Стойка

Глава 1

В здании городского театра, своим положением делившего улицы Марвора на две неравные части – историческую и новую – молодая начальница «Рогора», Веронская Алиса не спускала глаз с витража с того самого момента, как он возник перед ней нагло и вызывающе: зеленый и дребезжащий, как навозная муха, которую хочется поскорее прибить.

Неидеальным кругом витраж прорезался в светлом фронтоне и всем людям, стоящим на полу, казался совсем крошечным. Заходящее солнце подсвечивало его болотные осколки в свинцовых ободках, среди листвы аккуратно сидели голубые цветочки с желтеющей сердцевиной. Алиса разгадывала эту поляну множество раз за последний месяц, но даже сегодня не смогла назвать ее для себя ни красивой, ни выразительной, разве что «миленькой» - совсем неподходящим качеством для революционного символа.

Веронской, однако, было ни в первой мириться с чужими несовершенствами, а в первую очередь конечно, со своими. Потому она всегда внимательно отслеживала свое неуместное раздражение, а затем встречала его уже до конца созревшей улыбкой, какой одаривают непрошенных гостей. А гостей в этот раз ожидалось много. Они прибывали и прибывали, следя на коврах, затаскивая в дом чемоданы зарисовок неутомимого прошлого. Реальность осталась позади, вернее, еще только впереди - где-то на чердаке «Малого» театра. Там же кругом сновали и шумели люди, но девушка глушила их знакомые голоса и тут же далеким эхом небрежно переносила в свои воспоминания. И теперь это были не коллеги из «Рогора» и партнеры из «Незабудок», а общее безличное жужжание совсем юных пансионерок, чей шепот доносился из-за закрытой двери директорского кабинета. Неотъемлемой его частью являлось и учащенное сердцебиение всех тех, кто сюда попадал. Лицо кабинета, еще не старая женщина с короткой стрижкой, не выражало и тени эмоций. Глаза - с притворным интересом в бумагах, шея вытянута, плечи опущены так, будто кто-то держит их насильно. В детстве эта милая дама казалась Алисе монстром.

- Ну-у? – она подняла взгляд на девочку и сложила руки у лица. Интонация ее в такие моменты всегда была неспешная, а движения абсурдно ленивы, как у голодного хищника. Это была игра для одного зрителя - виновницы, очередной жертвы. Хотя, не сказать, что девочка была «очередной», скорее, «все той же».

Веронской Алисе было двенадцать. Тот возраст, в котором она перестала выслушивать поучения с опущенной головой и влажными глазами. За минувшую неделю она посещала Наталью Александровну уже трижды. Стабильно она отправлялась сюда преподавательницами, воспитательницами, надзирательницами, кухарками и пожилым дворником, чем, как думала сама девочка, признавалась ее собственная сила в борьбе со взрослыми и их правилами. И апофеоз этой войны не заставит себя долго ждать, ведь уже через два с половиной года Алису попросят из пансиона, вопреки всем стараниям ее убитого стыдом отца. Через еще три с половиной года она, правда, вернется, чтобы добыть подпись, свидетельствовавшую о ее благополучно полученном здесь образовании, для поступления в институт. В этом деле, неблагопристойном, как и все, что творила Алиса по мнению окружающих, ей охотно поможет Наталья Александровна, открывшаяся в тот момент как весьма неглупая женщина. И пусть многое из того времени Алиса пересмотрит, простит и забудет, кое-что в ее памяти останется неизменным: большой круглый витраж в лестничном пролете пансиона, выполненный на мотив Новой истории; и еще кое-кто.

Алиса Андреевна почти всегда держалась особняком, будто переставала иметь к «Рогору» хоть какое отношение, как только покидала стены своего уютного кабинета. Но Маша, отдельными лицами считавшаяся дурочкой, а другими – очень талантливой девочкой, находила это поведение даже романтичным. Бездельно сидя на другом конце комнаты, она наблюдала за начальницей, которая так и норовила слиться со здешним интерьером, пополнить ряды утонченных предметов искусства, будь то тоскливый лесной пейзаж или птичья скульптура: лебединая и чаячья, кукушкина и гусья. Награжденная высоким ростом, она стояла в небесно-голубом платье, подобранным под пшеничные волосы в скромном пучке - недвижимое изваяние, хранительница драмы, скрытая в пыли чердака от посторонних глаз. И никак не часть их, рогорских невежд, переступивших порог театра, а не кабака только по воле случая. Маша не смела сомневаться, что задумчивость Веронской всецело обусловлена важностью сегодняшнего представления. Ведь ей необходимо было защищать каждый мазок той картины, которую она посвятит ночи Катарисмоса, а это требовало больших размышлений. В трогательный жертвенный образ Веронской в глазах Маши не вписывалась только ее загадочная полуулыбка. Но и здесь долго искать ответа не пришлось, ведь обыватели не только знали, но еще и не упускали возможности экспертно заявлять: в «Рогоре» все были со странностями, но ждать другого от магов - есть высшая степень абсурда.

Уже скоро с улицы начал доноситься шум: скрипели колеса повозок и колясок, лошади топтали остывающую землю, разбрасывали гравий. Маша вскочила со своей тумбочки, как взволнованный ребенок, и подкралась к ближайшему из стрех стрельчатых окон, находившихся под витражом. У себя за спиной она услышала утомленные вздохи и цоканья. Застонал старый ламинат, продавившийся ногами коллег, поднятых со своих нагретых кресел и стульев. Но впереди, за мелко подрагивающим толстым стеклом, простирался новый район Марвора, возведенный у подножья зеленых холмов. Вдалеке, среди наступающих сумерек, чернела полоса Северного моря, которое сохранилось в памяти пожилых горожан как Марфийское.

На пороге театра пестрела и копилась молчаливая толпа. Многих людей выделяла особая причастность: они то и дело раздавали приветствия незнакомцам в темных одеяниях, таких же, какие носили и сами. Ветер колыхал черные шелковые мантии и старался сдвинуть черные деревянные маски в виде угловатых птичьих голов. Различались лишь перья несуществующих видов, вернее, существующих, просто до того тщательно измененных, что об установлении принадлежности к той или иной пернатой речи не велось. Перья красили и остригали, связывали в композиции, на какие хватало фантазии. И они тянулись по всей фигуре, свисали с масок и торчали из них столбиком, путались на руках и с руками, чтобы в итоге осыпаться на дорогу разноцветной шелухой. Воздух постепенно начали сотрясать всплески смеха и громкие разговоры – натурально галдеж.

Маша смотрела со скрываемой усмешкой, которую смогли бы выдать только ее большие глаза и только человеку, который знает, что в них искать. Это была не просто эмоция, ее бледный след, а часть языка. Второе, что она переняла у Валентина Ярославовича после своего попадания в «Рогор». И первое, что у нее хорошо получалось.

Трудно было наблюдать за людьми, которые посвящали себя простой жизни и вписывались в ее рамки. Практически невозможно – когда они представляли себя магами. Но когда еще можно было себе такое позволить, без риска угодить к Лэддцам на «разговорчик», если не сегодня? Катарисмос – весенний праздник, изначально созданный людьми для них самих. Они искажали характеры и традиции, смотря на магов через призму своих убеждений. Раздутое эго, взращенное благоприятными условиями последнего столетия, наслаждалось во всю. Они разве что не мурлыкали от удовольствия, отменяя аресты и смертные казни, они миловали и прощали, как будто перед ними правда кто-то извинялся. А к концу славного пира в честь Катарисмоса их тщеславие жирело настолько, что все они становились похожи на розовощеких, щедро откормленных свиней. И хотя мысли, незамедлительно вызванные такой ассоциацией, обычно приписывали «Третьей стороне», многие из «Рогора» тоже не лишали себя удовольствия не только их подумать, но и представить во всех красках. А менее циничные маги довольствовались другим осознанием, не таким ярким, но надежно укорененным в умах, имевшим неоспоримые доказательства и проявления, и от того претендовавшим на факт: колдуны давно забрали Катарисмос себе, намереваются идти дальше и выступают уже сегодня.

­­­– Если будешь таким взглядом встречать гостей, они могут обидеться и счесть нас невоспитанными.

Маша дернулась от неожиданности и молча взмолилась о том, чтобы провалиться сквозь землю. Веронская как ни в чем не бывало стояла по левую руку и смотрела в то же окно. Увидь ее кто-то нездешний со стороны улицы, то непременно счел бы правительницей, готовящейся объявить о наступлении вражеских сил. Минут через пятнадцать. Голос ее, доносившийся чуть сверху, звучал спокойно и вкрадчиво, но в такой случайной манере, будто она тихо наставляла саму себя. О, да, она пребывала в хорошем настроении.

Тут Маша вспомнила, что говорят все же с ней:

– Я думала, мы останемся здесь. Там внизу, кроме наших, ни одного мага…они не придут? – девушка почти прошуршала свой вопрос, считая его глупым и в то же время важным.

– Придут. К представлению, смею предположить. И я настаиваю, чтобы ты была в зале с ними и остальными.

– Да, конечно.

Маша с грустью обернулась и в опустевшей комнате обнаружила только развалившегося на синем диване Леонова Александра, перед которым на низком столике подрагивал огонек свечи. Леонов был мужчиной средних лет, являвшимся не просто приближенным к начальству, как это было с Машей, а третьим лицом «Рогора», одним из старожил организации. Сейчас это лицо не отличилось оригинальностью, выражало такую же смертную скуку, как и много-много лиц до этого. Крупные седовласые руки опасно сжимали побитых фарфоровых голубей, найденных среди прочего хлама, а грубые пальцы с грязными ногтями нежно поглаживали их белые клювики. Леонов поднял взгляд на девушек и, сначала растерявшись, а потом собравшись, примерно за секунду, незамедлительно выдал своим хрипящим басом:

– Совершенно солидарен!

К счастью, объяснять кому или чему выражалась солидарность, не пришлось. С лестницы послышались быстрые тяжелые шаги, которые тут же ворвались на чердак и принесли за собой, не много не мало, запыхавшуюся Шуру с таким очумелым выражением на морщинистом лице, что заранее предсказать причину ее возбуждения не представлялось возможным.

– Алиса Андревна! – выдохнула она.

Веронская не знала, каким еще способом можно было дополнительно подтвердить свое присутствие в комнате, потому быстро направилась к женщине, стуча каблуками и на ходу роняя спокойное: «Что стряслось?». Маша, конечно, пошла следом, а Леонов сильно рисковал свернуть себе шею, но с дивана не встал.

– Там, это… – начала Шура, с трудом, как обычно, компонуя ворох мыслей, – сорнячки нарисовались. Один, вернее. Вынюхивает, видать, а уходить не желает.

– Лэддец? И давно он здесь?

– Да вот, только что поймали. Его там Валентин Ярославич уже обрабатывает, но я и за Вами, подумала, правильно сходить.

– Правильно подумала, – кивнула Алиса, – пойдем. Александр Иванович, тогда можете меня не ждать, встретимся внизу.

– Понял Вас.

Маша была рада избежать приказа. С молчаливого согласия остальных, она тоже пошла смотреть на несчастного лэддца, оставив мастерскую наедине с пылью, поднятой магами.

