Страховой случай

Глава 1. Залив

Заявку скинули в семь сорок, когда я ещё чистил зубы.

«Комсомольская, 34, кв. 12. Гуськова О. В. Повреждение внутренней отделки в результате проникновения воды. Полис ИФЛ-2200418. Осмотр сегодня до 14:00».

Я выплюнул пасту, вытер рот и посмотрел на телефон ещё раз, потому что в заявке было прикреплено четыре фотографии, а заявители прикрепляют фотографии редко.

На первой был потолок. Точнее, то, что от него осталось: гипсокартон вспух и обвалился двумя кусками, из дыры торчал утеплитель и висел светильник на проводе.

На второй — пол. Ламинат вздулся волной от стены до стены, доски встали домиком.

На третьей — детская кровать, накрытая полиэтиленом.

На четвёртой — женщина сфотографировала счётчик воды. Зачем — не знаю. Люди в первые часы всегда снимают что попало, им кажется, что важно всё.

Я допил чай, надел куртку и взял чемодан.

— Игорь, — сказала мать из кухни. — Ты вечером дома?

— Не знаю.

— Я борщ поставила.

— Хорошо.

Мы живём вдвоём в её двушке на Титова с ноября восемнадцатого года, когда я оставил квартиру Ленке. Не по суду — суд поделил бы пополам, — а сам, потому что там оставалась Сонька, а таскать ребёнка по съёмным я не хотел.

Мне было тридцать четыре, и я думал, что за год-два поднимусь и куплю себе что-нибудь.

Сейчас мне тридцать девять.

...

Комсомольская, 34 — пятиэтажка семьдесят третьего года, торцевой подъезд, домофон вырван с мясом.

Второй этаж.

Дверь открыла женщина лет тридцати пяти, в спортивных штанах и мужской рубашке, с мокрыми до локтя руками.

— Здравствуйте, вы из страховой?

— Лапин Игорь Николаевич, независимый эксперт. Работаю по вашему делу.

— Ой. Проходите. У нас тут…

— Я знаю, что у вас тут. Тапки не надо, я в бахилах.

Я всегда так говорю первым делом. Человек в такой ситуации не знает, как себя вести: то ли плакать, то ли предлагать чай, то ли извиняться за беспорядок. Проще сразу дать понять, что беспорядок — это моя работа и я на него насмотрелся.

Квартира была двухкомнатная, распашонка, и пахло в ней сыростью и хлоркой.

В коридоре стояли три пары детских ботинок разного размера, и на трубе висели куртки.

— Сколько у вас детей?

— Трое. Старшая в школе, младшие у бабушки.

— Понятно. Давайте сначала документы, потом посмотрим.

Мы сели на кухне — единственное сухое место в квартире — и она разложила передо мной папку.

Полис. Договор. Квитанции. Паспорт. Свидетельство о собственности.

Ольга Викторовна Гуськова, тридцать шесть лет. Квартира в ипотеке до тридцать восьмого года, платёж двадцать одна тысяча. Муж работает в «Газпром межрегионгазе» слесарем.

Полис я прочитал первым, и уже через минуту у меня заныло под ложечкой.

«Коробочный» продукт. Такие продают в отделениях за девять минут: три галочки, фиксированная премия, никакого осмотра. Пять тысяч в год, и человек уходит с ощущением, что он застрахован.

Он застрахован. Просто не так, как думает.

Лимит ответственности: Внутренняя отделка — 80 000 руб. Движимое имущество — 60 000 руб.Гражданская ответственность — 100 000 руб. Безусловная франшиза — 5 000 руб.

Восемьдесят тысяч на отделку.

Я посмотрел на потолок в коридоре, который был виден с кухни, и мысленно прикинул сумму, а прикидывать я умею — восемнадцать лет прикидываю.

Тысяч триста сорок. Может, триста восемьдесят.

— Ольга Викторовна, — сказал я. — Расскажите, как было.

...

Было так.

В ночь с воскресенья на понедельник, около трёх, сверху потекло. Она проснулась от того, что капало на лицо младшему — он спит в большой комнате на диване.

Побежали наверх. В квартире сверху никто не открыл.

Вызвали аварийку. Аварийка приехала в четыре двадцать, перекрыла стояк, вскрывать дверь отказалась — не имеет права без участкового и собственника. Участкового ждали до половины седьмого.

Вскрыли в семь.

В квартире сверху никого не было и, судя по всему, не было дня четыре. Лопнула гибкая подводка к смесителю на кухне — обычная, в оплётке, из тех, что продаются по сто восемьдесят рублей и служат пять лет вместо заявленных десяти.

Четыре часа вода лилась в открытую. Плюс, судя по всему, сколько-то часов до того, как они проснулись.

— А кто там живёт?

— Никто, — сказала Ольга Викторовна. — То есть квартира сдаётся. Там мальчики жили, вахтовики, потом съехали. Соседка говорит, месяц назад.

— Собственник?

— В Сургуте. Мы ему звонили, он трубку взял один раз и сказал, что это не его проблема, у него договор с агентством.

Я записал.

— Он ошибается, — сказал я. — Собственник отвечает за состояние своих инженерных сетей. Это статья двести десятая Гражданского кодекса плюс правила пользования жилыми помещениями. Даже если он в Сургуте.

Она посмотрела на меня с надеждой, и я, честно говоря, тут же пожалел, что открыл рот.

Потому что дальше идёт вторая часть, которую я тоже знаю наизусть.

— Только это через суд, — сказал я. — Ответчик в другом регионе, значит, по месту нахождения имущества, то есть здесь, но повестки будут ходить месяцами. Год минимум. С экспертизой — полтора. И взыскать с него что-то реально можно, только если у него есть имущество, кроме этой квартиры.

— А если нет?

— Тогда исполнительный лист и приставы, и вы будете получать по пятьсот рублей в месяц следующие пятьдесят лет.

Она молчала.

— Пойдёмте смотреть, — сказал я.

...

Осмотр занял два часа сорок минут.

Я работаю с рулеткой, лазерным дальномером, влагомером и фотоаппаратом, потому что телефон в акте выглядит несерьёзно, а мне потом это дело защищать.

Порядок всегда один: сначала общий план каждого помещения, потом углы, потом детали, потом замеры, потом влагомер.

Коридор. Потолок — натяжной, снят аварийкой, слив воды произведён, полотно повреждено по периметру, восстановлению не подлежит. Площадь 4,8 кв. м. Стены — обои виниловые, отслоение по верхней трети, три стены из четырёх. Пол — линолеум, вздутие, плесень по стыку у стены.

Кухня. Практически цела. Потолок в углу — пятно 0,6 на 0,8.

Большая комната. Худшее. Потолок из гипсокартона в два уровня — обвал двух фрагментов общей площадью около двух с половиной метров, остальное намокло и провисло, придётся снимать целиком. Стены — обои под покраску, покрашены, отслоение сплошное по двум стенам. Пол — ламинат тридцать второго класса, вздутие сплошное, 18,2 кв. м. Замена полностью, включая подложку.

Детская. Потолок — водоэмульсионка, разводы. Стены — частично. Пол — ламинат, вздутие у двери, 3 кв. м из 11.

Электрика. Замыкания не было, но розетки на двух стенах большой комнаты мокрые, проводка требует проверки.

Мебель. Диван — намок насквозь, наполнитель, каркас ДСП разбух. Шкаф в коридоре — ДСП, низ разбух, дверцы не закрываются. Кровать детская двухъярусная — верхний ярус матрас, к замене.

Я мерил, фотографировал, диктовал в телефон, и Ольга Викторовна ходила за мной по пятам и всё время что-то говорила.

Так тоже всегда бывает. Человек не может молчать, когда чужой мужик ходит по его разорённому дому и щёлкает фотоаппаратом.

— Мы этот ремонт три года делали, — говорила она. — По одной комнате. Сначала детскую, потом коридор. Вот эти обои мы в позапрошлом году клеили, они по тысяче восемьсот рулон были, я на них полгода откладывала.

— Угу.

— Ламинат Серёжа сам стелил. Он всё сам умеет, он вообще руками может.

— Угу.

— А потолок нам сосед делал из тридцать четвёртой, дядя Вова, он гипсокартонщик. Он с нас взял только за материал.

Я остановился.

— Вот про это подробнее. У вас есть договор с ним?

— Нет, конечно. Он же сосед.

— Чеки на материал?

Она подумала.

— Что-то, может, есть. Он у нас в тумбочке всё лежит, я не выбрасываю.

— Найдите, пожалуйста. Всё, что найдёте, — за весь ремонт, за все три года. Чеки, накладные, скриншоты заказов, переписку с продавцами. Всё.

— А это важно?

— Это самое важное, — сказал я.

...

Пока она рылась в тумбочке, я стоял в большой комнате и смотрел в дыру в потолке.

Из дыры торчал утеплитель и капало.

Я знал, чем всё кончится. Знал уже с той минуты, когда прочитал полис на кухне, но окончательное знание пришло вот тут, у дыры, и я мысленно сложил цифры.

Восстановительный ремонт по рынку: 340 000. Плюс мебель: тысяч шестьдесят.

По полису: отделка 80 000, движимое 60 000, минус франшиза 5 000.

Итого страховая заплатит: сто тридцать пять тысяч.

Из трёхсот девяноста.

И это ещё в лучшем случае, потому что дальше начинается моя часть работы — коэффициент износа.

Износ — это то, о чём люди не думают, когда покупают полис. Им кажется, что застраховано — значит, восстановят. А в правилах написано: возмещение производится в размере действительной стоимости повреждённого имущества с учётом эксплуатационного износа.

Обои поклеены три года назад — минус восемнадцать процентов. Ламинат уложен четыре года — минус двадцать четыре. Диван куплен в шестнадцатом — минус сорок пять, а по-хорошему все шестьдесят.

И вот эти проценты в акте ставлю я.

Не страховая. Я.

У меня в программе есть справочник, есть методика, есть таблицы. Но внутри вилки я решаю сам. Могу поставить восемнадцать, могу двадцать пять, и то и другое будет обосновано.

Разница для семьи — тысяч сорок.

Ольга Викторовна принесла пакет.

В пакете было двадцать три бумажки: чеки из «Леруа», из «Стройбазы», товарный чек на ламинат, накладная на гипсокартон.

Я перебрал.

Ламинат — есть, восемнадцать тысяч, апрель двадцать первого. Обои — есть, четыре рулона, но нужно двенадцать. Гипсокартон — есть.

А работ нет вообще. Ни одной бумажки. Всё делали сами или соседи.

По правилам страхования стоимость работ возмещается по среднерыночным расценкам, и это хорошо. Но материалы, на которые нет документов, считаются по минимальным ценам справочника, и это плохо, потому что справочник даёт на обои триста двадцать рублей за рулон, а они брали по тысяче восемьсот.

— Это всё? — спросил я.

— Всё.

Я сложил чеки обратно в пакет.

— Ольга Викторовна, сядьте.

Она села на табуретку у стены, и я увидел, что она уже поняла, потому что взрослые люди понимают такие вещи по интонации.

— Я вам сейчас скажу прямо, а вы не перебивайте, — сказал я. — Восстановление вашей квартиры стоит около трёхсот сорока тысяч, плюс мебель. По вашему полису максимум, который может быть выплачен, — сто сорок тысяч. Это лимиты, они прописаны на второй странице. Их нельзя оспорить и нельзя увеличить.

Она кивнула.

— Дальше. Из этой суммы вычитается франшиза пять тысяч и учитывается износ. По моей оценке итог будет между ста и ста двадцатью.

— Сто двадцать, — повторила она.

— Да.

— А остальное?

— Остальное — с виновника. Через суд, о котором я говорил.

Ольга Викторовна посидела молча.

— У нас ипотека двадцать одна тысяча, — сказала она. — Серёжа сорок восемь получает, я в садике девятнадцать. Мы этот ремонт три года…

— Я знаю.

— Извините.

— Не извиняйтесь.

Она вытерла лицо ладонью — быстро, деловито, как вытирают, когда стесняются.

— А вы не можете написать побольше? — спросила она, не глядя на меня.

Мне этот вопрос задают в среднем раз в три выезда. Иногда прямо, иногда с деньгами, иногда через «мы вас отблагодарим».

— Не могу, — сказал я. — Лимит — восемьдесят. Я хоть миллион напишу, они заплатят восемьдесят.

— А, — сказала она. — Ну да.

И вот это «ну да» меня добило сильнее, чем если бы она заплакала.

...

Домой я приехал в четвёртом часу и сел составлять акт.

Работаю я в программе, которая называется АРМ «Эксперт-Про» — интерфейс из две тысячи двенадцатого года, синие панельки, кнопки, как в бухгалтерии. Страховые дают доступ подрядчикам, у меня три учётки от трёх компаний.

Порядок такой: заводишь дело, вносишь объект, вносишь повреждения по помещениям, программа считает по справочнику, ты корректируешь коэффициенты, формируешь акт, подписываешь ЭЦП, отправляешь.

Я вносил повреждения два с половиной часа.

Мать приходила, ставила чай, уносила остывший, включала телевизор в соседней комнате.

К половине седьмого у меня был готов расчёт.

Ущерб по восстановительной стоимости: 341 780 руб. С учётом износа: 279 340 руб. Лимит по риску «внутренняя отделка»: 80 000 руб. Лимит по риску «движимое имущество»: 60 000 руб. Безусловная франшиза: 5 000 руб. К возмещению: 135 000 руб.

Я смотрел на эту цифру и думал про «ну да».

Потом нажал «Сформировать акт».

Программа секунды три думала — она всегда думает — и открыла форму.

И на форме было лишнее поле.

...

Я не сразу его заметил.

Форма акта — она длинная, восемь разделов, и я её знаю до последней запятой, потому что заполняю в среднем сорок раз в месяц.

Раздел 7 — «Заключение эксперта». Раздел 8 — «Подпись, дата, ЭЦП».

А между ними стояло:

7.1. Объект переноса

И пустая строка с кнопкой выбора справа.

Я поморгал.

Первая мысль была: обновление. Страховые постоянно что-то допиливают, и обычно это выглядит именно так — вылезает новое поле, и никто не предупреждает, а потом через неделю приходит рассылка «уважаемые партнёры, в связи с изменением методики…».

Я навёл курсор на кнопку.

Всплыла подсказка, серым шрифтом, каким пишут подсказки:

Выбор объекта, на который переносится наступившее событие. Доступно до подписания акта. Требование: сопоставимость страховой стоимости (±7%).

Я перечитал.

Потом перечитал ещё раз.

Потом откинулся на спинку стула и минуты полторы смотрел в стену над монитором, где висел календарь «Росгосстраха» за прошлый год, который я не снял, потому что не дошли руки.

— Игорь, борщ будешь? — крикнула мать.

— Потом.

Я нажал на кнопку.

Открылось окно, и это было обычное окно поиска по базе — такое же, как поиск полисов, к которому у меня есть доступ по договору. Строка запроса, фильтры, столбцы: полис, объект, страховая сумма, статус.

Только сверху было написано:

Подбор сопоставимого объекта. Требуемая страховая стоимость: 341 780 руб. Допустимый диапазон: 317 855 – 365 705 руб.

И ниже — семьдесят две строки.

Семьдесят два адреса в этом городе, застрахованных на сумму, сопоставимую с ущербом Гуськовых.

Я закрыл окно.

Встал. Прошёл на кухню. Съел борщ, не чувствуя вкуса, и мать спросила, что случилось, и я сказал, что ничего, устал.

Потом вернулся и открыл снова.

Семьдесят две строки никуда не делись.

...

Дальше я делал глупости.

Я, во-первых, позвонил Кириллу — парню, который у нас сидит на технической поддержке, — и спросил, было ли обновление АРМ.

Кирилл сказал, что было, в прошлый вторник, версия 4.11.2, добавили выгрузку в новый формат.

— А раздел семь-один?

— Какой семь-один?

— Между заключением и подписью.

Кирилл помолчал.

— Игорь Николаевич, там нет ничего между заключением и подписью. Там сразу восьмой.

— У меня есть.

— Скиньте скрин.

Я скинул скрин.

Через две минуты он написал: «Тут восьмой сразу после седьмого. Вы точно тот скрин скинули?»

Я посмотрел на свой экран, где чёрным по белому стояло «7.1. Объект переноса», и на скриншот, который сам же сделал и отправил, — и на скриншоте этого поля не было.

— Да, — написал я. — Извини, обознался.

И закрыл переписку.

Второе, что я сделал, — открыл семьдесят две строки и стал их читать.

Не для того, чтобы кого-то выбрать. Я честно себе это говорил: я просто смотрю, что это вообще такое.

Строки были настоящие.

Я узнавал адреса. Узнавал названия страховых. По одному полису я сам делал осмотр в позапрошлом году — квартира на Гагарина, женщина застраховала после ремонта, я приезжал описывать, и там был кот, который меня укусил.

Всё было настоящее.

Я сидел и листал чужие квартиры, как листают ленту.

Ленинградская, 8, кв. 44. Страховая сумма 340 000. Полис действует до декабря. Мичурина, 21, кв. 3. 335 000. Победы, 112, кв. 78. 350 000.

И на каждой строке была стрелочка, разворачивающая карточку. А в карточке — то, что видит любой эксперт, у кого есть доступ: страхователь, год постройки, площадь, количество проживающих, история обращений, контактные данные.

Я развернул одну наугад.

Мичурина, 21, кв. 3. Страхователь: Соломин Виктор Павлович, 1963 г. р. Объект: квартира, 1-комн., 31,4 кв. м, 1975 г. п. Страховая сумма: 335 000 руб. Договор действует с 2014 г., пролонгация ежегодно. Обращений за период страхования: 0. Проживает: 1. Контактное лицо: —

Я смотрел на этот прочерк дольше, чем на всё остальное.

Графа «контактное лицо» — это та, куда вписывают, кому звонить, если со страхователем что-то. Родственник, друг, сосед. Её заполняют не все, но большинство.

У Соломина Виктора Павловича она была пустая.

Одиннадцать лет платит взносы, ни разу ни за чем не обратился, живёт один, и позвонить в случае чего некому.

Я закрыл карточку.

Пошёл покурил на балкон, хотя бросил в двадцатом.

Мать смотрела «Поле чудес», и сквозь стену слышно было, как хлопают в студии.

...

Вернусь к тому, что я себе тогда говорил, потому что это важно.

Я себе говорил три вещи.

Первая: скорее всего, это глюк. Ничего не будет. Я нажму, а программа выдаст ошибку или просто ничего не сделает, и я забуду.

Вторая: даже если не глюк — Гуськовы не виноваты вообще ни в чём. Они не залили соседей, не курили в постели, не поставили китайскую подводку. К ним пришло сверху, из чужой пустой квартиры, и они за это заплатят тремястами тысячами, которых у них нет.

Третья: страховая всё равно заплатит. Это не воровство у людей, это деньги компании, которая на этом зарабатывает. Никто конкретный не пострадает.

Третья мысль была враньём, и я это понимал уже тогда, потому что в поле было написано не «объект переноса убытка», а «объект, на который переносится наступившее событие».

Событие. Не деньги.

Значит, где-то у кого-то потечёт.

Но я, во-первых, не был уверен, что оно вообще сработает, а во-вторых — и это самое поганое — я к тому моменту уже выбрал.

Не решил. Выбрал. Это разные вещи, и между ними обычно проходит час-полтора, за которые человек делает вид, что ещё думает.

Я выбрал квартиру Соломина, потому что там стояло «проживает: 1» и прочерк в контактном лице.

Потом уже, задним числом, я себе объяснил: однокомнатная, тридцать один метр, ущерб будет меньше, чем у Гуськовых с их восемнадцатью метрами ламината. Мужику шестьдесят два, работает или на пенсии, детей нет, ущерб покроют полностью, потому что у него страховая сумма триста тридцать пять при реальной стоимости отделки тысяч в сто. То есть он ещё и в плюсе останется.

Это всё была правда.

И к делу это не имело никакого отношения, потому что выбрал я по прочерку.

...

Я нажал.

Выбран объект: Мичурина, 21, кв. 3. Соломин В. П. Страховая стоимость: 335 000 руб. Отклонение: 2,0%. В пределах допуска.

Перенос события производится в момент подписания акта. После подписания изменения невозможны.

Внимание: удержание посредника — 3,2% от суммы события. Удержание не подлежит переносу.

Я прочитал последнюю строчку и не понял.

Три и две десятых процента от трёхсот сорока одной тысячи — это одиннадцать тысяч с копейками. Удержание чего? Денег? Я никаких денег не получаю, у меня фиксированная ставка за выезд.

Я поискал, где раскрывается пояснение, и не нашёл. Просто строчка, серым, мелким, как пишут в договорах внизу страницы.

Мелкий шрифт внизу страницы я читаю восемнадцать лет.

Я его прочитал.

И всё равно нажал «Подписать».

Программа запросила пароль ЭЦП. Я ввёл. Она секунды четыре крутила колёсико.

Акт № 4417-ИФЛ от 12.04 подписан. Направлен в СК.

И всё.

Никакого грома, никакого свечения. Синие панельки образца двенадцатого года, курсор мигает.

Я откинулся на спинку и сидел так минут пять.

Потом открыл дело Гуськовых, чтобы посмотреть, что там теперь.

И вот тут у меня по-настоящему похолодели руки.

Дело № 4417-ИФЛ. Гуськова О. В. Событие: не наступало. Обращение аннулировано.

Ущерб — ноль. Помещения — без повреждений. Двадцать три фотографии, которые я сам загрузил три часа назад, пропали из дела: осталась одна, титульная, с фасадом дома.

Я схватил телефон и открыл галерею.

Мои снимки были на месте. Обвалившийся потолок, вздутый ламинат, мокрый диван, детская кровать под плёнкой.

В телефоне — есть. В деле — нет.

Я сидел и переводил взгляд с экрана на экран, и меня начало потряхивать, и это было не от страха, а от какой-то дурацкой эйфории, как в юности, когда получалось то, что не должно было.

Потом я открыл вторую вкладку.

Дело № 4419-ИФЛ. Соломин В. П. Событие: залив. Дата наступления: 09.04, 03:10. Статус: обращение зарегистрировано, ожидает осмотра. Заявитель: Соломин В. П. Обращение по телефону 12.04, 19:42.

Девятое апреля. Три часа десять минут ночи.

То есть событие произошло не сейчас — оно произошло тогда же, когда у Гуськовых. Три дня назад. И три дня он в этом живёт.

А позвонил он в семь сорок две вечера. Двадцать минут назад.

Я посмотрел на часы. Девятнадцать пятьдесят восемь.

...

Осмотр по Соломину назначили на четверг, и назначили не мне — свободных экспертов в конторе четверо, и распределяет диспетчер.

Я узнал об этом в среду и, честно скажу, обрадовался.

Ехать туда я не хотел настолько, что даже придумал себе отговорку: если поеду, будет конфликт интересов, потому что я работал по связанному делу.

Никакого связанного дела в природе не существовало.

В четверг мне позвонила Ольга Викторовна.

— Игорь Николаевич! Игорь Николаевич, вы не поверите!

Голос у неё был такой, каким сообщают о рождении ребёнка.

— Что случилось?

