Страницы прошлого

Пролог. Ненависть.

В груди так холодно, что больше уже не болит.

Ненависть поглотила меня целиком и полностью полгода назад. Я с головой утонула в этом гнетущем чувстве, и теперь оно тянет меня на дно с каждым днём всё больше. У меня нет шанса на спасение. Нет, точнее сказать — у меня нет надежды.

Интересно, что чувствует человек, когда умирает? Больно ли ему, или же он испытывает умиротворение? Может, ощущает свою безысходность и вовсе перестаёт что-либо чувствовать, просто отдаваясь в ледяные руки смерти?

А что, если человек сам решил пойти на сделку с ней? Жалеет или же, напротив, счастлив?

Ох, папочка, как бы я хотела, чтобы ты не знал ответ на это. Но ты знаешь и больше никогда не произнесёшь ни слова; больше никогда не сможешь ответить на мои глупые и, порой, бессмысленные вопросы.

Я умерла в тот же день, что и он. Но, в отличие от него, у меня не пропала возможность дышать, говорить, слышать и чувствовать. В отличие от него, я не лежу под землёй, закрытая крышкой деревянного гроба. Софи сказала бы, что это не жизнь — существование. Я тоже так считаю и, может быть, это хуже физической смерти.

В тот день моя жизнь разделилась на «до» и «после». Я всё ещё вижу во снах его образ; всё ещё вспоминаю тот злополучный момент, из-за которого все мы стали другими, но больше не плачу по ночам, просыпаясь утром с раскрасневшимся от слёз лицом. Теперь — нет.

Я зашла в ванную, чтобы почистить зубы перед выходом в школу. Ничего необычного — что могло пойти не так? Тогда я ещё не знала, что одна открытая дверь может закрыть все остальные ведущие пути в счастливое будущее.

В воздухе было странное ощущение тяжести и давления; я не сразу увидела повешенного отца. Его кожа была неестественно бледной, лицо приняло сине-фиолетовый оттенок, а конечности безвольно свисали вниз, как бы говоря о том, что больше никогда не поднимутся.

Мои ноги подломились, и я почти упала на пол — холодная раковина, за которую я успела ухватиться, спасла меня от больного падения. Волна шока, отчаяния и такой безысходности, что стало тяжело дышать, охватила меня с головой. В реальность происходящего было тяжело поверить; глаза затмила чёрная пелена.

Я закрыла рот ладонями, но это не спасло от оглушающего крика, вырвавшегося изнутри. Слёзы моментально застелили глаза, бесконтрольно стекая по щекам вниз.

Попытки отвести взгляд от столь ужасающей сцены с треском проваливались; всё, что я могла делать — стоять на месте и безостановочно кричать от безысходности.

Я так и не смогла выбраться из своего кошмара; он до сих пор преследует меня. Каждый новый день — попытка открыть глаза и не повторить судьбу отца. Единственное, что удерживает меня в этом чёрном, с запахом гнили и витающей вокруг пыли мире, — Хлоя.

Моя прекрасная Хлоя, которую я пытаюсь уберечь от всего, лишь бы она была счастлива: от мамы, беспрестанно пьющей после смерти отца и превратившей нашу и без того ужасную квартиру в развратный притон; от жестоких детей, которые считают, что за материальное положение можно унижать, убивая в моей сестре всё доброе и разбивая её наивные розовые очки; от тяготы взрослой жизни, догоняющей меня по пятам после того, как нам пришлось продать родной двухэтажный дом, обрамлённый зелёными растениями, которые подавали хоть какую-то надежду на светлое будущее. Так что сейчас, чтобы хоть как-то прокормить себя и Хлою, мне приходится работать в запущенном и грязном кафе — выбора особо не было, а присоединяться к бездомным, проводящим свои серые будни в выброшенной кем-то коробке из-под холодильника, мне не очень хотелось. Честно говоря, я понятия не имею, почему мисс Бэлл, статная хозяйка «Мяты и мелодии», всё ещё держит его открытым, но, пока она платит мне деньги, это не имеет значения.

Конец марта даёт о себе знать, и начавший уже таять снег давно превратился в противную слякоть, мешающуюся с ежедневными проливными дождями и неприятно хлюпающую под ногами, которая пачкает и без того не особо чистые ботинки. Я стою на выходе из заведения в конце одного из рабочих дней, поднимая голову наверх, чтобы чётче увидеть лицо непреклонного лучшего друга.

— Я не собираюсь покупать тебе сигареты, Кэмпбелл, — говорит Уильям, сложив руки в карманы и смотря на меня таким пронзительным взглядом, что становится не по себе. Его белокурые волосы переливаются на лунном свету — единственном, что освещает старую улочку, наполненную алкоголиками и наркоманами, где мне приходится бывать каждый день: таков уж Бронкс. Взгляд его добрых глаз с дымчатым оттенком переполнен тревогой и переживаниями, но я лишь тихо вздыхаю, проведя ладонью по своим волосам.

— Знаешь же, что мне не продадут, — вымученно хныкаю я, обиженно поджав покусанные губы. — Ты же раньше покупал, ну!

Увлечение — уже зависимость — никотином у меня появилось, кажется, месяцев пять назад, когда мне предложили попробовать первую в жизни сигарету на одной из вечеринок в доме человека, с которым я даже не была знакома. Я согласилась и, вдохнув всей грудью едкий дым, закашляла так, что казалось: вот-вот, и я останусь без лёгких, однако сладостное ощущение расслабления и эйфории заставили попробовать ещё и ещё.

— Да, и это была моя самая большая ошибка, — Эндерсон небрежно надевает на голову шапку так, что практически вся копна светлых волос остаётся незаметной. — Кэсси, ты гаснешь на глазах, — сурово заявляет он, крепко схватив меня за плечи руками и немного встряхнув. — Тебе не помогут сигареты, понимаешь? Это всё очень серьёзно.

Секундное молчание сменяется громким смехом — я поправляю шапку Уильяма, чтобы теперь это выглядело более-менее аккуратно. Папа хотел бы, чтобы я была сильной: нельзя подводить его и давать поводы думать, что со мной что-то не так.

— Дурак, — с лёгкой улыбкой говорю я, но в глубине души понимаю, что друг прав. — Ладно, мамочка, я найду того, кто купит мне то, что я хочу.

Уильям отрицательно качает головой из стороны в сторону, и я понимаю, что он, вероятно, уже давно догадывается — нет, знает — что со мной происходит. Но говорить об этом я совершенно не намерена, как и опаздывать на еженедельную вечеринку с целью напиться до потери памяти, чтобы хоть на время забыть о том дерьме, что окружает меня вот уже полгода.

— Идёшь с нами сегодня? — спрашиваю я и достаю из кармана разбитый телефон, время на экране которого как бы говорит о том, что пора бы идти.

— Нет, — снова задумчиво отрицает Уильям. — Мне завтра в университет, в отличие от некоторых.

— Кто ж виноват, что ты родился на год раньше меня? — шуточно ударяю его в правое плечо и слышу шорох болоньевой куртки друга. — Простите, на год и четыре месяца, — исправляю саму себя до того, как это успеет сделать он, и, смеясь, поднимаю руки в знак капитуляции. — Иди давай, зануда.

Дорога от кафе до моего дома — места, которое я ненавижу всей своей душой — занимает около двадцати минут. Спасением от навязчивых мыслей обо всём на свете каждый раз, когда я остаюсь наедине с собой, становятся музыка и старые наушники, шнур которых уже давно знатно потрепался. Не могу сказать, что это полностью избавляет меня от раздумий, но так в голове хотя бы не остаётся той звенящей тишины, от которой хочется закрыть уши обеими ладонями. По пути я не встречаю абсолютно никого из людей, отчего появляется ощущение пребывания в каком-то фильме про постапокалипсис, и даже не знаю, плохо это или хорошо, ведь по большей части здесь встречаются алкоголики, наркоманы или бездомные, а порой всё и сразу.