– Так и все же: предоставить свое разрешение Вы можете только на словах, я правильно понимаю? – Лэддец выглядел гораздо спокойнее, когда Шура только покидала поле боя.

Их форма была достаточно выразительна, чтобы уже издалека начинать внушать ужас пугливым магов. В теплое время года они носили легкий зипун разных цветов. Застежки у него располагались сбоку, шею обрамлял стоячий воротник, а свободные широченные рукава традиционно закатывались до локтей, открывая тем самым вид на серые рубахи. Серебристый шеврон на левом плече скромно сообщал должность и имя его обладателя. Вот только в темноте надписи было уже не разобрать, поэтому обрюзглый мужчина с черными бровями-гусеницами упорно оставался в статусе незнакомца. Оружия при нем или не было, или оно надежно пряталось под слоем темно-синей ткани.

Марченко Валентин неподвижно стоял напротив лэддца. Провокационно расслабленный, руки он сложил на груди, голову держал чуть под наклоном, а смотрел исподлобья – наглыми карими глазами в рыжих ресницах. Он был каким угодно магом, но уж точно не пугливым. А потому, когда ему уже минут пятнадцать талдычили одно и то же, не стеснялся выказывать свое недовольство в привычной манере, пусть и недружелюбному лэддцу:

– Стоит уточнить, что «на словах» я могу только от себя лично пригласить Вас, вместе с ценными вопросами, немного прогуляться к Вашему начальству. То есть, не к тому штабному господину, с которым у меня так много общего, раз он сослал Вас сюда. Нет, я имею ввиду министра внутренних дел. Придется, правда, подождать до понедельника, и потом он, с неудовольствием, но предоставит разрешение. И изложено оно будет вполне наглядно – буквами на листах, поскольку является документом. Остается только надеяться, что у вас нет проблем с пониманием, хотя бы, алфавита, иначе все наши старания были, увы, напрасны.

– «Проблемы с пониманием» тут, кажется, только у Вас. И проблем станет еще больше, если Вы сейчас же не смените тон. Лэддское сообщество плевать хотело на лицемерные подачки от администрации для таких, как вы. Мы всегда действовали и действуем сами по себе, честно выполняем свою работу. И буду я проклят Вашими сородичами, если закрою глаза на этот беспредел, который вы здесь учинили. Говорю от лица всего Сообщества: мы не оставим это просто так, действия всех присутствующих, и Вас в особенности, – он махал руками по сторонам, как будто правда угрожал толпе народа, а не кустам и деревьям, покрывающим задний двор театра. – Абсолютно все будут приняты к рассмотрению…

Мужчина на секунду задумался, как бы убедительнее закончить свою речь, от которой разило таким духом патриотизма, что Марченко разрешил себе восхититься. Но эту тираду пришлось все же прервать, потому как времени не оставалось: от здания стремительно отчалили знакомы фигуры, а передавать своего пациента в чужие руки всегда было неприятно. Тем более лэддца, к которым Валентин вообще испытывал особое чувство собственничества.

– Друг, я все понимаю, правда, но скажи, ты тут хоть одного из своих видишь? А знаешь, почему ни в одном из двух отделении не нашлось больше таких же ответственных товарищей? Вы же любите шумиху, особенно если она затеяна магами. Так вот, если случится что-нибудь более резонансное, чем простые отмечания Катарисмоса, со всеми вытекающими, выблевывающими и умирающими, виноваты будете не вы, мол, предотвратить не смогли, а мы сами, вкупе с администрацией. Твои сослуживцы сидят в засаде и наблюдают за представлением, в обнимку с брагой и картами. Чтобы, когда мы обосремся, вовремя выйти, отряхнуться и с удовольствием заключить: «Ну мы же говорили! У них нет мозгов!». И, кто знает, может, тогда ты успеешь выскочить первее всех, да еще и со своим козырем: «А я их предупреждал! Я там был!» – и, возможно, тогда тебе даже дадут нормальную должность, – Марченко окинул взглядом синие одеяния мужчины, этим же выражением лица просигналил ему что-то в духе: «Тебе решать», пожал плечами и отошел чуть в сторону с равнодушным видом. Это у них с Алисой было общее.

Среди глубокой лазури он выглядел хрупким призраком в одной лишь белой рубашке, без жилета, а, тем более, фрака. Рукава он неизменно подворачивал, и Маша, нет-нет, да опрокидывала взгляд на его левое предплечье, туго обтянутое бинтами. Раны и ссадины нередко сопровождали Валентина Ярославовича, но его подтянутое, еще молодое тело легко заживляло их, оставляя белые шрамы в качестве урока (только он ничему не учился, и раны открывались вновь). Спокойно и будто даже задумчиво он слушал перебор всего дипломатического этикета, который был доступен Веронской. Длиться бы этому списку всю ночь Катарисмоса, да только лэддец тоже оказался не дурак, а потому собрался ретироваться в заветные кусты с бражками и картами, дожидаться напророченного магом исхода. Новоприбывшим зрителям так и не удалось услышать причину волнений Сообщества. Довольствоваться пришлось слабыми угрозами проверок, да и те быстро стухли под натиском вежливой решительности Алисы. Однако, брошенное мужчиной напоследок: «Этого своего таким же манерам научите! А то уши вянут!» – посеяло не меньшую интригу и быстро перетянуло внимание. Так, от лэддца еще след не успел простыть, а Марченко уже остался наедине с тремя парами любопытных глаз, в которых играли желтые блики от свечного фонаря Шуры.

– Прости, что отвлекли, – обратился он к Алисе, не дожидаясь вопросов. – Ходят тут всякие…Шур, а тебя Лев не сожрет? Чего ты его бросила-то?

Женщина спохватилась:

– Да, действительно, побежала я. Я ж тут мимо просто проходила, а тут…

– Да-да, я знаю, – он улыбнулся ей и кивнул головой в сторону Маши. – И Машку захвати с собой. Она ж тебе не нужна больше? – последний вопрос снова Веронской.

– Да, мы как раз закончили, вы можете идти.

Маше очень не хотелось шагать в самую гущу событий, сейчас она решила для себя это окончательно. Свет. Шум. Комнаты, заполненные до треска по швам незнакомыми ей людьми. Неприятные и пугающие, они смогут видеть ее лицо и каждое выражение, которое на нем отразится, пока сами будут прятаться за мантиями и фальшивыми головами. Мысль о магах, которые уже наверняка пришли, больше не успокаивала. Вдруг, их будет слишком много? Так много, возбужденных и смелых, что энергия их станет беспощадной и громкой, как зимние штормы? В «Рогоре» хотя бы не колдовали направо и налево, тамошний магический шум только успокаивал, как колыбельная песня из уст матери. Это был первый Катарисмос, который Маша не наблюдала со стороны, к которому подобралась так близко, что теперь рисковала обжечься.

– Валентин Ярославович.

Марченко обернулся на нее, а Шура затормозила посреди своего пути. Маша быстро приняла, что пути назад нет и постаралась говорить непринужденно, чтобы вопрос прозвучал как просьба, а не мольба:

– Вы же останетесь снаружи после представления, верно? Можно с Вами? Я смогу помочь, если что-нибудь случится.

Он усмехнулся:

– Юная леди, смотрите, не накаркайте нам тут. После представления переоденься и жди меня у тех складов, – он указал в левую часть двора – на большие темные коробки с косыми крышами. – Поймаешь кого-нибудь из наших по дороге, будет еще лучше.

– Поняла, спасибо.

Маша ощутила, как с ее узких плеч слетел булыжник. А еще ей, конечно, не могло не польстить, что Валентин Ярославович расценил ее скромную желтую блузу, цветастый шерстяной жилет и коричневые брюки (которые она и правда берегла для особых случаев) как парадный образ. Она благодарно улыбнулась и завернула за ухо красную ленту, вплетенную в пышные русые кудри. Осталось только выпросить у Шуры сменку, хотя бы темную рубашку, потому что своей у девушки не было. И, конечно, нужно быстро сообразить, как незаметно уйти с выступления, и чем Маша будет развлекать себя все это время. Да простит ее местная труппа и Норд, она обязательно посмотрит на них в следующем году.

Никто не успел заметить, как далекие разговоры гостей перетекли в здание, и улица опустела. Они остались вдвоем. Крепчал ветер, ворошил свежие набухшие листья березы, наполнял двор приятным ночным воздухом и портил Алисе прическу. Уходить не хотелось. Суматоха последней недели вышибла, казалось, из ребят все силы, и это минутное затишье стало спасением для их горячих голов.

– Вин, что он хотел? – она была немного выше его и смотрела сверху, не опуская подбородка.

– Разрешение на проведение мероприятия и допуск к его обслуживанию и защите.

– И всего-то? Мы их разве не для того с собой брали, чтобы предъявить по необходимости?

Он повернулся к ней с наигранным возмущением на лице:

– Алиса Андреевна, мы с тобой кровью и потом – твоим потом и моей кровью – выбивали эти бумажки черт знает сколько времени. Их теперь если только в музее выставлять, но никак не давать в грязные руки каждого желающего. Да и было бы кому давать. Ценитель посмотрит и скажет: «Какая работа! Вот это вы, ребята, заморочились!» А что этот болван? Его волновала бы исключительно подлинность. И мне пришлось бы все равно отправлять его к министру. А нашему лэддскому товарищу – слезно умолять того расписаться у него на лбу, чтобы он мог весь остаток дня тщательно сравнивать почерк.

Алиса прыснула и отрицательно мотнула головой:

– Без зеркала у него, боюсь, вряд ли бы что-то вышло.

– Даже тут промах, надо же.

– Скоро все закончится, Вин, осталось немного.

– Да, знаю, – он немного помолчал, сунув руки в карманы брюк. – Пойдем? Надо ж как-то приближать конец.

Она кивнула. В его прямых острых чертах читалось достаточно решительности, которой хватило бы еще на много таких ночей. Самодеятельность Вина никогда не подводила «Рогор», поэтому Алиса не только не стремилась пресечь ее, но и невольно перенимала эту нескончаемую энергию, и работать девушке становилось проще и спокойнее. Сегодня для нее это было особенно ценно.

Глава 2

Погода стремительно портилась. Тучи разрывались одна за другой, сильный ветер гонял их по небу и сталкивал в единый грохочущий черный ком. Уже сейчас подступающий дождь проклинали нещадно и на нескольких языках. С головы Зори сорвался шарф, и обрубки ее темных волос размотало по воздуху. Девушка чертыхнулась, но отвлекаться не стала – они теряли деньги.

– Скорей, скорей! – натужно подгонял Вадим, пытаясь удержать несколько ящиков тощими как прутья руками. – Где все?!

– Четвертый сон смотрят, – тихо бросила Зоря, подскочила к мужчине и стащила на себя часть его ноши. Плечи неприятно оттянуло, ладони раздирали противные заусенцы. Ребята выгружались в сарае и мигом возвращались за остальным. На «раз-два» они оторвали от земли ящик побольше, содержимое которого громко звякнуло. Его похоронили в том же сарае, под грудой тряпок. Зоря была сильнее и работала резче, Вадим то и дело переводил дух, упирая в бока дрожащие от напряжения руки и оценивая масштаб трагедии. Его раскосый взгляд бегал по мешкам и ящикам, а рот кривился от негодования.

