Стоящие свыше. Часть VII. Полутысячелетняя дань

Эпиграф

Только дети верят, будто днем зло спит.

17 августа 427 года от н.э.с. Исподний мир

Девочка говорила Желтому Линю «вы». Это почему-то тронуло Красена, именно это, а не сотни наивных, сентиментальных слов, которые она шептала парню на ухо. Крапа попробовал отправить ее спать, но Спаска посмотрела на него как на злого духа, отнимающего у людей сердца, разве что не постучала кулаком по лбу. Крапа принес несколько перин и постелил на пол у изголовья постели – девочка стояла на коленях и не замечала ни боли, ни усталости, ни холода, шедшего от пола.

Назван научил ее менять бутыли с солевым раствором, который лился Желтому Линю в вены, давать порошки пирамидона, о котором она, впрочем, сложила низкое мнение, попробовав лекарство кончиком языка. Зато она точно знала (откуда – Крапа не мог понять), когда и сколько опия можно дать парню, а это было шаткое равновесие: и боль, и опий вредили ему одинаково. Но лубки облегчили его страдание, иногда он дремал, с лица исчезла пугающая восковая бледность, кожа немного разгладилась – Назван сделал невозможное. В Славлене запрещено переливать кровь от человека к человеку, никто не знает, почему иногда вместо улучшения наступает быстрая смерть. Назван рискнул и выиграл.

Девочка не догадывалась, что Желтый Линь ее спас. Спасибо Предвечному, в стенах башни Правосудия довольно бюрократов и перестраховщиков, не один Огненный Сокол принимает решения – поддельный запрет Государя связал храмовникам руки. Крапа еще не решил, говорить об этом Спаске или нет, ведь она любила парня и без этого, он и так был ее героем. Может ли чувство долга и благодарности поколебать любовь?

А между тем Крапе стоило как следует продумать свою версию произошедшего; то, что он сгоряча наговорил Огненному Соколу, не лезло ни в какие ворота. Перед Особым легионом Красен отчитываться не собирался, но объясниться с Явленом (и Хладаном) пришлось бы непременно.

Было довольно поздно, Крапа отпустил прислугу спать, но сам побоялся подняться к себе, на миг представив, как страшно будет девочке одной в чужом доме, если Желтому Линю станет хуже, – а ему станет хуже, потому что наступает ночь. И Крапа устроился в гостевой комнате, за столом, делая вид, что читает. Он совсем забыл, что Спаска колдунья, и принес из кабинета настольную лампу с солнечным камнем, но девочка отшатнулась в испуге, стоило ему открыть дверь, и Крапа вовремя опомнился.

Он не заметил потери крови и до сих пор недоумевал, почему Назван так беспокоился за его здоровье, ведь единственным последствием для него была легкая эйфория и сонливость. А обморок… обмороки часто случаются при кровопускании.

Спаска перестала обращать на него внимание, поила Желтого Линя, если он не дремал – серебряная ложка чуть слышно звякала о зубы, – или, вдохновленная советом Названа, гладила его по голове и шептала что-то, шептала. Через час ее шепот стал казаться заговором: баюкал, кружил и туманил голову, как покачивание колыбели. И Крапа клевал носом над дневниками ее отца…

Но около трех часов ночи Спаска резко поднялась и окликнула Крапу вполголоса.

– Тебе что-то нужно? – спросил он, оглянувшись.

Лицо ее было испуганным и напряженным.

– Меня зовет мой добрый дух… Вечный Бродяга… Йока Йелен, – сказала она, отступая от постели и путаясь босыми ногами в перинах.

Крапа не думал об этом как следует, не до того ему было, и для девочки это стало полной неожиданностью – уж ее голова точно была занята совсем другими мыслями.

– Я не могу ему отказать, я не могу не ответить! Если я не отвечу, он может погибнуть! – в отчаянье прошептала она. – Это будет подлость, понимаете? Он спас меня вчера…

– Не надо ему отказывать ни в коем случае. – Крапа поднялся. – Пойдем. Я разбужу экономку, она побудет с Волче.

– Но… Но ведь тогда все поймут, где я…

– Ничего страшного. Мне бы все равно не удалось долго тебя скрывать. Я думаю, в Особом легионе уже знают, что ты у меня. Пойдем.

Крапа вывел ее на крышу через чердак. И когда она поднималась по приставной лестнице впереди него, он заметил, как сильно сбиты маленькие белые ступни…

– Вам лучше остаться на чердаке, – сказала Спаска, оглядевшись.

– Почему? – Крапа опасался, что на наклонном скате ее надо будет поддержать, подстраховать. – Ты не боишься высоты?

– Вас может задеть вихрем. Я, конечно, могу разрушить башню Правосудия или храм Чудотвора-Спасителя, но ведь тогда у вас будут неприятности, верно?

Крапа усмехнулся:

– Верно…

– Я лучше очищу небо над Хстовом. И постараюсь не упасть.

– Завтра же сделаем на крыше ровную площадку с поручнями… – пробормотал Крапа.

– Поручни сломаются. А сейчас я постараюсь не своротить трубу… – Она улыбнулась. – Спускайтесь. Не бойтесь за меня.

Крапа пожалел, что не увидел этого зрелища… Он слышал только страшный вой ветра в трубе и представлял, как над Хстовом поднимается вихрь и тянется к небу, – он видел вихри Спаски над замком. И вихрь этот видно далеко за стенами города Храма, со всех трактов, из окрестных деревень. Завтра, когда над Хстовом поднимется солнце, Надзирающим придется туго: ну как убедить людей в том, что колдуны несут этому миру зло?

Ветер замолкал и выл с новой силой (Крапа в самом деле опасался за крепость печных труб на своей крыше), к нему примешивался шум внизу, на Столбовой улице, – в чердачное окно стали видны мечущиеся факелы, слышался топот ног, звон подков – к особняку примчался конный армейский разъезд, за ним подоспели и гвардейцы. С улицы никто не видел Спаску – только ветер, который она поднимала. Крапа не сразу понял, почему вдруг стали так хорошо видны глубокие провалы улиц, открытое пространство площадей, фигурки людей без факелов, почему так легко отличить белые армейские плащи от синих гвардейских. Почему на соседних крышах можно разглядеть каждую черепичинку. И только потом догадался: луна. Она светила ему в спину, но сквозь ползшие по кругу облака проблескивали звезды…

Спаска уже спускалась на чердак, а облака ползли и ползли по небу в разные стороны, обнажая непривычное блестящее небо. Хстов шумел, как утром праздничного дня, и факелы погасили – они мешали разглядывать расходившиеся тучи над головой.

На предпоследней ступеньке девочка оступилась, и Крапа подхватил ее на руки – у нее не было сил даже обхватить его за шею.

– Простите, – прошептала она. – Такое бывает, это скоро пройдет… Надо просто отдохнуть немного… Я посижу, и все пройдет.

Крапа снова взглянул на ее сбитые ступни и ничего не сказал, плечом открывая дверь на лестницу. Было бы жестоко отнести девочку в спальню, но его вдруг смутила ее безобразная арестантская рубаха – как он раньше не подумал, что о девочке тоже надо позаботиться?

Экономка, застывшая на стуле возле постели Желтого Линя, поднялась им навстречу, на лице ее не было ни вопроса, ни удивления, хотя шум на улице не стихал.

– Нельзя ли приготовить девочке ванну? – спросил Крапа – он всегда побаивался своей экономки.

– Разумеется, – ответила та, и по глазам было видно: ее удивляет, почему Крапа не отдал этого распоряжения раньше.

– И… если возможно… нет ли у тебя чистых чулок и какой-нибудь обуви, подходящей по размеру?

– Найдется. И чистая рубаха, и несколько юбок. – Крапе показалось, что экономка прячет улыбку. – И я думаю, что спать на полу, пусть и на перинах, молодой знатной девушке не пристало.

– Я вовсе не знатная девушка… – слабо улыбнулась Спаска. – Я ею только притворяюсь.

– Уж я-то отличу простолюдинку от знатной особы… – проворчала экономка, выходя.

Крапа усадил Спаску в кресло и придвинул его поближе к постели, чтобы она не выворачивала шею, стараясь взглянуть на Желтого Линя, – тот дремал, и дыхание его было спокойным.

– Я хотел спросить тебя, – начал Крапа вполголоса.

– Да? – Она повернула к нему голову.

– Как ты догадалась, что вместо ветра можно превращать энергию в… «невидимый камень»?

– Это Волче придумал называть удар чудотвора невидимым камнем… – Она улыбнулась и с нежностью посмотрела на постель.

– Откуда ты знаешь? – удивился Красен.

– Мне рассказал Славуш. Это он научил меня кидать «невидимые камни». – Спаска вдруг взглянула на Красена с недоверием. – Вы ведь не выдадите его, правда? В замке никто не знает, что он… чудотвор, только я. Еще Свитко знал, но он умер.

Крапа сначала не понял ни ее вопроса, ни ее недоверия, предполагая, что Сребряну все равно, выдаст его Крапа или нет. И только подумав немного, догадался…

– Еще татка знает, – добавила Спаска. – Давно уже. Ему Волче рассказал про невидимый камень, и татка догадался.

– Он… жив? Славуш жив?

– Да. Но он не может ходить, у него позвоночник перебит… Милуш ничего не смог сделать.

– Вот как? – Крапа опустил голову, не зная, радоваться ли этому известию. – Я этого не знал.

И когда же это Желтый Линь рассказал Живущему в двух мирах о «невидимом камне» Праты Сребряна? Неужели они знакомы так давно?

Экономка вскоре увела Спаску купаться, и Крапа пересел в кресло возле кровати. Он вдруг почувствовал себя беспомощным и испугался этой беспомощности: если сейчас парню станет хуже, он, Крапа, ничего не сможет сделать!

Словно в ответ на его беспокойство, Желтый Линь приоткрыл глаз. Взгляд его был мутным, отрешенным, полным опиумного дурмана. Если бы не уверенность в том, что парень ничего потом не вспомнит, Крапа промолчал бы.

– Скажи, ты ведь не веришь теперь, что я злой дух, отнимающий у людей сердца? – спросил он тихо, глядя в затуманенный опием зрачок.

Желтый Линь опустил веко – как будто кивнул.

Первое слово, которое произнес Желтый Линь, было «мамонька» – еле слышным шепотом. Крапа подумал было, что на его месте любой звал бы маму. Но к «мамоньке» парень добавил еще что-то, и Крапа этого слова не разобрал. Между тем Желтый Линь смотрел на него вполне осмысленно. Белая повязка через левый глаз выглядела не так страшно, как ожог, но Крапу в который раз передернуло – приди он на пять минут раньше, и Желтый Линь смотрел бы на него обоими глазами…

Спаска, которая вопреки протестам экономки задремала на перинах, опустив лоб на край постели, тут же вскинула голову.

– Все хорошо с ними, не переживайте, – тут же уверенно сказала она. – Они ушли. И мамонька, и Зорич. Милуш им голубя послал, и они ушли.

«Зорич». Второе слово было «Зорич». И тут Крапа вспомнил, что мамонькой Желтый Линь называл хозяйку, у которой снимал комнату. А Зорич, наверное, человек Милуша в городе. Девочка, очевидно, солгала – она не могла знать этого наверняка. Но если бы Крапа был на месте Чернокнижника, то непременно предупредил бы тех людей, которых знала Спаска.

Скорей всего, Желтый Линь выдал людей Чернокнижника, и это было неудивительно, но всегда можно сказать, что он оговорил и себя, и знакомых. Если они в самом деле ушли. А если нет? Тогда надо искать другие отговорки. Крапа решил немедленно послать нарочного к трактирщице и Зоричу, узнать, не арестованы ли они тоже. Было около восьми утра, к обеду из Волгорода возвращался Явлен.

Желтый Линь сглотнул и посмотрел на Крапу, словно прочитал его мысли о скором приезде Явлена.

– Я сказал, вы мне заплатите… – выдавил он, – если я… не дам покалечить девочку…

– Не говори так много, – оборвал Крапа. – Я и сам это понял. Ты сознался, что ты шпион Чернокнижника?

– Нет. – Он сглотнул снова и помолчал, собираясь с силами. – Шрам. Огненный Сокол нашел шрам…

Крапа взглянул на Спаску:

– Ты знаешь, о каком шраме речь?

– От сабельного удара. В апреле Волче ранили на болоте, когда он меня охранял. Там два шрама, один под другим, – большой и поменьше, – четко ответила она.

– О мамоньке и Зориче ты Огненному Соколу говорил?

– Он… не спрашивал. – Угол рта парня дрогнул – он собирался усмехнуться.

Вряд ли третий легат оценил бы раскрытую Огненным Соколом шпионскую сеть после того, как тот упустил колдунью… Возможно, капитан Знатуш и сам не был уверен в том, что Желтый Линь шпион, просто мстил ему и Крапе.

– Придумаем что-нибудь, – сказал Красен, легко похлопав одеяло вместо плеча Желтого Линя. – Предположим, мой человек из замка познакомил тебя со Спаской еще год назад…

– У меня в комнате письма… книги… капитанская кокарда…

– Я пошлю за твоими вещами. Если, конечно, Знатуш меня не опередил. А что за кокарда?

– Армейская. Государь… За скорпиона…

– Все. Хватит говорить, и так еле дышишь.

– Дышу же… – ответил Желтый Линь со странной затаенной горечью, будто жалел о том, что приходится дышать.

– Я вам сейчас еще маковых слез дам, – тут же сказала Спаска. – Вы не бойтесь ничего. Вот сейчас воды принесу и дам.

Экономка еще не вышла из своей комнаты, и Спаска сама пошла на кухню за водой с медом. Желтый Линь проводил ее взглядом и, дождавшись, когда за ней закроется дверь, спросил:

– Мне ведь кости не вправили?

Голос его, и без того слабый, дрогнул.

– Не бойся, – ответил Крапа. – Ты будешь спать и ничего не почувствуешь. Есть такой усыпляющий газ, называется хлороформ. Я пробовал его на себе, можешь не сомневаться в моих словах.

Желтый Линь отвел взгляд – не поверил, конечно.

Крапа снова осторожно похлопал по одеялу: волнение и страх парню ни к чему.

– Верь мне. Назван в самом деле волшебник, раз сумел вытащить тебя вчера. Самое страшное позади, больше с тобой ничего не случится, и хуже, чем сейчас, тебе уже не будет, я даю слово. Конечно, поправишься ты не скоро, очень не скоро, но поправишься обязательно.

– Зачем? Все равно… урод и калека… – выдохнул он и прикрыл глаз.

– Брось. Назван тебя соберет, как новенький будешь. – Крапа постарался говорить искренне. – А повязка через глаз тебе к лицу. Я еще надеюсь посмотреть на человека, который поднимется на самый верх и не растеряет своих убеждений… А ты поднимешься, я не сомневаюсь. Так что живи, слышишь? Не думай ни о чем, не бойся ничего.

Крапа подумал вдруг: может быть, Желтый Линь выживет, и тогда его дети станут внуками Живущего в двух мирах… И если в первом он серьезно сомневался, то во втором был почему-то совершенно уверен.

Лучшим доказательством правоты Крапы было солнце, которым Хстов встретил всех возвращавшихся со свадьбы Волгородского князя. Что еще нужно храмовникам? Невидимые камни, летящие в стены замка Сизого Нетопыря? С них будет довольно и бездымного пороха. Что еще нужно Хладану? Теперь он может грозить Живущему в двух мирах, а если тот не поведется на угрозы, то это уже проблемы Хладана. В конце концов, он ведь не Огненный Сокол и не станет калечить ребенка только из мести своему противнику – в Обитаемом мире иные представления о ценности человеческой жизни. У него у самого есть дети, как бы ему понравилось, если бы Живущий в двух мирах взял их в заложники?

Уходя на встречу с Явленом, Крапа хотел позаботиться об охране своего дома, но вдруг понял: никто из гвардейцев не посмеет переступить его порог. Не из уважения к чудотвору, а в страхе перед Спаской.

Явлена не было дома, прислуга доложила Крапе, что хозяин сразу направился в штаб-квартиру чудотворов, в особняк на Дворцовой площади. И там, в чопорной огромной гостиной, Крапа нашел и третьего легата, и, как ни странно, Огненного Сокола – тот покашливал время от времени, придерживая руками ребра: Крапа, как всегда, забыл об уязвимости людей Исподнего мира перед ударом чудотвора. Впрочем, никакого сожаления он не чувствовал.

Третий легат поглядел на Крапу с откровенной враждебностью, Огненный Сокол с досадой, Явлен с удивлением.

– Это хорошо, что ты зашел. – Явлен кивнул на свободное кресло. – Я, признаться, тебя не ждал.

– Не правда ли, сегодня удивительно тепло для второй половины августа? – улыбнулся Крапа, усаживаясь. Расторопный лакей немедленно появился у него за спиной с подносом, на котором стоял бокал легкого вина.

Третий легат поморщился, Огненный Сокол усмехнулся, и только Явлен радостно улыбнулся удачной шутке.

– Не понимаю вашего недовольства, господа, – сказал он, повернувшись к третьему легату. – Мы делаем одно общее дело, и неважно, кому из нас повезло больше, главное – это результат: солнце над Хстовом.

Крапа не понял, шутит Явлен или в самом деле намерен выступить на его стороне.

– Нами был получен приказ: до начала сентября девочка должна находиться в башне Правосудия… – опустив взгляд, сказал третий легат.

– Когда вами был получен этот приказ, девочка еще не могла разнести башню Правосудия по кирпичику, – ответил Красен. – Без угрозы собственной жизни, конечно. Неужели непонятно, что в этом положении удержать ее силой будет невозможно? На что ты рассчитывал, Знатуш? Ты думал, довольно искалечить девочку, и она с радостью начнет сотрудничать с Храмом? А ты не боялся, что она сойдет с ума и уподобится кинским мальчикам, только будет в тысячи раз сильней? Ты не боялся, что тебя она убьет первым?

Как Живущий в двух мирах первым убил Айду Очена…

– Как вы догадались, что Желтый Линь и есть ее гвардеец? – угрюмо спросил Огненный Сокол.

– Ты слишком плохо обо мне думаешь. Или ты считаешь, я за красивые глаза взял Желтого Линя в помощники? Я следил за ним с тех самых пор, как увидел пять лет назад на задворках гвардейской заставы. Я разрабатывал эту операцию больше двух лет, а ты за несколько часов испортил мне всю игру! Если Желтый Линь умрет, солнца над Хстовом не будет. Зато будет много убитых и раненых. Ты видел смерч над моим домом? Ты видел, что девочка сделала с башней Правосудия? И ты хотел удержать ее силой?

Крапа лгал уверенно и нагло и нисколько не боялся, что его уличат во лжи. Явлен, конечно, не поверит, но ему можно сказать правду, – верней, полуправду.

– А вы вот так сразу знали, что силой ее будет не удержать? Два года назад? – вскинул глаза Огненный Сокол.

– Я знал это пять лет назад. Когда говорил тебе, что хочу взглянуть на маленькую колдунью поближе. Я видел ее в межмирье.

– То хорошо, что хорошо кончается, – примирительно сказал Явлен. – Девочка в руках чудотворов, над Хстовом светит солнце, к чему теперь спорить?

Чувствовал вину за то, что не посвятил Красена в известие о поимке девочки? Или просто решил не выносить сор из избы, демонстрируя Особому легиону единство клана чудотворов?

– К чему спорить? – возмутился Крапа, предполагая, что лучшая защита – это нападение. – Один рьяный дурак берет на себя право решать, что делать, не просчитав своих действий и на два шага вперед…

– Я выполнял приказ, – прорычал Огненный Сокол. – Мне сказали: любой ценой!

– «Любой ценой» – это необязательно насилием. Тебе такое не приходило в голову? Кроме того, никто не приказывал тебе убивать Желтого Линя, это ты сделал по своим собственным соображениям. Если ты подозревал в нем шпиона, почему не допросил как положено? Да только заподозрив в нем того самого гвардейца, ты должен был тут же сообразить, что девочка в твоих руках, пока он жив! А ты… – Крапа вдохнул. – А ты не смог примириться с тем, что кому-то хватило ума водить тебя за нос столько времени.

– Я наказал предателя, прислужника Зла, – вдруг усмехнулся Огненный Сокол, поднимая голову и расправляя плечи. – И никто не смеет осуждать меня за это.

– Для наказаний прислужников Зла существует установленная процедура. – Красен тоже ответил усмешкой. – Это дело Консистории и Государя, а не гвардейского капитана.

– Можете начать внутреннее расследование, я не возражаю. Но раскаянья от меня вы не дождетесь. В последнее время принципами часто жертвуют ради интересов. – Огненный Сокол сузил глаза. – А Желтому Линю, если он в самом деле жив, передайте: я видел страх на лице бесстрашного человека, и я рад этому.

– Я думаю, нам лучше приступить к обсуждению более важных вопросов, – поморщился третий легат. – Вам известно, что вчера войска Государя остановили наш обоз с оружием на подступах к замку Чернокнижника? Это открытое объявление войны.

С минуту все молчали, обдумывая сказанное. Первым тишину нарушил Красен, стараясь скрыть довольную улыбку:

– Но если оружие оказалось в руках Государя, чем Храм ответит на это объявление войны?

– Это далеко не все оружие, а лишь часть снарядов, начиненных бездымным порохом, – уточнил третий легат.

– И, Крапа, разве не располагаем мы теперь не менее мощным оружием, чем бездымный порох? Разве девочка в наших руках – не оружие против армии? – хитро глянул на него Явлен.

– И не только против армии, – добавил третий легат. – Ее способностей хватит на то, чтобы… чтобы…

– Сделать Государем твоего зятя? – с некоторым презрением спросил Огненный Сокол, склонный называть вещи своими именами.

– Я бы сказал иначе: спасти государство от гражданской войны… – зло ответил ему третий легат.

Вот почему Явлен был так благодушен: думал, что загнал Крапу в ловушку. А ведь еще два дня назад он молол языком об активном энергообмене… Нет, незыблемость Храма в Исподнем мире и незыблемость власти чудотворов над Храмом – вот какую стратегию выбрал Инда Хладан. Словно проблемы сброса энергии в Исподний мир более не существовало, будто власть Храма не убивала Исподний мир, а с ним – и надежду на удержание свода…

Крапа кашлянул, чтобы потянуть время. Простейший ответ – сила на стороне девочки, она диктует условия, а не наоборот. Но, во-первых, чего тогда стоит «победа» Крапы, а во-вторых, никто не мешает Крапе управлять девочкой, угрожая жизни Желтого Линя.

– Я пока еще жить хочу… – усмехнулся Красен. – Не будем забывать, что силой вся хстовская гвардия удержать девочку не смогла. Не нужно считать меня всемогущим, солнце над Хстовом – это результат компромисса, большего мне пока достичь не удалось.

Конечно, с Явленом пришлось быть откровенней, чем с Особым легионом, и когда гвардейцы убрались, Явлен сказал, что Хладану вряд ли понравится все это, и объяснение с ним Крапе еще предстоит. И нет сомнений, Афран теперь точно потребует устранить Дубравуша, если не с помощью девочки, то любым другим способом.

Крапа не стал спрашивать, почему Явлен не поставил его в известность о поимке девочки, – скорей всего, так велел Хладан…

Увидеть на ступеньках своего дома чудотвора в форменной куртке Крапа не ожидал… А тому, казалось, не было никакого дела до того, как на него косятся прохожие и как в сторонке собирается стайка любопытных мальчишек. И тем более Крапа не ждал увидеть здесь Длану Вотана!

– Ох, Крапа, как тут душно… – пробормотал тот, тяжело поднимаясь со ступенек. – Войдем, что ли… Я побоялся напугать девочку и не стал входить без тебя.

– Ты поступил правильно, – кивнул Крапа, распахивая двери. Он испугался появления Дланы.

Они поднялись в кабинет – и Вотан всерьез запыхался, долго сидел в кресле и молчал.

– Как тут душно… – Он покачал головой и глянул в окно.

Крапа не посмел сам начать разговор, а потому кивнул:

– Я привык.

– Крапа… Тебя хотели сместить с должности куратора Млчаны, но пока мне удалось оставить ее за тобой.

Крапа удивленно поднял брови.

– Вот как?

– Да, ты не нравишься Хладану.

– И ты явился в Исподний мир, чтобы сообщить мне об этом?

– Нет. Я пришел договориться о другом. Завтра, самое позднее – послезавтра Хладан потребует от тебя отчета. Можешь прикрыться моим именем. Можешь прямо сказать ему, что приказ позаботиться о девочке ты получил лично от меня.

– Я тебе не подчиняюсь… – усмехнулся Крапа.

– Явлен тоже не подчиняется Хладану, хотя приказ искалечить девочку он получил от Хладана лично. Скажи, что я привез тебе приказ из Афрана. Мы встретились вчера утром на Змеючьем гребне. Мотивы Афрана тебе и так понятны – мы заинтересованы в сбросе энергии в Исподний мир, а доверять палачам башни Правосудия нет никакого резона: девочка могла умереть или сойти с ума.

Крапа кивнул. Предложение Вотана было как нельзя кстати, прикрывало Крапу со всех сторон, но… Но исходил от этого какой-то нехороший запашок… И никакого приказа из Афрана Крапа не видел…

– Красен, Прата остался калекой, чтобы девочка жила, – неожиданно улыбнулся Длана и посмотрел Крапе в глаза.

Сомнения тут же отпали. Союзник. И союзник высокопоставленный. Разве это не хорошо? Разве трудно предположить, что среди чудотворов, подобно отцу Сребряна или Названу, есть люди, желающие Исподнему миру добра и процветания? Убедительный взгляд Вотана рассеял нехороший запашок…

17–20 августа 427 года от н.э.с.

Йера заложил дом и продал некоторые доходные активы, чтобы достойно опубликовать информацию об Исподнем мире, однако закладную выкупил Ветрен и вручил ее Йере с виноватой улыбкой на первом после каникул заседании.

– Это не только мои вложения, есть еще несколько человек, которые пожелали остаться анонимами.

И Йера догадался: мрачуны.

Поддержка Ветрена была удивительна – тот вовсе не считал затею Йеры сто́ящей. Но вложенные деньги говорили лучше всяких слов.

– Зачем вам это, Ветрен? – все же спросил Йера. – Или вы переменили точку зрения?

– Судья. – Ветрен улыбнулся. – Неужели вы не понимаете? Чудотворы имеют власть в этом мире только благодаря тому, что владеют энергией. Мрачуны когда-то имели власть, потому что люди боялись призраков. Ваши статьи если не лишают чудотворов энергии, то ставят под сомнение возможность ее использования. Я уже не говорю о несчастных призраках, которым ваша жена собиралась отправить продукты и игрушки…

– Вы думаете отобрать власть у чудотворов?

– А почему нет? Новая эпоха – денег и дельцов. Но лучше назвать ее эпохой прогресса, так больше понравится обывателям.

– Признаться, не вижу никакой разницы между властью чудотворов и властью денег и дельцов, – поморщился Йера.

– А и нет никакой разницы, – засмеялся Ветрен. – Чудотворы те же дельцы. Только чудеса, которые они творят, привели мир на грань катастрофы. И если этой катастрофы удастся избежать, то у власти они точно не удержатся.

– А если не удастся?

– А если не удастся, то и говорить не о чем.

Разговор с Ветреном поверг Йеру в уныние, если не сказать – в меланхолию. Но… видимо, на такой случай у правых хватало власти – статьи не только вышли отдельными листками, продаваемыми на каждом углу, но были напечатаны и несколькими крупными газетами, и «желтыми» журналами, и глянцевыми. Все, как планировал Йера. Для каждой категории читателей – свои слова и свои аргументы, так точно взвешенные Изветеном и так талантливо записанные Гореном. У каждой статьи был свой «автор», а несколько десятков людей трудно обвинить в безумии.

Да, уже к вечеру появились первые опровержения, но выглядели они неубедительно. Да, наверное, у редакций газет возникли проблемы с чудотворами, но вряд ли чудотворы в их положении могли начать серьезные репрессии – это сыграло бы против них.

И доклад Йеры в Думе правые приняли с воодушевлением. Все шло даже лучше, чем он изначально рассчитывал. Кроме одного – результатов.

Йере казалось, что написанное им должно перевернуть Обитаемый мир, открыть людям глаза на правду… Ведь это отказ от основного постулата теоретического мистицизма, от доверия чудотворам. Это крушение основы основ!

Нет. Не помогли ни многочисленность статей, ни их убедительность. Правым опубликованная информация позволила гавкать на чудотворов, но не более того. Чудотворам – через три дня ответить введением нового режима экономии энергии и подъемом цен на нее еще на двадцать процентов. Да, в Славлене также открылись два благотворительных фонда, которые собирали продукты и игрушки для детей Исподнего мира…

Никто не кинулся гасить солнечные камни. Никто не провозгласил мрачунов спасителями мира – правда, в нижней палате, пользуясь случаем, обсудили законопроект об отмене смертной казни для мрачунов.

Желание чудотворов обрушить свод никто не принял всерьез, кроме людей с неустойчивой психикой, – клиника доктора Грачена констатировала резкое увеличение числа самоубийств среди своих пациентов. Зато туристические агентства хорошо заработали на богатых клиентах, внезапно пожелавших отдохнуть на курортах Натании.

Все, кто мог, воспользовались статьями Йеры в своих интересах. И всё.

Через некоторое время в газетах стали появляться статьи о незыблемости основного постулата теоретического мистицизма. Только Исподний мир называли в них враждебным Обитаемому миру, отказавшись от формулировки «абсолютное зло». И враждебность эта убедительно доказывалась. Но продукты и игрушки продолжали собирать – Обитаемый мир великодушно помогал детям своих врагов.

* * *

Вмешательство Вотана в операцию с дочерью оборотня, конечно, вывело Инду из себя. Но не только. Инда перечитывал дневники Горена, однако пока не находил в них ничего, за что Горена следовало убить, а Пущена лишить мозгов. Последнее выступление председателя думской комиссии в прессе изрядно Инду повеселило (собака лает – караван идет), но он готов был пойти к Йере Йелену и напрямую спросить, откуда у того появилась идея, будто именно чудотворы хотят крушения свода.

Зато Инда убедился, что пророчество о девушке, по воле которой упадет свод, не имеет никакого отношения к Ковчену, это как раз фантазии пьяного Югры Горена. Но, как бы там ни было, дочь оборотня может стать причиной обрушения свода. Принципиально может. И этого вполне достаточно, чтобы держать ее под контролем. А кому выгодно, чтобы свод рухнул именно по ее вине? Афрану. Потому что девочка не поедет ни в Лиццу, ни в Кину, ни в Аруту – она останется на севере. И тогда север Обитаемого мира примет на себя первый удар.

Может, в глазах Вотана и виден разъяренный зверь, но эти поэтические выверты не меняют сути: мозговед служит Афрану, а не Славлене. И предполагает, что Инда будет стоять на его стороне? А почему, собственно, Вотан должен считать иначе? Инда прибыл на север как представитель Афрана.

Он встретил мозговеда случайно, на лестнице в Тайничной башне, и Вотан остановил его таким жестом, какой мог бы себе позволить Гроссмейстер, но никак не рядовой член центумвирата – равный Инде по положению.

– Хладан, говорят, ты на меня сердит? – спросил он, даже не поздоровавшись.

– А почему бы нет?

Инда хотел пойти своей дорогой, но Вотан перегораживал ему путь. Нет, не нарочито – это получилось как будто бы случайно. И протиснуться мимо него на узкой лестнице выглядело бы вызывающе.

– Ты же понимаешь, я вовсе не собирался встать у тебя на дороге.

Инда смерил его взглядом и усмехнулся двусмысленности фразы:

– Тогда позволь мне пройти.

– Хладан, ты ведь один из умнейших людей Обитаемого мира. Почему ты не хочешь понять очевидного?

– И чего же такого очевидного я, с твоей точки зрения, не понимаю?

– Почему ты до сих пор не отправил в Афран отчета о необходимости спланированного обрушения свода?

Нет, все-таки Вотан умел быть неожиданным.

Инда подумал вдруг, что это проклятое повышение вовсе не так ему желанно. Нет, не тщеславие (и даже не честолюбие) толкало его вверх – любопытство. Первая ступень посвящения – вот что его манило, а вовсе не возможность иногда заседать на собраниях тригинтумвирата. Влиять на решения децемвирата – и владеть полной информацией для этого. Иногда он задыхался от этой мысли, она кружила ему голову. Не власть – знание.

Но почему-то теперь предложение подняться на самую верхнюю ступень выглядело похожим на подкуп… Ему предлагали вступить в клан богов – на этот раз тех богов, что стоят над богами.

Некто Врана Пущен, нечудотвор и морфинист, получил нужное знание путем логических умозаключений, располагая теми же фактами, что и Инда. Так зачем Инде продаваться?

– Я догадывался, что такой отчет послужит поводом для моего повышения, – уклончиво ответил он. – А первая ступень посвящения позволит принимать верные решения в столь напряженной ситуации.

– Не вижу повода для иронии, Хладан.

– А кто тебе сказал, что я иронизирую? Кстати, хотел спросить у тебя совета: куда бы мне отправить семью на отдых в этом году?

Вотан не улыбнулся, и взгляд его не стал теплей.

– По-моему, сентябрь в Афране – самое лучшее время. Не вижу повода раньше середины ноября искать лучших мест.

Можно быть тысячу раз мозговедом, но так и не понять некоторых элементарных вещей. Драго Достославлен тоже не понимал, как можно не хотеть принадлежности к клану богов, как не захотел этого молодой философ-сказочник. Однако именно сказочник стал богом Исподнего мира. И его сказки до сих пор читают – особенно ту, что издана в Обитаемом мире под псевдонимом и большим тиражом, – а имя Драго Достославлена похоронено в пыльных архивах Тайничной башни, и его «пророчества» давно никого не интересуют, несмотря на тот же псевдоним.

Встреча с Вотаном стала решающей: уже через час Инда направлялся к дому судьи Йелена.

Йера встретил Инду теплей, чем ожидалось, – во всяком случае, не выставил на улицу сразу, а, наоборот, пригласил в библиотеку и предложил вина. Он выглядел удрученным, рассеянным (будто думал о чем-то напряженно, отчего терял связь с реальностью) и невыспавшимся.

– Йера, у меня к тебе предложение. Не хочешь ли ты проведать Йоку? – начал Инда, расположившись в глубоком кресле. – Я могу это устроить.

Судья не удивился, посмотрел на Инду пристальным (и подозрительным) взглядом, кивнул и произнес, приподняв подбородок:

– Чего ты хочешь взамен? Чтобы я выступил с опровержением своего доклада? Чтобы я написал опровержение на все опубликованные мною статьи?

Инда обещал самому себе быть корректным, но еле-еле удержался от смеха.

– Нет, Йера, – сказал он, старательно пряча иронию. – За это я хочу прочитать отчеты Пущена, которые хранятся у тебя в сейфе.

– С ними произойдет то же, что с тремя томами энциклопедии Исподнего мира? – Йелен сузил глаза, что было для него совершенно нехарактерно, и стал похож на одержимого.

– И снова нет. Меня устроят копии, если ты опасаешься за подлинник.

– Да, на этот раз о копиях я позаботился заранее, – кивнул судья. – И я надеюсь, твое предложение о встрече с Йокой – это не блеф и не обман.

– Ни в коем случае. К сожалению, завтра я занят, а вот в субботу мы вместе поедем в Брезен и оттуда на вездеходе отправимся к домику профессора Важана. Можешь положиться на мое слово.

– Мне ли не знать, чего стоит твое слово! – Йелен натянуто рассмеялся, этим тоже напомнив безумца. И оборвал смех неожиданно, если не как безумец, то как человек явно неуравновешенный. – Можешь просмотреть отчеты здесь, при мне. А в субботу, после встречи с Йокой, я отдам тебе копии.

– Меня твое предложение вполне устраивает, – согласился Инда. Это думской комиссии требуются бумаги и доказательства, Инде же нужна была только информация.

Йелен открыл сейф, оглядываясь, не подсматривает ли за ним Инда, и видеть это было смешно и страшно, потому что человек в здравом рассудке не станет вести себя столь невежливо и… параноидно.

Пачку отчетов Йера кинул на столик перед Индой так, будто швырял их ему в лицо. Они рассыпались по гладкому стеклу, покрывшему столешницу, и те, что были снизу, –контурные карты, изрисованными цветными чернилами, – упали Инде на колени.

Инда понял все, едва взглянул на три рисунка из двух десятков. Поднял глаза на равнодушного и гордого Йелена, который сидел в кресле прямо, будто проглотив кол.

– О Предвечный… – вырвалось у Инды. – За это могут убить и меня…

Лицо Йелена немного изменилось, растеряло высокопарность и гордыню.

– В самом деле? – спросил он и ненадолго стал похож на здорового человека.

Возможно, Пущен и сам не понял толком, к каким выводам эти рисунки могли привести доктора прикладного мистицизма. И, судя по обилию вариантов, которые он зафиксировал на контурных картах, для него это было уравнение с гораздо большим числом неизвестных, нежели для Инды. Пущен знал, как между собой соединены аккумуляторные подстанции Северских земель, но не догадывался о скорости продвижения Внерубежья в Обитаемый мир.

– Пущен сделал эти рисунки до сжатия свода, я полагаю? – переспросил Инда.

Йелен кивнул.

Не знал Пущен и о том, как быстро Исподний мир будет втягивать в себя энергию Внерубежья, но предположил, что от этого зависит скорость отключения подстанций, вызванного прорывом границы миров. Да, Пущен в своем роде был гениален…

Но он не мог сделать тех выводов, которые бросились Инде в глаза: переданный Гореном план обрушения свода предполагал полное уничтожение Обитаемого мира на севере и востоке с минимальными потерями для юга и запада. И план этот разработали в Ковчене больше шести лет назад. Вряд ли о нем знал Приор Тайничной башни.

А не Вотан ли научил дочь оборотня удару чудотвора против привычного ей вихря? Не сам, конечно, – посредством Праты Сребряна.

Не знал Пущен и точек, где истончалась граница миров, но почти безошибочно указал, в каких местах ее можно прорвать, чтобы план сработал, – это вытекало из новой конфигурации свода и прочерченной Югрой Гореном линии, которая брала свое начало между Брезеном и Магнитным.

– Йера, а что Пущен говорил о последнем пророчестве Горена? По которому свод рухнет по воле юной девушки? – спросил Инда как бы между делом, не отрывая глаз от контурных карт.

И Йелен купился на уловку.

– Он сказал лишь, что еще не разгадал смысла этого пророчества. Но его разгадал я сам.

– Вот как? – Инда не поднял взгляд, но изобразил на лице скептическую усмешку. И снова не прогадал.

– Да. Благодаря младшему Горену. Это девушка-призрак, дочь сказочника. И живет в Исподнем мире, существование которого ты так упорно отрицаешь.

Если это стало очевидным судье Йелену, которого Инда не считал чрезмерно умным, значит судья располагал какой-то еще информацией, кроме дневников Югры Горена.

– И как тебе в этом помог младший Горен?

– Он нарисовал ее портрет.

– Вот как? Мне бы хотелось на него взглянуть. И поговорить с Гореном-младшим.

– Ради твоей прихоти я не открою чудотворам места, где прячется Града Горен. – Йера снова надулся гордостью и развернул плечи.

– Если бы чудотворы хотели найти Граду Горена, они бы это сделали за один день. Ты, может, еще не понял, Йера? Девочка может обрушить свод, толкнуть Обитаемый мир к катастрофе, о которой ты твердишь в своих статьях и которой так боишься. Не злые чудотворы, Йера, а эта девочка.

Инда подумал, что чудотворы по крайней мере сделают это планомерно, но осекся – планы чудотворов он только что увидел на контурных картах. И девочка этим планам не мешала.

– Исподний мир имеет на это право, – высокопарно ответил судья. – Мы можем лишь смиренно умолять его о пощаде…

– В субботу мы поедем к Йоке, где непременно встретимся со сказочником. Можешь заранее подготовить пылкое обращение к Исподнему миру – сказочник его передаст. То есть я хотел сказать «смиренную просьбу», конечно, а не пылкое обращение. Не уверен, правда, что Исподнему миру есть до нас какое-то дело.

– Нам тоже не было никакого дела до Исподнего мира, – вспыхнул судья.

Бесполезно. Сумасшедший он или нет – все равно. Если человек дурак, это надолго.

– Я советую тебе передать выводы Пущена, а главное – эти контурные карты профессору Важану, – проворчал Инда, не уверенный, что Йелен до этого догадается сам.

* * *

– Я не понимаю… – Йера сжимал виски, облокотившись на хлипкий стол посреди террасы. – Ну почему, почему никто не понял, что́ нам грозит?

– Все очень просто, судья, – грустно улыбнулся Изветен. – Люди не верят в то, во что верить не хотят. Более того, попытка заставить их в это поверить вызывает известное раздражение и даже злость. А вы думали, все бросятся пахать землю сохой и одеваться в домотканые рубахи?

– Да, думал! Думал!

– Бросьте, вы в это не верили. Вы хотели заставить их бояться. Гнева Исподнего мира. Вы хотели доказать, что его гнев оправдан. Только никакого гнева Исподнего мира нет – есть собранная за сводом отработанная энергия, полутысячелетняя дань. И не Исподний мир грозит Обитаемому, а именно эта энергия.

– Нет, не бояться! Я хотел, чтобы люди ощутили свою вину…

– Еще лучше – этого точно никто не хочет. Но тут результат все же есть: два благотворительных фонда, спасающих от чувства вины.

– Но эти фонды – ерунда, мелочь! Они никому не помогут!

– Помогут, еще как, – хмыкнул Изветен. – Я же говорю, их цель помочь не Исподнему миру, а тем, кто испытывает чувство вины перед ним. И работает это безотказно.

– Откупиться от Исподнего мира этими подачками нельзя… – буркнул Йера, понимая, что неправ.

Свои аргументы магнетизер повторял не раз, этот спор шел по кругу не меньше месяца.

– От него и не надо откупаться. Но глупцов, которые надеются откупиться от Внерубежья, нет. Ему игрушек никто не посылает… Страх перед падением свода вызвало появление чудовища над Буйным полем, а не факт существования материального Исподнего мира. Но оптимисты и до ваших разъяснений, и после них продолжают надеяться на чудотворов и чудеса, а пессимисты – рыть подвалы и собирать консервы и крупу.

– Вы хотите сказать, что людям все равно, кто виноват в скором падении свода?

– Нет. Не все равно. Им очень важно сознавать, что в этом нет их вины. А если и была – они эту вину искупили старыми куклами с чердаков. Им даже не все равно, чудотворы или Исподний мир довели нас до катастрофы, им гораздо больше нравится обвинять в этом Исподний мир. Потому что тогда их вины в этом точно нет и можно дальше полагаться на чудеса чудотворов. Впрочем, некоторым больше нравится вина чудотворов. Но, судья, я еще раз повторяю: люди будут верить в то, что им нравится, на ваши аргументы им плевать.

Звонка, мурлыча песенку, бабочкой влетела на террасу с подносом в руках – все утро она старалась испечь пирог на примусе.

– Как она прелестна, судья, – вздохнул Изветен. – Вы не находите?

Похоже, комплименты магнетизера (неизменно в третьем лице) очень помогали Звонке от навязчивого желания бороться за свои избирательные права. И иногда Йера думал, что Горен ревнует не напрасно, – Звонка пребывала в восхищении Изветеном. Но, тем не менее, ночевала в комнате Грады.

Отведав приготовленное кушанье, магнетизер сказал, что лучшего пирога на примусе приготовить нельзя. И был недалек от истины – приготовить пирог на примусе казалось Йере делом невозможным. Однако ирония Изветена тоже восхищала Звонку, а вовсе не задевала.

– А мне нравится, – проворчал Града, потянувшись за вторым куском.

Она взглянула на него так, что у Йеры отпали сомнения в ее верности Горену: как мало, оказывается, девушке надо для счастья! Не с благодарностью она смотрела и не с любовью – он сделал ее счастливой на несколько долгих минут.

Вот после этого чаепития и случилось невероятное: в домик прибыл Инда Хладан. Доказывая Йере, что чудотворам на поиски Горена достаточно всего нескольких часов.

Града, побледневший, но решительный, поднялся и шагнул навстречу чудотвору, будто хотел прикрыть собой присутствующих и принять вину за побег из клиники на себя.

* * *

Граду Горена Инда представлял себе иначе – экзальтированным юношей с внешностью и манерами кисейной барышни. Нет, тот оказался совсем другим: простой хамоватый парень, похожий скорей на речинских мастеровых. Ничего женственного в нем не было отродясь. Неверное представление о младшем Горене предполагало немного иную линию поведения, и пришлось перестраиваться на ходу. Действовать силой смысла не имело – Горен, даже если испугается, лишь замкнется в себе.

Инда умел быть обворожительным и обезоруживающе улыбаться – и теперь боялся только переборщить.

– Я иначе представлял себе сына Югры Горена, – сказал он, демонстрируя открытость и искренность – позой, глазами, выражением лица. Как вдруг поймал взгляд невысокого и немолодого человека, сидевшего за столом, – по всей видимости, магнетизера Изветена. И вспомнил: такие штуки – его семейный промысел. – Меня зовут Инда Хладан, я куратор службы управления погодой Славленской Тайничной башни.

– Что вам нужно? – довольно холодно спросил Горен. И за этой холодностью стояла не только неприязнь, но и страх.

– Я хотел взглянуть на портрет девочки, которая обрушит свод, – честно ответил Инда. Честность иногда тоже творит чудеса.

Горен посмотрел вдруг на Изветена, будто спрашивая совета, и тот неожиданно кивнул.

– Пойдемте, – пожал плечами Горен и указал Инде на лестницу в мансарду.

Захотелось показать Йелену язык.

Горен с упоением рассказывал о своих снах и видениях, потому что нашел в лице Инды внимательного слушателя. Наверное, мозговед Вотан сумел бы объяснить их поразительное соответствие реальности, Инда же не стал думать о теоретическом обосновании этого феномена. Повторяющийся сон Горена и сделанный им рисунок не поразили воображение Инды – скорей, подкинули интересную и логичную мысль. Хотя, конечно, стоило бы удивиться: Горен не только довольно похоже изобразил дочь оборотня, он нарисовал храм Чудотвора-Спасителя с теми деталями, которых видеть не мог.

И теперь, имея перед глазами сложенную головоломку, Инда думал только об одном: что делать? Впрочем, первые два шага не вызывали его сомнений: написать требуемый отчет в Афран и встретиться с Йокой Йеленом (а также профессором и, пожалуй, сказочником).

Да, он не сомневался, что сложил головоломку, и собирался уйти, когда в комнату неожиданно постучал магнетизер Изветен.

– Господин… Хладан, – вроде бы неуверенно начал он, но Инду эта неуверенность не обманула. – Вряд ли Града серьезно относится к одной короткой цитате из дневников его отца. Но, мне кажется, вы могли бы оценить ее значение. Града, покажи господину чудотвору цитату Войты Воена.

Горен посмотрел на магнетизера скептически, но достал тетрадь из-под подушки, открыл на нужной странице и протянул Инде.

– Дело в том, что важные записи в дневнике Югры Горена начинались с местоимения «я», – разъяснил Изветен. – Эта запись начинается не с местоимения, но с буквы «я»…

Инда кивнул и заглянул в тетрадь.

«Ядрена мышь, как нелепо инодни сущее… Нарушение всеобщего естественного закона преодолено может быть посредством громовых махин, суть собирающих небесное электричество и направляющих сие через межмирие в любое место, кое человеку заблагорассудится…»

Войта Воен по прозвищу Белоглазый оставил после себя не только дифференциальное исчисление и векторный анализ, его труды в области магнитодинамики изучали в самом начале курса прикладного мистицизма; уравнения Воена, описывающие магнитные поля, снились студентам в страшных снах, а историю его жизни знал каждый школьник-чудотвор. Инда узнал цитату, на самом деле она звучала совсем иначе, ни о каких «громовых махинах» Войта Воен никогда не упоминал. Из учебников была изъята «едрена мышь», написанная Белоглазым через «е», но Инде случалось встречать эту цитату и в академических трудах, где она приводилась полностью: «Едрена мышь, как нелепо инодни сущее… Нарушение всеобщего естественного закона преодолено может быть лишь посредством использования естественных магнитоэлектрических сил, но препятствие к тому непреодолимое есть: способливость чудотворов к возбуждению магнитного поля».

Эту цитату не пытались изъять из биографий Воена: считалось, что в те времена о законе сохранения энергии знали слишком мало, чтобы делать выводы о его нарушении. Не обращали внимания и на презрительный смысл слова «способливость» вместо «способность» – мало ли что оно значило в стародавние времена?

Инда усмехнулся: до сегодняшнего дня ему не приходило в голову, что Воен раньше сказочника предсказал грядущую катастрофу и сделал это пользуясь лишь научным знанием, без привлечения того, что называл «метафизикой». Но «громовыми махинами» Воен не занимался, это знание Югры Горена, и знание, в отличие от «метафизики» с обрушением свода девочкой, полученное в Ковчене. Времена изобретателей-одиночек прошли, да и не был Горен изобретателем.

Инда долго размышлял, делая вид, что листает тетрадь, и с трудом скрывая внутреннюю дрожь. Нет, он рано успокоился, он еще не сложил мозаику. Возможно, это лишь гипотеза, одно из направлений научного поиска – ведь от стратегии максимального сброса энергии никто не отказывался. Но Горен его упомянул наряду с новой конфигурацией свода, а значит считал важным. И возможно, собирался говорить с Приором и об этом тоже.

– Града. – Инда поднял глаза, сложив брови домиком. – Мне надо знать содержание того письма, которое ты прочитал в кабинете отца. Это очень важно. Может быть, в этом письме ключ к спасению Обитаемого мира. Может быть, и нет, я не могу утверждать наверняка. Но если есть хоть один шанс, мы должны его использовать, понимаешь?

– Да если бы я помнил, я бы давно рассказал обо всем судье! – фыркнул Горен-младший.

– Я понимаю, что ты этого не помнишь. Более того, я даже знаю человека, который заставил тебя забыть об этом. И я должен его одолеть.

Инда выбрал верный тон и верные слова. Магнетизер Изветен пытался объяснить, насколько это опасно для душевного здоровья Горена, но в конце концов с досадой махнул рукой и сказал, что чудотворы добиваются своего, не считаясь не только со здоровьем, но и с человеческой жизнью. Горен же был полон энтузиазма спасти мир ценой собственной жизни, вслед за своим отцом: счастливое свойство молодости – не дорожить собой.

21 августа 427 года от н.э.с. Исподний мир

Спаска не верила в то, что кости можно вправить во сне, и Волче не верил в это тоже. Но доктор Назван на самом деле оказался волшебником, который творит чудеса… Конечно, после этого Волче сначала стало намного хуже, он кашлял, его рвало, сердце билось слабо и неровно, но все равно приходилось давать ему маковые слезы – сутки он пребывал в полусознании, и Спаска не отходила от него больше чем на минуту.

Зато потом ему стало легче: лубки, маковые слезы и порошки со странным названием «пирамидон» помогли пережить самые тяжелые дни, и вскоре Волче иногда говорил со Спаской, но очень быстро уставал. Маковые слезы туманили его сознание, прогоняли страх, горечь, мысли о будущем; он засыпал ненадолго, но просыпался от малейшего звука, как в комнате, так и за окном. Спаска боялась пошевелиться и слишком громко вздохнуть, если его дыхание становилось спокойным и ровным, но со Столбовой улицы все равно доносился шум, иногда неожиданный и резкий.

Впрочем, его сны из сладких грез часто сползали в кошмары – Спаска видела его сны. А однажды к нему вернулось Воспоминание, которое до поры в его мысли не пускали маковые слезы. И было оно столь невозможным, столь упорно изгоняемым из головы, что Спаска не только увидела его – ощутила. И хотела закричать: «Не надо, я не хочу этого знать, я не смогу с этим жить, не отдавайте мне этого воспоминания!» Но это было бы нечестно.

Этот человек глумился и злорадствовал, он наслаждался криками и мольбой, изливавшийся гнев притуплял его досаду на собственный промах, вершившаяся месть стала суррогатом победы. Он знал, что проиграл. Но он заставил Волче пожалеть о том, что тот победил.

Стук множества копыт по мостовой Спаска услышала издали – и это был не армейский разъезд из десятка всадников, а, наверное, целый легион – так грохотали подковы. И Волче, конечно, проснулся, беспокойно покосился на окно.

– Не бойтесь, – поспешила сказать Спаска. – Сюда никто не войдет. Ну? Ну что вы… Не бойтесь.

Он отвел взгляд от окна и сказал:

– Я не боюсь.

Спаска улыбнулась ему – он солгал, он боялся, и это было понятно: пережив такое, не имея возможности шевельнуться, всякий боялся бы стука копыт за окном. А оттуда уже слышался грохот кареты, которую сопровождали верховые. И, к удивлению и испугу Спаски, они остановились перед дверью в дом Красена, в окне замелькали тени всадников, множество коней переступало с ноги на ногу, цокая по брусчатке…

Она побоялась приоткрыть окно, чтобы рассмотреть прибывших, но на всякий случай поднялась на ноги: если эти люди явились с недобрыми намерениями, они сюда не войдут…

Колокольчик у входа зашелся требовательным звоном, старый слуга прошаркал мимо по коридору, но вскоре Спаска услышала голос Красена, спускавшегося по лестнице.

– Я открою сам!

Спаска подалась немного вперед, стараясь встать между дверью и Волче, послышался стук засова, и Красен без всякой опаски заговорил:

– Здравия тебе, Дубравуш, и долгих лет жизни.

Спаске показалось, что чудотвор то ли глумится над пришедшим, то ли подшучивает над ним. А ведь прибывший был, наверное, очень богат и знатен, если приехал в сопровождении сотни верховых.

– Я бы никогда не переступил порог твоего дома, – раздался сильный, певучий голос гостя. – Но я должен видеть девочку-колдунью.

Спаска постаралась успокоить себя: у нее довольно силы, чтобы уничтожить всю гвардию Храма, а не только сотню всадников.

– Мне лестно принять тебя здесь, – весело ответил Красен. – Но, чтобы не пугать ребенка, войди, пожалуйста, один. Я даю тебе слово, что в моем доме никто не причинит тебе вреда.

Спаска не поняла, о каком ребенке идет речь…

– Дорого ли стоят обещания злого духа?

Гость назвал чудотвора злым духом? Спаска совсем растерялась… Но незнакомец все же зашел – по коридору зазвенели подковки на его сапогах. Если Красен его впустил, значит, опасаться нечего?

– О Предвечный… Мне это снится? – отчетливо шепнул Волче за спиной, и Спаска оглянулась.

Его взгляд метался по сторонам, и Спаска с ужасом поняла, что он пробует встать.

– Нет, Волче, не надо… Не шевелитесь, пожалуйста, не надо! – Она бросилась к его изголовью, положила руки ему на плечи.

Дверь распахнулась: Волче смотрел не на Спаску, а на вошедшего и снова подался вперед, зажмурившись от боли и бессилия…

Гость переступил через порог, и Спаска оглянулась, не зная, как его встретить. Это был белокурый молодой человек в ослепительно белых одеждах, аристократически тонкий, высокий и красивый. Наверное, она напугала его своим злобным взглядом, потому что гость замер на пороге и покачал головой.

– Что вам здесь нужно? – Спаска почувствовала себя неловко, стоя перед ним на коленях, поднялась, поправляя платье, и прикрыла Волче спиной. – Я не позволю вам…

Волче глухо застонал, и она осеклась. За спиной гостя показался Красен.

– Что же ты встал, Дубравуш? Проходи…

– Я не так представлял себе дочь Змея, – пробормотал незнакомец и добавил, снова покачав головой: – Богиня… Даже в этом простом платье – богиня…

Волче застонал снова, Спаска оглянулась и увидела слезу, выкатившуюся на висок из зажмуренного глаза…

Гость шагнул вперед, вслед за ним вошел и Красен.

– Не бойся меня, прелестное дитя, – свысока улыбнулся незнакомец. – Я хорошо знаю и уважаю твоего отца.

– Моего отца многие знают и уважают, – ответила Спаска, продолжая злиться из-за того, что гость потревожил Волче.

– Богиня… – снова восторженно проговорил гость. – С таким достоинством говорить со мной может только богиня.

Наверное, он в самом деле был очень знатен – и повадкой напоминал убитого князя Нравича, который когда-то встречался с отцом в Волгороде. Спаску это не смутило: Милуш тоже был знатен, но это не мешало отцу относиться к нему запанибрата. Скорей всего и с этим Дубравушем отец не церемонился.

– Спаска, – раздался шепот Волче, и она поспешно к нему оглянулась. – Это Государь…

Он сердился! Спаска не знала, плакать ей или смеяться: он хотел встать, приветствуя Государя! И теперь сердился на нее – потому что она не проявила должного уважения… Она вздохнула с облегчением: значит, Волче не испугался гостя, значит, опасаться нечего.

– Я надеюсь, Государь не требует, чтобы тяжелобольные исцелялись и вскакивали с постели при его появлении. – Она улыбнулась и покосилась на высокородного Дубравуша.

– Разумеется, нет. – Дубравуш ответил улыбкой на ее улыбку и прошел за стол, к креслу. – Красен, лицо этого тяжелобольного кажется мне знакомым…

– Это мой друг и помощник, Волче Желтый Линь. Капитан твоей армии, если я не ошибаюсь.

Дубравуш наморщил лоб, задумавшись, и тут же обрадованно воскликнул:

– Вспомнил! Скорпион! Скорпион на ладони! Блестяще! Мой первый легат был восхищен сообразительностью и отвагой. И я рад, что могу поблагодарить верного мне человека лично. Я хотел заплатить за это предупреждение золотом, но мой первый легат сказал, что деньгами не платят за преданность. Надеюсь, мой подарок тебя не разочаровал?

Волче силился ответить, но слова застряли у него в горле от волнения.

– Дубравуш, это был хороший подарок, – ответил за него Красен. – А Волче не стоит волноваться и много говорить. Он в самом деле любит своего Государя и не раз это доказал. Кстати, письмо о покушении возле Соляного Вражища тоже написал он.

– Я ничего не путаю, это благодаря ему девочка смогла уйти из башни Правосудия?

– Да, именно так, – кивнул Красен.

Спаска, уверенная, что ее освободил Вечный Бродяга, с тревогой посмотрела на Красена:

– Как… разве…

Красен не обратил внимания на ее слова. Она взглянула на Волче, но он смотрел не на нее, а на своего Государя.

– Я не забуду этого, – сказал Дубравуш. – Я нуждаюсь в верных мне людях и ценю их. Но, Красен, правильно ли я понял: этот человек ваш друг и помощник?

– Ты понял правильно, – кивнул Красен, весьма довольный собой. – Но если хочешь, чтобы я оставался влиятельным союзником, а не просто союзником, не надо со свойственной тебе прямотой кричать об этом на каждом углу.

– Скоро на моей земле чудотворы не будут иметь никакого влияния, – усмехнулся в ответ Дубравуш. – Но я ценю союзников независимо от их влиятельности.

– Пока эти времена не наступили, влиятельные союзники тебе гораздо нужней. Но не забывай, я лишь союзник, а не единомышленник. Я желаю добра этой земле, но не считаю, что твое стремление к войне станет добром для твоих подданных.

– Я сам буду решать, что станет добром для моих подданных, – высокомерно ответил Дубравуш. – Об этом я и пришел говорить с девочкой… С Темной богиней.

Он приподнялся и кивнул Спаске – будто поклонился – и добавил:

– Раз мои враги провозглашают себя Добром и светом, было бы закономерно обратиться к силам тьмы, чтобы их одолеть…

– И о чем же ты намерен говорить с Темной богиней? – насмешливо спросил Красен.