И без того плохое настроение знатно портится, когда на горизонте показывается один из немногих трёхэтажных кирпичных подъездов, который не ограждён забором в целях безопасности. Первый этаж его практически полностью изрисован граффити, оставленными там подростками как напоминание о себе, и удивительно даже, что это сделала не я. Запах внутри стоит не из приятных: войти сюда проще простого, ведь хлипкая деревянная дверь неспособна кого-либо остановить, так что бездомные считают, что это прекрасное место для ночлега — и не только — но я, кажется, начинаю привыкать. Привыкнуть, в принципе, можно ко всему, особенно, если потерять вкус к жизни и просто плыть по течению.

Развалившийся на лестничной площадке бомж заставляет меня издать измученный стон и пнуть его в попытке разбудить и пройти, в глубине души надеясь, что он не решит сделать в ответ со мной то же самое. Он не двигается с места, и мне приходится вытащить один наушник, чтобы убедиться, что передо мной лежит обычный бездомный, а не труп, и громкий храп его, эхом раздающийся на весь подъезд, позволяет мне облегчённо выдохнуть. Сил на то, чтобы бороться с крепко и, кажется, даже комфортно спящим мужиком, от которого за километр чувствуется запах алкоголя и грязи, у меня совершенно не остаётся, так что я просто перешагиваю его с вопросом к самой себе о том, почему я не сделала так сразу. Наверняка, надеялась, что это образумит его уйти из подъезда. Наивная.

Дверь в нашу маленькую квартиру неприятно скрипит, и, зайдя внутрь, я стараюсь закрыть её как можно тише, чтобы, если мать спит, не разбудить её, ведь это может привести к очередному скандалу. Вероятно, в доме стоит запах алкоголя и сигарет — об этом говорят неубранные стеклянные бутылки и окурки в блюдце — но я совсем его не чувствую.

На звук расстёгивающейся куртки прибегает единственная, кто способна заставить меня улыбаться. Искренне улыбаться. В Хлое я вижу маленькую копию себя, и окружающие не раз подтверждали это, с восторгом говоря, что мы похожи как две капли воды. Её растрёпанные рыжие волосы — длинные, в отличие от моих, импульсивно отрезанных до плеча — прикрывают щёки, покрытые россыпью веснушек, а усталые зелёные глаза, кажется, единственное, что излучает хоть какую-то радость здесь. Хлоя крепко обнимает меня, несмотря на то, что куртку я так и не успела снять до конца, и получает в ответ то же самое. Я присаживаюсь на корточки, чтобы быть с сестрой одного уровня, и нежно целую её в макушку, вызывая на пухлых губах улыбку.

— Как твои дела, золотко? — спрашиваю я, проявляя совершенно истинный интерес. Я готова слушать о том, как прошёл её день, часами, будь такая возможность.

Сестра тепло улыбается, готовая рассказать произошедшее, а новый поток тоски и грусти оттого, что я, видимо, единственная, кто интересуется её делами, накрывает меня с головой. Снимаю с себя тёплую куртку, купленную на первую зарплату, аккуратно повесив её на вешалку к остальной одежде, а грязные от растаявшего снега и луж ботинки кладу на полку. В коридоре практически нет места, так что, подняв сестру на руки, несу её в нашу общую комнату, расположенную в конце квартиры. По дороге туда лишь краем глаза стараюсь осмотреть комнату матери, которая своими размерами, кажется, не превышает обычную кладовую. Мама, положив одну руку под подушку и накрывшись одеялом, спит; звуки какого-то фильма, включённого на старом телевизоре с девяностых, говорит о её незаинтересованности во всём происходящем, а стеклянные бутылки, разброшенные по всюду, дают понять, что она снова пила.

Хлоя садится на первый ярус нашей скрипучей кровати, когда я опускаю её на ноги. Наша комната, пусть и не идеальная, но выглядит в разы лучше всей квартиры. По крайней мере, здесь нет ни окурков, ни бутылок. Как только мы заехали сюда после потери отцовского дома, были, мягко говоря, не в восторге, так что, вооружившись швабрами и тряпками, с сестрой стали наводить порядок. У нас получилось, однако чистота осталась только в этом маленьком уголке, ещё не тронутом матерью и её собутыльниками. Мы повесили на старое окно занавески и гирлянды, чтобы придать комнате хоть немного уюта; рисунки, нарисованные Хлоей, оказались отличным украшением стен, обклеенных ободранными обоями, а в дополнение к этому я также купила новое постельное бельё, чтобы было комфортнее спать на чужой кровати — нам повезло, что здесь изначально оказалась двухъярусная.

— Кэсси, моя подруга позвала меня на ночёвку! — радостно восклицает Хлоя и хлопает в ладоши, и это заявление заставляет меня расслабленно улыбнуться.

Уходить на вечеринки и искать оправдание, почему я не буду ночевать дома, довольно тяжело: сестра не любит оставаться на ночь с мамой наедине по понятным причинам. Крики, ссоры и громкая музыка неизбежны, если не поставить её на место, а шестилетней первокласснице это сделать практически нереально. Но как же объяснить маленькой сестрёнке, что я стала той, кого ненавижу?

Мои вылазки на вечеринки начались около четырёх месяцев, когда нам пришлось продать дом и переехать из Бруклина в Бронкс. Софи, моя лучшая подруга с самого детства, находится в хороших отношениях с родителями, но, несмотря на это, каждые выходные ей приходится незаметно покидать дом отца, в котором живёт после того, как он и её мама развелись, и брать его машину, чтобы приехать за мной из района, где я прожила всю свою жизнь, хоть дорога и занимает час.

Хлоя берёт необходимые для ночёвки вещи: розовую пижамку с милым изображением слоника на ней, а также предметы гигиены, и одевается в свою повседневную одежду: джинсы, связанный когда-то давно мамой свитер, тёплые ботинки и не менее тёплая куртка. Тихими шажочками, пытаясь быть настолько незаметными, насколько это возможно, мы выходим из квартиры, заперев дверь на замок. В подъезде по-прежнему лежит бомж, и нам с сестрой приходится закрыть носы руками, чтобы не чувствовать удушающий запах, бьющий в носы с такой силой, что появляется рвотный рефлекс.

На улице вновь идёт снег, но осознание того, что наутро из-за слишком высокой для его сохранения температуры воздуха на земле снова будет слякоть, не позволяет мне насладиться погодой так же, как и младшая. Она радостно выбегает из подъезда, распахнув двери так, что они чуть не бьются о хлипкую стену уже начинающую крошиться то ли от старости, то ли от халатности людей, и расставляет руки в стороны, идя навстречу снежному потоку.

Я сразу же узнаю чёрную машину родителей Софи: она выглядит намного дороже, чем любое авто здешних жителей, и я не раз предупреждала подругу, что приезжать так сюда максимально небезопасно, но она каждый раз лишь отнекивается, неубедительно уверяя меня в том, что всё будет хорошо. Взяв за руку Хлою, на радость мне пребывающую в хорошем настроении, удобно устраиваю её на заднем сидении кожаного салона машины, после чего сама сажусь вперёд. В нос почти сразу ударяет сладкий запах ванильных духов Софи, смотрящейся в зеркало заднего вида, в котором поблёскивают её глаза, сравнимые с цветом бескрайнего моря, и расчёсывающей свои и без того ровные волосы, покрашенные в чёрный в одну из наших ночёвок, сливающиеся с темнотой ночи.

— Привет, солнышко! — здоровается она в первую очередь с моей сестрой, отвлёкшись от прихорашиваний и обернувшись назад. — Какая же она всё-таки милашка.

Хлоя смущённо отводит взгляд в сторону, делая вид, что смотрит в окно, а веснушчатые щёки её покрываются застенчивым румянцем.

— Всё, Грант, не смущай ребёнка, — говорю я и пристёгиваю ремень безопасности, сняв шапку и положив её к себе на колени. — Сможем отвезти её к подруге?

Софи, одетая в бежевое пальто, двумя касаниями включает экран своего дорогого телефона, что заставляет меня недовольно закатить глаза — приезжать в Бронкс, где преступность на высшем уровне, на такой машине, да ещё и с одной из последних моделей смартфона — довольно безрассудный поступок — и кивает, удостоверившись, что времени достаточно.