– На все дерьмо сена не хватит.

– Табак и порох здесь, остальному боги в помощь, – девушка, тем не менее, потащила холщовый сверток с большей осторожностью, как бы извиняясь перед ним за резкость. Мешок ответил побрякиванием посуды: часть, видимо, предательски разбилась и свободными осколками моталась между слоями упаковочной бумаги. Зоря шумно выдохнула. Волосы прилипли к ее смуглому лицу, лезли в оба глаза и рот, а на языке скопился соленый вкус собственного пота.

Ветер неожиданно стих. Этого немого мгновения хватило, чтобы мужчина даже успел заподозрить себя в глухоте. А дальше еще один рывок Зори: перезвон фарфора, шуршание травы под ее сапогами, негромкий свист, с которым она выпускала воздух. И в эту же секунду приглушенный выстрел, поднявший в ночное небо нескольких птиц и бросивший к земле двое людей. Контрабандисты чуть выждали и робко переглянулись, сидя на корточках и закрывая руками головы, как будто это могло им чем-то помочь, и оба подняли взгляд на, примыкающее ко двору, здание особняка господина Беха. В их округлившихся от страха глазах отразились лишь тени оконных проемов, недвижимые и стабильные, притаившиеся вместе со всеми. Две капли одна за другой упали Вадиму на лицо. Очень быстро они переросли в ливень, и вскоре вокруг не было видно ничего, кроме косой стены ледяного дождя.

Глава 3

Ни в какие времена, даже в сытые десятилетия перед последним Новым Годом и первым Катарисмосом, в мире пока еще магии и магов, в тяжелой удушливой пелене их обжигающей энергии, в самые рассветы их искусных чар и небрежного мотающегося по свету колдовства, не носили они ни шелка, ни крашеных перьев. Почерк их был небрежен и порою жесток, доступен каждому, ровнявший этого каждого с другими такими же, а их – со всеми прочими. Они ткали из конопли и обманывали, конечно, что сами. Кололи себе пальцы и в жарких спорах выясняли, кто пострадал больше, чей узел затянулся крепче, у кого сильнее расшатались нервы в процессе. Не мелочились на дерево, надевали черепа и ярко их расписывали. Никто уже не знает существовали ли птицы соразмерные человеку, а если и существовали, то откуда брались и куда тогда делись. Но черепа у них были большие и прочные, иначе зачем таскать их на голове. Перья ничуть не менее практичны – не украшение, а отдельный язык. Сложный и подвижный, с неуемными богатыми корнями, где каждый отросток не меньше, чем позиция одного человека противостоящая мнению другого. И каждый цветок, дар корневища, пророс не как убеждение, а очередной вопрос, на который еще не смогли придумать ответа. Маги тех лет были скроены из смелых позиций и колких взглядов и сшиты друг с другом жесткой позолоченной нитью, прочность ее доказывали не словом, а кровью. И если случалось встречать Смерть на пороге своего дома, то дверь распахивали вместе – Семьей, Родом, Династией, Государством. И в союзах была их главная сила, и она же срубила колдунов под корень, выжгла их чащу из-за пары больных черемух, или гнилых дубов…или кучки термитов, имевших наглость вообразить, что грядущей весной они тоже готовы цвести.

– Милое дитя, скажи мне кто ты? Чей дух породил тебя на свет, чьими силами выкормили в тебе пылкого зверя? Добрым ли людям приходишься ты сестрою и женою?

– Я ступила из тени, как Знающая, потомок судей Прародителя, и с радостью несу фамилию своей матери, как она с гордостью высекает имя мое на северных ивах наших скудных земель. Представься же ты, гость моего разума, свидетель явления моего, брат моих любимых братьев. Долга ли была твоя дорога, чиста ли вода в следах твоей поступи?

– Родитель мой не дух, а человек. И все пути морские, все тропы лесные оказали благосклонность к помыслам моим. Так выслушай и ты меня, небесное дитя, я делюсь с тобой смело! Потому как мятежно мое уязвимое существо и остер клинок – плод предателей вашего вида!

– Ах! Игнат Степанович, в таком случае мне придется Вас застрелить, как жалкого человечишку!

– Не утруждайте Вашу белую ручку, Надежда Федоровна! На что же Вам, в таком случае, колдовство?

Приглушенный смех донесся из-под масок. Неизвестные мужчина и женщина стащили их с запотевших лиц, приветственно поцеловались и вместе скрылись в глубине шумного зала театра, становясь каплями в море таких же веселых людей и их нелепых сценок. Они звучали повсюду, сегодня, в ночь Катарисмоса. И не было конца ни им, ни их одинаковым речам, от которых у здешних магов сами собой закатывались глаза.

«Малому» был хорошо известен портрет их постояльца, его черты из раза в раз стояли перед глазами, подвергались самым разным перфомансам, на какие только хватало фантазии сценаристов и режиссеров. И, выдержав испытания молодых умов, бившихся в нешуточной горячке от каждой схватки со словом и мыслью, пройдя через огонь, воду и каждую минуту очередного акта, только тогда человек считался «Своим». Он становился достоин тайны, которая пряталась за кулисами и кричала о себе в полупустые зрительные ряды, кокетливо выставляла ноготь мизинца или показывалась почти целиком, неприкрытая и жадная до внимания. Однако, абсолютно все понимали, что в творческом объединении «Незабудки» служили только маги. И все с этим мирились. Первые Люди, зачастую необразованные, так легко отдали магам творческую нишу, что тем не оставалось ничего иного, как пустить в нее когти, прочертить строгую границу и биться за нее, как за последнюю возможность выжить. Выжить, а затем превратить искусство в оружие и расположить его в штабе – последнем отголоске минувшего столетия, ненавязчиво утопавшим в цветах бывшей Незабудковой поляны.

Алиса улыбалась гостям. Ей приходилось то и дело уворачиваться от внимания знакомых разной степени дальности и удовлетворять желание других этим самым знакомством обзавестись. Ее извечный сопровождающий в лице Марченко привычно скрылся, как происходило при любой угрозе общения с «ряжеными фалалеями» дольше пяти минут. Потому, обмениваться любезностями от лица «Рогора» Веронской приходилось в одиночку. Алису это утомляло ничуть не меньше рабочей недели, ее щеки с гроздьями веснушек зарумянились от душного воздуха с примесью одеколонов. Маски уже никто, конечно, не носил, а у мантий закатывали рукава и крепили их брошью. Несмотря на усталость, девушка внимательно изучала лица. Она ловила чужие эмоции и по долгу удерживала их в сознании, рассматривая и будто оценивая, достойную ли плату она получает за свои труды. И пока оставалась довольна.

«О, мы так рады Вас видеть!»

«Ваши сотрудники очень любезны, как приятна компания умных молодых людей!»

«Знаете, моя жена была так рада получить приглашение..»

Казалось, фей верки любезностей должны греметь бесконечно, но вскоре толпа начала редеть. Какой-то юноша, словно пастух, гнал ее в зал тихим голосом. Веронская уже успела облегченно вздохнуть, но почти сразу заметила гостя, которого она, следуя правилам, не приглашала, но, безусловно, ждала больше остальных. Сердце её на секунду сжалось.

Это камерное помещение «Малого» освещалось не тщательнее других. Свечи было принято экономить, а людям – давать возможность почувствовать себя полуслепыми для их же блага. В меньшей степени из-за участков стен и потолка, которые надлежало отреставрировать еще десяток лет назад. А по большей части, из-за тех углов, которые уже подверглись вмешательству неумелых рук, и теперь принимали на себя исключительно сочувствующие взгляды. Тем не менее, ради Катарисмоса, театр предложил использовать магов, чтобы имитировать свечи и наполнить комнаты чуть ли не дневным светом. Но ответ «Рогора» был достаточно категоричен, чтобы магов оставили в покое. А сейчас, глядя то ли на Кира, то ли на его тень, Алиса убедилась, что решение это было верным и необходимым. Подпускать колдунов в шатком статусе к источникам магии, все же, было нежелательно.

Все тот же молодой человек теперь старательно поддерживал темные портьеры, запуская людей внутрь. Кир, стоя по другую от них сторону, глянул на него с неодобрением и принялся разбивать собой этот плотный поток. Наконец, много извиняясь, бесконечно кланяясь то в одну, то в другую сторону и не отпуская руки от сердца, основатель и предводитель Третьей стороны вышел из зрительного зала.

– Алиса Андреевна.

Так, легким, особенно неспешным, поклоном была одарена и Веронская.

– Здравствуйте, Кир, рада Вас видеть.

Он носил большую черную шляпу, и вряд ли кто-то осмеливался сказать, что она смотрится на нем уродливо. Обшептывали это между собой и предполагали - шляпой он скрывает лысеющую макушку. Волос, однако, было много, и, обрамляя его худое лицо, они напоминали те самые длинные черные портьеры Малого, только с редким полосатым узором проседи. Такими же густыми были и усы над сухими губами, растянутыми в улыбке. Глаза не светлее ночи, и все это сидело на бледной коже неуютно и чужеродно, как пятна грязи на белых скатертях. Он был высок, носил черное старомодное пальто с поднятым воротником и, к своему большому сожалению, сейчас почти сливался с общей массой. Все – как он, и так каждый Катарисмос. Запах у него был животный, а в подолах пальто что-то отчетливо шелестело при ходьбе. Алиса знала о Третьей стороне так же, как о ней знали все. Об этой группировке не спрашивали и не рассказывали, она жила сама по себе, говорила сама о себе, витала в воздухе и ходила по улицам города ногами сотнями магов. Она была их религией – последним лучом надежды, защитой, целью, и она же была их карой. Обычные люди называли их бандитами, и вполне заслуженно. У магов было много попыток сбиться в группы и действовать вместе, добиваться справедливости в отношении себе подобных мирными средствами. Но силы оставались неравны, поэтому любые объединения легко подавлялись Лэддом. Третья сторона не стеснялась ни закона, ни морального принципа, имела четкую политику, за которую многие были готовы рисковать. А Кир за годы выстроил вокруг себя такую толстую стену авторитета, что стал единственным неприкосновенным колдуном Марвора, если не всей Каллисты. Он дружил с лэддцами, наказывал провинившихся магов, а, главное, обещал возвращение полной власти для последних. Третья сторона марала руки и привлекала соответствующих людей, всякий сброд, находившийся в поисках смысла своего существования. Это был трудный путь, который губил многих, но казался единственной дорогой к нормальной жизни не для нынешних людей, но для их потомков. А затем появился «Рогор» и за два долгих года стал причиной неудобств для абсолютно всех.

– Надеюсь, Вы простите мое любопытство, никогда не получается совладать с ним должным образом. Сами понимаете, мы редко находим возможность поучаствовать в таких новомодных мероприятиях, – у него был тихий голос, почти что вынуждающий оппонента прислушиваться. И стоял он всегда на расстоянии, что нередко принимали за демонстрацию хороших манер. А под «мы» подразумевал, конечно, всех ныне живущих магов, – но сегодняшний вечер определенно стоит того, чтобы увидеть его своими глазами.

– Это заслуга театра и моей команды, спасибо. И мы будем очень рады, если Вы останетесь на представление. Весь состав проделал большую работу, и уверена, им важно услышать Ваше мнение.