– Чистое небо над Хстовом – лучшее свидетельство того, кто на самом деле несет этому миру добро и свет. Если вы бывали в восточной части города, то видели, какое строительство развернуто вокруг Тихорецкой башни. Сегодня оно будет закончено. Теперь Тихорецкая башня – самая высокая в Хстове, выше храма Чудотвора-Спасителя. Я хочу, чтобы девочка колдовала именно там, на глазах всех жителей Хстова. Я приказал существенно расшить верхнюю площадку и обнести ее ограждением, дабы искусный стрелок не мог выстрелить в колдунью. Я хочу, чтобы это стало торжественным ритуалом, не менее красивым, чем представления, разыгрываемые в храмах.

Красен вздохнул и взглянул на Дубравуша исподлобья:

– Это будет концом моей карьеры здесь…

– Меня не беспокоит ваша карьера, – усмехнулся Государь. – Пока что я, Дубравуш Хстовский из рода Белого Оленя, правлю этим городом.

– Однако девочка оказалась в моем доме, а не в твоем дворце. Ты, хозяин Хстова, и пальцем не шевельнул, чтобы ее освободить. И, заметь, я не сказал «нет», я лишь подумал о последствиях этого шага для меня. Я не готовился к открытому противостоянию с… моим руководством. Меня или отзовут, или убьют.

Спаска подумала, что в этом случае доктор Назван больше не придет к Волче…

– Я не сделаю ничего, что может повредить господину Красену, – тихо сказала она.

Дубравуш посмотрел на нее удивленно.

– Но ведь это то, чего так хотел твой отец… Или ты не дочь Змея?

– Еще мой отец хотел, чтобы я изучала естествознание и вышивала шелком. Но я – это не мой отец.

– Ты так благодарна Красену за спасение? – ласково улыбнулся Дубравуш.

– Я благодарна ему за спасение Волче. – Спаска вскинула голову.

– Погоди, Дубравуш. Я не сказал «нет», – снова вздохнул Красен. – Этого хотел не только Живущий в двух мирах. Этого хотел я. Когда я видел вихри над замком Сизого Нетопыря, я уже думал об этом. Помнишь, Волче? Мы с тобой смотрели на закат со Змеючьего гребня?

– Я помню… – ответил тот хрипло.

– Я готов рискнуть.

– Нет… – еще тише сказала Спаска. – Я не хочу, чтобы вы рисковали…

– Но почему? – удивился Красен.

– Подумайте, что станет с Волче, если вас отзовут или убьют… – еле слышно выговорила она.

– За это не беспокойся, – сказал Дубравуш. – О безопасности Волче могу позаботиться и я.

– У вас нет лекаря, который умеет творить чудеса. – Она коротко и зло взглянула на Государя, и Волче заметил этот взгляд. Он сердился, и Спаске почему-то радостно было это видеть, и смешно немного, будто это негодование свидетельствовало о его выздоровлении, возвращении к привычному образу мыслей. Она иногда с ужасом думала, что от невыносимых страданий люди часто теряют рассудок…

– Я… скажу ей… потом, – обратился Волче к Государю, словно извиняясь за Спаску. – Что так нельзя. Я объясню ей…

– Безродный капитан армии будет учить Темную богиню, как надо говорить с Государем? – усмехнулся Дубравуш.

Пожалуй, он вовсе не собирался задеть Волче, просто нашел это забавным, но Спаска усмотрела в его словах высокомерное презрение. И это в ответ на благоговение Волче, на его преданность и любовь?

– Не смейте никогда говорить с Волче… так… – Она едва не задохнулась гневом.

И напомнила себе курицу-наседку, прикрывающую крыльями цыпленка, когда присела на колени у его изголовья – защитить, спрятать, оградить…

Волче взглянул на нее недовольно и сказал спокойно и тихо, как маленькой:

– Ты говорила, в нашем доме все будет по-моему… Будь добра, относись к Государю с должным уважением.

Он считал, что так правильно… Фраза оказалась для него непосильно длинной, он прикрыл глаз и несколько раз глубоко вдохнул.

– Не сердитесь, – ответила Спаска. – Я… буду почтительна с Государем, если… вы говорите, что так надо.

– Воистину богиня: она ни во что не ставит власть и богатство, но преклоняет колени перед мужеством и твердостью духа, – улыбнулся Дубравуш, глядя на Спаску. Она кротко опустила взгляд, раз уж так хотел Волче. – Красен, я бы хотел поговорить с девочкой без вашего присутствия.

– Ты хочешь, чтобы я вышел? – Господин Красен смерил его взглядом. – Не слишком ли бесцеремонная просьба?

– Нет, не слишком.

– Не будем препираться по пустякам. – Красен поднялся. – Но не забудь, что с моей стороны это лишь любезность, оказанная гостю.

Он вышел и плотно прикрыл дверь, Дубравуш же дождался, когда стихнут его шаги.

– Скажи, ты можешь разрушить храм Чудотвора-Спасителя? – спросил он нетерпеливо.

Спаска подумала.

– Это зависит от моего доброго духа. Я не могу предугадать, сколько силы от него получу. А на это нужно очень много силы.

– Я хочу разрушить все храмы в Хстове. Ты поможешь мне?

– Я… не знаю… – Спаска растерялась. – Я должна быть уверена, что Волче ничто не угрожает…

– О Предвечный… – Дубравуш закатил глаза. – Ну хочешь, я захвачу в плен этого лекаря, который творит чудеса, чтобы он ни на шаг не отходил от твоего Волче?

– Нет. Этого я не хочу. – Спаска снова послушно потупила взгляд, а потом покосилась на Волче.

– Она поможет, – вдруг сказал он Государю.

* * *

Проводив Дубравуша, Крапа вернулся в гостевую комнату мрачней тучи. Разумеется, он слышал, о чем Государь говорил со Спаской. И конечно, он помнил предупреждение Живущего в двух мирах о катастрофе и предполагал, что рано или поздно она случится, но ему и в голову не пришло, что от него хоть сколько-нибудь будет зависеть срок ее наступления. Крушение храмов Хстова резко уменьшит приток энергии в Обитаемый мир, и эту брешь аккумуляторные подстанции прикроют ненадолго. По сути, крушение храмов Хстова – это или падение свода, или его значительное сужение. Это конец Обитаемого мира, его процветания и богатства. Вряд ли Дубравуш понимает это, даже если и знаком с энергетической моделью двух миров.

Крапа всегда считал, что разумный компромисс лучше непримиримого конфликта, так же как худой мир лучше доброй ссоры. И целью своей всегда видел поиск компромиссов. Собственно, вставая на сторону Исподнего мира, он искренне считал, что ничем не вредит Обитаемому миру, его людям, разве что идет против неразумной и разрушительной политики чудотворов.

Выбор, который предстояло сделать, казался ему чудовищным… Надо или немедленно сообщить о планах Государя в Тайничную башню, или… или промолчать – и это уже не предательство интересов клана, это предательство своего мира, его ни в чем не повинных жителей. Знать о надвигающейся катастрофе и не предупредить? Не сделать ничего для ее предотвращения? Он знал, какой приказ последует за предупреждением: убить девочку-колдунью. Убить Дубравуша. Любой ценой – в этом случае чудотворы за ценой не постоят.

Взывать к совести чудотворов смешно – они пятьсот лет плевали на людей Исподнего мира, с чего бы им изменить свою политику? Да еще и в ту минуту, когда от Исподнего мира исходит реальная угроза…

Уговаривать Дубравуша бессмысленно – что ему за дело до людей Верхнего мира, которые обирали его землю пять веков подряд? Людям Исподнего мира есть за что ненавидеть Верхний мир, есть за что ему мстить. Невинные жертвы одной стороны против невинных жертв другой… Нет, Крапа был не готов выбирать между ними.

Как ни странно, самочувствие Желтого Линя заметно улучшилось после появления Государя: как когда-то (всего месяц назад!) тот радостно удивлялся солнечному ожогу, полученному по неосторожности на Змеючьем гребне, так и теперь с восторженной улыбкой объяснял что-то Спаске. Крапа расслышал только последние слова:

– …неужели не привиделось?

– Да нет же, все так и было. – Спаска тоже улыбалась, и Крапа не мог не чувствовать ее радости, не понимать ее. Да и сам, глядя на улыбку Желтого Линя, растрогался едва не до слез.

Будь парень сейчас здоров, карьера при Государе была бы ему обеспечена, лучшего начала и придумать нельзя… Но Крапа не обольщался: если все пойдет хорошо, кости срастутся не раньше чем через год, и еще неизвестно, сможет ли Желтый Линь ходить и двигать руками.

Если бы он управлял миром, в нем бы не было Храма… Он так сказал… И теперь, когда Государь собирается сделать то, чего ему так хотелось, разве что-нибудь убедит Желтого Линя в том, что это неправильно?

Если рухнет свод, что станет с шансонеткой из ресторана в Славлене? Такая простая история любви… Мелодия снова закружилась в голове – и теперь была окрашена совсем другим смыслом. Да, рано или поздно свод все равно рухнет, но вдруг это произойдет неожиданно для всех? И Йока Йелен не сможет прорвать границу миров? Речь не идет о том, чтобы предотвратить катастрофу, – лишь предупредить о ней. Впрочем, если Йока Йелен не прорвет границу миров, предупреждать о ней бессмысленно – Внерубежье убьет всех. И тогда Исподнему миру тоже придет конец – не сразу, но придет… Даже если рухнет Храм, останутся Надзирающие, имеющие физиологическую потребность отдавать энергию в Верхний мир.

И тогда Крапа вспомнил: судья Йелен. Неподкупный депутат Верхней палаты, оболганный, униженный, но не отказавшийся от своих принципов. В отличие от Хладана, его заботит будущее простых людей Обитаемого мира.

Поздним вечером, сидя в столовой с книгой за чашкой кофе, Крапа прислушался непроизвольно к тихому голосу девочки, не отходившей от Желтого Линя ни на шаг, – дверь в гостевую комнату была приоткрыта, потому что открывать окно Спаска боялась.

– А я вот вам сказку расскажу, раз вам не спится.

– Расскажи, – тихо ответил Желтый Линь.

– Только вы не смейтесь. Я про вас сказку расскажу, можно? Я ее давно сочинила, еще в замке.

Наверное, он кивнул, а Крапа подумал вдруг, что Спаска – дочь сказочника и могла унаследовать от отца способности к сочинительству. Крапа с улыбкой достал из внутреннего кармана самописку и открыл книгу на последних пустых страницах. Он, конечно, знал стенографию, но пожалел, что записывать придется самому, без помощи самого лучшего секретаря Млчаны…

Сказка, рассказанная дочерью Живущего в двух мирах своему жениху

(записана К. Красеном с ее слов 21 августа 427 года от н.э.с.)

Однажды хозяин хрустального дворца сильно осердился на Волче-сын-Славича за то, что тот не захотел уйти на покой и поселиться в хрустальном дворце, хотя хозяин отдавал за него дочь. Волче очень любил дочь хозяина, но знал, что кроме него никто не сможет защитить границы. «Тогда убирайся и не смей тут появляться, – сказал хозяин. – Раз война тебе дороже моей дочери, вот и воюй, а о ней забудь». Волче сел на коня, кликнул свое войско и умчался прочь. Хозяин подумал и решил отдать дочь замуж за кого-нибудь другого. Он объявил по всем землям, что тот, кто совершит самый героический подвиг, возьмет в жены его дочь.

Первым прибыл царевич из рода Белого Оленя. Он привез с собой много золота, а ради подвига убил на охоте огромного вепря. Он был жутко красивый, весь в белом. Хозяин велел ему обождать других женихов.

Вторым был царевич из рода Красного Медведя, у него было только серебро, но подвиг его понравился хозяину больше: он сразился с быком и победил. Он был не очень красивый, но сильный и здоровый.

Больше царевичей пока не приезжало, а все остальные женихи совершали какие-то мелкие подвиги. А пока все ждали новых женихов, в хрустальный дворец проник злой дух и украл дочь хозяина. И хозяин дворца решил: пусть Белый Олень и Красный Медведь отправляются на поиски его дочери, кто ее спасет, тот на ней и женится.

Волче в это время охранял границы и, конечно, слышал о двух знатных женихах. Он даже хотел сам приехать и еще раз посвататься, но не знал, какой подвиг выбрать. Убить медведя – оскорбить Красного Медведя, убить оленя – оскорбить Белого Оленя.

И вот однажды ночью он стоял в дозоре и смотрел, не идет ли враг. Как вдруг услышал шум позади – это злой дух нес дочь хозяина по воздуху, а она плакала и звала на помощь. Волче тут же поднял свое войско и приказал скакать за злым духом.

Они скакали целый день и целую ночь, как вдруг перед ними разверзлась пропасть. А вместо моста лежало только одно толстое бревно. Волче велел своему войску переходить пропасть по бревну, но некоторые испугались и не пошли. Так одна треть войска повернула назад, а Волче поскакал дальше.

И снова они скакали целый день и целую ночь, как вдруг перед ними появился темный лес. И еще одна треть войска заблудилась в этом лесу, а Волче поскакал дальше.

Три дня и три ночи скакали они за злым духом и прискакали на границу миров. А чтобы ее перейти, нужно было перебраться через огненную реку. Тут все остальные тоже испугались, и даже конь Волче испугался и не пошел через мост над огнем – а мостик был хлипкий, совсем узкий и шаткий. Но Волче не испугался. Один раз мост под ним даже сломался, но он удержался за поручни и спасся, только немножко обжегся.

И шел он за злым духом по чужому миру еще десять дней и десять ночей. Пока не пришел в царство злых духов. Там было очень страшно. И если бы Волче там поймали, то могли и убить. Поэтому ему пришлось идти только ночью. А еще ему очень хотелось есть и пить, а добыть еду у злых духов он не мог. И вот он пришел к высокой башне, где злой дух спрятал дочь хозяина – на самом верху. Он сначала думал, что злой дух хочет на ней жениться, но потом подслушал разговор и понял, что злой дух хочет ее убить, ее кровью полить землю, и тогда на этом месте вырастет ягода, которую съешь и станешь бессмертным.

Ночью, когда все спали, Волче пробрался в башню и даже украл ключи у стражника. Открыл темницу, но обратно идти было опасно: дочь хозяина плакала от радости, громко всхлипывала и могла разбудить стражу. Но у Волче была с собой веревка, он помог дочери хозяина спуститься вниз через окно и хотел спускаться сам, как вдруг проснулась стража. Они связали Волче и наутро хотели убить вместо дочери хозяина. Он притворился, что согласен. А убивать его должен был самый главный злой дух. Волче дождался, когда тот появится, а потом сбросил веревки, которые развязал ночью, выхватил саблю и набросился на главного злого духа. Они сражались три дня и три ночи, но Волче его победил и убил. После этого другие злые духи побоялись с ним сражаться. Он взял дочь хозяина и отправился в обратный путь.

Добрались они до огненной реки с шатким мостиком, а вдвоем по нему не пройти – он сломается. Волче, конечно, дочь хозяина послал вперед – ведь злые духи боялись его, а не ее.

А в это время Белый Олень и Красный Медведь только-только добрались до этой огненной реки. Тут они сразу все поняли и сговорились Волче погубить. И как только дочь хозяина выбралась на берег, так они разрубили мостик, он провалился в реку и сгорел. И Волче остался за границей миров, а они схватили дочь хозяина и поскакали в хрустальный дворец.

Пробовал Волче перейти реку вброд, но только обжегся напрасно, а мог бы и сгореть. Долго он тужил, сидя на берегу, как вдруг видит – летит змей. Это был дикий змей, а не как татка… Трехголовый. Волче сделал петлю на веревке (а у него с собой была веревка) и накинул змею на все три шеи сразу. Да, я не сказала: Волче был очень сильный, гораздо сильней всех. Он за веревку притянул к себе змея, сел ему на спину и полетел. Всем известно, что змеи могут спокойно перелетать через границу миров… Летел он, летел – и над лесом пролетел, и над пропастью. Видит, уже впереди показались Белый Олень и Красный Медведь. Волче их хотел обогнать, но тут увидел, что к границе приближается огромное вражеское войско. А его войско против них совсем маленькое и боится нападать, хочет сдаться. Выхватил он саблю и прямо на змее напал на врагов. Его войско увидело своего предводителя и тоже кинулось в бой. Долго бились они с врагами, но разбили их и прогнали. Но пока Волче сражался, Белый Олень и Красный Медведь уже доскакали до хрустального дворца. А дочь хозяина так испугалась и устала, что была в беспамятстве. Нет, это они так сказали, а на самом деле они опоили ее зельем, чтобы она не могла говорить. Им-то что, немая жена даже лучше. Хозяин дворца уже стал судить и рядить, с кем из них свадьбу играть, и выбрал Белого Оленя, а Красному Медведю взамен хотел отдать полцарства. Уже сладили все и начинается свадьба, гости собрались.

И тут все смотрят – летит Волче на трехголовом змее. Змей страшный, а Волче еще страшней – с саблей. Испугались тут и Белый Олень, и Красный Медведь, стали у него прощения просить. И признались, что опоили дочь хозяина зельем. И хозяину всю правду рассказали. Хозяин был добрый, он велел Белого Оленя и Красного Медведя не убивать, а только прогнать прочь. Узнал он и про огромное войско, которое разбил Волче на границе. И нашел зелье, чтобы дочь его опять заговорила. Она сразу отца стала просить за Волче ее отдать. Тот подумал и согласился. Но Волче все равно во дворце не остался, а выстроил на границе большой дом с садом и крепость поставил, чтобы враги до этого дома не добрались. И стали они жить-поживать и добра наживать.

21 августа 427 года от н.э.с. Исподний мир

Крапа не пожалел, что записал рассказ девочки: трудно сказать, является канонический сюжет достоинством или недостатком сказки, но Крапа нашел ее скорей трогательной, чем интересной. И, понятно, не сказки отца легли в основу грез девочки, а деревенские сказки, которые из поколения в поколение бабки рассказывают внукам. Ребенок, совершенный ребенок – ей бы играть в куклы… Как целомудренно, непорочно ее воображение отражает грубую реальность – будто очищает от скверны. Где еще неокрепшая детская душа найдет прибежище, как не в сказке?

Вспомнился ее ледяной, совершенно спокойный взгляд в тот миг, когда она перечисляла нужные ей яды. И хладнокровие, с которым она бросила комок энергии в нагромождение валунов, преградившее ей дорогу, – убила целившегося в нее стрелка. Не говоря о последствиях взрыва на подступах к замку Чернокнижника. И против этого наивное: «Там было очень страшно» и «гораздо сильнее всех»…

21–22 августа 427 года от н.э.с.

В клинике доктора Грачена чудотворы имели целый флигель, куда не заглядывали другие врачи, но Инда опасался вмешательства Вотана, более его никто не интересовал. И конечно, он взял с экспертов подписку о неразглашении, но все равно не вполне им доверял – все же Вотан был их прямым начальником.

Горен, оказавшись во флигеле, почувствовал себя немного уверенней (он явно боялся снова оказаться в клинике, но высокая цель спасения Обитаемого мира заставляла его преодолеть страх) – Инда и с него взял подписку о неразглашении, но понимал при этом, что от Йеры Йелена парень секретов таить не станет. Впрочем, сидя в Надельном и помалкивая, Горен чудотворов совершенно не интересовал. Его кликушество, в отличие от выступлений судьи, в самом деле иногда пугало народ – люди гораздо больше верят «пророкам», чем научно обоснованным прогнозам, – но Горена довольно напугали лечением и тюрьмой, чтобы он не высовывался.

Инда не лез в дела мозговедов с докторскими степенями и не вслушивался в их объяснения, однако не спешил покинуть клинику.

Первая попытка – наскоком, как назвал ее один из экспертов, – ничего не дала. Несмотря на готовность Горена к экспериментам, которую мозговеды считали немаловажной, шли часы, а результата не было. Инда не мог убить столько времени на ожидание и отправился домой, потребовав вызвать его телеграммой, если что-то прояснится.

Мозговеды не обещали результата, и кроме их стараний был только один способ узнать тайну «громовых махин»: перейти на первую ступень посвящения и получить доступ к материалам ковченских исследований.

Инда вложил в отчет Афрану все, на что были способны его хитрость, внутреннее чутье и честолюбие. Он убедительно доказывал децемвирату необходимость обрушить свод, и сделать это в ближайшее время – как только Йока Йелен будет способен прорвать границу миров. Нет, он не скрежетал зубами и от злости не сжимал кулаки, но иногда прикрывал глаза и вдыхал поглубже, будто перешагивая невидимый барьер. Ребенку очевидно, что начинать надо с прорыва границы миров, – никто не даст стопроцентной гарантии, что Йоке Йелену это удастся. Но тогда, по расчетам Инды, Афран пострадает ничуть не меньше Славлены, а то и больше, потому что стоит ближе к границе свода, чем Славлена. Потому что его не защищает Беспросветный лес. Его смоют гигантские волны, порожденные подземными толчками, и эти волны не уйдут в Исподний мир с прорывом границы миров. И Инда выдумывал, выдумывал убедительные доказательства, почему сперва надо отключить аккумуляторные подстанции и только спустя несколько часов позволить действовать Йоке Йелену.

Он примерно определил и время, и место «правильного» прорыва границы миров – в Исиде, неподалеку от Тайвы. Он понимал, что должен обосновать свое предложение иными причинами, нежели смещение зоны наибольших разрушений на север, но чтобы у децемвирата не осталось сомнений: Инда стоит на стороне Афрана.

До вечера никаких телеграмм он так и не получил, и не было никакого смысла стоять над душой мозговедов в ожидании результата, но Инда все равно вызвал авто и поехал в клинику.

Напрасно: ему пришлось ждать еще несколько долгих часов. Он успел хорошо поужинать и вернуться, и снова ждал – дело шло к полуночи, когда наконец к нему вышел один из экспертов.

– Это еще не результат, Хладан… Но пока мы больше ничего не можем сделать. Я бы предложил повторить эксперимент через неделю…

– Сначала результат, каким бы он ни был…

Эксперт протянул ему расшифрованную часть стенограммы.

На конверте не было адресата, письмо начиналось словами: «Милостивый государь». Далее Горен разглядел первые несколько строк: «Волею судьбы мне стала известна информация, которая, возможно, скрыта от Вас по причине ее чудовищности для судьбы Славлены и Северских земель. Я давал обещание не раскрывать эту информацию кому бы то ни было и предупрежден о последствиях ее разглашения. Но, несмотря на смертельную для себя опасность, считаю необходимым поставить вас в известность…»

На этом запись обрывалась. На самом интересном, разумеется, месте… Инда зло посмотрел на мозговеда, будто тот был в чем-то виноват.

– Ну? – спросил он тихо.

– Дальше нет расшифровки стенограммы, мы посчитали это не таким важным. На этом месте в кабинет заглянула тетка Грады Горена, и он спрятал письмо в ящик. Она сообщила, что дядя оставил для него срочную записку.

– Это вранье. Горен вам солгал.

– Горен не может солгать, он в магнетическом трансе. Но, возможно, это ложное воспоминание, оно не первое, мы столкнулись с тремя такими же.

– Так почему бы вам не разобраться и с четвертым? – спросил Инда, стараясь не повышать голоса.

– У Горена при попытке вспомнить возникает сильнейший приступ головной боли, возможен удар. Снять головную боль мы смогли медикаментозно, но от удара это не спасет, и даже наоборот – он может произойти неожиданно, и тем неожиданней, чем слабее будет боль. Вы же не хотите, чтобы Горен умер?

– Мне все равно, если честно. Главное, чтобы он прежде вспомнил, что там было написано дальше.

– Сомневаюсь, что это возможно сделать немедленно. Надо подождать немного, очистить его организм, провести профилактику…

– Сколько?

– Не менее недели хотелось бы… Иначе он в самом деле может умереть, ничего не рассказав. Мы и так поступаем вопреки принципу «не навреди». Не принимаем во внимание дальнейшее здоровье Горена, только его жизнь.

– Эту ответственность я уже взял на себя. И, уверяю, ваша совесть может быть чиста: жизнь Горена и его будущее – ничто в сравнении с этой информацией. Его добрый папа предсказал ему смерть в огненной реке, а потом продемонстрировал, как это выглядит на самом деле. Думаю, Горен хочет какой-нибудь другой смерти, а я всего лишь добиваюсь, чтобы та же участь не постигла всех жителей Славлены. Неделя – это непозволительно долго!

– Хладан, шесть дней. Это самое малое.

Инда поморщился.

– Хорошо. Пусть будет шесть дней. Но держать его здесь я опасаюсь.

– Но…

– Никаких «но». Запишите ваши рекомендации и выдайте нужные лекарства – за ним будет присматривать другой… врач…

Слово «врач» Инда выдавил с трудом – боялся усмехнуться. Но если Вотан узнает о проведенном эксперименте, убить Горена в клинике ему не составит труда. А вот убежище в Надельном придется поискать…

* * *

Йера никак не думал застать гостя в собственной библиотеке и даже испугался, когда Сура сообщил, что его ожидает господин чудотвор.

– У вас прекрасная библиотека, судья, – сказал тот, едва Йера перешагнул порог – и узнал в госте Крапу Красена, чудотвора из Исподнего мира.

– Спасибо, – сдержанно ответил Йера, вспомнив их бессмысленный разговор в ресторации.

– Вы подробно изучили энциклопедию Исподнего мира? – улыбнулся чудотвор. – Я прочел некоторые ваши статьи…

– Достаточно подробно, чтобы усомниться в основном постулате теоретического мистицизма.

– Основного постулата теоретического мистицизма не существует. Это красивые и умные слова для нечудотворов, – с некоторым вызовом произнес Красен и сел возле журнального столика. – У меня к вам будет просьба, судья. Когда мы с вами закончим разговор, не могли бы вы отвезти меня в Храст? Я по известным причинам не могу вызвать служебное авто, а на последний поезд боюсь не успеть.

– Да, конечно, – удивленно согласился Йера.

– Я пришел к вам как к председателю думской комиссии. И хотя в понедельник вы отчитались о проделанной работе, думаю, еще один ваш доклад Дума выслушает.

– Возможно, – уклончиво ответил он.

– В скором – очень скором – времени чудотворы не смогут удержать свод.

– Вы это знаете наверняка или только предполагаете? Какие доказательства я могу предоставить Думе?

– В ближайшие недели, а то и дни, одна маленькая девочка, о которой вам наверняка говорил ваш сын, разрушит храм Чудотвора-Спасителя. Это не только главный храм Хстова, но и важнейший храм Исподнего мира. За этим последуют крушения еще нескольких крупных храмов, что сократит приток энергии на наши подстанции. Возможно два варианта: либо чудотворы резко сожмут свод – а это потеря нескольких крупных городов, либо… свод рухнет.

– Погодите… Откуда вы знаете? Про девочку? Мне казалось, Югра Горен…

– Ей это предложил сделать Государь, и она дала согласие. Я присутствовал при этом разговоре.

– Не может быть… – Йера обомлел. – Погодите, вы это говорите серьезно? Это не пророчество, не предположение? Это свершившийся факт?

– Еще не свершившийся.

– Я ведь ехал сюда и думал, – рассеянно пробормотал Йера, – думал передать в Исподний мир… Думал просить девочку… Ведь это жестоко, господин чудотвор, вы так не считаете? Ведь ни в чем не повинные люди…

– Просить девочку бессмысленно, так же как и Государя. Только отец мог бы отговорить ее от скоропалительного решения, но я не знаю, где его искать. Вы знаете, где сейчас находится ваш сын?

Йера усмотрел подвох в словах Красена: не для того ли он пришел сюда, чтобы разузнать местонахождение Йоки? Впрочем, если это известно Инде…

– Я не знаю, – ответил Йера, вздохнув. – Я сам хотел его найти.

– Постарайтесь это сделать. Передайте Живущему в двух мирах… Змаю… что́ задумал Дубравуш… Государь. Я написал ему письмо. Если ваш сын не готов прорвать границу миров – это смерть. Смерть всего мира, обоих миров. Если у него получится – это страшная катастрофа, жертвы и разрушения. В любом случае людей надо эвакуировать заранее, в одночасье такое не делается. Я уверен, что у чудотворов есть планы эвакуации, – Дума должна потребовать, чтобы эти планы немедленно начали осуществляться. Даже если катастрофы удастся избежать.

– Но как я смогу убедить в этом Думу? Скажу, что ко мне пришел чудотвор Крапа Красен и рассказал нелепую историю об Исподнем мире? Почему сами чудотворы не начнут действовать?

– Чудотворы будут действовать в ином направлении: они убьют Дубравуша и девочку, даже если для этого им потребуется взорвать царский дворец, – с горечью сказал Красен и усмехнулся, глядя Йере в глаза.

Йера не имел никаких оснований доверять чудотвору. Но… его визит, его просьба, его слова были странными, никак не укладывались в представления Йеры о политике чудотворов. И… статьи в энциклопедии Исподнего мира… Проникнутые тем же чувством вины, тем же сопереживанием, тем же желанием восстановить справедливость…

И он рассказал чудотвору все, что знал об убийстве Югры Горена. Красен слушал внимательно, кивал, и лицо его становилось все мрачней.

– Дума не поверит в пророчество. – Йера развел руками. – Дума не поверит и вашему рассказу. Чтобы надавить на чудотворов, нужны основания понадежней…

Даже Ветрен не поверит – у него иные цели, никакие планы эвакуации людей его не интересуют.

– Солгите. Подкупите десяток экспертов, которые напишут документ о несостоятельности новых аккумуляторных подстанций, они строились в спешке. А главное – приложите к докладу фото, во что превратился Магнитный. Их наверняка можно купить у десятка журналистов. Эти фото убедят Думу быстрей, чем любой документ, – после этого никто не станет интересоваться его подлинностью.

– Меня считают сумасшедшим… Мне не поверят… – покачал головой Йера.

– Судья, в данном случае паника лучше, чем ее отсутствие. Паника заразительна. Славлена слишком велика по сравнению с Хстовом, а там мы часто прибегаем к роспуску слухов… Не знаю, сработает ли это здесь.

– Но ведь кроме Северских земель есть и другие страны…

– Если эвакуация начнется у нас, она начнется по всему Обитаемому миру. Судья, мне не на кого больше уповать, только на вас. Вы, возможно, самый честный человек в Славлене…

* * *

Крапа не удовлетворился разговором с судьей. Будто пытался переложить свою ответственность на чужие плечи. Надо было доложить Хладану… Или Приору Тайничной башни.

Прежде чем направиться в Храст, он попросил шофера заехать в самую дорогую ресторацию Славлены – он приготовился к этой встрече заранее.

Шансонетка, увидев Крапу у входа, улыбнулась, прервала песню и шепнула что-то музыкантам. «Такая простая история любви»… Нет, Крапа не мог отдать Спаску на смерть. Ни ее, ни Желтого Линя, ни Дубравуша. Он дослушал песню с грустной улыбкой, заплатил распорядителю положенную мзду (чтобы тот отпустил девушку на несколько минут) и прошел в каморку музыкантов.

– Скажите, вы верите в мою порядочность? – спросил он, оказавшись наедине с девушкой.

– Пока у меня не было повода в ней усомниться, – улыбнулась та. Ах, как красиво и достойно она умела говорить!

– Вы понимаете, что между нами невозможны никакие отношения? Что я лишь любуюсь вами, но никогда не помыслю о большем?

Она не ответила, и улыбка ее потускнела.

– Я гожусь вам в отцы. Скажите, у вас есть… возлюбленный?

Она покачала головой.

– А близкие? У вас есть близкие?

– Мама, – ответила она растерянно.

– Возьмите и сделайте, как я скажу. Здесь два билета до Натана. На воскресенье. В понедельник вы, возможно, уже не сядете ни в один поезд. Здесь деньги, вы можете остановиться в самой лучшей гостинице в горах и ни в чем не знать нужды. Запаситесь продуктами, – возможно, деньги скоро потеряют свою ценность. И… поверьте, я не хочу ни подкупить вас, ни оскорбить. То, что вы поедете с мамой, должно убедить вас в моем… бескорыстии.

– Но…

– Не спрашивайте меня ни о чем. Просто уезжайте. Вы уедете?

Она поколебалась немного, задумалась, испугалась… Но ответила согласием.

– Вы обещаете?

– Да, я обещаю.

Он доехал до Храста на авто Йелена и поспешил к порталу.

– Крапа! – окликнули его из темноты неподалеку от особняка чудотворов.

Это был Вотан. Судья не знал имени чудотвора, убившего Горена, но Крапа заподозрил именно его…

– Я давно тебя жду, – улыбнулся Длана. – Я хотел спросить, как девочка?

– Ты для этого приехал в Храст из Славлены? – холодно спросил Крапа.

– Нет, я был тут по делам, и мне сказали, что ты где-то неподалеку, потому что не брал авто.

– Я встречался с девушкой. И не хотел, чтобы об этом доложили начальству.

– Ты не ответил на мой вопрос. – Вотан взглянул на Крапу непринужденно, но тот почувствовал напряжение, натянутость.

– С девочкой все хорошо.

– Крапа, ты же лжешь… – Вотан чуть заметно усмехнулся и посмотрел Красену в глаза. Снизу вверх. И была в этом взгляде странная угроза. Длана, в отличие от Живущего в двух мирах, не умел превращаться в рептилий, но Крапе показалось, что на него смотрит удав…

– С девочкой все хорошо, – повторил Красен твердо.

– Ладно. Я скажу иначе. Крапа, не надо никому сообщать о том, что девочка разрушит храм Чудотвора-Спасителя. В случае чего прикройся моим именем.

Красен не стал изображать невинность – боялся переиграть.

– Если девочка в самом деле собирается это сделать, я обязан доложить. С этим не шутят, Длана. Крушение храма – это угроза своду.

– Хладан убьет ее.

– Возможно. Но я не могу принять на себя такую ответственность.

– Ты ее примешь, – кивнул Вотан. – Или тебя отзовут.

– Ты угрожаешь мне?

– Да. Ты остаешься куратором Млчаны до тех пор, пока этого хочу я.

– Попробуй действовать через Явлена, когда меня отзовут, – едва не рассмеялся Крапа.

– Красен, посмотри на меня… – сказал Вотан тихо, и что было после этого, Крапа не помнил…

* * *

Проторчав полночи в клинике, Инда не выспался, а встреча с судьей была назначена на одиннадцать утра, уже в Брезене. И судья прибыл на нее без опоздания.

Движение вдоль границы свода пока было затруднено, но на полноприводных вездеходах вполне возможно. Инда выбрал верхнюю площадку, чтобы заодно посмотреть, как ведет себя Внерубежье. Судья к нему присоединился, но предпочитал молчать. И тоже смотрел за пределы свода: то с ужасом, то завороженно, то с затаенным чувством собственной правоты. Приходилось держаться за поручни обеими руками – вездеход мягко переваливался с боку на бок, его потряхивало не только на ухабах – земля ощутимо дрожала здесь.

А когда они проезжали мимо аккумуляторной подстанции, Йелен коротко вскрикнул от удивления, увидев, как прямо на них несутся черные воронки смерчей – и, наткнувшись на свод, скользят по дуге, пока не уйдут в небо.

– И когда была построена эта подстанция? – неожиданно поинтересовался он у Инды.

Инда едва не расхохотался ему в лицо. Но подумал, что некрасиво смеяться над убогим.

– Не так давно. Новые подстанции совершенней тех, что ушли наружу. Потери меньше, а емкость прежняя, – с готовностью ответил Инда. Об этом писали в газетах.

– Чудотворы уверены в их надежности?

– Йера, это однозначно проблемы чудотворов, а никак не Государственной думы.

– Мне бы очень хотелось, чтобы проблемы чудотворов не стали внезапно проблемами всего Обитаемого мира… – пробормотал Йера и отвернулся.

Инда, пожалуй, хотел того же, но на слова Йелена только усмехнулся. Разъяренный зверь бесновался за вязкой скорлупой свода, Инда слышал его рык и телом ощущал ярость, сотрясавшую землю. Нет, он не мог смириться с обрушением свода. Даже если бы Славлена устояла, даже если бы в действие был приведен самый справедливый, оптимальный план. Нет, искать другой выход надо до последней минуты.

Дальнейший путь прошел в молчании.

Открывать Йелену местонахождение группы наблюдателей Инда поостерегся и направил вездеход прямо к лесной резиденции профессора Важана, надеясь на неожиданное появление и переполох в лагере противника, – рычание разъяренного зверя заглушало вой магнитных камней вездехода.

– А помнишь, Йера, как мы заглянули к Важану в то чудное майское воскресенье? И какой славный пикник нас там ожидал? – Инда улыбнулся.

Судья насупленно кивнул.

Переполоха не случилось: когда ехать до домика оставалось не более минуты, из-за деревьев показалась фигура оборотня. Он помахал вездеходу рукой, будто узнал Инду, – Инда ответил тем же.

Сказочник снова скрылся за деревьями, и когда вездеход остановился, встречать Инду вышел не только оборотень, но и Важан, и его дворецкий-хирург, и Цапа Дымлен, и Йока. Впрочем, последний все же вышел встретить отца, но при этом оставался довольно вялым и имел безразличный вид.

– Здравствуйте, господа, – непринужденно поприветствовал гостей профессор. – Милости прошу. И извините за скромный прием – мы здесь живем без особенной роскоши.

– Какая неожиданная встреча, Инда, – усмехнулся оборотень. – А Йеру Йелена ты взял, чтобы он в случае чего защитил тебя от восьмиглавого змея?

Инда не удостоил его ответом.

Никакой плетеной мебели (как на площадке для пикников в усадьбе Важана) на полянке перед крыльцом не было, да и прохладный августовский день не располагал к посиделкам на свежем воздухе, – профессор пригласил гостей в дом, в скромную столовую-кухню с грубо сколоченным дощатым столом и тяжелыми неудобными стульями.

Инда приписал столь радушный прием не столько прибытию Йелена, сколько опасениям сказочника за свою дочь, но тот смотрел на Инду спокойно и даже немного весело, вместо того чтобы превратиться в змея и убить ненавистного врага.

– Итак, доктор Хладан, я слушаю: что за дело привело вас ко мне в дом? – торжественно начал профессор, усевшись за стол.

Инда не стал ломаться.

– Буду откровенным, господин Важан. Вчера мое начальство потребовало от меня прогноз: когда же наконец Йока Йелен сможет прорвать границу миров? Я уже говорил, что считаю вас одним из самых знающих людей Славлены, а потому и решил получить у вас консультацию на этот счет.

Важан смерил Инду тяжелым взглядом, испытующе посмотрел на Йоку и откинулся на стуле.

– Я не строил прогнозов, господин чудотвор, и не производил расчетов.

– Инда, я восхищен твоей прямотой, – вклинился в разговор сказочник. – Кстати, как поживает моя дочь? Надеюсь, ее хорошо кормят?

– Если честно, этим я не интересовался, но обещаю выяснить, – в тон ему ответил Инда.

Йока сел за стол рядом с отцом, но смотрел не на Инду, не на Важана – в окно с откинутой занавеской. Взгляд его был отрешенным и каким-то мутным.

– Вас интересует его физиологическая возможность прорыва границы миров или какой-то иной прогноз? – уточнил профессор.

– Исключительно физиологическая возможность. Ну и психологическая готовность, конечно.

Йока медленно перевел взгляд на Инду, но смотрел будто сквозь, на стенку за его спиной.

– Я прорву границу миров, Инда, – сказал он негромко и равнодушно. – Я уже сейчас могу это сделать.

– Вот как? – Инда постарался ему улыбнуться.

– Мальчик обольщается, – после недолгой паузы объяснил профессор. Если бы не эта точно выдержанная пауза, Инда мог бы с чистым сердцем сказать, что профессор лжет. Впрочем, и точность ее наводила на мысли об игре. – Можете смело докладывать своему начальству о его психологической готовности, хотя… Сегодня такая готовность есть, а что будет завтра – я не знаю. Йелен иногда впадает в меланхолию и перестает верить в свои силы.

– А что касается физиологической возможности? – нагло переспросил Инда. Откровенность Важана немного коробила. Он словно угрожал чудотворам!

– Сейчас он способен взять около трети того, что необходимо, – спокойно ответил профессор. – Однако речь не только о количестве принятой энергии, но и о скорости приема и отдачи.

– Вы знаете энергию, необходимую для прорыва границы миров? – уточнил Инда.

– В разных местах она различна. Очевидно, место для прорыва нужно выбирать там, где граница миров истончается. Например, здесь, а тем более за пределами свода, ее не сможет прорвать никто и никогда.

– И вам известно такое место?

– Пожалуй, это Речинские Взгорья, то место, где Вечный Бродяга появился на свет, – там имеется существенное истончение.

Инда был немного обескуражен ответами Важана, они мало походили на угрозу… Больше на предложение мира. Но Важан еще не видел контурных карт…

– Профессор, вы не боитесь, что чудотворы помешают этому плану? – Инда постарался сохранить серьезность.

– Право, они не самоубийцы, – усмехнулся Важан, и Инда понял: он, очевидно, имеет в виду прорыв границы миров после падения свода. Но профессор и представить себе не может, что́ на самом деле задумали чудотворы.

– Я в полной мере ценю вашу откровенность, – кивнул Инда.

– Доктор Хладан, нам нет смысла играть в кошки-мышки. Ваши люди ежедневно наблюдают за Йеленом, из чего я делаю вывод: ваше начальство считает, что я для него лучший наставник, нежели кто-то другой. Мне бы не хотелось, чтобы вы или ваши люди ошиблись в прогнозах: в данный момент Йелен вряд ли сможет прорвать границу миров. Сколько еще времени потребуется на его подготовку, мне трудно сказать. Не забывайте, это эксперимент. Я не могу быть уверен, что у Йелена нет предела «емкости». А тем более – предела «емкости» в единицу времени. Динамика в данном случае не позволяет сделать прогнозы, всегда возможны и торможение, и скачок.

Он хитрил. И не было никакого повода обвинять его во лжи – но Инда чувствовал ложь. Не понимал (теперь не понимал), зачем Важану лгать.

– А что, собственно, произойдет, если я ошибусь в прогнозе? – улыбнулся Инда.

– Если вы ошибетесь в прогнозе, мы все погибнем, – ответил Важан.

– Инда, профессор имеет в виду ошибку не только в меньшую, но и в большую сторону, – улыбнулся оборотень.

– В таком случае мне бы хотелось услышать чуть более конкретное мнение профессора. Через месяц? Через год? Через десять лет?

– Я могу это сделать завтра… – с некоторым презрением, не глядя на Инду, сказал Йока.

– Я хотел услышать мнение профессора. – Инда улыбнулся ему – вотще, Йока на него так и не взглянул.

– Давайте выберем некий компромисс… Между моим мнением и мнением Йелена. – Важан замолчал и задумался. Повисла долгая неловкая пауза, но профессор все же принял решение, и решение это далось ему нелегко. – Не раньше чем через три месяца. Надежней – четыре.

Инда кивнул. Он понял, почему Важан хитрит. И мысленно уже набросал отчет в Афран.

– Йока, профессор сомневается в твоих силах, – ласково сказал он Йелену, чтобы получить подтверждение своих догадок.

Йока снова повернул голову к Инде и на этот раз посмотрел ему в глаза, а не на стенку за его спиной.

Нет, это был не тот Йока, которого Инда впервые встретил в гостиной Йеленов. И не тот, с которым он говорил в колонии. Если бы Инда увидел этот взгляд четыре месяца назад, в конце апреля, он бы сказал, что на него смотрит Враг – именно так, с большой буквы. Месяц назад он бы назвал его гомункулом с бесконечной емкостью, но не мальчиком, не человеком. А теперь…

Его глаза с черным ободком вокруг радужки (как у росомахи) втягивали в себя, засасывали, словно трясина, нет – словно черная воронка смерча… Инда на миг ощутил смертную тоску: ему не суждено горсткой пепла кружить над каменной пустыней. Йелен убьет разъяренного зверя, утопит в болоте Исподнего мира. Смертная тоска Внерубежья – вот что это было…

– Боюсь, профессор, что не нам с вами предстоит выбирать компромисс, – пробормотал Инда. – Со мной, как видите, прибыл председатель думской комиссии… Он, насколько мне известно, набросал официальное обращение. К силам Зла.

Инда не смог удержать кислой усмешки.

– Я слышал, оно уже не абсолютно? – напустив на себе делано серьезный вид, осведомился сказочник.

– Господин… – Инда кашлянул, – Охранитель. Тебя так, кажется, здесь называют?

– Примерно, – кивнул сказочник.

– Расследуя смерть некоего Югры Горена, думская комиссия получила информацию о том, что свод рухнет не благодаря Врагу и Чудовищу, как предрекал нашему миру Стойко-сын-Зимич Горькомшинский из рода Огненной Лисицы, а по воле молодой девушки. И нетрудно догадаться, о какой девушке идет речь.

– Наверное, тоже из рода Огненной Лисицы? – осклабился сказочник. – Какое интересное совпадение. Но, Инда, как же девушка из Исподнего мира может разрушить свод? Да еще и находясь в руках храмовников?

– Я думаю, может. И не надо прикидываться дурачком, ты прекрасно знаешь, что твоя дочь вовсе не в руках храмовников, иначе бы меня уже не было в живых. Ума не приложу, кто и как сообщил тебе об этом, но факт остается фактом: я еще жив. Думаю, судья посвятит вас в подробности дела Югры Горена, но я считаю своим долгом уведомить тебя… Вас всех. Светлая мечта профессора о компромиссе длиной в четыре месяца осуществится только в том случае, если я не достану и не убью твою дочь в ближайшие дни. Тогда, возможно, у Йоки будет необходимая отсрочка – чтобы прорвать границу миров и при этом остаться в живых. Я ведь правильно вас понял, профессор? Вы хотите добиться именно этого? Выбора я вам не предлагаю, но кое-что для предотвращения этого печального конца вы можете предпринять. И, пожалуй, на этом разрешите откланяться.

Инда поднялся, давая понять, что разговор окончен. Дошел до двери. Но, подумав, все же вернулся и положил на стол несколько листков из планшета – доведенные до ума прогнозы Пущена. Не только чудовища отстегивают чудотворам мудрость с барского плеча – иногда и чудотворы могут кое-что подкинуть чудовищу.

В отчете Инда написал, что Йока Йелен с большой вероятностью сумеет прорвать границу миров прямо сейчас, а профессор Важан добивается только одного: чтобы мальчик при этом остался в живых. Инда долго думал, стоит ли сообщать об этом децемвирату, ведь эта информация ускорит обрушение свода. Но в конце концов решил, что лгать в его положении глупо и опасно, лучше, получив доступ к ковченским документам, действовать убеждением.

Инда постарался сделать так, чтобы из отчета было видно: не только профессор, но и он, Инда, знает, для чего в Афране нужен этот прогноз.

* * *

Йера с нетерпением ждал отъезда Инды. Он думал, что Йока ведет себя так странно в присутствии чудотвора. И конечно, с отъездом Инды поведение Йоки немного изменилось – он взял Йеру за руку и сказал:

– Пап, я очень рад, что ты приехал. Правда, рад.

Но взгляд его так и остался затуманенным, отстраненным. Казалось, ему совсем неинтересно то, что происходит за столом (а в столовую теперь вышли все обитатели домика в лесу). Он никак не реагировал ни на рассказ Йеры об убийстве Югры Горена, ни на сообщение о его последнем пророчестве.

А вот Змай радостно хлопнул себя по коленке.

– Ух ты! Моя дочь разрушит храм Чудотвора-Спасителя! Я мечтал об этом всю свою жизнь, и надо же…

Йера посчитал, что шутки в этой ситуации не вполне уместны, и передал ему пухлое письмо от Красена. Змай бежал глазами по строчкам и кое-что зачитывал вслух.

– Вот… Взорвала пороховой склад и укрепления храмовников на подступах к замку… Здорово! …Ага, Нравуш все же решил жениться… Профессор, а вы не хотите? Жениться никогда не поздно, уверяю вас…

– Избавь меня от этих глупостей, – фыркнул Важан.

Однако вскоре шутить сказочнику расхотелось.

– Йока Йелен, ты помнишь Славуша?

– Учителя? – не поворачивая головы переспросил тот.

– Ну да, учителя. Чудотвора.

– Я не знал, что он тоже чудотвор, – равнодушно сказал Йока.

– Он… спас кроху. И теперь прикован к постели.

– Почему? – с тем же безразличием спросил Йока.

– Стрела перебила ему позвоночник. Черута, а ты не знаешь, с этим можно что-нибудь сделать? Я имею в виду, в хорошей клинике, за хорошие деньги…

– Боюсь, это безнадежно, – вздохнул дворецкий. – Если в самом деле поврежден спинной мозг.

Змай молча продолжил чтение и через некоторое время выговорил:

– Ох, мать твою ети… Йока Йелен, у меня больше нет своего человека в гвардии…

– Его убили? – На этот раз Йока посмотрел на Змая, но без любопытства.

– Почти, – мрачно ответил Змай. – Ох, кроха… Я знал, что все это плохо кончится. Как в сказке: не хотела пойти замуж за молодого красивого Йоку Йелена, теперь пойдет за одноглазого калеку… Увы, в здоровых красавцев калеки превращаются только в сказках. Жаль, Инда уехал. Убить не убил, но попинал бы изрядно…

– Ты же не хотел отдавать ее за гвардейца, – проворчал Йока.

– Теперь она меня не спросит. Да и я, по-честному, теперь не могу ему отказать – только на коленях просить, чтобы он пощадил мою дочь и избавил от этого замужества.

Он снова уткнулся в письмо, а через некоторое время довольно улыбнулся.

– Моя дочь познакомилась с Государем! Даже не знаю, может, мне появиться в Хстове, вдруг он сделает ей предложение? Такая партия нравится мне гораздо больше… – Он снова побежал глазами по строчкам. – Ага, все же разрушит храм… Йера, твой Югра Горен угадал. А я-то считал себя главным пророком в двух мирах.

Он не торопясь сложил письмо и спрятал в карман. Посмотрел на Йеру. По сторонам. Снова на Йеру.

– Йера Йелен, ты, я так думаю, хотел просить Исподний мир о снисхождении? Об этом я тоже мечтал много лет.

Йера кашлянул, понимая неуместность и бессмысленность этого шага.

– У меня есть обращение… От имени Думы… Я взял на себя смелость… – Он полез за пазуху в поисках составленной бумаги.

– О, от имени Думы! – Сказочник растянул губы в улыбке. – Когда-то это снилось мне по ночам. Особенно после падения Цитадели, когда я увидел сотни чумных трупов, наваленных штабелем в логе Змеючьего гребня… Или когда нашел в окрестностях Къира крепость с кинскими мальчиками… Знаешь, Йера, я мечтал, как люди Верхнего мира упадут нам в ноги и будут умолять о снисхождении. Наверное, это минута моего триумфа, как ты думаешь?

Йера вздохнул.

– Храмовники искалечили возлюбленного моей дочери с обыденной для Исподнего мира жестокостью. Когда-то они убили ее мать и деда. Эпидемия оспы унесла жизнь ее старшего брата и сестры. Ее друг и учитель Славуш по их вине никогда не будет ходить. Ей только что исполнилось четырнадцать, и что, кроме страшных смертей, она видела в своей маленькой жизни? Чтобы удержать ее на привязи, Инда Хладан отдал приказ перебить ей колени. И если бы не ее гвардеец и не Йока Йелен… – Змай поморщился. – Имею ли я право просить ее о снисхождении к Верхнему миру, вот о чем я думаю, Йера. Имею ли я право просить об этом ее «героя»? Красен не посмел.

Йера потупился – он хотел, чтобы эту отповедь услышал весь Обитаемый мир.

– Я понимаю, – еле слышно выговорил он. – И… Я хотел просить… за Йоку. Хотя бы за Йоку…

– Пап, ты чего? – Йока не улыбнулся, но обозначил улыбку. – Не надо за меня просить. Если я захочу, я просто не дам ей энергии на разрушение храмов, только и всего.

– Йелен, – кашлянул Важан, – ты полагаешь, что готов принимать подобные решения?

– Да нет же, профессор, – усмехнулся Йока. – Я лишь хотел сказать, что Спаска разрушит храм с моего согласия. И просить за меня нет смысла.

Сказочник вдруг обхватил виски руками и застонал.

– Я же говорил – жребий, – выговорил он с перекошенным лицом, обращаясь к Важану. – И здесь жребий… Ни ты, ни я удержать Йоку Йелена не сможем. Он даже не понял, зачем ты распинался перед Индой, – «три месяца, а лучше четыре»…

– Все я понял, – фыркнул Йока, очевидно подражая Важану. – Профессор надеется, что я научусь впитывать линейные молнии так же, как шаровые. Он думает, этому можно научиться… Зря вы не сказали Инде правду, профессор.

– Я лучше тебя знаю, что говорить, а о чем помалкивать, – проворчал Важан.

– Змай, ты же ждал этого столько лет! И что теперь? – Йока заметно оживился. И… Йеру покоробило сравнение – так пьяница приободряется при виде бутылки… – Что ты опять разнылся про жребий?

– Разнылся? – Сказочник в упор посмотрел на Йоку. – Значит, разнылся… Я понимаю твое непременное желание умереть как можно скорее, но что будет, если ты все же не прорвешь границу миров с первой попытки? Или ты думаешь, у тебя их будет несколько? Спешка хороша при ловле блох, Йока Йелен. Ты погубишь оба мира, если что-то пойдет не так!

– Помолчи! – резко оборвал его профессор. – Йелен, я не из тех учителей, которые станут внушать ученикам уверенность в себе, – она чаще оборачивается излишней самоуверенностью. Но в данном случае я скажу: это не твоя ответственность. Не ты погубишь оба мира, если ошибешься. Их погубили давно и без твоего участия. Ты – лишь попытка их спасти. Попытка, не более. Шанс. Мне бы хотелось использовать этот шанс как можно верней. А потому прислушивайся иногда к моим словам. Даже к тем, которые я говорю чудотворам.

– Но если Спаска разрушит храмы, все равно больше ничего не останется… – криво и победно усмехнулся Йока.

– По всей видимости, да. И сейчас твой Охранитель решает довольно сложный этический вопрос: стоят ли его вековые чаянья твоей жалкой жизни. Одна твоя жизнь – против столь масштабного для его мира начинания. Как ты считаешь, положа руку на сердце, стоит ли ею рискнуть? С точки зрения Охранителя?

– Конечно стоит!

– Тогда почему он колеблется? Как ты думаешь?

– Он боится, что у меня с первого раза не получится прорвать границу миров!

– Чушь, – фыркнул профессор. – Просто он не готов рисковать чужими жизнями. Он жалеет тебя, Йелен. Относись к этому с уважением.

– А не надо меня жалеть! – Йока сузил глаза и прокатил желваки по скулам. – Не надо!

– Хорошо. Я и сам не склонен никого жалеть, – профессор вздохнул. – Охранитель не может принять решения, хоть он и распинался сейчас перед судьей. Тогда его приму я.

Он помолчал и оглядел присутствующих, задержав взгляд на лице Йеры. Потом развернул плечи и заговорил снова – не торжественно, но… официально.

– Если границу миров не прорвать теперь, то пройдет совсем немного времени, и прорывать ее будет бессмысленно: Внерубежье наберет столько силы, что и прорыв границы миров не спасет Обитаемый мир от полного уничтожения. Уже сейчас нам грозят колоссальные разрушения и огромные жертвы. И с каждым днем их потенциальное количество растет. Каждый день, который увеличивает шансы Йелена выжить, будет стоить нашему миру жизней ни в чем не повинных людей. Пусть девочка рушит храм, когда это удобно Исподнему миру, – я уверен, это не чья-то придурь, а спланированная операция. Йелен, поскольку ты не можешь узнать, на какой день назначена эта операция, ты должен ежедневно сбрасывать девочке столько силы, сколько возможно – и для нее, и для тебя. Никаких экспериментов, которые могут ей помешать. Свод рухнет не в тот же день, пройдет не меньше недели, прежде чем нехватка энергии станет заметна, – в это время мы и займемся экспериментами. Судья, вы можете донести это решение до Государственной думы, я готов составить официальный документ.

– Погодите… – забормотал Йера, потрясенный сказанным. – Погодите, но…

Он не знал, с чего начать. Йока – прежде всего Йока! Конечно, профессор в чем-то прав, и жизнь Йоки ничем не лучше жизней других людей, того же Грады Горена, например, но… Но разве можно так?

– Погодите… – Йера вытер испарину, выступившую на лбу. – Я хочу спросить… По какому праву? Нет-нет, я не осуждаю, это не риторический вопрос… Но Дума пожелает узнать, отчего вдруг один из лидеров партии консерваторов диктует условия всему миру?

– Отчего вдруг? – Уголки губ профессора чуть приподнялись. – Вероятно, я сейчас скажу невозможно циничную вещь, судья, но вам придется ее выслушать и передать Думе. И обращаюсь я к вам сейчас как к председателю думской комиссии, которой положено было выяснить это и донести до общественности. Так вот, я, Ничта Важан, мрачун, доктор прикладного оккультизма, профессор истории Славленского университета, один из видных деятелей консервативной партии, создал гомункула, способного прорвать границу миров. Напротив меня сидит мое детище – простите, судья, именно мое. Рядом со мной смотрит в потолок Охранитель, существо, способное в любую минуту превратиться в восьмиглавое чудовище. Может быть, кто-то осмелится оспорить мое решение? Может, у кого-то достанет силы сразиться с чудовищем? Или принять удар мрачуна от Вечного Бродяги? Сейчас его удар убьет и чудотвора.

– Правда, профессор? – вклинился в официальный монолог Йока.

– Помолчи, Йелен. Вполне возможно, – отмахнулся Важан и продолжил: – Имея силу на своей стороне, я беру на себя ответственность не препятствовать обрушению свода и способствовать прорыву границы миров в случае его обрушения.

– Погодите, профессор… – тихо сказала сидевшая за столом женщина с зобом. – Но… Это позволит чудотворам объявить мрачунов абсолютным злом и удержаться у власти…

– Чудотворам не занимать способностей держаться у власти, госпожа Вратанка, – повернулся к ней Важан. – А мрачуны и так объявлены абсолютным злом. В эту формулировку поверят. Если и дальше разглагольствовать о том, что чудотворы не могут удержать свод, люди снова будут надеяться на их чудеса. Угрозы, исходящей от абсолютного добра, никто не испугается. Угроза абсолютного зла вызовет панику, чудотворы будут вынуждены начать эвакуацию.

– Но, профессор… – начала госпожа Вратанка, однако тот не дал ей договорить.

– Сейчас не время думать о далеком будущем и не время делить власть. Я беру на себя ответственность за чужие жизни – и хочу обойтись минимумом жертв. Это заявление – мой подарок чудотворам, будь они прокляты…

Из Брезена Йера направился в Надельное, к Горену, – как минимум справиться о его здоровье. Впрочем, ему необходимо было поделиться с кем-то произошедшим в домике возле свода. И хотя Изветен редко говорил Йере то, что ему хотелось услышать, все равно разговоры с магнетизером успокаивали и приводили мысли в порядок.

Лицо Горена было серым, он заговаривался и с трудом складывал слова, хотя делал вид, что бодр и здоров. Изветен еще внизу сказал Йере, что проведенный над Градой эксперимент больше напоминает опыты на животных.

– Я говорил ему, что этот чудотвор просто подцепил его на удочку, наплел красивых слов, – пожаловался магнетизер. – Но он мне не поверил.

– Изветен, вы городите чушь… – выговорил Града.

– Конечно, быть спасителем мира гораздо приятней, чем облапошенным дурачком, – проворчал тот. – Ничего, кроме информации, этого чудотвора не интересует.

– Вы сами рассказали ему о цитате из дневника, – заметил Йера. – Зачем?

– Я, возможно, был неправ. Я думал, что эта цитата, наоборот, прояснит для него что-нибудь и ему не потребуются воспоминания Грады.

– Изветен, как вы не понимаете! – стуча зубами, отчаянно начал Горен. – Нет никакой разницы, хорош Хладан или плох! Он хочет узнать то, что пытался сказать мой отец! И, в отличие от вас, он не распускает сопли. Отец понимал, что может умереть, но его это не остановило. И меня не остановит тоже.