Мы трогаемся с места и первые минут пять едем в тишине, петляя по пустым дворам, и лишь изредка кое-где пробегают бездомные кошки или собаки. Я знаю, что Софи есть что мне сказать, но делать это в присутствии маленькой сестры она не будет — Хлоя даже не подозревает о том, что происходит в моей жизни, и даже не догадывается, куда мы с подругой ездим каждые выходные, прикрываясь тем, что меня вызывают в ночную смену.

Благо, подруга Хлои живёт совсем неподалёку от нас, но, в отличие от того места, в котором мы живём, её дом огорожен забором и выглядит куда приличнее нашего. По крайней мере, здесь нет массы бездомных как минимум потому, что подъезд более-менее защищён.

Мама девочки оказывается приятной молодой девушкой лет двадцати шести, которая радушно принимает мою сестру в свой дом, напоследок не забыв мне улыбнуться. Она создаёт впечатление ответственного родителя, так что, отпуская к ней Хлою, я нисколько не переживаю за сестру.

Попрощавшись с Хлоей, возвращаюсь в машину, прикрывая лицо руками от снега, и расслабленно выдыхаю, когда понимаю, что остаток вечера можно будет не переживать о сестре, ведь она на сегодняшний вечер в надёжных руках.

— Уильям опять мамочку включил, — говорю я и кладу ногу на ногу, негромко включив музыку в магнитоле, когда машина вновь трогается. — «Я не собираюсь покупать тебе сигареты, Кэмпбелл», — цитирую слова друга, передразнивая его, и уставляюсь в закрытое окно, наблюдая за тем, как мимо нас проносятся уличные фонари и однотипные дома. — Может, ты купишь, а? — спрашиваю я с надеждой в голосе, хотя итак знаю ответ.

— Ага, так мне и продали, — саркастично отвечает Софи и мастерски выкручивает руль так, что машина поворачивает налево.

Она открывает бардачок, стараясь не отвлекаться от ночной дороги, и бросает в руки пачку неизвестных мне сигарет.

— Если возьмёшь одну, папа не заметит, — Грант бросает на меня смешливый взгляд, после возвращая своё внимание к дороге. — Но не больше, Кэс, поняла? На вечеринке найдём у кого-то, — она выпрямляет спину и стучит длинными ногтями, выкрашенными в бордовый, по рулю, когда машина останавливается на светофоре.

Софи больше не задаёт вопросов и старается перевести тему на что-то более нейтральное, и эти повседневные разговоры ненадолго помогают мне отвлечься от надоедливых самокопаний обо всём на свете. Грант, наверное, единственная, кто знает обо всём происходящем, и кому я смогла довериться впервые за долгое время. Она знает и про то, как я нашла отца, и про то, как моя мать, с которой на протяжении всех моих семнадцати лет у нас были не лучшие отношения, всего за шесть месяцев превратила свою жизнь в алкозависимость. Кто знает, быть может, если бы она не пила, и мы всей семьёй поддерживали друг друга, всё было бы хорошо?

Узнав обо всём, Софи не отвернулась от меня, ни в чём не обвинила, а, наоборот — поддержала. В первые месяцы она всё время или приходила ко мне, или забирала к себе и слушала меня бесконечно. Обнимала, прижимала к себе подобно тому, как это делают заботливые мамы со своими маленькими детьми, когда тем снятся кошмары, целовала в лоб и пыталась поддержать, всегда вторя: «всё будет хорошо». Несмотря на то, что эмоциональное состояние нисколько не улучшилось, мы больше не говорим о тех днях, когда я, уткнувшись в плечо подруге, плакала настолько сильно, что становилось тяжело дышать, но они навсегда останутся в моей памяти как напоминание о том, что Софи всегда рядом.

Мрачные, полуразрушенные дома Бронкса сменяются некогда родными районами Бруклина со своими уютными трёхэтажными подъездами, как бы напоминая о том, что я потеряла. Здесь, в отличие от района, в котором я живу сейчас, сравнимого с мёртвой зоной, где люди оказываются только в качестве наказания за что-то сродни убийству, выглядит гораздо оживлённее: несмотря даже на поздний час, можно встретить людей, гуляющий со своими собаками; друзей, собравшихся в небольшие компании и заливающихся заразительным смехом; работников, возвращающихся домой после тяжёлого дня.

Софи припарковывается рядом с несколькими другими машинами около знакомого мне двухэтажного дома, и я немного взволнованно смотрю на место, куда мы приехали. Воспоминания внезапно всплывают в голове, чётким образом возвращаясь в память, откуда я так долго пыталась их вызволить.

— Вечеринка будет в доме Тайлера? — встревоженно спрашиваю, смотря в глаза спокойной подруги — кажется, её совсем не заботит моя обеспокоенность. — А что, если здесь будет?.. — не успеваю договорить, оказавшись перебитой Софи, которая уверенно заявляет:

— Нет, — отрицательно качает головой, и уверенность её придаёт мне немного сил. — Его не будет, я спрашивала.

Мы выходим из машины, громко захлопнув двери, и направляемся ко входу в дом. Запах алкоголя, громкая музыка и гул голосов наполняют все два этажа, и Софи, взяв под руку, ведёт меня в просторную гостиную, где уже собралась толпа народа — кто-то разговаривает друг с другом, безуспешно пытаясь перекричать музыку, кто-то уже вовсю балуется с алкоголем, а кто-то отдаёт предпочтение еде. Мне вдруг становится немного даже жаль Тайлера, которому придётся убирать весь дом в одиночку, но жалость пропадает, когда я замечаю стол с, кажется, бесконечными пластиковыми стаканчиками красного цвета. Я отхожу от Софи, чтобы взять себе алкоголь, ради которого и пришла с целью забыться, и, идя к столу, смотрю только вперёд, даже не обращая внимания на людей и не пытаясь найти в толпе кого-то знакомого.

Текила, разлитая по стаканчикам, обжигает язык и горло, заставляя чуть поморщиться, и после первого же употребления я начинаю чувствовать, как алкоголь проникает в организм, даруя долгожданное расслабление. Уильям много раз говорил, что пить на пустой желудок — плохая идея, но я, желая напиться до потери памяти и совершенно не думая ни о каких последствиях, никогда не слушала его, как сделала это и сейчас, так что лёгкое опьянение наступает уже через пару выпитых стаканов, заставляя меня развязно танцевать среди незнакомых мне людей.

Кто-то внезапно хватает меня за плечо, отводя от толпы, и поначалу я пытаюсь недовольно отбиваться от этого человека, но, увидев, кто это, лишь улыбаюсь.

Улыбка Тайлера во все тридцать два завораживает даже меня, заставляя сделать в ответ пусть и не то же самое, но хотя бы попытаться улыбнуться при виде его светло-русых волос, растрёпанных в разные стороны, и веснушек, подобных моим, а харизма Хокинса немного даже поднимает мне настроение.

— Вы всё же пришли, — радостно заявляет он и тянется к тарелке чипсов на столе, бросив один снек себе в рот.

— Конечно, — отвечаю я так уверенно, будто не только что узнала, что он — организатор вечеринки.

— Я думал, после вашего расставания... — начинает он, и в груди что-то так болезненно сжимается, что мне приходится с силой сжать челюсти и энергично закачать головой из стороны в сторону, перебив Хокинса. — Понял.

Он не задаёт лишних вопросов, потому что знает: это не та тема, которую я хочу обсуждать. Тайлер знает ровно то, что я позволила знать /ему/, когда мы расстались, но, на удивление, отношение Хокинса ко мне не изменилось — он всё так же ждёт меня на своих вечеринках, улыбается в школе и дружески хлопает по плечу в знак приветствия.

— Директор искал тебя вчера, — говорит Тайлер, переводя тему, и протягивает мне ещё один стакан алкоголя.