– Благодарю за приглашение, но увы, мне не хотелось бы занимать чье-то законное место, это так невежливо. Да и к чему лишний раз смущать людей своим присутствием. Лучше скажите, – его интонация приобрела серьезные заговорщические нотки, – а Вам было бы интересно мое мнение?

Ответом ему стала тишина осиротевшего зала. Слева доносилась приглушенная человеческая возня, скрытая тканью, а из соседних комнат можно было ухватить лишь эхо редких шагов персонала. Алиса терпеливо ждала конкретики. Своим мнением Кир поделился с ней еще давно, и девушка не одну ночь провела в размышлениях над его словами. Речи про «нежные нравы» и «современные уклады» были совсем не новы для молодого «Рогора» и его людей. Поэтому, когда мужчина наравне со всеми поставил под сомнение продолжение жизни организации, Алису это не удивило. Однако, любое убеждение Кира допускало оговорку, которая была подобна спрятанной взрывчатке. Только однажды случившийся взрыв доказывал бы ее существование, но тут же ее и уничтожал, делая доказательство ныне бессмысленным. И тогда оставался единственный актуальный вопрос – появится ли на новом месте новая взрывчатка? Кир смотрел в будущее, оставляя все события прошлого гнить на страницах истории, потому как для настоящего это больше не имело смысла. Алиса подозревала: не собрался ли глава «Третьей» крестить «Рогор»?

И мужчина, улавливая неловкость секундного затишья, поспешно уточнил:

– Понимаете, есть много вещей, которые я хотел бы с Вами теперь обсудить. И мне важно понимать, насколько взаимны наши интересы, потому как воздух в городе заметно меняется, и дело совсем не в весне. Он так стремительно впитывал все новшества последних лет, что скоро нам всем, боюсь, нечем будет дышать…

Кира прервала волна бодрых аплодисментов, раздавшаяся за спиной. Он улыбнулся, глядя Алисе в глаза. Она же осталась спокойна и будто бы совсем не тронута его словами.

– Да, – ответила Веронская, когда все стихло лишь на мгновение, а затем зазвучала тихая музыка, – я понимаю. Поэтому, мы здесь. Мы лишь защищаем тех, кто в этом нуждается, и будем продолжать до тех пор, пока не исчезнет необходимость.

Мужчина кивнул.

– Это хорошо. Это очень хорошо. Но не прибедняйте Вашу инициативность, она вызывает во мне исключительно уважение, как и то, что Вы цените надежных людей рядом. Это правильно. В своей прошлой жизни Вы были достойной магиней, Алиса Андреевна. Наверно, тогда же Вы все и поняли. Желаю приятной ночи. Спасибо, что уделили мне минутку, и передавайте привет Софи.

– Спасибо, что зашли. До свидания, Кир, доброй ночи.

Он обошел ее и медленно зашуршал к ближайшему выходу. Алиса не стала оборачиваться, взгляд ее был сосредоточен на полу, выложенном пестрой узорчатой плиткой. Она смотрела на красные и желтые пятнышки и не могла собрать в голове ни одной четкой мысли. Все слиплось в подвижный комок, который подрагивал в соответствии с ритмом активной музыки. Это была знакомая мелодия, девушка играла ее наизусть на фортепьяно много раз. Но они что-то изменили и теперь это почему-то звучало как гимн Анатолиона. Она хотела вспомнить хоть какие-нибудь слова Кира, но от фраз остались лишь яркие обрывки, как хвосты удаляющихся комет. Здесь действительно было очень душно, и Алиса направилась ко входу напротив которого стояла, хотя идти до него было дольше. Каждый ее шаг отзывался звонким эхо, вспыхивал еще одной назойливой мыслью в глубине сознания. Выйдя в мрачный коридор, Веронская тут же уловила сбоку человеческий силуэт и быстро повернулась. Марченко, стоя в своем пальто и сливаясь из-за этого с тенью, поднял руки перед собой и тихо уверил: «Это я». Девушка молча качнула головой в сторону коридора, и дальше они пошли вместе.

Ледяной дождь тихо моросил во мраке ушедшего дня. Деревья тяжело гнулись под порывами ветра, три бездомные собаки ютились в старой деревянной будке на заднем дворе, то и дело высовывая наружу хвосты и пряча их обратно. И никаких людей в округе. Алиса глубоко вдохнула приятный влажный воздух и села прямо на деревянные ступени, пристроенного к театру, крыльца. Вин, незамедлительно впечатленный этой картиной, опустился рядом.

– Эй, все хорошо? – Мягко спросил он.

– Да, все нормально, просто подустала, спасибо.

– Ты могла бы уже идти домой. А что, в «Рогоре» отметилась, тут, в «Малом», успешно всех покорила, какие тебе еще дела? Больше ничего интересного и не будет, думаю. Хочешь, я пошлю за Максом?

– Правда, Вин, ничего не нужно, – девушка посмотрела на него, – я все равно вас тут одних не брошу.

– А мы, что, одни не справимся? – Наигранно обиделся Марченко.

– Справитесь, конечно. Просто это было бы не справедливо.

Они сидели под коротким деревянным козырьком, край которого неспешно ронял большие капли. Алиса выставила вперед руки ладонями вверх. Ее тонкие пальцы с узкими полосочками золотых колец подрагивали от холода. Ребята немного помолчали, слушая дождь.

– Скажи, – начала Веронская, – а ты давно вернулся? Уже когда мы с Киром разговаривали?

– Я далеко и не уходил.

Он поднялся, снял с себя пальто и укрыл ноги девушки. Та уже не стала отбиваться и смиренно приняла его жест.

– Чего он хотел? – спросил Вин.

– Пришел на разведку. Ты не слышал, да?

– Даже если и слышал, то все равно ничего не понял. Он сумасшедший и находится в состоянии перманентного бреда. Даже забавно наблюдать, как ты вечно отвечаешь ему с серьезным лицом.

– Ты зря смеешься. Он решает здесь буквально все. И мы должны вести себя осторожно.

– Не припомню, чтобы мы таким занимались.

Алиса вздохнула.

– Марченко, если ты не настроен на серьезный разговор, то так и скажи, и не морочь мне голову.

Он улыбнулся.

– Прости, действительно не настроен. Мечтаю о том, как сладко буду спать через четыре часа. Но если дождь не престанет, я ночую в театре, на улицу не пойду больше.

Внешняя сторона пальто действительно была влажной. Алиса спрятала под него руки, нехотя думая о том, что скоро нужно возвращаться.

В помещении мягко трепетали совершенно обыкновенные свечи. Их блеск играл на бронзовых карнизах под высоким потолком. Около входа в зал его поддерживали две круглые балясины, стройные, как осинки. Пространство стен занимали картины неизвестных авторов. Обычные пейзажи на самом деле изображали другую реальность, перед которой еще не стояла угроза быть нареченной однажды Марвором. Только пейзажи с тех времен и сохранились, поскольку воспевали творения природы, а не магов.

Ребята неспешно вернулись в теплые комнатки «Малого». Но вместо блаженной тишины, их встретили перешептывания и поднявшаяся в воздух пыль из ковров и занавесок – дурной знак, говоривший о внеплановой начинающейся суете. Шура не упокоенным призраком бродила по коридорам, а ее мощные ладони сжимали исписанные листы бумаги. Леонов Александр шел хвостом и почти что мантрой твердил: «У нас не хватит людей» «это глупость – терять время на такое». Алиса с Вином переглянулись и ускорили шаг в направлении к ним.

– Шур, в чем дело? – Громко спросил Марченко.

Женщина обернулась и оживленно зашагала им на встречу, активно качая бедрами. Леонов с облегчением бросил свои попытки за ней угнаться.

– Ну слава Богам! Я уж подумала, еще минус двое, плюсом к остальным! Валентин Ярославович… – Шура приблизилась почти в плотную и понизила голос, – у нас тут, кто бы что не говорил, ­– она метнула в сторону Александра Ивановича неодобрительный взгляд, – а ситуация из ряда чрезвычайных.

­– Конкретней, – невозмутимо потребовал парень.

­Она протянула ему бумагу из своих рук и приняла крайне деловитое выражение лица.

– Мы следили в оба за тем, кто явился, кто не явился, а, если не явился, то почему. Все как Вы просили. И буду я проклята Прародителем, если ошибаюсь, но десять человек мы не досчитались. Пятеро из них прислали посыльных еще до начала представления. Одного неприятного прислужника мы спровадили с минуту назад. И того четыре человека пропащих. А мы же всех предупреждали, Алиса Андреевна сама, всем и каждому говорила, мол, не приходишь – будь добр сообщить, мы же под мушкой!..

– Есть имена?

– Солнцева Дарина Мирославна, Фридрих Бех, Аникин Глеб Ефремович и Григорий Бауэр, – с готовностью выдала Шура.

Марченко резко поднял взгляд на Алису, и, да, она тоже уже смотрела на него. Глаза у девушки были светлые, как два голубеньких блюдца, и читалось в них нечто отдаленно похожее на беспокойство. Вин медленно вздохнул. Все можно было спустить…если бы не наличие Беха в этом списке последних негодяев.

Глава 4

Маша плохо определяла время по часам, не любила задавать вопросы и отвечать на них, писала с ошибками и с черепашьей скоростью, раздражалась на шум и не скрывала этого, много врала, даже когда врать не хотела. Это то, что знал «Рогор» про Машу. Маша знала про «Рогор» еще меньше, хотя говорил он громче и беспрерывно, как и полагалось в культуре незатыкаемых магов. У «Рогора» были сухие губы, много длинных рук, они толкали его в неизвестную сторону, которую нельзя увидеть без глаз. А все взгляды заняты: направлены на маленькие шаги, на вмятины в ворсе чистых ковров, на росписи в белых листах документов. Маша не знала про холодные секреты Рогорских границ, она смотрела в щели, но, конечно, ничего не спрашивала. Она ничего не знала о людях «Рогора». Они все были пятнами тени от светлых идей Веронской. Они, наверно, знали, что свет испепелит их первых и потому оттягивали момент, гуляли по тени и пели некрасивые песни, хуже были только завывания Лэдда. Они не привыкли к этому свету, и сегодня ночью Маша окончательно поняла, что она была такой же. Они вдвоем, он и она, выбрались из света и задышали полно, обрели зрение и шагали не куда-то, а точно вперед, залитые бодрым дождем и тронутые лунным блеском. Девушка повернула голову к Марченко, но увидела только поднятый воротник его пальто, сдвинутые на переносице брови и мокрые растрепавшиеся волосы. В таком виде он, скорее, похож на большую недовольную нахохлившуюся птицу, чем на Свободного человека. Но Маша была готова оправдать любое несовпадение реальности с её глубокими образами, за счет которых она привыкла выживать.

Она негромко окликнула Валентина Ярославовича, и из-за воротника любезно показался глаз.

– Скажите, чем занимался Фридрих Бех?

Марченко вдруг опустил плечи.

– Стоит, все же, надеяться, что он будет радовать нас своими шалостями и дальше. Или тебе известно больше, чем мне?

– Вовсе нет. Я, почему-то, просто совсем не чувствую его живым.

