Страх святых. Книга первая. Владыка Будда

Глава 1. Великий наставник

Тусклым серебром дымились небеса над горной аллеей и усталый путник отрешённо присел на белый череп камня. Поблуждав утомлённым взором по безмолвию юноша скинул заплечную суму, достав мягкую лепёшку и воду. Обозревая величественную красоту гор он поел и немного отдохнув, покинул своё пристанище. Тоскуя путешественник шагал по узкой, грузно плетущейся в высь тропинке, пока таинственные очертания затерянного монастыря не засутулились перед ним. Обрадовавшись, скиталец поспешил к одинокой обители, вскоре оказавшись у покосившихся деревянных ворот. Широкое подворье зияло пустотой, когда невесть откуда взявшись, мимо пробрёл тощий, обмотанный полинялой, багровой тканью монаха старик. Невзирая на преклонный возраст, дед бодро нёс увесистую вязанку хвороста на плече, даже не взглянув в сторону путника.

– Простите пожалуйста… – словно очнувшись, окликнул беспечного проходимца озадаченный странник и тот с любопытством оглянулся. – Я разыскиваю учителя Даву. Возможно ли мне увидеть его? ­– спросил юноша, взволнованно стиснув тонкие пальцы.

– Да кто его знает? Я о таком и не слыхивал, – с радостной улыбкой, беззаботно отмолвился дед и отвернувшись поковылял долой.

– Но мне говорили, что он непременно должен быть здесь… – недоумённо покачнувшись, проронил юноша.

– Не знаю. Живёт тут по слухам какой-то лама, попробуй его найти, – равнодушно бросил из-за плеча старик, убредая прочь и скиталец робко последовал за странным этим попутчиком, уже скрывшимся за ветхими стенами обители. Растерянно и боязливо ступил путешественник за порог монашеского жилища, на сквозь пронизанного ошарашивающей нищетой.

– «Напрасно проделал я такой путь…» – сокрушённо помыслил юноша, озирая безбрежную тишину и бедность, среди которых царственно возвышалось глиняное изваяние Будды. Овеянный блаженным покоем великий учитель, молитвенно простирал руки, тепло улыбаясь чужестранцу, когда неожиданно раздался в онемелом безмолвии оглас.

– Кто вы? Что вам понадобилось? – холодно спросил бритый на голо, молодой красавец, оправляя на себе шафрановый монашеский балахон.

– Я слышал о просветлённом наставнике и пришёл сюда увидеться с ним, – ответил путник с тенью смущения в обаятельных очах.

– Учитель молится. Я проведу тебя к нему, – молвил послушник, направившись куда-то по блёклому тоннелю коридора.

– Но ведь мы помешаем молитве, наверное следует обождать… – пробормотал странник, неуклюже ступая за проводником.

– Учитель никому не отказывает во встрече и нет такой заботы, коей не отложил бы он если кто-то нуждается в его помощи, – провещал красавец, уводя иностранца к самой отдалённой, невзрачной и маленькой комнатке, где скрестив ноги и чуть ссутулившись, молился на жёсткой половице тот, кого он так стремился разыскать. Почтительно склонившись инок осторожно позвал учителя и раскрыв глаза, Дава обнаружил единственного своего ученика, а так же изумлённое обличье путника, не вообразимо опешившего, при виде того самого старика, что недавно ещё уверял будто ничего не знает о великом наставнике.

– Что случилось? – как ни в чём не бывало поинтересовался хитрец, мерцая невинной улыбкой.

– Этот человек пришёл из далека, чтобы увидеть вас, – потупив взор, смиренно произнёс келейник.

– Хорошо, пусть проходит и скажет что ему понадобилось, – невозмутимо отозвался старец, жестом приглашая гостя сесть на тесную, маленькую скамейку. Поклонившись, инок удалился, а юноша в смятении присел на лавчонку.

– И что же завело тебя в непролазную эту глушь, сынок? – плутовато вопросил дед, моргая добродушными очами, в которых озорно плескалась сердечная хитреца.

– Я пришёл стать вашим учеником, – возвестил странник сконфуженно потупившись и старик удивлённо приподнял седые брови.

– А зачем тебе это, сынок? – с самой простодушной улыбкой осведомился он, замерев в ожидании ответа.

– Я совсем ничего не знаю о высшей истине, – поведал скиталец, утомлённо опустив руки на колени и великий лама поднялся с подстилки. – Ты, я вижу, не из этих мест, – уронил Дава, присматриваясь к посетителю. – Скажи мне вот что, Иисус… – изрёк просветлённый с тенью загадочной улыбки и юноша оцепенел.

– Как вы узнали моё имя? – промямлил он, огорошено пошатнувшись.

– Да так, догадался… – пробренчал старец, беспечно взмахнув рукой. – Намного важнее то ради чего ты пришёл сюда и потому скажи мне, пожалуйста, решивший посвятить себя великому служению не пожалеет ли? Тяжело восхождение и многое придётся потерять на пути к истине, – вдруг сделавшись очень серьёзным, сообщил мудрец и на мгновенье задумавшись путешественник сказал:

– Я не боюсь потерь.

Тогда радостная метелица заблистала в добрых очах ламы и он тихонько засмеялся.

– Это похвально, но ещё хочу спросить тебя. Не слуга ли ты сомнению? Не пристрастен ли к нерадивости? Не ленив ли? Знаешь ли преданность? – провещал Дава, проказливоприщурившись.

– Иногда меня посещают сомнения, иногда ничего не хочется делать, но и преданность я знаю, – очень бесхитростно изъяснился путник, дрогнув изящными устами в неуловимой улыбке и в мудрых глазах учителя ясной звёздочкой блеснуло таинственное нечто.

– И впрямь, не поспоришь с тобою, – одобрительно улыбнулся наставник, затем хитро поинтересовавшись:

– Ну а не сердит ли ты? Не сквернословен? Не лжец ли? Отвечай по совести.

– Живя ещё в родном Назарете я сердился и обижался порой, но скоро отрешился от этого, а касаемо лжи могу сказать, что никогда эта скверна не посещала меня, – не смело отозвался скиталец и подняв на ламу ясные алмазы тёмно-карих глаз неожиданно заметил:

– Впрочем, будь я лжец, то наверно сказал бы вам тоже самое, отче.

– Ха-ха-ха-ха, – рассмеялся старец и добросердечные, цвета бирюзы, очи его озарились весельем. – Ты пришёлся по нраву мне, путник. Последнее спрошу у тебя… если станешь моим учеником, не убоишься ли света? А приняв свет, не покинешь ли его однажды? – полюбопытствовал Дава, с большой симпатией глядя на путника.

– Я полагаю что в свете нет ничего страшного, а предательством я никого ещё не губил, хотя люди с детства сторонятся меня, – проговорил юноша, бросив в сторону отчуждённый взгляд.

– Тогда прошу тебя быть моим учеником, путник, – произнёс Дава, радушно встрепенувшись.

– С радостью буду, учитель! – благодарно проронил назаретянин, поклонившись в ответ.

– Ступай выбери себе келью, отдохни с дороги и переоденься в монашескую ризу, Лан За поможет тебе, – уведомил старец, коснувшись худого плеча странника.

– А отчего вы сразу не сказали о себе правды? – озадаченно оглянувшись спросил Иисус о том что давно смущало его.

– Хотел узнать способен ли ты отыскать её сам. Но главное, по старости лет положено ведь мне и подурачиться! – простодушно отмолвился Дава, с по детски наивной улыбкой на мудром лице.

Пылающим, золотым колесом, полуденное солнце вкатилось на монастырское подворье, вместе с богатой кибиткой, из которой вышел долговязый, в сиреневой мантии, знатный господин и полный, в дорогом красном наряде, щекастый детина. Записав что-то в страницу расстеленного на крыльце свитка, лама с любопытством присмотрелся к насупившемуся толстяку, когда вельможа осторожно приблизился к просветлённому старцу.

– Здравствуй, о великий. Не откажи выслушать нашу просьбу, – с вежливым поклоном протарахтел важный человек и Дава мнительно сомкнул бледные уста.

– Ошибаешься почтенный, велико небо надо мною. Велико слово в истинно начертанной строке, а я вовсе нет, – промолвил мудрец, отложив рукопись и затем осведомившись:

– В чём же прошение ваше?

– Господин мой почтительно и смиренно просит тебя принять на обучение своего сына, – возвестил сановник, указав на важно подбоченившегося спесивца. – Молодой Пуньцог очень дурно воспитан. Он ленив, избалован и крайне самолюбив. Одни только удовольствия интересуют его, – печально посетовал рассказчик, сожалеюще оглянувшись на юношу и лама удручённо покачал седой головой.

– Вы считаете роскошь счастьем, благом и радостью, словно одержимые вы стремитесь обладать ею тратя на эту безумную погоню целую жизнь, но вот что она делает с вами! – провозгласил Дава, озабоченно дёргая застывшей ладонью. – Мальчик духовный калека. Бессмысленно требовать быстрого бега от хромого, что же теперь я могу поделать? – изрёк наставник, огорчённо нахмурившись. Тогда на продолговатом лице вельможи отобразилось страдание и он взмолился:

– Помогите отче, все наши лучшие учителя потерпели крах в его воспитании и вот не давно Пуньцог обругал отца самыми скверными словами, – горестно поведал слуга богача, потрясая крючковатыми, дрожащими руками. – О вашем величии разносится небывалая слава и возможно у вас получится хоть как-то образумить малыша. Попробуйте отче и если это удастся, то господин мой очень щедро вознаградит вас!!! – клятвенно пообещал сановник, торопливо протянув святому упитанный мешочек монет.

– Пусть господин твой оставит себе своё золото, мне оно никчему. Боюсь я ничем не помогу его сыну, ибо тут всё безнадёжно, – отягчёно обхватив лоб, сообщил Дава, но вельможа принялся ещё настойчивей умолять старца и тот всё же ему уступил. – Ну хорошо. Я попытаюсь, хотя думаю долго бедняге не вытерпеть, – умозаключил старец, хмуро покосившись на ленивца. – Состояние духа вашего воспитанника ужасно, но в том не его вина. То что мальчик сделался поросёнком внутри и снаружи есть ваша и только ваша непростительная оплошность. Не в роскоши надлежит воспитывать детей, но в трепетном почтении ко всему миру! – заявил мудрец укорительным взором коснувшись придворного слугу и тот безмолвно понурился.

– Спасибо тебе, о великий… – не поднимая глаз, смятенно поблагодарил чиновник Даву и подозвав мрачащегося детину, сказал:

– Отныне это ваш наставник, господин. Слушайтесь его во всём.

– Здрасьте… – угрюмо буркнул Пуньцог, пасмурно оглядев старца, а вельможа усевшись в повозку тотчас на ней укатил.

– Ну и что я должен делать? – раздосадовано поинтересовался увалень, сердито надувшись.

– Для начала пойди выбери себе келью, – произнёс учитель, вновь обратившись к записям и Пуньцог вяло затопал по ступеням обители, расправляя шёлковые свои одежды.

– А когда у вас здесь обед? – спохватившись вопросил обжора, озадаченно уставясь на ламу.

Глава 2. Несносные тяготы

Безмолвной отшельницей бродила ночь по горным безднам и грустно оплавляясь тихо догорали тёмные её свечи, когда странник из Назарета проснулся от осторожного прикосновения.

– Случилось что-то, учитель? – пробормотал скиталец, отирая глаза.

– Рассвет. Мы должны встретить его молитвой, – промолвил лама, затем отправившись в соседнюю келью, где невзирая на жёсткое, неудобное ложе громогласно храпел Пуньцог. Следуя велениям долга старец принялся расталкивать детину, призывая встретить чудесное восхождение солнца, но всё понапрасну.

– Ещё чего не хватало! – сонно пробурчал ленивец, на отрез отказавшись подниматься и вновь захрапев. Тогда Дава вышел из комнатки вернувшись позднее с бамбуковой палкой.

– Омертвелое сознание нуждается в изрядной встряске, больше чем в уговорах, – заметил мудрец, крепко огрев дрыхнущего лентяя по огромному брюху и тот выскочил из постели, стремглав бросившись улепётывать от учительской дубинки. Совсем скоро, в маленьком садике, Пуньцог послушно встречал пришествие солнца благодарственными молитвами.

– Труд величие и смысл нашего существования. Ступайте позавтракайте и собирайтесь в дорогу, – завершив молитву, изрёк лама.

– Зачем это? – проворчал Пуньцог, озадаченно уставившись на Даву.

– Мы идём в лес запасаться хворостом к зиме, – провещал наставник, вложив чётки за пояс.

– В лес? Собирать хворост? Самим? – огорошено пробряцал толстяк, выпучив глаза.

– Да, потому что благородный человек не ищет тысячу слуг, а сам заботится о себе, –уведомил старец, безучастно отвернувшись и ленивец сокрушённо захныкал. – И смени одежду, эта не пригодна для настоящего труда, – велел лама, пренебрежительно взглянув на роскошный наряд лентяя.

– И что же мне одевать? – смятенно поинтересовался Пуньцог, неуклюже, по лягушачьи раздвинув ноги.

– Ступай в обитель, Лан За, даст тебе монашескую кошаю и поможет правильно одеть её, – оглянувшись указал старец и Пуньцог уныло поплёлся за старшим иноком. В столовую детина явился вместе с Иисусом, облачённый в такую же точно обветшавшую, оранжевую монашескую мантию.

– У-у, опять эта противная каша… И как её можно есть? – простонал Пуньцог, удручённо запихнув в рот ложку скудной, невзрачной, нищенской стряпни.

– Вкусная еда не главное, гораздо важнее чистая совесть. Давайте поблагодарим Владыку за то что не голодаем, – промолвил учитель, огорчив ленивца ещё больше.

– Лан За, ты остаёшься здесь присматривать за всем, – по окончании трапезы сказал Дава старшему ученику и тот немо поклонился в ответ.

– А я вот так и не наелся! И что это мы всё время молимся? – обидчиво прогудел Пуньцог, вылезши из-за стола.

– Молитва хороша во всякое время, но особо желательна при восходе солнца и после заката. Кроме того, отходя ко сну уместно воззвать к небесам. Мысль о мире высшем осветит увядшее сознание и встречи во снах могут быть лучше и нападение демонов будут отвращены, – возвестил Дава, собирая в дорогу незатейливую еду и верёвки.

– Что-то мне во всё это не верится, – пробормотал тучный детина, досадливо шмыгнув круглым носом.

– Если в тебе недостаток веры, то бытиё не верит в тебя, – изрёк лама, выходя на подворье и Пуньцог сумрачно раздул щёки.

– А как правильно надлежит молиться учитель? – вопросил Иисус, следуя за наставником.

– Обращаясь к Владыке прежде всего молитесь внимательно, не позволяйте разуму блуждать в посторонних мыслях. Если заметили рассеянность начинайте молитву заново, это будет правильно, – провещал старец, на мгновенье коснувшись деревянного столпа монастырских ворот. – Кроме того, взывая ко Владыке молитесь с почтением и смирением, именно так подобает обращаться к Высшему. Молитесь достойно, ибо молитва небрежная, непочтительная и не смиренная будет оскорблением для Владыки, – поведал мудрец, блуждая взором по ясным небесам.

– Всё понятно, – пробренчал Пуньцог, самозабвенно ковыряя в носу и ловко пропуская мимо ушей все слова и наставления. – Ох, а я уже устал, – прокряхтел нерадивый детина, скрючившись у горного подножия.

– Прояви терпение, мы всего только полтора часа в пути, – оглянувшись, произнёс Дава.

– Только и знай, что терпи да работай… – простонал Пуньцог, мученически сгорбившись. – А ведь ещё нужно идти в лес! – обидчиво промямлил он, хмуро уставившись в даль.

– Не переживай, в лесу мы отдохнём, – пообещал Дава, переложив мешочек с припасами на левое плечё.

– У-у-у… – расстроено прохныкал лодырь, скорчив учителю гадкую рожу, когда в отдалении показался мрачный силуэт обёрнутой в траур крестьянки и едва скорбящая поравнялась с путниками лама остановил её.

– Не вернуть прошлое, не собрать утраченного счастья, не изменить человеку предопределённого. Не плачь, это была судьба. Всё равно ты ничего не смогла бы поделать, – проговорил наставник, сочувственно преклонив седую голову. – Она упокоилась в мире высшем. Она счастлива, она очистилась и не будет больше перерождаться. Её долги отданы, твоя дочка чистый ангел, – промолвил старец видя как светлеет образ путницы. – Теперь дай ей покоя, не топи в море своих слёз, но очень радуйся за неё. Это будет лучше всего, – заверил просветлённый, развеивая в прах безутешную печаль селянки.

– Спасибо вам, отче… спасибо огромное вам… вы подарили мне счастье, – пролепетала женщина, радостно кланяясь Даве.

– Иди с миром и помни сказанное тебе, – посоветовал мудрец, благословив крестьянку и она пошла своей дорогой.

– О чём это вы говорили, учитель? – вопросил Иисус, обойдя оторопелого Пуньцога.

– Девочка умерла от болезни и несчастная мать страшно горевала, даже не подозревая какие страдания причиняет дочери, – ответил Дава, шагая по каменистой тропе. – Истинно материнская любовь похожа на яростное своекорыстие. Вопреки благоразумию, матери желают чтобы их дети вечно были с ними, не считаясь ни с законами бытия, ни со жребием предписанной судьбой, ни с истиной указующей на должный, правильный путь, – посетовал старец, перебирая белые горошины чёток. – Матери не желают понять что если Высшие Судьи забрали дух малыша с земли, то это для него великое благо, которое пока ещё недоступно нам, оставшимся жить, – огорчился Дава, в мудрых глазах которого задымилась печаль.

– По вашему смерть это благо?! – пробурчал тучный детина, хмуро покосившись на учителя.

– Смерть великое благо, ибо она вызволяет дух из низшей земной стихии и переносит его в пространства высшие. Смерть всегда благо, если только человек не самовольно устроил её себе, – сообщил лама, снисходительно взглянув на ученика.

– Не понимаю, почему это? – проквакал Пуньцог, огорошено пошатнувшись.

– Потому что родились мы здесь единственно из-за того, что обросли множеством злодейств и пороков, – уведомил наставник, задумчиво рассматривая синевшую даль. – Согрешения низводят дух к неизбежному наказанию – новому рождению. Таким образом перерождение беспрерывно для невеж, чья жизнь переполнялась духовной скверною, – возвестил посвящённый, крепко озадачив смутившихся послушников.

– Это разве наказание родиться вновь? – изумлённо усмехнувшись воскликнул Пуньцог.

– Родиться, означает вновь оказаться среди отъявленных лжецов, подлецов и негодяев населяющих свет. Родиться вновь означает снова оказаться среди злобы и ненависти этого мира и заново испытать все страдания жизни, это называется кармой, – объявил наставник, в помыслах своих пряча некую тихую грусть. – Рождение есть кара горькая, которою опасаются все сущие духи и только искупивший греховные бесчинства свободен от мучительной череды перерождений на свет, – пояснил Дава, озолочённый сияющим солнцем. – Во время многих земных странствий путник скопляет тяжкий груз, – провещал лама, поднеся белые камушки чёток к устам. – Гнёт кармы не слагается лишь из отвратительных преступлений. Постепенно нарастает он из действий лености, неблагодарности, грубости и многих черт невежества. Но за всё придётся понести свою тяжёлую плату, – уверил мудрец, осыпанный солнечными снежинками. – Вот почему столь важно стремиться к совершенствованию и вести добродетельную жизнь, – рассудил святой, надеясь что юноши усвоили смысл изречённого.

– Откуда вы всё это знаете? – прокаркал Пуньцог, огорошено хлопая глазами.

– Я знаю это потому что в отличии от тебя учился всю свою жизнь и поверь мне всё что я говорю чистая правда, подтверждённая годами изучения великих истин, – отмолвился старец, устремив загадочный взор в прекрасные небеса.

– Уж больно вы заковыристо говорите! – прогудел толстяк, спесиво задрав мелкий нос.

– А ты постарайся запомнить сказанное. Великие мудрецы тратили целые столетия на то что ты услышал сейчас так запросто, – произнёс Дава, назидательно взглянув на необыкновенного ученика и Пуньцог недовольно отвернулся, угрюмо молчав до тех пор, пока не показались в отдалении зелёные облака деревьев.

– Я уже с ног валюсь, а вы сказали что отдохнём! – капризно напомнил он старцу про данное обещание.

– Я не солгал тебе, сейчас мы это и сделаем, только доберёмся до леса, – ответил Дава, стряхнув дорожную пыль с мантии.

– Так идёмте скорее, чего же мы еле тащимся? – продребезжал ленивец, ускорив шаг и немедленно обогнав ламу.

Растянувшись необъятной изумрудной рекой, лес плотно окутал холмы и низины удивительными, лиловыми тенями, по причудливым скатертям которых ступали усталые путники.

– Деревья великие создания, они не только наполняют мир красотой, но и приносят огромную пользу. Бесценная важность деревьев пока ещё не изведана, но со временем человечество осознает их священную значимость, – изрёк лама, с неприметной улыбкой оглядывая благоухающие кроны сосен.

– Угу… – простонал Пуньцог, удручённо глазея по сторонам.

– Ну что ж, мы проделали долгий путь, давайте отдохнём и подкрепимся, – заключил Дава, присев около белой красы берёзы и ленивец просиял.

– Давно пора! – многозначительно заметил он, примостившись рядом.

– Угощайтесь, – промолвил Дава, вытащив из котомки овощи, хлеб и воду.

– И это что, всё? – пробряцал тучный детина, ошеломлёно таращась на скромную пищу, разложенную на полинялой скатёрке.

– Этого достаточно чтобы утолить голод и восстановить силы не объевшись при этом, – сообщил наставник, отирая руки.

– Это может вашему голоду достаточно, а моему вовсе нет! – раздосадовано прокрякал обжора, негодующе пуча мелкие глаза.

– Чревоугодие развращает и пробуждает в сознании другие гнусные пороки. Сначала будет трудно но постепенно ты привыкнешь к умеренности. Терпи ученик, только свиньи не ведают воздержания, – провещал старец в чьём взоре безмятежно колыхался сияющий океан мудрости.

– Давайте есть! – раздражённо пробурчал Пуньцог, схватив краюху хлеба и огурец.

– Но прежде поблагодарим Владыку за трапезу, это будет хорошее воздаяние благодарности, – упомянул Дава, выложив кушанье из рук послушника.

– Поблагодарим? Было бы за что… – проворчал обжора, с недовольством приступив к нерадивой, небрежной молитве, после которой он быстрее всех набросился на еду.

– Ну что же если мы отдохнули, то должны и потрудиться. После отдыха должен следовать труд, иначе сознание превратится в рухлядь, а дух в помойку. Давайте собирать хворост, – проговорил учитель, прибрав остатки трапезы в заплечный мешочек.

– Ага, как же! А я вот ни капельки не отдохнул и нисколечко не на елся! – обидчиво протарахтел Пуньцог, тяжело поднимаясь.

– Это не ты, это твоя необъятная лень не отдохнула и твоё ненасытное обжорство не наелось. Поэтому самое время не давать им возможности смущать дух тёмным ропотом, а усмирить гадкий их вой полезным трудом, – возвестил мудрец, бескомпромиссно подав лентяю мешок и верёвку.

– До чего же вы зловредный старикашка! – пробрюзжал ленивец, всецело сообразив что от работы ему не отвертеться.

– Пуньцог, как не хорошо, – упрекнул брюзгу странник из Назарета, уже набравший охапку веток.

– Это ничего. Оскорбления – пыль безобидно оседающая на тропе мудреца, – изрёк Дава, беспечно взмахнув рукой. – Приступим к работе, – поторопил он ворчуна, светло улыбнувшись.

– Ы-ы-ы-ы-ы… – опечаленно простонал Пуньцог, с великой грустью принявшись за дело. Мучительно и трудно тянулись часы послушания, удручённо и страждуще собирал нерадивец хворост, пока увесистая ноша не очутилась у него за спиной.

– Так и умереть можно, – проскрипел лентяй, неуклюже заворочав плечами.

– От безделья умирают быстрее, сначала духовно, а после физически. Лень страшнее смерти, праздность хуже одержимости, – отмолвился Дава, взвалив на свой хребет ещё большую вязанку дров.

– Потерпи, скоро мы вернёмся в обитель, – попытался ободрить ленивца Иисус, водружая на себя собственную поклажу.

– Ага, скоро! Как же! – пробормотал Пуньцог, затопав в обратный путь.

– Идём дорогой друг, не то отстанем, – провещал старец, улыбнувшись юноше.

– После вас, учитель, – отозвался Иисус вежливо уступив тропку и наставник зашагал вперёд, когда совсем рядом громыхнул испуганный вопль.

– Это ещё что такое? – пробряцал Пуньцог, удивлённо вытаращившись на Даву.

– Кому-то нужна помощь, поторопимся, – воскликнул старец, бросившись на крики, через густые заросли кустов.

– Помощь? А-а вдруг там что-то страшное? Тогда нам самим понадобится помощь! – смятенно прокудахтал толстяк, оробело оглядываясь на Иисуса.

– Учитель знает что делать, – уронил путник из Назарета, исчезая в одичалом бурьяне.

– Э-э-э… не оставляйте меня здесь, – проблеял трусишка, помчавшись вдогонку. Выскочив из кустов Пуньцог едва не столкнулся с окаменевшим Иисусом, а затем в изумлении увидел огромного, ревущего медведя, собиравшегося растерзать женщину и её маленькую дочь. Однако, ещё более поразился оторопелый детина тому, что наставник безрассудно шёл прямо в когти к свирепому чудищу. – Вы с ума спятили? Бегите пока медведь пожирает других!!! – мертвея от ужаса, оголтело прокричал Пуньцог, но учитель даже не оглянулся.

– Не трогай невинных, эти люди вовсе не хотели причинить тебе вреда, – сказал Дава зверю и тот почему-то перестал рычать, воззрившись на ламу. – Если голоден позволь мне угостить тебя этим… – промолвил старец, вдруг достав из котомки сладкую пшеничную лепёшку и к изумлению Пуньцога дикий монстр смиренно приблизился к Даве, почтительно взяв угощение из его руки.

– Э-э-э-э-э… – промычал тучный детина, ошарашено глазея на то как громадное страшилище кротко съело лепёшку.

– Ну вот и прекрасно, ступай с миром в своё жилище и не причиняй никому бессмысленного зла, оно не красит даже зверя, – произнёс Дава, касанием ладони благословив медведя и тот безропотно повиновался, вскоре исчезнув в лесной чаще.

– Уважаемая, вы целы? – как ни в чём не бывало поинтересовался наставник у ошеломлённой женщины, даже позабывшей о пережитом кошмаре.

– Да, огромное спасибо вам отче… – пролепетала она, оглушённо взирая на спасителя. – Отче, вы наверное святой, если дикое животное послушалось вас, – пробормотала крестьянка, потрясённо стиснув ладони.

– Откуда я знаю, может быть мне просто повезло?! – отмахнулся Дава, с улыбкой наклонившись к малышке. – Ну а ты милая, не испугалась? – ласково осведомился мудрец, погладив чёрные кудри девочки.

– Немножко испугалась, – прощебетало дитя, прижавшись к матери.

– Ну это не страшно, ведь ты очень храбрая, – провещал старец, благословив малютку. – Вы идёте в свою деревню, уважаемая? – затем полюбопытствовал Дава, отерев свои любимые чётки.

– Да, отче, – ответила женщина, неуклюже улыбнувшись.

– Тогда вам лучше идти этой дорогой, она и короче и безопаснее, – посоветовал лама, указав на соседнюю тропку.

– Большое спасибо вам, отче, – поблагодарила крестьянка, поклонившись учителю.

– Идите смело, никто вас больше не тронет, всё будет хорошо, – уведомил старец, затем простившись с путницами и направившись к огорошенным ученикам.

– Как это медведь уразумел вашу речь? – одеревенело проквакал тучный детина, споткнувшись от волнения.

– Слова истины понятны всем, – отмолвился Дава, поддержав изумлённого ученика. – Пойдёмте домой, – призвал наставник, зашагав по высокой траве будто бы ничего не случилось.

– Учитель, это было потрясающе… – выдохнул Иисус, восхищённый совершённым подвигом.

– Не на то вы обращаете внимание, чудеса вовсе не важны, они всего лишь следствие познанной истины, – промолвил старец, коснувшись плеча юноши.

– Вот именно, гораздо важнее мне хотелось бы знать откуда это взялась у вас пшеничная лепёшка? – вопросил Пуньцог, придирчиво сморщившись.

– По счастливой случайности я нашёл её в мешке, – сообщил Дава, разведя руками.

– Почему же я ничего не заметил? Так вы её от меня прятали? – возмущённо пропыхтел обжора, нахмурив лоб.

– Вовсе нет, просто так получилось, ведь даже то что лежит на виду иногда так сложно увидеть, – невинно рассудил лама, сложив воедино ладони.

– Знаете, я вам не верю! У вас всё не просто! У вас ничего не просто! Вы настоящий старый мошенник! – прогавкал тучный детина, негодующе размахивая указательным пальцем.

– Ну мой дорогой ученик, подожди, поживи со мной немного и скоро ты поймёшь, что я в жизни никого не обманывал, – невозмутимо откликнулся мудрец, мерцая простодушной улыбкой и Пуньцог нехотя, но обезоружено замолк. Весь путь до самой обители он был зол и сумрачен из-за упущенной лепёшки, так что даже позабыл о громадной своей усталости.

– «Досада вытиснула и напрочь стёрла навязчивую мысль об утомлении. Случается порой невероятное и один порок изгоняется другим,» – помыслил старец, с довольной улыбкой посматривая на удивительного своего подопечного, когда в красном золоте опускающегося солнца очертилась впереди широкая арка монастырских ворот.

– Наконец-то пришли, я так проголодался, что готов есть даже вашу противную кашу! – проворчал Пуньцог, быстрее всех зашагав к обители.

– Рад за тебя, друг мой, – произнёс Дава, хитро подмигнув Иисусу. – Ах, если бы он так стремился к познанию истины, клянусь Владыкой, уже к следующей весне я назвал бы его просветлённым, достойным стать на стезю великого служения Будды, – посетовал старец, сожалеюще глядя во след торопящемуся обжоре.

– Всё ещё впереди, учитель, – заметил странник, поправляя вязанку на плечах.

– Будем надеяться, – вздохнул наставник, ступая на монастырское подворье.

– Учитель, множество гостей ожидает вас, – поклонившись, молвил старший инок.

– Очень хорошо, приготовь им комнаты, позже я побеседую с ними, – отозвался лама, взглянув на разместившихся у крыльца четырёх юношей.

– А ужинать когда? – придирчиво осведомился Пуньцог, уже давно сбросивший свою ношу на земь.

– Вечерняя трапеза приготовлена, учитель, – сопровождая гостей, поведал Лан За.

– Очень хорошо, давайте подкрепимся, – провещал Дава, скинув хворост.

– Здорово! Идёмте скорее есть!!! – воскликнул проглот, радостно взметнув кулаки.

– Но сначала скажем «Спасибо» Владыке за то что сыты сегодня, – указал старец, поклонившись священному изваянию Будды и ленивец изнурённо повалился на бок, так что Иисус едва успел подхватить его.

Глава 3. Царь Пастырь Лодочник

Поникшее серебро небес разлило матовый сумрак рассвета по саду, озеру и брёвнышку, окаймлённому ветвями беззвучных деревьев.

– Ну дорогие гости, как вам спалось? – присаживаясь, полюбопытствовал Дава.

– Не плохо, только мало, – произнёс невзрачный юноша, потирая глаза.

– Это точно! – промямлил Пуньцог, вяло поёживаясь от утренней прохлады и зевая.

– Что ж, тем кто явился за истиной следует знать, она потребует многих жертв, в том числе и длительного сна, – провещал старец, хитро взглянув на ленивца. – К тому же тропа восхождения к престолу Будды столь нелегка, что потеря сна покажется вам забавой и об этом я должен предупредить сразу же, чтобы никого не оставлять в неведении, – изрёк мудрец, перебирая белые горошины чёток. – Имейте в виду, житьё у меня не сахар и множество разных тягот ожидает вас. Поэтому если кто передумал и хочет уйти, пусть сделает это сейчас, – промолвил старец, выискивая что-то в замерших лицах слушателей.

– Если бы не отец, я бы не раздумывая ушёл из вашего ужасного монастыря! – обидчиво прогудел Пуньцог, неповоротливо ёрзая.

– Хочу осведомить, он ещё не скоро пожелает возвратить тебя, – отмолвился Дава, радостно подмигнув Пуньцогу.

– У-у-у-у-у… – сокрушённо промычал ленивец, беспомощно свесившись.

– А я не боюсь трудностей и тяготы мне не страшны, – отважно сообщил худощавый пригожий мальчишка, бросив невозмутимый взгляд на учителя.