– Ох, Града… Ты же никогда не любил чудотворов. С чего вдруг доктор Хладан тебе так понравился?

– Потому что он действует против других чудотворов! Это же очевидно, Изветен!

– Это вовсе не очевидно.

Йера, чтобы прервать их бессмысленный спор, рассказал о встрече с Важаном.

– Как вы думаете, Изветен, теперь они начнут эвакуацию? Если в понедельник я сообщу о заявлении профессора?

– Думаю, да. Но не надейтесь, судья, что об этом немедленно узнает вся Славлена. Мне кажется, они объявят об эвакуации часа за два до ее начала. Иначе толпы сметут вокзал до того, как к платформам подадут поезда. Организовать перевозку миллионов людей – это не так просто…

– А я думаю, чудотворам просто нет никакого дела до этих миллионов! – неожиданно для себя вспылил Йера. – Не сомневаюсь, о себе они позаботятся… Давайте спорить, Изветен, в день, когда рухнет свод, в Северских землях не будет ни одного чудотвора!

– Я согласен с судьей, – сказал Горен, только что защищавший Инду. – Принимаете пари, Изветен?

– Ну, так уж и ни одного… – Изветен улыбнулся в усы. – Я знаю людей, судья, и не обольщаюсь. Но пари приму.

– Звонка, а ты? Со мной или с Изветеном? – ревниво спросил Града.

– Я согласна со Жданой.

– Ты что, все еще веришь в любовь чудотворов к людям, что ли? – презрительно хмыкнул Града.

Их совершенно неуместный, беспечный разговор вывел Йеру из себя. Здесь, в тихом уютном дачном поселке, с девушкой под боком, под опекой Изветена (и без абсента) Горен совсем успокоился и растерял свои прежние страхи. Сутки пребывания в клинике его спокойствия не поколебали. А ведь теперь речь шла о настоящей угрозе! Изветен пояснял это тем, что страхи человека, особенно навязчивые, никак не соотносятся с реальной опасностью, но Йера видел другую причину: Града гораздо меньше стремился к медитациям. Как сказал доктор Чаян, экстатические практики вредны для нечудотворов, и, бросив ими заниматься, Горен немедленно пошел на поправку.

– Но ведь надо, надо что-то делать! – эту фразу Йера выкрикнул в пространство.

– Вы уже сделали то, что могли, судья, – вздохнул Изветен, – и сделали немало.

24–25 августа 427 года от н.э.с.

Ответа из Афрана все не было; не то чтобы Инда сильно переживал, даже наоборот – повышение связало бы ему руки. Вотан приложил немало усилий к тому, чтобы дочь оборотня осталась в живых, из чего следовало, что стратегический план чудотворов включает не только планомерное обрушение свода. Стратегия простирается и дальше – на много лет вперед. Как всегда. Не только обрушить свод – а обвинить в этом мрачунов и Исподний мир. И обвинение это будет дорого стоить Обитаемому миру: иссякнет приток энергии, что существенно сократит время полного обрушения свода. Даже если предположить, что за жалкие несколько дней можно эвакуировать в безопасные районы всех (что Инде представлялось сомнительным), разрушения будут страшней и пройдут глубже.

Он поднял все недавние доклады Явлена (больше напоминавшие доносы на Красена) и нашел интересный факт: доктор Назван – по просьбе Красена он в последние дни регулярно бывал в Исподнем мире. И конечно, мог пользовать «дедулю» – Стоящего Свыше, но что-то (наверное, доклады Явлена) подсказывало Инде: нет, Назван бывает там с другой целью.

В Храст Инда выехал ближе к ужину…

Дом доктора стоял неподалеку от портала, что Инду нисколько не удивило. По меркам чудотворов – скромный дом в натанском стиле середины прошлого века: ухоженный (вылизанный) садик, плющ, непринужденно увивший каменную ограду, решетчатые рамы и обилие кровель, пересекающихся под причудливыми углами.

Дверь открыла кухарка, но вслед за ней тут же появилась жена доктора, вытиравшая руки о передник, – судя по запахам из кухни, Названа ждал непревзойденный десерт. Госпожа Названка была приветливой, улыбчивой и говорливой и сама проводила Инду в кабинет мужа.

Вокруг стола в гостиной с шумом носились дети – слишком много для одной семьи, – и Инда решил, что их крики помешают разговору, но опасения оказались напрасными. Видимо, Назван принимал пациентов и на дому, потому что имел просторную приемную и два кабинета – врачебный и рабочий.

Назван прекрасно помнил встречу с Индой в Исподнем мире, представляться не пришлось. Однако визиту этому доктор вовсе не обрадовался.

– Все эти дети – ваши? – с улыбкой спросил Инда, чтобы завязать разговор.

– Нет, – с вызовом ответил Назван. – Трое наши, а двое – дети кухарки и садовника.

– Но… мне кажется, это несколько нарушает традиции клана…

– Через четыре дня наши дети уедут в школу. – Доктор сжал губы. – А пока не вижу ничего предосудительного в том, что они играют с детьми прислуги.

Нехорошее получилось начало…

Нет, Назван не отрицал, что в последние дни бывал в Исподнем мире вовсе не для лечения верхушки Храма. Но Инда не ожидал, что доктор едва ли не каждый день встречается там с дочерью оборотня!

– Удивительно способная девочка. Волшебница. – Доктор восхищенно покачал головой.

– Колдунья, – мрачно поправил Инда.

– Колдуны мало отличаются от нас, чудотворов, доктор Хладан. Но я не об этом – я о ее способности подбирать и дозировать лекарства. Любая наша клиника взяла бы ее к себе с радостью.

– Наши клиники, слава Предвечному, руководствуются жесткими инструкциями, а не полагаются на сомнительную интуицию.

– Иногда стоит положиться и на интуицию. Особенно если нет выбора.

– Вы знаете, что это за девочка? Вы представляете себе, с кем имеете дело? – спросил Инда – разговор не клеился.

– Да, конечно. Но я врач и не лезу в политику.

– Это не политика. По моим сведениям, именно девочка станет причиной обрушения свода. А это угроза тем детям, что так весело играют у вас в гостиной. И вашим, и детям вашей прислуги.

Назван поднял глаза, и Инда увидел в них неприкрытую ненависть.

– Хладан, это правда, что вы отдали приказ перебить девочке колени?

– Да, это правда. – Инда не стал юлить, выдержал тяжелый взгляд доктора – тот первым опустил глаза.

– Вы чудовище, Хладан… Вы… хотя бы раз видели ее?

– Да вы там все с ума посходили? – фыркнул Инда. – Ладно молоденький Сребрян, но вы – взрослый мужчина, отец большого семейства…

– Не надо обвинять меня в непристойностях, девочка всего на два года старше моей дочери. – Назван сузил глаза, и Инда понял, что рискует получить по зубам – несмотря на служебное положение.

– Я вовсе не обвиняю вас в непристойностях, я имею в виду совсем иное. Как-то странно она действует на чудотворов, все готовы защищать эту девочку ценой если не жизни, то карьеры.

– В этом нет ничего удивительного. Когда в детстве я слушал нянины сказки, я именно так представлял себе прекрасную царевну. Это архетип, который не так просто встретить в жизни. Палачи Хстовской башни Правосудия не слушали в детстве сказок, Хладан. И вы, наверное, тоже. Иначе вам бы не пришло в голову совершить… такое…

– Оставьте эту демагогию. Когда девочка выходила из башни Правосудия, погибло одиннадцать человек. Еще пятнадцать умерли от ран, а трое останутся калеками. И, насколько мне известно, это не первые ее жертвы. Но не это главное: девочка станет убийцей ваших детей. Можете и дальше лелеять счастливые воспоминания о детстве, оборотень недаром называет себя сказочником – он и дочь свою сделал сказкой.

– Оборотень – это Живущий в двух мирах? – переспросил Назван.

– Называйте его как хотите.

Разговор не клеился. Инда надеялся на цинизм, присущий врачам, – а нашел сентиментальность почище, чем у Красена. Впрочем, Красен – дипломат, он ее просто скрывает, доктор же говорит со свойственной врачам прямотой.

– Вам ли не знать, как важно правильно именовать объект? – усмехнулся доктор. – Есть разница между Врагом и Вечным Бродягой, между чудовищем и Охранителем, мрачуном и добрым духом, чудотвором и злым духом, отнимающим у людей сердца… Так вот вы, Хладан, – злой дух, а я – чудотвор. Волшебник, который творит чудеса.

– Хватит. Я пришел передать вам приказ: вы должны вывезти девочку из Хстова. И, насколько я понимаю, вам это не составит труда.

– Я вам не подчиняюсь. Я подчиняюсь доктору Вотану.

– Это приказ Приора Северской Тайничной башни. – Инда блефовал, но был уверен, что Приор его поддержит.

– Я не стану выполнять этот приказ.

– Станете. Если хотите, чтобы ваши дети остались в живых.

– Меня трудно напугать абстрактным падением свода.

– А я говорю не об абстракциях. Через четыре дня ваши дети уедут в школу. И один Предвечный знает, что с ними может там случиться. Впрочем, здесь, в Храсте, они тоже не будут в безопасности.

Инда снова блефовал. Но Назван был далек от политических игр клана и, судя по выражению его лица, поверил в блеф.

– Вы чудовище, Хладан… – повторил он тихо и зло.

– А вы – нет? Вы обрекаете всех нас на страшную смерть. Я лишь хочу защитить свой мир и людей этого мира. И если вам не страшно, поезжайте в Брезен, посмотрите, куда теперь течет Лудона, – у вас не останется никаких сомнений в моей правоте.

Раздражение помешало Инде привести более веский аргумент: безопасность самой девочки – в Хстове ее могут убить.

Домой Инда вернулся около полуночи, где его ждала телеграмма от Приора. День был слишком тяжелым (и слишком неудачным), и просьба явиться в Тайничную башню окончательно выбила Инду из колеи. Но он пошел, уверенный, что речь пойдет о повышении, и снова – в который уже раз за последние дни! – ошибся.

Никакой радости от пешей прогулки Инда тоже не испытал – осенний холод волнами шел от земли, лето догорело, и казалось, что не осталось ничего… Ничего хорошего.

А Приор все так же сидел в зимнем саду в окружении цветов, фруктов и попугаев… В шелковом халате и с книгой в руках.

– Я надеюсь, что-то действительно важное? – раздраженно спросил Инда.

– Пожалуй, да, – ответил Приор, отрывая глаза от книги. – Завтра Йера Йелен сделает чрезвычайно важное заявление. В думскую комиссию официально обратился профессор Важан. Как мрачун и доктор прикладного оккультизма.

– Вот как?

– Именно так. Он сообщает, что в ближайшее время собирается обрушить свод и прорвать границу миров. И он не блефует, как ты сам понимаешь.

Но еще третьего дня профессор говорил о трех-четырех месяцах… И вряд ли, узнав о пророчестве Югры Горена, стал бы трубить на весь мир о том, что скоро обрушит свод… Значит, это не только пророчество. Значит, он имеет достоверную информацию. Значит… Йелен привез информацию из Исподнего мира. И передать ее могли Назван или Красен, никто больше.

Но зачем? Зачем Важану это сообщение? Инда не сомневался, что Важан мечтает своротить чудотворов, для этого он и создал… гомункула… Вечного Бродягу… Нет, понятно, что без прорыва границы миров Обитаемый мир погибнет, но зачем так прямо заявлять о своем злонамеренном плане? Ведь для всего Обитаемого мира Важан становится монстром номер один! Абсолютное зло в воплощении!

И тут Инда вспомнил: жалкое выступление Йеры Йелена в Думе! О новых подстанциях, которые не удержат свод. Бумага за подписью Важана – более серьезный аргумент, нежели сказка о подстанциях. Важан хочет, чтобы в падение свода поверили… Тщеславие? В тщеславие профессора Инда верил скорей, чем в его человеколюбие. Особенно вспомнив Мирну Гнесенку и ее предшественниц.

– Ты понимаешь, что будет твориться в Славлене, если мы не опровергнем этого заявления? – Приор вздохнул и обернулся на неожиданный выкрик попугая за спиной.

– А разве мы его не опровергнем? – усмехнулся Инда.

– Я запросил Афран телеграфом. Тебе поручено выступить от имени чудотворов, текст у меня с собой. – Приор полез в широченный карман халата.

– Я не люблю публичных выступлений… – поморщился Инда.

– Инда, я получил достоверную информацию о твоем повышении. Не ломайся.

– Этой достоверной информацией мне пудрят мозги больше месяца.

– Всего? Я ждал назначение Приором больше трех лет. А это вторая ступень…

– У нас нет трех лет. Кстати, в какой последовательности Важан говорит о катастрофе? Что вначале – обрушение свода или прорыв границы миров?

– Как в Откровении: сначала рухнет свод.

Инда кивнул. Как в Откровении. Но совсем не так, как в головах обывателей: сначала прорыв границы миров, который приведет к падению свода.

Приор наконец вынул из кармана сложенный вчетверо листок с «опровержением». Инда взял его нетерпеливо, развернул, едва не порвав… Повторять с высокой думской трибуны эту чушь не очень хотелось: чудотворы уверяли общественность, что обрушить свод никому не под силу, а гомункула, способного прорвать границу миров, создать невозможно. Но… обещали повесить мрачуна Важана и уничтожить Врага. А то, что прочесть эту чушь поручили именно Инде, больше напоминало последнюю проверку на лояльность…

– Не проще ли сказать, что заявление Важана – подделка? – кисло спросил Инда.

– Афран против. Я спрашивал об этом. У меня на примете даже был человек, которого можно загримировать под Важана. И обычно мы сами писали тексты выступлений наших людей в Думе. Инда, скоро ты поднимешься на первую ступень посвящения и поймешь, что это значит. А я… могу только догадываться. – Приор грустно улыбнулся и окинул взглядом зимний сад.

Догадываться, в сущности, не о чем: так мило со стороны профессора принять ответственность на себя – как и положено абсолютному злу. Так замечательно укладывается в далеко идущие планы чудотворов!

– Послушай, может, Важан и не блефует, но я догадываюсь, на чем он строит свои планы.

Инда не стал рассказывать о пророчествах Югры Горена, но показал отчеты из Исподнего мира: одно только предположение о том, что девочка, получающая силу Йоки Йелена, может разрушить Хстов, напугало Приора. Нет, не падения свода он испугался – он испугался того, что произойдет это слишком близко к Славлене…

– И что ты предлагаешь? Убрать из Хстова девочку-призрака? – усмехнулся Приор.

– Да. Вотан уже доложил?

– Нет, не Вотан – сам Назван. Я подтвердил приказ, конечно: не выставлять же тебя в дурном свете. Но мне кажется, ты поторопился.

– В Хстове ее убьют храмовники, а это расходится с официальной стратегией максимального сброса энергии. И, возможно, приведет к смерти Йелена.

– Ты же сам еще месяц назад настаивал на том, чтобы ее доставили в Хстов!

– Месяц назад она раскручивала вихри, а это не такое сильное оружие, как направленный удар. И храмовники нас слушать не станут. Им нет дела до стратегии максимального сброса и жизни Йоки Йелена.

– В любом случае пугать Названа не стоило – это неэтично.

– Наплевать. Мне надоели эти высокодуховные сопли. Красен, Сребрян, теперь еще и Назван… Шутник… Все хотят на елку влезть и зад не ободрать. Будь что будет – никто и пальцем не шевельнет, чтобы не отяготить свою драгоценную совесть. Ведь не убить прошу – обмануть!

– Инда, а ты мог бы убить ребенка? – отстраненно и даже мечтательно спросил Приор.

– Да, – жестко ответил Инда.

– В самом деле? Не ради красного словца?

– В самом деле.

– Тогда ты действительно готов управлять миром. – Приор покачал головой. – Когда-нибудь ты войдешь и в децемвират.

– Если будет чем управлять… – проворчал Инда.

Ради денег и власти убивать не стоит. Ни женщин, ни детей. Он подумал вдруг, что Важан опирался вовсе не на тщеславие… Профессор не только готов – он уже управляет миром.

Снова ехать в Храст, да еще и среди ночи, – это было бы слишком… Инда отбил телеграмму о немедленном вызове и Явлена, и Красена в Славленскую Тайничную башню и отправился домой – отдохнуть хотя бы часа три.

Сон не шел. Догадки догадками – у Инды не было доказательств того, что девочка разрушит Хстов. Заявление Важана мог спровоцировать любой другой факт. Красен, даже если что-то знает, никогда об этом не скажет, но вдруг? Ведь это и его мир тоже! Явлен глупей, вряд ли задумывается о судьбах двух миров, но зато выложит все, что ему известно. И будет рыть землю, исполняя приказы Приора. Жаль, жаль, что в этой игре на стороне Инды оказался именно он…

Как только на смену размышлениям приходила блаженная дрема, так сладкое головокружение сменялось ощущением падения, провала. В ушах грохотало Внерубежье, пожирающее Беспросветный лес; словно соломинки, летели по сторонам стволы вековых деревьев, сталкивались с глухим страшным стуком и неслись прямо в лицо – Инда вздрагивал, пытаясь вскинуть руки, и просыпался.

Он не боялся бессонницы, даже любил состояние возбуждения, которое не дает уснуть, – он не думал, что это возбуждение может быть изматывающим кошмаром. И в этом изматывающем кошмаре появилась вдруг картина, нарисованная младшим Гореном: девочка с постриженными волосами перед храмом Чудотвора-Спасителя. Не Хстов – весь Хстов рушить необязательно. Достаточно разрушить храмы.

Как и следовало ожидать, едва Инда заснул нормальным здоровым сном, его тут же разбудил дворецкий: Красен и Явлен прибыли в Тайничную башню.

Они пели в один голос, словно сговорились заранее: девочка нужна Государю как оружие на стенах замка Сизого Нетопыря. Явлен проявлял даже большее рвение, нежели Красен, доказывая это: Особый легион – разведка и контрразведка храмовников – докладывал чудотворам обо всех передвижениях армейских легионов, обо всех письменных и устных распоряжениях Государя, и казалось, что во дворце нет ни одного преданного ему человека – одни шпионы, – настолько хорошо Явлен был осведомлен. Колдовство на стенах Хстова – лишь противовес проповедям Надзирающих, без этого армия Государя могла и развалиться. Три легиона наемников трудно удержать одним только золотом, если они напуганы отлучением от Храма и вечными муками в Кромешной. Странно устроены люди – они непременно хотят воевать на стороне Добра, постоять за Зло с оружием в руках никто не стремится, даже за деньги им это неприятно.

– И что же мешает Государю разрушить хстовские храмы? – едко поинтересовался Инда.

– Страх, конечно, – невозмутимо ответил Красен. – Нескольких дней солнца над Хстовом маловато, чтобы объявить себя новым Добром.

– Красен, Добром объявит себя победитель – когда победит. И совершенно неважно, что об этом думают люди до начала войны.

– В данном случае важно, – возразил Явлен. – Победит тот, кто перетащит на свою сторону как можно больше людей. Крушение храмов в Хстове не прибавит Государю популярности, а, наоборот, оттолкнет множество преданных ему простолюдинов. Нет, он не пойдет на этот шаг. Не теперь. Нужен минимум год – до нового урожая. Нынешний урожай никакое солнце над Хстовом не спасет.

– Опять же, Хстов – это не весь Исподний мир, – добавил Красен. – Крушение храмов приведет к затяжной войне против всех. Государь, конечно, заносчивый мальчишка, но его первый легат не такой дурак, как он.

В один голос! Поют в один голос! Словно отрепетировали доклад заранее. Но Явлен-то не страдает излишней сентиментальностью… Значит, и с ним поработал Вотан?

– Красен, послушайте… – Инда посмотрел в потолок, а потом – по сторонам. – Послушайте… Представьте на минуту, что я прав. Просто представьте. И скажите, какие факты – факты, а не домыслы – противоречат этому моему утверждению.

– Вы полагаете, храмовники будут безропотно взирать, как девочка выйдет на середину площади Чудотвора-Спасителя и начнет рушить храм? Когда все видели, что она устроила в башне Правосудия? Нет, они выставят весь хстовский гвардейский легион, чтобы этого не произошло. А это значит, что Государь для защиты девочки должен выставить два армейских легиона. Столько людей у него в Хстове нет – все они возле замка.

– Девочка сметет хстовский гвардейский легион одним ударом, – поморщился Инда.

– Хладан, простите, но вы ничего в этом не смыслите, – усмехнулся Красен. – Чтобы обезопасить себя, девочке нужно будет сровнять с землей все здания в радиусе прицельной дальности тяжелого арбалета. Убить девочку нетрудно, а вот взять ее живой практически невозможно. При угрозе храму Чудотвора-Спасителя храмовники ее убьют, и, думаю, Государь об этом догадается. Нет, он не станет рисковать жизнью девочки.

– Это снова домыслы, Красен. Домыслы, а не факты.

– Я извиняюсь, но угроза храмам со стороны девочки – тоже домысел, а не факт. – Красен еле заметно улыбнулся – и, как бы он ни стремился скрыть свои переживания, в этой полуулыбке проскользнуло торжество.

– Если мы не примем во внимание этот домысел, нам грозит падение свода, – тихо и зло ответил Инда.

– Нам в любом случае грозит падение свода, – ответил на это Красен. Так же тихо и так же зло.

– С чего вы взяли?

– Вы считаете, что заявление Важана – блеф?

– Откуда вам известно о заявлении Важана, Красен?

– Нам рассказал об этом дежурный возле портала, – невозмутимо пожал плечами тот.

– Скажите, Красен, вы виделись с Йеленом? Со старшим Йеленом, разумеется… – Инда не сразу заметил, что повышает голос.

– Да. И вам известно об этой встрече. Это было… в середине июля, если я ничего не путаю.

– А как вы считаете, где он мог взять экземпляр энциклопедии Исподнего мира? Все тринадцать томов?

– Это был мой подарок, – ответил Красен ничуть не смутившись. Отсутствие смущения вывело Инду из себя, но он тут же понял, что спокойствие Красена, его умение владеть собой в данном случае повернется против него, Инды, стоит ему сорваться. А ведь хотелось обратного – заставить Красена волноваться.

– Очень мило. – Инда сжал губы. – Так значит, вы не виделись с Йеленом в ближайшие несколько дней?

– Нет. – Красен нисколько не боялся смотреть Инде в глаза, и взгляд его был бесстрастным, не принимавшим брошенный вызов.

Ничего не добившись, Инда посоветовал Явлену довести столь важный «домысел» до сведения храмовников и попросил узнать, на какой день Государь мог бы назначить это мероприятие.

Выступление Йеры Йелена Дума приняла в гробовом молчании. Пауза затягивалась, Йера как идиот стоял на трибуне и хлопал глазами, пока не послышались придушенные выкрики с мест:

– Это подделка!

– Провокация!

– Йелен ненормальный!

Инда ждал свиста и топота ногами, но его не последовало. Испугались… На этот раз в самом деле испугались. И сейчас добрые чудотворы, вместо того чтобы рассеять все сомнения обывателей, подтвердят, что это реальная угроза, а не блеф и не подделка.

Ни одного выступления в прениях не последовало – все ждали, что скажут чудотворы. Инда, как мог, смягчил эффект своей речи твердостью в голосе – вдруг кто-то поверит в победу чудотворов? В самом деле, что чудотворам стоит изловить Врага и повесить Важана?

Здесь, в Думе, никто в победу чудотворов не поверил, но в газетах все это прозвучит иначе…

После Инды слово взял лидер консерваторов, Ветрен. Потребовал экспертизы представленной Йеленом бумаги и высказал сомнения в психическом здоровье судьи… Инда хихикнул про себя: вот же прохвост! Пока Йера говорил то, что выгодно Ветрену, тот его защищал, как только прозвучало то, что Ветрен не хотел слышать, так сразу речь пошла о психическом здоровье Йелена! Правильно: прижать чудотворов, чтобы законодательно установить тарифы на энергию, готов каждый владелец завода, а терять доходы из-за паники в Славлене не желает никто.

Слово «эвакуация», которое судья робко уронил в заключительной части своего выступления, никто больше так и не произнес. В самом деле сборище горлопанов – они не только не могут организовать эвакуацию, они не способны даже всерьез о ней заговорить. Чем депутаты Думы лучше своих избирателей?

Давка на вокзалах началась сразу после выхода дневных газет, одновременно выстроились очереди в магазины. Инда думал, что в цене будут только консервы, – нет, практичный северский ум выбрал объектом еще и теплую одежду. Дума не догадалась даже заморозить цены… Впрочем, на случай беспорядков в городе чудотворы имели четкие планы, согласованные с исполнительной властью. Первый приступ паники удалось свести на нет. Но, проехав по Славлене, Инда пришел в ужас: мир рухнет раньше, чем упадет свод, – его сметет перепуганная толпа… Как бы ни был совершенен план эвакуации, а все равно что-нибудь пойдет наперекосяк.

22–28 августа 427 года от н.э.с. Исподний мир

Государь забрал Спаску у господина Красена среди бела дня, когда чудотвор был в Верхнем мире. Видимо, это стало неожиданностью для гвардейцев, потому что их попытка оказать сопротивление четырем армейским бригадам была жалкой и безрезультатной.

Спаску и Волче поселили в роскошных покоях Тихорецкой башни, устроенных именно для них, окружили множеством слуг, лекарей и сиделок, армейцы не только охраняли подступы к башне, но и постоянно крутились возле покоев. Только окна в богатых комнатах были узкими, даже днем там царил полумрак, и приходилось жечь множество свечей, от чего духота чувствовалась еще сильнее.

Красен не обманул, и доктор Назван появился в Тихорецкой башне следующей же ночью и потом снова приезжал по ночам – не каждый день, конечно. И не в карете Красена, как раньше, – Красен опасался, что за ним присматривают люди из Особого легиона. Говорил доктор мало, но Спаска ловила каждое его слово, следила за его лицом, и он иногда удивлялся ее вопросам, полагая, что она умеет читать мысли. А она благоговела перед ним, считая, что его появление – уже чудо и пока доктор приезжает, с Волче ничего не случится. Понимала, что от доктора теперь ничего не зависит, но верила: если он не хмурит брови, не смотрит отрешенно в стенку, не замолкает на полуслове – значит, все хорошо. Он знал гораздо больше Милуша – как все лекари Верхнего мира, – и Спаска жалела, что отец вместо учебников по естествознанию не приносил ей книг чудотворов по врачеванию. Как-то раз она спросила доктора об учебниках, и в следующий раз тот привез ей огромный и удивительно красивый анатомический атлас.

Она колдовала почти каждую ночь, и Государь в самом деле превратил это в величественный ритуал – вихри над башней освещались огнями фейерверков и собирали толпы любопытных.

Волче начал хорошо и с удовольствием есть, приставленный к ним повар исполнял любые их прихоти, а тем более требования доктора Названа. Спаска старалась пореже давать Волче маковые слезы, и сам он просил их только однажды – после тяжелой дороги в Тихорецкую башню, – но теперь его выматывали неподвижность и беспомощность, подтачивая волю. Он сам как-то сказал ей:

– Ты правильно говорила: я хочу их не потому, что больше не могу терпеть, а наоборот – не могу терпеть, потому что хочу выпить глоток… Мне… слишком хорошо делается от них, сладко…

Из этих грез тоже не было выхода… Верней, выход совсем не хотелось искать. И если раньше Волче сразу засыпал, едва боль успокаивалась, то теперь, бывало, говорил со Спаской – о том, о чем никогда не стал бы говорить без маковых слез.

– Ты не думай, я не жалею. Я нисколько не жалею. Но я не знаю, хватило бы мне силы во второй раз… так же… Во второй раз я бы не побоялся голову об угол разбить. Я ведь побоялся. Надеялся на что-то… Если бы я знал…

– …Ты только сейчас не бросай меня… Потом, ладно? Не сейчас, сейчас я не смогу. Когда полегче станет, ладно? Помнишь, тогда, в замке, ты просила меня остаться? А я… не остался. А теперь вот сам прошу… Я тогда думал, надо каждую минуту беречь, пока ты меня любишь.

– …Мне сейчас так жить хочется… Потому что ты со мной. Я ведь поверил, что у нас с тобой дети будут, дом… Это я потом понял, что я теперь калека. И, знаешь, я как выпью маковых слез, мне кажется, что это ничего. Ведь ничего, правда?

– …Я устал очень. Глупо, да? Лежу все время – и устал. А так иногда потянуться хочется. И ноги хочется согнуть. Или на бок повернуться.

Сначала Спаска ревновала его к сиделкам (их было семь или восемь, и все – немолодые, приветливые и добрые женщины), не хотела, чтобы кто-то кроме нее ухаживал за Волче, но очень скоро поняла: Волче слишком застенчив, чтобы позволить ей выполнять грязную и иногда тяжелую работу сиделок. Их он тоже скоро начал называть «мамоньки».

Раны и ожоги заживали на нем плохо, медленно, иногда гноились – совсем не так, как у отца. Многочисленных лекарей Волче беззлобно звал извергами, хотя они слушались доктора Названа и Спаску, а уж она-то ревностно следила, чтобы они не причиняли Волче лишних страданий.

Думать о Государе, о разрушении храмов, о том, что происходит за стенами башни, Спаске было некогда, да и неинтересно. Ничто ее не волновало, кроме Волче.

В тот вечер – кажется, это был вечер пятницы, Спаска потеряла счет дням, – Волче стало хуже. И Спаска знала почему: днем на площади раздался вдруг крик сокола. Волче вздрогнул и покосился на окно – его ужас толкнул Спаску будто невидимый камень: осязаемый, судорожный и холодный. Она вспомнила человека с соколом на краге, в полутьме камеры с крысами, – и его монотонный голос, читавший список гвардейцев.

Спаска часто дремала днем – Волче, в отличие от нее, привык просыпаться с рассветом, и она старалась в этот миг быть рядом с ним, а потому не высыпалась. Она видела его сны, которые неизменно из маковых грез переходили в кошмары. В грезах он смотрел на мир обоими глазами и, развернув плечи, ходил по улицам Хстова, легко взбегал вверх по лестницам и носил Спаску на руках. Она знала, что этого не будет никогда. В кошмарах он видел лицо человека с соколом на краге… И лучше бы Спаске никогда не слышать слов, которые говорил этот человек.

В тот день ей приснился собственный кошмар: монотонный голос, читавший список гвардейцев. Она с ужасом ждала, когда же он дойдет до имени Волче, и вскрикнула, когда его имя прозвучало. Вскрикнула и поняла, что выдала его своим криком!

– Что ты, маленькая? – спросил Волче, когда она распахнула глаза, – огонь свечей показался ей сперва светом забытого в камере факела.

Спаска не сразу смогла ответить – сердце стучало быстро-быстро, дыхание сбилось. Будто это случилось наяву, а не во сне.

– Нет-нет, мне просто сон приснился.

– Надо на кровати спать, а не сидя на полу, – улыбнулся он.

– Я не хочу на кровати. Я с вами хочу. Я на кровати все равно не усну – буду все время про вас думать. Вы сейчас пить хотите, я вижу. А если бы я на кровати спала, как бы я это узнала?

– Я бы подождал, пока ты проснешься.

Спаска ничего не сказала – только покачала головой. Крик сокола все еще звучал у Волче в ушах, хоть он и казался спокойным.

А к вечеру ему стало хуже, он молчал и дышал… осторожно. Спаска нашла у него на шее бьющуюся жилку – сердце трепыхалось часто и беспомощно. Но горячки не было, Спаска очень боялась горячки…

– Вам больно дышать? – спросила она.

– Нет. Кашлять больно.

Доктор Назван приехал поздно, после полуночи, и Спаска, конечно, уже давно заварила тра́вы от кашля – лекари ничего в этом не понимали, не видели разницы между кашлем сухим и влажным, верхним и нижним.

Но в этот раз доктор подолгу отрешенно смотрел в стенку и замолкал на полуслове…

– Это что-то ужасное, да? – решилась спросить Спаска после того, как чудотвор долго и внимательно прослушал грудь Волче трубкой c раструбом.

Тот молча покачал головой.

– Это бронхит. Это нормально. Нужно делать дыхательные упражнения и растирания, иначе он никогда не пройдет. И вообще – пора начинать понемногу двигаться.

– Как? Как это – двигаться? – Спаска была уверена, что главное для любого больного – покой.

– Если все время лежать неподвижно, останешься без рук и без ног. – Доктор снова уставился в стену.

– Нет, правда, это нестрашно? – снова спросила она.

Чудотвор медленно покачал головой.

– Если не перейдет в воспаление легких. В грудную горячку в смысле.

Он не лгал, но…

– А если перейдет? – еле-еле выговорила Спаска.

Доктор вздохнул и сказал, пряча глаза:

– Я готов вместе с вами перебраться куда-нибудь подальше от Хстова… Здесь я долго оставаться не могу, но в каком-нибудь тихом месте…

Неужели все так серьезно? От испуга Спаска хватала воздух ртом и не могла выговорить ни слова. Куда угодно, на край света – если Волче что-то угрожает, она готова бежать за тридевять земель, лишь бы доктор-волшебник не оставлял его.

Волче смотрел на чудотвора как-то странно, с испугом смотрел, с горечью… А потом позвал:

– Спаска…

Обычно он Спаской ее не называл. Говорил «девочка» или «маленькая».

– Что?

– Принеси мне… еще той настойки от кашля.

– Вот же она, что вы… – удивилась Спаска.

– Нет, не этой. Другой. – Волче посмотрел на нее в упор.

И Спаска догадалась: он хочет, чтобы она вышла. Оставила их с доктором вдвоем. Как будто они оба собирались что-то от нее скрыть. Она уже собиралась отказаться и даже мотнула головой, но взгляд Волче стал умоляющим. Он не мог двигаться, а потому было как-то нечестно не выполнить его просьбу.

– Хорошо. – Спаска пожала плечами. – Я сейчас.

Она не собиралась далеко идти – прикрыла дверь, оставив в ней щелку, и прислушалась.

– Уходите, господин Назван, – сказал Волче, немного подождав. – И никогда больше не возвращайтесь. Пожалуйста.

«Пожалуйста» он добавил будто бы нехотя.

– Как скажешь, – ответил доктор и поднялся, с шумом отодвинув стул.

Он сделал это с облегчением: Спаска ощутила, как осязаемая тяжесть свалилась у него с плеч. Но… Это потому, что Волче не хочет уезжать из Хстова, не хочет, чтобы Спаска ехала с ним, – тогда она не сможет разрушить храм Чудотвора-Спасителя! Ему ничего, ничего больше не надо кроме разрушенного храма!

Она распахнула дверь и хотела крикнуть, что не станет рушить храм, но Волче повернулся к ней и сказал, очень громко:

– Не входи! Закрой двери.

Звуки в стенах башни то на удивление быстро гасли, утопая в гобеленах, то, наоборот, гулко разносились по ее закоулкам. Этим словам ответило долгое дребезжащее эхо, и тут же к Спаске подскочил молодой заспанный армеец.

– Все в порядке? – спросил он, озираясь.

– Да. Закройте двери, – ответил Волче так же громко и твердо.

Армеец потянул ручку на себя, и Спаска услышала голос доктора:

– Ты хорошо подумал?

– Да, – ответил Волче холодно, но за этой холодностью Спаска почувствовала ненависть. И добавил: – За всем, что делают чудотворы, стоит их интерес. Выгода. Не так ли?

– Нет, не так, – проворчал доктор и направился к двери.

Он будто этого и добивался. Но почему? Зачем? И слов его Спаска не поняла. Она распахнула дверь и шагнула навстречу чудотвору – он приостановился, и лицо у него стало задумчивым.

– Спаска… – Волче глотнул воздуха и закашлялся. И с трудом, хрипло продолжал: – Я никуда не поеду. Ты слышишь? Он обманул тебя. Подумай сама, я просто умру по дороге… в тихое местечко. Он это знает. Он лжет тебе. И я понимаю зачем.

Спаска на миг представила Волче в тряской карете, подскакивающей на ухабах, вспомнила, с каким трудом его везли в Тихорецкую башню – по ровной мостовой – и как ему было плохо после этого, как долго он приходил в себя и просил маковых слез… И поняла, что Волче прав: он может не пережить дороги. Не сейчас. А это значит, доктор думал вовсе не о нем?

Ком подкатил к горлу: волшебник, который умеет творить чудеса? Который спас Волче? Неужели он сделал это только для того, чтобы украсть ее сердце? Ком в горле становился все тверже, слез не было, но глаза резало так, будто в них насыпали перец.

– Позовите охрану, – тихо сказала Спаска армейцу.

И тут же испугалась этого шага. И вообще испугалась – как тогда, на тракте, встретив заграждение из валунов. Ведь если чудотвор захочет, она сделает все, о чем он попросит. И поедет туда, куда он скажет. Потому что вся армия Государя не может сохранить Волче жизнь… И доктор будет беречь жизнь Волче, чтобы Спаска его слушалась…

– Останьтесь, – сказала Спаска, глотая твердый болезненный ком. – Не уходите. Можете не обманывать меня – я поеду, куда вы скажете. Моя жизнь – она все равно ваша, доктор. Понимаете? Я поеду, только вы… сделайте, чтобы Волче выздоровел. Не надо его никуда везти. Хотите – пусть меня Особый легион отвезет туда, куда вам надо, а вы с ним здесь будьте.

Глазам стало ужасно больно, и ком в глотке перевернулся, перебил дыхание.

– Мои камни… невидимые камни – они сильней ваших, – она всхлипнула без слез. – Во много раз. Но я бы никогда – слышите? – я бы никогда не причинила вам вреда. Останьтесь. Вы обещали показать дыхательные упражнения…

– Что ты говоришь? – Волче судорожно вздохнул. – Какие упражнения? Он хотел выманить тебя из башни. Как Свитко! Он меня готов был ради этого убить!

– Доктор, скажите ему, что это неправда. Пожалуйста, скажите. Вы ведь не хотели, правда? Его убить…

– Нет, не хотел, – усмехнулся доктор. Он не лгал. – Но твой парень – он догадливый. Слишком.

– Спаска, не подходи к нему, слышишь? – Волче закашлялся снова, и она зажмурилась – ему было больно. Ему было страшно. Он не мог двигаться, не мог ее защитить.

– Доктор, не мучьте его. Скажите ему…

Чудотвор подумал еще немного и вернулся к постели, но сел не сразу – посмотрел на Волче сверху вниз и сказал:

– Перестань. Я врач, я не могу передать ребенка в руки Особого легиона. Даже очень сильного и опасного ребенка.

– Я не верю, – процедил Волче в ответ.

– А что, убил бы меня, если бы мог? – Чудотвор сел на стул.

– Конечно.

– Я спас тебе жизнь.

– Я для нее… Все это – для нее. Жизнь ничего не стоит по сравнению с ней. Она разрушит ваши храмы, и вы ничего с этим не сделаете. Слышите?

– Разрушит, разрушит, – проворчал чудотвор с улыбкой. – Обязательно несколько раз в день делай так же, как сейчас. Чуть напрягайся, как будто хочешь встать. Но только чуть – чтобы не было больно. Сейчас больно?

– Уходите… – Волче скрипнул зубами. – Я… охрану позову.

– Не позовешь. Да и чего их звать – вон они толпятся. И если меня отсюда выведут со скандалом – это как раз то, на что я надеялся. Надежно, правда? С чистой совестью доложить, что меня сюда больше не пустят.

– Я вам не верю. Вы – злые духи. Вы приходите и говорите с нами сверху вниз. Вы Государя на «ты» зовете, как мальчика в трактире… Вы смеетесь над нами, жить нас учите, учебники диктуете… Как кости собакам со стола… Жизнь мне спасли? Думали, я вечно благодарен буду?

Он тяжело дышал, и на лбу у него выступил пот.

– Да я не возражаю, – пожал плечами чудотвор. – Но я же сказал: чуть напрягайся, не сильно. И пока не так долго.

– Вы на татку моего похожи, – сказала Спаска. – Не обижайте его. Он же не может вас ударить, а вы пользуетесь.

– Пусть выговорится. Слышал? Продолжай, продолжай! Мы пятьсот лет сосали кровь вашего мира, можем пять минут послушать, что о нас думают. И, понятно, литром крови Крапы Красена нам от вас не откупиться, – доктор говорил спокойно, медленно, с легкой улыбкой.

– Шутите? – Волче уронил голову на подушку.

– Нам не до шуток. Мы вас боимся. Вашей ненависти. – Доктор обернулся к Спаске. – А багульника ему сегодня больше не давай. Он возбуждает.

– Это не из-за багульника. – Спаска покачала головой.

– Да я не сомневаюсь в твоих способностях. Я говорю, что на сегодня возбуждения достаточно.

И тут Спаска догадалась – и на сердце снова стало легко и спокойно. Все объяснилось вдруг с поразительной простотой.

– Доктор, вам приказали… это сделать?

– Да, – ответил доктор как бы между прочим. – У нас правда тебя испугались. Я надеялся, что больше сюда не приду.

– Но вы ведь… придете? – спросила Спаска. – Правда?

– Мне нравится твой парень. – Он посмотрел на Волче. – И Крапа к нему привязался. Слушай, Волче, а ты и про Красена так же думаешь? Что он злой дух… Что с барского плеча учебники жалует?

Волче резко отвернулся:

– Нет.

– А почему?

Волче не ответил, продолжая смотреть на стену.

– Доктор, он так вообще не думает, – ответила за него Спаска. – Он и про вас так не думает.

– Не надо за меня говорить. – Волче повернул к ней голову – сердился. – Красен – он честный. Он как Славуш. Он все отдаст, что у него есть.

– Он же Государя на «ты» зовет, как мальчика в трактире? – усмехнулся чудотвор.

Волче снова отвернулся к стене, и Спаска поспешила переменить тему:

– Скажите, а зачем нужно двигаться? Я думала, надо лежать…

– Завтра утром проснешься – попробуй полчаса пролежать неподвижно. Это во-первых. А во-вторых…

Доктор забросал Спаску множеством умных слов Верхнего мира: гемодинамика, атрофия, гипоксия, контрактура… Но, как ни странно, ей все было понятно.

Только когда чудотвор ушел, она подумала: почему он не сразу решил нарушить приказ? Зачем хотел, чтобы его выгнали со скандалом? И догадалась: ему чем-то угрожали. Чем-то очень важным, ведь угрожают только важным.

Она так и не уснула до появления Вечного Бродяги – а он теперь появлялся все ближе и ближе к утру, словно догадывался, что ритуал, придуманный Государем, гораздо красивей выглядит на рассвете.

Волче проснулся, когда она вернулась, и очень строго велел ей идти в постель, а не сидеть на полу.

– Вы как баба Пава… – улыбнулась Спаска, но вдруг вспомнила непристойно задранную рубаху, свесившуюся с кровати голову и невидящий взгляд няньки. А потом и нож в глазу у Верушки.

Ей снова приснился человек с соколом на краге, читавший список гвардейцев. И проснулась она от собственного вскрика, в темноте отдельной спальни, – ставень был прикрыт и свечи не горели. Она хотела вскочить с постели – убедиться, что это был сон, что Волче жив и рядом с ней. Но Спаска вспомнила, что собиралась не двигаться полчаса… Страх из кошмара сменился страхом перед одиночеством, она никогда не любила оставаться одна в комнате – ей гораздо лучше спалось под шум пирушек отца. Не выдержав и пяти минут неподвижности, Спаска поднялась и прямо в рубахе, босиком пошлепала к Волче. Сиделка кивнула ей и поспешила к выходу.

– Пол каменный, холодный, – сказал он. – Змай не разрешал тебе ходить босиком.

– Он считал, что от этого на ногах будут цыпки, а это ерунда. – Спаска присела в мягкие перины, постеленные у изголовья. – Я хочу скорее с вами пожениться. Чтобы мы спали вместе.

Волче уставился на нее изумленно, будто она сказала какую-то скабрезность, которой он от нее не ожидал.

– Я боюсь спать одна в комнате. Верней, не спать, а просыпаться.

* * *

Заявление Важана и смутило Крапу, и заставило сомневаться, но когда Хладан спросил о Йелене, Крапа догадался: заявление Важана – ответ на сообщение о разрушении храмов. Скорей всего, Хладану доподлинно известно о встрече профессора с судьей. Но как невозможно Хладан проницателен! Сверхъестественно догадлив.

Разумеется, Явлен немедленно донес храмовникам о возможном крушении храма Чудотвора-Спасителя. И если до этого они колебались, рассчитывая получить Спаску в свое распоряжение, то теперь у них не осталось сомнений: девочку необходимо уничтожить. Любой ценой. Впрочем, у них была для этого и более веская причина, чем домыслы Хладана: они ждали появления Спаски на стенах замка Сизого Нетопыря и боялись второго удара по складам с боеприпасами.

А Государь как будто ничем не выдал своих планов, сосредоточив войска на подступах к замку – не менее пяти армейских легионов, собранных в основном из наемников, – Храм противопоставил ему три гвардейских легиона (в том числе рухский и лиццкий), наемный легион и бездымный порох.

И тем не менее дата крушения храма Чудотвора-Спасителя была назначена: двадцать первое сентября. Об этом неожиданно узнал Явлен – скорей всего, обменялся информацией с Особым легионом. Семнадцатого числа армейским войскам предписывалось покинуть земли Чернокнижника, прибыть в Хстов они должны были вечером двадцатого.

Уводя войска с земель Чернокнижника, Государь оставлял замок уязвимым – по сути, жертвовал замком в пользу Хстова. Но и первый легат гвардейцев не был дураком, чтобы отдать Хстов за столь сомнительный трофей. В Хстове Храм терял преимущество, которое давал бездымный порох – в уличных боях пушки бесполезны, – а потому начать военные действия храмовники должны были в ближайшие дни, чтобы не выпустить армейские легионы с Выморочных земель.

27–31 августа 427 года от н.э.с.

Прошло два дня после «блестящего» выступления Инды в Думе, и Афран наконец-то прислал решение: с первого сентября Инда официально становился консультантом децемвирата и вступал в «совет тридцати» полноправным членом. К тридцать первому августа ему предписывалось явиться в Афранскую Тайничную башню для принятия посвящения.

Несмотря на публичное заверение общественности в отсутствии угрозы, децемвират прислал Приору категоричное распоряжение: второго сентября начать полную эвакуацию населения в горные районы Натании и завершить ее к пятнадцатому сентября. Была в приказе и еще одна деталь: не чинить никаких препятствий (и тем более вреда) приемнику мрачуна Йоки Йелена – официально и за подписью Гроссмейстера. Впрочем, Назван все равно ничего не смог сделать, и вряд ли обстоятельства были против него.

А Явлен сообщил дату крушения храмов Хстова – после завершения эвакуации оставалось довольно времени и на устранение нештатных ситуаций, и на вывоз ценностей.

Вот только Триумфальную арку с площади Айды Очена (Чудотвора-Спасителя, ха!) не вывезти в горы Натании. И колоннаду царского дворца, и берега Лудоны, деревья и пруды из парка Светлой Рощи… Не вывезти свежесть северной весны и печаль северной осени, блеклых полутонов здешней природы, туманных рассветов и солнца, уходящего в Беспросветный лес.

Да, когда-нибудь (если Йока Йелен, конечно, прорвет границу миров) здесь снова поднимутся леса и рощи, будут выстроены дома, вокзалы, триумфальные арки, заводы и школы, разбиты парки, выкопаны карьеры и пруды. Но Инда до этого времени не доживет. И вряд ли когда-нибудь снова будет ждать Ясну Йеленку в увитой плющом беседке посреди сада. И вряд ли следующий апрель будет похож на предыдущий – солнечных дней в Обитаемом мире заметно убавится.

Это осень. В начале осени всегда кажется, что кончается жизнь. Инде не хотелось уезжать даже на пять дней, ему казалось, что некуда будет вернуться. Но он собирался выехать в Афран в ночь на двадцать девятое, чтобы тридцатого к вечеру быть на месте. Кроме посвящения, следовало еще позаботиться о безопасности собственной семьи…

Обещанные мозговедами шесть дней, необходимые младшему Горену на восстановление сил, истекли очень кстати – Инда надеялся узнать что-нибудь сто́ящее перед тем, как доберется до Афрана, это (как всегда почему-то) казалось ему важным. Развязывало руки?

В клинике Инда пережил много неприятных минут, у Горена в самом деле случился удар. Нет, Инда не испытывал угрызений совести (только ненависть к Вотану), он боялся одного: Горен умрет, но так и не вспомнит, что за письмо бесследно исчезло из кабинета его отца. Настолько важное письмо, о котором Горена-младшего заставили забыть. Впрочем, если Горен и вспомнил о чем-то, то все равно не мог об этом сказать, и врачи не гарантировали Инде, что он вообще когда-нибудь заговорит, даже если выживет.

Речи о возвращении Горена в Надельное не шло, врачи забросали Инду умными словами: «аневризма», «гипертензия», «ликвор». Понял он, пожалуй, только «повторное кровотечение». Из Центральной славленской больницы вызвали трех лучших специалистов, включая нейрохирурга, и требовать у врачей спасения жизни Горена было бессмысленно – они и так делали все возможное. Успокаивало лишь то, что Вотан тоже должен был уехать в Афран.

Зной обрушился на Инду при выходе из вагона, хотя время двигалось к закату. Будто от печки, от белой мостовой волнами поднимался жар, белые постройки (традиционные здесь) слепили глаза, сухие желтые травы стелились по железнодорожной насыпи, ветви фруктовых деревьев гнулись под тяжестью перезрелых плодов и едва не дотягивались до земли из-за глухих беленых оград. Здесь ничто не говорило о приближении осени.

Загорелые до черноты сыновья с выбеленными солнцем волосами, молодая (гораздо моложе Ясны), красивая и умная (намного умней Ясны) Чарна Хладанка, скромный (белого цвета) дом над морем, мраморная лестница с террасами, спускающаяся к набережной (его, Инды, личной набережной), яхта под поднятым парусом у причала… Сыновья ждали приезда отца…

Он не стал обманывать их чаяний и согласился выйти в море на яхте. Наверное, в последний раз в жизни. В кармане у Инды лежало три билета до Натана, на завтрашний дневной поезд.

Белые дворцы и храмы прошлого, культурное наследие Элании, так хорошо видимые с воды, всколыхнули в его сердце сожаление, но не боль. Да, история Славлены не столь богата и глубока, но у Славлены тоже есть история. И ее небогатую историю принесут в жертву эланским дворцам и храмам.

Солнце быстро упало за горы – раз, и нет его… Сияющая Тайничная башня на Тигровом мысе послужила яхте маяком, когда стемнело.

В доме над морем Инду ждал Вотан. Даже тут, в духоте эланской ночи, его куртка была застегнута наглухо. Не то чтобы Инда удивился, но точно не обрадовался.

– У тебя ко мне какое-то дело? – холодно осведомился он, считая, что один вечер в кругу семьи – его законное право.

– Завтра утром начнется ритуал. Так вышло, что я стал тем человеком, который приведет тебя в тригинтумвират и поднимет на первую ступень посвящения. Я твой официальный рекомендатель. И уполномочен заранее подготовить тебя к ритуалу.

Инда давно предполагал, что третья ступень посвящения Вотана – легенда для Приора Славленской Тайничной башни.

– Я больше сорока часов трясся в поезде, не зная, чем себя занять. Уверен, ты ехал в соседнем вагоне… – проворчал Инда.

– Я не знал, что меня назначат твоим рекомендателем. Кроме того, есть кое-что, о чем ты имеешь право узнать только накануне ритуала. Некоторая информация, недоступная второй ступени.

– Хорошо, поднимемся на верхнюю террасу – там нас точно никто не сможет подслушать, – криво усмехнулся Инда. – Ты ужинал?

– Да, спасибо.

– А я нет. Можешь ко мне присоединиться, а можешь беспардонно смотреть мне в рот.

Верхнюю террасу освещал ажурный полог из мелких солнечных камней – этот полог Инда считал произведением искусства и в некотором роде гордился тем, что тот хорошо виден с моря.

– Я давно любовался этой подсветкой, но не знал, что это твой дом, – заметил Вотан, выходя на террасу. – Изнутри не менее впечатляет, чем издалека.

– Спасибо, – кивнул Инда. – Присаживайся. Ты продолжаешь настаивать, что бархатный сезон в Афране не стоит менять на уютную деревеньку в горах?

– Я буду откровенен, тем более что завтра ты все узнаешь сам. Надо быть самоуверенным болваном, чтобы не эвакуировать людей из Афрана. Можно надеяться, что все пойдет по плану, но рассчитывать на это было бы глупостью. На разработку этого плана ушло более десятка лет и затрачены огромные деньги, он совершенен, но… Как ты говорил? Три сигмы? Кажется, это называется поправкой на дурака.

– Это называется запасом прочности. Но мне совершенно все равно, как это называть. Так что же за информацию я должен получить непременно сегодня?

– Тебе не терпится? – улыбнулся Вотан – казалось бы, у него была хорошая улыбка, открывающая ровные белые зубы, и не фальшивая вовсе, но Инде она не нравилась. Может быть, потому, что при этом из глаз Вотана на Инду продолжал смотреть разъяренный зверь Внерубежья.

– Я еще надеюсь пожелать сыновьям доброй ночи, я не делал этого больше двух месяцев.

– Ради этого священнодействия мы можем и прерваться на несколько минут. Я никуда не спешу. Но, раз ты настаиваешь, начну. И начну немного издалека. Ты, я знаю, не знаток ортодоксального мистицизма…

– С меня вполне достаточно прикладного, – проворчал Инда.

– Ты, может быть, слышал, что одним из направлений ортодоксального мистицизма является изучение символов и в том числе ритуалов. И я как нейрофизиолог неплохо знаком с влиянием ритуала на человеческий мозг.

– Я думаю, ритуал может сильно повлиять на мозг восторженного юноши, но мне, Вотан, за пятьдесят. И я являюсь официальным советником тригинтумвирата потому, что обладаю редким в Обитаемом мире умом.

– Я не умаляю исключительности твоего ума. Твой ум отличается свободой, у него нет обычных для логика шор. Ты способен предположить невозможное.

Вотан будто читал мысли Инды, он даже произносил те же слова, какими Инда говорил сам с собой. И как шарлатан Изветен немедленно раскусил способы Инды втираться в доверие, так и Инда догадался, что слова и жесты Вотана – это «подстройка».

– И тем не менее, ты мыслишь слишком материально, – продолжал Вотан. – Это не недостаток, это особенность, присущая прикладным мистикам. Я же как раз хочу поговорить о нематериальном. Я знаю, прикладные мистики не считают ортодоксальный мистицизм полноценной наукой, но некоторым критериям научности он все же соответствует. Так вот, прошу тебя просто поверить мне как специалисту в своей области: ритуал влияет на человеческий мозг. Ты прошел тридцать восемь посвящений, и каждое из них в той или иной степени тебя изменяло. Считается, что в сторону расширения сознания, его освобождения. Завтра тебе предстоит последний, тридцать девятый ритуал. Полное освобождение. Ты не боишься полного освобождения сознания?

– Смотря от чего, – пожал плечами Инда. Вотан что-то хотел этим сказать. Передать какую-то информацию, очень важную, а вовсе не напугать ритуалом. В его словах крылся подтекст, подсмысл, которого Инда пока не понимал.

– От шор, Инда. От шор, которые мешают управлять миром. Собственно, я и должен предложить тебе выбор: ты имеешь право отказаться от посвящения. Ритуал изменит тебя, ты перестанешь быть таким, какой ты есть сегодня. Ты получишь полное освобождение. Полное.

– Ты говоришь так, будто мне предстоит лоботомия.

– Это недалеко от истины.

– Но ты сам выбрал полное освобождение, не так ли? – Инда пристально посмотрел Вотану в глаза, в которых на этот раз был ледяной холод. И Инда отчасти понял, на что намекает мозговед: ритуал влияет на человека не в силу своих волшебных свойств – в нем принимают участие такие специалисты, как Вотан. Он заставил Югру Горена шагнуть в ковш с расплавленным металлом, что уж говорить о каких-то «шорах», мешающих управлять миром.

– Да, но это был осознанный выбор.

– А были такие, кто отказался?

– Да. Были и такие. Например, Приор Славленской Тайничной башни. – Вотан посмотрел на Инду более пристально, чем того требовал ответ. Намекал. Снова на что-то намекал.

– Я не знал, что ему предлагали первую ступень…

– Об этом не принято распространяться.

И тут Инда вспомнил: «А ты мог бы убить ребенка? Тогда ты действительно готов управлять миром».

– Скажи, ты сейчас объясняешь мне это по обязанности рекомендателя?

– Разумеется, каждому кандидату перед ритуалом предлагают выбор.

Отсутствие «шор» – входной билет в мир богов, стоящих над богами… Именно отсутствие шор позволило децемвирату принять решение о разрушении Славлены. А вовсе не любовь к Афрану, его древним храмам и истории…

А Вотан ведь ушел от прямого ответа… Не сказал ни да, ни нет.

– К сожалению, я, как твой рекомендатель, буду принимать участие в проведении ритуала в несколько иной роли, нежели обычно…

О, а вот это уже понятный намек! Даже слишком. Не Вотан проведет «лоботомию», а какой-то другой мозговед. Инде показалось, что Вотан расписывается в своей невозможности что-то изменить. И теперь его разглагольствования выглядели как предупреждение об опасности.

Еще два месяца назад Инда желал этого посвящения, но жажда с каждым днем становилась все слабее. А предупреждение мозговеда и вовсе свело ее на нет. И Инда уже подумывал о том, что завтра сможет посадить семью на поезд и с чистой совестью вернуться в Славлену.

– У тебя есть ночь, чтобы принять решение, – продолжил Вотан слишком поспешно – будто не хотел дать Инде возможности отказаться немедленно. – А сейчас я расскажу тебе о том, как будет проходить ритуал.

Его голос баюкал и будто бы гладил по голове: волны необыкновенно приятного тепла лились по телу, а слова ложились в память сами собой, без осознания, анализа. Как заклинание. Инда чувствовал себя котом, которому чешут за ушком…

Инда проснулся среди ночи, от духоты, к которой так и не привык за десять лет жизни в Афране. Чарна, прекрасная, как богиня древней Элании, лежала на боку – в отсветах ажурного полога, пробившихся в окно; блестел шелк сползшей с ее тела простыни, будто нарочно сдрапированный так, чтобы с него можно было писать классическое полотно.

«Чего тебе не хватает, Хладан? – спросил Инда самого себя. – Прекрасный дом над морем, красавица-жена, хорошие дети. Завтра ты поднимешься на головокружительную высоту – власти, знания, богатства. Что еще тебе нужно?»

Мысль о том, что Приор Славленской Тайничной башни отказался от первой ступени посвящения, не дала уснуть. Как он тогда спросил? Можешь ли ты убить ребенка? Нет, в его голосе не было сарказма, когда он сказал: «Тогда ты действительно готов управлять миром». Нет, не сарказм – он будто завидовал Инде, будто признавал за ним первенство.

Инда не хотел избавляться от шор, мешающих управлять миром. Он не рвался к власти – только к знанию. Но даже ради этого знания не готов был стать другим, он хотел остаться самим собой, иначе знание, к которому он стремится любой ценой, ему просто не понадобится.

В дневниках мальчишки-философа, которому лишь предстояло стать сказочником, Инда нашел много сентиментальных глупостей, мешающих управлять миром. Не эти ли глупости сделали его богом? Айда Очен был уверен, что «человеческий ум, логика, способность мыслить абстрактно побеждают бездумный инстинкт примитивного животного». И в эту минуту Инда со всей очевидностью понял, что не напрасно сомневался в этом утверждении: не ум, не логика, не умение мыслить абстрактно, а человеческая мораль, способность к эмпатии – вот что возвращает человеку человеческий облик. Ненависть превращает человека в змея, а человечность способна превратить змея в человека. И не только: она позволяет держать ненависть в узде, ту страшную нечеловеческую ненависть, которую Инда не раз видел в глазах сказочника.

