Сторона

Часть 1. Первый и Последний

__________

«Аутсайдер» — не значит «отброс»

«Аутсайдер» — значит «за стороной»

__________

Попытка 207

Край обрыва.

Одно неуклюжее движение – и я труп. Покачусь вниз по склону, а камни вскроют внутренности. И останется только гадать: кто найдет тело быстрее? Голодные животные или любопытные зеваки?

Да это и не важно.

Я прожила сотню, возможно, тысячу обычных жизней.

Застряв в образе десятиклассницы я перепробовала все, что может прийти в голову обычному человеку.

Причина — способность, что сделала меня обладателем бесконечного второго шанса. Все благодаря ему — обручу.

Он как ластик во время сочинения – воспоминание легко стиралось, и переписывалось по нужному мне сценарию. Скажем, скосячил — просто вспомни место и время куда хотел бы вернуться. Тогда к твоим ногам снизойдет обруч оранжевого цвета, как портал между двумя мирами — настоящим и прошлым. Шагнешь в него — и сразу же окажешься в желанном моменте, ловя чувство дежавю.

Одно но — дано лишь двадцать четыре часа текущего дня. После истечения срока предыдущий день засчитывается как "прожитый" и изменить что-то произошедшее до этого времени никому уже не по силам.

Так я путешествовала по миру, просыпалась в квартирах незнакомых мне людей, флиртовала с олигархами и знаменитостями, открывала шампанское во время шторма посреди Атлантического океана и даже выкрикивала свое имя из окон «Бурдж-Халифа», но потом...

Потом я стала понимать натуру людей. И они все, как оказалось, по своей природе мыслят одинаково. Скучно и плоско. А стоит вернуться назад больше одного раза – и личность вообще превращается в заезженную пластинку, что произносит одни и те же фразы.

Так пропал интерес к «идеальной жизни».

У меня было все, и в то же время ничего. Ни одной родной души, способной меня понять и разделить это бремя величия. Ни единой причины, что удержала бы меня на этом свете.

Нет и мыслишки чтобы о чем-то сожалеть. Лишь бы только умереть. Лишь бы только суметь разбиться. Пусть даже за гранью будет пустота и мрак, без рая и ада - я согласна и на это. Мне не нужна вечность, ее пугающая аура была мне уже давно как ясна.

Я сделала все, что могла. Все, что мне по силам. Я готова.

Решительный шаг, и я проваливаюсь сквозь текстуру и поверхность. Прямо в бездну из пустоты.

Попытка суицида номер 207.

Я знаю, что не умру.

❍ Глава 1. Картошка

Я знаю, что не умру.

Этот обруч перемещения во времени запрограммирован так, чтобы спасать меня от смертельных ситуаций: ранений, падений или сбитой машины. Он навязывает мне жизнь. Заставляет ступать на те же грабли.

Мои глаза сильно зажмурены, чтобы до последнего верить, что обруч глюкнет и не проявится, но я-то знаю, что эта тварь еще ни разу не выходила из строя, все двести шесть раз спасая мою гнилую душонку.

А может, это и есть ад? Может, это отдельная проекция мира, подогнанная специально для каждого человека? Нелогично и затратно, но а вдруг? Происходящему должна быть причина. Всё как-то слишком запутанно, чтобы считать это нормальным.

Выжившие после попытки суицида рассказывали в статьях, что момент падения с высоты растягивался. Так, что мелькали события жизни. Так, что ненароком появлялась навязчивая мысль: "Все было не так плохо. Все можно было изменить".

Не согласна с последним, но время действительно будто остановилось.

Обычно мое нутро чувствует приближающееся отображение обруча, но в этот раз...

Не было и намека. Значит, он не появится.

Мурашки бешено пробежались по телу. Быстрее скорости падения. Быстрее моей способности мыслить.

Всё-таки умру?

Я чувствую, как чьи-то руки обволакивают меня и на мгновение сжимают в объятьях, будто боясь отпустить и потерять. Становится тепло и до одури комфортно.

Боже, неужели это ты? Ты все-таки существуешь? Пришел забрать меня на небеса за все пережитые испытания мученика, которые ты мне даровал?

Только открываю глаза, с готовностью принять реальность, как чувствую, что меня грубой силой отталкивают в сторону.

Маневрировать в воздухе бесполезно, но я поднимаю плечи и до предела выворачиваю шею. Я просто обязана разглядеть ту неведомую силу, которая попыталась мне помешать. И плевать, что старания оказались безуспешны, ведь я все равно разобьюсь, но мне важно знать, не пострадал ли кто вместе со мной?

Темнота.

Не успела.

Ощущение, будто душа поднимается ввысь. Я не чувствую боли, но какая-то тревожность не покидает меня. Слышу шумы, усиливающиеся с каждой секундой вместе с нарастающим беспокойством и паникой. Я не могу закричать, не могу ничего сделать.

Почему? Что произошло?

Обрыв. Край горы, открывающий широкий вид на контраст высоток и одноэтажных домов. Разве я не прыгала?

Прощупываю тело, пытаюсь пошевелить кончиками пальцев ноги. Я не шагала в пропасть? Всё происходило в моей голове? Если все было плодом моего воображения, тогда понятно, почему обруч времени не появился и не почувствовался, но...

Я помню то мгновение. Мгновение тишины, умиротворения и защищенности. Я уже давно не понимаю, что логичного происходит в моей жизни, но готова поклясться, что что-то меня оттолкнуло. Что-то хотело препятствовать и помешать моей участи. Никогда еще я не была так сильно уверена в чем-то.

Ноги аж подкосились от размышлений, заставив меня отойти от обрыва и присесть.

Пожалуй, можно еще посидеть несколько минуток и подумать перед самоубийством. И вообще, наверно не стоит считать тот прыжок очередной попыткой. Сейчас, отдохну немного и потом умру по-человечески.

Да, все двести шесть раз обруч спасал меня. Без исключений. Я меняла способы суицида, думая, что смогу обмануть систему. Даже как-то раз умудрилась почти утопиться, хотя обычный человек всплыл бы под конец из-за автоматического инстинкта самосохранения, но и тут не вышло. Если бы только найти способ, как избежать появления обруча, как бы это упростило смерть!

Внезапно слышу человеческий голос. Неразборчивые слова. Черт, дотянула! Раньше прыгать надо было!

— Подождите! — эхом донеслось до меня.

На склон поднимался человек — не было сомнений. Мне казалось, что выбранное место заброшено, но, видимо, где-то я просчиталась.

Плевать, пусть только докопается. Ничем нелегальным я тут не занимаюсь, просто сижу на природе и дышу свежим воздухом. Попробует домогаться - сразу же сольюсь на полчаса назад. Да и чего я распереживалась? то же обычная говорящая пешка.

Он тяжело дышал, отряхивая джинсы от пыли. Бедненький, если ты такой слабак, который запыхался карабкаться, зачем вообще мешаешь мне?

— Подождите, — повторил он. — Не делайте этого.

— Не делать что? — безразлично ответила я.

— Вы хотели прыгнуть. Я видел, — слабак продолжал тяжело дышать, повернулся назад и указал на восток. — Там, внизу, на заправке. Я пытался найти помощь и собрать людей, но всем было плевать.

— Всем всегда плевать, — почему-то автоматически вырвалось у меня.

Успокойся, не воспринимай этот разговор всерьез. Это ничего не изменит. Они все со стороны кажутся разными, а стоит капнуть, как внутри все до единого одинаковы и предсказуемы. Я же, как никто другой, должна это понимать.

— Поймите вероятность произошедшего, — не умолкал слабак. — Вероятность, что я окажусь в этом месте, подниму голову к небу, почувствую неладное и успею вовремя — ничтожно мала.

Эта посредственность смеет что-то говорить про вероятность? Мне?

— К тому же, я нездешний. У меня сегодня самолет, напоследок хотел заехать сюда. В интернете очень хвалили это место. И знаете, — он почему-то усмехнулся. — Говорят, оно счастливое и если забраться на верх и загадать желание, то оно обязательно сбудется!

Он подошёл к краю, по правую сторону от меня, сложил руки, словно в молитве, и закрыл глаза, бормоча себе что-то под нос.

— Как наивно, — опять бездумно вырвалось у меня.

— Знаешь, иногда хочется верить в подобные "наивности". Да и хватит валять дурака, пошли.

Он схватил меня за руку и нагло потащил к спуску. Я спотыкалась о камни, колючки задевали лодыжку, а пыль просачивалась сквозь кеды. К удивлению, у этого слабака крепкая хватка, чтобы вырваться.

— Это бесполезно, — рассуждаю вслух. — Сам же сказал, что у тебя самолет сегодня, ты по-любому свалишь, и мне ничего не мешает помереть день спустя.

Я говорю на языке фактов. Этот забавный слабак сам должен понять насколько беспомощен его план, не считая того, что я в любой момент могу переместиться в прошлое. Да у него нет ни шанса!

— Твоя правда. Но согласись, я уже этого не увижу. И, попытавшись сейчас тебя остановить, меня не будет грызть совесть!

Он ускорился. Мы вдвоем в любую секунду могли успешно споткнуться и покатиться калачиком, прямо до той заправки, где он меня увидел, но это было не важно. Я чувствовала приятный холод от железного черного кольца на его руке, и почему-то в голове сразу же поселилась навязчивая мысль: "А когда в последний раз я держалась за руки с парнем?"

Нет, лучше не думать о подобном. Делать себе же больнее. Я понимаю, что он обычный. И надо убедиться в этом как можно скорее, раскрыть его истинную сущность, чтобы не возникало никаких "но". Чтобы не было и причины считать его человеком, равной себе.

Ветер оглушал, заставляя волосы лезть в рот и глаза. До чего же ироничная вся эта ситуация. Она настолько неправдоподобна, что хочется истерично смеяться. Хотя, если уж и говорить о математическом ожидании, то это первый раз за все двести семь попыток суицида, как человек препятствует этому и пытается что-то изменить. Я даже достала телефон, чтобы посчитать: 0,005% вероятности застать подобную ситуацию, черт возьми!

Теперь-то мне хочется смеяться еще больше и громче!

— После неудачного суицида не мешало бы отравиться от здешней стряпни, — сказал он и уверенно потащил ко входу сомнительной забегаловки.

Здесь мне пришлось уступить. Я выбирала это место наобум, меня волновала только локация, которая находится подальше от знакомых районов и отсутствие толп людей, поэтому не знала что здесь да как.

Почему-то не нашлось слов, чтобы ответить на его реплику, поэтому я промолчала. Хотя, может просто надоело язвить и сопротивляться.

Забавно, но даже моя жизнь способна удивить сюрпризами. Но к сожалению, уверена, что это не надолго.

Он набрал много фри в бумажном контейнере, политой различными соусами . Мягко дотронулся до плеча и поманил в сторону самого дальнего столика. Их и было-то здесь всего несколько.

В нем не было ничего, за что мог бы зацепиться глаз — обычные джинсы с кедами, клетчатая свободная рубашка, несколько колец, растрепавшиеся после бега волосы, собранные в маленький хвост и черный шопер.

Дура, хватит пялиться.

— Сколько тебе лет? — чисто для сбора информации поинтересовалась я.

— Двадцать четыре, тебе? Угощайся, не стесняйся.

Он схватил три картошки за раз и куснул.

— Д-двадцать один, — отучившись врать, ляпнула я.

Плевать. Настоящий возраст — просто цифра в паспорте, не соответствующая реальности. Все равно люди после семнадцати повторяют практически одни и те же ошибки, и не меняются, тогда какая разница?

— И чем же жизнь не угодила?

— Всем. Абсолютно.

Слишком быстрый ответ для такого резонного и уравновешенного человека, как я.

— Да уж, — он помолчал некоторое время, концентрируясь на еде. — Знаешь, у тебя зрелый взгляд, я такое легко читаю по людям, поэтому не мне судить, но... мне кажется, что всегда можно найти выход. Даже в самых плачевных ситуациях и...

— Нет, ты не понимаешь, — перебила его я. — Бессмысленно начинать этот разговор, я...

— Как тебя зовут, говоришь?

Остынь.

Нечего закипать и поддаваться эмоциям. Вы просидите так еще совсем немного, а потом ты никогда больше его не увидишь. Каким бы искренним он не выглядел, как бы не горел желанием помочь — это лишь мимолетное мгновение в твоей темной бесконечности.

— Блейк, — уже спокойней отреагировала я.

— Я — Ривер. Так вот, Блейк, — оторвавшись от картошки, он посмотрел мне в глаза. — У тебя вся жизнь впереди, как бы банально это не звучало. Созданный мир — не курсовой проект какого-то чувака сверху, который сделал его в последний день дедлайна. Здесь все продумано. Каждая мелочь. Все сбалансировано — начиная от всего прекрасного, заканчивая смертельными болезнями и природными бедствиями.

Мне не нравится этот разговор.

— Всё равно, почему я? Почему всё это досталось мне?

— Чтобы ты стала сильнее. Если тебе кажется, что выхода нет, тогда судьба просто готовит тебя к дальнейшим событиям. Тебе просто надо посмотреть на ситуацию под другим углом.

Мне не нравится, как он постоянно смотрит на часы.

— Ты вроде ничего необычного не сказал, но всё звучит логично. И это бесит.

Я вижу, как он начинает ворошить содержимое шоппера, как будто проверяя, ничего ли он не забыл. Я вижу, как он пытается вести диалог, хотя его мысли находятся где-то далеко. На то же указывает его бегающий взгляд.

— У тебя всё получится. Ты выглядишь сильной, — он приподнялся с места. Естественна ли его утешающая улыбка? —За всё я заплатил, можешь не волноваться и мне пора уже...

Мне не нравится, как я перестала понимать суть его слов, пока эмоции достигают пика.

И мне не нравится, как быстро всё заканчивается.

Не замечаю, как в следующее мгновение мои руки уже обвивают его шею, а лица находятся настолько близко друг от друга, что кончики носов буквально соприкасаются.

Из-за того, что резко встала, в глазах потемнело и я не смогла сразу же его поцеловать. Зато, удивление и ступор в его выражении были мне весьма различимы.

Хорошо, что я проворачивала в своей жизни подобное не раз. Хорошо, что мне еще есть за что цепляться. Хорошо, что пока еще не ушло желание пробовать и жить.

