Стоящие свыше. Часть III. Низведённые в абсолют

Эпиграф

Только дети верят, будто днем зло спит.

18 мая 427 года от н.э.с. Вечер

Инда испытал нечто вроде злорадства, когда сказочник показал свой фокус Страстану. Упрямство не самая лучшая человеческая черта, а Веда мог бы и прислушаться к тому, что ему говорят. Верить или не верить – позиция школьника, для образованного человека вопрос стоит иначе: допустить вероятность. И опираться на это допущение в своих действиях.

А вероятность, хоть и ничтожная в глазах современных ученых, неожиданно стала фактом.

Инда злорадствовал: чутье его не обмануло, недаром в Тайничной башне так ценилась его интуиция. Похоже на сказку? На выдумку? На блеф? Да, похоже. Но что чудотворы знают о чудовищах Исподнего мира, если последняя книга о них написана пятьсот лет назад? И в ней нет ни единого слова об оборотничестве чудовищ. Нарушение всех мыслимых и незыблемых законов естествознания: закона сохранения массы и закона сохранения энергии. Но кто сказал, что это нарушение? Возможно, существует гибкий эгрегор, способный вбирать в себя энергию и потом возвращать обратно. Возможно, ученые не так много знают о связи между массой и энергией.

Какая разница! Есть факт, а его объяснение – дело десятое. Ученые не вполне понимают суть возникновения небесного электричества, но это не мешает управлять грозами и создавать молниеотводы.

Веда Страстан еще отделался легким испугом!

Когда за мальчишкой началась погоня, сказочнику-оборотню не было никакого смысла разыгрывать представление дальше: кобра исчезла, а тот, опрокинув столик, с довольной физиономией уселся в кресло.

– Не надо так выть и корчить такие рожи, господин чудотвор. – В его словах не было презрения, только ирония. – Королевская кобра контролирует количество выбрасываемого яда и экономит его. Это было предупреждение. К моему глубокому сожалению, максимум, что тебе грозит, – некоторое недомогание и онемение в зоне укуса.

– К сожалению? – переспросил Инда.

– Если ты когда-нибудь превращался в змей, то должен понимать – мозгов у них нет, они живут инстинктами. И не любят резких движений. Правда, профессор?

– Истинная правда, – одними губами ответил Мечен.

– Ты хочешь сказать, что не контролируешь то тело, в которое превращаешься? – Инда сознавал, что задать эти вопросы у него будет не так много возможностей. А погоня… Мальчишку или догонят, или не догонят…

– Отчасти. Я задаю этому телу некоторую цель и существую как бы вне его. Я, скорей, использую рефлексы этого тела. Так же, как это описывал магистр славленской школы экстатических практик, систематизатор ортодоксального мистицизма, основатель доктрины интуитивизма и концепции созерцания идей Айда Очен Северский. Думаю, ты совсем недавно перечитывал этот труд.

Инда лишь усмехнулся в ответ.

– Точно так же, находясь в теле человека, я испытываю некоторые ограничения, – добавил оборотень с не менее ядовитой усмешкой, – но быть человеком мне привычно.

– Я бы отдал тебя нашим ученым. Для опытов. – Инда смерил противника взглядом.

– Не вижу ничего противоестественного в твоей жажде познания. Но пока я занят другим делом и не могу уделить времени ученым.

– Ах, как жаль! – Инда сокрушенно покачал головой. – Может быть, когда ты закончишь это дело, ты найдешь для них время?

– Когда я закончу это дело, ученым будет не до меня.

– Послушай. – Инда стал серьезным. – Я, конечно, не уполномочен вести переговоры такого уровня, но все же… Ты не допускаешь компромисса? Ты не хочешь поискать решение менее радикальное, нежели прорыв границы миров?

– Нет, не хочу. Зачем? Люди в моем мире рождаются и умирают в беспросветности, безграмотности, нищете. Почему мой мир должен подождать какую-нибудь тысячу лет, пока чудотворы сумеют что-то изменить в его пользу? А раньше у вас не получится. Нет, я не пойду на компромисс. Я и так слишком долго ждал.

– А ты не боишься, что прорыв границы миров уничтожит оба мира? Верней, людей из обоих миров?

– Всех не уничтожит. А людям Исподнего мира нечего терять, они и так мрут как мухи, от голода и эпидемий. И разрушения им не страшны – они выживут, они умеют сами пахать землю и копать колодцы, строить жилье и шить себе одежду. Это твой мир разучился кормить сам себя.

– Думаешь, твоя победа будет легкой? Считаешь, что одно чудовище способно уничтожить Обитаемый мир? И мы ничего не сможем тебе противопоставить?

– Думаю, ты сейчас побежишь в Тайничную башню искать то, что сможешь мне противопоставить.

– И я найду это. Можешь мне поверить.

– В таком случае, господа, разрешите откланяться. У меня есть дела.

Инда не сразу разглядел зеленую ящерку на пустом кресле, впрочем, она тут же юркнула вниз, под упавший столик, и Инда, хоть и кинулся ее ловить, не преуспел в этом: ящерка как в воду канула.

– Профессор Мечен! – раздраженно бросил он. – Вы специалист по гадам! Они на самом деле могут пересекать границу миров, когда им вздумается?

– Опыты... не всегда… Иногда. Видимо, какие-то аномальные… отклонения в плотности…

– Перестаньте лепетать! Придите в себя! Вас что, напугала кобра? Или вы никогда не видели оборотня? Страстана она хотя бы укусила, можно понять его… растерянность. Вы же ученый, вот и ведите себя как ученый, а не как барышня!

– Инда… – вдруг заговорил Йера Йелен – бледный и дрожащий, – Инда, то, что произошло… Я должен буду доложить членам комиссии…

– И тебя тут же объявят ненормальным и отстранят от дел. – Инде было не до церемоний и расшаркиваний. – Лучше сделай вид, что это тебе приснилось.

Судья снова надолго замолчал – видимо, переваривал информацию. Ничего хорошего, конечно, из этого не следовало (Йелен все же не был идиотом, как бы Инде этого ни хотелось), но проблемы с политиками можно было отложить, препоручить кому-нибудь более опытному. Так же как и поимку мальчишки. А вот его «телохранителя»…

Через десять минут примчался один из чудотворов охраны – молоденький парень, имени которого Инда не помнил.

– Он спрятался, доктор Хладан, – выдохнул охранник.

– В какую сторону он бежал? К железной дороге или от нее?

– От нее, чуть правее.

– Он спрятался в доме Маленов, я в этом почти не сомневаюсь. Обыщите дом и все подсобные постройки. Уверен, что в доме есть какое-нибудь потайное помещение, поэтому ищите дверь. Профессор Мечен, вы тут единственный мрачун. Отправляйтесь на поиски тоже. Йелен молодой и неопытный, он может выдать себя всплеском энергии. А заодно присмотритесь к Малену – сдается мне, он скоро окажется в вашей колонии. – Инда немного подумал и крикнул вслед выходившему охраннику: – Еще! Пошлите вездеходы к усадьбе Важана, окружите усадьбу – на территорию он вас не пустит, но и туда попробуйте внедриться. Поставьте посты на дорогах и вдоль реки – мальчишка побоится заблудиться, напрямик не пойдет.

Проклятый оборотень прав: нужно идти в Тайничную башню. Пока в любой точке пространства может появиться королевская кобра (и хорошо, если не восьмиглавое чудовище), и изловить, и удержать парня будет трудно. Значит, сначала оборотень.

Приор ждал встречи, как обычно, в зимнем саду – Инда послал телеграмму из дома Йеленов.

Собственно, рассказ Инды был недолгим. Домыслов и догадок хватало, а информации – нет. Но уже через полчаса, несмотря на близость ночи, качнулся маховик Тайничной башни: побежали импульсы от шестерни к шестерне, и машина ожила, зашевелилась, сначала медленно и нехотя, но потом все проворней и верней.

Секретари не успевали принимать телеграммы, из архивов поднимали тысячи документов, и десятки архивариусов выжимали из них только самое важное, необходимое.

Инда набросал доклад в тригинтумвират, где сообщил, что с вероятностью более восьмидесяти процентов Йока Йелен и есть созданный мрачунами гомункул, способный прорвать границу миров. В любом случае он столь сильный мрачун, какого еще не рождала земля. В подтверждение своих выводов Инда приложил отчет Мечена о работе с Йокой на метеостанции, а также подробный рассказ о встречах с оборотнем. В постскриптуме Инда официально обратился к тригинтумвирату с просьбой оставить за собой кураторство над Йокой, дабы Длана Вотан не перехватил инициативу.

Через полчаса на стол Приора легла не карточка – полное досье на Мирну Гнесенку, стенограммы судебных заседаний, отправивших на виселицу ее родителей, списки ее друзей, знакомых и родственников. Рядом выросла стопка документов по делу сумасшедшей старухи, которая принесла чудотворам младенца, впоследствии отданного Йеленам.

– О, Предвечный… – шепнул Приор Инде, взглянув на последнюю фотографию старухи. – Ужасом выбеленная висельница…

– Таких висельниц в тринадцатом году через нас прошли десятки. И все они были выбелены ужасом, – проворчал Инда в ответ.

Через час из библиотек подняли все книги, где хотя бы полусловом были упомянуты чудовища Исподнего мира. Лучшие аналитики сводили информацию в таблицы, чертили графики и делали выводы.

Отдельно работала группа аналитиков по политическим вопросам – строила прогнозы тех или иных действий чудотворов в Думе. Профессора Мечена удостоили чести войти в группу экспертов-психологов, прогнозирующих поведение и реакции подростка-мрачуна, а возглавил эту группу не кто иной, как Длана Вотан. С метеостанций слали расчеты и графики сейсмической активности, силы ветров, выпавших осадков – за прошедшую неделю.

Доктора прикладного мистицизма проверяли расчет, нацарапанный карандашом на двадцати восьми листах мятой бумаги, который утверждал, что до падения свода чудотворам осталось не сто, а десять-двенадцать лет при самых благоприятных обстоятельствах.

А черновик доклада, написанный Индой в поезде по дороге из Исида, так и остался лежать за пазухой – Инда еще не решил, стоит ли диктовать это секретарю, отправить сделанные выводы в Афран или сначала поделиться ими с Приором…

Поездка вдоль свода, закончившаяся в Исиде, такая несвоевременная, произвела на Инду странное впечатление. И крамольные расчеты сказочника оказались как нельзя кстати. В построенной чудотворами модели входящая энергия рассматривалась как медленно растущая логарифмическая функция (и много лет подряд прогнозы, выстроенные на ней, полностью оправдывались). Сказочник же заложил в расчет убывающую функцию и этим разрушил все прогнозы чудотворов. Доктора прикладного мистицизма могли проверять этот расчет вдоль и поперек, Инде не требовалось проверки: достаточно предположить, что поток энергии из Исподнего мира начнет таять, и сразу становится ясно: свод не удержать, даже если свернуть все энергоемкие производства Обитаемого мира. Все летит в тартарары. И люди, спасающиеся от Внерубежья под крохотными пятачками защитных полей, – не праздная фантазия пессимиста, а реальный исход, вероятный (и очень вероятный) конец Обитаемого мира. Инда так легко представил себе эту картину, что его передернуло.

Об опытах Исида, конечно, следовало отдельно говорить с Афраном. Инда считал себя циником, но даже его потрясла бесчеловечность ламиктандрийских экспериментаторов. Глупо было бы предполагать, что Внерубежье мстит людям за жестокость, – нет Внерубежью никакого дела до того, что люди делают с людьми. И Афрану, по всей видимости, тоже, потому что там не могли не знать, что́ за опыты по сбросу энергии проводит Исид.

Но к появлению трещины эти опыты не имели ни малейшего отношения, экспериментаторы оперировали другим типом энергии, и недавнее извержение вулкана было, скорее всего, лишь совпадением и объяснялось общим ростом активности Внерубежья, о котором Инда и написал малоутешительный доклад.

Трещину он тоже изучил вдоль и поперек и теперь мог с уверенностью сказать: она пойдет под свод. Три пути разлома, конечно, равновероятны, но она пойдет под свод. Потому что она движется навстречу Вечному Бродяге, мрачуну из мрачунов… Потому что это предсказал Танграус. Потому что, в свете расчетов сказочника, у чудотворов нет возможности нарастить поле на ее пути – каждое такое наращение может стать фатальным. Каждый выстрел фотонного усилителя, каждый грузовой вездеход на въезде в гору, да что там говорить – каждый напрасно зажженный солнечный камень. И если в Афране этого не понимают, то лишь потому, что не хотят понимать. Вот поэтому Инда и не спешил диктовать доклад секретарю – никому не нужен этот доклад, никто не станет рассматривать его всерьез. И расчеты сказочника доктора́ прикладного мистицизма объявят ошибочными – чтобы не прослыть паникерами. И Инда тоже не так глуп, чтобы стать гонцом, несущем дурную весть, – издавна таких гонцов убивали на месте, и правильно делали.

Досье на человека по имени Змай обнаружилось в отчетах агентов Исподнего мира.

12 сентября 417 года от н.э.с. Исподний мир

Болото питалось людьми. Спаска слышала, как оно зовет Гневуша, словно шепчет на ухо: иди, иди ближе, не бойся, это не страшно, умереть – это хорошо. Ненасытное… Черный, поросший редкой травкой зев был мягче перин в колыбели, теплей мехового одеяла. И Гневуш шел прямо болоту в пасть.

– А! – крикнула Спаска так громко, что стало больно в горле.

Брата не остановил ее окрик, но зато оглянулся дед.

– Гневуш! – рявкнул он, бросил корзину с корешками и в три прыжка догнал мальчишку. Встряхнул за шиворот, поддал по заднице тяжелой ладонью – Гневуш обиженно разревелся, а Спаска вдруг отчетливо поняла, что болото больше никогда не отпустит его. Он увидел сладость смерти, он не будет сопротивляться – и болото придет за ним, где бы он ни прятался.

Наверное, это было первое ее осознанное воспоминание – ей было около трех лет. Она уже знала, что такое смерть, хотя и не помнила, как умирала бабушка.

Нет, Спаска не боялась болота. Она кожей ощущала его огромное и мягкое тело с тысячей беззубых глоток. Болото дышало и покрывалось испариной, колыхалось, пускало ветры, его нездоровая плоть разъезжалась под ногами, и порожденные им мороки плавали в пелене дождя, то маня, то пугая.

В ямах, из которых доставали руду, постепенно скапливалась темно-бурая вода, масляно блестела, и подходить к ней близко отчаивались только самые храбрые мальчишки в деревне: говорили, болото закружит голову и утянет в глубину. Спаска любила смотреть в черные зеркала глубоких ям, болото не кружило ей голову. Оно давало торф, руду, грибы и ягоды, но в ответ забирало жизни. Спаска не задумывалась, справедливо ли это.

Жизнь ее была тусклой и безрадостной. Беловолосый великан по имени Ратко́ называл ее бастрючкой и змеиным отродьем, и вслед за ним ее дразнил так Гневуш и сестры. И не только дразнили, а норовили больно ущипнуть или отнять что-нибудь вкусное – например, сладкий корешок или собранные ягодки гоноболи. Они, как и Ратко, тоже были беловолосые и конопатые, со светлыми, водянистыми глазами, а у Спаски к трем годам отросла темно-русая коса, и глаза ее дед называл синими озерами. «Глянь, Живка, – говорил он матери, – большущие глазищи-то. Как озера темно-синие». Мать отводила взгляд и косо посматривала на Ратко, словно боялась, что он это услышит.

Иногда, когда Ратко возвращался с болота, мать толкала Спаску навстречу ему, щипала за щеку и горячо шептала в ухо:

– Иди, обними татку. Глядишь, растопишь ему сердце-то… Ласковый телок двух маток сосет.

Спаска пятилась назад и начинала плакать: она не хотела быть ласковой и боялась Ратко. Он казался ей чужим и лишь по какому-то странному стечению обстоятельств назывался таткой. И если дед любил потетешкать ее, взяв на руки или усадив на колени, то Ратко никогда этого не делал. От него пахло болотом, кислым потом и луком, а иногда – хлебным вином, и этот запах особенно пугал Спаску, потому что тогда Ратко делался злым, кричал на мать, а сгоряча мог и ударить. Мать умела поставить его на место: и зычным голосом, и горящим гневом взглядом, а иногда и ухватом, вынутым из печки.

– Он пришел и ушел, дура! – орал матери Ратко. – Обрюхатил тебя, дуру, и к другим девкам побежал! Помоложе!

– По себе меришь, кобель! – огрызалась мать. – У нашего рода кровь сильная. Ты, небось, ничего больше не можешь, только в болоте ковыряться! Если бы не я, сейчас бы мы все корешки от рогоза сосали! Много ли ты за лето наработал? Да и чего тебе надрываться, если я всегда из сундука денежку достану!

– Блядина ты. Тварь продажная, – сквозь зубы выплевывал Ратко.

– Блядина не блядина, а и ты на мои деньги блядские живешь. Вот скажу отцу-то, что ты тут болтаешь!

– Мне твой отец не указ, – Ратко гордо выпячивал грудь. – Сами с усами!

Деда Ратко слушался – тот был колдуном, его все слушались и боялись. Не всякая деревня имела колдуна, способного разогнать тучи над огородами. И если по осени приезжали гвардейцы (рассказать о свете Добра и собрать подати), никто из деревенских не выдавал ни деда, ни Гневуша – дедова преемника.

И Спаска жалела, что живет дед на краю деревни, а не вместе с ними. Она любила убегать к нему, но он неизменно на ночь возвращал ее домой. Дед имел настоящую избу, на насыпном холме, из толстых, хоть и гнилых уже бревен – в деревне строили хижины на сваях, из непрочных торфяных кирпичей. У деда был настоящий (и огромный) каменный очаг посреди избы, у всех – печурки, которые давали мало тепла и много дыма. Крыша дедовой избы была крыта просмоленным тесом, а у всех – жиденькой дранкой.

Деревня у них была большая (двадцать дымов) и стояла на далекой окраине Выморочных земель, на сухом острове между лесом и болотом. В лесу тоже попадались сухие места, и все знали, что без деда их островок давно ушел бы в болото, как и лес.

В Волгород, на торг, ездили по широкой гати, а дед говорил, что когда-то через лес тоже шла дорога, но ее съело болото. Гать уходила за деревню, петляя среди тонких сосенок и огибая топкие места; Спаска часто всматривалась в ее туманную муть и представляла хрустальные дворцы и зеленые долины, залитые солнцем, – о них говорилось в дедовых сказках. Только Спаске рассказов деда было мало, и она частенько уходила в сказочные грезы: хрустальный дворец виделся ей и в частоколе черного ельника возле дедова дома, и в пелене моросящего дождя, и в водянистой зелени огородов, и в чахлых кустах дрожащих осин с редкими листьями, и в огне костров, возле которых сушили бурую руду. Она была царевной, дочерью хозяина этого дворца.

В тот день дождь накрапывал с самого утра. Спаска хорошо помнила тот день, хотя иногда ей казалось, что он привиделся ей так же, как хрустальный дворец. Это было осенью, она разглядывала журавлиный клин, пролетевший над болотом, у самых туч. Голоса журавлей были похожи на плач, и Спаска долго смотрела им вслед, даже поднялась на цыпочки, чтобы дольше не терять их из виду. Они прощались с болотом, они любили его и тосковали…

Спаске едва-едва исполнилось четыре года, она была слишком мала, чтобы помогать матери по дому или вместе со старшими детьми сушить руду, поэтому играла с такими же малышами, как сама, – под присмотром полуслепой немощной старухи. Старуха плела им кукол из тонкой лозы, но выходили они кособокими, с торчавшими во все стороны прутьями. Впрочем, других кукол Спаска еще не видела.

Этот человек пришел с болота по гати, и его заметили сразу все, кроме полуслепой старухи: и игравшие дети, и женщины, копавшиеся в земле на огородах, и двое мужчин, вернувшихся с болота за какой-то надобностью. Спаска очень хорошо это запомнила: как все на него посмотрели, а один из соседей даже крикнул:

– Ба!

Незнакомец был совсем непохож на деревенских: он был одет странно и чисто. Спаска тогда не знала, как одеваются в городе, ее удивила беленая рубаха из тонкого полотна под кожаной безрукавкой, и кожаные же штаны, и матово блестевшие мягкие сапоги. И особенно ее поразило то, что он был без бороды. Незнакомец не оглянулся на крик, а быстро исчез за дверью дедовой избы.

Слух разлетелся по деревне в один миг: из хижин вылезли хозяйки, с болота сначала прибежали ребятишки, а за ними степенно появились взрослые мужчины. Спаска видела, как ее мать, вытирая на бегу руки, спешила к избушке деда, но остановилась в нескольких шагах и подняла руки к лицу. Видела, как Ратко расталкивал в стороны мужчин, выходя вперед, и как они косились на него и посмеивались над ним. Мать, постояв немного, повернулась и пошла обратно – медленно, как будто раздумывая о чем-то.

Незнакомец появился в дверях избушки вместе с дедом и, казалось, не обращал внимания на собравшуюся поглазеть на него толпу. Ратко, кашлянув в кулак, огладил светлую бороду и шагнул ему навстречу.

– Ну здравствуй, Змай, – сказал он, стараясь глядеть на незнакомца гордо и сверху вниз.

– И тебе не болеть, – кивнул тот, нисколько не смутившись.

– Не хочешь ли силой со мной помериться?

– Нет, не хочу, – просто и спокойно ответил незнакомец.

– А придется… – процедил Ратко и стал поднимать и без того закатанные до локтя рукава.

Незнакомец пожал плечами и начал не торопясь расстегивать пояс. А потом спросил, тихо, но так, что услышали все, даже Спаска:

– Или ты собирался биться со змеем?

Он скинул безрукавку.

Ратко был ниже незнакомца, но шире в плечах, это стало особенно заметно, когда они встали друг напротив друга. Их обступили кру́гом, и Спаске не стало видно, что происходит за чужими спинами. Но она не сомневалась: незнакомец победит. Она и потом легко предсказывала исходы поединков – по глазам всегда ясно, кто сильней.

И на этот раз не ошиблась: когда круг расступился, Ратко медленно поднимался с земли, а незнакомец стоял над ним и утирал струйку крови, бежавшую из носа.

– Ратко, я сразу тебе сказал, что этого не хочу. – Незнакомец протянул руку, но Ратко покачал головой и руки не принял.

– Спаска, – дед незаметно отошел от толпы, – пойдем в гости к деду.

– Подём! – расплылась Спаска, тут же забыв о незнакомце и Ратко.

Дед поднял ее на руки и понес – незнакомец, надевавший безрукавку, странно и пристально посмотрел им вслед.

В избушке деда, на краю очага сидела мать и теребила кончик косы. Больше сидеть у деда было негде – почти всю его избу занимал круглый каменный очаг, и только в самом углу, за пологом, стояла узкая лавка, где дед спал.

– Спаска, – почему-то шепотом сказала мать и, поставив перед собой, принялась приглаживать ей волосы и оправлять рубаху. – Извозилась вся…

И, поплевав на уголок передника, вытерла ей нос и щеку.

– Сарафан надо было надеть…

– Брось, Живка, – проворчал дед, – никто на это и не посмотрит. Дитё и есть дитё. Иди ко мне, внучка.

Но мать вцепилась в Спаску обеими руками, усадила себе на колени и замерла, глядя на дверь. Потом, спохватившись, поправила свои косы и распрямила плечи. Потом встала, потом снова села – на самый край очага. Опустила Спаску на пол, одернула ей рубаху и снова взяла на колени. Дед как ни в чем не бывало сидел на лавке.

Дверь раскрылась – Спаска уже знала, что в избушку войдет незнакомец.

– Эх, Живка, – начал он с порога, не поздоровавшись, – я ведь просил родить мне мальчика. Ну что же поделаешь… Давай посмотрим, что получилось…

Мать поставила Спаску на ноги и подтолкнула вперед, как обычно ущипнув за щеку. Но плакать Спаске вовсе не хотелось, даже наоборот: незнакомец ничуть ее не пугал. А когда тот подхватил ее под мышки и подкинул вверх, она взвизгнула и рассмеялась – взлетать так высоко ей еще не приходилось. У деда в избушке была высокая скатная крыша с дырой над очагом, и Спаске показалось, что сквозь эту дыру она поднялась над всей деревней и даже успела рассмотреть ее с высоты.

– Сколько лет живу на свете, а такой хорошенькой девчонки еще не видел. – Незнакомец на миг прижал ее к себе и поцеловал в макушку.

– Но-но, – проворчал с лавки дед, – смотри. Не привыкай.

– Да ладно, мне что? Я пришел и ушел. – Незнакомец обогнул очаг и сел на противоположной стороне, напротив деда, так и не выпустив Спаску из рук.

– Привяжешься – и бери тебя голыми руками после этого, – сказал дед.

– Не успею. Дай-ка мой узелок лучше.

Спаске нравилось сидеть на коленях у незнакомца – уютно было и надежно. И она льнула к нему и терлась щекой о гладкую кожаную безрукавку.

Из узелка незнакомец достал подвеску с белым полупрозрачным камнем и надел Спаске на шею.

– Да ты ума решился! – крякнул дед. – Ты никак из девчонки колдунью собрался делать?

– А почему нет-то? – усмехнулся незнакомец. – В замке Чернокнижника полно колдуний. И потом делать буду не я, а ты. Родила бы Живка мальчика, ты бы мальчика колдуном делал. Судьба так сложилась, фишка так легла. А может, и к лучшему?

– Женщина не может быть колдуньей… – проворчал дед.

– Почему это?

– Женщина думает только о себе и о тех, кого любит. Ей нет дела до умирающего мира…

Эту встречу Спаска хранила в памяти во всех подробностях. И много-много лет подряд, засыпая, сжимала в руках подвеску с мутно-белым камнем, который помнил прикосновение рук удивительного безбородого человека по имени Змай. Про себя, замирая от собственной дерзости, Спаска называла его «отец».

Это он был хозяином хрустального дворца – всемогущим волшебником, – а она, его дочь, пользовалась его покровительством. И если раньше жизнь во дворце текла счастливо и безоблачно, то теперь нестрашно было думать и об опасностях, угрожавших ему со всех сторон. Хозяин дворца мог победить всех врагов, а не только Ратко. Впрочем, для Ратко Спаска снисходительно выбирала роль не врага, а скорей неудачливого и глупого помощника, нарочно давая ему возможность сразиться с врагами и проиграть, чтобы хозяин хрустального дворца мог после этого выиграть сражение с еще большим блеском. Так же как это случалось в сказках, которые рассказывал дед.

И если кто-нибудь называл ее «змеиным отродьем», Спаска лишь расправляла плечи и вдыхала полной грудью – она не до конца верила в то, что имеет право называть Змая отцом даже в глубине души, а в этих словах находила подтверждение своему праву.

2-3 февраля 420 года от н.э.с. Исподний мир

Болото было хитрым и забирало жизни по-разному. Не только манило и глотало. Иногда наползало на деревню холодным туманом, от которого задыхались чахоточные и начинали болеть здоровые, иногда подтопляло погреба, покрывало плесенью купленное зерно и гноило овощи; иногда рожденные в его недрах лихорадки пробирались в хижины и хлева.

Спаске было пять лет, когда смерть в деревню пришла не с болота.

Предстояла голодная зима – по Выморочным землям прошла коровья смерть. И хотя коров в деревне не было, пали все козы до единой. В страхе перед заразой люди сидели по домам, руды к осени набралось мало, на запущенных огородах брюква ушла в ствол. Поэтому, когда в деревню приехали гвардейцы Храма[1] и Надзирающий (для проповеди «диким людям»), все мужчины как один взялись за топоры и колья. Впрочем, их сопротивление сломили быстро – гвардейцы грабили деревню, а Надзирающий в это время рассказывал о солнечном мире Добра и чудотворах, защищающих мир от Зла. Ему не пришлось собирать людей силой, женщины и дети укрылись в дедовой избе, у которой были самые крепкие в деревне стены.

Дед с Гневушем успели уйти в лес, и не зря: разглядев дедову избу, Надзирающий требовал выдать колдуна, пособника Зла, и его будущего преемника, но Спаску тогда никто колдуньей не считал. Гвардейцы пытали мужчин, а когда ничего не добились, заперли и их в дедовой избе. Хижины из торфяных кирпичей только поначалу горели неохотно, а когда занялись, пламя взметнулось до самых туч.

Дед поднял тревогу, и подоспела помощь из двух соседних деревень – им тоже грозило разорение. Надзирающий говорил об очистительной силе огня, о том, что огонь поднял бы «всех этих несчастных, не ведающих Добра» прямо в мир чудотворов, мир вечного счастья. Его самого отправили в мир вечного счастья, кинув в горящую хижину. За ним последовали и оставшиеся в живых гвардейцы. Спаска запомнила их предсмертные крики и запах горелой плоти, примешавшийся к запаху крови и вспоротых животов.

Видно, в Хстове так и не узнали, что произошло с отрядом сборщиков податей, потому что в тот год никто больше не приезжал.

А через полтора года болото добралось до Гневуша. Не просто лихорадка – моровая язва пришла с болот, и эта смерть была не менее безобразной, чем смерть в огне: тело постепенно покрывалось болячками, которые гноились, а потом превращались в отвратительную коросту, иногда совсем черную. В деревню ее принесла нищая старуха, прятавшая лицо под куколем. Спаска увидела ее издали: та брела по гати, опираясь на посошок, и рука ее, накрытая полой плаща, тряслась от напряжения. Вряд ли Спаска могла бы объяснить тогда, что ощущала: старуху прислало болото. Как Гневуш когда-то шел в его разверстую пасть, так и она не могла противиться шепоту из глубины трясины. Только Гневуш хотел умереть, а старуха шла убивать.

– Не пускайте ее, не пускайте! – кричала Спаска и билась в руках матери. Но о моровой язве тогда никто еще не слышал.

На крики прибежал дед, подхватил Спаску, крепко сжав ей руки и ноги, и унес к себе в избу. Старуха остановилась только напиться воды из колодца, молча прошла через островок и двинулась по гати дальше, в соседнюю деревню. И озорные любопытные детишки бежали за ней, стараясь подскочить поближе и откинуть куколь с лица, а кто-то из женщин сунул нищенке узелок с вареной репкой.

Слух об оспе пришел дней через пять, раньше, чем в деревне появились первые больные, и многие бежали прочь, но мор летел впереди бежавших: меньше трети вернулись домой живыми. Гневуш заболел одним из первых и заразил двух сестер. Спаску и самого младшего внука, годовалого Ладуша, дед забрал к себе, едва у Гневуша началась горячка. Ратко десять дней ломал руки над его постелью и выл: его сын, его гордость – преемник колдуна – умер у него на глазах, и дед ничем не сумел помочь. Спаска знала, что Гневушу помочь нельзя, – он не хотел выздоравливать, его манило болото. И смерть пришла к нему как избавление от страданий, а болоту достался лишь пепел и прах. Дед очень горевал из-за Гневуша, почти не разговаривал и совсем не спал.

В хрустальном дворце все было иначе: его хозяин не подпустил близко старуху в куколе, спас Гневуша и Спаскиных сестер. И Ратко уже не воротил от него нос, а пожимал протянутую ему руку. Спаска показывала Гневушу свой волшебный дворец, и он не смеялся над ней и не обижал ее. Когда Спаска рассказала об этом деду, тот долго и пристально смотрел на нее, а потом погладил по голове и произнес тихим, чуть надломленным голосом:

– Нельзя грезить о мертвых. Из этих грез нет выхода.

На следующее утро Спаска проснулась и увидела хозяина хрустального дворца посреди дедовой избы. Он был зол и испуган, расхаживал перед очагом, размахивая руками, и ругал деда. «Безмозглый старый хрен» было самым мягким, что он тогда сказал.

– Ты должен был стоять у ворот замка Сизого Нетопыря еще до того, как пошел слух об оспе!

– Кто бы меня туда пустил? – орал в ответ дед.

– Значит, ты должен был сломать ворота!

– А сам ты где шатался столько времени?

– Я был далеко. Я вернулся, как только узнал.

Отец нагнулся над постелью Спаски и долго всматривался ей в лицо со страхом и надеждой.

– Она здорова, – проворчал дед. – Змеиная кровь…

Отец покосился на него недовольно и поднял перепуганную Спаску на руки. Но, подумав, опустил ее обратно в постель и сначала завернул в свой теплый меховой плащ. (Дело было зимой, шли ледяные дожди, а иногда над болотом кружились снежинки. Только они сразу таяли.)

– Помнишь меня, кроха? – спросил он, прежде чем снова поднять ее на руки.

– Да откуда! – фыркнул дед. – Она совсем махонькая была.

– Я помню, – сказала Спаска. – Ты подарил мне колдовской камень.

Отец ногой распахнул перед собой дверь и вышел из избы.

– Распрягай лошадь. Верхом поеду.

– Да ты, братец, совсем спятил? – Дед присвистнул и постучал кулаком по лбу. – Сам убьешься и дитё угробишь!

– Распрягай, говорю. С телегой твоей мы и за неделю до Волгорода не доберемся.

Дед оказался прав: конь бился и не слушался поводьев, трясся и ржал, словно в горящей конюшне, пока отец не ударил его промеж ушей так, что у коня подогнулись передние ноги. Но и после этого он дрожал и несся вперед не разбирая дороги. Спаска помнила только, как вцепилась в безрукавку отца, чтобы не упасть, и всю дорогу сидела, уткнувшись лицом ему в грудь. Конь совсем его не слушался и мчался, не замечая натянутого повода, шарахаясь в стороны от встававших на пути деревьев. Дорога показалась ей слишком долгой, Спаска устала, от тряской езды и напряжения занемело все тело, а особенно пальцы. На спине плащ промок от дождя, но холода Спаска не чувствовала – дыхание отца было горячим и тяжелым, а по лицу его на безрукавку стекали дождевые струи.

Отец хотел выехать с гати на тракт, но конь понесся по полям, раскинувшимся вокруг, и не желал никуда сворачивать. Пока не провалился в овраг, ломая передние ноги. И отец, и Спаска вылетели из седла через его голову на колючую стерню.

Отец поднялся не сразу, но тут же поставил Спаску на ноги, неловко отряхнул и спросил:

– Не ушиблась?

Она покачала головой: отец упал на бок, крепко прижимая ее к себе, она не могла ушибиться.

На дне оврага надрывно ржал конь, силясь подняться; отец оглянулся и вздохнул:

– Я так и знал, что этим кончится…

Он потер ушибленное плечо и чуть прихрамывая направился к лошади. Спаска услышала тихий шорох лезвия, выскальзывающего из ножен, и поняла, что́ сейчас будет. Отец оглянулся, словно почувствовав ее взгляд, снова вздохнул и сказал:

– Отвернись, кроха…

Спаска не стала отворачиваться, смотрела отцу в спину: он не хотел убивать коня, жалел его. Он знал, что так нужно, но рука его дрожала. Дождь вдруг пошел сильнее, и к мелким его каплям примешались мокрые снежинки.

Спаска посмотрела пристальней. Ей казалось, своим взглядом она может придать отцу сил, но внезапно натолкнулась на что-то страшное, непонятное, тяжелое, душное даже: нечеловеческая сущность глянула на нее, но не из его глаз – откуда-то со стороны. Вот чего боялся конь! Вот почему не слушался повода!

Ледяная, колючая кровь, словно шуга перед ледоставом… Змеиная кровь…

«Дурак! Это бессмертие! Могущество!» – человек с узким лицом говорил снисходительно, как с ребенком. Он не подозревал, что нечеловеческая сущность, которую он хочет вызвать к жизни, убьет его – первым. Такие силы никому не служат, они существуют сами по себе.

Эта сила иногда так давит на плечи, что подгибаются колени. Она, как крыса, острыми зубами время от времени грызет душу, и не всегда оставленные ею ранки успевают зажить до того, как появляются новые. Она, словно тяжелый жернов, перетирает человеческое, оставляя голой воспаленную плоть, которая болит и кровоточит. Она рвется из узды… Она шепчет на ухо: «Дурак! Это бессмертие! Могущество!»

– Не надо, кроха, не смотри… Не сейчас… – Отец оглянулся, и лицо его исказилось словно от боли.

Ледяной дождь смыл кровь с его рук. Конь бился не долго, отец не успел поднять Спаску на руки, когда тот затих.

– Я могу идти сама, – сказала Спаска.

– Нет уж, кроха. Босиком по стерне идти плохо. Да и ногам холодно. Ты правда не ушиблась?

– Правда.

Он подмигнул ей и улыбнулся:

– А все равно, неплохо так прокатились… Главное – быстро.

Она кивнула. Он еще переживал из-за коня, еще чувствовал кровь на руках. Сердце же Спаски болело из-за смерти брата, но смерть лошади тронуть его не смогла.

Тяжелая это была дорога. В деревнях, до которых не добрался мор, пришлых встречали камнями и кольями, постоялые дворы на тракте отец сам обходил стороной. До самого вечера он нес Спаску на руках, называл крохой и царевной, а она рассказывала ему о хрустальном дворце. Тепло было прижиматься к его плечу, и иногда Спаска дремала.

– Ты, наверное, хочешь есть? – спохватился вдруг отец, когда совсем стемнело.

– Нет, – ответила Спаска.

Отец почему-то испугался и коснулся губами ее лба.

– Я не болею, – сказала она.

– Все равно, не мешает погреться, поесть и отдохнуть.

Он свернул с тракта, миновал узкую полоску деревьев и вышел на болото. Ни гати, ни прохожей тропы рядом не было, отец шел в полной темноте зимней ночи, безошибочно выбирая, куда ступить, обходя зыбни[2], бочаги[3] и трясину. Болото боялось его и помалкивало – оно тоже чувствовало силу за его спиной. И сухой островок, совсем махонький, нашелся очень быстро. На нем часто росли высокие чахлые елки, и между ними едва-едва хватило места развести костер.

Сухие еловые ветки дымили и вспыхивали с треском, выбрасывая вверх снопы горящих иголок. Спаска, опираясь на елку, сидела на подстилке из лапника, куталась в отцовский плащ и жевала черствый белый хлеб, разогретый над огнем, с куском восхитительного твердого желтого сыра – в деревне варили не такой сыр, он был белым, чересчур соленым и крошился в руках. Хлеб из пшеничной муки тоже пекли редко – к праздникам.