— Ничего не случилось! В том и дело, что ничего! — Она засмеялась. — Я утром просыпаюсь — а потолок целый. Я думала, я сошла с ума. Я Серёжу разбудила, говорю, посмотри. Всё целое! Ламинат ровный, обои на месте, ничего нет!

Я молчал.

— Мне из страховой позвонили, сказали, обращение аннулировано, событие не подтвердилось. Игорь Николаевич, я даже не понимаю, как это. Это что, был какой-то… сон? У троих сразу?

— Бывает, — сказал я. — Технический сбой.

— Какой сбой, у нас потолок обвалился!

— Ольга Викторовна, — сказал я, — у вас всё в порядке?

Пауза.

— Да, — сказала она. — Всё хорошо. Всё цело.

— Тогда живите.

Она поблагодарила меня ещё раза четыре, хотя благодарить было решительно не за что, и повесила трубку.

Я сидел в машине у подъезда на Кирова, где меня ждал следующий выезд, и смотрел в лобовое стекло.

Ощущение было хорошее.

Вот что надо понимать про весь этот год, который дальше начался: ощущение было хорошее. Не тревожное, не виноватое — хорошее. Как будто я наконец сделал то, ради чего вообще пошёл в эту профессию восемнадцать лет назад, когда мне казалось, что оценщик — это тот, кто устанавливает справедливость.

Никакой справедливости в моей работе нет. В моей работе есть лимиты и коэффициент износа.

А тут — вышло.

...

В пятницу я поехал на Мичурина.

Не по работе. Просто поехал, взял и поехал, сказав себе, что мне по пути.

Мичурина, 21 — такая же пятиэтажка, только девятого квартала, и подъезд там с торца. Я поставил машину напротив и сидел минут двадцать.

Третья квартира — первый этаж, окна на дорогу.

На балконе первого этажа — застеклённом, с решёткой — были развешаны вещи. Не бельё. Одеяло, две подушки, ковровая дорожка, несколько рубашек и что-то ещё, тряпичное, что я не разобрал.

Всё это сохло.

Я просидел ещё минут десять, и из подъезда вышел мужчина.

Лет шестидесяти, невысокий, в очках, в вязаной кофте. Вынес мусорное ведро, дошёл до баков, вернулся. По дороге остановился, посмотрел на свой балкон и потрогал край одеяла — сухое ли.

Одеяло было мокрое. Он поправил его и пошёл в подъезд.

Ничего в нём не было особенного. Обычный пожилой мужик у своего подъезда.

Я завёл машину и уехал.

По дороге я себя убеждал, и убеждал вполне логично: у него однушка, страховая сумма триста тридцать пять, реальный ущерб от силы сто, значит, ему выплатят всё до копейки и он останется в плюсе. Он даже не пострадает по деньгам. Он пострадает по неудобству — недели три ремонта.

А Гуськовы бы влетели на двести тысяч, которых у них нет.

Так и было. Арифметика сходилась идеально.

Я только не мог перестать думать про то, как он трогал одеяло.

...

Домой я приехал в девять.

Мать уже легла, на кухне горела лампочка над плитой, и на плите стояли котлеты под крышкой.

Я поел, вымыл тарелку и пошёл в ванную.

И там, у батареи, была лужа.

Небольшая, сантиметров тридцать, вокруг нижнего угла радиатора. Я потрогал — вода холодная, чистая.

Батарея у нас чугунная, семьдесят третьего года, покрашена четырнадцать раз. Подтекает по резьбе — тонко, по капле, но за день натекает.

Я сходил за тряпкой и подтёр.

Постоял, посмотрел.

Капнуло опять.

— Ну вот, — сказал я вслух. — Только этого не хватало.

Дом старый, отопление старое, зимой давление скачет — весной такое сплошь и рядом, я это по работе вижу каждую неделю. Ничего удивительного.

Я подставил под угол банку из-под майонеза, чтобы не разводить, и лёг спать.

Заснул почти сразу.

И спал хорошо — впервые, наверное, за месяц.

Глава 2. Франшиза

Дело по Мичурина я открыл в понедельник утром, до первого выезда, и читал его двадцать минут.

Доступ у меня был. Эксперт видит дела по своей страховой — не все подряд, но карточку и итог посмотреть может, это нужно для сопоставимых объектов.

Дело № 4419-ИФЛ. Соломин В. П. Событие: залив от 09.04. Причина: разрушение гибкой подводки в вышерасположенной квартире. Ущерб по восстановительной стоимости: 112 400 руб. С учётом износа: 84 100 руб. Лимит по риску «внутренняя отделка»: 200 000 руб. К возмещению: 98 300 руб. Статус: выплачено 22.04.

Я перечитал это трижды и почувствовал, как отпускает.

Всё сошлось ровно так, как я считал в машине у его подъезда. Однушка, тридцать один метр, лимит вдвое выше ущерба, выплата покрывает полностью. Он получил девяносто восемь при реальном ущербе в восемьдесят четыре — то есть вышел в плюс на четырнадцать тысяч, потому что движимое имущество ему посчитали отдельно.

Три недели неудобства и четырнадцать тысяч сверху.

Против двухсот тысяч, которых у Гуськовых нет и не будет.

Арифметика была не просто хорошая — она была безупречная. Я сидел на кухне с остывшим чаем и чувствовал себя человеком, который правильно решил задачу.

Потом я позвонил Жене Куприянову.

Женя работает в конторе шестой год, ему тридцать один, он единственный, с кем я в этом гадюшнике нормально общаюсь. Он ездил по Соломину.

— Жень, привет. Слушай, ты по Мичурина двадцать один делал?

— Делал. А что, косяк?

— Нет, нормально всё. Я по сопоставимым смотрел, зацепился. Расскажи, как там.

— Да обычная история. Подводка на кухне сверху, хозяева в отъезде, четыре часа лило. — Женя зевнул в трубку. — Мужик там странный только.

— В смысле странный?

— Не в плохом. Тихий. Ничего не требовал вообще, представляешь? Я ему говорю: вот тут ещё можно заявить, вот тут вы недооценили, — а он: «нет-нет, вы как считаете, так и правильно». Первый раз такое.

— И всё?

— Ну… — Женя помолчал. — Он мне два раза сказал, что не понимает, как проспал. Говорит, я чутко сплю, я от машины во дворе просыпаюсь, а тут четыре часа льёт — и ничего. Всё повторял.

Я смотрел в стену.

— И книги ещё, — сказал Женя.

— Какие книги?

— У него стеллаж во всю стену, от пола до потолка. Книги. Штук триста, наверное, может, больше. Стеллаж у той стены как раз стоял, куда шло.

— И что?

— Ну промокли. Не все, нижние три полки в хлам, верхние частично. — Женя опять зевнул. — Я их провёл по движимому. По остаточной стоимости, как положено.

Я уже знал, что он скажет дальше, но всё равно спросил:

— И сколько вышло?

— Тысяча двести.

Я молчал.

— Игорь Николаевич, ну а как? — сказал Женя, услышав молчание. — По методике книги бывшие в употреблении идут по цене вторсырья. Там износ восемьдесят и выше. Я ему по максимуму натянул, реально, я даже наценку за букинистику пробовал приделать, а мне бухгалтерия завернула, потому что нет подтверждающих. Ну откуда у мужика чеки на книги семьдесят восьмого года?

— Всё правильно, — сказал я. — Ты всё правильно сделал.

— Он, кстати, не спорил. Вообще не спорил. Сказал: «понимаю».

Мы попрощались.

Я допил холодный чай и посидел ещё минуту.

Арифметика по-прежнему сходилась. Ущерб восемьдесят четыре, выплата девяносто восемь, человек в плюсе на четырнадцать.

Просто в эти восемьдесят четыре тысячи входила тысяча двести за триста книг, которые он собирал сорок лет.

...

Их посчитали как макулатуру, и это было абсолютно верно по методике. Я сам считаю так тридцать раз в месяц. Я так посчитал в позапрошлом году коллекцию грампластинок, в прошлом — гербарий, который женщина собирала с дочерью, а дочь умерла.

Гербарий пошёл по нулю, потому что у него нет рыночной стоимости.

Я восемнадцать лет знаю, что мы не оцениваем то, ради чего люди вообще держат вещи. Мы оцениваем то, что можно купить обратно.

Просто раньше я это не выбирал.

Второй выезд был в среду, и это был пожар.

Пожары я не люблю. Их никто не любит: там грязно, там воняет так, что запах остаётся в куртке на неделю, и там всегда есть дознаватель, с которым надо разговаривать.

Кирова, 51, девятиэтажка, восьмой этаж. Горело в среду прошлой недели, тушили сорок минут, соседей эвакуировали.

Дверь мне открыл хозяин.

Дёмин Виталий Сергеевич, сорок четыре года. Небритый, в трениках и куртке — в квартире было холодно, потому что окно выбито пожарными и заколочено фанерой.

Пахло гарью так, что защипало глаза сразу с порога.

— Ну наконец-то, — сказал он вместо здравствуйте. — Неделю жду. Вы вообще работаете или как?

— Заявка поступила в понедельник. Сегодня среда.

— Мне тут жить негде, а вы «в понедельник».

— Давайте документы.

Он бросил передо мной папку на кухонный стол. Стол был единственной уцелевшей мебелью, и на нём кто-то уже пил.

Полис у Дёмина был хороший. Не коробочный — полноценный, с осмотром, с описью, страховая сумма на отделку восемьсот тысяч, на имущество четыреста. Платил он девятнадцать тысяч в год.

Человек застраховался по уму.

Я посмотрел на него внимательнее и увидел, что он не пьяный, а с похмелья, и что он не хамит, а орёт от страха. Это разные вещи, я их за восемнадцать лет научился различать.

— Рассказывайте, — сказал я.

...

Осмотр был долгий и тяжёлый.

Комната. Очаг — юго-западный угол, кресло. Кресло выгорело до пружин, от него — конус обугливания по стене вверх и на потолок. Стена почернела до кирпича на площади около трёх метров. Потолок — натяжной, оплавился и стёк, что для ПВХ обычное дело. Шкаф справа обгорел с фасада, содержимое — копоть и вода. Пол — паркет, прогар в углу, остальное залито при тушении.

Коридор, кухня, санузел. Огня не было, но копоть везде, и это отдельная беда: сажа въедается в обои, в потолок, в мебель, и её нельзя отмыть, её можно только менять. Плюс вода от тушения — двести литров как минимум, всё на пол, всё вниз к соседям.

Соседи снизу. Отдельное дело, к моему отношения не имеет, но я туда зашёл, потому что они позвонили в дверь и попросили.

Электрика. Выгорела частично, щиток цел.

Я мерил, снимал, писал, и Дёмин ходил за мной и говорил.

— Я вообще не понимаю, как это. Я телевизор смотрел. Задремал. Просыпаюсь — дым.

— Вы курите?

Пауза была слишком долгая.

— Курю, — сказал он. — Но не в комнате. Я на балконе курю.

Я посмотрел на балкон. Балкона у него не было — была лоджия, заваленная хламом, и дверь на неё была заставлена коробками так, что не открыть.

Он проследил мой взгляд.

— Ну не всегда на балконе, — сказал он тише.

Я достал из папки заключение дознавателя, которое приложила страховая.

Постановление об отказе в возбуждении уголовного дела. Причина пожара: воспламенение обивки мягкой мебели от источника малой мощности (тлеющее табачное изделие). Признаков поджога, аварийного режима работы электросети не установлено.

Я положил бумагу на стол и повернул к нему.

— Виталий Сергеевич. Причина установлена. Вы заснули с сигаретой в кресле.

Он молчал.

— Дальше я вам скажу неприятное, — сказал я. — В правилах страхования есть раздел «Исключения». Пункт три-три-два: не является страховым случаем ущерб, возникший вследствие грубой неосторожности страхователя, в том числе курения в помещении в состоянии, препятствующем контролю за источником огня.

— В каком состоянии?

— В постановлении написано, что вы спали. Плюс, — я посмотрел на него, — при осмотре места происшествия у вас изъяли две пустые бутылки. Это тоже есть в материалах.

Дёмин сел на табуретку.

— И что это значит?

— Это значит, что страховая, скорее всего, откажет.

— Скорее всего или откажет?

— Откажет, — сказал я.

...

Дальше было по стандартному сценарию, и я знаю его наизусть.

Сначала он не поверил. Потом сказал, что платил девятнадцать тысяч в год восемь лет подряд, и посчитал вслух — сто пятьдесят две тысячи. Потом сказал, что это грабёж и что они всегда найдут причину.

Тут он был неправ, и я ему это сказал: страховые платят чаще, чем не платят, у нас по конторе процент отказов около девяти. Просто человек попадает в эти девять и для него статистика не работает.

Потом он начал предлагать.

— Слушай, — сказал он, переходя на «ты». — А напиши, что проводка. Ну что тебе стоит. Замыкание, и всё.

— Есть постановление МЧС.

— А ты напиши иначе. Ты же эксперт. Кто там разбираться будет.

— Разбираться будет служба безопасности страховой, потому что у них моё заключение расходится с заключением дознавателя. И потом разбираться будут со мной.

— Я заплачу.

— Нет.

— Сколько?

— Виталий Сергеевич.

Он посмотрел на меня и вдруг сдулся весь, разом, как это бывает у крупных мужиков.

— Понятно, — сказал он. — Ну и х… с ним.

И стал сворачивать самокрутку, и руки у него тряслись.

Я собирал чемодан.

И тут увидел в углу коридора, за обгорелой тумбой, раскладушку.

Обычная раскладушка на металлических ножках, сложенная и прислонённая к стене. Рядом на полу — стопка тетрадей и учебник по геометрии, промокшие и подсохшие волной.

— У вас ребёнок?

— Сын, — сказал Дёмин, не поднимая головы. — Двенадцать. Он с матерью, а через выходные ко мне.

Он щёлкнул зажигалкой, посмотрел на неё и убрал.

— Через выходные как раз, — сказал он. — А тут вот это.

Он обвёл рукой квартиру.

— Ну ничего, — сказал он себе. — К бабке отвезу.

Я застегнул чемодан и пошёл к двери.

— До свидания, Виталий Сергеевич.

— Ага.

Уже на площадке он высунулся и крикнул мне вслед:

— Слышь! А ты вообще на чьей стороне?

Я не ответил.

Восемнадцать лет я отвечал на этот вопрос одинаково: ни на чьей, я эксперт, я устанавливаю факты. У меня даже интонация была отработанная.

А тут не ответил.

...

Расчёт я делал вечером, в пятницу, и делал долго.

Пожар считать тяжелее, чем залив: там копоть, там демонтаж, там утилизация. Плюс имущество: у Дёмина сгорело почти всё, а описи, разумеется, никакой, кроме той, что он делал восемь лет назад при заключении договора, и в ней стояли позиции вроде «мебель мягкая — 40 000».

Ущерб по восстановительной стоимости: 512 300 руб. С учётом износа: 447 900 руб.

Заключение эксперта: событие произошло вследствие обстоятельств, предусмотренных п. 3.3.2 Правил страхования (грубая неосторожность страхователя).

Я написал это заключение и полминуты на него смотрел.

Оно было правильное. Абсолютно, стопроцентно правильное — и по букве, и по совести. Мужик заснул пьяный с сигаретой в кресле. Он сам сжёг свою квартиру, залил соседей снизу на сто тысяч и мог сжечь весь подъезд.

Никто в мире не сказал бы, что ему надо платить.

С Гуськовыми всё было ясно: пришло сверху, они ни при чём, отказ несправедлив. Здесь отказ был справедлив насквозь.

И я всё равно уже листал справочник переноса.

Вот про это я хочу сказать честно, потому что дальше будет много вранья себе и я хочу зафиксировать, где оно началось.

Я не переносил Дёмину потому, что пожалел его.

Я не жалел его вообще. Он мне не нравился, он хамил, он предлагал мне деньги, он заслужил всё, что получил, до последней копейки.

Я хотел ещё раз это сделать.

Вот и всё. Неделю я ходил и вспоминал, как у Гуськовых стал целый потолок, и как женщина смеялась в трубку, и как хорошо мне было в машине после этого. И мне нужно было ещё.

Всё остальное — раскладушка, сын, «к бабке отвезу» — я приделал сверху, задним числом, потому что человеку нужна причина.

Причина у меня была слабенькая, я это понимал.

Она вполне сгодилась.

...

Список открылся сразу.

Подбор сопоставимого объекта. Требуемая страховая стоимость: 512 300 руб. Допустимый диапазон: 476 439 – 548 161 руб.

Сорок одна строка.

И вот тут я сделал то, чем горжусь меньше всего за весь тот год: я полтора часа искал плохого человека.

Логика была такая. Если уж переносить, то на того, кто заслужил. Не на семью, не на старика, не на инвалида — на какого-нибудь мерзавца. Их же полно. Пусть будет справедливо.

Я открывал карточку за карточкой и читал.

Победы, 112, кв. 78. Ремизов Алексей Юрьевич, 1981 г. р. Проживает: 3. Обращений: 1 (2022, повреждение остекления).

Северная, 5, кв. 19. Кабанова Инна Петровна, 1968 г. р. Проживает: 2. Обращений: 0.

Мира, 60, кв. 141. Устюжанин П. К., 1990 г. р. Проживает: 1. Обращений: 3.

Я сидел над этим списком полтора часа и постепенно приходил в бешенство, потому что в базе не было ни одного признака, по которому можно понять, кто хороший, а кто нет.

Там было: фамилия, год рождения, метраж, год постройки, сумма, количество проживающих, история обращений, контактное лицо.

Всё.

Устюжанин с тремя обращениями — это кто? Мошенник, который доит страховую? Или невезучий парень, которого трижды залили? Я не знал и узнать не мог.

Кабанова с нулём обращений — святая? Или у неё просто ничего не случалось?

Я мог бы поехать и посмотреть на них. Я мог бы неделю сидеть под подъездом, как сидел под подъездом у Соломина.

И что бы я увидел? Что человек выносит мусор. Что он поправляет одеяло.

Из моей базы не видно, кто заслуживает.

Из моей базы видно только то, что можно посчитать.

И тогда я — в час ночи, злой, с гудящей головой — отсортировал список по единственному столбцу, который что-то мне давал.

По количеству проживающих.

Потом внутри — по графе «контактное лицо».

Наверху оказалась строка:

Ленинградская, 8, кв. 44. Страхователь: Крайнов Андрей Игоревич, 1979 г. р. Объект: квартира, 2-комн., 48,6 кв. м, 1989 г. п. Страховая сумма: 520 000 руб. Проживает: 1. Обращений за период страхования: 0.Контактное лицо: —

Сорок семь лет. Живёт один. Никого не вписал.

Я поставил галочку.

Выбран объект: Ленинградская, 8, кв. 44. Крайнов А. И. Отклонение: 1,5%. В пределах допуска. Внимание: удержание посредника — 3,2% от суммы события. Удержание не подлежит переносу.

Пароль ЭЦП я вводил уже не задумываясь.

Акт № 4431-ИФЛ подписан.

Дело Дёмина обнулилось через восемь секунд: событие не наступало, обращение аннулировано. Я специально засёк время, потому что мне было интересно.

Восемь секунд.

...

Потом я пошёл в ванную и обнаружил, что банка из-под майонеза полная.

Я её ставил под батарею неделю назад. За неделю натекло больше половины литра — то есть капало не тонко, а прилично.

Я вылил, поставил обратно и в субботу вызвал сантехника из ЖЭКа.

Пришёл он в понедельник, посмотрел, поохал, сказал, что резьба гнилая, отрезал кусок и поставил муфту. Взял тысячу двести наличными мимо кассы, как у нас принято.

— Всё, — сказал он. — Забудьте.

Во вторник потекло из-под муфты.

Я вызвал его снова. Он приехал злой, переделал, сказал, что стояк вообще под замену, что дому пятьдесят лет и что менять надо весь, и что заявку я подам в лучшем случае к следующему отопительному сезону.

В четверг у нас встала стиральная машина.

Не сломалась картинно, а просто не набрала воду и выдала ошибку. Мастер приехал в пятницу, разобрал, сказал: клапан. Клапан — три тысячи двести с работой. Машине девять лет, и он посоветовал не чинить, а копить на новую, потому что дальше пойдёт помпа и подшипник.

В субботу мать уронила банку с вареньем.

Я это записал.

Не потому, что заподозрил. Потому что у меня профессиональная привычка: любые расходы по квартире я фиксирую, это осталось ещё с тех времён, когда мы с Ленкой делали ремонт и считали каждую тысячу.

Я завёл в блокноте страничку и стал вести.

Сантехник — 1 200. Сантехник повторно — 800. Клапан стиральной машины — 3 200. Банка (варенье, 3 л) — 400.

К концу второй недели там было одиннадцать строк.

Прокол колеса (Заводская, арматура на дороге) — 900 (ремонт) + 4 500 (шина, боковой порез). Телефон матери, разбит экран — 4 800. Микроволновка — не включается, ремонт нецелесообразен — 6 000 (новая).Пломба выпала — 3 400.

Итого девятнадцать тысяч двести.

За две недели.

...

Считать я начал в воскресенье вечером, и начал не потому, что догадался, а потому, что мне стало обидно за деньги.

Девятнадцать тысяч — это половина моего месячного дохода. Я сидел с блокнотом и калькулятором и злился на жизнь, как злится любой мужик, у которого всё сыплется разом.

А потом рука сама набрала другое.

341 780 × 0,032 = 10 936,96.

Первый перенос. Гуськовы.

512 300 × 0,032 = 16 393,60.

Второй. Дёмин.

Итого: 27 330 рублей 56 копеек.

Я посмотрел на свой список.

Девятнадцать двести.

Разница — восемь тысяч сто тридцать.

Я сидел на кухне, и было полдвенадцатого ночи, и мать давно спала, и я слышал, как гудит холодильник и как капает из-под муфты, которую переделали второй раз.

«Совпадение», — сказал я себе.

Я честно попробовал в это поверить. Я даже проговорил аргументы: старый дом, старая техника, всё изнашивается одновременно, потому что покупалось одновременно; прокол на Заводской там у всех, там четвёртый год арматура из бетонки торчит; пломба выпала, потому что я к стоматологу не хожу шесть лет.

Каждый пункт объяснялся.

И все одиннадцать пунктов подряд — нет.

Я взял ручку и приписал внизу страницы: остаток 8 130.

Потом посидел, посмотрел на эту цифру и приписал ниже:

Не пришло.

И вот тогда я сделал то, после чего уже точно ничего нельзя было отыграть назад.

Я пошёл по квартире с блокнотом.

Прошёл на кухню и посмотрел на плиту: «Гефест», две тысячи двенадцатый год, износ по методике — сорок процентов, остаточная — тысяч восемь. Посмотрел на холодильник: «Атлант», четырнадцатый, остаточная — тысяч пятнадцать. Стеклопакет в комнате — двухкамерный, две тысячи семнадцатый, замена с работой — двадцать две. Телевизор — шесть. Ноутбук — двадцать восемь, и вот это было бы больно, потому что на нём работа.

Я обошёл материнскую двушку за двадцать минут и оценил её всю, как оцениваю чужие квартиры, — по помещениям, по позициям, с коэффициентом износа.

Ущерб по восстановительной стоимости — тысяч четыреста тридцать.

Я стоял в коридоре с блокнотом и понимал, что впервые за восемнадцать лет применил методику к себе.

