Страх в ее глазах

Глава 1

И тут … он понял, почему она при любой попытке, что-то у неё спросить или завести разговор на отвлечённые темы сразу выпускает колючки, начинает язвить и рассказывать ему, какая он жалкая и ничтожная личность. Причиной был … страх, даже не страх, а давно поселившийся, где-то в далёком уголке сознания животный ужас.

Он всегда чувствовал её, и даже теперь, по прошествии многих лет, когда эмоции выгорели дотла, он всё равно ясно ощущал её — будто она была рядом.

Страх … а вдруг он окажется прав? И та скорлупа, всегда окружавшая её живую душу, спасая маленький уютный мирок от жестокого влияния окружающего мира, даст трещину? И ей станет больно. Очень больно.

Он не понимал, почему она с ним так. Ведь он по-прежнему тот самый Андрей, которого она, по её словам, когда-то очень сильно любила.

В каждый свой приезд в этот город, где она жила, он мог бы, наверное, остаться с ней и просто жить. С ней было бы действительно хорошо просто жить. Утром вставать и идти на какую-нибудь скучную работу, а вечером возвращаться к ней и детям.

Почему-то ему казалось, что она нарожала бы ему кучу бестолковых девчонок, над которыми бы тряслась, как наседка над цыплятами, стараясь прикрыть их своими крыльями от всех жизненных бед и невзгод.

Он представлял себе, каким бы было утро с этой женщиной:

— Мой дорогой, — говорила бы она ему.

— Май дарлинг, — отвечал бы он ей.

И оба, поставив галочки в дневном плане напротив пункта «Сказать пару ласковых слов супругу», расходились бы по своим делам.

Раз в два - три года выезжать на пару недель с детьми на море. Со временем завести дачу, посадить огород, по выходным жарить шашлыки с друзьями, греясь на сибирском солнышке. И снова возвращаться в городские серые будни.

Да, это было бы действительно хорошо, но его всегда останавливала её странная, почти пугающая безэмоциональность, словно печать молчания, лежащая на губах. В его сознании она неизменно ассоциировалась с крупным плоским голышом на берегу моря — обкатанным вековыми волнами до зеркального блеска, холодным и гладким на ощупь. Она была точно такой же: попробуй, ухвати, чтобы поднять — пальцы соскальзывают, не за что зацепиться. А если и удастся поднять, то нести неудобно: тяжёлый, неухватистый, он непременно выскользнет из рук в самый неподходящий момент.

Сейчас, спустя много лет, она оставалась одной из двух женщин, что изредка являлись ему во сне. И что бы ни происходило в этих снах — будь то разговор, встреча или попытка объясниться, — финал всегда был один: он сидел в одних плавках на том самом обкатанном камне у моря и, щурясь от низкого солнца, смотрел вдаль. На дрожащие золотые дорожки на воде. На алый шар, медленно уходящий за горизонт. На то, как вечерняя прохлада сменяет дневной зной — и как тает последняя полоска света на небосклоне.

Они познакомились ещё в юности, во времена СССР, работая в разных студенческих стройотрядах в небольшом районном центре. Как-то быстро сойдясь, подолгу гуляли вечерами, болтая о том, о сём. Часто эти прогулки затягивались далеко за полночь. Эта девушка ещё тогда стала для него загадкой. Она разительно отличалась от всех, с кем он встречался раньше. С ней было удивительно комфортно просто идти рядом и молчать — и она, в свою очередь, не требовала от него каких-то слов.

Но он всё же, незаметно для себя, рассказал ей обо всех событиях, произошедших с ним в его пока ещё короткой жизни, и, как любой юноша в подобной ситуации, где-то сильно их приукрасил. Она слушала его и никогда не останавливала, когда он, распаляясь, принимался особо завираться. А улыбалась своей загадочной улыбкой, молча шла рядом, изредка покачивая головой.

Ей, в её тоже пока ещё короткой жизни, пришлось пережить очень сильную душевную драму. Она сама ему о ней не рассказывала. Но в его голову вдруг в какой-то момент неизвестно откуда пришло понимание, что это могли быть за события и к каким последствиям они привели. И он, повинуясь душевному порыву, открыто спросил её об этом. Она, смутившись, подтвердила его догадку и всё честно рассказала.

После этого, насколько он сейчас помнил, они больше никогда не касались этой темы, словно вынеся эту историю за скобки своих дальнейших отношений. Тогда он списывал её некую отстранённость на последствия тех недавних событий и надеялся, что время когда-нибудь их излечит. Может быть, внутри неё в какие-то моменты бушевали сильные штормы и бури, но за скорлупу, окружившую её маленькое «я», это никак не прорывалось и совершенно не отражалось на её поведении.

Даже признание в любви вместе с фотографией он получил месяца через три после того, как они, после окончания стройотряда, разъехались по своим городам. В письме была фраза: «На обороте фотографии — те слова, которые ты так от меня ждал…» И действительно, там было написано: «Любимому Андрею».

Он несколько раз порывался съездить к ней, но ему постоянно мешали какие-то совершенно глупые мелочи: то преподаватель неожиданно назначит на субботу сдачу какого-то зачёта, то драка в общежитии, после которой с таким лицом лучше было бы вообще не показываться на людях.