Отец согрел ей кипятку в жестяной кружке, и Спаску совсем разморило от тепла и сытости – она задремала под щелчки и посвистывания костра, а проснулась от взгляда: отец стоял у огня и смотрел ей в лицо. И почему-то в его глазах была боль, такая сильная, что Спаска испугалась за него. Болезни она угадывала легко, хотя дед не учил ее этому, но никаких болезней у отца не увидела.

– У тебя что-то болит? – спросила она, распахнув глаза.

Он покачал головой и, помолчав, ответил:

– Я очень давно живу на свете. Когда-то я думал, что любовь – самое прекрасное чувство из всех, а потом понял, что любовь – это в первую очередь боль и страх. Знаешь, я почти ничего не боюсь, да и нечего мне бояться. Но этот страх непреодолим. И что заставляет людей любить?

– Я тоже люблю тебя, – сказала Спаска.

Он усмехнулся совсем невесело и спросил:

– Но за что? Объясни мне, почему? Ведь я совсем чужой тебе человек… Ты видишь меня второй раз в жизни…

– А… – Спаска замерла от страха. – А разве ты чужой мне человек?

– Ты боишься, что я тебе чужой? – Он присел возле нее на корточки.

Она кивнула, готовая расплакаться.

– Вот видишь, боль и страх. Куда ни ступи, со всех сторон любовь окружает боль и страх. Не бойся, я не чужой тебе человек. Я на самом деле твой отец. Только никому не говори об этом и не называй меня отцом при людях, хорошо?

– Почему? Из-за Ратко?

– Плевал я на Ратко. Потом как-нибудь я это объясню, а пока просто послушай меня, хорошо?

– А как мне тебя называть при людях?

– Называй меня Змай. Меня так все называют. Ну или дядя Змай…

Отдыхал отец недолго, часа два или три, а потом снова подхватил Спаску на руки и понес через болото дальше. Стены Волгорода появились в тумане на рассвете, когда болото уступило место каменистым холмам, покрытым редким сосновым лесом.

Спаска успела задремать, а когда проснулась, отец нес ее через опустевший посад, по которому прошелся не один пожар: над землей висели дымы и воняло гарью; обугленные дома из камня глядели на Спаску незрячими глазами окон, меж ними кострищами чернели остатки торфяных хижин с покореженными чугунными печурками, под ногами валялось перепачканное сажей тряпье и битая посуда.

– Если бы ты знала, кроха, какой прекрасный город стоит на этом месте в мире духов… – сказал отец, остановившись и посмотрев по сторонам. – Он называется Славлена.

– Какой? – спросила Спаска.

– Если бы я мог описать… Когда-нибудь ты научишься видеть границу миров и посмотришь сама. А у нас… Во́лгород. Мокрый город… Как будто в насмешку.

Спаска оглянулась, ощутив за спиной чье-то тепло и настороженный взгляд: в пустом провале окна мелькнула тень.

– Там кто-то есть, – шепнула она испуганно.

И тут же в ответ на ее слова над обвалившейся крышей с шумом поднялась стая ворон.

– А… – усмехнулся отец. – Это мародеры. Разбойники. Если сами не болеют, то разносят заразу по деревням.

– Ты их не боишься? – удивилась Спаска. Конечно, хозяин хрустального дворца мог одолеть любую шайку разбойников, но Спаска уже понимала разницу между грезами и явью.

– Не хотелось бы ставить тебя босиком на холодную землю, – ответил отец. – А вообще-то могут и в спину стрельнуть из арбалета, у меня дорогой плащ и крепкие сапоги. Будем надеяться, что у них нет арбалета.

Он зашагал вперед быстрее, а Спаска зажмурилась в ожидании выстрела. Наверное, у разбойников не было арбалета, потому что выстрела так и не последовало. И только потом она подумала, что разбойники могли метнуть нож отцу в спину, а уж разбойников без ножей точно не бывает… Нет, они побоялись – той силы, что стояла у отца за спиной.

Вокруг крепости тоже вился дым, и на стенах Спаска разглядела вооруженную стражу. Мост через Лодну, что вел с посада к Рыбным воротам, сожгли – из воды торчали пеньки деревянных быков, но отец не растерялся – повернул на север, к излучине реки. Там моста не было тоже, но на другом берегу стоял паромщик с крохотным плотом на натянутых веревках, а за поворотом крепостной стены виднелся лагерь – разбросанные по полю шалаши и костры между ними. Только странно тихо было в этом лагере.

Отец махнул паромщику рукой, и тот нехотя потянул за веревку, перегоняя плот на левый берег. Снова пошел дождь, и его капли оставляли пузырьки на свинцово-серой воде Лодны – холодом и жутью веяло из глубины реки. Но отец безропотно шагнул на неустойчивый плотик и взялся за прибитый с одной стороны поручень.

– Она тоже питается людьми… – сказала Спаска, когда они были на середине реки.

– Тоже? А кто еще питается людьми? – спросил отец.

– Болото.

– Я бы остерегся делать такие выводы… – задумчиво пробормотал отец. – Но мертвецов из шалашей наверняка бросают в воду – чтобы остальных не посчитали заразными и впустили в город. Дикие люди. Впрочем, мы с тобой ничем не лучше – мы вообще не будем ждать, мы просто заплатим за вход.

Отец обошел стороной молчаливый лагерь (даже дети не шалили и не высовывались из шалашей) и остановился на мощеной дороге перед Столбовыми воротами – с обеих сторон от нее жаром дышали огненные ямы, полные тлевших торфяных катышей. Усадив Спаску на камень у ворот, отец направился к приоткрытой калитке, и Спаска видела, как он достает деньги – две золотые монеты, сказочное богатство, – и стражники кивают ему на башню рядом с низкой обитой железом дверью. Потом один из стражников сунул ему в руки какую-то дерюгу, и отец брезгливо поморщился.

– Одежду придется сжечь, – сказал он, вернувшись к Спаске.

– Всю? – удивилась Спаска. Впрочем, на ней была надета только рубаха с обережной вышивкой.

– Эй! – окликнул отца стражник. – Деньги, пояс, ножны там дорогие – это оставь, не сжигай, на жаровне прокалишь. А сапоги сожги лучше.

– А плащ? – переспросил отец.

– Плащ жги, на жаровне все равно мех испортишь. И быстрей давай, сейчас Синих Ворон будут впускать!

– Ну что, кроха… Жалко плаща, конечно… – Он скинул безрукавку и безо всякого сожаления бросил ее в огонь. – И ерунда это все. Не чума ведь – оспа.

Рубаха у него застегивалась на множество пуговиц (Спаска подумала, что их бы хватило на бусы, да такие красивые, каких ни у кого в их в деревне не было), и он долго с ними возился, пока не догадался рвануть посильней: прозрачные стеклянные шарики со звоном посыпались на брусчатку. Белье на нем было дорогое, очень тонкое и белое (у Спаски в приданом лежала одна такая рубаха, мать купила ее прошлой весной и очень этим гордилась).

Плащ накрыл огонь в яме (сразу стало еще холодней), а потом оттуда повалил дым, вонявший паленой шерстью. А Спаске захотелось, чтобы не отцовский плащ, теплый и красивый, горел сейчас в огне, а отвратительная старуха с куколем, что принесла заразу в их деревню.

Дерюга, выданная стражником, оказалась двумя мешками с прорезями для рук и головы – отец в мешок едва влез, а Спаска в нем утонула. Мешковина неприятно колола кожу и нисколько не согревала, а идти до башни, указанной стражниками, пришлось далеко, по острым камушкам, усеявшим тропинку вдоль стены. И хотя отец держал ее на руках и шел так, будто был обут в сапоги, с пятки на носок, Спаска чувствовала, что ступать по земле ему больно и холодно.

Вместе с ними к низкой двери, обитой железом, подошла семья (наверное, это и были Синие Вороны): муж с женой, три дочери на выданье и парень лет десяти. Женщина что-то шептала одними губами, закатывала глаза к небу, торопилась и подталкивала в спины дочерей.

Дверь в стене вела не в башню, а в подворотню, выходившую на один из хозяйственных дворов крепости, где стояла только что срубленная баня. Перед ней дымилась большая жаровня, накрытая решеткой (на решетку отец бросил пояс с кошелями и ножнами и отдельно положил нож с темным лезвием; туда же отправилась Спаскина подвеска с колдовским камнем).

– Погреемся, а, кроха? – спросил он Спаску.

В предбаннике толпилась семья Синих Ворон, женщина продолжала что-то шептать, но теперь Спаска расслышала отдельные слова:

– Спасены, хвала Предвечному, спасены… Спасибо чудотворам, спасибо князю, спасибо Живущему в двух мирах…

Пока женщина и ее дочери расплетали косы, ее муж и сын уже грелись в парной.

– А чудотворам-то за что спасибо? – Отец подмигнул женщине и поставил Спаску на теплый пол. – Я понимаю – Живущему в двух мирах, а этим-то за что?

– Тьфу. – Женщина замахнулась на него гребнем, которым расчесывала дочери волосы. – Иди прочь, сглазишь, чего доброго…

Отец рассмеялся, увернувшись от гребня, и подтолкнул Спаску в парную.

– Вишь ты, – проворчал он себе под нос, – чудотворам спасибо…

– Ты на мою жену такими глазами-то не гляди, – смерив его взглядом с высокого полка, угрюмо сказал мужчина.

– Да сдалась мне твоя жена, – снова рассмеялся отец, поднимаясь вместе со Спаской на полок, только сел пониже, рядом с пареньком. – Мне, может, дочки твои гораздо больше нравятся.

– А за дочек я тебе и вовсе яйца оторву… – ответил мужчина, и Спаска поняла, что он совсем не сердится, а шутит.

– Попробовал один такой. – Отец оглянулся с усмешкой.

– Оторви, оторви ему яйца, – воинственно начала вошедшая в парную женщина. – Чудотворы ему не угодили! Кого ж мне еще благодарить? Полмесяца под стенами стояли, вокруг нас три шалаша сожгли, а нам – хоть бы что.

– В Хстов-то, говорят, в этот раз никого из деревень не пускают, – то ли сказал, то ли спросил мужчина.

– Никого, – кивнул отец. – Я только что оттуда. Бунты вокруг, народ на стены лезет и ворота ломает, их кипятком поливают и из арбалетов отстреливают. На трактах заставы, а то и завалы, в деревнях, где еще заразы нет, мужики пришлых да проезжих камнями забивают. В общем, им-то точно больше не на кого уповать, только на Предвечного.

– А мне на кого еще уповать? – Женщина уперла руки в тощие бока. – Перед тобой, небось, сразу двери раскрыли, ты в шалаше от страха не корчился! Не иначе золотом страже заплатил!

– Так уж сразу и заплатил, – усмехнулся отец. – Может, меня по дружбе ребята пропустили.

– Во рожа-то наглая, – нарочито покачала головой женщина. – А еще на девок моих пялится!

– Уймись, дура, – коротко бросил ей муж.

Нет, она оказалась вовсе не злой, только острой на язык. И позже, увидев, как неуклюже отец расплетает Спаске косу, отодвинула его в сторону, обозвав недотепой и злыднем криворуким, и сама вымыла Спаске голову, приговаривая: «С гор вода – с дитяти худоба, худоба вниз – а дитятко кверху».

Спаска два раза бывала в Волгороде, но они с дедом заходили в крепость со стороны посада, через Рыбные ворота – на площадь Старого Торга и Приимный двор. А тут они с отцом сразу оказались возле задней стены Чудоявленской лавры. Дед держался подальше от храмов, хотя в Волгороде их было множество, а к лавре вообще близко не подходил. Спаска лишь издали видела ее стены – похожие на крепостные, с шестью башнями. Это была крепость внутри крепости, еще более надежная и неприступная. А теперь на стенах стояли гвардейцы в ярко-синих плащах и шапках с белыми кокардами на меховой оторочке; у каждого на поясе висела сабля, а за плечами – арбалет.

– Вот и славно, что все они забились в лавру, – сказал отец, глянув на гвардейцев. – Больше порядка в городе будет[4].

Он спокойно перешел через Чудоявленскую площадь – ворота в лавру были накрепко закрыты, но перед храмом собралась толпа, дверь не закрывалась из-за переполнившего его народа; Спаска слышала заунывные голоса Надзирающих, и ей даже показалось, что через открытую дверь блестят смертоносные лучи солнечного камня. Отец тоже взглянул в сторону храма, накрыл голову Спаски плащом (по дороге они купили только плащ) и тихо спросил:

– Ты разве уже бывала в межмирье?

– Конечно… – ответила Спаска. Раньше она бы сказала это с гордостью, потому что умела выходить в межмирье, а Гневуш – нет, хотя и был старше ее на три года. Но теперь какое это имело значение?

– Этого не может быть… – пробормотал отец и после этого долго оставался задумчивым.

Они прошли через весь город, на юг, в сторону Хстовских ворот, и остановились не где-нибудь, а в Гостином дворе, в комнате с отдельным входом из узкого переулка, рядом с трактирчиком «Рыжий таракан» – дед учил читать не только Гневуша, но и Спаску. В комнате было холодно, сыро и одновременно пыльно, как будто там давно никто не жил. Спаске она показалась огромной, размером с дедову избу. Только очаг был не посередине, а у стены, и не занимал так много места. Два окна с обеих сторон от двери, забранных мозаикой в свинцовых оправах, пропускали внутрь волшебный разноцветный свет, в углу стояла широченная кровать с шелковым покрывалом, рядом с ней – тяжелый стол и кресло. Посередине тоже был стол, только обеденный, накрытый вышитой льняной скатертью. Еще одна дверь вела внутрь Гостиного двора.

– Нравится? – спросил отец и повесил плащ на диковинную вешалку со звериными лапами. – Это моя комната, я ее когда-то купил.

– Ты тут живешь? – удивилась Спаска.

– Нет, я тут останавливаюсь, когда бываю в Волгороде.

– А где ты живешь? – спросила Спаска.

– Не знаю. Наверное, нигде, – усмехнулся отец и раскрыл большой сундук. – Снимай эту дерюгу, походишь пока в моей рубашке.

Он выбросил на кровать три или четыре толстые перины, нашел одежду для себя и дал Спаске не только рубаху – тонкую, белую-белую, однако чересчур длинную для нее и просторную, – но и большой платок из тончайшего сукна, со сложной вышивкой и капельками речного жемчуга по краю.

Обед из соседнего трактира им принесла девица, которая хитренько улыбалась отцу и время от времени стреляла в него глазами исподлобья. Даже Спаска знала, что это называется «заигрывать», в деревне невесты иногда вели себя так со своими женихами. Но заигрывать с чужим женихом или мужем считалось бесстыдством. И для невесты девица была слишком стара – ей было лет восемнадцать, не меньше. Конечно, Спаска слышала, что в городе очень поздно выходят замуж, лет в шестнадцать, но не в восемнадцать же…

В узелке у девицы был горшок с бараньей похлебкой (пахшей чесноком и пряностями, с золотистым слоем навара толщиной в два пальца), накрытый половинкой ржаного каравая, и круг твердого желтого сыра.

– Я тебя увидела в окно. Ну и подумала, что сейчас самое время обедать.

– Ты подумала правильно. – Отец, похоже, вовсе не считал ее поведение бесстыдным, а, напротив, мило ей улыбался. – Принеси для ребенка топленого молока и сластей каких-нибудь получше.

– Ой, какая хорошенькая девочка! Твоя?

Отец неопределенно пожал плечами.

– Как тебя зовут, малютка? – Девица расплылась в улыбке и нагнулась к Спаске.

– Называй ее крохой. И… слушай, у тебя нет каких-нибудь игрушек для девочки? Ну, кукол там?..

– Я поищу. – Девица снова улыбнулась, но на этот раз отцу.

Отец, не дожидаясь ее ухода, достал из высокого буфета две серебряные (!) ложки и одну из них протянул Спаске.

– Ешь, кроха. Потом и огонь разведем, совсем станет тепло.

– А… она твоя невеста? – спросила Спаска, когда увидела, как в мозаичном окне мелькнула тень девицы, под дождем бежавшей обратно в трактир.

– Чего? – Отец не донес ложку до рта.

– Эта девушка, она так на тебя смотрела, как положено смотреть на жениха.

– Да ну? – Отец кашлянул. – Нет, она не моя невеста. Просто хорошая добрая девушка, она и убирать ко мне приходит, и стирает, и обедаю я у них в трактире.

Спаска вздохнула: может быть, в городе так принято? Мать часто называла городских девушек бесстыдницами, однако беззлобно, а может даже с завистью. Но… Спаска всегда чувствовала ложь, и на этот раз за словами отца разглядела если не откровенное вранье, то полуправду: с этой девушкой его что-то связывало. Это позже Спаска поняла, что отца «что-то связывает» не только с этой девушкой, но и со множеством других.

А потом они грелись перед открытым очагом, совсем не таким, как у деда, и уж тем более непохожим на печки в деревенских хижинах. И топил его отец дровами, а не торфяными катышами. Наверное, только тогда, когда к ней подобралась сладкая дремота, Спаска поняла, что все это происходит с ней на самом деле. Что в этой комнате ей ничто не угрожает. Что смерть осталась по ту сторону городской стены и сюда ни за что не войдет. Здесь тепло, вкусная еда, тряпичная кукла в платье и с вышитыми шелком глазами (ее принесла девушка из трактира), красивый платок на плечах. И отец – хозяин хрустального дворца – совсем рядом, только руку протянуть.

Потом отец ушел (и перед этим долго допытывался, оставалась ли Спаска когда-нибудь одна дома, а она не могла взять в толк, что он имеет в виду) и вернулся поздно ночью, снова промокший и продрогший. Спаска, продремав у огня весь вечер, ждала его, потому что не решилась лечь в огромную мягкую постель со множеством перин и пуховых подушек.

Он принес с собой одежду для нее и маленькие красные сапожки, и, конечно, Спаска обрадовалась, что у нее, как у взрослой девушки, вместо сарафана будет три широкие юбки. Наверное, отец не знал, что ей рано носить юбки… А еще, вместо привычных в деревне онучей, он купил ей теплые вязаные чулочки, тоненькие-тоненькие, с шелковыми подвязками.

Отец уложил Спаску спать, а сам долго что-то писал, сидя за столом (в подсвечнике у него были настоящие восковые свечи, они не воняли, как сальные, и не чадили, как лучина). Спаска делала вид, что спит, чтобы его не отвлекать, но сон не шел. И думать о хрустальном дворце ей не очень хотелось: слишком хороша была явь, чтобы разменивать ее на сны или сказки. Она боялась, что эта ночь закончится и больше никогда не повторится.

[1] Так называемые Выморочные земли принадлежат храму Чудотвора-Спасителя, и подати с них собирают гвардейцы Хстовского легиона (информация из Энциклопедии Исподнего мира, далее – ЭИМ, Т. 8 – Млчана. Ст. «Выморочные земли», раздел «Экономика», автор – Крапа Красен).

[2] Зыбень (зд.) – болото, трясина, покрытые зыбким растительным слоем.

[3] Бочаг (зд.) – яма на дне реки, озера, болота; омут.

[4] Традиционно гвардия Храма выполняет в городах полицейские функции (информация из ЭИМ, Т. 2 – Храм Предвечного. Ст. «Гвардия Храма»).

19 мая 427 года от н.э.с.

На рассвете Инда Хладан в халате и тапочках пил кофе у себя дома, в столовой, и просматривал доклады кураторов из Исподнего мира. Он не спал ночь, но, наверное, не смог бы заснуть – у него и в юности от сильного волнения начиналась бессонница.

Досье на человека по имени Змай содержало слишком много белых пятен. Никто не знал, кто его родители, сколько ему лет, где он провел детство и юность… Впрочем, в диком Исподнем мире достаточно сменить имя – и никто не догадается, кем ты был десять лет назад. В досье не приклеить фотографию, а описания внешности повторяют друг друга. Мало ли в Исподнем мире шатенов с синими глазами, худощавых и среднего роста?

Описанный же в досье Змай был отлучен от Храма Добра, многократно проклят десятками Надзирающих, Наднадзирающих, трижды – Сверхназдирающими и однажды – самим Стоящим Свыше. По всей видимости, в Хстове он бывал наездами, как и в Волгороде, Дерте, Лицце и даже в Кине. В каждом городе он имел если не жену, то любовницу (а в Къире – трех жен, честно купленных).

Он отличался тем, что мастерски умел уходить от правосудия. Его десяток раз приговаривали к смерти (из них восемь раз – заочно), дважды ловили и заковывали в кандалы – надежно, в Исподнем мире умели это делать надежно. Во второй раз, не дожидаясь побега, его подвергли допросу с пристрастием, получили признание в свя́зи со Злом (протокол прилагался к досье) и не добились ни одного слова о военных секретах колдунов. Его собирались казнить, но он таинственным образом исчез из камеры – кандалы, лежавшие на полу, остались нетронутыми.

Прошли те времена, когда недовольных в Исподнем мире именовали опасными врагами, – никогда бы власти Единого Храма Добра не решились признать смутьяна опасным, расписавшись в собственной уязвимости, – не было в Исподнем мире опасности для сил Добра. Стоящим на стороне силы Зла был объявлен Змай и упорствующим в своих убеждениях.

Приор отбыл в Афран, но собирался вернуться не позже чем через три дня. В любом случае ответственность ложилась на Славленскую Тайничную башню, но речь шла об угрозе всему Обитаемому миру, а не только Славлене. Инда же получил ответ от тригинтумвирата, который закреплял за ним кураторство и над Йокой, и над ситуацией с оборотнем, существенно расширив его полномочия. В ответе было отмечено, что курировать Йоку вызывался также Длана Вотан, но совет тридцати принял решение передать эти обязанности Хладану, как человеку давно и прочно связанному с Йеленами, во-первых, а во-вторых, организация сброса энергии в Исподний мир входила в обязанности куратора службы управления погодой.

Инда нехотя повернул ручку звонка, вызывая прислугу, и велел принести из кабинета карты, которые лежали в коричневой кожаной папке. И дворецкому было совсем необязательно знать, что это карты Исподнего мира, – вот-вот должен был прийти Крапа Красен, один из кураторов Млчаны со стороны чудотворов, знающий Исподний мир лучше Инды.

Инда хорошо помнил свой визит к Стоящему Свыше пять лет назад, летом четыреста двадцать второго года. До этого он не бывал в Исподнем мире (да и не рвался), однако нашел этот опыт интересным и полезным. Переход границы миров Инда перенес тяжело и несколько дней провел в горячке, в доме на маленьком островке. В Элании граница истончалась в море, а не в лесу, и гряду многочисленных островов заселяли полудикие племена, так и не обращенные в веру Храма Добра. И не было ничего удивительного в том, что в Верхнем мире острова принадлежали богатейшим аристократам, половина из которых подозревалась в мрачении, так же как в Северских землях мрачуны старались селиться поближе к Беспросветному лесу.

Портал чудотворов в обоих мирах находился на пустынных островках. Когда-то переход сопровождался сложным ритуалом, но и теперь огонь костров иногда помогал сосредоточиться: не просто увидеть четвертое измерение, не только сделать несколько шагов в его направлении, но узреть пятое и шагнуть в него, оставляя за спиной собственный мир. Переход не требовал энергии, а лишь воли и способности ввести себя в надтрансовое состояние – двойной транс, столь глубокий, что не только отрешает человека от самого себя, отделяет дух от тела, но и позволяет духу вести собственное тело туда, куда ему хода нет.

Никто в Исподнем мире так и не научился этому, да и в Обитаемом мире далеко не каждый чудотвор был на такое способен. Поговаривали, будто и кое-кто из мрачунов освоил эту сложную мистическую практику, но они не имели деловых интересов в Исподнем мире, им нечего было там делать. В отличие от чудотворов, ни один мрачун не смог бы долго там находиться – ведь их природа требовала отдавать энергию Исподнему миру, а не черпать ее там. Зато чудотворы в Исподнем мире чувствовали себя прекрасно: биоэнергия, не сдерживаемая никакой мембраной, лилась прямо в сердце. Лишь сам переход давался многим тяжело и болезненно, вызывал горячку и забытье, словно дух, отделенный от тела на несколько минут, не сразу мог угнездиться в теле заново. Впрочем, врачи поясняли это прозаически: отсутствием иммунитета перед одной из лихорадок Исподнего мира, не опасной, но очень заразной, вроде краснухи.

Едва сознание вернулось к Инде, он был поражен: не свежий бриз дул с моря, а затхлый сквознячок тянулся в открытые окна домика. Стоял полнейший штиль, невиданный на море в Элании, и вода до самого горизонта была огромным зеркалом с нездоровым зеленоватым отливом. Солнце, едва пробивавшееся сквозь дымку облаков и тяжелого тумана, отражалось в этом зеркале не сияющей дорожкой, бегущей по веселой ряби моря, а красно-желтым пятном с четкими границами. Зрелище было невиданным, завораживающим воображение. Море пахло тиной, дохлой рыбой и лихорадкой – так во времена детства Инды пахло в инфекционной больнице для бедных, и слабый запах хлорной извести, которой мыли полы в домике на берегу, довершал это сходство.

Путешествие по Исподнему миру – тайное и скромное – произвело на Инду гнетущее впечатление. На материк чудотворы добирались на рыбачьей лодке, где не было мачты, – ветры здесь давно перестали надувать паруса, лодка шла на веслах. И если на больших торговых галерах гребли каторжане, то это жалкое суденышко в движение приводили сами рыбаки: худые или рыхлые от водянки, в основном кривоногие и низкорослые людишки. Инда решил было, что это наследственная особенность какого-то местного племени, и только сойдя на берег понял: это нищета. Чудовищная нищета больного, вырождающегося мира. Несмотря на скромную одежду, в порту в чудотворах сразу признали богачей: целая стая пузатых, тонконогих оборванных детишек с синеватой кожей преследовала их до тех пор, пока встречавшая «богов» стража не разогнала детей плетьми. Малолетние попрошайки клянчили деньги, лили фальшивые слезы, хватались грязными руками за одежду гостей: от детей тоже пахло тухлой рыбой и лихорадкой. Лишаи и язвы на их телах говорили о том, что две трети несчастных не проживут и года.

Сначала Инда недоумевал, откуда в портовом городе так много людей, почему они не добывают пропитание земледелием или охотой? Дорога в Хстов – город Храма – открыла ему этот секрет: каждый клочок твердой земли, каждый холмик в этом мире был распахан и удобрен, а на многие лиги вокруг городов простирались болота. Море еще худо-бедно кормило людей рыбой, земля была едва ли не роскошью. Насыпные валы и дренажные системы вокруг городов стоили дорого, вокруг каждого поля возвести такие сооружения было невозможно.

На юге болота кишели змеями (которых местные жители охотно употребляли в пищу) и насекомыми, если не ядовитыми, то разносившими лихорадку. Ближе к северу и змей, и насекомых становилось меньше, это было царство водяных крыс и лягушек. Из шкурок водяных крыс шили одежду и ели их мясо – целые артели занимались этим промыслом.

Проезд по насыпным дорогам стоил денег, и Инда часто видел, как телеги простолюдинов тянутся рядом с насыпью вдоль дренажных канав – по настилам из хвороста, перекрывающим топкие места.

Город Храма стоял на восьми холмах и возвышался над болотом сказочными белыми стенами. «Золотые врата» открывались навстречу золоченым каретам, и широкая улица вела богатых путников к главной святыне Исподнего мира – Храму Чудотвора-Спасителя. Но чудотворы въезжали в город без помпы, через восточные (Дертские) ворота, ведущие в кварталы ремесленников и торговцев. Не столько нищета, сколько теснота бросилась в глаза Инде: слепленные из глины и торфа домики налезали друг на дружку, а улицы между ними иногда были не шире двух локтей и более походили на сточные канавы.

И на фоне этого убогого и смрадного уродства белые дворцы знати и островерхие шатры храмов Добра выглядели истинным волшебством.

Промозглый, слякотный мир вечной осени, который видел солнце лишь в дни религиозных праздников, поклонялся солнечным камням – самым драгоценным своим святыням. В дорогих не оправах даже – окладах, с трех сторон окруженные мозаичными полотнами из цветного стекла, бросавшими на стены удивительной красоты отсветы, солнечные камни украшали каждый храм и служили как источником восторга, так и инструментом устрашения. Когда Надзирающим требовалось вызвать в прихожанах религиозный трепет, солнечный камень храма, снабженный нехитрым устройством, известным каждому школьнику Обитаемого мира, тускнел – и паства падала ниц, вымаливая у чудотворов прощение. Искусная роспись стен рисовала страждущим канонические сюжеты о борьбе Добра со Злом и устремляла их взоры в будущее: в вечные муки Кромешной или в солнечный мир Добра.

Тяжелое золото бесстыдно сияло в лучах солнечных камней: нищая, полуголодная паства видела в богатстве Храма лишь выражение любви к чудотворам. Обилие золота не вызывало в них зависти – они считали это красотой. Впрочем, тем, кто редко видит солнце, золото должно казаться красивым.

Лики чудотворов в золотых оправах повеселили Инду: пантеон за пятьсот лет почти не менялся, имена «богов» оставались прежними, менялись лишь портреты – за этим строго следили комиссии Тайничных башен. Не всякий чудотвор удостаивался чести быть изображенным в храме Исподнего мира, но тот, на чей лик обращали свои взоры и любовь прихожане, получал гораздо больше энергии и должен был уметь ее принять. Портрет Инды имелся в трех столичных храмах и еще в двух млчанских городах помельче. Он нарочно зашел полюбоваться одним из них и сперва даже опасался, что кто-нибудь из простолюдинов его узнает, но напрасно – никто не обратил на него внимания.

Да, Храм Добра за пятьсот лет достиг своего расцвета: когда в Исподнем мире еще светило солнце, люди его поклонялись чудотворам не столько за совесть, сколько за страх. Нелегко было на ровном месте создать столь действенный инструмент управления, зато теперь энергия лилась в Верхний мир широкой рекой – люди рождались с любовью к чудотворам и с любовью умирали. Любовь – источник света солнечных камней и движения магнитных. Миллионы, стоящие на коленях перед ликами чудотворов, источали на них свою любовь и надеялись на взаимность.

Резиденция Стоящего Свыше блистала неприличным богатством: знатнейшие аристократы Обитаемого мира по сравнению с главой Единого Храма Добра выглядели жалко. Фонтанам профессора Важана было далеко до фонтанов этого парка: золотые скульптуры в три человеческих роста направляли струи воды в небо, в позолоченных чашах с чистейшей водой плескались осетры и зеркальные карпы, в прозрачных хрустальных ваннах плавали живые золотые рыбки. Открытые площадки в тысячи квадратных локтей обрамлялись затейливо постриженными кустами, большие отдельно стоящие деревья, столь редкие в Исподнем мире, раскидывали ветви над цветниками, но не загораживали панорамы – здесь не нужна была тень. В этой неприкрытой роскоши наравне с красотой было что-то удивительно безвкусное.

Особняк поразил Инду безвкусием еще больше: золото, дорогой шлифованный камень, полированное дерево редких пород, блестящие ткани обивки мебели и мишура гобеленов выпячивали себя напоказ, словно соревновались, кто громче крикнет о богатстве этого дома. Мир, где нет солнца, искал другого блеска…

Покои Стоящего Свыше освещали солнечные камни.

Глава Храма Добра был стар, дрябл и неприятен – за столом. Впрочем, в храме он выглядел значительно лучше и внушал прихожанам трепет. Инда не мог не оценить его ума и хитрости, тонкой дипломатии и воли. Но эта воля подчинялась чудотворам с расчетливой готовностью – Стоящий Свыше не делал ни малейшей попытки расширить собственные права и права своего мира. Этот человек продавал свой мир чудотворам, не чувствуя угрызений совести, – парк, особняк и золотые рыбки в хрустальных ваннах были ценой этой сделки. Да, и конечно – изысканный стол: даже в Обитаемом мире столь роскошные блюда подавали лишь очень богатым людям. А еще меха и шелка, в которых утопало тело Стоящего Свыше.

Вспомнив о главе Храма Добра, Инда невольно подумал, что хитрый «сказочник», называющий себя богом Исподнего мира, смутьян и висельник, шатающийся по двум мирам с котомкой за плечами, оборотень, имеющий возможность обрести реальное могущество, вызывает в нем больше уважения, чем расчетливый старик, добравшийся до вершины власти. Что ж, приятно иметь дело с врагом, которого уважаешь. И удобно иметь в союзниках того, кто не станет торговаться.

Стоящий Свыше выполнит волю чудотворов без трепета, он мудрый политик, его не надо учить.

Так до прихода Крапы Красена думал Инда. Он ошибался.

4 февраля 420 года от н.э.с. Исподний мир

Утро наступило очень быстро, отец только-только лег (на сундуке, постелив на него одну перину): из окна раздался надсадный набатный звон. В деревне тоже звонили в било, если начинался пожар, но тут звон был во много раз громче и несся со всех сторон. И Спаска почему-то сразу догадалась: это не пожар. Это гораздо страшней пожара… Это в город пришел мор.

– Никуда не выходи отсюда, слышишь, кроха? – Отец потряс ее за плечи. – И никому не открывай.

Спаска стояла посреди комнаты в рубахе и босиком, рассеянно кивая. В хрустальном дворце она всегда была рядом с его хозяином, там это имело значение, а здесь? Что может маленькая девочка против кошмаров сущего мира?

Отец ушел даже не надев плаща, она и хотела бы посмотреть ему вслед, но рассвет еще не наступил, а сквозь мелкие цветные стекла в окне можно было разглядеть только смутные силуэты. Зато сквозь него были видны факелы на улицах – очень много факелов.

Комната, казавшаяся такой надежной всего несколько минут назад, вдруг представилась ей западней, ловушкой, и она на всякий случай оделась – в чулки и красные сапожки, во взрослые юбки, которые ей не положено было носить. Накинула на плечи красивый теплый платок и спрятала колдовской камень под рубахой. Обычно она слушалась взрослых, особенно деда, но сейчас словно кто-то шептал ей: беги отсюда! Открывай дверь и беги!

Спаска не побежала, лишь взяла на руки куклу, оставленную под одеялом, и остановилась у окна – взгляд ее легко прошел сквозь мозаичное стекло. Как по вечерам, как будто раздвигая стены хижины, она видела хрустальный дворец, так и теперь словно шла по узкому переулку вслед за отцом, оглядываясь по сторонам. Только было поздно: отец скрылся из виду, он спешил, Спаска же поначалу двигалась медленно и осторожно – ей было страшно. Это потом, освоившись, она поняла, что может увидеть любое место в городе и за его пределами, надо лишь мысленно направить туда взор.

Слово возникло в голове само собой, будто подслушанное где-то, не окрашенное смыслом: паника.

Мышеловка… Надежные еще вчера крепостные стены стали ловушкой, из которой некуда бежать. Но люди все равно бежали: Спаска телом чуяла угрожающую дрожь пола под ногами – люди метались по городским улицам, сливались в ревущие кровожадные толпы или, наоборот, бросались прочь от толпы. И привычка, ставшая чем-то вроде инстинкта, гнала их не вон из города – напротив, заставляла искать еще более надежных крепостных стен – народ валил на Чудоявленскую площадь, ища спасения за воротами лавры.

Факелы, факелы метались по улицам, полуодетые люди тащили за собой детей и толкали тележки со скарбом: тележки ломались и терялись в давке, непотушенные факелы падали под ноги, детей брали на руки, вопли ужаса и воинственные выкрики слились в единый вой толпы, ломившейся в запертые ворота лавры. Спаска видела, как разодетый Наднадзирающий вышел навстречу толпе, надеясь ее остановить, но в него полетели камни, вывернутые из мостовой, – тело его недолго лежало перед воротами, толпа нахлынула на них волной, но в ответ со стен полетели стрелы, арбалетные болты, полились кипящее масло и смола.

Город горел. Ярче всего полыхали постоялые дворы на северном конце, где селили пришлых, – зарево поднималось до самого неба и отражалось от тяжелых зимних туч, и если бы не черный дым, можно было бы подумать, что не на восходе, а на севере занимается рассвет. Видение лишь на миг мелькнуло перед глазами, но Спаска уже знала: город мстит пришлым за принесенную заразу. И спасенное семейство Синих Ворон сейчас мечется в огненном лабиринте, надеясь найти выход из узких проулков и проходов меж деревянных построек постоялых дворов…

На стенах города тоже шел настоящий бой, и стража не могла устоять против разъяренных мстителей: раскаленные ядра летели из пушек в шалаши беженцев, ждущих своей очереди на «спасение», горящие стрелы поджигали укрывшую их солому. И Спаска чуяла: скоро придет очередь Приимного и Гостиного дворов.

Покореженные ворота лавры пали, но толпа, рванувшаяся в подворотню, тут же была отрезана с обеих сторон опустившимися решетками. Кипящая смола лилась на головы и спины, загоралась от факельного огня, в узком проходе обезумевшие люди давили друг друга и топтали упавших на мостовую. А толпа прибывала и прибывала, и не столько мужчины, сколько женщины с детьми отчаянно рвались к спасительным стенам.

Но страшней всего было смотреть на восток: именно от Рыбных ворот в панике бежали люди. Там, в тишине опустевших домов и улиц, бродила старуха в куколе, плюющая в колодцы, и черную шелуху, сыпавшуюся с ее тела, восточный ветер нес прямо на город… Спаска видела ее отчетливо: каждую складку на ее темном плаще. И слышала ее смех – та противно и довольно хихикала, потирая руки. И жутко становилось именно от ее смеха…

Впрочем, старуха была не одна: по темным проулкам, крысами прячась в тени стен, крались людишки, обиравшие брошенные дома.

Ветер… Спаска знала, что ветер не может дуть просто так, сам по себе: его кто-то гонит. Кто и зачем гонит восточный ветер на город?

Там, на площади Речной Заставы у Рыбных ворот, был отец. Спаска едва разглядела его в огне и дыму разложенных прямо на мостовой костров: вся площадь превратилась в огненную яму, приготовленную страшной старухе. Спаска видела людей в огромной топке, раздетых по пояс, потных, перепачканных сажей, кашлявших от дыма, и не догадалась, что костры горят лишь вокруг площади, преграждая путь восточному ветру. Они сжигали мертвецов.