– Это весьма похвально, Чжи Мин, – заметил лама, уткнувшись в смельчака плутовским взором.

– «Как это он узнал?» – помыслил красавец, тщательно скрыв своё удивление. – «А-а, скорее всего слышал как кто-то из присутствующих звал меня по имени,» – догадался Чжи Мин, понимающе ухмыльнувшись.

– Про вас говорят что вы творите настоящие чудеса. Я не верю в чудеса и пришёл убедиться собственными глазами в правдивости этих слухов, – вычертив холодную наледь гордости на равнодушном лице, объявил высокий юноша.

– Я тоже не верю в чудеса, но постараюсь не разочаровать тебя, Пу Хен, – отозвался старец, наивно пожав плечами.

– Откуда он узнал моё имя? – озадачился Пу Хен, тревожно хлопнув глазами. – Наверное услышал как меня называют другие, – вдруг сообразил он, тотчас приободрившись.

– Я хочу научиться чему-нибудь новому и поэтому тоже остаюсь, – тем часом провещал серый от невзрачности парень, накренившись ближе к наставнику.

– И это крайне радостно для меня, Кан Су, – откликнулся Дава, радушно простерев руки.

– «Разве я ему представлялся?» – опешил Кан Су, удивлённо зачесав висок. – Должно быть кто-то из друзей называл меня по имени, – облегчённо смекнул он и беспокойная смута его угасла.

– Я проделал очень долгий путь чтобы уйти вот так сразу, – тем временем рассудил угловатый, нескладный мальчонка, отчуждённо тускнея.

– Это очень разумно, Пак Ен, – обнаружил наставник, озорно прищурившись.

– Э-э-э-э… А как это вы?.. – вздрогнув, огорошено пробормотал младший сын пекаря.

– Я просто случайно вчера услышал твоё имя, – поспешил успокоить юношу мудрец, заговорчески улыбнувшись Иисусу из Назарета.

– Надо же, все остались. Мученики… – пробубнил в нос Пуньцог, в замешательстве оглядывая ровесников.

– А чем вообще занимаются в монастыре, кроме молитв и каких-то послушаний? – поинтересовался Пу Хен, разбрасывая по сторонам цепкие когти взгляда.

– В сущности говоря я собираюсь научить вас всем заповедям добра. Я постараюсь сделать из вас очень добрых людей, которые никому и никогда не причинят ни малейшего зла, ни явно, ни тем более мысленно, – возвестил Дава, таинственно замолчав и ученики озадаченно переглянулись, когда в сад вошёл Лан За.

– Простите что отвлекаю, учитель, один человек очень хочет поговорить с вами, – поведал старший монах, почтенно склонив перед старцем лысую голову.

– Очень хорошо, я с удовольствием выслушаю его, – согласился потолковать Дава, пересев на край бревна и Лан За привёл в сад зажиточно одетого поседевшего мужчину с выстуженными опустелыми глазами. – Прошу вас присаживайтесь, – изрёк лама, указав незнакомцу на место возле себя и тот с благодарностью сел рядом. – Что же вас привело к нам, уважаемый, расскажите нам пожалуйста? – промолвил наставник, рассматривая сожжённый неудержимой скорбью облик гостя.

– Я всю жизнь грешил отче и никогда не обращал на это никакого внимания, но вот теперь неизвестно почему меня стала мучить совесть, – произнёс торговец, нервно подёргивая широкими плечами. – Ни с того ни с сего, я стал вспоминать тех кого раньше осудил или обидел и мне становится невыносимо горько. Внезапно я начал понимать сколько зла я причинил разным людям, мне вдруг стало ясно какие страдания, вольно и не вольно, причинял я невинным и это перевернуло всю мою жизнь, – сообщил лавочник, комкая свои крупные пальцы. – Отче, я не нахожу себе места, я не могу успокоиться, я словно горю в адском пламени, я даже спать не могу толком из-за этих терзаний. Прошу вас, отпустите мне грехи, чтобы это безумие кончилось, – провещал страдалец, умоляюще взирая на Даву.

– Годы уходят, судьбы меняются, ошибки остаются на вечно. Увы, дорогой мой, отпустить ваши грехи не в моей власти. Грехи не прощаются, они копятся, – проговорил старец, грустно качнув седой головой.

– Что же мне делать, отче? – пролепетал лавочник, из выжженных глаз которого потекли слёзы.

– Пока ещё не поздно разыщите тех кого обидели и попытайтесь заслужить их прощение, – посоветовал мудрец, утешающе коснувшись плеча собеседника.

– Это не возможно, отче, многие из этих людей уже умерли, – посетовал мужчина, тяжело глотая комки горьких слов.

– В таком случае молитесь об их участи. Мёртвым нужны молитвы, мёртвым необходимы молитвы, это их единственный шанс облегчить свою судьбу в мире надземном и многие духи мечтали бы получить облегчение, но к сожалению за них не кому помолиться, – сказал Дава, в чьём облике тихо закружила туманная грусть.

– А как же быть с остальным злом что я сотворил? – вопросил торговец, белым платком утирая покрасневшие глаза.

– Сделанного зла не исправить, его возможно только уравновесить и если совершил тысячу злых дел, то соверши тысячу добрых, тогда чаши весов твоей кармы сравняются и пребывание в мире высшем не будет трагическим. Это единственный выход, – оповестил Дава и в светлом облике его просквозила несокрушимая бескрайность.

– Спасибо вам отче, я получил надежду, – прокряхтел лавочник, благодарно поклонившись наставнику.

– Рад был помочь, – отозвался старец, простившись с бедным грешником и тот ушёл. – Не возвратить былого истекшего в океан вечности. Не исправить однажды свершённого и не скрыться от тёмных теней провинностей неотвратимо тянущихся во след. Дурные деяния не могут испариться, – грустно вздохнув, промолвил лама осенённый рубиновой чашей разгоревшегося утра. – Карма – судья всевидящий. Меч неотвратимый. Она справедливость и воздаяние, – изрёк просветлённый, обернувшись к безмолвным ученикам.

– Вы в этом так уверены отче, а я вот видел столько мерзавцев не получивших совершенно никакого возмездия за свои чудовищные грехи, что даже вспоминать не хочется. И где же ваша карма? – произнёс черноокий красавец, потерев переносицу и все пристально уставились на Даву.

– Наверное может показаться что никакой справедливости нет, ибо во истину множество негодяев живут счастливо, не ведая ни бед, ни печали, но если бы это было действительно так, этот мир давно бы уже не существовал, – замерев, веско рассудил святой. – Если злодей веселится, если он остаётся безнаказан то это означает только одно, Судьи Высшие не трогают его при жизни, чтобы наложить тяжелейшую пытку с наступлением смерти, – возвестил старец, облёкшись великой значимостью. – Множество негодяев избежали справедливого суда на земле, но я не встречал ни одного избежавшего кары небесной. Именно самая тяжкая участь постигает злодея когда карма медлит, – уведомил Дава, озабочено склонившись.

– Хотелось бы в это верить, – пробормотал Кан Су, прикашлянув.

– Не сомневайтесь в сказанном. Убийца ещё мыслит скрыть пролитую тайно кровь, предатель надеется ещё остаться неузнанным, но всё содеянное уже на веки записано в нетленных свитках кармы и однажды всякий злодей воочию узнает совершённые злодейства, – поведал наставник, провалившись в свои загадочные помыслы.

– И как же по вашему это происходит? – осведомился Пу Хен, неприветливо скривившись.

– Дух отпавший от тела возносится в миры надземные, где Будды и высшие Бодхисаттвы рассматривают образы прожитого бытия. Судья Великие никогда не ошибаются в решениях избранных, ибо вся минувшая жизнь для них открытая книга, к тому же, грубые накопления образуют нестираемые отребья, которые всегда видны! – рассказал наставник, молитвенно приложив ладонь к груди и детина тучный взволнованно зачесал затылок. – Имейте в виду, не только жизнь будущая, но и бытие посмертное определяется кармою. Невыносимо пребывание злодеев в мире надземном. Темницы душные уготованы им в низших слоях мироздания, – указал Дава, побледнев и как бы даже сузившись. – Потому множество негодных населяют низшие подземелья. Убийцы, изуверы, ненавистники… Где ныне те кто губил, обворовывал и причинял горести, гордо расхаживая по лицу Земли? Теперь они не столь веселы, ибо получили награды свои, – назидательно проронил старец, померкшим взором коснувшись хранящих молчание воспитанников. – Тяжелее всего ощущать свою грубость укреплённую земной жизнью. Особенно в низших сферах ощущается тяжесть от низменных огрублений и часто слышатся с надземных подвалов вопли неочищенных от тягости духов, – сообщил лама, по которому тревогой забродили мрачные тени. – Чем страшнее совершённые преступления, тем тяжелее участь рождённого на Земле, – предостерёг мудрец, упокоив руки на коленях. – Три обстоятельства особенно помогут отяготить карму – убийство, извращение истины и предательство, – упомянул лама, заметённый мрачным снегом ненастья. – Убийцам и лжецам отведён самый отвратительный и грязный погреб в мире справедливости, ибо нет ужаснее зла, чем зло пролития крови и вранья что искажает правду. При чём лгунам придётся хуже всего, – объявил Дава, сожалеюще вздохнув.

– А что же предатели? – протарахтел Пуньцог, беспокойно задрыгав ногой.

– Умерли они навсегда, – сумрачно отмолвился Дава, каменно почерствев.

– И возможно ли искупить вину? – поинтересовался Чжи Мин, сцепив пальцы.

– Карма есть болезнь прошлого, исцеление от неё в будущем. Новая жизнь исполненная тяжких испытаний дарует искупление, – отозвался просветлённый, чуть ссутулившись. – Ещё полное смирение очень облегчает карму. Человек должен признать, что влачится за ним длинный хвост неизжитых преступлений, – истолковал Дава, назидательно качнув рукой. – Осознав это, виновный сможет терпеливо перенести выпавшие невзгоды и смирением даже уменьшить их. Так слагается лёгкая карма, – изрёк наставник, ощущая лёгкое дуновение ветра на лице. – Там где невежа платит суровую мзду, сознание расширенное поможет внести плату лёгкую и это счастье, – пробаял старец, коснувшись ладонью травы.

– А по мне счастье это жить в роскоши без нужды и забот, – пробренчал Пуньцог, лениво раскачиваясь.

– На моей Родине, если кто богат, то по вере нашей праведен. Ведь потому-то и одарил его щедро Господь… – смятенно проронил иудейский странник и лама озабоченно покачал головой.

– Много заблуждений произвело человечество и это наивысшее. Роскошь усыпляет и убивает дух. Сознавая мертвящий ужас роскоши Владыка бежал от трёх своих великолепных дворцов, предпочтя долю нищего бродяги, – поведал наставник, тускло поморщившись, а затем, устремив взор в ясное небо Дава сказал:

– Беседа наша пожалуй затянулась, а вы проголодались.

– И весьма основательно! – встрепенувшись, тут же пламенно прогудел Пуньцог.

– Идите в обитель, Лан За уже приготовил обед, – провещал старец, ещё почему-то не собираясь покидать сад и в растерянном молчании ученики оставили ламу.

– Слава Будде, хоть что-то хорошее!!! – пробормотал в нос тучный обжора, быстрее всех топая в столовую.

Ночь, словно в храме, зажгла в небесах яркие свечи звёзд, мягко усыпив всю монашескую обитель и Чжи Мин осторожно выбрался в коридор по которому оползнем разливался грохочущий храп Пуньцога. Воспламенив светильник, юноша огляделся и убедившись в полном своём одиночестве зашагал вперёд пока не оказался у широкой двери.

– Здесь… – прошептал Чжи Мин, бесшумно отворив её и протиснувшись в самую большую и загадочную комнату во всём монастыре. – «Теперь посмотрим…» – воодушевлённо помыслил мальчишка, принявшись рыться в гигантских стеллажах наполненных исписанными свитками, один из которых он наплевательски отшвырнул на пол.

– Здесь нет золота, Чжи Мин, – вдруг раздался поодаль безмятежный голос и инок обернулся в изумлении осветив образ наставника. – Здесь нет никакого золота, это моя библиотека, – промолвил Дава, ласково коснувшись ближней полки.

– Что вы здесь делаете? – пошатнувшись, прострекотал самый ловкий вор Тибета.

– Жду тебя, – ответил лама, ступив в полоску лунного света.

– Я… э-э… я просто хотел выпить воды…и заблудился… – пролепетал воришка теряясь и путаясь в метущихся мыслях.

– Не ври мне, Чжи Мин, ведь ты искал золота. Ведь за этим ты и пришёл сюда с самого начала, не так ли? – возразил наставник, тускнея в таинственной ночной синеве.

– Я… нет… я… – промямлил юноша, мучительно подыскивая слова для хорошей отговорки. – «Как он догадался?» – в то же мгновение ошарашено подумал Чжи Мин, совершенно сбитый с толку.

– Что Чжи Мин, ложь тяжело рождается, тяжело оседает на сердце, тяжело произносится, особенно если ты не подготовился к ней?! – произнёс лама, едва приметно засветившись грустной улыбкой и врунишка ошеломлённо замолчал, таращась на учителя. – Ты полагал что у меня хранится много спрятанных ценностей и в чём-то ты оказался прав. Тот свиток что ты так пренебрежительно бросил на пол одна из них, – возвестил Дава, пытливо рассматривая смятение в облике ученика. – Подними его пожалуйста, – попросил старец, обняв ладонью белые камушки чёток и оторопелый воришка поднял бумагу, подав её ламе. – О, благодарю тебя, – провещал мудрец, беспечально улыбнувшись.

– Не за что, учитель… – прокрякал Чжи Мин, чувствуя что сходит с ума, когда Дава развернул письмена.

– Три дороги ведут идущего к священному престолу Владыки. Путь царя, путь лодочника и путь пастыря. Бодхисаттва царь прежде всего стремится обрести сущность Будды и затем лишь проявляет заботу о мире, подобно царю, опекающему своих подданных. Бодхисаттва лодочник по одному спасает всех страждущих, подобно лодочнику перевозящему нуждающихся с одного берега на другой. Бодхисаттва пастырь прежде всего спасает всех существ мира и лишь затем входит в блаженное упокоение вечности, подобно пастырю загоняющему скот во хлев и последним входящему в дом, – прочёл старец и оторвав взор от строчек, взглянул на ошарашенного грабителя. – Вот моё сокровище, Чжи Мин, вот моё истинное сокровище, другого у меня нет, – уведомил Дава, свернув письмена.

– Спасти всех? – пробормотал Чжи Мин, с трудом выхватывая суть прочитанного из бешеной кутерьмы кружащихся мыслей.

– Да, вот чем мы здесь занимаемся, праведным служением, усердием и молитвой очищаем ауру света, помогаем немощным, спасаем заблудших, вразумляем безумных, надеясь что произнесённая истина преобразит землю и человечество, – промолвил старец, в чьём хрупком облике незримо воздвиглась великая необъятность праведности.

– Но ведь это не возможно… – проквакал Чжи Мин, ещё сметаемый бушующим пожаром ошеломления.

– Не возможно жить воровством, дорогой друг, – возразил Дава, всезнающим взором глядя на юношу. – Вор крадёт всё что плохо лежит и ему всё равно кого обворовывать. Он может обокрасть мать, друга, ребёнка, вдову или даже нищего старика, но это не принесёт ему счастья и краденое быстро кончается, не так ли? – осведомился мудрец, провозгласивший доходящую до сердца неоспоримую истину и Чжи Мин ответил ему поражённым молчанием. – Ну всё, иди спать, Чжи Мин, – изрёк Дава, видя что любые слова уже излишни.

– Как вы обо всём догадались? – ошарашено пробренчал юноша, с трудом шевельнувшись.

– Это не имеет значения, иди спать, Чжи Мин, – отмолвился старец, холодно преклонив голову и онемелый воришка заковылял прочь, скрывшись за дверью потрясённый и сломленный. Дава поцеловал священную рукопись, с почтением возложив её на полку.

Глава 4. Колесо

Ночь тёмной бескрайностью лежала на монастырском подворье. Осеребрённая огнём луны, всё вокруг околдовала сказочным сном её волшебная тишина и бесшумно растворив дверь Чжи Мин спустился с крыльца.

– «Как так получилось? Откуда он мог всё узнать?» – изумился юноша, растерянно глянув в искрящиеся монеты звёзд. Запутавшись в смутных раздумьях он в последний раз оглянулся на обитель и зашагал прочь навсегда покидая её.

– Чжи Мин, куда ты? – вдруг раздался в дымящимся сумраке безмятежный голос и беглец застыл словно вкопанный у монастырских ворот. Обернувшись он рассмотрел окаймлённый луной силуэт наставника, оторопело выдавив из себя единственную невнятную фразу:

– Вы не спите?

– Я молился, – ответил старец, выступив из темноты. – Так позволь мне повторить свой вопрос, куда ты направляешься? – осведомился просветлённый, сделавшись твёрже чертами лица.

– Ухожу, – глухо отмолвился Чжи Мин, отворачивая взгляд.

– Но ведь по-моему я не выгонял тебя, – заметил Дава, источая несокрушимое спокойствие.

– Думаю после того что я натворил мне лучше уйти, – промолвил юноша, пряча взор под ноги.

– Любопытно… – проронил наставник, с удовольствием отметив что в воришке имеется не малая доля совести. – А может быть всё-таки останешься? – поинтересовался лама, настороженно всматриваясь в собеседника.

– Как это? – пробормотал Чжи Мин, не поверивший собственному слуху.

– Ну нет ничего хуже путника так близко подошедшего к великой истине но так и не отыскавшего её, – провещал Дава, глубокомысленно скрестив пальцы.

– Как? И вы согласитесь оставить меня? – ошарашено пролепетал мальчишка, от волнения схватившись за лоб.

– Конечно, ведь обокрасть меня ты не сможешь, а вот послушать и поучиться заповедям Владыки тебе будет полезно, – возвестил мудрец, как ни в чём не бывало улыбнувшись ошеломлённому грабителю.

– Э-э-э-э… – одеревенело промычал юноша, вообще не зная что сказать на это.

– Так ты согласен? – полюбопытствовал старец, пряча во взоре замысловатую хитрецу.

– Со-гла-сен… – пробренчал Чжи Мин, весь изборождённый холодной дрожью.

– Тогда ступай в келью и поскольку у тебя выдалась тяжёлая бессонная ночь, можешь не приходить на утреннюю молитву, – сказал Дава, в обличье которого разлилась бескрайняя премудрость.

– Спасибо, учитель… – промямлил несостоявшийся беглец, неуклюже поковыляв к обители. – А как вы догадались что я пойду здесь в это самое время? Как вы вообще обо всём догадались? – оглянувшись, смятенно прострекотал он.

– Видишь ли, правильная жизнь и неукоснительное следование заповедям Владыки, наделяют некоторыми особенностями, – сообщил лама с едва уловимой крупицей улыбки и юноша изумлённо побрёл к монастырю.

Переплетаясь с сонным безмолвием сада с чёрных небес туманным сумраком опустился рассвет.

– Доброе утро, приступим к молитве, – изрёк старец, с отрадой заметя бледную фигуру Чжи Мина среди послушников. – Жизнь самое ценное, жизнь самое великое, она самое простое и одновременно самое сложное. Кто постигнет её законы станет Буддой, – промолвил Дава, закончив свою молитву последним. – И вот дорогие ученики объясняю вам первую благородную истину: Муками сопровождается рождение, беды сопутствуют взрослению, мучительна старость и потому вся жизнь страдание, – произнёс лама, покачнувшись на брёвнышке. – Из этого происходит благородная истина о причинах страдания – а это влечения, вожделения, страсти, а потому избавление от них есть освобождение от всех мук, – уведомил старец, чьё умиротворённое лицо нежно тронуло солнце. – И вот друзья благородная истина о преодолении страстей и вожделений: а это есть праведное воззрение, праведное устремление, праведная речь, праведные деяния, праведное усердие, праведное осознание, праведное созерцание, праведное мышление, – возвестил Дава, сжимая в ладони белые грани чёток. – Это великий путь к просветлению Будды, этому пути я постараюсь вас научить, а вы подумайте о том что услышали и постарайтесь запомнить, – указал наставник, не приметно улыбнувшись.

– Сколько не думай, а получается во всём я должен себе отказывать, – пробурчал Пуньцог понуро завозившись на подстилке.

– Иначе невозможно. Тот кто не желает обуздывать свои влечения, после горько платится за это, – отмолвился просветлённый, чьи морщины прорезались глубже. – Однажды ко мне пришёл человек, рассказавший свою печальную историю жизни. Он тоже не считал нужным сдерживать своих желаний и сейчас я расскажу о том что произошло с этим беднягой, – провещал Дава, ссутулившись. – Звали его Ким Джи, и однажды у него тяжело заболела мать. Чтобы скопить денег на лечение, он долго работал в соседней деревне и собрав достаточную сумму отправился домой, но к несчастью ему встретился распутный кабак. Время было позднее и вопреки благоразумию Ким Джи решил выпить немного пива, – посетовал учитель и припоминая образ своего давнего гостя лама грустно вздохнул. – Но выпив первую кружку он не смог удержаться и начал пить дальше, а рядом трапезничали гадкие люди. Заметив что у парня много денег они дождались когда тот захмелеет и после ограбили его, – поведал старец, рассматривая смутившихся учеников. – Протрезвев Ким Джи осознал что ему не вернуть денег и мамы не вылечить, поэтому, он сломя голову помчался сюда. Разыскав меня он плакал и просил о помощи, но к тому времени мама уже умерла и к сожалению, я ничем не смог ей помочь, – припомнил Дава, огорчённо преклонив веки. – Вот так Ким Джи потерял самое дорогое, а ведь всё могло сложиться иначе, – заключил Дава, по лицу которого забродили мрачные тени.

– Почему всё так горестно? – пробормотал Чжи Мин, угнетённый рассказом.

– Подойдите все ко мне, – попросил учитель, подобрав лежащую у ног палочку. Встав с подстилок ученики приблизились, а старец принялся вычерчивать на земле странную картину и вскоре иноки увидели три круга заключённых сами в себя и трёх животных в них. В первом круге бежала свинья, во втором извивалась гадюка, а в третьем лихо разметав крылья скакал петух. Затем, Дава изобразил страшного, скалящегося монстра, схватившего когтистыми лапами окружности. – Слушайте внимательно, ученики, эти три сферы есть колесо бытия, а это невежество, – изрёк лама, указав на свинью. – Гнев – пояснил наставник, изобличив гадюку, – Страсти, – объявил мудрец, коснувшись палкой мчащегося петуха. – А это… – уронил старец, наведя указку на жуткое чудище, – Страдание, скорбь, мука бытиём повелевающая. Так устроен мир, он полон несправедливости, зла и страдания порождённых гневом, невежеством и страстями, но если одолеть эти пороки, то великое множество зла и страданий не коснуться вашей судьбы, – сообщил Дава, обозревая молчаливые лица иноков. – Старайтесь очиститься, просветлённому духу, злобное чудовище скорби не способно причинить вреда, – заверил старец, росчерком ноги стерев злобную рожу монстра и онемелые ученики, оторопело уставились на погубленное страшилище.

Глава 5. Сердце

Большим огненным яблоком солнце озолотило каменные стога гор, жаркими лучами согрев обветшалую спину монашеской обители.

– Особенно я люблю утреннюю молитву, за то, что после неё можно позавтракать! – неповоротливо топая к столовой пробряцал Пуньцог иудейскому послушнику. Удивительное происшествие, но обжора теперь весьма расторопно уплетал монастырскую кашу, обязательно черпая добавки.

– Будьте благодарны за то что сыты сегодня, ибо не все вольны насытиться в этом мире. Произнесите молитву благодарности Владыке и каждому голодающему пожелайте иметь такую же тарелку еды, что дарована вам, – по обыкновению провещал Дава, вместе с учениками усаживаясь за стол.

– Да я такой беды и врагу не пожелаю! Есть самую убогую кашу на свете да ещё и не вдоволь, – раздосадовано пробурчал Пуньцог в одно мгновение слопав миску варева.

– Это потому что ты привык объедаться и обычное количество пищи уже не насыщает тебя, – промолвил старец, огорчённо стиснув ладони. – Следует терпеть и молиться Будде, чтобы научиться умеренности. Будет очень трудно, но со временем ты освободишься от чревоугодничества, – сообщил Дава, отставив свою тарелку и обжора недовольно наморщил короткий нос.

– Я и без того умеренно кушаю, – пробрюзжал Пуньцог, отправившись за добавкой.

– От умеренности брюхо не отрастёт, – возвестил мудрец, зашагав из трапезной.

– А вы не поедите с нами? – спросил Пак Ен, едва не выронив ложку.

– С сегодняшнего дня я только ужинаю, – оглянувшись, откликнулся старец.

– Сумасшедший старик… – не слышно профырчал тучный детина, исподлобья зыркнув на ламу.

– А вы как позавтракаете, собирайтесь в дорогу, мы идём в деревню, – неожиданно объявил ученикам Дава, разом всех озадачив.

– Делать больше нечего, как только ноги околачивать, – проворчал Пу Хен, раздосадовано уткнувшись в собственную тарелку.

– Почему это? – проквакал ленивец, невообразимо опечалившись.

– Сумасшедшему старику подумалось что это будет не лишним сегодня, – отмолвился Дава, глубокомысленно взглянув на лентяя и затем вышел, а Пуньцог оторопело распахнул рот.

Небо разостлалось блистающим синим полем. Солнце веселее и ярче осыпало камни гор ласковым пламенем. Одинокая дорога безмятежно слушала неторопливые слова великого наставника.

– Нескоро подходила, но настала пора сказать о том великом, без чего всякое устремление напрасно, знание бесплодно и само существование бессмысленно. Эта наша беседа о сердце, – проговорил ученикам Дава, затянувшись странной молчаливой улыбкой. – Дом духа в сердце, вся истина и вся вселенная помещается в необъятной его глубине. Доброту, сострадание, жертвенность, любовь, эти сокровища преображающие мир способно хранить сердце, – поведал старец, прижимая к груди белые бусины чёток. – Теплота сердца подобна неугасаемому очагу. Лишь это тепло даёт расширяющий душу свет. Сердце добра сеет радость и благо. Оно творит чудеса, которые будут невероятными, бессердечным вовеки не достичь этого прекрасного волшебства, – повествовал Дава, что-то рассматривая в бескрайних, сияющих небесах.

– Почему это? – недоверчиво прогудел Пуньцог, отирая нос.

– Лишь благое наполнение окрыляет и наделяет даром всех чудес. Сердце предавшееся добру излучает непрестанную благодать, ему даруется невозможное, – изрёк лама, взглянув на детину и ехидная ухмылка гадюкой проползла по надменному лицу Пу Хена.

– В моей деревне живёт злобный колдун, он видимо слыхом не слыхивал о ваших поучениях, потому что его чёрное сердце как раз творит невообразимые чудеса! – язвительно скривившись, провещал гордящийся собой умник, но Дава не задумываясь ответил:

– Сила тьмы велика, но там где тёмное сердце изнурённо волочится, сердце добра парит словно на крыльях. Какие бы чародейства не вытворяло зло, добро всегда останется превыше.

– Вы в этом так уверены?.. – желчно прогнусавил Пу Хен, совершенно не поверив словам учителя.

– Более чем, друг мой, сердце поклоняющееся злу сознательно и бессознательно извергает ядовитые стрелы. Оно уничтожает тепло и подобно упырю высасывает душевные силы. Именно поэтому опустошённой развалине ненависти во веки не превзойти сердца переполненного любовью, – уведомил мудрец, радуясь произнесённой истине, но Пу Хен отгородился от наставника ледяной усмешкой. – Можешь не доверять, истина всё равно останется истиной. Она не умалится от того, что один невера отвернулся от неё, – заметя отчуждение промолвил Дава. – Кто любит добро, тот на пути сердца. Кто мыслит чисто, тот на пути сердца. Мудрость противоположна уму, но прекрасно украсить ум мудростью, она свет сердца. Возложите думы на сердце. Нигде иначе не преобразится мысль как на престоле сердечном, – удостоверил мудрец, кинув взор в блёклую даль, где в низине, словно в уютной колыбели, лежала скромнаядеревенька. – Видьте глазами сердца, оно есть храм, – произнёс лама, обернувшись к ученикам. – Доверяйте ему, сердце умеет различать зёрна нечисти. Потому ни улыбка, ни насильственная ужимка не скроют тёмного притворства, – сообщил просветлённый, глубокомысленно сомкнув очи. – Служение сердца велико на весах мира. Без сердца ничего не поймём и ни на шаг не продвинемся. Истина будет жить там, где не сгнило ещё сердце. Добросердечие надёжный путь к истине и величию Будды. Добросердечие возжигает огонь согревающий мироздание! – указал наставник, молитвенно скрестив пальцы. – Через сердце входит сам Владыка, так положите мысль свою во свете и дайте Будде посетить ваше сердце. Иначе тесно будет без Владыки в пустом сердце, тогда словно горох в бараньем пузыре задребезжит в нём тёмная злоба, – возвестил Дава, обходя огромный обломок скалы.

– Как же вступит туда Владыка? – удивившись, полюбопытствовал Чжи Мин.

– Исполняйте святые обеты Его и не заметите как войдёт, – сказал посвящённый, услышав далёкий шелест реки. – Наполните сердце Владыкою, так чтобы тьме не протиснуться туда. Храните сердце чистым, дабы Светлейшему можно было войти и окружить вас неземной благодатью, – посоветовал наставник, осторожно сходя с обрывистого поворота дороги. – Введённый образ Владыки не потускнеет и в любой час подоспеет на помощь. Не устами только повторяйте имя Будды, но всей душой воспримите и не выйдет Он оттуда, будто камень вточенный в землю горной водой, – рассудил лама, опираясь на огромную глыбу скалы. – Блаженство когда Царь сердца входит в чертог сужденный! Следует оборониться Владыкою, ведь так не легко жить без Него! – провещал старец, на мгновенье прикрывшись ладонью от ослепительного солнца. – Не тревожьтесь, сердце не переутомится Буддою. И если отдали его Владыке, Он воздаст во сто крат, – заверил Дава за беседой даже не заметивший когда неказистой вереницей потянулись крестьянские домики.

– «Ох, вот и деревня, может сейчас наконец-то старый зануда перестанет болтать?!» – изнурённо помыслил Пуньцог, весь долгий путь умиравший от скуки. Неожиданно из проулка, ведомая близкими, выбрела тяжело больная, согбенная женщина и нерадивый детина угрюмо покосился на неё. – «Чего это с ней?» – озадачился Пуньцог, глядя как страдалица еле передвигает хворые ноги.

– Посторонитесь, – встревожившись, велел Дава послушникам и они в смятении расступились. Поддерживаемая родными крестьянка проковыляла мимо и тогда лама неощутимо коснулся ладонью её спины. – Идёмте, не будем терять времени, – поторопил старец учеников, безоглядки зашагав прочь, а селянка одеревенело замерла.

– У меня ничего не болит… – выпрямившись, ошарашено промямлила женщина. – У меня ничего не болит… я могу ходить! – пробормотала она, огорошено озираясь по сторонам и не понимая как это произошло.

– Чудо… это чудо! – застрекотали родственники, восторженно обнимая исцелённую.

– Как вы это сделали? – оторопело уставясь на учителя, вопросил Пу Хен.

– Сердце истинного света не способно существовать без жертвы отдаяния. Отдаяние есть божественный признак, но жертва тогда делается истинной, когда становится неотъемлемой природой души. Умственная жертва будет не искренна и не божественна, – изрёк мудрец, находя много умственной спеси в душе Пу Хена. – Жертва ваша должна стать постоянной. Полюбите жертвенность как ближайшее общение с миром высшим. Она великая ступень восхождения к престолу Будды, – разъяснил Дава, изгоняя из памяти воспоминание о совершённом милосердии.

– Погодите, погодите! – обеспокоено прокудахтал Пуньцог, вытаращившись на ламу. – Это что же получается, я только помогай всякому встречному, а взамен чего? – встревожено пропыхтел ленивец, зачуяв не доброе.

– Взамен подлинное счастье, подлинная радость и подлинное благополучие, – отозвался учитель, оглядывая невзрачные крестьянские подворья, за чередой которых доносился шум беспокойного рынка. – Пусть каждое сердце источает дары милосердия. Среди огней сердца самый яркий пламень самопожертвования. Ничто так не окрылит как беспредельное духовное подаяние, которое не почитается глупцами, как не ценится ими всё незримое, – проронил Дава, выйдя на суматошную перепутицу торговой площади.

– И чего нам здесь надо? – проворчал Пуньцог, заворожёно глазея на лотки со сладостями.

