Страна Вечной осени

Пролог

Нинкалим готовился ко сну. Солнце уходило за горизонт так быстро, как будто старалось убежать от хищного ночного неба. Люди расходились по домам, сердито звали заигравшихся сыновей и дочерей, запирали двери и окна на замки и засовы.

Аскольд наблюдал за городом с донжона Скальной Совы. Он сидел на подоконнике разбитого витражного окна и, особо не вчитываясь, листал тяжелую толстую книгу. Иногда он ворочался на месте и смахивал с подоконника разноцветные осколки.

Аскольд наблюдал за городом и чувствовал глубокое удовлетворение. Его тяжелая неблагодарная работа скоро подойдет к концу и бессонные ночи, которые он провел в тяжелом обучении и бесконечных поездках по стране, отойдут в прошлое…

Откуда-то снизу, из утонувших во тьме городских переулков, послышались болезненные, нарочито веселые пьяные песнопения. Пели какую-то старую любовную балладу, в которой, как водится, все должно было закончится как можно более кроваво и бессмысленно жестоко. Аскольд поморщился и закрыл книгу — желание читать, которое и до этого было невелико, окончательно улетучилось.

И это тоже отойдет в прошлое. Народ Острогота, его народ, заслужил большего, чем унылое прозябание в выращивании грибов от сезона до сезона в стране вечных туманов, грязи, жестокого разбоя и божков со свиными рылами.

Гиркин за его спиной объявил о себе вежливым покашливанием. Аскольд слез с подоконника, смахнул пыль со своей шелковой рубашки и обратился к своему слуге:

— Все готово?

— Да, мой лорд, шесть десятков человек… Не очень много, но мы можем рассчитывать, что к концу года слухи дойдут до Варадина и Хорона, а если повезет — до Сокона, Тар-Адула и, может быть, даже до Ал-Шари.

Аскольд удовлетворенно кивнул:

— Нам хватит и Варадина, если все пойдет по плану. Ты молодец, Гиркин, а теперь отдохни. Ты заслужил свой отдых — мы все заслужили.

Гиркин поклонился, но не спешил покинуть комнату.

— Что-то еще, Гиркин?

— Вы уверенны в своем решении, мой лорд? — тихо спросил слуга. Брови Аскольда удивленно поползли вверх — никогда раньше Гиркин не подвергал сомнению решения своего хозяина. Лицо Гиркина казалось непроницаемым, но Лорд-Хранитель Острогота достаточно давно знал своего подопечного, чтобы уловить едва заметную неуверенность. Это настораживало, в некоторой степени пугало и, что самое главное, злило.

— Да, Гиркин, я уверен в своем решении. А если бы и не был уверен — то, если ты не заметил, менять что-либо уже поздно!

Раздражение пропало так же внезапно, как и появилось. Аскольд почувствовал себя неловко, словно стыдясь своей вспыльчивости — пусть даже и перед слугой.

— Не забывай, что мы делаем это на благо страны — нашей страны, Гиркин и нашего народа.

Аскольд так и не понял, кому он адресовал эти слова — слуге или самому себе. Гиркин не изменился в лице, только поклонился и, поправив жакет, покинул комнату. Лорд-Хранитель Острогота, к своему неудовольствию, смог в последний момент разглядеть на его лице скептическое выражение.

Раздраженный Аскольд вернулся к разбитому окну. Где-то внизу, в темноте, все еще продолжалась противоестественно веселая, отчаянная попойка — пусть за нами приходит Звездопад! Аскольд недовольно цокнул языком и поморщился, будто от головной боли. Откуда-то слева, из темноты, послышался тихий шелест крыльев и раздался тяжелый удар. Что-то массивное, скрежеща когтями, поползло к Аскольду по узкому скульптурному фризу. Над головой Лорда-Хранителя появились из темноты три светящиеся точки и контур жирного тела с тонкими длинными конечностями.

Вдвоем они простояли так неполную минуту — фигура смотрела на Аскольда, не сводя с него своих светящихся глаз, а Аскольд смотрел в темноту, на столицу Острогота. Потом существо развернуло широкие кожистые крылья и ухнуло куда-то вниз — молча, не издав ни звука.

Скоро его работа даст свои плоды, но, пока она не закончена, стоило постоянно напоминать себе, что поддержание порядка требовало немалых усилий.

Ветер принес с севера угрюмые черные тучи и ливень обрушился на город непроницаемой стеной. В шуме дождя и раскатах грома никто не услышал, как в доме Музака-горшечника внезапно прекратилось пение, стихла музыка и оборвались на полуслове нетрезвые голоса.

Хенненбрир

«Дисанийский цветок» прибыл в Хенненбрир уже далеко за полночь. Опершись на буршприт и кутаясь в длинный дорожный плащ с капюшоном, Кай выглядывал в темноте приближающуюся причальную линию. Брызги ледяной воды окатывали его с головы до ног, ветер задувал под капюшон, а запах рыбы и водорослей намертво впитался в его одежду, кожу и волосы… Острогот не жаловал гостей.

Путешествие оказалось тяжелым — мышцы сводило судорогой, живот протестующе урчал, гноились глаза, а бинты на руках и ногах скрывали многочисленные кровавые мозоли. Пусть вся Гишта будет ему свидетелем, никогда больше он сядет ни на один корабль в своей жизни — только ногами или верхом по благословенной твердой земле…

Сквозь пелену редкого тумана проступили чахлые причальные огни. За ними в полумраке тонул Хенненбрир, город-порт на единственном выходе Острогота к Громовому океану. Город был велик, но не высок — маленькие каменные и деревянные домики облепили скромных размеров холм и будто в страхе пятились от грозного океана. Единственными деталями, которые можно было различить с борта корабля, были гиштарский храм с высокой колокольней и далекий алхимический маяк.