— Что хотел? — делаю вид, что заинтересована в этом заявлении, хотя и без него знаю, что у меня крупные проблемы. Выпиваю залпом текилу и вновь кривляюсь от горечи, ощущаемой на кончике языка.

— Понятия не имею, — Тайлер пожимает плечами и складывает руки в карманы, наглядно демонстрируя, что действительно не знает, в чём дело. — Но он был очень зол, Кэсси. Ты что уже натворила?

Он шутливо треплет меня по волосам, и я недовольно цокаю языком, когда в отражении одного из зеркал замечаю, что волосы полностью растрёпаны. Вопрос остаётся без ответа — желания говорить о том, что я практически не посещаю занятия из-за работы, сестры и прочих обстоятельств, совершенно нет, а мысли о том, что ждёт меня при встрече с директором, заставляют выпивать снова и снова.

Тайлер понимает, что толкового диалога, когда я в таком состоянии, что начинаю с трудом различать, кто передо мной стоит, не произойдёт, так что, в последний раз слабо приобняв меня за плечи, оставляет в одиночестве и уходит в поисках новой для себя компании. Не уверена, что Хокинс знаком со всеми, кто сегодня присутствует в его доме, но точно знаю: он с любым найдёт общий язык. И нет, дело не в том, что именно он — организатор вечеринки.

Однако расслабление, получаемое за счёт выпитого, мгновенно улетучивается, когда глаза мои встречаются с уже знакомым и некогда любимым мной самой холодным сейчас взглядом карих глаз. Тот, кого я боялась увидеть здесь больше всего, в этот самый момент стоит почти что напротив меня. Надежда на то, что это лишь галлюцинации, вызванные большим количеством выпитой текилы, с крахом разрушаются, когда в волосах, цвета каштана, оказываются чужие девичьи пальцы, притягивая его к себе.

Глава 1.

Глава 1.

Я люблю тебя. Как мне жаль, что это не означает «Никогда не сделаю тебе больно».

Что больнее: быть обидчиком или жертвой? Уверенно могу заявить, что обе роли — так себе, потому что побывала в обеих.

Ноги подкашиваются так, что мне приходится схватиться за стол, чтобы не упасть, и дело совсем не в выпитом алкоголе. Я с силой сжимаю кулаки, оставляя на ладонях следы от острых ногтей, а всё тело вмиг напрягается, словно в эту самую секунду распадётся на сотни маленьких частиц. Не угасшие по сей день воспоминания, как и непреодолимое чувство вины, накрывают меня с ног до головы, не позволяя избавиться от них. Я знаю, что сама виновата. Понимаю, что это был мой осознанный выбор — лишить любви и себя, и его, но сейчас, смотря на то, как он счастлив с той, кого презирал всё время, у меня появляются сомнения: всё ли в наших отношениях было искренне?

*Месяц назад*

Оливер перевёлся в нашу школу из другого штата из-за работы отца в начале учебного года. Не могу сказать, что мы сразу понравились друг другу, но большое количество времени, проведённого вместе в одном здании, частые заинтересованные взгляды Коллинза, которые я ловила на себе, социальные мероприятия и тому подобное помогли нам разглядеть друг в друге нечто большее, чем просто однокашников.

На моей памяти Оливер всегда был заботливым парнем, готовым прийти по первой же просьбе без лишних вопросов. Но, к сожалению, это и стало причиной разрыва, о котором я жалею и по сей день.

Когда умер отец и начались последующие проблемы, единственное, чего я хотела — остаться одной, закрыться в комнате и выплеснуть наружу все те эмоции, которые мне приходилось подавлять днём, показывая остальным, что я в порядке. Оливер, конечно, начал замечать, что со мной что-то не то, и даже пытался расспросить Софи в попытке понять, что случилось, но в тот момент даже она практически ничего не знала. И, если Грант понимала и принимала моё стремление побыть наедине с собой, Коллинз хотел быть рядом и пытаться помочь мне. Но помощь — последнее, что мне было нужно. Я знала, что если объясню Оливеру своё желание взять перерыв в отношениях, — мне было совершенно не до этого — то он станет отговаривать и не позволит уйти, так что мне пришлось принимать радикальные меры.

Мы были на очередной прогулке в одном из парков Бруклина, когда я, полностью отрешённая и абстрагированная от внешнего мира, остановилась среди заснеженного сквера, подняв робкий взгляд на Оливера. Я знала, что это, вероятнее всего, наш последний разговор, но он даже не догадывался об этом, поэтому был намного спокойнее меня.

— Ты замёрзла? — спросил он и нежно-нежно обнял меня за плечи, завязав свой шерстяной шарф мне на шею, но я лишь отрицательно покачала головой из стороны в сторону и отдала вещь ему. — А чего остановилась?

В горле встал ком, который мешал говорить, а в груди появилась такая тревожность, что захотелось затеряться среди массы оголённых деревьев и сугробов. Но Оливер ждал ответ, который я всё никак не могла ему дать.

Болезненная улыбка расплылась на моих губах, а глаза начали слезиться, но я списала всё на морозный ветер — Оливер, благо, поверил. Взяв холодное от низкой температуры воздуха лицо Коллинза в свои ладони, надёжно укрытые тёплыми перчатками, я, несмотря на февральскую стужу, накрыла его губы своими, даруя последний сладкий поцелуй, пусть об этом и знала только я.

Я нехотя отстранилась от Оливера, заметив на его лице некоторое расслабление, но в следующую секунду мне пришлось изменить его настроение всего одной фразой. Одной фразой, разрушившей все наши отношения и его любовь ко мне.

— Я тебе изменила.

Конечно, я и малейшего представления не имею, что чувствовал тогда Оливер, но, вероятно, этим я разбила всю ту теплоту, что он ощущал ко мне, потому как в следующее мгновение его мягкий и нежный взгляд сменился на, наверное, разочарованный и неверящий. Поначалу он не говорил ни слова, а я стояла в таком напряжении, что хотелось уйти без лишних слов. Но я не могла так поступить — не могла не попрощаться с Коллинзом.

В тот момент я, по правде говоря, думала, что так будет лучше для нас обоих, но уже через некоторое время стала сомневаться в верности собственных убеждений.

Мы находились в гнетущем молчании, нарушаемом лишь проезжающими мимо машинами, и я даже успела было подумать, что Оливер не произнесёт больше ни слова, однако гримаса боли, отражённая на его лице, резко сменилась ироничной усмешкой.

— Я не хочу знать подробностей, — отрешённо произнёс он; от прежней теплоты не осталось ни капли, а я теперь чувствовала только холод, и дело было не в морозной метели. — Если это действительно так, с этого дня между нами ничего не может быть. И, если ты хоть немного дорожишь тем, что мы пережили вместе, пообещай больше ни-ко-гда, — Оливер выделил это слово, отчеканив каждый слог так, что и по сей день оно отдаётся звучным эхом в моей голове, — никогда, слышишь, не приближаться ко мне.

Мой шаг был последним шагом в нашей истории — шагом, который уносил нас далеко друг от друга, в мир без счастья и любви, в мир, где остался только холод.

Я кивнула, сжавшись внутри от ненависти к самой себе, и сдержала данное обещание.

*Настоящее время*/

Мы не разговаривали с того дня. То есть, да, конечно, нехотя, но нам приходится часто встречаться в школе, но разговоры? Нет, ни единого слова в адрес друг друга. Всё, что происходит между нами после того зимнего вечера, — взгляд Оливера, полный ненависти и брошенный на меня лишь вскользь, и мой, ищущий его, но почти сразу разочарованный оттого, с кем нахожу того, кто когда-то клялся мне в любви, даруя неимоверное счастье, и сейчас он дарит это же счастье другой. Я совру, если скажу, что не заметила, как быстро и сильно сблизились Оливер со Стейси за столь короткий срок. Хотя Коллинз даже не догадывается об этом, но наблюдать за ним и блондинистой выскочкой стало ежедневной пыткой для меня, и даже сейчас, видя то, как её пухлые губы тянутся к его, у меня в голове появляется лишь одна мысль.