— К черту всё! — провожу пальцами по его мягким волосам. — В отель, в уборную — куда угодно! Пошли, ты не можешь просто взять и сразу уехать. Не будем думать ни о чем, просто...

Внезапно, он нежно убирает мои руки с себя, останавливая этот внезапный порыв откровений. Растерянность сменяется грустной ухмылкой.

— Прости, что не прояснил ничего сразу. Не думал, что дело дойдет до подобного. Мы-то даже и разговаривали недолго.

Он отдалился от меня еще на шаг, во всех смыслах этого слова, но не прекращал смотреть в глаза.

— Меня ждет дома жена, — продолжал он. — Я ездил сюда купить то, чего не было в нашем городе. А помочь тебе хотел искренне, совершенно без задних мыслей.

Замолчи. Хватит. Прекрати.

Как он смеет отвергать такого человека как я?

Да кто он вообще такой, что заставляет меня прилюдно краснеть и испытывать такой жуткий стыд?

Ничего, сейчас ты даже не вспомнишь этого, и не будешь смотреть на меня жалеющим взглядом.

Я вызову обруч. Его родные для меня границы будут переливаться оттенками оранжевого, а внутри расплывчато отобразится это позорное событие, произошедшее минутами ранее. Еще никогда в своей жизни я не нуждалась в нем так сильно, как сейчас. Мгновение, и я привычно шагну в реальность прошлого, нервно поправляя волосы и обруч рассеется.

Открываю глаза и недоумеваю, почему мы продолжали стоять, ведь я загадала момент, когда мы еще сидели.

Смотря в его непоколебимое лицо, на официанта, начавшего убирать наш столик и на стрелку часов, я ужаснулась, прикрыв лицо рукой.

Обруч не сработал.

❍ Глава 2. Чай со смородиной

Мне так неловко смотреть ему в глаза. Хочется спрятаться под огромное пуховое одеяло, засесть в самый темный дальний угол и не контактировать ни с чем живым никогда вообще.

Этот черт улыбается. То ли с жалостью, то ли с нежностью в глазах, он низким тембром издаёт подобие смешка и поправляет кольцо.

А ведь да, как же я не заметила сразу. Чуть ниже конца рубашки сверкнуло золото на безымянном пальце правой руки. В мире заведены такие очевидные отличительные знаки, как обручальные кольца, для умалишенных подобным мне, чтобы автоматически в мозгу пробегала мысль: «меченый», а я всё равно клеюсь.

Но я не привыкла замечать такие "мелочи". В моих глазах это выглядело как препятствие или условие игры, не более, ведь обруч всегда работал без багов и промедлений. Нужно поскорее разобраться с этим, или подобным казусам не будет и конца.

— Давай я подвезу тебя, — игнорируя всю керосиновую атмосферу моей неловкости, как ни в чем ни бывало, вымолвил он.

А давай я буду гнуть кончик пакета с запакованной картошкой и прикидываться, будто от этого зависит судьба планеты, а ты сделаешь вид, что ничего не было?

— Плюс, ты выглядишь, как городская, — продолжал здраво рассуждать он. — Предполагаю, что тебе отсюда примерно час езды до дома как минимум. А еще, скоро вечер, если и повезет тебе найти кого-то "надежного", то с тебя просто сдерут деньги.

Почему же не нахожу слов? Хотя бы простое "да", или "нет, спасибо за картошку, выкарабкаюсь", вполне бы подошло для ответа. Почему вся уверенность словно испарилась? Почему появляется ощущение, что ее никогда и не было?

Я беззащитно поднимаю взгляд на молодожена. Чувствую, будто стою ногой перед толпой людей с высоко поднятыми руками в знак покаяния и смиренности.

— Ты знаешь, у меня нет времени спорить. Идём?

Он не тянет меня насильно, как получасом ранее. Протягивая руку, он не пытается навязать решение, а даёт мне выбор. Даже после наглого игнорирования его монолога. И пусть если это лишь манипуляторская иллюзия, этот жест меня цепляет. И наивно, и жадно, я цепляюсь за этот оборванный шанс оказаться не в одиночестве ещё ненадолго, таращась взглядом побитого зайца на этого женатого позвоночного.

Люблю людей, которые не устраивают бессмысленных сцен, истерик, а проявляя эмпатию, подстраиваются и просто игнорируют твои бездумные поступки. Их можно отнести к тому виду второстепенных персонажей, которые, хоть и умирают рано, или, появляются всего на пару глав, но находят отдушину в твоем сердце, и бывает, что запоминаются куда лучше, чем главные герои.

Но почему они всегда светят в нашей жизни лишь какой-то период, а потом исчезают? Почему не могут остаться?

Он ведёт меня к парковке, боясь, что я сбегу, пока он будет пригонять машину. Его арендованный хендай, выглядит слишком свежо, по сравнению с другими иномарками, прямо как моя жизнь когда-то в первые дни получения способности.

Пока он открывает мне дверь переднего сидения, я уже устраиваюсь на заднем, вдыхая запах машинного одеколона, которым буду пахнуть ещё следующие несколько дней.

Он не спорит со мной, лишь изображает недовольную гримасу, из-за того что я заставила его лишний раз обойти машину. Даже умудряется пробурчать себе что-то под нос. Надеюсь, это не упрекающее сравнение со своей псевдо-женой.

Вспоминая, как обычно я вела себя с парнями в машине, мне захотелось сжаться ещё больше и спрятать голову подальше от водительского зеркала. И зачем-то в этот же момент, напомнила себе, что мне по паспорту семнадцать, и у нас с ним, по сути, разница в семь лет, отчего стало только хуже. Я чувствую себя ребенком с пожирающим чувством вины, которого только что удочерил добрый педофил. Жалко, что я не умею перемещаться в будущее, чтобы закинуть этот момент в далекие дебри памяти.

Он держался уверенно за рулем. Отчего я легко могла представить его в роли семьянина: как его жена сидит рядом с ним и обсуждает бытовые проблемы, как он профессионально ее успокаивает и делится чем-то в ответ.

У меня же никогда такого не будет. Даже если и создам подобие семьи, в итоге все закончится. С самого начала наше доверие будет построено на лжи. Он не поймет мои планы и его личностный рост будет медленнее моего. Я знаю это, ведь не раз пыталась воссоздать хотя бы приближённый образ пары из своей головы.

— Расскажи о корне своей проблемы. Найдёшь корень, сможешь отыскать и решение. Это я тебе точно говорю.

Черт, единственное подобие корня которое я сейчас вижу, это взбухшие вены на твоих руках.

Он не отрывал взгляда от дороги. До города ехать минут тридцать, и мне просто нужно их пережить.

Умник. Если у тебя так всё прекрасно в жизни и с женой, то почему приехал сюда один, без неё?

Но мне плевать. Мне жить как минимум лет шестьдесят, если не получится умереть иными способами, поэтому запросы касательные страдальческой дури о мужике, мне явно были ни к чему. Тем более, женатом. Аплодирую себе стоя.

— Проблема в людях, — наконец обобщаю я. Хотя, как ни крути, проблема все равно только во мне.

Я заметила, что могу отключиться в любой момент.

Инди-рок, играющий в его машине, медленно усыплял меня. Плюс я не смыкала глаз уже пару дней человеческого времени, мне было совсем не до этого — я же планировала свой суицид. Так что нынешнее мое состояние, наверно, нормальное.

Ноющая обида и жалость к самой себе разъедала изнутри. Всё вокруг плыло. Я пыталась взвесить что для меня сейчас важнее, сон или сопротивление с ним. Грезы или занятый парень.

Пожалуй, поставлю телефонный будильник на каких-то двадцать минут. От них ничего не изменится, а мне хватит, чтобы не вырубиться потом на ровном месте.

Совсем чуть-чуть поспать...

***

Звук ноющей сирены раздается прямо возле уха. Я подпрыгиваю, больно ударяясь головой о верхушку автомобиля, и только с третьего нажатия мне удается попасть пальцем по кнопке "выключить". Да, я не поменяю мелодию на более спокойную, потому что иначе просто не проснусь.

Мой ночной город действительно прекрасен. Очень люблю рекламные стенды с подсветкой и то, как загораются названия заведений.

Разве я не ехала в клуб?

— Остановитесь здесь, пожалуйста, — неразборчивым спросонья голосом, произношу я, пока открываю дверь. Слишком поздно поняла, что машина еще не остановилась, и что с огромной вероятностью я могла ударить соседнюю машину, но вроде пронесло.

Нехотя вываливаюсь, как застывший джем, и сразу же перебегаю на другую сторону дороги, игнорируя недовольные крики водителя. Обычно я очень редко плачу за такси. Недешевое это удовольствие, и, как правило, вероятность мала, что тебя начнут догонять. К тому же, я хочу в туалет.

Сегодня в одном из моих любимых заведений играл шансон, и из посетителей были лишь пенсионеры. Ничего не имею против них, а наоборот даже уважаю, ведь они умудрились прожить как минимум полусотню лет на этой земле, и все равно как-то продолжают улыбаться.

Жизнь...

Помню, как листала журнал в поисках высокой скалы без озера. Поймала нужную попутку, по душам поговорила со старичком, с трудом поднялась на возвышенность, содрав себе все ноги, а потом прыгнула вниз и обруч не появился. А дальше...

Так я же не заказывала такси, меня вызвался подвести женатый добряк и...

Дрожащая от осознания рука сжимала бумажный пакет с эмблемой того захудалого заведения, внутри которого скукожилась картошка. Я не отпускала его все это время во сне, или схватила на автомате? Как бы то ни было, это единственное доказательство произошедшего. Все, что у меня осталось от этого дня.

Я готова поспорить, что тот молодожен за все прожитые годы не испытывал и не испытает столько испанского стыда, сколько ему пришлось за сегодня.

А мне с этим жить?

До дрожи в коленях изнутри шкрябало желание узнать как же он отреагировал в момент моего внезапного вылета из машины. Какие эмоции испытывал?

Сосредотачиваюсь, даже закрываю глаза. Рисую в голове картинки минувших событий, концентрируясь на конкретном. Давай, введи меня в тот момент, когда я только проснулась. Я же умру от икоты, когда они с женой будут меня обсуждать, и превратят этот стыд в их повседневную шутку! Не могу же я просто все оставить, как есть.

Ничего не чувствую. Ни искринки, ни капли энергии. Я разучилась это делать? Потеряла связь с обручем?

— Заварите мне черный чай, и положите побольше смородины. Пожалуйста.

Я плюхаюсь на диванчик и нервно трясу пакетиком от сахара, просыпая добрую половину мимо чашки.

— Тяжелый день?

Столик, оказывается, уже был занят местной ухоженной старушкой.

— Не то слово.

Я не способна сейчас на Тарантиновские диалоги, хотя не мешало по крайней мере извиниться.

— Сиди, сиди, не вставай, — я почему-то уже обожаю эту женщину. — У меня сегодня годовщина с мужем, но он уже как несколько лет скончался, а место это любил, хоть тут все по тысячу раз перестроили... Ну ты рассказывай все как есть, и я отвлекусь, и тебе легче станет. Сама судьба нас соединила, не смей ее недооценивать.

Еще одна любительница судьбы нашлась за сегодня, помимо того молодожена.

— Что уж прям все как есть? — ухмыльнулась я. — Да вы же посчитаете меня сумасшедшей.

— Другие люди, возможно, да, но я уже столько всего повидала, что меня уже ничего не удивит. Я слушаю.

У меня был подобный опыт, когда приходилось выливать на незнакомых все, что накопилось. Иногда помогало, а иногда делало только хуже. Но сейчас я все же решила поделиться сегодняшним, не драматизируя и не копая глубоко в прошлое. Возможно, человеку ее поколения будут неприятны рассуждения о суициде, не говоря уже о паранормальной способности, которую я тоже упомянула, но сейчас даже самый негативный отзыв о ситуации может мне помочь. Меня действительно волнует причина отсутствия обруча.

Она не перебивала меня, к удивлению, внимательно выслушала, а потом сказала то, что изменило всю мою жизнь.

— Если этот дар приносит лишь мучения и горести такой молодой девушке, как ты, то тогда зачем им пользоваться? Может это Вельзевул пытался сбить тебя с истинного пути и окунуть в порок, чтобы ты перестала быть собой. Но ты — это ты. Ты можешь увидеть, что жизнь сложна и прекрасна и без него, что люди несут разное кредо, и у каждого свое предназначение. Конечно, если думать, что все одинаковые, то остальное бессмысленно, но тогда что бы подумал другой человек с такой же способностью о тебе? Чем ты отличаешься от других? Твоя уникальность определяется не способностью, а душой. Ты строишь свою личность, а не способность тебя. И ничто в мире не должно это сломать.

— Но почему тогда обруч не сработал?

— А разве это важно? Если да, то жизнь сама преподнесет тебе ответ, так что не переживай об этом. Однако, я уверена, что если ты опять попытаешься умереть — эта сила продолжит тебя спасать. Словно божий оберег, сопротивление злу, он пытается заставить принять условия твоей реальности. Чтобы ты смотрела на это, как на данность. И чем скорее ты это поймешь, тем быстрее твои мучения кончатся.

Мы с ней поболтали еще немного, а потом я вызвалась проводить ее до квартиры и поехала домой.

Вернувшись и выслушав бессмысленный треп от родителей, я пыталась покончить с собой еще несколько раз, но обруч, несмотря на его глюки днем, все равно сработал. Как и сказала бабуля.

Подумать только, жить, как обычный человек.

Жить без права на ошибку. Как сегодня. Жить и обдумывать каждый поступок, отбрасывая свой спасательный круг и не держа ненужную мысль за пазухой, что есть «план Б». Теперь его не будет. Теперь все должно зависеть от меня. Все тело аж взбудоражилось и возбудилось.

Бабуля сказала, что жизнь приобретет разнообразие, люди будут восприниматься по-другому, и время потечёт быстрее, если она наполнится. Если появится чувство, что двадцати часов в сутках мне не хватает, то тогда, это будет означать, что я все делаю правильно.

Так, я решила поступить в университет. Мне нравилось, какие эмоции доставлял сам процесс поступления. Это изнеможение, зубрежка никому не нужных предметов, усталость, ощущение, что окружающие так же мучаются как и ты и не знают что делать со своей жизнью.