Капитан прокричал что-то на одном из арахайских диалектов. Кай обернулся к нему и, не удержав равновесия, упал грудью на фальшборт. Послышался дружный моряцкий гогот — который, впрочем, тут же был прерван крутой океанической качкой и громоподобной капитанской бранью. Кай, шипя от боли, оттолкнулся от фальшборта и, удерживая равновесие, поспешил к ближайшей канатной команде.

— Опустить паруса, собаки, опустить! — надрывался капитан. Смуглая кожа и каштановые жесткие волосы выдавали в нем арахайского метиса. — Шевелитесь или, клянусь Богом-Соколом, я оставлю вас без жалованья!

Хрогги, сосед Кая по канату, выругался себе под нос. Кай последовал его примеру и ухмыльнулся. Радовало одно — терпеть холодную морскую воду, ветер и злобного, как звездный демон, капитана оставалось недолго…

Если, конечно, судьба не решит над ним подшутить и не утопит «Цветок» прямо у причала.

К счастью, всё обошлось, и они без проблем вошли в относительно спокойную гавань Хенненбрир. Кай и моряки переводили дух и, кажется, даже капитан позволил себе сдержанно похвалить свою команду за хорошую работу. Спустя час они уже отдавали швартовы возле одного из многочисленных причалов.

Капитан нехотя отсчитал Кая ему причитающееся — по правде сказать, очень немногое. Тридцать жалких дисанийских бутонов за четырнадцать дней опасного и долгого плавания через Гилгарский пролив, кишащий бронзовыми акулами и пиратами Островных королевств… Впрочем, Кай отлично понимал, что капитан и так сослужил ему службу сверх всякой меры — хотя бы тем, что взял на борт мальца без знания морского дела, опыта и силы.

Хрогги встретил его, когда он сходил с корабля на причал. Они сдержанно улыбнулись и пожали друг другу руки.

— Больше не увидимся?

— Надеюсь, что да, — честно ответил Кай, — ты хороший парень, Хрогги, но пусть Гишта хранит меня от моря, кораблей, их капитанов, пиратов и твоих смердящих ботинок.

Моряк засмеялся и похлопал Кая по спине так, что тот чуть не свалился с причала.

— Да уж, такие неженки нам не нужны. Куда ты теперь, принцесса?

— У меня дела в Нинкалиме.

— Семья?

— Да, Хрогги. Причем одна, как у всех приличных людей.

— Что я могу сказать? — притворно оскорбился Хрогги, — Я принес жалкую крупицу семейного счастья всему Дисанийскому побережью. Зайди в любой порт — и увидишь там мое наследие! Лично я считаю себя благодетелем.

— А я считаю тебя болотной обезьяной.

— Странно, что ты это сказал — моя третья жена говорила точно так же.

Кай попрощался с Хрогги и покинул причал. Город встретил его мрачно и неприветливо — сизым редким туманом, тревожно озирающимися по сторонам запоздавшими прохожими, темными провалами окон. Даже колокольня Гишты, сложенная из оранжевого пористого камня, казалась угрюмой и суровой.

***

Он дожидался утра в ближайшей к городской площади таверне, которая называлась «Благословленная бурей». Ничего примечательного в ней не было, только над печью висело тяжелое охотничье копье для охоты на панцирного кабана. За пять бутонов здесь можно было получить наваристую похлебку и большую кружку горячего грибного эля. Недурно — особенно после корабельных сухарей и солонины…

Площадь понемногу наполнялась народом. Торговцы разворачивали лавки, погоняя подмастерий и слуг. Кто-то наполнял лотки овощами, фруктами и знаменитыми остроготскими кошачьими грибами, кто-то развешивал по шатрам рулоны с тканями, кто-то просто раскладывал на ковре найденный дома хлам.

Кай спросил у тавернщика о следующем караване, идущем на Восток страны. Тот ответил, что караванщики собираются ближе к полудню и добавил, чтобы путник не спешил, если хочет отправится вместе с ними.

— Раньше путник мог проехать безоружным от Хенненбри до самого Воющего кряжа, а самое страшное, что могло с ним случится — это промокшие сапоги и простуда, — сокрушался трактирщик, — а сейчас караванщики боятся выехать из города, не собравшись в одну кучу и не передравшись за привилегию вести весь караван за собой, так что выедут они далеко за полдень и остановятся в Галгатин-Молве, чтобы не застать темноту в дороге.

— И давно так, отец?

— Еще с того времени, Чернокнижник занимал дисанийский трон. — старик презрительно сплюнул прямо на пол, — Я каждое семидневье приношу жертву Гиште в благословение Пяти Принцам — за его преждевременную и, надеюсь, мучительную гибель.

Кай улыбнулся и бросил старику еще одну монету.

***

Дело тем временем шло к полудню. Неподалеку от главной площади появились первые фургоны и их хозяева. Грузчики набивали фургоны пряностями, зерном, корнеплодом и домашним зверьем. В некоторых, особо украшенных фургонах ехали сами купцы и их многочисленные семьи. До отправления было далеко, но уже начались стычки за титул нового караван-вожатого.

Кай тем временем потратил оставшиеся бутоны на то, чтобы привести себя в приличный вид — бродягу не наймут даже в самый захудалый обоз. Теперь он щеголял в бордовой бандане, кожаной куртке из темно-зеленой дубленой шкуры какого-то ящера, потёртых сапогах и брюках из грубой ткани. Из вещей, которые он привез с Китобойного острова, у него остались только маленькая сума, нож и короткий меч с широким лезвием.

