Стоящие свыше. Часть V. Абсолютный враг

Эпиграф

Только дети верят, будто днем зло спит.

15–16 июня 427 года от н.э.с. Исподний мир

Темный бог смотрел на свое бренное человеческое тело со стороны: все шло наперекосяк. Вместо достойных похорон – предание тела огню. И, конечно, стоило просто исчезнуть, не дожидаясь прилюдного «погребения», но тогда нужно было начинать все сначала, а во второй раз никто бы в смерть Змая не поверил.

Дохлая жирная гадюка, выкормленная Милушем для добычи яда, мало походила на восьмиглавого змея, убившего Айду Очена, но никаких других обгоревших останков в погребальном костре Темный бог предложить чудотворам не мог.

Даже самая ответственная часть плана – много дыма и огня по краям костра и мокрый хворост в середине – и та не сработала: какой-то особенно усердный гвардеец щедро плеснул масла в центр костра.

Тело сразу ощутило жар и очень скоро – боль. Одежда начала тлеть еще до того, как до нее добрались языки пламени. Черный дым хлынул в легкие, и живое, чувствующее тело втянуло Темного бога в себя: все живое хочет жить и сопротивляется смерти. Кашель рвался из горла вместе с криком, тело не желало оставаться неподвижным. И даже сосчитать до десяти сил не хватило: Темный бог обернулся змеей, едва дойдя до шести, – пусть это не самое убедительное представление, но его нужно доиграть до конца.

Змея – не человек, у нее нет ни воли, ни разума, чтобы преодолевать боль и страх смерти. И тело огромной гюрзы (чтобы публика хорошо ее рассмотрела издалека) извивалось в огне, сплетаясь в узлы и распрямляясь в попытках вырваться из кольца пламени. Толпа на площади взревела от удивления и ужаса, и до змеи докатился ее единый вздох. Темный бог горел вместе с гюрзой, и сознание его застил огонь, жгущий змеиную кожу.

Если бы не масло, которым полили середину погребального ложа, он стал бы ящеркой, которая легко провалилась бы сквозь хворост на дно костра, к спасительной щелке между камнями мостовой, достаточно глубокой для того, чтобы жар огня не коснулся тела ящерки. Но масло пролилось и в спасительную щель…

Здесь, возле стен храма, граница миров была слишком широкой и вязкой, чтобы маленькое тельце успело сквозь нее пробиться и не прожариться… Лягушонок не может прыгнуть сквозь огонь, от огня он может только отступать. Ему невдомек, что стена пламени шириной не больше локтя. Гюрза не имеет разума, чтобы научить лягушонка этому спасительному прыжку, и Темный бог снова стал человеком – всего на секунду, – чтобы передать один-единственный импульс телу лягушонка. А если лягушонок его не примет, если его инстинкт окажется сильней переданной мысли?

Человек тоже боится смерти, и осознанный страх его гораздо сильней бездумного желания жить, свойственного другим тварям.

* * *

Площадь Чудотвора-Спасителя опустела. Дождь заливал тлевшие угли разворошенного костра. Позади остались проповеди перепуганных Надзирающих и причитания удивленной толпы, на глазах которой змеиная душа про́клятого Храмом оборотня горела и корчилась в огне.

Спаска не двигалась с места, не могла сдвинуться с места, все так же подпирая плечом шершавую стену, ограждавшую двор храма Чудотвора-Спасителя. Дождь шуршал, постукивал по низко опущенному на лицо капюшону. Вот и все? Зачем она шла сюда? Неужели в сердце тлела какая-то надежда? Нет же, больше всего Спаска боялась несбыточных надежд, она бы ни за что не позволила себе верить в лучшее… Нет же, она шла сюда попрощаться. В последний раз посмотреть на отца. И теперь все кончилось, не осталось никаких надежд, последний раз остался позади, и больше не будет ничего.

Сердце стучало ровно и глухо, и Спаска снова хотела лечь на мостовую и свернуться в узел от нестерпимой, холодной боли, вытягивавшей жилы.

Из костра Надзирающие вытащили сгоревшие останки змеи… Наверное, так и должно было случиться, об этом на площади говорили и до начала действа. И Спаска гнала от себя мысль, что змея в костре была живой: слишком страшной была эта мысль. Потом, эта мысль вернется потом – ночными кошмарами, непреходящей болью. Потом, но не сейчас, только не сейчас! Сейчас надо не упасть на черные камни брусчатки.

Спаска не смогла заставить себя зайти в «Пескарь и Ерш»: не хотела ни утешения мамоньки, ни ее слез. Волче там все равно не было. А теперь надо было куда-нибудь пойти. Не стоять здесь в одиночестве, мозоля глаза прохожим. Но сдвинуться с места не было сил.

На другом конце площади шуршала метла: толпа оставила на мостовой много сора, а к утру площадь перед главным храмом Хстова должна быть чистой. Угли давно погасли, дождь прибил дым к земле, не осталось даже запаха гари. Спаска не смотрела по сторонам – она и без этого знала, что происходит вокруг. Вот за углом лошадь переминается с ноги на ногу, поскрипывает колесами старая телега. Вот по соседней улице идут гвардейцы – их уверенную поступь не перепутать ни с чем. Вот в храме зажигают солнечный камень – поток силы, уходящей за границу миров, становится полней и туже. Ночь, светлая и пасмурная, опускается на город… В Хстове полночь – самое тихое время, здесь рано ложатся и рано встают. Только Надзирающие и мнихи любят чудотворов и по ночам…

Телега, стоявшая за углом, со скрипом сдвинулась с места, лошадь (не подкованная, из битюгов) тихо ступила по мостовой. Спаска вспомнила вдруг, как отец вез ее в Волгород на лошади, которая сломала ноги в овраге. И как, падая, прижимал ее к себе. Он ушибся, он мог сломать шею, но не позволил ушибиться ей.

Слез не было, и боль словно пользовалась этим.

– Что ты здесь делаешь? – неожиданно раздался громкий сердитый окрик в двух шагах. Он прозвучал так неожиданно, что Спаска не сразу узнала этот голос.

Ей было все равно, ей хотелось только одного: чтобы ее не тревожили. Не сейчас. Потом, когда-нибудь потом.

На старой телеге с неподкованной лошадью сидел Милуш – в каком-то старом рваном плаще, надежно прикрывавшем лицо, без островерхой шляпы, без сопровождения слуг. И Спаска даже не удивилась, даже не задумалась, почему он здесь и зачем. В сумерках летней ночи его сутулая костлявая фигура была похожа на смерть.

– Как тебе только в голову пришло здесь появиться? – Милуш шипел от злости. – Сядь сзади. Быстро!

Спаска молча оторвалась от стены: ей было все равно, но двигаться не хотелось. Будто слова и движения делали боль еще сильней.

– Тебя могли узнать! Тебя могли схватить! Глупая девчонка! Кто тебе разрешил уйти из замка?

Телега медленно и тихо ехала через площадь, иногда останавливаясь: Милуш делал вид, будто подбирает что-то с мостовой, – нищие в Хстове часто искали в мусоре что-нибудь сто́ящее, только они прошли здесь часа два назад и все разобрали.

Спаску покачивало от тряской езды, и не на что было опереться – все же стоять возле стены было легче. Дождь капал и капал. Милуш был угрюм и больше не ругался: Спаска чувствовала, что с каждой минутой и его горе становится все сильней. Не горе даже – отчаянье. Он ничем его не выдавал, но оно было так же хорошо ощутимо, как поток силы, истекавшей из храма.

А потом что-то качнулось за спиной Спаски, она услышала громкий вздох и один нетвердый шаг. Это напугало ее – приближение человека она должна была заметить издали, даже со спины, даже если он крался и старался не дышать. А он возник из ниоткуда, словно вырос из-под земли. Она оглянулась и в первый миг едва не вскрикнула от ужаса: он очень мало походил на человека, он был черен и страшен. Но одного мига хватило, чтобы его узнать и испугаться еще сильней, испугаться своей несбыточной надежды. А потом на смену страху, радости, надежде снова вернулась боль. Любовь – это боль и страх, и ничего кроме боли и страха…

– Слава добрым духам! – выдохнул Милуш слишком громко и шустро соскочил с телеги, качая головой. Его осязаемое отчаянье сменилось осязаемой радостью и беспокойством.

– Холодно, – выговорил отец, опираясь на его руки.

– Сейчас. Тут мягко, сухо. – Милуш откинул дерюгу, которой была накрыта телега, там обнаружился непромокаемый плащ и несколько перин. – Ложись скорее и поехали. Спаска, да что же ты сидишь, помоги! Ему же больно, неужели ты не видишь?

– Зачем… кроху?.. – спросил отец еле слышно.

– Молчи, молчи! – рычал Милуш, укладывая отца на перины. – Спаска, там возле тебя фляга с водой. Дай ему воды.

Лошадь испуганно дернулась, всхрапнула, но Милуш подхватил вожжи и дернул к себе. Битюги почему-то не так боялись отца, как другие лошади.

Спаска еще не могла шевельнуться: она видела стену огня, она чувствовала, как жжет этот огонь, она на своей коже ощущала набухавшие и лопавшиеся пузыри…

– Кроха, не смотри… – прошептал отец. Его бил озноб, и пересохшие губы размыкались с трудом.

И она пришла в себя, ожила, и мир вокруг ожил, и мысли вернулись в голову, но вместо того, чтобы взять флягу, Спаска согнулась, закрыла лицо руками и придушенно вскрикнула:

– Татка, таточка мой!

А потом разрыдалась, причитая и не пряча слез. И сама не знала, плачет от радости или от горя…

Милуш заткнул ей рот ладонью и сильно встряхнул:

– Замолчи! Немедленно замолчи! Ну? Слышишь меня? Ты хочешь нас всех погубить?

Она замолчала, но плакать не перестала. Милуш сам напоил отца и тронул лошадь с места.

В Хстове полночь – самое тихое время. Телега ехала по пустынным светлым улицам, и шел дождь, и мягко ступали копыта без подков по мостовой, а Спаска все плакала, и слезы приносили облегчение и надежду.

Из города выехали через узкие Тихорецкие ворота, и ночная стража, приняв положенную мзду, не спросила, кого и куда везут в столь поздний час. Только за мостом, на пустынном Паромном тракте Милуш заговорил:

– Я ждал тебя возле храма Восхождения…

– Я не смог дойти, – ответил отец.

– Да, я это понял. Но у Чудотвора-Спасителя было слишком много людей. Сначала Надзирающие, потом побирушки, потом метельщик. Да еще эта глупая девчонка! Я сперва думал, что мальчика там нарочно оставили Надзирающие. Но потом присмотрелся и узнал… мальчика… – Милуш оглянулся. – Спаска, перестань плакать. Сейчас не время плакать.

– Не трогай ее. Ты не понимаешь… – выговорил отец. – Кроха, слышишь? Все хорошо.

– Она плачет от радости, а не от того, что все плохо… – проворчал Милуш.

– Пусть плачет от радости, – ответил отец.

– Тебе нужно много пить, – строго сказал ему Милуш, но посмотрел на Спаску. – И ожоги я бы закрыл повязками, будет легче. Нам ехать дня три на этой колымаге с этой клячей. И ведь ни на одном постоялом дворе не остановишься – тебя везде знают как облупленного.

– Как думаешь, они поверили? – Каждое слово давалось отцу с трудом.

– Не знаю. Может, и поверили. Главное, чтобы поверили чудотворы. Они-то знают больше.

Спаска всхлипнула, вытерла глаза рукавом и, пошарив рукой под плащом, отыскала флягу. Телега ехала медленно, и было проще соскочить с нее, чтобы пересесть к отцу в изголовье.

– Таточка… – Спаска склонилась к его лицу. – Ты пить хочешь?

У него были опалены брови и ресницы, а волосы скрутились и высохли от жара, но лицо пострадало несильно. Спаска приложила флягу к растрескавшимся губам, чуть приподнимая отцу голову. Ему было трудно глотать и дышать, жизнь еле-еле теплилась в нем, взгляд то и дело мутнел, и Спаска снова ощутила страх и спазм в горле.

– Не бойся, – шепнул он. – Я не умру.

– Спаска, там в изголовье лежит полотно для повязок. – Милуш оглянулся и хотел сказать что-то еще, но отец его перебил:

– Милуш, не надо, я прошу… Пусть пока правит лошадью…

Милуш подумал немного, вздохнул и сошел с телеги.

– Перелезай сюда, – велел он Спаске.

И Спаска уже собиралась его послушать, как вдруг отец снова заговорил:

– Кроха, прости. Пожалуйста… Я не хотел, я не привык… Думать о тех, кто любит меня.

– Ты вообще не привык думать, – проворчал Милуш.

– А ты мог бы ей сказать, – сквозь зубы ответил отец.

– Молчи, не трать силы понапрасну. Я надеялся, что она ничего не узнает. Я думал, она опять к своему гвардейцу сбежала, когда не нашел ее в замке к обеду. А тут – на́ тебе, стоит посреди Хстова, в двух шагах от башни Правосудия…

Спаска хотела сказать, что прощать отца ей не за что, но так и не смогла – при Милуше.

Они выбрались на Южный тракт в лиге от Хстова и ехали по нему всю ночь и весь день. И Спаска удивлялась, почему они повернули на юг, а не на север, к замку, но Милуш сказал, что там пока никто не должен знать, что отец жив. В Горький Мох они тоже не поехали, и, похоже, никто кроме отца не знал, куда они направляются.

А ему к полудню стало совсем плохо. Милуш объяснил, что это ожоговая болезнь, яд идет в кровь из отмирающих тканей, и даже боялся давать отцу маковые слезы, чтобы не отравить его совсем. И жалел, что сделал повязки с лягушачьей слизью, в которой тоже есть яд.

– В лягушачьей слизи нет никакого яда, – сказала ему Спаска. – А маковые слезы все равно нужно давать.

– Будут яйца курицу учить… – проворчал Милуш. – Что, жалко татку? Без маковых слез обойдется, не такие и страшные ожоги, копоти больше. Сам всю эту ерунду придумал, сам теперь и расхлебывает… А я говорил, что ничего хорошего не выйдет.

Милуш лукавил, Спаска чувствовала. И жалел он отца ничуть не меньше, чем она, и боялся за него.

– На нем все заживает как на собаке, и это заживет, – продолжал бормотать себе под нос Милуш. – Я без змея обойдусь, а он без маковых слез обойдется. Вот мне сейчас только не хватало по болотам лягушек ловить, вместо того чтобы в замке ждать осады. Пусть не надеется, что я ему две недели буду доброй сиделкой, через три дня я в замок должен вернуться.

Однако когда отец от боли начал стонать и метаться, Милуш тут же дал ему глотнуть маковых слез.

* * *

Крапа Красен смотрел на «погребение» Живущего в двух мирах с балкона особняка Явлена. Народу собралось на удивление много, толпа шумела, гвардейское оцепление еле сдерживало ее напор. Любопытство людей было понятно: все своими глазами желали увидеть змеиную сущность покойного. Желтый Линь хорошо поработал, для такого быстрого распространения сплетни нужно точно выбирать, кому ее рассказывать. Если кто-то и не слышал о неизбежном превращении покойника в змею, то на площади Чудотвора-Спасителя ему об этом сразу же сообщили.

Когда Крапа приложил ухо к груди Живущего в двух мирах, он не услышал биения сердца и едва не поверил в его смерть. Но… падая на воду, тот ушибся щекой – щека оставалась покрасневшей и отекала на глазах. А это значит, что сердце все еще толкало кровь по сосудам. Кроме этого, Крапу привлекла странная выпуклость на боку под широкой рубахой, и достаточно было ее слегка ощупать, чтобы понять: это мертвая гадюка. Зачем Живущему в двух мирах мертвая гадюка? Вряд ли в этом был какой-то мистический или ритуальный смысл. А скорей всего, Живущий в двух мирах собирался исчезнуть, оставив вместо своего мертвого тела дохлую змею. Знал ли он о принародном сожжении? Наверное, нет. Но, возможно, предусмотрел и такой случай.

Если он оборотень и в обличии змеи может пересечь границу миров, сожжение ему не страшно. Главное, чтобы все вокруг поверили, что он не исчез, а именно сгорел. Так пусть его превращение в змею станет народным поверьем, исток которого Крапа «найдет» в старинных легендах и укажет чудотворам. И только один человек после этого не поверит в смерть Живущего в двух мирах – Инда Хладан. Но… пусть попробует кого-нибудь убедить в своей правоте.

– С чего они взяли, что непременно увидят змеиную душу этого человека? – спросил Явлен, нетерпеливо постукивая пальцами по широким перилам балкона. – Наверное, храмовники пустили слух, иначе бы сюда вообще никто не пришел.

Крапа поймал удивленный взгляд Желтого Линя, стоявшего рядом. Умен… Гораздо умней, чем Крапа мог предположить вначале. Догадался, что поручение распустить слух исходит не от чудотворов, а от него, Красена, лично.

– Не скажи, – ответил он Явлену. – Я кое-что читал об этом. Правда, довольно давно. В старинных книгах об оборотнях иногда упоминают, что под воздействием огня или кипятка не только живой оборотень перекидывается в свое истинное обличье, но и мертвый. Это один из способов выяснить, на самом ли деле убит оборотень, или пострадал невиновный.

– По-моему, это сказки, – сказал Явлен.

– По мне и оборотничество – сказка. Однако в Тайничной башне моего мнения не разделяют. Вот и Волче говорит, что видел превращение этого человека в змея. – Крапа оглянулся на Желтого Линя.

– Да, видел, – угрюмо ответил тот.

– А в его змеиную душу веришь? – спросил Явлен с усмешкой.

– Да, верю, – не менее угрюмо сказал Желтый Линь. Подыграл? А может, и все понял? Главное, чтобы не рассказал об этом Огненному Соколу.

Однако когда в огне вместо мертвого человеческого тела заметалась змея, а Явлен вскочил с места и уставился на погребальный костер, перегнувшись через перила, Желтый Линь даже не шевельнулся. И лицо у него осталось равнодушным, будто и такое он тоже видел ежедневно. Что это? Отсутствие воображения? Сострадания? Эмоций вообще? Или непроницаемая маска, сквозь которую никто не разглядит, что происходит у него внутри? Загадочный парень этот Желтый Линь… Следовало бы опасаться такого, но Крапа чувствовал к нему необъяснимую симпатию. И все еще надеялся когда-нибудь перетянуть его на свою сторону.

– Ну что? Убедился? – Крапа потер руки, когда смотреть стало не на что – огонь пожрал и хворост, и тело мертвой гадюки.

– Это… это… – Явлен тряхнул головой. – Неужели я видел это своими глазами?

– И ты, и я, и Волче.

– В таком случае, мы только что уничтожили ценнейший экземпляр: существо, которое могли бы не разгадывать, а изучать… – пробормотал Явлен.

– Я примерно того же мнения, – усмехнулся Крапа. И вдруг заметил, что Желтый Линь смотрит вовсе не на догорающий костер, а чуть в сторону. Смотрит неотрывно, хотя и равнодушно.

Крапа проследил направление его взгляда – Желтый Линь наблюдал за юношей (или, скорее, мальчиком), стоявшим возле стены храма. Юноша был богато одет, аристократически прям и хрупок, на лицо его падала тень широкого капюшона, скрывая глаза. Впрочем, ничего удивительного не было ни в капюшоне, ни в просторном плаще – шел дождь.

Трое Надзирающих подошли к костру, долго копошились в нем, пока не выдернули на всеобщее обозрение обгорелую гадюку.

– Сейчас меня стошнит, – кашлянул Явлен. – Я думаю, тут не на что больше смотреть. Пойдемте обедать, пока мне совсем не испортили аппетит.

Крапа почему-то был уверен, что Желтый Линь, уходя с балкона, непременно обернется на юношу в плаще, но он не обернулся. Сдержать любопытство было очень трудно, и после обеда, когда они вдвоем направились на Столбовую улицу, Крапа все же спросил:

– А кого ты рассматривал на площади, с балкона?

– Я разве кого-то рассматривал? – удивился Желтый Линь.

– Ну да. Юношу в плаще.

– А, этого… Нет, я просто загадал: если он переступит с ноги на ногу, пока я сосчитаю до ста, то смогу купить домик до следующего Сретения.

– И как? Переступил? – улыбнулся Красен.

– Неа, – ответил Желтый Линь весело.

И не было ни малейшего повода считать его слова ложью. Ни одного из невербальных признаков лжи, которые Крапа изучал еще в университете. Но Желтый Линь лгал, потому что Крапа отлично помнил: юноша переступал с ноги на ногу. И лгал Желтый Линь виртуозно. Почему? Зачем? Кто этот юноша? А может быть, никакой загадки вовсе нет и Желтый Линь солгал, опасаясь сглазить удачу?

Крапа не отпускал его до самого заката, а когда позволил уйти, то снова не сдержал любопытства – решил проследить, куда Желтый Линь направится. И почему-то снова был уверен: на площадь Чудотвора-Спасителя. На этот раз его предположение подтвердилось.

Это в Славлене июньские ночи светлые и ясные – в пасмурном Хстове на улицах было темно. Масляные фонари, расставленные посреди широкой Столбовой улицы, не горели: расточительно жечь масло в ту пору, когда все спят. Но на площади Чудотвора-Спасителя брезжил сумеречный свет летней ночи, и на его фоне хорошо был виден силуэт Желтого Линя. Он спешил – так идет человек, привыкший не тратить времени попусту. Однако Красену показалось, что он именно торопится и сдерживает себя, чтобы не бежать. Крапа перешел на другую сторону улицы и ускорил шаги.

– Татка, таточка мой! – раздался пронзительный крик со стороны площади, перешедший в придушенные рыдания.

Желтый Линь остановился и взялся за рукоять сабли. Красен остерегся подойти ближе, но увидел, как с площади выезжает телега, запряженная битюгом; правит ею высокий сутулый человек, силуэт которого кажется смутно знакомым, а на краю телеги сидит тот самый юноша в плаще, который так заинтересовал Желтого Линя еще днем. И плечи юноши сотрясают рыдания…

Нет, крик, который далеко разнесся по улицам Хстова, не мог принадлежать юноше. Это… девочка. Теперь, глядя на ее силуэт в сумерках, Крапа недоумевал, почему не понял этого раньше. И высокого сутулого человека Крапе доводилось видеть, и хотя он бы не дал голову на отсечение, но в глубине души не сомневался – это Чернокнижник. Значит, план Живущего в двух мирах осуществился…

Так вот что разглядел Желтый Линь! Понял, догадался, но никому не сказал… Что он сделает теперь? Побежит к Огненному Соколу? Поднимет на ноги какой-нибудь гвардейский дозор? Скорей всего, поищет дозор… Ведь если вмешается Огненный Сокол, вся слава за поимку девочки-колдуньи достанется ему. У Крапы не было оружия, но чудотвору оно не нужно. И стоило Желтому Линю двинуться туда, куда ехала телега, Крапа ударил его в спину. «Невидимый камень» – это, пожалуй, было сказано очень точно: Желтый Линь растянулся на мостовой и долго не мог подняться.

Крапа все время забывал, что у людей Исподнего мира, какими бы здоровыми они ни казались, кости не так крепки, как у его соотечественников, – недостаток солнца не щадил даже богачей. И он уже испугался, что ударил слишком сильно, что мог повредить парню ребра или даже позвоночник, но Желтый Линь встал на четвереньки и мотнул головой. И, поднимаясь на ноги, держался за поясницу. Нет, не ребра и не позвоночник – у него же больные почки!

Парень удивленно озирался, но разглядеть Крапу не мог. Рука его потянулась к поясу, и Крапа ударил снова: полегче, поаккуратней. Желтый Линь пошатнулся и не удержался на ногах – повалился на спину. Мягкие шаги неподкованного коня удалялись неспешно, и надо было выиграть всего несколько минут, чтобы телега затерялась в узких улочках Хстова. Нет, убить самого лучшего секретаря Млчаны не входило в планы Красена. Просто задержать. Но каков! На секунду Крапа усомнился в правильности своей догадки – уж больно непохожа эта мальчишеская выходка на поступок предусмотрительного и весьма неглупого Желтого Линя. Разве что свой домик до следующего Сретения… Ведь за девочку-колдунью обещана существенная награда. На домик не хватит, но у парня наверняка есть и другие сбережения. И Крапа ударил еще раз – на всякий случай.