– Посмотрим на добрых людей, – сказал наставник, отведя учеников в сторонку, как неожиданно торговцы жутко перессорились. – Невежи полагают, что предательство заключается лишь в поступках, не ведая что оно кроется во всяком порицании и осуждении, – возвестил просветлённый, нахмурившись. – Злоба не отделима от предательства и клеветы. Злобное слово будет предательством. Одно чёрное древо питает эти позорные ветви, к тому же бранные слова чернят дух, пространство и ауру невидимой сажей, – поведал мудрец, отступив от послушников. – Спешно отучайтесь от ужаса чёрных слов, будто грязь из под колеса брань липнет к душе и непросто затем омыть её, – предостерёг старец и взглянув на скандалистов пристальнее вымолвил:

– Здесь примешана ещё чумазая помуть алчности. Они ссорятся не ради благополучия людей, а из-за их кошельков.

Велев ученикам ждать, Дава приблизился к лоточникам, обронив всего несколько фраз. Тогда словно по волшебству шальная ругань угасла и старец возвратился к монахам.

– Что вы такое сказали им, учитель? – поинтересовался странник из Назарета, впечатлённый невероятной переменой.

– Только очевидное. Я объяснил, что сквернословие распугивает людей и если не прекратится то покупатели вовсе исчезнут, – ответил лама, послав Иисусу осколок улыбки. – Бессмысленно говорить увязшим в жадности негодяям о красоте речи и погублении духа. Лучше скажите им, что деньги уходят, – заметил старец, оправляя багровые складки мантии и Пуньцог одобрительно закивал головой, когда суетный рынок боязливо притихнув вдруг онемел. Замерев и оторопев, зеваки таращились на душевнобольного, что нагишом скакал на метле. Сумасшедший этот был свиреп, лицо его искажала дикая ярость, глаза полыхали, грязные волосы торчали дыбом.

– Э-э, да он голый! – расхохотавшись воскликнул Пуньцог, тыкнув пальцем в сторону помешанного, но учитель отвёл руку насмешника, безбоязненно направившись к умалишенному. Удивительно, но буйный сумасброд безропотно подпустил к себе старца, который вымолвив что-то, коснулся чётками его лба. Неожиданно зверское бешенство вдруг спало с безумца, взгляд мужчины стал спокоен. Прикрывшись метлой он поспешил скрыться от людских глаз, а толпа ошеломлённо уставилась на Даву. В тот же миг, словно змеи поползли восторженные шёпотки о том, что великий маг посетил деревеньку, тогда лама поторопился уйти от восторженных слов и взглядов.

– Если задуманное исполнено значит больше нечего делать. Мы уходим, – не мешкая указал наставник оцепенелым ученикам и те последовали за ним.

– Как это вы вернули разум сумасшедшему? – прострекотал Пу Хен, потрясённо моргая и не веря в произошедшее.

– Он был не умалишённый, но одержимый, – изрёк лама, не взглянув на спросившего. – И я ничего не совершал. Моей была только молитва, в которой я просил Будду изгнать демона из бедняги. Владыка исцелил бесноватого, – уведомил старец, мысленно послав благодарность Светлейшему.

– Как же случилось одержание? – споткнувшись, изумлённо полюбопытствовал Кан Су.

– Лишь от неразвитого, слабого, духа происходит оно, – отмолвился мудрец, прижав белую нить чёток к груди. – Чистые сердцем не подлежат заразе одержания, но сердца тухлые привлекают ужасных сущностей, – объяснил Дава, уступив дорогу крестьянину с мешком зерна на спине. – Одержание происходит лишь когда доступ открыт. Уже заранее зло шепчет и подготовляет болезненный дух к безжалостному рабству. В закабалённое сердце свободно селятся привлечённые болезнью духа бесы. Злобные эти твари подчиняют себе и волю и душу. Удел одержимых тяжек, – сообщил лама, сожалеюще качнув головой. – Усерднее совершенствуйтесь и будьте осторожнее с одержимыми. Тёмные обычно по одиночке вселяются в жертву, но если особо больна душа человеческая, то входят в неё в пятером, или даже по десятку и властвуют, – провещал наставник, оставляя позади неугомонную сумятицу рынка. – Осторожность чрезвычайно нужна воину света. Каждый бес владеющий очень чуток к мыслям, особенно когда подозревает, что раскрыто его присутствие и тогда уже на всякое злодейство способен пуститься он, – оглянувшись на солнце возвестил Дава, озадаченным послушникам.

– Почему же этот бес ничем не посягнул на вас? – пробряцал Пуньцог, оторопело раздув щёки.

– На меня он никак не мог посягнуть. Мой дух слишком велик для него, – произнёс мудрец, сомкнув ладони. – Тёмные только тогда отваживаются напасть когда видят что слабоват гонитель их. Потому-то и притих мой бесёнок, словно нет его вовсе, – с весёлой хитринкой во взоре поведал старец. – Неудачную нынче прогулку совершил ты сегодня, сказал я ему на прощанье, – с философской улыбкой проронил учитель.

– Но ведь мы не видели как изгнался демон, может быть он и вовсе не исчезал? – заспорил Пу Хен, оголтело хватаясь за единственное разумное противоречие в своей голове.

– Зато видели как воля и разум возвратились к порабощённому бедняге, – невозмутимо ответил Дава, развеяв в пыль все возражения и придира умолк. – Пока что невидимо это для вас, но упорно восходя по пути совершенствования, откроется вам и то как поджав хвосты улепётывают бесы от светлой благодати Владыки! – пообещал святой, обернувшись к Пу Хену.

– Ух-ты! Хочу изгонять бесов! – воскликнул тучный детина, немыслимо воодушевившись.

– Изгони прежде их из себя, а уж после думай о других, – указал лама, остудив торопыгу.

– И сколько времени надо ждать? – раздосадовано вопросил Пуньцог, померкнув от огорчения.

– Годы, – в спокойствии молвил просветлённый и едва уловимая печальная улыбка коснулась его уст. – Чтобы обрести силу повелевать тёмными духами, прежде всего нужно очиститься самому. А на это положатся годы, – уведомил старец, затуманившись накатившими мыслями и Пуньцог смятенно поджал губы.

– Отчего же всё-таки мы ушли? Люди были очень рады. Разве не приятно вам восхищение? – поинтересовался Пак Ен, недоумевающе вздрогнув.

– Я выпросил у Владыки чудо не для того чтобы мною восхищались, а дабы исцеление получил недужный, – откликнулся мудрец, созерцая простенькие крестьянские хижины укрытые соломой. Неказистые подворья блёкло плелись друг за дружкой и слышался вялый гомон домашних птиц копошащихся в зеленевшей травке.

– Вы могли бы прославиться, но только прозябаете в безвестности! – укорительно заметил Пу Хен, не понимая, не уразумевая учителя.

– Я рад, что жизнь моя прошла в отсутствии славы ибо весь почёт и вся слава непременно оканчиваются могилой, – отозвался Дава, светло улыбнувшись послушникам и Пу Хен отвернулся от ламы.

– И что же не важна по-вашему слава? – пробренчал тучный детина, удивлённо морща лоб.

– Об этом спросите-ка лучше у того человека. Он куда рассудительнее меня всё вам разъяснит, – возвестил просветлённый, указав в безлюдную улочку и келейники растерянно всмотрелись в пустоту.

– «Старик кажется свихнулся!» – помыслил Пуньцог, озабоченно оглянувшись на учителя, как вдруг, из-за угла, вывернулось похоронное шествие. Погребальный ход был пышен, ведь хоронили очень знатного мертвеца и богатые носилки, увенчанные золочёным узором, несли множество слуг. С оледенелой маской печали на преклонённых лицах роняли горькие слёзы родные покойника. Сам же труп облачённый в роскошные одежды лежал безразлично и отчуждённо.

– Право, куда лучше многих знает этот бедняк, чем оканчивается вся роскошь и весь почёт, – с грустной улыбкою провещал Дава, остановившись у покосившегося заборчика. – Но оставим горемыку, ибо слишком тягостны раздумья его, – сказал старец, бросив сочувственный взор в сторону от носилок и ещё более смутив учеников.

– Какие это раздумья у покойника? – изумлённо прокрякал Пуньцог, выпучив глаза.

– У покойника никаких, а вот дух что идёт за собственными носилками горюет, что скопил груду богатств, ненужных и совершенно бесполезных в мире возвышенном, – проговорил лама, сожалеюще рассматривая тень несчастного богача и ученики не увидели как заслышав слова Давы, призрак плетущийся за умершим телом безутешно заплакал.

– «Спятил старик!» – оторопело рассудил Пу Хен, когда несуразные крики неожиданно перебили поток его осуждений. Неуклюже волоча ноги, из-за ограды ближнего дома, вывалился умалишённый юноша. Неопрятный и тучный он брёл пошатываясь, сам не ведая куда, при этом горланя во весь распахнутый рот бессмысленные вопли:

– Э-э-э-э-э-э-э-э… У-у-у-у-у-у-у-у… Ы-ы-ы-ы-ы-ы…

– А на улице погода тёплая! – с важностью возгласил безумец приковыляв к ламе.

– Действительно, – задумчиво согласился мудрец, взглянув в ясное небо и юноша поплёлся своей дорогой, вновь затрубив во всю шумливую глотку:

– Э-э-э-э-э-э-э-э… У-у-у-у-у-у-у-у… Ы-ы-ы-ы-ы-ы…

– Безумие взошло на престол духа. Безумие овладело путником, но кто знает какую святыню он осквернил, какую истину опорочил? – изрёк старец, тоскливым взором провожая сумасшедшего. – Но безумие ещё не окончание пути, к тому же умалишённые с самого рождения проявляют ясную связь с миром надземным, когда разумные крепко покрылись корою своего рассудка, – пояснил наставник, повернув на соседнюю улочку. – За чванливым забором разума мир высший не виден, – сообщил Дава, назидательно коснувшись своего лба и Пу Хен скорчил надменную гримасу.

– Почему же вы не исцелили этого полоумного как бесноватого? – поинтересовался Кан Су, приблизившись к ламе.

– Я не мог, – ответил просветлённый, обойдя ветхую, кособокую телегу. – Одержимый был покорён бесом, но этот юноша по рождению своему получил безумие, а это уже узы кармы. Не гоже мне недостойному вмешиваться в её пути, – поведал старец, преклоняя взор.

– Но получит ли он исцеление? – смутившись полюбопытствовал путник из Назарета.

– Каждая смена жизни подобна лекарству, исцеляет какую-то нездоровую сторону. Проведя в безумии этот век, в следующим он будет мыслить разумно, – заверил наставник мысленно улыбнувшись Иисусу.

– Вот это он жирный!!! – удивлённо пробормотал Пуньцог, припомнив облик умалишённого.

– Что же такого нужно сотворить в прошлом существовании, чтобы в этом оказаться без ума? – вопросил Чжи Мин, очень заинтересовавшись рассказами учителя.

– Оскорбление святыни, насмешка над святыней, извращение истины, вот то что неизбежно карается безумием и другими тяжкими несчастьями, – промолвил Дава, смотря как редеют сельские домики. – Различны образы кармы, но возмездие всегда будет справедливым и не редко насмешливым, ибо высшая истина не гнушается иронией, – указал старец, ласково коснувшись цветущей яблони.

– Истина не гнушается иронией, а порожний желудок обеда! – встрепенувшись со всей значимостью проквакал оголодавший Пуньцог и монахи рассмеялись.

– Если проголодались, то заработаем себе хлеба, – предложил Дава, низвергнув лентяя в безутешную тоску.

– Я и без того уже с ног валюсь, давайте лучше попросим! – необыкновенно расстроившись проворчал ленивый детина.

– Еду следует заслужить, а попрошайничество унижает достоинство и осушает душу, – возвестил мудрец, указав на крестьянина возделывающего крупную пашню и Пуньцог удручённо побрёл за наставником в поле. – Труд добрый есть накопление сокровища. Труд это молитва и красота, он все грани величия, – проговорил лама ученикам и не мешкая встал за плуг.

Глава 6. Счастье

Утро серебряным фонарём озарило зевающий рот Пуньцога, вялой копной торчащего среди послушников.

– Кто стремится к добру, должен быть готов терпеть зло. Горестно вступление на путь служения. Не венцами человеческой благодарности устелена стезя героя. Всякое полезное продвижение по лику земли будет встречено поруганием, – произнёс лама, краем взора зацепив раззевавшегося ленивца. – Но царственность духа заключается в смирении и бесстрашии. Дух царственный подобен горнилу и самоотвержение его удел, – поведал старец, оглядывая учеников. – Дух великий проживает последнюю жизнь. Потому конечное пребывание на земле особенно тяжко, ибо каждое преддверие подвига есть ступень тяжкая, – проронил Дава, оправив складки багряного одеяния. – Путь к последнему воплощению идёт многими сменами существований, ибо для такого великого восхождения дух должен закаляться столетиями и жить в беспрестанном подвиге ища одной истины, – возвестил мудрец оперевшись рукой о колено. – При застое духу не возможно продвинуться, лишь поиски правды приводят к возвышению. Дух есть пашня, истина – семя. Семена познания получаем мы и исцеляем поруганную природу духа, – сказал наставник, заметя что Пуньцог наплевательски ковыряет в носу. – Благодать познания помогает омыть грязные пятна души, но из века в век нуждается в бережном сохранении, – изрёк лама, отвернув взор от лентяя.

– Это что же, целую вечность рождайся, изучай истину и терпи горести? – пробаял Пак Ен, озадаченно уставившись на Даву.

– Да, но не просто узнавай истинное, а водворяй его в жизнь, – рассудил просветлённый, качнув белой нитью чёток. – Поддерживайте узнанное прилежным исполнением, не то всё окажется тщетным, ибо не хранящий приобретений, утрачивает обретённое, – предостерёг наставник, соединив ладони. – По пятам, неотступно следуют за нами злые помыслы и желания, а это демоны пытаются низвергнуть нас на низшую ступень духа и заставить служить тёмному злу, – указал старец, настороженно понизив голос. – Это бесы усиленно нашёптывают все пути злобы, усердствуя отмести возгласы дружеские. Друзья незримые тоже очень стараются направить путника к свету, но человек к несчастью склонен слушать голоса лукавые, – сообщил Дава, чьих седых волос коснулся прохладный ветер.

– А я вот никаких голосов не слышу, – пробряцал Пуньцог, неожиданно всколыхнувшись.

– Я тоже! – скорчив ехидную ухмылку бросил наставнику Пу Хен.

– Слышите, только принимаете за свои. Голоса звучащие это мысли неожиданно пришедшие к вам. Одни советуют поступить так, другие иначе. Вам следует распознать их посланников! – объявил святой, очень удивившись тому что Пуньцог вообще что-то расслышал. – Трудно унять тьму. Непросто заглушить вой злых демонов норовящих ворваться во всякую не затворённую дверь души. Со временем научается путник слышать тех, кто за много лет сделался ему близок, – преклонившись объяснил лама и Пуньцог озадаченно зачесал затылок. – Всякий дух нуждается в благих намерениях. Сердце затуманенное ложными нашёптываниями неминуемо окажется в зияющей пропасти тьмы. Тогда даже низшее покажется ему высшим, – уверил посвящённый и взор старца отпал в сторону упершись во что-то незримое. – Закончим нашу беседу, идёмте встретим гостей, – молвил Дава, поднимаясь с брёвнышка и ученики в смятении покинули сад. Однако во дворе не было ни души и монахи непонимающе глазели на ламу ожидавшего неведомых гостей на крылечке. Время шло, а у ворот никто не объявлялся и послушники ещё больше озадачились. Скроив насмешливую мину Пуньцог немо покрутил пальцем у виска, так и застыв при виде тихо въехавшей повозки. Тогда усмешка будто змеиная шкура сползла с ленивца и он оцепенел истуканом.

– У! – смог лишь огорошено промычать толстяк, указывая всем на сорокалетнего возницу и мрачно ссутулившуюся женщину.

– Непросто было доехать. Довелось повозиться в пути?! – приблизившись к телеге поинтересовался наставник и ямщик огорошено потёр лоб, совершенно не понимая откуда этот старик мог знать, что в дороге пришлось вправлять слетевшее колесо. – Ну, голубушка, с чем пожаловала? – полюбопытствовал меж тем Дава, помогая гостье спуститься.

– Отче, я долго ехала к вам чтобы поделиться горем, – проронила она, трепетно обнимая руки старца. – Моего единственного, любимого малыша унесла смерть. Я всякий день плачу и мне самой не хочется жить, – посетовала несчастная и слёзы замерцали в её очах.

– Бояться и не понимают высшего блага, не знают люди главного, но превосходно разумеют бессмысленные пустяки. Малыш умер и оказался счастливее нас, – отстранившись произнёс лама и женщина от изумления перестала плакать.

– Как? – ахнула она, потрясённо таращась на старца.

– Потому что мы не можем знать какие беды, скорби и страдания постигли бы вашего сыночка если бы он остался жить. Мы ничего об этом не знаем, а смерть эта та черта за которую не переступят никакие страдания, – возвестил просветлённый, смотря на окаменелое лицо селянки. – И почему ты, уважаемая, думаешь, что промучившись в этом жестоком свете ещё несколько десятков лет твой сын стал бы счастливее? – проговорил Дава с недоумением во взоре. – Умерев сейчас так рано, малыш не испытал никаких бедствий, ужасов и скорбей этой страшной, тягостной жизни, почему ты считаешь это трагедией? – осведомился наставник, растерянно поджав плечи. – Ребёночек теперь находится в царстве прекрасном, царстве справедливом, мире благословенном где его никогда не коснётся вообще никакое зло. Он уже дома, а нам с вами ещё туда только идти и Владыка ведает сколько! – заметил мудрец, видя как меняется, светлеет оторопелая гостья. – Так почему ты плачешь? – вопросил он, беззаботно оперевшись о телегу.

– Я… я больше не буду… – пробормотала женщина, моргая изломанной, неказистой улыбкой. – Я всё поняла… я поняла… – утираясь, пролепетала она.

– А дети у тебя ещё будут. Двое, мальчик и девочка. Лучше позаботится о них чем попусту горевать о том что не стоит печали, – задумчиво вглядываясь в собеседницу изрёк Дава, позади которого Пуньцог ошарашено тёр загривок.

– Спасибо вам, отче… – радостно прострекотала селянка, поклонившись учителю и простившись с ним.

– Будьте счастливы, – промолвил старец, проводив уезжающую повозку.

– Ну вы даёте! – огорошено проквакал тучный ленивец, крайне впечатлённый мудрыми наставлениями.

Оранжевая полоса сумерек пламенно перечеркнула бескрайний свод небес, огненным хвостом подпалив маленький садик.

– Любовь основа вселенной, всей истины и всей жизни. Научившись судить о чувствах, изберите достойнейшее из них и оно будет любовью, – произнёс Дава, рассматривая сидящих на подстилкахучеников. – Умеющий любить имеет всю мудрость и всю истину, такого человека уже без надобности учить совершенству. Постигайте священную суть любви, нет продвижения без неё, – уведомил старец обнимая чётки, на чьих белых гранях вспыхнули рубиновые блики вечера. – Тернии в саду нетерпимы, так же не переносимо зло в жизни, – провещал наставник, глубокомысленно сцепив пальцы. – Тропинка добра хотя и длинна, но узка, следует оберечь её. Пусть не будет она заросшей, каждое доброе зерно храните. Пусть птицы добра не всегда поют внятно, но всякий звук милосердия уже драгоценен, – указал лама, качнув рукою. – Добро имеет трудную сущность, не просто его творить. Крепко человек прикован к низшему и если с младенчества не обучить детей сокровищам добра, зло будет твориться осознанно и охотно, – рассудил Дава, поджав бледные губы. – Добру следует обучаться годами. Сострадание, великодушие, любовь взращиваются медленно, будто хрупкий росток семени, когда порокам учиться вовсе не обязательно, они с рождения волочатся за нами из прошлых воплощений. Да и демоны усердно подталкивают творить зло. Очень слышим этот тёмный шёпот и сколько следует напрягать слух, чтобы разобрать тихий призыв добра! – потускнев сообщил мудрец когда в саду показался высокий, обворожительный парень, позади которого робко семенил пожилой слуга. Встрепенувшись, ученики с любопытством рассматривали аристократическую стать и дорогой наряд незнакомца, а знатный гость, приблизившись, почтительно поклонился наставнику.

– Много я наслышан о вас отче и прибыл за благословением, – проговорил юноша, изгоняя усталость с души.

– Какое благословение ищешь себе, дитя? – добросердечно улыбаясь, спросил Дава.

– Отец устраивает меня на императорскую службу. Благословите на удачу и доброе дело, – склонившись, отмолвился красавец.

– Не проси. Этого я никогда не исполню, – похолодев, отрезал учитель.

– Я долго ехал к вам, а после поднимался в горы. Неужто вы ни с чем оставите меня? – удивился парень, непонимающе глазея на ламу.

– Да, потому что я не желаю тебе зла, – ответил Дава, возложив на путника твёрдый, решительный взгляд.

– Я не понимаю вас отче… – пробормотал юноша, сметаемый путанной смутой.

– Знать носит дорогие одежды, копит неправедные богатства и презирает простых людей, – возвестил старец, опершись ладонью о колено. – Нельзя тебе идти в придворные, у тебя чистая душа и доброе сердце. Возле императора придётся хитрить, изворачиваться, обманывать. Ради собственной выгоды ты станешь лукавить, предавать и раболепствовать. Постепенно всё хорошее в тебе померкнет и погибнет. Ты сделаешься бесчестным и бессердечным, как все императорские сановники, – поведал мудрец, колыхнув чётками.

– Но я бы мог послужить Родине… – оглянувшись на безмолвного слугу неуклюже возразил красавец, однако лама несогласно покачал головою.

– Ничего ты не сможешь! Корыстолюбие затмит все благородные устремления. Не благодетелем станешь, а вором. Обкрадывать будешь Родину, – нахмурившись обещал провидец и юноша оторопело замолчал. – Если дворец роскошен то ложь, подлость, жадность и зависть усядутся во главе трона. Я очень тебя прошу, пожалей себя. Откажись от придворной службы, нет ярма тяжелее золотых цепей роскоши, нет беды страшнее чем умерший дух и сгнившее сердце, – заявил Дава, настороженно стиснув пальцы.

– Но что же я скажу дома отцу и друзьям? Они разочаруются во мне… – проронил знатный гость, отступив на шаг и старец огорчённо приложил кулак к устам.

– У тебя нет друзей, – изрёк провидец, распрямившись. – Они не с тобой дружат, а с твоим знатным происхождением и богатством. Уйдёт оно и словно предрассветные тени исчезнут эти лицемерные притворщики, – напророчил посвящённый, пронизывая незнакомца жёстким, неподвижным взором. – Тебе не ради кого покорять чёрную вершину власти, – провозгласил мудрец, обжигая собеседника горькими словами.

– Но у меня есть любимая девушка… – поникнув, встревожено пролепетал парень и Дава безмолвно соединил ладони у груди. Отрешившись от всего мира, наставник сомкнул очи.

– Я вижу её… – вдруг проговорил старец, не раскрывая глаз. – Она вдвое хуже всех твоих лживых друзей! – замерев, обрушил просветлённый страшную правду. – Чан Ен Суутверждает что любит тебя? – поинтересовался Дава у ошеломлённого гостя все ёщё не раскрывая взора и не опуская рук.

– Да… – глухо отозвался парень, огорошенный тем, что лама назвал точное имя его невесты.

– Это ложь. Твоей девушке нравится получать дорогие подарки, как то жемчужное ожерелье, что ты вручил ей перед приездом ко мне, – поведал учитель, закрытыми глазами всматриваясь неведомо во что и сын знатных родителей поражённо скомкал пальцы.

– «Да кто же он такой?» – ошарашено помыслил юноша, теряясь в смятении и робости. – Откуда вы знаете про ожерелье? – споткнувшимся голосом промямлил он, с трудом сдерживая бешено колотящееся сердце.

– Я увидел сейчас как ты одеваешь жемчуг на избранницу, – отмолвился провидец, раскрыв глаза. – Зря. Она не достойна этого прекрасного подарка и особенно любви, – провещал мудрец, в чьём облике туманной волной расплылась грусть. – Девушка эта завистлива, коварна, избалована, зла и надменна. Никого кроме себя самой она не любит и не полюбит. Бессердечность сгубила её! – объявил провидец, сожалеюще качнув головой.

– Но она так прекрасна… – удрученно пробормотал богатый наследник, у которого разум шёл кругом от жестоких откровений.

– Красота девушки должна заключаться в возвышенной душе и добром сердце. Если всего лишь внешность красива, то это значит что безобразна красавица, – сообщил Дава, пасмурно выбрасывая из памяти лукавый образ Чан Ен Су. – Расстанься со своим пугалом, или однажды оно само изведёт тебя. Дурная жена словно скорпион погубит жизнь мужа своего, – предрёк наставник, придвинувшись ближе к гостю.

– Но что же мне делать? – вопросил тот, растерянно оглянувшись.

– Оставайся со мной. Я научу тебя смыслу жизни, а в придворные пусть идут те кому больше нечего терять, – ответил святой, доведя беднягу до испуга.

– Но я всё же не могу бросив всё поселиться у вас, – пролепетал юноша, содрогнувшись.

– И незачем. Оставайся сколько пожелаешь в монастыре, если разонравится, возвращайся домой, – сказал Дава, стараясь внушить парню спокойствие. – Одно только печалит, непросто придётся тебе без пышных убранств. У меня ведь даже мягкой постели нет, да и пища чрезвычайно скудна, – посетовал старец, озабоченно пожав плечами.

– Это точно! – горестно проквакал Пуньцог, невообразимо заскучав по изысканным разносолам и сладостям.

– Я остаюсь, – бросил юноша испытывая неукротимую тоску и наставник радостно улыбнулся ему.

– Тогда присядь Шан Ну, послушай, что я говорю ученикам, – подвинувшись вымолвил учитель и поздний гость оробело присел на брёвнышко, совершенно не заметя что имени своего ламе ни разу не называл. – И ты садись почтенный, никчему попусту утруждать ноги, – озорно прищурившись обратился Дава к слуге, а тот боязливо взглянув на господина и найдя в глазах его одобрение, сел подле хозяина. – Счастье великое сокровище, похожее на величайший обман. Каждый рождённый на земле прежде всего ищет счастья и разными путями идёт к нему. Невежи думают что оно заключается в груде монет, но счастье, словно драгоценность в ларце, кроется в великом знании, – возвестил наставник, мерцая таинственной улыбкой. – Счастье сопутствует идущему путём истины. Счастливым становится тот кто шагая по трудной дороге жизни мыслит о добре, исповедует добро, совершает доброе, – изрёк лама, смежив ладони у груди. – Не золото и не богатство приносят счастье. Владыка Гаутама родился царевичем и был сказочно богат, Шан Ну, но он сбежал от всех этих несметных богатств и сделался нищим отшельником, чтобы найти настоящее счастье, – провещал учитель глянув в беспокойное лицо юноши. – Перенеся множество тягот Владыка постиг великую суть жизни и самой вселенной, которая никогда и низачто не откроется самодовольному, пресыщенному, опьянённому роскошью богачу, – произнёс мудрец, оправляя свою бедную монашескую кошаю.

– Можно подумать богачи нуждаются в вашем великом смысле. Богач живёт и горя не знает, зачем ему ваша истина? – возразил Пу Хен, небрежно ухмыльнувшись.

– Ты совершенно прав Пу Хен. Богачи знать ничего не желают, им никчему высшее знание добра, как свинье никчему великие истины и устремления, – отмолвился старец, отирая ладони. – Именно поэтому усыплённые роскошью навсегда останутся в тухлом болоте невежества. Их сытая жизнь не изменится, их аура не осветлится, нищими оборванцами явятся они в мир незримый и пребудут там жалкими бродягами, – сообщил Дава, с тоской посмотрев на меркнущие небеса. – Ничего не узнав о великом служении невежи не соберут никаких светлых накоплений, а отравленные роскошью, они растеряют и остатки того светлого что имели от прошлых воплощений. Мне искренне жаль тех несчастных кто погубил сердце и умертвил душу, погибнув в золотых кандалах благоденствия, – проговорил лама, обернувшись к онемелому Шан Ну.

– Что же, по вашему всякий кто богат пропадёт? – осведомился Пу Хен, на лице которого отобразилась ледяная маска недоверия.

– Не всякий, но очень многие. Ведь к сожалению не каждый может уберечь дух и сердце от гибели находясь в тлетворном капкане благополучия. К тому же Владыка вовсе не хотел видеть всех одинаково бедными, но советовал отказ от богатства если замечал омертвление духа, – указал старец, вычертив плавный жест в сторону Пу Хена. – Итак, будьте осторожны, душа не окрылится если сердце засохло. Это самое страшное. Отсутствие сердца уничтожает все прежние накопления, – предостерёг мудрец, обводя радетельным взором лица учеников. – Прежде всего научитесь чувствовать сердце не как своё, но всеобщее. Тогда сумеете сострадать и чужое горе будете осязать как собственное. Этот путь сердца самый верный, он обережёт от чёрствости, – посоветовал Дава, тихонько перебирая свои чётки.

– «Но сведёт в могилу…» – помыслил Пу Хен, скривив язвительную усмешку.

– Прислушивайтесь к сердцу, оно старается отвратить от зла и неправды. Сердце удерживает от негодных поступков, но к сожалению, люди заставляют его замолчать, – промолвил наставник, очень внимательно взглянув на Шан Ну. – Глубже внимайте словам сердца, оно не позволит сомнениям и порокам раскинуть свои тёмные щупальца, – уведомил лама, ясно читая бурю переполоха и смуты в душе знатного гостя. – Сердце вздрогнет первым, затрепещет первым! Оно узнает много прежде нежели рассудок дерзнёт помыслить. Большое зло препятствовать сердцу взывать к возвышенному, этими вратами вползает бессердечие, – провещал старец, заботливо коснувшись плеча юноши.

– Хр-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р… – донёсся вдруг поодаль громкий рокот и оглянувшись все увидели, что храпел нерадивый толстяк. Без всяческих хлопот Пуньцог проспал все слова учителя и Дава разочарованно окинул взором сладко дрыхнущего ленивца.

– Спящие иногда нуждаются в тумаке. Они легко могут сгореть, ибо оставили огонь около и не могут его замечать, – скрывая великое огорчение произнёс святой, а Иисус растолкал лентяя, который встрепенувшись взволнованно прокудахтал:

– А? Что? Ужинать пора?

– Если кто остаётся в темноте, пусть винит себя. А день мы завершаем вечерней молитвой, – изрёк посвящённый, всмотревшись в бескрайнюю чашу небес расцвеченную прекрасными звёздами и Пуньцог досадливо раздул пышные щёки.

– Скажите где нам разместиться? – дождавшись окончания молитв спросил Шан Ну.

– Слуге твоему я найду место, а ты поселись с Иисусом, – сказал Дава, попросив странника проводить юношу в келью.

– И вы живёте здесь? – выронил Шан Ну, смятенным взором обведя неказистую комнатушку с крохотным оконцем и двумя ничем не застеленными кроватями.

– Для жизни немногое нужно, – ответил назаретянин, вытащив из сумы листья пергамента и перо.

– Что ты делаешь? – осведомился сын богатых родителей, осторожно присаживаясь на своё ложе.

– Каждую ночь я записываю за учителем, что запомнил и когда есть время перечитываю написанное, – откликнулся странник, взяв с подоконника чернильницу. Помолчав, Шан Ну отчуждённо улёгся в постель, а его сосед погрузился в записи.

– Как это ужасно… Ты понимаешь как ужасно узнать вдруг, что твоя невеста извечно лгала? – проворчал Шан Ну, оцепенело уставившись в потолок.

– У меня никогда не было невесты, но я жалею тебя, – отозвался назаретянин, завершив последнюю строку.

– Я слышал, что ваш учитель великий мудрец, но он ещё больше поразил меня, –выдавил юноша, обернувшись к страннику.

– Всякий кто соприкасается с ним бывает нимало удивлён и мысленно обеспокоен. Наставник великий мудрец, мне очень нравится слушать его. Это счастье, – вымолвил Иисус, отложив пергамент. Луна пролила синий хрусталь на сохнущие чернила, пожелав добрых снов гостю, путник заснул.

Глава 7. Весельчак

Затушив волшебные звёзды и похитив луну, ночь тайно сбежала. Тогда старый невольник, поднявшийся раньше всех, хмуро подковылял к молившемуся у крыльца Даве.

– Ты что же это удумал, вредитель? Какое ложе дитю нашему устелил? Можно ли на этаком ночевать? Уж и моя-то холопская спина еле вытерпела! – проворчал Ю Чен, бедственно потирая хребет.

– Не сердись, мил человек. День следует начинать с благословения, а не ожесточения! – добродушно провещал мудрец, совершенно не замечая сурового недовольства ворчуна.