А по прошествии полугода он спросил себя: «Ну, хорошо. Вот приеду я к ней — и что скажу? Может быть, у неё уже кто-то есть?» — «Да, точно есть, — ответил он тогда сам себе. — Не может быть, чтобы возле такой девушки не нашелся новый поклонник, а то и не один». И постарался просто выкинуть её из головы.

У неё был уникальный разрез глаз, на его взгляд, придававший ей вечно печальный облик. Даже когда она смеялась, он как бы привносил в её смех грустные нотки. И вот этот взгляд стал изредка появляться в его снах. Просыпаясь, он совершенно не помнил сути происходивших во сне событий, но помнил её глаза.

«Что это было? — спрашивал он себя. — Она что, до сих пор продолжает думать обо мне, и её мысли, таким образом, пробиваются сквозь разделяющее нас расстояние? Бред, какой-то…»

*****

В следующий раз они встретились, когда он по делам своего малого предприятия приехал в её в город начале 90-х. В этом городе жил ещё один очень близкий ему человек.

Познакомились они так же во времена СССР: оба находились в командировке от своих предприятий в Москве, оба на своих заводах занимались схожей тематикой и в министерство приехали для решения одинаковых текущих проблем. Так что их встреча была, кем-то предопределена.

Хотя этот мужчина и был намного старше его, между ними сразу установилась та душевная связь, которая бывает только между близкими родственниками. Со временем он действительно стал считать того своим старшим братом. Они могли годами не видеться друг с другом, но стоило им встретиться — у обоих создавалось ощущение, будто они расстались только вчера.

Тогда, закончив свои дела, он всё-таки решился приехать с утра к дому, где она жила вместе со своей матерью. Что он ждал от этой встречи, он и сам толком не понимал. Но решил для себя, что если она замужем, то он просто посмотрит на неё издали и тут же уедет, не желая вносить в её жизнь суету и не покой. А если нет, то всё зависит от того, как она его встретит.

Сидя в машине, он неотрывно смотрел на окна её квартиры и часа через два заметил в окне знакомый силуэт. Ему сильно повезло: она уже давно жила в другом месте, а в тот день приехала навестить свою мать. В любой другой день он бы её тут не застал, бестолково просидев в машине. Хотя, если разобраться, повезло или не повезло — это ещё тот вопрос.

Как только его взгляд зацепился за её образ, в голове взорвалось непонятно откуда взявшееся понимание: «А мужа-то никакого нет». И он принялся ждать дальше, вскоре получив подтверждение своим мыслям.

Ждать пришлось не так долго: вскоре она вышла из подъезда. Он тут же вылез из машины, но подходить ближе не стал, а, опёршись на открытую дверцу, просто смотрел на неё. Видимо, почувствовав его взгляд, она принялась озираться по сторонам, и заметила его. Он обратил внимание, как у неё при этом немного подогнулись коленки: она стала медленно к нему приближаться, всё ещё с недоверием смотря на него. В голове ещё раз полыхнуло: «А мужа-то точно нет!»

Встретившись несколько раз, и быстро выяснив, что у обоих к этому времени уже было за плечами по одному неудачному браку, от которых осталось по одному ребёнку, он как-то неожиданно для себя оказался в её комнате в общежитии, где она жила вместе с дочерью.

Та ночь и то утро навсегда отпечатались в его памяти вплоть до мельчайших деталей. Таких ощущений, как с ней, он впоследствии в своей жизни редко испытывал с другими женщинами. Для него это было чувство единения тел и душ.

Да, в стройотряде они однажды пытались вступить в близкий контакт, но, как быстро выяснилось, оба на тот момент были к этому не готовы. Так что это была его первая ночь с этой женщиной.

Его ещё раз поразила её некая отстранённость: даже после бурной ночи она ни разу не сказала ему о своих чувствах, не потянулась к нему. А всем своим естеством, как ему тогда казалось, говорила: «Хочешь, оставайся и живи рядом — я не против. А нет — так навсегда проваливай с глаз долой и больше никогда не появляйся».

Дела заставили его на следующий день уехать обратно в свой город. Проехав пост ГАИ, он остановил машину и, не в силах больше сдерживать бушевавшую в душе бурю чувств, вышел на обочину. Сколько он так стоял в бессильной ярости, сжимая кулаки и сквозь зубы воя на небо, проклиная всё на свете, — он толком и сам не помнил. По лицу катились слёзы, по всему телу то и дело пробегали мелкие судороги. Он очень хотел вернуться назад к ней. Но, всё-таки взяв себя в руки, сел обратно в машину, чтобы продолжить свой путь.

В том городе, куда он возвращался, его ждала другая женщина, уже носившая под сердцем его ребёнка.

Он, чтобы хоть как-то избавиться от постоянно преследующего его наваждения, приехав домой, через несколько дней в порыве отчаяния порвал её фотографию пополам, но выбросить так и не смог, положив её в самый дальний угол, где хранил самые дорогие ему вещи.