И что мне осталось прийти на восемь тысяч сто тридцать.

...

Телефон зазвонил в понедельник, в девять двадцать, когда я ехал на Гагарина.

Диспетчер Наташа, с которой я работаю четыре года.

— Игорь Николаевич, примете заявку? Внеплановая, у Куприянова накладка.

— Диктуйте.

— Ленинградская, восемь, квартира сорок четыре. Крайнов Андрей Игоревич. Пожар, событие от одиннадцатого числа. Осмотр до четверга.

Я ехал в правом ряду по улице Гагарина и вцепился в руль.

— Игорь Николаевич? Слышно?

— Слышно.

— Берёте?

Я мог сказать «нет».

У меня была тысяча законных отговорок: занят, график, конфликт интересов, направьте другому. Наташа бы не переспросила, она вообще никогда не переспрашивает.

Я открыл рот, чтобы отказаться.

— Беру, — сказал я.

— Отправляю на почту.

Я доехал до перекрёстка, свернул в карман и встал.

Постоял минуты три, глядя на приборную панель.

Потом открыл почту.

Заявка № 4438-ИФЛ. Крайнов Андрей Игоревич, 1979 г. р. Ленинградская, 8, кв. 44. Событие: пожар. Дата наступления: 11.04. Примечание страхователя: «В квартире находился ребёнок, 9 лет. Госпитализирован».

Глава 3. Тотал

На Ленинградскую я приехал в четверг, потому что три дня искал повод не ехать.

Дом был девятиэтажный, панельный, восемьдесят девятого года, с той характерной облицовкой в мелкую плитку, которая начинает отваливаться на двадцатый год и падает людям на головы.

Сорок четвёртая квартира — пятый этаж.

Дверь была новая. Не отделанная, просто металлическая коробка с монтажной пеной по краям — такие ставят в первые дни, когда старую вырезали пожарные.

Открыл мужчина в спортивной куртке.

Сорок семь лет, худой, коротко стриженный. Обе кисти забинтованы — не полностью, пальцы свободны, но ладони и запястья в бинтах, поверх которых просвечивало жёлтым.

— Крайнов? — сказал я. — Лапин, независимый эксперт, по вашему делу.

— Проходите. У меня тут…

— Я знаю, что у вас тут.

Он посторонился, придерживая дверь локтем, потому что руками не мог.

Я вошёл и стоял в коридоре секунд пять, ничего не делая.

Запах я узнал сразу — тот же самый, что у Дёмина. Гарь, мокрая сажа, пластик. Он одинаковый везде, я его знаю восемнадцать лет.

Только у Дёмина это был чужой запах.

— Вам плохо? — спросил Крайнов.

— Нет. С дороги.

Я поставил чемодан и достал планшет.

...

Осмотр я провёл механически, и это было хорошо, потому что руки делали, а голова могла не участвовать.

Комната. Очаг — юго-западный угол, диван. Диван выгорел до каркаса, от него конус обугливания по стене и на потолок. Стена до бетона, площадь около трёх метров. Потолок натяжной, стёк. Шкаф справа обгорел с фасада.

Я стоял с рулеткой и понимал, что переписываю свой собственный акт от прошлой недели, только с другими цифрами метража.

Всё было то же самое. Тот же угол, тот же конус, та же стёкшая плёнка.

Событие перенеслось целиком.

— Виктор… простите, Андрей Игоревич. Расскажите, как было.

— Я не знаю, как было.

Он сказал это не растерянно, а зло — как человек, который повторяет это в двадцатый раз и его никто не слушает.

— В восемь вечера мы поужинали. Артём в маленькой комнате играл, я на кухне посуду мыл. Потом я вышел в комнату — там уже горит. Не тлеет, а горит, полдивана.

— Вы отходили от квартиры?

— Никуда я не отходил.

Он смотрел на меня в упор.

— Вы дознавателю то же самое говорили?

— То же самое. — Крайнов дёрнул подбородком в сторону кухни, где на столе лежала папка. — Читайте, что он написал.

Я взял папку левой рукой, потому что правая держала планшет, и открыл.

Постановление об отказе в возбуждении уголовного дела. Причина пожара: воспламенение обивки мягкой мебели от источника малой мощности (тлеющее табачное изделие).

Я знал, что там будет написано. Я прочитал это на прошлой неделе, в другой квартире, на другом столе.

— Я не курю, — сказал Крайнов.

Я поднял голову.

— Вообще. Никогда не курил, ни одной сигареты в жизни. У меня отец от лёгких умер в пятьдесят два, я даже нюхать не могу.

Он поднял забинтованные руки на уровень груди — жест получился беспомощный.

— Я им это сказал. Они говорят: в кресле окурок, в пепельнице шесть штук, соседка снизу показывает, что вы курите на лестнице. Какая соседка? Я её вообще не знаю. У меня и пепельницы никогда не было.

Я стоял и держал папку.

Изъято с места происшествия: — пепельница стеклянная с шестью окурками сигарет «Winston»; — зажигалка газовая.

Дёмин курил «Winston». Я видел пачку у него на столе, когда он сворачивал самокрутку из рассыпухи, потому что на нормальные не было.

Событие перенеслось со всеми обстоятельствами. С окурками. С пепельницей. С показаниями соседки, которая три дня назад не знала Крайнова и теперь помнит, как он курил на лестнице.

С причиной.

И, значит, с исключением из правил страхования.

— Андрей Игоревич, — сказал я, и голос у меня был чужой. — Где ребёнок?

...

Артёму девять лет.

Он был в маленькой комнате. Когда Крайнов увидел огонь, он побежал не в подъезд, а туда — за ним, — и они там оказались вдвоём, а дверь в коридор к тому моменту уже была стеной дыма.

Он открыл окно и держал сына на подоконнике, потому что снизу тянуло чистым воздухом, а сверху шло горячее. Так они простояли восемь минут до приезда расчёта.

Руки он сжёг, когда бил стеклопакет и выдавливал раму. Стеклопакет так просто не выбивается, я про это знаю по работе: люди в панике бьют по нему табуреткой и не могут, а он бил кулаками, обмотанными футболкой, которая сползла.

Артёма увезли с отравлением продуктами горения и ожогом верхних дыхательных путей.

Двое суток в реанимации, потом перевели в детское.

— Сейчас как? — спросил я.

— Стабильно. — Крайнов сел на табуретку. — Дышит сам. Но врач говорит, что лёгкие пострадали, и это не проходит. Он сказал: готовьтесь, что мальчик всю жизнь будет с этим жить. Ингаляторы, обострения, зимой особенно.

— А мать его где?

— В Тюмени. Мы развелись четыре года назад, Артём с ней. — Он смотрел в пол. — Ко мне на каникулы. Три недели должно было быть, приехал в пятницу.

Я записал в планшет, потому что руки надо было чем-то занять: «в момент события в квартире находились двое, страхователь и несовершеннолетний».

— В полисе у вас никого нет, — сказал я. — В графе контактного лица прочерк.

Крайнов пожал плечами.

— А кого вписывать? Бывшую жену? Она в другом городе. Родители умерли. Я один живу, чего там писать.

— Понятно.

— А это важно?

Я посмотрел на него.

— Нет, — сказал я. — Это не важно.

...

Ущерб я посчитал в машине, не отъезжая от подъезда, потому что домой ехать не мог.

Ущерб по восстановительной стоимости: 508 900 руб. Страховая сумма: 520 000 руб.

Всё покрывалось. Ему бы хватило на полный ремонт и на новую мебель, ещё осталось бы.

Если бы не пункт три-три-два.

Я сидел в машине и открывал программу, и закрывал, и опять открывал.

Раздел 7.1 был на месте.

Я нажал на кнопку не для того, чтобы кого-то выбрать. Я хотел проверить одну вещь.

Подбор сопоставимого объекта. Требуемая страховая стоимость: 508 900 руб.

Список открылся. Тридцать девять строк.

Я стал их листать в поисках одной конкретной. Ленинградская была в списке — сама квартира Крайнова там, разумеется, не значилась, событие уже на ней. Я искал Кирова, 51, квартиру Дёмина.

Её не было.

Я ввёл адрес вручную в поиск.

Объект: Кирова, 51, кв. 78. Дёмин В. С. Статус: недоступен для выбора. Причина: событие, ранее перенесённое с данного объекта, не подлежит обратному переносу.

Я перечитал.

Не подлежит обратному переносу.

То есть отыграть нельзя. Совсем. Никогда. Один раз переписал — и всё, эта дорога односторонняя, и то, что я сделал в пятницу вечером в час ночи, будет теперь всегда.

Я мог только двигать дальше.

Взять этот пожар — который уже сжёг лёгкие девятилетнему пацану — и переписать на тридцать девять квартир из списка, где сидит кто-то, кого я не знаю, и у кого в графе «проживает» стоит цифра, которая не значит ничего.

Потому что у Крайнова тоже стояла единица.

Я закрыл ноутбук.

Просидел в машине, наверное, полчаса.

Люди ходили мимо, выносили мусор, выгуливали собаку. Из подъезда вышла женщина с коляской. У третьего подъезда мужики разбирали «Ниву».

Обычный двор, в котором на пятом этаже мужик с обожжёнными руками сидит на табуретке и не понимает, за что.

...

К дознавателю я поехал на следующий день.

Отдел надзорной деятельности по городу — второй этаж, кабинет двенадцать. Капитан Ершов Дмитрий Андреевич, лет тридцати пяти, стрижка ёжиком, на столе три стопки папок и кружка с надписью «Лучший папа».

Мы знакомы шестой год: по пожарам эксперт и дознаватель пересекаются постоянно, у нас в городе всё небольшое.

— Игорь Николаевич! Какими судьбами?

— По Ленинградской, восемь. Крайнов.

— А, — сказал Ершов. — Ну, там всё ясно.

— Дим, я хочу посмотреть материалы.

Он посмотрел на меня с некоторым удивлением, но папку достал.

Я читал сорок минут.

Всё было там. Фототаблица: кресло — то есть диван, — выгоревший до пружин, характерное локальное прогорание сиденья, соответствующее длительному низкотемпературному тлению, а не открытому пламени. Протокол осмотра. Пепельница. Зажигалка. Объяснение соседки Гавриловой Т. Н., шестьдесят четыре года, квартира сорок один: «Крайнова знаю как соседа, он курит на площадке, я ему делала замечания».

Заключение испытательной пожарной лаборатории.

Всё сходилось идеально. Материалы были не липовые — они были настоящие. Физика была настоящая. Диван прогорел именно так, как прогорает от окурка, и никак иначе.

— Дим, — сказал я. — А если он не курит?

— Кто, Крайнов? Он мне так и говорил.

— И что?

Ершов пожал плечами.

— Игорь Николаевич, мне все говорят, что не курят. Особенно те, у кого пожар от окурка. Это не потому, что они врут, — он побарабанил пальцами по столу, — это потому, что человеку невыносимо думать, что он сам себе всё сжёг. Он через неделю искренне верить будет, что не курил.

— А соседка?

— А что соседка? Соседка его опознала, дала объяснение, подписала. Я её допрашивал лично, она адекватная бабка, память хорошая.

Он закрыл папку.

— Ты чего вообще? У тебя что-то по своей части не сходится?

— Нет, — сказал я. — Сходится всё.

Я вышел на улицу и постоял на крыльце.

По моей части действительно сходилось всё. В этом и был весь ужас: я не мог опровергнуть ни одного документа, потому что все документы были правдой. Мир перестроился под перенесённое событие полностью, до показаний старухи Гавриловой, которая теперь действительно помнила то, чего не было.

Единственным местом во вселенной, где хранилась настоящая версия, была моя голова.

И моя подпись под актом.

...

Акт по Крайнову я делал в воскресенье, и делал я его семь часов.

Семь часов на дело, которое пишется за два, потому что я вылизывал каждую позицию.

Я натянул всё, что можно натянуть в рамках методики, и кое-что за рамками.

Износ по отделке я поставил четырнадцать процентов вместо честных двадцати двух — обосновал тем, что ремонт свежий, и приложил фотографию угла кухни, где обои действительно были новые. По мебели поставил минимальный. Стеклопакет, который он выбил руками, провёл не как повреждённый, а как уничтоженный, — по восстановительной, без износа, потому что рама деформирована при демонтаже.

Насчитал я пятьсот шестьдесят одну тысячу.

Больше страховой суммы. То есть я выкрутил дело так, чтобы ему заплатили полный лимит, до последнего рубля.

А потом дошёл до раздела семь.

7. Заключение эксперта.

Я сидел перед этим полем минут двадцать.

Написать я мог что угодно. Никто не проверяет заключение эксперта построчно — его читает страховой юрист, сверяет с материалами компетентных органов и принимает решение.

Материалы компетентных органов лежали в деле.

Постановление МЧС. Причина — тлеющее табачное изделие. Пункт три-три-два правил страхования.

Если я напишу иначе — юрист сравнит с постановлением, увидит расхождение, вернёт дело и назначит повторную экспертизу другому. Другой напишет как есть. Крайнову всё равно откажут, только на месяц позже, а меня вызовут объясняться и, скорее всего, отключат от базы.

Отключат от базы — значит, не будет раздела семь-один.

Вот это я тоже подумал. Не буду делать вид, что не подумал.

Я написал:

Заключение эксперта: событие произошло вследствие обстоятельств, предусмотренных п. 3.3.2 Правил страхования (грубая неосторожность страхователя). Основание: постановление ОНД от 14.04, заключение ИПЛ № 122.

И подписал.

Пятьсот шестьдесят одна тысяча ущерба и отказ в выплате.

Самый качественный акт, который я сделал за восемнадцать лет, — и совершенно бесполезный. Как красиво накрытый стол в доме, где никто не будет есть.

...

Деньги я привёз ему в среду.

Сорок тысяч — всё, что было на карте, плюс то, что лежало в конверте на зимнюю резину.

Я поднялся на пятый этаж и минуты две стоял перед дверью, придумывая формулировку, потому что настоящую сказать не мог.

Открыл он всё так же локтем.

— Андрей Игоревич, по вашему делу пришёл отказ, — сказал я. — Официальное письмо придёт на неделе.

Он кивнул. Он уже знал, я видел.

— Но есть вторая вещь, — сказал я. — У компании существует фонд помощи в случаях, когда выплата не положена, но ситуация тяжёлая. Особенно если пострадали дети. Это не выплата, это разовая материальная помощь, она не оформляется.

Я достал конверт.

— Сорок тысяч.

Крайнов посмотрел на конверт, потом на меня.

Он всё понял. Не про перенос, конечно, — про то, что никакого фонда нет и что мужик привёз свои.

— Не надо, — сказал он.

— Надо.

— Мне ваши деньги не нужны.

— Они не мои, — сказал я. — Они компании.

Мы стояли и смотрели друг на друга, и я держал конверт в вытянутой руке, как дурак.

— У вас лекарства, — сказал я. — И билет матери, если она приедет. И ремонт вам всё равно делать.

Крайнов долго молчал.

Потом сказал:

— Положите на тумбочку.

Я положил.

— Спасибо, — сказал он, глядя в сторону.

— Не за что.

Вот это «не за что» вышло у меня само, и я его услышал уже в подъезде.

...

Стекло мне разбило на объездной, в тот же вечер.

Я ехал от Крайнова, в левом ряду, обгонял фуру, и из-под неё вылетел камень. Хлопок был такой, что я дёрнул руль.

Лобовое пошло звездой в правой части и трещиной до стойки.

Я съехал на обочину и включил аварийку.

Октавия у меня одиннадцатого года, стекло на неё — оригинал восемнадцать, аналог с датчиком дождя — семь двести. Плюс работа тысяча, плюс молдинг.

Восемь тысяч двести.

Я сидел на обочине, смотрел через треснувшее стекло на фуры и очень тихо смеялся, и смеялся, наверное, минуты полторы, пока не начало трясти.

Восемь тысяч сто тридцать.

Я записал в блокнот последнюю строку и рядом поставил галочку.

Пришло.

Потом взял калькулятор и посчитал по третьему разу, аккуратно, как считаю чужие дела.

Первый перенос: 341 780 × 3,2 % = 10 936,96. Второй: 512 300 × 3,2 % = 16 393,60. Всего начислено: 27 330,56. Всего получено: 27 400.

Разница — шестьдесят девять рублей сорок четыре копейки в мою пользу, и это была погрешность округления, потому что стекло стоит ровными суммами, а франшиза — нет.

Я закрыл блокнот.

Всё, что произошло со мной за месяц, было посчитано, и посчитано правильно, и я знал ставку.

Три и две десятых процента с суммы события.

Средний залив — триста тысяч, средний пожар — пятьсот. Значит, каждый перенос стоит мне от десяти до двадцати тысяч. Мой доход — сорок пять в месяц. То есть я могу позволить себе два переноса в месяц и жить в ноль, и три — в минус.

А если случай крупный?

Я открыл справочник и посмотрел лимиты по частным домам. Триста квадратов, страховая сумма двенадцать миллионов.

Три и две десятых процента от двенадцати миллионов — триста восемьдесят четыре тысячи.

Я смотрел на эту цифру, пока не заболели глаза.

...

Дальше был вторник, и был тотал.

Я про него расскажу коротко, потому что там ничего не случилось.

ДТП на Мичурина: «Логан» такси и «Тойота». Оба виноваты частично, ГИБДД оформила обоюдку. У «Логана» — восстановительная стоимость двести восемьдесят при рыночной двести десять, то есть тотал: машину не ремонтируют, платят стоимость за вычетом годных остатков.

Хозяйка «Логана» — Салимова Гульнара, тридцать один год, работает в такси сама, машина в кредите, платёж двадцать три тысячи, ребёнок семи лет.

Хозяин «Тойоты» — Панин Сергей, пятьдесят четыре, машина для дачи, ездит два раза в неделю.

Оба нормальные. Оба вели себя прилично, оба не орали, оба сказали мне «спасибо» в конце.

Я сделал осмотр, вернулся домой, сел за расчёт и — не думая, машинально, как открывают холодильник, — нажал на кнопку в разделе семь-один.

Требуемая страховая стоимость: 210 000 руб.

Восемьдесят три строки. Самый ходовой диапазон.

Я отсортировал по количеству проживающих. Потом по графе контактного лица. Наверху встали шесть строк с единицей и прочерком.

Я развернул первую.

Панфилова Раиса Егоровна, 1951 г. р. Проживает: 1. Обращений: 0. Контактное лицо: —

Семьдесят пять лет.

Я посмотрел на эту строку и подумал абсолютно спокойную, деловую мысль: старуха, одна, скорее всего дети есть, просто не вписаны, ущерб двести — переживёт.

И вот на этой мысли меня наконец пробило.

Потому что у Крайнова тоже было «проживает: 1» и прочерк. И там был девятилетний Артём с ингалятором на всю жизнь.

Графа «проживает» заполняется при заключении договора, один раз, восемь лет назад. Она не значит ничего. Она вообще не про людей — она про то, сколько человек было прописано в тот день, когда менеджер оформлял полис за девять минут.

Я всё это время выбирал по признаку, которого не существует.

Я закрыл окно.

Написал по Салимовой честный акт: тотал, выплата двести десять минус годные остатки сорок восемь, к возмещению сто шестьдесят две. Кредит у неё двести сорок.

То есть она остаётся без машины, без работы и должна банку восемьдесят тысяч.

Я отправил акт и пошёл на балкон. Пачка лежала там с прошлого раза.

Это был первый раз, когда я не перенёс.

И, если совсем честно, — я не перенёс не потому, что стало жалко Панфилову Раису Егоровну тысяча девятьсот пятьдесят первого года рождения.

Я не перенёс потому, что не знал, кто ещё стоит за её единицей.

Разница, наверное, есть. Просто её никто, кроме меня, не заметит.

...

Он ждал меня у подъезда в четверг вечером.

Я приехал в девятом часу, с двух выездов, поставил машину и шёл к двери с сумкой, когда с лавки поднялся человек.

Лет пятидесяти, в куртке и кепке, худой. Худой той худобой, которую я, к сожалению, научился узнавать: не спортивной и не от бедности, а такой, когда с человека уходит объём.

— Игорь Николаевич?

— Да.

— Лапин?

— Слушаю вас.

Он подошёл ближе, и я увидел, что он волнуется — сильно, до того, что у него дёргается веко.

— Меня Ткачук зовут. Сергей Владимирович. — Он снял кепку, потом надел обратно. — Вы меня простите, что я вот так, у подъезда. Я звонить не стал.

— Вы по какому вопросу?

— Я по вашему полю, — сказал Ткачук.

Я поставил сумку на асфальт.

Во дворе играли дети, у соседнего подъезда стоял мужик с собакой, в окне на втором этаже работал телевизор.

— По какому полю?

— Семь и один, — сказал он. — Объект переноса.

Мы стояли и смотрели друг на друга.

— Мне про вас сказали, — сказал Ткачук. — Что вы можете. И я вас очень прошу — выслушайте. Пять минут. Потом я уйду, если скажете.

Он полез во внутренний карман и достал сложенный вчетверо лист — я уже понял по краю, что это выписка из медицинской карты, я такие видел, когда мать лежала.

— У меня не квартира, — сказал он.

Глава 4. Клиент

Разговаривать во дворе я не стал.

— Садитесь в машину, — сказал я.

Ткачук сел на пассажирское, аккуратно, придерживая дверь, и долго устраивался — так садятся люди, у которых что-то болит и они не хотят это показывать.

Я не заводил двигатель. Мы просто сидели в стоящей машине у подъезда, и через треснувшее лобовое было видно, как во дворе гоняют мяч.

— Слушаю вас, — сказал я.

Он развернул свой лист.

Выписка из медицинской карты стационарного больного. Областной онкодиспансер. Я такие видел, когда мать лежала в шестнадцатом, и знаю, что читать надо не текст, а две строки: диагноз и стадию.

Аденокарцинома верхней доли правого лёгкого. T3N2M0, III B стадия. Лечение: химиотерапия по схеме, курс 4 из 6. Хирургическое лечение не показано.

— Пятьдесят два года, — сказал Ткачук. — Прораб. Двадцать шесть лет на стройке. Не курю, кстати, — тут он усмехнулся, — восемь лет как бросил. Не помогло.

— Сергей Владимирович…

— Дайте я скажу, — перебил он. — Я всю дорогу репетировал, если собьюсь — не соберусь.

Я замолчал.

— У меня жена и дочь. Дочь девятнадцать, второй курс, платный. Ипотека — двенадцать лет платим, осталось два миллиона четыреста, ещё одиннадцать лет.

Он говорил ровно, по пунктам, как докладывают на планёрке. Прорабская привычка.

— При ипотеке я оформлял страхование жизни и здоровья заёмщика. Обязательное, банк без него не давал. Плачу восемнадцать тысяч в год.

— Знаю такие полисы.

— В нём есть раздел «критические заболевания». Онкология входит. — Он посмотрел на меня. — Страховая сумма — остаток долга. Два миллиона четыреста.

Я начал понимать, куда он ведёт, и мне стало нехорошо.

— Если я умираю, страховая закрывает ипотеку. Полностью. Жена с дочкой остаются с квартирой и без долга. — Ткачук сложил выписку и убрал в карман. — А если я живу — я живу с этим ещё год-полтора, лечусь за свой счёт, потому что квоты кончаются, работать не могу, и они всё это время тянут ипотеку с моей пенсии по инвалидности.