Когда Желтый Линь поднялся на ноги в третий раз, телеги уже не было слышно, а Красен успел отойти на несколько шагов. Начни парень преследовать своего невидимого врага, и можно было бы толкнуть его еще раз. Но Желтый Линь, снова удивленно оглядевшись, лишь усмехнулся, постоял немного и направился в сторону Мельничного ручья. На лице его не было даже досады – напротив, Крапе показалось, что он вполне доволен произошедшим. Во всяком случае, улыбка, игравшая на его губах, была удовлетворенной. А еще в развороте плеч появилось нечто странное: словно с них свалилась огромная тяжесть. Пожалуй, если внимательно следить за новым секретарем, рано или поздно можно научиться различать то, что он старается скрыть.

Крапа вдруг вспомнил его семнадцатилетним щенком, рубившим дрова на заднем дворе заставы… Восторженным и искренним в своем желании постоять за Добро. Неужели он больше никогда не захочет искать в этом мире добро, как не ищет его прожженный циник Знатуш? Неужели свой домик в Хстове ему дороже солнца, которое эта девочка несет миру?

16 июня 427 года от н.э.с.

К частным сыщикам Йера Йелен относился с некоторым презрением, со многими встречался в суде – они иногда выступали свидетелями, особенно часто в бракоразводных процессах или делах о разделе имущества. Но он понимал, что сам не сможет заниматься расследованием: ни делом Горена-старшего, ни спасением Горена-младшего, ни поиском исчезнувшего Жданы Изветена. А ему очень хотелось добраться до правды…

Он навел справки и остановился на агентстве Враны Пущена, которое занималось в том числе поиском пропавших, а не только уличением супругов в неверности. Агентство было крупным, имело блестящие рекомендации, но Йеру волновал не только их профессионализм – история с доктором Чаяном многому его научила.

Йера мог без усилий оплатить услуги агентства и некоторое время колебался: выступить от своего имени или от имени думской комиссии? В результате он пришел к компромиссу: прикрыться именем Думы, только если сыщикам потребуются более широкие полномочия, чем дает им закон, а до той поры действовать неофициально.

Врана Пущен, человек прагматичный и лишенный иллюзий, счел этот компромисс разумным. Он произвел на Йеру отталкивающее впечатление: и мятым лицом, какое бывает у сильно пьющих людей, и раздражительностью, и немногословностью, которая граничила с бестактностью. Если бы не предупреждение о странностях Пущена, Йера расстался бы с ним сразу. Зато он понял, почему Пущен никогда сам не принимает клиентов (для Йеры, по настоятельной просьбе, он сделал исключение) и никогда сам не занимается сбором информации. Говорили, что он лишь иногда дает наставления своим людям и зачастую не интересуется результатами их работы, но в анализе собранных фактов ему нет равных. В громком деле о пропаже пятилетней девочки именно Пущен смог определить, где найти ее тело, и многие, не только обыватели, посчитали это чем-то вроде волшебства, а желтые газеты трубили о ясновидении и спиритизме. Йера знал об этом деле не понаслышке – Пущен лишь сопоставлял собранные его людьми факты, как математик решает уравнение со многими неизвестными.

От дела Грады Горена Пущен сперва отказался и посоветовал Йере обратиться к адвокатам. Он не отрицал, что младший Горен может оказаться в тюрьме вместо клиники, но почему-то считал это маловероятным. И при этом смотрел на Йеру молча и выразительно – так, что спрашивать о чем-либо еще расхотелось…

А вот расследование обстоятельств смерти Горена-старшего заинтересовало желчного сыщика.

– Надеюсь, судья, вы оплатите мою работу независимо от того, понравится вам результат или нет… – проворчал он, листая папку с делом. – Так же как и отсутствие результата…

– Разумеется, – поспешно ответил Йера.

– Вы отдаете себе отчет, во что может вылиться это расследование? – Пущен снова посмотрел на Йеру как на неразумного ребенка.

– Отчасти.

– Я бы на вашем месте не выбрасывал деньги на поиски дневников Горена, – пробормотал он, закрывая папку.

– Вы считаете, что дневники не помогут пролить свет на это дело?

Йере показалось, что Пущен собрал в кулак всю волю, чтобы ответить и не покрутить при этом пальцем у виска:

– Если дневники имеют отношение к делу, они давно уничтожены.

Загадочное исчезновение магнетизера вызвало на лице Пущена лишь гримасу отвращения, но от поисков он не отказался. А в заключение разговора сказал, что ежедневные отчеты Йера может получать у секретаря агентства или нарочным, как ему будет удобней.

Весь день Йеру мучила мысль о Горене-младшем – он чувствовал себя если не предателем, то негодяем, бросившим парня на произвол судьбы. А ближе к вечеру ему неожиданно принесли записку из агентства – Пущен хотел поговорить. Йера собрался было пригласить его на ужин в какую-нибудь тихую ресторацию, но, вспомнив раздражительность детектива, отказался от этой мысли и по дороге домой заехал в агентство.

Пущен был еще более угрюм и неприветлив, чем с утра. В ответ на пожелание доброго вечера он лишь кивнул Йере на кресло, с тоской посмотрел в потолок, помолчал, словно собирался с силами, и начал:

– Я ознакомился с делом Югры Горена и навел кой-какие справки… Это расследование, возможно, обойдется вам намного дороже, чем я изначально предполагал.

– Я не беден, – пожал плечами Йера.

– Замечу, ни один детектив в Славлене не взялся бы за это дело ни за какие деньги. Югра Горен работал над проектом, который курировал децемвират Афранской Тайничной башни. Даже друг вашей семьи доктор Хладан не летает так высоко. Не думаю, что Северская Государственная дума имеет право совать нос в дела децемвирата.

– Я считаю, что мои избиратели… – начал Йера, но Пущен скроил такую физиономию, что пришлось замолчать.

– Я не отказываюсь от этого дела. Оно кажется мне любопытным, потому что Югра Горен, по-видимому, был весьма неглупым человеком. Но мне нужно решить с вами другой вопрос. Вмешательство в дела децемвирата не регламентировано никакими правовыми актами – только неписаными законами. Ни вы, ни я не совершаем противоправных действий, а потому у меня развязаны руки. Но для расследования мне нужно допросить младшего Горена, и совсем не так, как это делают в полиции. А потому клиника доктора Грачена – неудачное для этого место. Вам решать, как лучше поступить: вы можете вытащить Горена из клиники при помощи адвокатов, законным путем. Но это займет не менее месяца. Дело ваше, я-то как раз никуда не тороплюсь.

Пущен замолчал, снова глядя в потолок, – на лице его было столь брезгливое выражение, словно он хотел задавить жабу и собирался с силами.

– А есть другой путь? – Йера не выдержал паузы.

Пущен кашлянул и оторвал взгляд от потолка.

– Можно забрать его оттуда безо всяких адвокатов. Выкрасть, попросту говоря. За ваш счет, разумеется.

Йера ужаснулся. Ему не приходилось так грубо нарушать закон…

– А уже потом пусть адвокаты доказывают, что хотят. А если не докажут – вернете Горена в клинику. – Пущен зевнул.

– Но… тогда его будут искать. Сбежавший из клиники сумасшедший, с клеймом «опасен» – такого никто просто так не оставит. Значит, поместить его в частную клинику не получится…

– Да ладно вам, судья, – проворчал детектив. – Чего вы испугались? Конечно, у меня в кармане нет частных психиатрических клиник, неизвестных властям. Но маленький загородный домик с нанятым врачом и сиделкой, думаю, вполне подойдет.

17 июня 427 года от н.э.с.

В полуподвал здания администрации вела узкая каменная лестница со стертыми от времени ступенями. Один чудотвор шел впереди, другой – сзади Йоки. И пол в длинном коридоре тоже был каменным – из больших квадратных плит, гладких, словно паркет, натертый мастикой.

– Стой, – скомандовал чудотвор, шедший сзади. – Руки за голову, лицом к стене.

Йока повиновался нарочно медленно – в школе подобная бравада ценилась другими ребятами. Раз уж ты вынужден выполнять приказание, то делай это с достоинством. Но в школе Йока знал, чем ему это грозит (ничем), а тут… Он не хотел признаться самому себе, что ему страшно. Гораздо страшней, чем когда-то на уроке истории, где он тщетно пытался понять, почему его пугает голос Важана. Здесь пугало все – и так же безотчетно. До дрожи в коленях.

Чудотвор открыл дверь в глубине каменной ниши – в подвале были очень толстые стены. Сначала в дверь прошел один чудотвор, и затем второй скомандовал:

– Два шага вправо и вперед.

Йока мельком прочитал табличку на двери: «Душевая». В узком полутемном помещении с десятком душевых кабинок сильно пахло хлорной известью и дешевым мылом, каким у Йоки дома мыли посуду.

– Раздевайся, – велел чудотвор.

Это было неприятно – раздеваться у них на глазах. Нет, Йока не был чересчур стыдливым, в школе мальчики тоже вместе принимали душ после занятий фехтованием или борьбой. Он не сразу понял, что боится остаться нагишом, – словно это делало его более уязвимым.

Вода была холодной, но не ледяной – видимо, нагревалась солнцем. Холодной воды Йока тоже не боялся, он привык обливаться из ведра в любую погоду, но через минуту зуб не попадал на зуб: одно дело обливаться, и совсем другое – долго стоять под брызжущей струйкой. Йока быстро позабыл о гордой медлительности – холодно. Мыло действительно было дешевым и пахло еще отвратительней, чем то, что использовали в хозяйстве, но чудотворы велели вымыть голову – волосы спутались и тоже начали отвратительно вонять.

Он хотел одеться после душа, но у него отобрали даже полотенце, которым дали вытереться, и вывели в коридор голышом. Там, правда, никого не было, но Йока все время вспоминал о том, что в колонии есть и девочки. Да и просто чувствовал себя очень и очень неуютно.

Идти пришлось недолго, у следующей двери его снова развернули лицом к стене, и он заранее прочитал табличку «Медпункт».

Врач, нисколько не похожий на тех, которых Йока видел до этого, осматривал его недолго: пощупал пульс, послушал сердце, заглянул в рот, тщательно перебрал волосы, потрогал бицепс на правой руке и сказал:

– Здоров.

Зато долго заполнял медицинскую карту, и Йока от нечего делать с трудом читал повернутые вверх ногами буквы. «Годен к работам второй степени тяжести». «Без ограничений». «Годен». «Допускается».

В следующей комнате ему выдали одежду, пахшую лавкой старьевщика, хотя чистую и выглаженную. Нижнее белье было таким застиранным, что едва не расползалось в руках. Рубаха же, тонкая и серая, царапала шею воротником, и некоторые пуговицы на ней были обломанными. Да и в плечах она оказалась Йоке узковатой. В брюках не было карманов, и держались они на резинке.

– Они мне велики, – сказал Йока, посмотрев на себя, – брюки повисли на нем мешком и волочились по полу.

– Подверни низ и подтяни резинку, – равнодушно посоветовал чудотвор.

Но верхом неудобства оказались, конечно, ботинки – тяжелые, словно налитые свинцом, с негнущейся подошвой, из грубой кожи. Они тоже были Йоке велики, но все же не малы, и он не стал ничего говорить.

Из подвала поднимались по той же лестнице. Йока все ждал встречи с Меченом или Ведой Страстаном – и готовился к этому, подбирая слова, но его привели в кабинет с надписью «Канцелярия», где за столом он увидел женщину в форменной куртке чудотворов. Никто не предложил ему сесть.

– Фамилия? – Женщина подняла на него равнодушные глаза.

– Йелен, – ответил Йока.

– Йелен… Это не сын ли Йеры Йелена, депутата Думы? – Она мельком глянула на медицинскую карту, которую ей на стол положил чудотвор.

Йока хотел ответить «нет», но заколебался. Впрочем, женщина не ждала ответа.

– Я знала его жену, мы даже были подругами некоторое время, – пропела она себе под нос, раскрывая какую-то большую толстую книгу.

Она была маминой подругой? Йока ждал удара откуда угодно, но не с этой стороны. Дом, мама, отец, Мила… Это было очень далеко, в какой-то другой жизни, но это было. И жизнь та была прекрасной. В ней играл оркестр в парке у вокзала. И весна только-только начиналась, и впереди маячило лето – полное приключений. В носу защипало, и захотелось оказаться там, в начале мая. Все изменить. А разве можно было что-то изменить?

Йока мог бы сидеть с этой женщиной за одним столом, а он стоит перед ней в этих нелепых клоунских штанах и тяжелых черных ботинках… И мама не знает об этом! Она может встретиться с этой женщиной где-нибудь в Славлене, может остановиться с ней поболтать – и не узнает, что та видела Йоку здесь, в колонии на болоте.

Ясна Йеленка – не его мама. Мысль отрезвила Йоку, но сделала ему только больней.

– Подойди и распишись здесь, где стоит галочка, – велела женщина.

Йока сделал шаг вперед, женщина повернула к нему книгу, протянула ручку и подвинула вперед чернильницу.

«С внутренним распорядком Брезенского исправительного учреждения ознакомлен».

– Я не знаком с внутренним распорядком Брезенского исправительного учреждения. – Йока приставил ручку к чернильнице. – Я не могу этого подписать.

– С распорядком тебя ознакомят воспитатели, а сейчас распишись. Распорядок ты будешь соблюдать независимо от того, распишешься или нет, от твоей подписи все равно ничего не зависит.

– Ты плохо начинаешь, – сказал чудотвор, стоявший сзади.

И Йока понял, что они заставят его расписаться. Для них, может быть, ничего не значит эта подпись, но им важно, чтобы он подчинился. С тем же успехом можно было отказываться раздеться, вымыться и нацепить на себя эти клоунские штаны.

И в то же время, макая ручку в чернила, он понимал, что проигрывает нечто очень важное. Отходит назад на тот шаг, с которого обычно и начинается отступление.

Дверь в спальню номер четыре была плотно прикрыта, и Йока зашел туда не без волнения – хорошо знал, что значит быть новеньким. Да, конечно, он Вечный Бродяга, но, например, Пламен не очень-то обращал на это внимание… Йока держал в руках комплект постельного белья, два полотенца, зубную щетку с коробочкой порошка и кусок мыла, отчего ему почему-то казалось, что выглядит он глупо не только из-за клоунских штанов. В незнакомой обстановке хорошо держать руки в карманах, а еще лучше – выставить поверх ремня большие пальцы…

– А вот и еще один герой явился, – тут же раздался голос от окна: на подоконнике, обхватив колени руками, сидел Вага Вратан.

В спальне было человек пятнадцать ребят, кто-то сидел, но большинство валялось на кроватях. У одного рука была в гипсе, а у двоих головы перевязаны бинтом.

– Йелен! – крикнул из угла Дмита Мален, и голос его трудно было назвать радостным.

– Иди, занимай койку, тебе Мален ее выменял, – добродушно сказал Вага сверху вниз.

– Йелен, я как будто знал, что ты будешь в нашей группе! – Мален поднялся медленно, словно нехотя. – Конечно, лучше бы ты остался на свободе, но раз уж так вышло… Я занял тебе кровать у окна, рядом со мной. Но если ты хочешь у стенки, мы можем поменяться.

Йока покачал головой и кинул вещи на койку, застеленную тонким байковым одеялом в пятнах. Он ждал совсем другого приема: проверки на прочность, недоверчивых, а то и враждебных взглядов, зависти, злости… И, пожалуй, рассчитывал на поддержку Малена, но – на моральную поддержку. Атмосфера в спальне никак не походила на враждебную…

– А я пока продолжу. – Вага пристально посмотрел на Йоку и перевел взгляд на Пламена, который сидел на кровати напротив него. – И Йелену тоже советую послушать. В сегодняшнем происшествии есть только один плюс – нас всех освободили от работы. Но лучше бы мы поработали.

– Йелен, я правда очень, очень тебе благодарен, что ты хотел меня освободить, – зашептал Мален. – Не обижайся на Вагу, он за всех нас отвечает, ему по-другому нельзя.

Едва Йока успел опуститься на край койки, как дверь с шумом распахнулась, и все ребята начали подниматься – кто-то быстро, кто-то так же медленно, как Мален, – на пороге стоял мрачун в форме воспитателя – Йока еще накануне разглядел, во что одеваются мрачуны в колонии. Йока поднялся вместе со всеми.

– А что Вратан делает в четвертой спальне? – Мрачун окинул Вагу взглядом: тот нехотя сполз с подоконника и вытянул руки по швам.

– Я разъясняю новеньким правила внутреннего распорядка колонии. – Вага отвечал сквозь зубы, с расстановкой. – По просьбе воспитателя шестой группы.

– Хорошо, продолжай. Я пришел объявить, что ужин сегодня задержится на пятнадцать минут. Поэтому староста должен построить группу не в двадцать тридцать, а в двадцать сорок пять.

Мрачун не сказал больше ничего и вышел, захлопнув дверь. Вздох облегчения был слышен столь отчетливо, что Йока удивился. Ребята снова повалились на койки, а Вага полез на подоконник.

– Если это было так глупо, как ты говоришь, зачем вы нас поддержали? – Пламен, в отличие от остальных, не долго оглядывался на дверь.

– Зачем? Ты еще спрашиваешь? – Вага скроил презрительную физиономию, а потом повернулся к Йоке: – Иди сюда, Йелен. Иди-иди. Не бойся, я тебя не съем.

Йока пожал плечами. Вага, не слезая с подоконника, обнял его за плечо и развернул лицом к Пламену и остальным.

– Вот зачем. – Он легонько стукнул Йоку по затылку. – Для того чтобы он здесь не оказался. Слышишь, Йелен? Вся это катавасия случилась только из-за тебя. Иначе я бы никогда не согласился так подставиться. Двадцать семь человек ранено, наши девочки в том числе. У нас, Пламен, тут есть девочки, и мы за них отвечаем.

– Они что, маленькие? – проворчал Пламен в ответ.

– Благе Йованке только двенадцать исполнилось, и из ее коленок сейчас дробь выковыривают. Из ее коленок, Пламен, а не из твоих. Но дело даже не в том, что среди них есть маленькие. Мы отвечаем за то, чтобы наши девочки вырастали женщинами. Чтобы они могли рожать детей, когда выйдут отсюда. И кроме нас об этом никто больше не позаботится. Так что это правило внутреннего распорядка зарубите себе на носу: в первую очередь мы защищаем наших девчонок. Ради этого стоит подставляться. Чтобы ни одна тварь своими грязными лапами к ним не тянулась.

Йоке это понравилось, хотя чувствовал он себя преотвратительно.

– Так вот, Пламен, если ты думаешь, что тебе первому пришло в голову освободить Брезенскую колонию, ты ошибаешься. Пробовали без тебя, и не один раз. А твой план – глупость полная. Ладно, ты не знал, что вездеходы из Брезена прибудут через пятнадцать минут после первого сигнала тревоги. А мог бы, кстати, это и предположить. Но даже если бы мы успели разбежаться за эти пятнадцать минут, куда бы мы пошли? По дороге на Брезен? Тут болота кругом и леса. Что бы мы ели? Да нас бы переловили за три дня. Я уже не говорю о том, что победить охрану невозможно ни за пятнадцать минут, ни за три часа. Ты видел, как они перестроились? За секунду! Ты видел, кого первыми вырубили? Старших. У них это отработано и распределено.

– Но вас же много, а их мало… Почему…

– Потому что они – взрослые мужчины, сытые, тренированные и вооруженные. А мы – чахлые, голодные и запуганные. Йелен, признайся, ты, небось, тоже считал этот план гениальным?

Йока не ответил. Наверное, они еще не знают, что Коста умер…

– Но если… все это было так безнадежно… – Йока глянул на Вагу через плечо. – Зачем вы согласились? Ведь тогда вы меня спасти не могли.

– Потому что я думал, что встану. И успею тебе сказать… И прикрыть твое бегство смогу. Не смог.

Дверь снова приоткрылась, но на этот раз потихоньку, со скрипом, и в спальню просунул голову один из старших ребят.

– Что, Вратан, нотации салагам читаешь? А я вот на Вечного Бродягу зашел посмотреть.

– Иди отсюда, – махнул тот рукой.

– Да ладно, хватит уже. Чего ты их так… – Парень зашел в спальню и прикрыл за собой дверь. – Они, между прочим, нас с тобой шли освобождать. Под ружья лезли.

– Смелость – не оправдание глупости.

– Не слушайте его, ребята. Спасибо вам, и жаль, что так вышло. И наши на вас вовсе не злятся, наоборот. Нашел тоже виноватых! Сам, небось, в глубине души верил, а?

– Ни во что я не верил, – проворчал Вага.

– Все равно, скажи спасибо. Мы сами решение принимали их поддержать. Ну, не победили… Не всегда же можно победить. Ну, ранили кого-то – война и есть война.

– Ага, а еще руки поломанные, головы, избитых сколько!

– Да ладно, отодрали и отодрали – в первый раз, что ли? Или, может, в последний?

– Ты здоровый парень, тебе что. А маленькие?

– Ничего, за битого двух небитых дают. Правда, Мален? – парень подмигнул.

– Правда. – Мален улыбнулся. – Больно, конечно, но не страшно. Правда, не страшно…

Парень сел на высокую спинку кровати и продолжил:

– Вы лучше меня послушайте. Вы тут первый день, вам много чего надо понять. Тут – плохо. Всем плохо. Мален, конечно, соврал – страшно, поначалу особенно. Так вот: бояться нельзя. Знаете, как собаки чуют, что их боятся, так и эти… Если в начале они тебя запугали – пиши пропало. Главное, первые месяцы продержаться, а потом привычка появляется, уже легче. Но это не значит, что надо лезть на рожон, – надо взвешивать, стоит сопротивляться или не стоит. Если тебе в лицо плюнули – лучше утереться. А если девочку бьют – лучше вступиться. Мы тут друг другу помогаем, у нас так принято. И всем скажу, а Вечному Бродяге в особенности: не пытайтесь нападать на мрачунов, не вздумайте им грозить или бить по ним из-за угла. Это бессмысленно. Они нас боятся, поэтому звереют. Не просто отдерут – всерьез покалечить могут. Вага, скажи.

– Радован прав.

– Нет, ты про себя скажи!

Вратан опустил голову, а потом поднял глаза исподлобья:

– Я не могу никого «ударить». Даже если хочу. В Исподний мир могу энергию сбросить, а «ударить» не могу. Отучили. И нас таких много.

Йоке показалось, что Вага этого стыдится. Наверное, для мрачунов это важно?

А Радован, кивнув ему, продолжил:

– Еще скажу. На работе никуда не торопитесь, но и не стойте. А вот ешьте быстро. На уроках старайтесь для себя, а не для них. Если бьют – закрывайте руками голову, чтобы глаз не вышибли или в висок заклепкой не попали. И кричите в полный голос, с криком тело расслабляется и раны не такие страшные остаются. В карцере не бойтесь ничего – всегда кажется, что тебя там забыли, на самом деле – никого там не забывают. В случае чего – ребята напомнят. Потолок там на голову не опускается, крыс-мышей нет, воздух не кончится. Зато спать там можно сколько угодно, хоть и холодно иногда. Если они хотят вас унизить, а у них это бывает, – здесь никто друг над другом не смеется. Если кому-то днем отбили почки, то он ночью может намочить постель, и это не смешно, это больно. Если голым выгнали на плац – это тоже не смешно. Девочки закроют глаза. Если они смеются над вашими слезами – ничего унизительного в этом нет, мы все разные, кто-то сильней, кто-то слабей. Мы можем ссориться друг с другом и что-то доказывать друг другу, но мы – единое целое. Единственное, что не прощается, – это доносительство. Даже под страхом наказания, даже если тебя пытают или грозят смертью – мы друг друга не выдаем. В этом не бывает слабых или сильных, в этом мы все равны.

На ужин – в столовой с пятью длинными столами – перед каждым воспитанником поставили кружку с водой и положили кусок мокрого ржаного хлеба.

– Здесь всегда так кормят? – спросил Йока Малена.

– Нет, это из-за бунта, обещали неделю так кормить.

Йока хотел есть. Они позавтракали в лагере Пламена, но легко, чтобы не тянуло в сон. Пока он ждал приезда Инды, ему приносили обед, но Йока слишком сильно волновался, чтобы как следует поесть, – так, поковырял что-то в тарелке.

Кусок ржаного хлеба показался неожиданно вкусным, но очень маленьким.

– Хочешь еще? – спросил Мален, протягивая половину своего куска.

– Нет, – ответил Йока.

– На самом деле я не очень люблю есть. Я поэтому такой худой, а не потому что меня недокармливают.

– Все равно не хочу. И… никогда мне больше такого не предлагай.