Кай от всей души надеялся, что перестал быть похожим на бродягу и обрел некое подобие боевитой матерости. На последнее, к сожалению, намекала только обветренная и сгоревшая на солнце кожа, маленький горизонтальный шрам через переносицу и трижды проклятая глазная хворь.

Его мгновенно раскусили. Первый же хозяин фургона, к которому обратился юноша, выслушал его, с сомнением осмотрел с головы до ног, и не выдержав, хохотнул:

— Иди домой, мальчик, и верни меч своему отцу. Моему сыну уже есть, с кем поиграть в догонялки.

Кай едва сдержался, чтобы не вскипеть. Он быстро отошел к следующему каравану, чтобы окончательно не потерять лицо.

Следующий караванщик ответил ему тем же самым. Надо отдать ему должное — он не стал потешаться над опозорившимся Каем. На третьем решено было сменить тактику, и парень принялся банально привирать.

Третий фургонщик был высоким и мускулистым, а его лицо покрывали мелкие, но заметные шрамы самого угрожающего вида. Он слушал Кая очень внимательно, набивая грибным табаком огромную трубку. Иногда он одобрительно кивал и очень редко задавал вопросы, пока Кай распинался о своих многочисленных воинских заслугах (впрочем, даже так эти заслуги он старался изобразить как-можно более скромными). После того, как юноша прервался, чтобы перевести дух, караванщик похвалил его за знание воинской истории — за исключением, конечно, того, что в дозорные Китобойного острова, где якобы служил Кай, никого не берут уже 10 лет, так как этим теперь занимается Китовая Стража.

— Так что у нас три варианта, — добавил фургонщик и выдохнул кольцо удушливого дыма, — либо ты выглядишь гораздо моложе, чем на самом деле, либо ты служил при главном дозорном Борване, когда тебе было восемь… Либо, хотя конечно, быть такого не может, кто-то весьма нагло врет мне в лицо.

Кай стушевался и ушел испытывать удачу в другом месте.

Он обошел практически всех, кто собрался на площади за то продолжительное время, которое прошло в спорах о выборе нового караван-вожатого. Везде ему отвечали отказом, под самыми разными предлогами. Кого-то отпугнула его молодость, кто-то уже нанял всех нужных людей, а кто-то просто не хотел платить. С мрачной решимостью Кай думал о том, что, если он ему не повезет с последним владельцем фургона, ему придется идти пешком до самого Нинкалима.

Он подошел к мрачному лысому старику, который, сидя на козлах, наблюдал за городской площадью. Седые густые брови сошлись над переносицей, когда Кай обратил на себя внимание.

— Меня зовут Кай Кастелло. Я хочу наняться к тебе в охрану.

— Мне не нужны охранники, — отрезал вредный старик, — уж точно не такие как ты.

— Я умею пользоваться мечом, — отчаянно воскликнул Кай. Старик в ответ ткнул большим пальцем в сторону кузнечной лавки. Возле нее, переговариваясь и рассматривая мечи, топоры и копья, собралась группа вооруженных людей. У них был суровый и бывалый вид — уж точно куда более достойный, чем у позёрствующего Кая.

— Лучше, чем они?

— Возможно, — уклончиво ответил Кай. Старик прыснул.

— Что ж, тогда бы тебя не прогоняли семнадцать раз, верно?

Только стыдливое молчание было ему ответом.

— Да и если быть честным, сынок — у меня попросту нет денег, — старик развел руками, — Я бы не смог никого нанять, даже если бы захотел. В этом обозе я еду потому, что меня поставят в самый конец каравана, где я буду хорошей приманкой для разбойников и бандитов. Если обозу очень не повезет — я послужу разменной монетой, чтобы остальные фургоны успели спастись…

Кай нахмурился:

— Зачем ты тогда согласился?

— Я не хочу умереть с голоду к следующему грибному сезону, сынок. Если уж я доеду — караван-вожатый заплатит мне треть от того, что выручит сам.

Кай слушал его и думал о чем-то своем. Возможно, придется все-таки пойти пешком, да и выбора не оставалось. Однако путь будет долог и, судя по всему, гораздо опаснее, чем ему хотелось. Кастелло не питал иллюзий о своих способностях выжить в одиночку, особенно в холодной негостеприимной стране Бога-Кабана. И этот старик…

Кастелло недолго раздумывал. Решившись, он наконец произнес:

— Я могу работать за еду и воду, главное — доставь меня в Нинкалим, старик. Я буду хранить твой фургон, тебя и всех, кто в нем поедет — бесплатно, считай просто за то, что ты меня отвезешь.

Старик задумчиво посмотрел на юношу, переваривая услышанное, и было заметно, что он удивлен. Затем он буркнул:

— Дело твое. Спать будешь в мешке возле козел. Вставать будем вместе с солнцем. Учти — ты сам вызвался хранить мою жизнь за еду и воду, так что ни единого бутона по окончанию путешествия.

Кай выдохнул с облегчением — во всяком случае, с этой проблемой все обошлось.

— Как тебя зовут, старик?

— Орон. Мастер Орон — и теперь ты будешь обращаться ко мне именно так, и никак иначе.

— Как пожелаете, мастер, — искренне улыбнулся Кай, по-настоящему — впервые за несколько долгих недель.

Игнит

Ближе к вечеру он сгубил последнюю арканическую чернильницу.