– Да как же, скажи, не сердиться-то на тебя? Ребёнок с дороги умаялся, а ты его вместо мягкой-то постели, на каких-то деревяшках спать уложил! – ещё больше нахмурившись проскрипел Ю Чен. – Ты что же, лиходей, желаешь небось, чтобы чадо бедное все косточки себе переломало? Да ты выходит хуже всякого разбойника!!! – протарахтел скандалист, негодующе шмыгая носом и Дава покаянно возложил руки на сердце.

– Мил человек, так я ведь ради блага всё это устроил. От мягких-то постелей, знаешь, сколько греха и безобразия произошло? Одна лень-матушка чего стоит! – возвестил просветлённый безобидно улыбаясь, но старик всё не утихал.

– Какое там благо? Дитя несчастное поди за ночь глаз не сомкнуло, а ты ухмыляешься бессовестный! Какой же ты святой? Был бы ты свят, разве такую постель малышу приготовил? Безобразник ты!!! – пробурчал невольник, удручёно всплёскивая руками.

– Не тревожься, родимый. Это ведь, ой до чего, полезно малютке вашему, ночку-то не поспать, а хорошенько поразмыслить о жизни. Да непросто полезно, а я бы даже сказал пользительно!!! – весело объявил учитель, тихо посмеиваясь.

– Злодей! Истинный злодей!!! – сокрушённо пробормотал Ю Чен, с чрезвычайным возмущением глазея на старца.

– Да не кручинься так, драгоценный. Сон я тебе доложу, тоже штука хитрая, может просветить, но может и обмануть. Да и к тому же проспанного времени не воротишь, – с большой симпатией взирая на собеседника, очень довольно заключил мудрец, на что расстроенный прислужник отчаянно махнул рукой и брюзжа под нос роптания уковылял прочь. Расправив мантию, Дава проводил ворчуна светлой улыбкой, когда на крыльцо выбрел господин Ю Чена.

– Что так рано поднялся? – не оборачиваясь, поинтересовался старец.

– Я не спал. Ночь не усыпила меня… – отозвался Шан Ну, устало отирая бледное лицо.

– Всё лживое и ненужное должно уйти из нашей жизни. Если прошлое оказалось обманом, то не стоит ни мгновенья горевать о нём, – произнёс лама, сочувственно взирая на парня. – Особенно трудно нести неизжитое, которое несомненно является тяжёлым грузом. Предательство наносит самые тяжкие раны, но его следует позабыть, чтобы бремя скорби не тянуло назад, ибо впереди ожидает счастье, – уведомил наставник, добросердечно похлопав юношу по плечу. – Почему бы тебе не встретить рассвет благодарственной молитвой Шан Ну? Это будет полезнее нежели страдать в одиночестве от тёмных мыслей уныния, – заметил Дава, отправившись будить учеников.

– Учитель, можно поговорить с вами наедине? – осведомился бывший воришка по окончании молитв.

– Да, безусловно. О чём ты хотел спросить меня, Чжи Мин? – полюбопытствовал старец, уводя подопечного в отдалённый уголок сада.

– Однажды я познакомился с девушкой. Её родители умерли и она осталась совсем одна. Я чем мог старался облегчить её горе, помогал ей, поддерживал её и скоро она совершенно доверилась мне, – проронил инок, вдруг запнувшись и замолчав. – А потом я украл её последние деньги, – выдавил юноша, болезненно исказившись. – Всё родительское наследство, – повинился рассказчик, не смея взглянуть на учителя. – Я обкрадывал многих, но она… Она была самой беззащитной. Только теперь, пожив у вас, я понимаю что натворил и меня очень мучает совесть. Хуже всего то, что я ничего не знаю о её дальнейшей судьбе. Что мне делать учитель? – прошептал Чжи Мин, побледнев от горьких воспоминаний. Обеспокоенно помолчав, старец закрыл глаза и соединив ладони у груди на несколько мгновений окаменел.

– Я вижу твоё прошлое. Я вижу её… – вдруг сказал Дава, оставаясь незрячим.

– С ней всё в порядке? Она жива? – вздрогнув, взволнованно пролепетал юноша.

– Нет. Она с родителями, – отмолвился просветлённый, ещё оставаясь неподвижным и опустившись к ногам ламы парень скорбно заплакал.

– Ты совершил ужасное преступление, Чжи Мин, – возвестил провидец, раскрыв глаза. – Обмануть доверившуюся тебе душу чудовищное зло которому нет равных. К тому же девушка погибла из-за тебя, – почерствев лицом, обнажил учитель страшную истину.

– Что мне делать? – пробормотал воришка, обернув к наставнику полные слёз глаза.

– В первую очередь молиться за ту которую ты погубил. Затем, в память о ней ты обязан до конца жизни помогать нищим и обездоленным, особенно же тем кто остался сиротой. И в третьих, если хочешь заслужить прощение, отдай какой-нибудь бедной девушке всё то, что ты украл у своей несчастной подруги. Всё до последнего гроша, – изрёк лама, сминая в пальцах белые бусы чёток и Чжи Мин одеревенел. – Сейчас я оставлю тебя, а ты хорошенько поразмысли над тем что услышал, – промолвил старец, утешающе прикоснувшись к своему ученику и вслед за тем зашагав прочь. – Если что, я буду поблизости возле горной тропы, – оглянувшись, предупредил наставник. Чжи Мин сокрушённо накрыл голову руками.

Беззаботной кошкой точило солнце золотые когти о снежную бересту гор и на сутулом ковше полинялого камня учитель самозабвенно молился о том что волновало его больше всего на свете.

– Помогите… Кто-нибудь! Пожалуйста помогите… – раздался страждущий крик и будто очнувшись Дава раскрыл глаза, быстро поднявшись. – Помогите… я здесь… Здесь! – жалобно возгласил неведомый путник и бросившись на голос лама разыскал ущелье на дне которого лежал мужчина.

– Не волнуйтесь, я помогу вам! – воскликнул просветлённый, торопливо спускаясь.

– Скорее… я очень пострадал, мне долго не выдержать! – простонал мученик, корчась от немыслимой боли и старец позабыл о всякой предосторожности.

– Потерпите… я рядом! – отозвался учитель, наступив на шаткий камень и тот вывалился из под его ноги, отчего лама соскользнул, чудом не сорвавшись. – Владыка помоги мне… – прошептал Дава, изнурённо переступив на твёрдую ступень скалы.

– Поспешите, пожалуйста… – меж тем пробренчал страдалец, трагически заохав.

– Не бойтесь, я иду, – откликнулся мудрец, преодолев опасный провал и спустившись на тропу. – Что с вами случилось? – прострекотал Дава, подбежав и увидев перед собой иностранца, очень красивой внешности, с чёрными как смоль волосами и глазами, сейчас выражавшими невероятную муку.

– Я путешествовал, оступился и упал с большой высоты. Мне очень больно… кажется я умираю! О-о-о-о-о-о-о… – запричитал несчастный, беспомощно вытягивая руки.

– Не волнуйтесь, этого не случиться, – обещал старец, осторожно приподнимая беднягу и рассматривая его окровавленное лицо, а так же скромный наряд путешественника.

– Я лежу здесь уже давно, мне страшно хочется пить. Не могли бы вы подать мне воды? – взмолился иноземец, дрожащей рукой указав на валяющуюся поодаль суму.

– Конечно же, сейчас я напою вас, – отмолвился святой, бросившись к сумке.

– Спасибо вам, добрый человек… – промямлил горемыка, обессилено закрыв прекрасные глаза, когда вдруг, сумка сама собой отскочила от ламы. Оторопев, старец вновь попытался достать странную вещицу, но она снова отпрыгнула от него и Дава оцепенел. – Добрый человек, помогите мне подняться, пожалуйста… О-о-о-о-о-о-о-о-о… – меж тем, неуклюже заворочавшись, прокряхтел чужеземец и учитель поспешно возвратился к нему, однако, неожиданно мученик исчез, будто не бывало его вовсе. Опешив и невообразимо растерявшись старец ошеломлённо глазел на пустую тропу. – Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха… – вдруг раздался восторженный хохот и глянув на верх лама увидел незнакомца безупречно невредимого, только его простецкий наряд превратился в чёрный бархатный костюм знати с золотым медальоном на груди. – Ну здравствуй, здравствуй старик, давненько не виделись! – горя сияющей улыбкой возгласил мнимый страдалец, на котором уже не багровело ни капли крови. Обворожителен до умопомрачения иностранец пламенел буйной, неистовой, сногсшибательной радостью, которая извергалась и бушевала невероятным, оголтелым потоком. Искрящийся, озорной блеск чарующих глаз выказывал в этой оригинальнейшей персоне натуру невообразимо остроумнейшую, превеселейшую, готовую бесконечно проказить, шутить и потешаться над всем чем угодно. Тогда изумление отступило от ламы, облик его озарила внезапная догадка и мудрец понимающе закачал головой.

– Я должен был предугадать. Ну кто ещё способен так гнусно забавляться?! – изрёк просветлённый,прикрыв лоб рукой.

– Однако же не угадал. Теряешь хватку, старый! – ликующе бросил красавец, оперев стопу о большой валун.

– А ты всё такой же циничный, – заметил старец, с любопытством разглядывая давнего знакомого.

– Ну, пустое… Я, знаешь ли, как прежде безмерно великодушен и хорош, чего, конечно же не скажешь о тебе. Постарел, постарел-то как! Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха, – отозвался весельчак, деловито подбоченясь.

– Только не говори что переживаешь за меня, – промолвил Дава, иронично прищурившись.

– Напрасно, напрасно ты рассуждаешь так, старый. Я ведь между прочим очень тебя ценю, несмотря на всю твою невоспитанность, невежливость, бескультурье. С кем бы я ещё так славно позабавился? Другие-то тебе в подмётки не годятся! – объявил пересмешник, разбрасывая яркие вспышки жестов.

– Ковш есть ковш, горшок есть горшок их простую сущность трудно возвеличить и мне моя природа вполне известна, – возразил мудрец, невозмутимо обхватив локти.

– Ах вот всегда ты так, старый! – провещал красавец, изображая притворную досаду. – Ну почему, почему вы все видите только подвох? Почему вы никогда не верите в искренность? Что за пошлость? Даже правду сказать нельзя! – пробренчал шутник, разыгрывая драматизм.

– Это потому что даже правду ты говоришь, чтобы погубить кого-то, – упомянул лама, сахарно улыбнувшись.

– Кого погубить? Тебя? Да брось ты старик. Я же вижу, я же вижу что мне это ни почём не удастся. Ты же святой! Ты уже почти что Будда! Эх, где уж нам? – рассыпался в восхвалениях насмешник, безотрадно потирая шею.

– Ну, ну, очень забавно слушать тебя, но я скажу только одно, гордость давно уже не моя наживка, – возвестил старец, с интересом подмечая ловкую игру собеседника.

– Да причём здесь это? Причём здесь это? У меня и в мыслях не было! А ты так меня обижаешь! Эх ты!!! – разглагольствовал красавец, огорчённо тряхнув рукой. – А я так увидеть тебя хотел, стремился к тебе можно сказать, всей душой, а ты, вот как ты меня встречаешь! Огорчил ты меня, обидел. Расстроил! Я теперь долго горевать буду, – посетовал балагур, придав очаровательному лицу самый скорбный оттенок.

– Говори, говори. В этом тебе равных нет, – произнёс Дава, мягко улыбаясь и весельчак замялся.

– Ну… ну уж это… преувеличение, – не согласился он, вознеся мечтательный взгляд в ясные небеса. – Ну польстил, польстил. Признаюсь, приятно! – сообщил шутник, обратив на старца блаженную мину. – Стало быть не такой уж ты всё-таки сухарь, старый. А как дела-то вообще? – неожиданно разудало поинтересовался острослов, шаркнув ногой.

– Молюсь, спасаю людей, учу молодых, – отмолвился наставник, оправляя ризу.

– А-а-а, ха-ха-ха, значит ничего не изменилось! – обнаружил весельчак, расплывшись в насмешливой улыбке. – Слушай, неужели тебе никогда не бывает скучно? Всю жизнь, дни на пролёт сидеть в этой лачуге, учить каких-то обормотов, поститься, молиться, как ты с ума не спятил, старый? – вскричал красавец, накренившись. – А ведь можно было бы пойти развеяться, прогуляться, посидеть в какой-нибудь уютной таверне, пропустить кружечку пива, посудачить по дружески, а? Красота-то какая! – возгласил проказник, ликующе хлопнув в ладоши.

– Ты знаешь, а я ведь ни разу в жизни не пил хмельного, – припомнил святой, озадаченно скомкав морщины на лбу.

– Ну так тем более, старый, пора попробовать! Я тут премилое местечко знаю, ну, соглашайся, мигом домчу! Посидим, потолкуем по душам, расслабимся, ха-ха-ха-ха, – нараспев предложил шалун, азартно потирая руки.

– Ну ты же знаешь, что я монах. Нельзя мне, – провещал Дава, грустно улыбнувшись.

– Ну что? Ну что ты такой унылый? Что ты такой занудный? Нельзя, нельзя… Что ты скучный такой? Да ты и погулять-то как следует не можешь! Эх ты! – продребезжал красавец, разочарованно тряхнув головой. – Да мне кажется ты столько подвигов совершил, что тебе всё уже можно! Выпили бы по кружечке, что в этом плохого, старик? – прострекотал балагур, озорно сверкая чёрными как уголь глазами. – А хочешь, никуда не пойдём, расположимся прямо здесь?! Здесь даже лучше, такие пейзажи, – пробряцал затейщик, вдохновлённый новой своей идеей. – Старик, а может быть ты выпьешь вина? Хочешь я угощу тебя на славу? Я принесу самое лучшее вино, то которое подают самому Цезарю! – похвастал острослов, триумфаторски расправив плечи.

– Кто такой Цезарь? – осведомился Дава, недоумённо поморщившись.

– Властитель полумира, – ответил весельчак, многозначительно подняв указательный перст.

– Какой это должно быть несчастный человек, – произнёс лама, затуманившись.

– Что? Несчастный? Ты сбрендил? Что ты несёшь старик? – воскликнул красавец, пошатнувшись.

– Вовсе нет, я в своём уме. Просто всякая власть это тяжелейшее бремя, печаль и не свобода и чем больше власти, тем больше печали, – объяснился старец в душе жалея неведомого императора.

– Старик, старик, ты как всегда излишне философствуешь, – заметил шутник, иронически скривившись. – Ну так ты выпьешь со мной? – полюбопытствовал он, теперь всецело сосредоточившись.

– В кружке пива нет ничего плохого, но плохое может случится если ты будешь рядом, – рассудил мудрец, невинно улыбнувшись.

– Ну что это такое? Ну что это? Опять оскорбление, поругание, поношение! И когда всё это кончится? Когда прекратится это постоянное пренебрежение? – непринуждённо запротестовал насмешник, драматически заламывая пальцы. – Ну что это за безобразие? Духовная личность, просветлённый человек! И ты ещё называешься святым? Да ты хуже разбойника, старый, потому что даже они никого вот так не презирают!!! – протрезвонил балагур, укоризненно таращась на Даву.

– Ну ты может быть всё-таки простишь меня, ведь ты, как я уже слышал, великодушный? – упомянул старец, в чьих глазах лучиками заплескались озорные огоньки.

– Ну безобразие полнейшее! – пролепетал красавец, всплеснув руками. – Ну ладно, ладно… Прощаю, так уж и быть! – согласился он, вновь развеселившись. – Но это я, старик, а вот людишки которым ты посвятил всю свою жизнь, тебя не извинили бы. Они поколотили бы тебя, за не почтение, а то и вовсе умертвили бы, – заявил шутник и его прекрасная улыбка почерствела.

– Позволь не согласиться с этим, – возразил учитель, смутившись.

– Не позволю! – немедленно отмахнулся весельчак, горделиво подбоченившись. – Ты знаешь в чём твоя беда, старый? – поинтересовался говорун, настороженно пригнувшись.

– О я внимательно тебя слушаю, – отозвался мудрец, приготовившись к продолжительной речи.

– Ты во всём и во всех видишь только хорошее. Ты думаешь люди в большинстве своём добрые, а они ведь совсем не такие. Поверь мне, я знаю их как никто, на самом деле они подлые, гнусные, лживые и в основном отвратительные существа, – возвестил пересмешник, злорадно кривя губы. – Они как свиньи ищут одних только удовольствий, развлечений и золота. Но самое главное, самое главное, старик, твои обожаемые людишки не помнят добра и однажды они сами докажут тебе это! – пролязгал шутник, в чьём привлекательном облике проступило что-то змеиное. – Однажды они погубят тебя, старик и им будет плевать, что ты для них сделал! Они даже не вспомнят про твою великую доброту, заботу и сострадание. Они убьют тебя старик, помяни моё слово, они без всякого сожаления прикончат тебя, – пророкотал шалун, глумливо ухмыляясь. – И это даже буду не я, клянусь мне и подталкивать никого не придётся, они сами, сами всё сделают и ведь тебе это прекрасно известно старик. Тебе это прекрасно известно! – прогрохотал весельчак, торжествующе глазея на Даву. – И вот этим мерзким ничтожествам ты посвятил свою жизнь. Этим отвратительным скотам ты ежедневно помогал, спасал их, исцелял… Тебе не жалко, старик? Ответь по совести, тебе не жалко потраченных лет? – прогремел красавец, замерев будто мраморная статуя.

– Ты говоришь страшные вещи, если люди не помнят добра, они не достойны называться людьми, – выронил лама, огорчённо поблёкнув. – Но мы не должны обеспокоиваться этим. Наша цель превратить землю в царство милосердия и правды какую бы тяжёлую цену не пришлось для этого заплатить, – рассудил Дава, отрешённый от всех сомнений.

– Мне жалко тебя старик. Ты пропадёшь низачто, – бросил в ответ шутник, потускнев очами. – Одумайся старик, одумайся пока не поздно и попытайся спастись. Ты и так достаточно сделал добра, я не знаю никого на свете кто сделал бы больше. Ты действительно святой, старик, ты действительно самый лучший и мне действительно будет жаль если тебя растерзают какие-то гнусные отребья, – проскрежетал острослов, брезгливо сморщившись.

– Ну спасибо тебе, на добром слове. Признаться не ожидал от тебя, – изрёк старец, всецело осознавший что увещевания собеседника искренны. – Служение божественно, путь света велик, даже если он переполнен страданиями и я не побегу от своей судьбы, ибо те кому я служу тоже от неё не бежали, – провещал наставник, оставаясь бесстрашным.

– Те кому ты служишь просто невероятные подлецы! – воскликнул балагур, вскипев неистовым гневом. – Одна твоя малейшая, ничтожная ошибка, один твой маленький промах и все они отвернуться от тебя. Все они отшвырнут тебя ни смотря на то что ты беззаветно бросил им под ноги всю свою жизнь, именно поэтому ты даже жалкого пива выпить не можешь! – вымолвил пересмешник, язвительным взором вгрызаясь в ламу.

– Владыка вовсе не карает за несчастную кружку пива, просто одно единственное пятно безнадёжно портит прекрасный белоснежный наряд. Одно маленькое пятнышко чернит целую праведно прожитую жизнь, – сказал просветлённый, невозмутимо оправив седые волосы. – Ничего нет величественнее служения. Оно достигается суровыми лишениями и ради этого служения мы монахи отказываемся от всех наслаждений мира, даже самых безобидных. Не Владыка нам повелевает, но мы сами отказываемся, ведь чтобы прикоснуться к прекрасному, следует прежде всего быть прекрасным самому, – возвестил старец, безмятежно улыбнувшись.

– Ты утомил меня, старик. От тебя одна скука. Прощай, – пробренчал шутник, небрежно встрепенувшись.

– Уже уходишь? – осведомился мудрец, отведя руки за спину.

– Да, я тороплюсь разрушать дело всей твоей жизни. Отнесись к этому с юмором старик, – провозгласил красавец восторженно рассмеявшись. – Не грусти, как-нибудь загляну, – пообещал неунывающий балагур, приветливо махнув рукой.

– Приходи, повоюем, – отмолвился Дава, осветившись тихой улыбкой и необычайнейший собеседник его бесследно исчез. Оставшись в полном одиночестве старец безмолвно смотрел на то место где только что находился поразительный весельчак.

– Учитель… – вдруг раздался поодаль, несмелый оклик и обернувшись лама увидел Чжи Мина, выбравшегося из-за обломка скалы.

– Как ты здесь оказался? – спросил наставник, удивлённый этой неожиданностью.

– Пошёл за вами… и случайно услышал весь разговор… Простите я не хотел подслушивать, – пробормотал юноша, пряча смущённый взгляд.

– Ничего, это даже хорошо что ты всё слышал. Ведь такие беседы необыкновенно редки, – изрёк лама, зашагав к воспитаннику.

– А кто это был с вами? Великий волшебник? – выдавил Чжи Мин, потрясённый чародейством изумительного незнакомца.

– О, я бы назвал его великим обманщиком. Дело в том Чжи Мин, что сейчас ты воочию лицезрел самое ужасное божество во вселенной, основателя лжи и злодейства, властелина всей тьмы, – сообщил Дава и его мудрое лицо исчертили тревожные тени.

– Да? Он вовсе не показался мне страшным, – озадачился юноша, вспоминая прелестный облик весельчака, его сказочное обаяние и феерическую манеру поведения.

– Мара умеет казаться безобидным и даже привлекательным, в этом его главная хитрость, – поведал учитель, рассматривая синевшую даль.

– Мара? Это его так зовут? – полюбопытствовал парень, растерянно потирая щёку.

– Да, но как и всё ложное, это не настоящее его имя. Настоящего имени не знает никто, и поэтому различные народы называют его по разному, но даже эти прозвища лучше не упоминать, – предостерёг старец, настороженно обернувшись к ученику.

– А почему? – осведомился Чжи Мин, недоумённо дрогнув.

– Потому что все его имена прокляты и навлекают несчастье если слишком часто их повторять, – пояснил Дава, многозначительно сомкнув глаза. – Более того любая встреча с Марой крайне опасна. Бог зла неописуемо коварен, он умеет читать мысли, видит все слабые стороны человека и поэтому в долю мгновения, может обмануть любого, даже самого умного собеседника, – проговорил святой, случайно выронив чётки.

– А вас не обманул, – заметил бывший воришка, немедленно подав ламе вещицу.

– Просто меня спасает великое учение. Ведь только вооружившись наивысшей мудростью можно противостоять немыслимой хитрости тёмного божества, – уведомил наставник, о чём-то задумавшись.

– А он часто является людям? – поинтересовался Чжи Мин, заглядывая в благородное лицо учителя.

– Мара является только тем, кто для него опасен. Однажды он уговаривал Владыку отказаться от учения и не проповедовать его людям, взамен обещая огромную власть, – произнёс лама и хмурые помыслы мрачно отобразились на старце.

– Вам он тоже предлагал власть? – спросил юноша, замерев.

– Вовсе нет, я ведь не такой великий как Владыка. Меня он просто убеждал отказаться от монашества, сулил огромные деньги и беззаботную, райскую жизнь, – провещал Дава, на чьих устах затеплилась глубокомысленная улыбка.

– А вам не было страшно? Вдруг Мара погубил бы вас в отместку? – пролепетал Чжи Мин, тревожно замолчав.

– Он может попытаться запугать человека до смерти, может подтолкнуть кого-то к убийству, но в основном всё зависит от тех к чьей помощи он прибегает. Только сами люди могут сделаться добровольными помощниками зла и они же способны не поддаваться искушениям Мары, в конечном итоге решающий выбор всегда остаётся за человеком, – промолвил мудрец, задумчиво скрестив руки.

– Как всё замысловато… – уронил Чжи Мин, подняв мелкий камушек и смяв его в пальцах.

– Да, мой друг, всё это очень не просто, – согласился наставник, по отечески обняв плечё юноши. – Что ж, сейчас произошла весьма поучительная история. Пойдём, расскажем остальным про всё о чём узнали сегодня, – призвал Дава, светло улыбнувшись и зашагав по извилистой тропке к обители.

Глава 8. Каша лучше

Осенней грустью обвило невзрачное утро околдованный снами монастырь. Горестно перекликалась унылая тишина с сиротливым птичьим стоном.

– Доброе утро Шан Ну, – произнёс лама, ступив на ветхое крыльцо.

– Здравствуйте, – уронил сын знатных родителей, вежливо поклонившись старцу.

– Вижу тебе опять не спалось?! – заметил наставник, всмотревшись в разбитый облик гостя.

– Не могу отгородиться от мрачных помыслов. Не могу успокоиться, меня разрывает страшная злоба на друзей, на невесту, на весь мир, – пожаловался юноша, болезненно скорчившись.

– Нужно избавляться от обид, злобы и прочих дурных привычек наполнявших прежнюю жизнь. Дух ревностно оберегающий свои земные привязанности испытает все недуги, которые он сохранил, ибо идя в гору всякая лишняя нагруженность причинит отдышку, –провещал Дава, оправляя багровые складки монашеской ризы.

– И что же поможет мне? – поинтересовался Шан Ну, отчуждённо рассматривая блёклые тени воспламенившейся зари.

– Смирение, – ответил просветлённый с добросердечной улыбкой в ясных очах. – Гнев и обида шепчут, что невозможно простить причинённого зла, но смирение гасит буйное пламя этих шептунов. Смирение – прекрасная жемчужина в ожерелье добродетели. Оно есть искупление, им омываются любые несчастья и осветляется карма, – поведал старец, излучая солнечное умиротворение. – Примирись с тем, что в жизни было много неправды, это мерзость которую налагает роскошь. Не держи зла на лицемеров, ибо никакое построение не может стоять на столбах обиды и грубости. Прости обманщиков, они уже наказаны ядом собственной лжи и даже сами не понимают этого, – вымолвил учитель, мудрые мысли которого пасмурной тканью отразились в его наружности. – Прояви терпение. Дух снисхождением и терпимостью возвышает ученика, ибо приводит к милосердию. Терпимость – спасение для удручённого, являющего нетерпимость к окружающему. Она необходимый оберег для духа, тушащий огни любого, даже самого ярого гнева, – проговорил наставник, отправившись будить иноков.

– Э-э-э-э-э-э-э… – прогудел тучный детина, зевая размашистой пастью.

– Если пропала надежда, если затерялась дорога, то обязательно нужен друг, который проведёт через кромешную тьму и развеет отчаянье. Только родившийся на свет Владыка укажет потерянный путь заблудшим, но пока не явился Спаситель – наш долг исцелять ослепших и учить незнающих, ибо спасение придёт лишь от внутреннего познания, – промолвил Дава, очерчивая добрым родительским взором учеников. – Спасение народов великое задание. На этом пути соберётся много горя и несправедливости для вас. Около пребудут все ненавистники, лжецы и разбойники, чем больше скажите правды, тем более соберёте их. Тогда помните о предательстве, кинжалы Мары всегда в спину! – предостерёг учитель, мрачнея. – Путь подвига не пройти без великого сострадания и жертвенности Будды. Только любящее сердце пожертвует собою во имя общего блага. Жертвенность сложена из любви и прежние жизни дадут любовь к страдающим, – провещал мудрец, возведя очи в озеро светлевших небес. – Спасение мира ноша тягчайшая. Не думайте, что ваше слово о истине всюду будет желанным гостем. Много горя принесёт вам ваша лучшая мысль. Подобно нищему будет она безысходно обивать пороги и оскорблённая вернётся к вам, ранив сердце, – поведал лама, сжав бледные уста в хмурую линию. – Не огорчайтесь, это неизбежно. Ведь и Владыка наш до дна осушил чашу страданий, всем праведникам уготованную, – изрёк провидец, грустно улыбнувшись. – Необходимо накопленное веками терпение, дабы нести спасение человечеству, наперёд зная сколь будет оно посрамлено и отвергнуто, – разъяснил Дава, смятенно коснувшись зелёной ветви у своего плеча и Пуньцог даже перестал зевать.

– Это что же, ты здесь исполняй тяжкие обеты и предписания, голодай без конца и через годы откроется тебе истина, которую придётся проповедовать и слоняться незнамо где, а вместо почитания, обрушатся на тебя горе и поругание?!!! – изумлённо прокудахтал тучный детина, подскочив на ноги.

– Ты всё правильно понял, – невозмутимо ответил старец, качнув головой. – Если истина существует, то поношения окажутся возвещением о ней. Люди преследуют своих же спасителей. Долго перечислять жизни мудрецов, но всюду было тоже служение и тоже преследование, – произнёс наставник, храня в душе какую-то далёкую мысль. – Однако же спросите любого мыслителя, желает ли он освободиться от мук? И каждый ответит: «Нет,» ибо нелепо говорить о страданиях героев, поскольку не мучаются, но радуются они, ведь в глубинах сознания ощущают великое блаженство, – возвестил старец, чьё лицо тронула еле приметная улыбка. – Впрочем для некоторых радостью окажется бессмысленность и ленивое безделье, – изрёк Дава поблёкнув и детина подкосившись рухнул на место. – Все Будды и высшие Бодхисаттвы черпали неколебимость и самопожертвование из своей правоты. С помощью божественного сострадания они готовы были перенести любые угнетения и дух Великих лишь ликовал, – пояснил мудрец, молитвенно сложив руки.

– Но это же не возможно! Столько зла и жестокости в мире, что невозможно ничего исправить. И для чего тогда все эти жертвы? Ради чего? – воскликнул Пу Хен, непонимающе глазея на ламу.

– Ради сохранения жизни, – отмолвился Дава, невозмутимо расправив плечи. – А мысль о невозможности уже от тёмного начала. Всякое уныние, всякое сомнение искореняйте, этот путь ведёт к поражению, – заявил святой, порождая неистовую бурю мыслей в душах учеников. – Пусть сияет ясное пламя надежды, мы не смеем утратить её. Покуда есть силы мы обязаны служить истине, дабы всем показать красоту и отвагу, – произнёс лама, всех преисполняя решимостью. – Чтобы ни выпало на пути, очень следует не отступаться, как единственный герой бьётся до конца, но не сдаётся целому войску! – объявил наставник, радостно сдавливая в пальцах белые чётки. – Теперь идёмте в обитель, – провещал старец, поднимаясь с брёвнышка.

– Завтракать! – перебив учителя ликующе вострубил нерадивый обжора.

– В библиотеку. Очень много важного берегут для вас священные свитки, – обернувшись возразил просветлённый и детина перекосился горьким смятением.

– А завтракать когда? – огорошено квакнул Пуньцог, схватившись за урчащее брюхо.

– После, – ответил старец, зашагав прочь из сада.

– Это получается позже обычного! – обидчиво сморщившись, заметил ленивец.

– Учение лучшая пища, – с улыбкой изрёк Дава, но толстяк лишь удручённо поджал губы, понуро поплетясь за учителем. Бросая злобные комья угрюмых взглядов, Пуньцог забрёл в великое хранилище истин. – Подавление гнева, есть добро. Держи осторожно, Шан Ну, это тебе сутра о терпимости, – произнёс лама, подав широкий свиток знатному гостю. – Зависть вызывает гнев, зависть толкает на самые страшные и позорные злодейства, в том числе и на воровство, эта сутра для тебя Чжи Мин, – провещал Дава, вручив юноше прекрасные строки. – От беспокойства болеет сердце и смущается дух. Этим усмиряется беспокойство, – сказал наставник, передав избранную рукопись сыну пекаря.

– Благодарю учитель… – поклонившись, смущённо проронил Пак Ен, а лама взобравшись на скамью вытянул с верхней полки ещё один манускрипт.

– Печаль всё обращает в безнадёжность, Кан Су, но уныние отступает, если прочесть эти начертания, – уведомил мудрец, отдав бумагу невзрачному послушнику. – Ум не любит добра, ибо всегда состязается с сердцем. Рассудок не любит мудрости, ибо опасается безграничности. Ум усердствует ограничить себя законами, ибо не надеется на полёты. Прочти написанное, это поможет тебе отрешиться от лукавых предостережений разума, – проговорил святой, протянув избранные записи Пу Хену.

– Почитаем… – пробормотал умствующий инок, недоверчиво покосившись на свиток.

– Малодушие граничит со многими тёмными чертами – страхом, трусостью и самостью, но ближе всего оно к предательству. А страх и колебания запруды для духа. Прими это Иисус, отринь малодушие, – изрёк Дава, передав рукопись страннику из Назарета.

– Благодарю учитель, – отмолвился путник, признательно поклонившись ламе, который с особым чувством приблизился к толстяку недовольно сцепившему руки за спиной. – С ленью не приблизимся к совершенству. С ленью ничего не достигнем. Очень полезно почитать о лени воздержавшись от обжорства, – возвестил старец, всучив Пуньцогу драгоценный свиток и скроив хмурую рожу, детина неохотно принял его, когда звонкая трель колокольчика весело промчалась по стенам монастыря.

– Завтрак! – вскричал Пуньцог, стремглав выскочив из библиотеки.

– Ах, если бы вот так спешил он учиться, то уже в этом воплощении достиг бы великого продвижения, – разочарованно произнёс Дава, направившись к столовой.