Да, вначале было трудно. Хотелось даже как-то "наказывать" за свои косяки, но я обещала бабуле, что не буду себя калечить. Все было как с накоплением денег — первое время тебе хочется плюнуть на затею и потратить все, а потом, когда уже цифра набирается приличная, тебе уже жалко срываться, и ты идешь до конца.

Я вырезала рисунок с того пакета, в котором лежала картошка и повесила его у себя в комнате, как вечное напоминание о том дне. О дне, когда казалось, что выхода больше нет. Когда жизнь резко заиграла новыми красками и потухла одновременно. Когда неуязвимая я встала лицом к лицу к проблемам и поняла, что слаба.

Иногда я задаюсь вопросом, как там поживает их семья? Сыграла ли я хоть какую-то роль в его жизни? Вспоминает ли он меня хотя бы мельком? Почему-то с годами я стала забывать его имя. Хотя, возможно, так даже лучше.

Так прошло три года.

И я ни разу не использовала обруч с тех пор.

❍ Глава 3. Мясо

__________________

За год до попытки 207

Адам __________________

Опять штормит. Беспорядочно раскачиваюсь на месте, не в состоянии держаться ровно.

Оно и неудивительно, ведь в этот раз придется узнать, годится ли мне Николь и способна ли она вытерпеть то давление, которое испытает сегодня. Почему-то я сомневался. Почему-то перед глазами возникало ее заплаканное и искривленное в уродливой страдальческой гримасе лицо. И это меня напрягало.

Ладно, хватит накручивать себя. Все будет как всегда, не считая изменений маленьких "переменных". Но она же не дурочка, надеюсь, переживет.

Я ещё раз посмотрел на часы и сравнил их с реальным временем по интернету. Так, на всякий случай. Всё и без того было идеально.

Тело пульсировало и подергивалось от возбуждения. Каждый раз прямо как в первый. Неужели я реально готов?

Сосредоточившись, для начала я вызвал обруч, чтобы переместиться на часик пораньше, а затем активировал свою пассивную способность — телепорт в любое место, где я был раньше. Мне надо было к Николь, а у нее я провёл уже немало ночей, успокаивая бедняжку от вечных ссор с ее недородителями, поэтому без колебаний представил ту скромную двухэтажную развалину, в которой ей приходилось жить. Шагнул в пространство, и сразу же вместо влажного после дождя тротуара, мои ноги уже касались пыльного ковра в комнате Николь.

Свежий воздух заметно сменился на затхлый. Атмосфера этого места так удручала, что даже лучи солнца как будто нарочно не хотели прорываться вовнутрь.

Да и не надо.

Здесь и без ваших природных "подачек" уже есть свое солнце.

Мне даже не пришлось искать ее и незаметно прокрадываться в другие части дома — она стояла прямо напротив меня. В одних джинсах и лифчике. Повернутая ко мне спиной, она искала одежду в шкафу.

Я непроизвольно улыбнулся. Медленно, стараясь не скрипеть половицами, подошёл к ней и опустил голову прямо на ее плечо. Бедняга вздрогнула от неожиданности.

— Прости, маленькая, ты же так и заикой остаться можешь, — руки обвивают талию, а губы так и тянутся к ее все ещё дрожащей шее.

Она и не против. Я всем телом могу ощутить то, как она рада, что я пришел.

— Я как раз только вернулась домой, — ее медленный еле разборчивый шёпот вызывает мурашки. — У тебя уже всё готово?

— Ага. И мне не терпится показать тебе свой профессионализм! — одним движением снимаю пиджак с себя и надеваю на неё, оставаясь в одной рубашке. Так аккуратно, как будто боясь, что она сейчас разобьётся на миллионы осколков. Как фарфор.

А ведь верно. Николь такая хрупкая, она никогда не разделяла мои интересы. Может, я зря всё это затеял?

— Эй, ты даёшь заднюю, — ее маленькая ладонь касается моей щеки. — Я чувствую, как ты колеблешься.

Ее способность читать эмоции, как вечное наказание для меня — такая наглая, прямая, и не нуждается в разрешении собеседника. Впрочем, идеально подходит для Николь, как будто раскрывает ее истинную сущность.

— Я же участвовала уже в твоих ограблениях и ничего против не сказала. Даже Ута пытается постоянно мне доказать, что ты больной на всю голову пропащий человек, но мне все это неважно, ты же знаешь!

— Эта дура Ута, чтоб ее... Она всегда лезет не в своё дело.

Докапывается до меня, кидает никому ненужные нравоучения и строит из себя великого благодетеля. «Сторона» становится просто невыносимой из-за неё.

— Да она просто беспокоится за меня и не понимает наших отношений, — Николь всё-таки решила соответствовать мне и надеть рубашку со строгим воротником. Я сходил с ума по тому, как она грациозно застегивала пуговицы. — Думает, что ты — абьюзер, а я — жертва.

Резкий порыв смеха, как пробка из-под шампанского, вырвался наружу.

— Скажет тоже! — не мог уняться я. — Идиотка Ута, живет в своих сказочных фантазиях с Ривером, вот пусть и остается там! А этот длинноволосый ублюдок такой мягкий, что позволяет своей дуре вытворять что вздумается... Долбанные кретины...

Странно, но это меня задело. Улыбка исчезла с лица, сменившись непонятным недоумением. Почему же они не в состоянии понять то, что так элементарно для меня? И ладно это дура Ута, но Ривер...

— А знаешь, — Николь берет одолженный мною ранее пиджак и накидывает на мои плечи. — Я никогда не перестану восхищаться тому, как идёт тебе строгий стиль, — улыбается маленькая и жмётся ко мне всем телом, отчего я сразу же забываю о чем думал и переживал.

Взгляд падает на наше отражение в зеркале. Готов пойти ва-банк, что Николь в брюках смотрится намного сексуальнее, чем в юбке — выглядела она просто сногсшибательно.

У неё всегда был серьёзный подход ко всему. Даже если для кого-то она могла показаться слабой, как для дуры Уты, на самом-то деле Николь всегда словно контролировала ситуацию со стороны, в любой момент готовясь выступить в качестве главного козыря.

— Как будто регистрироваться собрались, — усмехаюсь я, приобнимая маленькую.

Да, сейчас не время расслабляться. Нас ждёт нелегкое дело. И пусть у нас есть бесконечное количество попыток, желательно покончить со всем этим с первого раза.

Перекидываю нас на парковку, где я был до этого, беру Николь под руку и быстрым шагом направляюсь к скамье, где мы сможем спокойно наблюдать за ситуацией со стороны.

— Вон, видишь вторую квартиру справа, третий этаж? — она кивает. — Вот отсюда мы сорвём сегодня большой куш. И ты забудешь что такое клянчить у родителей, — Николь виновато опустила голову. — Да знаю я, что ты не такая, и не будешь лишний раз связываться с этими упырями, я просто так сказал, к примеру.

Она понимает. Она всё прекрасно понимает, но все же, походу, обиделась.

Только сейчас заметил, что ей нравится теребить и дёргать нижнюю часть моего пиджака. Считаю своим долгом вновь снять его с себя и надеть на неё.

— Дарю, — она поднимает свои милые глазки с длинными ресницами прямо на меня. — Будешь мацать его пока меня нет рядом.

С подъезда слышится, как открывается дверь. Я знаю, что это та, что нам нужна. Время совпадает.

— Эй, все будет хорошо.

Она как всегда чувствует мое напряжение и помогает расслабиться. Я лишь киваю в ответ и помогаю ей приподняться.

На наших глазах из подъезда торопливо выходит человек, по-случайности оставив квартиру открытой. Но ничего, ты же такой деловой, мы тебя прощаем — сегодня можно.

— И где ты только такого рассеянного нашел, — поражается Николь.

В идеале, у нас было ровно полторы минуты, чтобы прокрасться в дом и спрятаться под кровать. После, спустятся поджидающие на пятом этаже грабители, обшарят дом за четырнадцать минут, и благополучно свалят. Правда, они пропустят парочку ценных фамильных драгоценностей, которые и являются целью нашего визита.

Мы лежали на животе, пристроившись как можно ближе друг к другу. Здесь, под кроватью, как раз можно было наблюдать и контролировать ситуацию. Я приобнял Николь за голову и прижался к ней ещё сильнее, когда шумный топот преступников раздался на территории квартиры. Чувствовал, как маленькая дрожит, но она продолжала сжимать руки в кулаки, чтобы успокоиться и не показывать мне свою слабость.

Ноги чужаков прошли прямо мимо нас и скрылись в другой комнате. Мне нравилось это вечное чувство адреналина, которое не исчезало даже с пониманием, что в случае провала всё можно было изменить и прожить заново. Всё было здесь и сейчас. Подсознательно всё равно было страшно, что нас могут обнаружить и что всё может пойти не по плану.

Но вот прошла минута, три, пять. Я вцепился взглядом в стрелку часов, как будто заставляя ее двигаться быстрее. Меня не покидало дурное предчувствие. Может на меня так действовало присутствие Николь, но что-то явно было не так. Тревога внутри меня нарастала и вокруг как будто не хватало воздуха.

Николь прикрыла мне рот рукой. Видимо, слишком громко дышал.

«Прости, я сейчас приду в себя. Дай мне минуту», — пытаюсь сказать ей взглядом, и не удивлюсь, если она меня поняла.

Парковка. Цветы. Николь. Что же в этот раз по-другому?

Внезапный щелчок закрывающейся входной двери будто огревает меня пощечиной по лицу.

Кто это черт возьми?

Я перепрошёл эту ситуацию около десятка раз, и все как одна были идентичны, никого помимо нас не должно было принести сюда за этот короткий промежуток в двадцать минут.

Маленький мальчик проходит в комнату и грозно бросает портфель прямо на стол, смахивая стоящую на нем вазу.

Та разбивается вдребезги. Прямо как мой план.

— Адам, — всё, что удаётся сказать Николь, пока преступники не появляются в проходе.

Похоже, они так же обескуражены, как и я. Один стал орать на другого, что тот не закрыл дверь, а мальчик находился в своей шоковой прострации.

Парковка. Цветы. Николь.

В этот раз, когда я проходил мимо детской площадки, кто-то попросил меня пнуть мяч. И я пнул. Неужели в этом было всё дело? Неужели из-за этого пострадала чья-то судьба?

— Адам, — тихо щекочет мое ухо и хватается за руку. — Они думают что будут делать с мальчиком.

Неужели тот ребёнок был там, со мной? Неужели мое действие привело к какой-то перепалке, отчего ему пришлось вернуться злым домой пораньше?

— Адам, у него такой сильный шок, что он даже не может выкрикнуть. Я слышу только писк, Адам!

Взмах крыльев бабочки обрывается резким человеческим хлопком. Какого это, знать, что место, которое ты считаешь своим домом — небезопасно? Когда тебя все равно умудряются выследить и найти, даже если ты решил сегодня спрятаться в своем уютном коконе и уйти от повседневной реальности.

— Адам, они его убьют!

Малахольные вздумали бросить жребий. Пока один закрывал рот ребёнку и держал его руки, другой возомнил себя богом и вершил судьбу человека, подкидывая монетку вверх.

— Адам, почему мы не можем вмешаться?

Я наконец поворачиваю голову к Николь.

Меня всего трясло оттого, что предсказуемость ситуации окончательно вышла в окно.

Дыши.

— Маленькая, помнишь мы смотрели канал про животных, когда ты не могла уснуть?

Помнит. Я не сомкнул в ту ночь и глаза. Попросту не мог спокойно заснуть, пока Николь страдала от бессонницы.

— Помнишь, как леопард охотился на антилопу?

Помнит. Поедающий свежее мясо жертвы хищник был единственным, что помогло ее успокоить и отрубить до утра.

— Разве оператор, который снимал все это, вмешался и спас антилопу?

Николь тяжело дышала. Я видел, как она впилась ногтями в кожу, пока крепко сжимала кулаки.

Мальчик оказался непрост. Он вырвался из рук чужаков, укусив одного за руку и бросился на кухню. Началось неконтролируемое безумие.

Открыв окно, он стал драть горло, крича простое «помогите».

Николь не выдержала. Замахнувшись, она ударила меня по лицу и схватила за волосы. Голова сильно затрещала, а из носа полилась металлического привкуса жидкость.

— Я знаю, что нам нельзя нарушать мировой баланс и вторгаться в чужие судьбы, — она продолжала тянуть за волосы, а я смотрел ей прямо в глаза. Она была прекрасна. — Но я не могу на это смотреть.

Пока пытался прийти в себя, прикрывая нос рукой, я вдруг почувствовал облегчение. Николь меня отпустила.

Лишь краем глаза я заметил, как она подобрала несколько крупных осколков от вазы и неспешно стала приближаться к преступникам.

Я пытался выползти из-под кровати. Было уже плевать на все, хотелось просто вдохнуть воздух полной грудью.

Лишь краем глаза я уловил, как маленькая поджидала идеальный момент для действия, спрятавшись за углом. Я знал, как ей было страшно.

Картинки происходящего плыли. Мои слюни, смешанные кровью, пачкали ковер чужой квартиры. Хотелось ныть и стонать от дискомфорта.

Звенящая голова всё-таки умудрилась различить звук падающих мертвых тел. Два, или даже... три?

Кто-то быстро подходил ко мне. Зажмурившись, я готовился к худшему. Зная, что все равно выживу, умирать всегда было больно, неожиданно и неприятно.

Но это была Николь. Вся ее белоснежная рубашка была пропитана чужой кровью, а причёска окончательно испортилась.

Я почему-то взвыл, униженно подползая к ее ногам. Мне было плевать на то, что подумали бы Ута с Ривером, если бы увидели меня таким. Меня не волновало, что перед Николь я мог показать свою слабость и быть настоящим. Но я переживал о чем думала сейчас маленькая и не разочаровалась ли она во мне.

— Прости, что хоть на мгновение в тебе сомневался! — выдал я скрипучим голосом, хватаясь за ее лодыжку. — Прости, что считал тебя недостойной!

Николь лишь нагнулась ко мне и поцеловала, игнорируя то, как жалко выглядел я сейчас.

— А теперь, — она сразу же отстранилась. — Мы вернёмся и переживем это безумие с начала.