– Да чтоб-в-твою-душу-мать! Взяли!

Спаска ни с чем не перепутала бы голос отца. Еще с той самой первой встречи, когда он появился в деревне. Теперь же, едва услышав его голос, она не только увидела его – она ощутила на лице жар близкого высокого огня, и жалящие прикосновения искр к голым плечам, и пот, заливавший глаза, и едкий дым в лицо.

Но лучше бы ей было не видеть в эту минуту ни его, ни того, что он делал… Отец вдвоем с кем-то раскачивал мертвое тело, сплошь покрытое черной коростой, и тело это было мертвым давно, по меньшей мере несколько дней. Дед говорил Спаске, что нет ничего страшней этой черной коросты – разве что «красная смерть», когда кровь сочится из кожи, из глаз, изо рта, и человек умирает еще до того, как его тело покроется болячками. А еще она хорошо знала: тот, у кого на лице болезнь когда-то оставила свой след, больше никогда не заболеет, и лицо человека, который помогал отцу, было изрыто этими следами. Но у отца никаких пятен на лице не было…

Он держал мертвеца за плечи, а его напарник – за ноги. И оба они были раздеты до пояса, и черная короста прилипала к их рукам… Спаска чувствовала на ладонях склизкую, расползавшуюся кожу мертвеца.

– И-взяли! – гаркнул отец едва ли не весело…

Мертвое тело, качнувшись в последний раз, грузно плюхнулось в самую середину большого костра, выбивая из него снопы искр. Но загораться не спешило: сначала вверх повалил зловонный дым, и Спаска прижала руки ко рту, чтобы его не вдыхать.

Наваждение оборвалось от крика под окном:

– Здесь дверь!

Спаска, словно проснувшись, долго моргала глазами: решетчатое окошко двоилось, и сполох факела за ним, распавшийся на сотню цветных осколков, не складывался в картинку. По мостовой затопало множество сапог, и вслед за первым десяток факелов пронесся мимо окна.

Двойной засов был крепким, а дверь – прочной, и выломать ее оказалось не так-то просто. Из свинцовой оправы вылетела мозаика одного окна, рассыпалась по полу; треснула деревянная рама под ударом железной кирки – Спаска отступила на шаг, с удивлением глядя на синий осколок стекла, впившийся в руку пониже локтя. Она не чувствовала боли, глядя, как на белом рукаве рубахи расползается красное пятно.

И тут же вой и крики забились меж стен узкого переулка: сверху на нападавших плеснули кипятком (пар хлынул в комнату сквозь голую свинцовую решетку окна). По крыше топали сапоги – обитатели и хозяева Гостиного двора не собирались так просто сдаваться. В дверь ломились с тем же остервенением – ступени, к ней ведущие, прикрывал навес из дранки.

Спаска отошла вглубь комнаты, уверенная, что если ее и убьют в этой кутерьме, то только случайно. Но благоразумней будет спрятаться или хотя бы уйти с дороги людей, которые вот-вот вломятся в дом. И дверь уже трещала и шаталась, когда за ней раздался оглушительный хлопок, чем-то похожий на выстрел пушки, и вопли, последовавшие за ним, были ужасны – пробив жидкую дранку, со стены на каменные ступени упал глиняный горшок с кипящим маслом. Толпа всколыхнулась, отпрянула, кто-то выронил факел из рук, и масло вспыхнуло в один миг, разгоняя толпу по сторонам; пламя взметнулось вверх, поджигая легкий навес, облизало разломанную в щепы дверь (и дым пошел в комнату, когда она занялась).

Но люди появились не снаружи, а изнутри: вооруженная стража, бряцая доспехами, едва ли не вмиг заполонила комнату. И все равно опоздала: свинцовая оправа, из которой выбили стекла, с грохотом вылетела на пол, щепками брызнула в стороны разлетевшаяся деревянная рама, и в окно повалили люди.

Спаска, заслышав шум, присела у стены возле очага. Нет, она не боялась ни тех, кто ломился в дом снаружи, ни тех, кто вошел изнутри, просто не хотела стоять у них на дороге.

Она никогда не видела так близко рукопашной схватки. Дым валил от двери, но не уходил в выбитое окно, становясь все гуще и черней. И Спаска подумала, что возле двери стоит вешалка со звериными лапами, а на ней висит новый плащ отца… Почему-то она очень жалела удивительную вешалку.

Прямо ей под ноги упал стражник: его лицо размозжили ударом булыжника с острыми краями, и не было никаких сомнений в том, что он мертв. Спаска лишь поджала ноги и обхватила колени руками, еще теснее приникнув к стене. Не испытывая страха, она осознавала опасность. Впрочем, и противостоять этой опасности не могла.

Кто-то неловко метнул нож, и он со звоном ударился в стену в двух пядях от ее головы: она спрятала лицо в коленях и накрыла голову руками. Не от испуга, нет – так было безопасней. От мертвого стражника пахло кровью, и дым не перебил этого запаха. И как Спаска ни старалась не видеть и не слышать происходящего, тело ее (змеиная кровь!) чувствовало малейшее содрогание пола, стен и самого воздуха. Она телом видела, как все жарче разгорается дверь, как языки пламени лижут спины тех, кого стражники теснят к запертому выходу, и уже не запах – вкус крови и смерти наполняет рот вязкой, тягучей слюной.

Солнечная дорога сама собой расстелилась под ногами, исчезли новенькие красные сапожки, и босые пятки коснулись пыльной, нагретой солнцем земли, рука легла в широкую ладонь хозяина хрустального дворца. В густых зеленых кронах пели птицы (Спаска никогда не слышала таких птиц наяву), дорога, извиваясь, бежала по полю, на краю которого сияли хрустальные шпили…

Нет, она не спала. Она даже знала, сколько примерно прошло времени до той минуты, когда вокруг почти все стихло. Остались шаги, тяжелые шаги людей в сапогах, которые крошили осколки стекла.

– Где дитя? – раздался визгливый голос девицы из трактира, и Спаска не видела, но знала, что она цепко держит за грудки стражника, но ухватить как следует ей мешает кожаная броня. – Здесь оставалась девочка! Где она, я тебя спрашиваю?

Стражник, напуганный ее напором, бормотал что-то в свое оправдание, но ничего толком ответить не мог.

Спаске не хотелось открывать глаза. Она свыклась с запахом крови (вкусом смерти) под ногами, дым ушел в разбитое окно, оставив лишь запах гари, и вешалка со звериными лапами – Спаска знала точно – лежала на полу нетронутая огнем, только отцовский плащ затоптали сапогами. От очага еще тянуло теплом, в комнате же было холодно и сыро, потому что огонь тушили водой.

За окнами давно рассвело. Спаска не стала ничего говорить, просто посмотрела на девицу из своего темного угла. Та выпустила из рук броню стражника и коршуном кинулась в сторону Спаски, отпихнув ногой в мягком башмачке тело убитого.

– Хвала Предвечному… Жива, жива… Не бойся, маленькая, ничего теперь не бойся!

Девица вытащила Спаску на середину комнаты, оглядела с головы до пят, ахнула, увидев кровь на рукаве.

– Ничего, маленькая… Ничего страшного, до свадьбы заживет.

Она орала на стражников, забиравших тела убитых – чтобы пошевеливались, – и на двух парней, пришедших из трактира – чтобы побыстрей заделали выбитое окно, – пока раздевала Спаску и укладывала в постель.

– Вот мы сейчас огонь разведем, – приговаривала девица совсем другим голосом, – приберем, полы тут помоем, куколку отряхнем… Где ж татка-то твой?

Спаска не сразу поняла, что она спрашивает об отце, – никогда еще никто его так не называл. И от этого слова стало почему-то очень тепло и радостно, и губы сами расползлись в улыбке, но Спаска вовремя спохватилась:

– Дядя Змай не отец мне вовсе. Моего татку зовут Ратко, – еле-еле выдавила она.

Сказанное оставило во рту горький вкус. Не потому что пришлось солгать – Спаска легко лгала и легко выдавала ложь за правду, если так было нужно. Девица посмотрела на нее с прищуром и спрятала улыбку – посчитала глупой девочкой, которая не знает правды. А Спаска вспомнила вдруг прилипшую к рукам отца черную коросту и расплакалась.

Отец пришел только вечером, когда давно стемнело, – Спаска даже не услышала его шагов по мокрой мостовой. Впрочем, монотонный шорох дождя приглушал звуки. Дверь была заперта на засов, а девица из трактира, которая просидела со Спаской весь день, как раз ушла к себе за ужином. Засов как назло перекосило, и Спаска продержала отца на крыльце несколько долгих минут.

На нем была чужая одежда, простая, деревенская, а вместо сапог – какие-то тяжелые безобразные башмаки. И сначала Спаска испугалась: у отца настолько покраснели глаза, что она решила, будто это болезнь, ужасная «красная смерть», которой ее пугал дед. Но, присмотревшись, поняла: это от дыма, никакой болезни у отца нет. Пока нет. И это страшное «пока» толкнуло Спаску вперед, как будто слезы и объятья могли что-то изменить. Отец подхватил ее на руки с улыбкой и подбросил до потолка.

– Привет, кроха. А ты чего ревешь? Тебя тут обижали?

Она мотала головой и не могла вымолвить ни слова. Ну как, как объяснить, что она видела черную коросту, прилипшую к его ладоням, чувствовала жар огня на его лице, знала, что́ ему пришлось делать в эту страшную ночь? Отец сел за стол, а Спаска обеими руками вцепилась в его шею и поливала слезами грубую серую рубаху, пахшую дымом и чужим потом. Он же растерянно гладил ее по голове и бормотал:

– Да что ты, кроха, что случилось?

– Как ты мог! – На пороге остановилась девица из трактира. – Как ты мог оставить девочку одну! Только Предвечный знает, что ей пришлось пережить! Чем ты думал?

Спаска замотала головой – ей вовсе не хотелось, чтобы отец чувствовал себя виноватым.

– Когда я пришла, она сидела между двух покойников, сапожками в крови! Здесь был настоящий бой! Здесь все горело!

– То-то я чую – вроде гарью пахнет… – пробормотал отец.

– А выбитого окна ты не заметил? – злобно продолжала девица. – И теперь ты спрашиваешь ребенка, что случилось?

– Нет, нет! – вскрикнула Спаска, расплакавшись с новой силой.

– Нет, маленькая, нет… – ласково ответила девица и, подойдя, погладила ее по голове. – Дитя боится, что ты заразился и теперь умрешь.

– Да нет же, кроха… Я уже болел оспой, мне ничего не грозит, честное слово… – Отец смутился и растерялся еще сильней.

Он не лгал, и Спаска недоумевала: почему же тогда у него на лице нет никаких пятен? Ведь дед ее учил…

И лишь немного успокоившись, она заметила и как сильно отец устал, и насколько проголодался, и что тело его горит от случайных ожогов, а дым разъел не только глаза, но и все внутри, и теперь ему больно и тяжело дышать. Спаска благоразумно слезла с его коленей и села рядом, лишь кончиком пальца касаясь его рубахи, – это почему-то успокаивало ее, давало уверенность в том, что отец сидит рядом с ней наяву, а не в грезах.

Девица, все еще сердитая, разложила на столе ужин: рассыпчатую перловку со сливочным маслом, целого жареного цыпленка, большую пышную ватрушку с творогом, печеные яблоки и поставила кринку топленого молока. Спаска не переставала удивляться: в городе каждый день и не по одному разу ели так, как в деревне по праздникам. Сколько же тут должно жить цыплят, если за ужином все будут съедать по штуке?

– Слушай, принеси еще три бутылки вина. Ко мне придут гости, – пробормотал отец, схватившись за ложку.

– Девочке пора спать, – строго сказала девица, – а ты собрался принимать гостей?

– Ну… мы ей разве помешаем? – виновато пожал плечами отец.

– Это нехорошо, что у девочки нет своей комнаты. Твои гости будут ходить туда-сюда, дверьми хлопать. И это не дело – бражничать, когда здесь спит дитя.

Да, вот такие странные порядки были в городе… В деревне все жили в одной комнате, и Ратко, например, вовсе не заботило, спят дети или нет, если он возвращался домой пьяным.

– Я потом что-нибудь придумаю… – Отец смешался еще больше. – А сегодня… меня давно ждут.

Он подумал немного, глотая ужин, и, когда девица была уже у двери, крикнул ей вслед:

– Ладно, не нужно вина. Я найду другое место…

Спаска схватила его за локоть и замотала головой:

– Нет, не надо! Мне гости не будут мешать, честно… Не надо, не уходи…

Сначала в дверь постучался богато одетый и очень высокомерный человек. Он приехал верхом (Спаска слышала цокот копыт за дверью), вошел в комнату и, скинув плащ, долго оглядывался по сторонам, словно не догадывался, что его следует повесить на вешалку.

– Нету у меня прислуги, Нравич, нету, – рассмеялся отец в ответ на недоуменный взгляд гостя.

– Да я и не рассчитывал… – пробормотал гость и повесил-таки плащ на вешалку. Плащ у него был очень красивый, со стальным отливом, на собольем меху с оторочкой из горностая.

Гость не торопясь снял перчатки (руки у него были тонкие и белые, холеные), прошел к столу, звеня шпорами, и водрузил на середину бутылку вина.

– Это из подвалов Белого Оленя. Пожаловано всем, кто ночью был на площади Речной Заставы. Можешь не сомневаться – стоит не меньше золотого лота.

– Может, к нему и памятная грамота прилагается? Змаю от Нравуша Волгородского?

– Хочешь, прямо сейчас и нарисую? – рассмеялся гость и уселся за стол. Смеялся он хорошо, искренне, и высокомерие с него тут же слетело.

– Да я не гордый, я выпью. – Отец потянулся к поясу, где должны были быть ножны, но пояса на нем не было. – Дай нож, мой остался где-то у Рыбных ворот.

И когда гость протянул свой нож отцу, сомнений у Спаски не осталось: на лезвии сиял герб рода Белого Оленя – гость оказался не кем-нибудь, а сыном Волгородского князя. Только она представить себе не могла, как тот, словно Ратко, пьет хлебное вино, а потом шумит и буянит. Тогда она еще не знала, что вино может быть не только хлебным.

– Какое милое дитя… – задумчиво сказал высокородный Нравич, пригубив налитое в серебряный кубок вино. – И какой недетский взгляд. Где-то я уже видел эти глаза, Змай…

– Не может быть, – усмехнулся отец.

– Зачем ты сунулся на площадь Речной Заставы? Не боялся, что тебя кто-нибудь узнает?

– Никто же не узнал…

– Ну да. Ты слышал, что теперь болтают на улицах? Будто сам Живущий в двух мирах ночью появился в Волгороде, чтобы преградить дорогу заразе.

– А я-то тут при чем? – невозмутимо улыбнулся отец.

– У него была особая примета – отсутствие следов оспы на лице. А еще он появился и исчез, поминай как звали! Тебя ищут храмовники.

– Они давно меня ищут.

– Давно они ищут Змая, а теперь им нужен тот, кто дал повод для слухов о Живущем в двух мирах. Сегодняшняя ночь не прибавит авторитета Храму в Волгороде, зато Живущий в двух мирах как никогда любим толпой…

– Ничем не могу помочь Храму, – пожал плечами отец. – Я же не виноват, что белокрылые чудотворы не спустились ночью в Волгород, чтобы защитить его от заразы. А может, Надзирающим стоило опередить Живущего в двух мирах? У них тоже нет следов оспы на лице, но они ею не болеют. И я даже знаю секрет: коровья оспа. Одно маленькое пятнышко на руке – как и у чудотворов. Вот такое, гляди!

Отец закатал рукав и показал крохотную ямку чуть выше локтя.

– Ладно, ладно… – махнул рукой гость. – Я уже слышал про коровью оспу. Так куда ты исчез? Когда люди князя прибыли к Рыбным Воротам, тебя уже не было.

– Я пошел посмотреть, как мертвецы попали на площадь Речной Заставы.

– Как-как... Их через ворота перебросили, разумеется…

– Да ну? Вот так раскачали и перебросили? Ты через стол попробуй мертвое тело перебросить, – поморщился отец, и Спаска вспомнила прикосновение склизкой кожи мертвеца к ладоням.

– Баллистой. Или камнеметом.

– На глазах стражи? Или твоя стража дрыхла без задних ног? Сомневаюсь. Они боятся заразы не меньше, чем все остальные в городе, глядят в оба – чтобы через стены пришлые не лезли. Но я тебе скажу больше. Когда мост стоял на месте, это было возможно. А сейчас – нет. Баллисту надо было бы поставить вплотную к стене, там три локтя до обрыва.

– Ты хочешь сказать…

– Да, именно это я и хочу сказать: мертвецов пронесли внутрь.

– Городскую стену охраняет предатель? – гость даже приподнялся, едва не расплескав вино.

– Это не самое страшное. И не самое важное. Все уверены, что мертвецов подбросили в город те, кого сюда не пустили. Получается, или в городе у них был свой человек, или они кого-то подкупили. Но, может, проще было подкупить стражу и войти в город? Вообще-то все, у кого есть деньги, уже давно в город вошли. И у кого родственники из стражи – тоже, можешь не сомневаться. Радует, что таких не много.

– Значит, это дело рук колдунов! – Гость ударил по столу открытой ладонью – звякнула посуда и едва не опрокинулась бутылка вина.

– И так подумает каждый… – ответил отец. – Только зачем это колдунам?

– Как зачем? Чтобы их боялись…

– Да ну? А зачем колдунам нужно, чтобы их боялись? Может, им от этого легче жить станет? И ты прекрасно знаешь, кому нужно, чтобы люди боялись колдунов, – Храму. Вот увидишь, завтра все забудут про Живущего в двух мирах и заговорят о Чернокнижнике, который наслал мор на Млчану. Заметь, никто из храмовников оспой не заболеет.

– Да… Очень похоже на правду… – пробормотал высокородный гость. – Чернокнижник, похоже, предвидел это заранее?

И Спаска хотела промолчать или потом поговорить с отцом, но не удержалась:

– Нет. Это не храмовники. Это нужно болоту…

Отец взглянул на нее с удивлением, но вовсе не рассердился. А вот лицо гостя искривилось, он хотел что-то сказать, но отец не позволил:

– Помолчи, Нравич… Кроха, почему болоту?

– Оно позвало Гневуша. Я слышала, как оно зовет. И Гневуш умер. Старуха плюнула в колодец. Я говорила, чтобы ее не пускали. И здесь тоже была старуха в куколе – она смеялась.

– Змай, давай сейчас не будем слушать детский лепет, – недовольно сказал гость.

– Это не детский лепет, – ответил отец. – А тебя слушать никто не заставляет. Кроха, где ты видела старуху, которая смеялась?

– У Рыбных ворот. Где ты сжигал мертвецов. Она ходила рядом, где не было огня. Там еще были воры, но они не с ней, они просто.

– Откуда ты знаешь, что я сжигал мертвецов?

– Я видела.

– Что еще ты видела?

– Как убили Надзирающего у ворот в лавру. Как Синие Вороны убегали. Как из пушек стреляли. Я разное видела.

Отец хотел спросить что-то еще, но тут раздался тихий и настойчивый стук в дверь.

– Не заперто. – Отец поднялся. Встречая сына Нравуша Волгородского, он не вставал…

Дверь приоткрылась, и через порог шагнул невысокий человек в одежде простого горожанина. И трудно было сказать, сколько ему лет, – сначала он показался Спаске очень молодым, но потом она увидела, что он, наверное, старше Ратко.

– Здорово, Свитко. – Отец шагнул навстречу гостю.

Тот откинул капюшон, встряхнул шевелюрой и улыбнулся – словно солнце заглянуло в полутемную комнату. А на его скулах с еле заметными ямками от оспы пятнами проступал чахоточный румянец.

– Уф, Змай… Нашел бричку. Цены они сегодня ломят!

– А ты думал! Завтра на Хстовском тракте не протолкнуться будет.

Гость снял насквозь промокший суконный плащ и огляделся. Высокородный Нравич его нисколько не смутил, но, встретившись глазами со Спаской, он почему-то отступил на шаг, и улыбка его на секунду погасла.

– Садись, – сказал отец. – Ты едва не опоздал выпить вина из подвалов Белого Оленя.

– Признаться, я думал, что приедет сам Чернокнижник… – смерив взглядом Свитко, проворчал Нравич.

– Милуш не болел оспой, для него это было бы слишком опасное путешествие. – Свитко улыбнулся Нравичу, и перед его улыбкой не устоял бы и сам Государь.

Спаска знала о хозяине замка Сизого Нетопыря, Милуше Чернокнижнике, – самом знатном колдуне Млчаны. О нем ей рассказывал дед. В замке Чернокнижника пряталось много колдунов. Получалось, что пришедший Свитко – тоже колдун?

– А могу я быть уверенным в том, что вы полномочны вести переговоры такого рода? – Нравич почему-то взглянул на отца, а не на пришедшего гостя.

– Признаться, я остерегся взять в дорогу грамоту, письменно подтверждающую переговоры волгородских князей с оплотом Зла, – рассмеялся Свитко.

– Можешь быть уверенным, – сказал отец и откинулся на спинку стула с кубком в руках, давая понять, что участвовать в переговорах не намерен.

– Хорошо. Попробуем. Мы как раз говорили о том, что в ночном происшествии толпа обвинит Чернокнижника… – с тонкой усмешкой начал Нравич.

– Но в Волгороде, – чуть приподняв кубок, кивнул ему колдун, продолжая улыбаться.

– Да. И если зараза распространится в Волгороде, замок Сизого Нетопыря толпа сровняет с землей. Против пяти-шести тысяч мужчин, пусть и плохо вооруженных, замок не устоит.

– Не устоит. – Спаске показалось, что Свитко сказал это с каким-то особенным нажимом. – Но в этом случае ни Волгород, ни Хстов, ни Выморочные земли – солнца не получит никто. Этого ли хочет Волгород?

– Ни из Хстова, ни тем более с Выморочных земель замок помощи не получит… И Волгород мог бы рассчитывать на что-то более конкретное, чем солнце для всех.

– Милуш не торгует солнцем.

– Торговать солнцем – слишком размытое понятие. Я бы предпочел, чтобы размер помощи Волгорода был измерен в золотых лотах.

Спаска не очень хорошо понимала суть их разговора и удивлялась только: они вовсе не становились пьяными, хотя выпили бутылку целиком и начали следующую. Она решила, что Ратко покупает дешевое плохое вино, а отцу подарили дорогое и хорошее, от которого люди не пьянеют.

Отец вскоре уложил Спаску спать, и она на удивление быстро уснула, хотя и собиралась, как прошлой ночью, смотреть на него сквозь прикрытые веки.

19 мая 427 года от н.э.с. Утро

Крапа Красен пришел точно в назначенное время. Инда не был с ним знаком, пять лет назад в Исподнем мире его сопровождали кураторы Лиццы – чудотворы из Афрана. Это был крепкий, ширококостный человек среднего роста, с волевым квадратным лицом и внимательным взглядом. Инде он показался прямым, бескомпромиссным и поначалу понравился – с такими людьми хорошо работать. Дворецкий проводил Красена в столовую, Инда велел подать еще кофе, и они вдвоем уютно расположились в креслах перед картой Исподнего мира на стене.

– Что вы хотите от меня услышать? – спросил Красен, приподняв кофейную чашечку, но глядя при этом на карту.

– Как можно больше.

– Я могу говорить весь день и всю ночь.

– Значит, я буду слушать вас весь день и всю ночь, – кивнул Инда. – Я бы хотел знать о Млчане столько же, сколько знаете вы. А лучше – еще больше.

– Я слышал, ваша цель – один-единственный человек…

– Не только. Если вам не сообщили, я консультант тригинтумвирата. Я аналитик, доктор прикладного мистицизма, кроме людей меня интересуют проблемы энергообмена.

– Тогда мне в самом деле придется говорить весь день и всю ночь! – рассмеялся Красен и наконец отхлебнул кофе.

– Только учтите: мне надо знать правду. – Инда посмотрел на собеседника, и тот перестал смеяться.

Попал… Вот так, с первого пробного выстрела – попал. А ведь хотел всего лишь проверить… Инда был доволен собой.

– Правду? – Красен задумался. – В последнее время мне казалось, что правда никому не нужна. Мне казалось, Афран прячет голову в песок и не желает слышать ничего, кроме бойких сводок о том, как все удачно складывается и какие мы, чудотворы, умные и хитрые парни.

– Это не так. Афран не хочет лишь огласки, поэтому я здесь, слушаю вас, а не читаю ваши отчеты, сидя за тридевять земель.

– Что ж, я рад. С чего начать?

– Начните с начала.

– Нет, пожалуй, с самого начала я рассказывать не стану. – Красен поднялся и поставил кофе на столик. – Я начну с падения Цитадели.

Он достал из нагрудного кармана карандаш и показал на карте черную точку:

– Вот здесь она стояла – Черная крепость. Очень близко отсюда, можно было бы увидеть ее в окно. На этом месте на поверхность выходят скальные породы, поэтому расположение города не случайно. Эта же плита выходит на поверхность на месте Волгорода, старейшего города Млчаны. В полулиге от крепости лежит Змеючий гребень, бывшие каменоломни Цитадели. По поверьям, именно туда упал восьмиглавый змей, убивший Чудотвора-Спасителя.

– Если не ошибаюсь, именно там находится наш новый портал?

– Не новый. Один из самых старых порталов, который долгое время был закрыт. Я вернусь к этому. Цитадель основал Вереско Хстовский из рода Белой Совы в сорок девятом году до начала эры Света. Не только он – многие знатные семейства вложили деньги в земли Цитадели. За несколько лет сложился мощный анклав, с сильной армией, артиллерией, охраняемыми границами. Цитадель платила подати Хстову, ее жители считались подданными Государя, но во всем остальном она имела полную автономию, а именно – не пускала на свои земли храмовников. И, конечно, колдуны со всей Млчаны текли на ее земли рекой. В те времена еще не были заметны климатические изменения, Цитадель принимала колдунов без особенной выгоды для себя.

– Вы говорите так, словно гордитесь ею… – пробормотал Инда.

– Мне нечем гордиться, я не принимал участие ни в ее строительстве, ни в политическом обустройстве, ни в последующей защите. Но падение Цитадели, к которому мы стремились триста лет, ударило по нам сильней, чем ожидалось. Это одна из наших фатальных ошибок.

– Фатальных? – переспросил Инда и поднял голову.

– Именно. И наши жалкие попытки ее исправить лишь усугубляют положение дел.

Инда кивнул. Хорошо, что к нему прислали этого человека. Который не боится говорить советнику из Афрана то, что думает. Фатальных ошибок было много, Инда не удивился еще одной – гораздо больше его поразила прямота Красена.

– Продолжайте.

– Конечно, от Цитадели исходила угроза и Храму, и нашему проекту в Исподнем мире. Университет, колдуны-ученые – по образу и подобию нас, чудотворов-ученых. Их знания в области энергообмена приближались к нашим, а в агрономии и обгоняли. Земли Цитадели давали в полтора раза бо́льшие урожаи, чем прочие земли Млчаны, хотя находились северней. По сравнению с соседними Волгородскими землями – и в два раза. Ее территории расширились до нынешних границ – здесь они обозначены. – Красен показал границу карандашом. – Это была особая культура, сплоченная культом колдунов, силы и знаний, очень воинственная. Мальчикам в колыбель клали оружие, каждый мужчина был воином, каждый колдун – образованным человеком. Не просто грамотным – именно образованным.

– Вы рисуете прямо-таки утопию… – усмехнулся Инда.

– Нет, до утопии им было далеко. В основном Цитадель разоряли войны; чтобы удержать границы, нужно было кормить большую армию. Университет, который возглавляли колдуны, делил власть с родом Белой Совы, и далеко не всегда они могли договориться. Торговля была затруднена, Цитадель не имела выхода к внешним границам Млчаны. Купцы боялись тех мест, боялись колдунов – ехали туда единицы, и Храм не одобрял этой торговли. В общем, это была злая, умная и вовсе не богатая страна. Да еще и склонная к расширению территорий. Кость в горле Храма.

– И что же? Мы ее уничтожили?

– Да, это была наша идея. Цитадель убила чума. Волей судьбы распространилась именно легочная форма, если вам это о чем-то говорит.

– Я не силен в эпидемиологии…

– Зараза идет по воздуху, заражение почти неизбежно, смерть наступает через три-четыре дня после начала болезни, выживают единицы. Больше пяти тысяч колдунов погибло в городе, и еще около тысячи на прилегающих землях. Я не считаю других жителей, нас они не интересуют. Под корень был уничтожен род Белой Совы, об этом позаботились специально. Земли рода получил Храм, теперь их зовут Выморочными. Эпидемия спровоцировала пожары, сгорела ценнейшая библиотека Исподнего мира. Тогда и закрылся портал на Змеючьем гребне – из-за заразы.

– И в чем фатальность совершенной ошибки? – Инда улыбнулся – он прекрасно знал ответ.

– Это подорвало генофонд колдунов и уничтожило преемственность их традиций. Вспомните историю Северского государства, чума в Цитадели началась одиннадцатого сентября двести семьдесят третьего года.

Да, историю Северского государства Инда знал неплохо: в начале четвертого столетия, когда не каждая семья могла платить за свет солнечных камней, призраки уносили множество жизней.

– Опытный колдун никогда не пойдет к глупому духу… – продолжил Красен. – Он найдет мрачуна, доброго духа, от которого получит энергию легко и без риска. Колдун-отец научит колдуна-сына отличать добрых духов от глупых или злых. Только тот, кто ничему не учился, кто случайно открыл в себе способности выходить в межмирье, шатаются по нашему миру и пьют энергию мирных обывателей. Храм, расправляясь с колдуном, превращал его сыновей в монстров.

– Это не фатально. И проблему с призраками мы решили, если я ничего не путаю…

– Но умерших колдунов было не вернуть. И отток энергии в Исподний мир не восстановить.

Инда почувствовал, что бледнеет. То, что происходит за сводом, не самое страшное.

– Говорите, – сказал он хрипло. – Говорите, говорите! Я вызвал вас для того, чтобы это услышать!

– Никакой сброс энергии не поможет Исподнему миру. Никакие праздники колдунов не дадут ему достаточно силы. Это снежный ком, он вот-вот покатится с горы. Запросите статистику, Храм ведет учет рождений и смертей. Девочки начинают рожать в двенадцать лет, когда не в состоянии выносить полноценное дитя. Их дети мрут как мухи. А к двадцати пяти матери умирают от непрерывных родов, иногда вообще не оставив живого потомства. Двое детей в семье, доживших до детородного возраста, – редкость. И колдуны не исключение. Эпидемии и голодные зимы выкашивают целые деревни. Скоро некому будет любить чудотворов! И это только один фактор. А есть еще один: люди больны. Они не в состоянии отдавать столько энергии, сколько здоровые. Чем истовей туберкулезник просит чудотворов о помощи, тем ближе его конец! И это еще не все. Люди ищут других богов…

5 февраля 420 года от н.э.с. Исподний мир

На следующее утро отец успел уйти и вернуться до того, как Спаска проснулась. Он снова был одет в хорошую одежду и принес ей плащ – серебристо-серого цвета, из вощеной материи, с легким и мягким мехом внутри. Наверное, такие плащи носили только царевны…

На завтрак они с отцом ели сырники со сметаной – бледно-желтой и тягучей, – и Спаска снова удивлялась: ну откуда же в городе так много молока? В деревне из козьего молока варили сыр – но только летом, когда молока хватало. Иногда делали и творог, но слишком мало, чтобы печь сырники. Тогда она не задумывалась, что за еду платят деньги, – в деревне покупали в основном крупы, муку, материю и одежду.

Спаска еще не привыкла к красным сапожкам, чулкам и юбкам, а тем более – к плащу и, когда они вышли из дома, все время смотрела то себе на ноги, то на блестящие по́лы плаща и изредка вздыхала.

На улицах было малолюдно, и отец сказал, что все, кто хотел выбраться из города, выехали еще затемно, а остальные сидят по домам. И все равно Спаска чувствовала страх, который висел над городом, сочился из-под дверей и через неплотно прикрытые ставни.

Отец вывел ее к Хстовским воротам, на каретный двор – там их ждал вчерашний улыбчивый гость, колдун Свитко, с лошадью, запряженной в бричку. Когда отец подошел к бричке, лошадь заржала и испуганно шарахнулась в сторону – Свитко еле-еле ее удержал.

– Ну и как мы поедем? – укоризненно спросил колдун.

– С ветерком, – ответил отец, и Свитко рассмеялся, качая головой.

До выезда на тракт отец шел поодаль от лошади, а потом они и в самом деле поехали с ветерком: Свитко, сидевший на облучке, напрасно натягивал вожжи – круглобокая кобыла, привыкшая к тяжелым возам и неспешному шагу, летела вскачь, роняя пену из-под удил. Хорошо, что на тракте никого не было, а завалы разобрали те, кто выехал из Волгорода раньше. Впрочем, проскакав лигу, лошадь поуспокоилась и перешла на рысь, а потом и вовсе потащилась шагом – теперь Свитко никак не мог заставить ее идти живей.

Мимо пустующих застав и постоялых дворов старались проехать побыстрее, на тракте остановились только раз – напоить лошадь, и все равно семь лиг до поворота к замку Сизого Нетопыря одолели лишь к вечеру. К замку через болото вела гать – правда, широкая, бревенчатая, но все равно кобыла шла по ней не так легко, как по насыпному наезженному тракту. Иногда Свитко приходилось слезать с козел и вести лошадь за повод. Глядя на него, Спаска снова удивлялась: чахотка высасывала из колдуна жизнь по капле, он не мог не знать, что жить ему осталось недолго, но все равно улыбался, словно рассыпал радость вокруг себя и заражал этой радостью тех, кто был рядом, – а кашлял в платок.

В дороге было много времени – и смотреть по сторонам, и говорить с отцом. Отец отвечал на все вопросы, но иногда слишком сложно.

– А кто такой Живущий в двух мирах? – спросила Спаска, вспоминая высокородного гостя.

– Я бы сказал, что Живущим в двух мирах называют гипотетическую личность, некоего покровителя Выморочных земель; впрочем, не только их. Это что-то вроде Предвечного, которого поминают всуе к месту и не к месту.

– Спаска, – оглянулся сидевший на козлах Свитко, – Живущий в двух мирах – это защитник тех, кому больше не на что надеяться.

– Да, люди привыкли на кого-нибудь надеяться, вместо того чтобы надеяться на себя, – проворчал отец. – Если Предвечный остается глух к их мольбам, они непременно выдумают себе еще кого-нибудь, кто будет посговорчивей… Например, Живущего в двух мирах.

– Змай, ты неправ. Есть разница между поклонением чудотворам и верой в Живущего в двух мирах.

– Да, для чудотворов разница несомненна… – ответил отец вполне серьезно, но Свитко рассмеялся над его словами – он часто смеялся над словами отца, а отец часто говорил серьезно, когда хотел пошутить.

Часа два ехали по гати в полной темноте, и Свитко уже не садился на козлы, пока вдали не показались огни на стенах высокого замка.

– Ну вот и добрались, – сказал Свитко с облегчением.

– Вот как не пустит меня Милуш… – усмехнулся отец.

С обеих сторон от ворот горели два тусклых фонаря, и в темноте Спаска с трудом разглядела заболоченный ров и поднятый мост.

– Эй! – крикнул отец. – Открывайте!

– Кого там принесла нелегкая? – У ворот зашевелился человек.

– Это я, Змай. Позови хозяина.

Не прошло и десяти минут, как калитка в воротах распахнулась и к краю рва вышел странный и очень высокий человек – в окружении свиты с факелами. Он был одет в блестящий черный плащ с развевавшимися полами и островерхую шапочку с полями. Вид у него был зловещий – Спаска именно так представляла злых волшебников из дедовых сказок. Но еще более зловещим показался ей свет огня, падавший из распахнутой калитки, словно внутри замка все горело.

– Змай, не пущу, – крикнул хозяин замка, еще не переступив через порог. – Свитко пусть проезжает, а тебя не пущу.

– Девочка здорова, – ответил отец.

– Все так говорят. И все так думают. Прости. У меня здесь четыре сотни людей, из них больше половины – колдуны. Не открою.

– Девочка здорова, Милуш! Я тебе клянусь!

– Не надо мне твоих клятв – не пущу.

– Тогда я снесу ворота к едрене матери! Открывай, сказал! За шкуру свою трясешься, что ли? Чернокнижник хренов! Жизнь этой девочки стоит всех твоих колдунов, вместе взятых.

Человек, похожий на злого волшебника, ничего не ответил, а через минуту мост, скрипя цепями, плавно поехал вниз. Отец ступил на мост, едва тот коснулся берега рва.

– Так бы сразу и говорил, – невозмутимо сказал хозяин замка, когда отец подошел к калитке.

– А я так сразу и говорил. Только ты не слушал. – Отец, подвинув хозяина плечом, протиснулся ко входу в замок.

В подворотне, как и у городских стен Волгорода, отделяя замок от моста, зияла огненная яма – это ее зловещий свет пробивался из калитки. Через яму была перекинута широкая и толстая доска, смоченная водой, – от нее валил пар. Лошадь Свитко повел к другим воротам.

Человек, похожий на злого волшебника, бесцеремонно взял Спаску за подбородок и приподнял ее лицо.

– Шесть лет… А смотрит так, будто видит межмирье…

Посреди каменного зала – неуютного и холодного – стоял такой же огромный очаг, как в дедовой избе. Только углей в нем было гораздо больше. И кроме их тусклого света, по стенам было натыкано множество смоляных факелов – поэтому потолок сплошь покрывала жирная сажа. Когда дверь в пустой зал открылась, Спаска увидела, как несколько летучих мышей с писком устремились вверх.

– Вас зовут Чернокнижник? – спросила Спаска.

– Меня зовут Милуш-сын-Талич, – холодно ответил колдун, и сразу стало понятно, что дядей Милушем его называть нельзя. – Значит, внучка Ягуты Серой Крысы и Ивки из Синих Сомов… Неплохо получилось. А мальчик? Я слышал, у Ягуты есть и внук.