Он помолчал.

— Понимаете, Игорь Николаевич, какая штука вышла? Мне выгоднее умереть. Прямо по деньгам. Я посчитал.

Во дворе кто-то забил гол, и пацаны заорали.

— Я не хочу умирать, — сказал Ткачук спокойно. — Мне пятьдесят два. Я не наигрался ещё.

...

— Кто вам про меня сказал? — спросил я.

Он ждал этого вопроса и всё равно замялся.

— Мужчина один. Пожилой.

— Фамилия?

— Он не сказал фамилию. Павел Павлович.

Я держал руль и смотрел вперёд.

— Где вы его видели?

— В диспансере. Он в холле сидел, на первом этаже, где регистратура. — Ткачук пожал плечами. — Я его три раза там встречал. Думал, тоже больной, кого-то ждёт. Разговорились.

— И он вам просто так рассказал?

— Не просто так. Я ему всё это выложил — про ипотеку, про то, что выгоднее умереть. Он послушал и говорит: есть человек, у которого в программе поле лишнее. Семь и один. Объект переноса.

— И назвал меня?

— Сказал: независимый эксперт, Лапин, работает по трём страховым, найдёте. — Ткачук потёр колени. — Я вас три дня искал.

— Он сам-то кто?

— Не знаю. Говорит, на пенсии. Садом занимается.

Я запомнил: Павел Павлович, диспансер, первый этаж, сад.

— И что он вам ещё сказал?

Ткачук помолчал.

— Сказал, чтобы я вас не просил задаром. Что это не бесплатно и что вы за это платите сами. Я поэтому и пришёл с деньгами.

Он полез за пазуху.

— Не надо.

— Триста тысяч, — сказал он. — Всё, что есть. Я на похороны откладывал, если честно.

Он это сказал без всякого нажима, буднично, и от этого я чуть не вышел из машины.

...

Отказал я сразу, и отказал правильно.

— Сергей Владимирович. То, о чём вы говорите, невозможно по трём причинам.

Он весь подобрался.

— Первая: я работаю по имуществу. Заливы, пожары, кражи, транспорт. Ваш полис — страхование жизни, это другая компания и другой отдел, у меня туда доступа нет.

— А если появится?

— Вторая, — сказал я, не отвечая. — Механизм работает только до подписания акта. Акт составляется по наступившему событию. У вас событие — диагноз, и он поставлен полгода назад, и по нему уже прошли выплаты по критическим заболеваниям?

— Нет ещё. Я заявление подал, они рассматривают. Второй месяц.

Я осёкся.

Дело было открыто. Событие было заявлено и не закрыто актом.

То есть формально — оно висело ровно в том состоянии, в котором работает перенос.

Ткачук смотрел на меня и по лицу всё понял.

— Значит, можно, — сказал он.

— Я не сказал «можно».

— Вы сказали «нет ещё» и замолчали.

Он был прораб с двадцатишестилетним стажем. Такие читают собеседника по паузам лучше любого психолога.

— Третья причина, — сказал я жёстко. — Перенос требует сопоставимого объекта. Два миллиона четыреста. Я не знаю, что там будет в списке, и вы не знаете. Скорее всего, ничего не будет.

— А если будет?

— Сергей Владимирович.

— Игорь Николаевич, — сказал он. — Я вам сразу скажу, чтоб вы не мучились. Я всё продумал. Я не прошу переносить на здорового.

Я повернулся к нему.

— Переносите на того, кто уже болеет, — сказал Ткачук. — Кто и так умрёт. Ему-то что, у него уже есть. А если таких нет — на старого. На восемьдесят лет. Он своё прожил, а у меня дочь на втором курсе.

Он говорил это ровно, разумно, глядя мне в глаза, и было видно, что он не первый день это обдумывает и что для него это честная арифметика.

Он тоже стал оценщиком. За полгода. Без всякой программы.

— Не работает так, — сказал я. — Сопоставимость по страховой сумме, а не по здоровью. У больного и у старого суммы будут другие.

— Значит, механически нельзя выбрать по-хорошему?

— Нельзя.

Ткачук откинулся на спинку и минуты полторы молчал.

— Ну, — сказал он наконец. — Тогда как хотите.

Он положил конверт на торпеду.

— Я его тут оставлю. Не как взятку. Просто оставлю. Захотите — сделаете, не захотите — выкинете или себе возьмите, мне уже неважно.

— Заберите.

— Нет.

Он вылез из машины, тяжело, и наклонился к двери.

— Вы не думайте, я не давлю. Я понимаю, что вы человек и вам страшно. — Он поправил кепку. — Просто вы там как-нибудь посчитайте. Вы же оценщик. Посчитайте, сколько я стою, и сколько тот, на кого перенесётся. Может, сойдётся.

И закрыл дверь.

Конверт остался лежать на торпеде.

...

В пятницу у меня была кража со взломом на Луначарского, и я поехал туда, потому что жизнь не останавливается.

Обычное дело: съёмная квартира, вскрыли дверь отмычкой, вынесли ноутбук, планшет, немного золота. Хозяйка, женщина лет сорока, застрахована по коробочному полису с лимитом на движимое сто тысяч.

Заявлено на двести сорок.

Я насчитал по документам и справочнику сто десять, к выплате — девяносто пять с учётом франшизы и износа.

Она сказала: «А, ну понятно», — и я узнал эту интонацию.

Всё как всегда.

Только я весь осмотр думал не о деле, а о том, что событие у Ткачука висит незакрытым и что дело по критическим заболеваниям рассматривают второй месяц.

После обеда я заехал в контору и зашёл в кадры.

Кадры у нас — это Валентина Михайловна, пятьдесят восемь лет, тридцать лет стажа и абсолютное знание всех, кто когда-либо у нас работал.

— Валентина Михайловна, вопрос дурацкий. У нас работал Павел Павлович? Давно.

Она подняла глаза от монитора.

— Строев?

Я почувствовал, как под ложечкой потянуло.

— Наверное.

— Строев Павел Палыч, конечно. Он тут двадцать лет отработал, старший эксперт был. — Она улыбнулась. — Хороший мужик, спокойный. А вы откуда его знаете?

— Пересеклись.

— Он уволился… — она пощёлкала мышкой, — в две тысячи восьмом, в сентябре.

Я стоял и считал.

Я пришёл в контору в две тысячи восьмом. В октябре.

— Валентина Михайловна, а по какой причине уволился?

— По собственному. — Она пожала плечами. — Ему тогда шестьдесят не было, он мог ещё работать. Все удивлялись, у него зарплата хорошая была. А он раз — и всё, ушёл.

— Куда ушёл?

— Да никуда. На дачу.

Я вышел из кадров и постоял в коридоре.

Строев ушёл в сентябре две тысячи восьмого. Я вышел на работу в октябре две тысячи восьмого, и мне отдали его участок, его дела и его учётку в АРМ, потому что тогда учётки не заводили новые, а передавали, чтобы не платить за лицензию.

Восемнадцать лет я работаю под номером, который до меня носил Павел Павлович Строев.

...

Домой я приехал в семь и до одиннадцати ничего не делал.

Поужинал. Посмотрел с матерью половину какого-то фильма. Сходил на балкон — пачка кончилась, я это отметил и ничего по этому поводу не подумал.

В одиннадцать сел за ноутбук.

Я себе сказал так: я просто посмотрю, есть ли доступ. Если доступа нет — вопрос закрыт, и я завтра верну Ткачуку конверт, и всё.

Учётки у меня три. Две по имуществу, третья — от компании, где я делаю в основном транспорт.

Я зашёл в третью и полез в раздел, куда никогда не заходил: «Личное страхование».

Пусто. Доступ ограничен.

Я выдохнул.

И тут заметил, что в самом низу бокового меню есть строка, которой раньше не было ни в одной из трёх.

Подбор сопоставимого объекта (расширенный).

Я на неё нажал.

Открылось окно — то же самое, что всегда, синие панельки, строка запроса, фильтры. Только сверху стояло:

Требуемая страховая стоимость: — Введите значение вручную.

Я ввёл: 2 400 000.

Секунду он думал.

Найдено объектов: 11. Категория: жизнь и здоровье.

И столбцы пошли не те.

Не адрес, не метраж, не год постройки.

Застрахованное лицо. Год рождения. Пол. Страховая сумма. Статус договора. Выгодоприобретатель.

Одиннадцать строк.

Одиннадцать живых людей в этом городе, у которых кредитная жизнь оценена в два с лишним миллиона, потому что они брали ипотеку примерно тогда же и примерно на столько же.

Я не хотел на них смотреть.

Я развернул первую карточку.

Абдулина Гульфия Раисовна, 1987 г. р. Страховая сумма: 2 380 000 руб. Статус: действует. Просрочек нет.Выгодоприобретатель: ПАО «…», в части остатка задолженности. Отметка: беременность 2-я, срок 24 нед. (уведомление от 03.02).

Я закрыл карточку так быстро, что промахнулся мимо крестика два раза.

Потом посидел, подышал и открыл вторую.

Насонов Игорь Витальевич, 1974 г. р. Страховая сумма: 2 410 000 руб.

Тёзка.

Третья.

Четвёртая.

Я листал их и понимал, что тут нет ни одного признака, по которому можно выбрать. Тот же самый тупик, что с квартирами, только в квартирах я хотя бы врал себе, что перекладываю мокрый потолок.

Дошёл до восьмой.

Куприянов Евгений Александрович, 1995 г. р. Страховая сумма: 2 350 000 руб. Статус: действует.Выгодоприобретатель: ПАО «…», в части остатка задолженности.

Женя.

Женя, который делал Соломина и натягивал ему букинистику до тысячи двухсот, и которому бухгалтерия завернула. Женя, который взял ипотеку в позапрошлом году, потому что у него родилась дочь, и он мне об этом рассказывал два часа, и я тогда думал, какой он молодец.

Тридцать один год.

Я закрыл ноутбук.

...

К Ткачуку я поехал в субботу утром.

Он жил на Строителей, в панельной девятиэтажке, и открыла мне жена — невысокая женщина в фартуке, которая посмотрела на меня с испугом, как смотрят все жёны, когда к больному мужу приходит незнакомый человек с папкой.

— Сергей Владимирович дома?

— Серёжа! К тебе.

Он вышел в майке, и в майке было видно, сколько он весит.

Мы сели на кухне. Жена налила чай и ушла в комнату, но дверь оставила приоткрытой, и я это заметил.

Я положил конверт на стол.

— Не могу, Сергей Владимирович.

Он смотрел на конверт.

— Доступа нет?

— Есть, — сказал я. — Врать не буду. Доступ есть. Список я видел.

— И?

— И там одиннадцать человек. Из них я знаю одного лично. Из них одна беременная на шестом месяце. — Я посмотрел на него. — Остальных я не знаю, и это ничего не меняет.

Ткачук молчал.

— Вы мне сказали: посчитайте, сколько вы стоите и сколько тот, на кого перенесётся. — Я подвинул конверт ближе к нему. — Я посчитал. Обе стороны — два миллиона четыреста тысяч. Ровно. В этом весь фокус: перенос вообще возможен только между равными суммами. Система не даёт мне поменять дорогое на дешёвое. Она даёт поменять одно на точно такое же.

Он опустил голову.

— Я думал, вы скажете что-нибудь про совесть, — сказал он.

— Я про арифметику.

— Это хуже.

Мы посидели молча.

Из комнаты доносился телевизор — какая-то передача про ремонт, и женщина там весело рассказывала про плитку.

— Ладно, — сказал Ткачук. — Я, если честно, так и думал.

— Сергей Владимирович, есть другое. — Я достал блокнот. — Я не онколог и не юрист, но по страховым делам кое-что понимаю. У вас заявление по критическим заболеваниям висит второй месяц — это ненормально, они обязаны рассмотреть за тридцать дней. Я вам напишу, куда писать претензию и в какой форме. Плюс по квотам: там есть механизм через областной минздрав, я узнаю.

Он посмотрел на меня.

— Это ерунда против того, о чём я просил.

— Это ерунда, — согласился я. — Но это я могу.

Он взял конверт и убрал куда-то за спину, в ящик.

В коридоре, уже одеваясь, я спросил:

— Сергей Владимирович. Тот Павел Павлович — он вам ещё что-нибудь говорил?

Ткачук подумал.

— Сказал одну вещь, я её не понял. — Он потёр лоб. — Сказал: «Передайте ему, что оно копится».

Я застегнул куртку.

— Всё?

— Всё. И ещё сказал: «Он уже считает».

...

Считал я в ту ночь до четырёх.

Не буду делать вид, что не считал.

Я сидел на кухне с блокнотом, калькулятором и остывшим чаем, и вёл расчёт по всем правилам, как веду по любому делу.

Событие: критическое заболевание. Страховая сумма — 2 400 000 руб. Удержание посредника: 3,2 %. 2 400 000 × 0,032 = 76 800 руб.

Семьдесят шесть тысяч восемьсот.

Мой доход — сорок пять в месяц. Значит, франшиза по этому переносу — почти два моих месяца. Тяжело, но не смертельно: за квартал вытяну, если не будет других.

Дальше — что бы я получил.

Триста тысяч в конверте. Минус семьдесят шесть восемьсот франшизы. Чистыми двести двадцать три двести.

Двести двадцать три тысячи — это долг за Сонькину секцию, которую я не тяну третий год. Это резина, стекло, стиралка. Это два месяца не думать.

Я записал эту цифру и посмотрел на неё.

Потом дописал ниже, потому что рука сама:

При среднем гонораре 300 т.р. и франшизе 3,2 % от суммы события чистая маржа — 65–75 %. При суммах до 1 млн — маржа выше. Оптимальный диапазон: события 800 т.р. – 1,5 млн.

Я смотрел на эти три строки минут пять.

Это был бизнес-план.

Я не заметил, как его написал. Я вообще не собирался — я собирался посчитать, во что мне обошёлся бы Ткачук, и посчитал, а потом рука пошла дальше, потому что восемнадцать лет я считаю не одно дело, а поток.

Я вырвал лист.

Держал его над раковиной, взял зажигалку — и не сжёг.

Сложил вчетверо и убрал в блокнот, в задний карман обложки, где у меня лежит справка из налоговой.

Потому что это была правильно сделанная работа, а правильно сделанную работу я не выбрасываю.

Вот на этом, я думаю, всё и кончилось окончательно. Не когда я нажал первый раз. Не когда переносил Дёмина. А когда пожалел выбросить лист с расчётом.

...

В воскресенье я снова открыл расширенный подбор.

Ввёл 2 400 000. Одиннадцать строк.

Я не собирался никого выбирать. Мне нечего было выбирать — я отказал Ткачуку в субботу, дело закрыто, конверт остался у него в ящике.

Я просто читал.

Абдулина, восемьдесят седьмого года, беременность двадцать четыре недели. Насонов, семьдесят четвёртого. Габдрахманов, восемьдесят первого. Стёпина, девяностого, выгодоприобретатель — банк, отметка: просрочка сорок один день. Куприянов Евгений Александрович, девяносто пятого.

Я дошёл до Жениной строки и остановился.

Внизу карточки была ссылка, которой я раньше не видел, потому что раньше не долистывал:

Показать связанные объекты (2).

Я нажал.

Куприянова Анна Сергеевна, 1996 г. р. Созаёмщик. Страховая сумма: 2 350 000 руб. Куприянова София Евгеньевна, 2024 г. р. Отметка: страхование не оформлено.

Соня.

Его дочь зовут Соня. Как мою.

Я это знал — он мне говорил, когда она родилась, и я ещё тогда сказал: «О, тёзки», и мы посмеялись.

Я сидел перед экраном в половине первого ночи и смотрел на строку с ребёнком, у которого не оформлено страхование, а значит — нет страховой суммы, а значит — он не может быть ни объектом переноса, ни чем-либо ещё в этой системе.

Дети в ней просто не существуют.

Ни Артём Крайнов с сожжёнными лёгкими, ни София Куприянова двадцать четвёртого года рождения.

Их не видно, пока они не станут кому-то должны.

Я закрыл окно.

Потом открыл снова.

Потом закрыл.

В понедельник утром, когда я сел в машину и завёл её, оказалось, что конверт всё ещё лежит на торпеде.

Тот, что Ткачук оставил в четверг.

Тот, который я в субботу собственными руками положил ему на кухонный стол и который он убрал в ящик.

Я держал руки на руле и смотрел на него минуты три.

Потом взял, взвесил в руке — он был тяжёлый, тысячами, — и убрал в бардачок.

Глава 5. Расчёт

Дом в Сосновом я смотрел четыре часа, и это была самая большая работа за год.

Коттеджный посёлок в двенадцати километрах по объездной, участки по восемь соток, дома на двести — триста квадратов. Не Рублёвка, конечно: обычные люди, которые двадцать лет копили и строили сами, по одному этажу за раз.

Дом Бариновых сгорел полностью. Не выгорел изнутри — сгорел: остались фундамент, часть первого этажа из газоблока и обугленные лаги. Второй этаж был каркасный, и его не стало.

Горело ночью, начали с бани, ветром перекинуло на дом.

Пожарные ехали двадцать восемь минут, потому что ближайшая часть — в городе, а гидрант в посёлке один и он не работал с прошлого года.

— Мы им платили, — сказал Баринов. — Целевой взнос, восемнадцать тысяч с участка, на противопожарную безопасность. В двадцать четвёртом собирали.

Он был мужик лет пятидесяти, крупный, в спортивных штанах и резиновых сапогах, потому что по пепелищу иначе не походишь. Жена сидела в машине и не выходила.

— Никто не пострадал?

— Никто. Собаку не нашли.

Я обходил периметр с рулеткой и снимал, а он шёл рядом и рассказывал, где что было, потому что человеку надо рассказать.

— Тут кухня была. Мы её в двадцать втором доделали, я плитку сам класть учился по видео. Вон, видите, кусок остался, у порога?

— Вижу.

— Тут лестница. Дуб, я её из Кирова вёз.

— Угу.

— Тут комната дочкина. Она в Питере учится, приезжает на каникулы. У неё тут всё осталось, с детства, — куклы, книжки. Мы не выбрасывали.

Я записывал.

Ущерб по восстановительной стоимости: 6 240 000 руб. Страховая сумма по строению: 6 500 000 руб.

Всё покрывалось.

А потом я открыл договор и дошёл до особых условий.

П. 4.7. Страхователь обязуется обеспечить круглосуточное функционирование установленной охранно-пожарной сигнализации с выводом на пульт централизованного наблюдения. Неисполнение указанного условия является основанием для отказа в выплате.

Я поднял голову.

— Валерий Петрович, у вас сигнализация была?

— Была. Есть. — Он показал на остатки стены. — Вон датчик висел.

— На пульт выведена?

Он замялся.

— Была выведена. Мы договор с ЧОПом расторгли в прошлом году.

— Почему?

— Дорого. Тысяча девятьсот в месяц, а толку ноль, они за три года ни разу не приехали. — Он смотрел на меня. — А это важно?

Я объяснил.

Он слушал молча, потом сел на бетонный блок, который был крыльцом, и сидел, глядя себе под ноги.

— То есть из-за тысячи девятисот рублей в месяц, — сказал он наконец, — я потерял шесть миллионов.

— Это будет решать страховая. Я только фиксирую факты.

— Но вы же знаете, как они решат.

Я знал.

...

Расчёт я делал в четверг и делал долго, потому что дом — это не квартира: там конструктив, там кровля, там инженерка, там наружные сети.

К девяти вечера у меня было готово.

Ущерб по восстановительной стоимости: 6 240 000 руб. С учётом износа: 5 610 000 руб.

И я открыл раздел семь-один.

Просто чтобы посмотреть. Я себе так и сказал: посмотрю и закрою.

Требуемая страховая стоимость: 6 240 000 руб. Допустимый диапазон: 5 803 200 – 6 676 800 руб. Найдено объектов: 14.

Четырнадцать домов в этом районе с сопоставимой суммой.

А внизу окна, там, где всегда стояла серая строчка про удержание, было написано:

Внимание: удержание посредника — 3,2 % от суммы события. Расчётная величина удержания: 199 680 руб.

Сто девяносто девять тысяч шестьсот восемьдесят.

Я сидел и смотрел на эту цифру.

Мой доход — сорок пять тысяч в месяц. Двести тысяч — это четыре с половиной месяца работы. Это больше, чем у меня есть на всех счетах вместе с конвертом Ткачука, который так и лежал в бардачке.

И главное — я уже знал, как это приходит. Оно приходит не квитанцией. Оно приходит стеклом, клапаном, зубом, колесом, банкой варенья. Оно приходит мелко и часто, и на двести тысяч этой мелочи должно быть очень много.

Или один раз чем-то крупным.

Я закрыл окно.

Написал заключение: событие произошло при нарушении страхователем п. 4.7 договора. Подписал. Отправил.

И вот тут надо сказать прямо, без скидок.

Бариновы были ни в чём не виноваты. Они не поджигали, они не курили пьяными, они не заливали соседей. У них сгорел дом, который они строили двадцать лет, из-за неработающего гидранта и двадцати восьми минут дороги. А отказали им за расторгнутый договор с ЧОПом, который за три года ни разу не приехал.

Это был тот же случай, что у Гуськовых в апреле. Абсолютно тот же. Люди, попавшие под формальность.

Гуськовым я перенёс.

Бариновым не стал.

Не потому, что стало жалко тех четырнадцать, кому досталось бы. И не потому, что я поумнел.

Потому что было дорого.

Я в тот вечер стал ровно тем, против чего работал восемнадцать лет. У страховой компании есть андеррайтинг: она смотрит на риск и решает, брать его или не брать, и если убыток слишком велик — она не берёт.

Я завёл себе андеррайтинг.

...

В пятницу я перенёс.

Дело было плёвое: залив на Тухачевского, ущерб сто восемьдесят тысяч, отказ по причине неустановленного виновника — сверху нежилое помещение в собственности у обанкротившегося ООО, взыскивать не с кого, а по полису у женщины лимит сто.

Женщина — учительница младших классов, пятьдесят лет.

Удержание: сто восемьдесят на три и две десятых — пять тысяч семьсот шестьдесят.

Я открыл список, отсортировал, выбрал третью строку сверху, подписал.

Это заняло четыре минуты.

Раньше я мучился по полтора часа. Теперь — четыре минуты, и я даже не помню фамилию того, на кого перенёс. Помню только, что сумма была сто восемьдесят четыре и что отклонение — два и два процента.

Вот так это и работает.

Не через чудовищность. Через прейскурант.

Двести тысяч — не могу себе позволить, отказываю честно. Пять семьсот — могу, беру, четыре минуты работы. Между этими двумя суммами лежит вся моя совесть, и она измеряется в рублях.

В субботу у меня лопнул бойлер.

Не потёк — лопнул по шву, вылил восемьдесят литров в санузел и на кухню, ушло к соседям снизу на потолок. Новый бойлер с установкой — двадцать одна тысяча, соседям на потолок — четыре.

Я стоял по щиколотку в воде в собственной квартире, с тряпкой в руках, и хохотал, пока мать не вышла из комнаты и не спросила, всё ли со мной хорошо.