Он уснул, лишь когда принял окончательное решение отказаться от посвящения.

* * *

Граду Горена не вернули в Надельное ни на следующий день, ни через два дня, ни через три. Йера подозревал самое худшее, но в присутствии Звонки говорить об этом с магнетизером опасался. Та не плакала, но была растеряна, будто не знала, что предпринять. Йера пробовал обратиться в клинику доктора Грачена от имени думской комиссии, но телеграфом ему не ответили, и он отправился туда лично.

В справочном бюро сказали, что пациента по фамилии Горен в клинике нет, но Йера вспомнил, что в прошлый раз, по словам Грады, он лежал во флигеле. Отдельно стоящих зданий на территории клиники было несколько, Йера долго бродил между ними, обнаруживая вместо нужного отделения то кухню, то прачечную, то котельную. Но в итоге нашел-таки небольшой корпус с красивой башенкой, на дверях которого не было ни табличек, ни надписей, ни звонка. На стук дверь открыли нескоро: Йера уже собирался развернуться и уйти, когда на пороге появился зевающий врач с недовольным лицом. Однако он узнал Йеру, и недовольство его сменилось нарочито вежливой гримасой.

– Здравствуйте, судья Йелен. Не стойте на пороге, проходите сюда.

Йера удивился и вошел вслед за врачом в помещение приемного покоя. Во флигеле было удивительно бело, но вовсе не надоедливой больничной белизной: лепнина на потолке, вычурные профили оконных рам и филенчатые двери, ниши в стенах и пилястры создавали мягкие тени, отчего белизна не слепила глаза. Чудотворы богаты, даже в психиатрической клинике им принадлежит лучший корпус…

– Присаживайтесь, – кивнул врач. – Что привело вас к нам, судья?

Йера подумал вдруг, что чудотворы давно его тут поджидали, чтобы задержать под предлогом опасной для общества душевной болезни, а он по глупости сам пришел к ним в руки. И теперь его ни за что не выпустят отсюда…

– Я точно знаю, что в клинику три дня назад привезли некоего Граду Горена, в судьбе которого я принимаю участие. Я хотел справиться о его здоровье, – оглядываясь, ответил Йера. И почти не сомневался, что врач станет отрицать факт того, что Горен в клинике.

– В таком случае у меня не очень хорошие новости, судья. – Врач вздохнул.

Йера сначала удивился ответу: если чудотворы не скрывают присутствие здесь Горена, то зачем спрашивать о целях визита Йеры? И только потом испугался.

– Нет-нет, Града Горен жив, – поспешил продолжить чудотвор. – Он перенес апоплексический удар, и жизнь его все еще в опасности. Но за ним наблюдают лучшие врачи Славлены, а потому надежда на выздоровление есть, и немалая.

Йера зажмурился, будто от боли. Инда – негодяй, негодяй! Он знал, что его «опыты» могут плохо закончиться! И не остановил их! Он любой ценой – даже ценой жизни Горена! – хотел узнать, что было в том проклятом письме… Йера тоже хотел бы это узнать, но не так! Не убивая Граду и не доводя его до удара!

– Я мог бы его навестить? – глухо спросил он, стараясь не выдать отчаяния и ненависти к Инде.

И снова получил неожиданный ответ:

– Не сегодня. Горену нельзя волноваться, мы опасаемся повторного кровотечения, а его сейчас может вызвать даже небольшое повышение давления. Но уверяю: он в надежных руках.

– Когда я могу к нему приехать?

– Я думаю, не раньше, чем через пять дней. Доктор Вотан включил вас в список близких Горену людей, встреча с которыми скажется на нем благотворно.

– А кто еще включен в этот список, вы могли бы мне сообщить?

– Некто Ждана Изветен, Звонка Деенка, Збрана Горен и Славна Горенка.

– Збрана Горен? – Йера не удержался от удивленного восклицания.

– Это опекун Грады, если я ничего не путаю.

– Збрана Горен пытался убить его отца и, по сути, убил! Появление этого человека, я думаю, приведет Граду в гораздо большее волнение, чем мое или Изветена! Немедленно сообщите об этом вашему доктору Вотану!

– Доктора Вотана нет сейчас в клинике, он в отъезде. Но если вы говорите правду, это действительно очень важно. – Врач смешался, потупился. – Хорошо, что вы сказали об этом, судья. И хорошо, что вы пришли.

– Разумеется, я говорю правду! Я никогда не говорю неправды! И даже если вы в этом сомневаетесь, я все равно требую, чтобы Збрану Горена не подпускали к Граде и близко!

– Конечно, судья. Не надо так волноваться.

– О Предвечный! Я не волнуюсь! Я боюсь, что появление дядюшки убьет Граду! Вы сами только что сказали что-то о повышении давления! И я не вижу в моем беспокойстве никаких признаков душевного нездоровья!

Чудотвор кашлянул и, Йере показалось, спрятал усмешку. Происходящее напоминало разыгранный спектакль.

– Я должен хотя бы взглянуть на него, – проворчал он.

– Хорошо, но только через щелку в двери, – без колебаний согласился чудотвор. – Чтобы Града вас не увидел. Пойдемте, его палата на втором этаже.

Йера поднялся решительно, а врач взглянул на него странно, вопросительно…

– Судья, не надо считать всех чудотворов чудовищами. Мы здесь искренне желаем Граде полного выздоровления, поверьте. И сообщение о его опекуне напугало меня не меньше, чем вас. Честное слово. – Чудотвор взглянул Йере в лицо и обезоруживающе улыбнулся.

– Кто же вы, если не чудовища… – пробормотал Йера себе под нос. – Разве не ваши действия довели Горена до апоплексического удара?

– Наверное, поэтому мы так стараемся исправить сделанное… – невозмутимо пожал плечами чудотвор.

От вида Грады Горена Йера пришел в отчаяние – и отпрянул от двери, закрыв лицо руками. Инда негодяй! Все они негодяи, чудовища! Кто будет считаться с жизнью и здоровьем какого-то Горена, если чудотворы без зазрения совести пятьсот лет обирают Исподний мир? И если обыватели просто не задумываются, откуда берется свет солнечных камней, то каждый чудотвор знаком с энергетической моделью двух миров. Они знают, что свод не сегодня завтра рухнет, но не предпринимают ничего для спасения людей!

– Ну, ну, судья… – Чудотвор похлопал его по плечу. – Он поправится. Я вам обещаю. Граде ведь не суждено умереть на больничной койке.

– Вы изволите шутить? – вспыхнул Йера.

– Ни в коем случае. Приезжайте через пять дней и убедитесь, что я вас не обманываю.

Йера вышел из флигеля, сжимая и разжимая кулаки. Украденное у Исподнего мира солнце на миг ослепило глаза, когда он вышел из-за угла главного корпуса клиники, и, наверное, поэтому столкновение с доктором Чаяном стало столь неожиданным.

– Рад вас видеть, судья! Вам снова нужна консультация?

– Я тоже рад вас видеть, доктор, – вежливо ответил Йера. – Нет, на этот раз я по другому делу и вовсе не к вам.

– Жаль. Мне хотелось расспросить вас о вашем последнем малоутешительном докладе. Скажите, все это действительно так серьезно?

Выражение лица у доктора при этом было как у доброго дедушки, приготовившегося выслушать фантазии малолетнего внука.

– Я думаю, это более чем серьезно. – Йера почувствовал раздражение и непременное желание доказать, что к фантазиям это отношения не имеет. – Вы можете не верить в существование Исподнего мира, но существование профессора Важана, надеюсь, у вас сомнений не вызывает?

– И вы лично встречались с профессором, выращенным им Врагом и его… хм… Охранителем?

Йера усмехнулся.

– Я думаю, теперь нет никакого смысла что-то скрывать. Так случилось, что Врага растил вовсе не профессор Важан. Враг – это мой приемный сын, Йока. Вы, может, помните шумиху в газетах в начале лета? Мой сын – самый сильный мрачун Обитаемого мира, гомункул с неограниченной емкостью, способный прорвать границу миров, когда чудотворы обрушат свод. Я ездил проведать его, когда профессор Важан сделал свое заявление.

Лицо доктора стало серьезным, но Йера обольщался, думая, что ему поверили: серьезность доктора Чаяна была вызвана профессиональным любопытством.

– Вот как… – Он кашлянул. – Это чрезвычайно интересно.

– В этом нет ничего интересного, доктор. Происходящее страшно и очень скоро закончится катастрофой.

– А «очень скоро» – это когда?

– Я думаю, через несколько дней. Кстати, мне очень хотелось предъявить вам энциклопедию Исподнего мира, теперь я имею все тринадцать ее томов.

Разговор выходил нехорошим, вывел Йеру из себя.

– Да, я читал ваши статьи об Исподнем мире, – кивнул доктор. – Вы ведь не сами их писали?

– Отчасти сам, но только отчасти.

– Получилось весьма убедительно.

– Видимо, не для вас. – Йера сжал губы. – И все же, Чаян, из самых добрых побуждений я советую вам отнестись к моему докладу со всей серьезностью. Уезжайте, пока не поздно, и увозите из Славлены семью.

– Вы утверждаете, что колдунья из Исподнего мира сломает какой-то храм, отчего у нас рухнет свод? Вы всерьез считаете, что человек в здравом уме может в это поверить? – Доктор с умилением нагнул голову набок, будто говорил с малолетним внуком.

– Только если захочет, доктор. Только если ему достанет совести признать и свою вину в том, что происходит за сводом.

– Что ж, это ваше утверждение не лишено смысла, – кивнул Чаян. – Теоретического смысла. Заметьте, пока совести хватило очень немногим людям, и среди этих людей гораздо больше моих пациентов, чем среди не поверивших вам.

* * *

После яркого солнца тьма освещенного факелами коридора показалась непроглядной – ритуалы всегда проходили в помещениях под башней, вырубленных в скале, где царил могильный холод. Слова Вотана, не пропущенные через сознание вечером, теперь всплывали в памяти: длинный коридор-лабиринт – символ долгого и извилистого пути к истине, пройти который надо босиком и вслепую, с повязкой на глазах. Ритуальные одежды на Инде соответствовали обстановке – грубое шерстяное полотнище, перекинутое через плечо, опускалось до щиколоток и немного защищало от холода. По окончании ритуала предполагалось сменить его на атласную мантию.

Каждое действие в ритуале имеет значение – Вотан повторил это несколько раз. И, как теперь понимал Инда, вовсе не символическое. Особенно оказавшись босым на холодном каменном полу с завязанными глазами. В отличие от предыдущих тридцати восьми ритуалов, никто Инду за руку не вел – на высшую ступень человек должен карабкаться сам, это тоже символическая часть ритуала, – однако Вотан шел в двух шагах впереди, и Инда мог ориентироваться на звон подковок его сапог, тоже ритуальных.

Сначала ступни загорелись от холода, потом заныли, но постепенно теряли чувствительность и перестали досаждать, однако в голове немедленно появилась мысль, что это нехорошо, неправильно – каждое действие в ритуале имеет значение. Шаркать босыми ногами по шершавому полу не очень хотелось, но это могло если не согреть ноги, то обеспечить приток к ним крови. И Инда шаркал голыми пятками по полу, противясь ритуалу.

Он шел медленно, придерживаясь рукой за стену, потому «извилистый путь к истине» отнял много времени. После этого не меньше полутора часов отводилось на «созерцание идей», путешествия по межмирью и забор максимума энергии, насколько позволяет емкость. Этой энергией в момент посвящения предстояло разбить зеркало, символизирующее любовь к себе, чужие мысли, отраженные сознанием, и миры-фантомы, порожденные воображением.

Инда был сильным чудотвором и обладал высокой емкостью – иначе его лик не выставляли бы в храмах Исподнего мира, – и теперь, оказавшись в межмирье, сразу ощутил струйки энергии, отданной лично ему (лично – от слова «лик»). Межмирье не знает расстояний, но Афран, как и Славлена, находится в зоне, благоприятной для забора энергии (как Храст, кромка Беспросветного леса, а в Элании гряда островов в лиге от берега – зоны, благоприятные для сброса). Именно эту сущность Инда и выбрал для «созерцания». В теории каждый ритуал, каждый переход на новую ступеньку должен был сопровождаться пусть маленьким, но открытием. И, размышляя о движении энергий в межмирье, Инда неожиданно сравнил его с течением рек, воды под воздействием силы тяжести. Он мог бы нарисовать карту «рельефа» межмирья, если бы понятие расстояния имело здесь какой-то смысл. «Громовые махины» Югры Горена… Показалось, что в этом и кроется отгадка, что если бы у Инды было еще несколько месяцев на развитие этой идеи, он нашел бы способ переброса энергии в Исподний мир – менее радикальный, чем прорыв границы миров, но такой же эффективный.

Полтора часа пролетели как одно мгновенье – Инда не успел додумать мысль до конца, но она осталась в голове ощущением близости к истине, предположением о собственной правоте. И поколебало принятое решение отказаться от ритуала – чтобы влиять на децемвират, чтобы получить доступ к ковченским документам, необходимо подняться на эту последнюю ступень.

Следующим шагом на «извилистом пути» был подъем по лестнице – к дверям в зал собраний, куда Инда тоже входил с завязанными глазами и босиком. В ответ на стук в дверь он услышал глухой вопрос Гроссмейстера:

– Кто здесь?

– Ищущий истины, – ответил Инда, и, пожалуй, не покривил душой.

Дверь скрипнула, и по эху от этого резкого звука стало понятно, какое огромное пространство за ней открывалось.

Ритуал инициации, который Инда проходил в четырнадцать лет в Славлене, был не богатым, но не менее торжественным. Инда помнил его во всех подробностях, гораздо лучше, чем предыдущее, тридцать восьмое посвящение. И тот, самый первый, ритуал, в отличие сегодняшнего, не был фарсом – разве что имел некоторые элементы фарса.

Происходящее показалось вдруг невообразимой глупостью, игрой, будто люди, управляющие миром, впали в детство. Шерстяная тряпка на плечах, босые ноги, завязанные глаза – все это фарс. Вся жизнь чудотвора – фарс, разыгрываемый на публику, так зачем же притворяться еще и в кругу себе подобных? Ритуал вызвал отвращение, желание немедленно уйти (и покрутить при этом пальцем у виска), даже не добравшись до положенного ритуального отказа.

Тем временем фарс продолжался, и в голове сами собой всплывали ответы, продиктованные Вотаном. Инда не расслаблялся в ожидании самого главного вопроса, на который собирался ответить отказом. И он прозвучал. Не как один из вопросов, нет, – Гроссмейстер выделил его, придал голосу особую значимость и торжественность.

– Согласен ли ты пройти ритуал посвящения, чтобы обрести истину?

Инда сглотнул, прежде чем ответить, но почувствовал вдруг волну тепла (ощущение кота, которому чешут за ушком) и против собственной воли выговорил:

– Да, согласен.

Волна блаженного тепла схлынула не сразу, Инда успел ответить еще на несколько вопросов (о созерцании идеи и значении ритуала), прежде чем в голову стукнуло: это Вотан! Это его проделки, он никогда не гнушался выкидывать такие штуки! Он заставил Югру Горена шагнуть в огненную реку, что говорить о каком-то согласии на ритуал?

Паника заметалась внутри, но Инда не мог ни сдвинуться с места (уйти, прекратить фарс, покрутив пальцем у виска), ни даже по своей воле шевельнуть губами.

– Я вижу, ты готов обрести истину, – с театральным пафосом произнес Гроссмейстер. – Кто привел сюда этого человека?

– Этого человека привел я, – ответил Вотан, стоявший по правую руку Инды.

– Тогда поднеси ему чашу забвенья.

Подковки на сапогах Вотана звякали по полированному граниту пола – он дошел до Гроссмейстера и через секунду повернул обратно. Инда хотел и не мог бежать прочь: от ритуала, от «чаши забвенья» (наверняка с отравой для сворачивания мозгов набекрень), от Гроссмейстера, от Вотана и прочих мозговедов, что собирались избавить его от шор, мешающих управлять миром…

Предупреждение Вотана тоже было фарсом, еще более фарсом, нежели эта зловещая костюмированная комедия.

Вотан взял Инду за руку и вложил в нее холодное серебро кубка.

– Пей, – из уст Вотана слово прозвучало приказом, которого нельзя ослушаться, но он повторил его еще раз: – Пей.

Желание швырнуть тяжелый кубок в лицо мозговеду ничего не изменило. Инда против воли пригубил «напиток забвенья», по вкусу более всего напоминавший чистую воду – чуть горьковатую жесткую воду из водопроводов Афрана. И он испил чашу до дна (в ней было не больше стакана).

Фарс продолжался по сценарию, изложенному Вотаном: Инда, удивляясь самому себе, вспомнил клятву от первого до последнего слова и повторил ее, уже не сопротивляясь происходящему. А в голове навязчиво крутилась мелодия, услышанная как-то в ресторации, – помнится, она понравилась Красену: «Такая простая история любви». И чем решительней Инда пытался выбросить ее из головы, тем настырней она всплывала в памяти. Он так увлекся, что пропустил мимо ушей значительную часть вопросов, на которые отвечал механически.

С глаз наконец сняли повязку, и Инда зажмурился, ожидая яркого света, но сделал это напрасно: в огромном зале горели лишь свечи, по одной в руках присутствующих и три – перед зеркалом, которое предстояло разбить.

Присутствующих было немного – не больше двадцати человек. Весь децемвират и еще десяток посвященных консультантов. Инда не понял, был ли Вотан членом децемвирата или только посвященным. Они, одетые в опереточные мантии, стояли двумя шеренгами друг напротив друга, образуя освещенную дорожку, ведущую к зеркалу, которое блестело в самом дальнем конце, огромное, не менее шести локтей в высоту, и отражало освещенную дорожку.

Чудотворы привыкли сбрасывать энергию на аккумуляторные подстанции, это не требовало усилий, делалось автоматически, Инда давно перестал задумываться о том, как это происходит. Конечно, ему приходилось (очень редко) и применять удар чудотвора, и создавать локальное поле (обычно ради шутки или чтобы произвести впечатление), но это было несерьезно, не требовало ни навыков, ни усилий. И Инда вдруг испугался, что не сможет разбить зеркало и создать поле, способное осветить этот огромный зал… Он учился этому будучи школьником… Мелькнула в голове мысль, что набранной им энергии хватит сейчас на то, чтобы убить всех присутствующих разом, но Инда не испытывал ненависти, скорей раздражение и в некоторой степени брезгливость. А может, это было результатом воздействия на него мозговедов?

Он довел ритуал до конца, ни на шаг не отступив от сценария. Зеркало осыпалось на полированный гранит, и в мелких его осколках отражались свечи – это было красиво и богато. И вспыхнувшие солнечные камни осветили огромный зал в одно мгновенье (Инда не разучился тому, что в последний раз пробовал делать в ранней юности).

Зал мог вместить многотысячную толпу, и двадцать человек в одном его конце выглядели очень маленькими по сравнению с огромным пространством. Да, зал собраний децемвирата явно превосходил потребности децемвирата… Впрочем, Вотан говорил, что размер зала символизирует Обитаемый мир, чтобы, принимая решения, члены децемвирата не забывали о собственной малости по сравнению с огромным миром. Инде подумалось, что не о малости децемвирата напоминают размеры и роскошное убранство зала, а об его избранности, неограниченных возможностях и богатстве.

Гроссмейстер возвел Инду на символическую ступень, произнес несколько банальных слов из сценария фарса (о том, что еще одному чудотвору открыт путь к истине), прозвучали не менее банальные поздравления, сказанные со снисходительными улыбками, после чего Вотану было доверено ознакомить Инду с материалами, необходимыми ему в дальнейшей работе, и поручениями, которые возлагались на него в ближайшее время. В восемь вечера предполагался банкет, и, к сожалению, проигнорировать это утомительное мероприятие Инда не мог.

Стук колес успокаивал, отрезвлял, приводил мысли в порядок. Магнитовоз с единственным вагоном мчался на север без остановок.

– Гипотеза первого удара была подтверждена еще восемь лет назад, не только в Ковчене, но и в Годендроппе, и в Тайве. – Лицо Вотана было сосредоточенным, он говорил коротко и емко. – Любые материалы, которые тебе понадобятся по этим разработкам, ты можешь запросить у архивариуса децемвирата.

«Первый удар» – эти слова Югра Горен не менее сорока раз написал в своем дневнике… Инда догадывался, что они означают. Не предположить, что первый удар Внерубежья способен уничтожить Обитаемый мир, мог только человек, полностью лишенный мозгов. Но рассчитать критическую точку, до которой прорыв границы миров еще спасет некоторую часть Обитаемого мира, – это не так просто, недаром над этим работали три исследовательские лаборатории, собравшие лучших из лучших.

– В ответ на гипотезу первого удара была разработана стратегия локального обрушения свода. Если не ошибаюсь, ты с ней уже ознакомился, – продолжал Вотан. – Из множества вариантов был выбран оптимальный.

– Оптимальный по какому критерию?

– Минимум разрушений, разумеется. Предполагается, что горы Натании, север Стерции, юг Стании не пострадают при любой стратегии. Собственно, критическая точка и определялась по границам центральных районов Обитаемого мира. Стратегия локального обрушения предполагает сдвиг зоны полных разрушений в области низкой плотности населения, минимума крупных городов и плодородных земель. А это, как ты понимаешь, север, восток и юго-восток. Северские земли и Исид, зоны рискованного земледелия.

Инда пытался найти в себе изменения, исчезновение «шор», которые мешали ему управлять миром, но пока не находил. И стратегия локального обрушения свода пока не казалась ему оптимальной. Потому что не соответствовала выбранному критерию оптимальности. У этого плана была иная цель: полностью сберечь только один город – Афран. А близость его к границе свода предполагала существенные жертвы со стороны других городов, лежащих гораздо дальше от Внерубежья.

– И насколько мы близки к критической точке по расчетам? – осведомился Инда.

– По самому оптимистичному прогнозу, мы перешагнем ее в январе. Полная остановка всех производств сегодня даст отсрочку в две недели, не более.

– А последняя точка? Полное уничтожение Обитаемого мира первым ударом?

– Около десяти лет. Если энергия будет расходоваться только на поддержание свода.

Инда покивал и спросил, больше для проформы:

– А что, лучшие умы Обитаемого мира не нашли решения в стратегии максимального сброса энергии?

– На это направление тратится больше средств, чем на разработку стратегии локального обрушения. Но, Инда, ты же понимаешь сам – выхода нет. Даже если решение будет найдено в ближайшие дни, времени на его осуществление не хватит. Если мир породил гомункула, способного прорвать границу миров, этот шанс надо использовать.

– И чем децемвират поясняет столь недальновидное и рискованное решение: сначала локально обрушить свод и только потом прорвать границу миров? – Инда постарался воздержаться от усмешки.

– В случае если граница миров не будет прорвана, брешь можно будет закрыть. Это первое.

– Второе, я так полагаю, это именно оптимальное распределение зоны разрушений? – Удерживаться от усмешки становилось все трудней.

– Совершенно верно.

– Правильно ли я понял: двадцать первого сентября в Исподнем мире будут разрушены хстовские храмы, что приведет к резкому сокращению притока энергии на подстанции Северских земель? Это и станет поводом для претворения в жизнь стратегии локального обрушения.

– Совершенно верно, – с каким-то особенным удовлетворением повторил Вотан.

– И для чего же децемвирату в таком случае понадобился я?

– Во-первых, ты куратор службы управления погодой в этом регионе и можешь спланировать локальное обрушение. Но это не главное. Главное, ты должен доставить Йоку Йелена в Тайву не позднее чем через пять дней после разрушения хстовских храмов. И руководить… ну или контролировать время и место прорыва границы миров. В соответствии со стратегическим планом. Разумеется, в твоем распоряжении любые средства.

– А кроме меня в Обитаемом мире не нашлось чудотвора, способного это осуществить? Располагая любыми средствами? Или я самый благородный герой Обитаемого мира? Готовый отдать жизнь за процветание Афрана? – Инда все же не удержался от сарказма.

– Я буду тебя сопровождать. Этого достаточно, чтобы ты не счел себя козлом отпущения? Из всех членов децемвирата я самый молодой и сильный физически, потому выбор пал на меня.

Ага, значит, таки член децемвирата…

– И все же: почему именно я?

– Потому что ты доктор прикладного мистицизма, а не я. Я разбираюсь в мозгах, но не в энергетике. Вместе мы составим сильный тандем. – Вотан прищурил глаза и посмотрел на Инду чуть пристальней, чуть дольше, чем требовалось. Инда не понял, что это означает: то ли продолжение проверки на лояльность, то ли намек на контроль со стороны. Но запомнил эту задержку.

– Мне интересно знать, как к этому отнесется Охранитель Йоки Йелена. В мозгах разбираешься ты, а не я.

– Он согласится. Прорыв границы миров в Исиде – это разрушение Къира, а не Волгорода. Он ненавидит Къир.

– Нас он ненавидит гораздо сильней. К тому же в Къире живет почти полмиллиона людей, в Волгороде – в десять раз меньше. Сказочник умеет считать. Людям из Къира некуда спрятаться, до ближайшего препятствия на пути ветров – три недели пути по пустыне. А у волгородцев есть возможность укрыться за стенами Хстова.

– Стены Хстова не устоят. Вот это – основная мысль, которую ты должен донести до Охранителя. Если же он будет возражать против перемещения Йоки Йелена в Исид, его следует уничтожить. Любой ценой.

– Мы пробовали сделать это трижды.

– На четвертый раз должно получиться. – Вотан был совершенно серьезен. И слова его прозвучали двусмысленно, будто за ними тоже прятался намек, которого Инда не понял.

– Правильно ли я понимаю, что Приора Славленской Тайничной башни необязательно ставить в известность о том, к чему приведет стратегия локального обрушения?

– Совершенно правильно. Я думаю, он догадывается. Потому и отказался от посвящения – не хотел принимать в этом участия. К сожалению, капитул Тайничной башни нельзя эвакуировать в первую очередь – некому будет руководить эвакуацией. Да, еще… Было бы неплохо, чтобы до окончания эвакуации люди увидели Охранителя. В обличии чудовища, разумеется.

– Я догадывался, что мы более озабочены сохранением власти, нежели спасением людей, – усмехнулся Инда.

– Одно другому не мешает. Виной всему Исподний мир и мрачуны. Важан уже сделал такое нужное нам заявление, осталось показать толпе чудовище, чтобы ни у кого не осталось сомнений. Всегда надежней показать, а не рассказать.

– Ты хочешь, чтобы я попросил чудовище появиться над Славленой?

– Почему бы нет? Впрочем, это я могу сделать и сам, но вряд ли он меня послушает.

– Если тебя послушал Югра Горен, почему бы и чудовищу не подчиниться твоей воле?

– Я видел этого человека. Издали. Он наблюдал за Йокой Йеленом, когда я возил того за свод. Сила, которая стоит над Охранителем в межмирье, не позволит ему мне подчиниться. Он может противостоять этой силе, а я не могу.

«Потому что в тебе, Вотан, нет ни капли человечности», – подумал Инда, внутренне усмехнувшись. И непритворно возмутился:

– Ты видел оборотня, когда все считали его мертвым? И ничего не сказал? Я, как деревенский дурачок, твердил, что оборотень жив, а мне никто не верил!

– Йока Йелен должен был вернуться к Важану. Тогда я не был уверен, что он захочет прорвать границу миров, и немного его подтолкнул. С колонией все прошло отлично. Я хотел посвятить тебя в стратегию локального обрушения, но ты никак не желал отказываться от стратегии максимального сброса. Тебе ведь и в голову не пришло, что обрушить свод проще и быстрей, чем сотни лет возиться со сбросом энергии.

– Да, мне не пришло это в голову. Наверное, виной тому шоры, что мешали мне управлять миром, – сказал Инда со всем возможным сарказмом. – А девочка? Зачем ты так ратовал за спасение девочки? Неужели предполагал, что она разрушит хстовские храмы?

– Я предположил это еще в четыреста двадцать втором году, когда получил отчет о появлении столь сильной колдуньи. Это случилось сразу после моего знакомства с Йокой Йеленом. Я не знал тогда, что это плод экспериментов Важана, только предполагал.

– Я так думаю, профессор Важан был не единственным человеком в Обитаемом мире, который проводил опыты в этом направлении?

– Разумеется. Но Важан первым получил результат. Кстати, его метод сильно отличался от прочих, он воздействовал не на мозг гомункула, как делали и мы, и другие специалисты… в области герметичных наук. Он воздействовал на генетику его родителей. И чудовищность его опытов состояла в том, что мутация не позволяла родителям прожить и месяца. Я слышал, ему приходилось подгадывать время с точностью до суток: не более одного дня до начала формирования новой яйцеклетки, но именно до.

– И что же? Узнав об этом, мы не кинулись создавать гомункулов?

– Кинулись. Но ни один из них не достигнет четырнадцати лет не только к январю, но и до наступления последней критической точки. Самому старшему сейчас три года. Так вот, о девочке. Зная о политических взглядах нового Государя, нетрудно было предположить, что он рано или поздно воспользуется ее силой. Я не догадывался только о том, чья она дочь. Чудовище никак не учитывалось в стратегических планах чудотворов.

– Идею с пневматическим ударом вместо вихря предложил ты?

– Сребрян и сам бы об этом догадался, его нужно было лишь немного подтолкнуть. Но не считай меня столь дальновидным и проницательным – все это плод коллективного мыслетворчества. Ты недооцениваешь децемвират.

28–31 августа 427 года от н.э.с. Исподний мир

Десять дней в башне пролетели незаметно, а на одиннадцатый Спаска услышала за окном крик сокола. Она задремала, сидя на полу и положив голову на край постели Волче, а он вздрогнул вдруг – его ужас словно толкнул Спаску в грудь, полудрема рассеялась вмиг. И она, конечно, постаралась его успокоить, сказала, что здесь нечего опасаться – даже дворец не охраняли так надежно, как Тихорецкую башню… Но все равно знала, что острокрылый хищник кружит рядом, словно хочет высмотреть их обоих, словно может быть шпионом своего хозяина…

Она подошла к окну не для того, чтобы взглянуть на сокола, а чтобы его отпугнуть, если он вдруг вздумает сесть на подоконник. Как будто не сомневалась, что такое возможно. Нет, Волче боялся не этого – его страх был безотчетным, не сокола-шпиона он испугался, а своего воспоминания…

– Вы… ненавидите его? – спросила Спаска, не отходя от окна.

– Кого? – удивился Волче – но голос его стал совсем тихим и хриплым.

– Огненного Сокола.

– Нет, – ответил он коротко и отвел взгляд. – Отойди от окна.

Он не мог ненавидеть, потому что боялся. Нельзя ненавидеть и бояться одновременно. Спаска снова присела у его изголовья, но как только он задремал, вернулась к окошку: ей хотелось разглядеть внизу человека с соколом на краге.

Он снился ей…

Теперь она всегда оставляла немного энергии Вечного Бродяги, хотя и осознавала, что это подтачивает ее силы, – колдун не должен держать силу в себе. И в ту ночь, поднимая ветер в небо, старалась поглядеть вниз, почему-то думая, что сможет увидеть Огненного Сокола, который следит за ней, надеется убить ее и Волче. Она видела его всего однажды, в камере башни Правосудия, и от вспоминания, как он медленно читал ей список, в котором было и имя Волче, по спине у нее бежали мурашки. Словно Волче заразил ее своим страхом перед этим человеком.

Конечно, с Тихорецкой башни Спаска ничего не разглядела – ее окружала каменная ограда, чтобы в нее не могли выстрелить снизу или из ближайших домов. Ей и к окну советовали не подходить, а Волче всегда сердился, если она стояла перед окном слишком долго. В отличие от «заточения» в замке, она не считала пребывание в Тихорецкой башне темницей, ей было совершенно все равно, где быть рядом с Волче, – хоть в башне, хоть в подвале, – она не чувствовала желания выйти наружу, не скучала по дневному свету, не интересовалась тем, что происходит внизу, а потому к окну подходила не часто.

Но когда на следующий день Спаска снова услышала крик сокола, разбудивший Волче, она не могла не выглянуть в окно…

Она не увидела – почуяла нацеленный на нее лук. И шагнула в сторону за миг до того, как в узкий проем с тихим шорохом влетела стрела. Наконечник звякнул о каменную стену, смяв прикрывавший ее гобелен, стрела отскочила в сторону и прокатилась по полу. Спаска была уверена, что нисколько не испугалась, но ноги вдруг стали ватными, накатила слабость, и она сначала откинулась на стену возле окна, а потом медленно опустилась на пол. Сердце грохотало в ушах, заглушив крик Волче, а взгляд сосредоточился на лежавшей посреди комнаты стреле со сплющенным наконечником. Спаска помнила звук, с которым арбалетный болт входит в живое тело…

– Нет! – снова крикнул Волче, и Спаска поняла, что он хочет подняться.

– Не надо так, не надо же… – Голос едва не отказал, каждое слово Спаска выдавливала из себя с трудом. – Все же хорошо…

На его крик в комнату вбежала стража, поднялась суета – сначала вокруг Спаски, а потом и на площади: искали лучника. Ее это не волновало – Волче стало совсем плохо, он был совершенно бледным, кусал губы и почти не дышал.

– Зачем же… Зачем же вы так? – Она промокнула салфеткой его лоб. – Ведь ничего же не случилось…

– Ты упала. Я думал… Я думал… – Он не смог договорить.

– Я просто немножко испугалась. Простите меня. Я больше не буду так пугаться. Простите, – бормотала Спаска. – Я не хотела, простите…

Он поморщился, и взгляд его смягчился:

– Глупая… Как же ты могла не испугаться… Я же говорил, чтобы ты не подходила к окну. Маленькая моя, я не могу больше лежать, я не могу смотреть и ничего не делать!

Это он, человек с соколом на краге… Нет, Спаску не взволновало то, что он послал лучника, но… она ненавидела его и за это тоже. Он знал, что Спаска подойдет к окну, он хотел напугать Волче – чтобы она подошла к окну. Ей казалось, этот человек видит ее сквозь стены, читает ее мысли, предугадывает каждый ее шаг! Он… смеется над ними, над Волче смеется, ему мало того, что он сделал…

И он придет снова – как только суета на площади утихнет.

В первый раз она отошла от Волче, когда ему было так плохо, когда он нуждался в ней… Но… она боялась упустить время.

Начальника внутренней стражи Спаска отыскала очень легко, он не суетился, а лишь отдавал приказы. К Спаске все здесь относились с благоговением – Государь дал понять своим людям, насколько она важная персона. Не то что в замке Милуша, где ее никто и слушать бы не стал.

– Пожалуйста, если кто-то из ваших людей увидит поблизости человека с соколом на краге – немедленно дайте мне знать.

– Вы говорите про Знатуша Огненного Сокола? – почтительно переспросил начальник стражи.

– Да, конечно.

– Хорошо, мы постараемся разглядеть его издали. – Он с достоинством кивнул – будто поклонился.

Но ни в тот день, ни на следующий Огненный Сокол возле башни не появился – или стражники просто его не увидели. Он снился Спаске – она просыпалась, словно от толчка, и долго не могла уснуть, сжимая кулаки и кусая губы: во сне этот человек смеялся. Он смеялся над Волче. И стоило Спаске немного успокоиться и задремать, как ее снова подбрасывал с постели голос: «Я видел страх на лице бесстрашного человека, и я рад этому». Тогда она выходила из своей спальни и садилась к Волче в изголовье, на перины, постеленные возле его кровати, будто надеялась защитить его от этих слов. И снова слышала: «Ты позавидуешь казненным на колесе». От этих слов защитить Волче она не могла.

Четыре ночи этот человек преследовал ее – и Спаска не хотела знать, что преследует ее не Огненный Сокол, а воспоминание Волче, которое она увидела тогда, когда его напугал крик птицы за окном.

Она колдовала теперь ближе к рассвету – ритуал, придуманный Государем, заканчивался восходом солнца. Пожалуй, в тот раз Спаска оставила себе слишком много силы Вечного Бродяги, – а может, четыре бессонные ночи привели ее к какому-то странному горячечному волнению, отчего внутри дрожала каждая жилка и сердце стучало ненормально быстро и неровно. А ведь обычно она еле-еле спускалась с башни вниз, так уставала…

Уже внутри башни, на ступеньках ее встретил начальник стражи и, поддержав ее под руку, тихо сказал:

– Вы просили предупредить, если появится Огненный Сокол…

– Да, – медленно ответила Спаска, поворачивая голову. – Он здесь?

Внешне она была совершенно спокойной, даже вялой, но сердце заколотилось еще быстрей, внутренняя дрожь стала невыносимой…

– Его заметили на углу Застенной улицы.

– Он один? – равнодушно спросила Спаска.

– Нет, с ним гвардейский разъезд. Гвардейцы всегда бывают на площади во время ритуала.

– Проводите меня к нему, – сказала Спаска так, чтобы у начальника стражи не возникло даже мысли ей отказать.

Он не отказал. Заметил лишь, что это очень опасно, но не отказал. И собрал многочисленную стражу, которая обступила Спаску плотным кольцом.

Горячка и волнение исчезли, будто их и не было, по жилам побежала холодная змеиная кровь – колючая, как шуга перед ледоставом. И сердце забилось вдруг ровно, только тяжело и громко, стоило ступить на мостовую Тихорецкой площади.

Даже Огненный Сокол, столь проницательный и всеведущий, не ожидал появления Спаски на площади. Солнце уже осветило верхушку башни, но еще не заглядывало за крепостные стены, свет вокруг был сумеречным и холодным. Армейцы расступились по знаку Спаски, и она увидела этого человека – он сидел в седле, и сокол держался когтями за его крагу.

И тут Спаска поняла, какое это упоительное чувство – ненависть. Особенно ненависть, подкрепленная силой. Неужели отец мог держать ее в узде? Ей невозможно сопротивляться, она, как вино, дурманит голову, и это сладко, сладко! Дыхание становится легким и глубоким, тело собирается и превращается в пружину.

«Ты позавидуешь казненным на колесе», – прозвучало в голове, доводя ненависть до исступления. И то, что еще минуту назад было болью и ужасом, обернулось неистовой страстью, безумием, самозабвением. Спаска шагнула вперед, сглотнув и подобравшись. Сила Вечного Бродяги комом встала в горле.

Капитан увидел ее, и на лице его мелькнуло удивление. Радостное удивление. Он отстегнул прикрепленную к краге цепочку и взмахнул рукой – сокол с жалобным и резким криком взвился над площадью. Разъезд перестроился – гвардейцы смотрели не на Спаску, а на ее телохранителей.

– На что ты надеешься, Огненный Сокол? – спросила Спаска, и голос ее прозвучал удивительно громко, эхом разошелся по площади, заглушил ропот военных и стук железных подков по камню. – Чему радуешься?

Может быть, где-то и прячется лучник, высматривающий Спаску в окнах башни. Но место, удобное для выстрела по окнам, вряд ли подходит для выстрела в угол площади. И вокруг стоит сотня армейцев, каждый из которых посчитает своим долгом закрыть Темную богиню собой.

Огненный Сокол не ответил, не отвел прищуренных глаз, лишь кивнул в знак того, что слышит. На площади вдруг стало очень тихо, смолк даже перестук копыт.

– Ты умрешь, – сказала она. – И я жалею только о том, что ты умрешь легко и быстро.

Он не шевельнулся, лишь конь под ним переступил с ноги на ногу. И полуулыбка не исчезла с его лица. Он не боялся, потому что не сомневался в своей правоте. А Спаске очень хотелось увидеть его страх.

– Ты не пожалеешь и лошадь, что подо мной? – усмехнулся он и посмотрел на Спаску сверху вниз. Он понимал, что сейчас умрет. Он ни на что не надеялся. И все равно усмехался.

– Мне нет дела до лошади, – тихо сказала она, но голос ее разнесся по всей площади.

Какое это упоительное чувство – ненависть… Гвардейцы, сопровождавшие Огненного Сокола, подались назад, кто-то дернул поводья сильней, чем надо, и два или три коня, заржав, вскинули вверх головы. До гвардейцев Спаске тоже не было дела.

Он продолжал считать себя правым. Он не боялся смерти. Словно всегда знал, где и когда умрет. И за что…

Его уверенность Спаску не остановила. И комок силы, который она бросила ему в грудь, мог бы своротить ограждение на Тихорецкой башне – Огненный Сокол вылетел из седла, разбиваясь о каменную стену дома за спиной, его конь перевернулся и грузно упал на мостовую, ломая хребет, еще четыре лошади опрокинулись, придавив седоков, двое гвардейцев разбили головы о камни брусчатки. Ржали испуганные кони, отпрянувшие в стороны, вскрикивали раненые, звали на помощь придавленные лошадьми. Спаска смотрела только на Огненного Сокола – его мертвое тело с расколотым черепом сползло на землю, оставляя на стене широкую кровавую полосу.

И в эту секунду сверху раздался отчаянный крик – полный нечеловеческой муки, пронзительной безысходности… Сокол камнем упал с небес, в последний миг расправил крылья и закричал снова, опустившись на тело хозяина. Он кричал так, как когда-то кричала Спаска, увидев под ногтями мамину кровь… Он не умел плакать, а потому кричал.

Любовь – это боль и страх…

Спаска прикрыла глаза и почувствовала, что падает, – ненависть еще холодила кровь, но сил уже не оставалось. Кто-то из армейцев подхватил ее на руки, ряды стражников сомкнулись со всех сторон, закрывая от нее безобразную картину – хрипящих коней, убитых людей и сокола, кричащего на груди мертвого хозяина.

По лестнице наверх ее несли на руках, но у дверей она попросила поставить ее на ноги – боялась, что напугает Волче. И стоило открыть дверь, как в узкие окна снова стал слышен крик сокола – горький и безнадежный.

Волче не спал и косился на окно.

– Это Рыжик кричит? – спросил он Спаску, словно обо всем догадался. В его голосе не было ни страха, ни злорадства, ни удивления.

Она кивнула. Рыжик… Если бы он сказал «сокол» или «птица»… Нет, Спаска не жалела о сделанном, но вместо радости ощутила опустошенность и… что-то похожее на чувство вины. Ей хотелось плакать.

Она подошла к Волче и без сил опустилась на колени – в мягкие перины, постеленные у изголовья. И зажала руками уши. Она хотела наказать Огненного Сокола – а наказала того, кто его любил. И не Огненный Сокол кричит сейчас от боли, а ни в чем не повинная птица.

– Я не жалею… – шепнула она. – Слышите? Я не жалею!

Волче скосил на нее глаз и грустно улыбнулся:

– Если бы я мог погладить тебя по голове, я бы обязательно это сделал. Маленькая моя… Бедная маленькая девочка…

– Я жалею только, что не сделала этого в ту ночь, когда уходила из башни Правосудия, – ответила она сквозь зубы.

Жалобный крик сокола – невыносимый, выворачивающий душу – был слышен несмотря на зажатые ладонями уши.

3 сентября 427 года от н.э.с.

О начале эвакуации не объявили во всеуслышание, дабы не поднимать панику, просто раздали первую партию посадочных талонов на поезда в соответствии с давно составленными списками. Отмену некоторых пригородных поездов объяснили профилактическим ремонтом железных дорог. Однако шила в мешке не утаишь, и Славлена полнилась слухами о грядущей катастрофе.

Инда успел заехать в клинику доктора Грачена – справиться о здоровье Горена и в надежде отправить его обратно в Надельное до того, как о нем узнает Вотан. Горен был жив, в сознании, но не мог толком ни двигаться, ни говорить. Инде случалось видеть последствия апоплексических ударов, иногда заканчивавшихся полным параличом, но мозговеды успокоили его – Горену это не грозило. Все же удар случился с ним на глазах у врачей, ему сразу же оказали необходимую помощь, да и молодой возраст сыграл свою роль. Инду заверили, однако, что ни в одной частной клинике ему не обеспечат круглосуточного наблюдения специалистов, и предложили перевод в Центральную Славленскую больницу – в отдельную палату и в сопровождении психиатра-чудотвора. Инда нашел это предложение приемлемым: вряд ли Вотан вообще станет искать Горена, а Центральная больница – не его вотчина (ха-ха!).

Всю дорогу из Афрана до Славлены, а потом и до Брезена, Инда посвятил если не расчетам, то приблизительным прикидкам: как сделать обрушение свода оптимальным на самом деле, а не по планам децемвирата. И как он ни крутился, но Афран попадал в зону сильных разрушений почти при любом раскладе – недаром лучшие умы Обитаемого мира думали над этой задачкой много лет. По сути, оптимальным (без учета сохранения Афрана) был любой вариант, при котором граница миров прорывалась после того, как Внерубежье растрачивало часть своей силы на малонаселенные земли (например, Беспросветный лес или пустыни Исида). И чем шире была первоначальная брешь, тем слабее первый удар по густонаселенным. Однако прорыв границы миров невозможно было осуществить сразу в нескольких местах, чем и ограничивалась ширина первоначальной бреши. Вряд ли за несколько дней один человек, пусть и доктор прикладного мистицизма, мог провести полный расчет, а потому Инда, пользуясь данной ему властью, запросил материалы в Ковчене, где, конечно же, рассматривали разные варианты обрушения свода. Несмотря на первую ступень посвящения, он сомневался, что ему отдадут результаты исследований в части стратегии максимального сброса энергии.

Но на встречу со сказочником Инда поехал перед тем, как эти материалы до него дошли.

В деревянном домике в Беспросветном лесу Инду ждали. Он честно выполнил поручение Вотана – изложил сказочнику и Важану, что от них требуется. А вот что те не были с планами чудотворов согласны – то Инда засчитал себе в минус, но не более.

– С ума сошли? – Сказочник постучал кулаком себе по лбу. – Ты представляешь, что такое прорыв границы миров в Кине? Это тебе не смерчи над болотами, это песчаные бури, – те, кого не убьет ветер, задохнутся, их засыплет песком вместе с орошенными полями, колодцами, рекой… Там вообще никого не останется в живых! И бежать из Къира некуда! Там нет широких трактов, по которым могут скакать лошади, – там ходят караваны, очень медленно ходят. Замечу, это не сравнить с железными дорогами и магнитовозами, которые вывезут людей из Исида.

– Какое тебе дело до Къира? – пожал плечами Инда.

– Я бог Исподнего мира, а не только Млчаны, – усмехнулся сказочник. – На Выморочных землях живет очень мало людей, все они успеют добраться до Хстова даже пешком.

– Хстов не устоит. У нас делали расчеты, его стены не выдержат.

– Ты нагло лжешь, – фыркнул сказочник. – Я тоже делал кой-какие расчеты. У Хстова немало шансов.

– Тебя убьют, если ты помешаешь этому плану, – добавил Инда еще один аргумент безо всякой надежды на то, что это сработает.

– Я долго жил на свете. Наверное, именно для того, чтобы помешать вашим планам. И пока я жив, Йока Йелен ни в какой Исид не поедет. Мы с профессором тут тоже кое-что набросали, и все пойдет по нашему плану, а не по вашему.

– Вот как? Ты умеешь отключать аккумуляторные подстанции? – улыбнулся Инда.

– Да, я знаю один верный способ их отключения.

– Не забывайте, доктор Хладан, – вступил в разговор профессор, – Йока Йелен сейчас не нуждается в Охранителе. От чудотворов по крайней мере. Его удар убьет любого, кто встанет у него на пути. И, уверяю вас, он не задумается об этике, он сейчас вообще мало задумывается. Он одержим.

На предложение появиться над Славленой в своем истинном обличье оборотень тоже лишь фыркнул:

– Я, по-твоему, балаганный шут? Чудотворы однажды уже предлагали мне принять участие в подобном представлении.

– А как же Откровение? По твоему собственному предсказанию, свод обрушит именно чудовище.

– Чудовище обрушит свод, для этого не нужны показательные выступления перед публикой. В Славлене со дня на день и так начнется паника и давка. Или чудотворы хотят как можно больше народу передавить еще здесь и освободить места в поездах?

– Пока чудовище не появится над Славленой, мы не сможем начать эвакуацию.

– Ты думаешь шантажировать меня жизнями людей твоего мира, Инда? Я плевать на них хотел. Можешь вообще не начинать эвакуацию, это дело твоей совести, а не моей. Профессор и так сделал вам одолжение, приняв на себя ответственность за прорыв границы миров.

Что хотел получить Инда в ответ на блеф? Только встречный блеф, такое уже случалось однажды. И если в первый раз это было трагедией, то теперь более походило на фарс.

– Может быть, Охранитель будет столь любезен, что ознакомит меня со своими планами? – на всякий случай спросил Инда, не надеясь на положительный ответ.

– Не вижу никакого смысла их скрывать, – неожиданно ответил сказочник, и Важан ему кивнул. – Это каскадное отключение подстанций по широкой дуге от границы с Исидом до северного побережья и прорыв границы миров точно на том месте, где Йока Йелен появился на свет. В ту минуту, когда Внерубежье подойдет к этому месту. Замечу, это спасает Славлену от полного разрушения. Собственно, дыра в границе миров станет щитом для Славлены. Но твой Афран, конечно, смоет волнами, тут уж ничего не попишешь… Надеюсь, у чудотворов хватит ума вывезти людей и оттуда.

– А если начать каскадное отключение подстанций с самой северной точки свода? Ты не думал над этим вариантом?

– Там нет места, где настолько истончается граница миров. И пока Внерубежье докатится до такого места, Стания будет разрушена полностью.

– А если Йока не прорвет границу миров?

– Тогда чудотворы поставят свод на пути Внерубежья. И все это будет лишь новым и существенным сжатием свода. Я, правда, не знаю, что вы будете делать после этого и сколько лет продержитесь.

Инде этот план нравился больше, чем прорыв границы миров в Исиде. Но Вотану он об этом сообщать не собирался.

В Брезене Инду встретил Вотан и расспросил о поездке. И нисколько не удивился отрицательным ее результатам, будто и не убеждал Инду в том, что оборотень ненавидит Къир и не подставит Хстов под удар.

Пока Инда навещал Йоку Йелена (которого так и не увидел), в Тайничную башню заявился Йера Йелен (Вотан рассказал это с легкой снисходительной улыбкой). Судья был взволнован, сильно возбужден и от имени думской комиссии требовал немедленно начать эвакуацию. Над ним посмеялись и даже хотели отправить к доктору Грачену – всего лишь снять нервическое возбуждение, – но Приор не позволил. Обстоятельно доложил Йелену о том, что эвакуация уже идет, но, во избежание паники и беспорядков, о ней не объявляют официально.

– Пойдем пообедаем, – предложил мозговед. – Я знаю прекрасную летнюю кофейню на набережной. Последние теплые деньки – этим надо воспользоваться.

– Я бы сказал короче: «последние деньки», – хмыкнул Инда. – Последние деньки этого мира…

– К чему эта обреченность, Хладан? Ты не веришь, что обрушение свода пройдет успешно?

– Предположим, у Брезена вообще нет ни одного шанса, он стоит у самого свода. Чтобы его сохранить, нужно отдать Внерубежью больше половины Обитаемого мира… – Инда пожал плечами.

– Не думай, что я не знают о твоих планах. – Вотан посмотрел ему в глаза слишком пристально, но Инду его взгляд не напугал.

Кофейня, о которой говорил Вотан, была закрыта: ее хозяева спешно паковали вещи, – видимо, до них дошли слухи о начале эвакуации. Однако отказать двум чудотворам здесь не посмели и выставили на столик холодные закуски.

Набережная в Брезене была не так хороша, как в Славлене, ее строили недавно, на другой стороне Лудоны поднимались корпуса заводов, однако местечко все равно было уютным – маленький садик, кусты шиповника, барбариса и клумбы с бархатцами. Инда не любил бархатцы – как вообще не любил осенние цветы.

– Здесь нас никто не услышит, – сказал Вотан, когда дочь хозяев удалилась, накрыв столик, и пригубил вино. – Я слышал, ты запросил материалы ковченских исследований?

– Разумеется. Не вижу в этом ничего удивительного. Прежде чем обрушить свод, я должен ознакомиться с расчетами специалистов, а не судить о планах со слов нейрофизиолога.

– Хладан, давай говорить откровенно. Ты родился на севере. Так же как и я. Ты ведь никогда не смиришься с решением децемвирата, тебя вполне устроил ответ Охранителя.

В рамках стратегии локального обрушения – да, устроил. Лицо Вотана было бесстрастным, он смотрел на Инду чуть прищуренными глазами, будто старался прочесть его мысли.

– А тебя? – спросил Инда – Вотан рассчитывал именно на этот вопрос.

– Ты, наверное, не совсем понял, что произошло во время твоего посвящения… Децемвирату нужны прикладные мистики, особенно в критической ситуации. Но вместо проверки на лояльность Афрану в ритуале давно используются психофизиологические методы, обеспечивающие эту лояльность. Я бы даже сказал «преданность». Иначе децемвират не смог бы функционировать – для этого нужно если не единомыслие, то единодушие. Избавив тебя от этой «преданности», я рисковал.

Инда не показал удивления, да и не был так уж сильно удивлен. Но, глядя в холодные глаза Вотана, не верил в его любовь к Славлене.

– Ни ты, ни я не хотим отдать весь север, чтобы спасти юг. – Вотан снова посмотрел на Инду слишком пристально, будто не верил Инде. – Без тебя я не смог бы противостоять децемвирату. И, надеюсь, не ошибся.

А может, это проверка? Проверка на лояльность Афрану? Разгадать планы Инды, чтобы не дать их осуществить? Но Вотан однозначно дал понять, что планы Инды ему известны. Блеф? Предположение, которое необходимо подтвердить? Тогда надо с негодованием опровергнуть это предположение и написать докладную в Афран… Инда не любил такие игры.

– Ты не боишься, что я сейчас встану из-за стола и побегу телеграфировать гроссмейстеру о твоем предательстве?

– Нет, не боюсь. В этом случае я скажу, что проверял тебя. Но после этого Славлену ничто не спасет, и ты это понимаешь. У тебя есть выбор: довериться мне и получить шанс спасти Славлену или не доверять мне, и тогда спасти Славлену у тебя точно не получится. Рискни, поверь мне.

Вотан был прав. Если это проверка, у Инды все равно ничего не получится.

– Хорошо. Предположим, я не хочу разрушения Славлены. – Инда пожал плечами.

– Замечу, что выбранный вариант прорыва границы миров предполагает гораздо больше разрушений и жертв, нежели тот, который предлагает Охранитель. Так что совесть твоя может быть спокойна: ты спасаешь не только Славлену, а как минимум еще треть Обитаемого мира. Что же до памятников прошлого и богатой истории, то колыбель мира, Тайва, уходит в небытие при любом раскладе.

– Что ты предлагаешь?

– Воспользоваться планом Охранителя. Как ты верно заметил, Йока Йелен, его Охранитель и профессор Важан сейчас имеют возможность диктовать миру условия. И пусть наш план перевода Йелена в Исид с треском провалится из-за какой-нибудь нелепой случайности – мы за это ответим, не правда ли? – Вотан улыбнулся. Он умел улыбаться.

– Для этого тебе не нужен я.

– Отчего же? Я не самоуверенный дурак, мне нужны гарантии того, что план Охранителя не уничтожит весь Обитаемый мир. Мне нужен человек, который знает, как правильно отключить аккумуляторные подстанции, но главное – как их включить в случае, если Йелен не прорвет границу миров.

– Да, это непростая задача, – кивнул Инда. – К тому же Приор Тайничной башни, Славленской разумеется, предпринял кое-какие шаги, не санкционированные Афраном. Если ты помнишь, мы оба присутствовали на заседании капитула, где об этом говорилось. Тогда я не знал, что в Афран об этом не доложили. Северские аккумуляторные подстанции соединены не по дугам, а радиально, это немного меняет ковченские расчеты и дает Славлене больше шансов. Но быстрое их включение при этом затрудняется.

– Хладан, эту задачу надо решить в ближайшие дни. – Вотан слегка побледнел. – Крушение храма Чудотвора-Спасителя назначено на двадцать первое сентября, больше недели после этого свод мы не удержим. По плану эвакуация закончится пятнадцатого. Конечно, такие планы не всегда исполняются с точностью, но до двадцать первого мы должны управиться. Я думаю, Охранитель не будет ждать неделю, он спровоцирует крушение свода раньше.

– А не хочешь ли ты поставить в известность о наших планах Приора Тайничной башни? – усмехнулся Инда. – Чтобы он не чинил нам препятствий на пути спасения Славлены?

– Он не дурак. Он все поймет без нашего сообщения.

Вотан умел не только улыбаться, но и правильно смотреть в глаза – так, что не оставалось никаких сомнений в его честности. И кажущаяся нелогичность его утверждения тонула в этой честности.

– Да, еще… – Вотан изобразил снисходительную усмешку – не унизительную, а приятельскую, доверительную. – Ты все же довел мальчишку Горена до удара… Зачем? Врана Пущен и без его воспоминаний раскрыл тайны Югры Горена, а теперь ты знаешь о планах Афрана доподлинно, без домыслов и разгадывания шарад.

Вот как… Вотан все же знал о Горене и попытках Инды восстановить его воспоминание.

– Я не был уверен, что пройду посвящение. И сомневался в выводах Пущена, – ответил Инда. Нет, переиграть Вотана на его территории он не надеялся, но решил придержать некоторые домыслы при себе. К тому же Инда тоже умел улыбаться и смотреть в глаза. – Послушай, открой мне тайну… Она не дает мне покоя… Что было в том письме? Ведь ты читал его.

– Да, я его прочитал и сжег. И конечно, заставил младшего Горена забыть его содержание. Тогда я не был членом децемвирата, только консультантом. Но все, что Югра Горен написал Приору Славленской Тайничной башни, тебе уже известно: он писал о планах спасения Афрана ценой разрушения Славлены. С расчетами и подробным описанием того, что зашифровал в своих дневниках. Так что напрасно ты едва не убил мальчишку.

– Давай не будет спорить, кто из нас едва не убил мальчишку. Пожалуй, меня интересует еще одна загадка… Югра Горен тоже знал о девочке, которая обрушит свод? Откуда? Вряд ли ученых в Ковчене ставили в известность о появлении в Исподнем мире колдуньи небывалой силы, а также о Государе, который неожиданно решил позаботиться о государстве.

– Нет, Югра Горен о девочке, конечно, не знал. Но, видишь ли, прикладные мистики очень далеки от теоретического и ортодоксального мистицизма и не верят в тонкие материи… Сначала я тоже думал, что это свойства эгрегора Внерубежья или эгрегора Исподнего мира, а Югра Горен был на четверть чудотвором, потому мог обладать некоторыми способностями считывать подобную информацию… Но потом я узнал, что в Ковчене анализировали варианты сокращения притока энергии из Исподнего мира. Один из вариантов – выпадение Хстова из энергетической системы, фатальный вариант, – видимо, потряс неустойчивую психику Горена. Почему он решил, что это будет юная девушка, я не знаю.

– Младший Горен нарисовал портрет дочери Охранителя с несомненным сходством… – усмехнулся Инда.

– Вот как? Я этого не знал. – Вотан изобразил на лице искреннее удивление. – Значит, это все же влияние эгрегора. Как прикладной мистик ты можешь это отрицать, но второе Откровение Танграуса тем не менее было написано с поразительной точностью. Отчего бы и Горенам, увлеченным экстатическими практиками, не увидеть вероятного будущего? Но это тонкие материи, в них толком не разбираются и доктора ортодоксального мистицизма. Мы, чудотворы, в большинстве прагматики… Неизведанное влечет нас, только если может вылиться в конкретный результат.

5 сентября 427 года от н.э.с. Исподний мир.

Государь поднялся в башню за час до рассвета – Спаска ощутила его легкие быстрые шаги на лестнице: он шел через ступеньку. Не спешил, нет – просто был возбужден, взволнован. Радостно взволнован. Он не постучал, распахнул двери сразу. Спаска догадалась, зачем он пришел.

Дубравуш Белый Олень? А он был красивым. Тонким, как Славуш, и как Славуш непримиримым. Скрип двери разбудил Волче.