❍ Глава 4. Печенье с предсказаниями

Иногда его посещают мысли о смерти. Словно мелкая нечисть в трубах, она выползала прямо из дебрей сознания и откладывала эту навязчивую идею внутри мозга. Конечно, было бы проще, если бы всё разом закончилось — проблемы, невзгоды и заботы. Ведь казалось, что ни в чём уже не было смысла. Та миссия и груз, который нёс на себе Адам, уже не значили ничего. Пускай чувство тревоги за возможные последствия где-то и поселялось внутри, но он смотрел на Николь и просто хотел забыть обо всем.

За что? Почему он?

Поддержание мирового баланса это всегда еще та заноза в заднице. Мало того, что нужно контролировать свои действия, так еще и нянчиться с Николь, Ривером и Утой, которые не знали того, чего знал он. Но если каждый сможет взять ответственность только за себя и если получится создать подобие семьи и сплотиться, станет легче. Это ведь подумать только! Они вчетвером — против целого мира. И исчезнут страхи, апатия и вечные переживания за "Сторону". И никто уже не будет чувствовать себя одиноким, брошенным и отдаленным от этого мира. И все бы держались друг за друга так крепко, что ни одна сволочь не смогла бы их разъединить. И они смогли бы жить. Просто жить.

Но все не так просто. Их держит прошлое. Как небольшая пробоина огромного судна, оно медленно тянет ко дну всю команду. Адам считает, что вся проблема в том, что способность обруча открылась каждому в разное время. И встреться они все одновременно, без задержек и бесконечного ожидания других «одаренных», они бы смогли найти общий язык. Уж кому это понимать лучше, чем ему – первому, пред кем предстал обруч. Первому аутсайдеру. Первооткрывателю «Стороны».

Оба шли уставшие, голодные и бледные.

— Давай, облокотись на меня, — Адам аккуратно приобнял потрепанную Николь. — Я вызову обруч, хорошо?

Им удалось добиться своего – украденная семейная реликвия болталась в пиджаке парня. Обошлись без жертв и, казалось, замели все следы за собой, но...

Этого недостаточно. Адам знал. Если бы проблема мирового баланса решалась одним возвратом в прошлое и исправлением банальных ошибок, то никто бы так сильно не парился. Нанесённый урон на реальность и нагрузка на континуум — вот, что волновало. Вот, что заставляло сердце биться чаще, а дыхание — учащаться.

У Адама в голове перемешалось столько мыслей, что он не смог вызвать обруч с первого раза. Он чувствует, как коленки начинают предательски трястись, отчего только и может, что издать жалобный нервный смешок. В такой ситуации было тяжело не взвыть от беспомощности.

Дыши.

— Успокойся, — тревожность парня передалась и удвоилась для Николь, но она все же решила успокаивающе коснуться его груди. — Мы изначально знали, что кража опустит шкалу равновесия вниз и...

— Но не три убийства же за раз, черт возьми, Николь! — Адам одернул ее руку и растерянно схватился за волосы. — Боюсь даже заходить туда и смотреть, насколько плохи наши дела. А представь, если Ута с Ривером уже там, только и ждут, пока мы явимся им на блюдечке с вылитыми объяснениями! Я уже слышу писк этой дуры... И что, если...

— Возьми себя в руки, — Николь и не думала повышать тон на блондина и прикасаться к нему в этот раз, а просто подошла вплотную, буквально чувствуя его неровное дыхание. — Пора бы уже перестать вести себя, как тряпка. Ты обычно собранней меня в такие моменты, прямо не узнаю тебя сегодня.

И то правда. Они как будто поменялись местами. Адам ещё долго будет помнить их первую встречу, когда он нашёл ее дрожащей, плачущей и забитой. Словно побитая зверюшка, она жалась к самому краю кромешной темноты «Стороны» и боялась думать о завтрашнем дне. Кто же знал, что они оба высекут киркой друг из друга иную породу, превратившись в настоящие самородки?

А что теперь? Его девочка растёт? Тогда у него просто нет права топтаться на месте и деградировать. Адам всегда должен быть ее достоин.

Он сделал глубокий вдох и даже смог улыбнуться своим побитым щиплющим лицом.

— Ударь меня, — блондин зажмурился и выпрямился, демонстрируя свою смелость. — Так сильно, чтобы вся дурь моментально выветрилась.

Секунда. Два. Три. Сейчас! Да-да, он чувствует, мгновение, и она вмажет ему по самое ни хочу!

Но Николь лишь обнимает его, упершись головой в плечо.

— С тебя сегодня хватит. В случившемся виноваты мы оба, поэтому будем разгребать все проблемы вместе. Мне тоже страшно. Мне тоже не хочется идти в противостояние ребятам. И я тоже всё ещё несовершенный человек, которому присуще ныть и потакать своим слабостям, но... у нас нет выбора.

Переливающийся приятными оранжевыми оттенками обруч не заставил себя ждать. Они, даже если не хотели этого признавать, зависели от него. И каждый раз, когда он снисходил к их ногам, они облегченно вздыхали. Пусть даже чисто подсознательно. Ведь ситуация в разы могла ухудшиться, не появись он сейчас. Да, они и так болтались на волоске — большего пока и не надо.

Коварный обруч открывался тому, чья жизнь в миг стала невыносимой. В момент, когда хотя бы частица другого выхода попросту не виднелась даже вдалеке. Они много размышляли на эту тему, ведь то, что неизведанно, всегда пугает. Прямо как солнце. Стоит ему сместиться с орбиты всего лишь на процент, или изменить температуру — всему живому конец. И когда ты зависишь от такого глобального, неподвластного влиянию предмета, тебе ничего не остаётся, как просто довериться. Адам думает, что обруч живет в каждом человеке, но пока что только им четверым довелось его пробудить.

Николь подошла к обручу, наполовину погрузилась в него, и, нащупав место слияния настоящего и прошлого, раздвинула обе части. Оголилось чёрное засасывающее пространство — то, чего она и добивалась.

— Я надеюсь, ты не заставишь себя ждать, — бросила она перед тем, как скрыться в пустоте.

Черт.

Николь даже не дала ему время на размышления и не спросила, готов ли он. Конечно, Адам ни за что не полез бы первым, и старался бы оттянуть этот злосчастный момент как можно дольше, но какая сейчас разница! Она уже там, и он не собирается оставлять ее одну на растерзание волкам в виде Уты и Ривера.

Адам шагает за ней, окутанный чёрной неприятной для тела массой, проталкивающей его вглубь, подальше от реального мира и света. Он чувствовал себя так, как будто его только что облапало с десяток девушек. Противно.

Открывающийся безграничный вид на кромешную тьму и являлся «Стороной». Место, существующее вне времени. Обитель и прибежище для дарованных способностью с разных точек земного шара. Приют, укрывающий под куполом от нынешних бед, забот и страданий. Здесь они могли спрятаться от реальности и просто поговорить с подобными себе — обладателями обруча. Но нужны ли им эти дискуссии сейчас?

Адам не оборачивался до последнего, уставившись вниз на свои испачканные туфли. Вдруг он краем глаза поймает очертания шкалы равновесия? А вдруг он столкнётся со взглядом Уты, или, что может быть ещё хуже, Ривера? Или вдруг наткнётся на Николь, которую уже начали допрашивать эти двое и застанет ее обескураженной и до чертиков напуганной?

Нет, всё будет не так. Ты поднимешь взгляд, а перед тобой будет находиться улыбающаяся Николь. Она коснётся твоей щеки и скажет, что ты зря переживал. Да, всё именно так и произойдёт. К тому же, он утром скушал печеньку с предсказаниями, на которой было написано «удача».

— О, Адам.

От страха появились галлюцинации, или это и правда его голос? Адам не хотел знать. Думай о печеньке, о чем угодно, лишь бы утихомирить монотонные голоса в голове.

— Я уже предупредил Николь, что мне нужно поговорить с тобой.

Адам слышал булькающие, растворяющиеся в бесконечном эхе шаги, смешанные с тембром голоса Ривера. Тот приближался.

Стой, не шевелись.

— Это очень важно для меня, поэтому я хотел бы остаться наедине. Николь, вроде, меня поняла, и...

Адам повернулся. Да, мозг его не обманывал — такая дурацкая отросшая прическа могла принадлежать только Риверу. Перехиппи и недопанк стоял напротив него своей собственной чертовой персоной. Но было другое, что волновало его больше этого одноклеточного в данный момент.

— Где Николь?

Он выдал искринку паники в своём неспокойном голосе, крутя головой в разные стороны.

— А, она сказала, что будет ждать тебя у себя дома и...

У Николь нет другого дома, кроме Адама. Те люди, с которыми ей приходилось жить и пробудили в ней ту долю отчаяния, что открыла в ней обруч.

— И ты отпустил ее? — искринка постепенно набирала обороты, накапливаясь комком в горле. — А время? Она сказала в какое время возвращается?

К одышке прибавилось тихое сипение.

Ривер молчал. Видимо, был слишком занят собой и своими проблемами.

— Да ты, черт, творишь теперь что вздумается? — Адам растерянно оголил зубы в неуместной улыбке. — Да я-то ладно, перерою каждую минуту этого дня, пока не найду ее, но вот ты...

Что этот идиот от него хочет? Судя по радостному настроению Ривера, он ещё не додумался проверить шкалу, а с этого ракурса Адаму самому было не видно, тогда что?

А Николь? Застала ли она состояние равновесия? И не натворит ли у себя дома дополнительных глупостей?

Адам волновался. Сейчас он переживал наихудший из вариантов, который мог бы с ним произойти. Такого исхода он даже и в мыслях не предполагал — упустить Николь и остаться с Ривером наедине, укрывающим значение шкалы за спиной.

— Может, момент выбрал неподходящий, но я хотел, чтобы ты знал...

Адам напрягся. Непонятная чертовщина, что развёл Ривер, могла значить что угодно. По этой фразе он не понял абсолютно ничего.

Вообще, Ривера трудно было отнести к тем людям, которые любят откровенничать. Особенно с ним, Адамом, учитывая, что в их общении на протяжении последних нескольких месяцев витал один сплошной керосин. Появись здесь Ута, она была бы той самой спичкой, подорвавшая целую электростанцию, но сейчас об этом лучше не думать.

Ривер взъерошил свои чёрные волосы, собранные в хвост и поправил чёрные кольца.

— Я хочу сделать Уте предложение.

Почему-то внутри Адама всё сжалось. Ему стало настолько неловко от этой ситуации, что он даже опустил взгляд.

И как на это прикажете реагировать? Сплясать румбу на остатках его нервов или сразу выйти в окно?

Почему-то он засмеялся. Неестественно, жалко и обрывисто.

— Я даже и не подозревал, что у вас все настолько серьезно. Но что, тебе так важно мое мнение на этот счёт? Я абсолютно спокоен — счастья, любви молодым, чего угодно!

Почему-то коленки предательски затряслись, а в голове навязчиво прокручивались картинки прошлого.

— От твоей деликатности, Ривер, мне хочется блевать. Неужели тебя так мучила совесть, что ты...

— А, нет, ты меня, походу, не понял, — в недоумении перебил Ривер. — И почему со мной такое постоянно... Я просто хотел, чтобы всё прошло как надо, поэтому нашёл несколько подработок и честно заработал на сюрприз Уте. Кольцо, декорации и прочее я продумал до мелочей, но вот не учёл стоимость билета на самолёт...

Что-то внутри рухнуло и испарилось. Вера в эмпатию?

—... и я подумал, что ты смог бы меня перекинуть сразу к Уте со своей пассивной способностью, ты же ездил уже к ней, и...

Так ему на остальное плевать? Это единственное, что его колышет?

— Ты как всегда у нас самый рациональный и правильный, — Адаму начинал надоедать этот театр одного актера. Он подошёл к Риверу и неуклюже похлопал его по плечу, чтобы начать приближаться к шкале равновесия. — Даже проработал честно, с ума сойти... Телепорт — секундное действие, мне-то это ничего не стоит — скажешь когда, сделаю. Если это всё, что ты хотел — свали.

Случись это в другое время, Адам бы выговорил ему всё, что он о нем думает, и, скорее всего, засунул бы Риверу это одолжение в задницу. Но дешёвые драмы сейчас даже не вставали на чашку весов — он уже почти подошёл к светящейся панели с непонятными графиками, цифрами и высеченными фосфором посередине всех имён аутсайдеров.

Не то, и это тоже.

Его волновал цвет показателя. Скорее всего, он должен был окраситься в красный — три убийства, кража, вторжение в частную собственность и ущерб имуществу. И это только если рассуждать с точки зрения местного закона, но «Сторона» судила по-другому.

Он нуждался сейчас как никогда в присутствии Николь, но этот идиот Ривер...

Решимость. Мгновение, чтобы заставить себя взглянуть на соседнюю панель.

Стрелка прошла зеленую область, лишь только начиная ступать на красную зону. Середина. Это определенно лучший исход событий.

Адам не сдержал улыбку. Даже подозрительно, что как-то все слишком хорошо!

— Надеюсь на тебя, Адам! — издалека выпалил вдруг Ривер. — Ты не представляешь, сколько это значит для меня!

Эгоистичный придурок. Может стоит отметить спасение всего живого, набив этому уроду рожу?

Но шкала внезапно стала смещаться в сторону красного — на одно деление, два, три.

Душа Адама упала в пятки. Пятой точкой же чувствовал, что то было затишьем перед бурей!

Николь — первое, что ему приходит в голову. Она могла легко расстроиться после слов Ривера и начать переживать за Адама. Может пожалела уже несколько раз, что не осталась, но боится вернуться и сделать только хуже? Может сгоряча подняла руку на отца или ударила бутылкой по голове подвыпившего дядю?

Почему-то в голове Адама мелькала цифра пять. Пять вечера.

— Если из-за тебя, конченного мудозвона, Николь пострадает — ты за всю жизнь у меня просто так не отделаешься, — произнес напоследок Адам, перед тем как вызвать обруч на предполагаемое время, не дожидаясь ответа.

Она — одна. Где-то сидит в своем временном промежутке, свернувшись калачиком и, наверно, ногтем ковыряет выцветшие обои.

Параллельной вселенной нет. Адам знал. То было проверено неоднократно. И другой Николь тоже нет.

Принимая эти данные, он мог искать ее бесконечно. А Ривер не отдавал этому отчета.