Двадцать пять тысяч.

Я перенёс на пять семьсот, а прилетело на двадцать пять.

И вот тут я впервые сел считать по-настоящему

...

Считал я всю ночь с субботы на воскресенье.

Разложил на кухонном столе блокнот, распечатки и калькулятор и вёл реестр, как веду по любому крупному делу: слева начисления, справа поступления, снизу сальдо.

НАЧИСЛЕНО

12.04. Гуськова О. В., залив, 341 780 × 3,2 % = 10 936,96 19.04. Дёмин В. С., пожар, 512 300 × 3,2 % = 16 393,6016.05. Соловьёва Т. И., залив, 184 200 × 3,2 % = 5 894,40

Итого начислено: 33 224,96

ПОСТУПИЛО

Сантехник — 1 200 Сантехник повторно — 800 Клапан стиральной машины — 3 200 Варенье — 400 Колесо + шина — 5 400 Телефон матери — 4 800 Микроволновка — 6 000 Пломба — 3 400 Лобовое стекло — 8 200Бойлер — 21 000 Соседям снизу — 4 000

Итого поступило: 58 400

Я посмотрел на две суммы.

Начислено тридцать три. Поступило пятьдесят восемь.

Переплата — двадцать пять тысяч сто семьдесят пять.

Я пересчитал трижды. Ошибки не было.

Значит, приходило больше, чем начислялось. Значит, я где-то ещё должен, и должен давно, и мои три переноса тут вообще ни при чём.

Я сидел на кухне, было полчетвёртого, и мне стало по-настоящему страшно — первый раз за всё это время по-настоящему.

Потому что до этой минуты у меня была система. Плохая, гадкая, но система: я делаю — я плачу, я знаю ставку, я могу посчитать.

А теперь оказалось, что счётчик крутится сам.

...

Раздел я нашёл в воскресенье к обеду.

Искал я его целенаправленно: если есть удержание, значит, где-то есть учёт удержания, потому что не бывает начислений без ведомости. Восемнадцать лет работы с чужой бухгалтерией научили меня хотя бы этому.

Я лазил по меню полтора часа и нашёл в самом низу, там же, где на прошлой неделе появился расширенный подбор.

Лицевой счёт посредника.

Я нажал.

Открылась таблица — обычная, как выписка из банка. Дата, основание, начислено, погашено, остаток.

Я стал листать вниз, чтобы посмотреть последние строки, и палец на колёсике мыши шёл, шёл и не мог дойти до конца.

Строк было очень много.

Я долистал.

Итого начислено за период: 8 446 155,04 руб. Итого погашено: 33 425,00 руб. Остаток обязательства: 8 412 730,04 руб.

Восемь миллионов четыреста двенадцать тысяч.

Я сидел перед экраном и чувствовал, как у меня немеют губы, — это бывает, когда резко падает давление, я знаю по матери.

Потом промотал таблицу в самое начало.

Первая строка:

12.09.2008. Открытие счёта. Основание: передача обязательства. Принимающая сторона: Лапин И. Н.Входящий остаток: 7 980 400,00 руб.

Двенадцатое сентября две тысячи восьмого года.

Я вышел на работу двадцатого октября две тысячи восьмого.

За тридцать восемь дней до того, как я впервые переступил порог конторы, кто-то открыл на моё имя счёт с входящим остатком в семь миллионов девятьсот восемьдесят тысяч рублей.

Между сентябрём две тысячи восьмого и апрелем этого года в таблице шли ровные строки — по одной в квартал, с одинаковым основанием: «индексация обязательства, 0,4 %».

Долг рос сам. Тихо, восемнадцать лет, по четыре десятых процента в квартал, пока я ездил на заливы и считал коэффициенты износа.

Семь девятьсот восемьдесят превратились в восемь четыреста.

Мои собственные три переноса — тридцать три тысячи — в этой таблице были последними тремя строчками и выглядели как копейки. Потому что это и были копейки.

Я всё это время думал, что оплачиваю свои решения.

Я платил проценты по чужому кредиту.

...

Ниже таблицы было три строки, и я читал их долго.

Способы погашения обязательства:

1. Возмещение в натуральной форме (автоматически, по мере наступления событий). Приоритет: имущество посредника, здоровье посредника, близкие связи посредника.

2. Единовременное возмещение. Требуется объект, сопоставимый по стоимости обязательству. Подбор недоступен: обязательство превышает верхнюю границу диапазона.

3. Передача обязательства при наличии принимающей стороны, подтвердившей согласие.

Я прочитал первый пункт ещё раз.

Приоритет: имущество, здоровье, близкие связи.

Вот, значит, как. Сначала бойлер, стекло, колесо, зубы. Потом — само здоровье. Потом — люди.

Я посчитал.

Всё моё имущество — Октавия одиннадцатого года тысяч на семьсот, вещи, ноутбук. Материнская двушка на Титова — я её оценил в четыреста тридцать по внутренней отделке, но она сама, как объект, стоит миллиона четыре триста.

Даже если сложить всё, включая квартиру, которая мне не принадлежит, — пять миллионов.

Восемь четыреста не наберётся никак.

Значит, дойдёт до третьего пункта в первой строке. До близких связей.

А близких связей у меня, если считать по-честному, три штуки: мать, Сонька и Ленка, которая мне никто, но она Сонькина мать.

Я закрыл ноутбук и вышел на балкон.

Пачку я купил в среду, новую. Она была уже наполовину.

...

В понедельник я поехал в онкодиспансер.

Регистратура на первом этаже, холл с рядами синих сидений, человек сорок в очереди, телевизор под потолком без звука.

Я сел на крайнее сиденье и просидел два часа.

Строева не было.

На третьем часу я подошёл к окошку регистратуры, где сидела женщина лет шестидесяти.

— Извините. Не подскажете, тут дедушка бывает, Павел Павлович? Пожилой, невысокий. Он тут в холле часто сидит.

Она подняла на меня глаза и сразу кивнула.

— Пал Палыч? Бывает.

— А когда?

— Да он по-разному. — Она пожала плечами. — Раньше вообще каждый день ходил, сейчас реже. По четвергам чаще.

— А он у вас… лечится?

Женщина посмотрела на меня как-то странно.

— Нет, что вы. Он здоровый.

— А зачем ходит?

— Разговаривает, — сказала она.

И, увидев, что я не понял, объяснила:

— Тут же люди сидят по три часа. Многие одни, из районов приезжают, поговорить не с кем, и все на нервах. А он подсядет, поговорит. Слушать умеет. Его многие знают, спрашивают: где Пал Палыч, чего давно не было.

— И давно он так ходит?

Она подумала.

— Да лет пятнадцать, наверное. Я тут двенадцать лет, и он при мне всё время был.

Я стоял у окошка и чувствовал, как по спине идёт холод.

Пятнадцать лет здоровый пенсионер приходит в онкологический диспансер и разговаривает с людьми, которым больше не с кем.

Не с больными вообще. С теми, кто в отчаянии, у кого ипотека, дети, долги, и кто дошёл до состояния, когда согласится на что угодно.

Он не сочувствовал.

Он подбирал.

— А вы ему кто? — спросила женщина.

Я открыл рот и понял, что не знаю ответа.

— Мы вместе работали, — сказал я. — Давно.

...

Адрес я взял в отделе кадров во вторник, у Валентины Михайловны, соврав, что собираю на юбилей ветеранам.

Строев Павел Павлович. СНТ «Мичуринец-2», участок 118.

Я записал в блокнот, рядом с листом, который не сжёг.

И не поехал.

Не поехал ни во вторник, ни в среду, ни через неделю, и вот почему.

Потому что я уже знал, что он мне скажет.

Он скажет: у тебя есть третий пункт. Найди человека, дай ему подписать, отдай.

Восемь миллионов четыреста двенадцать тысяч. Кому-то. Кто согласится не читая.

И я знал, что я его выслушаю. И знал, что поеду — не в эту неделю, так через месяц, когда прижмёт по-настоящему.

Я не хотел ехать, пока не прижмёт, потому что пока не прижало — я мог считать себя человеком, который просто не поехал.

В четверг мне позвонил Женя Куприянов.

— Игорь Николаевич, привет. Слушай, я к тебе с наглостью.

— Валяй.

— Я в отпуск ухожу с двадцатого, две недели. У меня четыре дела висят, ты не возьмёшь? Я бы Славику отдал, но он там начудит.

— Возьму.

— Спасибо! — обрадовался он. — Я тебе перекину. Там ничего страшного, три залива и один тотал.

— Женя.

— Ау?

— Ты куда едешь?

— В Анапу, — засмеялся он. — Куда все. Анька с Сонькой сидят дома третий год, я обещал.

Я держал трубку и молчал.

— Игорь Николаевич? Алло?

— Слышу.

— Ты чего такой?

— Устал, — сказал я. — Езжай, Жень. Езжай обязательно.

Я положил трубку, посидел минуту и открыл лицевой счёт.

Остаток обязательства: 8 412 730,04 руб. Приоритет возмещения: имущество, здоровье, близкие связи.

А в самом низу, под тремя способами погашения, была четвёртая строка, которой я в воскресенье не заметил, потому что она была отбита от текста и набрана тем же серым мелким шрифтом, каким пишут внизу договора.

Плановый пересмотр приоритета: при недостаточности имущества посредника. Достаточность имущества: 61 %.

Глава 6. Отказ

Второй раз Ткачук пришёл ко мне в контору.

Он дождался меня у крыльца — не поднялся, не стал спрашивать на вахте, просто стоял с той стороны улицы и курил, хотя не курил уже восемь лет.

Я это отметил.

— Сергей Владимирович.

— Игорь Николаевич. Простите. Я на пять минут.

Он выглядел хуже, чем в апреле. За полтора месяца с него ушло ещё килограммов пять, и кожа стала того цвета, который я, к сожалению, знаю.

Мы отошли к парковке.

— Отказали, — сказал он.

— По критическим?

— Ага. — Он выбросил сигарету, не докурив. — Пришло письмо. Пишут: заболевание диагностировано в ноябре, а у них в правилах выплата по онкологии — только при первичном установлении диагноза в период действия договора и при отсутствии обращений по профильному профилю за три года до. А я в двадцать втором с бронхитом лежал. Две недели. Пульмонология.

— Это не онкология.

— А им всё равно. Профиль тот же. — Он усмехнулся. — Так и написано: «по профильному профилю».

Я стоял и слушал, и всё внутри у меня привычно раскладывалось по полочкам: пункт правил, срок обжалования, финансовый уполномоченный, потом суд.

— Это оспаривается, — сказал я. — Реально оспаривается. Пульмонология по поводу бронхита — это не то же самое, что онкология, и суды такое разворачивают. Вам нужен юрист по страховым спорам, я вам дам телефон.

— Сколько это по времени?

— Финуполномоченный — месяц. Если откажет, суд — от полугода.

Ткачук посмотрел на меня.

— У меня нет полугода, Игорь Николаевич.

Мы помолчали.

— Я не за этим пришёл, — сказал он. — Я про то поле.

— Сергей Владимирович…

— Дайте я договорю. — Он поднял ладонь. — Я всё понял в тот раз. Что там люди и что суммы равные. Я не прошу на здорового. Я хочу другое спросить.

Он выдохнул.

— А можно перенести не болезнь? Можно перенести отказ?

Я не сразу понял.

— В смысле — событие «отказ в выплате». Это же тоже событие, оно в бумагах, оно оформляется актом. Пусть моя болезнь остаётся при мне, чёрт с ней. Пусть страховая просто заплатит. — Он говорил всё быстрее. — Отказ перенесите на кого-нибудь. Пусть кому-то другому не заплатят. Тому, у кого мелочь какая-нибудь, кто переживёт.

Он придумал это сам, за полтора месяца, и придумал грамотно, и я по его лицу видел, как он этой мыслью жил все эти недели.

— Нельзя, — сказал я.

— Почему?

Я мог объяснить честно. Переносится наступившее событие, а не решение по нему; отказ — это не убыток, у него нет страховой стоимости, значит, нет и сопоставимого объекта.

Я мог бы сказать: я пробовал, не выходит.

Вместо этого я сказал:

— Потому что механизм не работает с жизнью и здоровьем. Совсем. Я в прошлый раз смотрел и ошибся. Там только имущество.

Соврал.

Соврал спокойно, глядя ему в глаза, с той профессиональной интонацией, которой у меня восемнадцать лет объясняют людям, почему им не положено.

И скажу, почему соврал, потому что дальше врать нет смысла.

У меня на лицевом счёте висело восемь миллионов четыреста двенадцать тысяч. Любой новый перенос — это новое начисление сверху. Два миллиона четыреста, умноженные на три и две десятых, — семьдесят шесть тысяч восемьсот.

Достаточность имущества — шестьдесят один процент.

Я не мог позволить себе Ткачука. Просто по деньгам.

И я не хотел ему это объяснять, потому что объяснить — значит признать вслух, что я взвесил его жизнь и свой бойлер на одних весах.

— Понятно, — сказал Ткачук.

Он постоял ещё немного.

— Ну ладно. Спасибо, что хоть выслушали.

— Возьмите телефон юриста.

— Давайте.

Я написал на листке из блокнота, оторвал, отдал. Он сложил вчетверо и убрал в нагрудный карман, аккуратно, и я понял, что он туда никогда не позвонит.

Он пошёл к остановке, а на середине дороги обернулся.

— Игорь Николаевич! — крикнул он. — А деньги вы забрали? Из конверта?

Я стоял и молчал.

— Заберите, — сказал он. — Они там всё равно ни к чему.

...

Заявка пришла через девять дней, в среду, в восемь утра.

Заявка № 5106-ТС. Осмотр транспортного средства. Основание: техническая экспертиза обстоятельств ДТП по запросу СК (личное страхование). ТС: Lada Granta, 2019 г. в., г/н … Место осмотра: спецстоянка, ул. Промышленная, 4. Событие: 03.06, автодорога Р-242, 14 км.

Про фамилию в заявке ничего не было — по транспорту её пишут в отдельном поле, которое подтягивается позже, и я его не открыл, потому что торопился.

Я приехал на стоянку к десяти.

Сторож провёл меня в дальний угол, к разбитым.

«Гранта» стояла третьей с краю, и я понял всё ещё за двадцать шагов, потому что деформация была характерная: фронтальный удар почти по центру, с небольшим смещением влево, моторный отсек сложился внутрь, стойка ушла назад.

Такое бывает при столкновении с неподвижным жёстким препятствием на скорости под сотню.

Я подошёл, поставил чемодан и открыл планшет.

И вот тут увидел поле «страхователь», которое подтянулось за ночь.

Ткачук Сергей Владимирович, 1974 г. р. Умер 03.06.

Я стоял у машины минуты две.

Сторож издалека спросил, всё ли нормально, и я махнул рукой, что нормально.

...

Осмотр я делал три часа и делал его как надо, потому что по-другому не умею.

Характер повреждений. Фронтальный удар, зона контакта — центральная часть переднего бампера со смещением 15–20 см влево. Деформация лонжеронов симметричная. Двигатель смещён назад на 30 см. Салон деформирован в зоне ног водителя.

Подушки безопасности. Сработали обе передние. Штатно.

Ремень безопасности. Не пристёгнут. Замок цел, лента без следов динамической нагрузки, преднатяжитель не сработал.

Тормозная система. Целостность контуров до момента удара — сохранена. Колодки, диски — износ рабочий, около сорока процентов. Неисправностей, влияющих на управляемость, не выявлено.

Рулевое управление. Люфт в норме. Тяги целы до момента удара.

Я записал всё это и поехал на четырнадцатый километр.

Р-242, участок между поворотом на Сосновый и мостом. Прямая, четыре полосы, разделительный газон, освещение по центру на бетонных опорах.

Опора номер сорок один была сколота с левой стороны и в бетоне на высоте полуметра осталась краска — серебристая, того же цвета, что «Гранта».

Я прошёл вдоль обочины сто метров назад.

Асфальт сухой, покрытие новое, положили в двадцать четвёртом. Обзор — километр в обе стороны. Уклона нет.

Следов торможения не было.

Ни экстренного, ни рабочего. Ни одного отпечатка, ни следа юза, ничего.

Я прошёл ещё двести метров назад и вернулся, глядя под ноги.

Ничего.

Машина ушла с прямой полосы под углом градусов пятнадцать, прошла разделительный газон и пришла в опору без единого касания тормозов.

Днём. В хорошую погоду. На сухом.

Я сел в свою машину и долго не заводил.

...

Дальше я поехал к вдове, хотя мог не ехать.

По транспортной экспертизе опрос родственников не обязателен, но я всегда заезжаю, потому что часто выясняются вещи, которых нет в справках.

Строителей, девятиэтажка, та же кухня, где я сидел в апреле.

Ткачук Елена Анатольевна оказалась той самой невысокой женщиной в фартуке. Сейчас она была без фартука, в чёрном, и лицо у неё было спокойное — тем спокойствием, которое бывает на второй неделе, когда уже всё сделано и осталось только жить дальше.

Дочь была в комнате. Девятнадцать лет, второй курс. Она вышла, поздоровалась и ушла обратно.

— Елена Анатольевна, я по экспертизе. Мне нужно уточнить обстоятельства.

— Спрашивайте.

— В тот день он куда ехал?

— В диспансер, на капельницу. Каждую среду ездил.

— Один?

— Один. Я раньше с ним ездила, а он в мае сказал: не надо, там сидеть по четыре часа, чего тебе мучиться.

Я записал.

— Как он себя чувствовал утром?

— Хорошо. — Она подумала. — Даже слишком хорошо, если честно. Весёлый был. Он последний месяц вообще спокойный стал, я даже обрадовалась. Думала, смирился.

— Он принимал что-то, что могло повлиять на реакцию? Обезболивающее, снотворное?

— Трамадол по назначению. Но он в тот день не пил, я коробку потом смотрела.

Я задал ещё восемь вопросов из своего стандартного списка, и по каждому она отвечала честно и подробно, и каждый ответ ложился в одну и ту же сторону.

Потом она сказала:

— А он документы разобрал.

— В смысле?

— За неделю до. — Она смотрела в стол. — Все бумаги разложил по папкам, подписал: «ипотека», «квартира», «Настин институт». Мне показал, где что лежит. Я говорю: ты чего это. А он: порядок должен быть.

Она подняла глаза.

— Игорь Николаевич, вы мне скажите как есть. Они же поэтому экспертизу заказали? Они думают, он специально?

Я молчал.

— Мне соседка сказала, — продолжила она, — что если специально, то по страховке не заплатят. Это правда?

— Правда, — сказал я. — Умышленные действия страхователя исключены из покрытия.

— А без страховки нам ипотеку не потянуть. Настю придётся с платного забирать.

Она сказала это без нажима, просто как факт, и в этом было то же самое, что в апреле у её мужа, когда он говорил, что откладывал на похороны.

— Мне надо посмотреть его вещи из машины, — сказал я. — Если они у вас.

...

Вещи мне отдал следователь, они хранились в пакете.

Телефон, разбитый. Ключи. Бумажник. Барсетка.

В барсетке лежала папка-файл, и в ней аккуратно, в порядке: полис ОСАГО, свидетельство о регистрации, копия договора ипотеки, копия страхового полиса жизни и здоровья заёмщика, распечатка правил страхования с подчёркнутыми маркером абзацами.

Подчёркнуто было в разделе «Исключения».

Не признаётся страховым случаем смерть застрахованного лица, наступившая вследствие самоубийства, если к моменту смерти договор страхования действовал менее двух лет.

Рядом, на полях, шариковой ручкой:

«действует 12 лет — не подпадает»

И ниже, другой строчкой:

«но надо, чтобы не было признано»

Я стоял в коридоре следственного отдела с этим листком в руках и читал две строчки, написанные рукой человека, которого хоронили десять дней назад.

Он всё просчитал. Он выяснил, что по сроку самоубийство ему бы не помешало, — но понял, что признание умысла всё равно откроет страховой дорогу к отказу, к экспертизам, к суду на два года, которого его семья не выдержит.

Поэтому он сделал так, чтобы это выглядело как ДТП.

...

И почти получилось.

Не получилось только в одном: он не подумал про следы торможения. Он был прораб, а не эксперт. Он не знал, что человек в аварийной ситуации всегда бьёт по тормозам, даже когда бесполезно, — это рефлекс, он срабатывает всегда, и его отсутствие видно любому, кто выйдет на дорогу и посмотрит.

Никто бы, наверное, и не вышел. Следователь ДТП оформил как «не справился с управлением», потому что у него таких по три в неделю, а тут ещё и онкобольной за рулём — всё объясняется само.

На дорогу вышел я.

Потому что я так работаю восемнадцать лет.

Заключение я писал в четверг.

Раздел 6. Выводы.

Я написал первый вариант за сорок минут.

Следы торможения на участке отсутствуют. Техническое состояние тормозной системы на момент ДТП — исправное. Дорожные и метеорологические условия — благоприятные. Препятствий на полосе движения не зафиксировано. Признаков, указывающих на попытку водителя избежать столкновения, не установлено.

Всё это было правдой. Каждое слово.

Я прочитал и понял, что подписываю приговор: страховая с таким заключением назначит психиатрическую посмертную, найдёт диагноз, найдёт мотив — «выгодоприобретатель банк, застрахованный имел неизлечимое заболевание и знал о нём» — и откажет.

Женщина в чёрном на кухне потеряет квартиру. Настя уйдёт с платного.

А человек, который просчитал всё, кроме одной технической мелочи, умрёт зря.

Я стёр абзац и написал второй вариант.

Следы торможения на участке не обнаружены, что при указанном типе покрытия и наличии ABS не является однозначным признаком отсутствия торможения. Установить факт применения рабочей тормозной системы по имеющимся данным не представляется возможным. Учитывая сведения о состоянии здоровья водителя (онкологическое заболевание в стадии химиотерапевтического лечения, приём препаратов группы опиоидных анальгетиков), нельзя исключить внезапное ухудшение самочувствия, потерю сознания или снижение концентрации внимания, повлёкшие потерю контроля над ТС.

Я перечитал.

Ни одного вранья. Ни единого слова, за которое меня можно взять.

ABS действительно смазывает следы, и на новом покрытии их бывает не видно, — это правда, хотя на сотне они всё равно остаются, и я это знаю. Трамадол действительно вызывает сонливость — правда, хотя жена сказала, что он в тот день не принимал, а сказать это в заключении меня никто не обязывал, потому что опрос родственников не входит в предмет технической экспертизы.

Я не соврал.

Я просто не написал.

Восемнадцать лет я объясняю людям разницу между «не положено» и «не докажете», и вот впервые применил это в другую сторону.

Я подписал ЭЦП и отправил.

Секунды три программа думала.

Заключение № 5106-ТС принято.

И всё.

Никакого раздела семь-один. Никакого подбора объектов. Никакого удержания в три и две десятых процента.

Я специально открыл лицевой счёт и посмотрел.

Остаток обязательства: 8 412 730,04 руб.

Ни рубля не начислилось.

Я сидел перед экраном и до меня доходило медленно, как доходит холодная вода.

Самое серьёзное, что я сделал за весь этот год, — то, из-за чего страховая выплатит два с половиной миллиона по случаю, который был подстроен, — система вообще не заметила.

Потому что тут не было никакой системы.