– Хорошо, – легко согласился Мален. Но хлеб не съел, а спрятал за пазуху.

А вот что Йоку не напугало – так это ходьба строем: в Академической школе порядки были ничуть не менее жесткими. Так же все вставали при появлении учителя, так же по команде садились за стол в столовой и по команде поднимались. И без обеда Йоку тоже оставляли не раз и не два. Что бы там ни было, а выучка Академической школы пошла ему на пользу.

На поверке после ужина он понял разницу, когда чудотвор, прохаживавшийся вдоль строя, ударил Пламена ремнем по лицу. Ударил почти ни за что, Пламен только повернулся и хотел сказать что-то Йоке на ухо. Чудотвор не предупреждал, не делал замечаний – просто молча ударил. Со всего плеча. Йока отшатнулся и зажмурился, а Пламен вскрикнул и прикрылся рукой. Это даже отдаленно не напоминало удар указкой в школе, зато было очень похоже на удар цепью, который Йока получил на сытинских лугах: тяжелый ремень с металлическими заклепками рассек губу до крови и оставил вспухший красно-синий след на щеке и подбородке. Пламен выпрямился и хотел что-то сказать, но сзади зашептали:

– Пламен, не надо, встань прямо. Ты ничего не добьешься.

Видимо, чудотвору не понравилось выражение лица Пламена, потому что он ударил второй раз, по тому же месту, и Пламен даже не вскрикнул – взвыл, и из глаз у него покатились слезы. И Йока увидел, что тот и хотел бы что-то сказать, но не может. И… боится.

По спальням расходились строем, молча. И только когда дверь закрылась, ребята зашумели, заваливаясь на кровати. Йока положил руку Пламену на плечо, но тот сбросил ее и опустился на кровать, закрыв лицо руками.

– Пламен. – С другой стороны подошел староста группы. – Слышь, ты не переживай. Это потому что ты новенький. Они всегда ломают новеньких. Ты, главное, не связывайся с ними, не старайся им что-то доказать. Все равно они добьются своего, а шкурка выделки не стоит.

– Ничего они не добьются… – прошипел Пламен сквозь зубы. И никакой уверенности в его словах не было. И Йока тоже не ощущал уверенности, он не думал, что это выглядит так страшно, что это будет всерьез – настолько всерьез.

– Тихо! – крикнул кто-то. – У нас до отбоя только полчаса. Давай, Мален, доставай скорей.

– Надо, наверное, новеньким рассказать, что раньше было… – пожал плечами Мален.

– Некогда. Потом расскажешь, а сейчас читай.

Мален читал свою книгу про Ламиктандра – с исписанных мелкими буквами тетрадных страниц. И хотя Йока не слышал начала, все равно было интересно.

Перед отбоем, за пять минут до которого в коридоре прозвенел звонок, все ребята разделись до трусов и выстроились возле спинок кроватей. И тогда Йока увидел на спине у Малена жуткие кровоподтеки и ссадины, на самом деле жуткие – непонятно было, как Мален может ходить и говорить; по мнению Йоки, он должен был лежать и плакать от боли.

В спальню явился воспитатель, прошел по обоим рядам между коек, пристально всматриваясь в лица, дал команду ложиться в постель и, уходя, выключил солнечные камни под потолком.

Йока не мог уснуть. Да и не успел привыкнуть – по ночам они с Важаном занимались, укладываясь на рассвете. Все происшествия этого длинного дня словно ждали, когда Йока останется в одиночестве… Чтобы навалиться на него разом.

Как все глупо получилось! Глупо и страшно… И ведь Важан даже послал Черуту, чтобы тот перехватил их с Костой на мосту в Брезене! Коста… Лучше бы он не прятал мотор от Цапы, и тогда… Может быть, Инда соврал? Может, Коста жив? Если бы Йока своими глазами не видел, что Коста ранен в живот, он бы Инде не поверил. Змай? Нет, в это нельзя поверить, просто нельзя!

Йока уткнулся лицом в подушку, от которой неприятно пахло лекарством. Наволочка была в темных пятнах – наверное, на ней остались следы чьей-то крови…

Какие гнусные мысли! Гнусные! Прав Вага, сто раз прав. «Слышишь, Йелен? Вся эта катавасия случилась только из-за тебя». И эта девочка, которой двенадцать лет, – она была ранена, а не Йока. Она сейчас лежит где-то с перевязанными ногами и не может уснуть. И ремнем били Малена, а не Йоку, Малена – а он слабый, он неженка, он худущий и совсем маленького роста. Он должен учиться в Лицее искусств, он должен писать книги, его вообще нельзя бить! Это все равно, что бить девочку! И не Мален выдумал это обреченное на провал нападение.

Подушка – тонкая и жидкая – душила неприятным запахом, и сетка кровати громко скрипела от малейшего движения. И это было неприятно, нельзя было даже пошевелиться так, чтобы об этом никто не узнал.

Ну почему, почему Цапа их не догнал? Почему Черута так плохо прятался на мосту?

– Йелен? – На плечо легла легкая, почти невесомая рука Малена. – Йелен, ты чего? Не надо, не плачь, слышишь?

Йока не заметил, что плачет. И… здесь нельзя плакать так, чтобы этого никто не увидел. Значит, здесь вообще нельзя плакать.

Он не посмел оттолкнуть Малена.

– Мален, Мален, прости меня. – Йока повернулся к нему лицом, смахнув слезы краем одеяла.

– За что? – Тот поднял брови – за окном было еще светло, солнце только-только начинало садиться, но в спальне царил полумрак.

– За то, что я… Я подставил тебя, я всех подставил, я всех всегда подставляю… И Стриженого Песочника. И Коста… Коста умер в больнице… – Слезы снова наползли на глаза, и лицо Малена расплылось за их пеленой. – Мален, я никогда больше не позволю им тебя ударить, никогда. Я клянусь тебе.

– Мне вовсе не за что тебя прощать, пойми. Ты же хотел меня освободить. И я знаю, Стриженый Песочник сам признался тогда чудотворам, чтобы они не думали на тебя, что ты мрачун. Не надо, не переживай. Так сложилась жизнь и всё, слышишь? Ты не видел, как вчера все радовались, что ты идешь нам на помощь!

– Что толку! Я только сделал хуже…

– Но это же не твоя вина. Это же не ты стрелял в ребят из ружей, правда? Не ты дубинкой ломал им руки, не ты избивал нас на плацу, правильно?

– Больно тебе, Мален?

– Сейчас – нет, не очень. Честно. И это не страшно вовсе, правда, я не вру. Плохо только, что я расплакался, но многие плачут; Вага говорит, что это нормально, что не надо стыдиться. Я не хотел плакать, оно как-то само так… И я не испугался, честное слово.

– Мален, да не оправдывайся, не надо. И я сказал: больше никто тебя не ударит. Я клянусь.

– Спасибо. Ты всегда меня защищаешь, потому что ты сильный. Это очень хорошо, когда сильный стремится защитить тех, кто слабей. Значит, он сильный по-настоящему. Так делал Ламиктандр. Знаешь, я когда пишу свою книгу о нем, я почему-то его представляю очень похожим на тебя, только взрослым, конечно.

Эти слова и смутили Йоку, и были, несомненно, очень приятны. И если раньше он ревновал своего любимого героя к Малену, то тут почувствовал свою причастность к этой книге, словно и вправду чем-то помог Малену в ее написании.

– И, знаешь, я тоже тогда тебе поклянусь, – продолжил Мален. – Я обязательно напишу про тебя книгу. Я научусь писать хорошо, по-настоящему, и тогда напишу книгу про тебя. Я клянусь.

Резюме отчета от 17 июня 427 года. Агентство В. Пущена

Допрошен доктор Белен – психиатр, составивший медицинское заключение по делу Югры Горена, его лечащий врач. Получено очень мало информации.

1. Белен не считает пророчества Горена псевдогаллюцинациями, вызванными чрезмерным употреблением алкоголя или других дурманящих веществ, хотя и не отрицает злоупотребления ими.

2. Белен считает пророчества Горена способом привлечь к себе внимание, что свойственно людям с алкогольной зависимостью. А также попыткой оправдания этой зависимости в собственных глазах и в глазах близких.

3. Горен, по мнению Белена, выдавал за пророчества явную ложь.

4. Белен уверен, что смерть Горена – результат параноидного психоза, а не спланированное убийство.

Ныне Слада Белен лишен медицинской практики.

Получены сведения о владельце дома в д. Бутовка, где, по утверждению Й. Йелена, проживал Ждана Изветен, магнетизер. По документам владельцем дома является Нрава Знатан, 358 г. р., проживающий в Брезене у дочери и зятя.

По данным из архива Славленского университета, Збрана Горен окончил экономический факультет в 401 году, обучение оплачено семьей Горенов. Югра Горен поступил на горный факультет в 392 году, в 394 году переведен в Ковченский университет (со стипендией от Афранской Тайничной башни), который окончил в 399 году (с отличием).

Плавильня «Горен и Горен» перешла братьям по наследству от отца, скончавшегося в 406 году от воспаления легких. Их отец был рожден вне брака, мать – Задорна Горенка, младшая прислуга в доме П. Прадана, чудотвора, одного из командоров Славленской Тайничной башни. После рождения сына З. Горенка покинула службу и переехала в Речину, в собственный дом. До совершеннолетия сына получала от Прадана ежемесячное пособие. Прадан оплатил также обучение ее сына в коммерческом училище Славлены, а после смерти оставил ему небольшой капитал, на который и была построена плавильня «Горен и Горен» (первоначально – «Горен и сыновья»). Сведения частично подтверждены финансовыми документами семьи Праданов.

17 июня 427 года от н.э.с. Исподний мир

Сначала Спаска недоумевала, почему нельзя было ехать на хорошей лошади, в карете или кибитке, а потом поняла: там, куда они направлялись, не прошла бы карета и переломала ноги хорошая лошадь. А эта старая мохноногая кляча тащила за собой тяжелую и крепкую телегу напрямик через болото, упорно и ритмично вытаскивая из грязи увязавшие копыта.

Они ехали через безлюдные места, и болото вокруг мало напоминало то, на котором выросла Спаска. На нем не росло черники, гоноболи или брусники, только мох. Редкой зеленой сетки клюквы Спаска тоже не увидела. И лежало оно от горизонта до горизонта, леса не было вообще. А если и встречались выступавшие над болотом островки, то поросшие кустарником, а не деревьями. Унылое было место, совсем гнилое.

Милуш неуверенно правил лошадью, изредка оглядываясь на отца, который хорошо знал дорогу, но отца вымотали трое суток пути, он почти ничего не говорил, и уже не пытался шутить, и не замечал ворчания Милуша. А на его вопросительные взгляды отвечал коротко, односложно.

Только когда в тумане показался большой дом на острове, отец немного оживился, воспрянул, даже улыбнулся.

– Чей это дом? – спросил Милуш беспокойно.

– Мой, – ответил отец то ли с гордостью, то ли с горечью.

Дом этот нельзя было сравнить с дедовой избой, но и на высокие городские дома он не походил. Приземистый, крепкий, теплый, он был сложен из старых толстых бревен, пропитанных дегтем, с тесовой крышей и – Спаска замерла на миг, не веря своим глазам – с прозрачными окнами! Стекла, конечно, были не такими огромными, как в царском дворце или доме Вечного Бродяги, но и не мелкими, каждое – с ладонь отца. Над крышей дома поднималась труба, сложенная из круглых светлых камней, и окружал его целый двор – банька, ряж колодца, поветь…

На островке было сухо, и Спаска увидела дренажные канавки, прорытые от дома в болото. А между колодцем и банькой стояла черная плита – надгробный камень, древний, поросший мхом.

– Что-то мрачновато, – глянув в ее сторону, сказал Милуш.

– Напротив, – коротко ответил отец.

– Это кто-то из твоих близких? – Милуш оглянулся.

– Нет. Это могила Чудотвора-Спасителя.

…Мерзлая земля с трудом подается под ударами тяжелой холодной кирки (вкус смерти на губах), неохотно раскрывает свою бесстыжую черноту. Все глубже и глубже яма, все грязнее снег вокруг… Мертвый человек с узким лицом на дне ямы… Комья тронутой инеем земли падают на его лицо.

Милуш присвистнул.

– И ты в этом уверен?

– Полностью. Когда-то он был хозяином этого дома.

Отец хотел добавить что-то еще, но замолчал, зажмурив глаза.

В доме было пять комнат и кухня с большой беленой печью, не похожей ни на деревенские, ни на городские.

– Это очень старый дом, – пояснил Милуш, когда они уложили отца на кровать в самой большой комнате, – отец сказал, что это комната хозяина дома. – Такие печи строили еще в те времена, когда зимы были морозными и снежными. И богатый дом – печь с плитой и дымоходом. Змай, чем ты ее топишь? Она же должна сжирать дрова, как прорва!

– Я топлю только плиту, – тихо ответил с кровати отец.

– Давай-ка, Спаска, принимайся за хозяйство… А я займусь твоим отцом всерьез.

Она растерялась: ей никогда не приходилось самой вести хозяйство. Тем более такое большое – и огромный дом, и целый двор, и лошадь под поветью… Она хотела начать с припасов, купленных по дороге и оставленных в телеге, но Милуш накричал на нее (а отец – на Милуша), когда увидел, что она стаскивает на землю мешок с мукой. Спаска вернулась в дом, не зная, что ей делать.

Милуш посмотрел на нее снисходительно:

– Вытри пыль, помой полы и поставь тесто. А на ужин сделай мучной болтушки, что ли…

– В подполе есть вяленое мясо и рыба, овощи, крупа и масло. Ягоды моченые, – сказал отец и добавил: – И вино.

– Про вино забудь, – тут же сказал Милуш.

К вечеру Спаска освоилась, и ведение хозяйства уже не казалось ей чем-то серьезным и обременительным: у мамоньки она делала то же самое. Единственное, что ее отвлекало от дел, – это прозрачные стекла. Она иногда замирала перед окном и не могла отвести от них глаз: болото было видно до самого горизонта.

Милуш до ужина растирал в ступке привезенные с собой снадобья, мешал из них мази, варил зелья и ставил настойки – как на воде и масле, так и на хлебном вине. Лягушачьей слизи у него было не много, и он в самом деле ходил на болото ловить лягушек, сказав, что в следующий раз этим займется Спаска, потому что лягушачья слизь – лучшее средство для рубцевания ожогов. Отец спал – маковые слезы делали свое дело, хотя Милуш начал беспокоиться: их не следовало пить дольше трех дней. И строго-настрого наказал Спаске давать их отцу только на ночь, чтобы он мог отдохнуть и набраться сил.

Спаска и сама это понимала, не столько зная, сколько чувствуя опасность маковых слез, погружающих человека в грезы, из которых нет выхода.

– Не давай, даже если будет просить, – говорил Милуш. – А он будет просить, маковые слезы хитрые, они ему подскажут, как тебя уговорить. Сначала они в самом деле снимают настоящую боль, а через несколько дней порождают боль ненастоящую. Если не прекратить, они постепенно завладевают человеком: без них боль кажется в несколько раз сильнее. И чем дольше он пьет маковые слезы, тем хуже ему без них. Вот поэтому их не пьют по пустякам. А если боль убивает человека, маковые слезы его добьют, избавят от страданий насовсем.

– А как определить, может боль убить или не может?

– Когда увидишь, то сама догадаешься. Бледность – первый и главный признак. Пока кричит и мечется – холодный пот, липкий, когда метаться сил уже нет – кожа сухая. Сердце трепыхается слабо, но часто. Губы синеют, лицо заостряется, как у мертвеца. Тут уже ничего не поможет, а маковые слезы остановят сердце навсегда. Татке твоему это уже не грозит – отпился, отлежался немного.

Отец проснулся к позднему ужину (а Спаска успела испечь хлеб и сварить похлебку из вяленого мяса со сладкой рассыпчатой репой и мукой): крепкий сон прибавил ему сил, и он поел – в первый раз с той ночи, когда они покинули Хстов. Спаска кормила его с ложки протертой репкой и жмурилась от радости: за эти дни она так и не привыкла к мысли, что отец жив.

– Таточка, тебе не трудно глотать?

– Еще как трудно. – Голос у него был слабым, но Спаска видела, что он снова шутит. – Пожевать за меня уже пожевали, может, ты и поглотаешь за меня?

– Ешь давай и не ломайся, – проворчал из-за стола Милуш. – Я лучше знаю, когда надо есть, а когда не надо.

– Это неправильно, – сказала ему Спаска. – Мне Свитко говорил: если человек не хочет есть, то есть и не надо. Иногда голод лечит лучше лекарств.

– Ерунду Свитко говорил. Не голод лечит, а вода, которая вымывает яд из тела. Когда человек не ест, воде легче. Но ожоги должны рубцеваться, и тут одной воды маловато. Так что корми отца четыре раза в день, понемногу, вари овощи с мукой в мясном отваре и протирай. Молока тут нет, жалко. Молока хорошо бы. И не солонины, а курятины.

Отец еще днем сказал, что маленькая уютная комнатка с окнами на восток предназначается Спаске, – и ей там сразу понравилось. Перед тем как лечь, она долго смотрела на болото через прозрачные стекла, думала об отце – и вдруг испугалась радоваться, чувствовать себя счастливой. Ей показалось, что за эту радость когда-нибудь придется заплатить с лихвой. Слишком сильным было воспоминание о боли, которая едва не раздавила ее, едва не убила, – теперь казалось, что боль в самом деле может убивать. И никакие маковые слезы от нее не спасут, разве что проведут в мир грез, из которого нет выхода. Отец остался жив, но рано или поздно наступит день, когда он поднимется на ноги. Наступит день, когда чудотворы поймут, что он жив, – и захотят убить его снова.

Побоялась она думать и о Волче – словно мысли о нем могли повредить отцу, словно, думая о нем, она что-то отнимала у отца. И не сомневалась, что ее сострадание, ее слезы и мысли помогают ему встать на ноги.

Небо, хоть и покрытое тучами, оставалось светлым, гораздо светлей земли – и его было больше, чем в замке. Или так только казалось? И ночь была гораздо светлей, чем те ночи, к которым привыкла Спаска. Света хватало даже на то, чтобы разглядеть буквы, процарапанные на черном надгробии: Чудотвор-Спаситель… И надпись эта была словно горькая насмешка, словно чья-то шалость, издевка над мертвецом. Спаска решила во что бы то ни стало утром прочитать все, что было выбито на надгробии, – из окна мелкие буквы ей было не разобрать.

Светлая, но пасмурная ночь разбавляла темноту комнаты густыми сумерками. Спаска оторвалась от удивительного окна и собиралась лечь, когда увидела в дверях человека со свечой в руках. Он не был похож ни на отца, ни на Милуша, и Спаска шагнула назад, не зная, звать на помощь или нет. И она бы обязательно вскрикнула, как вдруг увидела, что свеча в руке человека не освещает комнату. И ее огонек, и силуэт в дверях – призрачны, как свет за прозрачным окном. И узкое лицо показалось ей знакомым – днем она видела, как на него падают комья мерзлой земли…

Между тем человек посмотрел на Спаску так, словно желал ей доброй ночи, а потом поставил свечу на сундук напротив кровати и вышел на цыпочках – но она все равно услышала, как под ним скрипят половицы. А потом раздался легкий хлопок двери, ведущей в сени.

Бывший хозяин дома? Чудотвор-Спаситель? Спаска посмотрела на ничего не освещавшую свечу, но та растаяла в темноте.

Появление призрака не напугало Спаску – были в ее жизни вещи пострашней давно умерших чудотворов. Наоборот: свеча, поставленная на сундук, словно давала разрешение на ее присутствие в доме. Как будто призрак позаботился о том, чтобы ей не было страшно в темноте. Она легла в постель – мягкую, уютную, теплую – и тут же заснула.

Резюме отчета от 18 июня 427 года. Агентство В. Пущена

По сведениям банка, управляющего финансами доктора Белена, получены документы, подтверждающие, что с июня 416 года по январь 423 года он имел регулярные денежные поступления из Славленской Тайничной башни.

Опрос соседей Нравы Знатана подтверждает, что он не проживал там с весны 421 года. После его отъезда в Брезен дом (по мнению соседей) был сдан в наем. Наниматель – человек по имени Яга (фамилия неизвестна), около 70 лет. Жил замкнуто, не стремился к знакомству и дружбе с соседями, однако часто принимал посетителей из Славлены. В последний год вместе с ним проживал еще один человек, по описанию похожий на Ждану Изветена. Наниматель отказался говорить с детективами агентства и не предъявил документов.

Полицейское управление, находящееся в соседнем поселке, не имеет сведений о нанимателе этого дома.

По данным банка, управляющего финансами Югры Горена, с 421 по 424 год он не имел иных доходов, кроме прибылей плавильни «Горен и Горен».

В эти годы Югра Горен постоянно проживал в собственном доме (с сыном, братом и его женой) неподалеку от плавильни, что подтверждает прислуга, рабочие и служащие плавильни. Чаще всего выезжал в г. Магнитный (подтверждено поставщиками сырья), очень редко задерживаясь там более чем на сутки. Бывал на рудниках за пределами свода.

По данным опроса служащих плавильни, принимал минимальное участие в делах предприятия.

18 июня 427 года от н.э.с.

Инда не верил в смерть оборотня. Слишком уж удачно все сложилось – словно кто-то заранее сообщил оборотню правила игры, и он ни разу их не нарушил. Не бывает операций, в которых все идет гладко от и до. Людям Красена следовало обеспокоиться уже тогда, когда в замке подняли мост, – спрашивается, зачем? Ну, увидели осадные башни, и что? Тысячу локтей по болоту осадная башня пойдет несколько часов, можно двадцать раз поднять и опустить мост. И оборотень не просто вышел на стену – запрыгнул на ограждение, будто предлагая себя убить. Не ждал выстрела? Да ерунда! Выстрелить могли как с болота, так и из замка – на ограждении между зубцов человек отлично виден с обеих сторон. Как мишень на стрельбище. Красен проверил, не бьется ли сердце, – ну и что? Кто же знает, может, этот человек давно научился останавливать сердце по команде… А может, знает какой-нибудь хитрый трюк, вроде мячика под мышкой, когда на запястье не прощупать пульс. Опять же, стрелу из тела так и не вытащили. А в костре остался лишь стальной наконечник. Побрезговали? Чем думал Крапа Красен, когда не стал вынимать стрелу из тела?

И, напоследок, ничто не мешало оборотню превратиться в зеленую ящерку и уйти из костра в Верхний мир. Поэтому, когда Красен заговорил о том, что надо приостановить производство нового оружия, Инда был категорически против. Хорошо, что хоть в этом его поддержал не только Приор, но и аналитики, и Гроссмейстер. С появлением нового оружия в Исподнем мире чудотворы ничего не теряют, так зачем останавливать начатое?

На этот раз Инда сам встретился с Дланой Вотаном – чтобы немного порасспросить его о лояльности Праты Сребряна к своему клану. Встреча оказалась напрасной: даже если хитрый мозговед водил Инду за нос, Инда этого даже не почувствовал, хотя надеялся если не уличить Вотана во лжи, а Сребряна – в предательстве, то хотя бы найти повод для сомнений в том, что Сребрян выполнил приказ должным образом.

Утром в понедельник Инда зашел к Йеленам, надеясь, что Йера уже уехал в Славлену, – нужно было передать уведомление об аресте Йоки. Но Йера как назло торчал дома. От досады в голове мелькнула мысль: не отправить ли его подлечиться? Тогда можно будет заходить в гости к Ясне, не опасаясь повстречать ее мужа. Но Инда решил, что столь вопиющее использование служебного положения в личных целях ему не требуется – Йеру и так рано или поздно отправят в клинику доктора Грачена, и сделают это без участия чудотворов. Если он, конечно, не опомнится и не прекратит совать нос не в свои дела.

Йера встретил Инду холодно. Ох уж этот социал-демократ Йелен! Дверь гостю мог бы открыть и дворецкий…

– Что тебе нужно? – спросил Йера с порога и загородил собой дверь.

– Твой сын вчера был арестован. Собственно, я привез уведомление, – не без улыбки сообщил Инда.

Наверное, расстроенной психике Йеры было не так просто осмыслить сказанное: он обмяк, ссутулился, отступил на шаг.

– Йера, этого следовало ожидать.

– Какое обвинение ему предъявлено? – тихо спросил Йелен.

– Нападение на Брезенское исправительное учреждение в составе банды и нанесение тяжелых увечий одному из работников учреждения. На этот раз вина его не требует доказательств, все предельно ясно, мы имеем больше двух сотен свидетелей.