Дождь продолжал бить по земле, но сила его заметно угасла. Стоило ожидать, что через час и он и ветер перестанут вовсе. До поместья Беха шли быстро, но не самыми короткими путями. В лабиринтах Марвора девушка ориентировалась с закрытыми глазами, чем рад был пользоваться ее не местный начальник. Следя за дорогой, Маша на секунду даже представила, что идет заниматься своей привычной работой. Эта мысль вдруг неприятно затянулась узлом в её животе, а ладони в протертых карманах сжались в кулаки. Еще и глупость какую-то сказала, зачем?

Мужчина, однако, вернулся к её вопросу:

– Фридрих Бех значится важной фигурой не только для «Рогора», но и для всего города. Вернее, для определенного его контингента. Люди часто стараются выйти на след этой яркой фамилии, их интересуют возможности, которые не в состоянии предоставить Каллиста. Особенно сейчас, когда везде ползают слухи о Юге. Бех – один из князей заграничных ценностей: бумаг, товаров, наемников. Это роскошные связи, за которые стоит сказать спасибо Алисе Андреевне и её прагматичному мужу. И, да, Бех не пропустил бы этот вечер без веской на то причины. Представь, все нынешние клиенты и потенциальные жертвы для его хитроумных договорчиков собрались в один день в одном здании – влажный сон любого бизнесмена. Но, возможно, Беха просто забыли разбудить к празднику. Это мы и выясним.

– Тогда понятно, почему Алиса Андреевна расстроилась.

– О, нет, Алиса Андреевна давно уже не расстраивается из-за таких мелочей.

Каменная кладка поблескивавла рыжим светом от уличного фонаря. Маша смотрела по сторонам – на большие черные полосы из домов с рваным верхом их стариных крыш. Многие здания на улице Щепкина отражались в глазах девушки просто набором кирпичей и пыли. Но отельные замуровали в себя лица хозяев и выдавали их по запросу – только взглянешь, только вспомнишь, и они уже здесь: теребят твою память в поисках своего в ней места. Воспоминания эти редко были приятными, поэтому Маша старалась ни о чем больше не думать. В половине окон еще горел слабый свет. Где-то его разрезали силуэты людей, и тогда слышались звуки – смех, громкий возглас, веселая песня, зародившаяся ссора. Девушка позволила себе подумать напоследок: “Кажется, у них еще множество раз одна эмоция сменит другую, прежде, чем закончится сегодняшняя ночь”.

Время истекло еще пятнадцать минут назад, Фридрих Бех так и не явился на встречу.

Зоря стояла внутри сарая, скрестив руки на груди и подпирая собой стену. Девушка жевала нижнюю губу и посматривала на Вадима,а тот делал вид, что этого не замечает. Наконец, она вздохнула и в очередной раз тихо спросила:

– Мы здесь всю ночь стоять будем? Какого чуда ты ждешь?

Вадим повернулся и постарался вложить в свой взгляд все накопившееся негодование:

– Нам, по твоему, все бросить?

– По-моему, нам нужно пойти и посмотреть что случилось.

– Отличный план, можешь приступать.

Чуть помолчав, мужчина дополнил:

– А если их там десятеро? Никто не выходил в калитку, значит, они еще там, – он подошел к выходу и осторожно вытянул голову в дверной проем.

– А если там никого нет? Может, он застрелился, – Зоря пожала плечами и подняла брови, – тогда поищем деньги, а завтра пошлем ребят забрать товар.

– До завтра они могут захотеть тут все сжечь, если он не один. Наша повозка уехала, так что ничего не остается, кроме как самим компенсировать привезенное.

– Боги, Вадим, ну так пошли, я замерзла! Еще минута и я лично подпалю вот эти несколько ящиков!

– Ладно, черт возьми! только кончай ныть. И помоги нам, ведьма.

Мужчина нехотя подошел к одному из ящиков, схватил свой плащ, хорошенько встряхнул его от воды и старательно замотался, не забыв повязать на голову шарф. Когда от Вадима осталась только узкая полоса очень недобрых глаз, он вышел из сарая и пошлепал по мокрой траве к черному входу. Зоре тоже довелось однажды побывать в доме Фридриха Беха. Но расположение комнат она запомнила плохо, а, потому, была рада остаться на шухере. Тем более, ей нужно отыскать любимый шарф. Одна его сторона была черной, а оборот очень красиво расшит красными орхидеями и, как заметила девушка, приносил удачу. Оставалось надеяться, что его еще не смешало с весенней грязью Марвора.

Зоря осторожно ступила в лужу. Дождь отчего-то больше не капал в это место, так что девушке удалось сосчитать круги, которые быстро разошлись от её ботинка. Два, три, пять…Дождь закапал снова. Его капли проваливались в толщу и оседали на дне. Новые зерна. Что сеят в мае? Что хочет посеять она сегодня? Девушка быстро обернулась. Темный сарай с паутиной и серыми бревнами – хранилище городских тайн. Неисчерпаемые сюрпризы Марвора на деревянном разваливающемся подносе. Зоря подошла к мешку, тихонько открыла его, оборачиваясь и прислушиваясь. Губы её приоткрылись, зрачки опасно расширились. Она запустила руку в мешок и погрузила её на самое дно. Шарила пальцами, пока не почувствовала боль, пока не дернулись мышцы её кисти. Зоря медленно вытянула руку, а с ней и осколок фарфорового блюдца. Капелька крови скользнула по белоснежной поверхности, перечеркнула голубой орнамент из треугольников. Девушка вышла обратно на улицу. Она спешила, пока дождь еще не перестал. В лунном свете осколок почти что светился, а Зоря что-то коротко сказала ему на своем родном языке, и осколок ярко блеснул. Она посмотрела еще секунду, и погрузила его сначала в лужу, а затем и в землю. Для надежности примяла ногой, старательно втерла фарфор, зачаровала дом и всех в нем молчавших. Порыв ветра всколыхнул траву, поднялся до черных волос и тронул макушки деревьев. Зоря посмотрела вперед: два этажа, ряды зловещих прямоугольников окон, внизу их закрывали резные ставни. Она видела все: дрожащую в тени веранду, парадный вход, горстку соли, оставленную здесь для борьбы с муравьями. Она хотела бежать, перепрыгнуть забор. Но треугольники стояли перед ее глазами, и ночь продолжалась. Она продолжалась.

– Вадим, их двое.

На самом же деле, ей казалось, что двадцать.

Вадим ничего не ответил. Он осторожно спрятал руку в карман и юркнул за угол здания. А его скрывающееся под маскировкой лицо выражало все то же удивление, какое возникало всегда при виде результатов колдовства напарницы.

Зоре было трудно следить за обстановкой. Ей мерещились люди, застрявшие в черной паутине веток деревьев. Их лица показывалась кусками, клочьями воспоминаний о них, принадлежавшими другим обитателям поместья. Один человек мог повториться трижды, но ни один из этих образов не был истинным. Девушка невольно сплетала видения, находила в них что-то общее и цеплялась за это, вовлекаясь в страшную цепочку чужих представлений. Она понимала свою ошибку только тогда, когда среди трех обручальных колец, трех почти одинаковых белокурых голов, трех тростей и трех серых воротников, появлялся еще один, но уже созданный ею. Глупая ошибка, но это еще можно исправить, нужно только перестать думать. И Зоря принялась вспоминать. Она перебирала слова и фразы в своей голове, пока вдруг не наткнулась на старую детскую песенку, которую она с сестрами сочинили много лет назад. Простые слова и легкий мотив заиграли сами, оставалось лишь сосредоточить на них свое внимание. Чужеродные клочья почивших стали просто картинками, которые пролетали мимо девушки, никак её более не задевая. Зоря окончательно успокоилась и решила обернуться на дом. Пустота его окон оставалась бесшумна, но подвижна. Девушка чувствовала покалывание в пальцах, как будто поранила их всех. И в следующую секунду она вдруг ясно увидела, как неопрятный мужчина выскакивает из черного входа и уносится прочь. Это померещилось ей в окнах. Она быстро повернула голову, одной рукой выхватила револьвер из кобуры на поясе, второй убрала с лица волосы и прижала их к макушке. Да, теперь побег мужчины приобрел звук. Она не видела, но слышала удар от двери, которая сначала распахнулась, а затем врезалась в стену. Стон травы под его башмаками. Последние капли, разбившиеся о его одежду. Она ничего больше не видела и не слышала, незнакомец покинул поместье через ту же дверь, которая еще недавно впустила Вадима. Зоря вздохнула, спрятала оружие, запрокинула голову. С неудовольствием обнаружила, что дождь действительно кончился. «Наверно, не следовало тратить силы на такую ерунду. И нужно найти шарф». Девушка тихонько покачивалась на ветру. Своими движениями она старалась вторить сирени и яблоням, благодаря их корни за внимательность. Может, она тоже стала корнями? Нет, деревья всего лишь позволили ей стать их тенью. И Зоря бы с удовольствием продолжила стоять, думая о сестрах и их куклах из початков кукурузы. Она чувствовала Вадима, видела следы еще одного человека. Возможно, следы Фридриха Беха? Пульс дома и его участка бил так же активно и звонко, но он не переходил грань хаоса, оставался всего лишь сложным ритмом. Под него вполне можно было подстроиться и продолжить свое наблюдение, пусть и в шумной компании духов.

Зоря сидела на корточках у мокрой стены сарая. Баллада о кукурузе прозвучала в её горячей голове всего дважды, прежде чем издалека послышались новые звуки, и листва зашуршала громче, радостно приветствуя гостей. Девушка была настроена иначе. Она быстро вскочила на ноги и в два шага снова оказалась внутри сарая, прижимаясь к дверному косяку всем телом и почти не дыша. Руки сжимали револьвер. Поместье моментально выплюнуло на нее уже другие фактуры прошедших лет: пятна и следы, ровные вертикальные линии. Боги, сколько человек отдали концы в этом скверном деревянном ящике! Зоря постаралась отмахнуться от видений и осторожно выглянула наружу. Их было двое: мужчина и женщина. Слишком далеко и темно, чтобы рассмотреть лица. Должно быть, их привел тот сбежавший. Жаль, что никто не успел его подстрелить. Чем там был занят Вадим? Впрочем, уже неважно. Зоря должна подать сигнал, но что-то её отстанавшивало. Проклятый заговор, теперь ей все в поместье кажется знакомым, будто она прожила здесь дольше, чем в принципе ходит по земле. И эти люди тоже своим спокойным видом пробуждали только один рефлекс - дружелюбно поприветствовать, налить им чаю и предложить остаться на ночь. Впрочем, незнакомцы действительно не выглядели враждебно. Мужчина что-то коротко и тихо сказал женщине, и та осталась стоять в калитке. Сам же он осмотрелся по сторонам и поднялся на крыльцо дома. Он встал не напротив двери, а сбоку от нее, так что Зоря видела только спину. Такая осторожность заинтриговала девушку еще сильней, так что она воспользовалась моментом и быстро юркнула в сиреневые кусты, через которые уже было гораздо проще подобраться ближе. Ветер играл ей на руку, и шелестение еще пары недовольных веток осталось незамеченным. Тем временем, раздался активный стук в дверь, а за ним и громкий голос:

– Господин Бех? Это «Рогор», отдел безопасности…

«Рогор!»

Зоря оцепенела на пару секунд, прежде, чем смогла сделать еще вдох.