Тут был эксперт, который написал в выводах «не представляется возможным» вместо «отсутствуют».

Это делают все. Это делается каждый день, в каждом городе, в обе стороны — и когда надо отказать, и когда надо заплатить. Для этого не нужно лишнее поле в программе. Для этого нужна одна формулировка и восемнадцать лет стажа.

Я всю весну думал, что мне дали страшную силу.

Мне ничего не давали. Мне просто показали, что у меня есть.

...

Деньги пришли через три недели, и я об этом узнал, потому что Елена Анатольевна позвонила.

— Игорь Николаевич! Заплатили!

Голос у неё был такой же, как у Гуськовой в апреле.

— Полностью закрыли ипотеку, представляете? Всё, два миллиона четыреста. Мне из банка звонили, сказали, обременение снимут в течение месяца.

— Я рад.

— Игорь Николаевич, я вам так благодарна. Мне юрист сказал, что всё решило ваше заключение. Что если бы вы написали по-другому, они бы уцепились.

Я молчал в трубку.

— Вы приезжайте к нам, — сказала она. — Правда. На девять дней не позвала, не сообразила, а вы приезжайте просто так. Я пирог испеку.

— Спасибо.

— Серёжа вас хорошо вспоминал, — сказала она. — Он говорил: там один мужик нормальный, всё честно объяснил. Не как эти.

Я поблагодарил и попрощался.

Потом вышел из машины, отошёл к забору и стоял там минут десять, пока не отпустило.

Он приходил ко мне дважды. Первый раз я отказал и предложил юриста. Второй раз соврал и опять предложил юриста.

А потом написал «не представляется возможным» — и этим закрыл его ипотеку, вытащил его дочь и оставил его жену с квартирой.

То есть я всё-таки сделал ровно то, о чём он просил, — только через девять дней после того, как он въехал в опору на скорости сто.

Помочь ему живому мне было дорого. Семьдесят шесть тысяч восемьсот.

Помочь ему мёртвому вышло бесплатно.

...

Домой я вернулся поздно.

Мать спала, на кухне горела лампочка над плитой. Я разогрел котлеты, поел, помыл тарелку.

Потом открыл ноутбук и зашёл в лицевой счёт — я теперь заходил туда каждый вечер, как заходят в банковское приложение.

Остаток был тот же.

Остаток обязательства: 8 412 730,04 руб.

А внизу, под тремя способами погашения, четвёртая строка изменилась.

Утром она выглядела так, как я её увидел в мае:

Достаточность имущества: 61 %.

Теперь там стояло:

Достаточность имущества: 47 %. Основание пересмотра: плановая переоценка активов посредника.Приоритет возмещения: имущество → здоровье.

Слово «здоровье» было выделено.

Я сидел и смотрел на него.

Никакой переоценки не было. Я ничего не продал и ничего не потерял за эти три недели: та же машина, та же материнская квартира, тот же ноутбук.

Просто кто-то там, наверху, посмотрел на мои активы ещё раз и решил, что имуществом я больше не расплачусь.

Я закрыл ноутбук, вышел на балкон и закурил.

Пачка была третья.

Глава 7. Приоритет

Началось это как ерунда.

В понедельник заболел желудок — не сильно, тянуще, где-то под ложечкой, и я решил, что от котлет. Во вторник прошло. В среду вернулось.

К пятнице я заметил, что стал есть меньше, и что кофе стал невкусный, и что после кофе полчаса нехорошо.

Я всё это списывал куда угодно: на нервы, на курево, на то, что жру всухомятку в машине между выездами.

К аптеке я привык быстро. Омез утром, что-то от изжоги в бардачок, к аптечному киоску у конторы захожу через день.

Так продолжалось две с половиной недели.

Потом было двадцать шестое июня.

...

Двадцать шестого у меня был выезд на Гагарина, шестьдесят два: залив, обычное дело, третий этаж, лопнул шланг стиральной машины.

Я приехал в одиннадцать, начал осмотр и на середине коридора понял, что дальше идти не могу.

Это было не как раньше. Раньше тянуло. А тут будто в живот воткнули арматуру и провернули — резко, сразу на десятку, так что я согнулся и упёрся рукой в стену.

Хозяйка, женщина лет сорока, что-то говорила, а я её не слышал.

Помню, что сел на пол в чужом мокром коридоре, прямо в бахилах.

Помню, как она кричала в телефон адрес, и как перепутала дом, и как я поправил её, потому что не мог не поправить: «шестьдесят два, а не шестьдесят».

Дальше отрывками.

Скорая. Носилки не проходили в поворот на лестнице, и меня вели вниз под руки. В машине фельдшер, молодой парень, спрашивал, когда я в последний раз ел и был ли стул чёрным, и я сказал, что был, два дня как, и он посмотрел на своего напарника.

Приёмный покой второй горбольницы. Каталка. Кровь на анализ. УЗИ. Хирург, лет тридцати пяти, помял мне живот и сказал кому-то: «на стол».

Прободная язва двенадцатиперстной кишки с кровотечением.

Оперировали в час дня.

Я всё это узнал потом, потому что в час дня меня уже не было.

...

Очнулся я вечером в реанимации.

Первое, что почувствовал, — что мне холодно и что в горле трубка. Потом трубку убрали. Потом кто-то поднёс к губам губку с водой.

Двое суток в реанимации, потом в хирургию, в палату на шестерых.

Мать приехала на следующий день. Она сидела на краю кровати и держала меня за руку, и я видел, что она не спала, потому что у неё лицо становится серым, когда она не спит.

— Игорёк, ну как же так.

— Нормально всё.

— Врач сказал, у тебя два литра крови было.

— Полтора.

— Ты когда мне последний раз говорил, что у тебя болит?

Я не ответил, потому что ответ был: никогда.

Ленка привезла Соньку в субботу, на десять минут, в коридор — в палату детей не пускают. Сонька стояла в коридоре в жёлтой куртке, смотрела на меня, лежащего на каталке в застиранной рубахе с чужими штампами, и молчала.

— Пап, тебе больно?

— Уже нет.

— А ты выйдешь?

— Выйду.

Ленка стояла рядом и в кои-то веки ничего не сказала.

Она вообще-то нормальная. Просто мы друг другу больше не подходим, а до этого подходили одиннадцать лет.

...

Телефон мне принесли на четвёртый день.

Я его включил, посмотрел двадцать три пропущенных с работы, ответил Наташе-диспетчеру, что буду через две недели, и открыл ноутбук, который мать привезла по моей просьбе.

Лицевой счёт я открывал, лёжа, с трудом, потому что после полостной операции ты первую неделю не человек.

Остаток обязательства: 8 198 730,04 руб.

Было восемь миллионов четыреста двенадцать.

Стало восемь сто девяносто восемь.

Я пролистал вниз, к последним строкам.

26.06. Погашено: 214 000,00 руб. Основание: возмещение в натуральной форме (здоровье посредника).Расчёт: ушивание перфоративной язвы, лапаротомия — 96 000; реанимационное пособие, 2 сут. — 54 000; стационар хирургический, 9 сут. — 40 500; препараты, расходные материалы — 15 800; диагностика — 7 700. Оценка произведена по среднерыночной стоимости медицинских услуг в регионе.

Я прочитал это три раза.

Мой живот, разрезанный от мечевидного отростка до пупка, был оценён по прейскуранту платного отделения. С разбивкой по позициям. С учётом расходных материалов.

Ровно так, как я оцениваю чужие квартиры: коридор — 4,8 квадратных метра, обои — отслоение по верхней трети, три стены из четырёх.

Всё честно. Всё по среднерыночной. Никакого обмана.

Я лежал в палате на шестерых, где напротив храпел дед после аппендэктомии, и считал.

Двести четырнадцать тысяч за одну операцию с реанимацией.

Восемь миллионов сто девяносто восемь тысяч делим на двести четырнадцать.

Тридцать восемь.

Тридцать восемь таких. Тридцать восемь раз лечь на стол.

Я закрыл ноутбук и лежал, глядя в потолок, и на потолке было пятно от протечки — рыжее, с концентрическими кольцами, я его машинально оценил тысяч в шесть с покраской.

Профессиональная привычка.

...

Выписали меня через одиннадцать дней.

Дома было хорошо. Я не ходил на работу три недели, лежал, читал, ел протёртое, и мать кормила меня шесть раз в день по режиму, который ей расписал хирург.

И вот тогда она со мной поговорила.

Это было в четверг, вечером. Она принесла мне на диван чай и села в кресло напротив — не рядом, а напротив, и я сразу понял, что разговор подготовленный.

— Игорь, — сказала она. — Я в понедельник иду к нотариусу.

— Зачем?

— Оформлять дарственную на квартиру. На тебя.

Я сел.

— Мам, ты чего?

— Ничего. — Она сложила руки на коленях. — Мне семьдесят один год. У меня давление, у меня сахар пограничный, я в феврале падала в ванной, ты не знаешь, я тебе не сказала.

— Мама.

— Не перебивай, — сказала она. — Я подумала и решила. Квартира по завещанию — это полгода вступления, справки, нотариусы, и с Витькиной стороны могут вылезти. — Витька — это её брат, который двадцать лет живёт в Самаре и звонит на Новый год. — А дарственная — это один день и всё.

— Я не хочу об этом разговаривать.

— А я хочу. — Она посмотрела на меня. — Я тебя, Игорь, чуть не похоронила в июне. Мне позвонили с неизвестного номера, и я две секунды думала, что всё.

Я молчал.

— И ещё вот что, — сказала она тише. — Тебе тридцать девять. Ты живёшь с матерью в моей квартире, потому что свою отдал. Если, не дай бог, со мной что — ты не то что без квартиры останешься, ты полгода будешь бегать по инстанциям с этой бумажкой.

Она помолчала.

— Я хочу, чтоб у тебя было своё. Хоть что-нибудь.

Я сидел на диване, придерживая живот, потому что швы ещё тянули, и не знал, что сказать.

Потому что она была права по всем пунктам, кроме одного, который я не мог назвать.

— Мам, не надо.

— Надо.

— Мама, я тебя прошу. — Я, наверное, слишком резко сказал, потому что она подняла брови. — Не надо сейчас. Через год. Через два.

— Почему?

Я открыл рот и закрыл.

«Потому что у меня на лицевом счету восемь миллионов долга неизвестно кому, и всё, что записано на меня, идёт в погашение, и если ты подаришь мне квартиру, то её сожгут, зальют или отберут, а ты в ней живёшь».

— Просто не надо, — сказал я.

Мать посмотрела на меня долго.

— Ты чего-то не договариваешь, — сказала она. — Ты с апреля не договариваешь. Я не лезу, ты взрослый. Но я вижу.

— Устал я, мам.

— Ага, — сказала она. — Устал.

И ушла на кухню, и я слышал, как она там моет и без того чистую чашку.

...

Она пошла к нотариусу в понедельник.

Я узнал постфактум: пришёл с прогулки — мне прописали ходить по двадцать минут, — а на столе лежала папка.

Договор дарения квартиры. Титова, 14, кв. 61. Даритель Лапина Тамара Фёдоровна. Одаряемый Лапин Игорь Николаевич. С сохранением за дарителем права пожизненного проживания и пользования.

Она даже это предусмотрела. Она сходила и сама попросила нотариуса вписать про пожизненное проживание, чтобы я не думал, что она мне не доверяет, — то есть чтобы мне не было неловко.

— Готово, — сказала мать из кухни. — Регистрацию за три дня сделают. Иди ешь.

Я стоял с папкой в руках.

— Мам.

— Иди ешь, Игорь. Суп стынет.

Я поел супа.

Потом ушёл в комнату, закрыл дверь и открыл ноутбук.

...

Изменения были уже там.

Достаточность имущества: 89 %. Основание пересмотра: поступление актива (недвижимое имущество, Титова, 14–61; оценочная стоимость 4 320 000 руб.). Приоритет возмещения: имущество.

Приоритет откатился назад. Со здоровья — обратно на имущество.

Мать подарила мне квартиру и этим сняла с меня очередь на операционный стол. Тридцать восемь раз лечь под нож превратились в один сгоревший или залитый объект недвижимости — и я знал, что объект будет уничтожен, потому что иначе он в погашение не идёт.

В квартире, которую сожгут, живёт она. Пожизненно, по условиям договора, который она сама и попросила вписать.

Я сидел и очень спокойно, по-рабочему, прикидывал.

Четыре миллиона триста двадцать. Это половина долга. Если квартира уйдёт целиком — останется три девятьсот, и приоритет опять переползёт на здоровье, и это восемнадцать операций вместо тридцати восьми.

Такая вот у меня была арифметика в тот вечер.

Я долистал раздел вниз.

Раньше там было три способа погашения и одна строка про пересмотр приоритета.

Теперь под ними появился новый блок.

Реестр активов посредника.

1. Недвижимое имущество: Титова, 14–61. Оценочная стоимость 4 320 000 руб. Статус: в реестре. 2. Транспортное средство: Skoda Octavia, 2011 г. в. Оценочная стоимость 690 000 руб. Статус: в реестре. 3. Движимое имущество, прочее. Оценочная стоимость 214 000 руб. Статус: в реестре. 4. Здоровье посредника. Оценка производится по факту наступления события.

5. Близкие связи посредника:

И дальше шёл список.

5.1. Лапина Тамара Фёдоровна, 1955 г. р. Степень связи: подтверждённая (первая). Оценка: 2 100 000 руб.

Два миллиона сто.

Я смотрел на эту цифру и не мог понять, из чего она сложилась, а потом понял и пожалел, что понял.

Семьдесят один год. Это не про то, сколько она стоит. Это про то, сколько стоит её потерять: похороны, поминки, оформление наследства, — и, главное, сколько у неё осталось. Актив с ограниченным сроком полезного использования.

Ровно как я считаю амортизацию дивана.

5.2. Лапина Елена Андреевна, 1988 г. р. Степень связи: расторгнутая. Оценка: не производится.

Ленка выпала. Развод — расторжение связи, актив списан.

5.3. Лапина София Игоревна, 2016 г. р. Степень связи: подтверждённая (первая). Оценка не производится: несовершеннолетний, страхование не оформлено.

Я перечитал третью строку раз двадцать.

Оценка не производится.

В апреле я думал, что это хорошо. Я тогда смотрел на строку про Соню Куприянову и думал: детей в этой системе нет, они невидимы, значит, их не тронут.

Теперь я лежал с одиннадцатью швами на животе и понимал наоборот.

В реестре она есть. В списке активов, пунктом пять и три.

Просто у неё нет цены.

А то, у чего нет цены, нельзя ни защитить расчётом, ни зачесть в погашение, ни поставить в очередь. Оно вообще ни в какие расчёты не входит.

Оно просто лежит в реестре и ждёт, когда до него дойдёт.

...

Я вышел на работу двадцатого июля.

Первые дни было тяжело: живот тянуло, наклоняться я не мог, а работа у меня — это залезть под потолок, потом под ванну, потом в подвал. Женя вернулся из Анапы загорелый и с ходу забрал у меня два самых муторных дела, ничего не спросив.

Я работал две недели и не переносил ничего.

Ни разу. Даже когда очень хотелось — а хотелось дважды, оба раза по мелочи.

Я теперь знал цену: любой перенос — это плюс к остатку, а остаток гасится квартирой, в которой живёт мать, или мной, или тем, что идёт после меня в реестре.

Я стал самым честным экспертом в области.

Смешно, но так и есть: за июль я не завысил ни одного износа, не натянул ни одной позиции, написал четырнадцать актов, из которых шесть — отказные, и все шесть были по делу.

Люди уходили ни с чем, а я приезжал домой чистенький.

Вот к чему всё пришло. Я перестал делать зло не потому, что понял, что это зло, а потому что мне выставили счёт, и счёт оказался неподъёмным.

Если бы франшиза была не три и две десятых, а, скажем, ноль три — я бы переносил каждую неделю. И считал бы себя хорошим человеком, потому что помогаю людям.

Второго августа я поехал в «Мичуринец-2».

...

Садоводческое товарищество «Мичуринец-2» стоит за железной дорогой, восемь километров от города: щитовые домики шестидесятых, узкие проезды, колонка на каждые двадцать участков.

Участок сто восемнадцать я нашёл минут за десять.

Забор из штакетника, покрашенный этой весной. Калитка без замка. За калиткой — сад: не грядки, а именно сад, яблони, вишни, кусты, и всё ухоженное так, как ухаживают люди, у которых много времени и мало другого дела.

В глубине участка, спиной ко мне, стоял человек и подвязывал ветку.

Невысокий, худой, в панаме и старой рубашке. Лет семидесяти пяти.

Я стоял у калитки и молчал.

Он закончил с веткой, аккуратно отрезал секатором лишний шпагат, убрал секатор в подсумок на поясе и только потом обернулся.

Посмотрел на меня без всякого удивления.

— Лапин, — сказал он. — Здравствуйте, Игорь Николаевич.

— Здравствуйте.

— Я вас в мае ждал.

Он снял перчатки и пошёл ко мне через сад, вытирая руки о штаны.

— Заходите, чего стоять. У меня чай на веранде.

Я открыл калитку.

— Восемь четыреста уже, наверное? — спросил Строев буднично, как спрашивают про урожай.

— Восемь сто девяносто восемь.

Он остановился и посмотрел на меня внимательно.

— Погасили двести? — Он присвистнул. — Чем?

— Желудком.

— А, — сказал Павел Павлович. — Значит, уже здоровье. Быстро вы.

И пошёл ставить чайник.

Глава 8. Регресс

Веранда была застеклённая, старая, с рассохшимися рамами, и в ней пахло сушёными яблоками.

Стол под клеёнкой, две табуретки, электрический чайник на подоконнике, банка с сахаром, вазочка с карамельками. На стене — календарь за две тысячи одиннадцатый год, с видом Крыма, и я на него посмотрел дважды, потому что пятнадцать лет — это долго даже для дачи.

— Не снимаю, — сказал Строев, проследив мой взгляд. — Жена вешала.

Он разлил чай.

— Вам, наверное, нельзя крепкий? После операции.

— Мне сейчас почти ничего нельзя.

— Тогда я разбавлю.

Он долил кипятка и придвинул мне кружку.

Он был именно такой, каким его описала женщина из регистратуры. Невысокий, сухой, чисто выбритый в четверг на даче, с аккуратно обрезанными ногтями. Говорил негромко и делал паузы, чтобы собеседник успевал.

Ему было семьдесят восемь лет.

— Спрашивайте, — сказал Павел Павлович. — Вы же за этим приехали.

— Сколько вы мне передали?

— Семь миллионов девятьсот восемьдесят тысяч четыреста рублей.

Он ответил сразу, без запинки, и я понял, что он эту цифру помнит так же, как я помню свои две тысячи девятьсот тридцать три копейки из первого акта.

— В сентябре две тысячи восьмого.

— Двенадцатого числа, — сказал он. — В пятницу.

...

— Как?

— Что «как»?

— Как вы это сделали? Я ничего не подписывал.

Строев поставил кружку и вышел в дом.

Вернулся он через минуту с картонной папкой на завязках, из тех, что были в каждой конторе до нулевых. Развязал, достал два листа и положил передо мной.

Первый — приказ о приёме на работу. Лапин И. Н., эксперт, с двадцатого октября две тысячи восьмого года.

Второй — акт.

АКТ приёма-передачи учётной записи автоматизированного рабочего места «Эксперт-Про»

Передающая сторона: Строев П. П., эксперт (уволен 12.09.2008). Принимающая сторона: Лапин И. Н., эксперт. Учётная запись № 0412.

Дальше шли три пункта про сохранность пароля и ответственность за разглашение.

Четвёртый пункт был набран тем же кеглем, что и остальные, но плотнее — так плотнее набирают, когда надо уместить абзац в отведённое место.

4. Принимающая сторона принимает на себя в полном объёме все права, обязанности и обязательства, связанные с использованием передаваемой учётной записи, включая обязательства, возникшие до даты подписания настоящего акта, а также подтверждает согласие на переход указанных обязательств.

Внизу — две подписи.

Моя.

Я взял лист и держал его двумя руками.

Двадцатое октября две тысячи восьмого года. Первый день. Мне двадцать два, я в костюме, который мне купила мать, я сижу в кадрах, и Валентина Михайловна — тогда ещё не Валентина Михайловна, а Валя, ей было сорок — подкладывает мне листы стопкой и говорит: «тут, тут и вот тут».

Я подписал одиннадцать документов за четыре минуты.

Не читая.

Восемнадцать лет я читаю людям мелкий шрифт вслух. Я объясняю им, что вот здесь, в пункте четыре точка семь, написано про сигнализацию, и вот из-за этих трёх строк они потеряли шесть миллионов. Я говорю им: надо было читать.

Я подписал не читая.

— Не переживайте, — сказал Строев мягко. — Их все подписывают не читая. В этом весь смысл.

— Вы тоже?

— И я тоже.

Он забрал у меня лист и аккуратно вложил обратно в папку.

— Я принял в девяносто первом, в марте. Мне было сорок три. — Он завязал тесёмки бантиком. — От Кузьмина Аркадия Ильича, старшего инспектора Госстраха. Он в феврале ушёл на пенсию, я принял его участок и его печать.

— Сколько?

— Миллион двести. Тогда это были деньги.

— А он от кого?

Строев пожал плечами.

— Я не спрашивал. — Он подумал. — Точнее, спрашивал, а он сказал: не всё ли равно. И, знаете, он был прав. Я двадцать лет думал, откуда это пошло изначально, и однажды понял, что это всё равно что спрашивать, кто придумал проценты.

...

— Миллион двести, — сказал я. — А отдали вы восемь.

— Семь девятьсот восемьдесят.

— За семнадцать лет вы нарастили в шесть с половиной раз.

— В шесть и шесть, — поправил Павел Павлович.

Он это сказал не хвастаясь и не оправдываясь, а просто уточняя цифру, потому что цифры надо уточнять.

— Тратили?

— Тратил.

Он взял из вазочки карамельку, развернул, положил в рот.

— Игорь Николаевич, вы в девяносто третьем году сколько раз в неделю ели мясо?

— Я в девяносто третьем в школу ходил.

— Вот. А я ходил по квартирам. — Он посмотрел в окно, на свой сад. — У меня участок был — весь Соцгород и посёлок ГРЭС. Заводы стояли, зарплату не платили по восемь месяцев. И вот у человека прорывает трубу или горит сарай, и он приходит в страховую, а страховая — это уже не Госстрах, это акционерное общество, и у них лимит по правилам девяносто второго года, а инфляция две тысячи шестьсот процентов.

Он повернулся ко мне.

— Я тогда переносил каждый день. Иногда по три раза в день.

— И вам было нормально?

— Мне было прекрасно, — сказал Строев.

И вот это меня прошибло сильнее всего в тот день. Не цифры. Вот это спокойное «прекрасно».

— Вы поймите, — сказал он, — я не злодействовал. Я не думал: пойду-ка залью Марью Ивановну. Я думал: у этой семьи трое детей и они полгода без зарплаты, а вон в списке квартира, там сумма подходит, и я про тех людей ничего не знаю, а про этих знаю всё, потому что вот они, сидят передо мной и плачут.

— Это называется «своих видно, а чужих нет».