А потом всё как-то завертелось: на дворе в самом разгаре были 90-е годы — где только успевай поворачиваться! Рождение сына, связанные с этим всевозможные бытовые проблемы и трудности. Поиск достойной работы, которую ему всё-таки удалось получить. Покупка своей первой квартиры, а потом ещё одной — уже в престижном доме. Ежегодные поездки на зарубежные курорты. Всё это как-то притупило образ той женщины, но она никогда полностью не исчезала из его сознания.

*****

Третий виток их отношений начался после краха его второй семьи. Причины, приведшие к этому, были запутанными и исполненными драматизма — они затронули и его родственников, и посторонних людей. Развод стал для него тяжёлым испытанием, прежде всего моральным. У него до сих пор оставалось немало вопросов: как всё было на самом деле? Что это вообще было?

С какого‑то момента события понеслись вскачь — стремительно, неудержимо, не оставляя времени опомниться или остановиться. Это напоминало утлую лодочку, подхваченную сильным штормом. Яростная стихия закрутила её в водовороте, разломала на части и разбросала обломки вдоль всего берега.

В самый разгар процесса он решил уехать — отправиться к старому другу, в тот самый город, где жила она. Ему нужно было, как‑то отвлечься, прийти в себя и, успокоившись, взглянуть на всё со стороны, чтобы понять, что делать дальше.

Друг его был настоящим ценителем природы: любил туристические походы, долгие посиделки у костра, аромат шашлыков и крепкий чай с травами, который заваривал в закопчённом походном котелке. Как раз на предстоящих выходных он с женой собирался выбраться на природу — и предложил ему присоединиться.

Само собой, он не смог удержаться — и снова нашёл её. Она, в отличие от него, во второй раз замуж так и не вышла, хотя, судя по её рассказам, претендентов было предостаточно. Почти без надежды он позвал её с собой — и, к своей немалой радости, услышал согласие.

Они бродили по весеннему лесу: среди посеревших кучек снега, ещё не до конца растаявших, среди проталин с пробивающейся сочной травой. И вот — первые подснежники, только-только показавшиеся из земли. Оба, не сговариваясь, сочли это добрым знаком. Долго стояли возле цветов, обнявшись, любуясь хрупкой красотой.

Он открыл ей всё: перипетии развода, ошибки, эмоции, поступки, о которых жалел. Не стал скрывать и тех моментов, когда вёл себя импульсивно, поддавшись чувствам, — и натворил дел, которые уже не исправить.

Потом были костёр, неспешные прогулки, разговоры ни о чём — лёгкие, пустые, будто нарочно избегающие главного. Он всё отчётливее чувствовал: она о чём-то глубоко задумалась. Порой отвечала невпопад, взгляд становился отстранённым. И оказался прав в своих догадках.

Они уже возвращались к костру, начинали мысленно собираться в дорогу, когда вдруг она резко развернулась к нему. На мгновение замерла, потом потянулась ближе, взглянула прямо в глаза — от чего по его спине мгновенно пробежали мурашки.

— Может, хватит от меня бегать? — произнесла она твёрдо, и через небольшую паузу добавила уже намного мягче, — давай просто начнём жить.

И они начали жить. Он стал ездить к ней каждые выходные: приезжал в пятницу после работы и возвращался обратно утром в понедельник. Двести пятьдесят километров, разделяющих их города, — по сибирским меркам это не расстояние.

Всё время они проводили вместе. Только в субботу он отлучался часа на три — в баню, вместе со своим старым другом и его приятелями.

Став к ней регулярно приезжать, он почти сразу понял для себя один очень непростой момент. Он продолжал любить ту девушку из стройотряда и, вполне возможно, ту молодую женщину из общаги, а эта взрослая, сложившаяся личность была немного другой. И хотя не так что бы сильно, но всё равно отличалась от них. Жизнь внесла свои коррективы в её поведение: она по-другому реагировала на ту или иную жизненную ситуацию, изменилась система оценок людей и обстоятельств. Поэтому эту женщину ему ещё только предстояло узнать и полюбить по-настоящему. Но он считал, что полностью готов, и его не пугают возможные будущие трудности. Самоуверенный глупец!

Но что осталось неизменным, так это её манера ничего не говорить о своих чувствах. Даже после моментов близости, лёжа в сладкой истоме, любая другая женщина на её месте обязательно произнесла бы хотя бы пару банальных фраз вроде «Мне так хорошо с тобой» или «Я люблю тебя, милый». Ну, или хотя бы теснее прижималась к своему мужчине. А она просто лежала молча. Это, в свою очередь, слегка озадачивало его.

Иногда в голове мелькали совсем уж дурацкие мысли: «Шут её знает, а вдруг ей со мной плохо? Или её что-тоне устраивает? Поэтому и ничего не говорит». Но он гнал эти мысли прочь, думая: «Наверное, если бы было плохо, то точно бы что-нибудь сказала».

А в остальном? В остальном он просто купался в океане счастья. Наверное, всё то время, пока он ездил к ней, было для него одним из самых счастливых в жизни. Приезжая утром на работу, он не торопился заходить в здание, а некоторое время стоял и любовался зеленью, синим небом и небольшими облачками на нём. Радовался солнышку. Вечерами собирал своих детей и с большим удовольствием с ними возился. А в пятницу не мог дождаться конца рабочего дня, чтобы отправиться к ней.