– Доброе утро, уважаемый, – поздоровался наставник с Ю Ченом, который, вместе с Лан За, раздавал пищу монахам.

– Какое доброе? Это разве доброе? Постели малышу застелил дубовые, а кушанье твоё и вовсе кошмар! – проворчал старик, наполняя серой, невзрачной кашей тарелку Пу Хена.

– Ну не сердись почтенный, скудная пища ещё никого не погубила, отраву всегда кладут в изысканные яства, – откликнулся учитель, безмятежно улыбаясь ворчуну.

– Да как же не злиться-то на тебя? Угробишь ребёнка, негодник, правое слово угробишь! – воскликнул прислужник, трагически всплеснув руками.

– Ю Чен, успокойся, не позорь меня, – очень сконфузившись, приказал Шан Ну, сев за стол рядом с Иисусом.

– Да как же здесь успокоиться-то, отец родной? Ведь загубит вас окаянный, истинно загубит этакой-то дрянью! – продребезжал невольник, слепив господину расстроенную гримасу.

– Не губит нож употребляемый мирно, не губит горькое лекарство, но спасает жизнь, истина тоже не губит, хотя часто бывает горька, – возразил старец, с большой благосклонностью улыбаясь прислужнику. Меж тем, быстрее всех слопав кашу, Пуньцог вновь подскочил к Ю Чену.

– А мне, понимаешь, стряпня по вкусу! Хороша! Хороша!!! – отрадно объявил уплетала, протянув тарелку для добавки и слуга, в потрясении, шмякнул в неё ковш серого месива. – Положите-ка ещё! – воодушевлённо запросил обжора, вовсе не собираясь так запросто уходить. Онемевший холоп прибавил каши и тогда только проглот уселся за стол, радостно принявшись уплетать варево.

– Ну вот, мил человек, а ты говоришь скверное у меня кушанье… – произнёс Дава, обернувшись к оторопелому Ю Чену.

– Ух, кажется наелся, – выдохнул Пуньцог, услаждёно похлопав раскормленное пузо.

– Хотелось бы знать, для кого мы сейчас трапезовали? Если только для себя, то не стоит принимать пищу, – смятенно произнёс лама, выйдя из комнаты.

– Чего он сказал? –промычал Пуньцог, недоумённо блуждая глазами по смутившимся лицам товарищей.

Глава 9. Магия

Утро вымыло змеистый мрак убежавшей прятаться ночи. По зеленеющей гриве деревьев пополз в накренившиеся небеса неисчерпаемый пожар зари.

– Знание озаряет жизнь, знание преображает сердце, оно сокровище божественным сиянием которого обретают небо. Знания помогут спасти человечество и саму нашу горемычную планету, – сказал старец, дождавшись когда Пуньцог усядется меж собратьями. – Повторяйте самое важное из того что узнали. Не уставайте пересказывать что знаете людям, не важно одному или тысячи слушателям. Даже малое повествование может изменить чью-то душу. Передавайте знания безустанно, чем больше услышат о истине, тем скорее наступит победа добра, – провещал наставник, огладив позолоченную рассветом ветвь у своего плеча. – Зло очень давно правит миром. Земля стонет от убийств, насилий и лжи, она окутана облаком непроницаемой тьмы и теперь особенно уплотнился этот мрачный покров, – сообщил Дава, озабоченно сминая чётки. – Не демоны, а люди сотворили эту угрюмую мглу. Она срам человечества и людям суждено вдохнуть этот яд, но даже в наказании пребывают слепы невежи. Говорят о гневе божьем, толкуют о страхе перед нахлынувшими несчастьями, но не подумают о деснице воздающей за сложенное собственными руками, – посетовал мудрец, тускло взглянув в розовевшее небо. – Не наказание, но действие заслуженное приносят кармические весы. Человечество обязано постигнуть творимое кармою, – возвестил лама, по которому разлились хмурые сумерки тяжёлых раздумий.

– «Что несёт этот старый зануда? Какая ещё мгла? Пожрать бы сейчас от пуза…» – раздосадовано бурчал в своих мыслях толстый обжора, лениво расчёсывая затылок и едва не умирая со скуки.

– Но чтобы лучше разобраться в деяниях кармы, нам следует прогуляться. Собирайтесь в путь, иногда полезно выбредать к людям, – внезапно объявил учитель, поднявшись с брёвнышка и Пуньцог чуть не брякнулся на земь.

– «Чего? Итак сил никаких нет, так ещё тащиться куда-то?» – ошарашено простонал лентяй, пошатнувшись и обидчиво смяв губы.

– Шан Ну, ты можешь никуда не ходить, – не обратив внимания на хныканье ленивца уведомил Дава, знатного гостя.

– Позвольте мне идти с вами, отче, – попросил юноша, расправив спину.

– Как пожелаешь, – согласился мудрец, едва заметно улыбнувшись.

– Возьмите побольше еды! – вскочив, торопливо напомнил Пуньцог.

– Лан За соберёт кушанье в дорогу, но это ли главное? – поинтересовался лама, с толикой сожаления обернувшись к детине.

– Точно, вдоволь напиться тоже не помешает! – проквакал ленивец, воодушевлённо помчавшись за водой.

– Не доходит человек до света без руки ведущей. Каждая приютившаяся ехидна надеется скрыть самое драгоценное и будто заблудившийся не знает путник где искать истины, но это сокровище, будто драгоценность в ларце, заложено в нём самом. Мудрость всех веков указывает – познай самого себя! – изрёк просветлённый, ступая по узкой горной тропке. – Только познавательность поможет распознать рубин душевной красоты, – заключил мудрец, созерцая безмолвные горные вершины. – Познавательность особая добродетель. Она не зависит от рассудка, ибо слагается в области сердца. Накопивший познавательность не отрешится от неё, – заверил Дава, переступив через выбоину. – Ищите знаний совершенных. Все они пригодятся в решающей битве, которая особенно велика в этом мире, – промолвил учитель, коснувшись учеников назидательным взором.

– Погодите, погодите-ка! Это что ещё за сражение? – раздув щёки, прокрякал Пуньцог.

– Каждый на Земле беспрестанно находится в трёх битвах, – ответил наставник, на миг задумавшись о чём-то таинственном. – Человек может воображать себя в полном покое, но на самом деле, примет участие в нескольких сражениях одновременно. Первое случится меж свободной волей и кармой, в котором карма победитель известный заранее, – поведал наставник, сейчас вспомнив о пережитом. – Вторая схватка пламенеет вокруг человека, она есть столкновение между добром и злом. В разгаре её путник становится добычей того или иного, – разъяснил посвящённый, взглянув на Иисуса из Назарета. – А третья битва грохочет в пространстве меж светом и волнами хаоса. Тогда излучение сердец человеческих выявит победителя, – указал Дава, заметя что Пуньцог тоскливо зевает.

– Сложно поверить в это, – продребезжал Пу Хен, приблизившись к ламе.

– Сердце способно источать огни светлые и тёмные. Победит то чего окажется больше, – отмолвился старец, переступив через камень. – Невозможно разуму охватить эти сражения. Невозможно представить себе ярость тёмных пытающихся овладеть человеком. Не властен ум человеческий, глядя в ясное небо, познать, какие ярые вихри бушуют там. Велика схватка Света и Хаоса! – провозгласил наставник, задумчиво преклоняя взор и монахи озадаченно уставились в небеса не обнаружив в ясной синеве ни малейшего ветерка.

– Старый идиот… – скрытно промычал под нос Пуньцог, угрюмо засопев.

– «Спятил старый дурень! Кого я слушаю? Почему я до сих пор не ушёл от него?» – помыслил Пу Хен, в душе удивившись собственному долготерпению.

– Нет чистилища суровее земной жизни. Нет яростней ада, нежели чем Земля и её заразы духа. Но мудрец должен быть спокоен, ибо знает о безупречности своей цели. Он видит злоумышление тёмных, сознаёт, что битва неизбежна и потому встречает её в спокойствии, – меж тем проговорил Дава, не узнавший ядовитых мыслей учеников. – Грозна тьма, но пусть воин света знает, что за ним стоят и сильные друзья. Пусть воин добра помнит это оставаясь в полной неколебимости, ибо всякое сомнение наносит боль другу, – возвестил учитель, мысленно послав небесным покровителям сердечную благодарность. – Слышите о битве явленной силами мрака? Теперь находитесь в центре её, – объявил мудрец, решительно взглянув на послушников. – Держите руку мою как вспоможение. Оставим прошлое, устремимся к будущему. Станем крепко держаться в сражении! – торжественно изрёк лама, рассмотрев вдалеке блёклые очертания деревни, когда вдруг, потупив бурую голову, к старцу, хромая, приковыляла бродячая собака. Робко преклонив уши, она жалобно заглянула в мудрые очи святого. – Что милая, горько тебе? – проронил Дава и бережно обняв переднюю лапу скиталицы, о чём-то замолчал. – Ну вот и всё голубушка, беги с миром… – через несколько мгновений провещал целитель, ласково потеребя спину бродяги. – Хотя постой, прими от меня угощение, – сказал учитель и вытащив из котомки краюху хлеба отдал её. Завидев такое разорительное расточительство Пуньцог оцепенел, а счастливая псина благодарно завертев хвостом ушла прочь совершенно не хромая.

– И зачем же вы отдали хлеб? Еды и без того не хватает! – пробрюзжал ленивый детина, страшно расстроившись.

– Ты не голодаешь сегодня и завтра тоже не будешь голодать, а это бедное создание сможет ли насытиться этим вечером? – отвернувшись возразил наставник, и Пуньцог раздражённо замолк.

– И охота вам было возиться с блохастой псиной, – пробормотал Пу Хен, брезгливо поморщившись.

– Каждое живое существо заслуживает помощи и Владыка не делал различий между больными, Он исцелял всех, – произнёс лама, осколком взгляда зацепив придиру.

– Однако же, как вы узнали что собака больна? – удивившись, полюбопытствовал Шан Ну.

– Язык животных очень понятен. Он не только во звуках, но во взглядах и жестах, – пояснил мудрец, улыбнувшись юноше. – У зверят на земле особая задача, они существуют для того, чтобы человек заботился не об одном лишь себе. Они призваны сделать народы добрее, через свои страдания, – уведомил посвящённый, обняв белые камни чёток. – Впрочем, знаю мерзавцев, которые собственной собаке не поднесут в жару миску воды, но при этом не позабудут напиться сами. Знаю и тех, кто в бессердечии изгоняет маленьких друзей со двора, умирать голодной, мучительной смертью. Карма их тяжелейшая, – пасмурно вымолвил Дава и взглянув на монахов предупредил: – Вы же учитесь никому не отказывать в помощи. Помогайте во всём и в великом и в малом. Помощь есть обретение благодати и пути прекрасного. Помогайте всюду, где только может проникнуть рука, где способна пролететь мысль. Сострадание пусть будет вашим водителем на веки.

– Поразительно всё же, как это бродячая псина доверилась вам без малейшего страха! – пробренчал Пак Ен, зачесав макушку.

– Братья меньшие лучше всего понимают мысль и не нуждаются ни в каких в словах, чтобы безошибочно угадать настрой человека. Они пугаются чуя страх, озираются, когда мысль хозяина беспокойна. Но нужно уметь вызывать их доверие, а это не просто, – сообщил старец, отирая ладони. – Животные не слепы, они видят темноту злобы человеческой ауры, и многое из того, что не зримо нам. Поэтому они в точности знают к кому можно приблизиться, а кого лучше обойти стороной, – растолковал мудрец, увидев поодаль сгорбленную фигуру пожилого оборванца мрачневшую у крыльца большого камня. – Вот человек который женился, трудился, кормил семью, но пришёл к этому камню, – поведал наставник, душевно потускнев.

– Как это случилось? – вопросил Чжи Мин, смятенно вглядываясь в обличье скитальца.

– Жена и дети выгнали его из дому потому что он заболел и не мог уже добывать хлеб, – отозвался провидец, сжимая губы в угловатую жёсткую линию.

– Но почему даже дети отвернулись от него? – опешил Шан Ну, потрясённый страшной участью бродяги.

– Они были бессердечны, – ответил Дава, как нельзя более верно оценив состояние духа неблагодарных отпрысков.

– Это из-за кармы он так страдает? – поинтересовался Иисус, оправив дорожную суму на плече.

– Нет. Он просто горько ошибся, избрав в жёны гадюку. Не всё судьба, не всё карма, подчас это только наши ошибки, – провещал лама, поравнявшись с нищим.

– Добрые люди, если не жалко вам куска хлеба, подайте мне. Я не ел три дня… – попросил мученик, взволнованно дёрнувшись.

– Чего? И сами-то не доедаем! – проквакал Пуньцог, негодующе вытаращившись, а старец взял мешочек с припасами и немедленно отдал его.

– Ы-ы-ы-ы-ы-ы… – прокряхтел толстый жадина, ошарашено уставившись на Даву.

– Господин, это мне будет излишек… – меж тем пробормотал бедняк, смущённо протягивая котомку обратно.

– Нет, это нам излишек, – возразил мудрец и отправился далее.

– «Старик решил уморить нас голодом!» – едва не плача от досады помыслил обжора, сокрушённо оглядываясь на пропавший обед.

– Если есть малая возможность поделиться с просящим, делитесь. Не оставляйте себе избыточного, даже если оно зачем-то требуется вам. Оказание помощи ещё более необходимо. Разделите пополам свой кусок хлеба и пусть не будет в мире голодающих, – промолвил учитель, осторожно переступив через ползущую мимо букашку.

– А вы отдали всё без остатка! – пробрюзжал удручённый Пуньцог, чуть было не раздавив эту самую козявку.

– Тому кто голодал три дня, я желал бы отдать в четверо больше, – произнёс наставник, что-то рассматривая в безбрежных небесах и детина расстроено поджал губы. – Знаю бессердечных, что всякий день объедаются масляными лепёшками, но крошки не подадут за стенкой голодающему человеку. Это из-за их каменных сердец бродит по свету голод, – проговорил Дава, ступив на окраину деревни.

– А я знаю множество нищих бродяг которые сами виноваты в своих бедах и теперь голодают, – заявил Пу Хен, скривив надменную ухмылку.

– Кто сам виноват, кто всё потерял – не важно. Человек бедствует и просит о помощи, если можешь дай её без выяснений, так поступал и Владыка, – оглянувшись, отмолвился святой и Пу Хен отвернулся от него. Мысли учеников сыпались шаткими, рассеянными хлопьями и миновав несколько улочек старец увидел крупную сутолоку и некоего чужеземца бурно рассуждавшего о чём-то. – Давайте послушаем, – предложил лама ученикам, с любопытством приблизившись к зевакам.

– Дорогие собратья, я путешественник и великий целитель и вам очень повезло что я оказался в ваших краях, потому что я могу избавить вас от любой, даже самой тяжкой болезни! – возгласил иностранец, торжественно сверкая косым глазом. – Но это ещё не всё, благодаря тайным знаниям и моему великому дарованию о котором давно уже гремит невероятная слава, я, за скромную плату, могу воскресить любого умершего! – протрубил хвастун, гордо вздёрнув горбатый крючок носа в синее небо.

– Никого тебе не воскресить, – вдруг уронил Дава, выйдя из толпы и все с изумлением уставились на смутьяна. – Оживлять мертвецов мог лишь Владыка Будда святостью сердца и величием служения. Тебе же, не возродить ни души, ибо сам ты смердишь как протухший труп, – невзирая на груду приклеенных взглядов провещал старец, чем вызвал яростный гнев и раздражение неподражаемого воскресителя.

– Я великий знахарь, и мне не раз доводилось побеждать смерть, а ты просто выживший из ума старикан! – крикнул он, с ненавистью таращась на святого.

– Это точно! – прохныкал Пуньцог, безутешно вспоминая утраченный обед.

– Никогда тебе не обхитрить смерть, никого тебе не вернуть из мира надземного. Слабый ты и сердцем и духом, – изрёк посвящённый, невозмутимо взирая как багровеет рожа целителя. – В прошлом воплощении ты был дворником, а дворнику подобает мести улицы, не примеряя на себя сан воскресителя, – заметил мудрец, расправляя свою багровую мантию и казалось лохматая грива чёрных волос знахаря вздёрнулась дыбом. – Пользуясь самой отвратительной, гнусной ложью, ты обворовываешь безутешных. Ты наживаешься на горе несчастных, обещая вернуть им близких и наперёд зная, что никого не вернёшь, – обличил чудотворца святой, без малейшего гнева. – Это немыслимое кощунство, это невообразимая подлость, это изуверство и ты скоро поплатишься за это. Ты ещё не знаешь, но я уже вижу как высшая справедливость покарает тебя и это будет жестокая кара равноценная твоей чудовищной лжи, – обещал провидец, в мудром взоре которого всецело выразилось это предначертанное возмездие и оскалив хищные зубы, чужеземец яростно заскрежетал ими.

– Люди, этот старик выжил из ума! Он несёт чепуху! Он сам не понимает что говорит! У меня громадная сила и я могу воскресить любого, даже сгнившего мертвеца, – прогавкал бесподобный целитель, брызжа желчной слюной.

– Нет у тебя никакой силы, потому что нет совести. Ты в жизни даже себя ни разу не исцелил, но пожалуйста докажи своё могущество, если действительно существует оно, – произнёс лама, указав в сторону. – Там за углом я видел останки кота, ступай воскреси его. Для тебя наверное это будет совсем пустяковым делом, кот ведь не то что человек, – рассудил Дава, беззаботно улыбнувшись и толчея зачарованно смолкла глазея на иноземца, чьё худое лошадиное лицо мертвецки побледнело. Слушатели ожидали волшебства, но грандиозный воскреситель окаменел, дико бегая по улице косым, нервно дёргающимся глазом, а затем великий победитель смерти вдруг задал такого дёру, что никто и никогда не угнался бы за ним. Тогда обернувшись к ошеломлённым людям учитель сказал: – Отчего вы так слепы, что верите всякой, даже самой невероятной, лжи, а любую истину берёте в сомнение? Почему вы не видите того, что ясно словно день? Вас чуть было не одурачил бессовестный проходимец, так идите по домам, помолитесь небесам о прозрении и возможно не будете впредь столь безумны.

Оторопелые селяне устыжёно молчали и окликнув послушников старец зашагал прочь.

– Люди слушают не слыша и видят не далее слепых своих глаз. Они не доверятся правде, но с лёгкостью поверят всему самому лживому и в этом их самое страшное бедствие, – очень сожалея, поведал мудрец. – Невозможно умолить смерть, невозможно обокрасть мир надземный, но люди ждут чуда, мечтают вернуть умерших и этим пользуются бесстыжие мерзавцы у которых нет сердца, – посетовал святой, огорчённо всматриваясь в расходящуюся толпу. – Нить жизни беспрерывна, расставание не на веки, а на самое короткое время, говорите это людям и у дворников, величающих себя воскресителями, не будет возможности обкрадывать народ! – возвестил Дава инокам, повернув на другую улочку.

– У-у-у… – впечатлившись речами наставника промычал Пуньцог, растянув губы дудочкой.

– Различайте где искренность, где притворство, это самое нужное умение, ибо много неправды на жизненном пути. Многими, многими накоплениями приобретается распознавание, – промолвил учитель, рассмотрев в сияющем небе весело порхающих птах и послав им с улыбкой приветствие сердца.

– Посторонись голодранец! – прогрохотал вдруг злобный оглас и обернувшись монахи узрели ожиревшую рожу сановника презрительно глазевшую на ламу с дорогих носилок. Царедворец был столь толст, что десять рабов с трудом волокли его громоздкую тушу и опалив Даву брезгливым, надменным взглядом, значительный человек проплыл мимо.

– Конечно же я посторонюсь и уступлю дорогу в бесконечную тьму, – провещал мудрец, ничуть не обидевшись.

– Ого, ну и пузо он себе отрастил! Вот кто и не слыхивал про умеренность! – с важностью проквакал тучный детина, всматриваясь в ускользающие носилки.

– Это не тучность, это грехи, – сообщил наставник, зашагав далее и Пуньцог одобрительно зачесал макушку. – Пороки обуяли этого негодяя опоясав невиданным жиром. Роскошь сожрала его, – объявил посвящённый, увидя на соседней улице пышное похоронное шествие. – Ещё одного богача хоронят и этот остался нищ, – проговорил старец, глядя на роскошный, увенчанный золотом и прекрасными цветами гроб. – Оцените ужас этого безумия, какую несметную груду денег скапливает богач, но сам, будто жалкий бродяга остаётся ни с чем, – заключил провидец, обернувшись к Шан Ну. – Пойдёшь в придворные станешь богат, но в мире высшем не ценится золото, – предостерёг Дава, назидательно указав на гробовой ящик и юноша померк, а Пуньцог завидев вышедшую со двора очаровательную девушку, растерял всю ленивую вялость и величаво красуясь подтянул живот. Отогнав от себя бестолковые, бродячие мысли, лама тоже рассмотрел незнакомку, в смятении заметив то чего никак не могли распознать другие. – «Владыка, что с этой девицей?» – мысленно вопросил учитель своё сердце и через мгновенье остановил красавицу. – Не бойся, наша встреча не случайна. Я здесь чтобы помочь тебе, – изрёк лама глядя в удивлённые очи крестьянки. – Именем Гаутамы Будды пусть разрушатся чары зла, – произнёс старец, коснувшись чётками головы прелестной слушательницы и что-то светлое нежно вступило ей в душу, а мрачное отодвинулось, сгинув на век. – Злые люди пытались навсегда лишить тебя счастья, но ничто не длиться вечно и даже самое чёрное проклятье, произнесённое со всей ненавистью, отступает перед светозарной благодатью Владыки, – удостоверил провидец, добродушно улыбаясь и девушка благодарно поклонилась ему. – Веруй в Будду, проси Его о помощи и никакое гадкое зло не коснётся тебя. Отныне всё будет хорошо, – поведал мудрец, будто с дочерью простившись с осчастливленной красавицей.

– Что это такое вы говорили? – поинтересовался озадаченный Пуньцог, неуклюже топая за учителем.

– Не звучит лютня без струн, не катится повозка без колёс, несчастлива женщина без мужа, даже если у неё тысяча родственников, – промолвил наставник, остановившись у обветшалого колодца. – Необыкновенная красота этой девушки не давала покоя завистницам и самые близкие подруги мечтали сделать её несчастной. Для этого они отправились к ведьме, которая наложила чары беспросветного одиночества, – пояснил Дава, преодолевая и удушая возникшую в сердце мрачную неприязнь к злодейкам. – Сейчас Владыка разбил проклятье, –уведомил старец, зачерпнув воды. – Нет ничего в свете отвратительнее колдовства. Тёмные сделали колдовство своим ремеслом, чтобы губить и ломать жизни беззащитных, но по великому закону кармы само колдовство губит и негодяев пробудивших его! – указал просветлённый, затем напившись. – Однажды я повидал злодейку, ходившую к ведьме и погубившую чёрным проклятьем целую семью. Жизнь убийцы не заладилась, она очень постарела и в тридцать лет походила на сморщенную старуху. Как и полагается пробуждённое зло не пощадило её и она сама осталась на веки несчастной, – возвестил наставник, дав напиться ученикам. – Тогда, не удержавшись, я спросил мерзавку: «Что, не принесла тебе благополучия чужая смерть?» Но она поклялась всем святым, что во веки никому ни причиняла зла. «Скажи это высшим судьям, когда повидаешь их,» – ответил я, поскорее покинув лгунью, ибо невыносимо было далее находиться с ней рядом, – припомнил Дава, благодарно погладив колодезные камни и отправившись в путь. – Все злодеи принесут самые священные клятвы и уверения, в собственной непорочности. До последнего будут твердить они о своей невинности и только там где раскрывается истина, коченеет их лживый язык, – провещал святой, задумчиво преклоняя пасмурный взор. – Каждый губитель пусть знает, рано или поздно любое проклятье смоется вечностью и только злодейство утяжелившее карму останется на века! – изрёк старец, возведя почтительный взгляд в синюю чашу небес. – Демон и колдовство очень близки. Отриньте всякую магию, пусть она остаётся у тёмной нечисти. Вы же обратитесь к высшему и кротчайшему пути, который подарит настоящее счастье, – заповедовал мудрец, перебирая любимые чётки.

– Да, но вы же сами творите чудеса волшебством! – заметил Пу Хен, споткнувшись.

– Молитва сердца не магия, устремление духа к свету не магия. Колдовство источник неправды и ложь есть, – возразил Дава, поддержав юношу. – В магии чрезвычайно важно в точности воспроизвести все ритуалы, наговоры и заклятия. Всё это необходимо совершить в неукоснительном порядке, ибо единственная и даже самая ничтожная ошибка нарушает всё! Молитва же произносится любыми словами сердца и в разнообразной очерёдности, – сообщил наставник, услыша как поодаль собаки залились лаем. – Как особо тёмное дело магия творится по ночам, дневной свет губителен для неё. Молитва же произносится сердцем во всякий миг времени, – разъяснил посвящённый, взглянув на трудящихся в поле крестьян. – Прибегший к магии чародей, желает с её помощью добиться власти над миром земным и незримым. С содействием тайных сил он стремится подчинить себе людскую волю, сломить или погубить неугодных, но устремление духа к свету не ищет мирового господства, не обращает в рабство, не губит невинные жизни, но отдаёт свою жизнь на услужение и во благо других людей! – провозгласил Дава, описав огромную разницу между праведностьюи колдовством. – Не вздумайте даже помышлять о магии, если только не желаете навсегда и немедленно погубить себя. Умейте найти в сердце правду обращения к Свету. Умейте слышать голос сердца, он ведёт к правде. Не касайтесь нечистого! – промолвил учитель, отстранённо замолчав и в этом молчании уместилась безбрежная вселенная.

– Однажды я видел умершего колдуна. От невыразимых мук у него язык растянулся до колен, – пробормотал Пак Ен, тревожно поёжившись.

– Это потому что всякий промышляющий тёмными чарами несёт страшнейшую кару, ибо таких преступников отвергает высший мир и они вынуждены корчится в муках, сутками ожидая смерти, – поведал святой, чьи морщины прорезались глубже. – Чтобы поскорее расстаться с жизнью колдуну необходимо передать кому-то своё чёрное ремесло, иначе ему придётся умирать целую неделю или даже больше, – указал наставник, мрачно перекрестив пальцы. – Смерть для магов бремя тягчайшее, но даже оторвавшись от мёртвого тела, отягощённый жуткими грехами дух чародея не может вознестись в пространство высшее. Для этого кому-то следует пробить дыру в потолке и только тогда низменная душонка вылетит прочь, чтобы рядом с убийцами занять низшее место в сферах надземных, – произнёс лама, протянув руку к блиставшему солнцу. – В низших слоях редко бывают добрые чувства, там очень развита зависть ко всему живому, она заставляет грешников вновь и вновь посещать мир плотный. И невозможно убедить злобствующих безумцев, что не на землю им следует заглядывать, но думать как выбраться из темницы, – посетовал Дава, смутившись. – Слой ближайший к земле особенно яростен. Туда перенесены все неизжитые мерзости и все земные заблуждения ещё живут. Низшие узники отягощены гнусными устремлениями, они тянуться к нам стараясь причинить зло. Без надобности обучать этому ненавистников, злу они научились в совершенстве ещё при жизни, – растолковал посвящённый, пасмурно взирая в бескрайнюю высь и буря тревожных мыслей пронеслась по инокам. Увлечённый рассказом наставника Пуньцог позабыл что давно проголодался.

– Эй, старый, хочешь будущее предскажу тебе и твоим щенятам? – внезапно окликнул учителя весёлый возглас и обернувшись лама увидел молодую, очень пленительную цыганку, солнечно улыбавшуюся ему.

– Не нужно, красавица, потому что будущее я могу предсказать тебе самой, – отмолвился старец, отступив от послушников.

– Ха-ха-ха-ха-ха-ха, как же ты это сделаешь, старик? – радостно воскликнула гадалка, всплеснув ярким, цветастым платьем.

– Очень просто, Лейла, девушка умеющая колдовать и предсказывать, – отозвался Дава, беспечно зашагав к оторопевшей прорицательнице. – Я только что говорил ученикам о таких как ты. Некоторые чародеи случается делают добро своим волшебством, но ты не из их общества, – изрёк наставник, приблизившись к цыганке.

– А ты не прост старик, – прищурившись заметила она и восторженная улыбка угасла на очаровательных устах провидицы.

– О нет, я проще чем эта нитка чёток, я прост как дорожная пыль, во мне нет ничего загадочного в отличии от тебя и твоих покровителей чьи тёмные крылья торчат за твоей спиной, – возразил мудрец, всматриваясь в бездонные, чёрные глаза девушки.

– Я повелеваю шестью демонами, но как ты догадался? – вопросила предсказательница, смятенно отирая золотые перстни на руке.

– Нетрудно узнать тьму. Не трудно усмотреть тёмных злоумышленников хотя они и очень искусно прячутся. Только почему ты вообразила себя их хозяйкой? Ты всерьёз полагаешь что ты их госпожа? – осведомился лама, скептически тряхнув плечём.

– Я приказываю им и они выполняют что я велю, – ответила гадалка, холодно взирая на собеседника.

– А на долго ли это? Что будет когда тело перестанет дышать, не поработят ли тебя верные слуги твои? – полюбопытствовал мудрец иронично скривив губы и колдунья нахмурилась ещё больше.

– Ты начинаешь меня раздражать, старик, убирайся-ка ты подобру-поздорову, – проскрипела она, зловеще насупившись.

– Всякая злоба приводит к несчастью, вот и хозяева твои встревожились не на шутку, прислушайся что они хотят сказать тебе, – провещал Дава, непринуждённо указав на невидимых существ и демоны, во все уши, перепугано зашептали своей хозяйке:

– Не трогай этого старика! Не спорь с ним, беды не оберёшься! Умоляем тебя, госпожа, уходи отсюда поскорее!!!

– Я никуда не пойду! – отрезала ведьма, бросая суровый взгляд за плечи. – Я не уйду. Если кто и уберётся отсюда, так это он! – возгласила она, упрямо стиснув кулачки.

– Лейла опомнись! Не прекословь этому старику он само чудовище, лучше извинись перед ним! Красавица, мы все тебя умоляем, бежим отсюда, покуда хуже не стало!!! – истошно завопили бесы, трясясь и коченея от ужаса, но цыганка подавилась яростью.

– Молчать! Заткнитесь!!! – приказала Лейла, ожесточённо топнув. – Я не отступлю перед каким-то убогим, оборванным старикашкой! Да кто он вообще такой? – вскрикнула чародейка, швырнув в ламу остервенелые молнии взгляда.

– Я? Монах, – отмолвился Дава, с невинной улыбкой пожав плечами. – Так ты извинишься или дальше упрямиться будешь? – поинтересовался учитель, приветливо улыбаясь и гадалка обезумела.

– Что? Я? Мне извиняться перед тобой? – провизжала она, содрогаясь от бешенства.

– Лейла остановись! Образумься, иначе нам всем крышка!!! Спасайся! Беги без оглядки!!! –завыли ошалевшие демоны скача и метаясь как угорелые, но цыганка их уже не слышала.

– Глупый старикан ты нашёл свою беду! И это ты сейчас прощения просить будешь, если выживешь!!! – проорала колдунья, изрыгнув своё самое страшное заклятие и громадное облако тьмы чадящей золой ринулось на Даву, поглотив его. – Сдохни старик! – прохохотала ведьма торжествующе оскалившись, бесы похватались за головы, иноки оцепенели.

– Рановато ещё, – донёсся из черноты невозмутимый голос мудреца и через миг зловещая мгла развеялась в прах, бесследно растаяв. – Добра тебе, Лейла, – изрёк живой и невредимый старец, лёгким жестом благословив ошеломлённую цыганку и золотисто-белое сияние окутало её. Испуганно накрывшись руками девушка закричала и сжалась в ком, тотчас неистово завопили черти мгновенно истлев в чудесном огне, Лейла упала.

– Господи… – изумлённо пробормотал странник из Назарета, опасаясь даже пошевелиться.

– У-у-у-у… – потрясённо прогудел Пуньцог, застыв с вытянутыми губами.

– Она мертва? – огорошено пробормотал Чжи Мин, пошатнувшись.

– Чудесны огни и света высшего мира! Они не опаляют там где добро, – отирая ладони, невозмутимо произнёс наставник. – Поднимайся красавица, негоже валяться на земле, – провещал он, подойдя к гадалке.

– Что ты наделал, старик? Что ты наделал? – одеревенело пролепетала чародейка, вдруг осознав что её начисто покинула вся таинственная сила.

– Избавил тебя от магической скверны и твоих хвостатых приятелей заодно, – ответил Дава, любезно поддерживая цыганку.

– А я что теперь делать буду? Мне как пропитание зарабатывать? – вопросила Лейла, ошарашено хлопая глазами.