Гилдер аккуратно выводил под линейку новую мнемографию. Если бы все пошло хорошо, то можно было надеяться на куда менее тревожную медитацию, а может, даже и голова бы перестала болеть… Стоило только слегка подвинуть пару параллелей, заострить углы и грамотно скомпоновать то ужасное графическое месиво, что любят рисовать адепты школы Воздуха…

…а затем фургон повстречался с кочкой. Гилдер схватился за перила, чтобы не упасть, больно приложился лбом о низкий потолок и в ужасе увидел, как улетает в окно последняя бутылочка с арканическими чернилами за двадцать золотых цветов.

Магистр Даскал, преподаватель арканотектуры, завещал своим ученикам никогда в жизни не делать двух вещей — экономить на чернилах и рисовать на ходу. Несоблюдение хотя бы одного из этих принципов каралось лично магистром и справедливой судьбой. Первый не любил, когда его не слушали, а вторая не жаловала скупых и торопливых.

Гилдер облокотился на лавку и устало потер глаза. Вид у него был настолько тоскливый, что даже Остази, как-то неловко и неуверенно, ободряюще похлопал его по спине:

— Ничего, возьмешь новую с первой стипендии…

— Если у нас будет первая стипендия, Остази, — горько ответил Гил, — если ее хватит и в Нинкалиме вообще будет «хаймский рассвет»…

Остази закатил глаза:

— Ваше величество больше ничего не желает? Метеоритных карандашей, личную алхимическую лабораторию и легендарную кошачью деву?

— Его величество желает кислого пойла за пять бутонов, которое мы купили у той старой урючины, — Гилдер снял очки и задумался, — ну и, наверное, первое…

— Слушаю и повинуюсь, — обрадовался Остази и откупорил бутылку.

Стало не лучше, но по крайней мере веселее. Захмелевшие друзья быстро опустошили бутыль до половины и предложили вознице быть третьим. Тот отказывался недолго, и, опустошая на ходу дубовую кружку, принялся рассказывать однообразные (но такие интересные на хмельную голову) истории о своих похождениях.

Гилдер привалился на лавку и вывесился головой наружу. Наемники шли в ногу с медленном ползущим обозом и держались поближе к фургонам своих нанимателей. Вокруг особо богатых торговцев, окружив их кольцами, шли полновесные отряды с десятниками во главе — кто-то в кольчугах, а кто-то даже и в латах. Возле тех, кто победнее, стражники шли жалкими пятерками, четверками и тройками, в смоляных, хитиновых и кожаных бронях.

В самом конце, чуть отставая, плелся грубо сколоченный крытый фургончик, который тащил старый горгонопёс. Зверь страдальчески закатывал глаза и чихал на всю округу - но свою неблагодарную работу выполнял на удивление живо и исправно. Им погонял согнувшийся лысый старик, а рядом с ним, на козлах, сидел длинноволосый парень в дурацкого вида бандане и осматривал окрестности. Остази говорил, что юнец набивался в охрану — и получил отлуп везде, кроме выжившего из ума старика Орона.

Юный стражник заметил, что Гилдер наблюдает за ним, и как-то неуверенно помахал. Волшебник презрительно фыркнул, но ответил взаимностью.

Остази между-тем окончательно разошелся. Фургон начал наполнятся попутчиками. У кого-то нашлась колода карт и Остази предложил сыграть в «стукача». Гилдер отказался под предлогом того, что в картах ему не везет, стыдясь признаться, что он просто путает «мечи» с «кубками».

Довольно большая часть попутчиков по обозу оказались старыми знакомыми — Нерус, Кастамир, Далахир, Сагиттай… Караван, как оказалось, наполовину состоит из бывших студентов Варканики.

— Никакой больше школы Воздуха! — заявил Нерус, посмотрел в свои карты, с досадой сплюнул и спасовал. — Три потраченных зря года! Доберусь до Нинкалима и стану территом.

— Земля — это дело, — согласился Далахир, — говорят, что принц Эраф собирается расширять свои владения на севере, в свободных землях… А без магии Земли сделать это будет сложновато.

Кастамир фыркнул и выложил на стол «ладонь». Все, кроме Остази, раздраженно побросали карты.

— Не люблю копошиться в навозе, Далахир. Китобойный в последнее время богатеет, а лорд Гатир зазывает все больше солдат, моряков и капитанов… Думаю, для аквитов тоже место найдется... — произнеся это, Кастамир обвел соперников взглядом и с победоносным видом потянулся за своим выигрышем. Остази перехватил его ладонь, ухмыльнулся и выложил на стол «правицу». Повисла тишина.

— Ах ты… — выдохнул Кастамир и лишился дара речи. Остаток фразы утонул в дружном ликовании, а Остази невозмутимо сгреб банк и приложился к дубовой кружке.

— А ты, Гил? — внезапно спросил Саггитай, — все еще хочешь быть игнитом?

Все взгляды внезапно обратились к Гилдеру — кто-то с сочувствием, кто-то с откровенной насмешкой.

— У тебя какие-то проблемы с Огнем, Саггитай? — Гил отвечал спокойно, но каждый под крышей фургона знал, что он его легко разозлить. Каждый раз этот разговор шел по одному и тому же тщательно отрепетированному сценарию. Саггитай пожал плечами.

— У меня — нет… Но, если тебе повезет, кому-то из Старых Лордов понадобится зажечь ночью свечу по дороге в нужник.

Кастамир прыснул, но тут же притих — Остази посмотрел на него весьма многозначительно.

— Возможно, если мне повезет, меня отправят поджечь седалище одному наглому аэриту.

— С таким же успехом ты можешь сразу отправляться к Кураторам и избавить Нинкалим от своего присутствия.