— Это называется работа с людьми, — сказал Строев. — Игорь Николаевич, вы же сами так делали. Первый раз — из-за кого?

Я помолчал.

— Женщина с тремя детьми. Ипотека. Залив на триста сорок, лимит восемьдесят.

— Ну вот, — сказал он без всякого торжества. — И вы бы делали так дальше и дальше, если бы не счёт. Счёт — это единственное, что нас останавливает. Не совесть.

...

Я допил чай.

— Что стало с теми, на кого вы переносили?

— Не знаю, — сказал Строев. — Никогда не смотрел.

— Ни разу?

— Ни разу. — Он посмотрел мне в глаза. — Игорь Николаевич, вы приехали за ответами, я вам их дам, но врать не буду. Я семнадцать лет не смотрел, что происходит на той стороне. Специально. Потому что смотреть — это работа, а я и так работал по двенадцать часов.

Он помолчал.

— Один раз посмотрел. В две тысячи шестом.

— И что?

— И перестал переносить на два года. — Он опять взял карамельку и повертел, не разворачивая. — Женщина была, Погорелова. Ей я перекинул пожар. Обычный, тысяч на девяносто по тем деньгам. А у неё в квартире жил внук, восемь лет.

Я поставил кружку, потому что рука дрогнула.

— Живой?

— Живой, — сказал Строев. — Ожог кисти и предплечья. Скакал в окно с балкона второго этажа, сломал ногу.

Мы сидели молча.

— Тогда я и понял, чего эта штука на самом деле стоит, — сказал он. — И два года не трогал. И знаете, что было дальше?

— Что?

— Через два года я перенёс снова. — Он развернул карамельку. — Потому что пришла бабка, восемьдесят три года, у неё выгорела кухня, а страховая отказала из-за самодельного удлинителя. И я подумал: ну этот-то раз. Один раз, последний.

...

— Почему вы передали именно мне?

Строев отставил кружку.

— Потому что вы были единственный.

— В смысле?

— В прямом. — Он подался вперёд. — Передать можно только тому, кто примет учётную запись. Не любому человеку с улицы — доступ к системе нужен, иначе обязательство не находит носителя. То есть это должен быть эксперт, который приходит на моё место.

— И?

— И в две тысячи восьмом на моё место брали одного человека. Вас. Второй кандидат был из Челябинска, он в последний момент не приехал.

Строев смотрел в стол.

— Если бы приехал он — сейчас бы у меня на веранде сидел другой человек. Ровно так же.

— То есть вы даже не выбирали.

— Не выбирал, — сказал он. — Вы мне никто. Я вас видел один раз в жизни, в коридоре, вы стояли с папкой и спрашивали, где кадры. Мне было пятьдесят девять лет, и я подсунул двадцатидвухлетнему пацану восемь миллионов и ушёл на дачу.

Он поднял глаза.

— Хотите знать зачем?

— Хочу.

— У меня жена была. Нина. — Он кивнул на календарь с Крымом. — Достаточность имущества у меня упала в июле восьмого года. Приоритет перешёл на здоровье. Я в августе слёг с инфарктом, и врач сказал: второй раз вы не переживёте.

Он говорил ровно.

— А после здоровья идут близкие связи. У меня в реестре стояла одна строчка. Нина Григорьевна, пятьдесят второго года, оценка — миллион восемьсот.

— И вы передали.

— И я передал, — сказал Строев. — Двенадцатого сентября. В пятницу.

Он взял свою кружку, увидел, что она пустая, и поставил обратно.

— А она умерла через три года. В одиннадцатом, в мае. Инсульт, обширный, на кухне, я в магазин выходил на двадцать минут.

Он посмотрел на календарь.

— Просто так умерла. Без всякой системы. Ей было пятьдесят девять.

...

Мы просидели молча минуты три.

Где-то за участками шёл поезд, и стёкла на веранде тихо звенели.

— Забрать назад нельзя? — спросил я.

— Нельзя.

— Совсем?

— Совсем. Я в двенадцатом году полгода искал способ. — Строев усмехнулся. — Я, знаете, даже заявление написал. От руки, по форме, как претензию в страховую: прошу произвести обратный перевод обязательства в связи с изменением обстоятельств. Приложил копию свидетельства о смерти.

— И что?

— Ничего. Куда его нести-то?

Он собрал крошки со стола ладонью в горсть.

— Тогда я и стал ходить в диспансер.

Я сидел не шевелясь.

— Замаливать? — спросил я.

— Работать, — сказал Строев.

И вот тут его лицо в первый раз стало другим. Не злым — деловым.

— Игорь Николаевич, при передаче обязательство уходит не целиком. Остаётся хвост, три процента от переданной суммы. У меня осталось двести тридцать девять тысяч. И оно тоже индексируется, по четыре десятых в квартал.

— И вы его гасите.

— Гашу. — Он кивнул. — Есть строка: вознаграждение агента. Ноль пять процента от суммы события, если событие переносил носитель, которого привёл агент.

Я очень медленно поставил кружку на стол.

— Вы отправили ко мне Ткачука.

— Отправил.

— Зачем?

— Затем, что если бы вы взяли его дело, — сказал Строев спокойно, — то с двух миллионов четырёхсот мне бы списали двенадцать тысяч. Мне бы этого хватило на квартал.

Я смотрел на него.

Худой аккуратный старик в панаме, который пятнадцать лет сидит в холле онкодиспансера и разговаривает с людьми, которым не с кем поговорить. Которого там любят. Который умеет слушать.

Который приводит их к оценщику за полпроцента.

— Вы понимаете, что вы делаете? — спросил я.

— Понимаю, — сказал Строев.

Он не отвёл глаз.

— Игорь Николаевич, мне семьдесят восемь. У меня пенсия двадцать одна тысяча и участок в шесть соток. Имущества — вот это всё, тысяч на четыреста по кадастровой. Здоровье — вы сами видите. Близких связей у меня в реестре не осталось ни одной с одиннадцатого года.

Он развёл руками.

— Мне гасить нечем, кроме себя. И я себя расходую по двенадцать тысяч в квартал, чтобы дожить.

— А Ткачук умер.

— Я знаю.

— Из-за того, что я ему отказал.

— Я знаю, — повторил Строев. — Я не говорил, что я хороший человек. Я говорил, что объясню механизм.

...

— Что мне делать? — спросил я.

Строев встал, снял с гвоздя очки, надел и вышел в комнату.

Вернулся с чистым бланком.

Обычный лист, ксерокопия, шапка «АКТ приёма-передачи учётной записи», три пункта и четвёртый плотным набором.

Он положил его на клеёнку и разгладил ладонью.

— Увольняетесь, — сказал он. — По собственному, спокойно, без скандала. Учётную запись передаёте тому, кто придёт на ваш участок. Он подписывает вот тут. Всё.

— И он не читает.

— Никто не читает, Игорь Николаевич. За тридцать пять лет ни один не прочитал.

Я смотрел на бланк и не брал его.

— В вашей конторе, кстати, с сентября выходит новый, — сказал Строев. — Молодой, после техникума. Вам повезло.

Я поднял голову.

— Откуда вы знаете?

— Я слежу, — сказал он просто. — Мне это по работе надо.

Он подвинул бланк ко мне ещё на сантиметр.

— Берите. Не хотите — не подписывайте, но пусть лежит. Я тоже полгода носил его в барсетке.

Я взял.

Сложил вчетверо и убрал во внутренний карман, туда же, где у меня лежал блокнот с листом, который я не сжёг в мае.

— Павел Палыч, — сказал я. — А если я не передам и не смогу гасить?

Строев вздохнул.

— Тогда система пойдёт по реестру до конца.

— То есть до близких связей.

— До конца, — повторил он. — Игорь Николаевич, вы реестр внимательно смотрели?

— Смотрел.

— У вас там есть строка, где написано, что оценка не производится?

Я почувствовал, как у меня холодеет затылок.

— Есть.

— Ребёнок?

— Дочь. Десять лет.

Строев кивнул медленно.

— Вот с ней и надо быть осторожным.

— Почему? Она же не оценена. Значит, она в погашение не идёт.

— Наоборот, — сказал он. — Идёт первой, если дойдёт.

Он снял очки и стал протирать их полой рубашки, и делал это очень долго.

— Всё, что имеет цену, гасит ровно на свою цену. Квартира на четыре триста — на четыре триста. Моё здоровье — по прейскуранту, за операцию двести. — Он посмотрел на меня. — А то, у чего цены нет, гасит остаток целиком. Любой. Сколько бы там ни было.

— Это как?

— Это просто. — Строев надел очки. — Если объект нельзя оценить, то нельзя сказать, что его не хватило. Значит, хватило.

Он собрал кружки.

— Оно закроет всё, Игорь Николаевич. Разом. И счёт станет чистый.

...

Я вышел за калитку в седьмом часу.

Строев проводил меня до дороги, шёл рядом, придерживая ветку, чтобы не хлестнула.

— Приезжайте ещё, — сказал он у машины. — Правда. Мне поговорить не с кем, кроме диспансера, а там уже все свои.

— Приеду.

— Не приедете, — сказал он спокойно. — Я тоже так говорил Аркадию Ильичу.

Он постоял, глядя, как я открываю дверь.

— Игорь Николаевич.

— Да?

— Вы её к себе не возите пока, — сказал Строев. — Дочку. Ни на выходные, ни на день рождения. Степень связи подтверждается по факту совместного пребывания.

Я замер с ключом в руке.

— Что?

— Реестр обновляется. — Он поправил панаму. — Не видитесь — связь через полгода переходит в категорию «ослабленная», а ослабленные не идут в погашение, они идут в резерв.

— Вы предлагаете мне не видеть дочь.

— Я предлагаю вам её не потерять, — сказал Павел Павлович. — Это разные вещи, я знаю. Но я это узнал в две тысячи одиннадцатом, в мае, и с тех пор ни разу не спутал.

Он повернулся и пошёл обратно к калитке.

Я стоял у машины и смотрел ему вслед.

Он дошёл до штакетника, открыл, зашёл и, уже закрывая за собой, обернулся и помахал мне рукой.

Приветливо. По-соседски.

Так же, наверное, он машет людям в холле на первом этаже.

Глава 9. Проверка

Она приехала в контору восьмого августа, во вторник, и меня вызвали с выезда.

— Игорь Николаевич, вернитесь, — сказала Наташа-диспетчер странным голосом. — К вам из области.

В переговорной сидела женщина лет тридцати восьми, в пиджаке, с ноутбуком и папкой. Волосы забраны, маникюр короткий, на столе — кофе из автомата, к которому она не притронулась.

— Ремизова Ольга Витальевна, — сказала она. — Управление андеррайтинга и урегулирования убытков, головной офис. Я по делу пять-один-ноль-шесть.

Ткачук.

Я сел напротив.

— Слушаю вас.

— Вы делали техническую экспертизу обстоятельств ДТП. Третьего июня, трасса Р-двести сорок два. — Она открыла папку. — Выплата по договору страхования жизни и здоровья заёмщика произведена двадцать шестого июня. Два миллиона четыреста тысяч в пользу банка.

— Помню.

— Мы инициировали проверку.

Она положила передо мной сшитый документ.

Заключение специалиста № 118/08. Повторное исследование обстоятельств дорожно-транспортного происшествия.

Я взял и стал читать, и читал восемь минут, пока она молчала.

Работал по повторной эксперт из Екатеринбурга, фамилия незнакомая. Работал хорошо. Он выехал на место, снял тот же участок, замерил уклон, поднял данные метеослужбы, взял из ГИБДД схему и — главное — запросил у дорожников акт укладки покрытия и характеристики асфальтобетонной смеси.

И написал прямо.

На указанном типе покрытия при экстренном торможении транспортного средства, оборудованного АБС, на скорости свыше 80 км/ч следы прерывистого характера сохраняются на срок не менее 4–6 часов и подлежат фиксации при осмотре, проведённом в течение суток. Осмотр места происшествия произведён через 2 часа 40 минут после ДТП. Следы не зафиксированы. Вывод: торможение не применялось.

И дальше:

Указание в первичном заключении на возможное влияние опиоидных анальгетиков не подтверждается материалами дела: согласно объяснениям супруги погибшего, в день ДТП препараты не принимались.

Я закрыл документ.

Он опросил вдову. Я — тоже. Он это написал. Я — нет.

— Игорь Николаевич, — сказала Ремизова, — я не следователь. Я не буду вас ловить и разговаривать намёками, у меня нет времени. Скажу прямо.

Она развернула ноутбук.

— По вашему заключению выплачено два миллиона четыреста. Повторное исследование говорит, что имелись основания для отказа. Дальше по регламенту: мы подаём иск о взыскании неосновательного обогащения с выгодоприобретателя и с наследников. Плюс параллельно — обращение в вашу саморегулируемую организацию по факту недостоверного заключения.

— Понял.

— Не поняли. — Она посмотрела на меня. — Есть вариант, при котором к вам вопросов не будет.

...

Вариант был простой, и я его знал до того, как она озвучила.

— Вы подаёте уточнение к своему заключению, — сказала Ремизова. — Формулировка стандартная: в связи с поступлением дополнительных сведений выводы уточняются. Пишете, что торможение не применялось. Всё.

— И тогда?

— Тогда вы — эксперт, который добросовестно работал в условиях неполноты данных и сам себя поправил, как только данные появились. К вам не будет ни одной претензии, я это гарантирую письменно.

— А выплата?

— А выплата отзывается. Мы подаём иск, суд мы выиграем, потому что с двумя заключениями против одного нам возражать нечем.

Она сложила руки на столе.

— Скажу, чтоб вы понимали: я не считаю эту семью мошенниками. Я прочитала дело. Мужику пятьдесят два, он был в терминальной стадии, он всё продумал, и мне его по-человечески жалко. Но у меня в компании таких дел двести в год, и если мы будем платить по подстроенным, то не заплатим по настоящим.

Я молчал.

— Игорь Николаевич, я вам ещё одно скажу. — Она чуть подалась вперёд. — Вы же понимали, что делаете. Формулировка «не представляется возможным» — это не ошибка. Так пишут специально. Я семь лет читаю такие заключения, я по ним диссертацию могла бы написать.

Тут она была права полностью, и мы оба это знали.

— Сколько у меня времени? — спросил я.

— До двадцать первого.

...

Уточнение я не подал.

Я сделал другое: я две недели готовил возражение на повторную экспертизу — по-настоящему, как готовят к суду.

Работал по вечерам, потому что днём были выезды. Поднял ГОСТ по асфальтобетону, взял у дорожников паспорт на смесь ЩМА-двадцать, нашёл три исследования по видимости следов АБС на щебёночно-мастичном покрытии — там разброс в данных огромный, от четырёх часов до сорока минут, в зависимости от температуры покрытия и износа шин.

Третьего июня температура воздуха была двадцать девять, покрытие на солнце — за пятьдесят.

Шины у Ткачука — «Кама», пробег под сорок тысяч, износ протектора шестьдесят процентов, я это сам зафиксировал при осмотре, и это было у меня в акте.

На горячем ЩМА изношенной резиной след АБС держится не шесть часов. Он держится минут сорок.

Я написал двадцать две страницы.

Это была лучшая работа за мою жизнь — и я говорю это спокойно, потому что знаю себе цену как специалисту. В том возражении не было ни одного натянутого довода. Всё, что я написал, было правдой и подтверждалось источниками.

Просто вся эта правда была подобрана в одну сторону.

Двадцать первого августа я отправил возражение в компанию и копию — в СРО, на всякий случай.

Тридцатого пришёл ответ: назначена комиссионная экспертиза, три эксперта, срок — сорок пять дней.

Ремизова позвонила мне в тот же день.

— Красиво, — сказала она без всякой злости. — Я про ЩМА не знала. Правда красиво.

— Спасибо.

— Вы понимаете, что комиссия, скорее всего, поддержит повторную?

— Скорее всего.

— И вы всё равно это сделали.

— Сделал.

Она помолчала.

— Игорь Николаевич, а вам это зачем? — спросила она наконец, и голос стал не рабочий. — Вы этих людей знаете?

— Нет.

— Тогда зачем?

Я стоял на балконе с телефоном и смотрел во двор.

— Затем, что я один раз уже отказал этому человеку, — сказал я. — И он от этого умер.

В трубке долго молчали.

— Сорок пять дней, — сказала Ремизова. — До середины октября. Всего доброго.

...

Субботу я отменил девятнадцатого августа.

Позвонил Ленке в пятницу вечером и сказал, что у меня после операции разошёлся шов и я на больничном.

Шов не расходился. Шов зажил ещё в июле.

— Господи, — сказала Ленка. — Тебе в больницу надо?

— Уже был. Сказали покой на две недели.

— Ну лежи тогда. Сонька расстроится.

— Ты ей скажи, что я в сентябре обязательно.

— Скажу.

Она помолчала.

— Игорь, ты нормально вообще? Ты какой-то с весны.

Вторая женщина за месяц говорит мне, что я какой-то с весны.

— Нормально, — сказал я. — Устал.

Через полчаса позвонила Сонька — сама, с Ленкиного телефона.

— Пап, а тебе больно?

— Немножко.

— А ты в субботу не придёшь?

— Не приду, Сонь. Врачи не разрешают.

— А в следующую?

Я стоял на кухне и смотрел на календарь на холодильнике.

Степень связи подтверждается по факту совместного пребывания. Не видитесь — через полгода переходит в «ослабленную». Полгода — это до февраля.

— В следующую тоже вряд ли, — сказал я.

— Ааа, — сказала Сонька.

Она не заплакала и не стала спорить. Она сказала «ааа» — так, как говорят дети, когда уже привыкли, что взрослые не приходят.

Вот это «ааа» я потом слышал ещё месяц.

— Сонь.

— Что?

— Я тебя очень люблю.

— Я тоже, — сказала она. — Пап, а можно я тебе нарисую и мама отправит?

— Можно.

Рисунок пришёл во вторник, фотографией в мессенджере. Дом, солнце в углу, три фигуры: она, я и почему-то собака, которой у нас никогда не было.

Я сохранил его в галерею и открывал потом раз двадцать.

А мать вечером спросила, почему я не поехал, и я соврал и ей.

Она посмотрела на меня и ничего не сказала.

С июля она перестала спрашивать. Она просто смотрела — так, как смотрят на человека, у которого что-то происходит, и он не рассказывает, и ты уже поняла, что не расскажет.

...

Никита Волошин вышел на работу четвёртого сентября.

Я об этом узнал утром, зайдя в кадры за справкой.

В кабинете у Валентины Михайловны сидел парень. Двадцать один год, короткая стрижка, костюм — новый, тёмно-синий, с чуть длинноватыми рукавами.

Такой костюм покупает мать. Я это знаю точно, потому что мой был точно такой же, только серый, и рукава мы подшивали дома.

— Никита, вот тут, — говорила Валентина Михайловна, подкладывая ему листы стопкой. — Тут, тут и вот тут. И вот здесь ещё, внизу.

Он подписывал.

Быстро, не глядя, с той бодрой готовностью, с какой подписывают в первый день, когда главное — не показаться медленным.

Я стоял в дверях.

— О, Игорь Николаевич! — обрадовалась Валентина Михайловна. — А вот, кстати, знакомьтесь. Волошин Никита Сергеевич, к нам на имущество. Игорь Николаевич Лапин, старший эксперт, он вас и будет натаскивать.

Парень вскочил и протянул руку.

— Здравствуйте!

Рука была потная от волнения.

— Здравствуйте, — сказал я.

— Я много про вас слышал, — выпалил он. — Мне в техникуме преподаватель говорил, что у вас в области лучшие акты по заливам. Он ваши в пример приводил, по Комсомольской.

Я не сразу понял, о каких.

— По Комсомольской?

— Ну там где семья с детьми, потолок обвалился. У вас там расчёт по гипсокартону очень подробный, с демонтажом и утилизацией. Нам его показывали как образец.

Гуськовы.

Апрель. Первый акт, который я перенёс.

Тот, что аннулировался через восемь секунд и которого не существует ни в одной базе — кроме, видимо, методички в техникуме, куда его когда-то отдали как пример.

— Спасибо, — сказал я.

Валентина Михайловна протянула ему последний лист.

— И вот тут ещё, про учётную запись. Это формальность, всем дают.

Я стоял и смотрел, как Никита Волошин берёт ручку.

Во внутреннем кармане у меня лежал сложенный вчетверо бланк.

Строев был прав: акт передаётся тому, кто приходит на участок. Мне достаточно было в этот момент сказать: «Валентина Михайловна, у меня тоже есть, дайте я приложу».

Она бы приложила. Она бы даже не посмотрела, что это, потому что бумаг было двенадцать штук, а времени пять минут.

Восемь миллионов сто девяносто восемь тысяч. Одна подпись. Парень в костюме с длинными рукавами.

— Никита, — сказал я.

Он поднял голову.

— Ты прочитай, — сказал я.

Валентина Михайловна засмеялась.

— Игорь Николаевич, вы что! Он до вечера читать будет.

— Пусть читает.

Парень посмотрел на меня, потом на неё, потом на лист.

И стал читать.

Он читал минут семь, водя пальцем по строчкам, и на четвёртом пункте споткнулся и перечитал.

— А что это значит — «обязательства, возникшие до даты подписания»? — спросил он.

Валентина Михайловна пожала плечами.

— Ну это если по прошлым делам вопросы будут. К учётке же дела привязаны.

— А, — сказал Никита. — Понятно.

И подписал.

Я вышел из кадров и стоял в коридоре у окна минут пять.

Он прочитал. Он даже споткнулся на нужном пункте и задал правильный вопрос.

И всё равно подписал, потому что ему объяснили, а объяснили неправильно, а переспрашивать в первый день неудобно.

Даже это не помогает.

...

Вечером я достал бланк из кармана и положил на кухонный стол.

Сидел и смотрел на него.

Мать легла в одиннадцать. Я слышал через стену, как она долго ворочается.

Я думал так.

Если я подпишу, я закрою счёт. Полностью, разом. Достаточность имущества станет неважна, приоритет обнулится, реестр очистится. Мать останется с квартирой, я — с желудком, Сонька — с оценкой, которая не производится, и никто из них никогда не узнает.

А парень двадцати одного года, который читал акт семь минут, водя пальцем, будет платить восемнадцать лет. Сначала стёклами и клапанами. Потом собой. Потом теми, кого он к тому времени успеет полюбить.

И в две тысячи сорок четвёртом году он приедет к какому-нибудь пенсионеру на дачу, и тот нальёт ему чаю и скажет: «я вас в мае ждал».

Я это очень отчётливо увидел — вплоть до веранды.

И понял, что не подпишу.

Не потому, что я хороший. За этот год я узнал про себя достаточно, чтобы такого про себя не думать.

А потому, что я знаю, чем это кончается. Строев не знал — ему передали, он передал дальше, вслепую. А мне показали финал. Мне налили чай и показали календарь за две тысячи одиннадцатый год, который не снимают со стены пятнадцать лет.

Я порвал бланк.

Порвал на четыре части, потом каждую ещё пополам, потом сложил в пепельницу и поджёг.

Горело плохо, ксерокопия всегда плохо горит.

Потом я вымыл пепельницу, сел за ноутбук и открыл лицевой счёт.

Остаток обязательства: 8 231 524,44 руб. Достаточность имущества: 89 %. Приоритет возмещения: имущество.