– Доброй ночи. – Государь слегка наклонил голову – то ли кивнул, то ли поклонился.

Волче уже не пытался подняться, но на лице его снова отразилось благоговение и детский восторг. Спаска тоже кивнула Государю – страх, тоска, волнение забились под ребрами… Не может быть, чтобы так рано… Не может быть.

И он сказал – просто, без пафоса.

– Пора. Если твой добрый дух тебя не подведет, мы сделаем это сегодня.

Все оборвалось внутри. Одно дело догадаться, и другое – услышать. Если это случится, доктор Назван больше не придет. И со стороны кажется, что он уже не нужен, что от него ничего не зависит, но… Если Волче станет хуже, никто в этом мире не сможет ему помочь…

– Так рано? – обронила Спаска и опустила глаза. Она не давала согласия. Она ничего не обещала. А даже если бы и обещала – можно отказаться, потребовать отсрочки! Можно просто солгать, что не уверена в силах доброго духа.

– Мне дорого стоило сделать так, чтобы это стало неожиданностью, – ответил Дубравуш с улыбкой. Он не требовал, но он не был готов к отказу. И от этого еще сильней хотелось ему отказать. – Незамеченными провести два легиона в Хстов во второй раз мне не удастся.

– Я… не давала вам согласия… – еле слышно выдавила Спаска.

Волче дернулся от этих ее слов, хотел что-то сказать, но не успел – и не стал перебивать Государя.

– Я подожду за дверью, пока ты будешь собираться. – Дубравуш улыбнулся. Будто все давно было решено! Будто не от Спаски это зависело, а от двух легионов…

Спаска думала, что Волче снова будет сердиться, требовать почтительности к Государю. Но едва дверь за Дубравушем закрылась, он посмотрел на нее задумчиво, с тоской. И Спаска попробовала оправдаться:

– Еще рано. Вы еще не поправились. Вам нужен доктор Назван…

– Мне не нужен доктор Назван. Я поправлюсь не скоро. Может быть, никогда.

– Не смейте… Даже думать так не смейте!..

Волче оборвал ее:

– Послушай. Если ты не сделаешь этого – все напрасно. Все, что случилось со мной, – напрасно. Все, что делал твой отец, – напрасно. Напрасно Славуш стал калекой, напрасно умирали те, кто тебя защищал.

– Вы… – Спаска сглотнула, осознавая, что она только что услышала. – Вы не ради меня это сделали? А ради Государя, да? Вам важно, что я могу бросать невидимые камни, а не я сама, так вы сейчас сказали? И когда я разрушу храм, я вам буду не нужна? Вы только за это меня любите – за то, что я беру силу у Йоки Йелена?

На глаза навернулись слезы, застыли между век, словно боялись пролиться. Ощущение было незнакомым, лицо Волче за слезами расплылось, исказилось… И не больно было глазам, как обычно.

– Вам всем – всем! – ничего больше не надо, кроме спасения этого мира! И вам, и татке, и Славушу! Вам и я не нужна – вам нужно только то, что я могу! Нести солнце, кидать невидимые камни, видеть границу миров! А я хочу, как Верушка! Дом хочу, корову, детишек! И мне ничего не надо в этом мире, кроме вас! Ничего, слышите!

Слезы покатились из глаз, неприятно щекоча щеки. Заложило нос, отчего голос стал смешным, гнусавым.

– Глупая девчонка… – Волче улыбнулся. – Для Государя я бы такого сделать не смог. Это жребий, понимаешь? Это… Предвечный создал тебя такой, чтобы все мы тебя любили, чтобы все мы готовы были жизнь за тебя отдать… Мы умираем, чтобы ты жила, чтобы ты разрушила храм. У меня свой жребий, у тебя свой. И это не от меня зависит – это Предвечный так задумал. Моя жизнь для него ничего не стоит. Для мира – ничего, как ты не понимаешь… И то, что ты меня любишь, – миру это тоже все равно, я мелкая сошка, а у тебя высокая судьба.

– Я не хочу высокой судьбы… – всхлипнула Спаска.

– Домик и корову хочешь вместо этого? – Волче снова улыбнулся. – Ты когда-нибудь доила корову?

Спаска покачала головой:

– Только козу…

– Твой отец хотел, чтобы ты была царевной. И… я раньше думал… Я бы смог… раньше… Чтобы ты всегда жила как царевна. Чтобы ты тяжелой работы не знала, чтобы могла жить не хуже, чем с отцом. А теперь я, наверное, не смогу…

Спаска хотела сказать, что ей все равно, но он продолжил:

– Я прошу тебя… Сделай это. Разрушь их храмы. Я всегда хотел, чтобы их храмы рухнули. Если бы я мог сделать это сам, я бы это сделал любой ценой…

Славуш тоже говорил, что если бы мог, то прорвал бы границу миров ценой своей жизни. Они одержимые. Все. Они не понимают жизни…

– Если хочешь, после этого в нашем доме все будет по-твоему, – добавил Волче и покосился на Спаску.

– Нет. Не хочу, – проворчала Спаска. – Я хочу, чтобы у нас был этот дом. В котором все будет по-вашему. Я хочу, чтобы вы жили и дожили до того времени, когда у нас будет дом. И мне ничего больше не надо!

– Я обещаю тебе, что выживу. Если ты разрушишь храм, я выживу. И доктор Назван для этого не нужен.

Волче не лгал, он верил в то, что говорил. Только от него это не зависело. Ну, почти не зависело…

Дверь распахнулась, и в проеме показалась голова Дубравуша.

– О Предвечный… – вздохнул он нарочито. – Я пожалую вам дом на Дворцовой площади. И корову тоже, если без нее никак нельзя. Скоро рассвет.

Он захлопнул дверь.

Спаска поднялась, распрямила плечи. Всхлипнула.

– Я… сделаю это ради вас. Потому что вы так хотите. Потому что для вас это важней, чем жизнь.

Слезы снова покатились из глаз – оказывается, сдержать их было ничуть не легче, чем заставить литься.

– Но так и знайте… – Слова застревали в горле, плечи трясло, и от этого не получалось говорить внятно. – Так и знайте… Если вы умрете, я тоже умру. Пусть будет жребий, пусть. Но когда я разрушу храмы, миру будет все равно, живу я или нет. И тогда наконец я буду вольна делать, как мне нравится, а не как нужно миру.

Волче кивнул. Довольный, как медный гран! И Спаска хотела рассердиться – она ведь серьезно, она о жизни и смерти, а он… он всего лишь уговаривал глупую девчонку! – но вдруг фыркнула от смеха сквозь слезы.

– В нашем доме… на Дворцовой площади… все будет по-вашему. Но не смейте мне указывать, как вести хозяйство и готовить еду.

– Ты разве умеешь вести хозяйство? – Он не смеялся. На лице у него счастье было, он жить хотел, он поверил, что так и будет.

– Да. Я вела хозяйство почти две недели. У татки, в доме Айды Очена. – Спаска кашлянула: ведь ей тогда хотелось, чтобы кто-нибудь рассказал, как на самом деле ведут хозяйство. – Но… иногда… в самом начале – можно немножко указывать.

С этими словами Спаска вышла в свою спальню, чтобы переодеться в колдовскую рубаху, – она не сомневалась, что должна появиться на площади Чудотвора-Спасителя именно в колдовской рубахе. И только когда вместо множества юбок, вместо тугого плотного лифа с прокладками ощутила на теле тонкую льняную ткань – только тогда подумала, что на площади перед храмом ее наверняка попытаются убить. И сделать это будет нетрудно – у храмовников хватит времени прицелиться из арбалета со стены. Но вместо того чтобы испугаться, она опять едва не расплакалась – Волче не мог не догадаться об этом. Он знал, что она будет рисковать. Знал, и все равно просил. И еще она поняла, что если ее убьют, он себя убивать не станет. Потому что у него есть мир – целый мир! А у нее – только он, Волче.

Она не могла не остановиться возле его постели перед тем, как пойти за Дубравушем. И обиды не осталось вдруг – только страх, что она видит его в последний раз. Да, он тоже думал об этом, потому что кашлянул вдруг, будто у него першило в горле, – на самом же деле от смущения.

– Я не говорил тебе… – начал он и снова кашлянул. – Я должен сказать. Иначе потом жалеть буду… что не сказал…

Волче кашлянул опять. Он знал, что Спаску могут убить, знал…

– Вы хотите сказать, что любите меня? – Спаска присела на корточки и погладила его по лицу. – Вам не надо это говорить. Зачем? Это татка всем говорит, что любит. Он не врет, нет, но без этого ему не поверят. А вам не надо. Вы лучше поцелуйте меня, хорошо?

Он кивнул.

У него были сухие губы. На них остались выпуклые рубцы, а нижнюю губу он прокусил насквозь: Спаска снова ощутила его боль, ужас того, что он пережил. Это было страшнее смерти. Волче имел право ее просить – даже умереть мог просить. Потому что она не дала ему маковых слез тогда, в карете Красена. Он тогда еще раз ее спас, она должна ему уже две жизни…

Как же упоительно горек был этот поцелуй… Может быть, последний. И если в первый раз, в трактире, Спаска взлетела на седьмое небо, ничего, кроме счастья, тогда не замечая, то теперь темная страсть зашевелилась внизу живота и она прочувствовала, что люди женятся не только для того, чтобы целоваться. Нет, она знала об этом – но не про себя и Волче. Татка сказал тогда: «Я расскажу, чем это обычно кончается». Она неожиданно для себя поняла, что он имел в виду.

И прервать этот – может быть, последний – поцелуй казалось немыслимым. Волче не мог ее обнять, прижать к себе, и Спаска ощущала, как ему это тяжело. И как мучительно то, что он не властен ни над нею, ни над поцелуем. Она старалась не пропустить ту секунду, когда он захочет остановиться, – а он не хотел останавливаться. Или не мог.

Конец поцелую положил скрип двери – снова заглянул Дубравуш. И Волче отшатнулся бы, если бы мог (а если бы мог еще больше, то вскочил бы на ноги и вытянулся в струнку). Впрочем, Государь быстро прикрыл дверь.

Поцелуй горел на губах, пылали щеки… Надо было идти, и дело состояло не в Дубравуше, скучавшем под дверью, – Йока Йелен мог позвать Спаску в любую секунду.

– Я… пойду… – смущенно выговорила Спаска.

Волче кивнул. А потом все же сказал – уже не кашляя и не запинаясь:

– Ты не думай. Без тебя мне в этой жизни ничего не надо. Правда.

Он верил в то, что говорил. Ничего – кроме разрушенного храма.

На площадь Чудотвора-Спасителя ехали в скромной карете с закрытыми окошками. На губах еще держался поцелуй. По дороге Дубравуш расспрашивал, хорошо ли Спаске в Тихорецкой башне, не хочет ли она о чем-нибудь попросить, довольна ли она прислугой, не докучает ли ей охрана. А потом сказал:

– Жаль, что ты убила Знатуша. Я хотел перетащить его на нашу сторону. Он, в сущности, был неплохим человеком.

Спаска шарахнулась от Государя – неплохим человеком? Он был чудовищем! Он не сомневался в своей правоте!

– Он служил Храму не за страх, а за совесть, – холодно сказала она.

– Такие мне и нужны, – пожал плечами Государь.

– Если бы он предал Храм, он бы и вас когда-нибудь предал.

– Вряд ли. Душа наемника – кто ему платил, тому он и служил. Не за страх, а за совесть. Но я тебя не осуждаю, ты имела право его убить. Говорят, его похоронили вместе с соколом.

– Как? Почему? – Спаска с ужасом представила, как в землю закапывают живую птицу, а потом из-под земли долго-долго доносится ее жалобный крик.

– Говорят, что у птицы разорвалось сердце…

Мороз прошел по коже.

– Я не жалею. Слышите? Я не жалею! Он… – Спаска перевела дух. – Он заслужил долгую и страшную смерть! Пусть скажет спасибо, что умер так быстро и… не завидовал казненным на колесе. Пусть скажет спасибо, что я не захотела увидеть страх в глазах бесстрашного человека!

Поцелуй – память о нем – вял, как цветок, растворялся в пространстве… И на смену ему приходил страх. Холодный страх смерти.

Государь остановил карету в проулке, выходящем на Столбовую улицу, – Спаска должна была дождаться, когда ее позовет Вечный Бродяга.

Вокруг было тихо, вдалеке цокали копыта конного дозора – то ли армейского, то ли гвардейского; где-то мел мостовую метельщик. Здесь жили богатые люди, не привыкшие рано вставать. Шум толпы, собиравшейся в это время у Тихорецкой башни, сюда не долетал. И Спаска малодушно надеялась, что Йока Йелен сегодня не выйдет в межмирье…

– Ты, наверное, никогда не видела храма Чудотвора-Спасителя изнутри, – сказал Дубравуш. – Не мне тебя учить, но центральный неф храма держится двумя колоннадами. Чтобы разрушить храм полностью, лучше начать с задних от входа колонн.

Он еще долго рассказывал о том, на чем держится здание храма, но Спаска не слушала – она и так знала, куда ударить, ощущала телом, где самые уязвимые его точки.

* * *

Йока поежился: стылая сентябрьская ночь шла на убыль, самое холодное время – перед рассветом. Ему нравился этот предрассветный час, предрассветный холод – даже больше, чем черная полночь. Время зверя. В полуночи нет острой смертной тоски, безысходности, есть только беспричинный страх. К рассвету страх уходит и остается пустота. Холод и пустота. Это его время – время Внерубежья, время зверя, что беснуется за пределом Обитаемого мира. Жаркую его энергию лучше всего вливать в холодную пустоту.

Энергия нужна Спаске на рассвете. Это Йока отметил про себя несколько дней назад и забыл. Пусть она разрушит храм. Пусть. Йока сам даст ей силу на это – силу, чтобы убить самого себя. Он каждое утро надеялся, что посланные им тяжелые сгустки энергии наконец достигнут цели. Он хотел покончить с чудовищем, схватиться с ним в последний раз – и победить. Он знал, что победит, и знал, что умрет. Но сначала победит. Он вожделел, он жаждал, он мечтал о линейной молнии, она снилась ему ночами.

Майки и трусов вполне достаточно – прорезиненный комбинезон раздражал. Душный, неудобный – он мешал пить энергию всем телом, со всех сторон. А Йока давно научился собирать силу будто комбайном, впитывать ее до капли, оставляя за собой и вокруг себя полосы и круги мертвого штиля. Он шагал по Внерубежью, окруженный штилем, как коконом. И чудовище боялось его.

– Йелен, мне кажется, ты неважно себя чувствуешь… – проворчал Важан, когда Йока проходил через кухню. Не спится профессору!

– Я чувствую себя прекрасно, – не повернув головы ответил Йока и вышел на крыльцо.

– Я имел в виду совсем другое.

Было совершенно все равно, что имел в виду Важан. Змай догнал Йоку у самого обрыва, запыхался и не успел надеть комбинезон.

– Йока Йелен, погоди. Не надо сегодня. Неужели ты вчера не наелся?

Йока не помнил, что было вчера, а потому не понимал, на что намекает Змай. В теле свода накрапывал дождь, появились первые заметные порывы ветра.

Спаска ждала его с особенным нетерпением. Наверное, он задержался? Йока не смотрел на часы, опираясь только на внутреннее чутье.

– Йока Йелен, ну постой. Не хочешь же ты сдохнуть, не прорвав границы миров, а?

Йока приостановился, равнодушно смерил Змая взглядом с головы до ног. Спросил:

– Что тебе нужно?

– Ты забыл, что ли, как вчера клялся, что больше никогда не выйдешь за свод?

– Я ни в чем вчера не клялся. Оставь меня в покое, – бросил Йока через плечо. Он хотел только одного – воронку. С ее маленькими линейными молниями, с закрученными в воздухе камнями, со столбом разреженного воздуха в центре, – этот разреженный воздух тоже был энергией, странной, вливавшейся в тело необычайно приятным хлопком – пок! И нету его, столбика пустоты. Йоке это показалось не столько забавным, сколько радостным, и он рассмеялся.

– Тебе вкололи морфин не для того, чтобы ты побежал за свод, едва очухавшись… – крикнул Змай ему вслед.

– Я не просил вкалывать мне морфин, – пробормотал Йока сквозь зубы – самому себе.

Чудовище откатилось в притворном испуге, чтобы броситься на Йоку с удвоенной силой. Он уже умел держать слишком большие воронки на расстоянии, выбирая ту, которая ему по силам. Сегодня ему хотелось выбрать самую большую. Чтобы в ней непременно были молнии. Столбики пустоты – это приятно, да, но молнии – это… Это было ни с чем не сравнимо. Они прокатывались по телу жаром и дрожью, они были слишком коротки во времени, чтобы пить их на входе, – Йока впитывал их за ту долю секунды, пока они бежали через него в землю. Широким, полным глотком. Вроде бы днем болели ожоги, но это Йока помнил смутно. Он машинально посмотрел на себя – под майкой ничего видно не было, а по ногам до пяток спускались ветвистые отпечатки молний – язвы отвратительного вида (вспененное мясо), обугленные по краям.

Внерубежье приготовило ему сразу несколько воронок, впереди шли мелкие, не больше двух-трех локтей в диаметре, их Йока выпил и не заметил. Отбросил воронку среднего размера, вобрал в себя еще несколько маленьких (сбросил немного энергии Спаске) и нацелился на самую большую… Она была прекрасна. Серо-бурая, пыльно-водяная, мохнатая, широкая, как квашня, – высокая, с хвостом, уходящим в небо. В ней точно есть молнии… Не может не быть!

Сосредоточение давно стало для Йоки естеством, он без этого просто не мог. Теперь он ставил перед собой другие задачи – раскрыться. Раскрыть все тело, раскрыть пустоту и холод внутри, чтобы пить энергию в несколько потоков, верней – бесчисленным количеством потоков. Одни клетки впитывают силу воды (и она лениво сползает по телу вниз, лишенная энергии), другие клетки берут силу камней (камни осыпаются под ноги, а ступни подбирают капельки силы падения), третьи глотают столбик пустоты (пок!), четвертые ловят молнию… Человек не может заметить, где и когда рождается молния, но Йока предугадывал, телом ощущал ее будущую траекторию – и подставлял себя под ее удар.

Дрожь и жар… Молния впивается в тело на миг, на долю секунды! И гаснет. Еще раз! Еще! Еще! О, как это было волшебно! И восторженные вопли рвались из груди – Йока выбрасывал звук из горла вместе с энергией для Спаски. Энергия уходила за границу миров, а крики доводили чудовище до исступления. Внерубежье слышало голос Йоки, слышало, бесилось, а взять его не могло!

– Я убью тебя! – крикнул Йока, сложив ладони рупором, когда от воронки ничего не осталось. – Ты слышишь? Я убью тебя! Смешаю с вонючей болотной жижей!

Еще одну… Еще одну – и пока хватит.

Жесткие руки ухватили его под мышки и поволокли назад, к своду. Йока сопротивлялся, но сил на сопротивление было немного: выпить воронку – не шутка, еще неделю назад он бы отлеживался несколько дней. И хотелось, хотелось еще немного, но как вырваться?

– Еще немного, дай еще немного… – прошептал он. То ли тем рукам, что его волокли, то ли Внерубежью. Притянуть воронку, притянуть сильней, чем обычно… Воронки слушались его, нужно было просто немного побыстрей. Получилось… Не самая большая – средненькая, можно сказать, – разогналась и настигла Йоку у самого обрыва. Чужие руки прикрыли его темя – вовремя… Вообще-то глупо Йока сделал – довольно крупный камень, потеряв энергию, просто упал с высоты. Чужие руки помешали впитать его силу до дна. Вот зачем? Зачем надо было подставлять руку?

В воронке не было молний, ни одной. Но Йока все равно выпил ее с удовольствием. Пок! – столбик пустоты прекратил свое существование.

Позади слышалась ругань и вой. Йоку за руки втащили наверх – обрыв с каждым днем становился все выше. Он избавился от назойливых рук, прошел несколько шагов и заглянул в межмирье в последний раз. Вообще-то мрачун не видит Исподнего мира, но тут картинка выкристаллизовалась на секунду – Йока увидел Спаску.

* * *

Йока Йелен появился скоро, почти сразу бросил Спаске немного энергии, и она кивнула Дубравушу: пора.

Карета сорвалась с места, загремела колесами, раздался свист возницы, ему ответили рога с трех сторон. На площадь Чудотвора-Спасителя сперва вырвалась конница – стук копыт загрохотал по мостовой, порвал рассветную тишину, заполонил все улочки и проулки, ударил в ворота храма, стукнулся в дорогие резные ставни и мозаичные стекла храмовых построек, подкинул заспанных стражников с нагретых местечек, разбудил богатых и жирных обитателей особняков, выходивших окнами на площадь, поднял на ноги слуг. Хлопнули пушки, над площадью зашипели, рассыпались огни фейерверка – собравшаяся было толпа у Тихорецкой башни колыхнулась и устремилась к центру Хстова.

Под армейскими сапогами дрогнула мостовая, два легиона строем выходили на площадь, закрывали подходы гвардии, смыкали плотные ряды перед стенами храма. Карета остановилась, со всех сторон клацали подковы – ее окружало множество всадников. И когда Дубравуш распахнул дверцу, Спаска не увидела впереди ничего, кроме стен – стен из тяжелых щитов.

Издали неслись речи глашатаев, Спаска разобрала несколько слов: «злые духи, отнимающие у людей сердца».

Дубравуш подтолкнул ее вперед, на мостовую, а Спаска ощутила, что сейчас Вечный Бродяга выльет на нее столько силы, сколько она не сможет удержать в себе и минуты.

Было бы наивным надеяться, что храмовники сложат оружие, едва Государь покажет им зубы, – со стен храмового двора посыпались арбалетные болты, по тревоге поднялись гвардейские казармы – Спаска видела (осязала) сквозь стены, как молодые перепуганные мальчишки суетливо натягивают штаны и сапоги, как несутся, спотыкаясь, к храмовым воротам, поправляя на ходу пояса и сабельные ножны… Арбалетчиков было не много – усиленная ночная стража на стенах, не больше тридцати человек, армейцы прикрылись щитами, стрелки́ ответили градом стрел с крыш особняков – и мальчишки-гвардейцы падали, не успев добежать до храмовых ворот.

Государь предусмотрел все – забыл только об одном. А храмовники вот сообразили сразу. И как только стена из щитов разошлась в стороны, открывая путь Спаскиным невидимым камням, так сразу пошли в стороны створки широких храмовых дверей в четыре человеческих роста. Они еще не успели приоткрыться, а Спаска уже поняла, что там, за ними… Не надо стрел, сабель, арбалетных болтов – довольно желтых лучей солнечного камня, зажженного в глубине храма. Необычайно ярких желтых лучей… Впрочем, ей угрожали не только желтые лучи – три арбалетчика спустили тетивы в тот миг, когда перед ней раздвинулись щиты. Все трое тут же рухнули на пороге, истыканные стрелами с ног до головы, от болтов Спаску загородили щитами (один из щитов болт пробил насквозь, и державший его армеец упал на мостовую). Но желтые лучи уже пробились в двери, на миг Спаска растерялась, вскинула руки, успела вскрикнуть… Там, впереди, стояли, наверное, лучшие люди Государя. Те, которые догадались, что защищают колдунью. Не только догадались за долю секунды, но и успели закрыть ее от желтых лучей.

В этот миг из межмирья на Спаску хлынул поток силы Вечного Бродяги, и выбора не было – или умереть и убить Йоку Йелена, или выбросить эту силу наружу. От ужаса, от перенапряжения, по многолетней привычке Спаска едва не повернулась вокруг себя, едва не свила энергию в вихрь вместо невидимого камня – и это был бы конец всех замыслов Государя, двух армейских легионов и самого Дубравуша, стоявшего за спиной. Да и ее, Спаски, – не желтые лучи, так стража со стен немедленно расстреляла бы ее из арбалетов.

– Уберите щиты! – вскрикнула она – а могла бы не кричать, просто снести защищавшую ее преграду и лучших людей Государя вместе с нею. Наверное, так и надо было сделать, наверное, так было бы сделать правильней… И если бы армейцы на секунду замешкались, она бы не стала ждать.

Первый «невидимый камень» рванулся в двери храма быстрей пушечного ядра, устремился в далекий его конец, туда, где сходились, терялись в глубине две колоннады – храм Чудотвора-Спасителя вмещал несколько тысяч человек. Спаска не успела заметить, насколько он прекрасен: как бы быстро ни летел ее снаряд, как бы ни прикрывала она руками лицо, а желтые лучи успели обжечь ее (мысли?), перебили дыхание. Рухнула далекая стена, зазвенела осколками мозаики, погребла солнечный камень под обломками кирпичей – вверх поднялось облако пыли, по земле покатилась дрожь…

– Разойдитесь! – шепнула Спаска еле слышно. Ей было плохо, очень плохо. Бешено кружилась голова, жар катился к горлу, не хватало дыхания, не держали ноги. Государь подхватил ее сзади под мышки, застонал – не от досады, от испуга. Энергия Йоки Йелена лилась и лилась на Спаску из межмирья…

В основание колонн, начиная с дальней стороны… Иначе смерть. Спаска выбрасывала сгустки силы один за одним, тяжелые и быстрые, нарастал грохот, тряслась земля, тучами клубилась пыль, застилала развалины – огромное здание, может быть самое большое в этом мире, складывалось карточным домиком… Так хотел Волче. Эта мысль придала сил, обрадовала – нет, развеселила! Так хотел татка! Так хотел Славуш! Они все – одержимые! – так хотели! Спаска расхохоталась, из глаз хлынули слезы, а сила лилась и лилась из межмирья, пыль из-под обломков хлынула на площадь, спрятала Спаску от выстрела.

– Разойдитесь! – крикнула она. – Шире! Разойдитесь шире!

В стены храмового двора толщиною шесть локтей, в ворота (они сорвались с петель и пролетели по мостовой, сминая разбегавшихся мальчиков-гвардейцев), в крепкие, основательные дворовые постройки: спальни, трапезные, пекарни, мастерские – накрывая метавшихся в панике людей; в ажурные галереи, взрывавшиеся стеклами, в фонарные столбы – пыль, битый камень, кровь и смерть; по опустевшим гвардейским казармам и, наконец, в основание башни Правосудия, погребая под обломками всё и всех… Пыль… Пыль поднималась все выше, где-то черная, где-то красная, кирпичная, где-то бело-серая, известковая. Пыль клубилась на том месте, где только что был храм. На том месте, где пятьсот лет назад стоял университет.

Дубравуш подхватил Спаску на руки, и последнее, что она увидела, – его пристальный, полный нежности взгляд. Наверное, он еще не осознал своей победы.

* * *

– О Предвечный… – Черута сокрушенно качал головой. – Ну что же вы делаете! Ну привяжите его к кровати, наконец!

Ничта тоже качал головой.

– Черута, я не хирург, но я и то понимаю – если его привязать к кровати, он порвет веревки. А если ему это не удастся – я не знаю, чем это закончится. Психозом, наверное. Или еще каким-нибудь видом помешательства, которое лечить трудней, чем электрические ожоги…

– Он и без этого одержим, – проворчал Черута. – Он же убивает себя, неужели вам обоим не видно?

Змай лежал на траве, сложив руки на груди и уткнувшись лицом в колени. И громко, с сердцем ругался на языке Исподнего мира.

Важан присел возле него на корточки, не подумав о том, что не сможет самостоятельно встать.

– Больно?

– Да чтоб вашу мать, профессор!

– Что-то серьезное?

– Как кувалдой по пальцам… – Змай выругался снова. – Никогда не задумывался, почему у нас так любят эту пытку. Теперь понял. У Йоки Йелена очень крепкая голова… Как наковальня. Ох, чтоб-в-твою-душу-мать…

– Пальцы очень чувствительны, – заметил Черута, взваливая Йелена на плечо, – тот не терял сознания, просто… спал. Не в первый раз: выбирался из-под обрыва, проходил несколько шагов и засыпал, как убитый. И Ничта догадывался, что будет, когда Йелен проснется.

Не все молнии оставляли ожоги – иначе бы Йелен давно умер, – часть ему удавалось выпить до того, как они обожгут кожу. По мокрой коже молния идет легче, вода улучшает проводимость, не пускает молнию вглубь тела – Йелен, сам того не подозревая, накапливал бесценный опыт. Ничта годами собирал редчайшие случаи поражения людей молниями… Чаще это были чудотворы, сопровождавшие грозовые тучи на поля, и заключенные, работавшие за сводом.

Черута не накладывал на ожоги повязок – говорил, что так быстрей заживет, – но старался смазать и присыпать все повреждения до того, как Йелен проснется. Ничта считал, что давно потерял страх перед чужой болью, оставил только малую толику сострадания – чтобы не превратиться в отъявленного негодяя. Он обольщался – на семидесятом году жизни неприятно открывать в себе что-то новое…

Йелен проснулся около десяти утра и, надо отдать ему должное, крепился не меньше четверти часа – отворачивался к стене, сжимал и разжимал кулаки, кусал губы. До того, как Черута вколет мальчишке морфин, нужно успеть его накормить, и если обычно это делал Змай, то сегодня профессору пришлось взяться за ложку самому. Ничта был против морфина – Йелен и без дурманящих препаратов был не в себе. Но пирамидон перестал помогать еще три дня назад.

Есть мальчишка отказывался, Змай находил способы его уговорить, а профессор не умел уговаривать.

– Йелен, открывай рот немедленно. Пока ты не доешь кашу, Черута не сможет сделать тебе укол.

Тот ничего не отвечал, отворачивался к стене и морщился. Потом из глаз у него побежали слезы.

– Йелен, не мучай ни себя, ни меня. Открывай рот.

Мальчишка вместо этого прикрыл глаза, и из них на виски выкатились две особенно крупные слезы… Заглянул Змай, показал повязку на правой руке.

– Йока Йелен, если ты и дальше будешь издеваться над профессором, я больше не выпущу тебя за свод, так и знай.

– Я не хочу… есть… – выдавил парень сквозь слезы.

– А я не хочу подставлять пальцы под летящие камни.

– Тебя никто не просил подставлять пальцы! – окрысился Йелен неожиданно зло. – Уйдите! Уйдите! Оставьте меня в покое! Я и сам не пойду за свод, я не могу больше! Не могу!

Он разрыдался надрывно, а не капризно. И когда Черута принес успокоительных капель, выбил стакан у него из рук.

– Йока Йелен, сейчас я наплюю на разбитые пальцы и начну кормить тебя насильно. Ты этого хочешь? Я и один с тобой справлюсь, а втроем – можешь не сомневаться, будешь давиться, но глотать.

Профессор скрипнул зубами – мальчишке больно, он на грани нервного истощения, он выкладывается каждую ночь на пределе возможностей организма… А если к его упрямству прибавить одержимость – он в самом деле может подавиться (то есть скорей умрет, чем позволит такое над собой насилие).

– Черута, а нельзя… ну… поставить ему какую-нибудь питательную капельницу? – спросил Ничта вполголоса.

– С манной кашей? – осведомился Змай. – Я знаю другой способ, менее сложный технически и не такой опасный для здоровья.

– Можно сходить к чудотворам, у них в аптечке должны быть инфузионные системы… – задумчиво пробормотал Черута. – Но это не метод. Глюкоза – способ поддержать организм лежачего больного, а Йока тратит очень много сил.

– Говорю же – я знаю способ… – вставил Змай.

– Твой способ не очень хорош для домика без водопровода и в отсутствие прачки, – мягко ответил Черута.

– Ну как поступают в таких случаях? Что делают? – спросил профессор.

– В клинике доктора Грачена применяют кормление через зонд. Но вряд ли зонд есть у чудотворов.

– Уйдите оба, – вздохнув, сказал Ничта.

– Как скажете, профессор, – пожал плечами Змай. И добавил в дверях: – Желаю удачи.

Черута ничего не сказал, выходя из спальни.

Профессор закрыл дверь и вернулся к постели Йелена, грузно опустился на стульчик. Поставил тарелку на тумбочку. Неумело провел рукой по голове мальчишки.

– Сейчас Черута сделает тебе укол. Сразу станет легче, и ты уснешь. Сильно жжет?

Йелен кивнул и непритворно, рефлективно всхлипнул.

– Оно тебя перехитрило. – Ничта снова погладил его по голове. – Оно не сумело убить тебя одним ударом и добивается своего не мытьем, так катаньем. Оно убивает тебя медленно, постепенно.

– Не успеет… – снова всхлипнул Йелен. – Сегодня Спаска разрушила их главный хстовский храм. Осталось несколько дней.

Вот оно… Свершилось… Обитаемый мир начал падение в пропасть. Он уже не балансирует на грани, он медленно качнулся вперед, центр тяжести висит над бездной…

– И ты хочешь к этому дню приползти на карачках, накачанный морфином?

– Нет, – тихо обронил Йелен.

– Может быть, ты не любишь манную кашу? Попросить у Черуты сделать что-нибудь другое?

– Свеклы, что ли? – поморщился Йелен.

– Нет, есть мясные консервы, яйца, сахар, мука. Может быть, оладьи?

– Я просто не хочу есть. Меня тошнит.

– Съешь одну ложку. Только одну.

– Ага… За папу, за маму… Я не хочу даже одну ложку. – Он снова залился слезами.

– Одну ложку, через не хочу. Назло Внерубежью. Это компромисс, Йелен. Надо уметь идти на компромиссы.

Он подумал. Пожал плечами.

– Только я сам. Не надо меня кормить, у меня с руками все в порядке.

– Нет вопросов, – хмыкнул Ничта и устроил тарелку у Йелена на груди. Тот долго рассматривал ложку, примеривался, с отвращением приоткрыл рот и протащил ложку сквозь зубы.

Как и предполагалось, первая ложка решила проблему – Йелен с удивлением зачерпнул вторую. Через пять минут тарелка была чистой.

– Я… хочу еще… – медленно и недоуменно произнес парень.

– Очень хорошо. Сейчас принесу.

– И… оладий тоже можно…

– Прекрасно. Чай? Сладкий, с ягодой?

– Да. Чай, – кивнул Йелен. – С ягодами. Сладкий. Да.

Когда Ничта вернулся, мальчишка снова плакал. Ел и плакал. Боль, нервное истощение. Осталось несколько дней. Жить ему осталось несколько дней… Жизнь одного мальчика – и жизнь двух миров. Почему из всех людей в двух мирах Ничта увидел свое продолжение именно в том мальчишке, который должен умереть?

Сколько дней? Пять? Семь? Когда иссякнет энергия аккумуляторных подстанций? Почему люди так мало знают о небесном электричестве?

– Если завтра утром ты снова соберешься за свод, облейся соленой водой. Черута приготовит ведро у выхода. Не забудь, хорошо? – Ничта поднялся. – Сейчас он сделает тебе укол.

Парень замотал головой и заплакал сильней.

– Не надо. Я не хочу. Я не хочу… приползти на карачках… Я должен его убить. Я должен. Иначе все бессмысленно. Иначе я просто умру, и все. Зачем тогда умирать?

Предвечный! Ничта опустился обратно на стульчик – тот заскрипел под его весом, едва не сломался…

– Йелен, ты не умрешь. Я обещаю тебе. Ты мне веришь? Ты прорвешь границу миров и останешься в живых. Веришь?

Парень медленно покачал головой.

Когда Ничта вышел из спальни Йелена, Цапа и Дмита разбирали привезенные из Брезена продукты.

– Твоя дочь сегодня разрушила свод и убила Йелена, – сказал профессор Змаю, усаживаясь за кухонный стол напротив него.

– Это такая шутка, профессор? – переспросил Цапа.

– У нее был выбор? – как ни в чем не бывало осведомился Змай.

– Насколько я понял, выбора не было у нас, – пожал плечами Цапа.

– Да-да, профессор, вы дали на это добро, если я ничего не путаю, – кивнул Змай. А потом неожиданно, едва закончив фразу, встал и направился к двери.

– Через неделю мы все умрем? – весело поинтересовался Цапа.

Профессор в окно увидел Змая во дворе – тот сел на бревно и обхватил голову руками.

* * *

Крапа Красен смотрел на пыль, клубившуюся между площадью Чудотвора-Спасителя и площадью Совы, и не чувствовал горечи – только злорадство. Понимал умом, что это конец Обитаемого мира, но не жалел его. Должен был жалеть – и даже накачивал себя этой жалостью, старался думать о жертвах, к которым это приведет. Но вспоминал только смрадный лагерь с ранеными на подступах к замку Чернокнижника, искаженные болью лица, кровь и отчаянье, смерть в грязи и паразитах. Вспоминал Желтого Линя – молодого, здорового, смотрящего на мир обоими глазами: «Если бы я управлял миром, в нем бы не было Храма».

– Красен, это конец… – выговорил Явлен трясущимися губами. – Это конец… Надо бежать отсюда, ты слышишь?

– Да, конечно, – пробормотал Крапа. Имея в виду, что слышит.

– Нам не прорваться к порталу, в городе два легиона армейцев! Хстовская гвардия перебита, а остальные далеко! Красен, что ты стоишь? О чем ты себе думаешь? Надо выбираться отсюда, надо бежать! Нас убьют, нас того и гляди кинут на расправу толпе! Ты слышал? Мы с тобой злые духи!

– Да-да, злые духи, отнимающие у людей сердца, – пробормотал Крапа. – А разве нет?

– Ты всегда был чокнутым! А теперь и вовсе свихнулся!

На развалинах сквозь клубы пыли проявлялись человеческие фигуры – собирали храмовое золото. Быстро сообразили, голь хитра на выдумки. Не только мужчины – и женщины, не только шушера с улицы Фонарей – и вполне добропорядочные горожане. Впрочем, мародеров было не много, большинство горожан собралось на Дворцовой площади послушать Государя. Конечно, в Хстове в одночасье не перевелись верившие в Предвечного и его чудотворов, но притихли пока, помалкивали. Наверное, Дубравушу хватит ума оставить им хотя бы Предвечного, иначе он быстро потеряет власть.

И если завтра дочь Живущего в двух мирах не сможет разрушить остальные храмы Хстова, Государь их просто взорвет бездымным порохом, отобранным у храмовников, теперь ему никто не помешает.

– Поедем, я отвезу тебя к порталу… – вздохнув, сказал Крапа Явлену.

Тот уставился на Крапу, что-то прикидывая в голове, а потом попятился.

– Я не поеду… Я не выйду отсюда без сопровождения легиона гвардейцев!

– Прекрати паниковать. Через несколько часов ты точно не выйдешь отсюда, с гвардейцами или без. Поехали. Мы должны сообщить в Тайничную башню.

Дубравуш направил толпу и часть армии на резиденцию Стоящего Свыше – несмотря на максимализм, понимал, что у любой войны, кроме высоких целей, должны быть цели и попроще, грабеж например. А потому особняк злого духа Явлена, стоящий на площади Чудотвора-Спасителя, пока никто не трогал – толпа просто не знала, кому он принадлежит. И все же Крапа выбрал свою карету, а не карету Явлена. На всякий случай.

Большие храмы, окруженные стенами, обороняли остатки гвардейцев, которым удалось уйти от Государя и быстро опьяневшей от крови толпы, – Красен старался к таким местам не приближаться.

На пути к порталу карету остановили только однажды, но Крапа уверенно выкрикнул в окно: «Именем Государя!..», и армейцы тут же расступились. Явлен, забившийся в самый темный угол, сидел ни жив ни мертв, и его страх Крапа тоже принял со злорадством: если Явлен не способен испытывать чувство вины, если не ощущает раскаяния, то пусть хотя бы испугается как следует.

– Ты понимаешь, что теперь будет с Обитаемым миром? – не удержавшись от усмешки, спросил Красен.

– Что бы с ним ни случилось, там нет кровожадной толпы, которая готова рвать на куски живых людей…

– Думаю, ты обольщаешься. В Хстове лишь около ста тысяч жителей, в Славлене раз в восемь-десять больше. И все они захотят оттуда бежать. Не знаю, как насчет рвать на куски, но топтать сапогами всякого, кто встанет у них на пути, будут точно…

– С чего ты взял, что все они захотят бежать? – неуверенно пробормотал Явлен.

– Мы не удержим свод. Внерубежье зальет Славлену лавой, даже если Йока Йелен прорвет границу миров.

– Ты пессимист. Думаю, свод просто немного подвинут, только и всего.

Крапа расхохотался – немного нервно и весьма злорадно. Но осекся и с полуулыбкой произнес:

– Свод рухнет, можешь в этом не сомневаться. Дочь Живущего в двух мирах толкнула Обитаемый мир в пропасть, и жить ему осталось не больше недели.

– Ты будто этому рад, – проворчал Явлен.

– Да, я этому рад. – Крапа вскинул глаза. – И особенно я рад, что это произошло по воле Исподнего мира. Сытые богачки от нечего делать проливали слезы над его бедностью, собрали не меньше трех гектов рыбьего жира для детей Хстова! За пятьсот лет под ярмом – три гекта рыбьего жира! Несколько мешков сахара и круп! Их дети отдали свои старые игрушки – безволосых кукол и плюшевых медвежат с оторванными лапами! И я надеюсь, теперь они поймут, сколько на самом деле стоит свет солнечных камней в каждом доме! Они не расплатились бы с Исподним миром и отдав ему все свое имущество! Все, до последней рубахи!

Явлен отвел глаза и покачал головой, давая понять, что Красен ненормальный. А Крапа уже не мог остановиться.

– Глупые дамочки Обитаемого мира не видели Хстова, больных детей и гниющих полей с хлебом. Но ты, Явлен, ты видел это изо дня в день! Ты видел роскошные ресторации, залитые светом улицы Славлены, авто, трамваи и лифты, школы и больницы – и чахоточных карликов, согнутых рахитом, оспу и холеру, и голод, и беспросветную серость. Ты видел голубое небо и солнце над Лудоной – и непрерывные хстовские дожди. Почему ты не рад крушению Храма?

Явлен и хотел бы ответить – Крапа видел раздражение в его мечущихся глазах, именно раздражение, какое вызывает зудящий над ухом овод, – но ответить он боялся. Боялся, что Крапа высадит его из кареты посреди бунтующего Хстова. Впрочем, ответ Крапа знал и без него.

Возле небольшого каменного дома, где прятался портал, было тихо и пустынно, лишь во дворе как ни в чем не бывало играли дети прислуги. Старший из мальчиков, опередив отца, кинулся открывать ворота перед богатой каретой – шустрый, рябой, с широким лягушачьим ртом, – Крапа помнил его еще ребенком, выжившим после эпидемии оспы. Помнил его мать, теперь беззубую старуху, молодой и цветущей. Сейчас ей едва ли было тридцать пять. Оспа отняла у нее четверых детей, но вместе с ее старшим сыном во дворе копошились еще пять или шесть ребятишек помладше.

А у портала как раз было суетно – Крапа расслышал голоса, едва раскрыв двери, Явлен же остановился и слегка присел от испуга, собираясь в случае чего бежать.

– Крапа, ты очень кстати, – раздался уверенный голос Названа, стоило переступить порог портального зала. – Мне нужна помощь.

Рядом с Названом стоял его сын, перепуганный и дрожащий. Беззубая старуха, мать несчетного числа детей, гладила его по голове, успокаивая, но это, похоже, пугало мальчишку еще сильней.

– Одного, как видишь, мне перетащить удалось! – весело сообщил Назван. – Но их еще двое. И моя жена тоже ни разу не переходила границу миров.

– Вот видишь, – Крапа посмотрел на Явлена с улыбкой, – некоторые чудотворы бегут из Обитаемого мира в Исподний.

Явлен поморщился и снова отвел глаза.

– А еще у меня много вещей, – добавил Назван.

Вещами Названа оказались книги, лекарства и неизвестные Исподнему миру медицинские приспособления, и их в самом деле было много. Вокруг них были расставлены светильники с открытым огнем, обычно помогавшие неопытным в переходе, отчего дышать в зале было нечем. Однако Явлен все равно вздохнул с облегчением, перейдя границу миров, покрутил пальцем у виска и не стал утруждаться долгими речами – кинулся к телеграфу, докладывать в Тайничную башню о произошедшем в Хстове.

Наверное, любой чудотвор может пересечь границу миров, если очень захочет, но для неинициированного ребенка это непосильная задача. Он не вещь, чтобы перенести его через портал на руках, разум держит его в Верхнем мире. Видно, дети Названа слишком любили своего отца и готовы были следовать за ним куда угодно через любые препятствия, потому что часа через два все трое были препоручены заботам многодетной матери из Исподнего мира. Еще не меньше часа Назван провозился с переходом жены. Она рыдала, рвалась к детям, а именно избыток чувств иногда сильно мешает переходу.

Оставалось перенести совсем немного вещей, когда возле портала неожиданно появился Инда Хладан. Он вошел неслышно и некоторое время стоял у дверей, наблюдая за Красеном и Названом, и заговорил, только когда его заметили.

– Аяяй, доктор… В столь трудный час, когда Обитаемому миру как никогда потребуются врачи, и особенно врачи-чудотворы, вы бежите прочь, как крыса с тонущего корабля…

– Не говорите ерунду, Хладан. – Названа перекосило, и посмотрел он на Хладана скорей с угрозой, нежели со страхом или чувством вины. – Я бегу не на курорт Натании. И теперь поздно меня удерживать.

– Никто не собирается вас удерживать, – усмехнулся Хладан. – Отправляйтесь куда хотите, все, что могло произойти, уже произошло. И произошло не без вашего участия.

– Я рад, что это произошло, – с вызовом ответил Назван.

– Вы, Красен, я полагаю, тоже не поедете в Славлену? – с той же глумливой улыбкой спросил Хладан.

– Мне нечего делать в Славлене.

– Тогда я должен передать вам кое-что. Через несколько дней свод рухнет. Мы постараемся оттянуть момент его падения до окончания эвакуации, но, боюсь, это уже не в нашей власти. После будет предпринята попытка прорвать границу миров, а ее прорыв приведет к жертвам и разрушениям не только в Обитаемом мире. Вот на этой карте отмечены точки вероятного прорыва, направления ветров и зоны наибольших разрушений. Думаю, вы сможете убедить Исподний мир в необходимости эвакуации населения из этих зон.

Крапа посмотрел на карту, которую протянул ему Хладан.

– В Исиде? Вы хотите прорвать границу миров в Исиде?

– Там отмечен не только Исид, Красен, – раздраженно ответил Хладан. И в этом раздражении Крапа уловил подтекст, намек. И от Хладана Крапа такого намека не ждал.

– Чудотворы опять смеются над Исподним миром. Там нет железных дорог для эвакуации населения за считанные дни.

– И не забудьте отметить, что к природному катаклизму привело крушение хстовского храма, – хмыкнул Хладан. – Так горячо вами поддержанное. Исподний мир сам посмеялся над собой, чудотворы тут ни при чем. И когда сквозь дыру в границе миров на болота обрушится вся сила Внерубежья, жители Волгорода могут поблагодарить лишь своего Государя за освобождение от злых духов, отнимающих у людей сердца.

Крапа понял намек Хладана и без столь откровенного уточнения.

Стоящий Свыше, облаченный в свои лучшие одежды, висел вниз головой посреди Дворцовой площади, а стража пресекала попытки немногочисленной толпы бросать в него камни – гнилые овощи бросать дозволялось. Тело первого легата гвардии Храма, казненного колесованием, клевали птицы – он был немолод и, к сожалению толпы, умер быстро. И ведь не сказать, что простой народ так сильно ненавидел верхушку Храма, чтобы радоваться казням, но радовался, – видимо, само по себе низвержение власть имущих поднимало бедняков в собственных глазах. А вот смерть Государя вряд ли вызвала бы одобрение хстовичей, а скорей всего стала бы их искреннем горем – не столь по традиции, сложенной, кстати, Храмом, сколь благодаря его личному магнетизму, умению вызывать любовь. И, Крапа почти не сомневался, толпа звериным чутьем ловит чистосердечие и неподдельную любовь Государя. Впрочем, в истории Крапа находил немало примеров, когда звериное чутье обманывало толпу…

Дубравуш не захотел верить предупреждению и даже высказал надежду на то, что граница миров будет прорвана в Исиде, – тогда ему удастся избежать обвинения в том, что он стал причиной катастрофы. Но его первый легат был старше и мудрей.

– Не надо отметать неудобные для тебя факты как несущественные, – сказал он назидательно, и Крапа поразился обращению к Государю на ты больше, чем этой назидательности. – Лучше попробуй повернуть дело в свою пользу.

– В Волгороде нет моих легионов, там правят храмовники.

– Там правит Нравуш Белый Олень. Пошли глашатаев под своими знаменами по волгородским и Выморочным землям, пусть кричат о злых духах, сулящих нам гибель. И кричат громче Надзирающих. Выведи людей Чернокнижника из замка, объяви колдунов спасителями мира, не только дающими солнце, но и способными остановить ветра. Говори о войне, в которой мы победим.

– А если мы не победим? Если стены Хстова рухнут?

– Тогда ты проиграешь все, – невозмутимо пожал плечами первый легат.

– Мне не вывести из замка людей Чернокнижника. Под стенами стоят три легиона гвардейцев.

– Посей среди них панику, заставь бежать. И не забудь, что большинство из них тоже твои подданные. А без колдунов из замка Хстов в самом деле не устоит.

– Если бы посеять панику в рядах противника было так просто, во́йны прекратились бы навсегда, – парировал Дубравуш.

– Я думаю, три легиона гвардейцев уже повернули на Хстов, – вставил Крапа. – Но если нет – я попробую убедить храмовников это сделать. Для них я пока что остаюсь чудотвором.

– Красен, вы всерьез полагаете, что кто-то из верхушки Храма верит во власть и доброту чудотворов? – расхохотался Государь.

– Верить не верят, но очень сейчас в нас нуждаются. Рассчитывают на какую-нибудь победоносную штуку, вроде бездымного пороха. Сверхнадзирающий уже признан главой Храма или ждет физической смерти Стоящего Свыше?

– Решения принимает именно он, из лавры Доброго Лика. На подступах к замку Сизого Нетопыря гвардией командует второй легат, а третий прячется где-то в Хстове. Не в доме ли своего малолетнего зятя? – усмехнулся Дубравуш. Первая победа опьянила его, он снова был возбужден и весел.

5 сентября 427 года от н.э.с.

Давку на вокзалах еле сдерживали кордоны полиции, паника набирала силу – будто толпа почуяла, что до начала катастрофы эвакуировать всех чудотворы не успевают. Инда вышел из поезда на закрытой чугунной оградой платформе и сильно радовался наличию этой ограды – ехать из Храста на авто помешали заторы на дорогах. Он поражался собственному спокойствию – отпущенные на подготовку три недели обратились в ничто, но, услышав полученную телеграфом новость, Инда не удивился и не начал суетиться. Съездить в Храст и, если нужно, перейти там границу миров – убедиться в достоверности сообщения Явлена – Инде предложил Вотан. И сказал, что сам отправит телеграмму в Афран. Вот тогда Инда понял, что заставило Вотана пойти против Афрана, – не любовь к Славлене, конечно. Если децемвират вовремя не покинет Тайничную башню на Тигровом мысе, после катастрофы Вотан останется единственным его членом, оставшимся в живых. Инде не было дела до жизни членов децемвирата, а потому препятствовать Вотану он не собирался. Впрочем, злорадства он тоже не испытывал.

На настоятельные требования занимать места в соответствии с выданными посадочными талонами никто внимания не обращал, в тамбур вагона первого класса толстая торговка заталкивала своих троих детей – судя по громовому голосу и привычке не лезть за словом в карман, это была именно торговка. Когда полицейский попытался этому воспрепятствовать, сразу четверо здоровых мастеровых придавили его к вагону (бедняга едва не провалился между поездом и платформой) и шипели ему в лицо: «Это дети, сволочь! Дети!», и торговка голосила на весь вокзал, что не пускают детей. Кондуктор бочком двигался в сторонку, а торговка уже бросала в тамбур чемоданы и узлы с вещами. Словно почуяв слабину (как вода через пробитую в бочке дырку), к дверям вагона кинулись люди – под напором толпы торговка некрасиво растянулась посреди тамбура и уже не находила слов, а орала низко и истошно, и толпа валила в вагон прямо по ее телу, и дети испуганно жались к стене тамбура, ревели в голос, и чемоданы цеплялись за поручни у дверей, и развязывались узлы с вещами, и ломались сумки на колесиках… Какая-то нерасторопная мамаша, рыдая, звала своего потерянного в толпе ребенка, предприимчивый отец семейства пропихивал в окно вагона чемодан, кто-то таки провалился в дыру между поездом и платформой, и крики «Тут человек, стойте, остановитесь!» никого не остановили. Предприимчивый отец семейства вслед за чемоданом пихал в окно орущего младенца, визжали перепуганные дамы, уже занявшие места в вагоне, дети заходились оглушительным ревом, грязно ругались мужчины, и никакой рупор организаторов эвакуации не мог перекричать шума обезумевшей от страха толпы. Инда едва протолкнулся с платформы в вокзал – толпа прибывала: видимо, полицейский кордон перед входом окончательно смели.

Голос, раздававшийся под гулкими сводами стеклянного купола вокзала, показался слишком знакомым – незнакомыми были его интонации. Инда огляделся: на самом верху винтовой лестницы, ведущей к служебным помещениям последнего этажа, стоял председатель думской комиссии, самый честный депутат в Славлене – судья Йера Йелен. Лучшей трибуны и выдумать было нельзя, вот куда стоило поставить чудотворов, руководивших посадкой в поезда… Голос судьи легко перекрывал грохот толпы, валившей на платформы.

– …и добывать свой хлеб в поте лица! – Многократное эхо усиливало пламенную речь Йелена, и звучала она как глас свыше. – Вам не было дела, откуда берется ваше богатство, вам было удобно верить в сказки! Пришло время платить за спокойную, равнодушную сытость! Исподний мир – не абсолютное зло, как вам бы того хотелось. Исподний мир – это толпы голодных детей, которых вы обирали полтыщи лет, это нищета, голод, болезни и отсутствие солнца. Вы отняли у Исподнего мира солнце, чтобы зажечь в своих домах свет. Теперь вы бежите, как стая крыс из горящего дома, вы и сейчас не хотите признать свою вину, посмотреть правде в глаза и понять, что это – расплата. Не абсолютное зло идет на Обитаемый мир – возвращается украденное вами богатство!

Инда всмотрелся в искаженное лицо судьи – на «трибуне» стоял безумец, совершенный безумец. И дело не в том, что он говорил правильные в какой-то степени слова (хотя Инда со многими утверждениями мог и поспорить), – исступленно блестели его глаза, слюна пенилась в углах перекошенного гневом рта. Инда помахал ему рукой, и, как ни странно, судья его заметил.

– Инда, это твой гениальный план эвакуации? – Безумец расхохотался, и его хохот подхватило эхо. – Давка на вокзалах и заторы на дорогах?

Инда направлялся в центральный энергетический узел Славлены – он, как, наверное, и любой другой чудотвор, ощутил ослабление притока энергии, и это напоминало нехватку кислорода в воздухе, когда легкие работают в полную силу, но будто вхолостую. Ладно, в Хстове сейчас не до чудотворов, однако Хстов окружает кольцо лавр, и мнихам в трудный час надлежит любить чудотворов с особенной силой… Или они настолько перепугались, что забыли о своей основной обязанности? По тому, каким разреженным оказался поток энергии, становилась очевидной разница между твердой верой хстовичей и ленивой – волгородцев.

Какая-то забытая мысль мелькнула в голове – о межмирье, о движении энергетических потоков, – но Инда отвлекся, и мысль исчезла.

Теперь вся энергия должна быть отдана магнитовозам, вездеходам, авто – не считая свода, конечно. Инда ехал отдать распоряжение об остановке заводов и фабрик, отключении уличного освещения и сокращении расхода энергии на бытовые нужды населения.

По набережной Лудоны в сопровождении нескольких полицейских машин шел длиннющий автопоезд – не меньше сотни совершенно одинаковых авто, будто только сошедших с конвейера, сигналя и мигая фарами, медленно двигались в сторону выезда из Славлены. И не людей они везли, а груды ящиков и коробок, уложенных на сиденьях и торчавших из приоткрытых багажников. Колонна помешала Инде выбраться на мост, и он велел шоферу обогнать ее по улицам, параллельным Лудоне. Скорей из любопытства, выехав на набережную перед головным авто, он знаком приказал водителю остановиться.

Это были машины Ветрена – в самом деле снятые с конвейера. В третьем по счету ехал сам Ветрен с семьей: он изрядно возмутился остановкой, топал ногами и размахивал бумагой, разрешающей проезд.

Инда смерил его взглядом, и Ветрен заткнулся.

– Вам не кажется, что на этих авто вы могли бы вывезти из Славлены людей, а не собственное богатство?

– Я везу в Натан продовольствие! – вспыхнул на миг скоробогач.

– Ну да, конечно… – покивал Инда. – Ничто в Натане не будет стоить так дорого, как продовольствие… Я полагаю, шоколад, мясные консервы, сливочное масло? То, что высоко ценится и занимает небольшой объем? Жаль, что в ваших авто не нашлось места хотя бы для детей шоферов, которые ими управляют.

– Их семьи получили посадочные талоны! – огрызнулся Ветрен.

– Я мог бы остановить ваш кортеж, но буду уповать на то, что толпа на выезде из города справится с этим без меня. – Инда поморщился от отвращения и кинул в грудь Ветрена слабый импульс энергии – тот свалился на сиденье через закрытую дверцу, смешно взмахнув ногами. Инда вовсе не хотел превращать свою «пощечину» в комедию, но порадовался, когда глупые дети Ветрена расхохотались – так же как и шоферы стоявших сзади авто.

Если этот мир устоит, к власти в нем придут крысы, подобные Ветрену… Инда подумал об этом с горечью: отсутствие шор, мешающих управлять миром, не так страшно, как это плебейство – наглое, кричащее, как рыночная торговка, о собственных правах и не признающее обязанностей. Даже циник Вотан рядом с Ветреном выглядел благородным героем…

Ни один чудотвор-мужчина не получил посадочного талона, и, Инда уже знал, многие женщины тоже приняли решение оставаться в Славлене до конца. Потому что после каскадного отключения аккумуляторных подстанций только непосредственной силой чудотворов можно будет двигать вездеходы и зажигать прожектора.

Из центрального энергетического узла Инда поехал в клинику доктора Грачена. Да, у него не было ни минуты, чтобы тратить на это время, но проклятое внутреннее чутье подсказывало: если цель Вотана не спасение Славлены, то «громовые махины» Югры Горена помешают ему осуществить план получения власти. А потому лучше узнать содержание пресловутого письма от Грады Горена, а не от Вотана. Пусть это блажь, пусть шанс ничтожен…

Он не успел отойти от проходной клиники и на три десятка шагов, когда к нему навстречу выбежал ее главный врач.

– Доктор Хладан! Доктор Хладан, вы должны меня выслушать! – начал он еще на бегу. – Меня не принимают в Тайничной башне, всем не до нас. Но вы-то, вы-то – порядочный человек! Вы должны понять!

– Что я должен понять, по вашему мнению? – Инда встретил его легкомысленной улыбкой.

– Это негуманно, это решение – оно бесчеловечно!

– Какое конкретно решение вы имеете в виду?

– Клинику эвакуируют в последнюю очередь! Одновременно с тюрьмами, бродягами и лицами вне закона! Это уму непостижимо – приравнять наших несчастных пациентов к бандитам и убийцам!

– Не надо паниковать. Во-первых, мы надеемся, что катастрофы удастся избежать, во-вторых, эвакуация закончится до того, как возникнет угроза, а в-третьих, если катастрофа произойдет, то Славлена устоит.

– Но это принципиальный вопрос, доктор Хладан! Принципиальный! Готово ли общество заботиться о больных людях или способно принести их в жертву?

– На какое число назначена эвакуация клиники? – вздохнул Инда.

– На четырнадцатое сентября.