Они переглядывались одну лишь короткую секунду, а потом Гил вдруг сощурился, резко выбросил руку вперед и щелкнул пальцами. Возле лица Саггитая на секунду промелькнула и тут же погасла фиолетовая искра. Ее силы не хватило бы, чтобы причинить какой-либо ущерб (кроме опаленных бровей), но Саггитай в ужасе отпрянул назад и тут же вскочил на ноги с гневным выражением лица. Гилдер напрягся, готовясь к будущей драке…

К счастью или сожалению, под крышу фургона заглянул стражник, чтобы в грубой форме сообщить, что если будущие студенты Нинкалимской Академии Магии не угомонятся, то кому-то из них всыплют плетей и палок. Если особо не повезет — то всем.

Гил раздраженно проводил стражника взглядом, посмотрел на Саггитая и, нехотя, протянул ему руку. Тот пожал ее, но по его лицу было видно — месть не отменяется, а просто откладывается в долгий ящик. Аэриту нужно было потомить свой гнев.

Гулянка сама собой сошла нет, и компания разошлась по своим фургонам. Гилдер остался лишь в компании клюющего носом возницы и протрезвевшего Остази.

— Я не люблю Саггитая, Гил, но плеваться людям огнем в лицо — это несколько невежливо, — Остази опустошил бутыль до дна и бросил куда-то рядом собой, — и, что главное, нашим новым ректорам не понравится, что их студенты разбрасываются заклинаниями направо и налево.

— Особенно если они услышат версию Саггитая, — буркнул Гилдер, — стоило все-таки оставить его без бровей.

— …И вылететь из обоза.

Остази был прав — и, что самое обидное, не в первый раз.

***

Утром они въехали в Гильбальт — городок, находящийся на берегу одноименной реки. Это было утро Семидневья, а значит следовало закончить все свои дела до полудня, чтобы успеть на обряд Благодарения.

Погода выдалась холоднее обычного — даже для остроготской слякоти. По улочкам Гильбальта гулял холодный ветер, закручивая опавшие листья, ветки и мусор.

Обряд происходил на площади перед храмом Гишты. Моросил дождь и молящиеся жались к навесам — все, кроме самых праведных и фанатичных.

Гилдер наблюдал за церемонией из-под навеса по левое крыло храма. Особой религиозностью он, как и все его собратья по колдовскому цеху, не отличался… Впрочем, за несколько шагов от него стоял Кастамир и, сжимая в кулаке металлический амулет, возносил молитву Годалу, покровителю наук, ремесел и водяной стихии.

По традиции Острогота, последним молитву стоило вознести Шадару, Великому Спасителю и Владыке Огня — в других провинциях этому божеству жертву приносили первым. На площадь вывели старого лысого кабана. Животное тяжело переставляло ноги, его глаза были слепы, а шерсть слезала комьями с жирного тела. Жрец в плащанице, украшенной вышитыми языками пламени, торжественно поднял руки к небу и прокричал что-то на пилосе.

Гил заметил странного молодого охранника, который шел в конце обоза со стариком Ороном — вроде бы его звали Каем… Кай наблюдал за церемонией с явным интересом, облокотившись на одну из многочисленных храмовых колонн.

Жрец Шадара тем временем принял ритуальный клинок у своего помощника. Перехватив меч двумя руками, он медленно занес его над головой и со всей силой обрушил на голову кабана. Существо издало предсмертный хрип и рухнуло на каменные плиты. Затем, по обычаю, животное следовало сжечь и развеять прах по ветру над десятком священным мест.

С этого момента площадь начала постепенно редеть. Остались лишь те, кто желал провести Малую церемонию, посвященную Пяти Принцам. Все они вошли в храм, оставив его тяжелые двери открытыми. Кай (к недоумению Гилдера) отправился за ними. Маг, которого снедало любопытство, отправился следом.

Храм Гишты в Гильбальте не был ровней таковым в Варадине, Лмосе и уж тем более в Тир-Шадари, но явно был построен умелыми руками и с любовью. Стены были украшены пусть не шедевральной, но красочной мозайкой; четыре колонны покрывала лепнина в виде языков пламени, водяных струй, воздушных потоков и потрескавшейся почвы; колонны подпирали пирамидальный купол, на котором был изображен Гилгалтер на фоне светящегося Пилона.

Кай обнаружился возле маленького святилища, посвященного Пяти Принцам. Юноша, сняв капюшон, наблюдал, как десяток человек шепотом возносит благословения Братьям, периодически осеняя себя знаками Божественной Шестерки.

Гилдер пожал плечами и переключился на северную стену. На ней художник (невеликого мастерства, надо сказать) запечатлел далекую эпоху Звездопада. Большие белые кляксы с длинными тройными хвостами, видимо, символизировали эти самые звездные камни. Черные фигурки с рогами, хвостами, разным количеством глаз и конечностей — видимо, демонов-войдкинов. Под ними, воздев кричащие лица к небу и схватившись за голову, стояли на коленях разнообразные фигурки. У некоторых из них, присмотревшись, можно было заметить бороды или большие острые уши.

История продолжилась на западной стене. На удивление хорошо нарисованный Гилгатер вел толпу человечков за собой (среди них уже не было бородатых и остроухих) к великой Флотилии Спасения, которую символизировали четыре с половиной нарисованных «глазастых» кораблика. С половиной — потому что пятый целиком не влез на оставшийся свободный кусок стены, и теперь выглядывал из-за колонны, словно перепуганная рыбка.

— Почему на них нарисованы глаза? — внезапно раздалось за спиной. Гил обернулся и посмотрел на Кая.

— Символ Зоркого Алкана — одного из Старых богов. Гилгатер верил, что зоркость божества поможет им в путешествии по океану.

