнилось, как мне было показано. И тут уже ничего не изменишь.

Я отшатнулся от ямы, отвернулся, чтобы развидеть эту картину. Мой взгляд зацепился за бежевую куртку. Я кинулся к Олесе и со страхом дотронулся до её щеки кончиками пальцев.

Она была тёплая!

Это, конечно, ещё не доказывало, что она жива. Наша игра в догонялки с Серым заняла буквально несколько минут. Я кинулся нащупывать пульс. К сожалению, я прогуливал в университете «Основы медицинских знаний». Я и у себя-то ни на руке, ни на шее не найду пульс без подсказки. Всякие приёмы, подсмотренные в кино, вроде поднесённого к губам зеркала, которое запотевает от дыхания, тоже были не актуальны. Зеркальце я с собой не ношу. Поэтому я безрезультатно пожмакал Олесино запястье, а потом просто расстегнул ей куртку, задрал свитер (футболку трогать постеснялся) и прижался ухом к левой стороне груди. Несколько мучительных секунд я вслушивался, но ничего не слышал. Потом вдруг мне показалось, что я улавливаю тихое туканье. Я прижался сильнее и — ничего! Я отнял голову от её груди, посмотрел на белое лицо. Оно было спокойное и ничего не выражающее, как у спящей. Я судорожно всхлипнул и прошептал вслух:

— Нет! Ради всех богов — нет!

В последней надежде я опять приложил ухо к груди и на этот раз ощутил биение сердца. Совершенно точно! Ни один звук в жизни не принёс мне такого облегчения, как это тихое ритмичное «тук-тук, тук-тук», стучавшее мне в ухо.

Живая! Безо всяких сомнений — живая!

Но после секундного облегчения на меня навалился новый страх: что теперь делать? Я знал, что людей с повреждениями позвоночника или с переломами передвигать нельзя. Но что делать с человеком, у которого черепно-мозговая? Наверное, тоже опасно трогать, трясти. Если череп расколот, осколки, наверное, нельзя шевелить, чтобы они не повредили мозг. Как быть? Бежать за помощью? Но куда? Я же понятия не имею, где я, куда идти, сколько идти…

Да что же это такое?! За что мне это всё?

Я опустил Олесин свитер, застегнул куртку, а потом, набравшись смелости, аккуратно, максимально бережно, как хрупкую драгоценность, приподнял её голову. Так и есть — кровь! Волосы на затылке уже слиплись от сочащейся крови.

Думай, Кирилл, думай! Какие есть варианты?

Вызвать скорую? Пофиг куда — в лес, в поле, не важно! — найдут по геолокации. Лишь бы приехали! Я достал телефон, попытался его разбудить. Но он решительно отказывался включаться. Похоже, путешествие в мир Велей его доконало. Ясно, скорая отпадает.

Что я ещё могу? Оставить её здесь, а сам пойти бродить по лесу, пока не выберусь и не смогу позвать помощь? Плюсом будет то, что я не побеспокою травмированную девушку, не сделаю ей хуже. Но минусов намного больше. Неизвестно, сколько я проблуждаю по лесу. Неизвестно, сколько времени займёт поиск помощи. И я совсем не уверен, что смогу найти обратную дорогу к этой проклятой поляне. Я ни разу не следопыт. В книжках читал, что, идя по лесу, делают зарубки на деревьях, чтобы запомнить дорогу. Но чем мне их делать? Ногтями? И главное, когда я приведу сюда людей, они увидят труп Серого. Как я объясню им наличие рядом с Олесей мёртвого голого мужчины?

Получается, вариантов у меня нет. Нужно брать Олесю на руки и нести. Именно так, как я видел это ещё до того, как мы отправились в мир Велей. Не знаю, сколько надо будет пройти по лесу, но до трассы мы доберёмся…

Краем глаза я заметил движение и вздрогнул. Но это оказался всего-навсего Эдвин, мой спаситель. Он подполз к Олесе, словно понимая, что случилось, грустно положил голову ей на ладонь и замер.