Голоса в пустом зале раздавались гулко, от этого Спаске становилось еще неуютней.

– Мальчик умер, – ответил отец. – И… он мог бы стать сильным колдуном, но и только.

– Он мог бы стать очень сильным колдуном… – едко заметил Милуш. – Что в Волгороде?

– Потом поговорим, – пожал плечами отец. – Не здесь.

– Ладно. Детка, подойди сюда. – Чернокнижник подтолкнул Спаску к очагу. – Погляди хорошенько. Что ты видишь кроме углей?

Воздух над очагом дрожал, морщился, но ничего, кроме стены напротив, Спаска не видела.

– Я вижу стену, – ответила она.

– Очень хорошо. Смотри на нее внимательней, не отводи глаза и старайся не смаргивать. А я тебе помогу.

Милуш подошел к странному круглому столику неподалеку от очага и взялся за колотушку. А потом ударил колотушкой по тому, что Спаска сначала приняла за столешницу, – раздался низкий, тягучий звук, который разнесся по залу и забился вокруг многократным эхом. Барабан! Это был барабан, в десять, наверное, раз больше, чем у деда… Его рокот, нарастая, вскоре наполнил все вокруг, гулом отвечали ему стены, и Спаске казалось, что тяжелый воздух бьет ее в спину, толкает, рождает странную дрожь внутри.

Вспыхнули угли в очаге – быстрое синеватое пламя заплясало перед глазами, свиваясь в видения гораздо более яркие, чем грезы о хрустальном дворце.

– Крепость. Я вижу черную крепость.

В грохоте барабана никто не услышал ее слов.

Неприступная твердыня мрачной громадой поднималась над болотами; стены ее из желтого некогда известняка изгрызла сырость, они почернели, осклизли, кое-где покрылись зеленым налетом мха, кое-где слоились и осыпа́лись. Тяжелый подъемный мост был перекинут через ров, который загнил и зарос тиной, продолжая, впрочем, еще надежней защищать крепостные стены: через него нельзя было перебраться ни на лодке, ни вплавь. Насыпной холм просел под тяжестью стен, расплылся, как кусок сырого теста, но башни крепости все равно смотрели далеко за горизонт, направив жерла пушек на подступы к стенам. Кто знает, может быть, стены ее почернели от щедро пролитой на них крови?

Кровь лилась на стены вместе с кипящей смолой, крючья цеплялись за камни бойниц и поднимали приставные лестницы – люди рубили веревки, отталкивали лестницы от стен; топоры проламывали плоские блестящие шлемы – сабли вспарывали животы; стрелы тучами летели из-за стен вниз – арбалетные болты выбивали из стен куски камня. Рухнули тяжелые ворота, толпа хлынула внутрь – с лязгом упала кованая решетка, преграждая толпе путь назад, и смола кипела на лицах и плечах, и горящее масло лилось на плоские шлемы, и стрелы пробивали доспехи навылет, выплескивая кровь из ран на стены. И реял над воротами стяг с белой совой, раскинувшей крылья, – хищная птица словно искала жертву с высоты своего полета.

Хищные птицы питаются мясом – темной ночью белой сове привезли целую телегу человеческого мяса. И равнодушные мясники на куски рубили раздутые трупы, и летела черная смерть за стены города, и шлепками прилипала к брусчатке…

Бой барабана смолк в мгновенье, только эхо осталось витать под потолком – развалины черной крепости пожирало болото, и только тени прошлого бродили меж руин да порастала зеленым лишайником гранитная брусчатка.

– Ты чем думал? – орал отец, все еще перекрикивая гром барабана.

Спаска оглянулась: он держал Чернокнижника за ворот плаща, прижимая к стене. На лице Чернокнижника не было страха – только равнодушие.

– Ты чем думал, я тебя спрашиваю? Даже Ягута такого паскудства не делал! Она же дитя!

– Успокойся. – Чернокнижник брезгливо оттолкнул руку отца. – Можно подумать, я ясновидец. Детка, ты что-то видела?

– Я видела черную крепость, – ответила Спаска. Сердце билось спокойно и ровно.

– Она видела падение Цитадели. Она… – Отец задохнулся.

– То есть не межмирье? Жаль.

– Она видит гораздо дальше, чем просто межмирье. Она… снимает кожу с времен… Ягута никогда при ней не бил в барабан, никогда!

– К сожалению, чтобы принимать энергию добрых духов, надо выходить в межмирье, а не снимать кожу с времен.

– Я умею выходить в межмирье, – тихо сказала Спаска. – Только здесь нельзя… Здесь дверь далеко…

– Что? Ты уже встречалась с добрыми духами? – Милуш подлетел к ней коршуном.

– Да. Мне не надо барабан. Мне надо танцевать. И надо дудочку.

– Дудочку? Дудочку… – Милуш задумался на секунду, а потом схватил Спаску за руку и потащил к двери. – Пошли. Во двор пошли, раз тут дверь далеко.

– Куда? – Отец взял Спаску за другую руку. – Там дождь! Холодина!

– Ничего, обсохнет.

Во дворе шел снег – настоящий белый снег. Он падал на мощенную камнем землю и не таял.

– Факелы! Факелы несите! – командовал Милуш своей свитой. – Я должен все видеть!

Привлеченные шумом и светом факелов, поглядеть на Спаску вышли чуть ли не все обитатели замка – они почему-то не спали. В деревне в это время все спали, кроме деда, Гневуша и Спаски. Только Гневуш не умел выходить в межмирье.

Маленький дворик со всех сторон был окружен лабиринтом построек, люди толпились на галереях и открывали окна, чтобы посмотреть на происходящее.

– А дудочка? – спросила Спаска.

– Дудочки не будет. Но у меня есть кое-что получше.

Чернокнижник поманил пальцем одного из слуг, и тот с нарочитой осторожностью протянул ему махонький сундучок. Такого немыслимого волшебства не было даже в хрустальном дворце! Стоило завести сундучок ключом и открыть крышку, как нежные колокольчики тоненько заиграли тихую мелодию. Спаска разглядывала чудесную вещицу с открытым ртом, едва не забыв, что на ней вместо рубахи для колдовства три взрослые юбки, и чулочки с подвязками, и красные сапожки. Как, наверное, будет красиво, если она станцует во всем этом под волшебную музыку из сундучка…

Никто не учил Спаску танцевать, танец шел откуда-то изнутри, а тут снежинки кружились со всех сторон – и Спаска кружилась вместе с ними. Колокольчики-льдинки вызванивали нежную мелодию, и если болото скрадывало звуки, то здесь, среди камня, каждый звук длился долго, тонко вплетаясь в предыдущие и следующие. И хотя людей было много, все молчали – только факелы потрескивали потихоньку. Спаска знала, что выходит в межмирье не так, как остальные. Ей не надо было долго смотреть перед собой, направляя взгляд вдаль, – она одновременно видела и мир вокруг, и межмирье, и добрых духов по ту сторону границы миров. Она танцевала им, и те с готовностью отдавали свою силу – иногда за время танца Спаска могла принять силу десятка добрых духов. Она безошибочно чуяла свет солнечных камней, с легкостью отличала добрых духов от глупых или злых и вовсе не считала путешествия по их миру опасными. Ей не требовались проводники, хотя дед прикармливал росомаху и двух ворон и Спаске нравилось путешествовать по мирам вместе с ними.

В этот раз ей хотелось танцевать бесконечно – под волшебную музыку, в юбках, развевавшихся в такт ее танцу, с волшебными снежинками на волосах. Но особенно ей хотелось удивить ворчливого Милуша – чтобы отец мог ею гордиться. И она танцевала и танцевала, порхала бабочкой от одного доброго духа к другому, не чувствуя насыщения. Дед считал, что она еще не умеет толком отдавать полученную силу, и только это остановило ее в конце концов: Спаска замерла на минуту, покидая и мир духов, и межмирье, сосредоточилась на том, что окружало ее в действительности: каменные стены, маленький дворик, гранитная брусчатка… А потом поднялась на ноги и закружилась, свивая воздух в маленький вихрь вокруг себя. Снежинки полетели по кругу, все быстрей и быстрей, ветер завыл в ушах, в вихрь вплетались новые и новые струи – Спаска направляла их в небо, чтобы не причинить вреда постройкам. Ветер ревел со всех сторон, гасли факелы, хлопали ставни – в небо, в небо, а не по сторонам! Дед всегда очень сердился, если вихрь у Спаски получался слишком широким. Но она делала это на болоте, а не в маленьком каменном дворике! С треском рухнула галерея, со звоном рассыпалось мозаичное панно над входом в башню. Спаска сплела ветер потуже: в небо, в небо! Ей показалось, что снежинки, которые вихрь поднял с мостовой, звездами легли на небосвод.

Во дворе еще продолжался кавардак – в полной темноте разбирались с упавшей галереей, затыкали подушками окна с сорванными ставнями, кто-то громко ругался из-за разбитых стекол мозаики. Но Спаска слышала удивленный и одобрительный гул вокруг.

Быстро вспыхнули факелы, Спаска стояла посреди дворика – у нее кружилась голова, и она боялась сдвинуться с места. Отец сам подошел к ней, опустился на одно колено и покачал головой.

– Я знал… – выговорил он. – Я знал, что не ошибся.

Чернокнижник хотел накрыть стол в огромном и пустом зале, но отец настоял на ужине в маленькой теплой комнате, которую обычно занимал, бывая в замке. Спаске эта комната маленькой не показалась – в ней стояли две огромные кровати, два сундука, очаг с дымоходом в углу и длиннющий обеденный стол. При этом одна кровать стояла в алькове и отделялась от комнаты бархатным пологом. В комнату можно было войти прямо со двора, поднявшись по крутой лестнице, или из полутемного коридора, который вел в покои Чернокнижника.

А еще отец потребовал няню для Спаски, уверенный в том, что сама она слишком мала, чтобы раздеться и улечься спать. Няня Спаске не понравилась – ее звали баба Пава, и она сразу же начала ворчать на отца, – мол, девочке рано носить юбки, и чулочки недостаточно теплые, и спать ей нужно в отдельной комнате, чтобы не раздеваться на глазах у мужчин. Отец не возражал, только виновато кивал головой.

Сразу четверо слуг накрывали обеденный стол – Спаска даже представить себе не могла такого ужина, в деревне столько блюд на стол не ставили даже по праздникам.

Вскоре явился и Милуш – мрачный и снова чем-то недовольный – и водрузил на стол три пыльные бутылки вина (один из слуг тут же принялся их протирать).

– Сам выбирал. Едва ли не лучшее лиццкое вино.

– Надеешься, я забуду, что ты меня пускать не хотел? – усмехнулся отец.

– Пустил же. Садись. Ужинать давно пора. Тут не до пиров нам, конечно, но бьем скотину почем зря – кормить нечем, – сказал Милуш, наливая вина отцу (слуг он выгнал прочь). – Не знаю, как до весны дотянем. Кругом разбойники брошенные дома обирают, перепьются и сено жгут, дома – на потеху.

– А я много раз говорил, почему в Верхнем мире нет оспы, – проворчал отец.

– Ну и говорил… – ответил Милуш. – А я не верю.

– А вот храмовники верят. И ты мог бы давно испробовать это на себе.

– Змай, у меня не девять жизней, как у некоторых, а единственной я рисковать не намерен. Неужели все мнихи такие смельчаки?

Он подозрительно косился на бабу Паву, словно та мешала ему вести разговор. Впрочем, та, накормив Спаску, немедленно повела ее мыться и спать. Спаска никогда так не мылась – не в бочке, а встав ногами в корыто. Баба Пава поливала ее горячей чистой водой из красивого серебряного ковша. Наверное, так жили настоящие царевны…

Баба Пава ушла только тогда, когда Спаска притворилась спящей.

– Милуш, ну ты же видел это! Сам видел! – сказал отец, когда дверь за бабой Павой закрылась.

– Видел. И что?

– Она на самом деле станет приёмником Вечного Бродяги.

– Змай, Вечный Бродяга – это сказка, а ты – прожектер.

– Это уже не сказка. Я знаю, что говорю.

– Лучше бы ты занимался делом. Хотя сами по себе способности девочки интересны. Ты не знаешь, у нее что, уже была первая луна?

– С ума сошел? Какая луна? Ей шесть лет! – возмутился отец.

– Ну, мало ли… Иногда так бывает. У девочек все так сложно… Я думаю, ее надо забирать из деревни насовсем, Ягута не сможет в полной мере развить ее способности.

– Девочка должна жить с матерью. И… Знаешь, в деревне безопасней, чем здесь.

– Да ну? А что ж ты тогда сюда прибежал? Если в деревне безопасней?

– В деревне гвардейцы бывают раз в три года. И там никто не догадается, что́ это за колдунья. А отсюда сразу поползут слухи и, будь уверен, доберутся не только до Хстова, но и до чудотворов. Кстати, как раз об этом я и хотел тебе сказать. Здесь, а не в зале для пиров. Я узнал, случайно узнал… В твоем замке живет чудотвор.

– Этого не может быть, – отрезал Милуш.

– Еще как может. Я знаю только настоящее его имя – Прата Сребрян. Кстати, на него пока почему-то не возлагают больших надежд. Видимо, какая-нибудь мелкая сошка. Может, кто-то из прислуги, а может, и вовсе из деревенских. Приглядись, кого ты недавно пригрел в замке и кто старается к тебе приблизиться. В общем, они прислали его с дальним прицелом, а это значит, что видят в тебе серьезную угрозу, реальную силу.

– Приятно слышать, но пока никакой реальной силы у меня нет, – едко ответил Милуш. – И я не верю в чудотвора в замке. Неужели ты думаешь, что я не замечу его способностей?

– Милуш, чудотворы очень похожи на колдунов. Они питаются энергией того же рода, что и колдуны, но пользуются ею иначе. Я думаю, чудотвор мог бы научиться и раскручивать ветер, подобно колдуну. Отличить его от колдуна можно только одним способом: он не боится света солнечных камней. Возможно, его не будут любить росомахи, но росомахи и тебя не любят, насколько я знаю.

– Потому что я сам терпеть не могу росомах…

– Как кошек, собак и детей?

– Да. Не надейся, змей я тоже не люблю.

Спаска уснула, думая о чудотворе по имени Прата Сребрян. Он представлялся ей похожим на Надзирающего, которого деревенские сожгли вместе с гвардейцами, – жирненьким и сладкоголосым. Он тайком проник в хрустальный дворец и рассказывал всем о солнечном мире Добра, но хозяин дворца узнал его сразу и убил в красивом поединке. Там не могло быть безобразных смертей.

Она снова проснулась от взгляда: отец с подсвечником в руках стоял возле кровати и смотрел ей в лицо. Он был пьян, сильно пьян, почти как Ратко, когда набирался хлебного вина. Только Ратко вино делало злым и шумным, отец же оставался спокойным.

Он поставил подсвечник на сундук, сел на пол возле ее изголовья и откинулся на стену, запрокинув лицо.

– Ты сегодня видела Цитадель… Ты поняла, что́ ты видела?

– Черную крепость, – ответила Спаска.

Отец зевнул.

– Черную крепость… Если этот мир еще жив, то только потому, что Цитадель простояла триста лет и выдержала больше ста осад… Теперь ее нет. Я был там недавно, каменная росомаха до сих пор стоит на месте. Когда-то старый Вереско Хстовский из рода Белой Совы поставил в центре Цитадели свой дом, и все ждали, что главную площадь города украсит сова, белая сова. Но он назвал ее площадью Росомахи. И сказал, что, пока стоит каменная росомаха, колдуны будут выходить в межмирье и приносить силу добрых духов. Цитадель всегда служила убежищем для колдунов, там и в окрестностях их было больше шести тысяч. Большинство умерло от чумы. Это было в двести семьдесят третьем году. Тогда же сгорело книгохранилище – в Цитадели хранилось много книг, и колдуны в те времена были самыми образованными людьми в Млчане. Милуш хочет свой замок сделать новой Цитаделью. И что ты думаешь? Он ведь этого добьется… И чудотворы не станут ему мешать… Потому что… Потому что…

Отец прислонил голову к кровати и мгновенно заснул. Спаска поднялась и задула свечи – здесь тоже были восковые свечи, очень дорогие, было бы жаль, если бы они сгорели напрасно.

6–17 февраля 420 года от н.э.с. Исподний мир

Этот парень появился на следующий день после обеда. Отца не было, Спаска играла в куклу, которую ей принесла баба Пава, – удивительная была кукла, с фарфоровым лицом, в парчовом платье, с башмачками на ногах и настоящими волосами. Спаска даже подумала сначала, что это очень маленькая девочка.

Парень вошел, постучав в дверь, и сказал бабе Паве:

– Меня прислал Милуш-сын-Талич.

Он был одет смешно: то ли в плащ, то ли в сарафан, только темный, почти черный, с широкими серыми нарукавниками. Из воротника сарафана-плаща торчала тонкая шея, а из-под нарукавников – узкие, словно девичьи, запястья.

– Здравствуй, детка. – Он зачем-то изобразил на лице строгость. – Меня зовут Славуш-сын-Ивич. Я буду твоим учителем.

И как раз в эту минуту в дверях появился отец.

– Как-как ты сказал? Сын-Ивич? – Он расхохотался.

Парень покраснел, и Спаске показалось, что ему очень хочется сбежать.

– Кроха, этого мальчика зовут Славуш, тут он не соврал. Ивичем ему называться еще рано. Учитель из него тоже пока никакой, хоть он и нацепил на себя мантию. Так что ты его не бойся, он серьезным только прикинулся, а вообще-то он хороший парень.

– Я не боюсь, – ответила Спаска и улыбнулась «учителю», чтобы он перестал смущаться и краснеть.

Он и вправду оказался хорошим парнем, и принес с собой азбуку, чтобы научить Спаску буквам, и был разочарован тем, что буквы она уже знала и прочитала ему всю азбуку вслух на первом же уроке.

– Не расстраивайся так, – сказал ему отец на прощание. – Научи ее лучше азбуке добрых духов. Ягута на языке чудотворов читать не умеет, так что тебе и карты в руки.

С тех пор Славуш приходил каждый день. И учил Спаску не только языку добрых духов, но и чистописанию, и арифметике.

Полмесяца в замке показались ей счастливой грезой. Отец подолгу сидел за письменным столом и что-то писал, баба Пава рассказывала сказки и учила Спаску шить наряды для куклы, Милуш каждый вечер позволял танцевать под музыку из волшебного сундучка и собирать силу добрых духов (только галерей Спаска больше не роняла). В замке было тепло, много хорошей еды, и Спаске не хотелось думать о хрустальном дворце. Только иногда, глядя со стены замка на простершееся вокруг болото – в серой мути тумана, сливавшегося с небом, – она видела хрустальный дворец, сиявший в лучах солнца множеством высоких стройных башенок, и теплая тропинка ложилась под босые ноги, и хозяин дворца за руку вел ее вперед… А если замку угрожала опасность, его хозяину помогал сказочный царевич по имени Славуш.

Иногда Спаска слышала голос болота – оно не любило колдунов, потому что те разгоняли тучи. И Гневуша оно забрало к себе поэтому, и тут шептало что-то соблазнительное, сладкое: «Оступись… Шагни в сторону… Сверни с гати…» Наверное, взрослые колдуны уже знали о его коварстве, потому что не слушались. Только однажды Спаска уловила ответ болоту из-за стен замка. Нет, это были не слова – покорность, готовность служить и... кормить его, ненасытное. Как у старухи в куколе, которую болото прислало в деревню.

И потом, глядя вниз со стены замка, Спаска не могла отделаться от тягостных мыслей о тех, кто готов отдать болоту не только свою жизнь… В такие минуты она возвращалась в комнату, к отцу, потихоньку садилась на пол возле его стула и клала голову ему на колено. В первый раз он удивился, растерялся и спросил:

– Хочешь, я возьму тебя на колени?

Спаска не хотела ему мешать – ведь писать неудобно, если кто-то сидит на коленях, – поэтому покачала головой. И просидела бы она так до самого ужина, но пришла баба Пава и начала ворчать:

– Почему дитя сидит на холодном полу? Куда ты смотришь, недотепа?

– А… разве пол холодный? – повернулся к ней отец – он побаивался бабы Павы, чем очень Спаску удивлял.

– А то теплый!

– Но тут же ковер… – не сдался отец.

– Много тепла от этого ковра! Девочка может застудиться!

Спаска подняла на него глаза – ей очень не хотелось вставать, да и никакого холода она не чувствовала. Тогда отец поднялся, сгреб со своей кровати перины вместе с покрывалом и бросил на пол возле своего стула.

– Так девочка не застудится? – спросил он бабу Паву.

Спаска быстро перебралась на перины, а баба Пава недовольно сложила губы – наверное, ей было обидно, что Спаска сидит с отцом, а не играет с ней в куклу.

18 февраля 420 года от н.э.с. Исподний мир

Счастливая безоблачная жизнь закончилась однажды ночью. Спаска проснулась словно от толчка: комнату освещали многоцветные сполохи огня – сквозь мозаику окна просвечивал пожар во дворе. Наверное, Спаску и в самом деле разбудил толчок, потому что он повторился – дрогнули толстые стены, с потолка посыпался песок. Отца в комнате не было, но Спаска не испугалась, даже когда услышала грохот, похожий на грозовой. Наверное, это загремели пушки – она видела их на стенах замка.

В комнату, причитая и охая, вбежала баба Пава и тут же принялась вытаскивать из сундука Спаскины вещи.

– Скорей, детонька, скорее… – шептала она себе под нос. – Надевай, милая, чулочки… Вот эти, тепленькие.

– Там пожар? – спросила Спаска.

– Хуже, еще хуже… Сломают ворота, как пить дать, сломают… Всех нас перебьют…

Распахнулась дверь – в комнату, звонко бряцая оружием, зашел Славуш и с порога заявил:

– Никто ворота не сломает. Они еще не совсем сошли с ума.

Может быть, кому-то он бы показался смешным – в кожаной броне, которая была ему сильно велика (от чего шея его казалась еще тоньше), с двумя ножами и топором на поясе, в меховой шапке, задвинутой на затылок. Но Спаска тогда посчитала, что выглядит Славуш как настоящий воин.

– Спаска, меня за тобой прислал Змай. Собирайся скорей.

– Куда? Куда ребенка потащишь? – возмутилась баба Пава.

– Не ваше дело, – ответил Славуш. – Помогите ей одеться.

– В башне надо прятаться, в башне! Туда нескоро доберутся.

– Вот и идите в башню.

Разноцветная мозаика окна со звоном выплеснулась на пол, выгнулась ее свинцовая оправа. Оттуда сразу повалил дым, быстро заполняя комнату.

– Что делают! Что делают! – завыла баба Пава.

– Да это камень из пращи попал, ничего страшного, – пожав плечами, равнодушно сказал Славуш. – У них даже пушек нет, только пращи. И не арбалеты, а луки охотничьи. Мужичье с дубьем… Сказали им, что это Милуш мор наслал, вот они и пришли замок громить.

Спаска оделась быстро, и Славуш велел накинуть на голову капюшон. У дверей она обернулась, оглядывая комнату, и увидела куклу, одиноко сидевшую на сундуке.

– Хочешь взять куклу с собой? – спросил Славуш.

Куклу было жаль, но… она ведь была неживая. Славуш не дождался ответа, подхватил куклу с сундука и сунул Спаске в руки.

Во дворике горело все, что могло гореть, сырое дерево нещадно дымило, вокруг метались люди: кто-то бежал к башне, кто-то к воротам, кто-то лил воду в огонь. Через стену со свистом летели камни и куски горящей смолы. На стенах замка пылали факелы, вокруг пушек толпились мужчины. Спаска попыталась высмотреть среди них отца, но его там не было.

Славуш дернул ее за руку и, как ни странно, повел к лестнице на стену.

– Почему пушки не стреляют? – спросила Спаска.

– У нас всего три пушки. Надо не меньше получаса, чтобы стволы остыли, иначе порох раньше времени загорится. Пригнись, – велел Славуш и потащил Спаску в сторону от ворот, к восточной стороне замка.

А Спаска подумала, что отец ни за что не станет прятаться от летящих через стены камней и горящей смолы. Ей не хотелось уходить от него, но она не посмела противиться Славушу, просто тихо заплакала – от боли и страха. От того, что, может быть, больше никогда не увидит отца…

– Что ты, Спаска? Что ты плачешь? Тебе страшно? – спросил Славуш. – Не бойся, я же рядом. С тобой ничего не случится…

С каждым шагом становилось все темней – с восточной стороны никто к замку подобраться не мог, там к обрывистому склону холма вплотную подступала непроходимая трясина, поэтому на стене было пусто. Но Славуш знал, что делает, и без труда нашел тяжелую деревянную крышку люка, ведущего на узкую лестницу внутри стены.

– Не бойся. Тут темно, но я буду тебя держать. И осторожно – ступеньки очень высокие.

Спаска не боялась темноты – она темноту осязала. Холод стен и ступеней отличался от холода затхлого воздуха. Она могла бы даже сказать, где стена покрыта волглым лишайником, где камень остается чистым и сухим, а где осыпается от сырости.

– Там крысы, – сказала она, тихо всхлипнув.

– Ты боишься крыс? – Славуш покрепче сжал ее руку.

– Нет. Я просто говорю, что там крысы.

Крысы разбежались, когда Славуш пошел по ступеням вниз.

Лестница вела к низкой двери, больше похожей на лаз, снаружи ее прикрывали два огромных валуна, а сразу за ними начиналась трясина. В черной маслянистой воде отражалось зарево пожаров в замке, и от этого ледяной холод болота казался еще холодней. Но Славуш без трепета шагнул в воду.

– Не бойся, здесь не глубоко, даже ноги не промочим.

И в самом деле – под тоненькой пленкой воды прятались деревянные мостки, не широкие, но вполне надежные. Правда, шли по ним недолго – лишь миновали топкое место.

– Темно-то как… – проворчал Славуш, остановившись на краю мостков. – Вешек не видно.

– А куда нам надо? – спросила Спаска.

– Сначала на восток, а потом к северу, на Лысую горку. Там есть землянки, можно прожить несколько дней.

Нет, вешек Спаска тоже не видела, но чувствовала дрожь болота и могла безошибочно сказать, где твердая тропа, а где опасная топь.

– Пойдем. Я знаю, как идти, – сказала она и потянула Славуша вперед.

В темноте голос болота слышался особенно отчетливо: оно радовалось новым жертвам, и в замке, и на подступах к его стенам. Ему было все равно, кто победит.

21 февраля 420 года от н.э.с. Исподний мир

Три дня в сырой землянке тянулись бесконечно долго. Славуш совсем не умел рубить дрова, и то, что ему удавалось раздобыть за несколько часов, сгорало за четверть часа, не прибавляя тепла, но наполняя землянку дымом. Спаска не жаловалась, грызла сладкую репку и вяленые рыбные балыки, прихваченные Славушем из замка, и пила дождевую воду. В деревне к концу зимы и вяленая рыба была роскошью… Без бабы Павы кукла ее не занимала, сидела в углу на пустом топчане и смотрела на Спаску круглыми глазами. Гораздо больше Спаске нравилось, когда Славуш учил ее арифметике или читал сказки из книги, очень старой, еще напечатанной на бумаге. Но Славуш упорно спускался с Лысой горки в лесок и добывал топливо для круглой чугунной печки, не державшей тепла. Спаска пробовала сама читать сказки, но окошки, затянутые пузырем, были под самым потолком и давали очень мало света, а мелкие, едва заметные буквы на пожелтевшей бумаге разбирать было трудно.

Выходить наружу Спаска не любила. Лысая горка – широкий пологий холм – лежала у подножья Змеючьего гребня: черные скалы, кое-где поросшие лесом, поднимались над болотами и должны были манить сухой травой, крепкими деревьями, цеплявшимися за камни, густым кустарником, какой не часто встретишь даже в лесу. Но Спаске мерещились стоны среди гулких камней, и бродили по Змеючьему гребню тени, особенно заметные в дождливые сумерки, а в глубоких впадинах, поросших сырым почерневшим папоротником, дремало нечто… Дремало и дышало ядовитым смрадом, кишело крысами и плевалось блохами.

– Славуш, а почему ты не рубишь дрова наверху? Там ведь суше… – как-то раз спросила Спаска.

– На Змеючий гребень ходить нельзя.

– Почему?

– Там… В общем, это нехорошее место, туда никто не ходит. Туда нельзя ходить. – Он с особенным нажимом сказал «нельзя».

И Спаска поверила. Туда нельзя ходить, чтобы не разбудить спящее нечто…

Отец пришел на закате третьего дня – без плаща, с мокрыми ногами. От него пахло гарью, красные глаза слезились, и лицо было обожженным и чуть припухшим.

– Сын-Ивич, какого злого духа тут такая холодина? – начал отец с порога. Теперь он называл Славуша не иначе как «сын-Ивич», с особенной издевкой добавляя это «сын». – И где я буду сушить сапоги?

– Змай, все сырое кругом… Нечем топить, – виновато ответил Славуш.

Отец вздохнул со стоном и сказал только:

– Давай топор.

Через час в чугунной печке, обложенной камнями, гудел огонь, на камнях сушились куски отжатого торфа, сапоги, безрукавка и рубаха отца, а в котелке кипела похлебка из солонины с пшеном.

Спаска хотела сесть к его ногам, как в замке, но пол был земляным: грязным и холодным. И на колени к отцу она тоже не садилась – потому что он устал, она чувствовала его усталость. Поэтому просто пристроилась рядом на табуретке и вложила свою руку в его ладонь.

– Что в замке? – спросил Славуш, все еще смущенный.

– Не знаю. Пожары потушили, конечно.

– А осада?

– Не осада и была. Вчера на закате разбежались по домам – замерзли, устали, проголодались.

– А чего ты только сейчас пришел?

– Порядок в замке наводили.

Он лгал – Спаска всегда легко чувствовала ложь. И если отец пришел из замка, то почему без плаща?

– Так что, можно возвращаться?

– Пока рано, – пожал плечами отец. – Заразу они принесли… Опять, как в Волгороде. И теперь я совсем ничего не понимаю. Убивать колдунов никому не выгодно, никому. Одно дело деньги у Милуша вымогать, и совсем другое – сразу три сотни колдунов погубить почем зря…

– Это болото, – сказала Спаска тихо.

– Болото, говоришь? И чего же этому болоту надо? – спросил отец.

– Оно хочет жить, – ответила Спаска. – Оно не хочет солнца. Оно питается людьми. Ему нравится, когда люди умирают.

– Вот как? И что же, это болото перекинуло мертвецов через стену? У него же рук нет…

– Нет, – кивнула Спаска. – Оно шепчет. И его слушаются. Старуху оно прислало к нам в деревню. И тут кого-то послало. Я слышала, как кто-то ему отвечал.

Отец замолчал – задумался.

– Так значит, Спаске в замок пока нельзя? – спросил Славуш.

– Да и тебе я бы пока возвращаться не советовал, – ответил отец.

– Мне можно… – тихо сказал Славуш. – Я болел оспой. В детстве.

– Да? А чего следов не осталось?

– Я не знаю. Я совсем маленький был, не помню. У тебя тоже следов не осталось.

Славуш не любил говорить о детстве – его родители умерли не так давно, поэтому Милуш и забрал его в замок, сделал своим учеником. Отец говорил, что род Славуша не менее знатен, чем род Сизого Нетопыря, а его отец был едва ли не самым образованным колдуном в Млчане.

19 мая 427 года от н.э.с. Утро

– Других богов? – Инда насторожился. – Уж не на Змея ли о восьми головах Исподний мир хочет променять добрых чудотворов?

– Нет. Змей был и остается пугалом Исподнего мира. Это в Славлене все газеты напечатали его фотографии, а там, на болотах, его видели только трое гвардейцев, которым не поверил даже их капитан. Ну и сам Чернокнижник, конечно…

– Кто такой Чернокнижник? – тут же переспросил Инда.

– Милуш Чернокнижник из рода Сизого Нетопыря. Самый знатный колдун Млчаны. Его отец выстроил замок на Выморочных землях, в двух лигах от развалин Цитадели. Выморочные земли, как я говорил, принадлежат Храму, это огромная территория, но Храм больше теряет на этих землях, чем собирает доходов. Деревеньки, разбросанные среди болот, живут добычей бурой руды, очень бедной, кстати. Ну еще промысел нутрий – это из существенного. Ягоды, грибы. Немного меда – лесов почти нет. Из живности держат в основном коз и птицу. Торговать ездят в Волгород. Раз в три года Храм пробует собрать оттуда подати, но жители так крепко держатся за свою брюкву и свое сено, что частенько объединяются несколькими деревнями против гвардейцев. В общем, сценарий известный: сбор податей больше похож на разбой. Храму нет от этих земель никакого проку. Кое-что он успел всучить Волгороду, что-то подарил Государю, так что у рода Сизого Нетопыря не возникло проблем при покупке земли. Чернокнижник мечтает о возрождении Цитадели, и мы ему не мешаем.

– Исправляем фатальную ошибку? – улыбнулся Инда.

– В некотором роде. Замок небольшой, земли у Чернокнижника тоже не много, но он привечает колдунов на своей земле, и мы до недавнего времени были уверены, что Храм выполнит наше требование не трогать Чернокнижника. Но об этом я бы рассказал чуть позже. Вы, наверное, знаете, что в замок внедрен наш агент, Прата Сребрян?

– Мне знакомо это имя, но я не знал, что это внедренный агент. Меня удивило в открытую произнесенное имя…

– Во-первых, это не настоящее его имя. А во-вторых, у Исподнего мира нет и не может быть шпионов здесь.

Инда усмехнулся про себя: маленькая зеленая ящерка может попасть в любое помещение Тайничной башни.

– Продолжайте. Вы начинали говорить о богах.

– Да. Именно о богах. Примерно два месяца назад Прате Сребряну стало известно о секте болотников. Из всех известных нам сект на территории Млчаны она одна из самых многочисленных. И самых… кровожадных. Кровожадность нас не удивила – вызывает вопросы число болотников. Как правило, секта держится на личности лидера, проповедника. У болотников нет проповедника, нет объединяющего центра. Они объединены в общины, но община вторична – первично то, что Прата назвал «зовом болота». Я не верю ни в какой зов и довольно неплохо представляю себе механизм создания секты. Или мы имеем дело с силой, которая не уступает нам в мастерстве мистических практик, или…

– Продолжайте, – кисло улыбнулся Инда. В оборотня он уже поверил, осталось поверить в зов болота…

– Или мы упустили из виду большую и кропотливую работу храмовников, – закончил Красен.

Инда выдохнул с облегчением.

– Болотники приносят жертвы болоту, и наиболее ценной жертвой является колдун. Якобы колдуны вредят болоту, потому что несут в мир солнце. Это какой-то безумный культ смерти, бессмысленная жестокость. Чем больше смертей, тем лучше! Поэтому они и объединяются в общины – так у них больше возможностей убивать. Даже храмовники не убивают колдунов…

– Так может, это просто разбойники? – усмехнулся Инда.

– Нет. Они убивают бескорыстно. И не из удовольствия убивать. Они выполняют священную миссию. Я так и не смог понять, кому это нужно, кто получает выгоду от этих бессмысленных смертей. Секта тайная, о ней не ходит даже слухов – всем злодеяниям в Исподнем мире всегда есть объяснение: колдуны, слуги абсолютного зла, воруют детей, травят скот, насылают дожди и эпидемии. Колдуны же по привычке считают виноватыми храмовников.

Инда вдруг подумал о трещине, ползущей под свод… Воспоминание было ярким, ворвалось в разговор грохотом ветра Внерубежья и испариной на лице от горячего ядовитого тумана над расплавленным камнем. И шорохом дождя по капюшону: «Я иду». Тогда, стоя на тонкой корке из камня, прикрывшего лаву, Инда не чувствовал страха – разве что трепет перед мощью неживой природы. А тут ощутил ужас: пересохло во рту, кровь отлила от лица, похолодели руки и ноги.

– Что с вами, Хладан? – тут же спросил Красен. – Неужели я напугал вас своими рассказами?

Ну да, он же дипломат… Он должен видеть малейшее изменение на лице собеседника.

– Нет. Я случайно вспомнил свой давешний сон. Мне редко снятся кошмары, но иногда это случается.

– Мне часто снятся кошмары. Это издержки моей службы. Оставим болотников в покое. Возможно, больше вас заинтересует Живущий в двух мирах, которого чтят на севере Млчаны – в Волгороде и на Выморочных землях.

Инда навострил уши, в глубине души жалея, что не смог как следует подумать о том, почему вдруг испугался.

– Да, это и в самом деле интересно.

– На Выморочных землях за сто пятьдесят лет культ Предвечного так и не прижился – вместе со сборщиками податей Храм посылает в деревни проповедников, но что может сделать одна проповедь раз в три года? Представьте себе: гвардейцы грабят дома, а Надзирающий в это время рассказывает о добрых чудотворах… Фокусы с солнечными камнями там не работают, и лично я не поеду показывать чудеса в деревеньку из десяти дворов, где мне запросто топором проломят голову. Все население Выморочных земель меньше, чем один-единственный Волгород, так что нам незачем ломать там копья. Нет, в существование Предвечного там верят, как верят в духов, болотных злыдней и девок-водяниц. Но дальше упоминаний всуе эта вера не идет. А Живущий в двух мирах – это наивная народная выдумка. Он всегда ходит пешком, ничем не отличается от обычного человека, но появляется там, где обижают слабых или обманывают доверчивых, и восстанавливает справедливость.

– И почему же его зовут Живущим в двух мирах?

– Потому что он запанибрата с Предвечным. В какой-то степени он – его антагонист. В известной волгородской сказке Живущий в двух мирах три года был посредником между Предвечным и Смертью. Предвечный велел Смерти забирать то самых старых, то самых молодых, то самых матерых, а Живущий в двух мирах передавал ей совсем другое: то грызть камни, то черпать воду из болота, то корчевать дубы. В другой сказке Живущий в двух мирах останавливает конец света. Предвечный, осерчав на людей, допытывается, хорошо ли люди ему поклоняются. Если плохо – он обещает тотчас наслать мор, потом устроить потоп, потом и вовсе стереть людей с лица земли. Живущий в двух мирах подстраивает дело так, что Предвечный остается людьми доволен.