– Где он сейчас? – Йера тяжело вздохнул, и Инде показалось, что он хотел взяться рукой за сердце, но сдержался.

– Там же. В Брезенском исправительном учреждении. И будет находиться там до суда, поскольку признан не просто опасным, а особо опасным мрачуном. Думаю, суд ничего не изменит.

– На какую дату назначен суд?

– Может, я все же зайду? Это долгий разговор, Йера. И если ты думаешь, что я желал Йоке оказаться за колючей проволокой, то ты ошибаешься. Мое предложение, помнится, было гораздо более выгодным.

Йера молча посторонился, пропуская Инду в дом, и собирался пройти в библиотеку, но Инда его остановил:

– Думаю, Ясне тоже нужно присутствовать при этом разговоре. Это и ее касается.

– Не уверен.

– Не забывай, формально она мать мальчика и ничем не отличается в правах и обязанностях от родной матери.

Битый час Инда пытался втолковать обоим, что судебное дело выиграть невозможно, что ни один из официальных путей в данном случае ни к чему не приведет. И даже пытался намекнуть, что из всех правил бывают исключения, и если Йера будет сотрудничать с чудотворами, то можно будет вернуться к разговору об индивидуальном обучении Йоки, о переводе его под личную опеку Инды, например. Йера намек понял, но никак на него не ответил – хорошо хоть не отверг предложение с негодованием, чего Инда более всего ожидал.

Вырвавшись от Йеленов, Инда вздохнул с облегчением и, перед тем как идти в Тайничную башню, направился к станции, в парк. У него не было там никакого дела, он не придумал сколько-нибудь достойного повода пойти туда – ему просто хотелось развеяться, посидеть в тени деревьев, выпить шипучей воды и съесть какое-нибудь незамысловатое лакомство вроде леденца на палочке. Но тут его ожидало разочарование: по понедельникам парк закрывали на уборку, так же как и рынок, и лодочную станцию. Духовой оркестр тоже отдыхал. Конечно, посидеть под деревьями можно было и в собственном саду, но… Это было бы уже не то.

А в Тайничной башне его ждала телеграмма от метеорологов: трещина за одну ночь вплотную подступила к своду и существенно раздалась вширь. Только тогда Инда понял, почему его вдруг потянуло в парк, – он словно заранее чувствовал, что его ждет: пришло время принимать решение. Вот он – первый шаг назад, первое отступление Обитаемого мира под напором Внерубежья. И еще в прошлую поездку на метеостанцию было ясно, что трещина пойдет под свод, а не в сторону и не по его границе. Осталось только рассчитать, на сколько необходимо усилить поле, чтобы ее остановить. И, конечно, после этого режим экономии энергии становится необходимым, а не желательным. А это – потрясение основ, политический и экономический кризис. Конечно, кризис заметят не сразу, он покатится, как снежный ком с горы – из маленького катыша разрастаясь до лавины.

Инда не пошел к Приору – сразу написал докладную в Афран. Наверное, можно было обойтись без поездки на метеостанцию, провести расчет на месте, но Инда не мог полагаться только на цифры – ему надо было ощутить силу вулкана, чтобы быть уверенным в расчетах. Поезд до Магнитного ушел три часа назад, и на этот раз пришлось запросить магнитовоз из Славлены. Пока Инда ждал его прибытия в Светлую Рощу, из Афранской Тайничной башни прислали поправки на данные по суточному приходу и расходу энергии: было чем заняться в дороге. Конечно, расчет Инды проверят и перепроверят десятки прикладных мистиков, доведут его до точных цифр – пока нужно знать только порядок.

Уже в вагоне, глядя на бесконечный лес по обеим сторонам железной дороги, Инда вдруг усомнился в правильности выбранного алгоритма расчета. А что если приход энергии изменится? Уменьшится, как предупреждал сказочник? Что тогда?

А тогда никакая экономия не поможет задержать трещину. Только сжатие свода. И не на несколько метров, а на десятки километров. И город Магнитный придется оставить Внерубежью, и его магнитную аномалию.

Нет, Красен не прав. Хорошо бы, конечно, создать для колдунов Исподнего мира режим наибольшего благоприятствования, но не сейчас, не сегодня. Ведь не только смертность сокращает поток энергии из Исподнего мира, но и сомнения в вере. Чем лучше видна польза от колдунов, тем меньше у людей причин любить чудотворов. Нет, не сейчас. А новое оружие сдержит кровопролитие, а не начнет. Если, конечно, Исподним миром правят не одержимые глупцы.

Как причудливы причинно-следственные связи, определяющие будущее миров… Как трудно разобраться во множестве ветвлений, по которым они могут пойти… Инда никогда не завидовал людям, которым не надо принимать столь ответственных решений, людям, которые имеют право на ошибку, – в этом был высший смысл его существования.

Резюме отчета от 19 июня 427 года. Агентство В. Пущена

По данным бюро пропусков второго городского отделения Славленской Тайничной башни, Слада Белен бывал там не реже одного раза в неделю. Пропуска заказаны командором службы эргономики. Отчеты из архива Тайничной башни пока получить не удалось.

Проведен допрос Нравы Знатана (в г. Брезен). Получены сведения:

1. Знатан отрицает факт сдачи своего дома в наем; по его словам, он не получает доходов с этого вида деятельности (и не платит с него налогов).

2. По его словам, в доме безвозмездно проживает Яга Изветен, его старинный друг.

3. Яга Изветен, вдовец, имеет троих сыновей, дочь и двоих младших братьев, имя самого младшего брата – Ждана.

4. Яга Изветен, по словам Знатана, – потомственный знахарь, никогда не имевший права на медицинскую практику. В силу преклонного возраста он не практикует, однако и сыновья, и оба брата пользуют (также не имея разрешения) довольно много пациентов, принимая их в доме, где проживает Яга. Все пятеро имеют жилье в Славлене.

Примечание: сведения получены под угрозой заявить в комитет налоговых сборов о сдаче жилья в наем (имеются документы о получении денег от Яги Изветена).

В Славленском адресном бюро нет сведений о том, где проживает Ждана Изветен; по адресу, указанному в главном полицейском управлении Славлены, Ждана Изветен никогда не проживал; банковского счета не имеет; получить адрес через почтовые отделения не представляется возможным.

В Натанском частном сберегательном банке в 408 году открыт счет на имя Грады Горена. Общая сумма на счете намного превышает стоимость плавильни «Горен и Горен» (точную цифру узнать не удалось), закон о тайне банковских вкладов не позволяет выяснить источник пополнения счета, но известно, что поступления существенно сократились в марте 421 года и прекратились с момента смерти Югры Горена. Официальный опекун Грады Горена не имеет права распоряжаться этим счетом, для соблюдения интересов сына Югрой Гореном выбрана натанская финансовая контора с безупречной репутацией.

В том же банке в январе 424 года на имя Грады Горена абонирована банковская ячейка. Распоряжение содержимым ячейки доверено той же финансовой конторе, однако Града Горен имеет право распорядиться ее содержимым до наступления совершеннолетия.

18–25 июня 427 года от н.э.с.

Через неделю Йоке казалось, что из него высосали все соки. Как бы он ни был силен и вынослив – это превосходило его возможности. Вечером он еле-еле волочил ноги, а утром просыпался с болью во всем теле. Старшие ребята говорили, что к работе надо просто привыкнуть, но Йока им не верил: к этому нельзя было привыкнуть. Колония работала на добыче торфа и формовке торфяных брикетов, которыми отапливалось, например, большинство домов в Славлене и других городах. Мальчики помладше и послабей стояли на формовочной линии, разрезая торфяную «колбасу», идущую с транспортера, девочки раскладывали кирпичи для просушки и собирали их в штабеля, которые потом грузили в товарные вагоны, а старшие ребята готовили следующую площадку для добычи – корчевали пни, срезали с торфа мох и рыли дренажные канавы. Йока и его ровесники покрепче и посильней лопатами бросали торф на ленту транспортера, и это было полегче, чем раскорчевка пней, но невыносимо однообразно.

Дни как назло стояли жаркие и даже душные – испарения поднимались над болотом дрожащим маревом, в котором надсадно звенели комары. Говорили, и к комарам можно привыкнуть, но Йока не привыкал.

В первый же час работы он натер руки до мокрых пузырей на ладонях, но Вага Вратан потребовал у воспитателей рукавицы для новеньких – и те, как ни странно, послушались. Это потом Йока понял, что Вага часто заставляет администрацию идти на уступки, но чем он ее пугает, осталось тайной.

Однако и в рукавицах работа казалась непосильной: ломило спину, болели ноги, и руки отказывались поднимать лопату. Ребята, которые работали давно, предложили новеньким помощь: не поднимать на лопате так много торфа сразу. Но Йока понял, что тогда остальным придется работать гораздо быстрей: два чудотвора следили за тем, чтобы на транспортер попадало столько торфа, сколько нужно машине для формирования правильной «колбасы».

А еще Йоке всегда хотелось есть, и, к собственному стыду, он уже не отказывался от подачек Малена – тот частенько не доедал хлеб, высушивал горбушки и прятал их под матрасом.

Те, кому не исполнилось шестнадцати лет, работали с половины восьмого утра и до половины пятого вечера с перерывом на обед и после этого до ужина могли отдыхать. Ребята постарше работали на два часа дольше и отдыхали перед ужином всего полчаса. Йока, конечно, спросил, когда же они учатся, и выяснил, что работают так много только с конца апреля по конец октября, зимой у них бывает по четыре урока в день, а еще четыре часа они занимаются всякой ерундой, вроде склеивания картонных коробочек.

Мален в свободное время писал книгу про Ламиктандра и по вечерам читал ребятам то, что успел написать. Книг в колонии почти не было, а те, что были, давно зачитали до дыр, поэтому Малена слушали затаив дыхание.

Однажды ночью, уже после заката, Йоку разбудил не воспитатель даже – один из чудотворов.

– Одевайся, – велел он коротко.

Как бы Йока ни хотел спать, страх разогнал сон. Чудотворы, в отличие от воспитателей, редко подходили к ребятам просто так – чаще всего чтобы ударить. Йока успел испытать на себе тяжелый ремень с металлическими заклепками, даже один удар которого мог напугать до дрожи в коленях. Не столько потому, что это было больно, сколько… В общем, в этом не было ничего героического, это было мерзко. Йока вспоминал слова Важана о казни и наказании: это было наказание. Обычно – за медленную работу.

Йока натягивал штаны, поглядывая на чудотвора, и чувствовал, как стучат зубы. И от собственного страха было стыдно, отвратительно до тошноты, но дрожащие пальцы не находили пуговиц на рубашке, а потом никак не могли зашнуровать ботинки.

– Что ты возишься? – раздраженно спросил чудотвор, и Йока испугался еще сильней. Что же он такого сделал сегодня, что об этом узнали только ночью? Может быть, это из-за поломки формовочной машины? Но машина ломалась чуть ли не каждый день. Может быть, кто-то узнал, что он объедает Малена? Тогда он заслужил наказание, но это в несколько раз мучительней – быть наказанным чудотворами заслуженно. После этого вообще невозможно будет жить… Йока поклялся самому себе, что больше никогда не возьмет у Малена ни кусочка хлеба.

– Пойдем, – кивнул чудотвор, когда Йока наконец зашнуровал ботинки.

У выхода на плац его ждали еще трое чудотворов: ноги сделались ватными, и сердце стало биться редко-редко, почти остановилось. Что же он такого сделал?

Но его повели не в административный корпус, как он ожидал, а к воротам, выходившим на дорогу в Брезен. Еще больше он удивился, когда увидел за воротами вездеход. Страх исчез не сразу, и даже поднимаясь к люку, Йока еще чувствовал дрожь.

В вездеходе было не меньше трех десятков чудотворов, и все – не из колонии. Его усадили в самый дальний от люка конец, и кто-то накинул ему на плечи теплую куртку. И только когда вездеход тронулся с места, Йока догадался: его повезут за свод. Инда ведь тогда сказал: «Постарайся принести пользу».

Один из чудотворов, сидевший впереди (наверняка старший), оглянулся и пристально посмотрел на Йоку. Смерил взглядом. И от этого взгляда чуть прищуренных глаз стало не по себе: чудотвор казался равнодушным, но почему-то напоминал настороженный капкан – одно движение, и хлопнут стальные зазубренные створки… А наглухо застегнутая куртка на чудотворе, словно стена, отгораживала того от остальных, будто он и не был человеком.

Но когда исчез страх, сразу вспомнилась усталость и опять заныла спина. Йока откинулся на спинку сиденья, но легче от этого не стало. Чудотворы не обращались к нему, говорили между собой, и он, согревшись, быстро задремал. Голова падала на грудь, он вздрагивал, просыпался и начинал дремать снова.

Его разбудили, когда вездеход остановился. По бронированной крыше стучал дождь, и даже сквозь закрытый люк были слышны раскаты грома: Йока угадал. Если бы он не так сильно хотел спать, если бы он был сыт, если бы не устал – то обрадовался бы. А тут еле-еле выбрался из люка, зевая и протирая глаза.

Чудотворы были в брезентовых плащах, а с Йоки сняли куртку. Впрочем, за сводом, как всегда, было жарко.

Ветер наклонял струи ливня, и они били в лицо – это разбудило Йоку окончательно. Рядом стоял еще один вездеход, а возле него – трое чудотворов и незнакомый Йоке мрачун. Он узнал в незнакомце мрачуна по тому, как тот поворачивал лицо навстречу ветру, – пил ветер. Старший из чудотворов подошел к Йоке и, перекрикивая ветер и шум дождя, объяснил:

– Ты должен не только набрать энергии, но и сбросить ее своему призраку прямо здесь, это понятно?

У чудотвора не было ни дубинки, ни ремня под плащом (только наглухо застегнутая куртка), он не смотрел на Йоку угрожающе, скорей, пояснял поставленную задачу. И повода так уж сильно его ненавидеть у Йоки не было. Но все равно очень хотелось сказать: «Я уже приношу пользу обществу, ежедневно кидая торф на ленту транспортера».

Йока не смог этого сказать – побоялся. И даже подумал, что если будет стараться здесь, за сводом, то в колонии к нему будут относиться мягче. А может, и вовсе заберут оттуда на какую-нибудь метеостанцию, чтобы не гонять столько людей и вездеходов. Думать так было стыдно, но… но Йока все равно так думал. От презрения к себе и собственной слабости он едва не расплакался и даже хотел решиться на отказ, собирал в кулак отвагу, но понял, что энергия уже давно льется в него широким потоком, и отказаться от этого нет сил ни у одного мрачуна. Важан ни разу не попытался научить его останавливать или замедлять втягивание энергии.

У него было время подумать: ветер и дождь – это не водопад. Он искал оправданий себе в танцующей девочке, которая – он знал точно – ждет, когда ее позовут. Ждет и нуждается в его силе, как и весь Исподний мир. Он уверял себя, что в этом не больше гнусности, чем в хождении строем и работе на добыче торфа. Что он вынужден подчиняться силе, это разумно, Вага всегда так говорит. Но Йока не мог отделаться от мысли, что это будет окончательной победой чудотворов над ним. Почему? Потому что им нужно от него только одно: чтобы он сбрасывал энергию в Исподний мир, как можно больше энергии. Все остальное – это чтобы его запугать. Заставить служить не за совесть, а за страх.

Хорошо, когда нет искушения – как у Ваги Вратана, у Пламена, у Малена. Им легко не бояться чудотворов, никто не предлагает им выбора.

А у Стриженого Песочника выбор был. Да и у Малена тоже: никто не просил его прятать Йоку от погони.

Йока понимал бессмысленность торга с чудотворами. Зачем идти на уступки, если они могут добиться желаемого силой? А если не добьются? Если он упрется и будет стоять на своем? Он не очень-то верил в себя. Если бы поговорить об этом хотя бы с Вагой! Вага всегда точно знал, ради чего стоит рисковать, а с чем лучше примириться. Вага бы наверняка сказал, что здесь уступать не стоит. Но… танцующая девочка… Она ждет. Йока ей нужен. Змай! Если Йока не будет сбрасывать энергию танцующей девочке, Змай поймет: что-то произошло! Поймет и придет на помощь! Да он может освободить всех сразу: и Йоку, и Малена, и Вагу – всех! Если он жив…

Ради этого стоило «подставляться», как говорил Вага. Надо продержаться совсем немного. Инда соврал: Змай не мог умереть. Он – бог Исподнего мира, боги не умирают. Йока даже улыбнулся: страх исчез. Вага прав, нельзя бояться.

Они нарочно взяли с собой мрачуна, чтобы тот определял, сколько энергии Йока сможет взять и сколько отдаст. Вот вмазать сейчас этому мрачуну-предателю… Наверное, он, как и Мечен, тоже ненавидит чудотворов и тоже их боится. Те мрачуны, которые боятся чудотворов, превращаются в таких мразей, как Мечен. Нельзя бояться чудотворов!

«Вмазать», конечно, у Йоки не получилось бы – между ним и мрачуном всегда стоял кто-то из чудотворов. То ли они подозревали о чем-то, то ли просто соблюдали правила – в колонии Йока заметил, что охрана придерживается очень четких правил безопасности.

Чем больше энергии в него вливалось, тем сильней и смелее он себя чувствовал. Чудотворы задыхались от ветра, а Йока впитывал в себя его силу; они ругались и нетвердо стояли на дрожащей земле, а Йоке это только нравилось. И дождь, крупными каплями бьющий по щекам, – им никогда не понять, как это здорово! Им никогда не победить!

Насыщение не охладило его пыла.

– Он полон, – сказал мрачун негромко, и чудотвор в застегнутой куртке повернулся к Йоке.

– Теперь позови своего призрака и сбрось все, что ты получил.

Йока усмехнулся и посмотрел вперед: на горизонте бушевала гроза, но так далеко, что не было слышно раскатов грома. Важан научил его сбрасывать энергию по-всякому… И одним мощным выплеском, и тонкой струйкой, и широким потоком… Как вам больше понравится, господа чудотворы? Молнии на горизонте вспыхивали и гасли; Йока сделал вид, что расфокусирует взгляд, – и тут… Важан не учил его этому. Важан никогда даже не говорил об этом! Но ошибиться Йока не мог: он увидел границу миров. Он понял, что такое граница миров и как ее можно порвать. Она колыхалась за пеленой дождя, не мембрана, как он раньше думал, не тонкая и прочная пленка, – это было пространство, толстая стена пустоты, за которой брезжил Исподний мир. Она была везде и нигде одновременно. Вне этого мира и вне мира Исподнего. Если бы Важан предложил ему это представить, Йока не смог бы такого сделать.

Нет, той энергией, что была у него внутри, пробить границу было невозможно. Все равно что стрелять из рогатки по кирпичной стене. Тут нужно что-то вроде фотонного усилителя: долгий прожигающий луч. Йока прищурился, приготовился и попытался создать не только короткий, но тонкий импульс – как луч фотонного усилителя. Получилось хуже, чем он ожидал, и профессор Важан был бы не очень доволен: энергия увязла в границе миров, как вилка вязнет в патоке.

– Он сбросил энергию не туда, – тихо сказал мрачун, но его услышали и сквозь шум дождя и ветра. – Он швырнул ее в границу миров, и, кстати, получилось у него очень мощно. До Исподнего мира энергия не дошла, осталась на этой стороне.

Чудотвор в застегнутой куртке повернулся и посмотрел на Йоку пристально, изучающе. Он не сердился, он был равнодушен, спокоен – и это равнодушие снова напугало Йоку. Стоило выбросить энергию – почти всю, – и эйфория прошла, остались страх и усталость. Чудотвор смотрел не более секунды, а потом подошел ближе и ударил Йоку кулаком в лицо. Наверное, он хотел попасть в нос, но попал в ямку между носом и губой. Йока опрокинулся навзничь и сначала не смог даже вскрикнуть, так это было больно. Через секунду слезы хлынули из глаз, он закрыл лицо руками и скорчился, зажался в комок, завыл – не помогло. Боль не проходила, и он разревелся, как маленький, в голос – от отчаянья.

Его подняли на ноги и толкнули к вездеходу – довольно грубо и бесцеремонно, а он так и ревел, закрывая лицо руками. И в вездеходе ревел чуть ли не весь обратный путь: боль отпустила, но осталась обида на самого себя и страх. Йока не сомневался, что в колонии его изобьют еще сильней, и уже жалел, что не отдал энергию танцующей девочке, и думал, что в следующий раз больше такого не сделает. Он едва не начал просить прощения!

Никто не дал ему теплой куртки, никто не предложил сменить одежду на сухую, и из вездехода Йока вылезал дрожа не только от страха, но и от холода. Он шел по плацу на ватных ногах в сопровождении четверых чудотворов, и спотыкался, и всхлипывал, все еще надеясь собрать остатки гордости и развернуть согнутые плечи, перестать трястись от страха, – и не мог.

Но его отвели в барак, велели раздеться и лечь в постель – никто не стал его бить посреди ночи. Йока решил, что они отложили это на утро, когда вся колония сможет на него полюбоваться.

Занимался рассвет – до подъема оставалось не больше двух часов. Йока долго не мог согреться и уснуть и плакал уже от стыда за свою трусость.

Резюме отчета от 22 июня 427 года. Агентство В. Пущена

На запрос думской комиссии отдел эргономики второго городского отделения Славленской Тайничной башни без промедления ответил: до лишения практики Слада Белен входил в состав медицинской комиссии по освидетельствованию младшего обслуживающего персонала (из числа нечудотворов) – иными словами, выявлял психически неуравновешенных лиц, которые пытались прибиться к чудотворам с теми или иными целями, не имеющими отношения к служебным обязанностям. Был лишен медицинской практики в 425 году за попытку получить мзду за ложное освидетельствование, до настоящего времени восстановить право вести медицинскую практику ему не удалось.

Сотруднику агентства под прикрытием удалось договориться с Ягой Изветеном об оказании медицинских услуг несовершеннолетнему «сыну» сотрудника.

В день гибели отца Града Горен в самом деле был отпущен из школы на праздники. В такие дни занятия заканчиваются около часа пополудни, до дома Горен добрался примерно к трем часам пополудни, и его появление там неожиданным не было. Однако, по словам прислуги, Града Горен крайне редко бывал в плавильне и не имел обыкновения по возвращении домой срочно искать отца или дядю.

Для получения дополнительных сведений о счете в натанском частном сберегательном банке достаточно запроса от имени Грады Горена, являющегося владельцем счета.

На запрос думской комиссии в Ковченский университет о работе в нем Югры Горена был получен ответ: научная работа Югры Горена не имеет отношения к расследованию думской комиссии.

18–25 июня 427 года от н.э.с. Исподний мир

Милуш уехал на следующее утро, забрав лошадь вместе с телегой, перевязав отца напоследок. Тот просил Спаску уйти, но Милуш, как всегда, только постучал кулаком по лбу и проворчал:

– Завтра ей самой придется это делать, так что пусть смотрит и учится.

– Милуш, она же дитя, зачем ей на это смотреть?

– Она не дитя, если ума хватает за парнями бегать. И, скажу по секрету, в некоторых лекарствах она в самом деле разбирается лучше меня. И рука у нее легче. А я уеду в любом случае.

Ожоги начали рубцеваться (отец сказал, что это заслуга змеиной крови, а не лягушачьей слизи), но все равно оставались страшными, мокнущими. Отец во время перевязки лишь морщился и все время что-то говорил – он всегда говорил, если ему было больно. Милуш не обращал на его речи никакого внимания, объясняя Спаске, что, как и для чего надо делать.

А потом они с отцом остались вдвоем. Милуш не разрешил давать ему маковые слезы, и отец не спал – лежал неподвижно, чуть прикусив губу.

– Таточка, больно тебе? – Спаска бы вообще не отходила от его постели, если бы не надо было готовить еду, а потом отправляться на болото за лягушками.

– Ничего, кроха. Я как-нибудь. Ты не сиди со мной, не надо. Хочешь – книжки почитай, тут библиотека хорошая, только очень старая. А хочешь, рукописи посмотри, на столе. Интересные.

– О чем?

– О чудовищах Исподнего мира.

– Я потом, татка. Я сейчас тесто поставлю и пойду лягушек собирать.