– Стойте! Уходите отсюда!

Ее миниатюрная фигура, очерченная лунным светом, возникла совсем рядом, словно из ниоткуда. Вин Марченко мгновенно выставил перед собой пистолет, как будто и предполагал засаду. Зоря осталась на расстоянии, подняв голые ладони. Теперь она не сомневалась, что знала этого человека, что сразу распознала его голос среди густой темноты двора. И после недолгих сомнений, мужчина тоже отозвал свое оружие, задрав его дуло к верху. Зоря уже потрудилась напрячь нужные мышцы для первого шага на встречу, с ее губ вот-вот должны были слететь краткие пояснения к происходящему, но всю её резко прервали. Со стороны дороги медленно нарастал лошадиный топот. Но только звонкий щелчок кнута прозвучал достаточно реально, чтобы в то же мгновение сдвинуть всех троих со своих прежних мест и отбросить их с крыльца на задний двор.

– Они позвали легавых, – Зоря остановилась и совершила один выстрел в воздух.

Маша ошарашено уставилась на нее. Она была готова взорваться от возмущения, посмотрела на Марченко, но тому, казалось, плевать.

– Кто? – только спросил он.

– Убийцы.

– Вы сможете добраться до «Малого театра»? Мы сейчас там и во всем разберемся.

Лицо девушки мгновенно исказилось страдальческим выражением. Она отрицательно замотала головой.

– Нет, не смогу. И здесь еще мой друг.

– Маш, – интонация Валентина Ярославовича оставалась спокойной, но сталь его серьезных глаз впивалась куда-то настолько глубоко, что его было трудно слушать, – возвращайся обратно и скажи, что нам нужна подмога. Мы будем ждать в парке, на севере. Поспеши.

Девушка отрывисто кивнула, навскидку склеила себе маршрут и побежала в противоположном направлении от того, с которого они сюда пришли. Марченко не сомневался, что в одиночку она сможет срезать минимум треть пути. А вот что теперь делать ему самому было не так очевидно. Только он хотел исполнить свое намерение поскорее унести отсюда ноги, как вдруг Зоря прошла мимо него к углу дома, остановилась около старого хозяйского сарая и упала там на колени. Топот был уже близко.

Вин быстро опустился рядом с девушкой.

– Что Вы делаете?!

– Да так, голоса нервируют…

В полном изумлении он наблюдал, как та рьяно месила грязь ладонями, расталкивала спутанную траву и отбрасывала комья земли, пока не извлекла нечто маленькое и чумазое, что сразу отправилось в карман плаща. Зоря подняла голову. Ее черные глаза радостно сияли, а лицо умиротворенно расслабилось. Она даже улыбнулась, неловко спрашивая сквозь сбившееся дыхание:

– Простите, Вас можно взять под руку?

Несколько человек перекрикивались со стороны парадного входа. Дважды прозвучало имя господина Беха, затем остались только громкий звук хлопнувшей двери, щелчки затворов и ржание коней. Марченко быстро помог девушке подняться. И короткими перебежками им удалось сначала прятаться во дворовых кустах сирени, а затем и вовсе покинуть дом Фридриха Беха, как им казалось, никем не замеченными.

Глава 5

“Катарисмос” в своем новом варианте не говорит о Подвиге. Он рассказывает лишь историю Места его совершения. И не так важно, остался ли зритель доволен немногословием первого акта. Гораздо важнее – знать, где слушать второй.

Выходные пролетели за ночь, и понедельник стремительно обрушился на похмельный Марвор. Погода стояла чудесная. Все утро Зоря пряталась от солнца, которое нагло врывалось в щель меж плотных занавесок. Ей снились большие кинжалы, раз за разом протыкающие ее зажмуренные глаза. Девушке пришлось очень постараться, чтобы вытащить себя на улицу до наступления пекла. Неизбежная важность предстоящего дела вскоре, все же, привела ее на окраину города, к штабу «Рогора», который, к большому разочарованию Зори, выглядел совершенно посредственно. Его кирпич гордо выпячивал свой солидный возраст сквозь бесчисленные слои штукатурки. Первый этаж не досчитался одного окна, на месте которого прорубили вход и скромно окружили пилястрами. Второй и третий этажи держались не настолько вертикально, как могли бы. И весь силуэт “гнезда магов” на фоне чистейшего синего неба смотрелся грубым обрывком газетного листа. Будто острая потребность заставила кого-то вычленить конкретную колонку из общей массы свежих новостей, переложить в десяток пар заинтересованных рук и только потом, когда текст окончательно размазался по желтым пятнам от чая, выкинуть на этой улице под палящее майское солнце. Девушка не знала о том, что фасад когда-то являлся боковым корпусом дореволюционной библиотеки. Сейчас соседями «Рогора» были не книги, а исторический музей и дешевая булочная. Небольшая бронзовая табличка у черной двери подтвердила опасения, что Зоря попала по адресу.

Она аккуратно ступила в узенький коридорчик, который резко погрузился в бездонный мрак, как только входная дверь захлопнулась. Однако, через пару шагов и один поворот налево Зоря оказалась в скромном, но уютном вестибюле. Паркет и часть мебели были расчерчены прямоугольниками света из большого окна. Пыль блестела и кружилась в воздухе, сбиваясь в вихри от каждого проходящего человека. Почти вся поверхность стен была заставлена книжными шкафами и высокими тумбами. У окна располагался массивный длинный стол, за которым немолодой и низкий дядечка объяснял что-то старушке растерянного вида. В глубине комнаты на диване скучала пара мужчин и одна женщина, на одном из двух кресел ерзала маленькая девочка в зеленом платье. Напротив входа располагалась арка, ведущая на лестницу, а рядом – закрытая дверь. Зоря сняла с головы цветастый платок, завязала его на открытой шее, поправила распущенные волосы и встала рядом с бабушкой. Уже через считанные минуты ей стали известны все последние сплетни из мира городского управления, их бесчисленные оплошности, допущенные за неделю и очень возмущающие возрастную общественность. Так, проблемы женщины обесценились в глазах Зори, а потому она позволила себе нетерпеливо вздохнуть, подойти ближе и чуть наклониться к мужчине по ту сторону стола.

– Извините пожалуйста, – с улыбкой начала она, – я по одному важному делу к Алисе Андреевне. Не подскажете, где ее можно найти?

Мужчина заметно оживился. Его широкие плечи, обтянутые темной рубашкой, мигом опустились, а голова повернулась на Зорю. У него были большие печальные глаза, длинные седые волосы, завязанные в хвост, и очень подвижные брови, скачущие по лбу от малейшей смены эмоции.

– Доброе утро, сударыня! Боюсь, Алиса Андреевна сегодня не принимает обращений, – с искренним сожалением ответил он. – Вы можете подойти в четверг или мы подыщем вам другого специалиста для консультации. Позвольте узнать о предмете вашего беспокойства?

Зоря внимательно посмотрела на мужчину из-под густых ресниц.

– Боюсь, меня могут обвинить в убийстве, – медленно, с нотками смущения в голосе сказала, наконец, она.

На мгновение оборвалась скучная беседа в углу комнаты. Глаза бабули абсолютно точно засверкали. Ее интерес живо вспыхнул, но был вынужден тут же погаснуть, ведь никаких подробностей далее не последовало.

Второй этаж «Рогора» выглядел как один сплошной коридор с прилегающей площадкой лишь у самой лестницы. Некоторые двери были открыты. Люди, чаще очень молодые, с крайне занятым видом выходили из одного проема и тут же сворачивали в другой. Руки их всегда были заняты, плотно сшитыми, листами и стопками тонких папок. То и дело на паркет ронялись карандаши и перьевые ручки, этот стук вклинивался в тихие разговоры и выкрики, адресованные кому-то в след.

«Нет, вру, посмотри в делах за прошлый год!»

«Подожди, передай ему еще вот это!»

«Не забудьте отдать потом на подпись!»

Зоря успевала лишь краем глаза заглянуть в помещения, пока шла мимо. Они выглядели как лабиринты, где стеллажи с открытыми полками стыковались друг с другом в произвольном порядке, а в образовавшихся тупиках, у письменных столов жужжали сотрудники. По левую руку располагалась вторая приемная и архив, подписанный крупными буквами на листе бумаги, а не табличкой, как остальные пять кабинетов. Наконец, совсем не длинный коридор привел девушку к нужной двери, но стучать она не стала. За темным деревом глухо звучал диалог. Милый дядечка с регистратуры, представившийся в конце как Илья Ибрагимович, предупредил, что нужно будет немного подождать своей очереди. Зоря покорно ждала. Ее изумленный взгляд был прикован к металлической табличке и аккуратной гравировке:

«Заместитель директора

Марченко В.Я.»

Губы девушки растянулись в ухмылке. Она вдруг ясно почувствовала свою причастность и тут же предалась воспоминаниям.

Они познакомились два года назад. Это было хорошее лето, которое Зоря почти полностью провела в городе. Казалось, что с того момента прошло не меньше вечности. Именно с той поры начал свое существование «Рогор». И Алиса Веронская закатила по-настоящему грандиозный праздник, чтобы ни одна столичная крыса не пропустила долгожданное открытие организации. Не сказать, что Зоря разделяла всеобщие трогательные чувства по этому поводу. Для нее это был просто новый рабочий контракт, добытый Вадимом (и где он только находил всех этих людей?). Хотя, надо признать, очень хороший контракт. Поэтому девушка всячески старалась изображать интерес к причудливой деятельности местной интеллигенции. Она посещала все званые ужины, как представительница одного из партнеров «Рогора». Находить там новые связи ей не составляло труда, да и, на тот момент, в этом не было крайней нужды. И Зоря часто давала себе расслабиться, вопреки миссии. О ее веселой южной натуре уже начинали поговаривать вслух, как вдруг новая тема для обсуждения возникла на горизонте. Вернее, тихо появилась после завершающего пиршества, на третье воскресенье. Алиса Андреевна как раз заканчивала в сотый раз увлеченно препарировать строки законодательства в отношении магов.

– У «Рогора» теперь еще один меценат? – оживленно поинтересовалась Зоря после, глядя на незнакомого молодого человека у лестницы. Он был окружен парой гостей, и вел себя с ними весьма свободно.

– Нет-нет, – улыбнулась Алиса, – это мой помощник и сооснователь, Валентин Ярославович.

– Неужели? Что ж, интересно послушать его мнение на счет этого…всего, – заговорчески проговорила Зоря и глянула на девушку.

– Конечно, спросите. Пойдемте, я вас представлю.

Иногда Зоре казалось, что Веронская живет в какой-то своей параллельной реальности. Хотя, нет, казалось ей так довольно часто. И друзья у нее непременно должны были быть соответствующими – с особенными причудами и качествами, без которых построить нечто вроде «Рогора» было невозможно. Тем вечером Зоря будто шла смотреть неведому зверушку, о которой так много слышала, но до последнего не верила в её существование.