– А чудотворы в этих сказках не антагонисты Живущего в двух мирах?

– О чудотворах на Выморочных землях ничего не знают, а в Волгороде их все же любят, потому в сказках над ними не потешаются. В глумлении же над Предвечным кроется глубокий психологический смысл народных поверий: то, над чем можно посмеяться, не так пугает. Предвечный – олицетворение сил природы, окружающей среды, зачастую враждебной человеку. А чудотворы человеку не враждебны, их не нужно бояться, потому нет смысла и смеяться над ними.

– А превращаться в Змея Живущий в двух мирах случайно не умеет?

– Нет. – Красен улыбнулся и покачал головой. – Живущий в двух мирах есть воплощение не силы, а справедливости. Да, он никого не боится, но никогда не побеждает силой – чаще плутовством. Самый серьезный его ратный подвиг – наподдать зарвавшемуся купцу или щелкнуть по лбу Надзирающего. Наверное, это его основное отличие от чудотворов – он человек, один из людей, просто наделенный волшебной способностью бывать там, куда обычным людям путь заказан.

– А вам не показалось, что это авторские сказки, а не народные? Что кто-то нарочно распространяет их среди людей?

– И снова нет. Народная сказка наивна, это гремучая смесь верований, суеверий и чаяний. И даже авторскую сказку народ перемелет так, что в следующем поколении вы ее не узнаете. Кроме того, Живущий в двух мирах не только герой сказок, люди в самом деле верят в его существование. И честное слово, я кое-что знаю о насаждении культов – эта наивная вера не есть культ: Живущему в двух мирах не поклоняются, не существует никаких обрядов, нет религиозных отношений. Культ включает в себя какие-то действия людей, в ответ на которые они вправе рассчитывать на помощь сверхъестественных сил. Вряд ли вам знакома хстовская байка о старушке, которая кланялась Змею…

– Нет, эту байку я, разумеется, не знаю, – ответил Инда.

– В храмах часто изображают Айду Очена рядом с поверженным Змеем, и одна старушка, приходя в храм, сначала била поклоны Чудотвору-Спасителю, а потом с тем же усердием – Змею. И когда ее спросили, зачем она кланяется Змею, она ответила: так ведь неизвестно, где после смерти окажешься, надо и Змея уважить. Никакой искусно созданный культ не выбьет из людей этого архаичного представления о мироздании: поклоняться надо силе, а не абстракциям вроде добра и зла. И, разумеется, никто не учил старушку культу Змея. Так и с Живущим в двух мирах: вера идет снизу, а не сверху. Людям нужны заступники, им надо на кого-то уповать. И чем они беспомощней перед жизнью, тем сильней в этом нуждаются.

26 сентября 420 года от н.э.с. Исподний мир

В мае, когда мор окончательно ушел с болот, дед забрал Спаску из замка домой. Отец был в отъезде, и она даже не смогла с ним попрощаться.

Дед все еще переживал смерть Гневуша, искал способностей у младшего внука, но пока не находил. Ратко возненавидел Спаску еще сильней. За то, что ей удалось спастись в замке, а Гневуш, будущий колдун, его гордость и надежда, мора не пережил. Одна из сестер, Верушка, выздоровела, но на ее лице оспа оставила безобразную рябь.

Мать боялась приласкать Спаску лишний раз, чтобы не вызвать мужниного гнева. Хотя Спаска видела – теперь видела: из всех детей мать любит ее и балует больше остальных.

После жизни в замке Спаске было трудно снова привыкнуть к деревне. Ее рассказам о бабе Паве, о вкусной еде и кровати с перинами никто не верил. Кроме матери. Она иногда вздыхала, то ли грустно, то ли счастливо, и говорила, что Спаска и должна жить как настоящая царевна. Однако вещи, которые для нее покупал отец (юбки, чулочки, тонкие рубашки с многочисленными пуговицами, сапожки, башмачки, бусы, заколки и ленточки) спрятала в сундук, сказав, что юбки и украшения девочке надевать еще рано, обувь износится, а чулки протрутся, если их трепать каждый день. Впрочем, Спаска и сама понимала, что «в городском» будет в деревне белой вороной, другие девочки ее засмеют, хотя бы из зависти. И без этого все видели, в чем она вернулась из города, и к прозвищу «змеиное отродье» добавилось не менее обидное «царевна».

А сразу после праздника урожая, в середине сентября, когда Спаске уже исполнилось семь лет, сборщики податей снова появились на Выморочных землях. Только на этот раз их деревне пришлось помогать соседям: все мужчины, прихватив топоры, ушли биться с гвардейцами, а через два дня вернулись с победой. Только были они невеселы – говорили, что кому-то из гвардейцев удалось уйти, и теперь Храм не замедлит ответить.

И через полмесяца Храм ответил. Гвардейцы появились ночью, черной и слякотной, когда вся деревня спала, кроме деда и Спаски. Дед теперь водил ее в Верхний мир каждые два-три дня, и она танцевала для добрых духов. Они вышли из межмирья и собирались отдать принесенную силу, когда большой отряд гвардейцев уже подошел вплотную к деревне. Спаска почувствовала движение чужаков, телом ощутила их шаги, кожей – жар их тел (змеиная кровь!), хотя болото скрадывало звуки, а мелкая изморось впитывала тепло. Их было больше сотни человек.

– Деда, – она дернула его за руку. – Они идут…

Дед посмотрел на нее с удивлением, прислушиваясь. То ли он поверил Спаске на слово, то ли услышал сухое позвякивание оружия и скрип тетивы арбалетов, но тут же велел Спаске придержать силу при себе и кинулся обратно в избу. Спаска думала, что он хочет спрятаться, когда ему надо бежать, но дед вернулся тут же, с жестяным ведром в руках, и, выплеснув воду на землю, ударил по ведру кочергой. Звук получился таким отвратительно громким, что стало больно ушам.

– Уходи в лес, пока никто тебя не видит, – сказал он Спаске и начал стучать часто и изо всех сил.

– Деда, тебе надо бежать! Деда, они всегда убивают колдунов! – крикнула Спаска, но дед не услышал ее. Она и сама не услышала своего голоса: в ушах звенело, и лязг железа слился в единый надсадный дребезг.

Спаска отступила на два шага и остановилась: ей не хотелось бросать деда, она думала бежать вместе с ним. Свет огромного очага сквозь раскрытую дверь освещал его лицо – спокойное и сосредоточенное. Сейчас люди проснутся, и тогда дед уйдет…

Но дед не ушел. Факелы возле деревни вспыхнули в одну минуту: гвардейцам больше не надо было таиться. Люди выбегали из домов в исподнем: мужчины – схватив топоры, женщины – маленьких детей. А их встречал град арбалетных болтов. И тогда дед отбросил ведро и кочергу, и Спаска увидела, что он раскручивает вокруг себя ветер.

Маленький вихрь понесся над землей с тонким воем, врезался в ряды гвардейцев обломками колодезного ряжа, сминая их и отбрасывая назад, а вслед летел еще один, подхватывая с земли колья оград и дранку с крыш…

– Колдун! Стреляйте! Там колдун! – раздался крик. – На свет стреляйте!

Спаска не догадалась захлопнуть дверь в избу и потом жалела об этом. Но в ту минуту она думала не об арбалетных болтах, свистевших в воздухе, а о том, что тоже способна послать вихрь в ряды гвардейцев. И это потребовало от нее всей сосредоточенности – она ведь только училась. Вихрь, созданный ею, был больше и быстрей дедова. И выл так громко, что гвардейцы шарахнулись в стороны в испуге. А Спаске хватило бы сил на десяток таких!

Топоры деревенских мужчин ничего не стоили против сотни сабель в руках хорошо вооруженных воинов, но два колдуна легко поколебали наступление: теперь стреляли только в них. И обходили со спины, отрезая путь к бегству, – Спаска чувствовала шаги нескольких человек, отделившихся от остальных.

В темноте мелькнула белая рубаха, и Спаска не увидела – догадалась, что к дедовой избе бежит мама. И в тот же миг услышала мокрый, чавкнувший звук: арбалетный болт вошел деду в горло. Вихрь, посланный им в гвардейцев, продолжал лететь вперед, а дед упал навзничь, головой на порог избы.

Спаска не почувствовала ничего, кроме злости, раскручивая ветер. Наверное, не только сила добрых духов, принесенная из Верхнего мира, – ее собственная злость вплелась в этот вихрь. И он сорвал крышу с крайней хижины, швыряя ее на головы гвардейцам.

Мама подбежала к Спаске, обхватила, прижимая к себе, – словно хотела укрыть со всех сторон. Тяжелый удар толкнул их обеих (Спаска навсегда запомнила звук, с которым арбалетный болт входит в человеческое тело), но упали они не сразу – только большие мамины руки ослабли вдруг и схватились за колдовскую рубаху Спаски, продолжая прикрывать ей спину.

А на холм к дедовой избе со стороны леса бежали гвардейцы – их шаги сотрясали твердую землю грубо и осязаемо.

Мама медленно осела вниз, подмяв под себя Спаску, и та не могла ни шевельнуться, ни вдохнуть. Вспыхнули факелы, опущенные в горящие угли очага, со всех сторон затопали сапоги, и кто-то уже нагнулся к маминой голове, как вдруг упал с коротким стоном, навалившись на Спаску новой тяжестью (и звук, с которым топор рубит человеческое тело, она запомнила тоже).

Тут же зазвенели топоры и сабли: коротко, остервенело. Спаска вдыхала запах маминой рубахи, крови и чужого мужского пота и думала только о тяжести, навалившейся на грудь и не дававшей дышать. Наверное, она пошевелилась, стараясь освободиться, потому что помощь пришла быстро: кто-то отбросил в сторону убитого гвардейца и перевернул мамино тело.

– Беги, дурочка, – услышала она громкий шепот соседа. – Быстрей, пока они тебя не заметили!

Спаска вскочила на ноги, хватая ртом воздух. И на этот раз уже не рассуждала – кинулась прочь, в спасительный мрак леса. Вокруг пылали брошенные на землю факелы, черный чад вился над холмом, и последним она увидела Ратко, который широко размахивал топором: он стоял один против троих гвардейцев с саблями, и исход боя снова не вызвал у нее сомнений…

Нет, бежала Спаска не от гвардейцев – от звуков и запахов смерти. От вкуса смоченного в крови железа, почему-то оставшегося на губах. От боли, что вот-вот раскрошит лубяную корку, укрывшую сердце, навалится всей тяжестью на грудь, не давая дышать.

Лес, сырой и колючий, цеплялся за плечи и совал под босые ноги круто выгнутые корни деревьев. Колдовская рубаха (короткая, без рукавов) давно промокла насквозь, но дрожала Спаска не от холода. Ей только казалось, что она бежит, – на самом деле она давно еле-еле брела вперед, спотыкаясь и задевая плечами тонкие стволы чахлых сосен. И когда под ногами захлюпало болото, Спаска только обрадовалась: мох был гораздо мягче грубой, сучковатой земли леса, а замерзшие ноги уже не чувствовали холода. И как только идти стало легче, ей пригрезились рука отца в ее руке, и теплое солнце, и сухая тропа: она шла и выдумывала сказку о том, как на хрустальный дворец напали враги, но его хозяин и царевич Славуш, примчавшиеся на помощь, победили всех, спасли деда, маму и Ратко.

Спаска знала, куда идти – на юго-запад, – и безошибочно выбирала прямую, самую короткую дорогу, нисколько не боясь заблудиться. Грезы о хрустальном дворце придали ей сил – сладкие, спасительные грезы, – и она не сразу заметила, как в них вплелся тихий шепот: «Оступись… Шагни в сторону – и все будет, как ты хочешь. Грезы, вечные сладкие грезы». Дед сказал, что нельзя грезить о мертвых, – из этих грез нет выхода. Только тут Спаска поняла, как он был прав! Нет выхода, в самом деле нет! В боль и ужас выходят из этих грез, и не хватит на это ни сил, ни смелости.

«Оступись… Сверни с тропы… Мягче перин в колыбели, теплей мехового одеяла…» – соблазнительный зов шел из смрадного болотного нутра, и в этот миг смерть в самом деле казалась сладкой – никогда не выходить из грез в боль и ужас…

Темнота осенней ночи вдруг показалась кромешной – даже в небе было черным-черно. И впереди почудились чьи-то шаги – вовсе не осторожные, просто медленные, будто кто-то брел по болоту, пошатываясь и оступаясь. Спаска замерла, прислушалась – она никогда не боялась темноты, она осязала темноту, видела в ней телом. Но тот, кто брел по болоту в кромешной темноте, искал здесь именно ее. Его послало болото, болото указывало ему путь. И Спаска не сомневалась – он прятал лицо в темном куколе, как старуха, плюющая в колодцы.

Она пощупала землю вокруг себя, привстала на цыпочки и закружилась по мягким кочкам, свивая воздух в вихрь. Наверное, этот ветер надо было послать в ряды гвардейцев… Вихрь сорвался с колдовской рубахи и понесся вперед и вверх, вытягивая воду из болотных кочек. Болото охнуло, и, может быть, Спаске это только показалось, но в той стороне, откуда доносились шаги, кто-то вскрикнул и повалился в воду. А ветер несся дальше и выше – в небо. И белая луна выглянула из-за туч, осветив мрачную голь вокруг.

Промозглый рассвет застал ее в полулиге от тракта – череда елочек, держащих дорожную насыпь, была видна издалека даже в тумане. Спаска не задержалась на проезжей дороге, пересекла тракт и двинулась дальше напрямик.

Болото замолчало – не света оно испугалось, а вихря, который Спаска готова была послать в небо. А она шла на юго-восток и ни о чем не думала. Совсем ни о чем – гнала и гнала от себя мысли, грезы, страхи. Усталость хорошо помогала не думать и не чувствовать, и Спаска сосредотачивалась на том, куда ступать, чтобы не оступиться, не провалиться в зыбень или не завязнуть в раскисшем торфе, не дать болоту ни соблазнить себя, ни обмануть.

День давно повернул к вечеру, когда темные башни разрушенной крепости проступили сквозь морось, как кляксы на сырой бумаге: Цитадель. Спаска узнала эти стены, которые видела лишь однажды, под бой барабана в замке Милуша. Только теперь тут бродили тени – те же тени, что и на Змеючьем гребне. Тысячи колдунов, их пожрало болото… Черная смерть в черной крепости…

Спаска прошла мимо, издали разглядев Змеючий гребень. Ночевать там не хотелось – слишком страшно одной и слишком близко к тому, что дремлет в глубине его лога. Но на Лысой горке были землянки, печурки в них, там можно было согреться и найти что-нибудь съестное. Усталость навалилась на нее новым соблазном: не ходить никуда. Остаться рядом с Цитаделью, в кругу ее теней, слиться с ними насовсем. Спаска размышляла об этом, а ноги сами несли ее к Змеючьему гребню, к Лысой горке. Она не сразу разглядела дымок у ее основания – его заслоняли черные скалы гребня. На болото спускались сумерки, и дымок сливался с ними, вплетался в холодный осенний туман.

У самого края болота, в кустах барбариса гас костер – тлевшие угли уже затянуло серым налетом. Кто-то был здесь недавно, но уже ушел. Спаска присела, протянула ладони к теплым углям и увидела, что руки перепачканы в чем-то ржавом: такие следы оставляла бурая руда. Только под ногтями грязь была не бурой, а черно-красной, и, разглядывая ее, Спаска вдруг поняла, что это кровь. Мамина кровь.

И тогда она закричала. Не заплакала, просто закричала, как кричат от боли. Крик завяз в плотном тумане, заглох, не долетев и до Лысой Горки. Но тут же в ответ на него раздались шумные чавкающие шаги на сырой тропе: кто-то бежал в ее сторону, брызгаясь грязью.

Спаска испугалась того, что наделала, вскочила и поспешила укрыться в понурых кустах барбариса, подумав, что кроме колдуна так уверенно бежать через трясину мог только человек, которого послало болото. Сквозь колючие ветки она не сразу разглядела Славуша, выскочившего к костру. Он тяжело дышал и в недоумении оглядывался по сторонам.

– Кто здесь? – спросил он хрипло и с угрозой. Поверх колдовской рубахи на нем была надета какая-то драная стеганка, а широкие сапоги, доходившие почти до колен, явно ему не принадлежали.

Спаска ничего не ответила, только вышла из-за кустов.

– Спаска? Откуда ты? Как ты здесь оказалась? – Славуш опешил. – А где Ягута?

– Убили гвардейцы, – ответила она, поразившись, как легко ей дались эти слова.

– И ты пришла сюда одна? – Он начал стаскивать с себя стеганку.

– И маму тоже, – добавила Спаска.

Он растерялся и не знал, что́ надо говорить.

– Да как же… Как же ты пойдешь до замка босиком?.. Хочешь, я понесу тебя?

Она покачала головой.

Славуш закутал ее в стеганку и попытался надеть на нее свои огромные сапоги, но лишь напрасно промочил ноги – Спаска и шагу сделать не смогла. И он всерьез собирался ее нести, но она сказала:

– Не надо. Мне не холодно.

– Да это ерунда, ты просто уже не замечаешь… Тебе надо в тепло, скорее! А сейчас начнет темнеть.

– Та́к мы пойдем быстрей, – ответила Спаска.

Она не почувствовала радости – потому что не чувствовала ничего. И по дороге к замку молчала. И Славуш молчал тоже – наверное, понимал, что слова не помогут, ведь его родители тоже умерли. И только когда они подходили к крепостной стене, он вдруг спросил:

– Почему ты не плачешь?

Спаска не могла ответить на этот вопрос. Ей не хотелось плакать. Ей казалось, что слезы смоют последнее препятствие между ней и болью, от которой она бежала. Если плачешь, значит все произошло на самом деле, значит веришь в случившееся и его уже нельзя изменить.

Чернокнижник еще не спал, когда Славуш привел к нему Спаску.

– Я услышал ее крик… за восточной стеной… – соврал Славуш. – Она… не плачет.

– За восточной стеной? – Милуш посмотрел на своего ученика строго и подозрительно. – Или ты опять один пытался пройти в межмирье?

Славуш неопределенно пожал плечами, а его учитель внимательно посмотрел на забрызганные грязью сапоги. Но не стал ругать Славуша, лишь процедил ворчливо:

– Будь осторожен. Бояться на болоте надо не только гвардейцев.

И Спаска почему-то подумала не о старухе в куколе, а о человеке по имени Прата Сребрян…

Баба Пава вымыла ее в бочке с горячей водой и уложила в постель, полную грелок, перин и подушек, но Спаска все равно не согрелась. И, как ни старалась, не могла не думать о том, что теперь купать ее будет только баба Пава… За это Спаска невзлюбила ее еще сильней.

Отец приехал в замок через час. Спаска думала, что он станет ее утешать и тоже спросит, почему она не плачет, но он, присев на корточки у нее в изголовье, шепнул:

– Я не успел.

От него пахло конским потом, болотом и дождем. И с плаща, который он скинул у двери, на пол громко капала вода.

– Ты ехал на лошади? – спросила Спаска.

– Какая разница? Я все равно не успел.

Нельзя грезить о мертвых, нельзя! И все могло бы повернуться иначе, если бы… Но это в хрустальном дворце все было как в сказке. Если бы отец успел, его бы тоже убили.

– Хорошо, что ты не успел, – выговорила Спаска.

Он медленно опустился на колени, сжал руками виски и уткнулся лицом в перину. Спаска вытащила руку из-под одеяла – сразу стало очень холодно – и тронула его волосы.

– Татка, не надо… Ты не виноват.

Он поднял искаженное болью лицо:

– О, добрые духи… Как ты меня назвала?

– Никто же не слышит. Наверное.

Она тронула его за руку – чтобы он не сжимал голову, – но отец испугался еще больше, положил руку ей на лоб и тут же вскочил.

– Да чтоб-в-твою-душу-мать! Где твоя нянька? Куда она смотрела!

Он кинулся к двери, но баба Пава уже вошла в комнату (как будто подслушивала и чего-то ждала).

– Что ты орешь? – осадила она отца.

– Она же вся горит! Это же лихорадка!

– Выискался самый забочий! А то без тебя не разобрались! Где ты был, когда дитя сутки по болоту босиком бродило? Распустил тут нюни: не успел, не успел… Дурак он и есть дурак! Пожалеть девочку надо, приласкать, чтобы растаяла она, чтобы расплакалась! А не биться об стенку головой!

Отец хотел что-то возразить, но сник и прикусил губу. Баба Пава немного смягчилась и проворчала:

– Милуш ее уже смотрел, сказал – пока ничего страшного. Он грудной горячки боялся очень, но, говорит, не похоже.

Она вздохнула и пошла назад. Только у двери оглянулась и шепнула:

– Иди, обними дитя… Что встал-то?

Спаска проснулась в полной темноте – в комнате никого не было. Очаг погас (даже угли остыли), дождь уныло шуршал по крыше, из окна не пробивалось ни капельки света. И голос болота был слышен сквозь стены: «Иди сюда… Иди, не бойся…» Не со Спаской говорило болото, с кем-то другим. И этот кто-то противился зову, упирался, не хотел его слушать. «Дай! Дай!» – требовало болото. Ненасытное… И Спаска подумала, что комната ее не заперта, а она совсем одна здесь. Она не привыкла быть одна, и не темноты вовсе испугалась, а одиночества.

По ковру тянуло холодком, пятки укололо жесткими ворсинками. Спаска соскользнула с кровати и прижалась к стене; ей казалось, что дверь вот-вот распахнется: тот, кто не хотел умирать, думал откупиться от болота, отдать ему кого-нибудь другого. Маленькую девочку принести в жертву легко…

Спаска остановилась перед дверью и прислушалась: в темном коридоре было тихо. Скользнуть в эту темноту – и никто ее там не найдет. Спаска приоткрыла дверь – та потихоньку скрипнула. Нет, в темноте никого не было. Два шага вперед, и темнота обняла Спаску, спрятала надежней, чем дверь с засовом. Тот, кто не хотел умирать, поднимался по лестнице, сняв обувь: его шагов не распознал бы никто. Только Спаска – змеиная кровь – телом ощущала его приближение.

Она не побежала – спокойно направилась в противоположную сторону, миновала темный коридор, свернула в другой, в конце которого брезжил свет, – к покоям Чернокнижника. Может быть, ей только показалось, что дверь в ее комнату скрипнула…

Недовольный (как всегда) голос Милуша она услышала издали:

– Зачем же ты так нажрался-то… Сядь хотя бы, пока что-нибудь не опрокинул…

Послышался грохот упавшей скамейки и звон серебряного кубка, прокатившегося по полу.

– Тьфу, злыдень… Вставай, что ли… За меня держись, не за скатерть!

И ответил ему отец:

– Милуш, я искал ее в груде мертвецов… Ты понимаешь?

– Ты в первый раз видел груду мертвецов? – равнодушно спросил Чернокнижник.

– Я в первый раз искал там свою дочь.

– Нашел?

– Нет.

– Значит, не все так плохо. Вот сюда, в кресло. Надеюсь, отсюда ты не выберешься.

– Я не смогу, я не сумею… У меня никогда не было детей. С мальчиком я бы еще как-нибудь разобрался, а девочка – это совсем другое. Пава сказала, что юбки раньше времени надевают только продажные девки… Откуда бы мне знать, в каком возрасте носят юбки, а в каком – еще сарафаны?

– Ладуша возьмет семья Красных Кукушек. Если тебе не нравится Пава, я поговорю с Кукушками – может, они и девочку возьмут?

Спаска, уже потянувшаяся к кольцу на дверях, замерла…

– Какие Кукушки? С ума сошел?

Наверное, отец попытался встать – Спаска услышала возню и окрик Милуша:

– Сидеть! И хватит лакать вино! Как всегда: легкомыслие и безответственность!

– Ты прав, Милуш… Я никчемный человек. От меня нет никакого толку. Я не могу защитить даже собственное дитя, куда уж мне до всего остального… Знаешь, она сегодня назвала меня таткой…

– Это трогательно, – фыркнул Милуш.

Спаска уже раздумала к ним входить, хотела вернуться назад, в свою комнату, но вдруг услышала шаги по коридору и испугалась, открыла дверь.

В комнате было душно, ее освещали четыре факела по углам (Милуш почему-то не любил лампы и свечи), которые нещадно чадили: под потолком плавало облако сажи, свитое из тонких нитей черного дыма. На столе, покрытом заляпанной белой скатертью, в беспорядке стояла посуда, валялись объедки и опрокинутые бутылки вина. Из погасшего очага с незакрытой вьюшкой веяло сыростью. Милуш сидел в торце стола, а отец – в глубоком мягком кресле, обитом кожей. В руках у него был пустой серебряный кубок, а у ног – бутылка с вином.

Спаска шагнула через порог и тут же поняла, что испугалась напрасно: за спиной раздался кашель, и она даже не оглядываясь узнала Свитко.

– Кроха… – Отец снова попытался встать, но вылезти из глубокого кресла ему было не так-то просто. – Ты… как ты здесь оказалась?

– Я пришла, – ответила Спаска. – Я проснулась, а там никого нет.

Свитко (с зажженной лампой в руках) остановился за ее спиной, потому что она загородила проход.

– Еще один полуночник… – кивнул ему Милуш.

– Полуночник ты, а я уже встал, – улыбнулся Свитко, и Спаска посторонилась, пропуская его в комнату.

– Ранней пташке первый червячок, – сказал отец, все еще пытаясь выбраться из кресла.

– Мне показалось, что по замку кто-то бродит, я вышел посмотреть. Так что девочка испугалась не напрасно.

Спаска, не решаясь пересечь комнату, бочком, вдоль стенки двинулась к отцу, а Свитко сел за стол и налил себе вина.

– Мало ли в замке людей, – проворчал Милуш. – И мало ли кому из них потребовалось выйти на двор посреди ночи…

– Не скажи. – Свитко качнул головой. – Помнишь, летом пропал маленький Градуш? Тогда мне тоже казалось, что по замку кто-то ходил.

– Маленький Градуш ушел за грибами не спросясь отца. Ничего удивительного в его исчезновении нет… – Милуш возражал, а Спаска чувствовала: он говорит совсем не то, что думает. Он словно спорит с самим собой, а не со Свитко.

– Ты забыл о человеке по имени Прата Сребрян… – сказал Свитко очень тихо.

Спаска тем временем добралась до кресла и потихоньку села у ног отца, положив голову ему на колени.

– Чудотвор в замке – шпион, зачем ему воровать детей? – спросил тот, поглаживая Спаску по голове. Но появление Свитко и его слова отца напугали – Спаска заметила и его волнение, и страх.

– Это не чудотвор, – сказала она. – Это болото. Оно не любит колдунов.

– Болото? – Свитко улыбнулся Спаске, и это была добрая, хорошая, искренняя улыбка, но Спаске она показалась натянутой. Впрочем, Свитко тут же закашлялся и кашлял долго, прикрывая рот платком: Милуш сжался, лицо его исказилось гримасой горечи, и отец замер и перестал гладить Спаску по голове.

Прошло не меньше минуты, прежде чем Милуш заговорил:

– В замке нет и не может быть никакого чудотвора.

3 марта 421 года от н.э.с. Исподний мир

Мелкий ледяной дождь насквозь промочил потертый армяк, и Волчок с завистью смотрел на стоявшего чуть впереди гвардейца в теплом непромокаемом плаще. Конечно, хотелось прямо тут спросить, где записывают в гвардию Храма, но лицо гвардейца оставалось холодным, непроницаемым, и Волчок так и не решился к нему обратиться. Толпа за спиной шумела все громче, приближалось начало представления, и он решил обождать с вопросами – даром, что ли, пришел сюда еще затемно, чтобы занять место в передних рядах? Спина гвардейца, блестевшая от капель воды, заслоняла часть помоста, и Волчок время от времени приподнимался на носки, чтобы не пропустить чего-нибудь важного.

От холода ныла поясница, и стоять так долго без движения Волчок не привык, а представление все не начиналось. Но он мечтал своими глазами увидеть праздник Восхождения, мечтал прийти в Хстов в самом начале весны и взглянуть на Чудотвора-Спасителя, который снова спустится в город Храма на крылатой колеснице. Еще в детстве, слушая рассказы деда, видевшего это своими глазами, Волчок думал, что когда-нибудь обязательно доберется до Хстова, посмотрит на золотые купола его белых храмов, увидит знаменитые прозрачные окна царского дворца, пройдет по каменной мостовой и, может быть, даже поднимется на башню Правосудия.

А еще он хотел стать гвардейцем. Да и кого еще возьмут в гвардию, как не его? В родной деревне он был выше и крепче других парней, как и его братья, потому что отец держал корову – рос Волчок на молочке и сметанке, не каждому выпадает такое счастье. Впрочем, счастье быстро кончилось: затон, где отец ловил рыбу, окончательно зарос тиной, рыба передохла, заливной лужок просел и превратился в болото. Отец влез в долги, расчищая затон и осушая лужок, – привык быть самым богатым человеком в деревне и не мог смириться с бедностью. Старшие братья давно переженились, поэтому долги отца пришлось отрабатывать Волчку. Три бесконечных года, с тринадцати лет, он батрачил на мнихов в Добропоклонской лавре, ворочал камни и рыл канавы, получая за это палками по хребту, похлебку из брюквы пополам с лебедой и краюшку якобы ржаного хлеба – в лавре в муку добавляли мох, и волглый хлеб отвратительно скрипел на зубах.

Три положенных года истекли два дня назад, из лавры Волчок вышел в том же, в чем туда вошел, только в тяжелых деревянных башмаках вместо сапог и в дырявом армяке вместо новехонького. В кармане звенели три медных грана, выданные Надзирающими на дорогу. И надо было возвращаться домой, но Волчок еще в лавре решил, что сперва попытает счастья в Хстове. Трудники постарше смеялись над ним и говорили, что в гвардейцы не берут проходимцев, однако Надзирающий сказал Волчку, что желание стать гвардейцем более чем похвально, и даже написал в грамотке что-то такое, что могло бы в этом помочь. За годы жизни в лавре Волчок выучился читать, целиком прочел одно из семи Свидений Айды Очена, но разобрать скоропись Надзирающего так и не сумел.

Распахнулась дверь на широкой галерее Белого дворца, толпа выдохнула единым «ах» и подалась вперед. Волчка толкнули, он едва не наступил на пятку стоявшему впереди гвардейцу, но устоял. Гвардеец, как и его соратники из оцепления, повернулся к толпе лицом, покрепче сжав в руках пику, и поставил ноги пошире. Но увидел, что Волчок не сдвинулся с места, и подмигнул ему с одобрением.

Из-за того, что стоял Волчок в первом ряду, разглядеть Государя и Стоящего Свыше не удалось – смотрел он на галерею снизу и, как ни задирал голову, видел только остроконечную кику Стоящего Свыше и блеск царского венца. Зато представление он увидел и услышал во всех подробностях – разыгрывали притчу из третьего Свидения, о первом явлении Айды Очена в городе Храма. И хотя эту притчу Волчок знал едва ли не наизусть, смотреть было намного интересней, чем слышать ее от Надзирающего.

– Каждый год – одно и то же… – раздалось поблизости недовольное ворчание.

Волчок посмотрел на соседа – и откуда тот взялся? Раньше рядом стояла толстая торговка с тремя детьми, а тут вдруг появился этот странный человек, зевавший от скуки. Гвардеец посмотрел на него не столько с подозрением, сколько с недоумением, а незнакомец нагло ухмыльнулся и даже не опустил глаз – то ли был очень смел, то ли очень глуп. В лавре бы его быстро научили, как надо смотреть на гвардейцев и как слушать притчи из Свидений.

– В первый раз? – шепотом спросил незнакомец, подтолкнув Волчка в бок.

Волчок кивнул.

– Нравится? – не унимался сосед.

Волчок кивнул снова. Чего пристал?

– А на Сретенье здесь никогда не бывал?

Волчок покачал головой – Сретенье он праздновал в лавре, никаких представлений там не было, да и не дело мнихов развлекать трудников. Довольно того, что весь день можно было стоять в теплом храме, а не таскать камни по скользкой лестнице под проливным дождем.

– В этом году на Сретенье кулачные бои были знатные. Говорят, и сегодня будут. Пойдешь?

Волчок пожал плечами: почему бы не пойти? Наверное, сегодня не самый подходящий день проситься в гвардию. А если показать себя в кулачном бою, то, может, и кто-то из гвардейцев это заметит.

Притча подходила к концу, близилось появление колесницы, и Волчок отмахнулся от незнакомца, вздумавшего еще о чем-то спросить. На помост всходили певчие храма Чудотвора-Спасителя – об их волшебном пении Волчок тоже слышал в лавре. И оно в самом деле оказалось волшебным. Печальная мелодия заворожила, дыхание замерло от тоски – смерть Айды Очена, победившего Змея, уже не казалась сказочной. Боль щемила сердце, и любовь рвалась из груди – в небо. Да, Айда Очен воскреснет, но это случится потом. Да, Предвечный протянет свою длань к земле, раздвигая небесную твердь, и поднимет с мостовой распростертое тело Чудотвора-Спасителя, отягощенное злом. Зло, изъятое из душ людских, убило победителя Змея, бросило с небес на камни – и об этом надо помнить. Каждый день, каждую минуту. Рука сама собой потянулась к нательной длани Предвечного, и Волчок подумал, что позолота совсем стерлась с дешевенького деревянного обережья, надо бы заработать немного денег и вызолотить его снова. А еще лучше – купить новое, железное или даже серебряное.

Дождь вдруг перестал, волшебное пение словно развеяло туман над Дворцовой площадью, стало светлей, когда из толпы раздались первые крики:

– Летит! Летит!

Волчок повернулся в сторону башни Правосудия – да, это была она, крылатая колесница Чудотвора-Спасителя… На белоснежные крылья неожиданно упали лучи солнца, пробившиеся сквозь тучи, Айда Очен стоял раскинув руки, словно обнимал спасенный им некогда город. Рыдание поднялось из груди к горлу, и Волчок замер от восторга. Люди падали на колени и тянули руки к крылатой колеснице, и даже скучавший надоедливый сосед смотрел на чудо с тоской и слезами на глазах. Ноги подогнулись, и Волчок рухнул коленями на мостовую – сосед остался стоять, Волчок видел его сжатый кулак.

Один в большом городе Волчок чувствовал себя неуютно, поэтому с радостью принял предложение незнакомца вместе пойти на праздник. У него было странное прозвище – Змай, а имени он не назвал.

На площади и улицы выкатывали бочки с вином – на одних белел царский венец, на других золотом горела длань Предвечного. Вокруг каждой тут же собирался народ, звеня медными монетками.

– Ну что, попробуем, в чьих подвалах вино крепче? – усмехнулся Змай возле бочки с золотой дланью. – Каждый раз, как подхожу к бочкам из подвалов Храма, думаю, что оттуда польется кровь.

– Почему… кровь?.. – запнулся Волчок.

– А ты, небось, в гвардию пришел проситься? – Змай не ответил.

– Да. А что, думаешь, не возьмут? Мне Надзирающий из лавры слова в грамотке написал…

– Слова, говоришь? Возьмут, не бойся. Ты парень крепкий, высокий – таких как раз и берут.

– Я и грамоту знаю, и первое Свидение сам прочитал…

– Далеко пойдешь… Может, и мнихом станешь. Просился бы сразу в мнихи.

– Не, я сначала в Гвардию. Мниху сила не нужна – у них душа должна быть добрая.

– А у тебя что, злая?

– Не, у меня тоже добрая. Но добрая душа – у кого хочешь, а сила, чтобы за Добро постоять, не у всех есть.

В бочке было прозрачное и чистое хлебное вино, а никакая не кровь. Волчок, чтобы не ударить лицом в грязь перед новым знакомым, потратил один из трех гранов на полную кружку.

– Ну что, тяпнем помаленьку и пойдем со Злом биться? – Змай отхлебнул из своей кружки, будто там была вода.

– С каким Злом? – не понял Волчок.

– Увидишь.

И Волчок увидел – и очень удивился. По площади Чудотвора-Спасителя, перед храмом и башней Правосудия, расхаживали странные отвратительные твари, покрытые змеиной чешуей с ног до головы, – словно вылезли из Кромешной, не боясь света Предвечного. Волчок даже приостановился в испуге и подумал, что выпил слишком много хлебного вина сразу.

– Что, страшно? Ты ж в гвардию собрался!

– Да не, не страшно. – Волчок, оправившись от первого потрясения, почувствовал кураж.

– Гляди, побьешь такого – заметят и точно в Гвардию возьмут.

И Волчок бился изо всех сил – сначала с другими кулачниками, а потом и с чешуйчатыми тварями. Только голова с каждым боем туманилась все сильней – шутка ли, выпить кружку хлебного вина разом! Праздничный вечер он помнил смутно – фейерверки помнил, потому что никогда раньше не видел, как небо расцветает сотнями шипучих, брызжущих искрами огней.

27–28 февраля 422 года от н.э.с. Исподний мир

Кони несли кибитку по Хстовскому тракту резвым галопом; и встречные, и попутные телеги едва успевали съехать на край насыпи, а Славуш, правивший лошадьми, во все горло орал:

– Разойдись! Дорогу! Дорогу!

И при этом совсем не походил на учителя, каким обычно являлся в комнату Спаски.

Кибитку так трясло, что на ухабах Спаска едва не ударялась головой о слегу, державшую навес. Милуш хмурился, а отец хохотал и придерживал Спаску за плечи. Она же слишком хорошо помнила, чем иногда заканчиваются путешествия отца на лошадях, и не понимала его веселья.

Но вскоре кони перешли на рысь, а потом потащились шагом – как привыкли. Однако во время остановок от отца все равно шарахались в испуге и взять себя под уздцы не позволяли.

Спаска долго привыкала к одежде мальчика: все ей казалось неудобным, особенно штаны. Да и берет с пером, под которым спрятали косу, мешал и был тяжелым. Милуш хотел прибыть в Хстов инкогнито, а не в карете с гербом, и отцу посоветовал не показываться со Спаской на людях: мужчина с маленькой девочкой бросается прохожим в глаза, запоминается. До этого отец не брал ее с собой в Хстов, она жила в замке под присмотром бабы Павы.