Болото вокруг было совершенно пустынным. И просматривалось до самого горизонта – во всяком случае, так казалось. Плохое было болото – совсем неживое. Спаска не прислушивалась к его голосу, различимому тут очень отчетливо, но он все равно надсадно шипел в голове: «Оступись… Шагни в сторону… Я хочу твое теплое тело…» Она давно перестала бояться этого мертвого голоса, и иногда ее так и подмывало сказать, что скоро Вечный Бродяга прорвет границу миров и болоту придет конец. Но вообще-то дерзить болоту она остерегалась: ей казалось, что от злости оно подымется на дыбы высокой волной мутной жижи и ее проглотит. Но этого, конечно, быть не могло: болото лежало неподвижно, у него было не так много сил. Оно – порождение слабости, в отличие от того страшного мира, где брал энергию Вечный Бродяга.

На обратном пути, набрав побольше лягушачьей слизи, Спаска вспомнила о черном надгробии под ее окном и свернула к нему поближе.

Камень порос мхом, однако кто-то следил за могилой: на том месте, где была выбита надпись, надгробие покрывал лишь тонкий слой зеленого лишайника, и Спаска сорвала пучок травы, чтобы его стереть. Но лишь только тронула камень, из-под него послышалось недовольное шипение и показалась голова потревоженной черной гадюки. Спаска отступила на шаг, давая ей спокойно уйти, и любовалась змейкой, пока та не скрылась за ряжем колодца. Черные гадюки не такие толстые, как серые, и ромбики у них на спине красиво отливают синим…

«Здесь покоится магистр Славленской школы экстатических практик, систематизатор ортодоксального мистицизма, основатель доктрины интуитивизма и концепции созерцания идей Айда Очен Северский» – вот что было написано на надгробном камне. Небрежная надпись «Чудотвор-Спаситель» была выбита гораздо позже, но, несомненно, той же рукой, с характерной буквой «р». И Спаска хорошо знала, кто так пишет букву «р», – отец. А еще Волче, потому что он учился писать у отца.

Значит, он и вправду существовал? Айда Очен, Чудотвор-Спаситель? Только Предвечный не протягивал ему своей длани и не забирал на небо…

И вечером, покончив со всеми делами, Спаска села за стол, стоявший в спальне отца: с двумя подсвечниками, над которыми висело большое зеркало – немного мутное от времени. Таких больших зеркал Спаска никогда не встречала, и сидеть за столом было как-то неуютно: в зеркале отражался сумрак за спиной, оплывший, как свеча. И стоило всмотреться в этот сумрак, как в зеркале, за плечом Спаски, появилось отражение человека с узким лицом… Он снисходительно улыбнулся, глядя Спаске в глаза, и от испуга она отшатнулась.

– Что, ты тоже видишь Айду Очена? Я думал, это не должно передаваться по наследству… Я думал – он мой личный призрак, порождение моей и только моей совести.

– Он вчера принес свечу мне в комнату… – сказала Спаска.

– Да, он всегда, прежде чем выйти из дома ночью, приносит в ту комнату свечу. Это комната его приемной внучки, она боялась темноты. Он не говорил с тобой?

Спаска покачала головой.

– Со мной он иногда говорит. Верней, я говорю с ним. Он хочет знать, каково это – быть змеем. И до сих пор ждет, что кто-нибудь из чудотворов воспользуется здешним порталом. В двух лигах отсюда – портал, один из самых первых. Когда-то Айда Очен встречал тех, кто являлся к нам из Верхнего мира. Я не знаю, как он узнавал об их скором прибытии, была у них какая-то мистическая практика, теперь забытая… Теперь этот портал заброшен.

А еще над столом по обе стороны от зеркала в вычурных бронзовых оправах крепились два округлых полупрозрачных камня, похожих на лунные. Спаска спросила о них и едва не вскочила с места, когда отец ответил:

– Это солнечные камни. Все же этот дом принадлежал чудотвору. Не бойся, здесь их некому зажечь.

Спаска продолжила рассматривать непонятные и интересные вещи на столе, например затейливое старинное огниво – кресало и кремень, заделанные в оправы из темного оленьего рога. Спаска долго вертела их в руках, пока не поняла, что они соединяются и образуют вместе фигурку молотобойца, где кремень – это наковальня.

– Нравится? – спросил отец.

Спаска пожала плечами: она была равнодушна к дорогим безделушкам, даже старинным.

– Эта вещь немного успокаивает мою совесть. Когда я не хочу видеть Айду Очена, достаточно показать ему эту штуку, и он уйдет. Можешь как-нибудь воспользоваться…

Отец часто говорил непонятные вещи, и Спаска не спешила его расспрашивать – додумывала сама то, чего не понимала. А иногда видела за словами отца осязаемые (но тоже не всегда понятные) образы. За этой вещью ей представлялся дом, похожий на дедову избу, с огромным очагом посередине, земляной пол, вдавленное в него кресало. И мертвец за пологом из серого полотна. И страх перед желтыми лучами солнечных камней.

А еще в письменный стол был заделан кусок шлифованного камня, чуть приподнятый над столешницей, с углублением наподобие тарелки. Отец сказал, что в этой «тарелке» можно разводить огонь и прямо отсюда выходить в межмирье.

– Татка, если я прямо отсюда выйду к Вечному Бродяге, то раскатаю этот дом по болоту, – улыбнулась Спаска. – И потом, мне не нужен огонь.

– Необязательно же выходить к Вечному Бродяге, можно просто развести огонь… Будет светло и красиво, – ответил отец.

– И масло закоптит все зеркало… – сказала Спаска.

– Вот до чего же люди вокруг меня скучные. Им говоришь: красиво, а они о какой-то копоти…

– Татка, если хочешь, я зажгу огонь. Мне не жалко.

– Не надо. Мне огня и без этого надолго хватило. Я для тебя хотел.

– А зачем огонь чудотвору, если он может зажечь солнечный камень?

– Мне кажется, это как раз связано с той мистической практикой, о которой я говорил. Связь с Верхним миром. Но сейчас чудотворы точно этим не пользуются. Проще передать что-то через портал, чем так напрягаться. Это раньше у них не было быстрых магнитовозов и авто, а сейчас из Славлены в Храст можно добраться за два часа. Ну, это как от Волгорода до Хстова…

– Татка, а тебя вообще убить нельзя? – робко спросила Спаска.

– Не знаю. Меня еще ни разу не убивали.

– А как вышло, что ты остался живой?

– Да очень просто: стрела до сердца не дошла. О воду я только здорово ушибся, даже не ожидал. Ну и принародное сожжение тоже в мои замыслы не входило.

– А ты разве заранее знал?

– Конечно. Меня твой Волче предупредил. Через Славуша.

Через неделю Спаска привыкла к призраку Чудотвора-Спасителя. Он заглядывал к ней каждый вечер, оставляя призрачную свечу.

И отец поправлялся быстро – даже начал вставать. И уже не пил на ночь маковых слез. Только Вечный Бродяга так ни разу и не появился в межмирье. Отец не сразу это заметил, он думал, Спаска по ночам встречает его на болоте. А когда понял, что тот уже неделю не сбрасывал Спаске энергии, стал озабоченным и засобирался в Верхний мир.

– Таточка, тебе еще нельзя… Кто тебя перевязывать там будет? – испугалась Спаска.

– Ты не понимаешь. Я его Охранитель. Мне нужно быть рядом с ним.

– Таточка, ну что с ним может случиться, а?

– Что угодно может случиться. Особенно за сводом. Ты даже представить себе не можешь, как он рискует.

– Почему же не могу? Я представляю. Только если с ним уже что-то случилось, ты ничего не изменишь.

– А если изменю? В любом случае, мне надо быть к нему поближе.

– Ты и ходить еще толком не можешь… Подожди еще недельку, может, он появится сам.

– А если нет?

– А если да?

А потом они оба проснулись среди ночи – как от толчка.

– Спаска? – позвал отец с кровати. – Ты слышала? Ты заметила?

Она заметила: Вечный Бродяга качнул границу миров. Спаска не сомневалась в том, что это сделал именно он.

– Вот видишь! – Она вскочила с постели и вбежала в комнату к отцу. – Вот видишь, с ним все хорошо, он жив и здоров!

– Да… Пожалуй, я поболею еще недельку.

* * *

Слух о том, что Волчок в Хстове и служит у господина Красена, быстро дошел до пятого легата, и он даже нанес чудотвору визит. Красен заверил его, что по истечении срока в бригаде штрафников вернет секретаря пятому легату. Намекал, правда, что для карьеры Волчка было бы лучше состоять на службе у чудотвора…

Волчку нравилось служить у Красена – и легче было, и полезней для замка: Красен брал Волчка с собой на встречи со многими высокопоставленными людьми, которые многое говорили в его присутствии. Красен казался Волчку человеком загадочным: никак не получалось понять, в какую игру он играет и с какими целями. А в жизни Красен был не хуже отца родного: и за стол с собой Волчка сажал, и рассказывал много интересного, и не перегружал работой. Как-то раз Волчок спросил его, правда ли, что в мире, откуда он пришел, так хороши учебники по естествознанию. Красен очень удивился и спросил:

– С чего ты взял, что в солнечном мире Добра кого-то интересует естествознание?

Красен в разговоре с Явленом как-то упоминал учебник некоего Суждена, в соответствии с которым солнечный свет представляет собой поток мелких частиц.

– Но вы же его изучали… Значит, кого-то интересует?

– А тебе это зачем? – улыбнулся Красен.

– Если чудотворы владеют миром, значит они знают больше наших Надзирающих.

– Хочешь владеть миром?

– Считайте, что хочу.

– Я достану тебе хороший учебник. Только он написан на языке чудотворов, и ты его не поймешь. А впрочем, было бы неплохо сделать перевод. Если ты согласен задерживаться у меня после ужина, мы могли бы этим заняться. Я, знаешь ли, пишу как курица лапой…

– Я не против… – пожал плечами Волчок.

Предложение Красена снова вызвало у него недоумение. Зачем чудотвору возиться с переводом учебника? Хочет навсегда забрать Волчка у пятого легата и старается дать ему приличное образование? Но естествознание вряд ли поможет выполнять обязанности секретаря. Столько лет чудотворы налагали запреты на образование, и тут – перевод учебника! Опять же, сделать перевод для одного только Волчка? Тогда зачем этот перевод записывать? Значит, Красен собирается использовать учебник как-то иначе. Слишком много вопросов…

В тот же вечер Красен снова предложил Волчку дело, о котором не должен узнать Огненный Сокол. Волчок поломался для порядка, но, конечно, согласился: именно такие дела интересовали его больше всего.

Только на этот раз дело оказалось куда опасней, чем в прошлый.

– Я знаю, ты можешь подделать любой почерк и любую подпись. Мне нужно написать письмо вот этим почерком.

Красен положил перед ним письмо. Почерк Волчок узнал – это писал секретарь третьего легата.

– Мне надо попробовать, – ответил Волчок.

– Разумеется. Я тебя не тороплю.

Через час Волчок мог написать этим почерком любое письмо, и тогда Красен продиктовал ему то, что требовалось.

«Государь! Случайно мне стали известны замыслы ненавистных колдунов, которые собираются убить Вас. Двадцать первого июня, по дороге на праздник Коротких ночей в Волгороде, на переправе через Соляное Вражище Вас будет ждать засада. Если Вы остановитесь перед мостом, на Вашу карету нападут из засады. Если въедете на мост, под ним разорвется бочка с порохом.

Опасаясь мести колдунов, я не подписываю это предупреждение, но Вы можете проверить мои слова, ведь Ваша армия много сильней наемников замка. Остаюсь верным Вашим подданным, и пребудет с Вами сила и милосердие Предвечного и его чудотворов».

Волчок, конечно, написал продиктованное, но, закончив, пристально поглядел на Красена и спросил:

– Вы хотите, чтобы Огненный Сокол меня убил?

– Не думаю, что на тебя падет подозрение. Ты не входишь в число людей, которым это известно.

– А секретарь третьего легата входит? – усмехнулся Волчок. Обвинение колдунов было шито белыми нитками; разумеется, операцию готовил Огненный Сокол.

– Может входить.

– Для того чтобы в предательстве обвинили третьего легата, нужно, чтобы это письмо попало в руки Особого легиона. Не думаю, что Государь им поделится. А если вы знаете о предстоящем покушении, о нем могу узнать и я. Даже если вы заверите Огненного Сокола в том, что я ничего не знал. Я для того при вас и состою, чтобы узнавать то, что мне знать не положено. К тому же всем известно, что я мастер подделывать почерк.

– Не слишком ли ты умный? – усмехнулся Красен.

– Меня будут спрашивать не так, как вас. Мне приходится быть умным.

– Боишься?

– Я не хочу стать калекой в двадцать два года, накануне женитьбы. И это в лучшем случае.

– Хорошо. Что ты предлагаешь?

– Нужно подумать. О покушении известно тем, кто будет сидеть в засаде и взрывать бочку с порохом. Не сомневаюсь, это будут люди Огненного Сокола, который дураков не держит. И каждый из них прекрасно знает, чью карету следует ожидать на Северном тракте двадцать первого июня.

– Это интересно. Я думаю, можно подставить любого из них.

– Я знаю этих людей. Они преданы Огненному Соколу. Мне было бы… неприятно подставить кого-то из них. Это… бесчестно. И секретаря третьего легата я знаю тоже – он не предатель.

– Вот как? А то, что эти люди убьют Государя, тебя не тревожит? – усмехнулся Красен.

– Они выполняют приказ. Нельзя думать над приказами. Тот, кто отдает приказ, принимает на себя всю ответственность. А это – третий легат, а не его секретарь.

– Ничто не мешало третьему легату продиктовать письмо секретарю. В общем, кончай ломаться. Если Огненный Сокол тебя заподозрит, можешь признаться ему в том, что это я велел тебе написать письмо.

– Вы можете отдать приказ не убивать Государя. Зачем вам эта игра? – Волчок посмотрел Красену в глаза.

– А это не твое дело.

– Государя все равно убьют… – проворчал Волчок себе под нос.

– С чего ты взял?

– Он мешает храмовникам.

– И ты считаешь, что это правильно? – Красен прищурился.

– Я никак не считаю. Пока я могу только смотреть и учиться.

– У кого?

– У того, кто победит.

– Ну-ну… – вздохнул Красен. – Припиши внизу: «Опасаясь мести колдунов, я воспользовался чужим, но известным вам почерком. Не ищите меня ради моей безопасности».

– «Опасаясь мести колдунов» уже было… – заметил Волчок.

– Да? – Красен заглянул в листок из-за спины Волчка. – Тогда перепиши еще раз и вставь это вместо «я не подписываюсь».

Двадцать второго утром по всему Хстову разнеслась весть: колдуны покушались на жизнь Государя, но их замыслы с треском провалились. Государь арестовал больше двадцати наемников, которые не погнушались деньгами Сизого Нетопыря, – все они оказались гвардейцами Особого легиона. По дороге на Столбовую улицу Волчок от души посмеялся над шуткой Государя.

От Красена он узнал, что Огненный Сокол еще ночью был взят под стражу людьми Государя и обвиняется в государственной измене, – об этом на улицах никто не кричал. Но обвинение, скорей всего, быстро снимут.

– Как тебе удается всегда выглядеть столь блестяще? – спросил Красен еще у двери.

– Я не знаю. Наверное, стоит благодарить хозяйку комнаты, которую я снимаю.

– На Змеючьем гребне ты выглядел не хуже… Я хотел отправить тебя домой, привести себя в порядок, но это совершенно не требуется.

– Зачем?

– Мы едем во дворец Стоящего Свыше. На встречу с Государем. Стоящий Свыше перепуган, поэтому и позвал меня. Он почему-то думает, что мое присутствие добавит веса его словам.

– А разве не добавит? – усмехнулся Волчок.

– Государь не любит чудотворов.

Волчок остолбенел.

– Зачем вы мне это сказали? Хотите, чтобы я снова распустил слух по Хстову?

– За такой слух тебе отрежут язык, – посмеялся Красен. – Так что лучше помалкивай. Просто смотри и учись у тех, кто победит…

– Вы не сомневаетесь в победе чудотворов?

– Добро всегда побеждает, – с усмешкой ответил Красен. – И я еще не видел победителя, который объявил бы себя злом.

До встречи с Красеном Волчок считал чудотворов единым целым, а теперь задумался: возможно, они тоже соперничают между собой, как Огненный Сокол с третьим легатом, ищут продвижения по службе, имеют свои корыстные цели и интересы. Ведь Красен ведет игру в обход Явлена, например. Но в чем состоят его корыстные интересы, Волчок понять так и не смог.

Дворец Стоящего Свыше потряс его не столько немыслимой роскошью, сколько солнечными камнями, которые его освещали. Волчок был не единственным секретарем на этой встрече: со своим секретарем пришел третий легат, и трое писарей Стоящего Свыше уже ждали в огромной светлой зале. День выдался не просто пасмурным, а полутемным, сумеречным, и люстра под потолком сияла двумя десятками солнечных камней. Волчок сел за стол для писарей, в дальнем углу залы, – над столом тоже горели солнечные камни, отчего бумага казалась ослепительной и чуть желтоватой.

Красен, третий легат и Стоящий Свыше переговаривались вполголоса за круглым столом в центре залы и изредка поглядывали на дверь – Государя все не было. Впрочем, о его прибытии все догадались сразу: под окнами раздался цокот множества копыт – он прибыл верхом, в сопровождении тридцати всадников. Словно давал понять, что не видит в этой встрече ничего торжественного.

Не прошло и пяти минут, как два лакея распахнули широкие двойные двери в залу и Государь появился на пороге – как всегда, в белом, ослепительный, изящный, горделивый. За ним следовал первый легат армии. И Волчку показалось, что трепет перед Государем испытывает не он один: все секретари не просто поднялись, а вытянулись в струнку и уставились на Государя во все глаза. Из-за круглого стола поднялся только третий легат. Ни Красен, ни Стоящий Свыше не были подданными Государя и выказать почтения не сочли нужным. На пороге он задержался не дольше секунды и, позвякивая шпорами, быстрым и легким шагом проследовал к круглому столу. И, прежде чем сесть, свысока оглядел троих «противников». На губах его мелькнула удовлетворенная улыбка.

– Рад видеть присутствующих в добром здравии, – сказал он, усаживаясь. – И если вы ответите мне тем же, я вам не поверю.

– Государь… – кашлянул Стоящий Свыше, но тот его оборвал:

– Оставьте сладкие речи для проповедей простолюдинам. Я прекрасно знаю, кто отдает приказы гвардейцам. И если бы мне нужно было законное подтверждение очевидного, я бы получил признание Огненного Сокола за сутки. Засвидетельствованное моими дознавателями, судьями, писарями и даже вашими наблюдателями. Так ка́к, господа, хочет ли Храм покаяния Огненного Сокола на Дворцовой площади перед моими подданными? Нужно ли моим подданным – вашим прихожанам – знать о том, кто покушался на мою жизнь?

– Государь, – кашлянул третий легат и поднялся. – Произошло недоразумение. Ни я, ни Стоящий Свыше не подозревали о замыслах Огненного Сокола. И, разумеется, он будет отрицать свою вину…

Волчок усмехнулся: конечно, теперь во всем будет виноват Огненный Сокол. Государь же рассмеялся.

– Я знал, – сказал он. – Я знал, что ты подставишь своего лучшего человека при первой же возможности. Потому что лучшие люди всегда наступают на пятки тем, кто стоит на ступеньку выше. И лучше бы тебе забрать свои слова назад, иначе я арестую и тебя. А потом мои дознаватели спросят вас обоих, как было дело, и спросят как следует. Я уверен, Огненный Сокол окажется сильней.

– Я под защитой Храма, – пробормотал третий легат.

– Ты под защитой Храма до тех пор, пока выполняешь волю Храма. Но если покушение на меня было волей Храма, тогда и разговор будет совсем иным. Ты не Надзирающий и не мних, ты лишь состоишь на службе. Так же как Огненный Сокол. Итак, чей приказ выполнял Огненный Сокол? Твой или Стоящего Свыше? А?

– Он выполнял мой приказ… – неожиданно вступил в разговор Красен.

Глаза Государя полыхнули гневом. Он резко повернул голову в сторону чудотвора и впился в него взглядом. Волчок не видел лица Стоящего Свыше, тот сидел к нему спиной, но плечи его вдруг опустились, словно до этого он пребывал в напряжении, а теперь неожиданно расслабился.

– Вот как? Чудотворы приходят к нам из мира Добра, чтобы убивать? – процедил Государь сквозь зубы.

– Ты можешь объявить на Дворцовой площади о том, что чудотворы пытались тебя убить. А Надзирающие в храмах разъяснят твоим подданным, почему чудотворы хотели это сделать. Если же этого будет мало, Айда Очен с солнечным камнем в руках спустится в город на крылатой колеснице, чтобы подтвердить слова Надзирающих. – Красен говорил тихо, медленно, и только тут Волчок осознал, какой огромной властью обладает этот человек: он не только обращается на «ты» к Государю – он может угрожать ему смертью. Но зачем тогда было предупреждать его о покушении?

Государь не опустил глаза, только гнев в них сменился ненавистью, но вовсе не досадой.

– Если чудотворы смеют угрожать мне, их не будет на моей земле, – кинул он в лицо Красену, поднялся и быстрым шагом направился к двери.

– Мальчишка… – усмехнулся Красен.

Государь развернулся так поспешно, что шедший вслед за ним первый легат армии едва на него не налетел.

– Да, я еще молод. Мне хватит времени избавить мои земли от злых духов, отнимающих у людей сердца.

Волчку стоило усилий ничем не выдать ни удивления, ни… радости. Вот как. Государь знает, кто такие чудотворы!

Он снова пошел к двери, и Красену пришлось говорить ему в спину:

– Не с помощью же гражданской войны!

Государь не оглянулся. Волчок, глядя Государю вслед, поднялся вместе со всеми, когда распахнулась дверь. Нет, у Волчка и раньше не было сомнений в своей правоте, но ощущать за спиной силу государства совсем не то, что силу замка Чернокнижника. А слова Государя вселяли веру в победу. Веру, которой у Волчка никогда не было.

– Нет, это уму непостижимо… – выговорил Стоящий Свыше, когда захлопнулась дверь. – За такие слова я должен отлучить его от Храма…

– Не говорите ерунды, – проворчал Красен, поднимаясь. – Подумайте лучше, как дать ему понять, что Храм намного сильней его армии. Иначе он, чего доброго, в самом деле начнет войну.

– Если его не убедили слухи о новом оружии, что еще мы можем сделать? – развел руками третий легат.

– Значит, это были недостаточно убедительные слухи. Или он уверен, что этим оружием Храм не сможет воспользоваться. Или уже везет сталь из Дерта, а из Кины – хлопок. – Красен взглянул на Волчка: – Пойдем. Сегодня мне тут больше нечего делать.

Огненный Сокол покинул службу дознания Государя через два дня – не особенно помятым, но очень злым. Людей из его бригады по настоянию Храма перевели в башню Правосудия, поскольку речь шла о связи с колдунами, а этими делами ведал Особый легион. Красен пояснил Волчку, что это стало требованием Стоящего Свыше в ответ на доброхульство Государя. И Волчок, конечно, спросил, зачем Красен принял на себя ответственность за покушение, и тот неожиданно ответил, странно и по-доброму глядя Волчку в глаза:

– Чудотворам не нужна гражданская война в Млчане. А для этого надо удержать паритет между Государем и Храмом. Я дал козырь в руки Государю, я же его и отобрал.

– Но если бы Государя сменил его наследник, гражданской войны не случилось бы.

– Ну, знаешь… Нет человека – нет проблемы? Ты, наверное, не изучал историю. А это тебе было бы полезней, чем естествознание. Если ты в самом деле собрался учиться у победителей… Человек, даже Государь, ничего не решает. Есть объективная ситуация, которая требует разрешения. Люди появляются на политической арене не по воле случая, мир рождает их в тот самый момент, когда они более всего ему нужны. Это только кажется, что достаточно убить Государя. Но тогда Храм, ничем не сдерживаемый, приведет Млчану на край пропасти.

– Но разве чудотворы не всецело на стороне Храма? Верней, разве Храм не выполняет волю чудотворов? – переспросил Волчок.

– Думаешь, Огненному Соколу есть дело до воли чудотворов? Он спит и видит себя третьим легатом. Думаешь, Стоящему Свыше есть до этого дело? Нет, его заботит только долгая, спокойная и роскошная старость. Может, воля чудотворов волнует тебя? Может, тебя волнует, что происходит с твоим миром? С твоим, а не моим, заметь. Нет, ты учишься у победителей. И собственный домик в Хстове тебе дороже, чем… – Красен осекся и недоговорил.