— Она ещё жива, Эдвин! — срывающимся голосом прошептал я ему. — Она жива…

Меня одновременно терзали два чувства. Страх, что едва тлеющий в Олесе огонёк жизни в любую секунду может угаснуть. И огромное, давящее, как атмосферный столб, чувство вины: это ведь из-за меня она лежит сейчас без сознания. Это я разозлил вилктаков, я втянул её в конфликт с Серым. И теперь эта девочка, маленькая, худенькая, такая трогательная со своей напускной грубостью и веснушками — может в любой момент умереть. При том что она не прожила ещё и восемнадцати лет. Она дважды меня спасла: от Серого на остановке, от ундин в мире Велей, а я так её подставил…

Я обязан её спасти! Значит, ноги в руки и вперёд!

Только куда идти? Где ближайшая дорога?

Мой блуждающий взгляд остановился на неподвижном уже.

— Эдвин! — тихо позвал я его. — Эдвин!

Уж никак не реагировал на мой голос. Я собрался с духом и, преодолевая старый детский страх, протянул руку и осторожно дотронулся до змея. Он оказался прохладным и на удивление гладким. Я осторожно провёл пальцами по голове и с жаром заговорил:

— Эдвин, дружище, нам надо как можно быстрее выйти к ближайшей дороге. Только так мы сможем спасти Олесю, понимаешь? Я должен как можно скорее отвезти её в больницу!

На мои слова и прикосновения Эдвин никак не реагировал. Я продолжил его уговаривать, но закрыл глаза и постарался как можно ярче представить дорогу, едущие по ней автомобили… Перед глазами само собой возникло то самое видение: я, запачканный кровью, держу на руках Олесю и иду навстречу машинам…

И в этот момент мои пальцы ощутили, как уж зашевелился. Он понял!

Я открыл глаза и увидел, как Эдвин отполз от Олеси и остановился, словно ожидая меня.

— Сейчас, Эдвин! Я сейчас!

Очень бережно я просунул руку под шею Олеси, вторую под колени и, осторожно оторвав от земли, плавно поднял.

— Идём!

Эдвин деловито пополз вперёд. Внутренне моля всех богов, чтобы это не был мой самообман, и уж действительно показывал дорогу, я устремился за ним с Олесей на руках. Сначала она показалась мне удивительно лёгкой. Кажется, не намного тяжелее моего Андрюхи. Но даже с нетяжёлой девушкой на руках идти по лесу оказалось трудно. Я боялся поскользнуться или споткнуться о какой-нибудь корень. И с каждой минутой моя ноша становилась всё тяжелее и тяжелее. Я с благодарностью вспомнил свои дни работы на складе: они сделали меня намного крепче. Если бы не эти тренировки, я бы выдохся намного раньше. И всё же наступил момент, когда я понял, что дальше удерживать Олесю на руках не смогу.

— Эдвин, подожди! Давай передохнём!

Я остановился и, к моему изумлению, уж остановился тоже. Очень аккуратно я опустился на одно колено, затем на второе и уложил Олесю на траву. Во время десятиминутной передышки я заметил, что рукав у меня сильно измазан кровью. Вновь укол дежавю: я уже видел себя со стороны, перепачканного кровью.

Когда я взял Олесю на руки второй раз, лёгкой она мне уже не казалась. Но я игнорировал эту тяжесть, не замечал ноющей поясницы, не думал, что со вчерашнего дня я почти непрерывно на ногах. Я запретил себе думать о том, что будет с Олесей. И только время от времени мысленно обращался к ней: «Потерпи, Олеся, потерпи! Уже скоро! Совсем скоро. Ты только держись там!» Если змей слышит и понимает мои мысли, может, и она тоже слышит…

— Эдвин, пошли дальше!

Время закольцевалось в дурную бесконечность. Я брёл и брёл, брёл и брёл, останавливаясь передохнуть, когда сил идти дальше просто не было. Уж послушно ждал, пока я вновь соберусь с силами. Очень хотелось пить. Я помнил, что у Олеси в рюкзачке есть бутылка с остатками воды. Но почему-то мне казалось, что положить её на землю, потом как-то шевелить, пытаясь снять рюкзак, дёргать безжизненные, бескостные руки — это неправильно. В этом есть что-то мародёрское. Поэтому я терпел жажду и просто шёл дальше за своим волшебным проводником.