— Видимо помогло, если он смог найти Ожерелье.

Гил пожал плечами:

— Тогда благодарность Алкану была невелика. Его святилищ почти не осталось после прихода пилонистов.

— Я видел их на Китобойном… — задумался Кай, — моряки все еще рисуют такие на бортах своих кораблей.

— Вот и спросил бы у них.

— Не довелось… — покачал головой молодой стражник, — может, если мне туда еще доведется попасть…

Что именно Кай собирался делать в случае этого «если» - Гил уже не слушал, потому что его внимание привлекла широкоплечая фигура под бурым дорожным плащом. Человек скинул капюшон, открывая круглое одутловатое лицо с маленькими поросячьими глазками. Макушку черепа венчал пучок колючих черных волос. Человек равнодушно осмотрелся и встретился глазами с волшебником. Кай, который заметил, что его не слушают, проследил за взглядом Гилдера. Около минуты эти троица переглядывалась, после чего странный посетитель храма ухмыльнулся, подмигнул обоим и, к удивлению Кая и Гилдера, достал амулет Гишты и принялся молится. Надо сказать — весьма умело…

— У него есть оружие, — внезапно отозвался Кай и положил ладонь на рукоять своего меча. Гил с тревогой посмотреть на него:

— Ты уверен?

— Склисы. Может ножи…

— Острогот — неспокойное место, здесь у кого угодно может быть оружие.

— Это разбойник.

— И как ты это узнал, позволь спросить? - ехидно поинтересовался маг и осекся. Кай странно посмотрел на него и волшебник понял — это что-то личное.

Во всяком случае — это уже было не их дело…

Старое дело

Если бы Дродди когда-нибудь понадобилось развеять чьи-то иллюзии о романтической жизни работников ножа и топора, то он бы не нашел лучшего способа это сделать, чем показать дом, в котором жил Скорый Квагга.

Эта уродливая хижина, наполовину сложенная из булыжника, а наполовину — из прогнивших трухлявых досок, стояла на самой окраине Гильбальта, в районе Черных Жуков. Дом словно покосился под весом тяжелой соломенной крыши, похожей на объеденный скотом стог сена.

Внутри картина была ненамного лучше. Дощатый пол местами провалился и можно было увидеть грязный подвал, который от сырости давно превратился в болото. Пыль и грязь не убирали, судя по всему, еще с Имперского Основания, а тошнотворные запахи витали в затхлом, спёртом воздухе.

Кваггу и раньше красавцем могла назвать только родная матушка — а сейчас он и вовсе основательно сдал. Худенькие руки и ноги крепились к такому же худощавому телу. Несуразно раздутый живот не могла скрыть даже мешковатая грязная рубаха. Кожа, покрытая пятнами, обвисала складками с костлявых конечностей. Больше всего он был похож на общипанную и оголодавшую домашнюю птицу.

— Хорошо идут дела? — поинтересовался Дродди, стараясь не вкладывать в эту фразу лишнего ехидства. К счастью, бывший подельник не обиделся — то ли был рад видеть старого друга, то ли просто не заметил на пьяную голову.

— Лучше некуда! — засмеялся Квагга и приложился губами к трясущейся в руках кружке, — а как только наши вернутся — так и вовсе заживу…

— И давно ты тут сидишь?

— Не помню, — жизнерадостно ответил Квагга и заглянул в пустую бутылку, — сам говорил: чтобы думать о завтра…

— …нужно дожить сегодня, — поморщился Дродди, выпил, облизнул губы и с неудовольствием уставился на содержимое кружки, — Это что?

— Наливка из смолянки. Моя жена гонит, своими руками!

— Квагга, твоя жена не живет с тобой уже год. Мне сказали соседи, пока я тебя искал.

Квагга моргнул и дрожжащими руками схватился за нож для хлеба.

— Ушла? — хрипло спросил бывший разбойник. Получив утвердительный ответ, он вскочил со стула и, размахивая ножом, закричал:

— Я вскрою горло этой твари! Ей, и ее новому хахалю! Кто он, Дродди? Скажи мне имя?!

— Велен, кузнец. Живет на другом конце города. У него еще двое сыновей от старой жены служат в городской страже.

Квагга моргнул еще раз и, выпустив нож, вернулся за стол.

— Велен, говоришь? Ну, Велен хороший мужик, сильный. Хозяйство при нем… И жены у него не было… Пусть теперь будет. Мне не жалко...

Дродди фыркнул:

— Узнаю своего товарища. Но я пришел сюда не за тем, чтобы строить твою семейную жизнь, — произнес он и потянулся к Квагге через стол, — Я хочу повидать Гамилькара, Квагга.

Тот лишь пожал плечами:

— Увидишься с ним, когда вернется. Он должен был…

— Он не возвращался в Гильбальт уже четыре года. Расспросил, пока тебя искал.

— Да уж, что-то он припозднился… — пробормотал Скорый Квагга. Лицо его приобрело недоумевающее выражение, но глаза не выражали ровным счетом ничего.

Терпение у Дродди иссякло. Он схватил подельника за ворот засаленной рубашки, поднял и тихо зашипел ему в лицо:

— Он не припозднился, Квагга — он и не собирался возвращаться в эту дыру!

— Неправда!

— Что он тебе сказал? Что ты здесь остаешься, чтобы не дать забыть о славной банде «Топоров», верно? Что отдает этот город тебе?

— Как ты…

— Квагга, Гамилькар не доверил бы тебе следить даже за рекой — ты бы пропустил момент, когда она высохнет. Все, в чем ты был хорош — это снимать ботинки с мертвых тел, резать спящих в собственных постелях и громче всех визжать о том, что нас накрыли.