– Трудись достойно, трудись честно, вот и не пропадёшь, – посоветовал лама, простосердечно улыбнувшись. – Ты много зла причинила людям своей магией, постарайся теперь делать побольше добра. Ты молодая, у тебя есть ещё время исправить ошибки, – возвестил мудрец, добродушно коснувшись плеча собеседницы. – Лучше всего выйди замуж за хорошего человека, с твоей красотой это не сложно. Воспитывай детей и не отчаивайся, – проговорил святой, мысленно пожелав девушке счастья.

– Ты погубил меня, старик! Ты просто погубил меня… – промямлила Лейла, горько заплакав.

– Сейчас тебе этого не понять, ибо твоя жизнь изменилась в одну секунду, но однажды, я знаю это точно, ты, дорогая ещё поблагодаришь меня, за то что я сегодня преобразил твою судьбу, – предрёк Дава, затем простившись с оторопелой цыганкой. – Возвращаемся в монастырь, больше нам здесь нечего делать, – сказал ученикам старец, в последний раз взглянув на красавицу, потерянно укрывшую лицо ладонями и осевшую на иссохшую корягу.

Глава 10. Прошлое

Утро окуталось белой мглой. Туман холодным оловом покрыл великие горы и затерянный монастырь. Всё помутнело.

– Передай это отцу, здесь сказано всё, он поймёт. Мать успокой, скажи, что я жив и здоров, – изрёк последнее напутствие Шан Ну, возложив ладони на согбенные плечи раба.

– Вы простите старого дурака, хозяин, но воротиться бы вам домой. Старец этот злодей первейший, говорит точно песню выводит, да только плутовские ухватки сразу видно, – запинаясь и проглатывая тяжким ком в горле, пробормотал слуга.

– Ну что такое ты говоришь? – вымолвил юноша, сожалеюще стиснув губы и Ю Чен протестующе затряс белой головой, судорожно пролепетав:

– Не верю я этому болтуну, хозяин. Не верю и всё тут! Ну что же такое судачит старый пройдоха? Как же это не может быть у вас счастья дома? Дома-то оно только и бывает! И невеста вас любит, и друзья… – прострекотал невольник, задыхаясь от негодования. – Врёт он всё, врёт, мошенник! Заморочил вам разум душегуб злосчастный и радуется бессовестный! – промямлил Ю Чен, горько всхлипывая.

– Не ругай учителя, я запрещаю тебе, – уронил Шан Ну, грустно вздохнув, – Скорее отправляйся домой, исполни всё как велено и можешь быть свободен. Я отпускаю тебя, – возвестил он, обняв ветхие, истёртые тяжким трудом руки прислужника.

– Да куда же я без вас, батюшка? Да как же я без вас?... Что родителям-то вашим скажу? Как в глаза-то им гляну? Сам воротился, а дитя бедное тут погибать оставил? – неуклюже выбрасывая слова, пробренчал Ю Чен.

– Пожалуйста, не терзай меня, старина, всё равно ведь не передумаю. Я теперь уразумел многое и уже не могу оставаться прежним… – отозвался юноша, хмуро отирая пальцы. – Ты если любишь меня – иди. Исполни всё. Скажи только отцу, что я очень по нему скучаю, – попросил блудный сын, пряча сумрачный взгляд и Ю Чен разрыдался.

– Да как же мне не любить-то вас, батюшка? Не тревожьтесь, уж как пожелали всё выполню, ничего не упущу, – дрожащим от слёз голосом побожился старик и поклонившись на прощанье господину, будто не живой побрёл прочь.

– Письмо не потеряй! Будь счастлив друг… – бросил парень трепетный возглас в сгорбленную спину вольноотпущенника и Ю Чен клятвенно взмахнул рукой, скоро исчезнув в матовой паутине тумана. Бескрайней тоской растянулась мучительная печаль и Шан Ну осиротело присел на обветшалую скамью монастырского крыльца.

– Самое сложное расстаться со своим прошлым, особенно если оно было радостным. Но ты молодец Шан Ну, – провещал старец, с грустной улыбкой приблизившись к знатному гостю.

– А вы вспоминаете о прошлом? – поинтересовался юноша, утирая выступившие слёзы.

– Иногда. Очень редко, – ответил Дава, задумчиво всматриваясь в сгустившийся туман. – Если желаешь, я расскажу тебе о нём, – произнёс наставник и уловив согласие в очах собеседника, присел на ступеньку. – Родителей я никогда не видел. Мать выбросила меня умирать на дорогу, едва только я появился на этот свет, – проговорил лама, скосив голову. – Так однажды сказали мне те люди, которые проезжали мимо в тот день и услышали мой плачь. Как думаешь, кто они были? – полюбопытствовал мудрец, загадочно улыбнувшись.

– Селяне… – предположил сын богатых родителей, пожав плечами.

– Кочевники-рабовладельцы, – сообщил учитель иронично прищурившись. – Народец этот путешествовал на кибитках и меня как раз отдали одной невольнице у которой только что умер малыш. Моя новая мама брала меня на руки и по приказу хозяев шла просить милостыню. Вот так я сразу же угодил в рабскую жизнь – поведал Дава, отбросив взгляд к заснеженным коронам гор. – Так, год за годом, я переезжал из края в край, из города в город. Я взрослел, постигая жестокий быт и порядки родного обоза, – припомнил старец, потускнев. – Побои, насмешки, издевательства сделались для меня привычными. Надсмотрщики били за всякую провинность, или просто ради забавы, – сказал Дава, неожиданно испытав то самое отчаяние и страх истёкшего детства.

– Простите меня… я не хотел казнить вас этим, – заверил Шан Ну, сгорбившись.

– Ничего страшного. Я давно не трепещу перед прошлым и тебе не советую, – отозвался наставник, покосившись отчуждённым взором на колонны ворот. – Не привязывай мысли к мрачным и тягостным воспоминаниям, они словно пиявки будут высасывать жизнь. Следует позабыть о невзгодах и бедствиях, они непременные спутники каждого живущего на земле. Зачем же тащить за собой хвост не нужных ударов? – добродушно промолвил мудрец, боль которого затухала в груди. – Пусть несчастья будут платою кармы. Всякий имел мгновения радости, это их следует призывать из хранилища памяти, – провещал святой, очами вспорхнув в расцветающие небеса.

– Почему же так вышло что само ваше рождение было злосчастным? – вопросил Шан Ну, очень соболезнуя старцу.

– Неизменно перед каждым воплощением дух узнаёт причины своего рождения и соглашается с ними. Нежелание возвращаться на землю случается, но в конце концов, возвращение делается неизбежным и в последнее мгновение оно становится добровольным. Тогда карма приводит к избранной стране, послужить некоему определённому народу, – возвестил Дава, огладив седые волосы.

– И вы конечно же стойко пережили все злоключения, – рассудил юноша, восхищённый отвагой учителя.

– Пройти путь жизни стремительно, пройти все жизни будто по струне и миновать все пропасти с радостью, способны лишь великие души, я же от рождения был несовершенен и горе, будто зверь, терзало меня, – возразил лама, слабо улыбнувшись. – Каждый путешественник знает как нелегко переплыть океан и перейти бездну, но путеводной звездой идущему будет карма. Среди бушующих волн и гроз карма окажется тем челном, который благополучно переправит путника на спасительный берег. Волей не волей, она заставит и поможет пройти сужденное, ну и конечно же надежда, – уведомил старец, многообразно взглянув на озадаченного парня.

– Но что же было с вами дальше? – поинтересовался Шан Ну, увлечённый рассказом.

– Непросто приходилось, – изрёк наставник, каменеющим взором проваливаясь в тёмный омут воспоминаний. – Не мало горя повидал я за десять лет кочевой жизни. Среди надзирателей встречались безжалостные люди, но страшнее всех была пожилая жена вождя, – проговорил Дава, зябко обхватывая на себе поношенную мантию. – Эта ведьма отличалась особенным изуверством, таким что теперь, спустя многие годы я бесконечно поражаюсь, что эта невообразимая жестокость была присуща женщине, – посетовал учитель, изумлённо поджав плечи. – Во истину хозяйка была страшным существом, она не редко до полусмерти секла нас кнутом и порой даже убивала, – рассказал святой, болезненно съёжившись. – Однажды это злобное чудовище забило одну старую рабыню, звали её Неле… – припомнил лама смятенно и это злодейство преисполнило тоской его сердце. – Я молюсь за неё. И за всех, – выронил Дава, скорбяще стиснув ладони. – Вот так целое десятилетие прожил я в рабской клетке, хуже чем хозяйские псы… Одного, самого жуткого я помню и по сей день. Здоровенный, чёрный, презлющий кобель, истинный убийца. Его очень усердно обучали сторожить и убивать, – провещал старец, вздрогнув. – Раз в пол года хозяева избирали одного из нас, обычно самого немощного, выводили на дорогу и приказывали: – «Беги.» Человек бежал, зверя отвязывали и он сваливал беглеца… – пробормотал Дава, зажмурившись от кошмарных образов памяти. – Вскоре весь перемазанный кровью, убийца отходил от жертвы, когда она уже не шевелилась и не дышала, – произнёс святой, поблёкнув. – Хозяева разрубали труп на части и кормили останками пса. Жутко было видеть, как он гложет человеческие кости, придерживая их лапами… – потрясённым шёпотом пролепетал наставник, цепенея. – Этот пёс… как же я дрожал перед ним! Боялся его хуже смерти. Сердце моё замирало и не билось, когда он пробегал мимо, – выдавил мудрец, до бела стискивая пальцы. – Страшно сказать, но именно меня этот ужасающий монстр и невзлюбил более всех узников. Именно к моей клетке чаще всего подбегал он по ночам, садился поодаль и зловеще рыча, скалил жуткие клыки, пронизывая меня ненавидящим взглядом убийцы при полночной луне, – сообщил Дава, спеша стряхнуть с себя это воспоминание. – Более страшных глаз я не встречал в жизни и только со временем ко мне пришло осознание, что этот свирепый зверь ни в чём неповинен. Ведь и животное можно превратить в монстра чёрной жестокостью изуродовав невинную душу, – заключил просветлённый, отведя мрачный взор от ученика. – Так протекало моё детство и признаться тогда я полагал, что умру растерзанным от собачьих клыков. Но однажды случилось чудо, до основания и навсегда перевернувшее мою жизнь, – возвестил Дава, посветлев. – Повозки наши вошли в неведомый город и хозяева немедленно погнали нас к торговой площади. Мы долго стояли на рынке, как вдруг, сам не знаю почему, взгляд мой преткнулся о затерявшегося среди пёстрой толпы человека. Лет ему было чуть более сорока, правда тогда он показался мне совсем старым, – поведал лама, заискрившись детской наивной улыбкой. – Взгляды наши столкнулись и облик неведомого чужеземца потряс меня. За долгие скитания я повидал множество людей, но подобного человека не встречал никогда, –заявил старец, взволнованно замерев. – Иноземец был удивителен, возвышен и величественен, не смотря на чрезвычайно скромное одеяние, но ещё больше я изумился когда вдруг осознал, что направляется он ко мне, – продребезжал Дава, встрепенувшись. – Тогда я обстоятельно рассмотрел длинные, светлые одежды незнакомца, тюрбан, благородное, смуглое лицо и белую, пышную бороду, – упомянул святой, словно наяву рассматривая давно истлевший образ прошлого. – Подойдя, иностранец заговорил со мной, но я не понял его речь и сказал об этом. Тогда вдруг незнакомец заговорил на моём родном наречии, ведь оказалось, он был странником и знал разговор всех мест, где ему довелось побывать, – восторженно указал Дава, покачнувшись.

– Что же он сказал вам? – прострекотал Шан Ну, встревожено поджав губы.

– Он сказал мне слова, которые остались со мной на всю жизнь: «Тебе незачем стоять здесь, у тебя совсем другая судьба. Идём со мной, я проведу тебя к ней, » – произнёс лама, вдохновенно возвысившись. – Тогда меня перекосил страх. Уйти с ним было невозможно, –выдохнул старец, чей лоб избороздили растерянные полосы морщин. – Мне нельзя идти, меня не отпустят. И вы уходите господин, или вас побьют! – задыхаясь от ужаса, пролепетал я и будто стая коршунов во главе с хозяйкою, примчались наши сторожа. – Чего тебе надо здесь? Убирайся, покуда не пришибли тебя! – яростно потребовали они и я вновь содрогнулся от ужаса, ведь эти разбойники воистину могли погубить кого угодно. Но странник даже не шелохнулся, совершено невозмутимо проговорив злодеям:

– Вы очень мерзкие люди, вы должны и будете наказаны кармой. А мальчика я забираю.

На этом Дава замолчал и только радостная, счастливая улыбка перемешанная с тихой грустью радужных мыслей, затеплилась на его устах.

– И что же? Что же было дальше? – возгласил Шан Ну, запылав.

– Сказав это чужеземец преспокойно взял мою руку и повёл меня прочь, а хозяева не трогались с места и даже сказать ничего не могли. Они только ошеломлённо таращились на нас выпученными глазищами, – сообщил Дава, весело усмехнувшись. – «Кстати сказать, вы все тоже свободны,» – возвестил мой чудесный спаситель остальным рабам, которые тут же разбежались. – А вы волшебник, господин? – изумлённо вопросил я, чудотворца, а он взглянул на меня, ласково улыбнулся и только сказал: – Я странник.

– А кто такая карма? – столь же огорошено пробормотал я.

– А вот она великая и очень справедливая волшебница, – ответил иностранец, угостив меня сладкой лепёшкой. – Потерпи, скоро ты всё узнаешь. Тебе предстоит очень многое узнать, – загадочно проговорил он, уводя меня за собой всё дальше, – пояснил старец, теряясь в раздумьях и образах прошлого.

– А что же сталось с вашими хозяевами? – поинтересовался Шан Ну, оторопело встрепенувшись.

– Это был третий вопрос, который я задал своему дорогому спасителю. Он же сказал, что несколько дней и ночей придётся им постоять на площади, – с загадочной хитрецой проронил Дава и мгновенье проведя в безмолвии, изрёк: – Так случилось чудесное моё освобождение, так встретился я с учителем. Как выяснилось далее, наставник Камша был странствующим садху из Индии. И он нёс в мир великое учение Гаутамы Сиддхартхи Будды.

Умиротворённо сложа руки, лама взглянул на оцепенелого слушателя.

– Это учение теперь я передаю вам, – молвил Дава, светло улыбнувшись.

– Как это удивительно… Боже мой, до чего всё это удивительно! – смятенным шёпотом проговорил юноша, прислонив ладонь ко лбу.

– Мой дорогой учитель подарил мне великое счастье и я лишь тоскую, что Камши нет рядом, ибо он давно покинул земной мир, – пожаловался мудрец, сожалеюще скомкав пальцы.

– Но ведь он жив и непременно вернётся! – воскликнул Шан Ну, очарованный необыкновенной повестью.

– Ничуть в этом не сомневаюсь, – произнёс Дава, взглянув на вздыбленный свод небес. – И мне всё чаще думается, что если где-то добро творит чудеса, то возможно оно совершает это его руками, – возвестил провидец, очами погрузившись в молчаливую даль, когда необъятнейший океан тумана растрескался, разбившись на сотни льдин. – Созови всех Шан Ну, кажется, пора начинать урок… – провещал старец, направившись в зашелестевший деревьями сад.

Глава 11. Печальные страницы жизни

– Идущий по тропе бытия, пишет летопись своей жизни. Незримо начертываются эти строки, но вполне явно отражают они мысли, устремления и деяния путника. Страница за страницей складываются прожитые года, чтобы однажды рассказать о своём творце подлинную правду, – сказал Дава, присев на брёвнышко. – Люди умеют проливать притворные слёзы и многие попытаются подменить былые поступки и помыслы чем-то вымышленным и прекрасным, но в руках Владыки раскрытая книга бытия, она в один миг разоблачит все ухищрения лжи, – возвестил мудрец, рассматривая позолоченные полуденным, радостным солнышком лица учеников. – Лжецы посрамятся, а мысль притворная только ухудшит без того скверные страницы прожитого. Итак, стремитесь записать в книгу своей жизни лучшие строки, чтобы не устыдиться перед Великим Судьёй, – заповедовал учитель, в глубокомысленном взоре которого просквозила бескрайность и Пуньцог зачесал макушку. – Совершенствуйтесь, человек волен бесконечно облегчать себе вход в мир надземный, создавая добрые страницы. Велика радость ступить в чертог благословенный как в дружеский дом и вздохнуть облегчённо о конце ещё одного земного пути. Велико счастье быть радушно принятым в наилучшем из всех миров, ибо можно и не войти в него, оказавшись ненужным бродягой у божественного порога, – изрёк посвящённый тускло сомкнув ладони. – Так бывает, когда явившийся путник был особенно одержим тьмой. Страшнейшие злодеяния громадным чёрным мешком отягощают спину. С такой чудовищной ношей уже не протиснуться во врата вечности и преступник вынужден ждать столетия, чтобы время хоть немного иссушило этот чёрный груз, – поведал наставник, омрачившись. – Подобные грешники тысячами скапливаются у небесных дверей, изнурённые и оборванные делят они тяжкое изгнание с невежами лишившими себя жизни своевольно, – произнёс лама, отерев исписанное смутой лицо. – Многолик и разнообразен переход послесмертный. Одни являются в страхе и замешательстве, другие в злобе, досаде и раздражении, третьи в земной привязанности, четвёртые воображают, что за телесной оболочкой ничего нет, но человеку следует переступать небесный порог свободным. А свободу даруют возвышенные устремления и добродетельная жизнь, – уведомил Дава, распрямив плечи и заметив что по садовой тропинке идёт Лан За.

– Учитель… – приблизившись, заговорил старший монах.

– Я выслушаю их здесь, – перебил старец ученика и ничуть не удивившись этому Лан За безмолвно ушёл, вскоре приведя в сад разнообразных посетителей.

– Вы все хотели поговорить со мной о том что больше всего вас тревожит. Пожалуйста говорите, – сказал провидец, уже сознавая что беседа окажется не простой и богато одетая, пышно раскрашенная женщина важно приблизилась к брёвнышку мудреца.

– Я хотела спросить вас о дочери. У неё всё хорошо, но она по прежнему несчастна, – перебирая облепленные золотом пальцы, пожаловалась дама и старец задумался.

– Не может быть счастлив тот кто сломя голову, опрометью гонится за богатством. Жадность бездонна. В эту кромешную пропасть можно падать бесконечно, – промолвил наставник, грустно качнув глазами и барыня пожухла. – Твоя дочь живёт будто мёртвая в золотой клетке роскоши и это её вина. Сердце, безрассудно ищущее нажив и развлечений – не насытится, – сообщил Дава, печально улыбнувшись и состоятельная гостья почерствела лицом.

– Я знала это… – понурившись, сокрушённо уронила она.

– Вижу, что знала и говорила ей, только дочь не слушала. Ко мне пришла за последней надеждой, – рассудил прорицатель, соболезнуя знатной особе, с которой разом схлынула вся её величавая степенность.

– Что же делать, отче? – вопросила огорчённая мать, припав к рукам святого.

– От роскоши одно спасение, бежать без оглядки, – произнёс лама, подняв женщину. – Пусть девочка покинет роскошный дом. Тем более что муж ей нисколько ни дорог, – заметил посвящённый, смотря в потерянные, оцепеневшие очи собеседницы. – Ещё посоветую очень помогать бедным, больным и обездоленным. Забота о страдающих воскрешает умершее сердце и приносит великую радость в жизнь. Если Вэй Цин исполнит это то встретит истинную любовь как награду и поистине будет счастлива, – заверил наставник, на чьём одеянии ослепительно засияли солнечные лучи и поблагодарив святого, богатая незнакомка удручённо покинула сад, наперёд зная, что исцеления никогда не случится. – Чудес не бывает и вожделеющее богатств корыстолюбивое сердце не переменится, – посетовал старец, потемнев взором, когда пожилой мельник, хромая подошёл к нему.

– Отче, жизнь моя кошмарна. Родной сын избивает и бранит меня, а порой выгоняет из дома. Помогите мне! – сгорбившись, взмолился бедняга и лама на несколько мгновений пристально всмотрелся в него.

– Ты никогда не стыдил мальчика за жестокие, дурные поступки и этим жутко избаловал. Вседозволенностью была развращена детская душа. Ты взрастил страшное чудовище и теперь не проси меня в миг изменить то что слагалось годами, – отступился прорицатель изрезанный хмурыми терниями беспокойства и горько заплакав, мельник заковылял прочь. – Кто позволяет малышу своему всё, кто потакает ему во всякой прихоти, тот ужасную старость уготавливает себе, – проговорил учитель, пасмурным взором провожая согбенную спину мученика, когда рядом всполошилось несуразное смятение. Щебеча суровые укоризны, крупная, бойкая женщина вывела неряшливого, рослого детину, поставив того перед старцем.

– Отче, мой сын горько пьёт и ничто не помогает отвратить его от этого безобразия, –запричитала она, всхлипывая и готовясь расплакаться.

– Это так, – согласился Дава, внимательно оглядывая выпивоху. – Как истинные оковы тьмы, яд пьянства безгранично порабощает человека. Власть охмеляющего зелья столь велика, что свобода обретается лишь при не сломимой воле и отречения от всего прошлого, – провещал наставник, ссутулившись. – Если мать привела тебя ко мне только по своей воле, то это бессмысленно. Ты единственный кто должен желать отступиться от зла, – возвестил мудрец, очень смутив забулдыгу. – Посмотри на себя, твоя жизнь обращена в ничтожество низшее чем грязь. Жена покинула тебя, ты перестал трудится и только рыщешь по округе в поисках вина, – нахмурившись, упрекнул выпивоху лама и тот скорчил пакостную рожу. – Если бы ты старался исправится, то уже давно был бы достойным человеком и несчастной матери не пришлось бы волочиться с тобою в горы! Но ты напиваешься, буянишь и бранишь родителей. Опьянев ты становишься хуже дикого зверя и неизвестно хочешь ли бросить это позорное бесчинство, желаешь ли возродить свою растоптанную жизнь? – вопросил наставник, строго черствея.

– Ж-желаю… – трусовато пробормотал лихой гуляка, изумлённый тем что лама неизвестно как распознал всё его непутёвое прошлое.

– Я верю тебе. Ты исправишься, – смягчившись, проронил тогда святой. – Я стану молиться Будде, чтобы у тебя всё получилось. Но помни, никакая молитва не поможет, если ты не удержишь от пьянства сам себя, – предупредил мудрец, взыскательно насторожившись и огорошенный детина тут же поклялся не пить. – Всех дружков, с которыми пьянствовал, забудь и гони от дома, отныне это твои злейшие враги. Больше трудись, старайся думать о семье и больной матери, – посоветовал учитель, обратив мягкий жест к утиравшей слёзы, беспомощно молчавшей женщине. – Но более всего отгоняй лукавые помышления выпить немножечко. Во веки не позволяй навязчивым мыслям уговорить себя. Это демоны стремятся вернуть к пьянству твою несчастную душу. Это они, во всякий миг праздности и безделья, постараются напомнить тебе как было хорошо и весело когда ты пил! – объявил Дава, указав на самую страшную и опасную западню. – Первое время бесы особенно будут донимать, им ведь так не хочется упускать тебя. Тёмные никогда не откажутся от своей жертвы и ни одно искушение поставят они перед тобой, но ты помни их уловки и знай – вина для тебя отныне не существует, – предостерёг старец, заботливо просвещая растерянного слушателя. – Если придётся совсем тяжко и очень захочется выпить, молись Будде, проси о помощи, Владыка обязательно поможет устоять. Твои демоны умолкнут, назойливые мысли постепенно уйдут и тебя никогда уже не потянет к вину. Счастье вернётся, – пообещал наставник, озарённый незримым величием. – Теперь становись на колени, целуй руки матери, – повелел Дава, напустив на себя притворную сердитость и забулдыга смиренно повиновался. – Обещай, что во веки не будешь пить. Проси прощения, горе что ты причинил бездонно! – приказал мудрец, не оставляя ложной суровости.

– Я больше не буду пить… Прости меня мама… – дрожащим голосом пролепетал беспутный сын, трепетно поцеловав материнские пальцы и в измученных очах женщины, вновь заискрились слёзы.

– Теперь иди и знай, что ты способен одолеть это страшное бедствие. Ведь если действительно желает спастись человек, он спасётся! И нет никаких чудес, просто непреклонная сила духа, – сообщил учитель, затем простившись с радостными людьми. – Пьянство затмевает разум и даёт полную свободу всем порокам. Тогда даже очень разумный человек, может сделаться по настоящему сумасшедшим, ибо опьянённый всё не своими глазами видит, но взором обретших власть демонов, – обернувшись, изрёк Дава, сконфуженным ученикам.

– «Какая скукотища! Проклятье, а ещё так много народа…» – помыслил тучный ленивец, уныло блуждая глазами по взволнованному, перешёптывающемуся собранию. – «Есть хочется… Вот бы нажраться сейчас от пуза!» – размечтался Пуньцог, схватившись за ноющее брюхо, когда учитель встревожено замер.

– Здесь есть женщина у которой случилось самое страшное горе. У меня заболело сердце от жалости к ней. Пусть выйдет она, – попросил мудрец указав на согбенную, тихонько стоящую позади всех портниху, которая взглянув на старца сожжённым нескончаемой болью взором, медленно приплелась к нему. – Беда случилась с сыном. Разбойники до полусмерти избили его на безлюдной дороге. Самым невероятным чудом, парень выжил, но на веки остался прикован к постели. Поэтому он не желает жить, – провещал старец, видя что несчастная задыхается от пережитого кошмара и не может говорить. – Многие горюют на судьбу, многие называют себя несчастными, хотя здоровы и не очень бедны. Таких несчастных я хотел бы провести по сборищу неподвижных и незрячих калек. Возможно тогда они уяснили бы, что пара действующих рук, ног и глаз уже составляют истинное счастье, за которое следует благодарить небеса, – предположил Дава, озарённый рубиновым сиянием заката. – Не плачь, ты пришла не напрасно. Сын твой будет теперь здоров, – произнёс лама и закрыв глаза коротко помолился. – Возвращайся домой, сын встретит тебя, чтобы сообщить счастливую новость, – заверил наставник, обняв зарыдавшую портниху, которая бросилась в ноги непостижимому спасителю.

– Как отблагодарить вас, отче? – прохлюпала женщина, целуя руки старцу.

– Я ничего не сделал, благодари Владыку, – указал святой, отрёкшись от благодарностей и поклонившись счастливая мать покинула монастырь. – Больного или бояться или презирают. Но болезнь зачастую случается не по вине заболевшего. Могла поразить его вражеская стрела. Немало случаев, когда не сам человек виновен, но задела стрела ядовитая. Таких страдальцев особенно следует жалеть, – уведомил наставник учеников, затем присев на своё брёвнышко и невзрачный мужичок вылепил на себе благочестивую маску.

– О мудрейший, скажи, буду ли я счастлив? – полюбопытствовал он, смиренно пригнув шею.

– Ты, уморивший голодом брата спрашиваешь о счастье? Тебе ли сказать о нём? – поинтересовался Дава, разбив на лжеце приклеенную улыбку кротости.

– Не губил я брата моего. Я ухаживал за ним с великой любовью, ибо ноги его не двигались, – протестующе забренчал добродей, но пасмурно вздохнув лама проговорил в ответ:

– Я заглянул, сейчас, в твоё прошлое и видел одинокого, покинутого калеку, накрепко запертого в доме. Его оставили умирать жуткой, голодной смертью, что скажешь на это, убийца?

– Брат мой был беспомощен и потому я запирал его, дабы огородить от бед, – сообщил праведник растерянно моргая оторопелыми пуговицами глаз.

– Что ж, если так, то тебе нечего опасаться и наверное заслуженное счастье постигнет тебя. Иди и ожидай его, – заявил посвящённый, безмятежно разгладив свою мантию и бросив в старца змеиный взгляд, мужичонка словно поколоченный побрёл из сада, а за ним раздражённо вывалившись на тропу потащилась худая, длинноносая баба.

– Куда уходишь? Ты же хотела знать где спрятаны деньги погубленной тобой сестры? – блеснув насмешливой улыбкой, возгласил ей в костлявую спину учитель.

– Чтоб ты сдох, мерзкий старик! – гаркнула милая женщина, торопливо умчавшись.

– Ложь не знает предела, ложь не ведает совести, ложь кощунствует и глумится над самым святым. Ложь предаёт, ложь убивает и никогда не перестанут лгать негодяи, – заметил Дава, обеспокоенно покачав головой.

– О чём вы говорите? – спросил поражённый прозорливостью старца Иисус.

– Чтобы завладеть наследством родной сестры, эта лгунья наняла убийцу и тот в совершенстве исполнил своё чёрное дело. Затем, изображая безутешную печаль, злодейка искала имущество своей жертвы, но тщетно. Ко мне пришла сказать, что внезапно пропавшая любимая сестра завещала ей деньги, но они потеряны где-то… – пояснил Дава, блуждая в отвратительных видениях познанного.

– Этого не может быть… Не возможно видеть и знать прошлое незнакомых людей, старик ловко дурачит нас, не знаю как но дурачит! – ошеломлённо помыслил Пу Хен, скрежеща и скрипя разумнейшими жерновами расчётливых мозгов, однако, всё же ничего не понимая при этом.

– «Сумерки сгущаются, а старик и не думает ужинать! Старый разбойник решил уморить меня голодом!!!» – посетовал оголодавший Пуньцог, удручённо глазея на ламу, подозвавшего к себе горшечника, теснившегося поодаль возле своего ослика.

– Совестно тревожить вас отче, да малец мой очень разболелся, боюсь помрёт… – меж тем сказал ремесленник, робко сминая подол простецкой рубахи и старец коротко помолился о мальчике.

– Не тревожься, малыш теперь здоров, – тепло улыбнувшись, изрёк святой.

– Неужто? – выдохнул горшечник, очень удивившись.

– Я и сам, право сказать, диву даюсь, как это всё выходит, но великий дух Владыки совершает невозможные чудеса, – возвестил Дава, взметнув глаза в розовеющее небо.

– Позвольте отблагодарить вас отче, – провещал обрадованный ремесленник, вручив старцу две больших корзины и ковырявший в носу, Пуньцог, в миг учуял вкуснейший запах домашней стряпни и ошпарено раззявив рот, детина встрепенулся.

– «Наконец-то вкусностей налопаюсь, мням-мням!!!» – обрадовался проглот, засияв от счастья.

– О, нам этого ненужно, уважаемый, припасов у нас достаточно. Ты уж извини не возьму я твоих подарков, – вдруг произнёс лама, возвратив гостинцы и блаженная радость Пуньцога померкла, растрескалась и разбилась на тысячу горьких осколков. – По пути раздай своё прекрасное угощение бедным детям, это будет гораздо лучше, – не веря ушам, заслышал детина речь мудреца и едва не свалился в обморок.

– Как скажите, отче, – поклонившись старцу промолвил горшечник и на ошеломлённых глазах обжоры, две корзины вкуснейшей еды, уплыли на ослике прочь.

– Ы-ы-ы-ы-ы-ы… – прогудел Пуньцог, обездоленно вытягивая руки к невозвратной потере. – У-у-у-у-у-у-у… – вытянув губы дудкой, оцепенело протрубил лентяй.

– Слушаю тебя, любезный мой ученик, – отозвался наставник, со всей участливостью смотря на окаменелого детину.

– По-о-очему вы не взяли п-п-подношения? – прозаикался обжора, таращась в никуда остекленелыми плошками глаз.

– Невозможно брать платы за милосердие ибо это уже будет не помощь, но сделка, –изрёк Дава, возложив руку на ошарашенного проглота. – Подарки принимайте, когда не имеется другого выхода или если грозит опасность умереть с голода. В особенности не требуйте вознаграждения за добро, расчётливость ужасна, искание выгод чудовищно, – возвестил старец послушникам, увидев, что в садике ни осталось никого кроме очаровательной девушки.

– Но я ведь голодный! – сокрушённо прохныкал Пуньцог, едва не разревевшись, но учитель только сочувственно коснулся его плеча, затем приблизившись к незнакомке.

– Следует обязательно даровать жизнь, – провещал Дава, очень удивив красавицу. – Малыш всегда утешение и благословение. Если женщина губит его, то за этим может последовать бесплодие и сумрак пожизненного одиночества, – сообщил посвящённый, всматриваясь в агатовые, словно ночь, очи гостьи.

– Но муж обещает уйти от меня, – встревожившись, пожаловалась она.