/Мне срочно нужна Софи./

Громкая танцующая толпа и небольшая группа около пяти пьяных человек, загоревшихся резким желанием затащить меня на импровизированный танцпол, мешают мне пройти к выходу, заставляя мягко отказывать каждому из них, однако через пару минут мне удаётся покинуть общую комнату. Я оказываюсь возле ванной комнаты и почти сразу понимаю, что Софи именно там, потому как только ей в разгар вечеринки может приспичить поправить и без того идеальный макияж.

И я оказываюсь права — постучав в дверь, слышу короткое: «Занято!», произнесённое знакомым голосом подруги, и, оповестив её о том, что это я, захожу внутрь. Обнаруживаю Софи, привычно крутящуюся около зеркала, обрамлённого белой светодиодной лентой, и выдыхаю полной грудью, когда музыка, до этого звенящая в ушах настолько громко, что хотелось заткнуть их пальцами, вдруг становится во много раз тише.

— Ты что, весь город без остановок оббежала? — спрашивает Грант, непонимающе сводя к переносице брови, — кстати, стоит отметить, не менее идеальные, чем весь её образ, хотя она яро отрицает это — и подносит к моему лицу кисточку с нанесённой на ней пудрой, пытаясь коснуться этим моего лица, но я вовремя одёргиваю её, не позволяя этого сделать.

— Тут Оливер, — вдруг прерываю я Софи и перехватываю её руку, чтобы лишить Грант возможности попытаться вновь нанести мне косметику на лицо. — Ты знала, что он будет здесь?

Она покорно останавливает свои движения и медленно качает головой из головы в сторону, а выражение лица выглядит так, словно я сказала какую-то глупость. В её глазах читается тревога — не уверена, но, возможно, это связано с переживаниями обо мне и моём состоянии, ведь кто, как не Софи, знает, насколько тяжело мне дался наш разрыв?

— Кэсси, ты перепила? — спрашивает подруга и щёлкает длинными пальцами перед моим лицом, откладывая кисть в сторону и больше не уделяя ей никакого внимания. — Правда думаешь, что я бы привела тебя сюда, если бы знала, что он придёт?

Софи продолжает пристально наблюдать за мной, не отводя взгляда от моих глаз. Она действительно переживает, пусть и не говорит прямо.

— Мы можем уйти отсюда, если хочешь, — более мягко предлагает подруга и нежно кладёт ладонь мне на щёку, заставляя расслабленно выдохнуть — её прикосновения поистине успокаивающие.

— Я всю жизнь бегаю, Соф, — опускаю взгляд в плиточный пол и про себя отмечаю, что для дома, в котором периодически проводятся вечеринки, он слишком чист. — От проблем, от отношений, от учёбы. От себя самой. Пора брать ответственность за свою жизнь, — честно признаюсь я ей и, наверное, себе. — Я только хочу, чтоб сегодня ты была рядом со мной, иначе, чувствую, снова убегу.

— Я всегда с тобой, хорошо? — Софи обнадёживающе улыбается, и я знаю: она говорит правду. Схватив меня за подбородок двумя пальцами, заставляет всё же поднять взгляд на неё, и оставляет слабый поцелуй на моём лбу, а мысли о том, что там останется след от её бордовой помады, которые посещают меня каждый раз в подобные моменты, сейчас даже не появляются.

Я указываю головой в сторону деревянной двери, как бы говоря, что готова выходить, и Софи, приободряюще обняв за плечи, выводит меня из ванной. Музыка, на удивление, становится тише, и мы спешно спускаемся по лестнице вниз, уверенно направляясь в общую комнату. Пора прекращать бегать.

В гостиной, благо, не оказывается ни бывшего возлюбленного, ни его пассии, и, заметив широко улыбающегося Тайлера, подзывающего нас к себе, удобно устраиваемся на диване рядом с ним и с Кевином из параллельного класса. Я замечаю его сальные волосы даже тогда, когда от огромного количества выпитого алкоголя и начавшегося головокружения практически не различаю никаких силуэтов, а лицо, засеянное многочисленными красными высыпаниями, в обычный день, наверное, заставило бы меня отвернуться.

Очень кстати Хокинс приобнимает меня за плечи, заставляя сменить фокус внимания на себя, и даже выглядит самым наименее выпившим здесь, если, конечно, не брать в расчёт Софи, но я понимаю, что это не так, когда он, смотря прямо мне в глаза, начинает говорить, и изо рта его исходит ощутимый запах алкоголя.

— Мы будем играть в «паранойю». Вы с нами? — спрашивает он, и обворожительная улыбка его заставляет нас покорно кивнуть. — Кэсси и Софи с нами! — радостно восклицает Тайлер и немного трясёт меня за плечи, но, вероятнее всего, и половина здесь находящихся не понимает, о ком речь. — Всё, начинаем?

Мой утвердительный ответ резко прерывает до боли знакомый голос, произнёсший короткое «мы с вами» и вмиг заставивший пожалеть о том, что я на хмельную голову приняла решение перестать бегать от проблем. Может, это было не так глупо? Может, стоило и дальше бегать, тщательно закрывая всё в себе и не давая эмоциям выйти наружу? Может, было лучше, когда я избегала Оливера, а не шла напролом?

Внезапно появившаяся, кажется, из ниоткуда самоуверенность пропадает почти через секунду после того, как я вновь встречаюсь с расслабленным и, наверное даже, довольным взглядом Коллинза, а мысль о том, что он действительно счастлив с той, которую когда-то яростно ненавидел, заставляет меня чувствовать себя ещё паршивее, чем до этого.

Софи незаметно кладёт свою ладонь мне на колено и, вероятно, одаривает меня сочувственным взглядом, но я не вижу этого, уставившись глазами в деревянный пол. Правая нога, осторожно накрытая рукой подруги, начинает бесконтрольно трястись сама по себе, и, даже если бы я очень захотела это остановить, вряд ли смогла бы.

Оливер, обнажая клыки и мягко приобнимая за талию явно счастливую от этого Стейси, садится напротив нас рядом с двумя парнями, которых я видела в нашей школе, и Морган, словно бы назло мне, садится ему на колени.

Не могу смотреть на это, не могу находиться здесь и привычно делать вид, что я в порядке, но и демонстрировать свою слабость перед столькими людьми я не буду. Пусть Оливер думает, что я тоже счастлива. Пусть и дальше верит в мою легенду об измене.

— Что ж, — Тайлер отпускает мои плечи и пробегается взглядом от меня до Оливера и обратно. — Раз все в сборе, напоминаю правила, — спешно начинает он, пока я не передумала играть. — Один человек задаёт другому вопрос так, чтобы ответом на него было имя одного из присутствующих, но никто, кроме отвечающего, слышать этот вопрос не должен. Тогда тот, чьё имя назовут, должен выпить, если захочет узнать, что было спрошено.

Я никогда не играла в эту игру прежде, но звучит довольно интересно. Конечно, если вопросы не будут банальными по типу: «кто твой лучший друг?». Люди, спрашивающие такое, всегда казались мне донельзя скучными и портили игры, связанные с чем-то подобным. Гадость.

— Я начну, — довольно заявляет Кевин; его слюна неприятно вылетает изо рта, заставив меня на этот раз демонстративно отвернуться и протереть ладонью щеку, но он, кажется, совсем не замечает того, что очень неприятен мне, и в следующую секунду приближается к моему уху, готовый задавать вопрос.

Тайлер и Софи, наблюдающие за всем этим, кое-как сдерживают смешки, прикрывая рты ладонями и переглядываясь друг с другом, а остальные присутствующие в комнате, вероятно, радуются, что не им выпала участь сидеть рядом с Кевином. -Было бы неплохо, если бы мы со Стейси поменялись местами.-

— Кэсси, — шепчет он, будто пытается напомнить мне собственное имя. — Кого из нас ты бы поцеловала? — ну вот, о чём я и говорила. Кевин начинает заливисто смеяться, и звуки эти можно было бы сравнить со скрипом стекла, но я, как и все остальные, искренне не понимаю, что в этом смешного.