Я так глубоко ушёл в себя, что очень поздно заметил, как лес стал редеть. А потом донеслись совсем не природные звуки: шелест шин, урчание моторов. Дорога!

— Спасибо, Эдвин! Спасибо, родной!

От переполнившей меня благодарности к мудрому ужу сжалось горло. Я мысленно пообещал, что обязательно принесу Эдвину мешок каких-нибудь вкусняшек, которые он любит.

Удивительно, как совершенно обессилевший человек может найти в себе скрытые резервы, едва почувствует надежду! Я практически выбежал на трассу с Олесей на руках.

Махать руками, чтобы кто-то остановился, я не мог. Поэтому просто поступил так, как было в видении: вышел на середину полосы и побрёл навстречу машинам. Движение на областной трассе было не очень активным. Я понимал, что не сразу найдётся смельчак, который остановится и решится мне помочь. Ну да мир не без добрых людей!

Однако очень скоро я засомневался в справедливости этой поговорки. Все машины, ехавшие мне навстречу, сначала сигналили, а потом аккуратно объезжали меня. Такая фигня продлилась минут пятнадцать, не меньше, прежде чем у меня из-за спины, по соседней полосе вынырнул сине-белый полицейский автомобиль, чуть проехал вперёд и остановился.

Обрадованный, я устремился к нему. Передняя пассажирская дверь открылась, из машины вышел полицейский, обошёл машину спереди и встал, глядя на меня. Его правая рука лежала на кобуре.

Я из последних сил ускорился, направляясь к нему.

— Помогите, пожалуйста! — хрипло крикнул я. — Вызовите скорую!

— Что случилось? — спросил полицейский, внимательно меня рассматривая.

— Несчастный случай! Нужна срочная помощь!

Он вдруг выдернул из кобуры пистолет, направил на меня, держа его двумя вытянутыми руками, и крикнул:

— Стоять! Клади её на землю! Сам на колени, руки за голову!

Мысленно я обматерил мента, отбросив любые эвфемизмы, но подчинился приказу. Остановился, медленно опустился на колени, аккуратно положил Олесю на асфальт. За это время из машины вылез второй мент, быстро подошёл ко мне, держась так, чтобы не перекрывать обзор напарнику. Как только мои руки освободились, я попытался их поднять и положить на затылок. Но мышцы настолько устали, что я просто физически не мог это сделать.

— Руки в гору! — рявкнул тот, что с пистолетом.

— Не могу, — ответил я. — Руки не поднимаются. Я её несколько километров нёс.

— Тогда за спину! — скомандовал второй и, как только я завёл руки за спину, он ловко в две секунды защёлкнул на них наручники. Я настолько устал, что меня это никак не взволновало. Я только сказал:

— Скорую вызовите!

Мент, держа меня за локоть, помог подняться с колен.

— Едет уже, — буркнул он.

И от этих двух слов у меня не просто гора — Джомолунгма свалилась с плеч, а в груди разлилась спокойная теплота. Всё, что зависело от меня, я сделал.

Послесловие

И здесь героя моего,

В минуту, злую для него,

Читатель, мы теперь оставим…

Пушкин

Дорогие читатели!

Вот и закончился первый том, но не закончилась история. Ещё очень много ружей ждут своего часа, чтобы выстрелить. Много вопросов остались без ответа.

Что будет с Олесей?

Сможет ли Кирилл объясниться с полицией?

Кто и зачем похитил его удачу?

Придётся ли возвращаться к Старику Троп?

Удастся ли поставить на ноги Конрада Ивановича?

И последнее — по порядку, но не по значению — справится ли Глапп с работой каука?

Надеюсь, второй том даст хотя бы часть ответов на эти вопросы. Я уже активно над ним работаю. Свежеиспечённые главы выкладываются дважды в неделю — по понедельникам и четвергам.

Спасибо, что заглянули в «Странную сказку».

Увидимся в продолжении. История только разгоняется.

Том 2 — https://author.today/work/588139