Всё как‑то шло своей чередой — плавно и без резких поворотов. Только один случай заставил его немного понервничать. Он стал замечать, что, встречая его после бани, она как‑то подозрительно на него посматривает. Но снова ничего вслух не спрашивала, а просто звала его ужинать.

По какому-то наитию он, возвращаясь в очередной раз, заехал в магазин и купил бутылку водки. А когда она позвала его к столу, торжественно водрузил на него бутылку, сказав:

— А сегодня я хочу выпить!

Вздох облегчения, вырвавшийся у неё после этих слов, на мгновение заставил его задуматься: «А чего это она успела про него надумать?»

Нет, конечно, он прекрасно знал эту женскую манеру — что‑то себе придумать, потом самой себя накрутить — и устроить суд, выступая одновременно в роли судьи, прокурора и адвоката. Вынести приговор и, не откладывая дело в долгий ящик, приступить к его исполнению. Но она, вроде бы, никогда в этом не была замечена.

«Кто её знает, может, она тоже грешит таким подходом. Тогда, если бы он вовремя не заметил некую странность в её поведении и пустил дело на самотёк, простым „расстрелом“ вряд ли бы отделался».

Хотя мужики после парной, принимая по сто грамм, тоже на него изредка косились. Его совершенно не тянуло к алкоголю — он и так был пьян, пьян ею.

Беда пришла, откуда её не ждали. В очередные выходные она вместе с дочерью приехала к нему. Её дочь любила детей и быстро нашла общий язык с его сыном — он стал хвостиком бегать за ней по всей квартире. А его дочь они и так уже знали: он как‑то брал её с собой в одну из поездок.

Вечером он вернул сына бабушке — в это время мальчик жил с нею, а не с матерью. Приехав за ним утром, дома его не застал. Оказывается, тем же вечером приходила его мать и долго его о чём-то расспрашивала, а потом забрала с собой, намереваясь взять в санаторий, куда до этого собиралась ехать одна. Это шло вразрез со всеми договорённостями, достигнутыми при разводе.

Домой он вернулся хмурый, с тяжёлыми предчувствиями на душе. Заметив его состояние, она принялась его успокаивать, стараясь расшевелить, — но делала это так неуклюже и топорно, что ему очень сильно захотелось оттолкнуть её от себя. Скорее всего, как он понял намного позже, ей просто не приходилось до этого утешать мужчину. Или она не знала, как это лучше сделать, а может быть, это требовало от неё тех эмоций, на которые она была неспособна.

Когда‑то, после её рассказа о своём первом браке, размышляя о причинах его неудачи, он пришёл к выводу, что, скорее всего, её первому мужу тоже не хватало её эмоций. И тот пытался их всячески из неё «выжать». А в какой-то момент просто перегнул палку. Она, по своей манере, не став ничего ему объяснять, просто собрала свои вещи и ушла от него, забрав дочь.

Но в любом случае он еле дождался вечера, чтобы посадить их на обратный автобус.

В пятницу ближе к вечеру ему позвонила бывшая тёща и сказала, что внук у неё, но в субботу она должна куда-то уйти на весь день, и спросила, не мог бы он забрать мальчика к себе, потому что мать по каким-то причинам тоже не может им заниматься. «Ладно, — подумал он, — пропущу одни выходные, ничего страшного», — и дал своё согласие.

Суббота прошла как обычно: мальчишка бегал по двору со своими приятелями, периодически забегая домой, чтобы попить, поесть или просто отдохнуть. А когда пришло время его отвозить, он с пацанами резался в настольный хоккей у них дома. Услышав, что им пора ехать, они тут же стайкой понеслись к лифту, а когда он сам спустился во двор, сын уже стоял возле машины. Да, он заметил, что сын сидит на заднем сиденье какой-то квелый, но не придал этому особого значения: «Попробуй побегать так весь день — ещё и не таким станешь».

В понедельник после обеда ему позвонили из опеки и предложили прийти к ним в среду. И снова он не придал этому особого значения: его иногда туда вызывали, прося то него то одну, то другую бумажку или просто донимая очередными требованиями.

В среду выяснилось, что, когда пацаны выбегали из подъезда, один из них случайно толкнул его сына, и тот упал с высокого крыльца головой вниз, получив лёгкое сотрясение мозга.

После того как он в прошлую субботу отвёз внука бабушке, у того через час началась сильная рвота. Прибежала мать, сгребла его в охапку и побежала в больницу. А в понедельник с утра уже была в опеке, потрясая медицинскими справками.

Она долгое время работала в одной из школ района заместителем директора по воспитательной работе, поэтому хорошо знала всех сотрудников. Читая заявление бывшей супруги, он только диву давался — чего там только не было: и то, что он надолго оставляет сына с несовершеннолетней сестрой, и то, что водит при нём в дом других женщин, и то, что его несколько раз видели пьяным, когда сын был у него, — и ещё многое другое.

«Наверное, с таким послужным списком меня бы не приняли даже в ад», — невесело подумал он.