– Я попробую изменить график. И, мне кажется, громкими криками вы усугубляете душевное нездоровье своих подопечных.

– Учтите, что ни один из наших врачей не покинет Славлену раньше пациентов. – Главврач вскинул глаза. – Мы никого не принуждали, решение каждый принимал сам. И не думайте, что после катастрофы вам не потребуются психиатры…

Ну да, несмотря на громкие слова, он отлично понимает, что психически больные нужны миру после катастрофы меньше всего… И конечно, эвакуировать клинику из Славлены лучше поездом, а не вездеходами. Вот только сумасшедших Инде и не хватало!

Горен поправлялся. Говорить он еще не мог, но пытался. И то, что он хотел сказать, представлялось ему важным: безуспешные попытки выдавить из себя хоть слово приводили его в отчаяние, лицо искажалось до неузнаваемости, а по щекам текли слезы.

– Мне кажется, что он вспомнил это письмо, – сказал Инде лечащий врач Горена.

– Необязательно. Возможно, он хочет продолжить опыты, не забывайте – он не меньше моего хочет узнать содержание этого письма.

– Он не может говорить, но может кивнуть или покачать головой. Попробуйте расспросить его, вам видней, о чем спрашивать.

– А вы уверены, что он в здравом рассудке? Что он не сочинил содержание этого письма? Что это истинное воспоминание, а не еще одно ложное, которых было уже несколько? Что он не умрет от повторного удара, если начать его расспрашивать?

– Я думаю, его здоровье более усугубляет невозможность говорить. А истинное это воспоминание или ложное, вы решите сами. Кстати, к Граде заходил судья Йелен.

– Я не удивлен, – усмехнулся Инда. Йеру так и тянет в клинику доктора Грачена…

– И, знаете, его приход спас Горену жизнь… – Врач улыбнулся и качнул головой.

– Вот как? Очень интересно…

– Мы не знали, что опекун Грады убил его отца и его появление здесь столь болезненно для парня. Это чистая случайность, что судья рассказал нам об этом…

– А кому пришло в голову позвать сюда его опекуна? – насторожился Инда.

– Доктор Вотан составил список тех, кому можно посетить Горена… – выговорил врач неуверенно. Будто что-то понял или почувствовал подвох.

– Значит, доктор Вотан… – пробормотал Инда и кашлянул. – Я попробую расспросить Горена. И… сейчас нет причин что-то скрывать друг от друга… Я думаю, вам лучше присутствовать при этом, в случае чего окажете Горену помощь. Ну и предупредите меня заранее, когда стоит замолчать.

Врач кивнул – он понятия не имел о том, что забыть о письме Граду заставил Вотан. И что Инда надеялся скрыть пребывание Грады в клинике именно от Вотана. И так же на голубом глазу расскажет мозговеду об этой беседе. Ну и пусть. Пусть знает, что Инда до конца ему не поверил.

– Града, ты вспомнил содержание письма?

Лицо Горена разгладилось, исчезла невообразимая гримаса, будто судорогой искажавшая лицо. Он кивнул вполне определенно и сразу успокоился, сосредоточился.

– В нем шла речь о «громовых махинах»?

Качать головой Горену было трудней, но Инда понял его неопределенный жест именно как отрицание.

– Я спрошу иначе: в нем шла речь о том, что катастрофы можно избежать?

На этот раз Горен кивнул.

– Там было подробно описано, как это сделать, или просто упоминалось?

Горен захлопал глазами, и Инда сообразил, что на вопрос нельзя ответить «да» или «нет».

– Извини. Это было описано подробно?

На этот раз Горен попытался пожать плечами.

– Хорошо. Ты бы понял, как это сделать?

Горен покачал головой.

– А я? – Инда улыбнулся доброй отеческой улыбкой.

Горен кивнул так глубоко, как только смог.

– Проклятье… – проворчал Инда. – Вы лечите его или нет? Вы лучшие врачи Славлены или лентяи и шарлатаны?

– Теперь все решает время, – ответил врач, нисколько не обидевшись. – Опасность повторного кровотечения, по мнению хирургов, миновала. В мозге должны образоваться новые связи, это как лечение раны – нельзя заживить ее в одночасье.

Вотан убьет парня. Если он не пожелал рассказать Инде правду, у него есть для этого резон. И этот резон дает надежду на то, что план Вотана – не самый лучший план. А потому стоит Инде выйти отсюда, и Вотан найдет способ убить Граду. А если и не убить, то заставить замолчать на несколько дней.

– Сейчас я вызову карету скорой помощи из Центральной больницы. Соберите его вещи и подготовьте к переезду, – велел Инда. Нет, в Центральной больнице Вотан найдет парня сразу. Нет. Пусть будет Надельное и Изветен – это безопасней. К тому же эвакуация Центральной больницы не за горами.

Интересно, Йера Йелен все еще произносит пламенные речи на вокзале или его уже доставили сюда, как буйного помешанного?

* * *

Приезд Инды Хладана стал для Йеры неожиданностью и, пожалуй, вытащил ненадолго из черной пропасти отчаяния, в которой Йера пребывал в последние три дня. Он получил посадочный талон на свое имя и отдал его Суре – прислуга, по мнению чудотворов, должна была покинуть Славлену на четыре дня позже членов Государственной думы. Было трудно уговорить старика уехать, но Йера его убедил и проводил на поезд – паника, начавшаяся в это время на вокзале, вызвала у него и гнев, и злорадство, и горечь. Он понимал, насколько глупо выглядело его «выступление», но не смог удержаться. Высказавшись, облегчения он не ощутил, но посчитал в глубине души, что полностью исполнил долг председателя думской комиссии, и теперь собирал вещи – он во что бы то ни стало хотел увидеть Йоку. В голове неотвязно крутилась мысль: увидеть в последний раз, но Йера отгонял ее, как назойливую муху, отчего отчаяние становилось только глубже и черней.

Он поднялся в комнату Йоки, чтобы взять из гардероба его теплые вещи, – ночи становились все холодней. Смеркалось, и в сумерках над кроватью белым пятном выделялся рисунок Милы, на котором они стояли вчетвером, взявшись за руки, – Йера едва не разрыдался, наткнувшись на него взглядом. Конец мира… Такой быстрый и страшный конец – а ведь еще четыре месяца назад Йера верил в то, что Йока поступит в Ковченский лицей, что его ждет большое будущее… Оказывается, будущего не было ни у кого.

Вслед за резким и совершенно неожиданным звонком в двери раздался ее хлопок, нарочито громкие шаги внизу и веселый голос Инды Хладана:

– Йера, ты здесь или в клинике доктора Грачена?

Если в комнате Йоки было сумрачно, то в коридоре и на лестнице – совсем темно. Йера вышел на лестницу, только чтобы спросить Хладана, отчего тот так весел.

– Рад тебя видеть, хотя и сомневаюсь в твоем добром здравии, – поприветствовал его Инда. – Я привез к тебе Граду Горена. Надеюсь, ты его примешь.

– О Предвечный… – только и выговорил Йера и едва не оступился в темноте, бросившись вниз. – Что случилось? Почему ко мне? Ему нужны врачи, а у меня теперь нет даже прислуги!

– Давай-ка пока ни о чем не спрашивай. Сейчас мы положим его вот на тот уютный диванчик, отпустим карету скорой помощи, а потом поговорим. И зажги уже солнечные камни, а то санитары подумают что-нибудь не то.

– У меня нет солнечных камней, – с достоинством ответил Йера.

– В другой раз я бы счел это прекрасным начинанием, способствующим экономии энергии. Но хотя бы свечи у тебя есть?

Йера не умел зажигать свечи так же ловко, как это делал Сура, но к тому времени, когда Граду внесли в гостиную, успел зажечь люстру и несколько бра по стенам.

Горен выглядел лучше, чем в прошлый раз, не напоминал умственно отсталого и радостно улыбнулся при виде Йеры – улыбка вышла кривоватой, но не более. Инда велел санитарам положить Граду на диван, оставить здесь носилки и убираться восвояси. И только когда карета скорой помощи отъехала от дома (Инда проследил за ней в окно), заговорил.

– Надеюсь, твое авто в порядке.

– Да, но Дару я уже отпустил…

– Я умею водить авто, и твой шофер нам только помешает. Сейчас мы отправимся в тот чудесный загородный домик, где Горена ждет любимая девушка и магнетизер Изветен. Думаю, эта компания ему по душе больше, чем отдельная палата в Центральной больнице.

– Твое веселье выглядит про меньшей мере странно. И я давно хотел сказать тебе, что ты негодяй. То, что ты сделал с Гореном…

– Йера, я негодяй, – перебил его Хладан. – Но не надо впадать в беспокойство, я боюсь буйных помешанных. Где авто? В гараже?

– Да, и ключи там же.

– Я помну тебе газон, чтобы подъехать к двери, не возражаешь?

– Что тебе до какого-то газона, если ты готовишь крушение всего Обитаемого мира?

Звонка разрыдалась, увидев Граду, но вовсе не от отчаяния, а от радости, что он жив и будет с нею рядом. Изветен бормотал что-то себе под нос, но тоже обрадовался, засуетился.

– Йера, я знаю, что ты меня ненавидишь, – сказал Хладан, собираясь уйти. – И все же. Если Горен начнет говорить, немедленно дай мне знать. Потому что никто, кроме меня, не сможет воспользоваться тем, что он скажет. И если здесь появится какой-нибудь чудотвор и будет уверять, что его прислал я, – не верьте, я никого сюда посылать не стану.

– Вы пойдете пешком, господин чудотвор? – поинтересовался Изветен.

– Нет, я воспользуюсь авто, пешком отсюда пойдет судья Йелен. Впрочем, ничто не мешает ему вызвать шофера телеграфом. А вам, Изветен, я хочу сказать: приложите хоть немного усилий к выздоровлению Горена. У вас получится, я знаю.

* * *

Добравшись до дома, Инда нашел на столе документы, присланные из Ковчена, но о «громовых махинах» в них не было ни слова. И если бы в них не включили материалы по стратегии максимального сброса, Инда послал бы повторный запрос, но как раз им посвящалась целая папка – все перечисленные варианты Инда давно изучил и отбросил.

Он выпил кофе и сел за ковченские расчеты: план Охранителя – это прекрасно, но хотелось опираться на что-нибудь понадежней его слов.

8 сентября 427 года от н.э.с. Исподний мир

Почтовые кареты Государя везли в Хстов детей с Выморочных земель. Поначалу люди уходили от своих домов неохотно, но постепенно по Млчане покатилась паника. Слухи о скором конце мира подогревались храмовниками, однако народ привык искать спасения от любой напасти в городах, а потому под защиту хстовских стен текли толпы не только с севера, но и с юга, запада и востока. И Государь открыл ворота для всех, в том числе для мнихов и гвардейцев-дезертиров (коих нашлось не так уж мало), сделав пропуском в город булыжник или охапку березовых поленьев. Вокруг Хстова как грибы росли лагеря беженцев, с внутренней стороны сотни каменщиков укрепляли северную крепостную стену, круглосуточно горели печи, обжигая известь для изготовления искусственного камня. Красен предупредил Дубравуша, что искусственный камень не успеет набрать прочность до того, как по нему ударят ветра Внерубежья, но Государь только отмахнулся.

Милуш Чернокнижник прибыл в Хстов на рассвете седьмого сентября и, вопреки предложению Государя разместиться в особняке чудотворов на Дворцовой площади, тут же отбыл встречать колдунов, шедших из замка. И вовсе не благодаря панике в Млчану стекались колдуны с других земель – а как некогда в Цитадель, спасаясь от храмовников и готовые защитить город, сбросивший ярмо злых духов. С северной стороны перед хстовскими стенами ширился лагерь колдунов, и счет их шел уже не на сотни, а на тысячи. Красен удивлялся: в мире, где нет газет и телеграфа, вести разносились едва ли не быстрей, чем в Верхнем мире.

Прату Сребряна, упорно именующего себя Славушем Вышьегорским из рода Серой Белки, Красен приютил у себя. На удивление, тот был вовсе не подавлен своим увечьем, а, наоборот, полон сил, далеко идущих замыслов и оптимизма. Сожалел, правда, что не может вместе с другими колдунами (!) встать на защиту хстовских стен. Доктор Назван смог только подтвердить диагноз Чернокнижника, но, как умел, нарисовал чертеж инвалидного кресла на колесах, которое могло немного облегчить положение Праты.

Все, все, что происходило в Хстове и окрестностях, – за этим стояло будущее, и Крапа тоже ощущал подъем, и оптимизм, и вынашивал далеко идущие замыслы…

Восьмого сентября Красен повез Прату на встречу со Спаской, в Тихорецкую башню, куда собирался прибыть и Чернокнижник.

* * *

Милуш окинул взглядом покои Тихорецкой башни, задержав взгляд на Волче. Потом скорым шагом подошел к Спаске, поднявшейся ему навстречу, и, чего она совсем не ожидала, вместо едких слов обнял ее на секунду и поцеловал в макушку.

– От того, что ты разрушила храм, ты не перестала быть глупой девчонкой. Но я рад, что ты жива и невредима. – Милуш повернулся к Волче. – Я благодарен тебе за ее спасение. И передаю благодарность от имени ее отца. Он написал мне письмо, в котором, кроме прочего, дал согласие на ваш брак. Оно, конечно, было высказано косвенно, но все же было высказано.

8–9 сентября 427 года от н.э.с.

Йера добирался до домика в лесу на кромке свода больше суток – дорогу до Брезена заполонили толпы беженцев, не надеявшихся на посадочные талоны в поезда; вереницей, непрерывно сигналя, навстречу Йере шли авто и грузовые вездеходы, но никто не спешил посторониться, и двигались они еле-еле, часто со скоростью пешеходов.

Разумеется, никто не предоставил Йере вездехода, чтобы ехать через лес, авто завязло в грязи в полулиге от Брезена, и дальше Йера шел пешком – он должен был увидеть Йоку во что бы то ни стало. Нездоровое нервическое возбуждение поддерживало его в дороге; и толпы беженцев, и кошмар, творившийся за пределами свода, вызывали у Йеры злорадство, смешанное с ужасом, и он не мог определить, что сильней – ужас или злорадство.

Занимался рассвет, но Йера прошел бы мимо домика в лесу, если бы не заметил в тусклом свете начинавшегося дня человеческую фигурку на открытом пространстве между лесом и границей свода. Через минуту Йера понял, что это Йока, и из последних сил бросился ему наперерез – и кричал, и звал его! Вслед за Йокой, шагах в двадцати позади него, к границе свода двигался сказочник, и он сразу заметил Йеру, помахал ему рукой, но Йока не останавливался, медленно, прихрамывая и покачиваясь, шел вперед. Йера, запыхавшись, подбежал к нему у самого обрыва, и продолжал звать, перекрикивая ветер. Если бы Йока просто прошел мимо! Нет, он повернул голову на зов, смерил Йеру странным, будто невидящим, взглядом и, отвернувшись, направился дальше… Он был мокрым с ног до головы, в трусах, майке и тяжелых сапогах, все его тело покрывали страшные ожоги, но напугал Йеру именно его отрешенный, безумный взгляд.

Силы вдруг оставили Йеру, подогнулись ноги, и он медленно опустился на колени – в густую теплую грязь кромки Обитаемого мира.

– Не бери в голову, Йера Йелен! – весело крикнул ему проходивший мимо сказочник. – Все будет хорошо!

Он тоже не остановился и скатился с обрыва вслед за Йокой. И Йера видел, как смерчи, ползавшие на горизонте, изменили направление и направились к ним, видел, как вспучилась фонтанами огненная река, – кипящий камень взлетал над ее поверхностью и осыпался искрами по берегам; видел, как далекие молнии выбивают светящиеся точки из поверхности земли, – и эти точки-шары плывут в сторону Йоки и его Охранителя.

Он не услышал шагов за спиной – шум дождя, вой ветра, рокот дрожавшей земли заглушали все звуки.

– Судья, пойдемте. – Он одновременно почувствовал руку на плече и услышал крик в самое ухо – к нему подошел эконом профессора Важана, кажется Дымлен. – Негоже такому солидному человеку сидеть в грязи.

Йера не только не хотел уходить – он думал, что просто не сможет встать. Но Дымлен подставил ему плечо и, кряхтя от натуги, поднял Йеру на ноги.

– Профессор считает, что вам не след смотреть на глупые выходки Вечного Бродяги, – прокричал Цапа. – И хотя я другого мнения, лучше послушаться профессора – он намного умней меня.

Наверное, профессор был прав, потому что, оглядываясь по пути к лесу на происходящее за сводом, Йера хотел броситься к Йоке, вниз с обрыва, – вытащить его в безопасное место или хотя бы заслонить от шедшего на него смерча! Йера даже попытался высвободиться из цепких рук Дымлена, рванулся назад, но тот держал крепко.

– Бросьте, судья! Не нам с вами соваться в эти дела…

За столом в кухне профессора Йеру била дрожь, хотя его переодели в сухое и чистое, налили горячего чая и всячески старались успокоить. Он и сам вскоре понял, что приехал напрасно, хотя все тактично помалкивали и никто на это даже не намекнул. Более того, Важан счел нужным дать Йере отчет о здоровье и «успехах» Йоки.

– Скажите, профессор… – Йера задохнулся от страха, и голос помимо воли стал жалобным, просительным. – Скажите, он погибнет?

Но Важан неожиданно ответил без колебаний:

– Нет. Я твердо обещаю вам: он останется в живых.

Он ничем не подкрепил своего обещания, но его уверенный голос, его спокойствие на минуту не оставили Йере сомнений.

А примерно через полчаса в кухню ввалился мокрый и грязный сказочник, а вслед за ним Дымлен на руках внес Йоку. Йера вскочил с места, убежденный, что произошло страшное, но сказочник осклабился и положил тяжелую руку ему на плечо (верней сказать – оперся о плечо Йеры, чтобы не упасть).

– Йока Йелен просто спит. Он всегда засыпает на обратном пути.

Профессор кивнул в ответ на удивленный взгляд Йеры.

– Он проснется примерно через два часа, поест и снова заснет. Я думаю, пока Йока завтракает, с ним можно поговорить.

Два часа показались Йере слишком долгими, дрожь не оставляла его – он боялся снова увидеть пустой немигающий взгляд Йоки.

Но опасался он напрасно: Йока встретил его с удивлением и нескрываемой радостью. Он сидел на постели с тарелкой оладий на приставном столике и перестал жевать, увидев Йеру.

– Пап? Это что, вправду ты? Или я еще сплю? – Голос у него был хриплым и слабым, улыбка – кривоватой, но он обрадовался, никаких сомнений.

– Это я, Йока. – Йера присел рядом. – Ты ешь, ешь… Я просто очень хотел тебя увидеть.

– Пап, я сегодня выпил три молнии до капли и ни разу не обжегся! – сообщил он так, будто говорил о полученных отметках в школе. – Ты представляешь? Я еще три дня назад не верил, что молнию можно выпить до капли! Это, конечно, не те молнии, но все-таки! Вот увидишь, я прорву границу миров! Я утоплю его в болоте!

Он не спросил ни о Ясне, ни о Миле, он вообще ни о чем не спросил. Он думал и говорил только о прорыве границы миров, о своей войне с Внерубежьем, успехах и победах. И ни слова – о цене этих побед.

Йера покидал домик в лесу со смешанными чувствами и в слезах: он не мог не испытывать сострадания, не мог не чувствовать страха, но ощущал гордость за сына, и ему было стыдно перед собой за эту гордость… Когда-то Йока упрекнул его в том, что карьера ему дороже сына. Когда-то Йера и сам понял, что готов принести сына в жертву не убеждениям даже, а своей репутации… Теперь это была другая гордость – будто и он, Йера, сделал что-то для спасения Обитаемого мира (однако он отлично понимал, что заслуга его ничтожна). Дымлен отвез его в Брезен на моторной лодке, и к концу пути Йера забыл о гордости, вспоминая, как шатало Йоку по пути к границе свода, – он показался вдруг Йере былинкой, которую ветер судьбы несет куда вздумается, и нет силы, что остановит ветер или повернет его в другую сторону. Не столько предопределенность, сколько обреченность ощутил Йера: его сын – игрушка в руках неведомых хозяев бытия. Ни уверенные слова Важана, ни мысль о спасении мира теперь не давали Йере успокоения: твердый комок застрял в горле, а перед глазами, на фоне беснующегося Внерубежья стояла махонькая фигурка Йоки – израненного, измученного, безрассудного, влекомого судьбой к уготованному для него жребию: умереть, прорвав границу миров.

На этот раз Изветен не стал выбрасывать лекарства, переданные из клиники, пояснив это тем, что одними травками теперь не обойтись. Но убеждал всех, что это временно, что Града молодой парень и должен поправиться, хоть и не сразу.

Града заговорил и начал двигаться только через четыре дня. И хотя выговаривал он слова с трудом, а мыслил путано, столь быстрый прогресс давал высокий шанс на выздоровление – так сказал Изветен. И заставлял, заставлял Горена разговаривать и шевелиться.

– Я… все вспомнил, судья… – выдавил он, еле-еле ворочая языком, едва увидев Йеру, и повторил: – Я все вспомнил. Изветен записал.

– Повтори сам еще раз, – велел тот. – Не ленись.

– Да. Хорошо. – Града зажмурился. – Письмо начиналось со слов «Милостивый государь».

Рассказывал он долго, повторяясь и не договаривая, возвращался и перескакивал вперед. Тогда, в шестнадцать лет, он не понял и половины прочитанного, но в магнетическом трансе будто прочел письмо заново.

Неизвестно, к кому было обращено это письмо, и в нем Югра Горен не прибегал к иносказаниям. Перечислив свои научные звания и достижения, он перешел к делу и изложил его довольно коротко и ясно: стратегия локального обрушения свода, разработанная в Ковчене, предполагает полное уничтожение Северских земель, и в том числе Славлены, и, как только в Исиде наконец создадут гомункула, способного прорвать границу миров, этот план будет приведен в исполнение.

Сказанное потрясло Йеру. Он был уверен, что Пущен раскрыл секрет, спрятанный Гореном в его дневниках, но выяснилось, что Пущен не разгадал самого главного. И понятен стал интерес Инды и изумление, с которым он рассматривал контурные карты, брошенные ему Йерой. И непременное желание вернуть младшему Горену воспоминания тоже стали понятны… Но продолжение письма оказалось не менее умопомрачительным.

Если в течение пятнадцати лет исидские опыты не увенчаются успехом, Обитаемому миру грозит полное уничтожение даже в случае прорыва границы миров. И только когда обрушение свода перестанет быть панацеей, когда не останется другого выхода – только в этом случае децемвират согласится раскрыть разработанную много лет назад технологию сброса энергии небесного электричества через межмирье в Исподний мир. Причина столь нелогичного с точки зрения интересов Обитаемого мира решения проста: если с технологией познакомить значительное число людей (а на ее применение требуется много исполнителей из числа специалистов), станет очевидным, что энергия чудотворов – не единственный в природе способ зажигать солнечные камни и двигать магнитные. Чудотворы перестанут быть богами, слетят с пьедестала, сравняются с обычными людьми. И, очевидно, потеряют власть над миром.

– Вряд ли это письмо было написано Приору Тайничной башни… – сказал Йера, едва не потеряв дар речи вслед за Гореном.

– Мне кажется, вы должны передать содержание письма доктору Хладану… – несмело предложил Изветен, заглядывая Йере в глаза.

Йера зажмурился – совсем как Горен, когда старался сосредоточиться. И пробормотал:

– Это бесполезно. Бессмысленно.

– Теперь я понимаю, почему решение прорвать границу миров после обрушения свода не кажется чудотворам столь рискованным, – у них есть запасной вариант. Может, и неприятный, может, и ведущий к потере власти, но не к гибели. Они могут рискнуть жизнью Врага: если мальчик прорвет границу миров – для чудотворов все складывается как нельзя лучше. Если нет – они приведут в исполнение столь нежелательный для себя план, чтобы выжить. Их ставка не жизнь, а власть.

Йока погибнет ради того, чтобы чудотворы удержались у власти… Не ради Обитаемого мира – для его спасения у чудотворов есть еще один план, который они не спешат использовать. И, даже не вполне осознав глубину безнравственности принятого чудотворами решения, не подумав о том, сколько всего жизней они принесут в жертву, сколько разрушат городов и сел, Йера обхватил руками голову и застонал: мысль о смерти Йоки на этот раз причинила невыносимую боль, с которой невозможно справиться. Словно до сегодняшнего дня его смерть была предположением, пусть и страшным предположением, а тут вдруг превратилась в непреложный факт. И уверенные обещания Важана обернулись ложью во спасение… То ли слова Изветена прозвучали столь убедительно, то ли забрезжившая надежда на то, что спасти Обитаемый мир можно без участия Йоки, оказалась сколь соблазнительной, столь и несбыточной…

– Что с вами, судья? Вам плохо? – участливо спросил магнетизер. – Может, стоит выйти на террасу?

– Оставьте, Изветен! Вы будто издеваетесь надо мной! Неужели вы еще не поняли, что этот мальчик – мой сын! Мой единственный сын! А вы говорите о его жизни так, будто рискнуть ею – все равно что проиграть два лота на рулетке!

– О Предвечный… – выговорил магнетизер вполне искренне и сел. – Но как же так, вы ведь не мрачун, как я мог предположить?..

Этот нервический выкрик принес неожиданное облегчение – боль сменилась ненавистью, гневом. Негодяи, чудовища, нелюди! И Инда – первый из них. Какой непостижимый цинизм! Знать, что Йоке уготована судьба разменной монеты в играх чудотворов, и, насмехаясь про себя, говорить, что принимает участие в этой судьбе! Обманывать Ясну, которая всегда считала Инду другом и помощником, прислушивалась к его мнению! Обманывать с самого начала, с того дня, как речь зашла об усыновлении младенца! С того дня, как он принес Йоку в дом Йеленов!

– Инда Хладан – подлец, каких мало. – Йера вскинул голову. – Надеяться на него наивно, Изветен.

– Мне кажется, вы заблуждаетесь, судья. Вы считаете чудотворов чем-то единым и неделимым, а между тем в их иерархии тридцать девять ступеней посвящения. Уверяю вас, исследования в Ковчене имели самую высокую степень секретности, о них не знал даже Приор Славленской Тайничной башни. Ведь недаром Югра писал именно ему.

– Инда стоит выше Приора Тайничной башни. И я не уверен, что Югра Горен писал Приору. Может, он собирался передать письмо на Высочайшее имя, или в совет министров, или в Думу.

– Судья, вам застит глаза личная неприязнь к Хладану. Мне не за что его любить – он циник, он обманщик, он действительно подлец. Его способность не задумываясь перешагивать через человеческие судьбы мне претит. Но он хотел узнать именно то, что нам рассказал Града, и хотел не просто так. Если же он стоит выше Приора, тем более необходимо передать ему полученную информацию, потому что в Обитаемом мире не так много высокопоставленных чудотворов, способных на деле предотвратить катастрофу. Мы с вами можем сокрушаться и возмущаться, но изменить что-то не в нашей власти.

– Я предпочту рассказать о планах чудотворов во всеуслышание. С думской трибуны. Даже если мне не поверят, до Инды Хладана мои слова дойдут, тогда мы и посмотрим, станет он что-то менять или не станет.

– Судья, о какой думской трибуне вы говорите? В Славлене не осталось ни одного члена Государственной думы, ни одного министра, ни тем более Государя. Все они давно в Натании. Дайте телеграмму доктору Хладану, вы ничего не потеряете.

Йера понимал, что Изветен прав. Если Инда знал о страшных планах чудотворов, хуже от сообщения никому не станет. А если не знал…

– Но… В доме же нет телеграфа… – пробормотал Йера, готовый сдаться.

Если Инда не знал, если Инда захочет помешать этому плану – он спасет Йоке жизнь. И тогда молчать – это снова предать Йоку. Йера снова вспомнил про контурные карты Пущена, брошенные Инде в лицо, – и его непременное желание заполучить эти карты. Инда передал копии профессору Важану и Охранителю, а значит, считал необходимым посвятить их в планы чудотворов. Или это тоже какой-то хитрый план? Но, положа руку на сердце, Йера не сомневался: контурные карты поразили Инду. Значит ли это, что возможность избежать крушения свода поразит Инду так же? И сможет ли он что-нибудь сделать?

– Судья, большинство людей в Обитаемом мире для отправки телеграмм пользуются почтовыми отделениями. А почта находится в Завидном, в десяти минутах ходьбы отсюда.

Почтовое отделение было закрыто, но Йера нашел телеграфный аппарат на железнодорожной станции.

* * *

Рассказ младшего Горена оправдал риск его жизнью и здоровьем. Инда третьего дня отдал секретарю распоряжение, буде тот получит сообщение от Йеры Йелена в отсутствие Инды, передать это Инде любой ценой и как можно быстрее. Телеграмма от секретаря застала Инду в кабинете Вотана, за обсуждением поправок к плану Охранителя. Инда не мог прервать разговор, не вызвав подозрений, но когда Вотан предложил вместе пообедать, пришлось сослаться на скверное самочувствие и желание поспать несколько часов.

Шофера служебного авто Инда высадил возле железнодорожной станции Завидное и уповал только на то, что Вотан не успеет добраться до загородной резиденции Грады Горена раньше, чем Инда узнает содержание письма.

Расчет оправдался: Инда выслушал сбивчивый рассказ Горена, достроивший мозаику догадок и предположений, и покинул Надельное до появления Вотана. За оставшиеся до обрушения свода семь дней сам Инда, очевидно, не успел бы выстроить технологию сброса энергии небесного электричества в Исподний мир, тем более что имел смутные познания в области природных электрических сил, – «громовые махины» следовало искать в Ковчене. Еще глупей было бы убеждать Вотана повременить с обрушением свода – Инда не сомневался, что материалы о «громовых махинах» спрятали от него не по приказу децемвирата, а личным распоряжением Вотана. А вот Важан, способный диктовать миру (и децемвирату) свою волю, мог бы прислушаться к Инде, но в гипотезы и голословные утверждения профессор не поверит – или не станет на них опираться. Инда и сам не хотел опираться на голословные утверждения пьяницы Горена. Кто знает, насколько была сильна его ненависть к чудотворам вообще и децемвирату в частности.

В голове мелькнула идея сообщить в децемвират о предательстве Вотана, но ее Инда отложил на время – тогда, если «громовые махины» не доработаны, придется играть по правилам Афрана. В любом случае сначала надо добраться до ковченских расчетов.

Инда забыл, что дороги Обитаемого мира забиты толпами людей, легковыми и грузовыми авто, вездеходами чудотворов… Впрочем, никто не выделил бы ему магнитовоз, который без остановок пробежался бы до Ковчена.

Можно как угодно высоко стоять в иерархии чудотворов – это не поможет сдвинуть толпу с дороги. Можно сигналить громче и чаще остальных, от этого тоже ничего не изменится. Можно даже наехать на двух-трех пешеходов, чтобы остальные в страхе разбежались в стороны, – но перед Индой ползла вереница других авто, и никому из шоферов не приходило в голову давить колесами женщин с детьми, обвешанных скарбом. Инда пожалел, что не поделился своими знаниями с Приором, – тот помог бы найти какой-нибудь способ двигаться по дороге быстрей. Полицейские авто с воем сирен или вездеход, который может ехать и по пересеченной местности.

* * *

Йера рассказывал Изветену о Йоке – вспоминал его и совсем маленьким, и почти взрослым, каялся в том, что едва не предал его, благодарил Граду Горена, объяснившего, что Йока не уничтожит, а спасет мир… Магнетизер расспрашивал Йеру с неподдельной заинтересованностью, и от бесполезного по большому счету потока слов становилось легче и спокойней. А когда рассказ Йеры дошел до кобры на журнальном столике, внизу раздались незнакомые тяжелые шаги. И если Инда появлялся в мансарде бесшумно, то пришедший на этот раз чудотвор не скрывал своего приближения. Йера ощутил тревогу и страх до того, как широко распахнулась дверь, и Горен тоже побледнел и будто тесней прижался к подушкам, подложенным под спину.

Вошедший был одет в форменную куртку чудотвора, застегнутую наглухо, но и без этого ни у кого не возникло сомнений в том, что это чудотвор. Горен раскрыл глаза, и тревога на его лице сменилась ужасом.

– Я… я помню вас… – проронил он еле слышно.

– Я рад, – холодно ответил вошедший, взглядом будто пригвоздив Граду к постели, и сказал, не посмотрев на магнетизера: – Даже не надейся мне помешать, ничего не выйдет. Уличному шарлатану со мной не справиться.

– Нет-нет, – без страха заговорил Изветен. – Я вовсе не собираюсь вам мешать. Я хотел лишь попросить… Града – он ни в чем не виноват перед вами, ему всего двадцать лет, он только начал оправляться от удара. Пожалуйста, не губите его. Он все рассказал доктору Хладану, его смерть или безумие ничего уже не изменят…

– У меня нет совести, Изветен. – На этот раз чудотвор повернул голову в сторону магнетизера. – Но и совершать бессмысленные действия мне не свойственно. Думаю, после катастрофы найдется немало версий произошедшего, порочащих чудотворов. Эта сказочная история будет не правдоподобней других. Куда направился Хладан?

– Доктор Хладан об этом нам не доложил, но, думаю, он поехал искать технологию, упомянутую в письме Югры Горена, – вздохнув, ответил магнетизер.

Чудотвор так резко повернулся к Граде, что тот отшатнулся. Стремительность его движений и взглядов расходилась с манерой говорить медленно, спокойно, цедя слова сквозь зубы. Он гораздо больше походил на змею, нежели сказочник… Опасную ядовитую змею.

– Все пророчества твоего отца сбываются, Горен. Сбудется и то, которого ты так боишься. Ты мне веришь?

Града еле заметно кивнул – у него дрожал подбородок. Йера и хотел бы заговорить, но не мог; он чувствовал себя так, будто только что выпил стакан абсента: кружилась голова и мысли разлетались по сторонам.

– Судья, вы же читали энциклопедию Исподнего мира. Неужели вы хотите, чтобы многострадальный Исподний мир подождал, пока добрые чудотворы соизволят перекачать им энергию небесного электричества?

– Вы чудовища… – выдавил Йера, запинаясь.

– Это демагогия, судья. Вам Хладан тоже не доложил о своих планах?

– Нет, не доложил. – Йера пытался говорить с некоторым вызовом, но получилось жалко и неуверенно.

– Если вашему сыну не дать возможности прорвать границу миров, он сначала совершенно сойдет с ума, а после, рано или поздно, его убьет Внерубежье. Так что не обольщайтесь.

Чудотвор еще раз оглядел каждого из присутствующих, задержал взгляд на лице Звонки – и только тут Йера увидел ненависть в ее глазах, такую испепеляющую ненависть, что ему стало страшно: этот человек не простит ненавидящего взгляда, он обязательно отомстит…

Но чудотвор лишь шевельнул углом рта, будто криво усмехаясь, развернулся и вышел вон.

10 сентября 427 года от н.э.с.

Многочисленные корпуса Ковченского университета Инда увидел лишь утром следующего дня, и прошло не менее двух часов, прежде чем удалось добраться до въезда в академический городок. В отличие от университетов с многовековой историей, Ковчен, выстроенный не более пятидесяти лет назад, занимал огромную территорию и не имел даже ограды (не говоря о традиционных крепостных стенах). Учебные корпуса и научные учреждения от жилых зданий отделял роскошный парк, к краю городка подходила железнодорожная ветка с небольшим зданием вокзала и высокой, как в Славлене, платформой, а с противоположной стороны расположился спортивный комплекс. Инда бывал здесь неоднократно и неплохо ориентировался в городке.

Здесь не было никакой паники, и в стоявший у платформы поезд люди садились спокойно и организованно. Позади него на рельсах стоял еще один поезд, но пока без магнитовоза. В студенческом городке и возле лицея для старших школьников было непривычно тихо – видимо, молодежь эвакуировали в первую очередь. Инда на секунду испугался: а вдруг из Ковчена уже вывезли материалы научных исследований? И попытался успокоить себя тем, что в плане эвакуации на первом месте стоят люди. Но результаты исследований – это не заводские станки… А, например, Ковченская библиотека – ценнейшая из библиотек Обитаемого мира, оставить ее Внерубежью – страшная потеря, гораздо страшней гибели людей из какой-нибудь деревеньки. И, планируя эвакуацию, это наверняка учли.

Инда доехал до лабораторий прикладного мистицизма, окруженных собственным маленьким парком (с высокими и густыми деревьями) и обнесенного чугунной оградой, остановил авто у ворот и нажал на клаксон. Даже если большинство сотрудников лабораторий уже эвакуировались, должны были остаться чудотворы и люди, отвечавшие за вывоз оборудования (весьма, надо сказать, дорогостоящего) и документации. Ворота никто не открыл, и пришлось идти на проходную самому.

На проходной дежурил молоденький чудотвор, слишком бдительный, и Инде пришлось долго объяснять, кто он такой и почему имеет право въехать на территорию лабораторного комплекса, – знак отличия первой ступени посвящения ни о чем охраннику не говорил. Непросто было побороть раздражение: из отпущенных семи дней у Инды уже осталось только шесть, и эта глупая задержка после долгого пути вывела его из себя.

Парк заканчивался в сотне шагов от лабораторных корпусов – так же как вокруг крепостей Исподнего мира всегда лежало открытое пространство, чтобы никто не мог приблизиться к стенам незаметно.

В административном корпусе, как ни странно, было суетно, хотя и немноголюдно, – в деревянные ящики, расставленные по всему вестибюлю, сотрудники укладывали книги и папки с документами, и Инда выругался про себя: найти нужные ему материалы будет непросто, если они уже упакованы. Чудотвор с блокнотом в руках, руководивший процессом, указывал кончиком карандаша, куда уложить ту или иную стопку папок, а на ящиках стояли номера, что немного обнадеживало, но только немного.

Инда, спросив дорогу, поднялся в кабинет куратора лабораторий, и, к счастью, застал того на месте. Первая ступень посвящения куратора Инду не удивила и не смутила, странным показалось, что раньше он никогда не видел этого человека.

– Моя фамилия Хладан, я запрашивал у вас материалы несколько дней назад, – начал Инда с порога.

– Да, – куратор улыбнулся широко и доверительно, – я сам подбирал их для вас.

Он был моложе Инды, но не намного, очень невысок, но весьма обаятелен, с открытым мальчишеским лицом, и наверняка, как и Инда, имел степень доктора прикладного мистицизма.

– Вы не включили в подборку материалы о сбросе в Исподний мир природной электрической энергии, – продолжил Инда, игнорируя обаятельную улыбку.

– Простите, но я не понял… – Куратор снова улыбнулся и искренне развел руками.

Другого ответа Инда не ожидал.

– Лет шесть назад в ваших лабораториях работал некто Горен… – Инда посмотрел в искрящиеся правдивостью глаза, надеясь разглядеть в них хотя бы тень беспокойства.

– Да, я помню Югру Горена. Я тогда еще не был куратором всех лабораторий, возглавлял направление стратегии локального обрушения, и он работал под моим началом.

Первая ступень посвящения… Этот человек прошел ритуал и избавился от шор, мешающих управлению миром… Взывать к его совести или здравому смыслу бесполезно. Мысль, пришедшая в голову, была неуместной, несвоевременной: Обитаемым миром управляют куклы, болваны. Очень умные болваны, но лишенные того, что делает человека человеком…

Тени беспокойства в глазах куратора не было, и он спокойно продолжал:

– Он был весьма талантливым ученым, к тому же на четверть чудотвором, но потихоньку пропивал мозги, пока не стал совершенно бесполезным. Так что Горен?

– Горен обратился с письмом к Приору Славленской Тайничной башни, в котором сообщил, что в ваших лабораториях разработан метод сброса электрической энергии в Исподний мир.

– Ну, мало ли что Горен мог придумать в пьяном угаре! – улыбнулся куратор. – Я думаю, ему приснился этот метод, и плод собственного воображения он принял за истину.

– Я в этом не уверен, – сказал Инда мрачно, может быть даже с угрозой.

– А я уверен. – Куратор тоже переключился на серьезный тон и бросил улыбаться. – Потому что Югра Горен не имел доступа к разработкам по стратегии максимального сброса, не мог даже предположительно знать, какие темы там рассматривают. Поверьте, здешние тайны охраняются слишком ревностно.

Это звучало убедительно, гораздо более убедительно, чем предположение Инды о существовании означенного метода. Но проклятая интуиция говорила об обратном, хотя Инда отдавал себе отчет, как легко обмануться, спутать интуицию и попытку выдать желаемое за действительное.

– Я должен убедиться в том, что этот метод не рассматривался в ваших лабораториях. Или рассматривался, но не увенчался успехом.

Инда не имел никакого права отдавать распоряжений этому человеку, не мог требовать – они стояли на одном иерархическом уровне. А Вотан мог отдать куратору приказ. Как и гроссмейстер.

– Вы же понимаете, что это невыполнимая задача, – снова улыбнулся куратор. Улыбчивый был человек… – Очень трудно показать то, чего нет.

И Инда подумал, что если убьет этого улыбчивого человека, то сможет требовать с его подчиненных ответов на свои вопросы. Мысль напугала его – не слишком ли радикальное решение пришло ему в голову?

– И все же я попрошу вас попытаться. – Инда сжал губы.

– Документы уже наверняка упакованы, найти их в этом хаосе не просто…

– Никакого хаоса я не заметил. И не вижу причин для препирательств. Я добирался сюда почти сутки, а мое время сейчас очень дорого стоит.

Нет, они бы не посмели уничтожить результаты исследований – если Йока Йелен не сможет прорвать границу миров, от этого будет зависеть жизнь и децемвирата тоже. Более того, документы такого рода надо беречь пуще глаза.

– Пойдемте, – вздохнул куратор и решительно поднялся. – Я покажу вам все документы по стратегии максимального сброса. Замечу, материалы по этой стратегии были доступны четвертой ступени посвящения, и вы давно знакомы со всеми направлениями нашей работы.

– Вы, наверное, неправильно меня поняли. Мне не нужны документы по стратегии максимального сброса. Мне нужны документы по изучению природных электрических сил.

– В наших лабораториях не велось таких исследований. Югра Горен попросту выдумал эти громовые махины! – Куратор снова улыбнулся, на этот раз снисходительно.

Инда ни слова не говорил о громовых махинах. И вряд ли этот улыбчивый человек читал дневники пьяницы Горена. Конечно, Горен мог выдумать их еще во время работы в Ковчене и кричать о них на каждом углу… Но гораздо вероятней, что в разговоре с куратором их упомянул Вотан.

Куратор понял, что проговорился, но не отступил:

– Он твердил о громовых махинах, еще когда работал здесь, у нас о них ходили анекдоты. Не обольщайтесь, Хладан. Выхода нет…

– Я не склонен обольщаться, я аналитик, а не прожектер.

Удар чудотвора, направленный в лицо, ломает шейные позвонки… И на вопросы Инды будут отвечать чудотворы второй ступени посвящения…

– Я говорю со всей ответственностью: мы не изучали природного электричества. Вы ведь тоже в некотором роде ученый и должны понимать…

– Я аналитик. Администратор. И только в некотором роде – да, ученый, – кивнул Инда. – И вы, и я отлично понимаем, что изучение небесного электричества обесценивает наши способности и ставит крест на власти чудотворов. Но вам не кажется, что лучше быть живым хлебопашцем, чем мертвым властелином мира?

– Во времена Войты Воена считали иначе. – Куратор вскинул глаза. – Но, в конце концов, вы можете просмотреть все наши материалы. А раз вы не доверяете мне, я подкреплю сказанное финансовой отчетностью – другого способа доказать вам свою честность у меня нет.

– Подкрепите, уж будьте так добры, – кивнул Инда.

Ему выдали несколько десятков журналов с помесячными графиками работы лабораторий и выписки с бухгалтерских счетов о денежных поступлениях. Инда думал, что его поставят перед необъятными коробками и длиннющими полками с документацией, но проверить сказанное куратором оказалось значительно проще. И, просиди Инда дня три над полученными документами, он бы смог свести концы с концами, сбить остатки на счетах и время работы по каждой теме. Но у него не было этих трех дней – и куратор лабораторий об этом догадывался. А потому не было смысла даже читать выданные журналы, но Инда все же читал – в надежде обнаружить темы, близкие к изучению природного электричества.

Секретарь предложил ему кофе – это было кстати, от однообразия записей быстро потянуло в сон, а Инда вел авто сутки напролет. Кабинет, в котором он расположился, еще недавно занимали несколько человек, и если бумаги уже вынесли, то мебель стояла на месте: пустые этажерки и тумбочки, пустые столы, задвинутые под них стулья – и цветы на окнах… Инда подумал, что цветы завянут раньше, чем до них доберется Внерубежье, и вспомнил игрушки, усаженные на скамейке в Магнитном…

Он услышал, что отворилась дверь, но не поднял головы, уверенный, что это секретарь принес обещанный кофе. И весьма удивился, когда вошедший молча остановился перед столом, за которым Инда сидел, – поднять глаза пришлось поневоле.

Напротив Инды стоял человек в форме грузчика, высокий и худой, с помятым лицом, и лицо это выражало крайнюю степень презрения и брезгливости. Он, наверное, намеревался что-то сказать и, казалось, собирал силы для преодоления неприязни, но в итоге молча бросил перед Индой пухлую папку, на крышке которой ничего, кроме номера в верхнем углу, не значилось.

Инда тоже ничего не сказал, лишь приподнял брови от удивления. Человек продолжал стоять, и Инда развязал тесемки у него на глазах.

Первые два десятка листов, прошитых ниткой, были выписками из архивов – копиями черновых записей Войты Воена, посвященных изучению природного магнетизма и связи магнитных и электрических сил. Очевидно, эти труды Белоглазого не изучали ни в школах, ни в университетах – копии были доступны лишь первой ступени посвящения, о чем на каждом листочке стояла соответствующая пометка.

Дальнейшее Инду не разочаровало: с каждой просмотренной страницей нарастало нездоровое возбуждение, внутренняя дрожь перешла в озноб, а на лбу выступили капли пота – Инду бросало то в жар, то в холод. Нет сомнений, это было описание «громовых махин» Югры Горена – а их работоспособность подтверждалась изящной простотой решений.

Да, чтобы обеспечить быстрый сброс электрической энергии в Исподний мир, требовалось множество людей, но это представлялось вполне посильной задачей – за десять лет можно было существенно снизить давление Внерубежья на свод, а за пятнадцать-двадцать и вовсе от свода отказаться. Электрические силы давали не только свет, не только движение предметов в магнитных полях, но и тепло – то, что ученые так и не научились получать из энергии чудотворов. И на первый взгляд представить себе энергию, текущую по проводящим ее материалам вместо вездесущих магнитных полей, было трудновато, но на это Инде вполне хватило воображения.

Да, эти разработки делали очевидной никчемность власти и богатства чудотворов… Недаром почти шестьсот лет чудотворы ревностно прятали эту тайну даже от самих себя.

– Я полагаю, ваше имя – Врана Пущен? – Инда поднял глаза.

Человек слабо усмехнулся.

– Я рад, что вам хватило мозгов не вернуться к наркоманической зависимости, – поднявшись, сказал Инда холодно и бесстрастно. – Хотя я на это не надеялся, так же как не надеялся на столь неожиданную помощь. Мне надо немедленно возвращаться в Славлену, и, думаю, вам лучше поехать со мной.

* * *

После возвращения из-за свода Йелен проспал всего полчаса, а проснувшись, вышел в кухню, чего никто не ожидал. Ничта отдавал себе отчет в том, что его постепенное выздоровление связано скорей не с лечением, которое организовал Черута, а с тем, что парень с каждым днем делается все более неуязвимым для Внерубежья – молнии уже не оставляют следов на его теле, камни не долетают до его головы, ветер не способен сбить его с ног. Энергия, которую он пьет, не только выливается в Исподний мир, но и способствует быстрому заживлению ран, а кроме того будит в его теле небывалые для человека жизненные силы.

Черута накинул на Йелена пушистый халат, усадил за стол, госпожа Вратанка кинулась разводить огонь в плите – завтрак собирались готовить не раньше чем через час.

Йелен посмотрел вокруг страшным невидящим взглядом, остановил его на лице Важана и сказал хрипло, с безумной блуждающей улыбкой:

– Я убью его.

Он часто повторял эту фразу, но на этот раз она прозвучала как совершенная уверенность. Будто речь шла о факте, а не предположении. И Ничта не стал, как обычно, отвечать: «Не говори „гоп“…», а проворчал:

– Ты мог бы поспать еще немного.

– Мне не хочется спать. – На секунду взгляд Йелена прояснился, и он добавил: – Сейчас что-то случится. Я не знаю что. Но оно шепнуло мне: «Вставай».

И он оказался прав, потому что через минуту в двери домика постучали.

– Входите, – крикнул Важан, оглянувшись на дверь, и на пороге появился один из чудотворов-наблюдателей.

Они несколько дней назад познакомились и в некотором роде подружились с наблюдателями, будто с добрыми соседями. Все началось с того, что один из них зашел в домик попросить соли, пообещав за это свежих яиц вместо яичного порошка. Змай сказал, что с этими чудотворами надо дружить, потому что у них есть вездеход, поболтал с пришедшим, напросился в гости – и трое из них нанесли ответный визит.

В появлении чудотвора не было ничего из ряда вон выходящего – это мрачуны привыкли долго спать по утрам, чудотворы всегда считались ранними пташками. Но Йелен напрягся, Ничта ощутил, как натянулись его нервы, будто по ним прошла молния: казалось, дотронься до его руки – и молния ударит, обожжет.

– К нам приехали ребята с метеостанции, – начал чудотвор, усевшись за стол. – И мы сочли своим долгом вас предупредить…

Он говорил долго, и с каждым его словом, вслед за Йеленом, напрягались остальные, а первым из них был Змай: в его глазах тоже появился нездоровый блеск одержимого.

Чудотвор говорил, что началось смутное время, что ослабление потока энергии чувствуют все, что ее едва хватает на поддержание свода – теперь это заметно каждому чудотвору. До окончания эвакуации остается пять дней, но люди не желают следовать гениальным планам чудотворов и в панике бегут прочь от границ свода – в Славлену, где штурмуют поезда. Накануне толпа перегородила рельсы, а потом опрокинула с насыпи остановившийся поезд. Третьего дня случился бунт в бывшей магнитогородской тюрьме, несколько сотен уголовных преступников сейчас идут по рельсам в сторону Славлены – они злы и напуганы, они уверены, что чудотворы бросили их умирать. И возможно, так оно и есть, потому что эвакуация тюрем отложена на неопределенное время – паника и неразбериха сдвинули положенные сроки.

Доподлинно известно (от чудотворов из Брезена, которые привозили наблюдателям продукты) – в Брезенской колонии просто открыли двери, и две сотни детей-мрачунов остались предоставленными сами себе – никто не позаботился даже об их питании. Говорят, это сделали по приказу директора, который сбежал и теперь наверняка благополучно добрался до Натании, но это лишь слухи. Чудотворы, охранявшие колонию, думали организовать вывоз детей хотя бы к железной дороге, но среди ребят прошел слух, будто мрачуны собираются на Речинских взгорьях, где должен произойти прорыв границы миров. С чудотворами отправили только самых маленьких, неинициированных ребят, а остальные пешком отправились в Речину.

Собственно, прибывшие с метеостанции чудотворы хотели рассказать именно об этом: мрачуны стекаются к Речинским взгорьям, едва ли не все мрачуны Северских земель, не только из тюрем и колоний, но и вполне мирные обыватели, получившие посадочные талоны на поезда. Слух был пущен давно – они собираются помочь Вечному Бродяге прорвать границу миров. Откуда взялся этот слух – никто не знает, все были бы уверены, что это работа профессора, если бы профессор не сидел у границы свода в домике без телеграфного аппарата…

– Разумеется, я не принимал участия в роспуске этих слухов, – невесело усмехнулся Ничта. – Но в том, что этому слуху поверили, нет ничего удивительного: многие поколения мрачунов воспитывались с мыслью о том, что когда-нибудь их помощь потребуется Вечному Бродяге. Они лишь ждали сигнала. Но я не давал сигнала и тем более не распространялся о том, в каком месте будет прорвана граница миров. Впрочем, теперь это все равно…

– Вы понимаете, что все они погибнут, если падение свода случится раньше намеченного срока? – тихо и испуганно спросил чудотвор. – Их там тысячи…

– Я знал, что не всем чудотворам плевать на жизнь тысяч мрачунов, – весело вставил Змай.

Наблюдатель вскинул голову и посмотрел на Охранителя испепеляющим взглядом.

– Ни один чудотвор не получил посадочного талона. Никто из нас не покинет этих мест, пока остается возможность спасти хоть кого-то из нечудотворов, – в нашем распоряжении вездеходы, рассчитанные на работу за пределами свода, и после отключения аккумуляторных подстанций они могут двигаться только непосредственно созданным нами полем.

– Скажите, любезный, а что заставляет лично вас поступать столь неестественным для живого существа образом? – глумливо спросил Змай. – Я интересуюсь этим с теоретической точки зрения…

– Мы – стоящие свыше, – без предполагаемого пафоса, скорей устало вздохнул чудотвор, – мы отвечаем за людей, которые могут погибнуть по нашей вине.

Ничта покосился на Йелена, когда-то задавшегося этим вопросом, но тот думал о другом – в его безумных глазах горел азарт охотника, почуявшего дичь.

– Змай, сейчас не время для теоретических изысканий, – проворчал Важан. – Вернемся к мрачунам, собравшимся на Речинских взгорьях. Насколько я понял, вы пришли сюда не пересказывать сплетни. Так что же вы хотите мне предложить?

– Мы послали телеграмму в Тайничную башню, но ответа не получили. А потому я действую неофициально. И предложение это исходит лично от нас, наблюдателей, а не от нашего руководства. Теперь каждому понятно, что если вовремя не прорвать границу миров, мы все погибнем. И мы подумали… У нас есть вездеход, мы можем помочь вам добраться до Речины. Никто не знает, когда рухнет свод: может, завтра, а может – через неделю. И лучше бы Вра… Вечному Бродяге быть поближе к тому месту, где ее легче всего прорвать.

– А это интересное предложение, профессор, – снова вставил Змай, пока Ничта думал, что на это ответить. – И заметьте, как уважительно чудотворы называют теперь Йоку Йелена.

– С чего вы взяли, что границу миров нужно прорвать на Речинских взгорьях? – спросил Важан, пропустив слова Змая мимо ушей.

– Но… так считают все мрачуны…

– Никто из мрачунов понятия не имел о том, в каком месте истончается граница миров. Не путайте психологическую готовность помочь Вечному Бродяге, появления которого мрачуны ждали несколько столетий, и конкретные действия конкретных людей. Вечный Бродяга – это мечта, легенда, как и прорыв границы миров. А Речинские взгорья – это точка на географической карте, о ней ни в легендах, ни в Откровении нет ни слова. Потому мне кажется, что я участвую в чьей-то комбинации, хитро сплетенной интриге, причем на правах болвана.

– Брось, профессор, – усмехнулся Змай. – Сейчас мы с чудотворами играем на одной стороне. Я зуб даю, это Инда пустил слух, не зря мне так не хотелось его убивать – я чуял, что он нам еще пригодится.

– Я не люблю играть за болвана, даже если на первый взгляд кажется, что все идет по-моему.

– Да ладно, нам все равно надо в Речину, – пожал плечами Змай. – Так почему бы не перестраховаться и не отправиться туда немедленно. Или мы хотим отправить Йоку Йелена в Исид, как нужно Афрану?

– Йоку Йелена никто никуда против его воли не отправит. Потому я и хочу понять, в чем же состоит новый гениальный план децемвирата и какое место в этом плане отводится нам с тобой.

– Я думаю, это не новый план децемвирата, а новый план Инды – как спасти Славлену. И этот план полностью совпадает с нашим.

– Хорошо, – согласился Ничта. – У нас будет время подумать. И ничто не помешает нам сделать это на Речинских взгорьях. У меня есть только одно возражение: Йелен до сегодняшнего дня не мог обходиться без встреч с Внерубежьем, а от Речины до свода несколько часов пути на поезде.

Йелен отозвался сразу, будто внимательно следил за разговором (чего никак нельзя было сказать по его выражению лица):

– Оно само придет ко мне. На Реченские взгорья. Я подожду его именно там.

* * *

Если куратор лабораторий получил распоряжение от Вотана, он ни за что не позволил бы Инде выехать из Ковчена с этой папкой в руках. И потому Инда сделал вид, что внимательно просматривает выданные ему журналы. Выпил кофе. Пообедал. Посидел еще некоторое время – он был уверен, что от еды его потянет в сон, но нервическое возбуждение не стало слабей, Инду била крупная дрожь, мысли в голове метались от крайности к крайности, от надежды к отчаянию. Он был готов убить (в прямом смысле) Вотана, равно как и весь децемвират, лишь бы остановить неизбежное падение свода, – он с самого начала верил, что выход есть, он до последнего сомневался, что стратегия локального обрушения так уж нужна Обитаемому миру. Иногда он не был уверен, что имеет право решать за весь Обитаемый мир, иногда малодушно думал, что напрасно ставит себя выше децемвирата. Но сомнения быстро сменяла уверенность Инды в собственной правоте. Потому что за этой правотой стояли человеческие жизни, множество спасенных человеческих жизней – и не только они. Стратегия максимального сброса не требовала выбора между белыми храмами Элании и набережными Славлены. И пожалуй, лучше отдать власть в руки таких, как Ветрен, чем разрушить две трети Обитаемого мира и сохранить власть за чудотворами.

Потянув время, чтобы не вызвать подозрений у куратора, и старательно сделав вид, что спокоен, Инда явился к нему в кабинет и сказал, что более не может оставаться в Ковчене. И даже убедительно изобразил разочарование. А в заключение потребовал вездеход, который доставил бы его в Славлену как можно быстрей, – поскольку двигаться по дорогам навстречу толпам людей и авто будет просто невозможно, а вездеход может идти и по пересеченной местности. Конечно, вездеходы в Ковчене были, и, конечно, куратор жался и морщился, не желая отдавать столь ценную в данных обстоятельствах машину. Но в итоге отдал – аргументы Инды выглядели сильней и убедительней.

Пущена он посадил в вездеход незаметно, что было не трудно в суете и неразберихе сборов. И драгоценная папка (а также еще десяток папок с материалами по природному электричеству, которые Пущен прибрал к рукам во время погрузки документов) лежала на сиденье позади водительского места.

Инда выехал за ворота и направился к железнодорожной станции, изучив по карте проселки и просеки вокруг Ковчена, по которым мог бы пройти вездеход. И если утром на платформе царили порядок и дисциплина, то сейчас напирающая на вагоны толпа издали бросилась в глаза. Инда не сразу понял, с чем связана такая разительная перемена, пока не подъехал поближе: нет, не ученые и преподаватели устроили давку на платформе – поезд штурмовали толпы беженцев, добравшихся до Ковчена. И, надо сказать, вблизи давка выглядела чудовищно и напомнила неприятный инцидент на Дворцовой площади Хстова, который Инда наблюдал с балкона особняка чудотворов. С платформы на землю кое-где капала кровь, в крови была ведущая на нее лестница – толпа давила и топтала тех, кто послабей. Люди лезли на платформу и под ее ограждением, с противоположной от поезда стороны и со стороны поезда, в узкую щель между ним и платформой. Инда видел, с каким остервенением люди лупят каблуками по рукам пытающихся подняться наверх, – и с особенным остервенением те, кому только что удалось подняться. Наиболее предприимчивые лезли на крышу поезда, но и там шла непримиримая борьба за место под солнцем: Инда заметил отца семейства, который сбросил вниз мамашу с двумя детьми, расчищая пространство для своих детей. В вездеход не проникали звуки снаружи…

– У вас есть только один способ остановить локальное обрушение, – неожиданно заговорил Пущен, сидевший рядом.

– Да? И вы его знаете? – осведомился Инда, разворачивая вездеход (платформа выпала из поля зрения).