– Тем более рожай малыша, – заявил старец, в мудром взоре которого разостлалась бездонность. – Если мужчина угрожает покинуть семью, то однажды, в любом случае, сделает это. Только вот последовав злым уговорам, ты останешься совершенно одна. А так, у тебя будет родное сердце рядом, с которым не страшна любая беда, – заверил мудрец, добродушными очами излучая великую радость. Но девушка растерянно молчала и распознав гнетущее сомнение в юной душе, лама уяснил, что следует немедленно разбить эти тёмные зеркала. – Не бойся лишиться неверного мужа, ты получишь больше чем потеряешь. Взглянув на женщину более красивую, мужчина повинуясь низменной страсти, может утратить рассудок и уйти от жены. Но разве ребёнок при виде другой, внешне более красивой и молодой женщины, покинет родную мать? – с улыбкой, полной солнечного тепла, поинтересовался Дава.

– Низачто не покинет… – промолвила девушка, потрясённая чудесным осознанием.

– Рожай без сожалений. Настанет время дочка и ты не раз с благодарностью вспомнишь дурного старика, забравшегося в далёкие горы, потому что будешь счастлива! – пообещал святой, тепло улыбаясь явившимся ему таинственным пророчествам, а ночь совсем темно объяла маленький монастырь и учитель озабоченно всмотрелся в смоляные, полные магии и величия тени лунной королевы. – Позднее время… – задумчиво произнёс лама, очарованный великолепием чёрных оттенков, замысловатой вязью обвивших драгоценную чашу небес. – Опасно переправляться путнику через ночь. Негоже хозяину в такой час отпускать гостя. Оставайся в нашем доме, считай его своим, – проговорил Дава, радушным жестом приглашая собеседницу в обитель.

– Сердечно благодарю вас, отче… – проронила девушка, стеснительно пряча взор.

– Пуньцог, уступи свою келью, Лхаце – изрёк наставник, обернувшись к остолбенелому детине.

– А чего сразу я-то? – немедленно очнувшись, проквакал тот.

– Твоя келья самая удобная и просторная из всех, – отозвался учитель, помогая барышне взойти на крыльцо и нерадивый толстяк в негодовании раздул щёки.

– Не стоит так тревожиться из-за меня, отче. Я могу лечь где угодно, – сказала Лхаце, совершенно смутившись.

– Точно! Чего это я должен переселяться? – одобрительно воскликнул брюзга, с придирчивой важностью уставившись на ламу.

– Будь внимателен к гостю, больше чем к самому себе. Заботься о госте, пусть он и неведомый тебе человек. Даже лесорубу с топором дерево не отказывает в тени, – возвестил Дава, огорчённо заметив что Пуньцогу совершенно безразлична высшая мудрость. – Ты наверное голодна дочька, Лан За сейчас приготовит ужин, – сообщил наставник, не сумев улыбнуться от огорчения, которое немедленно скрыл.

– Эге, покуда вы здесь болтали я и сам здорово проголодался! – прокрякал Пуньцог, возмущённо выпятив урчащее брюхо.

– А тебе нужно собрать все простыни какие только у нас есть и застелить ложе гостье, – повелел старец, бросив ленивцу мрачный осколок взгляда.

– Э-э-э, она, значит, будет на простынях дрыхнуть, а я на голых досках?!!! – негодующе вскричал Пуньцог, изумлённо вытаращившись.

– Негоже, наверное, девушке, вынашивающей, к тому же, малыша, почивать на суровом монашеском ложе, – отметил Дава, укоризненно нахмурившись и скандалист оторопело захлопал чашками глаз.

– Простите отче, из-за меня столько беспокойства, – проронила девушка, виновато глянув на толстяка всасывавшего воздух словно задыхавшаяся лошадь.

– Не тревожься дорогая, мы все очень рады услужить, – добродушно провещал старец, провожая гостью в обитель.

– Кто это все? – рассерженно фыркнул Пуньцог, скорчив за спиной учителя препротивную рожу. – Так горько мне, что даже добавку брать расхотелось! – пожаловался удручённый лентяй вышедшему на крыльцо страннику из Назарета. Ночь жестоким ненастьем простёрлась над безутешным детиной.

Глава 12. Драконы

Утро белой синевой опустилось к изголовью гор. Вечной тайной молчала тишина и выбредши на крыльцо тучный детина хмурой колодой уставился в покосившиеся ворота, где лама прощался с удивительной своей гостьей.

– Наконец-то убирается нахалка! – пробурчал Пуньцог, когда обняв старца Лхаце покинула монастырь.

– Как спалось, дорогой ученик? – приблизившись к ветхому крыльцу, поинтересовался наставник.

– Ужасно, вся спина трещит! А ещё пришлось спать без одеяла! – ворчливо объявил тучный детина, потирая ноющие бока.

– Можно поспать и без одеяла, в особенности если не хочешь быть сожранным, –заметил учитель повергнув скандалиста в оторопь.

– Что? О чём это вы? – проквакал ворчун, настороженно скорчившись.

– Говорю о тех чудовищах, что питаются скверной человеческих пороков и в особенности недовольством, – провещал Дава, пасмурно отирая чётки и Пуньцог мертвенно закатил глаза.

– У-у-у-у-у… – разбито промычал он, развернувшись чтобы уйти.

– Нет постой, любезный. Выслушай-ка меня до конца, – одёрнул толстяка мудрец, строгим жестом приказав сесть и тот заколото плюхнулся на крыльцо. – Большая часть жизни протекает среди обихода, и нужно наблюдать, как человек проходит испытание обихода. Может ли он сохранить гармонию дома, может ли устоять против мелких раздражений, сумеет ли избежать скуки? – изрёк лама, притязательно-сухо смотря на неуча.

– О-о-ой… – умерщвлёно выдохнул ленивец, мечтая навсегда заткнуть уши.

– Не ойкай, тебя это особенно касается, – указал старец, безболезненно тряхнув Пуньцога. – Пустые обыватели не знают, где живут драконы. Думают, что они гнездятся где-то на дне страшных пропастей, где-то во тьме, куда люди редко заглядывают, но местожительство таких драконов у порога дома. И человек встречает их очень часто в обиходе жизни, – произнёс Дава, доведя лентяя до умопомрачения.

– Драконов не бывает! – озлобленно пропыхтел Пуньцог, отшатнувшись от учителя.

– Ещё как бывает. Очень многое бывает из того что насмешники и отрицатели считают несуществующим! Так же и драконы которых не признают невежи, – возразил старец, ухватив неслуха за шиворот. – Видом своим они ужасны, прожорливые, они не выпускают свою жертву. Они сторожат входящих и захватывают пытающихся уйти. Они меняют облик и редко показываются в своём отвратительном росте. Человек питает их своим недовольством, потому что нет такого обихода, который удовлетворил бы человека, – возвестил наставник, не заметя появившихся учеников. – Недовольство обиходом обычно основано на низменных страстях, тогда настаёт настоящий драконов праздник. Сколько злотолкований происходит у злого порога. На радость драконам, ужасные проклятия зарождаются, – посетовал лама с затаённой тревогой и послушники озадаченно переглянулись.

– Доброе утро, учитель… – поклонившись вымолвил Иисус из Назарета, но вместо приветствия старец многозначительно сказал:

– Мы говорим о драконах, которые, если их не обуздать, могут поглотить человека.

Изнурённо вздохнув Пуньцог, будто бы превратился в глиняного истукана. Беззвучно рассмеявшись, Пу Хен взглянул на старца как на душевнобольного, другие монахи скрыли своё замешательство, а Дава терпеливо учил. – Нужно подумать, что злой обиход является препятствием к восхождению. Может быть добрый порог, ведущий к доброму обиходу. Пусть такой обиход будет малым, но он будет чист и дракон свернётся в маленькую ящерицу, – поведал старец, стиснув пальцы в щёпоть перед коротким носом ленивца, который умирающе застонал. – Бездна драконов стерегут препятствовать каждому продвижению. Многоцветны эти чудовища, но среди самых отвратительных будет серый дракон повседневности, – сообщил посвящённый, обведя озадаченно молчащих послушников неспокойным взором. – Этот зверь пытается из самого высшего свить пустую безжизненную паутину. Немногие умеют одолеть серого монстра, но герои победившие мрачное страшилище удесятеряют свои силы, – заявил мудрец, светло и свободно. – Не позволим обыденности омертвить нас, не дадим ликовать дракону. Он совсем не силён и отвратительность его лишь в безобразии обихода, – провещал Дава, в сердце которого незримо заплескалась тихая радость. – Где удалена тоска повседневности, там серый зверь существовать не может. Одоление повседневности есть почитание высшего, – растолковал наставник, улыбнувшись ясному сапфировому небу, когда рьяные кони вихрем ворвались на подворье. Блистая роскошным облачением трое наездников, примчались к обители и монахи оцепенели. Буйные кони сурово ржали, угрожающе били копытами и казалось, они вот-вот разобьют в щепки старое крылечко. Повелитель воинов, высокий мужчина с высушенным гордостью, недобрым лицом выхватил из-за пояса саблю и разъярённо свистнул беспощадной, отточенной сталью.

– Мамочка-а-а-а… – испугано прокрякал Пуньцог, брякнувшись на бок.

– Наконец-то я отыскал тебя! Твой болван холоп явился и сказал, что ты отказываешься возвращаться домой, – прогремел господин всадников, ожесточённым взглядом пронизывая Шан Ну.

– Ю Чен не болван и не мой холоп больше. Я отпустил его. И он сказал правду, я решил остаться здесь, – отозвался парень, робко заглядывая в чёрствое обличье вельможи.

– Что ещё взбрело тебе на ум? Я велю тебе собираться, мы уезжаем! – приказал советник императора, властно натягивая поводья, но юноша не шелохнулся.

– Прости отец, но я остаюсь здесь, ибо открыл для себя единственный верный путь, – отмолвился Шан Ну, чьё сердце заколотилось так словно хотело вывалиться из груди и злоба тёмной пастью затмила важного чиновника.

– Что ты несёшь, дуралей? Какой путь? Немедленно собирайся! – вскричал он, угрожающе потрясая конской плетью.

– Нет, отец, я не могу послушаться тебя, – не подчинился беглец, ухватившись за перилла чтобы не упасть.

– Шан Ну, ты сошёл с ума! Тебя ждёт императорская служба и я выволоку тебя в загривок, если не пойдёшь сам! Не заставляй меня… – прогрохотал вельможа, багровея от гнева.

– Ты держишь сына за раба, почтенный? – проговорил старец, бесстрашно выйдя вперёд и на него молнией обрушился разъярённый взгляд императорского советника.

– Так это ты старик заморочил моего сына? – вопросил он, измеряя ламу презрительным, колючим взором.

– Я всего лишь указал дорогу, ибо Шан Ну заблудился в жизни, – ответил Дава, безбоязненно смотря в жестокое лицо важного человека.

– Его дорога жить во дворце, при императоре, а не в нищенской лачуге, которую ты величаешь монастырём. Судьба моего сына быть счастливым, потому вели ему убираться отсюда! – повелел сановник, от злости больно хлестнув плетью коня и содрогнувшись животное мученически заголосило.

– На моих дверях нет замков и запоров, – проронил святой, невозмутимо улыбнувшись.

– Шан Ну, я в последний раз спрашиваю тебя, поедешь со мной? – воскликнул советник императора, таращась в испуганные глаза сына. – И дабы скорее тебе думалось, позволь кое о чём известить тебя. Друзья очень просили передать, что отрекутся от тебя, если не возвратишься! – сообщил царедворец, по волчьи оскалив зубы. – И ещё… – бросил он, исказившись змеиной лукавостью. – Чан Ен Су не желает связывать судьбу с нищим монахом!!! – ядовито проскрежетал благородный наездник, выплеснув злорадную ухмылку.

– Прелестная весёлость скрывает низменные мысли. Ласковое красноречие пускает пыль в глаза. Нищета лучше всего отображает правдивую сущность близких, – изрёк Дава, безмятежно подперев щёку ладонью.

– Молчи старикан! – гаркнул вельможа и свирепая гримаса перекосила его надменное лицо. – Никакой ты ни святой, иначе бы ты не дурачил людей, а советовал им только доброе! – возгласил он, потемнев будто грозовая туча.

– Но ведь я только доброе и советовал, – возвестил лама, ещё более рассердив собеседника и Шан Ну окаменел со страхом ожидая слов отца.

– Посмотри на себя, убогий оборванец! Как смеешь ты учить кого-то жизни? Как смеешь ты вообще что-то советовать? – разворачивая беснующегося скакуна, с язвительным презрением прорычалимператорский сановник.

– Отыскавший дорогу укажет путь, одолевший беду придёт на выручку, нашедший истинное счастье, знает что посоветовать, – провещал мудрец, подойдя к волнующемуся коню и одним прикосновением усмирив бушующее животное. Удивившись этому всадник, на мгновенье смутился, но проворно скрыл своё потрясение.

– И в чём же твоё счастье, старик? Всю жизнь в одиночестве сидеть в глухих горах, посреди убогой лачуги, голодать в нищенских обносках и бормотать молитвы? – подло усмехнувшись, полюбопытствовал богач.

– Да, Со Пхун, – не раздумывая согласился Дава и царедворец оторопел от звука своего имени, которое неведомо как узнал старый оборванец. – Потому что к счастью ведёт скромный, добродетельный образ жизни и мыслей, а роскошь которую вы называете счастьем ни красота, ни духовность, ни совершенствование, ни созидание, ни сострадание, ни благо и никакое доброе понятие. Роскошь есть чудовище золотыми лапами, превращающее людей в лжецов, предателей и убийц, – рассудил старец, саркастически улыбнувшись. – Ты обитаешь во дворце, уважаемый, но что ты замечал в этих роскошных залах? Видел ли сострадание среди придворной знати? Возможно, встречалось тебе милосердие, простосердечие или бескорыстное желание помочь, там, куда ты так стремишься затолкнуть сына? – вопросил учитель в чьём хрупком, худеньком облике простиралось необычайное величие и Со Пхун изумлённо глазел на убогого старика, которому ничем не мог возразить. – Настоящее счастье и добро не идут об руку с богатством и знатностью. Жизнь во дворце гнусна, жизнь во дворце мерзостна. Вы все словно змеи извиваетесь у подножия императорского трона, хитростью, лицемерием и ложью усердствуя жалить друг друга, в собственные хвосты, – заявил Дава, будто несмышлёного ребёнка, вразумляя гордого императорского фаворита. – И вы каждый миг опасаетесь за собственную жизнь, ибо выживает среди вас тот, в ком больше яда и коварства. Выживает среди вас тот, кто быстрее успеет всадить кинжал в спину соседа! – указал мудрец, внезапно и очень просто обнажив страшную, бессердечную правду о которой хорошо знал, но отгонял от себя напыщенный советник. – И ты почтенный хочешь, чтобы твой сын вот также дрожал за свою жизнь? Или ты желаешь чтобы Шан Ну стал искуснейшим лжецом и убийцей среди всех лжецов и убийц? – поинтересовался Дава, ошеломив знатного всадника и трусливо оставив вопросы старца без ответов, вельможа разгневанно крикнул сыну:

– Ты что, хочешь быть таким же жалким ничтожеством как этот старик?

– Не трожь учителя, ты ничего не знаешь о нём! И если бы я только мог, то хотел бы иметь хоть малую долю той божественности которой обладает он, – отозвался юноша, вдруг ощутив горькую неприязнь к отцу и с бешенством стиснув поводья Со Пхун прогрохотал:

– Ах так! Ну хорошо же, оставайся дурень! Побудешь недельку-другую без привычного уюта, увеселений и слуг, примчишься сам! А я ещё подумаю, впустить ли тебя в дом, зажравшийся щенок!!!

Испытывая полную беспомощность, Шан Ну захлебнулся мучительной, тяжкой тоской, онемев и ослепнув от чёрной, жуткой отравы умертвившей его терзавшуюся душу.

– Старый разбойник околдовал тебя, но нищета и нужда быстро вправят тебе мозги! – вздыбив коня, издевательски пророкотал богач.

– И беда… – трагически примолвил Пуньцог, утирая нос. В это мгновенье разгневанный сановник хлестнул святого подвижника яростным, испепеляющим как сама ненависть взглядом, стремглав помчавшись к монастырским воротам, а за ним грозной сворой драконов рванулась верная свита, вскоре исчезнув вместе с жестоким хозяином. Безмолвие разостлалось тёмной бескрайней ночью по смущённой обители, оно превзошло ясные небеса ипоглотило солнце.

– Отец никогда не простит меня… – остекленев, едва слышно проронил Шан Ну.

– Простит, потому что очень любит тебя. Умершая звезда воскресает, пустыня превращается в цветущий сад, любящее сердце прощает всё, – отмолвился Дава, стремясь уменьшить жгучую боль души, что сейчас жгла и разрывала грудь юноши.

– Тогда возможно и друзья простят меня… – встрепенувшись, пробормотал он.

– А вот этого не случится. Ведь я говорил сынок, что у тебя нет друзей, – изрёк провидец, очень соболезнуя парню.

– И невеста оставила меня… – ужаснулся Шан Ну, проваливаясь в какую-то бездонную пустоту.

– В твоей роскошной жизни не было ничего настоящего, – вздохнул старец, бережно поддерживая ученика.

– Это я понял теперь… – прошептал юноша потерянно замерев.

– Пойми и то что ничего не проходит и ничего не заканчивается, даже если потеряно нечто нам дорогое, – провещал Дава, оставив Шан Ну в одиночестве.

Глава 13. Работник

В благоговении звёздных сияний лаково и нежно молчала ночь. Затерявшись на ветхом крылечке одинокий старец грустил о сокровенном.

– Доброе утро, учитель, – произнёс вежливый, наполненный бескрайней почтительностью голос и обернувшись старец увидел старшего ученика.

– Доброе утро, сынок, – промолвил мудрец, тепло улыбнувшись.

– Мне радостно повидаться с вами наедине, ведь это случается так редко – провещал Лан За, смятенно отирая рукав своей шафрановой кошаи.

– Да, мой друг, и к счастью, и к сожалению я почти всё время провожу с учениками и мы с тобой почти не встречаемся, – согласился Дава, в чьём сердце расцвела нежная радость.

– Я очень соскучился по нашим беседам. Я очень соскучился по вам, – проронил старший монах, ужаленный дождливой тоской.

– Я тоже тоскую. Но великое служение есть долг и честь. Мир переживает самое напряжённое время и состояние планеты настолько острое что все наши старания должны быть утроены, – проговорил старец с тревогой взглянув на плывущие в черноте неба звёзды.

– И кто же утвердит самый великий подвиг? Кто примет чашу и понесёт её? – спросил Лан За, чьё дыхание теперь замерло.

– Пока что я не вижу достойного, – отмолвился святой, озабоченно замолчав.

– А что вы думаете об этом Иисусе из Назарета, по-моему он старательный? – заметил первый ученик, неожиданно вспомнив о страннике из Иудеи.

– Он добр и прилежен, но в нём много страха, сомнения и беспокойства, – ответил Дава, погрузившись в туманные мысли.

– Но вы отметили хоть кого-нибудь? – полюбопытствовал Лан За, обернув красивый профиль к обрезанной половинке луны.

– Шан Ну, если очень постарается может быть спасителем мира, – возвестил мудрец, почерствев лицом.

– Ваше мнение безукоризненно, – промолвил красавец, поклонившись.

– Кто сказал? – удивился Дава, усмехнувшись.

– Так думаю я и это неизменно, – изрёк Лан За, благоговейно смотря на учителя.

– Ну мой друг, ты и представить не можешь сколько раз за день я бываю не прав и разве можно целиком полагаться на вздорную болтовню бестолкового старика? – провещал старец, неслышно рассмеявшись.

– Я целиком и без остатка полагаюсь на его болтовню, – уведомил инок, озарившись солнечной улыбкой.

– И ты не пожалеешь об этом, – заверил провидец, коснувшись плеча воспитанника.

– Я вас люблю, – выронил послушник, с сыновней почтительностью накрыв ладонь наставника своей.

– Я тоже люблю тебя, сынок. Спасибо тебе, ты согрел моё сердце, – произнёс Дава, благодарно обняв парня.

– Вы согрели моё больше, – возразил Лан За и поцеловав учительские руки, зашагал в обитель.

– Благослови тебя Владыка, сынок, – прошептал ему во след лама и бросив в сторону проницательный взгляд проговорил:

– Ну а ты выходи. Сколько можно прятаться? Покажись раз пришёл.

В тот же миг от изгороди отделилась невесомая чёрная тень и завертевшись мелким вихрем бесследно исчезла, оставив на своём месте, маленького, худощавого странно-забавного вида бесёнка. Необыкновенный гость, сутулил узкие плечи, боязливо поджимая худенькие лапки к мохнатой груди и застенчиво посматривал на ламу жёлтыми глазёнками, рассечёнными лезвием острых агатовых зрачков.

– Ну здравствуй, скажи как тебя зовут, представься как подобает в приличном обществе, – указал старец, с интересом рассматривая смешную, неказистую, козлиную рожицу демона.

– Валкааруземий… – пробормотал бесёнок, неуклюже потерев широкий, приплюснутый нос.

– Очень рад, дорогой, а я… – приветливо улыбнувшись, повёл речь Дава, но чертёнок вдруг вскинул тощую шею и гордо распрямил плечики.

– А я знаю кто ты! Мне всё про тебя известно, у нас много о тебе говорят, – прострекотал он, бойко вороша львиным хвостом.

– Да? С чего бы такая честь? – вопросил наставник, удивлённо усмехнувшись.

– Ты великий святой, а мы таких мимо глаз не пропускаем, – поведал Валкааруземий, скрючившись.

– Вот оно что… И что же вы обо мне поговариваете? – полюбопытствовал старец, радостно смотря на собеседника. – Ругаете наверно?! – заметил он, тихо засмеявшись.

– Ну конечно много беспокойства ты нам причинил и множество неприятностей доставил своей святостью, и нам и господину нашему… поэтому не обессудь, – возвестил чертёнок, деловито слепив ручонки.

– Да? Ну уж если ты так меня просишь, ладно, не буду вас порицать, – заверил старец, успокаивающе качнув рукой. – Ну а сам-то ты какого рода-звания будешь? – поинтересовался мудрец, присаживаясь на крылечко.

– Я в ложе младшей иерархии, самого младшего легиона, – сказал Валкааруземий и печально вздохнув добавил: – Имею не большой чин и не большую должность, разжигаю неприязнь, несогласие, размолвки, ссоры. Только и всего…

– Ну это ты себя не до оцениваешь, ссоры и размолвки могут натворить великих бедствий, если как следует постараться, а ваше трудолюбие мне известно, – ободряюще заключил Дава, немного склонившись.

– Ерунда, я всё стараюсь, стараюсь, а толку мало. До моих высокопоставленных собратьев мне ещё далеко, они меня и не замечают, подсмеиваются надо мной, – проронил нечистый дух, обидчиво сминая когтистые пальцы.

– Ну ты не огорчайся и не отчаивайся, я тебе скажу насмешки больше всего унижают самих насмешников, ибо прежде всего указывают на глубокую безобразность их персоны. Так что получается не хороши собратья твои, вовсе не хороши, – рассудил мудрец, добродушно улыбаясь собеседнику.

– Спасибо на добром слове… – продребезжал демон, польщёно замигав глазёнками.

– Незачто. А сколько тебе лет? – осведомился наставник, перебирая чётки.

– Восемьдесят миллионов, – поведал бесёнок, скосив рога в бок.

– Молодой ещё, своё наверстаешь, – уведомил старец, небрежно покачнувшись.

– Очень хотелось бы… – промямлил Валкааруземий, озабоченно потерев затылок.

– Ну а как у вас, понимаешь ли, ваши тёмные дела? – вопросил лама, хитро прищурившись.

– Не плохи дела, скоро думаем весь ваш гнусный род начисто извести. Вернее сказать сами вы себя изведёте, – пояснил служитель тьмы, скорчив на мордочке зловредную ухмылку.

– Но с вашей помощью, – прибавил Дава, глубокомысленно замерев.

– Не без этого, но честно говоря нам особо и делать-то ничего не приходиться, – возразил чертёнок, деловито расставив ладошки. – Люди, алчные, тупые, подлые, скотоподобные существа, которых только чуть подтолкни к краю пропасти и вы сами рухните вниз. Падая, вы потащите за собой друг дружку и в полёте будете грызть соседские глотки, пока наконец кромешное дно бездны не прикончит вас. Вот и всё, – возвестил демон, радостно пристукнув собачьей лапкой ноги. – Два-три десятилетия вам осталось и тогда этой ничтожной планете придёт конец! – объявил Валкааруземий, злорадно оскалившись.

– Ты говоришь обо всех словно об одном человеке, но земные народы состоят не из одних только подлецов и негодяев. Много хороших, – изрёк Дава, иронично поблёскивая огоньками взора.

– Да, есть и хорошие, но они в меньшинстве и почти незаметны, а вот от мерзавцев стонет земля, – провозгласил бесёнок, самодовольно подбоченясь.

– Не от громадной глыбы появляется пшеничный колос, но от одного зерна и с посевами истины будет тоже самое. От одного зерна света заложенного Владыкой разрастётся великий сад добра, оно-то и спасёт нашу землю и всех нас, – провещал старец, в груди которого разлилась светлая река умиления.

– Оно ничего не спасёт, твоё добро бессильно! Людишки будут вечно лгать, убивать и завидовать и никакая истина, никакое учение их не изменит, и однажды ты поймёшь это мудрец, – воскликнул демон, ощетинившись подлой ухмылкой.

– Я верю в бесконечное добро. Я верю в святую любовь и словно наивный мечтатель продолжаю верить в совершенство этого многострадального мира, – отозвался наставник, чей взгляд на мгновение провалился в никуда.

– Таких как ты единицы, а лжецов, убийц и предателей бесчисленные тысячи. Ты не убедил меня, монах, – пробренчал Валкааруземий, победоносно глазея на старца.

– Тебя переубедит время, – промолвил святой, оставшись невозмутимым. – А зачем ты вообще явился сюда? – осведомился Дава, которого ярко озарил таинственный лунный свет.

– Хотел лично посмотреть на тебя, очень уж ты необычен, – ответил чертёнок, поскребя когтями правый рог.

– Это забавно, а что ты скажешь если я посоветую тебе кое что? – поинтересовался учитель, придав себе увлекательную загадочность.

– Что именно? – вопросил бесёнок, насторожившись.

– Ты сетовал что твои собратья обижают и не ценят тебя не взирая на всё твоё усердие, – припомнил Дава, шагнув к собеседнику.

– Да и что с того? – уронил Валкааруземий, нахмурившись.

– Так зачем оставаться там где тебя не любят, не ценят и насмехаются? Я предлагаю тебе перейти в Свет, – произнёс лама, очень просто, очень открыто и бесёнок оторопел.

– Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха… – через мгновенье рассмеялся он, заколотив кулачками по воздуху. – Ты шутишь, монах? Клянусь вечностью ты шутишь!!! – сквозь грохот смеха, пролепетал Валкааруземий.

– Я предлагаю тебе Свет и ту доброту, и ту любовь, и то уважение, которые пребывают среди ангелов Владыки. В моих словах нет места неподобающим шуткам, – отмолвился старец чистосердечно взирая на необыкновенного своего гостя.

– Меня? В Свет? К ангелам? – прострекотал демон, изумлённо тараща жёлтые медяки глаз.

– По-моему из тебя получился бы прекрасный ангел и поверь тебя и твою старательность очень бы ценили те, кто служит добру, – поведал наставник, доверительно протянув руку.

– Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха… – ещё громче расхохотался нечестивый дух, тряся рогатой головой. – Ты уморил меня, подвижник! Ты уморил меня! – пробормотал он, и вдруг перестал смеяться. Весёлый взор чертёнка стал холоден и крайне жёсток, глаза метнули тёмные кинжалы в мудреца, Валкааруземий сделался гадок. – Я ненавижу ангелов! Я ненавижу свет! Я доброту твою ненавижу и ещё больше мерзких двуногих скотов которым вы все служите и потому я никогда и низачто не перейду на вашу сторону!!! – провозгласил демон, извергая неистовые потоки злобы.

– Тогда терпи оскорбления и насмешки своих тёмных братьев, – проговорил Дава, умиротворённо обхватив локти и Валкааруземий смолк. – Трудись, работай не покладая рук, старайся заслужить уважение и… терпи насмешки, – провещал старец, видя как тускнеет козлиная рожица бесёнка. – Вы тёмные на все руки мастера, у вас есть великая сплочённость и многие собрания могли бы поучиться вашей сплочённости, устремлённости, усердию, но вот только дружелюбия между вами нет, – заявил Дава и глубокие серые тени залегли на его лице. – Вместо этого есть страх перед вышестоящими и перед самим Марой, а страх это уродливая замена преданности и любви, – произнёс мудрец, смутив и удивив тёмного недруга.

– Ты наскучил мне, монах. Прощай, я ухожу, – отмахнулся Валкааруземий, готовясь испариться.

– Не так быстро, дорогой, – окликнул его Дава, взмахнув чётками и к изумлению своему дух зла вдруг ощутил что не может двинуться.

– Что ты делаешь, старик? – смятенно вопросил чертёнок, тщетно пытаясь пошевелиться.

– Так просто я тебя не отпущу и ты никуда не пойдёшь, пока не выполнишь некоторые мои поручения, – уведомил старец, простодушно улыбнувшись.

– Какие ещё поручения? – вскрикнул Валкааруземий, рассерженно сверкнув глазёнками.

– Во-первых, забор покосился, поправь. Во-вторых, крыша прохудилась, почини. А в третьих и самое главное в дальней северной деревне живёт девочка по имени Янг Хи. Она больна редкой и тяжёлой болезнью, разыщи лекарство и исцели её, – сказал Дава, непринуждённо расправив складки мантии и демон огорошено вытаращился на него.

– Забор чинить? Крышу латать? Девчонку лечить? Ещё чего не хватало! – проквакал бес, задыхаясь от возмущения. – Да я скорее в раскалённый вулкан прыгну, чем выполню твои гнусные приказания, монах! – прокудахтал Валкааруземий, сверкая покрасневшими очами.

– Выполнишь, драгоценный, если желаешь остаться целым. Я тебе не вулкан, я тебе полную молитвенную отчитку устрою, если сейчас же не повинуешься, – сообщил лама, осветившисьмедовой улыбкой и бесёнок оцепенел, шерсть его от хвоста до затылка вздыбилась, дыхание застыло, всё естество оледенело от ужаса. – Ну что скажешь? Мне начинать? – осведомился наставник, шутливо пригнувшись.

– А-а будь ты проклят, старик! Ладно, будь по твоему!!! – с ненавистью пробренчал Валкааруземий, от бешенства и бессилия заскрежетав зубами.

– Тогда не медли и смотри если обманешь я найду способ как тебя достать, даже из самого вашего тёмного логова, – пригрозил Дава, над которым блёкла и таяла небесная мгла.

– Ладно, ладно… не обману! Освободи меня скорее… – плюнув с досады продребезжал служитель тьмы и старец лёгким жестом снял незримые оковы. – Ну ты и мерзавец, старик! – озлобленно пробурчал Валкааруземий, отирая одеревеневшие плечи и локти.

– Беру в пример вашу хитрость, а ты принимайся-ка за работу, – отмолвился наставник, прислушиваясь к отступающей ночи.

– Хорошо, только у меня к тебе душевная просьба, – пролепетал демон, неказисто ссутулившись.

– Какая же? – заинтересовавшись, спросил лама.

– Я всё сделаю как ты велишь, только, умоляю тебя, никому не рассказывай о том что я выполнял твои унизительные поручения, не то совсем засмеют меня братья!!! – сжавшись прострекотал Валкааруземий.

– Ладно, не беспокойся. Никому не скажу, даю честное слово, – приложив ладонь к сердцу, пообещал Дава и бесёнок превратился в яростный вихрь неистово ринувшись к воротам. Через несколько мгновений покосившейся забор обители был исправлен и тайфун рванулся к крыше монастыря, за пару секунд заштопав и её. Завершив починку, громадная ветряная воронка зловещей скалой застыла перед ламой.

– Я отправляюсь к девчонке, прощай, монах, мы не увидимся больше, – прогремел Валкааруземий, тотчас же с бушующим свистом унёсшись за горы. Приветливо улыбнувшись, Дава зашагал к обители, чтобы встретить воспламенившееся утро молитвой.

Глава 14. Обыкновенный нищий

Ночь окутала плечи звёздами, луна шептала облакам волшебные сказки. Не спавший отшельник вышел во двор послушать её.

– Разве многие радуются чудесным красотам света? Разве музыка сфер не покажется монотонной для уха, разодранного земными какофониями? Люди поймут гармонию высших сфер, если они, хотя бы до известной степени, приняли лучшие земные сочетания, – проронил Дава любуясь сияющей луной. – Усвоили люди от древних веков, что явление тонкого мира мрачно, туманно и холодно. Но такое представление может относиться лишь к низшим слоям или тем, кто перешёл и слепым, и глухим. Потому великое учение так настаивает на утончении человеческой природы. Только победив хаос в земной оболочке, можно воспринять красоту тонкого мира. Не так ли Иисус? – изрёк лама светло улыбнувшись и не отрываясь от луны.