Но последующее решение комиссии его полностью добило. С этого момента он имел право видеться с сыном два раза в месяц, и то всего лишь по три часа — и только в дни, указанные бывшей супругой.

Что-то в нём сломалось. Он вышел из здания опеки как в бреду, шатаясь и запинаясь о ступени. В выходные никуда не поехал, проведя их в алкогольном угаре. И следующие тоже. Только через месяц он набрался сил позвонить ей, отогнав от себя коньячную хмарь. Но смог всего лишь сказать:

— Я ничего не хочу объяснять. Я больше не приеду к тебе, — и нажал на телефоне отбой.

Он хорошо знал, что из себя, представляет его бывшая жена. А она была злым и безжалостным человеком, но всегда прятала это под маской показного дружелюбия и добродушия. Что скрывать, он сам когда-то купился на эту маску. Она обладала всеми качествами, присущими таким людям: невероятной злопамятностью и запредельной мстительностью.

Поэтому он точно знал: получив полный контроль над их сыном, она сделает из него инструмент своей мести и рано или поздно натравит его на отца. Мальчишка у них был хороший, но с хитринкой — и при материнском воспитании имел все шансы вырасти подлым. Забегая вперёд, стоит сказать, что так, по факту, и вышло.

Одна мысль сводила его с ума: «Я не смог защитить своего сына!» Она раз за разом всплывала в его сознании, заставляя погружаться в тупое алкогольное забвение.

«Да пусть будут прокляты этот мир, это общество, отбирающее сыновей у отцов!» — выл он, приходя в себя на краткий миг.

Иногда его посещал страх: «А вдруг она сейчас приедет и, увидев его в таком состоянии, окончательно разочаруется в нём?» Но следом за этим приходила надежда: «Может быть, она всё-таки почувствует его боль, страх и отчаяние — и вот прямо сейчас раздастся звонок в дверь, и она появится на пороге».

«Да нет, — отвечал он сам себе, — если бы любила, то наверняка бы почувствовала неладное».

«Значит, не любит…» — пьяный разум сам находил ответы на его вопросы.

И вновь надежда: «Вот она сейчас зайдёт в квартиру… Пусть сразу даст ему пощёчину… Пусть побьёт его… Пусть обзовёт последними словами… А он бы обнял её крепко‑крепко… И больше никуда, никуда от себя не отпустил».

Прошёл месяц, за ним ещё один… Но она так и не приехала. И даже ни разу не позвонила.

*****

Жизнь потихоньку брала своё. В его доме стали появляться другие женщины. Ему было совершенно всё равно, кто находится рядом с ним: он был к ним совершенно равнодушен, да и сама жизнь для него потускнела, растеряв свои краски.

Одна из этих женщин, вдруг взяла да и осталась — и ни в какую не желала уходить от него. Он открыто, в грубой форме, несколько раз просил её об этом, но она упиралась. Да, конечно, он мог бы выставить её силой, но в итоге махнул рукой: «Да какая, собственно, разница — она или другая? Эта хотя бы говорит, что любит меня».

«Пусть живёт», — решил он.

Позже она привела в его дом двоих своих детей. Но ему на это… тоже было всё равно.

Через год она родила ему сына. Но и к нему он остался безучастен.

Почему‑то в первый раз, держа ребёнка на руках в роддоме и глядя на его сморщенное личико, в его сознании возникло чёткое понимание: этот ребёнок тоже не останется с ним надолго.

«Так зачем прикипать к нему? Ведь и этого сына он так же не сможет ни защитить, ни оставить рядом с собой…»

А между тем в жизни, за пределами дома, происходили не менее бурные события, требовавшие от него без остатка всех оставшихся душевных сил.

Он ушёл из организации, в которой работал, когда ездил к ней. В этом не было ничего особенного: хозяева давно дали ему понять. Что, как только тема, которой он занимался, закончится, он станет им больше не нужен. Тема закончилась — он ушёл.

Предвосхищая такое развитие событий, он вместе со своим компаньоном, тоже работавшим в той же организации, стал на паритетных началах вкладывать деньги в недвижимость, организовав отдельную фирму. Дела вроде бы шли неплохо: количество объектов постоянно увеличивалось. Но он, находясь в разладе чувств, несколько потерял контроль над происходящим.

Его компаньон — вернее, компаньонка, — будучи дамой пробивной и беспринципной, после того как он остался без поддержки организации, в которой ранее работал, решила, что он больше ей не нужен, и попыталась избавиться от него.

Сфабриковав, какие‑то, на его взгляд, совершенно абсурдные обвинения, она подала на него в суд с требованием исключить его из состава учредителей. Все, кому он показывал эти исковые требования, только диву давались от полного бреда, написанного в них. Но она нашла адвоката, через которого «занесла» судье, ведущему процесс, крупную сумму денег, — и поэтому серьёзно рассчитывала на успех своего предприятия. Кроме того получила поддержку у хозяев его бывшей «конторы».

Он сидел в зале суда и с какой‑то тупой отстранённостью смотрел на этот балаган: как директор организации, в которой он до этого работал, и пара его бывших сотрудников — одного из которых он считал своим другом — по очереди, стоя на кафедре, врут на голубом глазу, давая против него ложные свидетельские показания. И на то, с каким довольным лицом сидит в зале его компаньонка, что‑то периодически весело обсуждая со своим окружением.