А сегодня Валентин Ярославович показался из-за двери своего кабинета, вслед за высоким мужчиной, и было в нем что-то непривычное и новое. Годами ранее он предстал перед ней гордой и свободной птицей - в синем фраке, с блеском в глазах и прямой походкой. Он явно не принадлежал обществу вокруг, не соответствовал их манере. Но он притягивал своей уверенностью в купе с простотой, редко свойственной молодым людям. И так сильно отличалось это от вооруженной, серьезной и холодной решимости, исходившей от него в прошлую пятницу. А что до сегодняшнего утра, так Зоря наблюдала типичного сотрудника «Рогора» - в серой рубашке с закатанными рукавами, учтивой улыбкой, мягким, но уставшим выражением лица.

– Еще раз спасибо за предложение. Мы обязательно вам напишем, когда будем готовы дать ответ. – сказал Валентин Марченко. В его голосе проступали нотки приподнятого настроения.

– Конечно-конечно, будем ждать, спасибо, что уделили мне время, до свидания, – бросал, уже на ходу, полный господин, пытаясь пристроить шляпу на затылке.

– До свидания.

Зоря выждала секунду, а затем подошла ближе.

– Мне казалось, Вы не хотели в открытую участвовать в жизни «Рогора», заместитель директора.

Их взгляды встретились, и мужчина улыбнулся уже более искренне.

– А, Зорьяна Николавна. Очень рад видеть! Как Вы?

– Все хорошо, спасибо. Еще раз.

– Не стоит, – отмахнулся Валентин и легким движением руки пригласил девушку в кабинет. – Чем мы вам обязаны?

– Нет-нет, спасибо, я буквально на минуту. Дело в том, что мне нужно поговорить с Алисой Андреевной, но внизу сказали, что она сегодня никого не принимает.

– Это правда, Алиса Андреевна обычно в судах в начале недели. Но, поскольку мы коллективно разгребаем последствия выходных, она тоже здесь. Я предупрежу, что вы зайдете, подождите секунду.

Он закрыл дверь, быстрым шагом пересек коридор и скрылся на лестнице.

Зоря прерывисто вздохнула. Внезапно, она начала волноваться, будто зашла гораздо дальше в этот темный лес, чем планировала. Разум искал варианты отступления. Мысленно Зоря проговаривала свой план. Перед глазами начали всплывать фрагменты минувшей ночи Катарисмоса: особняк, алые орхидеи, а затем темная комната с покинутым всеми реквизитом. Из театра ей больше всего запомнилось нескончаемое движение всего вокруг: пыльные предметы перекладывались, кружки опустошались, ноги шагали, поднимали еще больше пыли, от которой хотелось чихать, и слезились глаза. Девушка редко отрывала взгляд от пола. Ни на каком рынке Зоря так внимательно не рассматривала обувь, как тогда, сидя в чужом пальто на куче старых драпировок. Люди, где-то там, наверху, о многом спрашивали. Но потом появлялись другие, отгоняли предыдущих. Некоторых старых знакомых Зоря даже узнала. Она просила позволить ей вернуться. Вернуться не разрешали, и пленница возвращалась в свое цветное тряпичное гнездо. Они пообещали все разузнать позже. И действительно, слово свое сдержали. Так, вечером следующего дня ей сообщили, что Вадим находится под арестом в связи с подозрением в убийстве Фридриха Беха. И, честное слово, проще уже бросить Вадима гнить в тюрьме этой дурацкой страны, чем заставить себя просить об услуге «Рогор».

«Мерзавец не заслуживает этих унижений!» думала про напарника Зоря. А про себя – «дура». Ни единого правильного решения за последнее время. И что с ней только сделалось? А, главное, когда? О, как плохо она помнила ночь Катарисмоса!

– Все готово, – довольно сообщил, невесть откуда взявшийся, Марченко, – можете подниматься.

Его рука уже потянулась к ручке двери, но он помедлил.

– Я могу чем-нибудь еще помочь?

– Нет-нет, – цитировала себя Зоря, – большое Вам спасибо.

Он коротко кивнул, нажал на ручку и вошел в кабинет. Девушка мельком увидела большое окно напротив входа, стол, сдвинутый к правой стене, несколько стульев и скромный зеленый диван. Остальное привычно в книгах, книгах…

В это же время, Шура около пяти раз вышла из читальни. По возвращении, в руках у нее оказывались различные предметы, никак между собой не связанные. Все старались относиться с пониманием, иначе к Шуре относиться и нельзя. Но на добыче в виде канделябра Лев не выдержал:

– Может, мы тебе список напишем? И куда все это барахло? Здесь и так места нет нихрена, даже чашку поставить, – чашку Лев, все же пристроил, рядом с пепельницей.

«Читальней» звалась общая комната для всех сотрудников, правда, таковой она пробыла недолго. Сейчас читальня имела статус, скорее, закрытого клуба.

Для начала, находилась она напротив кабинета Валентина Ярославовича. А было это в самом конце коридора второго этажа. Мужчина заприметил «читальню», как прямое продолжение своих владений и живо обставил комнату очень нужными вещами, которые коллеги не ласково нарекли «хламом». Многое из этого являлось, правда собственностью национального фонда, недвижимой и неприкосновенной ценностью, за которую “Рогор” отвечал головой. Но, помимо этого, на широком низком столе то и дело возникало угощение: пастила, домашние печенье и пряники, компоты, варенье. Разное съестное чуть ли не ежедневно перетекало из кабинета Марченко, от благодарных клиентов. Алиса Андреевна видела в этом, конечно, ужасную фамильярность. Но в читальню она захаживала редко, поэтому чаепития проходили очень вкусно и без гнета осуждающего взгляда.

Так, читальня перестала быть нейтральной территорией. Валентин Ярославович никому не запрещал в ней находиться, но большинство сотрудников предпочитало не рисковать. А со временем, в «Рогоре» сформировался негласный круг «приближенных», и теперь уже все знали, что в читальне обитают именно они. Из занятий там, в основном, как можно было понять, обедали и пили чай. Иногда проводили закрытые собрания. Принимали старых друзей, заглянувших в гости. А иногда даже работали: коллективно размышляли над особо трудной задачей.

– Там эта, сумасшедшая пришла, – объявила Шура таким тоном, будто это все объясняет.

– Ну пришла и пришла. Какая именно? – отозвался Александр Иванович с кресла.

– Да та же – с театра.

– Чернявая которая? А почему сумасшедшая?

– Валентин Ярославович так сказал.

Леонов хмыкнул с улыбкой:

– Так и сказал?

– Ну, не совсем. «Кто же на такие древности-то колдует, голубушка? Вы бы с водицей морской еще парой слов обменяться удумали» – так он сказал. Взрослая баба, а он с ней, как с девчонкой, – размахивала руками женщина.

Александр Николаевич посмеялся. Про себя он решил, что и этот вариант событий, вероятно, был далек от действительности так же, как и предыдущий. Говорила Шура, хоть и эмоционально, но обычно без всякой злобы. Злым человеком её никто не считал, а вот любопытным – вполне.

– Она же не отсюда. Почем нам знать о порядках ее шаманов? – Задумчиво ответил Леонов, – на востоке, вот, колдовство накопительное: приходят они на один и тот же коврик посреди пустыни, говорят слова одни и те же, заговоры, потом завтра еще придут. Вот так смотришь – ничего, а через месяц уже роют город новый, виденье им пришло, что зелень расцвела, как в тропиках, и вода поднялась. И города, ведь, все зеленые у них действительно…

– Ага. Выйди у нас, посиди на коврике, заговоры почитай, лэддцы быстро объяснят, где тебе посидеть и что почитать, – отрезала Шура и шлепнула канделябр на стопку книг.

– Темновато вечером, – сказала она, подняв брови.

На том время чая закончилось. Шура и Александр Иванович ушли, удостоив Льва лишь коротким «до скорого».

Мужчина откинулся на спинку дивана и запрокинул голову. В «Рогоре» были высокие печальные потолки. Кое-где у карнизов, сквозь побелку, просвечивала роспись. Сколько слоев пришлось нанести прежде, чем сровнять ее с остальным безликим интерьером?

Лев часто оставался без поручений. Ему было не дозволено работать с клиентами, да и не сказать, чтобы хотелось. Сегодняшний день шел тихо и мирно. И все чересчур заняты, чтобы придумать ему какое заданице. Покидать организацию было также запрещено. Мужчина посмотрел вперед – на черную школярную доску, расчерченную белым мелом. План «Малого», позиции каждого с пояснениями, выведенными наспех. Лев выпрямился и, не глядя, стряхнул пепел в свой остывший чай. Затем встал, схватил со стола тряпку и принялся с усердием вытирать доску, так, что во все стороны разлеталась белая пыль. Покончив с этим, он обернулся. Диван, стол, кресло и доска стояли напротив двери. А соседнюю длинную стену прорезали здоровенные окна. За диваном располагалась зона хранения. По ней были разбросаны столы, заваленные бумагами, и стеллажи, заставленные книгами. Пятно свободного места оставлено только в центре, для прохода. Лев сделал затяжку и тут заметил, как что-то свисает с манжеты. Он приподнял руку и обнаружил пуговичку, качающуюся на нитке. Лев ни на шутку обрадовался беглянке. В голове он уже представил, как неспешно и качественно тянет стежок за стежком, как надежно и крепко будет держаться пуговичка. Мужчина взглянул на комнату почти что торжественно, как родитель смотрит на своего ребенка, принесшего, наконец, в дом первые заработанные деньги. Он точно видел здесь швейный набор, который запомнился каким-то своим необычным видом. На столе в «хранилище», рядом с самоваром, складировали те немногие вещи, которые действительно иногда пригождались, и Лев решил начать поиски оттуда. На большой расписной тарелке валялась мелочь - наконечники от перьев, спички, гвозди и прочее. Лев выдвинул ближайший ящик, откуда показались складные ножики, свечи, моток бечевки и небольшая деревянная шкатулка. Он быстро взял шкатулку и, открыв её, убедился в правильности своей находки.

Лев упал на диван, кинул окурок в пепельницу, отхлебнул горький чай и поставил шкатулку на стол перед собой. На коричневой лаковой крышке был выжжен контур двух заварных пирожных, а над ними надпись «Каравай». Теперь-то мужчина вспомнил эту трогательную историю, которую Марченко рассказывал, вероятно, Шуре (кого же еще может интересовать история безделушек). О том, как губернатор его родной провинции вручал эти подарочные наборчики, в числе прочего, за какие-то заслуги на работе. Судя по всему, был он на государственной службе, поскольку в подробности никогда не вдавался и лишнего не говорил. Для «Рогора» это было привычное поведение. Магам нельзя официально работать, поэтому здесь почти любой мало-мальски образованный и претендующий на должности человек – нарушитель закона. По этой же причине в организацию только магов и брали, за редким исключением.

Мужчина откинул легкую крышку шкатулки и погрузился в её маленький ткаческий хаос. Шура могла бы и соизволить убраться после себя. В итоге, пару раз уколовшись иголкам, спрятанным в нитках на самом дне, Лев быстро разозлился и вывалил все содержимое на стол. Помимо беспорядочных разноцветных мотков, выпали и два маленьких мешочка, содержимое которых тихо звякнуло. Мужчина инстинктивно взял один в руки, снял шнурок и заглянул внутрь. Мешочек, он сам и всё вокруг замерло на добрую минуту. Какая-то тревожная мысль тут же обожгла грудь, но Лев, как всегда, не мог сразу её уловить. Мозг его оставался слеп, пока тело давало сигналы – это неправильно, это опасно, брось это. Он неотрывно смотрел в мешочек. Тут, сквозь шум эмоций, Лев услышал приближающийся стук каблуков. Не думая ни секунды, он мигом спрятал мешочек в карман штанов и поднял взгляд на дверь, за которой показалась Алиса Андреевна. Выражение лица у нее было каким-то довольным, почти торжественным.