Но пронесло. Он всегда поражался их ментальной связи — и в этот раз угадал, что Николь находилась именно в этом промежутке времени. С первого, мать его, раза!

Странно, но с Николь все было хорошо — ее предки еще не вернулись и она спокойно сидела в своей комнате. Дело крылось совсем не в ней?

Когда Адам проверял данные панели, то не обратил внимание на имена, автоматически полагая, что их там четыре. Но он заблуждался. Среди всех, незаметно затерялось новое. Ярким фосфором, как будто ослепляя других, надпись гласила: "Оушен Блейк".

❍ Глава 5. Апельсины

_________________

Через три года после Попытки 207

Блейк _________________

Соберись.

Ты проспала около пяти часов — вполне достаточно для организма. Это намного больше, чем твой обычный сон, но непонятная усталость почему-то продолжает преследовать тебя на протяжении всего дня.

Но это обманка — мозг играет с тобой, не обращай внимания. Ведь цифры-то на твоей стороне.

Ты полна сил и решимости — все у тебя получится.

Сейчас!

Но нет, как бы не пыталась, я не могла сосредоточиться и понять даже тему текущей лекции. Странно, слова спикера кажутся разборчивыми, но предложения как будто не собираются воедино и не обретают смысл.

Дай больше картинок, что ли, человек!

Что-то внезапно ударяется о моё плечо и я оборачиваюсь. Записка, скомканная в небрежный кружок каким-то чудесным образом оказывается возле меня. Как замысловато, мы что, в детском саду?

«Зависнешь после пар с нашими? Тебе, как самой опытной, по традиции доверим выбор места».

Я ухмыляюсь. Они думают, что я только и делаю, что шляюсь по разным клубам и закрытым тусовкам? Вы же не поверите, если скажу, что не делаю ничего подобного уже как три года и веду счастливый пенсионерский образ жизни.

Зачем?

Зачем вы продолжаете мне напоминать о том, чего больше нет?

Да уже как-то плевать.

«Не сегодня. Вечером большие планы с Ривеном».

Торопливо калякаю я и кидаю назад отправителю. Слышу тихое шебуршание бумаги, а после и нарастающие улюлюканья. Что, не ожидали таких откровений? Смейтесь сколько влезет, у меня сегодня особенный день!

— На этом всё. Все свободны, — подытоживает лектор, и многие моментально вылетают из аудитории, собрав сумки уже тогда, когда он показывал последний слайд презентации.

Никогда не понимала таких людей. Мало того, что таким поведением ты проявляешь неуважение, так еще и показываешь свою истинную сущность. Ладно один, но противней всего, когда так делает большинство и меняет свою человечность на желание поскорее набить животы.

— Эй, высокомерный циник! — доносившийся позади знакомый голос как будто читает мои мысли. Впрочем, как и всегда.

Пока я оборачиваюсь, он уже оказывается рядом и резко прижимает к себе.

— Прекрати уже метить свою территорию, — отшучиваюсь я, пытаясь как можно мягче убрать его руки с себя, чтобы это не выглядело грубо в такой важный день. — Все и так знают, что я твоя.

— Блейк, а Вас я попрошу задержаться, — обрывает нас лектор, заставляя меня затаить от неожиданности дыхание и смутиться. — Ненадолго.

— И чего же ты там натворила? — шепчет на ухо Ривен, легонько чмокая его. — Буду ждать за дверью.

После такого, мне тем более ничего не приходит на ум. Что же я могла учудить?

Как только я подхожу к преподавателю, его строгое выражение лица тотчас же смягчается.

— Блейк, — зачем-то сделал интригующую паузу лектор, как будто раньше выступал в роли ведущего, оглашающего результаты мировых соревнований. Была бы вода, я бы уже с легкостью влила в себя пол-литра, чтобы успокоиться. — Я впечатлён вашей последней работой. Мне нравится ваше чувство ответственности, как вы делаете анализ и смотрите на ситуацию словно под другим углом.

— Спасибо? — решаю вставить я, но теперь жалею. В моей голове эта реплика звучала более убедительно.

— Я посоветовал Вас своему знакомому, вот его имейл. Если заинтересованы в вакансии, на карточке всё указано, вышлите ему свое резюме и дело останется за малым. Всё-таки учитывайте, что это предложение в международную фирму — такой счастливый билет для начала карьеры, особенно на втором курсе...

Только сейчас замечаю, что не дышала все это время. Выдыхаю с огромной долей облегчения, не в состоянии сдержать улыбку. Я настолько молодец? Жизнь так сильно меня полюбила?

— Спасибо Вам огроменное! — энергично пожимаю лектору руку, забирая визитку. — Постараюсь не подвести!

Господи, человек, прости пожалуйста за все дурные мысли, что посещали меня на твой счёт!

Вся взбаламошная выбегаю в коридор и запрыгиваю на ошарашенного Ривена.

— Как же я люблю эту жизнь! — взвизгнула я, болтая ногами, заставляя проходящих мимо студентов оборачиваться. — Меня позвали на работу, Ривен!

— Прям подарок на наш маленький праздник! — он медленно опускает меня на землю, но продолжает приобнимать за талию. — Ты же помнишь? Сегодня. В четыре. У тебя...

— Да помнит она, помнит! — из-за спины появляется Птаха и встревает между нами. — У вас только вторая годовщина, конечно же вы все ещё писаетесь и визжите от счастья!

Мы с Ривеном даже смутиться не успеваем, как от наших плеч высоко отталкивается Овсянка, чтобы визуально стать одного роста с Птахой, и тычет ей пальцем в нос.

— Ну Птаха! Сегодня уж можно не быть такой злюкой! Хотя бы ради Блейк!

Пока те двое трясут друг друга и выясняют кто прав, Ривен, как будто пользуясь случаем, чмокает и обнимает очень крепко, рукой прижимая мою голову к своей груди.

— Хей, ты чего? — удивляюсь я. — Конечно я не забыла, если ты об этом переживаешь! Да и как такое забудешь вообще!

Он почему-то так и стоит, не думая отстраняться, что очень на него не похоже.

— Дурное у меня почему-то предчувствие, — произносит он, нахмурив ухоженные мною брови. — Я тебя никак не обидел? Прости, я серьезно прекращу эти публичные выходки. Я же вижу, как они тебе не нравятся. Будем работать над этим и...

— Не знала, что ты можешь быть таким очаровательным паникёром, — не на шутку удивилась я. — Всё будет хорошо, сегодня уж точно! Я встала с той ноги и у меня отличное настроение, так что не вижу никакой причины переживать! Даже если меня переедет грузовик — знай, что я буду счастлива!

Удивительно, как шутки про смерть могут с легкостью успокоить человека. Ривен улыбается и уходит, оставив меня на растерзание подругам.

— О божечки, Блейк! — Овсянка хватает меня за плечи и зачем-то начинает трясти, громко визжа. — Ривен такой душка! Вот смотришь на вас и хочется просто кричать! Когда же у меня появится паре-е-ень!

Взвывает Овсянка и начинает тереться об меня, заехав своим длинным накрашенным ногтем мне в глаз.

— И почему же ты до сих пор с ним, Блейк? — скептически реагирует Птаха, поправляя свою короткую стрижку и доставая сигарету.

— Потому что люблю? — второй раз за день голос в голове меня подводит и выдаёт наружу что-то неуверенное и вязкое.

— Как-то неубедительно, — заключает Птаха, щёлкая зажигалкой.

— Да Птаха, ну ты и зануда! Блейк же вся сияет от этих отношений и...

— Для начала тебе нужно понять, дурочка, что ты и без «мужика» полноценна и совершенна, — закатывает глаза Птаха. — Пока ты вешаешься всем на шею и ведёшь себя искренне, у них к тебе так и будет быстро пропадать интерес, и...

— Блейк, скажи ей, что она неправа! — надула губки Овсянка. — Птаха, разве Блейк не искренна с Ривеном?

— Да я не в этом плане про искренность говорю. У Блейк все в порядке с поддержанием «искры» в отношениях. Если они и расстанутся, то только потому, что Ривен ей надоест...

— Птаха! Да прекрати ты! Ещё и в такой день! — театрально охнула Овсянка, отлипнув от меня, как только мы приблизились к КПП.

Овсянка — наивная дурнушка в яркой одежде и с золотистыми кудрями, открытая для всего мира, в то время как Птаха — полная ее противоположность. Темная одежда, короткая стрижка пепельного окраса с длинной челкой, скрывающей пол-лица. Но я их принимаю такими, какие они есть. Они обе успели доказать свою особенность и стали для меня как родные за последние два года, что иногда я, наверно, даже не осознаю, сколько всего имею...

Теперь уже Овсянка повисла на Птахе, напевая какую-то ныне популярную дичь.

Мне хорошо. Осенний ещё тёплый ветер проникает под шарф, ногам хочется летать, а душе — петь. А ведь целый день ещё только впереди.

— Мы все такие разные, — усмехаюсь я, смотря на девочек. — И каждой достанется своя головная боль...

— Вы с Ривеном такие серьезные сегодня, прям не могу! — хихикает Овсянка. — Хватит строить из себя взрослых!

— Иди уже, мамаша, блин. За нас не беспокойся — тебе сейчас нечего время зря терять... Может, поехать с тобой и помочь?

Я подхожу к девочкам и обнимаю их.

— Нет, я встала сегодня очень рано и уже все приготовила, там чисто мелочь всякая осталась... Спасибо вам, вы не представляете, как я рада, что вы есть в моей жизни...

Когда они уходят, меня словно окутывает бесконечная пустота. Я будто вспоминаю то чувство одиночества, пожирающее изнутри. Не хочу думать о том, что используй я обруч хотя бы раз на них — они моментально потеряют всю свою индивидуальность и станут... обычными. И Ривен, и Птаха, и Овсянка.

Надо было попросить их хотя бы сходить со мной в магазин — мне просто запрещено оставаться одной.

Хватит размышлений, они никуда не приведут. Ты счастлива и у тебя всё идёт, как по маслу. Остальное неважно.

Быстро пробегаюсь по полкам магазина, хватаю салфетки, чай и смородиновое варенье. Вызываю такси и выключаю режим автоматизма только когда оказываюсь внутри квартиры.

Апельсины. Я забыла купить апельсины.

И этот факт меня почему-то расстраивает до слез. Губы начинают дрожать, как у ребёнка, а руки так и чешутся, чтобы ударить что-то и выплеснуть откуда-то появившиеся негативные эмоции наружу.

Что это, черт возьми, Блейк? Возьми себя в руки!

Да-да, к черту эти апельсины, написала Ривену, он и захватит по дороге, сейчас надо протереть бокалы до блеска и открыть мартини, но...

Откуда эта печаль?

Слышу звук рассекающего пространства — не спутаю его ни с чем другим. Оборачиваюсь. Ко мне впервые за три года снизошёл обруч. Словно перевёрнутый нимб ангела, он завораживал меня своими переливами оттенками персика. Я присела на корточки и стала изучать его глазами.

Привет, родной. Давно не виделись.

Куда-то внезапно пропала суета, улетучилось чувство ответственности и появилась апатия.

Ты показал мне другую оболочку этого мира, о которой никто и не догадывается. Сначала ты подарил мне успокоение и иллюзию настоящей жизни, а после растоптал мои ожидания и надежды в пыль. И только когда я отказалась от тебя на целых, черт возьми, три года, я кое-что поняла.

Я от тебя завишу.

Куда бы я не пошла, что бы не делала, ты будешь напоминать о своём существовании. Ты будешь усмехаться от моих жалких попыток начать жить и однажды увидишь, как я отчаянно взвою и преклонюсь пред тобою. Ты — мой личный Вельзевул. Ты — то, что называют Адом. Ты...

Раздаётся звонок в дверь, который как будто возвращает меня из прострации в реальность. Нет. Я не останусь одна, я...

Открываю дверь и пропускаю долгожданного гостя. Ривен с кучей пакетов выглядит как новоиспеченный муж. От того, как он по-хозяйски проходит на кухню, я просто не могу не улыбнуться.

— Там какая-то незадача с этими апельсинами, не сезон что ли, поэтому так дорого... ну я взял все равно, может...

Делаю шаг, и остальные слова растворяются в поцелуе. Он неуклюже роняет пакет, обхватывая руками мое лицо. Апельсины сыпятся на пол и катятся от нас прочь под холодильник.

Мне становится трудно дышать. Бытовые вещи никогда ещё так меня не заводили. Буря эмоций пронеслась по телу, и я не могла понять, удаётся ли мне подавить среди них отчаяние, печаль и безысходность, или же наоборот, разжигалось новое опасное пламя?

Ривен опускается все ниже, как вдруг резко отстраняется, хватает меня за бёдра и усаживает на столешницу.

Я даже забыла переодеться в платье, которое выглаживала весь вчерашний вечер. Не подправила макияж, не посмотрелась в зеркало и не открыла мартини.

Звонок... отчётливо слышу очередной звонок в дверь, но меня уже не остановить. Я готова прогнуться, держась руками за стенку но... Ривена это отвлекает и расстраивает.

— Черт возьми, мы даже ещё не начали, а кто-то уже недоволен!

Тяжело жить на этом свете. А ещё тяжелее терпеть подобные обломы, словно глотая залпом жир.

Я включила кран и умылась холодной водой, чтобы прийти в себя, пока взвинченный Ривен открывал дверь.

— Блейк, это тебя!

Я выбегаю в коридор и осматриваю пришедшего человека.

— Кто это? И почему ты так на него смотришь?

Обозналась.

Эта текстура волос и, возможно, рост, показались мне знакомыми. Что-то давно забытое шелохнулось внутри меня, как будто только что включили древнюю рекламу, которую не транслировали лет десять. Что же это? Я думала, что это кто-то с потока? Да нет, не похоже, тогда...

Я помню, как с голодухи какой-то незнакомец накормил меня фри, привинтив ко мне с тех пор любовь к соусам и картошке. Бумажный пакет с выцветшим рисунком все ещё продолжал висеть на стене.

К чему же я это вспомнила?

Когда незваный гость окончательно обернулся, я уже точно поняла, что спутала его с кем-то. К тому же, внешность была азиатская, а таковых из знакомых у меня точно ещё не было.

— Я... не знаю этого человека.

Но моя реплика парня не обидела. Наоборот, он улыбнулся так, как будто этого же и ждал.