Но его познакомили с очень хорошим адвокатом, прекрасно знавшим изнутри всю судебную «кухню» и вхожим в высокие кабинеты. Им, хотя и не с первого раза, удалось сначала отбиться от ложных обвинений, а со временем — полностью выровнять ситуацию.

Процесс шёл больше года. На каком-то этапе его компаньонка подключила к делу его бывшую жену — та с большим азартом принялась «топить» своего недавнего супруга.

Как бы там ни было, деньги свои он вернул. Но это были совершенно другие деньги: за это время инфляция их основательно «подъела».

Находясь в состоянии эйфории от завершившегося процесса и под тихим, но постоянным давлением своей нынешней жены, он совершил самую грандиозную ошибку в своей жизни, стоившую ему всего.

Толком, не оценив рисков, он вложился в один производственный проект, используя не только собственные средства, но и влез при этом в большие долги, сопоставимые с его собственными вложениями.

Его третья жена, как выяснилось немного позже, всю жизнь хотела стать «предпринимательницей» и видела в нём в первую очередь инструмент для достижения своих целей. Где‑то через полгода, под благовидным предлогом, бросив их малолетнего сына на нянек, она заняла должность коммерческого директора, совершенно не имея для этого ни опыта, ни соответствующих навыков.

Вот в чём-чём, а в поиске благовидных предлогов и поводов она была большая мастерица — чем и пользовалась на протяжении всей их совместной жизни. И ведь не подкопаешься…

К этому моменту он осознал, что проект, в который он ввязался, в общем-то, вполне рабочий и даже в чём-то перспективный — способный в будущем принести хороший постоянный доход. Но он требовал несоизмеримо больших изначальных вложений, чем те, что ему удалось собрать. Денег, чтобы довести его до ума, у него не было.

В результате получился некий нежизнеспособный кастрированный ублюдок — тяжёлыми гирями долгов, легший ему на плечи. И ведь не бросишь! Потому что вмиг окажешься «на улице», так толком и не расплатившись по всем обязательствам. Хочешь, не хочешь, — пищи, а тащи.

Вспоминая те семь лет, убитых им на поддержание этого производства на плаву, он воспринимал их как проведённые в непрерывном кошмаре с «петлёй на шее». Обстоятельства давили на него с такой силой, что вот-вот — ещё немного, и он бы просто задохнулся. Но когда казалось, что всё, это край, происходило что‑то такое, что позволяло ему на непродолжительное время ослабить петлю и глотнуть немного воздуха. А потом давление возобновлялось с прежней силой.

Но всё когда-нибудь кончается. Нашелся покупатель, предложивший за предприятие более-менее нормальную сумму, позволяющую закрыть долги и остаться в небольшом плюсе.

Вот только к этому моменту его третья семья вовсю трещала по швам. Накопленное за годы совместной работы недовольство друг другом — взаимные претензии, упрёки и недомолвки — легло между супругами непреодолимой преградой.

Он всеми силами старался сохранить этот брак. Хотя он так и не полюбил эту женщину, какая‑то душевная теплота между ними периодически возникала, что давало надежду на то, что в дальнейшем всё как-нибудь наладится. Даже предложенное им венчание дало только временную передышку, но не смогло кардинально повлиять на ситуацию.

У его жены была одна особенность: стоило только в её голове зародиться какой-то идее, как её невозможно было выбить оттуда хоть кувалдой. Она уже неслась куда-то вдаль, закусив удила, совершенно не слыша его слов или просто не обращая на них никакого внимания. К слову сказать, эта черта перешла от нее к их сыну, приняв гипертрофированную, даже гротесковую форму.

Такой очередной её идеей был переезд в Подмосковье. С чего она втемяшила себе в голову, что там всё будет по-другому, он совершенно не понимал и не хотел куда-то ехать наобум. На этом они окончательно разругались и — во многом по её инициативе — всё же развелись.

При этом он испытал сильное чувство дежавю: всё, что происходило в то время, он в жизни уже когда-то проходил. Ему даже понравился сам процесс — она была дамой креативной, с огоньком, и разводиться с ней было не скучно. При этом, - каких‑то душевных терзаний он совершенно не испытывал. Происходящее вызывало у него только улыбку: он уже всё это видел и точно знал, чем всё закончится.

Через полгода она, прихватив с собой остатки их денег и сына, всё-таки умотала в Подмосковье, где жила какая-то её дальняя родня. С тех пор он её больше не видел. А с сыном виделся только один раз: после окончания школы тот был в городе проездом вместе со своей тёткой.

*****

И снова дорога в тот город. Сидя за рулём, он усмехался про себя: «Это становится, какой‑то нездоровой традицией — поездка к своему старому другу после каждого развода. Как будто бы и не прошло столько лет». Нет, они регулярно виделись и созванивались. Но сам факт…

Его друг очень сильно физически сдал после того, как на его руках от инсульта, не дождавшись скорой помощи, скончалась его жена. С тех пор он жил один, но бодрость духа не терял и с радостью воспринял его приезд.