Оно уже подросло за счёт индексации.

Способ первый — натуральное возмещение. Квартира, я, потом близкие связи. При такой сумме это лет на двадцать вперёд, и в конце всё равно Сонька.

Способ третий — передача. Только что сгорел в пепельнице.

Оставался второй.

2. Единовременное возмещение. Требуется объект, сопоставимый по стоимости обязательству. Подбор недоступен: обязательство превышает верхнюю границу диапазона.

Я смотрел на эту строчку с мая.

Всё это время я читал её так: «объектов такой стоимости не существует, забудьте».

А в тот вечер прочитал иначе.

Там было написано не «объектов нет». Там было написано: обязательство превышает верхнюю границу диапазона.

Проблема не в том, что нет объекта на восемь миллионов. Проблема в том, что мой долг — один и целый, а система умеет искать только в пределах диапазона.

...

И тут я вспомнил, чем занимаются страховые компании, когда риск слишком велик.

Это первое, что объясняют на любых курсах: если убыток по одному объекту способен обанкротить страховщика, страховщик его не держит. Он его размещает. Дробит на доли и раздаёт другим компаниям, каждой по кусочку, который та в состоянии переварить.

Перестрахование.

Ни одна компания в мире не держит целиком риск на восемь миллиардов. Держат по сорок миллионов сто человек.

Я сидел на кухне в половине первого ночи и разговаривал сам с собой вслух, чего за мной раньше не водилось.

— Восемь двести тридцать один, — сказал я. — Делим.

На сколько?

Верхняя граница диапазона — я её видел в деле Бариновых: при требуемой сумме шесть двести сорок допуск шёл до шести шестисот семидесяти шести. То есть система вообще ищет объекты до семи миллионов примерно.

Значит, теоретически хватило бы двух частей по четыре.

Но объектов на четыре миллиона в этом городе — десятки, а не сотни, и все они чьи-то дома. Два сожжённых дома.

А если тридцать?

Восемь двести тридцать один разделить на тридцать — двести семьдесят четыре тысячи триста восемьдесят четыре рубля.

Двести семьдесят четыре тысячи.

Это средний залив. Это вздутый ламинат в одной комнате и обои в двух. Это неприятность, из-за которой человек три недели ругается с соседями и потом делает ремонт.

По страховке, если полис нормальный, ему это покроют полностью.

Никто не умрёт. Никто не сгорит. Никто не потеряет ребёнка.

Тридцать человек в этом городе просто получат по мокрому потолку.

Я открыл меню и полез в самый низ — туда, где в мае появился расширенный подбор, а в июне лицевой счёт.

Строка была.

Разделение обязательства. Условие: количество частей — не менее 12, не более 40. Размер каждой части — в пределах допустимого диапазона подбора. Внимание: разделение производится однократно и не подлежит отмене.

Я сидел и смотрел на неё, и у меня тряслись руки, но не от страха.

Восемнадцать лет я объясняю людям, что их беда должна уместиться в лимит.

А тут выяснилось, что мою беду тоже можно уместить — если разложить её на тридцать чужих.

Я нажал «Разделить».

Введите количество частей.

Я ввёл: 30.

Расчёт: 8 231 524,44 / 30 = 274 384,15 руб. Подбор объектов будет произведён вручную носителем.Подтвердить?

Курсор мигал.

Я убрал руку с мыши, встал, налил воды, выпил.

Потом сел обратно и открыл подбор на двести семьдесят четыре тысячи, просто чтобы посмотреть, сколько там будет строк.

Найдено объектов: 1 246.

Тысяча двести сорок шесть.

Я начал листать.

Через сорок минут я поймал себя на том, что сортирую список по столбцу «количество проживающих», а внутри — по графе «контактное лицо».

И на том, что уже открыл новый файл и назвал его «реестр».

Глава 10. Страховой случай

Отбор занял три недели.

Я делал его так, как делаю любую большую работу: сначала методика, потом критерии, потом выборка, потом проверка.

С методикой я мучился дольше всего.

Первую неделю я пытался решить неразрешимое: как выбрать тридцать человек по справедливости. Я перебрал всё. По возрасту — глупо, старый не значит лишний. По достатку — в базе нет достатка. По количеству проживающих — я уже знал цену этой графе, у Крайнова там стояла единица.

По тому, кто заслуживает, — невозможно. Я это понял ещё в мае, за списком на пятьсот двенадцать тысяч.

А на девятый день до меня дошло, что я задаю неправильный вопрос.

Я всё время спрашивал: кому не жалко.

А спрашивать надо было: кому заплатят.

Двести семьдесят четыре тысячи — это средний залив. Если у человека нормальный полис с приличным лимитом, он получит возмещение целиком, и вся его беда сведётся к трём неделям ремонта и ругани с управляющей компанией.

Если полис коробочный, с лимитом восемьдесят, — он потеряет двести тысяч, как Гуськовы.

Разница не в человеке. Разница в бумажке, которую он подписал в отделении за девять минут.

И вот эту разницу я как раз видел.

Восемнадцать лет я смотрел на полисы и знал про них всё: где лимит, где франшиза, где исключения, где хитрый пункт четыре точка семь про сигнализацию. Я никогда в жизни не мог этим воспользоваться — я приходил, когда уже случилось.

Теперь я приходил заранее.

...

Критерии я записал в блокнот, на чистой странице, и вышло восемь пунктов.

1. Полис не коробочный. Осмотр при заключении проводился. 2. Лимит по внутренней отделке — не менее 350 т.р. (запас 25 % к предполагаемому ущербу). 3. Лимит по движимому имуществу — не менее 150 т.р. 4. Безусловная франшиза — не более 15 т.р. 5. Особые условия договора — отсутствуют. (Проверить каждый!)6. Взносы уплачены, просрочек нет. 7. Договор действует не менее 60 дней с даты события (по сроку рассмотрения). 8. Обращений за период — не более одного (иначе повышенный коэффициент при пролонгации).

Восьмой пункт я приписал в последнюю очередь и долго на него смотрел.

Он означал вот что: если человек уже обращался, следующее обращение поднимет ему стоимость страховки на будущий год. Тысяч на пять-семь. И я это учёл.

Я сидел ночью на кухне и высчитывал, чтобы людям, которых я собираюсь залить, потом не подорожал полис.

Такая вот у меня была совесть к сентябрю.

Из тысячи двухсот сорока шести объектов по восьми критериям прошло сто девять.

Дальше я работал руками. Открывал каждую карточку, читал договор целиком, лез в особые условия, проверял пункт за пунктом.

Из ста девяти отсеялось ещё сорок один.

Осталось шестьдесят восемь.

Мне нужно было тридцать.

...

Соломина я нашёл на четвёртый день ручной проверки.

Мичурина, 21, кв. 3. Соломин Виктор Павлович, 1963 г. р. Страховая сумма: 335 000 руб. Лимит по отделке: 200 000.

Двести тысяч лимита при ущербе двести семьдесят четыре.

Он не проходил по второму критерию, и я мог просто закрыть карточку.

Я не закрыл.

Я сидел и смотрел на строку «Обращений за период страхования: 1 (2026, залив)».

Единица стояла там из-за меня. Из-за апрельской ночи, когда я нажал кнопку в первый раз и потом сидел под его подъездом и смотрел, как он трогает мокрое одеяло на балконе.

Тысяча двести за триста книг.

Я вбил его адрес в поиск и посмотрел, что там сейчас. Договор пролонгирован в июне. Взносы платит. Страховую сумму не увеличил — так и оставил триста тридцать пять, хотя после ремонта надо бы поднять.

Всё то же самое. Человек живёт дальше и ничего не знает.

Я закрыл карточку и записал в блокнот на отдельной странице:

Соломин В. П. — исключить безусловно.

И потом целый час сидел и думал: а не занимаюсь ли я тем же, чем занимался всю весну.

Потому что вычеркнуть Соломина — это не милосердие. Это значит, что вместо него в список попадёт кто-то шестьдесят восьмой, кого я не знаю в лицо и кто мне не снился.

Единственная причина, по которой я его вычеркнул, — то, что я его видел.

Ровно то, что Строев называл работой с людьми. Своих видно, чужих нет.

Я всё равно вычеркнул.

...

Тридцатого августа список был готов.

Тридцать строк. Тридцать адресов. Двадцать девять из них — в районах, где я не работаю, специально: Заречный, Северный, посёлок ГРЭС.

Один был на Гагарина, в трёх остановках от моего дома, и я его оставил, потому что честнее было оставить.

Я распечатал реестр на принтере в конторе, вечером, когда все ушли. Три листа.

Потом сидел в пустом кабинете и перечитывал.

№ 7. Заречная, 12–34. Полис ИФЛ-3300911. Лимит отделка 400 000, движ. 200 000, франшиза 10 000. Особых условий нет. Проживает: 4.

Четверо. Значит, скорее всего, дети.

Я специально не стал фильтровать по количеству проживающих. Специально. Потому что если я опять начну сортировать по этому столбцу, я снова буду выбирать одиноких, а одинокие — это Соломин, у которого триста книг, и Крайнов, у которого Артём.

Пусть будет как выпало.

Я сложил листы в блокнот и поехал домой.

По дороге, на светофоре на Дзержинского, я поймал себя на том, что успокоился.

Не смирился — именно успокоился, как успокаиваешься, когда закончил тяжёлый расчёт и осталось только нажать «отправить».

Это было хуже всего, что я про себя узнал за тот год.

...

Делал я это в ночь с первого на второе сентября.

Мать спала. Я закрыл дверь в комнату, поставил чайник, сел за ноутбук.

Разделение обязательства. Количество частей: 30. Размер части: 274 384,15 руб. Внимание: разделение производится однократно и не подлежит отмене. Подтвердить?

Я подтвердил.

Обязательство разделено. Сформировано 30 (тридцать) частей. Для погашения каждой части требуется подбор объекта и подтверждение. Срок исполнения: не ограничен. Не погашенные части подлежат индексации.

Дальше пошла работа.

Каждая часть открывалась отдельным окном. Вводишь номер части, открывается подбор, находишь свой объект по адресу, ставишь галочку, подтверждаешь.

Часть 1 из 30. Объект: Заречная, 8–17. Отклонение: 0,4 %. Подтвердить?

Подтверждаю.

Погашено: 274 384,15. Остаток: 7 957 140,29.

Часть 2 из 30.

Подтверждаю.

Часть 3 из 30.

К пятой я перестал читать адреса. К десятой — перестал думать вообще, потому что думать было нельзя, иначе я бы встал и ушёл.

Это заняло два часа сорок минут.

Я делал это так же, как заполнял акты все восемнадцать лет: не отвлекаясь, по порядку, сверяя строку за строкой, чтобы не ошибиться в номере.

Ни разу не ошибся.

В четыре двенадцать утра открылось последнее окно.

Часть 30 из 30. Объект: Гагарина, 62–14. Отклонение: 1,1 %. Подтвердить?

Гагарина, шестьдесят два.

Тот самый дом, где двадцать шестого июня у меня прободило язву. Я тогда сидел на полу в чужом мокром коридоре, и хозяйка кричала в телефон неправильный адрес, а я её поправлял.

Квартира была не та — там была тридцать четвёртая, а тут четырнадцатая. Другие люди, другой этаж.

Просто дом тот же.

Я подтвердил.

Погашено: 274 384,15. Остаток обязательства: 0,00 руб. Обязательство исполнено в полном объёме.

Я сидел перед экраном и смотрел на два нуля после запятой.

Ничего не почувствовал.

Совсем ничего — ни облегчения, ни ужаса. Как когда отправляешь большой акт, над которым сидел неделю: не радость, а просто пустое место там, где была работа.

Я закрыл ноутбук, сходил в туалет, вернулся, лёг и уснул за десять минут.

Спал без снов.

...

Первую неделю сентября я не смотрел новости и не заходил в базу.

Я знал, как это будет выглядеть в сводке: тридцать заливов по городу за трое суток. Аномалия, конечно, но не такая, чтоб кто-то ахнул: в сентябре начинается отопительный сезон, стояки под давление ставят, и заливы идут пачками каждый год. Диспетчеры даже не удивились.

Восьмого мне позвонила Наташа.

— Игорь Николаевич, у нас завал. Возьмёте лишних четыре дела?

— Возьму.

— Заречный, ГРЭС, два по Северному.

Я взял.

И вот тогда сделал то, чего Строев не сделал за семнадцать лет ни разу.

Я поехал смотреть.

...

Заречная, восемь, квартира семнадцать.

Женщина сорока пяти лет, работает в поликлинике, муж вахтовик. Потолок в комнате и коридоре, ламинат в комнате, кухня частично.

Ущерб — двести шестьдесят одна тысяча.

Лимит по отделке — четыреста.

Я насчитал ей всё до копейки, поставил минимальный износ, включил демонтаж, утилизацию и уборку. К выплате вышло двести пятьдесят одна с учётом франшизы.

— Это что, всё покроют? — не поверила она.

— Всё.

— Прям всё-всё? У соседки в том году залив был, ей копейки дали.

— У соседки, наверное, другой полис, — сказал я.

Она смотрела на меня и улыбалась, и я стоял в её мокром коридоре и понимал, что впервые за восемнадцать лет привёз человеку хорошую новость, и что новость эта — про катастрофу, которую я сам ей устроил.

Из четырёх дел три оказались такими.

Четвёртое — нет.

...

Северная, пять, квартира девятнадцать. Кабанова Инна Петровна, пятьдесят восемь лет.

Её фамилия, между прочим, попадалась мне ещё в мае, в списке на пятьсот двенадцать тысяч, когда я искал, на кого перенести Дёмина. Я тогда её пролистал.

В сентябре она попала в тридцатку.

Полис у неё был отличный: лимит четыреста пятьдесят, франшиза пять, особых условий нет. По моим критериям — идеальный кандидат.

Дверь мне открыла молодая женщина.

— Вы из страховой? Проходите. Мама в больнице.

Я вошёл.

— Что случилось?

— Да упала она. — Женщина махнула рукой. — Тут же вода везде была, она сама всё вытирала, я на работе была. Тряпку выжимала, поскользнулась на ламинате и упала на бок.

— Сильно?

— Шейка бедра.

Я стоял в коридоре с чемоданом в руке.

— Операция была?

— Была, поставили эндопротез. Теперь полгода реабилитации минимум, а ей пятьдесят восемь, она в школе работает, физрук. — Женщина покачала головой. — Врач говорит, к прежнему уже не вернётся.

Она посмотрела на меня.

— Вы извините, я на нервах. Вы делайте, что вам надо.

Я сделал осмотр.

Двести восемьдесят одна тысяча ущерба, полностью покрывается лимитом, франшиза пять, к выплате двести семьдесят шесть.

Всё по моим критериям. Ни один из восьми пунктов не нарушен.

Просто в критериях не было пункта про то, что человек пятидесяти восьми лет будет сам вытирать воду с ламината, потому что дочь на работе, а вода стоит.

Такого пункта в моей методике не было.

Его вообще нигде нет.

...

Комиссионная экспертиза по Ткачуку пришла двенадцатого октября.

Три эксперта, сорок один день работы, восемнадцать страниц.

Вывод был обтекаемый: установить факт применения рабочей тормозной системы по имеющимся данным не представляется возможным; выводы, изложенные в первичном заключении, не противоречат материалам дела.

То есть они не поддержали ни меня, ни екатеринбуржца. Написали то же, что я, — потому что моё возражение про горячий ЩМА и изношенную резину они опровергнуть не смогли, а согласиться с ним публично не захотели.

Выплату оставили.

Елена Анатольевна мне звонила, плакала в трубку, говорила про пирог.

А через неделю пришло письмо из головного офиса: договор со мной как с независимым экспертом расторгается по двум компаниям из трёх «в связи с утратой доверия по результатам служебной проверки».

Ремизова позвонила сама.

— Я не могла иначе, — сказала она. — Вы это понимаете?

— Понимаю.

— Вы выиграли, между прочим. Семья с квартирой.

— Знаю.

— Игорь Николаевич. — Она помолчала. — Я вам скажу одну вещь, вы её не воспринимайте как гадость. Вы очень хороший эксперт. Из тех, кто может доказать что угодно. Это и есть проблема.

Она была права.

Я остался с одной учётной записью из трёх — той самой, номер ноль четыреста двенадцать, которую мне передал Строев в две тысячи восьмом. По ней я работаю до сих пор.

Доход упал с сорока пяти до двадцати восьми.

...

Счёт я открыл в конце октября, впервые за полтора месяца.

Просто чтобы посмотреть на два нуля.

Остаток обязательства: 264 823,17 руб.

Я сидел и смотрел.

Потом полез в историю и нашёл тридцать строк, одну за другой, датированных вторым сентября.

Начислено: 8 780,29. Основание: удержание посредника, 3,2 % от суммы события. Начислено: 8 780,29.Начислено: 8 780,29.

Тридцать раз по восемь тысяч семьсот восемьдесят.

Двести шестьдесят три тысячи четыреста восемь рублей семьдесят копеек.

Плюс индексация за квартал — ноль четыре процента.

Я это, конечно, знал. Я знал это с самого начала, я эту ставку выучил ещё в апреле, я умножал на неё каждое дело. Я просто ни разу не применил её к собственной операции, потому что был занят тем, что решал, кого залить.

Восемнадцать лет я объясняю людям, что франшиза удерживается всегда. Что она не зависит от того, кто виноват. Что она — не наказание, а условие сделки.

Я разделил свой долг на тридцать частей, погасил его целиком — и остался должен двести шестьдесят четыре тысячи, которых у меня не было в апреле и которые теперь будут расти по четыре десятых процента в квартал, пока я жив.

Ровно с того же места, откуда в девяносто первом году начинал Строев.

У него был миллион двести. У меня двести шестьдесят четыре тысячи.

Мне тридцать девять. У меня есть время нарастить.

...

Дальше я расскажу, чем всё кончилось, потому что кончилось оно скучно, как и положено.

Ноябрь я работал по одной страховой, брал всё подряд, включая мусор, от которого раньше отказывался. Двадцать восемь тысяч в месяц — это на еду и коммуналку, и всё.

Матери я сказал, что сменил условия договора. Она сделала вид, что поверила.

Соньку я забрал двадцатого ноября, в субботу.

Три месяца я её не видел, и три месяца строчка в реестре тихо ползла в сторону категории «ослабленная», и до февраля оставалось всего ничего, и я всё про это помнил.

Я приехал к Ленке и позвонил в дверь.

Сонька выскочила в коридор и повисла на мне так, что я чуть не сел на пол, потому что живот у меня после июня всё ещё не тот.

— Пап! Ты выздоровел?

— Выздоровел.

— А мы в зоопарк?

— В зоопарк.

Мы поехали в зоопарк, который в двухстах километрах, на весь день, и я потратил одиннадцать тысяч, которых у меня не было.

Строев, наверное, назвал бы это глупостью.

Он бы сказал: три месяца потерпел, потерпи ещё три, и связь уйдёт в резерв, и девочка будет в безопасности.

Он был бы прав по расчёту.

Просто я к тому моменту уже посмотрел, чем кончается человек, который восемнадцать лет всё считает правильно. Он кончается верандой, банкой карамелек и календарём за две тысячи одиннадцатый год, который не снимают со стены, потому что его вешала Нина.

Я лучше буду должен.

...

Деньги Ткачука я отвёз Крайнову в декабре.

Триста тысяч, тот самый конверт, который пролежал у меня в бардачке восемь месяцев.

Крайнов открыл дверь — руки у него зажили, остались шрамы на тыльной стороне ладоней, розовые, стянутые.

— Игорь Николаевич?

— Здравствуйте. Я по фонду.

— По какому фонду?

— Компания перечислила остаток по программе помощи, — сказал я. — Триста тысяч. Это на лечение ребёнка.

Он смотрел на конверт.

— Никакого фонда нет, — сказал он.

— Есть.

— Игорь Николаевич.

— Андрей Игоревич, — сказал я, — возьмите, пожалуйста. Мне их некуда деть. Правда некуда.

Он взял.

Мы постояли молча.

— Артём как? — спросил я.

— Ходит в школу. — Крайнов пожал плечами. — Ингалятор в рюкзаке. В октябре два раза обострение было, лежали в пульмонологии по неделе.

— Он знает, из-за чего?

— Он знает, что пожар. — Крайнов посмотрел на меня. — А из-за чего пожар — этого и я не знаю.

Я кивнул и пошёл вниз.

На площадке между четвёртым и третьим я остановился и постоял, держась за перила.

Потом пошёл дальше.

...

В январе я сел писать.

Не заявление, не бланк, не акт. Обычный текст в обычном файле.

Начиналось так:

«Если ты это читаешь, значит, тебе передали учётную запись № 0412 и ты подписал акт приёма-передачи, четвёртый пункт. Не паникуй. Сначала прочитай всё, потом решай».

Дальше я расписал по разделам.

Как выглядит поле семь-один и когда оно появляется. Что переносится не деньги, а событие, целиком, вместе с причиной, свидетелями и виной. Что обратно не отыграть. Что удержание — три и две десятых процента, оно копится и индексируется по ноль четыре в квартал. Что в реестре активов есть пункт пять, и там перечислены твои родные, и что у детей стоит «оценка не производится», и это не защита, а наоборот.

Что можно передать дальше, и как это делается, и почему делать этого нельзя.

Что можно раздробить, и как, и что после дробления останется хвост в три и две десятых от всей суммы, и с этим хвостом ты и будешь жить.

Отдельным разделом — тридцать адресов. Полностью, с фамилиями. Чтобы тот, кто придёт, знал, что это были не абстрактные строки.

Я писал это два месяца, по вечерам.

Получилось сорок одна страница — примерно как хорошее заключение по сложному объекту.

Я распечатал, сложил в файл и убрал в нижний ящик стола, под документы.

Кому я это оставлю — не знаю. Может, Волошину, если он к тому времени дорастёт до старшего эксперта и сядет на мой участок. Может, никому.

Аркадий Ильич Кузьмин не оставил ничего. Строев не оставил ничего. Меня в две тысячи восьмом никто не предупредил, и я восемнадцать лет платил проценты по чужому кредиту, не зная об этом.

Это и есть единственное, что я в итоге могу сделать: не оборвать цепочку — оборвать её не выходит, — а положить в неё бумажку.

Оценщик я или кто.

...

Двести шестьдесят четыре тысячи растут.

К марту стало двести шестьдесят семь. К июню будет двести семьдесят один.

Я знаю все три способа. Первый — платить собой, по прейскуранту: желудком, зубами, коленями, потом квартирой матери, потом матерью. Второй — раздробить и раскидать по городу, и это работает, я проверил. Третий — найти двадцатилетнего пацана в новом костюме и подложить ему лист среди двенадцати.

Я не буду делать второе и третье.

Так я себе сказал в январе и повторяю каждый месяц, и, что важно, пока держу.

Просто иногда — не часто, раз в неделю, обычно поздно вечером, когда мать уже спит, — я открываю базу.

Не подбор. Просто базу.

И листаю чужие полисы, читаю лимиты и особые условия, и отмечаю про себя, у кого хороший договор, а у кого коробочный за девять минут.

Я говорю себе, что это профессиональный интерес.

Восемнадцать лет назад это и был профессиональный интерес.

Конец