А когда Огненный Сокол оказался на свободе, Красен сам предложил Волчку ночевать в его доме, но тот отказался. Оттягивать разговор с Огненным Соколом было бессмысленно – это только вызвало бы его подозрения. А в том, что этот разговор состоится, Волчок не сомневался.

Он задержался у Красена – тот, как и обещал, достал учебник естествознания и теперь диктовал Волчку перевод в пергаменную книгу. Учебник Славуша был лучше – понятней. Домой Волчок пришел около десяти вечера и застал в трактире Огненного Сокола. Мамонька суетилась вокруг его стола, и он поглядывал на нее со значением.

Волчок сел напротив Огненного Сокола, а мамонька отправилась на кухню, посетовав, что «мальчик» слишком долго задерживается на службе и ужинает так поздно.

– Рад видеть вас в добром здравии, – кивнул Волчок, не скрывая кислой мины.

– Я хотел позвать тебя в «Сыч и Сом», но потом подумал, что здесь кормят не хуже. Ладно, ладно, я знаю, что тебе это не нравится. Но я же не ужинаю здесь каждый вечер… А жаль. – Он оглянулся через плечо, прищелкнул языком и шепнул: – Хороша…

– У вас какое-то дело?

– Да. У меня дело. Я прочел твои отчеты за последние дни. Скажи мне честно, тебе их диктует Красен?

– Отчасти… – усмехнулся Волчок.

– Я этому не удивляюсь. А теперь расскажи мне, чего Красен не велел вставлять в отчет…

– Вчера он встречался с Государем и не хотел, чтобы об этом кто-то знал. Я не присутствовал на этой встрече, но знаю, что Красен хотел с ним помириться.

– А раньше? Удалось ли тебе узнать что-то, что Красен хотел от тебя скрыть?

– Если вы о покушении – нет, я ничего об этом не знал. Красен знал, теперь я уверен, но он ни с кем этого не обсуждал.

– Почему ты уверен, что он знал об этом заранее?

– Потому что он не удивился, когда это произошло.

– Вот как. И не удивился тому, что покушение провалилось?

– Над этим он посмеялся, но не обрадовался и не расстроился. Мне показалось, что он не знал о провале заранее, но ничего против него не имел.

– Посмеялся, значит… – Лицо Огненного Сокола перекосилось. – Скажи, а ты знаешь почерк секретаря третьего легата?

– Да, конечно. В канцелярии я часто работаю с его документами.

– А подделать его ты мог бы?

– Конечно. По памяти вряд ли, нужно иметь перед глазами образец. И не три слова, а страницу хотя бы.

Глупо было отказываться – все знают, что Волчок может подделать любой почерк. Значит, Огненный Сокол знает о записке Государю. И знает даже, чьим почерком она написана. После секретаря третьего легата Волчок будет следующим подозреваемым.

– Я воспользуюсь этим, если понадобится… – Огненный Сокол кивнул. Значит, подозревает. Он всегда и всех подозревает, а теперь у него гораздо больше причин подозревать именно Волчка. И, конечно, можно было воспользоваться любезным предложением Красена выдать его при случае, но Волчок посчитал, что случай пока не наступил.

А то, что он соврал Огненному Соколу, нестрашно. За это не обвинят в измене: Красен не только обладает властью, не только имеет бумагу, по которой его приказ может оспорить лишь Стоящий Свыше, – он чудотвор, почему бы простому гвардейцу не исполнить волю чудотвора из любви к Предвечному?

Мамонька поставила перед Волчком миску наваристого рассольника – он взялся за кусок хлеба, пристально глядя, чем она отвечает на взгляды Огненного Сокола. Лучше бы ей вообще на них не отвечать – чтобы не приваживать капитана Особого легиона в «Пескарь и Ерш». Волчок похолодел, представив, как Огненный Сокол заходит в трактир и видит Спаску на пороге кухни… А он ведь знает ее в лицо…

– Что смотришь недовольно? – улыбнулся Огненный Сокол, когда мамонька скрылась в кухне. – Жалко тебе? Или, может, ты ревнуешь?

– Она на мать мою похожа. Мне это… неприятно. Вы гвардеец, у вас власть – как она вам откажет?

– А с чего ты взял, что она мне откажет? Я что, мерзкий старикашка, по-твоему? И она не девица, чтоб ломаться.

Нет, мерзким старикашкой Огненный Сокол не был. Наоборот. Наверное, женщины за счастье почитали его внимание. Но Волчку почему-то казалось, что мамоньке он совсем не нравится.

– Уходите… – проворчал Волчок, потупившись.

– Что? – усмехнулся Огненный Сокол.

– Уходите. Мамонька не посмеет вас выгнать, потому что вы мне повредить можете.

– Ну-ну… А если я не уйду? Вот не захочу уйти и не уйду. – Огненный Сокол широко улыбнулся. – Что тогда ты будешь делать? За саблю схватишься? Давай! Я давно хотел посмотреть, что ты еще умеешь, кроме как красиво писать.

– Мне не победить вас саблей, и вы это знаете. Я могу лишь попросить – вы вольны выполнить мою просьбу, а вольны поступить по-своему. Но это мой дом, я здесь живу и еще раз говорю: уходите. Оставьте мамоньку в покое.

– Да ты никак сердишься? – Огненный Сокол рассмеялся. – Надо же, ты умеешь сердиться. А не боишься меня? Или думаешь, что дружба с чудотвором тебе поможет?

– Меня ценят и отличают, потому что я на брюхе не ползаю, и угождать любой ценой я вам не стану.

– Хорошо сказано. Но отвечу тебе по-дружески: это до тех пор, пока кто-нибудь не захочет посмотреть, как ты ползаешь на брюхе. А завтра тебе ой как понадобится дружба со мной. Только будет поздно. – Огненный Сокол поднялся, отодвинув тарелку.

– Ой, господин гвардеец, куда же вы! – ахнула мамонька ему вслед. – Еще ведь яблочки печеные… с медом…

Огненный Сокол вышел не оглянувшись. Мамонька подошла к двери, выглянула в щелку и только потом вернулась к столу. Ласково погладила Волчка по голове и сказала:

– Глупый, глупый мальчик…

– Мне показалось, он вам не нравится, – проворчал Волчок. – Я ошибся?

– Да не в этом дело. Если бы я хотела его привадить, я бы ему отказала.

– Не понял…

– Да что ж тут понимать… Твой Огненный Сокол получил бы, чего хотел, и забыл бы про меня. А не забыл бы – я бы его со службы каждый день встречать начала, он бы от меня по всему Хстову бегал… И уж к Мельничному ручью на выстрел бы не подошел. А теперь он снова явится. Пока своего не получит – не успокоится.

– Об этом я не подумал… – пробормотал Волчок.

Резюме отчета от 23 июня 427 года. Агентство В. Пущена

Предположение о том, что Слада Белен докладывал чудотворам о каждом шаге своего пациента Югры Горена (и не только его), полностью подтвердилось. Поскольку Белен очень опасается огласки этого факта, а также боится стать первым подозреваемым в убийстве, он легко дал согласие на сотрудничество с агентством. Узнав о денежном вознаграждении за сотрудничество, нуждающийся Белен дал показания с еще большей готовностью и откровенностью. Однако своих слов ни в суде, ни в каких-либо официальных инстанциях не подтвердит.

Значимые факты из показаний Белена:

1. Поскольку Югра Горен был неуравновешенным, а также пьющим человеком, задачей Белена было пресекать излишнюю его болтовню, отслеживать его повседневное психическое состояние и докладывать в службу эргономики обо всем, что ему становится известным о Горене.

2. Поддерживать миф о ничтожности предсказаний Горена и сейчас входит в задачи Белена, несмотря на то, что Тайничная башня не оплачивает ему этих услуг.

3. Медицинское заключение по делу Горена он писал под давлением чудотворов, на этот раз это была служба здоровья Славленской Тайничной башни.

4. Горен делал вид, что под воздействием алкоголя и наркотиков видит «откровения», и называл это «экстатическими практиками». Лишь последнее его «предсказание», возможно, действительно является галлюцинацией или псевдогаллюцинацией (дословно: «Горен допился до чертиков»).

5. Горен в самом деле страдал меланхолией, обусловленной не только алкогольной и наркоманической зависимостью, но и неизвестными Белену экзогенными факторами. Возможно, Горен действительно пытался медитировать, а экстатические практики энергоемки. В отличие от чудотворов, Горен практически не обладал способностью к получению энергии. Медитации истощали его организм, заставляли расходовать нервную энергию; алкоголь и опий служили стимуляторами, суррогатом энергии, получаемой чудотворами, – и все равно не могли ее полностью заменить.

Меланхолия и суицидная склонность Горена подтверждается независимыми экспертами-психиатрами на основании стихов, написанных Гореном незадолго до смерти:

Я держал у виска ледяной пистолет,

Ветер волосы мне беспощадно трепал.

У границы земли, у малиновых скал

Я стоял и смотрел, как сгорает рассвет.

Как запал. Как письмо на углях, навсегда.

Сердце билось – прощай, край свинцовой воды.

Север, может быть, это такая судьба,

Попрощаться с тобой и с собой – и уйти.

Не увижу, не вспомню, так просто, на раз…

Догорел – как и не был – вдали горизонт.

Я стоял на краю у малиновых скал

И смотрел, как сгорает последний восход[1].

6. Белен не знал (и в этом нет сомнений), в чем состояла научная работа Горена в Ковчене, но догадывался, что пристальное внимание чудотворов к Горену связано именно с ней.

7. За неделю до смерти Горен заговорил о ее предчувствии, но Белен отнес это на счет приступа меланхолии. Предчувствие его было столь сильным, что он переписал завещание.

8. Белен не может утверждать, явилась ли смерть Горена следствием параноидного (алкогольного) психоза или обусловлена чьей-то злой волей. И, несмотря ни на что, склоняется к версии психоза.

[1] Перевод Натальи Каравановой.

19–26 июня 427 года от н.э.с.

Инда стоял на краю обитаемого мира и смотрел на извержение вулкана. Белый дым ветры бросали на свод, рвали в клочья, но не могли разогнать: густыми клубами дым поднимался в небо и превращался в тучи, которые щетинились множеством молний. Трещина плевалась кипящим камнем, и фейерверками разлетались по сторонам огненные брызги. Вулкан грохотал подземными взрывами – торил дорогу под свод. И в его оглушительном рокоте Инда услышал отчетливое: «Я иду». Земля дрожала под ногами – это перед сокрушительной силой подземного огня трепетал Обитаемый мир.

«Я иду», – выл ветер, бьющийся в свод. «Я иду», – ворчал небесный гром. Неживое нечто говорило с Индой на языке, понятном без слов. Внерубежье не желало ложиться на графики гладких функций, оно наскакивало на свод разъяренным зверем. Оно собирало силы перед каждым броском, не распыляло и не растрачивало энергию понапрасну – било точно в одно место, как молоток по пробойнику. Словно было разумным существом.

И жалко смотрелась рядом с ним мощь всех аккумуляторных подстанций Обитаемого мира, и свод казался яичной скорлупой. И смешно было говорить об экономии на уличном освещении, даже об остановке заводов смешно было говорить.

Не плюй против ветра – рано или поздно плевок вернется тебе в лицо. Сила Внерубежья – это энергия чудотворов, накопленная веками, а не неведомые стихии, вдруг ополчившиеся на людей. Да, сегодня пробитую брешь можно будет залатать. Ненадолго. Расчет усиления поля показал Инде вполне приемлемые (для совета при Гроссмейстере) цифры, но Инда не зря приехал на метеостанцию – этот расчет ничего не стоил перед подземными взрывами и исторгаемой из чрева земли магмой. Перед тем, что шевелилось и рокотало у Инды под ногами. Как заложить в прогноз броски разъяренного зверя? Чем объяснить высокую вероятность направленных ударов по своду? Как доказать, что следующий удар придется именно в самое слабое место? Нет в теоретическом мистицизме стройной теории о разумности сил природы. Да и нет у нее разума – есть какой-то высший закон, сродни «где тонко, там и рвется». Есть стремление к равновесию, и наступающий на свод мир лишь ищет короткие к равновесию пути. И он их найдет.

Кто знает, может, Важан создал своего Вечного Бродягу, повинуясь этому высшему закону? Может, этот высший закон породил восьмиглавое чудовище, пришедшее из Исподнего мира?

И тут Инда впервые подумал о том, что по высшему закону создана еще одна вещь: фотонный усилитель. Как последняя капля, как грановая гирька, брошенная на весы, – и чаша стремительно несется вниз, в пропасть. Вещь, которая за час работы потребляет энергии больше, чем все славленские заводы за сутки. Потребляет энергию чудотворов – и выбрасывает отработанную энергию во Внерубежье, питает разъяренного зверя, дает ему силы на новые и новые броски. Система с положительной обратной связью… И чем больше энергии потребляет свод, тем сильней удары молотком по пробойнику.

Инда вернулся на метеостанцию далеко за полночь, но не смог уснуть – до утра просидел, выдумывая убедительные пояснения подогнанному к своим ощущениям расчету, подбирая коэффициенты и обоснования под них. К сожалению, нельзя было приложить к расчету содрогания земли под метеостанцией и ужас перед рекой кипящего камня. Когда дикий охотник строил ловушку для пещерного медведя, он не рассчитывал толщину ее стен – и без расчетов видел, какую стену медведь снесет, а какая перед ним устоит. Так и Инда знал, на сколько надо усилить поле свода, чтобы разъяренный зверь Внерубежья его не пробил. Но кто бы в это поверил?

Цифры, которые он утром отправил в Афран, вызвали панику и скандал. На метеостанцию тут же были посланы пять профессоров Эланской школы ортодоксального мистицизма, а Инде было приказано явиться в Афранскую Тайничную башню. Он выехал с метеостанции в Брезен, где его ждал магнитовоз с единственным прицепленным вагоном (и Длана Вотан, тоже направлявшийся в Афран). И летел этот магнитовоз в Эланию без единой остановки, весело посвистывая на станциях, – семафоры давали ему зеленую улицу. Вместо положенных двух суток дорога заняла тридцать часов – Инда успел выспаться и подготовить доклад к встрече с советом. Вотан не вылезал из своего купе и Инде не мешал.

Афранская Тайничная башня, в отличие от Славленской, была выстроена совсем недавно – белая, сияющая стеклами, она стояла на Тигровом мысе, далеко выдающемся в море. На ее верхней площадке по ночам сиял маяк – впрочем, и ее освещенные окна, и прожектора подсветки, и белоснежные стены сами могли служить маяком. Инда прибыл в Афран поздно вечером и понял, как быстро отвык от эланских ночей. Самое чудное время, которое он хотел провести в Славлене, – светлые ночи – ему снова придется встретить на юге, где солнце уходит за горы: раз – и нет его…

Инда надеялся на доклад для тригинтумвирата, но к его приезду собрали центумвират, и никого не возмутило, что заседание началось за час до полуночи. Инда всегда считал собрания центумвирата напрасной тратой времени, он давно проверил известную истину: более семи человек не в состоянии выработать никакого решения, если оно заранее не подготовлено. Это две головы лучше одной – а восемь голов хуже семи. Что уж говорить о ста! Неожиданно Инду посетила мысль о восьмиглавом чудовище: почему восемь голов, а не семь? Наверное, в этом есть какая-то хитрость, какая-то причина.

Присутствие на заседании мозговеда Вотана подтверждало уверенность в бесполезности этого сборища: речь идет о прикладном мистицизме – что в этом может понимать доктор медицины? Из каких соображений он будет голосовать?

Делая доклад, Инда понял, что решение уже подготовлено, подготовлено децемвиратом, времени на это было достаточно. И его аргументы тут никому не нужны. Пять профессоров на метеостанции подтвердят это решение цифрами. Однако центумвират выслушал его внимательно. Тогда Инда еще не знал, что за трое суток до его приезда здесь слушали аналогичный доклад о наступлении Внерубежья на свод в Исиде.

То, что Инда говорил, подрывало основы экономики. По его расчету, сокращение расхода энергии к началу следующего года должно было составить более тридцати процентов, и, конечно, одним уличным освещением дело бы не обошлось. Не о режиме экономии шла речь – о сворачивании мощностей крупных предприятий.

Инда, в отличие от людей, далеких от власти, никогда не считал своих руководителей глупей самого себя. И в сказки о неосведомленности Гроссмейстера не верил. Это обыватели хорошо знают, как управлять государством (а то и миром), потому что видят не дальше собственного носа. Свою миссию Инда считал состоящей как раз в том, чтобы передавать необходимую для принятия верных решений информацию, и обычно к нему прислушивались. Но не теперь.

– Для перестраховки цифра слишком большая, – изрек после доклада Гроссмейстер. – В данном случае мы не можем позволить себе такой запас прочности свода.

– Я исходил из правила «трех сигм», – пожал плечами Инда. «Три сигмы» были только жалким оправданием его подогнанного расчета.

– Что если мы пока попробуем разделить эти цифры на три? – улыбнулся Гроссмейстер.

Что Инде было ему ответить? Что следующий прыжок разъяренного зверя пробьет свод и лава польется в Беспросветный лес? Что это решение – лишь первый шаг в отступлении Обитаемого мира под напором Внерубежья? Что тридцать процентов – это только начало, жалкая отсрочка? Рассказать об островках живого, накрытых остатками силовых полей, в которые бьются смерчи и плюет лава?

– На два, не более… – поспешил сказать Инда. – А лучше на полтора.

Да, у центумвирата уже было готовое решение. Пожалуй, из всех решений – самое недальновидное: сокращение площади свода. Вместо того чтобы погасить солнечные камни и остановить магнитные, вместо того чтобы признать крах и надвигающуюся катастрофу…

Инда голосовал против. Он не стал докладывать о проверке расчетов сказочника-оборотня, о вероятности гражданской войны в Исподнем мире, результатом которой станет сокращение притока энергии, – что толку? Если у чудотворов больше нет стратегической цели, а есть только тактические задачи – продержаться на плаву как можно дольше, – о чем говорить?

Вотан, словно в насмешку, голосовал за. Инде показалось, что мозговед сделал это со странным злорадством – отомстил за нежелание Инды поберечь Прату Сребряна? Вряд ли. Вотан не мальчишка, чтобы так несерьезно сводить личные счеты (или просто радоваться чужой неудаче). Не найдя убедительных объяснений злорадству Вотана, Инда опять насторожился, ощутил тревогу – и азарт. Впрочем, ему было некогда подумать об этом хорошенько, его больше занимало противостояние Внерубежью, чем мозговеду Вотану.

Он даже выступил перед центумвиратом еще раз, попытался объяснить, что это не временные трудности, что ситуация выходит из-под контроля в результате закономерности, а не случайности. Он показал прогнозный график: через год, самое позднее полтора, проблема встанет с той же актуальностью. Он сказал о том, что совет прячет голову в песок, что нужна продуманная стратегия выхода из кризиса, а не полумеры и затыкание дыр. Впрочем, любая продуманная стратегия привела бы к одному и тому же: клочки живой земли под остатками силовых полей. Через десять лет, через сто – какая разница?

Центумвират все равно принял решение большинством голосов, но под воздействием аргументов Инды добавил к задачам подготовку к эвакуации населения в случае неожиданного прорыва свода и строительство дополнительных защитных сооружений.

Утром Инда встретился со своим непосредственным руководителем, знаменитым афранским профессором, консультантом децемвирата, но не нашел понимания: профессор был слишком стар, чтобы мыслить немного смелее. Инде показалось, что тот кривит душой, когда строит оптимистичные прогнозы. Профессор стоял на первой ступени посвящения и пояснял свой оптимизм тем, что у Инды недостаточно информации. Впрочем, он никогда не ставил Инде в вину избыток интуитивных решений.

Профессор сообщил по секрету, что за блестящую работу с Йокой Йеленом Инду собираются включить в состав тригинтумвирата, перевести в консультанты децемвирата и поставить на первую ступень посвящения. Инда не удивился: это было закономерно. Если Афран призна́ет Йоку Йелена Врагом, гомункулом с неограниченной емкостью, то работать с ним придется человеку первой ступени посвящения. А коней на переправе не меняют.

Не успокоившись решением центумвирата, Инда посетил архив Афранской Тайничной башни в надежде найти подтверждение своим прогнозам, стекавшимся в Афран из других мест. Нашел любопытный отчет из Исида, представленный центумвирату накануне.

На следующий день Инда удостоился аудиенции у Гроссмейстера (который был доволен его деятельностью в Славлене и намекал на скорое повышение), пообедал в кругу семьи, искупался в море и поехал назад, в Брезен, а оттуда – в Магнитный, наблюдать за работами по усилению поля и подготовкой к сжатию свода. По сути, за уничтожением Магнитного и его рудников.

Резюме отчета от 24 июня 427 года. Агентство В. Пущена

Известные друзьям и близким предсказания Югры Горена:

1. Предсказание собственной смерти в огненной реке.

2. Предсказание падения свода (описание очень похоже на второе Откровение Танграуса, за исключением чудовища, – по мнению Горена, никакого чудовища не будет).

3. Предсказание смерти сына в огненной реке.

4. Описание внешности Врага (ни по одному пункту не совпадает с внешностью Врага, выявленного думской комиссией).

5. Предсказание закрытия рудников в г. Магнитном и необходимости заранее поменять поставщиков сырья (не сбылось).

6. Предсказание массового появления призраков в Славлене в апреле 422 года, об их свободном проникновении сквозь заслон прожекторов (не сбылось за исключением четырех случаев, в которых от нападения призраков в ту ночь пострадали люди). Это одно из первых «откровений» Горена.

7. Предсказание наводнения в Брезене, поворота вспять течения Лудоны (не сбылось).

8. Утверждение, что свод рухнет по воле юной девушки, а не по сценарию второго Откровения Танграуса (последнее «откровение», полученное в состоянии алкогольного психоза).

Таким образом, лишь одно из известных предсказаний Югры Горена можно считать частично сбывшимся – предсказание его собственной смерти. Учитывая, что в этом случае имело место самоубийство, весомость факта предсказания вызывает сомнения.

Яга Изветен и его старший сын были уличены сотрудниками агентства в незаконном оказании медицинской помощи несовершеннолетнему, что грозит им не только штрафом, но и уголовным судом. Под давлением от них удалось получить адрес, по которому проживает Ждана Изветен.

25–26 июня 427 года от н.э.с.

Йоку подняли вместе со всеми, в шесть утра, но никто его не тронул; зато день на болоте тянулся бесконечно, и Йоке казалось, что он никогда еще так не уставал. Только есть почему-то не хотелось совсем. Он еще продолжал ждать наказания на вечерней поверке, но перед ужином к ним в спальню зашел Вага.

Йока валялся на кровати, накрыв голову подушкой – чтобы никого не видеть. Его тяготило отсутствие своей комнаты, ему хотелось иногда побыть одному: он устал все время находиться на виду у всех.

– Тебя ночью возили за свод? – Вага присел на корточки возле кровати Йоки.

– Да, – ответил тот.

– Что там произошло? За что тебе разбили лицо?

– Я не стал сбрасывать энергию в Исподний мир. – Можно было бы сказать это с гордостью, но Йоке было слишком стыдно за то, что он передумал, пожалел о сделанном – испугался.

И Вага, наверное, понял это.

– Их нельзя бояться, Йелен. Иначе они превратят тебя в мразь. Я не знаю, как тебе это объяснить… Как научить… Теперь они будут тебя ломать, запугивать – всеми правдами и неправдами. Они будут провоцировать тебя – у них такой метод. Старайся не поддаваться на провокации, а мы тебя прикроем, если получится. И пойми ты… Не поддаваться на провокации и бояться – разные вещи.

А на вечерней поверке в первый раз появился Мечен, и Йоке сразу пришло в голову, что это и есть та самая провокация. Предстать перед профессором раздавленным и перепуганным Йока не мог: после того, что было между ними на метеостанции, даже опустить взгляд и то означало признать свое полное поражение. Заметив фигуру Мечена еще от выхода из барака, Йока вместо страха ощутил злой азарт – и развернул плечи, перестал озираться вокруг исподлобья. Зеркалами воспитанников не баловали, и теперь его заботило, не видно ли на его лице следов ночных слез.

Мечен же лишь скользнул взглядом по первому ряду строя, ни на миг не задержав его на лице Йоки, словно не заметил, не узнал его, в то время как Йока уже приготовился бесстрашно не опустить глаза.