И все в хстовских землях казалось Спаске чужим: и люди, и дома, и еда, и унылые картины вдоль тракта. В трактирах напротив входа на полках стояли лики чудотворов, а входящие кланялись им с искренним почтением. Отец велел Спаске и Славушу кланяться тоже, сам же ни разу даже не кивнул головой в сторону ликов.

– А почему тебе можно на них наплевать, а нам нельзя? – спросил возмущенный Славуш.

– Потому что меня здесь и так все знают. Я часто езжу в Хстов, все привыкли.

Милуш, желая сохранить инкогнито, кланялся ликам тоже, но с таким лицом, что лучше бы он этого не делал.

Хорошая еда в трактирах стоила очень дорого, да и не везде можно было заказать баранины или козлятины, на обед довольствовались одним утенком на четверых. Каши и хлеб, как и везде, считались роскошью – подавали в основном овощи, и хорошо если сладкую репу, чаще – безвкусную плохо почищенную брюкву, иногда с гнильцой. Похлебки варили из соленого щавеля пополам с крапивой, для сытности добавляя яйцо – только тем, кто мог за яйцо заплатить. Рыбы не было вообще, но кое-где продавали раков.

– Перевелась рыба. Реки здесь гниют, рыба дохнет. Если что-то и ловят, то отправляют в Хстов, – объяснял отец Спаске и Славушу, который тоже ехал в Хстов в первый раз. – И здесь еще не так плохо, Выморочные земли близко, Лодна. Дальше к югу хуже: и крыс едят, и лягушек, вместо брюквы – сурепка, вместо щавеля – мокрица. Хлеб пекут пополам со мхом, но и это к праздникам.

После таких рассказов Спаска ожидала увидеть нищий Хстов: покосившиеся стены, торфяные хижины на сваях, как в деревнях, и гати вместо каменных мостовых…

Город Храма появился на горизонте в полдень, Спаска даже протерла глаза: уж не видение ли это? Даже хрустальный дворец мерк и терялся рядом с белокаменными громадами крепостных стен, не поднимался так высоко, как башенки замков и дворцов хстовской знати, даже в свете солнца не горели так ярко его островерхие крыши, как золотые купола хстовских храмов.

– Вот он, город Храма… – Отец сказал это тихо и указал вперед, а глаза его сделались вдруг печальными. И Спаска кожей ощутила его любовь к этому городу, его тоску и боль. И сила, стоявшая за его спиной, всколыхнулась, напряглась, надавила на плечи…

Милуш же взглянул на приближавшийся город с ненавистью, даже скрипнул зубами.

Да, Волгород рядом с Хстовом был мелкой крепостицей, каких на подходе к городу Спаска увидела пять или шесть: город был окружен тремя кольцами крепостей.

– Это лавры, – пояснил отец. – Там живут мнихи, которые ничего не делают, только любят чудотворов.

– А что же они едят, если ничего не делают? – спросила Спаска.

– На них работает довольно трудников, чтобы они ни в чем не нуждались. Дело-то серьезное – это тебе не землю плугом ковырять…

Отец шутил, даже улыбался, а сила за его спиной не унималась, подрагивала от напряжения. Ненависть – оборотная сторона любви, – вот как называлась эта сила. Только Милуш обращал ее на Хстов, а отец – гораздо дальше, за границу миров.

На въезде в город тракт был забит телегами, кибитками, каретами, пешими людьми; стража на воротах принимала плату за въезд и за вход, отчего на мосту создавалась толчея. Возницы карет сердито кричали на хозяев телег и повозок, разгоняя их в стороны, но пробиться к воротам с моста все равно быстро не могли.

Отец сказал Славушу, что торопиться некуда, а тот был не прочь покричать и потолкаться с другими возчиками. Ему нравилось быть возницей, он как будто пробовал себя в новой, совсем несвойственной ему роли: любимый ученик Милуша, Славуш слыл книгочеем и крючкотвором, говорил, писал и читал на четырех языках, делал успехи в естествознании. Но, видно, мальчишеская его натура хотела большего, чем протирать штаны и налокотники в книгохранилище замка и обучать чистописанию маленьких девочек.

В дороге отец иногда сажал Спаску поближе к Славушу и заставлял его говорить с ней на разных языках. Спаске это нравилось, а Славушу быстро надоедало.

– У него особые способности к языкам, он говорит на каждом, как на родном, – пояснял отец. – Я еще ни разу не видел, чтобы здесь кто-то мог так чисто говорить на языке чудотворов.

– Змай, я не знаю, как говорят сами чудотворы, я слышал этот язык только от тебя. Мог бы и сам поучить Спаску языкам, а я бы лошадьми правил… – солидным баском ворчал Славуш.

– Мне есть чему ее поучить и кроме языков… – отвечал отец, но ничему учить Спаску не спешил.

Пробившись через ворота, они проехали через весь город. Отец показывал Спаске и Славушу улицы и площади, царский дворец и, конечно, главный храм Млчаны: храм Чудотвора-Спасителя.

– А кого он спас? – по наивности спросила Спаска.

– Долго объяснять, – ответил ей Славуш. – Это один из основных догматов Храма: чудотвор Айда Очен преградил путь восьмиглавому Змею, который считается у них воплощением Зла. Появление Змея знаменовало собой конец мира, он летел к Хстову, чтобы сровнять с землей Храм, и был уже у самых ворот города, но тут с неба на крылатой колеснице, озаренный сиянием солнечных камней, спустился Чудотвор-Спаситель. Он сражался со Змеем двенадцать дней и двенадцать ночей, но не мог его победить. На тринадцатый день он спросил Змея, что́ дает ему силу, и тот ответил: зло в людских душах. И тогда Айда Очен собрал все зло, что накопилось в людях, и Змей в испуге бежал обратно в Кромешную, но Айда Очен не выдержал взятой на себя тяжести, рухнул на землю и разбился о камни. Душа его, отягощенная Злом, не могла подняться в солнечный мир Добра, но на четырнадцатый день, когда люди плакали и прощались со своим спасителем, сам Предвечный раздвинул тучи над Хстовом, простер свою длань к чудотвору и забрал его к себе.

– На самом деле, – добавил отец, – эта история гораздо сложней и правдоподобней, сын-Ивич просто не читал канонических текстов так называемых Свидетелей Айды Очена. То, что он рассказал, – байка для простолюдинов, упрощенная, так сказать, версия… Люди мыслящие – а среди храмовников попадаются и такие – склонны рассматривать Свидения как аллегорию и дают им различные толкования. Текстов Свидений всего семь, хотя Свидетелей было больше. Право, не могли же семь человек придумать одно и то же!

– Да, по странному стечению обстоятельств, в Лицце об этом стало известно только через пятьдесят лет после гибели Айды Очена, – добавил Милуш, кривя рот. – Вероятно, Свидетелей что-то сильно задержало в пути. Но как только Стоящий Свыше услышал об этом, он тут же перенес свою резиденцию в Хстов и отстроил здесь храм Чудотвора-Спасителя. С тех пор Хстов называют городом Храма. И именно тогда Сретенье и Восхождение стали главными храмовыми праздниками. Сретенье празднуют семнадцатого февраля, а Восхождение – третьего марта.

Спаске объяснения показались слишком сложными, да она и не очень к ним прислушивалась: снова, как при появлении на горизонте города Храма, сила за плечами отца заворочалась, выпустила острые когти, впилась в его плечи.

…Мерзлая земля с трудом подается под ударами тяжелой холодной кирки (вкус смерти на губах), неохотно раскрывает свою бесстыжую черноту. Все глубже и глубже яма, все грязнее снег вокруг. Мертвый человек с узким лицом на дне ямы… Комья тронутой инеем земли падают на его серые губы.

…Горит в огне крылатая колесница, один за одним вспыхивают увившие ее бумажные цветы, чернеют и съеживаются крылья деревянного коня. И горит привязанный к колеснице человек (вкус горелого мяса), и беззвучно дрожит воздух от его крика, трогая змеиную кожу…

– Не надо, не смотри… – Отец положил руку Спаске на плечо.

Перед царским дворцом Спаска не удержалась и во весь голос закричала:

– Смотрите, смотрите! Прозрачные окна!

Почему-то прозрачные окна казались ей самым настоящим чудом. Ни в Волгороде, ни в замке Милуша таких не было – иногда в центр мозаики, между обычных стекол, вставляли маленький кусочек толстого прозрачного стекла, чтобы можно было заглянуть в него и увидеть, что происходит за окном, но чтобы целое окно было закрыто одним огромным прозрачным стеклом?

Народ на улицах Хстова встречался разношерстный, Спаска никогда не видела ни столь богатых нарядов, ни таких жалких лохмотьев. На площади у входа в храм Чудотвора-Спасителя толпились калеки и нищие: в рванье, покрытые язвами, с гноем на глазах и обветренными губами, они тянули руки к входившим в храм, и даже из кибитки Спаска почуяла, какой от них исходит отвратительный запах.

Милуш морщил лицо и отводил глаза, отец же, напротив, с любопытством разглядывал толпу попрошаек, которая тянулась к кибитке, – кто-то даже пытался ухватить лошадей за повод, увидев, что Славуш не спешит отогнать нищих кнутом, как это делали другие возницы.

– Змай, у нас же есть деньги. – Славуш оглянулся и посмотрел на отца. – Давай дадим им хоть немножко…

– С ума сошел? – Отец присвистнул и постучал кулаком по лбу. – Во-первых, они нас просто разорвут, как только увидят деньги. А во-вторых, нищенство – едва ли не самое доходное дело в Хстове… Знаешь, сколько стоит вот такой шрам, как у старика на ступеньках? Дороже, чем мой плащ с горностаем.

Кто-то из нищих таки ухватил коня за узду, и тогда отец поднялся, забрал у Славуша кнут и свистнул: кони, хоть и привыкшие к нему, перепугались, и кнут не понадобился – они рванулись вперед, не слушаясь поводьев, и толпа отхлынула в стороны.

На улицах поуже людей было меньше, и среди них попадались как добропорядочные домохозяйки и мастеровые, так и сомнительные личности разбойничьего вида. Отец оставил лошадь и кибитку на каком-то грязном постоялом дворе, и дальше пошли пешком: сначала каменная мостовая сменилась деревянной, а потом под ногами и вовсе зачавкала грязь. Улочки сузились так, что Спаска, раскинув руки, доставала до обеих стен по их сторонам. В замке никто не выливал помои прямо под ноги, для этого были прорыты сточные канавы, здесь же нестерпимо воняло нечистотами и тухлятиной.

Однажды их даже попытались ограбить – наверное, не сразу разглядели отца и Чернокнижника за спиной Славуша, который шел впереди. Отец только потянулся к ножу на поясе, как незадачливые разбойники бросились бежать.

А потом узкая улочка внезапно вышла на маленькую площадь, посреди которой стоял небольшой храм.

– Вот тут и переночуем. – Отец кивнул на трактир по другую сторону площади, под вывеской: «Пескарь и ерш». – Когда-то это место называлось площадью Большой Рыбы, а теперь это площадь Восхождения, по названию храма. Кстати, трактир – недешевое место, с отличной кухней, богатыми традициями и без клопов. И постояльцев не много.

Спаска тогда еще не знала, что кроме древесных клопов бывают еще и постельные, в замке водились только тараканы, в деревне же и о тараканах не слышали.

Хозяйкой трактира оказалась женщина, которую тоже «что-то связывало» с отцом: невысокая, рыхлая и белокожая, с водянистыми глазами, она тем не менее была очень живой, говорливой и обаятельной; ее юбки шелестели и колыхались в такт ее движениям, она тяжело и грациозно порхала по трактиру, к удивлению Спаски ничего не задевая юбками на своем пути. Ее звали тетушка Любица.

– Ах, какой хорошенький мальчик! – Хозяйка всплеснула руками при виде Спаски. – Ну прямо белокрылый чудотвор!

– У чудотворов нет крыльев. – Отец, никого не стесняясь, чмокнул хозяйку в щеку. – К тому же это не мальчик, а девочка. Говорю по секрету, но кто-то же должен помочь ей вымыться и переодеться с дороги.

Отец никак не мог взять в толк, что Спаске не нужно в этом помогать, что она не настоящая царевна, а только иногда притворяется ею.

Кроме них, постояльцев в трактире не было, и понятно почему – наверное, в бедной хстовской земле так обедал только Стоящий Свыше: отварные судачки по-дертски, запеченный свиной окорок, верченая индейка, сухие копченые колбаски из конины, нарезанная тончайшими ломтиками тушеная капуста со сливочным маслом и истекавшие медом пряные сласти, которых Спаска никогда не пробовала и не запомнила их странных южных названий (а хозяйка во время обеда расхваливала свои блюда на все лады). И, конечно, вино, которое понравилось даже Милушу, а он в этом был очень и очень привередлив, в отличие от отца.

Чистые комнаты наверху были небольшими, но уютными. Отец и Милуш сразу же после обеда куда-то ушли, наказав Славушу присматривать за Спаской, и она приготовилась к тому, что тот начнет учить ее языку чудотворов, но, оказывается, у Славуша были другие планы. Он помаялся в четырех стенах с часок, и его потянуло в город – незнакомый, загадочный и опасный. Наверное, бросить Спаску на хозяйку трактира, которая верила в белокрылых чудотворов, Славуш не решился.

– Слушай, Спаска… Я тут хочу пройтись немного… – Он сунул голову к ней в комнату, и сразу стало ясно, что у него на уме. – Ты не очень устала?

– Нет, – ответила она и начала натягивать на голову берет, пряча косу.

Славуш надеялся на ее отказ, поэтому поморщился. Спаске же тогда не пришло в голову, что учитель ее слишком молод, чтобы в одиночку разгуливать по незнакомому городу.

Он хотел посмотреть на храм изнутри, взглянуть, как люди поклоняются чудотворам (о чем и рассказал Спаске по дороге). Храм на площади Восхождения был заперт, и они отправились искать тот, что будет открыт. А это не составляло труда, потому что в Хстове храмы стояли на каждом углу, да еще и поднимались высоко над домами и были видны издали.

– А если там будет гореть солнечный камень? – спросила Спаска.

– Мы сначала осторожно заглянем и только потом войдем. Не могут же солнечные камни гореть там все время, и днем и ночью.

Открытый храм нашелся очень быстро, но в нем горел солнечный камень. То же самое было и во втором, и в третьем. Славуш одной рукой крепко держал Спаску за руку, а другой – рукоять ножа на поясе. Но никто не спешил на них нападать. Они отошли довольно далеко от трактира (и Спаска подозревала, что заблудились в узких проулках Хстова), когда им наконец повезло: в большом храме недалеко от постоялых дворов солнечный камень не горел. Там собралось много людей, и, похоже, не хстовичей, а приезжих, и никто не обратил внимания на Спаску и Славуша.

На это стоило посмотреть. Нет, не роспись стен (в которой Спаска ничего не смыслила), не золото, не лики чудотворов, не обилие света и блеска потрясли ее: она почувствовала широкий, мощный поток силы, который уходит за границу миров. Из каждого человека выливался скудный ее ручеек, но людей было очень много, и ручейки соединялись в реку. Реку любви…

К ликам в золотых окладах люди обращали самые чистые, самые светлые свои помыслы, свои несбыточные надежды и наивные детские мечты. Многие стояли на коленях, и от них ручейки силы утекали быстрей, чем от остальных. И лица, лица их были одухотворенными, глаза – широко открытыми, люди не лгали здесь самим себе, они были искренни, доверчивы и… беззащитны.

Славуш замер, глядя на это зрелище, у него даже приоткрылся рот. И Спаске показалось, что он хочет задержать поток силы, утекавшей в другой, чужой мир. Может быть, что-то ему и удалось, какую-то каплю он и удержал, но остановить поток, конечно, не сумел. Лицо его побледнело, взгляд остановился и сделался бессмысленным. Они стояли возле самого входа, и кто-то толкнул Славуша, загородившего дверь, но он даже не заметил.

Трое Надзирающих пели монотонную песню (если песней можно было назвать бормотание нараспев), но это был лиццкий язык, и Спаска разобрала только два или три слова. Песня становилась все громче, лица людей светлели, дыхание их учащалось, у некоторых по щекам ползли слезы, а потом, на вершине всеобщего счастья, над толпой загорелся солнечный камень…

Спаска не вскрикнула только потому, что сначала он горел очень тускло. Но свет его делался ярче, а Славуш его не замечал, увлеченный борьбой с рекой любви! Она отпрянула к двери, потянув его за руку, но кто-то загородил им дорогу, очарованный желтыми лучами, и Спаска почувствовала себя в ловушке.

Как объяснить, что такое ядовитый желтый луч для колдуна? Нет на свете таких слов. Он ранит в самое сердце, он парализует волю, он причиняет боль, но не осязаемую, а осознаваемую, словно больно делается мыслям в голове. Он убивает не сразу, воспоминания о нем долго мучают разум и тело. Разум – невозможностью думать, тело – судорогами и обмороками.

Хорошо, что Славуш быстро пришел в себя – в одну секунду, словно и не стоял только что истуканом. Он накрыл Спаску собой, как плащом, обхватил обеими руками, прижал к себе, с силой проталкиваясь сквозь толпу у входа. Он ведь тоже был колдуном, его тоже убивали желтые лучи! Но Спаска чувствовала, знала: в тот миг он думал только о ней, он вообще за себя не боялся! Он спасал ее, а не себя!

Они вывалились на улицу, но, не доверяя стенам и окнам храма, Славуш тащил Спаску через площадь, пока не свернул на узкую улицу. И только там остановился и перевел дыхание.

– Спаска, ты как? – Он был испуган, у него дрожал подбородок, а в глазах появились слезы. Его солнечный камень обжег сильней…

– Ничего… – Она шевельнулась. Камень ведь горел очень тускло. – А ты?

– И я ничего… Нам надо будет обязательно выйти в межмирье. Ты точно хорошо себя чувствуешь?

Спаска еще ощущала жжение желтых лучей, еще не оправилась вполне от их прикосновения (к мыслям?).

– Прости. Я… я просто не сразу заметил, я… я…

Спаска хотела сказать, чтобы он не оправдывался.

– Мы выйдем в межмирье, и все пройдет, – сказала она.

– Да, конечно, – рассеянно кивнул он.

А через пять минут Славуш уже вовсю проклинал Надзирающих и чудотворов.

– Это самый подлый обман, какой только можно придумать! – Он говорил с горечью и сжимал кулаки. – Это величайшая гнусность, на которую способен человек!

– Они не люди, – угрюмо поправила Спаска. – Они чудотворы.

– Чудотворы тоже люди. И добрые духи люди. Спроси у своего отца, он тебе расскажет.

Спаска сначала хотела спросить, откуда об этом знает отец, но вдруг осеклась.

– Дядя Змай мне вовсе не отец… – тихо сказала она. Вдруг Славуш расскажет об этом кому-нибудь и слух дойдет до человека по имени Прата Сребрян?

– Да брось, – Славуш усмехнулся, – меня-то не обманешь. Не бойся, я никому об этом не говорил.

Спаска промолчала, а он через минуту снова сжимал кулаки и шипел себе под нос:

– Я… если бы я мог… Я бы убил их всех, всех! Люди не глупые, нет. Они доверчивые. И нет ничего на свете гнусней, чем пользоваться чужой доверчивостью!

– Они слабые. – Спаска пожала плечами. – Милуш так говорит. Они хотят исполнения желаний без приложения усилий. Они хотят, чтобы кто-то вместо них исполнял их желания.

– Да, Милуш, конечно, прав. Но… кто виноват сильней: тот, кто забыл запереть дверь, или тот, кто, воспользовавшись незапертой дверью, обворовал дом? Первого можно не жалеть, но второго надо судить. И, честное слово, настанет день, когда чудотворы за это ответят! Клянусь, я сделаю все, чтобы они за это ответили!

Он чуть не плакал. Он испытывал настоящую боль: Спаска всегда отличала правду от лжи и искренность от притворства.

Приближался вечер, а в Хстове как-то очень рано начались сумерки. Может быть, от того, что сгустились тучи и пошел дождь, а может, из-за высоких стен на дно узких улиц попада́ло меньше света. И людей на улицах встречалось все меньше и меньше – тут рано вставали и рано ложились.

На улице пошире и посветлей, куда они вышли в поисках трактира (а Спаска была права, Славуш не знал, куда идти), неожиданно оказалось много людей и много освещенных окон – это были в основном кабаки и трактиры, в которых толпился народ. Спаска раскрыв рот смотрела на разноцветные блики, которые мозаичные окна бросали на мостовую. Славуш же еще не пришел в себя после увиденного в храме, как на него свалилось новое потрясение.

Какая-то девочка, может быть чуть-чуть постарше Спаски, очень худенькая и длинноногая, ухватила его за руку и весело ему подмигнула. На ней было множество юбок, не меньше семи, и кофточка с лифом на шнуровке, как у взрослых, но ни юбки, ни подложенное под лиф тряпье не помогли скрыть ее худобу. Юбки были ей коротковаты, открывая косолапые ступни.

– Тебе чего? – спросил Славуш, грустно улыбаясь.

Девчонка тоже улыбнулась ему во весь рот.

– Пойдем! Совсем недорого! Всего два грана!

– Чего? – не понял Славуш.

– Два грана за всю ночь! Никто так дешево не даст, только я.

– Я ничего не понимаю. Тебе нужно два грана или ты хочешь мне их дать?

Спаска почему-то сразу поняла, что нужно девочке, и дернула Славуша за руку:

– Славуш, она хочет, чтобы ты ее любил и дал за это денег.

– Как это «любил»?

– Как муж любит жену, только за деньги.

До него не сразу дошел смысл ее слов, а когда он наконец сообразил, о чем идет речь, то покраснел и едва не бегом бросился прочь с этой улицы, увлекая Спаску за собой. Впрочем, смущение его длилось недолго.

– Она же дитя! Ей же не больше десяти лет! – бормотал он себе под нос. – Надо вернуться. Надо дать ей хоть немного денег, чтобы она больше не торговала собой. Какой ужас, Спаска, какой это ужас! Я даже представить себе не мог! Давай вернемся!

Спаска пожала плечами: она не видела проку в том, чтобы дать этой девочке денег – ведь рано или поздно они кончатся. Тогда она еще не понимала, что Славуш – наивный мальчик, который в жизни не видел ничего, кроме богатого поместья родителей и замка Сизого Нетопыря. В своих предчувствиях она тогда тоже еще не разбиралась, это пришло потом.

И они вернулись на многолюдную улицу, только теперь Спаска заметила, что в свете мозаичных окон стоит не одна такая девочка. И девочки, и женщины, и совсем старухи смотрели на молоденького Славуша хитрыми и алчными глазами, придвигались к свету, расправляли плечи, приоткрывали губы и, словно переминаясь с ноги на ногу, поводили бедрами.

Славуш не смотрел по сторонам, решительно направляясь к девочке, и та, завидев его, довольно и плотоядно улыбнулась.

– Вот, возьми. – Он достал из-за пазухи кошелек и начал выковыривать оттуда серебряные монеты. – Возьми и иди домой.

У девчонки раскрылся рот, но она не растерялась, выхватывая монеты у Славуша из рук.

– Бери, бери. – Славуш грустно улыбался. – Тебе надолго хватит. Только не приходи больше сюда, слышишь?

Услышав звон серебра, в их сторону головы повернула вся улица. И еще одна девчонка, чуть постарше, выскочила к ним из темноты:

– А мне? Почему ты ей дал, а мне нет?

Славуш посмотрел на нее растерянно и, вздохнув, снова полез в кошелек. Спаска знала, что его умершие родители были богаты и он тратит свои деньги, но все равно испугалась: на это серебро какая-нибудь деревенская семья целый год могла жить безбедно.

– И мне! И мне! – Сзади в плащ Славуша вцепилась еще одна.

– И мне!

– И мне!

Не прошло и минуты, как Славуш и Спаска оказались окруженными толпой продажных женщин самых разных возрастов, от девочек до старух. Из толпы тянулись тонкие цепкие руки, смотрели жалобно-злобные глаза, хищные глаза, словно женщины потеряли разум при виде денег. И те, кто не мог дотянуться до Славуша, хватали за волосы тех, кто стоял впереди, надеясь оттащить их назад. И за их визгом и криками было уже не разобрать слов: «И мне! И мне!»

Руки с длинными грязными ногтями рвали в стороны плащ Славуша, впивались в рукава рубахи (и тонкая ткань трещала, на глазах превращаясь в лохмотья), щипались и царапались. Кто-то сдернул с головы Спаски берет, и толпа уже не видела, что она чужая здесь, кто-то вцепился ей в волосы, а потом сдернул плащ с плеч (лопнула веревочка, больно впившаяся в шею), цепкие сильные пальцы дергали Спаску в разные стороны, оставляя на теле синяки и царапины. Руки и хищные оскаленные лица были со всех сторон, и Славуш кричал:

– Оставьте меня! Разойдитесь! Что же вы творите!

Но никто не слушал его. И, наверное, толпа разорвала бы их на клочки, если бы Славуш не догадался зачерпнуть из кошелька горсть серебра и не швырнул его в сторону, над головами обезумевших женщин. Услышав звон монет, рассыпавшихся по мостовой, они кинулись от Славуша назад, и теперь больше повезло тем, кто стоял с краю, – они падали на четвереньки, разбивая колени, и хватали, хватали серебро, запихивая за щеки, и дрались, и визжали, и давили друг друга.

Трое мужчин, вышедших из трактира, молча и с улыбками наблюдали за происходящим – их позабавил и Славуш, и дравшиеся женщины. Наверное, более всего Спаску удивили эти трое, не поспешившие Славушу на помощь.

А тот, подхватив Спаску за руку, растолкал в стороны не столь расторопных попрошаек и бросился бежать. И бежали они долго, задыхаясь, сворачивая в какие-то узкие проулки, где оскальзывались на помоях, и через подворотни, и через площади, мощенные камнем. И, конечно, бежать смысла не было, но Спаска чувствовала, что Славуш плачет, не хочет ей этого показать и не может успокоиться.

Они добрались до трактира «Пескарь и ерш» поздней ночью, расспросив дорогу у случайного одинокого прохожего: оборванные, в крови и синяках, уставшие и напуганные.

И отец, и Милуш поднялись им навстречу – конечно, они не спали, и, судя по всему, сильно волновались. Милуш сердито хмурил брови, отец же (Спаска видела) сначала хотел ударить Славуша, но потом передумал и сказал, устало вздохнув:

– Я бы тебя вздул, но толку от этого все равно не будет. Мы искали вас по всему городу. Чем ты думал, мне интересно, когда брал девочку с собой?

Он опустился обратно на стул, и Спаска увидела, как ему было страшно еще несколько минут назад, и как этот страх медленно выпускает его из своих лап, как уходит отчаянье, такое напряженное, что в сердце не остается сил для радости. Любовь – это боль и страх…

Отец не умел сердиться долго. Он, наверное, вообще никогда не сердился, только делал вид. И через час, умытые и переодетые, Спаска и Славуш сидели за поздним ужином, и Славуш с горечью рассказывал отцу об их приключениях.

– А я тебя предупреждал, – пожал плечами отец, – еще на площади Чудотвора-Спасителя, где толкутся попрошайки.

– Понимаешь… – Славуш задумался. – Мои родители оставили мне много денег… И сдается мне, что цена моего богатства – бедность этих попрошаек. Я… чувствую себя в долгу перед ними. Но, Змай, я никогда не видел таких лиц! Не лица – оскаленные звериные морды! Словно они и не люди вовсе!

– Ты еще не видел, как толпа подбрасывает ветки в костер, на котором жгут колдуна, как радуется его воплям. Люди – они как дети… – Последние слова отец выговорил с горечью, сквозь зубы.

– Хороши же дети, бросающие ветки в костер… – пробормотал Славуш.

– А ты люби их такими, какие они есть. Они ведь не хороши и не плохи. Они такие, какими их делает жизнь и мы с тобой. Мы с тобой, Милуш – все, кому дано больше других, стоящие свыше, – мы отвечаем за них.

– Здесь, в Хстове?

– И здесь, и везде. И даже в мире духов.

19 мая 427 года от н.э.с. Утро

– Вам жаль людей Исподнего мира? – вкрадчиво спросил Инда.

– Это сытые барышни жалеют бездомных котят. Мне сорок пять лет, я не восторженный юноша. Я лишь отдаю себе отчет в том, к каким последствиям приведет наша безжалостность.

– И каким же? – Инда сузил глаза. Скажет или не скажет о сокращении потребления энергии?

– Рухнет свод.

Ничего себе! Этих слов Инда не ожидал. Может быть, Красен знает о расчете сказочника?

– Из чего вы делаете такой вывод?

– Я не доктор прикладного мистицизма, я в некотором роде политик, а скорее – дипломат. Но знаком с энергетической моделью двух миров. Мы всегда предполагали, что энергия Исподнего мира будет течь к нам бесконечно. А она может вовсе иссякнуть, если Храм потеряет власть.

Нет, расчет сказочника ни при чем. У политика свой взгляд.

– А это возможно?

– Это один из исходов сложившейся ситуации в Млчане, и не только там. Насколько мне известно, в других государствах ситуация не лучше, но город Храма все же Хстов, и падение Храма в Млчане потащит за собой каскад переворотов.

– Перевороты не происходят сами по себе, им нужны организаторы. – Инда поморщился.

– Не возьмусь говорить о других государствах, но в Млчане есть силы, способные организовать переворот. Светская власть. Государь. Однако вероятность этого пока что невысока. Гораздо выше другая вероятность: Храм выйдет из-под нашего контроля и начнет диктовать нам условия.

– Они знают о своде? – удивился Инда. Час от часу не легче… Потеря власти над Исподним миром – это было бы очень некстати.

– Нет, среди храмовников мало образованных людей. Но… они же чуют! Они чуют, что наша власть шатается. Храм – реальная политическая сила, в его руках деньги, земли, оружие, гвардия. Какой ему резон оставаться нашей марионеткой?

– Пятьсот лет подряд их устраивало такое положение вещей…

– Пятьсот лет подряд наши интересы полностью совпадали. Даже когда тридцать лет назад мы отдали распоряжение не уничтожать колдунов, Храм и тогда с нами согласился. Падение Цитадели резко ухудшило климат, примерно тогда же рухнула Тива, древнейший город Исподнего мира, и тоже не без помощи чудотворов. Тива не была оплотом колдунов в том же смысле, что Цитадель, но строила свое благополучие на вызовах дождей; колдунов при падении Тивы погибло немало. Мы тогда не имели четкой энергетической модели двух миров, мы не могли предположить, что это вызовет столь серьезные изменения климата. А сейчас только чокнутые фанатики не видят, что солнце в мир несут колдуны, а не чудотворы. Обманывать народ становится все трудней и трудней, храмовников это беспокоит, они не хотят новой Цитадели, потому что она подорвет власть Храма: и его авторитет, и его экономику. Мелиорация уже сейчас кое-где обходится лаврам так дорого, что не обеспечивает простого воспроизводства – работников на поле требуется больше, чем это поле может прокормить. Если колдуны уйдут с земель Храма на земли новой Цитадели, станет еще хуже. У Храма другие планы: колдуны превратились в ходовой и дорогостоящий товар.

– Вот как? – Инда поднял брови. – В таком случае зачем нам новая Цитадель?

– Не сравнивайте положение мрачунов в наших тюрьмах с положением невольников в Исподнем мире. Колдун стоит дорого, а потому его владелец стремится как можно быстрей окупить вложенное в него золото. Организм колдуна быстро изнашивается, они рано умирают, оставляют нездоровое потомство – это решение проблемы в краткосрочном периоде, а мы ведь не хотим повторить прежних ошибок. Наши врачи разработали что-то вроде инструкции по рациональному использованию колдунов в лаврах, но Храм плевал на наши инструкции.

– И давно Храм плюет на наши инструкции?

– Я бы сказал, что все началось пять лет назад, из-за праздника четырех четверок. После того, как третьего марта четыреста двадцать второго года мы сели за стол переговоров с Чернокнижником. Вот тогда Храм почуял нашу слабину.

1–2 марта 422 года от н.э.с. Исподний мир

До конца испытательного срока оставалось пять дней, и глупо было отказываться от службы, слишком глупо! Волчок еще и гвардейцем не был, а уже купил и золотое обережье, и непромокаемый плащ, подбитый мехом, и три пары сапог, носил теперь тонкое белье, привык есть мясо и пить хорошее вино. Заливной лужок осушили, затон расчистили, купили корову – отец мог гордиться младшим сыном, а братья – благодарить за него Предвечного. И Волчок пил горькую, только чтобы не думать о том, что за выбор предстоит ему через пять дней.

В полночь заканчивалась вахта, оставалось всего три часа до вожделенного кабака, когда Волчка отправили на последний ярус башни Правосудия, поднести короб с гвоздями, – он просто подвернулся под руку Надзирающему во дворе казарм. Короб оказался тяжелым, а лезть было высоко. Внизу башни лестница была широкая, с крепкими перилами, ближе к середине – узкая, без перил (даже голова кружилась), а потом и вовсе – приставная деревянная. Вот там Волчок намучился с коробом и вылез наверх изрядно запыхавшись.

Уже стемнело, но на верхнем ярусе башни было светло как днем. Волчок удивился – снизу света он не видел и даже подумал, зачем там гвозди, в такой темноте. Поэтому сначала заметил деревянные щиты, закрывавшие узкие окна, а уже потом – все остальное.

Короб с гвоздями грохнулся на пол, придавив ногу… Под потолком верхнего яруса горел солнечный камень. Такой же, как зажигали в храмах, только без оправы из мозаичного стекла и золотого оклада. Просто камень, подвешенный на волосатой пеньковой веревке. А в его лучах четверо столяров под руководством Надзирающего натягивали белое вощеное полотно на тонкий деревянный каркас – крылья колесницы Айды Очена.

– Наконец-то гвозди пожаловали! – оглянулся Надзирающий. – Чего на пол-то бросил? Поднимай, на верстак ставь.

Волчок нагнулся, не глядя под ноги, – на колесницу всходил капитан гвардейцев, одетый в платье Чудотвора-Спасителя.

– Стойки можно и повыше, – примерившись, сказал капитан. – Неудобно управлять, когда низко.

Он раскинул руки в стороны, словно обнимая всех вокруг, и Волчок увидел тонкие стальные прутья, торчавшие по обеим сторонам колесницы, за которые капитан держался. Один из столяров полез под колесницу и снизу ударил по пруту молотком.

– Хватит или еще поднять? – спросил он.

– Еще немного, – ответил капитан.

– Ну что стоишь-то? – Надзирающий съездил Волчку по затылку. – Уснул, что ли?

Тот поставил короб на верстак и собирался спускаться вниз, когда его окликнул капитан:

– Волче Желтый Линь?

– Я! – ответил Волчок.

– Ты расторопный малый. Спустишься вниз, скажи кастеляну, что я велел выдать тебе бутылку храбрости!

– Во имя Добра! – кисло ответил Волчок. И дурак бы догадался, что бутылку храбрости капитан дает, чтобы Волчок не болтал лишнего, – от одного стакана-то память иногда отшибает, а от целой бутылки и вовсе ум потерять можно.

Он спустился с приставной лестницы и присел на узкие каменные ступени, обхватив голову руками. Наверное, глупо было расстраиваться из-за такой ерунды (не мальчик ведь, почти гвардеец), но что-то разбилось внутри со звоном и острыми осколками оцарапало душу – верней, остатки того, что некогда называлось душой.

Через три часа с бутылкой храбрости за пазухой Волчок уже входил в кабак – только на этот раз не туда, где обычно пили гвардейцы, а на окраине города возле Мельничного ручья, напротив храма Восхождения. Назывался кабачок «Семь козлов», за что Волчок отдал предпочтение именно ему, а не чистенькому трактиру «Пескарь и ерш».

Не успев войти, он потребовал кружку хлебного вина и выпил ее залпом, у входа, – и теперь блаженный хмель постепенно туманил глаза и размягчал мысли. Волчок подумал было, не глотнуть ли ему немного храбрости – и тогда сегодняшний день совсем уйдет в небытие, – но неожиданно приметил в кабаке еще одного посетителя, лицо которого показалось странно знакомым.

– Змай, налить тебе еще? – нарочито громко спросил хозяин, глядя не на своего гостя, а на Волчка. Кого хотел обмануть? Почти гвардейца Храма Добра? Перед гостем не было пустой кружки, он ничего не пил, а сидел просто так. Зачем сидеть в кабаке просто так?

Волчок, пошатнувшись, шагнул к столу гостя и тут вспомнил, где его видел, – год назад, на празднике Восхождения! Такое прозвище трудно не запомнить.

Воспоминания о том дне резанули по сердцу ржавой пилой, Волчок плюхнулся на скамейку напротив Змая и потребовал еще одну кружку хлебного вина.

– И товарищу моему, Змаю, тоже налей! Я заплачу́.

Хозяин осторожно спрятал улыбку в бороде, а Змай расхохотался.

– Что смеешься? Над гвардией Храма смеешься? – полез в бутылку Волчок.

Змай перестал хохотать.

– Над пацаном семнадцатилетним смеюсь. Уж больно грозен и щедр. Я тебя, щенка вислоухого, помню – как ты слезы лил, глядя на колесницу Айды Очена. С тремя медяками за душой. Разбогател, значит?

Хозяин поставил на стол кружки, и Волчок не ответил, присосавшись к спасительному вину. А потом, утерев рот рукавом, сказал:

– Ты тоже слезы лил. Мне-то, щенку вислоухому, простительно, а тебе?

– О, и поумнел заодно. – Змай усмехнулся и повернулся к хозяину: – Ты, Зорич, записывай, что нам гвардия Храма говорит. Непростительно, значит, слезы лить, глядя на колесницу Чудотвора-Спасителя.

То ли хлебное вино сделало свое дело, то ли воспоминания о том счастливом дне так размягчили сердце, но Волчок вдруг ответил:

– Я еще не гвардеец. И, может, гвардейцем никогда не буду…

– Ты же хотел за Добро постоять? Вот и стой, раз хотел.

– Я не так хотел… – всхлипнул Волчок. – Не так!