– Думаю вы правы. Здравствуйте учитель… – донёсся с крылечка голос назаретянина и старец, взглянул на ученика, который поклонился ему, подпав под сапфировое лунное пламя.

– Люди могут слушать самые возвышенные слова и не прилагать их к жизни. Мы говорили о воспитании, но среди воспитания первое место принадлежит восприятию красоты, – поведал наставник, что-то незримое изучая в сухощавом облике Иисуса. – Человек должен принадлежать к красоте. Он может увидеть её в каждом солнечном луче. Он может принять красоту в сочетании звуков. Человек не может оправдаться своей нищетой, ибо космос открыт как для богатых, так и для бедных. Но учителя земные пусть сумеют открыть восприятие красоты. Владыка говорил: «Кто не знает пути красоты, тот не дерзнёт обратиться к высотам божественным, – заметил посвящённый, с ярким, радостным огнём в сердце.

– Мне так нравятся ваши рассуждения, – отмолвился путник из Назарета, утопая в восхищении.

– А как ты думаешь, которое из всех добродетелей окажется наиболее ценным? – осведомился Дава, подойдя ближе.

– Возможно доброта, сострадательная любовь. Милосердие… – провещал странник, неуклюже комкая пальцы.

– Созови братьев, настал час вспомнить о милосердии, – произнёс наставник с улыбкой коснувшись худенького плеча назаретянина и тот поспешил исполнить поручение. Пошатываясь будто пьяные и неповоротливо толкаясь друг с другом, ученики вяло выбрели на крыльцо.

– Что случилось? Почему нас всполошили? – пробренчал Чжи Мин, растирая глаза.

– Ещё не прошла ночь… – пробурчал Пак Ен, подпирая ладонью сонную голову.

– Простите, что потревожил вас слишком рано, но скоро наступит особенный день, который навсегда запомнится вам, – промолвил Дава, и в голос его вкралась тревога.

– И поэтому мы поднялись ни свет ни заря? – обидчиво прохныкал Пуньцог, дохлой рыбой перевешиваясь через перилла.

– Да, потому что многое нужно успеть, – сообщил облитый лунным сиянием старец.

– А-а, понятно… – огорчённо пробормотал тучный лентяй, сползший с перилл и вяло поплётшийся прочь.

– Куда ты Пуньцог? – озадачившись, окликнул его лама.

– В столовую, куда же ещё?! – мрачно оглянувшись, отозвался обжора.

– Завтракать тоже нет времени, возвратись, – сказал Дава, ухватив ленивца за рукав и сведя его с крыльца.

– Это что же, идти тёмной ночью спасать неведомо кого, да ещё и на голодный желудок? – изумился проглот, чьё толстое брюхо откликнулось недовольным урчанием.

– Можно выйти и ночью если кому-то угрожает невообразимая беда, – проговорил старец, подтолкнув лентяя.

– У-у-у-у-у… – промычал Пуньцог, отчаянно расстроившись. – И кого же надо спасать? – утирая нос, раздосадовано вопросил он ламу.

– Каждого кто попросит об этом, – проронил наставник, выйдя за ворота.

Ночь таинственно побледнела и блуждая в неспокойных мыслях Дава ни проронил ни слова.

– Не выдержит парус яростного, свирепого ветра. Не устоит корабль против одичалой, грохочущей бури. Оказавшись посреди бушующего океана, лодка тонет, – возвестил мудрец, ступив с учениками на излом сельской дороги и указав на идущего вдали путника.

– «Это что ещё за охламон?» – подумал Пуньцог, удручённо всматриваясь в залитую луной бредущую фигуру.

– Побудьте здесь, а я поговорю с ним, – отойдя от воспитанников, изрёк Дава.

– А ведь могли бы ещё добрых два часа спать… – пробурчал Пу Хен, зевая и сумрачно вдавливаясь в спину учителя, вялыми, слипающимися глазами. Между тем, лама приблизился к парню который решив что перед ним обыкновенный нищий, собрался пройти мимо, но Дава преградил ему путь.

– Один хороший молодой человек вообразил, что жизнь кончена и потому поздней ночью отправился в горы, чтобы в последний раз взглянув на рассвет сброситься со скалы, – с холодной тенью во взоре провещал старец и юноша застыл, огорошено уставившись на ничтожного оборванца. – Ах как жаль, что этот бедняга не подумал о том что страшная гибель прежде всего разобьёт вдребезги сердца его безутешных родителей. Не подумал он и о счастье, что ожидало его совсем скоро, но к сожалению не случилось, – меж тем промолвил странный нищий, пристально глядя в побледневшее лицо оторопелого слушателя. – Ах, если бы повременил он со смертью, то уже никогда не бежал бы за ней. Но парень был столь несчастен, что исполнил задуманное и оборвал жизнь. А ведь счастье было так близко, – посетовал святой и призвав учеников жестом, зашагал прочь, но обернувшись произнёс на прощание:

– Пока человек не погибнет для него ничего не потеряно. Всё на свете можно исправить, всё, кроме смерти.

Замолчав и уже ни на что не обращая внимания, Дава отправился в путь, а изумлённый юноша всё не мог шелохнуться, неотрывно и долго смотря во след неизвестному оборванцу.

– О чём же вы говорили? – спросил Шан Ну, мельком оглянувшись на размытый, исчезающий силуэт незнакомца.

– О самом важном и теперь этот бедняга раздумает сбрасываться в ущелье и счастье действительно не обойдёт его, – отозвался наставник, радостно сознавая что невинная жизнь спасена.

– Сброситься в ущелье можно только от ваших проповедей и невыносимых притеснений, а этот-то чего решил убиться? – проквакал Пуньцог, смятенно зачесав макушку.

– Самоубийца видит лишь тьму своего отчаяния и мыслит только о ней. Задыхаясь от ужаса он считает что горе непоправимо, тонет в отчаянии и не видит никакого спасения. Поэтому многие страдальцы торопятся расстаться с жизнью, но заблуждаются думая что смерть избавит их от мучений и возвратит туда, откуда они были посланы, – заметил Дава, потускнев.

– Почему они заблуждаются? – полюбопытствовал Чжи Мин, оступившись.

– Пусть человек не забывает, что имел поручение на земле и должен был его исполнить. Негоже являться в дом небесный без разрешения, ничего не достигнув, ничему не научившись, – поведал старец, вглядываясь в пропадающую луну. – Такому незваному гостю долго придётся ожидать у порога дозволения войти в дом. И подчас тысячелетиями длиться такое ожидание, – возвестил учитель, пасмурно опустив взор. – Итак запомните, очень важно изгонять из сердца отчаяние. В этом чёрном омуте особенно усердно шепчут демоны, чтобы человек совершил ужасное преступление и ни с чем явился в мир высший. Тогда велика злая их радость, – разъяснил святой, позади которого печально погасла последняя звезда и пожаром всколыхнулся красный хвост зари.

– Так мы спасли этого растяпу, пошли обратно! – пробренчал Пуньцог, удручённо ковыряя в носу.

– Спасли, но не ради этого мы собрались в дорогу, – провещал Дава, непреклонно обращаясь душой к тому неведомому алчно ожидавшему его впереди и детина угрюмо сморщился, когда соломенные крыши деревни зажелтели блёклой медью.

– И куда же мы тащимся? – утерев короткий нос поинтересовался ленивец.

– Туда где страдают дети, – изрёк учитель, повернув на соседнюю улочку, где он узрел напыщенного богача, судью и ратников, столпившихся вокруг бедного семейства. – Почему воины, словно разбойников, схватили детей? – спросил лама, приблизившись.

– Вдова задолжала мне денег, но в срок расплатиться не смогла. Судья вынес ей достойное наказание и я забираю этот дом по праву. Тебе ясно, бродяга? – проскрипел денежный мешок с брезгливостью и насмешкой взирая на святого, который сказал:

– Это ложь. Ты намеренно устроил так, чтобы долг остался не уплачен. Тебе надобен был этот дом и твои прихвостни обманом помогли заполучить его.

Подавившись объявленной правдой словно сухарём, богач остолбенел, а старец обернулся к оторопелому законнику проговорив:

– Там где подкупны судьи – продажна душа народа. Порой грабители на большой дороге оказываются честнее и жалостливее лицемерных судей! Ты вынес жестокое и лживое решение, изгнав скитаться невинных детей. За золото ты готов идти на любую подлость и тебе придётся долго и дорого расплачиваться за это.

– Заткнись оборванец! Проваливай отсюда, покуда стража и тебя не заковала в кандалы! – позеленев вскричал толстосум, но не отступив ни на шаг, Дава промолвил:

– Я тот кого Владыка судеб призвал сказать тебе поросёнок, чтобы ты убрал свои грязные лапы от этой семьи. А в подтверждение сказанного ты неделю не проронишь ни слова!

Опешив, угнетатель собрался повелеть стражникам, связать ламу, но вдруг ощутил, что не может шевельнуть языком. Ужас ошеломил злодея и одурело выпучив глаза, он вновь попытался заговорить, но из жабьего рта вылетало только бессмысленное мычание. Испуганно притихнув, судья таращился то на воющего сообщника, то на нищего старика, от которого попятился будто от невообразимого чудовища. – Ещё раз совершишь подлость – ослепнешь! Покуда же кукарекай неделю, – подступая ближе к трясущемуся негодяю, произнёс Дава и он тотчас закричал петухом.

– Как старый разбойник делает это? – пошатнувшись, ошеломлённо помыслил Пу Хен, когда заткнув кукарекающий рот, судья бросился удирать. За ним, ошпаренной курицей, ринулся улепётывать мычащий богач, а лама обернулся к воинам, но те, побросав копья, тоже пустились наутёк.

– Постойте я не причиню зла… – воскликнул старец, кротко вскинув руки, но не слушая никаких уговоров ратники исчезли.

– Вот и всё, живи спокойно добрая женщина. Никто больше не тронет тебя, – заверил наставник, заботливо приподняв вдову с колен.

– Благодарю тебя, господи… – проронила она, плача от радости и отбивая поклоны.

– Я вовсе не божество, я всего лишь недостойный слуга Владыки Света – возразил мудрец, обнимая детей, но простодушная крестьянка, не поверила ему. – Ах, старый я дурень, чуть не позабыл! Возьмите, это для вас… – провещал святой, подав труженице мешочек, туго набитый золотыми монетами. Увидев это неслыханное сокровище женщина онемела и вновь повалилась старцу в ноги.

– Как отблагодарить тебя, господи? – ахнула она, благоговейно вцепившись в обветшалую монашескую мантию.

– Береги детей, воспитай их добрыми, – сказал Дава, уже ни с чем не споря.

– Обещаю, господи! – поклялась вдова молитвенно стискивая дрожащие ладони и старец благословил семейство отправившись прочь.

– А каким волшебством заставили вы онеметь толстяка, а судью кукарекать? – подскочив к наставнику, восторженно прокрякал Пуньцог.

– Это не я, это Владыка, – промолвил Дава, бесхитростно улыбнувшись. – Там где богачи и судьи, уговорившись, обирают беззащитных, будет обитать всё самое гнусное. Всякая грязь и мерзость отыщут себе роскошный приют в тех краях, но счастье, словно изгнанный странник, уже никогда не покажется там, – произнёс мудрец, потускнев словно осеннее небо. – Кто совершил подлость и не подумал о позоре – горько поплатится за это. Кто приобрёл богатство через грех и радуется, пусть знает, что эта его радость хуже несчастья! – возвестил святой, задумавшись о чём-то очень печальном.

– Так мы этой семье торопились на помощь? – оглянувшись, неуклюже поинтересовался Пак Ен.

– Да, но помощи ждут и другие бедствующие, – отозвался наставник, чьи благородные черты лица заволокла мрачная тень беспокойства.

– А-а откуда у вас столько денег? – вопросил Пу Хен, до последней крошки растерявший привычное заносчивое спокойствие.

– Из ниоткуда, – изрёк старец невинно улыбнувшись и послушники озадаченно переглянулись, а Дава набрав воздуха в щёки, вдруг выплюнул в ладони драгоценную пригоршню золотых монет.

– Как это золото появляется из ничего? – проквакал Чжи Мин, остолбенев.

– Золото появляется если оно совсем не нужно тебе, – провещал лама, отшвырнув богатство на дорогу. – Пусть отыщет их тот, кому они будут нужнее всего, – пожелал учитель и не оглядываясь зашагал вперёд.

– «Безумный старик, мог бы жить безбедно, но вышвыривает золото, словно мусор!» – изумлённо помыслил тучный детина, покрутив за спиною наставника пальцем у виска. Улочка за улочкой ковыляя за Давой, он всё не мог позабыть брошенного золота, сокрушённо подсчитывая в мыслях сладости и прихотливые разносолы которые можно было бы заполучить на выброшенные деньги.

– Встречи предначертанные судьбой удивительны и не случайны. Встречи совершаются даже через века и вот близится тот, кто очень очень ждёт моей помощи, – неожиданно проговорил старец, указав на пожилого селянина вышедшего из дома с плотно закупоренной корзиной. Смутившись, воспитанники недоумённо переглянулись, а лама сказал незнакомцу:

– Ты задумал не доброе и я очень прошу тебя передумать. Лучше отдай мне твою ношу, чтобы не случилось ненужного зла.

С большим удивлением крестьянин уставился на неведомого голодранца, но без противоречий подал корзинку.

– Простите меня, я ведь и сам горевал от этого. Как хорошо, что вы встретились мне, – пробаял мужичок, смятенно бегая глазами по инокам.

– Беды не случилось, но постарайся не совершать злого. Страшно отнять жизнь, страшно превратиться в убийцу, – произнёс Дава, с улыбкой растворив плетёную крышку и послушники озадаченно уставились в милого белоснежного котёнка, которого собирался утопить хозяин.

– Так это его надо было спасти!!! – воскликнули ученики радостно и только Пуньцог равнодушно задрал нос.

– Конечно, а вы о ком подумали? – посмеиваясь вымолвил наставник, сердечно обняв малютку.

– Давайте придумаем ему имя, – предложил Шан Ну, потерев бархатистую шёрстку зверька.

– О нет, малышу должен выдумать имя тот, кому более всего нужна его любовь, –возразил старец, заботливо усадив в корзину мурлыкавшее дитя и отправившись в путь.

– А я-то думал нужно спасать человека, а спасли всего лишь кота! – разочарованно пробормотал тучный детина, покосившись на котёнка.

– Кого ты спас не имеет значения. Для Владыки драгоценно всякое существо. Великое сострадание Будды даровалось равносильно и людям и козявке сидящей на зелёном листе. И как поможешь человеку, если не имеешь сострадания к малому? – рассудил Дава, увидев поодаль девочку увлечённо плетущую венок из жёлтых цветов.

– Сун Джэ иди сюда, – окликнул её лама и маленькая красавица немедленно подбежала к нему, любознательно глазея.

– Ты очень мечтала о настоящем друге, а такие желания непременно будут исполнены, – с улыбкой проронил старец, вручив корзинку. – Заботься об этом непоседе и он станет тебе самым лучшим на свете другом, – пообещал учитель, присев на корточки.

– Спасибо дедушка! – возгласила Сун Джэ восторженно обняв котёнка и сотворив благословение наставник простился с ней.

– Дети самые чистые, именно детям легче всего рассказать о мире незримом, о законах вселенной и сокровище сердца, – заметил Дава, отирая чётки.

– И куда мы теперь тащимся? – прогудел Пуньцог, уныло плетущийся позади.

– Туда где нужна безотлагательная помощь, – ответил мудрец не оборачиваясь и ленивец удручённо раздул толстые щёки, как неожиданно на дорогу выбежала грациозная бурая кошка и заскочив на изгородь уставилась старцу в глаза. – Говори. Говори, – замерев, сказал ей лама и очаровательное создание приблизило мордочку к мудрецу. – Веди, веди меня… – провещал старец, уловив что-то неизъяснимое в зелёных лунах очей собеседницы и спрыгнув на земь, она торопливо побежала куда-то. – Идёмте, нельзя терять времени, – следуя за удивительной проводницей, бросил Дава удивлённым ученикам.

– Что случилось? – вопросил Иисус из Назарета, внезапно ощутив гнетущий укол тревоги в груди.

– Мы здесь не для этого, но мы должны идти за этой кошкой, потому что скоро случится беда, – сообщил мудрец не останавливаясь.

– Беда? Это что же, она вам так сказала? – проскрипел Пу Хен, недоумённо скорчившись.

– Да и я ей очень верю, – промолвил святой обратив к ученику бесхитростную простоту глаз.

– «Старый идиот!» – источая желчную черноту, раздражённо проскрежетал умник собственными мыслями, а кошка достигнув середины улицы и заметя что лама отстаёт, замерла в ожидании. Когда же старец приблизился зеленоглазая плутовка вновь засеменила по шероховатой, бугристой дороге. Юркнув в правую сторону и проскочив несколько дворов путеводительница беспокойно завертелась у дверей хижины в которую свирепыми, испепеляющими когтями вцепился огонь.

– Помогите… Помогите, кто-нибудь… Помогите! – высыпались из стонущих рёбер избы чьи-то беспомощные возгласы и Дава взмахнул руками. Тогда испуганные послушники с изумлением увидели что разгорающийся пожар мгновенно потух.

– Ну не переживай, дорогая, теперь всё в порядке. Не беспокойся, – проговорил наставник кошке и та радостно запрыгнула на него. – Ну давай посмотрим цела ли твоя хозяйка, – с большой симпатией обратился к проводнице лама и она восторженно затёрлась бурой головой о его пальцы. – Проходите, не бойтесь, опасность миновала, – отворяя калитку, возвестил учитель оробевшим инокам. Испуганно озираясь, воспитанники ступили во двор, а старец зашёл в бедную прихожую, а затем в маленькую комнату где на кровати лежала неподвижная девушка четырнадцати лет. – Не бойся, Цам Су мы затушили пожар, – уведомил жалкий нищий, опустив кошку на пол.

– Кто вы господин? – спросила немощная, от волненья даже не удивившись тому что неведомый, похожий на беспризорного бродягу, старик назвал её точное имя.

– Меня зовут Дава, я монах Владыки Гаутамы Будды, а это мои ученики, – отозвался наставник, указав на вошедших юношей.

– И чего ты разлеглась? У тебя в доме пожар, а ты и не чешешься, курица бесхвостая?! – пробренчал Пуньцог, возмущённо напыжившись и лама ухватил ворчуна за ухо. – А-а-а-а-ай… – вскрикнул скандалист, вырвавшись и спрятавшись за странника из Назарета.

– Простите… я не могу ходить... – отмолвилась Цам Су, удручённо сжав одеяло. – Спасибо вам что спасли меня… – поблагодарила она всех и глаза девушки обвили слёзы.

– Тебя спасла эта кошка, – беспечно возразил старец, когда зеленоглазая героиня заскочила на кровать. – Она очень любит тебя. Чоэджонь знала что случится беда и поэтому устремилась ко мне чтобы спасти тебя, – поведал мудрец, огладив кошачью спину. – У тебя замечательная подруга и сейчас она очень хочет молока, – присев на краешек ложа, произнёс отшельник и взор калеки отчаянно вспыхнул.

– Молоко в погребе! – воскликнула Цам Су, отбросив одеяло и вскочив на ноги, но тут же окаменев.

– Ну… принеси ей молока, – провещал Дава, с солнечной улыбкой и девушка трепеща сделала первые, неловкие шаги в своей жизни. Задыхаясь от счастья она спустилась в погреб и принесла кувшин с молоком, напоив спасительницу.

– Господин это вы исцелили меня?! – выдохнула Цам Су, обнимая ламу.

– Я ничего не сделал. Это ты позабыв о тяжкой болезни сама исцелила себя. И нет никаких чудес, – ответил мудрец, источая сияющую радость.

– Всё равно, спасибо вам огромное. Оставайтесь, скоро придёт моя мама, она угостит вас чем-нибудь, – очень желая отблагодарить старца, прощебетала девушка и считающий ворон Пуньцог встрепенулся.

– Нет, мы очень торопимся и это тебе спасибо за то что ты встретилась нам. Ты многому нас научила, всего тебе доброго, – проговорил Дава, на прощанье потрепав Чоэджонь по голове.

– А я бы вот от угощения не отказался! – обидчиво уставившись на ламу, заметил оголодавший детина и подбежав к печке Цам Су подала ему большой ломоть каравая и поджаристый куриный окорок.

– Угощайтесь пожалуйста, – промолвила исцелённая, без сожаления расставаясь с собственным обедом.

– Спа-си-бо… – неожиданно благодарно проквакал ленивец, очень взбудораженный этим подарком.

– Теперь когда все счастливы, не будем терять времени, – указал старец, выпроваживая учеников за порог.

– Досвидания, всего вам наилучшего! – признательно пробренчал восторженный обжора, ликующе помахав юной хозяйке увесистой куриной лапой, а затем вывалившись из дома. В это мгновение лама увидел как озарённая великой благодарностью, прояснилась и засверкала прекраснейшими цветами аура лентяя.

– «Во истину, случаются великие события!» – удивлённо подумал наставник, взирая на необычайнейшего своего подопечного.

– Вот это я понимаю счастливый конец! – меж тем восхищённо прокрякал тучный детина, выходя за калитку и с наслаждением треская куриную ногу.

– Ты говоришь о еде, но может быть кроме этого случилось ещё что-то хорошее? – осведомился Дава, которого нежно коснулся едва уловимый запах цветущей вишни.

– Ну-у, девчонка исцелилась… – припомнил Пуньцог, задумчиво поджав губы.

– А ещё? – вопросил лама, присматриваясь к озадаченному обжоре.

– А что ещё? – пробормотал тот, заедая жаркое хлебом.

– А ты не почувствовал себя лучше и радостней? – поинтересовался учитель, сконфуженный такой невнимательностью.

– Конечно почувствовал, от такой-то вкуснятины! – согласился детина, весело взметнув над собой окорок.

– Пуньцог твоя аура осветлилась. Ты впервые по-настоящему испытал благодарность к кому-то и выразил её в тёплых словах и твоя аура осветлилась. Поэтому тебе стало легко и хорошо, а кусок жареного мяса здесь не причём, – сообщил Дава, огладив незримое сияние над головой ленивца.

– Откуда вы знаете? – пробурчал Пуньцог, недоверчиво сморщившись.

– Так всегда происходит когда человек мыслит о добром и желает добра. Каждая мысль, каждый поступок оставляют свой отпечаток на тончайшей оболочке окружающей плотное тело. По цветам и оттенкам ауры нетрудно узнать облик её обладателя, – отмолвился старец, таинственно улыбнувшись.

– Я не могу судить о том чего не вижу и не чувствую. Может быть это всё ваши выдумки?! – возразил Пу Хен, зловредно не желающий признавать никакой истины.

– Я не могу ни просветить, не убедить тебя, за меня это сделает время. Время покажет, время всё объяснит тебе, – ответил мудрец, внезапно замерев и прислушавшись к чему-то недоброму. – Теперь прошу вас быть на стороже. Соберитесь, ибо приблизилось то ради чего мы проделали весь этот путь… – предостерёг старец, померкнув и Пуньцог благополучно слопавший своё лакомство оцепенел. Вдруг показалось детине будто прячется за оградками и деревьями нечто страшное, выжидая зловещего мгновения, чтобы напасть. Оттого-то минуя улочку за улочкой, толстяк дрожал и замирал от страха.

– А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а! – дико взвыл ленивец, под ноги которому стремглав нырнула жуткая чёрная тень.

– Пуньцог, это всего лишь щенок, – поспешил успокоить лама вопящего труса и набравшись невиданной смелости, лентяй приоткрыл левое око и повращав им всё-таки рассмотрел, весёлого, озорного щенка.

– О-ох… какое счастье! – выдохнул храбрец, с блаженной улыбкой облегчения. Однако, из-за каждого угла вдруг повыползали зубастые, ухмыляющиеся рожи чудищ. Всякая тень или куст мерещились теперь невообразимыми страшилищами, корчащими злорадные хари. Все эти монстры дразнили ленивца длиннющими языками и хохоча тянули к нему уродливые лапища. Угасая и пропадая Пуньцог опасался даже взглянуть куда-то, но мерзкие чудовища вдруг заговорили с ним противными голосами.

– Иди сюда, толстячок, сейчас мы тобой пообедаем! Ух и славное выйдет из тебя жаркое поросёночек! – вдруг явственно услышал детина ехидный скрежет, перемешанный с гадким смехом и ошарашенного труса, перекривила кислая, плаксивая гримаса. Дорога казалась бесконечной и не представляя что будет далее Пуньцог готовился разреветься.

– Давайте не будем туда ходить! – воскликнул он, брякнувшись на земь и намертво вцепившись в мантию учителя.

– Пуньцог, не бойся! Ибо если невозможно избежать опасности, что толку в трусости, которая всё равно не защитит тебя? – увещевал Дава, тщетно пытаясь высвободиться.

– Я не хочу туда идти! Я не хочу туда идти! Позовите мамочку! Хочу к мамочке! Спа-а-а-си-и меня-я-я-я ма-а-а-а-ма-а-а!!! – горланил толстяк, словно бы уже оказался на вертеле среди облизывающихся чудищ и лама хлестнул его ладонью по щеке. Замолкнув Пуньцог оторопело замер, вытаращившись на мудреца. – Вы чего? – изумлённо пробормотал детина, наконец, отцепившись от наставника.

– Пуньцог, посмотри на меня и иди за мной! Или же пропадёшь от страха быстрее чем от нападок зла! – строго велел учитель и плаксиво подрагивая нижней губой, лентяй поднявшись с колен, робко побрёл за старцем. Обеспокоено вглядываясь в искрящуюся солнечным золотом даль, отшельник ускорил шаги, мысленно вторя одну фразу:

– « Только бы не опоздать…»

Долгий клубок тягостных мгновений ожидания расплетался мучительно медленно и вот среди безлюдной деревенской дороги у колючей зелени шиповника, взору путников явилась крестьянка, склонённая над бесчувственным мальчиком семи лет.

– Не плачь, мы здесь, чтобы спасти малыша, – провещал Дава, приблизившись.

– Он не дышит… – безутешно рыдая простонала женщина и старец склонился к ребёнку, но взметнувшийся ветер, погасил все звуки дня, хлестнув ламу ледяным кнутом вьюги. В чистых, сияющих небесах ужасающей скалой вздыбилась чёрная груда сумрака и предчувствуя нечто жуткое Пуньцог вновь рухнул на колени, слезливо запричитав:

– Я не хочу быть здесь… Хочу домой… хочу к мамочке…

Обозревая выгорающее небо Дава беспокойно молчал и вдруг, где-то поблизости, грузное эхо, застучало тревожным гулом. Рогатым страшилищем двинулась на беззащитную деревеньку тьма, время застыло и монахи окаменели перед неведомым страшным существом, чьи большие, чёрные, словно ночная бездна, крылья тяжело колотились в обугленной вышине. Веселясь и торжествуя победу сумрака зимний северный ветер, обратившись в громадного зверя, издал волчий протяжный, пробирающий до костей вой. Через мгновенье на землю сошёл облачённый в тёмную траурную мантию, величественный ангел. Всё живое смолкло и только лама бесстрашно смотрел в прекрасные, источавшие гнетущую, чёрствую стужу глаза Таната.

– Ма-а-мочка-а-а-а, что-о эт-то-о-о-о? – исступлённо взвизгнул Пуньцог, растянувшись на тропинке.

– Этого не может быть… Этого не существует… Я схожу с ума!!! – одеревенело таращась, помыслил Пу Хен, когда пронизывая старца крушащей сталью взгляда, Танат царственно зашагал к безжизненному малышу.

– Я пришёл за ребёнком, – встав перед Давой, властно объявил похититель душ.

– Мальчик должен остаться, – отозвался наставник, не уступив дороги.

– Дитя уже не живо, – раздались холодные слова обитателя кладбищ. – Отойди старик, я заберу его душу. Не тебе препятствовать должному укладу вещей, – приказал гробовщик, мрачнее взглянув на ламу и северный волк свирепо оскалившись, вздыбился, угрожающе зарычал, будто перед смертельным прыжком заметавшись вокруг отшельника.

– Владыка сказал, чтобы ты оставил мальчика, – возвестил святой и голос его прозвучал глухо на бушующем ветру.

– Он мог указывать мне при жизни, теперь его воля не господствует надо мной, – прогремел владыка кладбищ и в чарующем взоре его всколыхнулась кромешная мгла могил.

– Хорошо Смерть, я подчинюсь тебе, если уладим наш спор договором, – промолвил Дава, встревожено стиснув монашескую мантию на груди. – Разгадай мою загадку и тогда забирай душу, но если ошибёшься, не смей приближаться к малышу. Ты согласен? – предложил мудрец, раздираемый бешеным, злобным ветром.

– О чём загадка? – пророкотал Танат, пронизывая старца ледяным пламенем прелестных глаз.

– О людях и мире, – ответил монах, зябко распрямляя худые плечи и на безразличном лике ангела уныло отобразилась насмешливость.

– Тогда считай, что уже проиграл, старик. О людях и мире я знаю всё, – победоносно расправив крылья, возгласил повелитель теней.

– Если так, то ответь, всеведающий, что в свете горче материнских слёз? – проговорил Дава и тишина мгновений обратилась в вечность. Неукротимый северный зверь, ревущий и беснующийся, немедленно смолк, безобидным щенком улёгшись к ногам Таната и робко поглядывая на святого. Пустыня мертвенно отразилась в смоляных очах владыки небытия и только непроницаемая темнота могил страшнее заворочалась в них. Окаменелый лик ангела теперь выражал гробовое бесчувствие, но вдруг отринув дотла выжженный свой взор беспощадный похититель душ отвернулся от ламы и зашагал прочь.

– Куда ты, переправщик? – не шелохнувшись, вопросил старец гробовщика в чернокрылую спину.

– Людям нужна моя помощь, – обратив к мудрецу красивый профиль, сухо проронил угрюмый проводник мёртвых и раскинув крылья совершил тяжкий взмах. Медленно оторвавшись от земли, печальный обитатель кладбищ пасмурной глыбой вознёсся в хмурую высь, вскоре растаяв. Не смея отвести взора, иноки смотрели в опустевшие небеса, с которых тихо опадал горестный пепел сумрака. Тёмно-синяя корка мглы неудержимо трескалась и яростный северный ветер, сломя голову мчался за исчезающей тьмой, желая поскорее укрыться в кромешных её подземельях, а лама подошёл к изумлённой вдове.

– Не бойся, мальчик будет жить. Смерть отступилась от него, – ласково провещал учитель, подняв на руки спасённое дитя.

– Он уже чего? Улетел? – взметнув голову, пролепетал дрожащий Пуньцог.

– Улетел, не тревожься, – изрёк странник из Назарета, помогая детине подняться. Другие ученики не могли выронить ни словечка, оторопело смотря как наставник, с ожившим ребёнком, зашёл в крестьянскую хижину.

– Сон и прекрасные мечты облегчают тягостное бремя болезни. Уносись мечтами туда, где тебе будет хорошо и ты скоро поправишься, – сказал Дава, уложив малыша на кровать.

– Спасибо вам, отче, – пробормотала женщина, поклонившись святому.

– Заботься о сыне, не вспоминай о плохом, – промолвил отшельник, затем простившись с хозяйкой.

– Кто? Кто или что это было за существо? – запинаясь и заикаясь проквакал Пу Хен, торопливо гонясь за учителем.

– Это был великий труженик дарующий блаженное упокоение и незаслуженно оболганный человечеством, – отмолвился старец, безмятежно глядя в бледное, перепуганное лицо умника. – Да, это была сама Смерть и людям следовало бы опасаться не её, а того ужасного зла что они ежедневно совершают явно и мысленно, – уведомил наставник, с едва уловимой улыбкой, вспоминая прекрасный образ Таната.

– Стало быть ради этого мальчишки проделали мы весь путь? – поинтересовался Шан Ну, ошеломлённый и подавленный невообразимыми чудесами.

– Да, но другие встречные тоже бедствовали. Как хорошо, что мы смогли выручить каждого, – произнёс лама, устало вздохнув. – Помогайте всегда и повсюду, шлите помощь там где только возможно. Забывайте утомление и себя, чтобы помочь. В этой священной чаше заключается вся мудрость и совершеннейшая любовь. Не рассчитывает такая любовь, но действует без промедления, – ослабело шагая по сельской дороге, возвестил мудрец с тихим солнцем отрады в душе.

– Да?! А я вот чуть было не умер со страху! – жалобно и капризно посетовал Пуньцог, раздувая толстые щёки.

– Оказание помощи должно быть сильнее всякого страха. Учись помогать, эта наука благословенна, – сообщил Дава, снисходительно коснувшись понурого лентяя. – Возвращаемся домой, – умиротворённо проговорил старец поникшим ученикам, замечая что всё другое стало излишним.