Директора колонии, казалось, интересовало совсем другое: он пристально смотрел в ноги воспитанников, и Йока сперва думал, что тот ищет изъян в строю, но выяснилось, что он проверяет чистоту ботинок. За чистотой одежды и постельного белья следили девочки, работавшие в прачечной, а вот чистка обуви была на совести каждого. Йока, привыкший к начищенным до блеска ботинкам, и без проверок сдувал с тяжелых потертых башмаков каждую пылинку и тщательно мыл сапоги, в которых работал на болоте, чем удивлял не только воспитателей, но и ребят.

В колонии много внимания уделяли санитарии, и неслучайно: любую проверку в первую очередь заботило, нет ли у воспитанников вшей, из свежих ли продуктов им готовят пищу, чисто ли в спальнях, на кухне, в душевых, умывальных и туалетах. Йоке же чистота колонии не казалась столь идеальной, он привык к другому. Деревянный пол барака, сколько ни скреби, не отмоешь до блеска паркета; с крашеных стен, сколько ни три тряпкой, не сотрешь потеки краски и выцветшие на солнце пятна; выгребную яму не заставишь благоухать, сколько ни сыпь вокруг хлорной извести, жестяные раковины не будут блестеть, даже если натирать их зубной щеткой, а земляной плац останется пыльным, сколько ни поливай его водой из леек. Йока никогда не думал, что так болезненно любит чистоту. И в работе для него сущим кошмаром было надевать на себя грязную, пропахшую потом и болотной тиной робу с заскорузлыми рукавами и брезентовые штаны, с которых утром осыпа́лся засохший торф, стоило их встряхнуть. Если бы ему позволили, он бы стирал рабочую одежду каждый вечер, лишь бы утром эта грязь не касалась его кожи. А особенно мерзким было ощущение грязи под ногтями – напоминало бесконечный скрип железа по стеклу, от него по спине бежали мурашки.

Мечен остановил взгляд на одном из новеньких, попавших в колонию вместе с Йокой, но в другую группу.

– Два шага из строя. – Профессор нисколько не напоминал того подобострастного, виновато улыбающегося чудотворам подчиненного: здесь он был директором, и даже чудотворы-охранники посматривали на него с уважением.

Раньше Йока не задумывался о том, что среди чудотворов тоже есть начальники и подчиненные, все они казались ему равными, тем более что никаких знаков отличия их форма не предусматривала. И в колонии они держались немного особняком от мрачунов, вроде как не подчинялись воспитателям напрямую, но эта отстраненность пугала еще больше: если воспитатель делал замечание, то чудотвор обычно бил молча, не утруждая себя объяснениями, словно был безмолвным, но вовсе не бездумным орудием воспитателя. Не воспитатель указывал чудотвору, что делать, – чудотвор решал сам, наказать или нет, и если наказать, то насколько сильно. Йоке, конечно, объяснили, что мрачуны сами никогда не наказывают воспитанников только потому, что опасаются непроизвольного выброса энергии, это одно из правил безопасности, но от этого их молчаливые орудия – чудотворы – вызывали ужас ничуть не меньший. Голова сама уползала в плечи, когда чудотвор проходил мимо. За неделю Йока научился их бояться.

И теперь мрачуну Мечену достаточно было сказать два слова, чтобы к шагнувшему из строя парню подошел чудотвор и наотмашь ударил ремнем по лицу – тот упал на колени и прикрыл руками голову. Йока вздрогнул и зажмурился – он не успел к этому привыкнуть, и старался не смотреть в их сторону, и прикрывал глаза: чужой страх перед следующим ударом витал над плацем, все знали, что этого удара не будет, и парень напрасно сидит на земле и боится подняться, и это тоже наказание – бояться на глазах у всех, ощущать, что твое место – в пыли на коленях. Йоку пугала не столько боль, сколько невозможность сохранить лицо, невозможность доказать, что ты плевать хотел на их наказания. Как легко это давалось ему в Академической школе, где наказания были предметом гордости и поводом для соревнований!

Чудотвор поднял парня с земли унизительным пинком, а у того по губе стекала капля крови и на глазах чернотой наливался широкий рубец через всю щеку. Йока не хотел на него смотреть, потому что не мог не примерять этого на себя. Он на минуту даже забыл о присутствии Мечена, зато вспомнил о том, как проревел всю ночь, – от страха перед неминуемым наказанием. Но профессор сам напомнил о себе – короткой речью о скором прибытии в колонию ее куратора, господина Страстана. И Йока даже усмехнулся углом губ, вспоминая кобру и ужас на лице куратора колонии. Змай не мог умереть! Он вернется и отомстит им всем! И мрачуны-воспитатели, и чудотворы сами будут ползать на коленях от страха! Сами будут ползать! От этой сладкой мысли слезы едва не выступили на глазах, Йока сжал зубы, сглотнул и посмотрел на Мечена со всем возможным презрением. Да что Змай – Йока и сам может размазать директора колонии по стенке, навсегда отправить в клинику доктора Грачена: пускать слюни и ходить под себя. Странно только, что между Йокой и профессором всегда оказывался кто-то из чудотворов… Словно они читали его мысли…

Во время переклички Мечен лишь коротко взглянул на Йоку, когда дошел черед до его фамилии, не удостоив ответом взгляд, полный ненависти и презрения. Зато остановил воспитателя на фамилии «Мален».

– Мален, два шага вперед, – велел он словно нехотя.

Йока напрягся: Мален стоял в строю достаточно далеко, потому что строили ребят по росту, а он был невысок. Но ни один из чудотворов не направлялся в его сторону, и Йока немного успокоился. Вряд ли Мален всерьез воспринял клятву, данную ему Йокой, но Йока-то помнил о ней хорошо. Давая клятву, он еще не понимал, насколько она была легкомысленной и невыполнимой, и теперь с ужасом ждал мига, когда ее придется выполнять. И иногда сомневался в собственной смелости.

– Ты переведен к нам из Лицея искусств? – начал Мечен, смерив взглядом щуплую фигурку Малена.

– Да, – без страха ответил тот, и Йока подумал, что Мален верит в его заступничество, поэтому и не боится директора колонии.

– И что же за «литературные чтения» ты устраиваешь в бараке каждый вечер? – Слова «литературные чтения» профессор произнес брезгливо поморщившись, презрительно.

– Я читаю ребятам свою книгу о подвигах Ламиктандра, – нисколько не смутившись, громко ответил Мален. Тишина на плацу, и без того полная, стала вдруг осязаемой, невыносимой – словно все разом затаили дыхание – вместе с Йокой.

– Ты знаешь о том, что в колонии запрещено чтение книг, не прошедших цензуру? – Мечен говорил не повышая голоса, в его словах было, скорей, что-то приторно-сладкое, нежели угрожающее.

Малена эта сладость в голосе нисколько не смутила:

– Я готов представить свою рукопись для цензуры, в ней нет и не может быть ничего запрещенного. Я пишу познавательную книгу о герое, на примере которого должен учиться каждый подросток.

– В Брезенской колонии нет героев, Мален, которых следует вдохновлять подвигами Ламиктандра. Это во-первых. Во-вторых, никакая цензура не будет ковыряться в твоей рукописи. Я уже видел одну твою книгу, и мне этого вполне достаточно, чтобы сделать выводы о содержании твоего творчества. Рукопись ты после поверки передашь своему воспитателю, и впредь я запрещаю тебе не только читать свои опусы вслух, но и вообще что-либо писать. Кроме того, с завтрашнего дня ты переходишь с работ третьей степени тяжести на вторую. Все ясно?

Конечно, мрачуны – это опасные животные, зачем им знать о подвигах Ламиктандра? Они должны бояться и ползать в пыли на коленях, а не мечтать о подвигах. Они должны быть такими же ничтожествами, как Мечен, должны учиться пресмыкаться перед чудотворами, и вовсе не герои должны служить им примером. Йока глубоко вдохнул, раздувая ноздри. «Я могу размазать его по стенке», – мелькнуло в голове.

– Мален, я не слышу. Все ли тебе ясно?

Голос Малена прозвучал чересчур звонко:

– Да.

И Йока понял, что тот плачет. Потому что не было для Малена ничего дороже его рукописи. И если Мечен хотел заставить Малена плакать, то он сделал это еще верней, чем если бы избил его ремнем.

«Я могу размазать его по стенке», – снова подумал Йока. Значит, в Брезенской колонии нет героев? Значит, только бояться и плакать? А ведь Мален думал о нем, когда писал про Ламиктандра…

– Вы не смеете это делать! – выкрикнул Йока и хотел, чтобы это прозвучало угрожающе. – Вы сами – ничтожество, трусливое ничтожество!

Мален оглянулся на миг, и кроме слез в его глазах мелькнуло отчаянье. Не благодарность, не восхищение – страх.

– Вот видишь, Мален, на что вдохновляет воспитанников пример Ламиктандра? – Мечен удостоил Йоку пристальным взглядом. – На нарушение дисциплины и оскорбление воспитателей. Этого ли ты хотел добиться? Йелен, два шага из строя.

Но когда в его сторону двинулся чудотвор, Йока не почувствовал страха – только ненависть.

– Я гораздо сильней вас, профессор, – успел сказать Йока, выходя вперед. – И если вы это сделаете, я убью вас, я обещаю.

Он очень быстро пожалел о сказанном. Он не ожидал, насколько быстро станет об этом жалеть. Его свалили на землю одним ударом в лицо и били втроем, долго и так больно, что Йока кричал и звал маму. Он не мог себе представить, что на свете бывает такая боль, ради избавления от которой готов на любое унижение и даже на предательство. И если бы жалобный вой он мог сложить в слова, то просил бы прощения. И ему не было дела до того, что на него смотрит вся колония, и девочки, и Мален… И Мечен.

И даже когда все кончилось, в голове была только одна мысль: только бы это не началось снова. Рыдания судорогой пробегали по телу, Йока не мог толком вдохнуть, чтобы громкий многократный всхлип не вырвался наружу.

– Поднимайся. – Пинок под ребра не унизил его, а напугал. Он побоялся не встать. И поднявшись, ощутил себя полным ничтожеством – трясущимся, сопливым ничтожеством, перепачканным в земле и в крови, в изорванной ремнями одежде, с разъезжающимися в стороны губами. И мысль о том, что он может размазать Мечена по стенке, уже не казалась ему столь интересной – он постарался ее забыть, чтобы никто из чудотворов не решил, что такое может прийти ему в голову.

Добил Йоку взгляд Малена: полный жалости, ужаса и – восхищения. Меньше всего в эту минуту ему хотелось, чтобы Мален писал о нем книгу… Потому что теперь никакая сила, никакая ненависть не заставила бы Йоку повторить этот «подвиг». А это значит… Важан был прав: если казнь почетна, то наказание унизительно. Йока думал, что заслуживает казни, а в результате… Пожалуй, за всю жизнь он не испытывал более искреннего раскаянья.

На этот раз Мечен смотрел на него долго и пристально. Нет, на его лице не было злорадства, только высокомерие.

– Сутки карцера. На первый раз, – изрек профессор и отвернулся.

Один из чудотворов подхватил Йоку под руку и потащил за собой, а Йока спотыкался и едва не падал: у него кружилась голова и дрожали колени. Теперь он отчетливо ощущал взгляды всей колонии и готов был провалиться сквозь землю, лишь бы на него никто не смотрел. Потому что его волокли, словно нашкодившего щенка. Впрочем, он и чувствовал себя скорей нашкодившим щенком, чем героем вроде Ламиктандра.

Перед карцером его раздели донага, а когда он замер на входе в темное помещение, толкнули вперед, отчего Йока споткнулся о порог и растянулся во весь рост. Дверь с лязгом захлопнулась, и он вначале решил, что ослеп от удара об пол: в карцере было совершенно, абсолютно темно. Так темно, что не ощущалось разницы, открыты глаза или закрыты. Паника криком подкатила к горлу, и Йока едва не кинулся обратно к двери – стучать, звать на помощь! – пока не сообразил, что у него с глазами все в порядке. Впрочем, это не прибавило ему оптимизма, и падение на пороге показалось донельзя обидным, несправедливым и стало последней каплей: Йока думал, что ни за что бы не упал, если бы его не толкнули, что он нисколько не виноват в этом, и не заслужил этого, и… Страх и стыд уступили место всепоглощающей жалости к себе, и он расплакался, лежа на полу, чувствуя себя слабым, беззащитным, избитым и измученным ребенком. И думать так было сладко и легко, и оправдания находились без труда, и все вокруг были виноваты – кроме него самого.

Однако стоило только подумать о том, что его всхлипы услышат снаружи, как слезы высохли сами собой. Йока с минуту лежал молча, пытаясь понять, есть кто-нибудь за дверью или нет. Слезы ненадолго принесли облегчение, но сменились тупой апатией без мыслей в голове. А потом сквозь апатию стали потихоньку просачиваться боль и холод. И давящий страх перед темнотой.

Металлический пол карцера был покрыт гладкими выпуклыми пупырышками. Йока попытался подняться – и все ссадины, все налившиеся кровью рубцы отозвались тягучей, муторной болью. И боль не вызвала жалости к себе, напротив, напомнила о собственном вое на плацу, и теперь Йока подумал об этом, обмерев от стыда.

Сжаться в комок – и забыть, забыть! Не вспоминать, не думать! Мысли были столь невыносимыми, что он застонал и обхватил виски руками. Как после этого жить? Как после этого выйти из карцера и смотреть в глаза ребятам? Как показаться перед Меченом? Да, ребята не станут смеяться в открытую – это не Академическая школа. Да, Вага Вратан давно всем объяснил, что люди бывают разные, что не надо стыдиться слез. Но ведь теперь понятно, что из всех разных людей он – Вечный Бродяга, на которого приходят посмотреть, которого стремятся «потрогать», – оказался едва ли не самым слабым и трусливым. Что стоили его «героические» слова, когда он и представить себе не мог, что за этим последует? Даже Мален и тот не испугался, он так и сказал: больно, но не страшно. И, зная, как это больно, Мален не боялся, отвечая Мечену. А то, что Йока испугался, видели все. Видели, как он трясся и ревел… Слышали, как он кричал «мамочка».

Темнота выдавливала глаза.

Ясна Йеленка – вовсе не его мамочка. Его родила росомаха, в лесу возле каменной пещеры. Безобразная сумасшедшая старуха ножом распорола ее чрево… Он – сын росомахи, Вечный Бродяга, самый сильный мрачун на свете. Йока сел, морщась и подвывая от боли, и ощупал близкую стенку: она тоже была металлической и пупырчатой, как и пол. Он очень удивился, когда обнаружил, что до противоположной стены можно достать рукой: карцер шириной был чуть больше двух локтей. Почти как гроб.

Йока вспомнил насмешливые слова парня из старшей группы о том, что в карцере потолок не опускается на голову, и тут же подумал о толстенном каменном перекрытии над полуподвалом. Камню ничего не стоит расплющить жесть, из которой сделан этот гроб… Йока слишком хорошо представил, какая тяжесть нависает над его головой, – это было так же, как если посмотреть вниз, находясь на высоте: паника сделала ватными руки и ноги.

Женщину на увитом цветами портрете в комнате Цапы звали Мирна Гнесенка. И она была очень – если не сказать «сказочно» – красива. Когда она умирала, она не знала, что Йоку отдадут Йеленам. Она не знала, что ему каждый день и час придется добиваться любви Ясны Йеленки, выцарапывать эту любовь едва ли не силой. Она не знала, иначе она бы не бросила его на произвол судьбы. Иначе бы она сама родила его и любила, и он был бы обыкновенным мальчиком, но она бы любила его просто так, ни за что. Она бы придумывала вместе с ним его вензель, как мать Малена. И он мог бы рассказывать ей обо всем, что его мучает, и она бы понимала его и всегда была на его стороне.

Она умерла, чтобы он стал Вечным Бродягой и прорвал границу миров. Почему? Человек не может отдать свою жизнь просто так, ни за что. Если человек готов за что-то умереть, значит, он уверен в своей правоте. Змай тоже готов был умереть, защищая его. Но Змай сражается за свой мир, а Важан? Важан не задумываясь прикрыл Йоку от луча фотонного усилителя. И сказал, что цели человека должны лежать за пределами его жизни, только тогда жизнь имеет смысл. Неужели причина только в том, чтобы власть принадлежала мрачунам, а не чудотворам? Или Важана заботят такие вещи, как справедливость? Йока сомневался в этом – профессор представлялся ему слишком циничным, чтобы бороться за какую-то там справедливость. Надо будет обязательно спросить его об этом при случае… Если он будет, этот случай.

Стены и потолок вытягивали тепло, и вскоре к ноющей боли добавился озноб. Йока обхватил руками колени и уткнулся в них лицом. Ему казалось, что прошло уже много часов, никак не меньше двадцати, но в карцер – верней, в полуподвал – снаружи не проникало никаких звуков. И если темнота выдавливала глаза, то тишина тонким звенящим обручем стискивала голову. Иногда казалось, что этот обруч впивается в кожу, прорезает ее, и кровь течет по вискам, – Йока трогал голову и находил ссадину над виском, оставленную железными заклепками ремня. Пальцы гнулись плохо – на них запеклась кровь, и распухли они слишком сильно. Впрочем, не будет ничего удивительного, если выяснится, что они сломаны: каждый удар ремнем был ничуть не слабей, чем удар Важана указкой. Только, похоже, доктор Сватан не явится сюда, чтобы освободить его от школы на несколько дней, – «пока не прекратятся ночные боли»… Смешно… Йока не видел, чтобы из-за наказания кого-то освободили от работы больше чем на один день.

А потолок упрямо опускался на голову – правда, очень медленно и пока почти незаметно. Йока что-то читал о боязни замкнутых помещений, но эта боязнь тогда казалась ему смешной – как все болезни, которые лечат у доктора Грачена. И… вовсе не похоже это было на болезнь, потому что тяжелое перекрытие на самом деле могло осесть на потолок карцера и смять его стены.

Есть не хотелось, и было не до сна, хотя Вага говорил, что в карцере можно отлично выспаться. Йока перебрался в угол и снова уткнулся лбом в колени. А если сутки уже давно закончились, а про него забыли? Может быть, пока он был в карцере, на колонию напал Змай, перебил всех чудотворов и освободил ребят. А его просто не нашел… Что делать тогда? Может быть, надо постучать, позвать на помощь?

Мысли путались, холод ощущался уже не так остро, а если долго не двигаться, то пропадала и боль. Йока хотел подумать о чем-нибудь хорошем и начинал мечтать о появлении Змая, но мысли вновь и вновь сползали в стороны. Либо думалось об опускавшемся потолке – от этого по спине бежали мурашки и пересыхало во рту, – либо о происшедшем на поверке. И, вспоминая об этом, Йока уже не хотел, чтобы Змай освободил колонию непременно сегодня, потому что тогда ему расскажут о наказании – несомненно с сочувствующими вздохами. Пусть бы прошло какое-то время… Все забудут об этом… Рано или поздно забудут. Но не на следующий день. Лучше бы его оставили в карцере на неделю…

Ему снился кошмар – правдоподобный и осязаемый; он понимал, что спит и надо проснуться, но не мог разомкнуть веки. Потолок медленно опускался ему на голову, как ползун гидравлического пресса, и между полом и потолком оставалось все меньше места. Йока упирался в него руками изо всех сил, надеясь замедлить движение, но пресс легко сминал его сопротивление. Ноги подгибались, и от напряжения из ссадин сочилась сукровица – а то и кровь. А потолок уже касался макушки, и выпрямиться во весь рост не получалось… Йока хотел кричать, звать на помощь, но из горла шел лишь жалкий сип…

Несколько раз ему казалось, что он проснулся, открыл глаза, но это было самообманом, потому что потолок продолжал давить на руки и касаться макушки. Кошмар продолжался бесконечно, шел по кругу, Йока обливался холодным потом и чувствовал боль в распухших пальцах, упиравшихся в пупырчатую жесть, и тяжесть в согнувшихся от напряжения коленях, и прикосновение холодного металла к голове, и ломоту придавленной шеи…

Его разбудила судорога – от холода свело ногу. Йока скрючившись лежал поперек карцера, руками и ногами упираясь в стены. Тело затекло, и боль от первого же движения оглушила его сильнее судороги. Он раздумал растирать мышцу и просто потянул носок на себя – ногу отпустило, но боль во всем теле пульсировала, стучала в уши и останавливала дыхание. Наверное, нужно было двигаться, чтобы она успокоилась, – Йоке не раз случалось просыпаться утром после драки или чересчур интенсивной тренировки…

В горле першило и хотелось пить. Он сел, со свистом втягивая в себя воздух, и подождал, пока боль чуть-чуть успокоится. Но стоило встать, как с ним приключилась беда, которой он вовсе не ждал, хотя мог бы и предположить это заранее: ему нужно было отлить, и срочно. Первой мыслью было постучать в дверь – ведь должны же чудотворы знать, что за сутки человеку хочешь не хочешь, а надо выйти в туалет. Но он представил себе, как откроется дверь и чудотвор посмотрит на него свысока в ответ на эту унизительную просьбу… Нет, такого позора не пережить… Да и Вага говорил, что в дверь стучать не надо… Может быть, сутки вот-вот кончатся и надо просто немного потерпеть?

Йока решил терпеть и, конечно, выдержал недолго. Но ведь он не первый, кого сажают в карцер… Неужели придется мочиться прямо на пол? Это, наверное, было еще позорней, чем предстать перед чудотвором с унизительной просьбой… Йока едва не расплакался от стыда и бессилья. Может быть, в полу карцера есть какое-нибудь специальное отверстие для этого? Ведь не может же быть, чтобы такая естественная вещь была в карцере запрещена!

Он решил ощупать весь пол в поисках дырочки и методично начал от того угла, в котором сидел. Карцер оказался хоть и узким, но довольно длинным, и в углу у двери Йока вместо дырочки обнаружил ведро… Конечно, с его точки зрения это тоже было мерзостью, но всяко лучшей, чем ходить под себя. И теперь Йока обмирал от мысли, что было бы, случись ему захотеть чего-то посерьезней…

А потом он хотел пить. Сначала жажда не мучила его, просто нужно было избавиться от сухости во рту, но шло время, и пить хотелось все сильней. Йока собирался снова заснуть и даже лег на пол, но не смог устроиться – как он ни старался, в какую-нибудь особенно саднящую ссадину упирался пупырышек на полу.

Сутки давно должны были кончиться… Очень давно… Йока и представить себе не мог, в какую бесконечность способно вытянуться время. Нет, он не хотел выйти. Он боялся выйти, он не хотел никого видеть: ни презрительные, ни сочувствующие взгляды были ему не нужны. Он успел раз десять поклясться самому себе, что не будет больше бояться, что любую боль можно перетерпеть, что он на самом деле убьет Мечена, как только между ними не окажется чудотвора, и пусть его за это даже повесят (повешенье представлялось ему в ту минуту не таким страшным наказанием, как порка на плацу). Но стоило Йоке пошевелиться, и он понимал, что все это глупые мечты и бравада. Что ему больше никогда не хватит смелости открыто выступить против чудотворов. Жить с этой мыслью не хотелось, стыдно было жить с этой мыслью, и стыдно выходить из карцера.

Через несколько часов темнота превратилась в кошмар наяву, и этот кошмар опять водил Йоку по кругу: и невидимый в темноте потолок опускался на голову, и страшные ядовитые насекомые прятались в жестяных углах карцера, и жажда мучила так, что впору было стучать в дверь и требовать воды. И сутки не просто давно закончились – прошло уже несколько суток, и про него точно забыли. Может быть, наверху был пожар? И никто про него не вспомнил, и теперь он точно останется тут навсегда, и умрет здесь от жажды…

А потом Йоке пришло в голову, что в таком маленьком помещении скоро кончится воздух… И он даже чувствовал, как с каждой минутой все трудней и трудней становится дышать.

Иногда страх доводил Йоку до того, что он поднимался и шагал к двери, чтобы позвать кого-нибудь на помощь. Нет, он не постучал ни разу… Он боялся, что чудотворы посмеются над ним, над его страхами и слабостями, и это останавливало его.

А потом жажда заглушила все: и голод, и боль, и холод, и страх, и стыд. И когда в дверях повернулся ключ, Йока думал лишь о том, что теперь сможет наконец напиться.

К счастью, его сначала отвели в душ, и Йока не сомневался: стоит ему утолить жажду, как головокружение и слабость пройдут. Но он, конечно, ошибся. Прохладная вода обожгла ссадины словно кислотой, от боли затошнило, и Йока едва не расплакался, кусая губы. А потом боль сменилась ознобом, таким сильным, что невозможно было его унять. От холода сводило живот и дрожь бежала по телу волнами. Йока вытерся, едва не роняя полотенце из рук, и надеялся, что ему дадут одеться, но его отвели в медпункт голышом – там было еще холодней.