— Оушен — это ты? — спросил он с едва различимым акцентом.

Ривен медленно выходил из себя.

— Если ты реально ее хотя бы отдаленный знакомый, то знал бы, что ей больше нравится когда ее называют Блейк, да и вообще, я...

— Мне бы хотелось поговорить с Блейк наедине. И это важно.

❍ Глава 6. Запретный плод

Сегодня планировался особенный день.

Десятки поцелуев, танцы, разговоры до утра и дорогой ужин.

Пускай что-то бы прошло и не по задуманному плану, все неидеальности и косяки принадлежали бы только нам двоим — мне и Ривену.

И не волновали бы все еще присутствующие между нами неловкость, неопытность и внутренний страх испортить все одним движением или потерять ту самую нить эмпатии, которая присуще далеко не каждому человеку в наше время.

Но вечер пошел коту под хвост.

Ривен бесился. Снаружи все еще сдерживался, но я знала, что еще несколько предложений от прибывшего так не вовремя незнакомца, и он разрушит то, что мне дорого больше всего. То, что я по крупицам выстраивала и добивалась с нуля. И все это из-за веснушчатого азиата с короткими, слишком обычно стриженными черными волосами, на котором висели вытянутые выгоревшие джинсы и блевотно-бежевая майка поло.

Наши взгляды с Ривеном встречаются. Инстинктивно подхожу к нему и хватаю за руку, сжимая ее крепко. Я не готова сдавать позицию так быстро.

— Нам не интересны твои дешёвые манипуляторские трюки, — решаю подать голос я. — Либо ты говоришь все, как есть, либо катишься на все четыре стороны.

— К сожалению, разговор касается только тебя, — уверенно произносит азиат, не прекращая таращиться своими маленькими глазёнками. — Я не начну, пока он будет стоять рядом.

Я сжала руку парня еще сильнее, ощущая, как напрягаются его вены.

— Ты же ничего от меня не скрываешь, Блейк? — от парня веяло сомнением.

Прошу, опусти взгляд. Выносить его — выше моих сил.

Он смотрел на меня так, что я уже и сама верила, что в чем-то перед ним провинилась.

Но так ли это?

Мне не нравился контраст спокойствия в поведении азиата и горящие остатки терпения Ривена.

— Да ведь, Блейк?— с надеждой повторяет Ривен.

Мне не нравилось, как накалялась обстановка с каждой секундой. Я нервно сорвала заусенец. Палец начал кровоточить.

— Да..? — как будто размышляя вслух произнесла я, почему-то переведя взгляд на азиата.

Что ты за человек и что тебе, черт возьми, от меня надо?

— Тогда пошел ты, — не выдержал Ривен, отцепился от моей мертвой, казалось бы, хватки и толкнул парня, захлопнув дверь прямо перед его носом. — Достал.

Я не успевала реагировать. Все происходило слишком быстро.

Кто из них прав?

Безосновательно ревнивый и бешеный Ривен или безымянный азиат, качающий свои права на ровном месте?

Ситуация вышла слишком беспорядочной, без намёка на логику. Никто не успел сказать что-то внятное и вменяемое, все были движимы одними эмоциями.

— Пора принять свои страхи и приручить обруч, Блейк, — приглушенно донеслось из подъезда.

Сердце пропустило бешеный удар.

Мои ладони все еще оставались поднятыми, подсознательно надеясь, что Ривен вновь возьмет их и в этот раз уже никогда не отпустит.

И лучше бы он так и сделал...

— Чего, блин? Это еще что за пошлятина, черт возьми? — Ривен раздраженно провел по волосам и посмотрел в глазок. — Убежал, гад, вот пусть и катится... Блейк?

"Азиат что-то знает", — твердил мозг неоднократно, заполняя голову навязчивыми мыслями.

Взгляд расфокусировался, я не могла сконцентрироваться на одной точке.

— Блейк, ты поняла, о чем он?

Слитый праздник канул как будто в саму бездну.

Что же со мной творится?

— Ты побледнела, Блейк!

Момент был упущен. Теперь я не в силах потушить сомнения, которые уже зародились пожирающей язвой в сознании Ривена.

— Что все это значит, Блейк?!

Теперь ты боишься поднять на меня свои красивые карамельные глаза и услышать что-то из ряда вон выходящее. А может, язык так и чешется, чтобы выплюнуть на меня какую-то гадость? Назовешь меня потаскухой? Безалаберной стервой?

Я хочу тебя успокоить, сказать, что все не так, но мысли бегут так быстро, что порядок действий словно путается между собой.

Решаю не говорить тебе ни слова.

Тяну защелку двери и выбегаю в подъезд под твой провожающий обескураженный взгляд. Я боюсь упустить единственный ключ ко множеству вопросов, беспокоивших меня на протяжении нескольких лет. И если понадобится, думаю, я готова пожертвовать доверием дорого себе человека и одним идеальным вечером, полным страсти, любви и ласки ради этих ответов.

Азиат не мог далеко уйти. Я надеюсь, что еще получится его нагнать. Не все потеряно.

Темнело. Это было то самое время, когда солнце уже зашло за горизонт, а уличные фонари еще не зажглись. Единственное, что освещало тропу — огни, отражающиеся от окон квартир. Я не хотела поднимать наверх взгляд, боясь увидеть Ривена. И я не желала думать о том, как буду потом объясняться перед ним за свой поступок.

Но внутри что-то щемило, легким тихим скрежетом царапая мое сердце.

С наступлением темноты вдобавок опускалась и температура. А я выбежала с голыми ногами, в широких туфлях Ривена, даже не накинув куртки. Пар выходил изо рта, а ноги проваливались в обуви.

Где же ты, придурок?

Если я вернусь назад, скажем, на полчаса, то мне удастся его застать. Однако, Ривен превратится в заезженную пластинку, который будет повторять одни и те же фразы.

Допустив лишь один такой раз, он уже перестанет быть настоящим. Перестанет быть собой.

Разве это не предательство?

В глубине души я знаю, что созданная мною жизнь — неестественная оболочка. Раковина улитки. Зона комфорта. И этот маленький мирок настолько хрупок, что одна трещина способна разрушить его вдребезги. Странно, но все же я выбираю пойти на этот риск, игнорируя щиплющие от выходящих слез глаза.

Ответ очевиден — это еще какое предательство, но...

Я только задам пару вопросов. Всего лишь прикоснусь к запретному плоду и не буду его кусать... Честно, только одним глазком узрею частичку правды и остановлюсь.

Тридцать минут. Мне этого хватит, чтобы отойти с азиатом и поговорить, как только он позвонит в квартиру.

Пожалуйста, дорогой, снизойди к моим ногам и позволь найти ответы. Появись так же успешно, как ты делал это несколькими часами ранее.

Но как бы я не молила его, ничего не менялось. Улицу не пронзал ослепляющий оранжевый цвет, а я не исчезала с настоящего.

Как будто обруч что-то останавливало и блокировало. Но я уверена, что проблема крылась вовсе не в моей концентрации — такого дикого желания вернуться в прошлое у меня ещё никогда не было.

Тогда что не так?

Отчаяние. Если это не то, как оно должно выглядеть, то можно с уверенностью вычёркивать его описание со всех толковых словарей мира.

Я просила. Умоляла. Пыталась собрать из самой глубины души весь всплеск эмоций, противоречий и диссонансов, которые тревожили меня, чтобы воззвать его — обруч перенесения во времени. И когда уже хотелось выть от отчаяния и рыть руками землю, упав на колени и касаясь лицом асфальта, окружающее ночное пространство словно переродилось и ослепило своим ярким светом, заставляя меня зажмуриться.

Завороженно тяну к нему руки. Одно прикосновение — и я совершу этот желанный до коликов скачок во времени. И я смогу все исправить и перестать чувствовать вину и смятение.

Но когда глаза привыкают к свету, я слишком поздно замечаю, как из обруча высовывается чья-то мужская рука и хватает меня за кофту. Спустя секунду виднеется челка светлых волос цвета блонд, и я не успеваю никак отреагировать, как меня резко тянут, засасывая в непонятную реальность.

А ведь я должна была почувствовать появление собственного обруча.

Выходит, он не мой?

❍ Глава 7. Энергетик. Часть 1

Почему здесь так... одиноко?

Безграничное темное пространство не имело даже горизонта. Здесь все противоречило привычным законам физики: смертельная неестественная тишина, ощущение вакуума и то, как при этом четко выделялось мое тело, отражаясь от невидимого света.

Мне определенно не нравится это место. Оно давит своей пустотой и как будто заставляет опуститься на колени, чтобы раскаяться во всех грехах. Нет, я не позволю пространству манипулировать над собой. Я буду держать себя в руках. Сделаю глубокий вдох, не смотря на отсутствие воздуха и успокоюсь. Я...

Сознание проясняется, когда перед глазами возникают очертания того самого азиата, который сорвал мою годовщину.

Точно.

Я же преследовала этого парня в попытке найти ответы, но потом появился обруч и оттуда высунулся блондин, который и затащил меня внутрь.

А вот и он, здесь же и стоял. В мятой белой рубашке, наполовину выправленной из свободных, подвернутых снизу черных брюк. Это была стандартная европейская рожа со стрижкой шегги и отросшей челкой. Его отдаленный и безучастный взгляд, направленный куда-то между нами с азиатом моментально отозвался во мне недоверием.

Но может и на него влияло это место? Из-за отсутствия углов, стен или чего-нибудь, за что можно было спрятаться и почувствовать себя защищёнными.

Почему-то опускаются плечи, а взгляд сталкивается с азиатом.

— Где я? — тихий голос беспомощно вырывается наружу.

Азиат улыбается. Широко и, кажется, искренне.

— Знакомься, Блейк, — это "Сторона". Обитель и пристанище для таких, как мы — способных перемещаться в прошлое. Теперь ты не одна.

Откуда эта теплота в его отношении ко мне? Почему он даёт мне ложные надежды и ощущение того, что мы — давние знакомые?

Забавно, что лишь капля внимания, уделенная человеку, способна разжечь огонь в глазах. Странно, что такой дешевый трюк меня подкупает.

— Я, кстати, Тимур. Прости, что ворвались в твою жизнь так не вовремя и испортили вечер. Знал бы, что ты не одна, мог и подождать денек другой.

— А почему не воспользовался обручем и не вернулся назад, когда узнал? — созрел моментальный вопрос. — Мне отсутствие тех театральных сцен было бы только на руку.

По его выражению лица казалось, что я упускаю из виду что-то очевидное, как будто ответ крылся на самой поверхности, но мне он все ещё был неведом.

— Видишь ли...

— Ты чего всю информацию за просто так выдаешь? — внезапно перебил блондин. — Пойми, она же вообще ничего не знает, для нее каждое твое слово на вес золото! Вспомни, зачем мы ее разыскивали и помолчи ты хоть минуту, ну черт возьми!

— Тебе бы помалкивать, Адам, — раздался новый женский голос позади меня. — Ты давно уже исчерпал все свои права и доверие. А Блейк пусть задает вопросы хоть до умопомрачения. Она все узнавала про обруч самостоятельно, путем проб и ошибок, ее тоже можно понять.

Блондин показушно закатил глаза и продолжил корпеть над каким-то устройством — единственным предметом в этой бесконечной пустоте. Он таращился на бесчисленные графики с неразборчивыми отсюда числами, недружелюбно нахмурив брови.

Значит, этого псих-одиночку, стоящего подальше ото всех, зовут Адам. И походу здесь его не любят.

— О, а вот и Сара собственной персоной! — приободрился Тимур, как будто стараясь не акцентировать внимание на том парне.

— Ну и чего ты тут стоишь, Тим? Беги к шкале, лично сам все проверь и глянь, на что там он смотрит, — властно произнесла она, но казалось, что у него самого и без наставлений уже пятки чесались проследить за Адамом. — Опять он мнит себя спасителем вселенским, обалдеть.

Когда я обернулась на ее голос, то на секунду ахнула. Передо мной стояла как будто внебрачная дочь Птахи и Овсянки. Может мне так показалось из-за сочетания строгой короткой прически каштанового цвета? Или парадокс в смеси строгого взгляда и дружелюбной милой улыбки? Ведь она как будто противоречила сама себе!

Лицо Сары смягчилось и она, неожиданно для меня, крепко сжала в своих объятиях.

— Господи, если бы ты только знала, как долго я ждала тебя, Блейк.

Я не могла пошевелиться и обвить ее руками в ответ. Просто не знала как реагировать. По-моему, Адам, ещё парочка таких ступоров и безответных реакций, и я стану такой же белой вороной, как и ты.

— Ждала меня?

— Как бы объяснить... Мне здесь было одиноко. Проще говоря, когда я появилась в "Стороне", то застала не самые радужные времена, знаешь ли... Но когда я увидела твое имя на шкале равновесия, вон, видишь, где стоят сейчас парни, то стала надеяться на лучшее. Постоянно представляла в голове первый день нашей встречи и это помогло мне продолжить жить. Так что, я хочу сказать тебе простое искреннее спасибо, пускай даже ты и не знала о моем существовании.

Заставляю себя хотя бы выдавить неестественную улыбку. Это лучшее, что я могу сделать после такой откровенной речи, хоть и до сих пор не нахожу подходящих слов.

В голове каша. Мало того, что я не поняла и половины от ее слов, так ещё и мое имя почему-то было известно кучке незнакомцев. Как это принимать?

— Но я все никак не пойму, — продолжала Сара. — Неужели у тебя никогда не было момента, когда хотелось спрятаться от всего мира и уйти в другую реальность?

— Не знаю, я...

— Для меня остается загадкой, почему только ты не открыла «Сторону» самостоятельно... Или ты не задумывалась о том, что ты такая не одна?

— Может и задумывалась, но какая разница? Да и как бы я искала всех?

— Тоже верно. Но ничего, теперь все будет по-другому. Да чего это я, господи, — она грустно усмехнулась, неряшливо вытирая выступившие слезинки. — Не волнуйся, Блейк, мы просто поговорим, а потом ты сразу же вернешься домой. Я прям вижу твою обеспокоенность. Прости, меня что-то занесло. Все нормально?

Не знаю, Сара. Всё зависит от предстоящего разговора и причины почему вам внезапно пришлось выискивать меня.