Не успеваю возмутиться уникальности его вопроса, как один из сидящих напротив опережает меня:

— Как оригинально, Кевин! — не знаю парня, что произносит это, но, кем бы он ни был, он мне уже нравится.

— Я не понял, — Сайкс негодующе разводит руки и, наконец, отстраняется от меня, отчего я выдыхаю. — Вы что, всё слышали?

— А ты бы ещё прокричал свой вопрос, чтоб весь Бруклин услышал, — подключается Тайлер. — Слушай, Кев, осади, — он вальяжно откидывается на спинку дивана и бросает на меня короткий взгляд. — Если ты надеялся после этого вопроса услышать своё имя, то явно не в этой жизни.

Я невольно перевожу свой взор на Оливера, сидящего почти что напротив — он, кажется, совсем не заинтересован в происходящем, задумчиво глядя в пол и время от времени вынужденно поднимая голову, чтобы ответить на какие-то вопросы Стейси. Конечно, может, это лишь мои глупые надежды и видение сквозь розовые очки, но отчего-то у меня есть ощущение, что со мной Коллинз вёл себя совершенно иначе. Более вовлечённо, наверное.

Чёрт, а если они действительно любят друг друга? Вдруг после нашего расставания он сумел увидеть в ней что-то кроме обиды на весь мир, высокомерности и жестокости? Боги, как же не хочется верить, что это с ним сделала я. У меня не было цели разрушить его внутренний мир и доверие к людям, нет. Даже наоборот — я хотела, чтобы Оливер был счастлив.

— Всё, Кевин, ты пытался, — нагнувшись через меня, Тайлер хлопает Сайкса по плечу и хлопает в ладони. — Значит, задавать буду я, — его хитрый взгляд не предвещает ничего хорошего, но я, наверное, уже готова ко всему. — Если бы был шанс вернуться в прошлое и изменить момент с кем-то из присутствующих, кто бы это был? — шёпотом — так, чтобы услышала только я — спрашивает он.

Я с неозвученной мольбой в глазах смотрю на Тайлера и еле заметно качаю головой из стороны в сторону — врать бесполезно. Хокинс прекрасно знает ответ, только чего добивается? Совру — будет припоминать всю оставшуюся жизнь или, чего хуже, поставит всех в известность о нашем общем с Оливером прошлом. Тайлер, конечно, хороший друг, но ради веселья и шоу и не на такое способен.

— Оливер, — честно отвечаю я, и это, наверное, первый раз после того дня, когда я нахожу в себе силы назвать его имя вслух.

Стейси недовольно смотрит на меня, приоткрыв рот — она, очевидно, озлоблена моим ответом. Конечно, ведь никто, кроме неё, не может называть его имя, как же.

Но Морган мне сейчас совершенно не интересна — сейчас мне важна реакция Оливера, чей прищуренный взгляд я наблюдаю на себе. Превозмогая желание спрятаться глубоко под землёй, я так же смотрю в его глаза и больно сжимаю челюсти, издав негромкий вздох ожидания.

Оливер медленно тянется к столу и хватает оттуда пластиковый стаканчик с янтарной жидкостью, залпом выпивая, а я начинаю нервно заламывать пальцы. Ему правда интересно? Не всё равно?

— Я не поняла, — восклицает Стейси, повернув голову в мою сторону. — Какого чёрта тебе это интересно? — вновь возвращает внимание Оливеру.

Он раздражённо прикрывает глаза, но в следующую секунду обратно надевает маску расслабленности.

— Успокойся, — Коллинз развязно улыбается и устраивает одну ладонь на талии Морган, притягивая её к себе, а в следующую секунду демонстративно накрывает её губы своими, и, кажется, это действительно усмиряет её. — Я просто пожалел бедняжку, — он шутливо указывает взглядом в сторону заинтересованного Кевина. — Посмотри: он сейчас слюни от нетерпения пускать начнёт, — Оливер смеётся, заражая весельем остальных присутствующих.

И как я могла подумать, что ему не всё равно? Какая же наивная.

Я до последнего надеюсь на благоразумие Тайлера или хотя бы на то, что он решит пожалеть меня, соврав о том, какой вопрос задал, но этого не происходит. Отворачиваюсь от Оливера, чтобы не следить за его реакцией, хотя, вероятнее всего, он по-прежнему сохраняет безэмоциональное выражение лица, и замечаю, как Софи качает головой из стороны в сторону, услышав озвученный вопрос.

Взъерошиваю пальцами волосы и разминаю шею в безрезультатной попытке скрыть дрожь по всему телу, после чего решаюсь вернуть взгляд в сторону Оливера, и он, как я и предполагала, совершенно никак не реагирует на это, безучастно пожав плечами, чего нельзя сказать о его избраннице.

— Не надейся, — Стейси нарушает неловкую тишину, возникшую в компании, большинство людей из которой совершенно не понимают, что происходит. — Он не вернётся к тебе, — самодовольно добавляет она и, вероятно, немыслимо гордится собой. — Скажи ей, Олли?

Я горько усмехаюсь и удерживаю на своих губах улыбку, пока сердце начинает биться с невероятной скоростью от услышанного. Оливер правда позволяет Стейси так называть его? Очередные воспоминания затмевают разум, ведь когда-то на её месте была я.

Чёрт, да, я ответила абсолютную правду на вопрос Тайлера и совершенно не жалею. Сейчас я жалею лишь о том, как поступила месяц назад. Мне действительно хотелось бы вернуться в прошлое и всё изменить, но уже слишком поздно признаваться и что-то менять.

— А кто сказал, что я хочу вернуть его? — слова противоречат моим мыслям, но кто мне запретит не озвучивать то, что я думаю? — Может, я бы хотела никогда с ним не знакомиться, м?

— Так, — Софи привлекает к себе внимание, и, боги, несомненно, спасает меня этим. — Я предлагаю продолжить игру, пока вы тут друг другу волосы не повыдирали, — она смотрит на меня с улыбкой, но во взгляде пылает огонь, и это совсем не к добру. — Кэсси, задавай Кевину.

Нехотя и вынужденно придвигаюсь ближе к Сайксу и, полная уверенности в том, что услышу, по крайней мере одно имя, задаю ему первый возникший в голове вопрос.

— В кого из этой комнаты ты был безответно влюблён? — спрашиваю я и спешно отодвигаюсь, когда удостоверяюсь в том, что сказала это с достаточной громкостью, чтобы Кевин услышал.

— Ни в кого, — отвечает он, что заставляет меня вопросительно выгнуть бровь. А что насчёт Меган, Сайкс? — У меня не было безответной влюблённости — все, в кого был влюблён я, были тайно влюблены в меня. — парень вновь неприятно смеётся прямо мне в ухо — его самооценке, конечно, позавидовал бы любой.

— Ты вообще слушал правила игры? — спрашивает закинувшая ногу на ногу Оливия. — Кто вообще позвал его сюда? — Она, очевидно, раздражена, впрочем, как и многие присутствующие.

— А его не зовут, — говорит Тайлер, расслабленно расставив руки по сторонам. — Он сам приходит, да, Кев?

Я издаю лёгкий смешок от шутки Хокинса и, когда комната наполняется смехом, встаю с дивана, словив на себе вопросительный взгляд Софи. Жестом показываю ей, что мне нужно в туалет, и отлучаюсь, нисколько не переживая за то, что пропущу что-то интересное, ведь, кажется, самое интересное уже произошло.

Сделав то, зачем поднималась в уборную, открываю кран с холодной водой, которой умываю зарумяненное лицо, отчего самочувствие становится намного лучше — по крайней мере, головокружение значительно уменьшается. Стряхнув капли так, что руки становятся немного суше, я открываю дверь и с удивлением замечаю перед собой Стейси. Прежде, чем я успеваю что-то понять, она резко отталкивает меня назад и закрывается со мной изнутри, сложив руки на груди.

Её яростный взгляд, изучающий меня, выглядит не страшно, а немного даже забавно. Глупышка и правда думает, что я её боюсь.