Всё не так!

Нищая деревенька посреди болот, жалкие огородики, дома из торфяных кирпичей на сваях – что там брать? Какие подати? Именем Добра… Бабий вой над болотом, три козы, привязанных к телеге, полной брюквы. Два воза сена – зачем в деревне сено, если забрали коз? И мутнеющие глаза паренька, заступившего дорогу гвардейцам, – единственного, кто осмелился выйти против десятка сабель с топором. И кровь на его лице, хлынувшая из рассеченного темени.

Попрошайки в очереди – желающих заплатить гвардейцам за место у храма Чудотвора-Спасителя много. Тут же можно купить и лохмотья, подобающие доходному ремеслу; язвы и шрамы стоят дороже. В цене и младенцы, особенно в язвах: десяток ожогов на личике и ручках (именем Добра) – и можно поднимать цену вдвое. Бедняков среди попрошаек нет, бедняки несут сюда детей и за ними обычно не возвращаются.

Кровь на стенах подвала башни Правосудия. Кровь и клочья кожи. Запах паленой плоти от остывающих жаровен. И крики за стеной: редко жалобные – чаще истошные, хриплые. Мягкое девичье тело в руках, податливое, как теплый воск, еще не изуродованное, но уже измученное. И бесстыдно разверстое лоно, и гогот за спиной, подначки и советы поспешить. Именем Добра.

Стакан храбрости, два стакана храбрости – и все это кажется правильным и обыденным. Все вокруг смеются, все куражатся – значит, так и надо.

Каркас крылатой колесницы и солнечный камень на волосатой веревке… Словно висельник в петле.

– Они… мечту мою… самую светлую мечту… Единственное, что еще осталось, и то… – Волчок разрыдался и ткнулся лбом в пустую кружку.

– А ты думал, плащи на крысином меху гвардейцам за красивые глаза дают? Штаны атласные? Сапоги кожаные?

– Змай, это не крысиный мех, это теперь называется мех болотного бобра[1]… – поправил хозяин. Пошутил.

– Один хрен. Болотный бобер и есть водяная крыса. Ты их мясо не пробовал? Мягонькое, только тиной воняет…

Волчок вскинул лицо – им смешно? Но, натолкнувшись на взгляд Змая, осекся – нет. Не смешно.

– Я сегодня видел, как делают крылатую колесницу Айды Очена… – сказал он, шмыгнув носом.

– А… – протянул Змай. – А как колдуны поднимают ее в небо, не видел?

– Колдуны?! – Волчок раскрыл рот.

– Ну не Надзирающие же… Только колдуны могут поднять ветер и разогнать облака. Вообще-то это очень простая конструкция, наподобие воздушного змея, но без ветра она не полетит.

– И ты это знал? Тогда, в прошлом году? – удивился Волчок.

– Конечно.

– А почему тогда… Я же видел слезы… Ты что, притворялся?

– У меня тоже когда-то были светлые мечты, – хмыкнул Змай и в первый раз отхлебнул хлебного вина. – Я рад, что ты понял: зло, как правило, творят именем добра.

Дверь в кабак приоткрылась, звякнул колокольчик при входе, и на пороге появилась девочка лет восьми, в белой батистовой рубахе с оборками и босиком – словно только что встала с постели.

– Татка… – тихо и робко начала она. – Я же там тебя жду…

Змай сорвался с места, едва не опрокинув стол.

– Кроха… – Он подхватил ее на руки. – Босиком… Сколько раз я говорил не ходить босиком по мостовой – ножка у царевны должна быть узкой и нежной. А от холодной воды у тебя будут цыпки. Замерзла?

– Нет. Я быстро прибежала.

Змай закутал девочку в свой плащ и вернулся за стол, усадив ее на колени. А Волчок подумал, что девочка и в самом деле похожа на царевну – нисколько не напоминает оборванных детишек Хстова, которыми кишмя кишат немощеные узкие улицы, политые помоями.

– Эх, кроха, кроха… – Змай покачал ребенка и прижал к себе, но тут же повернулся к Волчку: – Слышь, ты, почти гвардеец Храма… Не говори про девочку никому, ладно? А я тебе за это книгу подарю.

– Да я и так не скажу… – удивился Волчок. – Зачем мне?

– Мало ли… Может, кто про меня спрашивать будет. А книгу я тебе все равно подарю. Ты же прочел первое Свидение, теперь книгу почитай.

– Я прочел все семь Свидений… – пробормотал Волчок.

На дне пьяного сознания мелькнула мысль: «Хочет подкупить гвардейца Храма», но Волчок отбросил ее – в первый раз за последнее время он вдруг понял, как был одинок. Простые люди или боялись гвардейцев, или заискивали перед ними, или в самом деле благоговели, некоторые завидовали, некоторые ненавидели. Но никто и подумать не мог о том, что за дела творятся там, внутри, с изнанки белокаменных стен храмов, никто и не предполагал, что гвардеец может быть просто человеком, с душой, которая болит… А товарищи по гвардии? Волчок опасался признаться в своих сомнениях именно им – не только засмеяли бы, но и… Нет, никогда Волчок не боялся обвинений в связи со Злом, потому что совесть его была чиста. Но тут вдруг отчетливо понял, что его сомнения и мысли – это и есть связь со Злом. А за то, что он сейчас пообещал Змаю, можно оказаться в подвале башни Правосудия. И не тюремщиком вовсе… Волчок был слишком пьян, чтобы испугаться.

– Знаешь, я не советую тебе отказываться от службы в гвардии, – сказал Змай.

– П-почему? – заплетающимся языком спросил Волчок.

– А как ты это объяснишь? Ты понимаешь, в чем тебя могут обвинить? Дело не в плаще на крысином меху, не в золоте, которое ты потеряешь. Но что если тебя отлучат от Храма?

– Но… Но я не хочу… Я больше не могу!

– Человек ко всему привыкает. И ты привыкнешь.

– Я не хочу… привыкать… – пьяно всхлипнул Волчок.

– Только мой тебе совет: старайся не пить напитка храбрости.

Это была старинная книга, еще бумажная, не написанная стойкими чернилами от руки, а напечатанная. Потемневшие страницы ее едва не рассыпа́лись в руках, а мелкие буквы совсем выцвели. На переплете из тонкой кожи название, наверное, когда-то было выбито краской, но краска давно облетела, и теперь оно еле-еле просматривалось: «Сказки». Первая же страница с названием была перечеркнута размашистой темно-коричневой меткой: «Сжечь». А под ней снова было написано «Сказки», и ниже – «Выдуманные для малолетних детей любого происхождения и звания, которые не боятся волков, людоедов, чудовищ и других злодеев. Сочинитель Стойко-сын-Зимич Горькомшинский из рода Огненной Лисицы».

Волчок заявился в казарму, когда все давно спали, поэтому не боялся, что книгу кто-нибудь увидит, – спрятал ее под подушкой. И только проспавшись и протрезвев, подумал, как опрометчиво поступил. Если книгу найдут, то не поверят, будто Волчок нашел ее на улице. Хлебное вино уже не горячило голову, и страшно стало так, что заболел живот.

Первое Свидение Волчок читал целый год – не так много времени было на это у трудника лавры. Летом, когда темнело поздно, еще можно было посидеть у окошка, водя пальцем по строчкам, зимой же жечь лучину никто не позволял. Тогда чтение казалось ему делом трудным, но он так хотел во всех подробностях изучить судьбу Айды Очена, что не боялся трудностей. На службе в гвардии с этим было проще – и времени больше, и место в казарме нашлось, и не жалкая лучина, а сальные свечи освещали страницы Доброй книги. Волчок словно уходил в другой мир – чистый мир, в котором жил Чудотвор-Спаситель. Надзирающие давно заметили его рвение и ставили Волчка в пример другим гвардейцам.

Читать книгу, на которой стояла пометка «сжечь», в казарме было невозможно.

Следующая вахта начиналась в полночь, проснулся Волчок поздно, но в углу четверо гвардейцев играли в зерна и уходить не собирались. Волчок, обмирая от ужаса, оделся: что если зайдет капрал и захочет проверить порядок? Надо было спрятать книгу в сундучок под нарами, а впрочем… сундучок капрал тоже мог проверить.

Волчок закутался в плащ и, трижды оглянувшись на дверь и зернщиков, выдернул книгу из-под подушки и спрятал за пазухой. Книга обожгла живот, казалось, ее видно и под складками широкого плаща. Не чуя под собой ног, Волчок добрался до двери, спустился по лестнице и вышел во двор, лицом к лицу столкнувшись со своим капитаном. Тот глянул на Волчка едва ли не ласково и положил руку на плечо (Волчок чуть не сел на землю от испуга).

– Завтра в оцеплении стоишь?

Волчок кивнул, шумно сглотнув.

– По секрету скажу: о тебе уже все решено – шестого марта получишь белую кокарду. Надзирающие сегодня грамоту о тебе подписали. Только гляди, завтра в грязь лицом не ударь: много не пей, в драки не лезь, до полуночи на ногах продержись. Тяжелый завтра день, но в тебе я не сомневаюсь.

– Во имя Добра! – отчеканил Волчок.

Капитан подмигнул ему и направился своей дорогой.

Через двор казармы из подвала поварни катили бочки с золотой дланью Предвечного – поближе к воротам, чтобы назавтра выставить горожанам. И Волчок вдруг вспомнил слова Змая: кровь в бочках из подвалов Храма… Почему он не прислушался тогда? Почему не понял намека? Не просто кровь – кровь с клочьями кожи, и обгорелые струпья, гной и липкая сукровица…

Волчок поспешил на площадь Совы – в городе никому не пришло бы в голову его обыскивать. Накрапывал мелкий дождь – в конце зимы всегда особенно надоедливый и муторный; над городом висел густой туман, в нем терялись купола храмов, башенки дворцов и крепостные стены. Куда пойти? В кабак? За крепостную стену, на Земляной вал? Но бумажная книга и так распадается от сырости, не то что надежный пергамен.

Волчок потолкался на Рыночном конце и в Купеческой Слободке, но к празднику в городе собралось много народу, и на постоялых дворах приезжими были забиты все комнаты, которые можно было снять на несколько часов. Он забрел на улицу Фонарей случайно, в поисках короткой дороги обратно на площадь Совы, где гвардейцы побогаче снимали жилье. Конечно, гвардейцу Храма (даже без белой кокарды) нечего было опасаться на улице Фонарей с ее воровскими притонами, дешевыми потаскухами и дрянными кабаками, но Волчок все равно чувствовал себя неуверенно – хоть и научился, однако так и не привык говорить с другими свысока. Впрочем, в этот час здесь было не много людей.

Девка лет одиннадцати, угрюмо мерзшая под навесом трактира, оживилась, увидев богатый блестящий плащ, и улыбнулась во весь рот, обнажив зубы: половины не было, а остальные торчали мелкими черными пеньками. Волчок усмехнулся: если бы он захотел, то взял бы ее просто так, припугнув как следует. Но, видно, девка еще не встречалась с гвардейцами, поэтому кокетливо приподняла юбки, показывая тонкие кривые ножки без чулок. Глупая ее улыбка не соблазнила бы и горбатого карлика, но Волчку почему-то стало жаль ее – холодно, наверное, стоять с голыми ногами… Он поманил девку пальцем, и она кинулась к нему, как курица на брошенную горсть зерна.

– Всего два грана, господин гвардеец. – Она растянула губы еще шире – у нее кровоточили десны. Из-под чепца выбивались жирные прядки волос.

Волчок огляделся (не смотрит ли кто из своих?), но заметил только ее кота[2], выглядывавшего из дверей трактира.

– Комната у тебя есть?

– Есть, есть, господин гвардеец! Хорошая комната! Прямо здесь, никуда идти не нужно!

Комната над трактиром едва вмещала кровать, накрытую лохмотьями, кишела клопами и тараканами, воняла мочой и по́том, но сквозь слюдяное окошко пробивалось довольно света.

Волчок не успел как следует осмотреться, как девица, задрав юбки, растянулась на кровати. Он поморщился и полез в кошелек.

– Вот тебе двадцать гран, принеси мне три свечки, и чтобы до полуночи я тебя не видел.

– А… как же?..

– Отдохни.

На излете зимы, холодной темной ночью, когда спится особенно крепко, а вылезать из постели слишком зябко, над городом, запряженная шестеркой крылатых коней, летит колесница, увитая цветами и травами. Неслышно бьют легкие копыта, шуршат крылья, похрапывают кони, вьются зеленые ленты – правит колесницей сама Весна. Все спят, и никто не видит, что она уже здесь…

О, что это были за сказки! Написанные тем же старинным языком, что и Свидения, только проще и ясней. Сначала Волчок не понимал, за что же эту книгу хотели сжечь, – не видел в ней следов Зла. И только на третьей сказке догадался: зло всегда творят именем добра. И… не только это. Сказка о злых духах была страшной и вовсе не детской. Злые духи называли себя волшебниками, умеющими творить чудеса, и вынимали у людей сердца в обмен на пустые обещания. Ужасом веяло от этой сказки, и Волчок едва не захлопнул книгу, не в силах пережить, перетереть в себе пугающие мысли – да что там пугающие! Выбивавшие землю из-под ног. Переворачивавшие все с ног на голову. Или с головы на ноги…

Свидения Айды Очена показались вдруг скучными и слащавыми. Никогда, читая их, Волчок не горел, словно в лихорадке, не вытирал мокрые ладони, не дрожал от нетерпения – что же дальше? Каждая сказка была как удар – выбивала из груди воздух, застилала глаза, рассыпалась фейерверком шипучих, брызжущих искрами огней. Боль сменялась счастьем, и не от умиления слезы текли из глаз, а от горя или радости – неподдельные, чистые.

Книга закончилась задолго до полуночи, но уже стемнело, и трактир наполнился звуками, которых до этого Волчок не замечал. Внизу галдело отребье улицы Фонарей, за одной стенкой кто-то шумно наслаждался купленной любовью, за другой, утешаемая товаркой, плакала женщина – тихо и горько.

– Не плачь, – вполголоса говорила товарка. – Может, это и не обманщик вовсе? Может, это был Живущий в двух мирах? Говорят, он иногда обернется человеком и ходит по городу. Вот идешь ты по базару – а он тебе навстречу. И не узнаешь никогда, что его видала.

– Ага, деньги спер Живущий в двух мирах? Да опоил он меня чем-то, говорю тебе. Что делать-то? Убьет меня Жирко́, когда вернется.

Волчок погасил свечу и прижал книгу к груди – внутри то кипело что-то, клокоча и брызгаясь, то замирало ледяным холодом.

И хотя до Мельничного ручья было далековато, а перед тяжелой вахтой стоило поспать хотя бы час-другой, Волчок все равно направился на площадь Восхождения, в «Семь козлов».

На этот раз и там было шумно – предпраздничная ночь, – только все почему-то замолчали и спрятали глаза, когда он переступил порог под звон колокольчика. Он осмотрелся, но Змая не нашел – наверное, не каждый день тот ходил по кабакам. Хозяин невозмутимо взглянул на Волчка и отвернулся, словно не видел его накануне. И словно не испугался появления гвардейца!

Волчок подошел к нему поближе, смерил взглядом и спросил:

– Мне нужно увидеть Змая. Где он живет?

Хозяин пожал плечами.

– Отвечай, скотина, когда тебя спрашивает гвардеец! – рявкнул Волчок по привычке.

Хозяин многозначительно поднял одну бровь:

– Ты еще не гвардеец. И, может, гвардейцем никогда не будешь.

Волчок осекся – за то, что он тут вчера болтал, набравшись как сапожник, можно отправиться на костер без всякого дознания. И лучше не отпираться, иначе костер покажется блаженным избавлением. А книга за пазухой – лучшее доказательство связи со Злом.

– Мне нужно с ним поговорить, – тише сказал Волчок. – Мне вправду нужно.

Хозяин снова пожал плечами, подозвал мальчишку, бегавшего с кружками между столов, и шепнул ему что-то на ухо. Мальчишка кивнул и вприпрыжку поскакал к двери.

– Зачем ты мне это дал? – Волчок потряс книгой перед лицом Змая.

В пустой холодной комнате некуда было сесть, Змай занял место на подоконнике, и Волчок стоял посреди комнаты с лампой в одной руке и с книгой – в другой, чувствуя себя дураком.

– А что такое? Тебе не понравилось?

– Да за эту книгу… За нее мало на костер! За нее… За нее…

– Напугал ежа голой задницей, – фыркнул Змай. – Не понравилось – отдай обратно.

Волчок непроизвольно прижал книгу к груди и попятился:

– Не отдам. Ты мне ее подарил.

– Что, в самом деле не отдашь? За нее же мало на костер?

– Ну и что.

– Дурак, где ты ее держать-то будешь? В казарме?

– Без тебя разберусь, – проворчал Волчок. Не за этим он сюда пришел, ох, не за этим! – Я спросил: зачем?

– Мне нужен свой человек в гвардии. Честный и неглупый.

Волчок остолбенел. Да как он смеет? Да за это… Да весь этот вертеп Зла… Только шепнуть кому надо – и от этого Змая только горстка пепла останется… Нет, горстка пепла – это слишком просто!

– Я так дешево не продаюсь… – усмехнулся Волчок зло, когда немного опомнился.

– А мне купленные осведомители не нужны, и без тебя хватает.

– И ты думал, что я прочту эту жалкую книжонку и тут же перебегу на сторону Зла? Так, что ли, ты думал?

– Тогда отдай жалкую книжонку и катись отсюда.

– А не отдам! Не отдам! Не боишься, что я сейчас отнесу ее в башню Правосудия? Расскажу там, как хитрое Зло пыталось соблазнить меня, молодого и глупого, своими лживыми речами? Упаду в ноги, попрошу спасти от пыточных Кромешной?

– Да ну? И не побоишься? Может, просто не знаешь, чего стоит такое спасение?

– Мне ли не знать… – прошипел Волчок и добавил, больше от отчаянья, чем всерьез: – Только тебе-то еще хуже придется. С дочкой далеко не убежишь. Думаешь, маленькую не тронут? Погляди, на улице Фонарей такие по два грана за штуку!

Лицо Змая изменилось, Волчок мог поклясться, что тот по-настоящему испугался. Но ответил спокойно, со смехом:

– Врезал бы я тебе, дураку, за такие слова. Только, сдается мне, эти слова словами и останутся.

– Да ну? С чего это ты взял? Мне белую кокарду уже пообещали, я служу Добру не за страх, а за совесть, понял ты? За совесть!

– Вот поэтому я тебя и выбрал. Не люблю трусливых лицемеров.

– Если храмовники не так хороши, как хотелось, это еще не значит, что на свете нет Добра! – выкрикнул Волчок и понял, что пришел именно за этим. Именно эта спасительная мысль ставила все на свои места, возвращала уверенность, гнала ледяной холод, замерший внутри.

– Ну вот, я же говорил – и неглупый, – усмехнулся Змай и поднялся с подоконника. – Как я устал… Рушить иллюзии и вправлять мозги, повернутые набекрень… Добро есть, парень, можешь не сомневаться. И, конечно, удобней всего предположить, что оно абсолютно – тогда не надо выбирать, на чью сторону становиться, не надо думать своей головой, довольно слушать представителей Абсолютного Добра – и совесть будет тихо сопеть в две дырочки. Ради Абсолютного Добра можно убивать, мучить, отбирать чужое, жечь и насиловать – все средства хороши, если добро абсолютно. А если нет? Если на миг усомниться в абсолюте? Страшно, правда? Только на миг предположить, что злые духи, которые зовут себя чудотворами, отбирают у людей сердца…

– Это ложь! – уверенно ответил Волчок. И ничего больше не оставалось, как цепляться за эту уверенность. Служить Добру и служить Храму – разные вещи.

– Ты еще мальчик. Поэтому я дал тебе сказки, а не научные трактаты об устройстве двух миров. И у тебя есть совесть. Свой собственный внутренний закон. Мне будет жаль, если через год напиток храбрости окончательно лишит тебя сомнений. А теперь иди отсюда. Негоже перед получением белой кокарды опаздывать на вахту.

– Плевать я хотел на белую кокарду! – проворчал Волчок. – Я не хочу никакой белой кокарды!

– Ты непоследователен. Ты только что говорил, что служишь Добру не за страх, а за совесть. Вот и иди служи Добру. И не вздумай отказаться!

[1] Здесь: сутенер.

[2] Водяная крыса, болотный бобр – нутрия.

3 марта 422 года от н.э.с.

Темный бог Исподнего мира – длиннющий желтобрюхий полоз – воротником лежал на плечах самого знатного колдуна Млчаны и впитывал в себя тепло человеческого тела. Колеса кареты создавали неприятную вибрацию, змея беспокоилась, то и дело поднимая голову и трогая воздух языком. Под сиденьем напротив ярким пятном светилась остывавшая печь, и это тоже настораживало змею. Змеи глухи, но цокот подков по мостовой передавался змеиному телу: еще один источник опасности – копыта.

Но лошади стали, колдун качнулся вперед и что-то сказал. Темный бог слегка приподнялся над телом змеи, чтобы не только осязать происходящее, но и понимать его смысл. Дверь распахнулась, в карету хлынул сырой холодный воздух – желтобрюхий полоз спрятал голову под плащом колдуна. И вовремя – тот ступил на мостовую, и по плащу коготками заскреб мелкий дождь.

– Проходите сюда, – раздался тихий голос, и навстречу Милушу Чернокнижнику распахнулась низкая дверь в каменной стене. – Вас ожидают.

Потайная лестница вилась внутри стены, и человек с факелом в руках освещал колдуну дорогу – змею тревожил огонь и звонкие шлепки смолы на холодные высокие ступени. Узкие коридоры и лестницы, лестницы и узкие коридоры – каменный лабиринт кружил голову, грохот сапог пугал. Желтобрюхий полоз попытался укрыться надежней, но колдун взял его за шею и водрузил змеиную голову себе на плечо.

Лабиринт вывел в хорошо протопленную комнату с десятками зажженных свечей, тяжелые пыльные занавеси не пропускали внутрь лишних вибраций. Люди сидели за столом, не топали ногами и шевелили руками едва заметно. Милуш Чернокнижник расстегнул золотую булавку на воротнике плаща – полоз угрожающе зашипел.

– Придушу гада… – зашипел в ответ Чернокнижник и скинул плащ на руки слуге у дверей. Тот слишком широко взмахнул руками, и полоз ответил на это броском вперед – напугать, ударить, укусить! Слуга с тонким криком присел на пол и прикрылся плащом.

Темный бог не без удовольствия отметил, как похолодели лица сидевших за столом. И жирный обрюзгший старик – Стоящий Свыше, и крупный, но подтянутый первый легат гвардии Храма промолчали, и только третий из присутствующих едко (с еле заметным акцентом) спросил:

– А нельзя было обойтись без этого дешевого маскарада?

– Господин чудотвор, если не ошибаюсь? – Милуш не дожидаясь приглашения уселся за стол, придерживая рукой шею змеи. – Нет, нельзя. Заметьте, я пришел без оружия.

– Вы прекрасно знаете, что никто не причинит вам вреда, – ответил чудотвор, поморщившись.

– Если бы я не был в этом уверен, я бы не пришел. Желтобрюх не ядовит, его укус не страшней укуса дворовой шавки. Но он никому не позволит подойти ко мне со спины. А я не люблю, когда ко мне подходят сзади.

– Давайте к делу, уважаемый… Чернокнижник?

Похоже, ни Стоящий Свыше, ни первый легат гвардейцев не собирались участвовать в переговорах.

– Милуш-сын-Талич, – поправил колдун. – Да, я бы хотел как можно скорей покинуть это место.

– Итак, Милуш-сын-Талич… Четвертого апреля возле вашего замка намечается некое действо. Вы не отрицаете этого?

– Нет, не отрицаю. Ночь четырех четверок, так мы называем этот праздник.

– Вы понимаете, что гвардия Храма и армия Государя может с легкостью помешать этому… празднику?

– Не помешает. Зачем? Мы принесем с собой столько силы, что небо очистится и над Хстовом. Солнечная погода продержится не меньше двух недель, к началу пахоты на хстовских полях подсохнет земля – зачем же нам мешать? Или кто-то из присутствующих верит в абсолютное Зло? – Милуш скривил лицо.

Чудотвор несколько секунд обдумывал ответ.

– Хорошо. Будем откровенны. У чудотворов есть к вам предложение, от которого трудно отказаться.

– Очень рад. – Милуш то ли усмехнулся, то ли оскалился. – Я весь внимание.

– Мы готовы погасить все солнечные камни в Славлене и окрестностях на несколько часов, за исключением полосы прожекторов, которая, насколько мне известно, не помешает колдунам проникнуть из межмирья в Верхний мир.

– Вот как? – Милуш поднял брови – в самом деле был удивлен. – И чего же вы потребуете взамен? Ведь, право, не за просто же так вы собираетесь пустить нас в мир духов, словно козлов в огород.

– Мы требуем взамен не так уж много: вы обязуетесь не причинять серьезного вреда жителям нашего мира, или, как вы их называете, глупым духам. Каждый колдун знает, сколько энергии можно забрать у глупого духа, не лишив его ни разума, ни жизни. Вместо того чтобы высасывать энергию у одного, возьмите ее у десятка духов, но понемногу. Заметьте, мы даем вам несколько часов, люди будут полностью беззащитны, вы можете уходить и возвращаться столько раз, сколько позволяют ваши способности. Кроме того, мы гарантируем, что ни один из гвардейцев близко не подойдет к Лысой горке, ни один колдун не будет арестован ни по пути к замку Сизого Нетопыря, ни по возвращении обратно. Можете спокойно пить за здоровье Вра… Вечного Бродяги до тринадцатого апреля и еще пять дней после этого расходиться по домам. Согласитесь, предложение более чем выгодно для вас.

– Даже не знаю… – протянул Милуш. – Оно так выгодно, что больше походит на ловушку. Где гарантия, что в подходящую минуту в жилищах глупых духов не вспыхнут солнечные камни?

– Бросьте. Вы прекрасно знаете, что чудотворы заинтересованы в сбросе энергии в Исподний мир. От вас же требуется совсем немного. Кстати, не в качестве условия, а только как жест доброй воли с вашей стороны: было бы неплохо создать видимую возню на линии горящих прожекторов.

– Не так просто будет убедить толпу, дышащую ненавистью, не причинять глупым духам особого вреда… – Милуш хрипло засмеялся.

– Но погашенные солнечные камни того стоят? – улыбнулся чудотвор и подмигнул Чернокнижнику.

Желтобрюхий полоз повернул голову в его сторону и угрожающе зашипел. Улыбка сползла с лица чудотвора.

– Если я и пришел сюда говорить с вами, то вовсе не для того, чтобы побрататься с белокрылыми чудотворами, продажными храмовниками и убийцами из гвардии. Я приму ваше предложение при условии подписанной грамоты, в которой все это будет записано черным по белому, стойкими чернилами на надежном пергамене.

– Бросьте кокетничать, – ответил чудотвор. – Если вам нужна грамота – вы получите грамоту. Но учтите: если с вашей стороны условия выполнены не будут, то колдунов, собравшихся на Лысой горке, передавят, как тараканов.

2–4 апреля 422 года от н.э.с. Исподний мир

Знатуш Огненный Сокол иногда оказывался совсем близко от Волчка, и тот старался как следует рассмотреть капитана бригады Особого легиона – о нем ходили удивительные слухи среди гвардейцев. Рассказывали, что Огненный Сокол и его бригада подчиняются напрямую Стоящему Свыше, поэтому даже первый легат гвардии боится встать капитану поперек дороги; что капитан всегда говорит то, что думает, но никто не смеет ему возразить – он заслужил это право подвигами во имя Добра. Капитан слыл человеком бескорыстным, чуждым дрязг и чинолюбия, и, принимая белую кокарду, Волчок думал о том, что когда-нибудь станет таким же, как Огненный Сокол, – бесстрашным героем, который служит Добру, а не храмовникам.

Оказавшись в непосредственной близости от капитана, Волчок проникся к тому еще большим уважением. Тот был высок, очень широк в плечах, даже грузен, под плащом топорщилась оплечьем кожаная броня, делая его фигуру еще более внушительной, – казалось, у коня под ним от тяжести прогибается спина. Лицо капитана, словно сделанное каменотесом, оставалось неподвижным, а глаза, небольшие и слегка сощуренные, смотрели пронзительно и прямо. На черной краге капитана сидел ловчий сокол в клобучке – знак уважения к роду, – и никто кроме самых знатных аристократов не посмел бы выпячивать свою родовую принадлежность, потому что это могли посчитать наущением колдунов, которые вместо Предвечного чтили пращуров. Волчок с тоской думал, что Желтый Линь звучит и выглядит не так возвышенно и гордо, как Огненный Сокол, и со смехом представлял, как станет возить с собой дохлую рыбину вместо хищной птицы.

То, что Волчок попал в этот поход, было лишь счастливой случайностью – их бригаду, как и три других, отдали в распоряжение Особого легиона на несколько дней. Другие гвардейцы ворчали – вместо того чтобы пить хлебное вино в кабаках Хстова, им пришлось под дождем тащиться за тридевять земель и жевать казенный черный хлеб вместо разносолов из хстовских трактиров. Волчок, привыкший в лавре к работе в дождь, радовался теплому плащу вместо дырявого армяка и легкому вещмешку вместо неподъемных камней.

Поговаривали, что они идут к замку Чернокнижника – помешать колдунам в день четырех четверок сотворить какое-нибудь новое страшное зло. И еще говорили, что кроме четырех гвардейских бригад в поход вышли две сотни стрелков из армии Государя, только идут они другой дорогой, чтобы приблизиться к замку тихо, не привлекая внимания.

В лавре Волчок слышал немало леденящих кровь историй о Чернокнижнике и его жутком замке. И что Чернокнижник любит мясо грудных младенцев, и что держит для услады три сотни девственниц, которых ворует в соседних деревнях, и что по ночам сосет кровь у одиноких путников на Волгородском тракте. Подозревали, что именно Чернокнижник два года назад наслал мор на Млчану (его замок оспа обошла стороной) и что именно по его воле в прошлом году затяжные дожди в окрестностях Хстова убили все посевы на полях. Волчок, конечно, интересовался, почему Государь не расправится с Чернокнижником, не сровняет его замок с землей, но было понятно, что столь могущественный колдун может в одиночку справиться с армией Государя, – говорили, что ему довольно щелкнуть пальцами, чтобы поднять вихрь. Волчок никогда в жизни не видел настоящего вихря, но знал, что, встретив его на пути, нужно метнуть нож в самый его центр – чтобы убить колдуна, который им управляет.

И, конечно, поход к замку был настоящим добрым делом – это не собирать подати с нищих деревушек и не насиловать девок в подвалах башни Правосудия… Вот с кем хотелось помериться силой, вот где можно было совершить какой-никакой подвиг и хоть немного приблизиться к Огненному Соколу!

Ночевали на гвардейской заставе, в трех лигах от поворота к замку Чернокнижника. Места на всех не хватало, а разводить костры капитан запретил. Волчку, как самому молодому в бригаде, досталось место на полу у двери. Из-под дверей дуло, с пола тянуло сыростью, поэтому проснулся Волчок задолго до света от тянущей боли в пояснице – на холоде она всегда болела, но в этот раз было обидно особенно: хотелось попасть на глаза Огненного Сокола, проявить себя в бою и, рано или поздно, оказаться в его бригаде.

Волчок, зевая и кутаясь в плащ, выбрался на двор – тихо было вокруг, только дождь шуршал да две шавки тявкали у забора. Стоило найти местечко потеплей (может, отпустит поясницу?), и Волчок подумал, что на кухне всегда рады помощникам. Но тут он здорово просчитался: помощники на кухне требовались, и Волчка отправили на задний двор колоть дрова. Назвался груздем – полезай в кузов… От каждого удара топором что-то надрывалось в спине, до золотых вспышек перед глазами. И чурки, как на подбор, оказались свилеватые или сучкастые. Правда, холодно уже не было – Волчок даже скинул плащ. Да и сон прошел.

Он и не заметил, как на задний двор вышли двое, и обернулся только тогда, когда услышал незнакомый голос с нездешним выговором:

– А у мальчишки, между прочим, болят почки. Куда его на болото тащить?

Волчок выпрямился: на него смотрел сам Знатуш Огненный Сокол, а говорил незнакомый человек, которого накануне на заставе не было. Сразу бросились в глаза знатность и богатство незнакомца: хотя одет он был как простой горожанин, выдавал его и высокий рост, и крепкая кость, и гладкая кожа на лице, да и взгляд поверх голов тоже что-то значил.

– Кто тебя сюда отправил? – строго спросил Огненный Сокол. – Я, кажется, освободил от вахты все четыре бригады.

– Я… меня никто… я сам, – пролепетал Волчок.

– Как это «сам»? – не понял Огненный Сокол. – И нечего мямлить!

– Замерз. Вот решил погреться, – ответил Волчок посмелей.

– Ладно, – довольно усмехнулся Огненный Сокол. – Молодец. Я скажу твоему капитану, что ты здесь останешься до нашего возвращения. На заставе хватит дел…

И надо было ответить «Во имя Добра», как и полагается, – приказы не обсуждают, а тем более приказы Огненного Сокола, но Волчок не сумел выговорить привычной фразы, а выдавил только:

– За что?..

Огненный Сокол удивленно насупился и пробормотал, взглянув на своего спутника:

– У тебя спина разве не болит?

– Это пройдет! – с жаром выкрикнул Волчок. – Мне только согреться надо, и сразу пройдет. Честное слово, это не помешает!

Тут капитан расхохотался и глянул на незнакомца свысока.

– Видали? Смена идет! А вы говорите, они только и умеют, что хлебное вино жрать по кабакам! – Огненный Сокол повернулся к Волчку: – Как зовут?

– Волче Желтый Линь! – гаркнул Волчок.

– Меняли налима вы мне на линя… – пробормотал капитан и добавил: – Еще раз молодец. Пойдешь в моей десятке. А сейчас отправляйся в комендантскую и скажи, что я велел тебе лечь на лавку у печки. Можешь и поспать – до подъема еще два часа.

– Во имя Добра… – прошептал захлебнувшийся от радости Волчок, но капитан на него уже не смотрел – направлялся в кухню.

И, конечно, в комендантской Волчок не смог нагло заявить, что Огненный Сокол велел ему лечь на лавку у печки, тем более что лавка была занята, просто присел к печке поближе и прижался спиной к теплым камням. Да и заснуть он боялся: вдруг капитан забудет, что взял его в свою десятку?

Но капитан о нем не забыл, и вскоре в комендантскую вошел лекарь, с порога глянул на Волчка и спросил:

– Ты, что ли, Желтый Линь?

– Я, – ответил Волчок и поднялся.

– Почему не на лавке? А ну-ка быстро лавку освободить! – рявкнул лекарь на гвардейца из комендантской. – Належитесь еще, а ребятам на болото тащиться.

Он долго постукивал Волчка по спине, спрашивая, не больно ли, а потом приложил теплого сухого торфа и обмотал поясницу шерстяным платком.

– Отбиты почки-то, – сказал лекарь на прощание. – И шрамы еще не сошли. Где это тебя угораздило?

– Так в лавре, наверное, – вспомнил Волчок. – Это я сам виноват был, камень на лестнице упустил, такого переполоха наделал…

– На всю жизнь тебя, парень, за этот камень наказали, – лекарь потрепал Волчка по волосам. – Покалечил, что ли, кого?

– Да нет… Бочка с известкой разлетелась. Ну, сходни там еще поломались…

– Многовато за бочку с известкой. Меня Знатуш спросит, сможешь ли ты двое суток по болоту ходить. Я бы не советовал. В гвардии служить – служи, а такие походы не про тебя…

– Я смогу! – вскинулся Волчок. – Пожалуйста, скажите ему, что смогу… Да я и не замечаю обычно, честное слово.

– Ладно, – улыбнулся лекарь. – Повоюй немного. Только смотри, не подведи меня. Знатуш – человек серьезный, у него все должно быть без сучка без задоринки.

Дальше по тракту двинулись не все вместе, а разбившись на десятки – чтобы не привлекать внимания. И десятка Огненного Сокола была последней. Теперь капитан шел пешком, только ловчий сокол все так же сидел у него на краге, изредка попискивая. А рядом с ним в гвардейских плащах, но без кокард и в одежде горожан, шли двое незнакомых Волчку людей: тот, с которым он виделся на заднем дворе заставы, и второй под стать первому – крепкий, плечистый, высокий, глаза цепкие, внимательные. И выговор, и имена у них были странные: первого Огненный Сокол называл «господин Красен», а второго – «господин Явлен». Волчок решил, что они из Дерта.

Кроме чужаков, в десятке Огненного Сокола были еще двое бойцов из его бригады и четверо старых матерых гвардейцев из бригады Волчка.

Миновали три лиги до поворота к замку Чернокнижника, но, к большому огорчению, не свернули, а пошли дальше по Волгородскому тракту. Однако Волчок успокоил себя тем, что идти прямо по дороге – это выдать себя, недаром же все говорили про поход через болота. Наверное, им предстояло обойти замок с севера.

Скучно было тащиться по тракту лига за лигой, снова начался дождь, вокруг тянулось болото, прикрытое тонкими полосками ельника по краям дороги. Даже у постоялых дворов картина не менялась: что людям делать на тракте в начале апреля? Разве что иногда навстречу попадались почтовые кареты из Волгорода. Гвардейцы подустали и помалкивали, Огненный Сокол что-то вполголоса обсуждал с господами из Дерта…

Волчок совсем было заскучал. Но когда они миновали постоялый двор в двух лигах от поворота к замку, Огненный Сокол вдруг начал оглядываться и всматриваться в болото за ельником (Волчок тоже оглянулся, но ничего не заметил).

– Градко, Муравуш! – на ходу бросил капитан своим людям. – Сейчас потихоньку будем брать лазутчика… Слева, в двадцати шагах, за раздвоенной елью. Волче, отвлеки его, сделай вид, что тебе надо до ветру.