— Да, ничего, — отмахнулась я. — Ты меня так тронула, правда! Мне просто нужно кое-что исправить. Тимур такой везучий, что нагрянул прямо в день нашей с парнем годовщины.

— Блин, конечно, Блейк. Ты прости а, ради бога, — вдруг засуетился Тимур. — Давай, Адам, перенеси нас обратно в ее местность, чтобы удобнее было контролировать время. Там и поговорим.

— Минуту.

Азиат зачем-то отряхнулся, как будто только что подкручивал в доме потекший кран и с важным видом подошел к нам.

— Как там обстановочка? — спросила Сара, дотронувшись кулаком до его живота.

— Да всё тихо, спокойно. Адам опять драматизирует и пугает тем, чего нет. Ну вы гляньте на него, всё стоит, что-то высматривает... Блейк, ты лучше не подходи к нему одна. Дождись меня или хотя бы Сару, если что-то нужно, хорошо?

— А почему вы...

— Ну же, Адам, отлипни ты уже от экрана! — перебила она, но потом повернулась ко мне и перешла на шепот. — Знаешь, я тебе так скажу, если бы не его способность, клянусь, я бы вообще с ним не связывалась.

Он услышал. Я уловила момент, когда он поднял взгляд, заострил его на Саре, но сразу же опустил, как будто ничего и не было.

— Вы правы, — потянулся блондин. — Что-то я увлёкся.

Уверенная походка и не поддающееся на провокации непоколебимое лицо. Это со мной что-то не так и я бы давно уже поставила всех на место, или его устраивает такое отношение?

А что, если его дрючат за дело?

Блондину даже не приходится шевелиться, чтобы призвать обруч. А ведь даже я так не умею.

— Дамы вперёд! — махая руками, он демонстративно уступает место Саре.

Та осеклась, ища поддержку Тимура.

— Вот же мразь.

Адам толкает в спину и в следующее мгновение ее тело уже растворяется из этой реальности и переносится в новую.

Его всё-таки задела реплика Сары.

— Ну и что ты, черт возьми, творишь? — Тимур хотел уже было прыгнуть вслед за ней, как тот убрал обруч и остановил азиата жестом руки.

— Не волнуйся, она нам ни к чему. Я ее отправил к себе домой. А нас теперь трое. Пусть рыжая думает самостоятельно и делает выводы из того, что видит, а не из того, что ей могут наговорить. У «Стороны» уже достаточно лицемеров с промытыми мозгами.

Переглядывания, едкие фразы, частое игнорирование и капканы, которые они ставят друг другу в пятки.

Что же между ними произошло?

Но важнее то, что этот затурканный овощ не в состоянии отделить рыжий цвет волос от огненно-красного.

❍ Глава 8. Энергетик. Часть 2

— Адам, да ты даже свои старые проблемы решить не в состоянии, как подкидываешь новые. Сам же потом объясняться будешь!

— Я никому ничего не должен. А Сара просто совсем уже забылась, так что нечего тебе даже ее защищать. И вообще, погнали уже.

Что я чувствую: страх ли, недоумение, или справедливость? В голове смешались противоречия. Как мне себя вести? Что защищать?

Я не знаю этих людей и их прошлого. Поэтому просто не в праве командовать и втирать всем свою точку зрения.

Говоришь, думать самостоятельно, без промытых мозгов, Адам? Так ты опоздал, дорогой. Они промыты уже тогда, когда родитель берётся за воспитание ребёнка. И все мысли, по сути, не мои. Это всего лишь определенные обстоятельства выстроили из меня такую личность. Могла ведь стать и тобой, окажись я на твоём месте.

— Вау, ты без выкрутасов перенёс нас куда надо было, а не в какую-нибудь канаву или подвал! — наигранно удивился Тимур. — Но говорить все равно буду я.

— Да пожалуйста. Меня лишь волновала истеричка Сара.

Куда это нас занесло?

И зачем нужно было ставить меня прямо в середину чистейшего пурпурного ковра из ворса, чтобы я своими грязными культяпками оставляла чёрные следы? Нельзя было предупредить?

— Ух, сейчас каминчик зажгу! Искусственный, правда, но зато атмосфера-то! А, Блейк, ты не удивляйся, это загородный дом знакомых моих знакомых, так что до лета их здесь и в помине не будет.

— Да чего ты оправдываешься? Так и скажи, что просто нашли хату поближе к рыжей, пока ее искали, чтобы на время перекантоваться.

После осуждающего взгляда Тимура слова были излишни. Бедолага так хотел не очернять себя в моих глазах?

Адам опять спрятался в дальнем углу, присев на табуретку, а азиат, порывшись в холодильнике, достал жестяные банки с энергетиками.

— Возьми, ночь предстоит долгая. У меня-то намешано вместе с кофе и колой — проверенный способ чтобы взбодриться, знаешь ли. Но новичкам обычно не заходит, так что обойдёшься пока обычным.

Не раздумывая беру из рук незнакомца непроверенное поило, ведь он уже доказал, что ему можно доверять — сорвал годовщину, испортил отношения с Ривеном и поставил под угрозу всю мою привычную жизнь. И, конечно же, делаю глоток.

— Беседовать будем только по делу. Заранее извини, Блейк, все вопросы исключительно задротские, но их все желательно прояснить.

— Без проблем. Быстрее начнём, быстрее закончим. Предлагаю очередность — один вопрос задаю я, один — вы. Всё-таки обоим должна быть выгода.

Оба кивают. У самих-то нет желания тянуть резину.

— Что тебе известно о способности?

Так просто?

Ничего, отнесусь к делу серьезно, чтобы и они без шуток на все ответили.

— Ну, во-первых, при должном желании, стоит лишь представить на сколько я хочу вернуться в прошлое и визуализировать конкретный момент — появляется обруч. Еще я знаю, что могу возвращаться назад только в промежуток текущего дня. То есть, как только наступает двенадцать ночи, как бы я не хотела что-то изменить, события предыдущего дня сохраняются. Лишь однажды мне удалось превзойти предел и отмотать время на два дня, когда эмоции зашкаливали, но это, наверно, не важно... Так, теперь я, да? Сколько таких, как мы, с обручами?

Тимур переглянулся с Адамом, который вдруг приподнялся со своего гордого «трона» отпетого одиночки и сел с нами за круглый стол.

— Вместе с тобой, за все время было семь, — ответил он.

Знает больше других? Потому что появился в «Стороне» раньше Сары и Тимура?

— Пока что я насчитала только четверых, что с остальными?

— А это уже второй вопрос, — усмехнулся блондин.

— Как банально.

Цель достигнута: вы спугнули информатора. Адам как будто моментально потерял к диалогу интерес, отвлекаясь на рога лося, повешенных над нами.

— Как и когда проявилась твоя способность? — вернулся к делу Тимур.

— В десятом классе. Мне очень нравился парень моей лучшей подруги и я хотела, чтобы он смотрел только на меня.

— Она врёт, — бросил Адам.

Непроизвольный смех вырвался наружу.

— Слушай, блондинчик, я, кажется, уже начинаю понимать, почему ты здесь никому не нравишься. В моих же интересах узнать от вас побольше, с чего же мне лгать?

— Действительно, Адам, почему ты так решил? — невзначай кинул Тимур, и хотел уже было продолжить, но блондин вдруг поднялся с места.

Прекрати ты уже пялиться, заморыш неухоженный. Скажи мамочке лучше, пусть рубашку погладит.

— Чтобы обруч впервые появился, отчаяние должно переполнять человека, чтоб аж казалось, что другого выхода просто нет. То есть нужен переломный момент: серьёзная травма, потрясение, или, не знаю, какой-нибудь шок, — Тимур явно был недоволен, что тот успел вставить своё слово, но Адам держался непоколебимо. — Коситесь на меня сколько влезет, но то, что ты текла по какому-то хрену и из-за этого активировался твой обруч — просто несопоставимый бред.

— Да что ты знаешь о чувствах девушки?! — возмутилась я. — Я провела несколько ночей в плаче и муках, чувствовала подавленность и...

Не замечала, как тембр голоса постепенно перекатил на октаву выше.

— Уж поверь, чувства девушки-то я понять в состоянии.

Тимур прыснул со смеху.

— Ты? Ха-ха, нет, я не пойму, ты чего тут заливаешь и корчишь из себя не пойми кого? Постыдился бы, сейчас от твоего вранья как бы шкала равновесия вниз не утикала, — азиат даже не сдержался от очередного показушного фейспалма, и я могла его понять. — Не слушай его, Блейк, я тебе верю. Давай дальше.

— О, созрел вопрос: почему я не могу телепортироваться как Адам?

Чучело улыбнулось при упоминании своего имени, но даже не думало отвечать.

— Смотри, у каждого из нас есть основная способность — обруч, и пассивная способность — то, что достаётся каждому аутсайдеру индивидуально, — Тимур окончательно вошёл в роль училки. Как же он доступно объяснял, что даже до такого дуболома как я доходило. — У Адама — телепорт, например, а у меня..

— Да давай уже к делу, черт возьми! — вдруг сорвался Адам. — Почему ты перестала пользоваться обручем?

Не утихомирить ли тебе свою манию величия? Я ведь даже уже привыкла к еле-заметному акценту Тимура.

— А это важно?

— Еще бы. У всех обруч пробудился не одновременно. Плюс каждый использует его по-разному — кто-то много, а кто-то мало. И если наше среднее человеческое время с каждым аутсайдером будет отдаляться, то увеличится нагрузка на мировой континуум. К тому же, мы не сможем связаться друг с другом чтобы предупредить об опасности из-за большого разрыва во времени. Даже сейчас чтобы найти тебя, нам нужно было подождать несколько недель реального времени. Это из-за того, что раньше, когда ты использовала способность на максимум, три года назад, время для тебя шло очень медленно. А в среднем каждый аутсайдер не распинался так, как ты, ограничиваясь лишь пятью-десятью попытками в день. Поэтому реальное время каждого ушло далеко вперёд, а ты осталась позади.

— И что это значит? Я не понимаю, к чему вы клоните.

— Как видишь, мы тебя нашли, Блейк, — решил огородить собой Адама Тимур. — Сейчас разница человеческого времени каждого аутсайдера — всего лишь одна-две недели. Нам нужно, чтобы ты вновь стала возвращаться в прошлое хотя бы несколько раз в день. Тогда все будут держаться вместе и...

— Вот с этого и надо было начинать.

Теперь его улыбка не казалась мне такой искренней.

А чего ты ожидала, Блейк? Все в этом мире будут обращаться к тебе только если смогут извлечь из этого выгоду.

— Звучит не очень. Я не понимаю почему это так важно. Что вами движет? Что будет, если нарушить баланс?

Тишина.

Наглая, безответная и оглушающая тишина.

И дело крылось вовсе не в этикете этих индивидуумов. Просто походу им было, что скрывать.

Я почувствовала токсичные отблески керосина, закипающего в воздухе. Напряжение росло, а времечко тикало. Я постоянно смотрела на часы, чтобы случайно не перевалило за полночь. Этой ночью в мои планы не входило рушить всё, что имею.

— Тимур? Ты-то казался более адекватным, чего затих?

— Честно, Блейк, я не знаю, — слышу только детский лепет. — Я появился последним в "Стороне", но вот Адам, например знает! Скажи ей!

Тишина.

Этого репейного изначально трудно разговорить, а Тимур пытается доверить ему переговоры. Точнее, все, что от них осталось.

— Брехня. Я ведь могу проигнорировать любое ваше предложение и продолжить жить своей жизнью.

— Нет, Блейк, все правда серьезно и...

— Это похоже на какую-то афишу курсов инфоцыган, — мне все это начинало надоедать. — Пропишите на листочке сценарий, если импровизировать не умеете, хотя бы! Да черт возьми, вы хоть понимаете, как это звучит? Я о вас, недо-аутсайдерах мало того, что впервые слышу, так вы заваливаетесь на мой праздник, крадете в какую-то тьму тараканью, да ещё и требуете изменить весь мой привычный образ жизни! А на единственный адекватный вопрос «почему», что же я слышу? «Так надо, Блейк, честно!»

— Но Блейк...

— Или я неправа?

Посмотрела каждому в глаза — Тимур виновато высматривал узоры на полу, а Адам нагло косился на меня до тех пор, пока от долгого неморгания не заслезились глаза и я первая не сдалась.

— Я ухожу, — встала с места, шумно отодвигая стул. — Придумайте что-то более внятное.

— Ты остаёшься, — пока миновала Адама, он резко вцепился рукой в мое предплечье. — Погляди, мы — двое рослых мужика, уж в состоянии утихомирить какую-то деваху четырьмя руками, как бы ты не резвилась. Свяжем тебя тут и будем ждать, пока ты не сдашься. Уж поверь, я пришел сюда не шутки шутить.

— Какие-то дешевые манипуляторские трюки, — одним движением вырвалась и на всякий случай сделала шаг назад. Красный след его крепкой хватки ещё оставался на руке. — Ты забыл, с кем говоришь?

Намекаю на обруч — одно его движение, и я сбегу назад в квартиру. Пора с этим кончать.

Парень медленно приподнялся, рукой хлопая по плечу дёргающегося от непоняток Тимура.

— И что же ты сделаешь? Убежишь? Ну так попробуй.

Даже если бы не получилось активировать обруч, я надеялась на блеф. Но этот гад явно что-то знает. Причину, по которой мой обруч иногда не отвечает и не поддаётся моему контролю. Даже сейчас, когда мне необходимо поскорее спрятаться от этих, как оказалось, подонков и просто собраться с мыслями дома, я не ощутила контроля над способностью.

— Странно, но обруч не появляется, правда? — притворно удивился он и даже хлопнул в ладоши.

Как же ты бесишь.

— Объясни хоть почему, союзничек долбанный!

Мне не нравилось, как голос начал звучать со стороны, подобно визжащей желтой курице с АлиЭкспресса. Кажется, Ривен, теперь я понимаю, почему ты молча уходишь во время наших ссор — просто не желаешь слышать этот противный звук.

А Тимур всё молча наблюдал. Неужели он всё-таки боится Адама или хотя бы понимает, что слабее него? Вдвоём-то с Сарой гавкаться не страшно — блондин ничего не сделает, но вот когда ты остаешься один на один...