Он был бы тоже очень рад его увидеть… Но сначала — она. Не желая сваливаться как снег на голову, и попросив своего друга предупредить о своём приезде, он специально подгадал время, чтобы встретить её с работы. Сказать, что она была в шоке, — это ничего не сказать.

Они доехали до кафе недалеко от её дома — тем более что с утра он толком ничего не ел и в дороге успел проголодаться. Смотря на то, с каким аппетитом он уплетает ужин, ее немного отпустило. До этого она была как натянутая струна, а тут расслабилась, и на губах заиграла лёгкая улыбка.

Он продолжал есть, а она рассказывала — и о том, как сильно и долго болела после того, как он перестал к ней приезжать, и о замужестве дочери, и о здоровье своей матери, и о своей новой работе, и ещё много о чём.

Он слушал её молча, не решаясь прерывать рассказ, и только внимательно разглядывал её лицо. Время, конечно, оставило на нём свой отпечаток, но вот глаза! Глаза остались прежними — точно такими же, какими до сих пор являются ему во снах.

Ему пришла в голову дурацкая мысль: «Если бы они жили вместе, и она стала бы совсем бабулей, он бы продолжал тонуть в её глазах, любя их по-прежнему». Но чего не случилось, того не случилось.

Когда она умолкла, рассказывать стал он — обо всём, что с ним произошло за всё то время, пока они не виделись. Единственное: ни в этот раз, ни в следующие, — он не решился рассказать о реальных причинах, почему перестал к ней ездить, наплетя при этом какую‑то абсолютную чушь.

Рассудив, что, наверное, не стоит бередить старые раны — да и сознаваться в собственной слабости ему на тот момент было очень сложно, — он продолжил разговор.

К концу беседы выяснилось, что она может приехать к нему на следующих выходных. Её дочь с мужем собирались навестить в его городе какую-то их родню, и она могла бы поехать с ними.

— Ты можешь возвращаться домой, — сказала она. — Я обязательно приеду. У меня два ближайших вечера заняты, поэтому езжай. Приеду к тебе — поговорим.

Отвезя её домой, он отправился к своему другу.

Там, сидя с ним за столом на кухне, он ещё раз рассказал о последних событиях, произошедших с ним, а тот вдруг выдал парадоксальное для него суждение.

— Смотри, братишка, — говорил он, — каждый твой брак не держится дольше восьми‑девяти лет.

— Тебе дают прочитать учебник, — он протянул к нему свои раскрытые ладони и, послюнив палец, сделал вид, будто листает страницы, — ты начинаешь его читать: первая глава, вторая, третья… восьмая. Хлоп!

Он громко сомкнул ладони перед его носом, словно действительно захлопнув перед ним книгу, и «страшным» голосом, изображая глас свыше, уставил указательный палец в потолок:

— Урок не выучен! Учи заново!… Наливай!

— Ты снова берёшь учебник, — продолжил он после небольшой паузы, — и опять начинаешь читать. Первая глава, вторая, третья… восьмая, — он ударил ладонью по столу, — хлоп! Урок не выучен! Учи заново!

— Ну и в третий раз — то же самое, — махнул он рукой, откинувшись на стуле.

Но, снова приняв «страшный» голос и подняв палец вверх, провозгласил:

— Двоечник! Второгодник! — и уже нормальным голосом, с ноткой печали, добавил: — Ничему тебя жизнь не учит… Наливай!

Конечно же, он налил. А про себя стал считать — и действительно выходило, что, если брать с предысторией, каждый его брак разваливался с восьмого года на девятый.

Они ещё долго сидели за столом, обсуждая различные события и вспоминая общих знакомых, но слова, сказанные ему названым братом, крепко засели у него в голове.

*****

В следующие выходные, встретив и привезя её домой, он впал в какую‑то нездоровую суету. Он метался по квартире, не зная, куда её усадить и что предложить. Голова совершенно не соображала: он то сидел напротив неё, глупо улыбаясь, то вскакивал, снова предлагая то одно, то другое.

Всё, что происходило в тот её приезд, он помнил урывками словно, то проваливался в какую‑то глубокую яму, то выныривал из неё. И сколько бы он потом ни пытался восстановить в памяти целостную картину, у него ничего не получалось.

Вот они гуляют по небольшому парку возле его дома. А когда это надоедает, идут по тротуарам близлежащих улиц — то оживлённо о чём-то разговаривая, то просто молча идя рядом, взявшись за руки.

Вот он возит её с дочерью по магазинам, надолго задерживаясь около одного из них. Он помнил, как сильно нервничал, не пойдя с ними и просидев в машине три часа. Как начал звонить ей, а она не отвечала на звонки. Потом выяснилось, что она не вытащила телефон из сумки, и его упаковали вместе с ней при входе — поэтому ответить она не могла. Когда он увидел их, выходящих из дверей, то сорвался с места и побежал навстречу.

Вот она жарит отбивные, и они вместе ужинают. Потом снова гуляют. А вот катаются вместе с её дочерью и зятем на речном трамвайчике. Как та очень заинтересованно разглядывает его…

С ним действительно творилось, что‑то неладное, и он забывал обо всём на свете. В первый день, уходя гулять, он не выключил духовку. И когда они вернулись домой, их встретил густой запах сгоревшего мяса и керамический горшочек, наполненный угольками.