Глава 6

Зоил-Мал, десятью годами ранее.

Сильный ветер подбрасывал в воздух мусор, и там он весело кружился подобно осенней листве, которая в этот момент уже догнивала в лужах. Деревья стояли дрожащие и голые, меж их ветвей тускло светило серое утро. Большой парусник «Чомга» тяжело качался на воде, и не было для портового рабочего милее звука, чем ноющий протяжный скрип этого нагруженного до отвала корабля. Сегодня был тот редкий день, когда поручений хватит на всех, даже на проходимцев без членства в артели. На причале гудели толпы и толпы. Батырям не хватало легких, чтобы перекричать людей указаниями, и тогда в их ртах то и дело оказывались деревянные свистки.

Норд самовольно поселился в Зоил-Мале три года назад. Тогда он был еще слишком мал, чтобы задумываться о тяжбах портовой жизни. Или его новые друзья не давали такого повода. Мальчика пристроили в кабак “Фартину” – “теплое” местечко, куда традиционно десантировали наиболее уязвимых участников юной артели. А те, в свою очередь, денно и нощно помогали Хозяйке вести ее непростые дела. Однако шли годы и Норд начал чувствовать, как вырос из этой должности. Он смотрел на товарищей, и стыд за свои ежедневные простые хлопоты душил его. А былое доверие, с которым мальчик отдавал жизнь в распоряжение старших, уже ломало хрупкий стебель его самостоятельности, и долго отравляло корень горьким бессилием. Поэтому сейчас, когда, возникшая в артели, нужда в Норде помогла ему добиться желаемого глотка свежего воздуха, он держался за нее обеими руками и очень боялся потерять.

Норд работал в порту уже третий день. Сюда ходили только старшие, и обстоятельство это было ключевым в вопросах иерархии местных мальчишек. Гордость поднималась в груди Норда, стоило ему вспомнить свое положение. И никакая усталость не могла согнуть его юные плечи. Для абсолютного удовлетворения не хватало ему лишь зрителей – свидетелей акта проявления поразительной выносливости и усердия. Вин еще в самый первый день пророчил, что Норда непременно убьет грузом с ржавого крана. И поскольку наблюдать эту печальную картину он не намерен, то ушел работать в трюмы, подальше от дневного света, обнажающего всякие трагедии и случаи. Полкан, главарь их шайки, предполагал, что Норда арестуют при первой же проверке документов, поскольку силенок не останется удрать. А обитательницы родной «Фартины» искренне переживали, что мальчишку утащат на юг, и назначат за его милое бледное личико хорошую цену, равную трем бутылкам их лучшего коньяка. Но как бы не потешались товарищи, закрытие сезона настойчиво дышало в спину морозным колючим воздухом. И ребятам хотелось опустошить это зловонное место целиком, выжать его до последней соленой капли, до последней медной копейки, отдаваемой с неохотой и презрением. А остатки былой роскоши вычистить, как подобает малолетним крысятам, и пустить на волю рынка.

Но пока день шел своим чередом, волоча за собой десятки людей: тянущих грубый канат, чихающих над ящиками специй, всех краснеющих и бледнеющих от напряжения, и даже тех, кто на секунду останавливается посреди хаоса, засматриваясь на статичный морской горизонт. Из всех категорий Норд причислял себя к “рискующим отбросить копыта в течение следующих же минут при неизменном темпе ходьбы”. Он свозил полезный мусор с причала и делать это пришлось в тележке-гнилушке, которая уверенно держалась лишь на одном колесе из двух предполагаемых, а рукоятки у нее шевелились на ходу подобно тараканьим усикам. С такими возможностями подбирать доски, щепу и гвозди было трудно. А ведь сначала “танцующая” тележка даже поднимала мальчику настроение. Но по прошествии часов в нем скопилось столько раздражения, что он решительно изменил маршрут, направив свои полтора колеса к территории портовых кранов. Там он без труда отыскал Полкана, который выделялся не только могучим для своих лет телосложением, но и громким голосом, обращенным во всей своей мощи к членам их дружной братии. Норд, впечатленный этим редким зрелищем в виде трезвого и злого Полкана, вдруг передумал жаловаться, но было уже поздно.

– Тебе чего? – спросил юноша, глядя на Норда сверху и уперев руки в бока.

– Сломалась…я немножечко не успеваю, – процедил тот как можно более разочарованно.

– Ну так возьми другую! – Полкан махнул рукой куда-то в сторону, а затем спросил:

– Где Вин, ты знаешь?

– Не-а, я его только утром видел.

Полкан молча отвернулся. Он был удовлетворен оказанной им помощью и потерял к мальчику интерес. А Норд вздохнул с облегчением. Поскольку никто здесь в нем больше не нуждался, он поспешил скрыться в толпе. Не то чтобы Норд не любил своих друзей. Просто боялся лишний раз отвлекать всех от работы и путаться под ногами. Хорошо еще, что он прекрасно знал склад, куда отправил его Полкан. Туда сбрасывали ржавые запчасти и гнутые инструменты, которые, однако, при удачном своем взаимодействии могли давать любопытные механизмы. Но главное, что там открывалась соблазнительная возможность посидеть в тишине и отдохнуть. Думая об этом, мальчик ускорил шаг, маневрируя тележкой между людьми.

Это была территория старого порта. В нее входил затон и обмелевший проход, ныне пускавший в Зоил-Мал разве что лодки и небольшие посудины. Зеленую воду обрамляли ряды деревянных заборов и низких зданий. Именно здесь на грязный причал вдали, как казалось, от посторонних глаз сошла группа людей. На каменных ступенях высокий молодой человек рассчитывался с лодочником и тихо задавал вопросы. Выше, вместе с чемоданами у ботинок, стояла просто одетая девушка. Она вжимала голову в плечи и худыми белыми руками стягивала полы своего плаща. А рядом с ней нервно качался, переступая с ноги на ногу, крепкий мужчина с тростью в руке и облаченный во фрак. Незнакомцы молчали. Движения их были небрежны от усталости.

Все это время Вин тайно наблюдал за компанией. Он как рептилия протискивался меж шатких деревянных построек, чтобы лучше разглядеть собравшихся, свидетелем чего он стал совершенно случайно. Ветер яростно продувал его влажную от пота куртку, пронизывая холодом до костей. Но Вин готов был поклясться, что в странную эту минуту дрожал от одного лишь волнения.

«Нужно вернуться к остальным» настойчиво твердило сознание. И, увы, оставалось незамеченным, скрытым за полотном каких-то сложно сплетенных чувств, которые Вин не мог распознать в своем еще юном возрасте.

Только утром его снова мучила угроза наступления Неминуемого Будущего, и представлялось оно фразой: «Что мы будем делать?». Что делать, если в морозы умрет пожилая Хозяйка, а вместе с ней и «Фартина», как чуть было не случилось в прошлом году? Что делать, если Зоил-Мал утонет в туманах, так что ни одно суденышко сюда более не сунется вплоть до весны? Что делать, если голод погонит всех их в центр, к предприятиям? Под внимательные взгляды гнусных людей, продающих им многочисленных своих соседей за копейку…Под самый коготь «Лэдда». И зная это, Вин будто собирался сейчас выдать себя за так. А ведь это был его принцип – не водиться с внешним миром, не вступать в контакт с его представителями. Но как бы разумно ни звучали привычные, надежные убеждения, все они теперь померкли в тени Неминуемого Будущего. Ребята нуждались в стабильности, и Вин хотел попробовать ее организовать. У них уже была Хозяйка, дававшая кров и работу. А чем хуже, если появится еще и этот господин? Было в нем что-то загадочное. Вряд ли он любил лишнее внимание, иначе не стоял бы сейчас в этой заброшенной грязи. Значит, если удастся подобраться поближе, можно будет рассчитывать на его скрытность. Это может стать хорошей опорой, хотя бы для них с Нордом. А что касается незнакомцев, они оказались вполне знакомыми – мужчину с тростью Вин помнил, много раз видел его выразительное лицо на левом берегу, рядом с лесом. Значит, он не впервые в Зоил-Мале, если вообще не местный. Но тогда почему никто не встречает их с дороги? Если уж с ними приключилась неприятность, для Вина она могла стать шансом. И одна эта мысль, яркая и непредсказуемая, не из тех, какие думал он обычно, сдвинула юношу с места. А затем незамедлительно привела к человеку с тростью. Отступать было некуда, и Вин собрался с силами, чтобы действовать согласно своему плану. Он снял с головы картуз после чего по-фряжски поздоровался с мужчиной и спросил не нужна ли им помощь.

– Сам-то понял, что сказал? – пробормотал незнакомец, окидывая мальчишку равнодушным взглядом.

Вин, удовлетворенный тем, что его не прогнали, старательней выпрямил спину.

– Ваше благородие, я выбрал так говорить, глядя на ваши одежды. Позвольте узнать, надолго вы приехали? Я вырос в этом городе, знаю все хорошие места, где вас не обманут. Помогу с вещами, транспортом, чем угодно…

Но рядом с Вином тут же выросла фигура молодого человека, уже без лодочника.

– Что здесь? Ты кто? – спросил он требовательно.

– Андрей Геннадьевич, – встряла девушка слабым голосом, – дождь начинается, как бы не ураган.

На причале повисло молчание. Мужчина, оказавшийся Андреем Геннадьевичем, все таким же пристальным взглядом изучил своих спутников, будто оценивая общее их положение. Тяжелые первые капли монотонно барабанили по котелку на его голове. Наконец, лицо его просветлело принятым решением, и он посмотрел на Вина:

– Найди извозчика, только живее. Жалованья на тебя нет, обедом возьмешь?

– Этого достаточно, ваше благородие. Но со мной еще друг.

Андрей Геннадьевич махнул рукой, чтобы тот поторапливался.

Вин срезал себе путь через склады. Там же он встретил Норда, который скромно сливался с пространством и остался бы незамеченным, если бы Вин не подглядывал с этого места минутой назад.

– Иди к Трофиму, поживей! – скомандовал Вин.

– Ты уверен? – прошептал Норд в растерянности.

– Да, все хорошо. Ну же!

И, проводив взглядом убегающего друга, Вин возвратился к компании.

– Экипаж подадут у ворот, пройдемте. – сообщил он, забирая у молодого человека чемоданы.

– Как тебя зовут? – Спросил Андрей Геннадьевич.

– Вин, ваше благородие.

– Ты грамотен, Вин?

– Да.

Пока они шли, дождь усилился. Не так много существовало обстоятельств, способных вынудить Андрея Веронского обратиться к людям, выходящим за пределы его ближайшего круга. Но что такого случилось сегодня? Предсказуемая осенняя погода наложилась на усталость и обрела какой-то неподъемный вес, стала тем самым обстоятельством. А маленькое безобидное отступление от привычки, как известно, могло привести к большим последствиям. Но об этом Андрей Геннадьевич хотел подумать после обеда.