— Это неправда!

— Единственная причина, по которой тебя таскали за собой — это то, что кто-то должен был следить за костром. А теперь ты хочешь мне сказать, что Гамилькар доверил тебе город, пусть и такую дыру? Я скорее поверю в то, что эльфы и гномы в обнимку с войдкинами вернулись на эту землю, чтобы устроить праздник Грибного пива!

— Он доверял мне!

— В нашем ремесле, Квагга, доверие является непозволительной роскошью, а тебе, ублюдок, не позволена была даже ее тень. Где он?

— Я не знаю! — Квагга хрипел и мотал головой, — Не знаю!

— А кто знает?

— Оровин… Кривой Оровин, — всхлипнул Квагга, — Оровину он доверял…

— Как тебе?

— Нет, по-настоящему… Он ушёл в Нинкалим после того, как банда распалась…

— Где его там найти?

— Он говорил, что хочет купить постоялый двор и жить спокойно…

— Сколько вас в Гильбальте осталось?

— Пятеро-шестеро… Мы держим город…

— Да, Квагга, держите... - с издевкой произнес Дродди и отпустил старого товарища. Тот мешком упал на стул и отпил из своей кружки, держа ее дрожащими руками.

— Чего ты хочешь от Гамилькара? — спросил Квагга минуту погодя, — Хочешь вернутся к старому делу?

— Вроде того.

— Это верно… Спокойная жизнь не для таких, как мы, верно?

— Верно, Квагга, — поддержал Дродди и вынул кинжал из ножен. Солнечный луч отразился от потемневшего лезвия, — ты абсолютно прав...

***

Гильбальт, по правде говоря, стал одним большим разочарованием — чего уж говорить про храм Гишты, который во всех красках ему расписал каждый попутчик…

Дродди покачал головой — такое место не достойно внимания богов, но делать было нечего... Не молится же на улице, как язычник-старобожник - а то недолго и начать танцевать возле эльфийских менгиров.

Странная парочка больше не смотрела на него, а повернулась к отвратительной настенной росписи. Они тихо переговаривались между собой - старший словно что-то объяснял юноше, который держал руку на рукояти меча. Никакого уважения к божественной Шестерке, но винить их Дродди не мог…

Скорого Кваггу Дродди никогда не любил, но у богов свое понимание грехов и праведных дел. За убитого стоило помолится — особенно если ты убил его сам... А видеть Кваггу в виде злого мстительного духа Дродди хотел еще меньше, чем видеть его живым.

Боги устанавливают правила, верно? Не будет ничего зазорного в том, чтобы лишний раз смирить свою гордость и попросить у них прощения за то, что ты их нарушил.

...За спиной он услышал шум. Обернувшись, он увидел людей, которые продирались сквозь толпу возле алтаря. Их суровые, побитые жизнью лица явно не могли принадлежать законопослушным жителям Гильбальта. Один из них было вступил в толпу, но второй его попридержал и тихо что-то шепнул. Первый смутился и стянул с головы шапку. Дродди ухмыльнулся — следовало порадоваться, что в его цеху еще оставались неравнодушные к деяниям Гишты.

Огибая ищеек по кругу и стараясь не привлекать к себе внимания, Дродди протискивался к выходу. С какого-то момента он выскользнул из толпы и тихо направился в сторону улицы. Когда до двери оставалось пара шагов, со спины раздался злобный окрик...

Дродди не стал долго думать и побежал, не оборачиваясь. Краем глаза он видел, как пятеро тяжеловесных фигур, расталкивая молящихся, направились по его следу…

Он побежал по главной улице. Далеко ему было оторваться — объемный живот, болтаясь как здоровенный бурдюк с водой, не позволял ему сколько-нибудь разогнаться. Мимо проносились люди и недоумевающе глядели ему в след.

Сзади раздались возмущенные возгласы, послышался грохот. Дродди завернул за угол, в узкий переулок, и увидел, как озлившиеся подельники Квагги вылезают из кучи раздавленных овощей, размазанных по брусчатке.

Он свернул из переулка направо, потом налево, потом долго бежал по прямой… Над головой все уже и уже смыкались между собой стены домов, скосы их крыш и редкие балкончики закрывали от него слабый солнечный свет. Он задыхался на ходу, в боку начинало болезненно покалывать.

Дродди вылетел из переплетения переулков и чуть не врезался в огромный деревянный фургон. За спиной слышались тяжелые шаги и ругательства. Он тихо заскользил по траве, протискиваясь в узкие щели между фургонами, стараясь не цеплятся за деревянные кузова обширным брюхом. Судя по всему, он выбрался к стоянке обоза, который прибыл сегодня утром…

Снова послышался грохот. Дродди осторожно, едва выглядывая из-за углов и сжимая ладонь на рукояти топорика-склиса, перемещался от одного фургона к другому…

Лысая голова со шрамом высунулась из-за одного из фургонов. В руках разбойник сжимал окованную железом увесистую дубинку. Дродди выхватил топорик, подкрутил его в ладони, чтобы лезвие набрало побольше ударной силы, и швырнул с расстояния в десять шагов.

«Лысая голова» успел услышать свист рассекаемого воздуха и повернул голову к источнику звука. Лезвие топорика вошло ему в переносицу, аккурат между глазницами. Бандит тихо хрюкнул и упал замертво.

Из-за спины раздалось громкое ругательство. Дродди выхватил кинжал, развернулся на пятках и метнул — одним резким движением. Второй преследователь рухнул на траву, рукоять ножа торчала у него из груди.