Десятка остановилась по команде капитана, Волчок свернул в сторону, перебрался через дренажную канаву и вышел на твердую землю ельника, скашивая глаза в сторону неведомого лазутчика. Мелькнула мысль, что тот может выстрелить, но Волчок почему-то совсем не испугался. Он нарочно топал как можно громче и с треском ломал ветки, пока не увидел того, кто прятался за раздвоенной елью. Это был мальчишка лет пятнадцати, худой, длинношеий, чем-то похожий на лисицу – должно быть, острым носом. Лазутчик зло посмотрел на него сквозь сощуренные глаза… Наверное, взять такого опытным бойцам Особого легиона ничего не стоило, и опасаться следовало лишь того, что парень убежит, поэтому Волчок шагнул в его сторону, чтобы перерезать ему дорогу на болото. За спиной лазутчика неслышно мелькнула тень Муравуша…

И тут… Словно тугой комок воздуха ударил в грудь, резкая боль стиснула ребра, и Волчок навзничь повалился в болото – и не на мягкий, пружинящий мох, а в зыбень, в коричневую зловонную жижу. Наступи он туда ногой – и провалился бы по самую шею, если не с головой, а тут начал тонуть не сразу, успел сообразить, что не стоит барахтаться. Колдун! Лазутчик был колдуном!

Не прошло и минуты, как к Волчку потянулись сразу три палки, и раздался громкий голос Огненного Сокола:

– Не вставай, без сапог останешься!

Из болота Волчка вытянули быстро и без особенных потерь. Одежда перепачкалась, конечно, но даже не промокла насквозь. В груди только что-то болело, словно в нее влетел камень из пращи…

Мальчишку, конечно, поймали – где ему было справиться с людьми Огненного Сокола! И когда Волчок, отряхиваясь, выбрался на тракт, лазутчик уже не сопротивлялся – кашлял, согнувшись в три погибели, и хлюпал носом, из которого бежали две струйки крови.

– Как же это такой хлипкий пацан завалил в болото такого крепкого гвардейца? – улыбнулся Волчку Огненный Сокол.

– Он колдун! – возмущенно ответил Волчок. – Он наколдовал что-то! Да я бы его одним ударом убил! А он… Он невидимый камень в меня кинул!

– Сколько живу на свете, никогда не слышал про невидимые камни, – усмехнулся Огненный Сокол и, подойдя поближе к лазутчику, за волосы поднял его голову: – Умеешь кидать невидимые камни?

Тот ничего не ответил, все еще кашляя, и Волчка поразил его взгляд: полный и страха, и ненависти одновременно. Колдун. Настоящий колдун. Только все равно жалко его стало – судьбу колдуна, попавшего в руки гвардейцам, Волчок мог бы предсказать до самого конца.

– Эй, Волче! Можешь дать ему сдачи. – Капитан оглянулся и выжидающе посмотрел на Волчка.

Волчок покачал головой: да даже если бы руки у парнишки были свободны, и то никакого интереса с ним связываться Волчок не видел. Хлипкий больно.

– Что, боишься, он снова в тебя невидимый камень кинет? – Огненный Сокол усмехнулся.

– Была охота с пацаном связываться… – проворчал Волчок, отводя взгляд.

Капитан расхохотался и одобрительно Волчку подмигнул. Однако смеяться быстро перестал и пробормотал сквозь зубы:

– А мне вот придется… Ну что, колдуненок, говори: Чернокнижник тебя послал?

– Я… ничего тебе говорить не буду, – ответил лазутчик, сверкнув глазами.

Градко заломил ему руку за спину, парнишка упал на колени, и из глаз у него хлынули слезы.

– То, что тебя послал Чернокнижник, я догадался и без тебя. – Огненный Сокол снова приподнял голову пленника за челку. – Но мне интересно, сколько еще на тракте его лазутчиков и где мне их искать.

– Я… – начал парнишка, но не успел ничего больше сказать – капитан ударил его лицом о свое колено.

– Эй, Знатуш… – потихоньку окликнул капитана чужак из Дерта. Тот оглянулся.

– Что-то не так?

– Отпусти мальчика.

– Что, пожалели деточку? – Лицо капитана брезгливо исказилось.

– Я сказал: отпусти мальчика. Это приказ, Огненный Сокол.

– Да он же через три часа будет в замке!

– Это приказ, – тихо и твердо повторил странный человек из Дерта.

Волчок не заметил, как к нему вплотную подошел второй из дертских.

– Он тебя просто толкнул, парень. Ты понял? – Чужак сжал руку Волчка в своей – до боли сжал.

– Да как же он мог меня толкнуть?.. – Волчок вскинул лицо, но не успел договорить.

– Он тебя просто толкнул. Никаких невидимых камней не было. Ты не ожидал и стоял на краю, поэтому и упал. Ты меня понял?

Волчок взглянул незнакомцу в глаза и снова хотел возразить, но вдруг почувствовал странную слабость и безотчетный страх. И почему-то в голову полезла неотвязная мысль – о злых духах, отнимающих у людей сердца. Правильно, правильно было написано на титульной странице этой книги: сжечь! Сжечь ее надо было, а не читать! Потому что теперь везде мерещится обман и предательство! Это злая, ядовитая книга!

Чужак выпустил руку Волчка и отошел в сторону – и в голове сразу появилась трезвая мысль: эти люди отдают приказы Огненному Соколу, значит и Волчок обязан им подчиняться. Конечно, обидно было признать, что какой-то хилый пацан завалил его в болото, но… приказ есть приказ.

До темноты сидели на постоялом дворе – но не вся сотня, а только три десятки. Остальные выходили на болото с других постоялых дворов. Перед выходом Огненный Сокол сам проверил каждого гвардейца: не топают ли сапоги, не звенит ли что-нибудь в кошелях и на поясе. Волчок попрыгал еще за дверью, заново тщательно замотал портянки, завязал огниво в отдельную от кремня тряпицу, снял с ножен бирюльку с кусочком янтаря и отколупал подковки с каблуков. И когда прошелся перед капитаном по трактиру, тот довольно кивнул и велел всем брать с Волчка пример.

На постоялом дворе их хорошо накормили – зажарили целого поросенка и подали не с вареной брюквой, как обычно, а с тушеной тоненько нарезанной квашеной капусткой. И хлеба дали в дорогу, и мяса.

Да, Волчок быстро понял, что переход по болоту будет тяжелым. Шли молча, в полной темноте, за проводником из местных, с трудом нащупывая дорогу посошками. Стоило сделать неосторожный шаг в сторону – и нога до колена проваливалась в ледяную жижу. И долго стоять на одном месте тоже было нельзя – засасывало сапоги, приходилось с силой выдергивать ноги из мокрого торфа под разъехавшимся мхом.

Волчок уже знал, что идут они не к замку Чернокнижника, а к Змеючьему гребню, где обычно собирались колдуны. Страшные это были места. Говорили, именно туда упал Змей, которого победил Айда Очен, но не умер, а лишь заснул, и даже колдуны не осмеливаются туда взбираться – колдуют на Лысой горке, у подножья гребня. Чуть северней когда-то стояла Черная крепость колдунов, пока Храм не собрал воедино силы Добра и не раздавил их змеиное гнездо. Рассказывали, что после падения Черной крепости из ее развалин три года валил ядовитый дым, застилая солнце, и с тех пор солнце над Хстовом появляется все реже, а болота расползаются по земле все шире.

Выдергивая сапоги из чавкающей жижи, Волчок с особенной охотой верил в то, что непогода и непроходимые топи – истинное Зло, с которым стоит сражаться не на жизнь, а на смерть.

Ни одного сухого островка не попалось по дороге, ни одного поваленного дерева, на котором можно передохнуть. Постоять немного и то было нельзя. Темнота колола глаза, ночь казалась бесконечной. И как проводник находил дорогу? Впрочем, даже в темноте блестела кое-где вода, и мощи редких елочек чернели на фоне неба.

Небо чуть заметно посветлело, когда Волчок понял, что под ногами твердая тропа. Кто-то из гвардейцев в изнеможении рухнул на землю, не дождавшись приказа, переданного по цепочке: отдыхать десять минут. Волчок бы тоже распластался на земле, если бы не предупреждение лекаря, – пришлось замотать вещмешок в плащ и лишь после этого сесть. Десять минут пролетели как одна секунда…

Только снова встав на ноги, Волчок догадался, что перед ними Змеючий гребень… Наверное, в одиночестве он бы никогда не решился туда подняться: жутью веяло от вздыбившихся посреди болота скал. Рассвет набирал силу, и Огненный Сокол спешил: наверх двинулись скорым шагом, не глядя на усталость. По цепочке пришел приказ не сворачивать с тропы, идти след в след. Тропой это назвать было трудно: скользкие каменные уступы, на которые приходилось взбираться, шевелившиеся под ногами острые камни, гладкие наклонные площадки… А снизу, из темной глубины изложин, тянуло гнилью, покачивались черные ветки папоротника, и Волчок подумал, что шевелит их смрадное дыхание спящего Змея. Впрочем, скоро тропа выровнялась, глубокий лог остался далеко по правую руку, начался лес – сухой, почти без подлеска. Слева поднималась гряда камней, надежно прикрывая отряд от случайного взгляда с болот.

Совсем рассвело, когда Огненный Сокол объявил привал. Снова разбились на десятки, но ни разводить костров, ни громко разговаривать капитан не позволил.

– Отсюда ни на четверть шага не отходить, – велел он вполголоса, собрав десятку. – Лапник наломают Градко и Муравуш, Волче им поможет. Остальные сложат шалаши. Сначала поесть, потом спать. Нам здесь сидеть до сумерек.

Он недолго отдавал распоряжения, но тут вперед выступил один из дертских незнакомцев, господин Явлен.

– Я бы добавил… – Он вздохнул и оглядел гвардейцев. – Если не хотите умереть страшной смертью, держитесь подальше от лога. Объедки на землю не бросать, сжигать или прятать в вещмешки. Если увидите крысу, близко не подходите, не пачкайте руки, потихоньку снимите ее камушком и позовите меня или капитана.

Долго спать Волчок не смог – слишком волновался. Выбрался из шалаша, огляделся. Огненный Сокол и двое дертских сидели за камнями и смотрели вниз, на Лысую горку. Ловчий сокол капитана со снятым клобучком прохаживался по камням и хищно поглядывал по сторонам. Перед шалашами грудой были свалены арбалеты – тяжелые, рычажные. Волчок стрелял из такого только однажды, во дворе у казармы, – впрочем, у него хорошо получалось. Наверное, военная служба была его призванием, ему нравилось и стрелять из арбалета, и рубиться саблями (он и в этом преуспел лучше многих новобранцев).

В руках капитана был странный предмет, и Волчок не сразу догадался, что это настоящая подзорная труба. Увидев Волчка, капитан поманил его пальцем.

– Что, опять замерз?

– Нет, – покачал головой Волчок. – Просто… Выспался.

– Раз выспался, сбегай к стрелкам, помоги им арбалеты тащить. Только потихоньку. Сумеешь?

– Конечно. А куда бежать?

– На западном склоне, пониже нас. Иди по лесу, не так заметно будет. Да не торопись – пожара пока нет.

Волчок кивнул и кинулся выполнять приказ. И хотя лесом идти было страшновато, он решил не приближаться к каменной гряде, которая то поднималась выше человеческого роста, то вовсе исчезала – тогда меж деревьев была видна Лысая горка и люди на ней. Колдуны!

Лес полого спускался по склону, и за редкими елями промелькнул черный зев лога… Значит, это не сказки – о том, что Змеючий гребень опасен? Значит, в самом деле что-то страшное прячется там, под мокрым черным папоротником? Недаром он шевелится, хотя ветра нет совсем…

Волчок уже увидел лагерь стрелков – тихий, укрытый под елками, можно было пройти мимо и не заметить, – когда справа, на северном склоне, появились развалины большого каменного дома. Стены еще стояли, и стояли крепко, обвалились крыша и перемычки над окнами. И Волчку вдруг примерещилось какое-то движение в глубине развалин. Снова лазутчик? Тогда его нужно поймать! Это стало бы достойным оправданием позорного падения в болото. Содрогаясь от ужаса и сжав в руке нож, Волчок двинулся в сторону лога, стараясь ступать как можно тише.

Подобравшись к развалинам вплотную, он прижался к осклизлой каменной стене и осторожно заглянул внутрь.

Нет, никакого лазутчика там быть не могло… Внутренние стены давно обвалились, пол покрылся тоненьким налетом желто-зеленого лишайника и слегка накренился, но ни лишайник, ни пробившаяся в щели между камнями сухая трава не скрыли белых человеческих костей, усыпавших все внутри, – сотни черепов пустыми глазницами глядели в небо…

Вот она, страшная смерть, исходящая из лога… Подтверждение слов дертского незнакомца… От ужаса Волчок не сразу смог сдвинуться с места – показалось, что взгляды из сотен пустых глазниц повернулись в его сторону. Легкий ток воздуха тронул лицо – прикосновение было холодным и липким, будто чья-то рука. Волчок с усилием сделал шаг в сторону и, избавившись от наваждения, припустил в сторону лагеря стрелков так, что едва не наскочил на крайний шалаш.

Армейский капрал врезал ему по уху и прошипел:

– Топаешь, как лось! За арбалетами?

Волчок еще не успел отдышаться – не столько от бега в горку, сколько от ужаса, перехватившего дыхание, – и смог только кивнуть.

– Долго шел, уже всё унесли… Вот, болты забирай. – Капрал кивнул на заплечный кожаный короб. – И передай Знатушу, что капитан больше не даст. Хватит с вас и этого.

Волчок потянул короб за лямки, но тот оказался неожиданно тяжелым: чтобы взвалить его за плечи, пришлось присесть.

– И не споткнись, – кинул капрал в спину. – Наделаешь шума…

Назад Волчок шел осторожней, старался смотреть под ноги. И не оглядываться на страшные развалины.

Огненный Сокол сам помог ему поставить короб на землю – потихоньку, чтобы не звякнул.

– А чего ухо красное? Армейские, что ли, по уху заехали?

– Ну да, – потупился Волчок. Огненный Сокол все замечал, все!

– Запомнил, кто? Нечего им на гвардейцев руку поднимать, мы и без них разберемся.

– Да я сам виноват. Бежал… громко, – ответил Волчок.

– Говорил же: не спеши.

– Да нет… Я не из-за этого…

Пришлось рассказать о развалинах дома на северном склоне. И о том, что испугался, поэтому побежал.

– Хорошо, не закричал, – вставил господин Явлен. – И побежал правильно. Чем быстрей, тем лучше.

– Ладно. Он же лазутчика поймать хотел. – Огненный Сокол положил руку Волчку на плечо. – Собой рисковал. Молодец. Давайте пообедаем, что ли, пока остальные спят. Потом не до того будет.

Волчок даже зажмурился от радости: снова Огненный Сокол его похвалил. Значит, все сделано правильно: надо было проверить, нет ли лазутчика, раз показалось.

А после обеда, когда дертские пошли передохнуть, Волчок вместе с капитаном разглядывал Лысую горку, где собиралось все больше и больше колдунов. Появлялись они как-то незаметно, словно ниоткуда, но особенно не таились: шумели, громко друг друга приветствовали, кто-то спускался в лесок за дровами – стучали топоры, звенели пилы, – кто-то складывал костры, кто-то ел и пил, расстилая скатёрки прямо на земле. Огненный Сокол рассматривал их в подзорную трубу. И Волчок во все глаза пялился на удивительную вещь.

– Хочешь посмотреть? – усмехнулся капитан.

Волчок не решился кивнуть, на такое он даже не рассчитывал. Да и не должен был капитан удовлетворять любопытство какого-то гвардейца…

– Держи. – Капитан протянул трубу Волчку. – Вон туда смотри, где самый большой костер складывают.

Волчок не сразу сумел найти холм, не то что большой костер – перед ним оказывались то огромные еловые ветки с иглами в палец толщиной, то серая муть неба. Но он быстро сообразил, что к чему: не надо двигать трубой так быстро – и действительно сумел найти высокий шалаш из толстых сучьев.

– Видишь? Высокий человек в серо-синем плаще? В шапочке островерхой? С жидкими патлами?

– Вижу, – кивнул Волчок. Он мог рассмотреть даже лица людей на холме! И этот человек в странной шапке был бледным, с рыбьими глазами, сутулился и смотрел вокруг недовольно морщась.

– Запомни его, это Милуш Чернокнижник.

– Не может быть… – выдохнул Волчок и едва не выронил подзорную трубу. – Мы должны его поймать?

– Ни в коем случае.

– Что, все эти люди в самом деле колдуны? – Волчок скользнул по их лицам. Лица были как лица, ничем не отличались от обычных людей. Улыбались друг другу, говорили между собой о чем-то…

– Да. Все до единого – колдуны и колдуньи.

– И их так много?

Волчок считал, что колдунов в Млчане можно пересчитать по пальцам, – ведь с пособниками Зла храм борется уже много веков. Откуда же они берутся? Да их собралось не меньше ста человек!

– Их еще не так много, – ответил Огненный Сокол. – Скоро будет гораздо больше. Вот, погляди туда, на семейство в замшевых накидках с вышивкой. Видишь? Это дертские колдуны. Живут среди диких охотников, которые до сих пор не знают железа, не прядут и не пекут хлеб. Притом что Дерт ни в чем не уступает Хстову. А вон те, в блестящих плащах, светловолосые, – это из Руха. В стеганках, без плащей, – это наши, из Волгорода. А те, что закутаны с головы до ног, смуглые, – это редкие гости, из Кины. Ты на местных смотри и лица запоминай. Вдруг встретишь в Хстове…

Колдунов становилось все больше и больше, Волчок всматривался в их лица, пытаясь найти отличия от обычных людей – и не находил. Действительно, встретишь такого в Хстове и не поймешь, что прошел мимо колдуна.

Волчок не дышал, боясь, что сейчас капитан заберет подзорную трубу назад. Но тот не спешил. Как вдруг… Это лицо само оказалось перед глазами, очень красивое и странно знакомое лицо… Кроха, дочка Змая! Она же совсем ребенок, она не может быть колдуньей! Она же царевна…

– О, Предвечный… – шепнул Волчок одними губами, но тут же прикусил язык.

Надо было немедленно, тут же сказать об этом капитану – что Волчок знает эту девочку, знает, где искать ее отца, – но язык словно прирос к нёбу… Потому что тогда надо будет рассказать и обо всем остальном. И о сказках, которые Волчок спрятал в серебряный оклад от Доброй книги, и о предложении стать предателем, на которое Волчок, по сути, просто не ответил…

Он поспешил отвести подзорную трубу в сторону, и вовремя, потому что от Огненного Сокола не ускользнул ни его пристальный взгляд, ни его замешательство.

– Что, знакомого увидел? – холодно и настороженно спросил капитан.

– Девушка… – пролепетал Волчок. – Девушка очень красивая…

Перед глазами как раз мелькнуло девичье лицо.

– Да? И что же в этом такого, что у тебя лоб вспотел? Никогда девушек не видел?

– Так ведь… колдунья же…

– А… – усмехнулся капитан. – Не бойся, не выдам. В твои годы смотреть на девчонок незазорно, даже если они колдуньи.

На душе сразу стало гадко. Зачем солгал? Чего испугался?

Капитан же отвернулся в сторону и потихоньку прищелкнул языком, подзывая сокола.

– Эй, Рыжик. Ну?

Сокол оглянулся на зов и заковылял навстречу хозяину – тот улыбнулся, сунул руку за пазуху и вытащил кусок вяленого мяса. Волчок думал, что это лакомство для птицы, но капитан кинул его себе в рот и начал жевать – сокол, чуть наклонив голову, не отрывал взгляда от лица хозяина. А потом капитан сделал птице знак, приоткрыл губы, и сокол своим острым загнутым клювом осторожно взял пережеванное лакомство прямо изо рта хозяина!

– Все, Рыжик… – Капитан взмахнул рукой. – Лети отсюда! Ну? Лети, сказал.

Волчок так и не сумел увидеть его полет через подзорную трубу, поэтому снова взглянул вниз. И как-то само собой получилось, что он рассматривает только дочку Змая.

– А маленькая девочка тоже колдунья? – решился спросить он, все еще размышляя, не рассказать ли Огненному Соколу о ее отце.

– Вряд ли. Наверное, чье-то дитя. А впрочем, дети колдунов обычно становятся колдунами.

Волчок поискал среди колдунов Змая и не нашел. Может быть, колдунья – мать девочки? А может, кроха колдуньей так и не станет? Почему-то очень не хотелось, чтобы она оказалась колдуньей…

– А дай-ка взглянуть. – Огненный Сокол протянул руку, и Волчок отдал ему подзорную трубу. Капитан немного помолчал и сказал: – Какое красивое дитя… Это ты про нее, что ли?

– Нет! – фыркнул Волчок – и как такое про него можно было подумать? – Она же маленькая совсем.

Костры пылали по всей Лысой горке, освещая мрачные лица колдунов, – там было светло как днем.

– Арбалеты на предохранители, – вполголоса скомандовал Огненный Сокол. – За случайный выстрел сотню горячих всыплю, живы не будете.

Он стоял неподалеку от Волчка, шагах в пяти. Гвардейцы выстроились вдоль гряды камней и сомкнулись с цепью армейских стрелков. До крайних костров было не больше пятисот локтей, для тяжелого арбалета – нормальное расстояние, даже доспех можно пробить. Впрочем, никаких доспехов на колдунах не было, даже безрукавок кожаных, – все они переоделись в серые рубахи с хитрой красной вышивкой. Не только мужчины, но и женщины, и детишки… Волчку вдруг подумалось, что не много будет геройства из темноты стрелять по безоружным… Чем дольше он смотрел на праздник колдунов через прицел арбалета, тем с большим ужасом ждал приказа стрелять. И малодушно решил, что будет целиться мимо.

Между тем на Лысой горке все стихло и к большому костру вышли трое мальчишек – лет десяти, наверное. Колдуны замерли, стало слышно, как шуршит дождь и хлопает огонь в кострах. И один из мальчишек запел – резкий его голос словно ножом разрезал тишину, толкнулся в камень гребня и унесся в туман болота. И сердце зашлось, затрепыхалось – то ли от тоски, то ли от горечи. «Татка, принеси мне солнца», – пел он. Песню подхватила крикливая дудка, и двое других мальчишек запели вместе с первым. «Татка, принеси мне солнца»… Тихим шорохом зазвенели бубенцы, а потом одиноко и гулко ударил барабан. Мальчишки пели о ледяном дожде и о голодной зиме. Но вовсе не жалостливой была эта песня – злой и отчаянной. «Если сегодня ты не разгонишь тучи, я на год раньше умру».

Все громче и быстрей пели мальчишки, все звонче бряцали бубенцы, надрывалась дудка, и грозой грохотали барабаны. И уже не горько – страшно становилось от этой песни: она выворачивала нутро, от нее скрипели зубы. Как и от сказок, которые Волчок спрятал в оклад Доброй книги… Дрогнула рука под ложем арбалета: а вдруг придется стрелять в детей?

И тут Волчок увидел кроху… Прямо в прицеле. Она неожиданно выкатилась на вершину горки, под ноги поющим мальчишкам – в рубахе, как у всех вокруг, с рассыпавшимися по плечам волосами, мокрыми от дождя. Она танцевала, и танец ее был диким и злым, под стать песне. Тянулись к небу растопыренные ладони, выгибалась спина – так, что волосы касались земли, – били по грязи босые пятки, разбрызгивая ее по сторонам.

Какая-то осязаемая сила витала над Лысой горкой. Не Зло, а злость. Песня смолкла, а кроха продолжала танцевать в полной тишине, под шорох дождя. И колдуны начали расходиться в стороны, оттащили за собой мальчишек, словно ждали чего-то страшного.

– Началось, – услышал Волчок тихий голос господина Красена. – Она в межмирье.

– Девочка – колдунья? – так же тихо переспросил Огненный Сокол.

– Да. И очень сильная. Запомни ее. А вообще, мне бы хотелось взглянуть на нее поближе.

Колдуны расступались и расступались, а танец крохи кончился так же внезапно, как и начался. Она остановилась, встряхнула головой и огляделась.

– Смотри внимательно, – сказал господин Красен. – Это будет нечто невиданное.

– Она не нарушила соглашения?

– Нет, она брала силу только у мрачунов… У добрых духов.

А кроха вдруг закружилась на месте – и подняла ветер. Захлопало пламя костров, колдуны локтями прикрыли лица, завертелись в воздухе прошлогодние листья и капли дождя: мутный вихрь окутал девочку со всех сторон и взвился в небо.

Ветер коснулся лица, брызнул в глаза дождем, завыл меж камней, шевельнул верхушки елей – мокрый лес зашумел над головой мрачно и натужно.

– Смотри, на небо смотри… – шепнул господин Красен капитану.

Волчок поднял глаза: черное ночное небо вдруг чуть посветлело, стали видны облака, которых коснулась воронка вихря, – они летели по кругу зловещими тенями, рвались, истончались, и края их светились радужным блеском. А потом появилась луна. Посеребрила облака и туман над болотом. Дождь перестал, а круг чистого неба становился все шире и шире…

А потом грохотали барабаны, и колдуны один за одним выходили на середину Лысой горки, взвивая вокруг себя вихри, – только уже не такие огромные. Колдунов было много, вихри вились и на склонах, и у лесочка под горкой. На небе не осталось ни одной тучки, луна светила в полную силу, и туман серебрился над болотом до самого горизонта.

Руку, придерживавшую арбалет, ломило от усталости, палец дрожал на спусковом крючке.

– Так… – протянул вдруг господин Явлен.

– Приготовиться! – тут же скомандовал капитан. – Не расслабляться!

– Нет, пока все в порядке, – сказал дертский. – Вот того парня запомни. Чернявого, стоит справа от большого костра, сейчас начнет силу отдавать. Молодой, кровь играет…

– Это хорошо, что молодой, – ответил Огненный Сокол.

И не раз еще Волчок, стоявший близко к капитану, слышал, как незнакомец из Дерта просит запомнить кого-то из колдунов.

Давно перевалило за полночь, луна переползла на запад и спустилась к горизонту. Все реже поднимались с Лысой горки вихри, гасли костры, но задымили печные трубы землянок, разбросанных по склону, и в лунном свете Волчок разглядел шалаши, сложенные у леса. И чем ближе был рассвет, тем мрачней становились мысли. Ведь разошлись тучи на небе, и не было сомнений – это сделали колдуны. Но не может же Зло нести людям солнце, Зло – это тучи и дождь! И где колдуны берут силу для того, чтобы разгонять облака? У добрых духов, – так сказал чужак из Дерта. А злые духи приходят в этот мир, чтобы отнимать у людей сердца…

И уже стало понятно, что приказа стрелять не будет. Тогда зачем надо было сюда идти? Или капитан хочет дождаться, когда колдуны заснут?

– Градко, собери наших, – велел Огненный Сокол. – Пора начинать.

Жутко стало от этих слов. Неужели… Ведь колдуны очистили небо! Даже если они служат Злу, это доброе дело.

Цепь стрелков осталась на месте, держа на прицеле Лысую горку, только бригада Огненного Сокола отошла чуть в сторону. И Волчок совсем не ожидал приглашения, но Муравуш, проходя мимо, похлопал его по плечу и шепнул:

– Давай с нами, Знатуш и тебя велел взять.

Волчок едва не выронил арбалет, не зная, радоваться ему или огорчаться.

Бригада Огненного Сокола собралась в лесу, на поваленных деревьях, уложенных в квадрат. Господин Красен остался у гряды камней, а вот господин Явлен тоже присоединился к гвардейцам Особого легиона.

– Ничего без луны не видно… – проворчал Градко, склонившись над белым листом бумаги. – У меня все нарисовано, кого брать и из какого шалаша. Но не видно же здесь ничего!

– Это я могу поправить, если остальные поближе подойдут, – сказал чужак из Дерта, положив руку в карман. – Я же волшебник, умею творить чудеса.

Злые духи, которые называют себя волшебниками, умеющими творить чудеса… Волчок обмер – словно ледяной водой из ушата окатило. И не успел он приблизиться к Градко вместе со всеми, как в руке господина Явлена вспыхнул солнечный камень. Не очень ярко, только чтобы осветить бумагу в руках Градко…

– О, Предвечный… – пролепетал Волчок.

– Да ладно, – Муравуш подтолкнул его в бок. – Ты что, солнечного камня никогда не видел?

Видел. И не только в храме. Видел Волчок солнечный камень на верхнем ярусе башни Правосудия, повешенным на волосатой веревке… И крылатую колесницу Айды Очена видел там же. И снова Волчка бросало то в жар, то в холод, как от сказок, подаренных Змаем. Он плохо прислушивался к тому, что говорит Градко, но понял, что колдунов, отмеченных чужаком из Дерта (верней, вовсе не из Дерта), собираются арестовать и отправить в Хстов. И это даже не показалось ему несправедливым: по словам чужака, все они нарушили какое-то соглашение.

– А девочка ночует в землянке, и не просто в землянке, а у самого Милуша Чернокнижника, – закончил Градко, и Волчок словно пришел в себя. Девочка? Кроха? Чужак говорил, что хочет посмотреть на нее вблизи.

– Говорят, Чернокнижник спит в постели вместе с большущей ядовитой змеей… – шепнул кто-то. – Чтобы никто не смог напасть на него спящего. Эту змею привезли ему из Кины.

– Ерунду говорят, – усмехнулся Огненный Сокол. – Кто возьмется? Пробраться в землянку Чернокнижника и вытащить оттуда дитя?

– Я возьмусь, – ответил Муравуш. – Мне нужно два помощника.

– Никакой змеи у Милуша в постели, конечно, нет, но есть привычка ставить пустое ведро возле порога, – сказал капитан. – В помощники возьмешь Градко и… пусть будет Волче. Он же за подвигами сюда шел – пусть получает свой подвиг.

Огненный Сокол все замечал, все понимал по глазам. Не заметил только одного – не такого подвига хотел Волчок. И… кроха не нарушала соглашения, так сказал господин Красен – злой дух, умеющий творить чудеса…

Но Волчок ошибся – Огненный Сокол понял и это. Потому что когда его бригада, получив задания, начала расходиться, он опустил руку на плечо Волчка и тихо сказал:

– Это война, парень. И неважно, кто в ней прав, а кто виноват. Важно, на чьей стороне ты воюешь. Я бы на твоем месте выбрал сторону Добра. А пробраться незамеченным в землянку Чернокнижника – в самом деле подвиг. Получится – возьму тебя в свою бригаду. Мне такие нужны – чтоб не за страх, а за совесть.

И Волчок совсем растерялся. Напрасно он не рассказал капитану все сразу: и о сказках, и о Змае, и о предложении стать предателем. Наверное, Огненный Сокол смог бы ему все объяснить. И очень хотелось служить в бригаде Особого легиона, и люди тут были совсем не такие, каких Волчок обычно встречал среди гвардейцев.

Муравуш подтолкнул Волчка вперед.

– Пошли. Но если что-нибудь сделаешь не так – у меня рука тяжелая.

Прежде чем подниматься на Лысую горку, обошли ее со стороны лесочка и притаились в овраге неподалеку от шалашей. Бесшумными тенями гвардейцы скользили по лагерю колдунов, их не замечали даже оставленные у гаснувших костров часовые. Луна совсем опустилась, размазанным красноватым пятном висела над болотом и не давала света.

– Умеешь тихо чихать? – спросил вдруг Градко.

– Как это: тихо чихать? – удивился Волчок.

Градко усмехнулся в ответ на глупый вопрос Волчка.

– А ветры пускать без шума?

Волчок зажал рот рукой, чтобы не засмеяться. Но оказалось, что и то, и другое делается очень просто. И ходить бесшумно тоже не так сложно – нужно ступать с носка на пятку, а не с пятки на носок.

– А еще надо иметь глаза на затылке и чувствовать чужой взгляд, – сказал Градко.

– И не тогда, когда он буравит тебе спину, а за секунду до того, как он повернется в твою сторону, – добавил Муравуш.

Двое гвардейцев появились возле оврага, словно выросли из-под земли. Один из них нес на плече что-то тяжелое, похожее на большой мешок.

– Один есть, – шепнул Градко.

– Это колдун? – переспросил Волчок.

– Кто же еще?

– А почему он молчит? Его убили?

– Да нет, конечно. Оглушили, чтоб шума не наделал, – усмехнулся Муравуш.

– Его сожгут? – Волчок попытался в темноте рассмотреть лицо колдуна.

– Нет. Пятерых Знатуш продаст в замок Белого Быка, а остальных в Храмовоздвиженскую лавру отвезут – там совсем поля сырые стали, в прошлом году вся рожь на корню сгнила, – объяснил Муравуш.

– Как это «продаст»? – удивился Волчок.

– Кончайте болтать, – цыкнул на него Градко.

– А как вы младенцев попрошайкам продаете? Только молодой колдун дорого стоит. Белому Быку в этом году только на пятерых золота хватает.

– Но зачем?.. – обронил Волчок.

– Чтобы летом на поля солнце светило, а не дождь лил, для чего же еще…

Вот как… Но… Солнце – это добро, зло – это дождь и сырость… И если встать на сторону Добра, то какая это будет сторона?

Оглушенных колдунов стаскивали в овраг, четыре пары гвардейцев волокли их в обход Лысой горки к Змеючьему гребню, а Муравуш все ждал подходящей минуты, чтобы двинуться к землянке.

– Давай, Муравуш, пора, – поторопил его Градко.

– Погоди немного. Колдуны крепче всего спят на рассвете, – ответил Муравуш. – Они же полуночники.

– До рассвета мы ждать не будем.

– Не будем, не будем. Но если что-то пойдет не так, тут такой шум поднимется, что Храмовоздвиженская лавра останется без колдунов. Подождем еще чуть-чуть.

План проникновения в землянку Волчку уже давно рассказали. Его задача была простой – прикрыть отход Градко, если колдуны в землянке проснутся, поэтому Волчок должен был встать справа от двери, внутри, и выйти вслед за Градко. Двери открывал и закрывал Муравуш, он же брался открыть засов, задвинутый изнутри.

– Не забудь про ведро у порога, – напомнил Волчку Муравуш, прежде чем выбраться из оврага.

Лагерь миновали благополучно – Муравуш умел выбирать правильную дорогу, всегда оставаясь в тени. А по склону Лысой горки, где все было на виду, прошли не таясь, хоть и тихо, но открыто. Даже если бы часовой и разглядел в темноте троих, то никогда бы не подумал, что это чужие.

И только когда Муравуш, смазав маслом дверные петли, принялся отодвигать засов, Волчок увидел камень в руках Градко. И понял, для чего камень предназначен, – оглушить девочку. Волчок еле-еле сдержал скрежет зубов и крепко зажмурился. Пусть она колдунья, пусть… Но она же такая маленькая, такая беззащитная… Настоящая сказочная царевна. Разве можно ударить дитя камнем по голове? Градко завернул камень в полу плаща, но это ничего не меняло. Если все пройдет гладко, Огненный Сокол возьмет Волчка в свою бригаду. А если нет? Наверное, не возьмет.

Дверь приоткрылась бесшумно, Градко оглянулся на Волчка и шагнул через порог, прислушиваясь. Ведро, надо не забыть про ведро… Волчок осторожно пощупал порог носком сапога – ведро действительно стояло прямо на входе, если о нем не знать – сразу натолкнешься. Волчок перешагнул через порог чуть в стороне от ведра и замер, подавшись вправо. Муравуш прикрыл за ними дверь.

Градко остановился, давая глазам привыкнуть к темноте, и вскоре Волчок разглядел очертания двухъярусных топчанов вдоль стен и посередине – возле одного из них стояла лампа с прикрученным фитилем, света не давала, но огонек яркой капелькой блестел в темноте. Колдуны спали, похрапывая, кто-то ворочался во сне – звуков было много. Градко двинулся вперед, всматриваясь в лица на топчанах, а Волчок не мог оторвать взгляд от камня в его правой руке. Неужели Градко сможет это сделать? Наверное, сможет. На улице Фонарей такие по два грана за штуку… Некстати вспомнились младенцы с ожогами на лицах. Градко сможет. Волчок снова зажмурился – напрасно: перед закрытыми глазами вдруг появилось лицо Змая, на секунду искаженное страхом. Какое-то еще движение почудилось в темноте, когда Волчок резко распахнул глаза, странное и пугающее движение. И тихий, зловещий шорох. Но Волчок уже не думал об опасности – шагнул в сторону, точно зная, что за этим последует.

С грохотом опрокинулось пустое ведро, Градко отпрыгнул назад. Сразу трое колдунов вскочили с постелей, вспыхнула лампа с прикрученным фитилем, и последним, что увидел Волчок в землянке, прежде чем Муравуш выволок его на горку, была большая змея, обвившая стойку топчана – того, к которому в темноте приближался Градко.

Да, переполох поднялся громкий, но никто не успел задержать гвардейцев Особого легиона. С горки сбежали быстро, углубились в лес, путая следы, и уже спокойно, в темноте вернулись к подножью Змеючьего гребня. А когда между ними и Лысой горкой поднялась гряда камней, Муравуш ухватил Волчка за грудки и встряхнул, шипя в лицо:

– Я тебе говорил, что у меня рука тяжелая?

Но тяжелую руку Муравуша неожиданно перехватил Градко.

– Пусти его. Не знаю, нарочно или нет, но он мне жизнь спас. Если бы не это ведро, еще один шаг – и все.

– Какую жизнь? Чего мелешь? – Муравуш выпустил плащ Волчка и оттолкнул того в сторону.

– Правда про змею. Я ее хорошо разглядел – видел таких в Кине. От ее укуса умирают за пять минут в страшных мучениях.

– А ты что, змею в темноте увидел? – накинулся на Волчка Муравуш.

– Я увидел, как что-то шевельнулось. И испугался, – ответил Волчок, не моргнув глазом.

– Он мог увидеть, – сказал Градко. – Там лампа стояла притушенная. Он мог и не сообразить, почувствовать просто. В общем… Хорошо, что он испугался.

Огненный Сокол кивнул, выслушав рассказ Градко. Но Волчку показалось, он все понял. Потому что похлопал Волчка по плечу и сказал:

– Я посмотрю на тебя через год. Когда ты разучишься думать над приказом. И, поверь мне, это будет очень полезно.

Если бы не солнечный рассвет, Волчок, наверное, расплакался бы от обиды.