Но чем больше они общались, тем больше он понимал, что уже ничего не способен предложить этой женщине. Их чувства друг к другу полностью выгорели изнутри, оставив в памяти лишь горсть зачастую грустных воспоминаний. Он растерял в этой жизни всё: бизнес, деньги, здоровье, детей, эмоции и толику самоуважения. «Кому нужен мужчина, практически оказавшийся на обочине жизни?» — печально думал он, идя рядом с ней.

Он ждал от неё хоть какого-то знака — готова ли она к продолжению их отношений или, может быть, стоит начать их заново? Он пару раз пытался хоть немного приблизиться к этой теме, но она сразу отстранялась, ничего не отвечая, а возводила между ними глухой барьер. И он бросил эти попытки, не желая окончательно портить и без того непростые отношения.

Наверное, так выглядит раздвоение личности. Прикрывая глаза, он чувствовал рядом с собой живое тепло того человека, которого когда‑то любил или старался полюбить. А открывая — замечал рядом совершенно другую женщину, ему совершенно незнакомую. Он её не знал, и… не хотел? Но по-прежнему тонул в её глазах, от взгляда которых всё его тело становилось ватным и непослушным.

Скорее всего, поэтому и с постелью у них ничего не заладилось. Он никак не мог вынырнуть из омута обуревающих его противоречивых чувств и собрать себя из тех кусочков, на которые развалилось его сознание. А она, по своему обыкновению, молча лежала рядом, ничего сама не предпринимая и совершенно не пытаясь ему как‑то в этом помочь. Они так и уснули на разных сторонах одной кровати.

Может быть, было бы у них больше времени, ему наконец-то удалось бы прийти в себя и восстановить целостную картину мира. Но этого времени у них не было. Она уехала, и больше они не виделись.

Через полтора года умер его старый друг — на его взгляд, так и не переживший смерти своей жены. Он просто ушёл на операцию на сердце в больницу и… не вернулся.

Причин для поездок в тот город, где жила она, у него не стало — ни для встреч, ни для воспоминаний.

Но они созванивались пару раз в год — в основном для того, чтобы поздравить друг друга с днём рождения и немного поболтать. Она рассказывала ему о своей семье, о работе, о прочих жизненных заботах. Он с ней делился своими сокровенными желаниями и стремлениями. Считая, что она — тот человек, который всегда его поймёт и сможет принять таким, каким он стал. Но, как оказалось, в очередной раз заблуждался на этот счёт.

Хотя во время этих разговоров от её голоса его всего сразу начинало колотить. Через некоторое время, успокоившись, он ощущал в её голосе отголоски тех чувств, что когда‑то были между ними.

*****

Окончательно их развели в разные стороны события двадцать второго года. Он очень скептически относился к действиям властей, а она, наоборот, оказалась их ярым сторонником. Стоило им лишь раз немного обсудить происходящие события, как она от него полностью закрылась. Они перестали созваниваться. Хотя он по-прежнему отсылал ей свои публицистические статьи, но либо не получал от неё никаких откликов и комментариев, либо это был набор дежурных фраз.

Лежа с закрытыми глазами, он пытался понять причины такого её поведения. Как вдруг в сознании стал мелькать калейдоскоп её глаз — начиная с тех девичьих и заканчивая глазами взрослой женщины, которые он видел при их последней встрече. Картинки крутились всё быстрее, словно стараясь показать ему то, что он раньше не замечал. И тут он увидел! Увидел белёсые, почти прозрачные крупинки страха в самых уголках её глаз.

Страх в её глазах … был всегда, сколько бы образов ни проносилось перед его взором. Крупинки в разные периоды становились то больше, то меньше, но никогда полностью не исчезали.

Следом за этим к нему пришло понимание её поступков. Именно этот страх не позволил ей приехать тогда, когда он больше всего в ней нуждался. Он не позволял ей говорить о своих чувствах — а вдруг поймут неправильно или вообще посмеются над ними. Не позволял хоть иногда полностью расслабиться и отдаться на волю чувств, сковывал и стягивал её сознание, загоняя в жёсткие рамки. Страх был всегда.

Может быть, он поселился в ней после драматичных и травмирующих психику событий, случившихся с ней в старшей школе, а может, был там и до этого. Этого он не мог знать наверняка, потому что не видел её в то время.

Она всегда скрывала свой страх — то за барьером гордыни и бравады («Вот смотрите, какая я! Ни за кем в жизни не бегала и не стану!»), то за фразой: «Я „государев“ человек, и попрошу при мне нашего президента последними словами не обзывать!» Хотя каким «государевым» человеком может быть … обычная пенсионерка? Или ещё за чем-то насквозь заштампованным, избитым и откровенно глупым.

— Б‑р‑р‑р, — покрутил он головой, отгоняя наваждение, - и как я только этого раньше не замечал?

И ещё он понял одно: они бесцельно провели большую часть своей жизни. Она — ожидая автомобиля из его города, а он — её автобуса.