– Уничтожить Врага. Их остановит только принципиальная невозможность прорвать границу миров.

Инда похолодел – эта очевидная мысль не пришла ему в голову. Озноб усилился, руки с трудом удержали руль.

– Сначала я попробую убедить профессора Важана отказаться от своего заявления, – пробормотал он. – Профессор согласится, он не одержим захватом власти. А Охранитель слишком человек, он не станет рушить свод, когда тому есть бескровная альтернатива.

– Свод обрушат без участия профессора и Охранителя, у них не будет выбора.

– Будет. Будет выбор – поставить поле на пути Внерубежья можно в любую минуту, пока не прорвана граница миров. Тогда локальное обрушение превращается в заурядное сужение свода.

– Вы как ребенок, Хладан, – кисло выговорил детектив (Инда не видел его лица, но не сомневался в том, что оно брезгливо сморщилось). – Обещаниями Важана децемвират не остановить.

Пущен был прав: Важан может тысячу раз повторить, что Йелен не будет прорывать границу миров, но рано или поздно отступит от своего слова. Он отступит первым – он, а не Вотан. И не потому, что Вотан готов рискнуть своей жизнью ради обретения абсолютной власти, а потому, что Вотан – мозговед и знает, что Важан не устоит, не возьмет на себя ответственность за бессмысленную гибель мира. И только если Йоки не будет в живых – только тогда Вотан будет вынужден отказаться от своих планов. Так же как и децемвират. Год-другой они поищут решение получше «громовых махин», но ждать, когда повзрослеют созданные по образу и подобию Йелена гомункулы, не рискнут.

– И тем не менее я должен поставить профессора в известность, – выговорил Инда. А потом рассмеялся – нездоровым, нервическим смешком. – Получается, что Йока Йелен действительно Враг!

Пущен ничего не ответил – наверное, снова брезгливо морщился. Но Инда был слишком возбужден, чтобы молчать.

– А забавная выходит штука… Человек без чести и совести всегда возьмет верх над тем, кто несет ответственность за других. Вам это не кажется обидным парадоксом, Пущен?

– Вы делаете неверные выводы из сложившихся предпосылок, – сквозь зубы ответил тот, вздохнув. – Человек без совести всего лишь имеет фору, но из этого вовсе не следует, что он всегда будет брать верх. Правда, не в данном случае.

– Пущен, а вы можете ради спасения мира убить ребенка?

– Я вообще не собираюсь спасать мир, – фыркнул тот.

– А зачем тогда вы проникли в Ковчен? Зачем разыскали эти папки? – Инда кивнул себе за спину.

– Мне было любопытно.

– И только-то?

– А разве этого недостаточно? Я не мог сделать однозначного вывода из материалов дела Горена, число неизвестных превысило число уравнений. А мне хотелось получить решение, я не люблю нерешенных задач. К тому же мне не понравился этот чудотвор из децемвирата, он давил мне на мозг и вынуждал сделать то, чего мне делать не следует.

– Как вам удалось его обмануть? – спросил Инда без надежды на откровенность.

Но Пущен таки ответил:

– Он не очень умен, этот чудотвор. Он хитер, пронырлив и честолюбив, он многое знает. Но он не умен, нет. Да и откуда у врача возьмется ум? Уверен, он не способен по двум точкам рассчитать угол поворота системы координат, что уж говорить об остальном…

Ответ повеселил Инду – он трактовал понятие «ум» несколько шире, но слова Пущена ему польстили.

– Ну если вы так умны, Пущен… Подумайте, есть ли иной способ остановить катастрофу? Я, знаете ли, по-своему привязан к Йоке Йелену…

– Даже если способ есть, вы не успеете им воспользоваться. Думаю, этот ваш чудотвор обрушит свод без вашего участия и в ближайшие же часы, даже не дни. Не нужно много ума, чтобы догадаться, зачем вы отправились в Ковчен и с чем вернетесь в Славлену.

– Он не посмеет. До окончания эвакуации не меньше пяти дней, а фактически – на три-четыре дня больше.

Кислую мину на лице Пущена Инда не увидел, но почувствовал – по затянувшейся паузе и громкому скрипу зубов.

– Если свод рухнет сегодня, – выговорил Пущен, не разжимая зубы, – Тайничную башню на Тигровом мысе смоет волнами вместе с децемвиратом. Этот человек обретает абсолютную власть над чудотворами, а через них – над всем Обитаемым миром. Верней, над тем, что останется от Обитаемого мира. Какая, к едрене матери, э-ва-куа-ция?

Последнее слово Пущен протянул так презрительно, что Инде захотелось рассмеяться, и он нервно хохотнул. Вотан посмеет – не надо успокаивать самого себя. В играх это называется комбинацией: когда любой ход противника ведет к его поражению, – и Вотан выстроил комбинацию поразительно точно и умело. И конечно, здравый смысл на стороне Пущена: у Инды есть только один ход, который не позволит Вотану победить, – убийство Йоки Йелена.

– И все же мы сначала поедем в Брезен… – проворчал Инда назло здравому смыслу. – Поговорим с Важаном.

– Важан давно на Речинских взгорьях, неподалеку от плавильни «Горен и Горен». Так что ехать лучше в сторону Славлены, – хмыкнул Пущен.

Ну да, разумеется… Обрушить свод можно только тогда, когда Йелен будет там, где истончается граница миров, – нервическое возбуждение и бессонная ночь лишили Инду способности как следует соображать. И если Йелен уже там, то Вотана точно не остановят угрозы профессора, – в противном случае Важан мог бы отказаться ехать в Речину и обрушение свода становилось весьма рискованным. Удивительно, с какой легкостью Пущен угадывает каждый возможный шаг Вотана… Комбинация – и у Инды есть только один выигрышный ход.

* * *

Это был точно такой же вездеход, на котором Йоку возили за свод из колонии, – рассчитанный примерно на сорок посадочных мест внутри и с широкой платформой наверху. Да, еще на таком же вездеходе они с Индой когда-то объезжали заслон из прожекторов, выставленных против призраков. Йока растерянно осмотрелся – воспоминания не вызвали никаких чувств, только минутное замешательство. Будто он пытался понять, что же должен почувствовать, оказавшись внутри вездехода. На него снизошла равнодушная уверенность: в собственных силах, в предопределенности, с которой он через несколько часов прорвет границу миров, – и в собственной смерти. Смерть не пугала его, даже не огорчала, – теперь он думал о ней бесстрастно, как о неизбежной плате за желание победить Внерубежье. Впрочем, он уже не чувствовал и этого желания так остро, как сутки назад, – просто знал, что оно осуществится.

Будто в противовес его равнодушию все вокруг были ненормально взволнованы, взбудоражены, хотя и сохраняли внешнее спокойствие. Змай целый час расхаживал перед вездеходом туда-сюда, как лев по клетке, а усевшись в кресло, стиснул руками подлокотники так, что побелели пальцы. Нет, он продолжал балагурить (иногда невпопад), посмеиваться, нарочито весело болтать с чудотворами, но стискивал подлокотники с такой силой, будто собирался их расплющить. Профессор молчал, отвернувшись к тонкой щели, забранной толстым стеклом, – и тоже старался сделать вид, что напряженно думает. На самом же деле его лицо время от времени искажала непроизвольная судорога, от которой на миг кривился рот и вздрагивали веки. Цапа вторил Змаю – болтал с чудотворами, нервно постукивая каблуком по гулкому железному полу; госпожа Вратанка была бледна и решительна; перепуганный Мален с раскрытым ртом смотрел по сторонам. Пожалуй, Черута прятал волнение лучше всех и тоже смотрел в узкое боковое окошко.

Чудотвор, управлявший вездеходом, велел пристегнуться – но никто, кроме Йоки, почему-то его не услышал. Чудотвор повторил просьбу три раза, прежде чем они опомнились и принялись искать концы ремней, свесившихся с кресел. Наверное, в другой раз их нарочитые ахи («Ах, ремни! Так бы сразу и говорили!») рассмешили бы Йоку, он даже подумал, что это, должно быть, смешно, – но смешно ему не стало.

– Мы пройдем вдоль границы свода до дороги в Храст, а с нее выйдем на просеку, ведущую к Тайничной башне, – неизвестно кому сказал чудотвор-водитель (никого это не взволновало). – Оттуда до Речины всего две лиги. И еще три лиги до Речинских взгорий.

Долгая дорога почему-то их раздражала. Пожалуй, всех, кроме испуганного Малена – и Йоки, разумеется. Он не чувствовал времени, не ощущал нетерпения. На границе свода вездеход качало и подбрасывало, магнитные камни иногда выли так, что заглушали голоса Змая и Цапы, но машина шла довольно скоро, а по дороге к Храсту помчалась быстрей легкого авто. И в другой раз Йока испытал бы восхищение – огромная, тяжеленная махина летит вперед и ей не страшны препятствия, – но никакого восхищения он не испытал, только подумал об этом. И в другой раз Йока посчитал бы, что Малену не место среди взрослых, – все же прорыв границы миров дело довольно рискованное. И наверное, предложил бы профессору высадить Малена где-нибудь в безопасном месте, потому что самому профессору совершенно не до Малена.

По просеке вездеход снова пошел переваливаясь с боку на бок, снова завыли магнитные камни, иногда огромные колеса давили разросшиеся на просеке кусты и деревца, перепрыгивали через пни и коряги, месили глубокую торфяную грязь и разбрызгивали воду из глубоких то ли луж, то ли болотных бочажков.

– О Предвечный! Смотрите! – крикнул чудотвор-водитель и начал притормаживать.

Впереди по просеке шли люди – много людей. Шли медленно и налегке – вдоль дороги к Храсту Йока видел много беженцев, нагруженных скарбом, потому и удивился. И… он не сразу заметил главное – пока не услышал крик Малена и не догадался, что́ еще показалось ему странным и знакомым.

– Это они! Йелен, это они! Дядя Ничта, мы их догнали! Я знал, я чувствовал!

Шедшие по просеке были одеты в форму Брезенской колонии.

Вездеход быстро догнал ребят – они шарахнулись было от испуга, собирались укрыться в лесу, и тогда к профессору вернулась способность действовать: он первым поднялся на ноги, пошатнувшись, и направился к люку, едва вездеход остановился.

Один из чудотворов оглянулся.

– Это дети из Брезенской колонии?.. – то ли спросил, то ли констатировал он.

Важан спокойно кивнул.

– Мы не можем оставить их здесь… – тихо, почти шепотом выговорил чудотвор. – Это немыслимо, мы не должны…

Эти слова насторожили профессора, он резко повернулся к чудотвору – как коршун, почуявший добычу, – и резко спросил:

– А что мешает нам не оставлять их здесь?

– Мы не сможем ехать так же быстро, если на верхней платформе будут люди… – ответил чудотвор, отводя глаза.

– Ничего. Без нас не начнут… – проворчал профессор и полез вверх по лесенке.

– Ты все еще подозреваешь злой умысел со стороны чудотворов? – спросил Змай и тоже поднялся, наконец отстегнув ремень, с которым долго возился.

Их было больше сотни человек: грязных, мокрых, уставших, голодных. Йока видел, как они замирали, увидев профессора, как закрывали лица руками, как неуклюже бежали к вездеходу. Видел, как разрыдался Вага Вратан, не в силах сдвинуться с места. Йока смотрел на это равнодушно – не удивляясь даже проявлению столь сильных чувств со стороны Ваги. Умом Йока все понимал – просто ничего не чувствовал. Понимал, что Вага три дня вел ребят через болота безо всякой надежды добраться до Речины. Понимал, что Вага отвечает за них и в случае чего их смерть повиснет на его совести, – понимал, потому что сам когда-то предал Стриженого Песочника. Сам не мог простить себе освобождения из колонии, когда все они остались за колючей проволокой. И наверное, мог представить, каково это – три дня идти через леса и комариные болота, без еды, без теплой одежды… Среди них были девушки – не много, из самых старших, но все же…

– Видишь, Йока Йелен, мне таки выпал случай спасти Брезенскую колонию, – пригнувшись к люку, крикнул Змай с платформы – поддерживая под руки одну из девушек, которую внизу уже встречал Цапа.

Йока не стал с ним спорить. И не пошевелился, просто смотрел, как по лесенке спускаются знакомые ему ребята, как Мален обнимает каждого и что-то шепчет им на ухо, кивая на Йоку, – и те улыбаются ему, но с объятьями не лезут, разве что иногда касаются его руки, лежащей на подлокотнике. Как та девочка на змеином празднике, которая просила разрешения его потрогать…

Госпожа Вратанка делила взятые с собой продукты – хотя накормить ими сотню человек было невозможно. Йока подумал, что ей наверняка хочется обнять своего племянника, поговорить с ним, – но Вага остался на платформе вместе с самыми старшими и выносливыми, и протолкнуться по проходу к люку теперь было невозможно.

Профессор спустился вниз с трудом, оглядел вездеход и остановил взгляд на лице Пламена – тот сидел на полу в проходе, обхватив руками плечи, и дрожал.

– А я говорил тебе когда-то, что нужно поберечь себя до того дня, когда Вечный Бродяга прорвет границу миров…

– Так я же, вроде, как раз еду помогать Вечному Бродяге… – нагло усмехнулся Пламен.

– Да ну? А мне показалось, что это Вечный Бродяга помогает тебе не протянуть ноги в глухих лесах. И все вы, разумеется, отправитесь в Славлену, а не в Речину.

– Мы не поедем в Славлену… – раздался чей-то голос из задних рядов. – Мы три дня шли по лесу, чтобы не ехать в Славлену!

– Мы не поедем в Славлену! – просипел еще кто-то.

Они загомонили возбужденно, хриплыми и слабыми голосами.

– Кто собирался в Славлену, уехал с чудотворами!

– Мы должны…

– Вы не имеете права!..

– Неужели вы думаете, что я позволю несовершеннолетним рисковать жизнью? – вроде бы тихо произнес Важан, но его голос перекрыл недовольные выкрики. – Увольте меня от такой ответственности.

– Жизнью Вечного Бродяги вы рисковать не боитесь! – возразил кто-то, и профессор повернул голову на выкрик. И стал вдруг похож на того Важана, на уроках которого ученики боялись громко дышать. Йоке показалось, что прошло не меньше ста лет с того дня, как он в последний раз был в школе… Надо же, он когда-то боялся профессора!

– Да, и этого мне хватает с лихвой, – спокойно ответил Важан. – А ты, Пересметен, еще неинициирован, так что тебе вообще нечего делать на Речинских взгорьях.

– Меня инициируют! Мне завтра исполняется четырнадцать!

– Я не хочу, чтобы день четырнадцатилетия стал последним днем твоей жизни.

Змай и Цапа остались на верхней платформе, отправив вниз еще троих ребят, и вскоре вездеход тронулся с места, но ехал теперь медленней и осторожней.

– Так как, мы едем в Славлену или в Речину? – спросил у Важана один из чудотворов.

– Сначала мы едем на Речинские взгорья. А потом вы доставите этих героев в Славлену.

– Да они же разбегутся по дороге! – рассмеялся чудотвор.

– Постарайтесь сделать так, чтобы они не разбежались… – проворчал профессор и снова уставился в окно. – Спасение детей в компетенции чудотворов.

Возле приснопамятной платформы с табличкой «Речина» стоял товарный состав из десяти вагонов с маленьким магнитовозом во главе. Десятка два человек грузили в вагоны мешки с мукой – и Йока в одном из них узнал мастерового, который разнимал ту драку с местными ребятами. Да, именно в тот день кончилась прежняя жизнь Йоки – он не почувствовал сожаления, даже испытал что-то вроде радости или по меньшей мере удовлетворения. А тогда – каким маленьким и наивным он был тогда! Собирался в колонию ради спасения Стриженого Песочника… Мучился совестью… Боялся чего-то. И не то чтобы это было так уж глупо – нет, просто мелко, смешно. Тогда он еще любил чудотворов. Потом их ненавидел – и это тоже было мелко и смешно, потому что Внерубежью все равно, кто перед ним – мрачуны, чудотворы, обычные люди… Внутри квашни-воронки, протянувшей витой хвост в небо, под хлещущими голое тело молниями и падающими на голову камнями, поневоле посмеешься над собственным страхом перед чудотвором с ремнем в руках. Гордость собой и злорадство из-за выпитого десятка шаровых молний – смешно. Увещевание самого себя – «я самый сильный мрачун Обитаемого мира» – смешно. Понятно, что убить Внерубежье может только самый сильный мрачун Обитаемого мира… Убить Внерубежье – все остальное не имеет никакого значения.

Один из чудотворов выбрался из вездехода и подбежал к человеку, руководившему погрузкой муки, объяснял ему что-то, кивая на вездеход, – договаривался об отправке в Славлену ребят из колонии. Договорился.

Госпожа Вратанка наконец-то обняла Вагу – она отправлялась в Славлену вместе с ребятами. Мастеровые, грузившие муку, раздобыли несколько огромных бидонов молока, несколько буханок хлеба, колбасу – видимо, уезжая, люди не брали с собой скоропортящихся продуктов. Профессор загодя произнес речь, убедившую ребят ехать в Славлену, – объяснил, что помощь Вечному Бродяге не требуется, но каждый мрачун способен взять толику силы Внерубежья и отправить своему призраку через границу миров, ослабить натиск стихий. И если взрослые мрачуны не смогут оставить наступления Внерубежья на Обитаемый мир, тогда и настанет черед ребят, уже на подступах к Славлене. Потому что тогда им останется или защищаться, или умереть вместе со всеми, кто не смог уехать подальше от кромки свода. Ребята вполне удовлетворились возложенной на них миссией последнего кордона и безропотно выбрались из вездехода. Йока никогда не видел, чтобы профессор говорил с таким пафосом, а потому подозревал, что с его стороны это лишь хитрость, способ убедить ребят не разбежаться по дороге…

Покончив с речами, Важан вернулся в вездеход и, спустившись с лестницы, замер на несколько секунд, когда увидел Малена. Тот заговорил первым.

– Дядя Ничта, я все знаю. Мне нужно было поехать со всеми. Но… позвольте мне остаться. Я должен увидеть это своими глазами, понимаете? Прорыв границы миров.

Понял ли Важан, что Маленом двигало вовсе не праздное любопытство? Йока понял сразу. Мален – почти настоящий писатель, он поэтому должен – должен, а не хочет! – увидеть прорыв границы миров своими глазами. Для него это такая же миссия, как для Йоки – убить Внерубежье.

Профессор сложил губы в нитку.

– Ты будешь нам мешать.

– Я постараюсь не быть вам в тягость.

– Это имеет смысл, если ты останешься в живых. Но если ты погибнешь – то погибнешь бессмысленно. Я высказался ясно?

Да, профессор, наверное, тоже понял Малена. И тот промямлил в ответ:

– Я постараюсь… не погибнуть…

– И будь добр ни во что не вмешиваться. Что бы ни происходило… – проворчал Важан и уселся в кресло. – Поехали.

От плавильни «Горен и Горен» к валунам на горке, где безумная старуха рассекла чрево росомахи, вела свежепрорубленная просека. Пожалуй, тут равнодушие Йоки слегка поколебалось – будто внутри что-то зашевелилось, заворочалось… Нет, не жгучее, как прежде, желание – скорей сила, душевный подъем, предвкушение. Впрочем, оно было едва ощутимо и не вызвало волнения.

– Мне это нравится все меньше, Змай… – сказал Важан. – Нам разве что не постелили ковровую дорожку…

– Все впереди, профессор, – ковровую дорожку постелют там, где нам придется идти пешком. На месте чудотворов я бы еще раздобыл розовых лепестков – посыпать путь Йоки Йелена к месту прорыва границы миров. В знак уважения и признательности. На битву со змеем сказочных героев иногда провожают цветами.

– Я бы не возражал против этого, случись нам появиться здесь через неделю…

– Мы не знаем, сколько времени они способны удерживать свод. Вполне возможно – нисколько. Надо же, какую штуку отмочила моя дочь… Это я говорю с гордостью и без сожаления. Хотя, конечно, храм можно было взорвать и порохом, но вышло гораздо красивей, не правда ли?

– Я не видел, не знаю… – процедил профессор сквозь зубы. – Здесь что-то не так. Господин чудотвор, скажите откровенно: вы ведь получили приказ немедленно доставить нас на это место? Вы соврали о том, что из Тайничной башни вам не ответили?

– Нет, профессор. Мы не обманывали вас, хотя мне и нечем это доказать. Когда приехавшие с метеостанции рассказали нам, что происходит, мы единодушно решили везти вас сюда.

– А кстати, где эти ваши приехавшие с метеостанции?

– Они направлялись в Брезен, там-то никого не должно остаться – он принимает первый удар.

– Скажите, почему вас так напугала задержка в пути?

Чудотвор безропотно позволял себя допрашивать и будто даже хотел, чтобы Важан задавал ему вопросы, отвечал с готовностью – Йоке это показалось странным, но и только.

– Мы боялись, что свод рухнет раньше, чем мы прибудем на место.

– Профессор, все идет как надо, не понимаю, зачем искать подвох в действиях чудотворов. Они хотят жить не меньше нас с тобой, – недовольно пробормотал Змай.

– Ты одержим. Ты слишком долго ждал этого дня и не можешь подождать еще неделю, – повернулся к нему Важан. – Ты не объективен.

Йока посмотрел на Змая и неожиданно увидел, почему и чудотворы, и мрачуны безошибочно угадывали в нем Охранителя. Он увидел это впервые и догадался, что раньше Змай показывал это только тому и тогда, кому и когда считал должным показать. А теперь не мог этого спрятать: сила, стоявшая над ним в межмирье, рвалась на свободу, требовала немедленного действия – Змай едва удерживал ее в узде.

Ненависть – вот что превращает человека в змея…

Вездеход остановился перед каменистым гребнем, неподалеку от поляны с валунами и могилой росомахи – и Йока вспомнил, как скулил жалкий получеловек, прижимаясь к его ногам, требовал поклониться могиле. А ведь безумец сразу узнал в Йоке Вечного Бродягу… По одному жалкому удару мрачуна.

Теперь на поляне была разбита просторная палатка, возле нее дымила печь передвижной кухни, горели костры, вокруг которых суетились чудотворы в форменных куртках, – а дальше, сколько хватало глаз, тянулись шалаши мрачунов.

Садилось солнце…

Никто не стелил ковровой дорожки Йоке под ноги, но когда профессор (а вслед за ним и Йока, и Змай, и остальные) выбрались из люка вездехода, вокруг уже собиралась толпа. Огромная толпа – людей было в несколько раз больше, чем на змеином празднике, и все они смотрели на Йоку. Важан теперь не толкал его в спину и не давал советов, как себя вести, а Йока не почувствовал ни волнения, ни смущения – скользнул взглядом по лицам и начал спускаться с платформы вниз. Он помнил слова профессора: «Люди гордятся тем, что могут умереть за тебя». И сюда они пришли с готовностью умереть – не совсем за Йоку, но вместе с ним. Мысль не тронула его сердца и не сделала его взгляд теплее, он и без того был уверен в себе, и толпа мрачунов за спиной ничего к этому не прибавляла. Он не ощущал одиночества (так же как не гордился избранностью) и не нуждался в поддержке. Но, пожалуй, понимал, что эти люди достойны уважения.

Важан произнес еще одну речь – на этот раз обойдясь без глупого пафоса и никчемных призывов: просто сообщил, что Вечный Бродяга готов прорвать границу миров, произойдет прорыв на этом самом месте – и тогда на пути Внерубежья возникнет зона относительного спокойствия, в которой и следует находиться, чтобы забирать энергию и передавать ее призракам с минимальными жертвами и максимальным результатом. Змай тоже сказал два слова: что призракам после прорыва границы миров переданная энергия необходима, чтобы ослабить удар Внерубежья по Исподнему миру, – и, глядя на него, никто бы не догадался, чего ему стоит держать в узде силу, беснующуюся за его спиной в межмирье.

Йока с аппетитом поел овощей и жаренного на углях мяса – после однообразного рациона из муки, круп и консервов ужин не только придал ему сил, но и доставил удовольствие. И подумалось, что он ест последний раз в жизни, но не с горечью, а с удовлетворением от того, что последний ужин оказался вкусным. После этого он уснул на удобной раскладной кровати в палатке чудотворов – ему нужно было поспать несколько часов, чтобы «не приползти на карачках» к завтрашнему дню (а он не сомневался, что это произойдет завтра на рассвете, с самого начала не сомневался – и когда говорил, что Внерубежье само придет к нему на Речинские взгорья).

Он спал без снов.

* * *

Паника, захлестнувшая Славлену, не коснулась ни Надельного, ни Завидного – дачники к началу осени перебрались в город, вокруг и без того было пусто и безлюдно, толпы беженцев обошли дачные поселки стороной, здесь по улицам не бегали газетчики, не собирались очереди в лавках и некому было разносить сплетни и сеять панику.

Теперь Йера сам водил авто (это было значительно проще, чем он предполагал) и, разумеется, не оставлял его в Завидном – доезжал до самой калитки в садик. И ехал в Надельное совсем другим путем, сворачивая туда возле железнодорожной станции, а не около сиротского приюта.

Града поправлялся стремительно, гораздо быстрей, чем рассчитывал Изветен: не только начал вставать, не только самостоятельно ел, но и садился со всеми за стол, и даже спускался по лестнице без посторонней помощи. Говорил он немного запинаясь, но не более – будто исполненный им долг снял «заклятие», наложенное так напугавшим Йеру чудотвором. Изветен сказал, что теперь нет никаких препятствий к отъезду, – дорога Граде повредить не сможет.

Толпы беженцев схлынули с дорог, добравшиеся до Славлены садились на поезда, и Йера надеялся, что по меньшей мере до границы Северского государства авто доберется беспрепятственно. Ясна ответила на телеграмму: пусть дом в горах, где они обосновались, и не очень велик, но с радостью примет друзей Йеры, и запасов продовольствия там тоже хватит на всех. Йера не был в этом уверен – после паники в Славлене он не обольщался и предполагал, что беспорядки в Натании неизбежны, а грабежи скоро станут привычным делом, особенно с началом голода, тоже неизбежного…

Йера не хотел уезжать – не хотел оставлять Йоку. Оставлять на смерть, трусливо спасая собственную жизнь. Но вряд ли у Горена, Звонки и Изветена были иные способы добраться до Натании, и ради бессмысленного успокоения совести не стоило подвергать их жизни опасности.

Третьего дня, вечером, к Йере явился доктор Сватан – просил достать посадочный талон. Врачам общей практики полагалось уезжать в последнюю очередь, Сватан получил посадочный талон на пятнадцатое, а семья доктора отбывала в Натан девятого числа – он непременно хотел их «сопровождать», он так и сказал – «сопровождать». Жаловался на бедность и невозможность купить посадочный талон. Йера был возмущен, если не сказать разгневан, – и бестактной просьбой доктора, и его трусливым желанием бежать. Между ними вышел крайне неприятный разговор: Сватан напомнил, что больше пятнадцати лет был семейным врачом Йеленов, принимал Милу, много лет хранил тайну усыновления Йоки и мог бы рассчитывать на понимание со стороны Йеры; Йера говорил ему о чувстве долга, о врачебной клятве, о том, сколько людей в Славлене уже сейчас нуждаются в медицинской помощи – в результате паники и беспорядков. В ответ Сватан назвал Йеру ненормальным, сказал, что его место в клинике доктора Грачена, что врачи, несмотря на клятвы, ничем не хуже остальных людей и не меньше остальных людей хотят жить, и не преминул заметить, что сам Йера до пятнадцатого числа в Светлой Роще сидеть не будет – сбежит раньше, бросив своих избирателей, как это сделали остальные депутаты. Уходя, он посоветовал Йере подавиться своими принципами и с силой хлопнул дверью. В его словах Йера нашел много справедливого и даже почувствовал себя виноватым перед доктором, но решения своего не изменил. Теперь, собираясь в дорогу, чувства вины Йера не испытывал – только горечь от того, что оставляет Йоку.

Выезжать собирались рано утром, а потому Йера остался ночевать в Надельном. Немногочисленные вещи были упакованы, некоторые запасы продуктов уложены в авто, Горен и Звонка отправились спать – перед трудной дорогой надо было хорошенько выспаться, – но ни Йере, ни Изветену не спалось.

Солнечные камни теперь не зажигались (Йера успел привыкнуть к их отсутствию у себя дома, но для остальных это было в новинку), домик, как и все остальные дачи вокруг, погружался в темноту с закатом, и они с Изветеном сидели на маленькой кухне при свечах.

Йера говорил с ним о Йоке – теперь без надрыва, без нервического возбуждения, а с тихой, умиротворенной тоской. Он вообще перестал ощущать беспокойство, хотя и приписывал снизошедшее на него равнодушие собственному душевному нездоровью, предполагая, что именно сумасшедшего в такой ситуации ничто не встревожит, – здоровый человек не будет спокоен, если его ребенку грозит смерть.

Незадолго до полуночи их с Изветеном сорвал с места крик Горена из спальни. Но, поднявшись в мансарду, они нашли Граду живым и здоровым – ему приснился кошмар и он кричал во сне.

* * *

Темнота застала Инду в нескольких лигах от Тайничной башни и, несмотря на мощный свет фар вездехода, заставила существенно сбавить скорость – вездеход шел по полям, изрезанным дренажными канавами, а кое-где и оврагами. И если берега канав вездеход просто приминал колесами и спокойно двигался дальше, то в глубоком овраге мог и застрять. Приближалось равноденствие, ночи теперь были темными и долгими. Пущен дремал, иногда роняя подбородок на грудь, Инда же совершенно не чувствовал усталости, его трясло от озноба – на этот раз настоящего озноба, а не нервической дрожи. Он громко стучал зубами и никак не мог согреться, хотя, конечно, в вездеходе было довольно тепло. Теперь он не чувствовал волнения (или не вполне его осознавал), собственные мысли казались ему ясными и трезвыми.

В Тайничной башне он собирался взять фотонный усилитель. И стоило поговорить наконец с Приором, но Инда боялся опоздать.

Ни огонька не встретилось ему по пути – ночь была черна, а мир вокруг обезлюдел. Вскоре над землей покрывалом поднялась пелена тумана, свет фар отражался от капелек воды и ничего, кроме тумана, не освещал. Инда поискал переключатель – не может быть, чтобы у вездехода, способного противостоять стихиям Внерубежья, не было противотуманных огней. Нашел – но сначала на секунду включил сирену, чем разбудил Пущена.

Вездеход топтал колесами несжатую рожь, золотую в желтом свете, под серебряной дымкой тумана, – мять ее показалось вдруг кощунственным… А впрочем – в нынешнем году урожай пожнет Внерубежье. И все-таки Инда взял немного правее – к кромке Беспросветного леса, где ничего, кроме бурьяна, не росло. И вскоре увидел огонек впереди – издали он показался маленьким, будто горящая на подоконнике свечка. Прошло не меньше получаса, прежде чем стало понятно, что это огромный костер, разведенный в короне Тайничной Башни, что-то вроде маяка, ориентира в темноте. Инда подумал лишь, не забыли ли убрать с верхней площадки фотонный усилитель, прежде чем развести огонь…

– Осторожней, Хладан! – сказал вдруг Пущен с необычайным для него проворством – обычно он цедил слова медленно и долго готовился, прежде чем раскрыть рот.

Инда притормозил – перед вездеходом заметалась серая тень, которую он принял было за собаку, и пришлось остановиться.

Нет, не собака – зверек стал на месте, повернулся мордой к свету, прижав уши к голове, и ощерился. Росомаха. Будто заступила дорогу вездеходу. Будто между Вечными Бродягами обоих миров существовала связь, будто Йока Йелен не только имел с росомахами кровное родство, но и состоял под их защитой… Будто росомаха знала, куда и зачем направляется Инда. И было ее поведение тем удивительно, что осторожный и чуткий зверь должен бояться воя магнитных камней и, тем более, света солнечных. Зубы у нее были длинными (слишком длинными для такого маленького зверя) и ослепительно белыми. Однако росомаха не долго показывала Инде зубы – сорвалась с места и исчезла в темноте.

– Нехорошая примета для чудотвора? – с усмешкой спросил Пущен.

– Вы верите в приметы? – Инда изобразил удивление.

– Нет. Но опыт показывает, что нехорошие приметы сулят неприятности и тем, кто в них не верит.

– Это метафизика, Пущен, – осклабился Инда.

– Никакой метафизики: проверка предположений опытом, чисто научный подход.

Инда тронул вездеход с места – до Тайничной башни оставалось меньше четверти лиги, но время двигалось к полуночи.

– Какое сегодня число, Пущен? – неожиданно спросил он.

– Десятое.

– Десятое… Завтра одиннадцатое…

Пущен не удостоил эти слова даже кивком. Что-то связано было с этой датой, что-то из истории… Инда встречал ее неоднократно. Одиннадцатое сентября двести семьдесят третьего года.

– Пущен, вы не помните, что у нас произошло в этот день в двести семьдесят третьем году?

– В школе я не успевал по гуманитарным дисциплинам, – ответил тот.

Нет, не в школе, – Инда слышал об этой дате совсем недавно. Причем неоднократно. Точно! От любителя истории Исподнего мира Крапы Красена – от кого же еще? В ночь на одиннадцатое сентября Цитадель забросали кусками мяса чумных трупов, этот день считается у них днем падения Цитадели (хотя по факту пала она через несколько недель). Ирония судьбы? Закономерность? Жребий? Как верно заметил сумасшедший Йелен (старший Йелен), не Исподний мир идет на них войной – возвращается украденное ими богатство.

11 сентября 427 года от н.э.с. Исподний мир

С тех пор как доктор Назван поселился в Тихорецкой башне, Спаска уверилась в том, что Волче будет жить, и мучивший ее страх окончательно вытеснила поглотившая все ее существо жалость к нему: любовь – это боль и страх, и если отступает страх, его немедленно сменяет боль. А еще Спаске не давали покоя мысли, что она в жизни Волче – не самое главное. Даже отец говорил, что Волче ее никогда не разлюбит, раньше она не знала ревности, не могла себе представить, что он может взглянуть на другую женщину, – а теперь ревновала его к жизни, миру, Государю, и ревность эта тоже причиняла боль.

В ту ночь Спаске не спалось и почему-то страшно было уходить в свою спальню, и она, как всегда, сидела возле Волче, легонько, одним пальцем, гладила его лицо.

В башне пахло необычно и терпко – запах свежего смолистого дерева опалубки мешался с непривычным пока запахом залитого в нее три дня назад искусственного камня. Спаске нравился этот запах – наверное, потому, что рецепт искусственного камня передал Государю отец. Или потому, что возводимый кожух, серый и некрасивый, должен был защитить Волче, когда ветра Верхнего мира обрушатся на Хстов. Она знала, что искусственный камень застывает быстро, но прочным становится нескоро, – в замке об этом было много разговоров, и теперь про себя Спаска уговаривала «отцовский» камень застывать скорее.

Волче не спал, не говорил ничего – только смотрел на нее, и от его взгляда отступала мучившая Спаску ревность.

Она все же набралась смелости и спросила:

– Скажите, а если бы Государь захотел на мне жениться – вы бы меня ему отдали?

– Нет, – ответил Волче. Не думая ответил. Может быть, он и лгал, – но Спаска слишком сильно хотела ему верить. – Ты же не вещь, которую можно передавать с рук на руки.

Он сказал это и испугался. Подумал и испугался.

– А ты бы хотела быть Государыней?

– Нет. Мне кроме вас никто не нужен, вы не бойтесь. Это я бояться должна, что вы ради своего Государя и от меня можете отказаться, вы ради него от чего хотите откажетесь…

– Глупая девчонка… – Он улыбнулся.

– Почему?

– Потому что глупости говоришь.

– Я подумала недавно… Вы не думайте, я все понимаю. Татка такой же, и Славуш… Я понимаю, что я для вас – не самое главное. И знаете еще что? Если бы я была для вас самым-самым главным, вы были бы совсем другой человек. – Она помолчала и добавила: – Совсем не тот человек…

Он снова улыбнулся – но по-другому, еще лучше. И в этот миг что-то ударило Спаску изнутри. Нет, не изнутри – из межмирья. Это было похоже на зов Вечного Бродяги, но на этот раз он ее не звал – она точно знала, что Йока Йелен спит.

Спаска отстранилась от Волче и заглянула в межмирье. Огромные крылья силы, стоявшей за спиной отца, хлопали беспорядочно и яростно, будто хотели пробиться в один из миров. Восемь змеиных голов шипели зловеще, изготовившись к выпаду, когти скребли пустоту под собой – она была страшна, эта сила, страшна и неудержима.

«Бей их! Круши их храмы! Трави их ядом и рази молниями! Рви когтями! Ты – бог этого мира, докажи им, что ты бог!»

Равнодушные мясники на куски рубят раздутые трупы – черная смерть летит за стены города и шлепками прилипает к брусчатке… Политые кровью черные стены Черной крепости порастают мхом, и только тени бродят меж пустых домов; белые кости гниют в логе Змеючьего гребня – и только тени колышутся над ними, только тени…

Горит в огне крылатая колесница, один за одним вспыхивают увившие ее бумажные цветы, чернеют и съеживаются крылья деревянного коня. И горит привязанный к колеснице человек (вкус горелого мяса), и беззвучно дрожит воздух от его крика, трогая змеиную кожу…

Узкий стилет входит в угол глазницы ребенка и разрывает нити, делающие человека человеком, – превращает его в подобие чудотвора. За толстыми и высокими каменными стенами толпятся человекоподобные скоты – пускают слюни и пробуют на вкус собственные экскременты.

Льет дождь… Бесконечный дождь, превративший мир в болото. Чтобы злые духи, отнимающие у людей сердца, могли осветить свой мир солнечными камнями.

Эта сила – ненависть! – убьет отца! Спаска вспомнила, как упоительна ненависть, подкрепленная силой. Любовь – это боль и страх, ненависть – сладость, восторг и самозабвение. Настал ее час, и теперь отцу ее не удержать.

– О добрые духи… – ахнула Спаска, поднимаясь с коленей. – Сегодня… Сегодня! Надо сказать… Надо предупредить…

Стража явилась на ее зов немедленно, через несколько минут разбудили начальника – и он примчался, не одевшись толком, хлопая глазами спросонья.

– Нужно сказать Государю. Нужно сказать Милушу, – бормотала Спаска. – Сегодня. Сегодня Вечный Бродяга прорвет границу миров.

– О Предвечный, – покачал головой начальник стражи. – Как вовремя сделали нашу стенку!

Спаска ничего не сказала – она знала, чувствовала, что новая стенка оползет песком, когда в нее ударят вихри из Верхнего мира.

В Хстове знали о грядущем бедствии – Государь назвал его местью злых духов за разрушенные храмы, и стекавшиеся в город мнихи подтверждали его слова, только называли это карой Предвечного и его чудотворов. Стражники храбрились (как, наверное, и все армейцы) – война со злыми духами их не пугала и даже наоборот – поднимала в собственных глазах. Волче говорил Спаске (с восторгом, конечно), что Государь умеет убеждать и вдохновлять. Если бы новая стена не должна была оползти песком, Спаска отнеслась бы к его словам с бо́льшим уважением…

Ветра Верхнего мира закручиваются противосолонь, а вихри колдунов – посолонь. Пусть рухнет весь мир, не только стены Хстова, – лишь бы устояла Тихорецкая башня… А для этого мало вихрей всех колдунов Млчаны. Даже если Вечный Бродяга погибнет, прорывая границу миров, Спаска сможет брать энергию у других добрых духов, гораздо больше и быстрей, чем все остальные колдуны.

– Мне нужно туда, в лагерь Милуша… – сказала она начальнику стражи. – Обязательно нужно. Не прямо сейчас, но к рассвету.

Государь не усомнился в предупреждении Спаски (в отличие от Милуша), начальник стражи передал, что за Спаской скоро прибудет карета. Она переоделась в колдовскую рубаху – наверное, в этом не было необходимости, но так было привычней.

Она не сказала Волче, почему ей обязательно надо быть в лагере колдунов, а он решил, что она, как всегда, будет принимать силу Вечного Бродяги.

– Когда-нибудь… Когда-нибудь вы поправитесь, – говорила она ему на прощание, – и победите всех злых духов. Со своим Государем, конечно. И тогда я не буду кидать со стен невидимые камни. У меня отрастет коса, и мы с вами будем жить в своем доме. С нашими детьми. Ведь я разрушила храмы, значит мне можно будет жить спокойно. Правда же, вам это тоже нравится?

– Правда.

– Вы же не хотите, чтобы я кидала невидимые камни, правда?

– Не хочу.

Он сказал так, чтобы ей стало приятно. На самом деле он солгал – Спаска всегда чувствовала чужую ложь. Он подумал о пушках на подступах к замку Чернокнижника (Спаска ощутила прикосновение к холодному гладкому металлу), об их расчетливой практичности – и о том, что невидимые камни Спаски намного сильней бездымного пороха. Ну и пусть, пусть! Пусть он так подумал! Татка тоже заставлял ее учить естествознание. Потому что они не могут жить просто, по-человечески. Потому что этот мир им дороже всего остального… И если несколько часов назад мысли об их любви к миру вызывали жгучую ревность, то теперь Спаска подумала об этом с нежностью: отец говорил, что так правильно. А Волче обязательно нужно, чтобы все было правильно.

– Хотите. – Спаска улыбнулась. – Не нужно меня обманывать: хотите. Ладно, я иногда буду кидать невидимые камни, если вам так надо. Татка говорил, что если не изменять этот мир, он явится на порог твоего дома. И жить нашим детям попросту не придется.

– Да, я слышал. Если не изменять этот мир… Змай умеет сказать просто и в самую точку.

Думать об отце почему-то было больно. И почему-то вспоминались (нет, не вспоминались – представлялись, будто наяву) красные лучи, способные прожигать камень. И почему-то опять в голове стучало: нельзя грезить о мертвых, из этих грез нет выхода…

– Отец, наверное, останется там, в мире Йоки Йелена… Я так думаю… – сказала Спаска – самой себе сказала. И про себя знала, что заранее выдумала удобную и простую грезу, потому что у отца не было никакой причины оставаться в мире Йоки Йелена.

11 сентября 427 года от н.э.с. Утро

В Тайничной башне оставалось с десяток диспетчеров, поддерживающих связь с железными дорогами, распоряжающихся вездеходами и грузовыми авто, – остальные руководили эвакуацией на местах.

Лифт не работал, и Инде пришлось идти по лестнице пешком. И сначала он поднялся на верхнюю площадку, где двое молодых ребят поддерживали живой огонь.

– Где фотонный усилитель? – спросил у них Инда, понимая, что задает вопрос не по адресу.

Ребята пожимали плечами и переглядывались.

– Здесь стоял фотонный усилитель. Куда его перенесли? – в раздражении повторил вопрос Инда, считая его риторическим. Не добившись ответа, он бегом кинулся вниз, в апартаменты Приора.

Нет, тот не сидел в зимнем саду в окружении попугаев – Инда нашел его в центральной диспетчерской, у телеграфного аппарата.

– Где фотонный усилитель? – перво-наперво спросил он.

– Его забрал Длана, когда выезжал в Торфяной, – невозмутимо ответил Приор.

Инда выругался про себя и продолжил расспросы:

– Где Есен? Где Справлен?

– Они уехали вместе с Дланой.

– То есть в Тайничной башне нет ни руководителя службы управления погодой, ни первого энергетика? И кто управляет аккумуляторными подстанциями?

– Справлен оставил вместо себя помощника, ему выделили телеграфный аппарат – только для распоряжений Дланы.

– Мне нужен его код и, разумеется, приказ принимать и мои распоряжения. Вотан обрушит свод сегодня, – сказал Инда сквозь зубы. – Будьте готовы. А мне в вездеход пусть погрузят малый фотонный усилитель и переносной телеграфный аппарат.

Приор посмотрел на Инду так, будто давно знал о планах Вотана, – грустно посмотрел и грустно улыбнулся.

– Я так и думал. Но… но ведь выхода нет? – спросил он заискивающе.

– Выход есть. У меня в вездеходе лежит документация. И если мы доживем до послезавтра, я предам эти документы гласности. Да, и не верь, что мы не можем удерживать свод еще неделю. Можем.

Приор покачал головой и прикусил губу.

– Кстати, я настоятельно советую всем вам перебраться в Славлену, – заметил Инда. – Если свод рухнет, там будет безопасней.

– Нет смысла. Если свод рухнет, до Славлены Внерубежье доберется лишь на полчаса позже, чем сюда…

Обреченность в голосе Приора Инде совершенно не понравилась.

– Это тебе сказал Длана Вотан?

– Нет, но он намекал, что бегство из Тайничной башни будет выглядеть некрасиво, усилит панику…

– Я еще раз настоятельно посоветую вам уехать, но если вы идиоты, можете следовать совету Вотана, а не моему.

Хвала Предвечному, малый фотонный усилитель (которым Инда побоялся воспользоваться на празднике мрачунов) стоял на месте – его быстро отыскали и установили на платформе вездехода. А вот свободный телеграфный аппарат добывали долго – понятно, что управление эвакуацией занимало все средства связи. Инда дважды поднимался в центральную диспетчерскую и орал, что у него нет времени, – понимая при этом, что крики дело не ускорят. И не раздражение, как обычно, он испытывал, а страх, который с каждой минутой становился все сильней. Нет, за свою жизнь Инда не боялся, он боялся того, что ему предстоит сделать, – закрепленный на вездеходе фотонный усилитель превратил прожект в близкую тактическую цель. И боялся не сделать этого: не успеть, не решиться, передумать. А каждая секунда, утекавшая сквозь пальцы, уменьшала шансы на разговор с Важаном и Охранителем.

Приор выделил Инде водителя вездехода, но лучше бы он этого не делал – вынужденное бездействие не помогло уснуть, только усилило раздражение, волнение, страх.

На востоке занимался рассвет.

* * *

Йока проснулся так же легко, как и заснул. Кроме него, из присутствующих в палатке никто не ложился.

Змай сидел за раскладным столом напротив профессора, Цапа шумно выскребал ложкой банку тушенки, Черута разбирал наспех собранную одежду, тихий Мален, сложив руки перед собой, как в начальной школе, слушал разговор взрослых.

– Ты уже не хозяин этой силы, – тихо продолжал начатый разговор профессор. – Сегодня она видна и неинициированному подростку.

– Да и пусть ее, – отмахнулся Змай в некотором раздражении, которое обычно было ему не свойственно.

– Я недаром считаю происходящее ловушкой.

– Только потому, что все идет слишком гладко? – усмехнулся Змай.

– Нет, потому что все идет без нашего участия. Будто мы куклы, которых кто-то дергает за нитки. Тебе так не кажется?

– Меня дергает за нитки то, что стоит за моей спиной. Не отрицаю. Глупо отрицать. Но… Понимаешь, профессор, я видел все это когда-то… В подробностях. Я ведь сразу узнал Йоку Йелена. Я видел рассвет, видел восьмиглавого змея и красные лучи, срезавшие верхушки деревьев. Я тогда не понимал происходящего: змеи, даже восьмиглавые, – существа малоумные. Я видел, что со смертью змея разламывается скорлупа свода, – тогда я не знал, что это свод, и выглядело это так, будто змей крылом прорезает в скорлупе дыру, а ветер рвет ее края в стороны.

– Послушай… – кашлянул профессор. – Ты же понимаешь, это совершенно ни к чему. Чудотворы сами отключат питание свода, когда не смогут его держать. И чем позже это случится, тем лучше. Ты слышал? По дорогам идут люди, которых не успели вывезти в безопасные зоны, я не принимаю во внимание материальные ценности, которые сейчас грузят в поезда, но продовольствие – это важно, вчерашний поезд с мукой вряд ли выехал из Славлены, учитывая загруженность железных дорог. Окончание эвакуации – пятнадцатое сентября, и еще семь дней отводится на вывоз имущества. Но нет таких планов, которые исполнялись бы точь-в-точь.

– Ну что ты мне говоришь, профессор? – Змай слегка отвернулся и уставился в пол. – Я не школьник. Я все это понимаю. Но… Я чувствую, что никакой недели не будет. Чудотворы не могут больше держать свод. И наше счастье, что среди них есть Инда Хладан, который не позволит разрушить две трети Обитаемого мира в угоду их верхушке.

– Откуда ты знаешь, что чудотворы не могут держать свод? Я уверен, тебе об этом нашептала сила, стоящая за спиной.

Внерубежье. Вот кто сказал об этом Змаю. И сила за его спиной – часть Внерубежья, ну или субстанция, имеющая ту же природу, что Внерубежье. Энергия любви, переработанная и выброшенная, – обращенная в ненависть.

Ненависть – вот что превращает человека в змея…

– Это жребий, профессор. – Змай поднял глаза и посмотрел на Важана. – Неотвратимое будущее, которое увидел змей пятьсот лет назад. Неотвратимое. Ты видишь, как Йока Йелен идет к своему жребию? И этот жребий выбрал ему ты. У меня – свой жребий, и я тоже иду к нему.

– Йоке Йелену четырнадцать. Сколько лет тебе, я ответить затрудняюсь, но, думаю, существенно больше. Ты полтысячелетия держал эту силу на своих плечах, попробуй продержаться еще несколько дней.

– Да ладно тебе, профессор… Я же не собираюсь превращаться в змея и летать над Беспросветным лесом в надежде, что меня убьют фотонным усилителем. В самом деле, это было бы глупо с моей стороны.

– Мне кажется, довольно маленькой провокации, чтобы эта сила обрушилась на тебя из межмирья.

«Достаточно толчка одной мысли…» – будто услышал Йока.

– Ах вот ты о чем! – усмехнулся Змай. – Я в самом деле не пылкий юноша, которым был когда-то, чтобы на это хватило одной маленькой провокации. Не беспокойся, профессор, это исключено.

«Когда-нибудь тебе захочется стать сильней, чем ты есть. Быстрей, чем ты есть. Когда-нибудь тебе захочется убить того, кто сильней тебя», – стукнуло в голову Йоке.

– Я в этом не уверен. И прошу тебя быть осторожным. Наша цель – потянуть время. Всего несколько дней.

– Я понял, профессор. Всего несколько дней, – ответил Змай нарочито весело.

Несколько дней? Йока не сможет ждать несколько дней! До него только сейчас дошел смысл сказанного Важаном. Да нет же, нет! Никаких нескольких дней не будет! Оно само придет к нему – придет сегодня, совсем скоро! Сперва он задохнулся от этой мысли, но через секунду на него снова сошло спокойствие, уверенность и радость: это не зависит от профессора, Внерубежье ему не подчиняется.

Йока поднялся и спросил, где здесь туалет и умывальник.

Они повернули к нему головы и воззрились на него с раскрытыми ртами, будто желание умыться и справить нужду после сна – явление редкое и из ряда вон выходящее.

– Пошли, Йока Йелен. Я тебя провожу. – Змай поднялся с места.

– Не понимаю, что такого странного я спросил, – проворчал Йока.

– Ты помнишь, когда в последний раз умывался сам? – спросил Змай.

Йока почти не помнил последних дней, проведенных в лесном домике.

– Надеюсь, оправлялся я не по принуждению?

Еще не рассвело, но лагерь освещали лунные камни, разбросанные по лесу сколько хватало глаз, – солнечных камней Йока не увидел. И, несмотря на предрассветный час, зябкий и по-осеннему сырой, вокруг было суетно. Напряженно. Змай плелся сзади, зевал и ежился – но делал это неискренне: было очевидно, что он вовсе не хочет спать и ему совсем не холодно.

Йока вспомнил ручеек с чистой водой, из которого когда-то (сто лет назад) побоялся напиться. Змай сказал, что эту воду можно пить, она родниковая.

От ледяной воды заломило зубы, но Йоке она показалась на удивление вкусной – раньше он никогда чувствовал вкуса воды. И снова подумал, что напоследок жизнь дарит ему только хорошее, – без сожаления подумал, а, скорей, с благодарностью. Змай прихватил с собой зубной порошок и щетку (Йока об этом совсем забыл), Йока умылся и долго, уже безо всякой надобности, плескал в лицо чистой холодной водой – она не только освежала, а будто давала силу и спокойствие.

Из-за света лунных камней в лагере не видно было посветлевшее на востоке небо, а здесь, оглядевшись, Йока заметил рассвет, занимавшийся над мшистым болотом, что тянулось до горизонта. Он вспомнил, как едва не утонул в густой торфяной грязи, как оставил в ней сапоги…

– Я утоплю его в болоте, – сказал Йока.

Змай снова посмотрел на него косо, но ничего не сказал.

Они направились обратно к лагерю, не поднимаясь на самый верх каменного гребня, по его краю, и шли не быстро – Йоке не хотелось суеты и света, он недоумевал, зачем и мрачуны, и чудотворы поднялись в такую рань.

А в тот миг, когда они добрались до середины лагеря, в лицо неожиданно ударил свет – слепящий свет солнечных камней. Он был столь ярок (особенно после полумрака), что на глаза навернулись слезы и Йока прикрыл лицо локтем.

– Ну вот, а профессор считал, что все идет слишком гладко… – пробормотал Змай.

Свет притушили, но прожектора вспыхнули с другой стороны, осветив огромный грузовой вездеход и несколько чудотворов на его верхней платформе. Одного из них Йока сразу узнал: этот человек во второй раз возил его за свод – он и теперь был застегнут на все пуговицы и смотрел вокруг настороженными прищуренными глазами. Стоило, конечно, швырнуть ему в лицо удар мрачуна – самого сильного мрачуна Обитаемого мира, против которого не устоит и чудотвор, но Йока лишь снисходительно улыбнулся самому себе и этой мысли: мелко и глупо. И даже когда он разглядел укрепленный на платформе фотонный усилитель, снисходительность эта нисколько не ослабела – меньше всего Йока боялся умереть от луча фотонного усилителя.

Чудотвор, застегнутый на все пуговицы, поднес к губам рупор и заговорил:

– Фотонный усилитель включен и может уничтожить всех присутствующих здесь мрачунов за одну минуту. Но жертвы нам не нужны.

– Ух ты, Йока Йелен! – Змай будто воспрянул, распрямил плечи – сила, стоявшая за ним в межмирье, зашевелилась, зашипела, толкнула его между лопаток. – Какая неожиданная и долгожданная встреча… Я мечтал о ней пять лет, с тех пор как нашел неподалеку от Къира четыре сотни кинских мальчиков…

Боковым зрением Йока заметил профессора, выбежавшего из палатки (вроде бы с ним был и Цапа), но человек с рупором в руках заговорил снова:

– Не двигайтесь, профессор. И молчите. Или я убью вас. Ваша жизнь Обитаемому миру теперь не нужна. Господин Охранитель, ставлю вас в известность о том, что Инда Хладан арестован и его коварный план разоблачен. Граница миров будет прорвана в Исиде через десять дней. Я представляю здесь децемвират и Афранскую Тайничную башню, и по его распоряжению Йока Йелен должен немедленно подняться в наш вездеход и отправиться в окрестности Тайвы, в противном случае присутствующие здесь мрачуны будут убиты.

Йока посмеялся бы над самоуверенностью этого чудотвора: он не чувствовал жалости к мрачунам и только умом понимал, что не очень-то хочет стать виновником их смерти. Ему было все равно, где прорвать границу миров – в Исиде или здесь, – пугала только задержка в десять дней. Он снова подумал об ударе мрачуна, против которого не устоит и чудотвор, но словно в ответ на его мысли Змай взял его за руку и пробормотал:

– Не трать энергию, Йока Йелен. У него палец на спусковом крючке, от твоего удара он может дрогнуть.

– Господин Охранитель, вы совершенно правы, – продолжал чудотвор. – Замечу, в ваших интересах не оказывать сопротивления. Вы хотели прорыва границы миров – она состоится. В случае если Йока Йелен откажется следовать в Исид, у меня есть приказ его уничтожить, и я сделаю это с легкостью.

– Что, интересно, вы будете делать, если уничтожите Йоку Йелена?

– Мы сузим границы свода до минимума и подождем, пока три десятка гомункулов с аналогичными способностями будут способны к прорыву границы миров. Не надо думать, что мы в безвыходном положении. На это потребуется лет пятнадцать – хотите подождать?

«Достаточно толчка одной мысли».

– Да, я видел, что ты делал с детьми мрачунов на операционном столе. Я до сих пор жалею, что ты не наступил на хвост пестрому аспиду, который поджидал тебя в закоулках того бункера. Скажи-ка, это ты научил Надзирающих нехитрой операции, превращающей детишек Къира в скотов?

– Бросьте, господин Охранитель. Надзирающие с радостью переняли мой опыт, как и кинские военачальники, – а это люди вашего мира. Исподний мир всегда продавался, и продавался недорого. Как уличная девка.

«Бей их! Круши их храмы! Трави их ядом и рази молниями! Рви когтями! Ты – бог этого мира, докажи им, что ты бог!»

– Змай! – раздался голос Цапы. – Это и есть та маленькая провокация, о которой говорил профессор!

Движение чудотвора было едва заметным – фотонный усилитель повернулся на полградуса, красный луч вспыхнул на мгновенье, Йока услышал короткий крик и оглянулся.

– Я не шутил, господин Охранитель. Следующим будет профессор.

Цапа медленно оседал на землю, опрокидывая полог палатки, у него не было лица – черный кипящий провал. Он был мертв. Еще несколько секунд понадобилось Йоке на осознание того, что произошло, но когда вместе с осознанием в нем поднялась сила, способная снести с платформы чудотворов, Змай толкнул его на землю со словами:

– Не трать энергию, Йока Йелен.

Ненависть – вот что превращает человека в змея… И в словах этих была такая нечеловеческая ненависть, что Йока, которого не напугала смерть Цапы, на секунду ужаснулся. А Змай в несколько прыжков поднялся на вершину каменного гребня.

Достаточно толчка одной мысли, чтобы сгусток силы из межмирья лавиной обрушился на каменный гребень… Вскрикнул профессор, и Йока решил было, что чудотвор убил и его, но Важан с перекошенным лицом стоял и смотрел беспомощно, как на полнеба разворачиваются черные крылья, как поднимают ветер (и осенние листья с деревьев летят людям в лицо), как восемь змеиных голов на гибких шеях поворачиваются к платформе вездехода…

Змей поднялся над гребнем, и красный луч лишь чиркнул по его когтистым лапам, не причинив им серьезного вреда. Взвыли магнитные камни вездехода, тяжелая машина дрогнула и сдвинулась с места – Йока перекатился в сторону, потому что направлялся вездеход прямо на него. И его тут же подхватили чьи-то руки, оттаскивая вниз, в безопасное место, – несколько мрачунов подобрались к вездеходу спереди, и, Йока не сомневался, они готовы были закрыть его от красного луча своими телами… Но теперь фотонный усилитель смотрел в небо – туда, где в темноте растворился восьмиглавый змей. Он ушел на закат и слился с чернотой осенней ночи – красные лучи прореза́ли небо до самого горизонта, но не находили его. Кто-то развернул прожектора, но их свет утонул в темноте.

Прошло меньше полуминуты (все чудотворы, кроме застегнутого на все пуговицы, скрылись в люке вездехода), и в платформу ударили восемь молний – и только потом слышен стал шорох крыльев, поднялся ветер, пахнуло зверем – и Йока вспомнил, как на Буйном поле с ужасом закрывал голову руками, увидев летящее над ним чудовище.

Молнии, попавшие в платформу, не причинили чудотвору вреда – а по земле прошел электрический импульс, Йока впитал его инстинктивно, почти не заметив, и только потом догадался, что вездеход защищен громоотводами, энергия молний скатывается с платформы в землю. Фотонный усилитель пустил в пространство еще один красный луч, но не задел змея, стремительно взмывшего вверх, – на этот раз на восход, где его силуэт был хорошо виден над болотом, на фоне светлеющего неба.