Снова послышалась суматоха. Дродди, выхватив второй топор, ринулся куда глаза глядят. Где-то кто-то кричал, кто-то громко ругался, разгоралась паника.

Он искал выход из обозного городка, когда его перехватили.

Откуда-то со стороны налетело что-то тяжелое, сбило с ног. Он не удержался на ногах, упал и неуклюже перекатился... Потом вскочил на ноги и, выхватив нож свободной рукой, посмотрел на своих противников.

Незапоминающиеся лица. Шрамы, синяки, сломанные не единожды носы. Тот, который стоял посередине, ухмыльнулся и провел пальцем по лезвию тяжелого тесака.

— Ты не в тот город зашел, Два-Топора.

— Знаешь меня? — спросил Дродди без особого удивления и облизал разбитые губы.

— Я Зубатый Бирнес.

— Помню тебя, — кивнул Дродди, — Ты мне никогда не нравился. Во-первых — ты вонял, как псина, а во-вторых — ты был псиной.

— Какое дело у тебя было к Квагге? — рыкнул Бирнес.

— В первую очередь оно было моим. Тебе про него знать не обязательно.

— Скорый Квагга был тупым ублюдком — но заявляться в наш город и резать там наших ублюдков… Такое не прощается, Дродди Два-Топора. Сам знаешь.

Дродди ухмыльнулся и развел руками:

— Что ж, сегодня Семидневье — так что я вас, пожалуй, прощаю…

— Ты смешной человек, Два-Топора, — тихо сказал Бирнес и, внезапно, ринулся в сторону Дродди.

Два-Топора пригнулся с неожиданной для такого упитанного тела прытью. Тесак рассек только пространство над головой. Дродди изогнулся и из низкой стойки ударил коленом… Зубатый согнулся в поясе, зашипел от боли, но достаточно ловко отпрыгнул. Слева и справа, один за другим, на Дродди посыпались удары.

Он отошел назад, парируя сильные, но неумелые удары - а потом вдруг извернулся, перехватил чью-то руку, резко потянул на себя и немного правее… Раздался тихий хруст, разбойник с левого фланга потерял равновесие и, споткнувшись, с криком свалился под ноги к Зубатому Бирнесу. Руку сломать не удалось, зато вывих будет серьезным.

Справа навалилось что-то тяжелое. Второй подельник Бирнеса сжал его в медвежьих объятиях, стараясь удавить, как шестилапого котенка. Два-Топора зарычал и, удерживая оружие, обхватил разбойника за ноги и врезался его спиной в стенку фургона. Снова раздался хруст, бандит глухо выдохнул, обмяк и повалился на траву.

...Глухой звук удара — мощного и болезненного. Дродди охнул и упал на одно колено. Над ним, вытирая разбитые губы, стоял Зубатый Бирнес.

— Ты упрямый человек, Два-Топора.

— А ты — псина, — холодно ответил Дродди. Бирнес покачал головой и замахнулся.

В этот момент за его спиной закричал его шестерка. Бирнес резко обернулся. Перед ними стоял тот самый странный молодой человек из храма Гишты. В руках он держал окровавленный меч. Рядом, на траве, валялся бандит и кричал, извивался и держался за запястье. Из-под его пальцев струилась кровь.

— Вы выбрали не то место, чтобы разобраться между собой, — сказал молодой стражник и отпихнул ногой оружие, которое лежало неподалеку. Он старался казаться уверенным, но его выдавала дрожь в голосе, — Решайте свои дела где-то подальше от нашего каравана.

— А ты выбрал не то время, чтобы побыть героем, мальчик, — ухмыльнулся Бирнес. В следующую секунду он, замахиваясь, оказался перед юнцом. Стражник, едва успев парировать мощный удар, упал на землю в нескольких шагах от него.

Окружающий мир внезапно будто исказился и свернулся узлом. Раздался звук, похожий на приглушенный женский визг. Время будто на одно мгновение замедлило свой ход. Бирнес с недоумением посмотрел на уже знакомое для Дродди лицо и замахнулся было своим тесаком… Фиолетовая вспышка осветила место драки, а Зубатый Бирнес упал с тяжелым грохотом. На месте его лица дымилась черно-красная маска из обугленной плоти.

— Ты как? — дрожащим голосом спросил маг у стражника. Тот неуклюже вставал, потирая ушибленные предплечья.

— Жить буду.

— А с этим что будем делать, Кай? — маг кивнул в сторону Дродди. Тот встал на ноги, потирая затылок и холодно посмотрел на странную парочку.

— Ничего. Для всех нас будет лучше, если никто из нас не сделает ничего и просто пойдет по своим делам.

— А что мешает нам просто отдать тебя страже? Ты устроил резню на стоянке обоза, который, вообще-то, я охраняю, — буркнул Кай и направил острие меча в сторону Два-Топора.

— Ну во-первых, — Дродди указал на волшебника. Тот заметно нервничал, — он только поджарил человеку башку с помощью магии. Он не похож на боевого мага с полноценным патентом, скорее всего — студент. Страже, должно быть, будет интересно узнать, что в Гильбальте и его окрестностях есть маг, который учит боевые заклинания без патента.

— Он прав, Кай, — тихо сказал волшебник, — я не хочу иметь дела со стражей и уж тем более - с городским Куратором.

— А во-вторых?

— А во-вторых — я убил бы вас обоих до того, как вы смогли бы доложить кому-либо, — улыбнулся Дродди. В каждой руке он держал по топору. Трава под его ногами покраснела от крови. — Но сегодня Семидневье, а у меня нет желания лишний раз гневить Божественную Шестерку кровопролитием.