Врач – высокий и широкоплечий чудотвор – поставил его перед собой, осмотрел, а потом долго и жестко протирал ссадины салфетками, смоченными в чем-то едком и пахнущем больницей. Йока сжимал зубы, морщился, жмурил глаза – его снова тошнило, и кабинет сначала плыл перед глазами, а потом завертелся быстро-быстро… Такое с Йокой уже было, от хлебного вина…

Врач грубо дернул его за руку, не давая упасть.

– Его лихорадит, я дам ему пирамидон, и, думаю, к утру все пройдет. А завтра он еще и на солнышке отогреется. Передайте воспитателю, чтобы утром взглянул на него повнимательней.

– Ты понимаешь… – начал один из чудотворов многозначительно.

– Отлично понимаю. Он немного простыл, от этого здоровые мальчишки не умирают.

Порошок застрял в горле, и Йоку едва не стошнило, но врач дал ему кусочек хлеба – и, проглотив его, Йока понял, как сильно хочет есть.

В спальню его снова тащили, ухватив за локоть, и он снова спотыкался и путался в собственных ногах. Чистая одежда, которую он с трудом смог на себя натянуть, липла к растревоженным ссадинам и царапала воспаленные рубцы. Голова продолжала кружиться, и когда Йоку толкнули в спальню и захлопнули за ним дверь, он не думал о том, как и кому будет смотреть в глаза, а лишь старался не упасть, хватаясь руками за стену.

– Йелен! – тут же раздался крик из дальнего угла: Дмита Мален вскочил с кровати и кинулся ему навстречу.

Кто-то подхватил Йоку под локоть, не давая упасть. И не успел он дойти до кровати, как в спальню, оглядываясь по сторонам, зашел Вага Вратан, а с ним – девушка из старшей группы.

– Вага, смотри, ему же совсем плохо… – Мален чуть не плакал.

– У него от голода кружится голова, ну и замерз он немного. Может, чуть-чуть простыл. – Вратан вытащил из-под Йоки одеяло и закутал его плечи.

– У меня есть сухари. – Мален с готовностью откинул матрас.

Откуда-то появилась кружка с кипятком, и Йока, обжигаясь, отхлебнул глоток и жадно схрумкал сухарь.

– Теплее? – спросила девушка, ласково коснувшись Йокиных волос.

Он кивнул и смутился, даже покраснел. Вага сел напротив него, на кровать Малена.

– Йелен, а ты, оказывается, молодец…

Йока едва не поперхнулся следующим сухарем. И на этот раз покраснел совсем по другой причине, уверенный, что Вага всерьез воспринял его «геройство» на вчерашней поверке.

– На моей памяти все, кто в первый раз попал в карцер, кричали, плакали и молотили кулаками в дверь. – Вага подмигнул Йоке и улыбнулся.

– Ты же сам сказал, что стучать бесполезно… – Голос был хриплым, и Йока закашлялся.

– Я всем это говорю, но никто не слушает. Боишься теперь чудотворов?

Вага спросил это безо всякого вызова, даже наоборот – сочувствующе, доверительно. И Йока неожиданно для себя кивнул.

– Привыкнешь. В первый раз всегда страшно и стыдно, потом это пройдет.

– Йелен, а ведь Мечен тебя испугался, – вставил Мален, протягивая Йоке еще один сухарь. – Вот, смотри!

Он сунул руку под матрас, вытащил помятые листы рукописи и помахал ими перед Йокой.

– Он что, не стал ее забирать? – Йока всерьез удивился.

– Нет, он ее, конечно, забрал. Но Вага вытребовал ее обратно, и Мечен отдал, представляешь? Он отдал!

– Йелен, – на этот раз смутился Вага, – они на самом деле тебя боятся. Я не верил, что Мечен вернет рукопись. Я говорил какую-то чушь про голос крови, про законы чести, что ты мальчик из семьи аристократов и клятвы для тебя – не пустой звук… Знаешь, мне кажется, он телеграфировал в Тайничную башню, потому что отдал мне рукопись только утром и велел держать язык за зубами. Сказал, что это не его решение. Читать, конечно, Мален нам больше не будет, но сможет дописывать книгу…

Резюме отчета от 25 июня 427 года. Агентство В. Пущена

Полученная от Белена информация, которая касается сотрудничества Югры Горена с Тайничной башней, частично проверена.

Краткие выводы:

Один из возможных (и наиболее вероятный) мотив убийства Югры Горена – пресечь утечку информации, которой он располагал. Выяснить, что это была за информация и кому угрожает ее распространение, – трудно и дорого, но, возможно, именно она требуется для подтверждения выводов думской комиссии.

В этом случае следует отметить, что «откровения» Югры Горена не являлись той информацией, утечка которой кому-то угрожала. Если это предположение верно, бессмысленно искать заказчика убийства и тем более конкретного исполнителя.

Не следует исключать и корыстных мотивов (со стороны Збраны Горена, его жены и Грады Горена). Однако в этом случае возможность совершить убийство столь нетривиальным способом вызывает сомнения.

Версия параноидного или алкогольного психоза также не может быть полностью исключена. Но две последние версии менее вероятны. Человек, который работал в Ковчене, который располагал секретной информацией и к которому был приставлен психиатр-доносчик, вряд ли умрет от руки корыстного родственника или в связи с внезапным помешательством: вероятность этого в свете деятельности Югры Горена представляется надуманной случайностью, как смерть приговоренного к повешению от утопления.

Однако алкогольная и наркоманическая зависимости способствуют излишней болтливости и могут вызвать необходимость пресечь болтовню.

26 июня 427 года от н.э.с.

Арест Йоки связал Йеру Йелена по рукам и ногам. Дело Югры Горена, поиски магнетизера, спасение Горена-младшего – все это отодвинулось на второй план, перестало казаться значительным. Йера просматривал ежедневные отчеты Пущена, но не чувствовал ни интереса к ним, ни азарта.

Он уже составил доклад по итогам работы думской комиссии, где говорилось о том, что чудотворы не в состоянии удерживать свод и Враг, если он существует, создан не для крушения, а для спасения мира. Что в случае падения свода только прорыв границы миров может смягчить удар по Обитаемому миру. Йера не собирался сообщать Думе о том, что Враг – его приемный сын, иначе бы ему не поверили. Он думал представить в качестве Врага несчастное существо, найденное в лесу.

Да, выступление с этим докладом в Думе повлекло бы за собой отставку Йеры (если не обвинение в безумии), но Йера был готов пожертвовать карьерой. Да, неизбежно возникла бы паника – но не давка на вокзалах и не осада магазинов, а лишь волнения, которые вынудили бы чудотворов дать отчет Думе и прессе и заставили Думу и правительство взять под контроль подготовку к возможной катастрофе.

Если бы Йока был на свободе, Йера бы сделал этот доклад. Но он испугался – однажды приняв решение предать сына, он не хотел повторить этого во второй раз. О том, что Йока арестован, в Думе не знал никто – чудотворы позаботились о конфиденциальности этой информации. И, Йера не сомневался, сделали это лишь для того, чтобы можно было на него давить. Он сам рассказал об аресте сына лидеру фракции социал-демократов, поясняя это давлением со стороны чудотворов, но тот не стал даже слушать Йеру и поспешил свернуть разговор. То ли по Думе прошел слух о сумасшествии Йеры, то ли тема оказалась слишком скользкой – Йера пожалел, что сделал это.

Да, конечно, он сразу подал жалобу на незаконный арест, прошение об освобождении под залог до суда, о переводе из Брезенской колонии в Славленский следственный изолятор (где подростку гарантировались лучшие условия содержания), о разрешении свиданий и передач, – в общем, сделал все, что можно было сделать законным путем, для облегчения положения Йоки. Но, конечно, не ждал никакого результата.

Ему не оставалось ничего больше, как обратиться к консерваторам, – шаг для депутата фракции, которая в Верхней палате составляла меньшинство, был явно неэтичным. Но Йера искренне считал, что выбрали его в Думу не играть в грязные политические игры, а действовать в интересах избирателей. Он отправил письмо с просьбой о встрече лидеру консерваторов – господину Ветрену – с Дарой, не доверяя телеграфу. И тот откликнулся немедленно: Дара привез ответ с приглашением на ужин в городской особняк Ветрена.

Одновременно с возвращением Дары нарочный принес записку из агентства Пущена с приглашением получить устный отчет о проделанной работе. Йера не заезжал в агентство с тех пор, как передал Пущену бумаги, необходимые для освобождения Грады Горена, и испытал что-то похожее на чувство вины – конечно, судьба Йоки волновала его гораздо больше, но и о Горене забывать не стоило.

Пущен снова говорил с Йерой лично, а не через своего обходительного и неглупого помощника.

– Я сэкономил много ваших денег, судья, – вместо приветствия сказал Пущен, когда Йера зашел в его кабинет. – Мы нашли Ждану Изветена, и, к счастью, не в тюрьме. Он не очень рад предложенному сотрудничеству, но сотрудничать будет, ему некуда деваться. Судя по всему, он ждал ареста с тех пор, как вы начали рассказывать чудотворам об Энциклопедии Исподнего мира, потому поиски и заняли у нас столько времени. Изветен сам выразил желание выступить и врачом, и сиделкой для Грады Горена. Бесплатно. Если вас это устроит, конечно.

– А… – протянул Йера, вспомнив, как магнетизер избавил Горена от головной боли, – вполне.

– С Гореном вы можете встретиться сегодня после одиннадцати вечера. Или завтра утром, как вам удобней. Я бы попросил вас не записывать адрес, а запомнить. И не подъезжать к этому домику ближе чем на четверть лиги. Желательно, чтобы и ваш шофер не знал точного места. Впрочем, я не думаю, что чудотворы станут искать Горена слишком уж ревностно, им все равно, где он находится, им важно, чтобы он не шатался по пресс-конференциям и не кричал на каждом углу о скором крушении свода.

Агенты сняли домик для Горена в дачном поселке Надельное, по дороге из Славлены в Светлую Рощу, что Йера нашел очень предусмотрительным.

Дом одного из самых влиятельных консерваторов в Славлене стоял на берегу Лудоны, неподалеку от Академической школы, где учился Йока. И выходил на набережную не фасадом, а небольшим сквером за чугунной оградой меж гранитных столбов. Столбы славились резьбой по граниту особого сорта, который привезли из каменоломен за сводом около двухсот лет назад. Дом не был фамильным особняком Ветрена, тот купил его совсем недавно, разбогатев на производстве авто. Говорили, что дед Ветрена был простым колесником…

Ворота открывались при помощи магнитных камней, что было редкостью даже для очень богатых домов, – Дара, въезжая на подъездную аллею, восхищенно присвистнул.

В отличие от неброской роскоши жилища Инды Хладана, в особняке Ветрена все кричало о богатстве его владельца и неумении его жены управиться с этим богатством. Наверное, Ветрен и сам чувствовал себя неуютно в огромных залах особняка (да и превосходство происхождения Йеры признавал), поэтому принял его в мансарде с застекленной крышей, с небольшим зимним садиком и панорамным видом на Лудону. Стол на двоих был накрыт под ветвями лимонных деревьев, в углу журчал искусственный ручеек с водопадом.

– Я люблю бегущую воду, – начал Ветрен, приглашая Йеру за стол. – В моей загородной усадьбе я попытался создать такие же фонтаны, как у Важана, но пока мне удалось сделать только один, и довольно жалкий.

Йера насторожился: он слышал, что бегущая вода особенно привлекает мрачунов. Впрочем, ему самому нравилось монотонное, успокаивающее журчание ручейка за спиной.

– Насколько я понял, вы хотите поговорить о своем докладе по результатам работы думской комиссии?

Ветрен был сухощав и высок, немного нескладен, но лицо его располагало к себе – обаяние необходимо политику.

– И об этом тоже, – ответил Йера. – Скорей, я пришел по личному вопросу, за советом… Но этот вопрос, конечно, касается моего доклада. Если хотите, после ужина я бы дал прочитать вам тезисы доклада.

– Зачем оттягивать? Я могу прочесть их и сейчас, – улыбнулся Ветрен. – Я, скажу по секрету, привык читать за едой, хоть это и дурной тон. Но у нас же неофициальный дружеский ужин, а не светский прием…

– Да, конечно, – с улыбкой ответил Йера.

Тезисы доклада Ветрен просмотрел за минуту. Йера думал, что вникнуть в смысл при таком беглом просмотре невозможно, но он ошибся – его собеседник отметил все необходимые детали. И за эту короткую минуту выражение его лица изменилось с игриво-дружеского на серьезное и крайне удивленное. Йера уже пожалел и о своем визите, и о том, что дал посмотреть доклад.

– Да вы с ума сошли, судья… – пробормотал Ветрен, перелистнув последнюю страницу.

– Я думаю, к аналогичному выводу придут все, кто услышит мой доклад, – усмехнулся Йера.

– Нет, я не об этом… Я, конечно, выразился фигурально. А еще я бы многое отдал, чтобы этот доклад прозвучал с думской трибуны в присутствии прессы. Но я понимаю и ваши колебания, и ваши опасения. Надо быть очень и очень смелым человеком, чтобы это сделать. Вы отдаете себе отчет, что это, возможно, станет концом вашей карьеры?

– Да. Но дело не в этом. Меня связывают не опасения за карьеру.

– А что же?

– За этим я и пришел. – Йера опустил голову и помедлил. Не надо доверять всему, что говорят… Вполне возможно, этот человек только притворяется его союзником. Богатство и власть внук колесника мог получить и из рук чудотворов.

– Говорите. Этот разговор останется между нами. Или вы не доверяете слову нувориша?

– Мне нужно кому-то довериться. И выбор у меня небогат. Дело в том, что мой сын арестован по обвинению в мрачении. Мой… приемный сын. – Последние слова Йера выговорил с трудом.

– Он в самом деле мрачун? – по-деловому спросил Ветрен. – А впрочем, никакой разницы. Если кого-то нужно обвинить в мрачении, найдутся и эксперты, и свидетели… Пока эта информация не стала достоянием общественности, это не имеет значения. Итак, дело в том, что мальчик в руках у чудотворов, и вы не можете действовать по своему усмотрению. Правильно я вас понял?

– Совершенно правильно.

– В Верхней палате моя фракция составляет большинство. До четвертого июля времени не много, в следующую среду будет последнее закрытое заседание Думы перед каникулами… Я постараюсь подготовить предложение до среды.

– Какое… я прошу прощения… предложение?

– Об освобождении вашего сына, разумеется. О том, что его арестовали с целью давления на государственную Думу, на думскую комиссию…

– Но… мой сын в самом деле мрачун…

– Ну и что? Мрачунов много, а сын председателя думской комиссии один. Если он нуждается в изоляции, его необязательно содержать в учреждении тюремного типа, он может находиться под домашним арестом. В общем, судья, мы поборемся за свободу вашего мальчика. Мне потребуются все документы по его делу, а также условия его содержания в колонии. Если с ним там жестоко обращаются, это будет нашим козырем. И будем надеяться, что в четверг, с решением Верхней палаты, вы заберете сына домой, а в пятницу доложите о результатах работы комиссии.

Йера не поверил, что проблему можно решить так просто. Во всяком случае, Инда пытался представить положение вещей в гораздо более мрачном свете. Может, он блефовал? А может, блефует Ветрен? Если в среду, на закрытом заседании, его предложение не пройдет, в следующий раз поднять вопрос можно будет только в сентябре, а доклад, самое позднее, Йера должен сделать в пятницу.

Говорить с Ветреном об Исподнем мире Йера поостерегся…

Визит к Ветрену закончился задолго до одиннадцати вечера, коротать время в ресторации после плотного ужина было глупо, в театр к началу спектаклей Йера опоздал, а потому вернулся в свой кабинет в Думе, чтобы немного подправить доклад. Дара не удивился его желанию поработать, а вот остановка по дороге домой вызвала его недоумение. Конечно, отчитываться перед ним Йера не собирался, но найти достойного пояснения этой остановке не смог и чувствовал поэтому некоторую неудовлетворенность. Ему казалось, что за авто непременно следят люди чудотворов, – велел остановиться на обочине в соседнем поселке с говорящим названием Завидное, до Надельного оттуда было не более четверти лиги по прямой грунтовой дороге, и в агентстве указали ориентир для выхода на нее – сиротский приют Славленского попечительского сообщества.

Хотя ночь была светлой, в тени высоких сосновых рощ Йера прошел мимо ворот с нужной табличкой (ожидая, что приют располагается в большом и видимом издалека здании), поплутал немного по Завидному в поисках припозднившихся прохожих, вернулся и только после скрупулезных поисков обнаружил приют в скромном садике со скромной детской площадкой, похожий скорей на дачный участок, чем на казенное учреждение. Йера со светлой грустью подумал, что в этом, наверное, есть и заслуга Ясны: она не только жертвовала деньги попечительскому сообществу, она считала, что сирот надо растить за городом, делать приюты небольшими, похожими на семьи, а не на закрытые школы.

Оттуда и начиналась дорога в Надельное – Йера нашел ее живописной, а небольшую пешую прогулку счел полезной для здоровья.

Найденный агентством домик выглядел мило, ничем не выделялся из ряда таких же домиков, которые на лето снимают небогатые славленские семьи с детьми, прятался в вишневом саду, а от соседей был надежно скрыт живой изгородью, высокой крапивой и смородиновыми кустами по краю участка. Пожалуй, саду не хватало ухоженности, но Йера решил, что это к лучшему.

В домике было всего две комнаты и крошечная кухня, служившая и прихожей, – с примусом вместо дровяной плиты, без водопровода (вода стояла в двух ведрах под столом) и с лестницей, ведущей в мансарду. После крикливой роскоши особняка Ветрена все это показалось Йере еще более милым и уютным.

Его встретила молчаливая женщина средних лет, видимо нанятая агентством, и, сдержанно поздоровавшись, указала на дверь спальни.

Йера не узнал бы Горена, если бы увидел случайно. Во-первых, Горен был очень коротко пострижен, или, скорей, с неделю назад побрит – смешной ежик вместо романтической прически сильно изменил его лицо. Воспаленные глаза с отекшими веками – и черные синяки вокруг глаз, издали показавшиеся очками, бледная рыхлая кожа и опухшие, неестественно яркие губы… А главное – безумный взгляд, полный животного (без преувеличения) ужаса, желание бежать, кричать, сопротивляться.

Йера замер на пороге, а безобразные губы Горена вдруг растянулись в слабой, но от этого не менее страшной улыбке, и он сказал, сипло, еле слышно:

– А, судья… Это все-таки вы…

Йера не нашелся что ответить и опустил глаза – он чувствовал себя виноватым. Но Горен неожиданно сел на постели (а казалось, что он не сможет и шевельнуться), свесив вниз босые ноги. На нем была домашняя бумазейная пижама смешной детской расцветки – кораблики, рыбки и морские звезды. Однако смешно Йере вовсе не было, наоборот, пижама показалась ему издевкой над произошедшей с Гореном переменой.

– Садитесь, что встали. – Тот осторожно кашлянул, коснувшись рукой кадыка. – Мне говорить тяжело, а так я в порядке.

Йера оглядел спальню: это была светлая и просторная комната, с мягкой широкой кроватью, на которой громоздилась гора пуховых подушек. Напротив кровати стоял простой диван и два кресла, у окна – круглый стол с цветами в стеклянной вазочке. Комод, над ним – две полки с книгами, и круглая печка в углу.

– Мне сказали, что меня забирают из клиники для допроса… – сипло продолжил Горен, пока Йера искал место, где присесть. – Я, если честно, ожидал другого. А тут ничего так.

Йера наконец уселся на диван, но тут раздался стук в дверь кухни – Горен резко повернул голову, в глазах его снова появился ужас и желание бежать. Он так и смотрел на дверь не отрываясь, с ужасом в глазах, пока она не открылась и на пороге не появился Изветен. На этот раз он был одет вполне прилично, как обычный конторский служащий из Славлены, а не как деревенский знахарь. И в руках его был саквояж, а не ожидаемая Йерой перемётная сума…

– Вы уже здесь, судья? – улыбнулся магнетизер, лишь мельком глянув на Горена. – Я надеялся приехать раньше вас. Но от станции уж больно далеко идти.

Он походя поставил саквояж на комод и сел на кровать рядом с Гореном. Провел рукой по ежику волос, обнял за плечо. Горен сморщился от боли, но магнетизер потер его плечо сильнее:

– Ничего, ничего. Надо растирать, тогда быстрей пройдет. Нет, ну не сволочи ли, судья? Колоть камфору подкожно!

Голос его был спокойным, снисходительным и даже немного веселым. Он говорил что-то еще, бессмысленное, ничего не значащее, но лицо Горена постепенно менялось, исчезало напряжение и страх, а через минуту на глазах набухли слезы, и Горен разрыдался по-детски, размазывая слезы кулаками и рукавами смешной пижамы. Изветен поглядел на Йеру, улыбнулся и подмигнул.

– Вот так-то лучше… – пробормотал он, поглаживая Горена по плечу. – Совсем другое дело. Право, я даже не знаю, верят ли сами доктора в то, что их методы вызывают стойкое улучшение. Нет, я не сомневаюсь в современной психиатрии; возможно, кому-то это в самом деле помогает. Но лечить нервное расстройство так же, как психоз? Вы понимаете, судья, видимый результат они считают результатом! Если после десятка судорожных припадков пациент отказывается от своих слов и начинает утверждать, что не боится падения свода, – они говорят о стойком улучшении! Но им мало его слов – они переводят его в первый этаж, где ему приходится прилагать немало усилий, чтобы не выдать докторам страха. Кстати, комната в мансарде, по-видимому, отводится мне. Думаю, нам стоит поменяться.

– Да, – сквозь слезы горячо согласился Горен. – Спасибо.

– Он же не может спать внизу. Только не подумайте, что это схизофрения. Это нервное расстройство, фоби́я на медицинском языке.

– Я бы ни за что не отказался, ни за что… – прошептал Горен, размазывая слезы, – особенно в этот раз. Но они бы вообще никогда меня не выпустили. Они знают, что я поясничных проколов боюсь, они нарочно, нарочно… Я просил, а они нарочно…

– Замечу, судья, что действия докторов никак нельзя считать жестокими или незаконными – в некоторых случаях после инсулиновой комы поясничный прокол в самом деле необходим. Пациент в это время бывает крайне слаб не столько физически, сколько… душевно, у него подавлена воля, он плохо соображает, он только что с того света вернулся… Его мольбы и обещания в этот момент доктора считают нестойким улучшением, а потому к ним не прислушиваются.

Вспоминая образцовую Магнитогородскую каторжную тюрьму, Йера решил, что там Горену было бы гораздо лучше. Впрочем, поручиться за это он не мог. Прежде чем уйти, он спросил магнетизера, нужно ли что-нибудь передать Горену или привезти в следующий раз, но тот ответил, что сделанного пока вполне достаточно. Однако, подумав, все же попросил:

– Пришлите ему акварельные краски, карандаши и бумагу для рисования. Я не сторонник его увлечения экстатическими практиками, но в рисовании не вижу ничего предосудительного. Югра записывал свои видения в дневник, Града же привык их рисовать. А здесь ему совершенно нечем будет заняться…

Йера кивнул.

– Я должен извиниться перед вами. – Йера опустил глаза. – Я не смогу вернуть вам книги, их забрали у меня…

– Какие книги? – удивленно взглянул на него Изветен.

– Как какие? Три тома Энциклопедии Исподнего мира, которые вы дали мне прочитать…

– Вы что-то путаете, судья. – Магнетизер виновато пожал плечами. – Я никогда не слышал об Энциклопедии Исподнего мира и, конечно, не давал вам ее прочитать.

Йера попытался успокоить себя тем, что магнетизер лжет, но в глубине души снова засвербела мысль: а видел ли он эти пресловутые три тома в синих обложках с серебряным тиснением, или они в самом деле ему привиделись? Впрочем, мысли о Горене быстро вытеснили неудобные, пугающие сомнения в собственной нормальности.

И по дороге домой Йера думал: если лечение неугодных выглядит столь похожим на применение пыток, то что говорить о системе исполнения наказаний? И что сейчас делают с Йокой, который всегда был гордым и своевольным? Мысль о том, что Йока несовершеннолетний, его почему-то не успокоила.