Вездеход перекатился через край гребня и тоже устремился к болотам, и Йока не удивился, даже усмехнулся самому себе: Цапа был прав, но жертва его оказалась напрасной – Змай не послушал предупреждения. И наверное, надо было сбить чудотворов с платформы ударом мрачуна, но тогда обрушения свода пришлось бы ждать несколько дней… Йока равнодушно подумал, что он тоже чудовище – такое же чудовище, как развернувшийся навстречу вездеходу восьмиглавый змей. Превращенная в ненависть любовь – энергия Внерубежья – управляет и им, и Змаем; ей (и Йоке, и Змаю) нет дела до людей, бегущих по дорогам прочь от краев Обитаемого мира. Так же как до них нет дела чудотвору с фотонным усилителем в руках – он вовсе не стремится убить змея, он лишь изображает бой со змеем, а цель его совсем иная: еще несколько выстрелов, и рухнет свод.

Впрочем, умирать в когтях змея чудотвор не собирался, и стоило чудовищу приблизиться к вездеходу, начинал стрелять прицельно – и змей отступал, менял направление, взмывал в небо, чтобы снова зайти на крутой вираж над платформой. Широкие колеса удерживали вездеход на поверхности болота, лишь иногда, на поворотах, веером выбрасывая вверх мох и черную грязь.

Красный луч, обращенный в сторону каменного гребня, срезал несколько сосновых верхушек – они, горящие, с шумом упали на землю, подожгли один из шалашей и палатку чудотворов, огонь потянулся по кронам сосен.

А потом все увидели, как змей поднялся в самое небо (и на его чешуе мелькнуло восходящее солнце), как красный луч, мечущийся по сторонам, задел его перепончатое крыло, и, потеряв равновесие, чудовище перевернулось в воздухе. Йока мог поклясться, что видел, как его вскинутое, не задетое, крыло прочертило по горизонту огненную полосу, которую тут же заволокло смешанным с пламенем черным дымом.

Змей несколько раз перекувырнулся и грузно упал в болото, выплеснув вверх тяжелую бурую жижу. Ничто не шевелилось в душе Йоки, когда он смотрел на то, как бьется в агонии змеиное тело, как сплетаются в тугие узлы его гибкие шеи, как хвост беспорядочно хлещет по грязи… Йока поднимался – навстречу Внерубежью, которое двинулось в его сторону через узкий разрез в теле свода, все остальное не имело ровно никакого значения.

Чудотвор направил фотонный усилитель в землю, вытер пот со лба и рассмеялся – Йока не слышал его смеха и, наверное, разглядеть этого не мог, но почувствовал, что смеется этот человек вовсе не злорадно, вовсе не потому, что задуманное им так счастливо осуществилось, а от облегчения, от того, что для сражения со змеем, даже вооружившись фотонным усилителем, нужно немалое мужество… Йока подумал вдруг про Айду Очена, верней, про его славу Чудотвора-Спасителя, – этот чудотвор, в отличие от Айды Очена, заслужил славу победителя змея и непременно этим воспользуется. Вездеход развернулся и, в обход каменного гребня, направился на просеку.

Йока смотрел на восток: над горизонтом вместе с солнцем поднималась черная мгла, то ли пламя пробивалось сквозь нее, то ли солнечный свет. Йока, так же как Змай, в несколько прыжков взбежал на вершину гребня и, запрокинув голову, закричал, чтобы не задохнуться от восторга. Пожалуй, со стороны его вопль был похож на звериный – хриплый, нечленораздельный, клокочущий в глотке…

Он не слышал ропота окруживших гребень тысячи мрачунов – но ему казалось, что до ушей доносится рокот Внерубежья, вой ветров и гул пламени, скрип и стук падающих деревьев, вывернутых с корнем, тихое (и от того еще более страшное) шипение и бульканье огненной реки, грозовые раскаты и грохот дрожащей земли.

На гребень медленно, с одышкой поднялся профессор, остановился рядом с Йокой и неожиданно обнял его за плечо, прижал к себе.

– Все будет хорошо, Йелен… Все будет хорошо… Это сейчас тебе все равно – завтра ты посмотришь на это иначе. Психика у подростка гибкая – ты это переживешь, ты сможешь это забыть.

Йока поднял на него косой спокойный взгляд:

– Профессор, я знаю, что все будет хорошо. Не нужно меня успокаивать.

Но тот уже смотрел в другую сторону – и его лицо исказилось вдруг болезненной кривой улыбкой.

– Гляди, Йелен… Гляди… – сломавшимся хриплым голосом выговорил Важан, а потом, хорошенько вдохнув, крикнул тем, кто стоял внизу: – Кто-нибудь! Помогите же ему! Не стойте столбами!

По болоту в сторону гребня брел Змай, придерживая за локоть левую руку, отчего его шатало еще сильней; время от времени спотыкался о мшистые кочки, припадал на колени, но поднимался и плелся дальше.

Йока не почувствовал радости, но подумал, что должен обрадоваться. Профессор неправ только в одном: завтра у Йоки не будет. Йока выпил довольно мелких линейных молний, чтобы понять: настоящая, большая линейная молния не оставит его в живых. По меньшей мере та, которая позволит прорвать границу миров. И задача его вовсе не в том, чтобы выжить, а в том, чтобы прорвать границу миров до того, как умрет. Для этого нужно меньше секунды, но секунду надо прожить.

* * *

В лесу, на просеке, не было видно посветлевшего неба – но фары вездехода высветили впереди три ствола поваленных на дорогу деревьев. И, будь у Инды большой грузовой вездеход, он бы преодолел препятствие, но на малом, предназначенном для перевозки людей, перебраться через завал возможным не представлялось. Инда даже не стал ругаться (какой смысл?), даже не удивился тому, что стволы деревьев были спилены и нарочно уложены поперек просеки: наверняка Вотану кто-нибудь да сообщил, что Инда покинул Тайничную башню, вооружившись фотонным усилителем. Вездеход может идти по пересеченной местности, но никак не по лесу…

Чудотвор, сидевший за рулем, тоже выбрался наружу, посмотрел на бревна в обхват – каждое весом в пятьсот гектов, – почесал в затылке. Умный Пущен, зевая, пробормотал что-то про систему рычагов, строительство которой потребует десяти-двенадцати часов, и, взглянув на колеса, предложил идти в обход, через болота.

– Вы уверены, что вездеход не завязнет в трясине? – уточнил Инда.

– Уверен, – коротко бросил Пущен и полез обратно на платформу – Инде показалось, что он в уме просчитал давление машины на поверхность болота и, зная коэффициент его поверхностного натяжения, сделал однозначный вывод.

До того места, где болото вплотную подступало к железной дороге, было не меньше двух лиг пути… И, надо сказать, скакать по шпалам вездеход мог с весьма ограниченной скоростью, к тому же кренился на одну сторону, иногда оползал вместе со щебенкой насыпи, а рельс, пропущенный между колес, визгливо скреб днище машины – но не давал ей опрокинуться с насыпи. Водитель время от времени быстрым движением вытирал пот со лба, но тут же снова хватался за руль. Наивный, он мечтал, когда же среди деревьев появится просвет, о чем не раз сообщил присутствующим.

Инда мог с точностью до секунды сказать, когда сказочник превратился в змея. Раньше видения его не посещали, он гордился интуицией, а не метафизической способностью к ясновидению. А тут его захлестнула волна ветра, исходившая от крыльев чудовища, – но увидел Инда не змея, не сражение с ним на болотах. Увидел он закатное солнце и короткий грузовой поезд на железнодорожных путях, толпу, остановившую магнитовоз… Судя по одинаковой грубой одежде, это была толпа заключенных (Инда слышал о бунте в бывшей Магнитогородской тюрьме). Магнитовоз пронзительно свистел (Инда не слышал свиста, но знал о нем – чувствовал кожей), пока машиниста не выбросили на насыпь. Вслед за машинистом из поезда полетели мешки с мукой, а потом заключенные раскрыли двери вагона, в котором ехали дети. Дети-мрачуны – Инда узнал форму Брезенской колонии.

На этом видение оборвалось – а длилось оно не более секунды. Но Инда понял, что сказочник превратился в змея. И, в подтверждение его уверенного предположения, не более чем через десять минут вскрикнул парень, сидевший за рулем. Магнитные камни двигались по инерции еще с четверть минуты, но быстро остановились – вездеход начал сползать набок, но опять зацепился колесом за рельс и замер неподвижно: отключилась радиальная линия подстанций, впустив Внерубежье в Обитаемый мир.

– Приехали… – сказал Инда и, вздохнув, полез за картой.

– Мы можем двигать вездеход сами… – неуверенно предложил водитель.

– Можем, можем… – проворчал Инда. – Но недолго и недалеко. Такой вездеход должны толкать пять-семь чудотворов.

– И что теперь? Понесете на себе фотонный усилитель и телеграфный аппарат? – усмехнулся Пущен.

– Нет, подождем около получаса, – едко ответил Инда. – При каскадном отключении радиальной ветки автоматически включаются кольцевые. Нужно лишь время на подзарядку аккумуляторов двумя соседними по дуге подстанциями.

Впрочем, сидеть и ждать просто так Инда не собирался – он стоил двух, если не трех чудотворов со средними способностями, и они с водителем сдвинули вездеход с места – шевелился он, правда, еле-еле, но все же полз вперед, а не стоял на месте. Ах, как же не хватало в межмирье энергии, которую раньше лили и лили туда хстовичи!

Решение созрело сразу: поднять свод на пути Внерубежья. А потом уже говорить с Важаном. Включить кольцевые ветки на уровне Торфяного – и поднять свод.

Но телеграфный аппарат, хоть и требовал не много энергии, слал сообщения в пустоту: об этом тоже наверняка позаботился Вотан. И только минут через десять, когда Инда совсем отчаялся, из Тайничной башни пришел ответ – на уровне Торфяного аккумуляторные подстанции пусты, фотонный усилитель высосал энергию по двум радиальным веткам, что резко замедлило включение кольцевых, подстанции на границе свода разрушены, энергия с уцелевших течет в никуда… Инда потребовал полный отчет о зарядке подстанций в секторе Магнитный – Брезен – Славлена и по мере поступления цифр с телеграфа делал отметки на карте. Картина была неутешительна: вместо узкого сегмента Внерубежье забирало широкий сектор.

Пущен посмотрел через плечо и пальцем провел линию с одним изломом – совсем не такую, как думал Инда, но, по размышлении, оптимальную в сложившейся ситуации. Инда не сразу сообразил, что излом проходит всего в полулиге от Тайничной башни, но Брезен, при удачном стечении обстоятельств, остается цел. По сути, Внерубежье сжирает Беспросветный лес, а пахотные земли и наиболее населенные места Обитаемый мир оставляет за собой.

Инда долго отстукивал телеграфное сообщение в Тайничную башню (уповая на то, что Приор будет стоять на его стороне и не позволит Вотану вмешаться) – и смел надеяться, что возведение свода на пути Внерубежья начнется без промедлений. Конечно, при таком состоянии аккумуляторных подстанций дело пойдет не быстро, но оно пойдет. Он даже выдохнул с облегчением, получив ответ. И велел телеграфировать о продвижении работ каждые десять минут – тем временем вездеход добрался до подступившего к железной дороге болота, с трудом (и жутким воем) перекатился через рельс, сполз по щебенке вниз и замер перед полосой открытой воды, отделившей болото от насыпи.

– Не могу, боюсь… – выдохнул водитель.

– Не бойся, поезжай, – хмыкнул Пущен, поморщившись. – Семи смертям не бывать.

– А вдруг под водой трясина?

Инда велел ему освободить водительское место и сам сел за руль.

– Если там трясина, не забудь про фотонный усилитель, когда будешь выбираться из вездехода. Он нам еще пригодится.

– Он все равно не сработает… – проворчал водитель.

– Сработает. Подстанцию, которая питает плавильню «Горен и Горен», подключат в первую очередь.

* * *

На рассвете Звонка разбудила всех обитателей домика в Надельном, и Йера пожалел, что полночи провел в разговорах, – ему было трудно просыпаться. Но утренняя суета и последние сборы в дорогу разогнали сонливость, за руль авто Йера садился бодрым и энергичным.

Горен задержался ненадолго в мансарде и покидал домик с тоской, оглядываясь и усмехаясь себе под нос. Но в ответ на вопросительный взгляд Изветена сказал неожиданно:

– К-кто теперь будет к-кормить ежей?

– Града, ежи вполне способны прокормить себя сами, – покачал головой Изветен.

– Да, к-конечно способны. Но м-молоко они добывать не умеют.

С этими словами он неловко сел в авто рядом со Звонкой и хлопнул дверцей, еще раз посмотрев за калитку.

Йера тронулся с места (это пока не всегда удавалось ему с первого раза) и направил авто в сторону Завидного. Да, он был поглощен дорогой и управлением авто, не чувствуя себя уверенным водителем, а потому не обратил внимания на далекие черные тучи, появившиеся с востока, – их первым заметил магнетизер.

– Я не хочу вас пугать, судья… – сказал он и помолчал, подбирая слова. – И тем более я не хочу пугать Граду. Но, по-моему, нам надо поторопиться.

– Изветен, я не могу ехать быстро – у меня нет опыта… – ответил Йера, не сообразив, что́ магнетизер имеет в виду.

Зато его понял Горен.

– Но… но в-ведь еще рано, Изветен… – выговорил он тихо-тихо.

– Да, я тоже думаю, что еще рано. И все равно это выглядит странно – зачем чудотворам впускать под свод тучи в этот день и в этот час? Я не требую, чтобы вы ехали быстрее, судья, – я имел в виду, что нам не стоит задерживаться.

Йера кивнул. Пустынная дорога нырнула в сосновые рощи Завидного, и тучи на востоке (отраженные в зеркалах) скрылись за кронами деревьев.

– Что это, судья?.. – Изветен вдруг привстал, всматриваясь вперед.

Йера, сосредоточенный на управлении авто, не понял, что напугало магнетизера – дорога была свободна, ничего странного впереди он не увидел.

– Прислушайтесь… Града, ты слышишь?

Йера, уверенный, что магнетизеру пригрезился грохот наступающего Внерубежья, ничего подобного пока не замечал.

– Что я д-должен услышать, Изветен? – скептически поинтересовался Горен.

– Дети! Где-то играют дети!

Детские голоса в дачном поселке – явление обычное, на которое никто не обратит внимания. Йера похолодел: сиротский приют Славленского попечительского сообщества… Изветен оглянулся на восток. Авто поравнялось с территорией приюта – за деревьями сада на детской площадке резвились ребятишки, совсем маленькие, старшему было не более семи лет. Изредка детскую площадку оглашали сердитые реплики нянек (начинавшиеся с тягучего «так»).

Йера, переглянувшись с Изветеном, повернул к воротам приюта и остановил авто.

– Судья, я не уверен, но мне казалось, что детей чудотворы эвакуировали в первую очередь…

– Нет, первыми посадочные талоны получили люди знатные и состоятельные. Но сиротские приюты давно эвакуированы из Славлены, даже приюты для детей мрачунов. – Йера вышел из авто и заглянул в садик через решетку ворот – картина была безмятежной и трогательной: дети на качелях и в песочнице, ухоженный сад, уютный двухэтажный домик из красного кирпича в глубине сада…

Он решительно толкнул калитку, и магнетизер последовал за ним. Няньки разглядывали их с удивлением, одна из них, недовольно подобрав юбку, поднялась со скамейки и направилась навстречу незваным гостям.

– Что вам угодно, господа? – спросила она, приблизившись.

Йера, уже привыкший к тому, что собеседникам знакомо его лицо из газет, счел нужным представиться, но и его имя ничего няньке не говорило, потому что ни уважения, ни презрения на ее лице не появилось.

– Скажите, почему ваш приют до сих пор здесь?

– Что вы имеете в виду, господин Йелен? – Нянька продолжала смотреть строго и недоверчиво. – А где, по-вашему, должен быть наш приют?

– Ваш приют давно должен был добраться до Натана! – неожиданно вспылил Йера. – Вы что, в лесу живете? Вы не слышали, что эвакуация идет уже десять дней? Мимо вас не проходили толпы беженцев? Вы не видели, как люди штурмуют поезда на станциях?

Нянька не повела и бровью.

– Мы не впадаем в панику по всякому пустяку, господин Йелен. В двух лигах отсюда стоит Тайничная башня, и нам нечего бояться: чудотворам видней, когда лучше перевозить нас в Натан. И нужно ли нас вообще куда-то перевозить.

Ее ответ поставил Йеру в тупик.

– Вам доверили детей, – сквозь зубы выдавил он, стараясь не кричать на немолодую женщину. – Вам, а не чудотворам из Тайничной башни. А вы сидите и спокойно ждете, когда чудотворы вспомнят о вашем приюте?

– Не впадаете в панику – это прекрасно… – пожал плечами Изветен и спокойно добавил: – Я надеюсь, что ошибся, но, вполне возможно, через два-три часа здесь не останется ничего живого.

У няньки приоткрылся рот, отчего лицо стало глупым и удивленным, не испуганным даже.

– Как… через два-три?..

– Послушайте, я депутат Государственной думы, а не случайный прохожий. И я со всей определенностью заявляю, что приют должны были эвакуировать неделю назад, детей вывозили до начала паники… У вас есть телеграфный аппарат?

Нянька, так и не закрыв рот, покачала головой. Лицо ее серело на глазах, и Йера подумал, что она недалека от обморока.

– На почте… Мы посылаем телеграммы на почте… – пролепетала нянька.

– Собирайте детей, – велел Йера. – Я телеграфирую о приюте в Тайничную башню.

Надо отдать ей должное – в обморок она не упала, лишь выпрямила спину и развернулась на пятках, направляясь к своей товарке.

Деревянный домик, где расположилось почтовое отделение, был заперт на висячий замок, но это Йеру не остановило – только задержало. Раньше ему не приходилось ломать двери и сворачивать висячие замки, так же как и Изветену. Пришлось вернуться к авто за разводными ключами, которые Дара возил под сиденьем, но и с этим орудием двери подались не сразу.

Телеграфный аппарат не работал. Нет, иногда он оживал на секунду, но тут же снова выключался – и Йера с ужасом понял, что местная аккумуляторная подстанция дает сбои… А значит, Изветен прав и через два-три часа… Мысль о предсказании Югры Горена напугала Йеру до холодного пота, выступившего на лбу.

Изветен тем временем с любопытством оглядывал почтовое отделение, особенно заинтересовавшись пачками недоставленных и неотправленных писем.

– Смотрите, судья, – а вот и посадочные талоны на детей из приюта… На четвертое сентября, станция «Завидное». Замечу, пакет вскрывали. Я так думаю, кто-то просто украл несколько талонов и не стал отдавать оставшиеся в приют.

Йера, возившийся с телеграфным аппаратом, поднял лицо:

– Да нет же, Изветен… Такого не может быть… Это же… преступление!

– Судья, вы за последние дни видели мало преступлений? – снисходительно вздохнул магнетизер.

– Но… но ведь это дети, сироты! Разве можно?..

Изветен пожал плечами:

– Однако до приюта посадочные талоны не дошли, а штемпеля этого отделения на пакете нет, только штемпель Славленского попечительского сообщества, от тридцать первого августа. Дачники разъехались, закрытию почты никто не удивился…

– Да нет же, я думаю, произошла какая-то чудовищная ошибка!.. – не очень уверенно пробормотал Йера. И вспомнил, что два дня назад почтовое отделение было закрыто (тогда Йеру это не удивило). – Надо дойти до станции, там есть еще один телеграфный аппарат!

Изветен прихватил посадочные талоны приюта с собой.

На станции, в небольшом строении с билетной кассой, телеграф не работал тоже. На платформе, к удивлению Йеры, стояли люди – пять человек, мужчина с саквояжем и четыре женщины. Мужчина иногда доставал из кармана часы, которые открывались с мелодичным звоном, и, качая головой, смотрел на расписание.

– Извините, вы не знаете, когда пойдет поезд на Славлену? – как ни в чем не бывало поинтересовался мужчина у Йеры. – Мы торчим тут полтора часа, по расписанию должно было пройти три поезда…

Магнетизер удивленно покачал головой.

– Вы тоже жили в лесу? – тихо спросил Йера.

– Нет, мы отдыхали на даче, – неуверенно кашлянул незнакомец. И на всякий случай уточнил: – Я, моя жена, ее сестра и моя сестра с дочерью.

– Вы тоже не слышали об эвакуации?

– Как же, слышали, конечно. Но я сразу сказал, что чудотворы не допустят падения свода, а погода была так хороша… А что, неужели из-за этого стали отменять поезда?

Йера посмотрел на восток, затянутый черными тучами.

– Я думаю, поездов уже не будет. Но мы намерены сообщить в Тайничную башню о неэвакуированном детском приюте, и, я надеюсь, за детьми пришлют вездеход. Советую вам держаться рядом – чудотворы заберут и вас.

– Благодарю за совет, – кивнул мужчина, не сильно обеспокоившись. И повернулся к своим женщинам: – Это, наверное, тот приют, мимо которого мы идем в Надельное.

Магнетизер снова покачал головой и дважды оглянулся на это счастливое в своей безмятежной глупости семейство.

– Изветен, вы понимаете, что мы не можем оставить детей просто так? – глядя на восток, переспросил Йера. – Что мы должны сообщить о них в Тайничную башню?

– Разумеется, судья.

– Я думаю, быстрей всего будет доехать до Тайничной башни, чем искать работающие телеграфные аппараты. Это отнимет у нас полчаса, не более.

Изветен посмотрел на Йеру как-то жалостно и кашлянул.

– Судья, если не работает телеграф, то и авто никуда не поедет.

Йера остановился, остолбенев. Об этом он не подумал.

– Но… что же нам тогда делать?..

– Если бы Града был здоров, я бы отправил его и Звонку в Славлену пешком. Но Града не дойдет, тут не меньше четырех лиг… И дети, конечно, не дойдут тоже. Я предлагаю перенести в приют телеграфный аппарат с почты, чудотворы должны восстановить связь. И поставить кого-то из нас на дороге в Славлену – вдруг мимо проедет вездеход чудотворов.

* * *

Небо на востоке заволокло черным дымом, и Йока смотрел только туда: прислушивался, старался телом ощутить дрожь земли – тяжелую поступь Внерубежья, пожирающего Обитаемый мир.

Змай сидел рядом, на соседнем камне, баюкал сломанную руку, качал головой, жалко оправдывался и хлебал вино из бутылки, полученной из рук кого-то из мрачунов.

– Это был жребий, профессор… Я же умирать собирался – я же знал, что красный луч меня убьет. И… не умер. Да чтоб в твою душу мать! Ну согласись, профессор, это была вовсе не маленькая провокация! Я же человек! У моих возможностей есть предел!

– Успокойся, – буркнул профессор. – Сделанного не вернешь. Теперь есть только один путь – прорвать границу миров. Подумай лучше об этом.

– Цапа меня остановить хотел… А получилось наоборот. Эта тварь – которую я так и не убил – эта тварь все рассчитала!

– Хватит! – рявкнул Важан. – Эта тварь действительно все рассчитала.

Змай помолчал немного и продолжил:

– Я видел поезд с ребятами из колонии… Они не добрались до Славлены, их остановили заключенные. Выбросили из вагона. Дальше я не видел.

– Что еще ты видел?

– Да некогда было смотреть. Я будущего не видел – его как отрезало. Я думал, потому что мне умирать пора, – и вот пожалуйста, жив-здоров…

– Ты говоришь так, будто об этом сожалеешь… – прошипел Важан.

– Да нет. Жизнь – хорошая штука, профессор, она мне нравится. Не знаю, кто-то, может, от нее устает, а я пока не устал. Цапу жаль… Он же молодой был совсем, долго еще мог жить… Я как увидел этот луч – так и не смог больше ее держать. Ненависть. Она называется «ненависть»… И ее, в отличие от Внерубежья, в болоте не утопить, иначе я бы давно это сделал. Я бы сделал это еще в семьдесят восьмом году до начала эры света. И Айда Очен не стал бы Чудотвором-Спасителем. А впрочем – нашли бы другого, какая им разница…

Он хлебнул вина, помолчал и продолжил:

– И что? Я ведь уже попрощался. А теперь? Вернуться в Хстов… Дочку замуж выдать. Пожить в Хстове, в котором нет Храма! Я пятьсот лет мечтал. Университет вернуть, библиотеку. Внуков родить. О Предвечный, сколько дел! Я ее как будто украл, эту жизнь…

– Да живи, чего уж, – фыркнул профессор. – Раз мечтал.

Йока тронул его плечо.

– Змай, а получилось все как в Откровении. Будто это ты крылом свод разрезал.

– Я думаю, и дальше все пойдет, как в Откровении. – Змай почему-то тоже посчитал нужным обнять Йоку за плечо, будто тот нуждался в поддержке. – Я ведь запомнил твое лицо именно в миг прорыва границы миров.

Йока не стал спрашивать, видел ли Змай его смерть, – Змай бы все равно соврал.

– Только я тогда не знал, что успею к тебе привязаться… Ты был для меня просто мальчик, сын росомахи, способный прорвать границу миров. Залог освобождения моего мира от власти чудотворов. И ради этого я был готов погубить твой мир. И вот я его погубил… Как в Откровении.

Дымы на горизонте поднимались все выше, и иногда Йоке казалось, что он видит пламя, – но пламени он, конечно, видеть не мог, Внерубежье не прошло и половины пути до каменного гребня. Он не ощущал привычного нетерпенья, только покой, умиротворение – будто зимним вечером у очага в гостиной, в кругу семьи.

– А знаете, я понял, почему остался в живых… – сказал Змай в пространство. – Я должен найти и убить этого мерзавца. И не за то, что он тут учудил, даже не из мести за Цапу, – а за кинских мальчиков. Я еще тогда поклялся, что жив не буду – но найду и убью его. Если бы не кинские мальчики, я бы, может, Цапу послушал… А тут все как в одной точке сошлось.

Перед глазами Йоки, вязкая и полупрозрачная, дрожала граница миров – он не прилагал усилий, чтобы ее увидеть, но рассматривал с любопытством и спокойствием, выбирая наиболее уязвимое ее место.

* * *

Вездеход медленно шел по зыбкой поверхности болота, лишь натягивая мембрану из сплетенных корешков травы и моха, – будто по тонкому льду. Силы двух чудотворов едва хватало на то, чтобы толкать его вперед, и если бы он увяз хотя бы одним колесом, то вырвать его из лап болота было бы невозможно. Теперь пот со лба вытирал Инда – одно неверное движение, и они опоздают… Пущен читал телеграфные сообщения: свод поднимался по намеченной линии – постепенно, вытягивая все возможные резервы из внутренних подстанций. Лучше добывать хлеб насущный в поте лица, чем не жить вообще, – и пусть вся энергия уйдет на поддержание свода, пусть остановятся магнитные камни и погаснут солнечные.

Дымы заволокли небо по всей его восточной стороне, оставалось совсем немного времени – по сравнению с сужением свода, локальное обрушение предполагало гораздо бо́льшую скорость ветра, а первый удар можно было сравнить с пороховым взрывом.

Подстанция, питавшая плавильню «Горен и Горен», включилась, когда впереди уже были видны Речинские взгорья, – каменный гребень, поросший соснами. И люди на вершине этого гребня. Вездеход, который теперь толкала вперед энергия подстанции, быстро выкатился на твердую землю, Инда уступил место за рулем водителю и поднялся на верхнюю платформу.

Тучи наползали с востока так быстро, что теперь это было заметно глазом, на горизонте появились тугие веревки смерчей, в черном небе вспыхивали молнии – восток рокотал небесными громами, над лесами поднимался не только дым, но и пламя. Несколько минут… Важан не позволит Внерубежью подойти слишком близко.

Ветер, еще не ураганный, но уже ощутимый, ударил в спину, растрепал волосы.

На платформу поднялся Пущен.

– Это не мое дело, Хладан… – начал он, морщась и бросая взгляды то на вершину гребня, то на восток. – Вам нет смысла договариваться с профессором. К тому же он не уйдет отсюда, он не оставит своих людей умирать – смотрите, тут не меньше трех тысяч мрачунов, они не успеют добраться до новой границы свода.

– Он умеет считать… Три тысячи против сотен тысяч… Разрушения, гибель городов, земель, голод, эпидемии. Он умеет считать.

– Не в этом дело. Завтра вас арестуют, а Йоку Йелена отправят в Исид, – свод все равно рухнет, а граница миров будет прорвана без вашего участия, по планам децемвирата.

Пущен, без сомнений, был прав. Уповать на то, что децемвират не найдет способа заставить Йоку поехать в Исид? Свод пройдет в пяти лигах от Славлены, от нее все равно ничего не останется, где бы ни произошел прорыв… Пущен прав – смерть Йоки решает все, расставляет точки над «i»… Смерть одного мальчишки против сотен тысяч жизней.

Как легко Инда сказал когда-то Приору, что готов убить ребенка… Он думал тогда об обезличенном невинном младенце, но никак не о четырнадцатилетнем мальчишке, которого знал с рождения и по-своему любил… Который был личностью, человеком.

Йока все равно умрет, прорывая границу миров. Но эти несколько минут его жизни обойдутся Обитаемому миру слишком дорого.

Фотонный усилитель – не ружье, его луч – не пуля, он не отклонится под воздействием ветра, точно прицелиться можно издалека – лишь бы рука не дрогнула. Один короткий импульс… На второй не хватит энергии подстанции.

Йока все равно умрет…

С вершины гребня на вездеход смотрели с любопытством; сказочник, разглядев на платформе Инду, даже махнул ему рукой, на секунду отпустив левый локоть, – ну да, превращаясь в змея, он всегда ломал левое запястье…

Йока был одет в трусы и майку и стоял на камнях босиком – у Инды все перевернулось внутри… Ему не пришло бы в голову, что убить одетого мальчика проще, чем раздетого, совершенно ничем не защищенного. И понятно, что от луча фотонного усилителя одежда защитить не может, но… Одно дело целиться в нагрудный карман, и совсем другое – в живую плоть, обтянутую тонким белым трикотажем маечки: не остается лазейки для иллюзий и самообмана.

Дворецкий профессора (он же хирург, сделавший операцию по пересадке плодного яйца росомахе) поднял ведро с водой и вылил его на голову Йоки. Да, это способ ослабить воздействие молнии на организм – наверняка в ведре была соленая вода. И отсутствие одежды защищает от ожогов. Профессор стоял у Йоки за спиной, положив руку ему на плечо, как положено доброму наставнику в час испытаний ученика.

Ветер становился все крепче, грозовые тучи уже не ползли – они мчались, обгоняя веревки смерчей; вспышки молний освещали лес и болото – не нужно было оглядываться, чтобы их заметить. Раскаты грома слились в непрерывный грохот и, казалось, трясли землю. Инда оглянулся – над землей плавали огоньки шаровых молний, а прямо на вездеход, выворачивая мшистый покров болот торфом наизнанку, ползла широкая воронка смерча. На горизонте горел лес, и дым пожаров вливался в черноту туч, иногда лопались электрические шарики – и вспыхивали низкие чахлые деревца болота, но линейные молнии их не поджигали – испепеляли, припечатывали к земле.

Дворецкий тоже положил руку на плечо Йоке, а сказочник поднялся на ноги и отступил на шаг в сторону. Они не ждали от Инды выстрела, им было не до того…

Капля пота скатилась со лба и попала в глаз, Инда вытер ее с досадой – рука тряслась, как у горького пьяницы.

Йока все равно умрет…

Вездеход подошел вплотную к каменному гребню, волной поднявшемуся над болотом, остановился. Здесь, совсем недалеко от этого места, Инда впервые взял в руки сверток с младенцем, весившим не более одного гекта… Именно здесь Йока появился на свет – Враг из росомашьего чрева, погубитель Обитаемого мира…

Инда встал на одно колено перед фотонным усилителем, заглянул в прицел, оснащенный увеличительными стеклами, – и сначала поймал в нем лицо Йоки. Спокойное, отрешенное лицо, невидящий взгляд – пустой взгляд безумца, устремленный в пространство. Инда вспомнил грозу над Буйным полем, подставленное под удар молнии сердце мальчишки… Тогда это было глупой бравадой – и гроза приняла игру, будто нарочно промахиваясь мимо его открытого сердца. Теперь сердце Вечного Бродяги призывало молнию – и не было сомнений в том, что гроза ответит ударом. Но не только для молнии было оно открыто – и для красного луча тоже. И Инда усомнился на миг: а не выпьет ли мальчишка красный луч так же, как готов выпить молнию? Нужно ли ему время, чтобы сосредоточиться, приготовиться принять энергию, или это происходит молниеносно?

Йока все равно умрет… Инда положил палец на спуск – и нацелил луч не в лицо, а на сердце Вечного Бродяги. Наверное, выстрел в голову был бы верней, не позволил бы отдать энергию красного луча и стал бы смертельным с большей вероятностью, но Инда не мог смотреть мальчишке в лицо.

Он промедлил всего секунду, сглотнув ставшую вязкой слюну, успокоив дрожь в руках – всего на миг успокоив! – и, нажимая на спуск (уже не в силах остановить этого движения), увидел, как в сторону качнулся сказочник: шаг, он сделал один шаг, короткий и быстрый, как выпад змеи… Он был выше Йоки, и красный луч уперся ему в солнечное сплетение.

– Не судьба, – с неуместной иронией вздохнул Пущен.

Инда еще не понял, что проиграл, отстраняясь от увеличительных стекол прицела. Вкус смерти… Сказочник говорил, что самый отвратительный на свете вкус – это вкус смерти. И неважно, чем человеку вспарывают брюхо, – саблей, топором или красным лучом фотонного усилителя – последнее даже страшней.

Инда вскрикнул – и не потому, что промахнулся, проиграл, не оставил шансов Обитаемому миру… А потому что меньше всего в эту минуту хотел убить сказочника. И как ни разу до этого ощутил и уважение к нему, и странное, необъяснимое родство с ним. От вкуса смерти, застывшего на губах, стало дурно, в горле встал соленый ком, закружилась голова и накатила слабость. Но Инда, подчиняясь неосознанному желанию, бросился к наружной лестнице вездехода, скатился по ней на землю и, спотыкаясь, побежал наверх.

Йока лишь однажды взглянул себе под ноги, где на камнях корчился его Охранитель, и вновь устремил взгляд в небо. Профессор на миг прикрыл глаза тыльной стороной ладони, но от Йоки не отошел; его дворецкий тоже не двинулся с места. И только мальчишка Мален, стоявший поодаль, кинулся к сказочнику.

Добравшись до верха, Инда без сил опустился на колени рядом с мальчишкой и наклонился над раненым – без сомнений, это было смертельное ранение. И тем страшней прозвучал тихий голос Охранителя, едва не утонувший в грохоте грозы и вое ветра, превратившегося в ураган.

– Эх, Инда… Зачем же ты хотел убить Йоку Йелена?

– Я… опоздал… – выговорил Инда, не думая оправдываться.

– А так пожить хотелось… по-человечески… – Вместо усмешки лицо сказочника исказила болезненная гримаса. – Ты знаешь, что тот, кто в одиночку убьет змея, сам станет змеем?

Инда кивнул и подумал, что убил не змея, а человека.

– Тогда убей и Чудотвора-Спасителя… Ох, чтоб в твою душу мать…

Это были последние его слова – он еще не умер, лишь потерял сознание, но Инда осязал, как жизнь утекает из тела сказочника, а вместе с нею страшная сила по имени «ненависть» начинает давить на плечи из межмирья. Впрочем, это могло быть иллюзией – ветер не дул, а бил по спине упругими своими струями, выл в ушах до боли, и вкус смерти на губах становился все отчетливей и страшней.

По правую руку, перекрыв монотонный грохот ветра, раздался скрежет и треск: смерч добрался до соснового леса – будто ударился в стену, покатился вперед, перемалывая вековые сосны, выворачивая их из земли, срывая с камня…

Инда оглянулся через плечо – и увидел разъяренного зверя, уже пожравшего болото и подступившего вплотную к каменному гребню…

– Я убью тебя, – вроде бы негромко произнес Йока, но голос его не утонул в зверином рычанье, а в ответ на них молния ударила в верхушку ели, стоявшей неподалеку. Небо будто раскололось прямо над головой почти одновременно со вспышкой молнии, верхушка вспыхнула ярким пламенем, которое ветер понес вперед, на лагерь мрачунов.

И профессор, и его дворецкий напряглись, придерживая Йоку за плечи, – не только удар молнии, но и ветер мог опрокинуть его с ног.

– Я убью тебя, – повторил Йелен еще тише и запрокинул голову, будто подставляя под удар свое сердце.

Инде показалось, что гром прогремел раньше, чем молния ударила мальчишке в грудь. Его тело осветилось, а вслед за ним вспыхнули синим электрическим светом тела профессора и его дворецкого – время остановилось, и Инда увидел (хотя чудотвор не способен чувствовать энергию мрачуна), как тонкий, будто бритва, импульс этой силы впивается в вязкую перепонку между мирами, не режет, но разрывает ее своей многотонной тяжестью. А ветер уже хватается за края разрыва, тащит их в стороны и устремляется в Исподний мир с удвоенной яростью и звериным воем.

– О Предвечный… – выговорил Инда.

Обугленные тела профессора и дворецкого сбросило с вершины гребня на его склон, а Йока Йелен медленно оседал на землю там, где стоял, – ветра не касались его: теряя сознание, он продолжал пить силу Внерубежья… Молния оставила на его теле страшные ожоги, на глазах вскипавшие и лопавшиеся пузыри, но основной ее удар приняли на себя его наставники – только тут Инда догадался, для чего они держали мальчишку за плечи. Не вполне понимал, по какому естественному закону случилось именно так (а может, и вопреки естественному закону), но видел свершившийся факт и не сомневался: Важан задумал это заранее – спасти Йелена ценой своей жизни.

Напор ветра немного ослабел – дыра в границе миров ширилась, тянула в себя грозовые тучи и воронки смерчей: как и предполагалось, перед ней появлялась зона относительного спокойствия (и, надо заметить, весьма относительного). Инда не сразу догадался, что под ним шатается земля (сперва списал это на головокружение), не сразу понял, отчего по поверхности болота вперед бегут глубокие черные борозды, будто ее вспахивают невидимые плуги, почему эти борозды плюют вверх торфяной жижей, вслед за которой валит смешанный с дымом пар, но почувствовал смертельную опасность.

Пущен подбежал к Йоке раньше, чем Инда успел подняться с колен (и раньше, чем хлынувшие на гребень мрачуны успели добраться до вершины), поднял бесчувственное тело Йоки и, будто мешок муки, закинул на плечо.

– Второго пацана хватайте, Хладан, – бросил он растерянному Инде сквозь зубы.

Мален сидел на земле, раскачиваясь и сжав виски руками, глаза его были широко раскрыты, а пустой взгляд (как у Йоки минуту назад) устремлялся в пространство. Инда подхватил его за руку и сдернул с места – мальчишка не сопротивлялся и последовал за Индой к вездеходу безропотно, лишь спотыкался по пути и несколько раз падал, разбивая коленки.

Ветер растрепал края дыры в границе миров, брешь касалась поверхности земли и уходила под землю – уже поднявшись на платформу вездехода, Инда увидел, как пропаханные в болоте борозды обращаются в глубокие провалы, как со дна провалов вверх бьют фонтанчики расплавленного камня, как провалы заполняются лавой и превращаются в огненные реки. Болото кипело, шипело и горело, раскаленный пар мешался с огнем и черным дымом, где-то взлетая вверх будто от взрыва, где-то неторопливо клубясь. Но брешь в границе миров остановила и продвижение огненных рек – сила, раскалывающая земную твердь, тоже покатилась в Исподний мир.

Мрачуны – а Инде показалось, что их гораздо больше трех тысяч, – тянули в себя энергию, проскользнувшую мимо дыры в границе миров, за их спинами не горели и не падали деревья, их обходили стороной воронки смерчей, они успокаивали ураганный ветер – и отправляли его силу в Исподний мир.

Инда помог мальчишке спуститься в люк и последовал за ним – как бы брешь в границе миров ни оттягивала на себя энергию разъяренного зверя, а дым и пар летели с болот на платформу вездехода, у Инды слезились глаза и першило в горле. Он плотно закрыл люк – теперь вездеход могли двигать только чудотворы, началось каскадное отключение подстанций, и не более чем через три часа свод обрушится по всему периметру. С каждой минутой напор Внерубежья будет слабеть…

Двигать вездеход по камням было легче, чем по болоту, Инда сосредоточился на этом, не давая хода своим страшным мыслям. Мальчишка Мален наконец разревелся – сидел в кресле, размазывал по чумазому лицу сопли и громко всхлипывал. Йоку Пущен уложил на сиденья, подложил ему под голову папки с описанием «громовых махин» (никому теперь не нужные).

– Как он? – спросил Инда, взглянув в обожженное лицо Йелена.

– Он спит, – хмыкнул Пущен. – Просто спит.

Инда не поверил, но проверять не стал.

– Как вы думаете, Пущен, если мы предложим кому-то из мрачунов покинуть опасную зону, они не разнесут нам вездеход?

– Я думаю, они никуда не поедут… – ответил Пущен. – Они ждали этого дня сотни лет.

Вездеход обогнул каменный гребень, когда ему наперерез бросились чудотворы в форменных куртках, – уж им-то тут точно нечего было делать, зато у вездехода сразу прибавились силы, включился телеграфный аппарат (впрочем, выпавший из зоны, где работала связь). Они-то и рассказали Инде, как Вотан сражался со змеем. Большинство из них были простыми молодыми ребятами, самой низкой ступени посвящения, – им не пришло в голову, что обрушил свод не змей, а Вотан…

Инда примерно так и представлял произошедшее, и рассказ вызвал у него лишь усмешку: нашелся тоже Чудотвор-Спаситель!

«Тогда убей и Чудотвора-Спасителя»… Воспоминание показалось нестерпимым, но то, что Инда посчитал было шуткой сказочника – последней шуткой! – приобрело совершенно иной смысл.

И только двое врачей, склонившиеся над Йокой, посматривали на Инду и с сомнением качали головами, – наверное, они догадались, что произошло на самом деле.

Ветер гнул деревья и ломал их верхушки – но уже не выворачивал с корнем; грозовые тучи метали молнии, но это более походило на привычную грозу и не шло ни в какое сравнение с тем, что Инда видел на болоте. Да, вокруг начинались лесные пожары, потому что тучи будто нарочно не проливались на землю дождем, – разъяренный зверь дал огню разгореться. Дым теперь заволакивал небо с трех сторон, вездеход шел по полосе относительного спокойствия, и, Инда надеялся, в эту полосу попадала и Тайничная башня, и Славлена.

Бревна, перегородившие просеку, кто-то сдвинул в сторону – наверняка грузовой вездеход Вотана пробил себе путь к Славлене.

* * *

Темный бог Исподнего мира смотрел на сотворенное без сожаления – на грани бытия и небытия человеческая его сущность составляла лишь часть чего-то большего, названия которому он не знал. Он мог обозреть оба мира разом, но взор его чаще обращался к Хстову – человеческая сущность продолжала любить этот город.

На Дворцовой площади вместо статуи белого оленя на постамент поднимали каменную росомаху – ту, которая стояла в Черной крепости. Дубравуш оказался способным учеником темного бога: не на площади Чудотвора-Спасителя он воздвигал символ поклонения колдунов, будто подменяя одну веру другой, а перед собственным дворцом, как символ государственной власти. Вереско Хстовский поставил ее вместо статуи белой совы, не себе и своему роду возвел памятник, а колдунам, которые составляли силу Цитадели. Дубравуш сделал Хстов наследником Цитадели. И пока стоит каменная росомаха, колдуны будут приносить в мир силу добрых духов.

Карета Государя, грохоча колесами, везла дочь темного бога к северным воротам – туда, где уже собрались колдуны, готовые сразиться со злыми духами, что вот-вот обрушат на Хстов силу своего гнева. Дочь темного бога думала только о том, что под вихрями Верхнего мира не устоит Тихорецкая башня, где неподвижно лежит ее герой – и где, по совету Красена и Милуша, укрылся Государь. Впрочем, жизнь Государя волновала дочь темного бога лишь как залог жизни ее героя: если Дубравуш погибнет, его сменит наследник – малолетний зять третьего легата гвардии Храма… Она думала, что тогда ее Волче убьют. И Милуша, и Славуша, и, наверное, Красена тоже. Заново отстроят храмы. Темный бог ощутил ее ужас: смерть Волче означала для нее всего лишь конец собственной жизни, а испугалась она его мучительной смерти – и не напрасно: храмовники были мастерами выдумывать страшные казни. Любовь – это боль и страх, темный бог сам вложил в голову дочери эту мысль, будто предначертание… Зачем он это сделал? Может быть, ее судьба сложилась бы иначе, не ляпни он тогда эту глупость?

Дубравуш хотел быть рядом с колдунами, демонстрируя подданным свою отвагу, но Милуш, со свойственной ему бесцеремонностью, посоветовал приберечь жизнь для чего-нибудь более достойного, нежели пустое позерство. И Государь расхаживал теперь по покоям Тихорецкой башни, звеня шпорами, заглядывал в окна в ожидании и смущал своим присутствием неподвижно лежавшего в постели героя – человеческая сущность темного бога дрогнула, заглянув в его единственный глаз. Нет, готовность жертвовать собой не составит семейного счастья, но сила достойна уважения и продолжения. Во внуках темного бога?

Лагеря колдунов рассыпались по осушаемым полям, коих хватало в недалеких окрестностях Хстова, да и болото подсохло, благодаря силе Вечного Бродяги. Милуш поднял колдунов надсадным лязгом в било, поставленное на северной стороне лагерей. Десятки глашатаев звали остальных укрыться за стенами Хстова – и в распахнутые ворота скоро потянулись толпы людей.

Небо над Хстовом было ясным, но на горизонте висели серенькие тучи, проливавшиеся на землю мелким непрерывным дождем. Нет, ничто не предвещало беды, но дочь темного бога почуяла смерть отца – и отбросила это смутное ощущение, обманув себя несбыточной надеждой. Пусть так: темный бог не хотел, чтобы любовь к нему стала для нее непреходящей болью.

И когда лопнула граница миров, когда колыхнулась вязкая, упругая мембрана, когда затрепетали края ее разрыва – вскрикнул Милуш, державший руку на плече у дочери темного бога. Выдохнул и, вместо того чтобы сказать, что Вечный Бродяга прорвал границу миров, выдавил с перекошенным лицом:

– У меня больше нет доброго духа…

Небо на горизонте оставалось таким же сереньким и тусклым, но мир словно напрягся в ожидании, словно натянулись невидимые струны, пронизывающие пространство из конца в конец, воздух начал покалывать кожу, как это бывает во время грозы… Не прошло пяти минут, и в межмирье ударила энергия мрачунов, стоявших на каменном гребне, – совершенно бесполезная для колдунов энергия. Неудачно это вышло, негармонично – темный бог подумал об этом с досадой. Когда ветра Верхнего мира докатятся до Хстова, когда колдунам понадобится сила добрых духов, половины из мрачунов уже не будет в живых…

Энергию мрачунов собирала дочь темного бога – после оглушающих потоков, которые она принимала от Вечного Бродяги, сила других добрых духов казалась ей капельками, требовалась только ловкость, чтобы поймать каждую, не упустить ни одной… У нее кружилась голова, мешались между собой миры и межмирье, настоящее, будущее и непроисходящее. В непроисходящем рушилась Тихорецкая башня – раз за разом: сначала песком оползала новая ее стена из искусственного камня, потом черные вихри, поднявшие с земли камни, пробивали бреши в кирпичной кладке и, ворвавшись в башню, ломали ее изнутри… Она не думала больше ни о чем – только о Тихорецкой башне.

А в Верхнем мире грохотали грозы и ветра, пузырились озера расплавленного камня, трещала земля и горел лес – темный бог чувствовал на лицах (на лицах мрачунов) жар огня и упругие струи горячего ветра, их ужас перед остановившимся током лавы – и вместе с ними в ужасе ждал, что огненная река двинется вперед и растопит каменный гребень подобно куску льда. Но брешь, прорванная в границе миров, становилась шире, и сила подземных толчков уходила сквозь нее в болота Исподнего мира.

Перед северной стеной Хстова по рядам колдунов прокатился ропот: по Волгородскому тракту в сторону лагеря гнали колонну кинских мальчиков. Нет, не колонну – растянувшееся в длину стадо, не меньше двухсот… пожалуй что голов. Безумцы шли покачиваясь, не глядели под ноги, зато крутили головами во все стороны. Если бы не острые пики надсмотрщиков, они бы разбрелись по болоту, – даже овцы движутся быстрей и уверенней. И, в отличие от скотины, уколов пиками несчастные совершенно не боялись – лишь меняли направление движения, наткнувшись на острие.

Вместо каменного гребня, на котором стояли мрачуны Верхнего мира, рухнул, расколотый на куски, Змеючий гребень, в минуту превратился в груду обломков, провалился в разверстую пасть земной тверди – над ним вспорхнули потревоженные тени Цитадели. Всколыхнулось, вздыбилось болото, по его рыхлому телу кру́гом побежала волна, добралась до замка Сизого Нетопыря и с грохотом расколола его стены – будто это была яичная скорлупа. Тряхнула Черную крепость, выбивая из нее черные камни, некогда политые кровью, пошла на Волгород… Из разверстой пасти земли повалил серо-желтый пар, перемешанный с дымом, покатился в стороны тяжелыми горячими клубами. Ветер Верхнего мира, рвущий клубы в клочья, не смог с ними справиться – но свил из них столп, взлетевший до небес (так кинская кобра вмиг поднимается в угрожающей стойке), и тот, качнувшись, медленно двинулся в сторону замка. Вихри поднимались в небо один за другим (как кобры из потревоженного змеиного гнезда), покачивались, извивались и расползались в разные стороны, выбрасывая на мгновенья дрожащие змеиные языки – молнии.

В межмирье кинские мальчики с готовностью подхватывали те капли энергии, что пролились мимо дочери темного бога.

Мрачуны сражались теперь за свои жизни – ветра роняли к их ногам горящие сучья и сыпали сорванную с деревьев листву; за их спинами дымы поднимались в небо (а не метались над лесом и не свивались в огненные вихри, как по обеим сторонам от каменного гребня), брешь в границе миров втягивала в себя – как в прорву – и сотрясения земной тверди, и жар огненного озера, и поднявшиеся до небес черные вихри.

Болото гасило дрожь земли, его мягкое тело впитывало, растворяло сокрушительные удары Верхнего мира и лишь тряслось, как студень, но по широкой каменной гряде, простершейся в сторону Волгорода, подземные толчки катились волна за волной – и первым рухнул новый каменный мост, ведущий в город с Хстовского тракта. Лодна повернула вспять: вода прибывала стремительно, покрылась пенистыми гребнями, закружилась водоворотами, подступила к основанию дрожащих волгородских стен, хлынула на улицы раскинувшегося на другом берегу посада, смывая заборы и деревянные постройки. Если в замке не осталось никого, то и Волгород, и его посад покинули не все – и теперь гибли под осыпавшимися каменными стенами домов и тонули в бушующей воде Лодны.

Под ногами дочери темного бога мелко затряслась мягкая земля – жалким отзвуком тяжелых подземных толчков, разрушавших Волгород и Цитадель. По-звериному завыли кинские мальчики – дрожь земли рождает ужас у любых живых существ, но животные и безумцы чувствуют его раньше и острей. Несчастные лезли на пики надсмотрщиков и, наткнувшиеся на острия, поворачивали обратно, сталкиваясь со встречными, – в отличие от животных, они были неуклюжи и медлительны, от чего их ужас не становился слабей.

Вихри вокруг Змеючьего гребня, чавкая, присосками впивались в мягкое тело болота, тащили его плоть в небо. И темный бог слышал немой крик – болото кричало от боли и ужаса.

Рухнули стены замка, ветер подхватывал и кружил их обломки, будто песок. Вихрь опоясал Укромную, собираясь поднять в небо и ее, с треском порвал кирпичную кладку, потащил по кругу, ударил в стены изнутри, и башня, уже разрушенная, не сразу упала на землю – сама стала частью вихря.

Провалился в болото насыпной холм под Цитаделью, и Черная крепость осела, расползлась в стороны плоским черным пятном.

* * *

На Буйном поле появилась связь – Инда телеграфировал в Тайничную башню о произошедшем и о своем местоположении, но ответ получил неожиданный: забрать людей, находящихся в лиге от Речины, и следовать с ними в Славлену. Впрочем, Инда счел распоряжение верным – зачем же десятку чудотворов разъезжать в вездеходе безо всякого толку?

Стаи ворон и галок, обгоняя тучи, со зловещим граем устремились на запад – будто несли на крыльях беду. Из горящего Беспросветного леса бежало зверье – не разбирая дороги и не опасаясь человеческого жилья. Инда и подумать не мог, как разнообразна северская фауна, уверенный, что кроме лисиц и белок в этих местах никого встретить невозможно.

Дождь хлынул неожиданно, упал стеной: разъяренный зверь знал, где хорош пожар, а где – наводнение… Дворники вездехода не справлялись со струями воды, земля под колесами раскисла через несколько минут, потоки грязи устремились к канавам, овраги быстро заполнились водой едва не до краев – под грохот грозовых раскатов и набиравшим силу ветром. Вездеход обогнал стадо диких кабанов: свиньи вязли в грязи, проваливались в канавы, стадо редело – и, надо сказать, истошный визг (едва слышный через закрытый люк) долго стоял у Инды в ушах.

На дороге в лиге от Речины подобрали человек десять мастеровых, оставленных для погрузки продовольствия в поезда, и получили новый приказ – по пути взять людей из Сытина.

Сытинские тоже не сидели на месте – но не просто шли в Славлену, а гнали туда скот, коровье стадо больше тысячи голов, забившее дорогу на пол-лиги вперед. И, что поразительно, не спешили сесть в вездеход. Не от жадности, нет, – жалели бросить на смерть тупую бессловесную скотину.

Сажица вышла из берегов, мост через нее пока стоял крепко, но был забит коровами, и вездеход все равно тащился с черепашьей скоростью наравне с пешими пастухами. А из Тайничной башни уже телеграфировали о сиротском приюте, забытом в дачном поселке Завидное, – с десятком восклицательных знаков в конце сообщения. И не по пути в Славлену – нужно было сделать крюк на две лиги в сторону Храста.

Инда надел плащ и поднялся на платформу – поторопить пастухов, хотя и надеялся, что о забытом сиротском приюте сообщение отправили не на один их вездеход, а на несколько. Тяжелые струи дождя ударили по голове и плечам, ветру едва хватало сил наклонять их в сторону, вода в Сажице пенилась и свивалась водоворотами, со дна поднимался черный ил, по течению несло поваленные деревья – одно из них ударилось в деревянную опору моста, и тот ощутимо качнулся.

Инда не долго препирался с пастухами, тем более что они его почти не слышали, махнул рукой и стал оглядываться по сторонам – через узенькие окошки вездехода обзор был не так хорош.

Из-за дождевых струй не были видны дымы в стороне Беспросветного леса – будто вся восточная сторона превратилась в одну огромную клубящуюся грозовую тучу; в березовых рощах в стороне Сытина ветер и дождь сорвали с деревьев листья, и над голыми черными ветвями в водяной пелене показалась черная корона Тайничной башни, а за ней вдоль горизонта с востока на запад медленно двигались веревки смерчей, соединившие землю с низким небом: видимо, там заканчивалась зона относительной безопасности. Инда поглядел на север, но и там не увидел ничего, кроме клубившегося черного неба, прорезаемого молниями.

Он снова не сразу догадался, что за сила толкнула вездеход, едва удержался за поручень, уверенный, что колесо попало в яму, и только увидев попадавших с ног пастухов и услышав жалобное мычание стада, понял, что это подземный толчок. Наверняка не последний.

Одна из опор моста надломилась, но тот пока держался – вездеход вползал на него с осторожностью и держался на расстоянии от завершавшего переправу скота. Стволы деревьев все быстрей крутились водоворотами, и каждый удар по трещавшим опорам грозил обрушить мост.

Прижавшая уши лисица отчаянно боролась с бурлившей рекой, добралась до скользкого березового ствола и попыталась на него вскарабкаться, но два водоворота соприкоснулись краями, и ее ударил по затылку ствол потоньше – зверюшка жалобно тявкнула и через секунду ушла под воду. Инда отвел глаза – по-своему можно было понять пастухов, жалевших скотину, но смысла умирать вместе со стадом он не видел, и едва вездеход добрался до другого берега, снова начал орать сквозь шум дождя, чтобы они не тянули время и поднимались на платформу. На этот раз, напуганные подземным толчком, пастухи его предложение приняли.

Еще минут десять вездеход шел по глубокой грязи вдоль дороги, забитой коровами, подбирал сытинских пастухов, и только взяв последнего, прибавил ход и повернул на юг, в сторону дачного поселка с сиротским приютом.

Обширные сытинские луга превратились в обширные сытинские болота, а кое-где и озера. Вездеход с трудом выбрался на дорогу с твердым покрытием и понесся вперед – Инда не спешил спуститься внутрь, он не чувствовал себя в безопасности, не оглядываясь по сторонам.

Обглоданные ветром березовые рощи сменились ржаными полями, вытоптанными ливнем, а дождь немного поутих (будто разъяренный зверь нарочно хотел явить Инде свою страшную пасть во всей красе), на востоке показался силуэт Тайничной башни, за которой продолжал гореть Беспросветный лес. Именно тогда вездеход едва не сбросило с дороги новым подземным толчком, гораздо ощутимей первого. От него шатнулась Тайничная башня, с ее короны посыпались камни. За толчком последовал суровый порыв ветра, принесший запах гари. А через минуту из люка выглянул один из чудотворов, сообщив Инде, что пришло повторное сообщение о забытом сиротском приюте. Инда велел ответить, что они в лиге от Завидного, и снова повернулся к Тайничной башне.

Он не заметил вывернутых невидимым плугом борозд, как это было на болоте, но понял, что означают клубы пара, бьющие из земли, и не ошибся – вслед за паром в небо ударили фонтанчики расплавленного камня: огненная река пробила себе дорогу через Беспросветный лес, брешь в границе миров замедлила ее течение, но не остановила. «В страхе дрогнут творящие чудеса»… Инда дрогнул. И подумал, что сказочник, должно быть, видел пятьсот лет назад именно его, Инды, испуганное лицо. А впрочем, не только его: из-за башни показался большой грузовой вездеход (малого Инда бы и не разглядел), остановился у входа – капитул северских чудотворов оставлял Тайничную башню. Как глупо! Ночью даже Инде казалось не столь важным, где расположить центр управления эвакуацией, в Славлене или в Тайничной башне, – по расчетам не более получаса Внерубежью требовалось, чтобы добраться от кромки Беспросветного леса до окраин Славлены, и ради этих тридцати минут не стали ломать копья. Как глупо… Никому, кроме Вотана, не нужна была гибель капитула. Да и Вотану она нужна лишь для подтверждения героической сущности чудотворов – защитников Обитаемого мира.

Инда видел, как оседала Тайничная башня, подмытая снизу рекой лавы (разъяренный зверь знал, что делает), видел, как грузовой вездеход кренится, заваливается набок – и сползает в разверстую огненную пропасть (пасть разъяренного зверя).

– Предвечный… – прошептал Инда одними губами. – Пошли им быструю смерть…

Трудно было не примерить их гибель на себя – огненная река догонит любой вездеход… В ответ на эту мысль до вездехода докатился третий подземный толчок, столкнул его в придорожную грязь – Инда на мгновение повис на поручне, потом ударился о него грудью, но удержался и поднялся на ноги, когда машина выправилась и полезла обратно на дорогу: оставаться на верхней платформе теперь было слишком рискованно.

Но, будто ненадолго утолив голод, лава замедлила продвижение, – впрочем, непросто было предсказать, как далеко пройдут трещины от следующего подземного толчка… Уже открыв люк, Инда кинул взгляд на восток и в ужасе заметил (или ему это лишь показалось), что сетка из огненных рек напоминает когтистую лапу, вцепившуюся в землю.