— Дай пройти, — пытаюсь оттолкнуть Морган, но она остаётся непреклонна и явно куда сильнее меня — что-что, но мозгов не пить так же много, как я, ей хватило.

Раздражённо закатываю глаза, желая как можно скорее покинуть комнату и вновь разойтись со Стейси, но она, кажется, не разделяет моего желания и подходит прямо ко мне, не переставая отступать. Отходя назад, я оказываюсь прижата спиной к холодной стене, и, когда Морган понимает, что мне идти некуда, начинает говорить настолько угрожающе, насколько способна.

— Ты, я смотрю, бесстрашная, да? — она сжимает в руке пластиковый стаканчик, который притащила сюда по неизвестной причине. — Кэмпбелл, ты сама виновата в том, что потеряла его, ясно? Или ты оставляешь его в покое и по ночам тихо плачешь в подушку, или мы будем разговаривать по-другому.

— Может, я сама буду решать, что мне делать? — тычу Стейси в грудь пальцем, что явно вызывает у неё недовольство. — Ты достаточно отравляла мою жизнь на протяжении многих лет. Так что это ты или оставляешь меня в покое, или мы будем разговаривать по-другому.

— Не понимаешь по-хорошему, да? — она сощуривает глаза и делает вид, что оборачивается, чтобы уйти, и я даже успеваю этому обрадоваться, однако радость вмиг пропадает, когда Морган поворачивается обратно, выливая на меня алкоголь из стакана.

Я ошеломлённо гляжу на неё, не зная, как реагировать, и оглядываю испорченную теперь блузку — коньячное пятно растекается по шёлковой ткани кофейного оттенка, и я грудью ощущаю неприятную влагу. Стейси довольно ухмыляется и прежде, чем я прихожу в себя, разворачивается на пятках, оставляя меня в ванной одну.

Сейчас мне не остаётся дела до Морган, всё не перестающей доставлять кучу неприятностей. Единственное, чего я желаю — избавиться от янтарного развода, продолжающего занимать всё большую площадь одежды.

Стеклянным взглядом смотрю на себя в зеркало и невольно узнаю в себе /её/. Чувствую себя донельзя беспомощно, когда зелёные глаза, которые всегда так хвалил мой папа, наполняются жгучими слезами — я так долго ненавидела свою мать, а теперь становлюсь такой же? Холодная вода, резким напором выходящая из-под крана, помогает мне справиться с эмоциональным всплеском; сейчас не время. Нужно держать себя в руках. /Нужно выбираться со дна/.

Мне везёт: на раковине оказывается аккуратно сложенное марсельское мыло, которое я сразу же беру в руки, пытаясь отмыть им грязное пятно, однако делаю не то чтобы лучше — блузка насквозь промокает, когда я пытаюсь отмыть мыльную пену всё той же ледяной водой, зато следов от коньяка, вылитого на меня, наверное, ни за что, на одежде не остаётся.

Не знаю, сколько времени проходит, пока я разглядываю себя в зеркале и пытаюсь справиться с остатками импульсивности Стейси — минута, пять, десять? — но, когда открываю дверь, чтобы спуститься вниз с одной лишь мыслью о том, чтобы покинуть это место как можно скорее, замечаю перед собой Оливера, держащего в руках поднос с наполненными до краёв пластиковыми стаканчиками.

Ненароком чуть не врезаюсь в него, но вовремя успеваю остановить распахнутую почти что настежь дверь, так что теперь мы стоим друг напротив друга, пытаясь осознать произошедшее. Мне приходится чуть приподнять уставший взгляд из-за нашей разницы в росте, чтобы теперь нагло посмотреть ему прямо в глаза, сравнимые с цветом молочного шоколада, хмурые брови над которыми непонимающе сдвигаются к переносице.

— Так и будешь здесь стоять? — спрашивает Оливер так грубо, что мне хочется провалиться под землю здесь и сейчас только для того, чтобы не слышать эту интонацию. После нашего расставания это первая фраза, что я слышу в свой адрес от него, и, боги, как же это отличается от того тепла, от которого я так и не успела отвыкнуть. — Ого, Кэмпбелл, — он негромко усмехается после того, как осматривает меня с ног до головы, и усмешка эта не сулит ничего хорошего. — До белой горячки допилась и перепутала раковину с душем?

Стою перед Коллинзом, абсолютно беззащитная в этот момент, и прекрасно понимаю его отношение ко мне, но поддаваться провокациям и молчать я не собираюсь.

— Чего? — возмущённо спрашиваю я, хотя внутри, кажется, физически ощущаю нервную дрожь, и складываю руки на груди в попытке скрыть полностью намокшую блузку. — Я, может, и напилась, — честно признаюсь — нет смысла утаивать, — но уж точно ничего не путала. У Стейси своей спроси, какого чёрта она позволяет себе обливать меня коньяком.

Оливер недовольно вздыхает и прикладывает пальцы свободной руки к левому виску, начиная его массировать. Я даже представить не могу, что он чувствует сейчас по отношению ко мне. Раздражение? Ненависть? Равнодушие?

— Ты обещала оставить меня в покое, — напоминает он так, словно я не прокручиваю в голове наш последний разговор каждую ночь на протяжении вот уже целого месяца. — Если ты пытаешься таким образом напомнить мне о себе, то не стоит. И не нужно наговаривать на Стейси. Поверь, ей незачем это делать.

— Не веришь мне? — спрашиваю я с наигранной самоуверенностью и, вероятно, выгляжу донельзя глупо, озвучивая вопрос.

— Уже поверил однажды, — отстранённо отвечает Оливер, и я кое-как борюсь со внутренним желанием обнять его и рассказать всю правду.

Усмехаюсь своей же безрассудности и поджимаю губы от обиды. Только вот к кому: к себе, Оливеру или же треклятой Стейси?

— Я понимаю твоё отношение ко мне, — киваю и смотрю в пол, чтобы не встречаться глазами с его осуждающим взглядом — я полностью заслужила это, но, боги, бывает ли что-то более невыносимое, чем ненависть со стороны любимого человека? — Но сам подумай: куда она, по-твоему, пошла сразу после меня?

— Напитки закончились, — коротко и уже менее уверенно отвечает Оливер. — За ними и пошла.

— Да? — иронично переспрашиваю я и указываю пальцем на поднос, удерживаемый Коллинзом. — Поэтому ты сам их сейчас несёшь?

Он озадаченно смотрит на алкоголь в собственных руках и, видимо, уже сам перестаёт верить в правдивость слов своей девушки, однако не перестаёт её выгораживать, что не может не злить меня:

— Она просто не нашла их, Кэсси, вот и всё, — замечаю, как Оливер смыкает челюсти, но не признаёт мою правоту. Что ж, будь по-твоему.

Не пытаюсь больше ничего доказать Коллинзу — в любом случае, в этом нет смысла. Я хорошо его знаю и практически на все сто уверена, что, даже если он поймёт, что я права, никогда не признается в этом. Пожав плечами, спускаюсь по лестнице вниз, обратно в общую комнату, и слышу сзади себя негромкие шаги, благодаря чему понимаю, что Оливер идёт за мной, однако не оборачиваюсь назад.

Игра, на удивление, уже окончена — каждый присутствующий занимается своими делами: влюблённые парочки бесстыдно показывают при всех свои чувства, не думая о том, что вскоре им придётся прекратить это и тратить часы на скучных и однотипных уроках; одиночки, забившись в углы, наблюдают за происходящим и изредка выпивают содержимое пластиковых стаканчиков; Софи радостно улыбается, когда видит, что я вернулась, однако улыбка её быстро сходит с лица при виде Оливера рядом.

— Коллинз, а ты зачем ещё напитки принёс-то? — спрашивает знатно охмелевший Кевин. — У нас ещё и половина не выпита, — он указывает взглядом на стол, и, действительно: там немало алкоголя, в том числе и нетронутые бутылки.

Краем глаза замечаю недовольство Стейси, проявляющееся в закатанных глазах и сжатых кулаках — она прекрасно осознаёт, что авантюра не удалась, и начинает судорожно искать оправдание своему поступку, однако не успевает этого сделать, как её опережает Софи, ошеломлённо глядящая на мою блузку. Она встаёт с дивана и подходит ко мне, не отводя взгляда от насквозь промокшей одежды:

— Кэсси, ты что, в лужу упала? — спрашивает Грант и двумя пальцами недовольно оттягивает мокрую шёлковую ткань от моего тела.

— А у нищебродок так принято. У них же дома негде мыться, вот она и решила воспользоваться природным даром, — довольно усмехается Морган, и единственное, что сейчас останавливает меня от того, чтобы вырвать ей волосы, — Софи, хлопочущая над моей одеждой.

— Зато, как ты выразилась, нищебродка, в отличие от тебя знает, что такое ручной труд, а не бежит к богатеньким родителям под юбку, — с напускным спокойствием отвечаю я, из последних сил сдерживая внутренний гнев.

— Завидуешь? — спрашивает она, сложив руки на груди, но это вызывает у меня искренний смех.

— Чему завидовать-то? — поправляю волосы за уши и наблюдая за тем, как тщательно Софи пытается продолжить привести мою блузку в более-менее приятный вид.

Знаю, что Грант не переносит ссоры — ей приходилось несладко до того момента, пока родители не приняли решение разойтись на, насколько это возможно, хорошей ноте, но она не останавливает меня, за что я очень благодарна. Промолчать, когда меня прилюдно унижает та, кто занималась этим не два и даже не три года, — невозможно.

— Да хотя бы тому, что мне есть к кому бежать, и моя мама — успешная бизнес-леди, а папа не гниёт под землёй, пожираемый трупными червями.

В глазах вновь всё расплывается, и дело на этот раз явно не в алкоголе. Я не обращаю внимания даже на то, что Оливер внезапно заступается за меня, говоря Стейси, что она перебарщивает; не обращаю внимания на Софи, отчаянно пытающуюся остановить меня, когда я разъярённо иду прямиком к Морган, больше не пытаясь и не желая сдерживаться.

Никто, мать вашу, никто не имеет права даже заикаться о моей семье. Уж тем более — о покойном отце.

— Что ты сказала, курица крашеная? — кричу я ей прямо в лицо так громко, что привлекаю к нам внимание абсолютно всех присутствующих. Есть ли мне до этого дело? Никакого. — Повторяй!

Я размахиваюсь и, что есть силы, оставляю на запудренной щеке Стейси хлёсткую пощёчину так сильно, что ладонь начинает ныть от боли, но мне этого не достаточно. Я долго терпела её поганое отношение ко мне, долго обходилась лишь словами, но сейчас Морган перешла абсолютно все границы. Крепкой хваткой цепляюсь в её длинные белокурые волосы и, наверняка, не будь она таким ужасным человеком, я бы восхищалась ими.

Оттягиваю кричащую Стейси в сторону, не давая Оливеру, Софи и остальным гостям возможности разнять нас, и яростно смотрю ей в лицо сверху вниз. Не обращаю внимания на то, как больно Морган впивается зубами в мою руку, пытаясь высвободиться, и продолжаю тянуть её за волосы, силой заставляя её смотреть на себя.

— Я сказала: повторяй! — глаза начинает предательски щипать от обиды, боли и злости, но я вновь не позволяю слезам выйти наружу. — Слабо, да? Уже не такая смелая?

Оливер безрезультатно пытается встать между нами, успокоить меня и даже громко кричит что-то, но, находясь в трансе, я не слышу буквально никого и ничего, и только подключившейся внезапно Софи удаётся привести меня в чувства:

— Кэсси, прошу тебя, прекрати! — Грант подходит слишком близко, мягко положив ладони на мои плечи и несильно пытаясь оттащить от Морган, и мне действительно приходится остановиться, когда я вижу напуганный до смерти взгляд подруги — страх причинить ей непреднамеренную боль оказывается сильнее гнева.

Взъерошиваю волосы, оказавшись на безопасном от Стейси расстоянии, и только сейчас чувствую в руке острую боль — укусы Морган не остались бесследными, однако в этом нет ничего страшного. Увечья пройдут, а вот ощущение победы, пусть и не самым лучшим образом, будет со мной всегда.

— Хоронись, Кэмпбелл, — угрожающе кричит всё ещё не успокоившаяся Стейси из другого конца комнаты. — Отец узнает — тебе не жить.

— Продолжай прикрываться папочкой, — ведусь на её провокации, что заставляет Софи дёрнуть меня за рукав блузки, из-за которой всё и началось. — Или я недоходчиво объяснила, что рот в мою сторону открывать больше не позволю? — уже более спокойно спрашиваю я, пытаясь привести сбившееся дыхание в норму.

— Обе замолчите, ясно? — влезает Оливер и хватает раскрасневшуюся Стейси за руку, уводя её подальше, вероятно, для того, чтобы мы не сцепились снова.

— Правильно: уводи свою припадочную! — кричу я им вдогонку, но ответа не получаю.

Теряю счёт времени за нравоучениями Софи и похвалами Тайлера: он говорит, что Стейси ему никогда не нравилась, и отмечает, что я на роль партнёра Оливеру подходила куда больше, но быстро осекается и останавливает самого себя.

Проходит около часа прежде, чем все окончательно теряют интерес к вечеринке — конечно, какой смысл здесь находиться, если все самые крупные разборки, которые могли произойти, уже произошли? — и начинают потихоньку расходиться, а я выхожу на мрачную открытую террасу, когда Софи наконец доверяется мне и позволяет побыть наедине с собой. Я вынимаю из кармана зажигалку и толстую сигарету, уговорами полученную от Тайлера, и зажигаю огниво. Игривое пламя развевается на холодном ветру, и я сразу же подношу его к никотиновой палочке, удерживая её меж губ и прикрывая свободной рукой так, чтобы огонь не потух.

Едкий никотин мешается с текилой, и я блаженно прикрываю глаза, откинувшись на спинку деревянной скамьи. Дождь убаюкивающе стучит по крыше, когда я выдыхаю сигаретный дым, тут же развеивающийся в ночной тьме. Задумчиво гляжу вдаль; я не надела шапку, так что ветер приятно играет с моими волосами, позволяя им разлетаться в разные стороны. Слышу, как позади меня скрипит раздвижная дверь, и оборачиваюсь, с удивлением заметив перед собой Оливера. Разве он не уехал со Стейси?

Коллинз, на удивление, не разворачивается обратно при виде меня, а наоборот садится рядом, но я чувствую себя настолько устало, что не уделяю этому никакого внимания.

— Может, ты и была права насчёт Стейси, — нарушает он полюбившуюся мной тишину, и я негромко усмехаюсь, делая очередную затяжку.

— Без «может», — подтверждаю я и стряхиваю пепел на сырую землю.

— Но это ничего не меняет, — добавляет Оливер, отчего я вопросительно выгибаю бровь, не понимая, о чём речь.

— А должно было? — удивлённо спрашиваю я. Что ж, если бы я действительно хотела сделать что-то плохое для их отношений, то сделала бы это более деликатно. Как минимум, не стала бы вырывать ей волосы на глазах у всех.

Оливер лишь пожимает плечами, и мне остаётся лишь улыбнуться абсурдности возникшей сейчас ситуации.

— Я до сих пор в шоке с того, как вы могли с ней… — не договариваю фразу, потому как Коллинз успевает меня перебить:

— Не твоё дело, Кэмпбелл, — резко отвечает он. — Я, знаешь ли, когда-то тоже был в шоке с того, как ты поступила со мной, — горько усмехается после недолгой паузы, но я ничего не отвечаю: мне попросту нечего. — Хочешь, скажу кое-что? — спрашивает Оливер, а мне остаётся лишь заинтересованно кивнуть, несмотря на внутренний страх услышать что-то больное. — Я тебя ненавижу, — спокойно и тихо произносит он, а после встаёт со скамьи и вновь оставляет меня в одиночестве как ни в чём не бывало.

— Знаю, — шепчу я, и шёпот этот развевается так же бесследно, как и дым тлеющей сигареты.