— Ты такая еще зеленая, а умудряешься права качать и истерить. Знай, что когда помимо тебя рядом есть ещё аутсайдеры, обруч слушается того, кто морально считает себя сильнее. И, видишь ли, — он делает шаг в мою сторону и оголяет улыбку. — Ты, даже не зная что я за человек, подсознательно думаешь, что ниже меня. И как бы ты сейчас не пыжилась, пытаясь не задеть собственное эго, это так просто не изменить. В этом и есть моя сила, как первенца среди избранных! Почти все аутсайдеры признают мою непоколебимость и...

— Почти все? — ловлю на слове попавшуюся мышь в ловушку. — Зря ты оговорился. Раз уж есть брешь, то остальное — лишь вопрос времени. И поверь, я не собираюсь прогибаться под такого типа, как ты...

— На словах красиво звучит, однако, факт остаётся фактом — сейчас ты, все же, прогибаешься. Или я неправ и обруч слушается только тебя?

На секунду я повелась на его слова и даже дёрнулась, но тут же успокоилась, видя как моя реакция на провокацию принесла ему тонну удовольствия.

Да и что бы я ему сделала?

Желчная улыбка мрази доходила чуть ли не до ушей.

— Блейк, зато моя воля к обручу бессильна перед твоей, — подал голос Тимур. — Когда я заходил к тебе домой, ты не дала мне вернуться в прошлое, пускай даже ещё и не знала о моем существовании.

Это он так успокаивает или давит на жалость?

— Мне нечего и ответить, Тимур! Сказанное даже не похоже на сделку, где обе стороны остаются в плюсе. Скорее бред сумасшедшего!

— Не надо орать, господи, мы же люди — не животные, — Адама происходящее как будто веселило. — Надеюсь, мы в состоянии решить проблемы стандартными переговорами.

— Все, Адам, хватит, я понял. — последним привстал Тимур. Теперь мы, трое дебилов, выглядели, как на собрании ООН. Не хватало только маленьких микрофонов на месте каждого. — Слушай, Блейк...

— Что, теперь ты лепетать будешь? — ситуация окончательно превратилась в цирк.

— Ты просто послушай. Моя пассивная способность — показывать альтернативное будущее, если задать правильное условие. Адам не врет. Если ты узнаешь, что произойдет в случае перегрузки мирового континуума, то, может, и убедишься в важности нашей просьбы.

Нет, они издеваются?

— Так чего же ты раньше молчал? По-твоему, это так смешно тратить мое время?

— Видишь ли... Я не совсем ещё совладал со своей способностью. При ее использовании мне становится, мягко говоря, хреново. Адам так и знал, что этим всё и кончится, поэтому и предупредил меня заранее, но прости, Блейк, я всё оттягивал до последнего... Подойди сюда, сейчас ты узнаешь, каковы реалии.

❍ Глава 9. Кукурузный виски. Часть 1

__________________

За три года до попытки 207

Николь

__________________

Я слышу, как он подкрадывается.

Подобно змее медленно ползёт по моей груди, поднимается все выше, обволакивает шею и начинает сдавливать горло.

Сначала незаметно, лишь беглые мурашки дискомфорта проносятся по телу. Но не проходит и минуты, как он сжимает своими лапами так сильно, что я начинаю задыхаться.

И я знаю, что это ты — страх.

Животный, неконтролируемый страх, пробирающий до дрожи костей.

Он поглощает с головой. Не хочется кричать или просить о помощи. Мысли настолько путаются, что закладывает уши.

Как с этим совладать? На что можно отвлечься, если я понимаю, что от моей смерти ничего не изменится?

Я готовилась к худшему. Точнее, у меня просто не было другого выбора. Кроме как ждать. Кроме как смириться и прекратить сопротивляться.

Все кончено.

Почему же мама улетела в столицу и забрала с собой сестру, а меня оставила с пьющим отцом неудачником?

При разводе родителей суд вынес приговор о том, что дети будут разделены между ними как имущество. А у старшей всегда были, как они любят это называть, перспективы. От неё несло уверенностью в завтрашнем дне и амбициями, а я...

Зажмурилась.

А когда поняла, что прошло уже какое-то время, а вокруг витает подозрительная тишина, то открыла глаза.

И увидела тебя.

Сплошной мрак, непроглядная пустошь, а твои светлые волосы так ярко и неестественно выделялись на этом фоне.

Ты стражник перед входом в рай? Забавно, но именно это первым пришло в голову. Вот и лишний повод позабавиться над моими прискорбными познаниями в религии.

Представляешь, со мной точно что-то не так, если бог дарует мне второй шанс жить, а я этого как будто не замечаю и глупо радуюсь тому, что вижу не тех подонков перед глазами, а тебя.

И в наших пересеченных взглядах нет ничего — никаких искр, что напридумывали бы себе мои ровесницы. Я чувствую лишь доброту, исходящую из глубин твоего сердца. И мне этого достаточно, чтобы не дергаться и просто послушать что же ты скажешь. Ведь себе и своим чувствам я верю больше всего на свете.

Тебя, откровенно говоря, охватывает непонятный ступор. Сейчас я понимаю, что ты элементарно не знал что делать — перед тобой внезапно появляется новый аутсайдер, а рядом, как назло, никого даже нет. Вся ответственность моего прибытия пала на твои плечи.

Но ты держишься.

Решаешь опуститься на колени, поравнявшись с моим съеженным телом. С уверенностью могу сказать, что обычный человек продолжил бы стоять, глядя на такое жалкое маленькое существо свысока, но не ты. И только этот поступок мгновенно вызывает у меня доверие.

— Эй, — первое, что ты мне сказал. — Всё хорошо. Что бы у тебя там ни произошло, всё уже закончилось. Теперь ты здесь. Это "Сторона" — пространство, существующее вне времени. Всё, что осталось у тебя там — сейчас стоит неподвижно. Ты выше их жизней, понимаешь? Тебе дарован шанс спастись!

Ты протягиваешь руку, и мне ничего не остается, кроме как поддаться и встать.

И этот миг положил начало действию.

Я могла продолжить ныть, корчиться, жалеть себя, делая этим только хуже, а слёзы бы лились и лились из глаз, пока не полопались бы все капилляры. Но я решила подняться. И ты поспособствовал этому.

Я не понимаю, почему ты уделяешь мне внимание. Почему считаешь нужным успокоить, произнести все эти слова. Что ты там сейчас сказал? "Сторона"? Зачем мне это знать? Я чувствую руки, ноги, могу дышать! Одним словом, жива. Разве остальное имеет значение?

И мне неловко от того, как ты смотришь на меня. Не как те твари, с развратом и притворной безобидностью, а как-то по-другому. С доброй жалостью?

Странно, но та сила, которая исходила из меня всего лишь минуту ранее, будто испарилась. Кажется я всё-таки попалась в иллюзорную ловушку разума.

Не стереть из памяти то, как они языком облизывали мое тело. Их слюни намертво впечатались в самый дальний подкожный слой, а гогот все еще глухо отдаёт звоном в ушах.

Я могу стать сильнее, я верю, но должно пройти какое-то время. Разум не может принять произошедшее как данность и просто забыть. Единственное, на что я способна сейчас — разрыдаться и уткнуться головой в твою грудь.

Беспомощно хватаюсь руками за твою белую рубашку, начинаю трясти ее и тянуть.

Плач переходит в истерику, частые всхлипывания и удары по тебе.

Прости за это.

— Почему? Почему? Почему всё в этом мире так отвратительно, до безобразия нелогично и, не смотря на такое огромное количество людей, пусто?

Я никогда не перестану винить себя за то, что позволила тебе увидеть себя в таком состоянии.

Но ты стоишь. Даже не дрогнул, не сошёл с места. Как будто девочки вешаются на твою шею каждый день по нескольку раз, и это уже успело войти в твою привычную рутину.

— Ты была когда-нибудь в Теннесси? — я не вижу твоё лицо, но говоришь ты без эмоций.

— Теннесси? — тихо всхлипываю я. Ты так резко оборвал нить моих мыслей, что мозг и забыл о чем переживал. — Да, мы всей семьей раньше часто ездили туда автостопом. Папе нравился кукурузный виски оттуда, да и знакомых там предостаточно.

— Ого, значит это недалеко от твоего родного города?

— Ну да, я сама-то из Луизианы.

— Так мы же почти соседи! — ты непритворно удивился, и даже отошёл на шаг. — Ну, какой-то десяток часов не считается. А знаешь какие там водопады? Забабахаешься! Смотри, что покажу.

Я вижу чудо — оранжевый купол увеличивается на глазах и оказывается прямо напротив меня, а внутри — движение. Город, живущий собственной муравьиной жизнью где-то там, внизу. А сверху водопад.

— Теперь ты, кстати, тоже так умеешь, — я решаю поднять на тебя взгляд и вижу, как ты пытаешься улыбнуться. Криво, но искренне. И в этом было что-то по-своему прекрасное.

— Меня зовут Адам.

— А я Николь.

И ты смело хочешь провалиться в обруч, как внезапно оборачиваешься, а я инстинктивно тоже.

И вижу девушку окрасом клубничного блонда. Ее глаза с презрением выпучились на тебя, а я и не знаю даже что делать. Почему-то отстраняюсь, и ты это движение принимаешь как за должное. Действительность меркнет. Душу моментально заполняет пустота, темнота и только сейчас я начинаю понимать, как давит на меня это место.

— Моя ты хорошая, что он тебе сделал? — девушка хватает меня за плечи и насильно оттаскивает подальше от тебя, а у меня сердце разрывается от того, как медленно ты убираешь обруч с водопадом внутри.

Что-то было в этом трагичное, как будто мама позвала тебя обедать, а ты с такой страстью и трепетом строил песочный замок, что стоило тебе отойти на шаг, как другие дети вмиг разрушили его, наступая своими маленькими босоножками по окошкам и величественным изогнутым крышам, обесценивая твой долгий кропотливый труд.

И мне хотелось разрыдаться от твоих чувств.

— Ничего, — слова растворяются в пустоте.

— Тебе незачем его покрывать, милая. Не бойся, он ничего тебе не сделает. Я — Ута. Теперь с тобой всё будет хорошо.

Я вижу, как ты закрываешься на глазах, зарываясь в свой прочный панцырь. А падальщики уже кружатся вокруг твоего всё ещё дышащего тела, вот-вот накинутся, чтобы откусить кусок плоти. Ждут, пока ты перестанешь шевелиться. Пока перестанешь дышать.

Я смотрю в чистые, искренние глаза Уты и понимаю, что она-то ведь тоже не желает мне зла и даже не думает причинить боль.

Но если два человека преследуют одну цель, тогда почему же в какой-то момент один из них безвыходно упирается в стенку, а второй попадает в капкан и тоже не может взлететь?

С другой стороны, а чего ее винить? Она видит плачущую девушку с красным лицом и потенциального агрессора — так готовая картина уже и нарисовалась в ее голове! Бедной надо же незамедлительно помочь!

Что ж, мне ничего не остается, как разобраться с каждым по одиночке.

Я вырываюсь из некрепкой хватки Уты и просто думаю о моменте, когда идиллия достигала максимума. О водопаде. Об Адаме, который хотел перенести меня в Теннесси.

И появляется обруч, ослепляющий кромешную тьму и непробиваемый взгляд на мир заблуждавшихся людей. Подсознательно знаю, что нужно шагнуть в него, как будто проделывала это уже миллионы раз.

И я делаю шаг. Навстречу будущему, точнее, прошлому. Адам оказывается рядом со мной, его обруч, как и хотелось, показывает водопад, а Ута ещё не появилась в "Стороне".

А истерики как будто и вовсе не было. Может, где-то в параллельной реальности, но не здесь, не с нами.

Адам в шоке, с застывшим вопросом на губах хаотично переводит взгляд то на меня, то на свой обруч.

— Но как у тебя вышло? Если твой обруч сильнее по духу чем мой, тогда я просто не смог бы сейчас его активировать, и...

— Пошли уже, пока Ута не вернулась. Там всё и переваришь.

Шум воды, бьющейся о камни, простор, свежий воздух, мои босые ноги, касающиеся скользкого мха и ты.

Адам не прекращал удивленно таращиться на меня и потирать подбородок.

— Если рядом находятся несколько аутсайдеров, или людей, умеющих возвращаться в прошлое, то способность может использовать только тот, кто морально преобладает над всеми — больше никто. Но как...

Ты всё бормочешь.

— Забудь уже об этом — отпусти и посмотри на этот чарующий водопад!

Я дотрагиваюсь до твоего плеча — лишь возвращаю тебя в реальность и у меня получается.

Давай любоваться этим водопадом и думать, что все трудности нам по плечу? Давай сделаем так, чтобы ты вспоминал об этом месте всегда, когда возникнет желание спросить о моем прошлом и о той проклятой ночи. Давай вообще не затрагивать старые грабли и грязное белье друг друга...

Всё, в чем я нуждалась — эта тишина? Или мне просто была необходима перезагрузка? Мгновение без напряжения, оглядок и опасений.

Почему-то дышалось легко.

— Вот такие места — единственное, что есть у Теннесси. Отсюда даже и не скажешь, что где-то внизу люди страдают от нищеты и безработицы. Иногда элементарно не знают, что их семья будет жевать вечером. Но если взглянуть на все это под другим углом — это так забавляет.

Твои мысли бегали где-то совсем не здесь.

Так намеревался отвлечь меня, что не заметил, как оказался там, где хотелось бы находиться меньше всего?

Мятая рубашка и слипшиеся волосы. Я ведь даже поначалу и не заметила. Да разве я сама сейчас выглядела лучше?

Будем меняться, Адам. А это всегда тяжело.

— Почему Ута так отреагировала?

— Ей не нужна особая причина, если дело касается меня. Пускай в моей руке будет нож, а я буду резать салат — ей это без разницы.

— И всё-таки, видимо у неё есть основания подозревать тебя в чём-то.

— Все мы не без греха. Но она должна понимать, что лезть в чужие души — низко. Ее способность — читать воспоминания человека. Самый подлый дар. Стоит ей увидеть что-то в тебе — всё, считай, можешь ставить на себе крест. И плевать, что там случилось на самом деле. И без разницы, что прошло уже много времени и человек мог измениться. Она вешает на тебя пожизненное клеймо и натравит всё живое против тебя. Вот так вот.

— Ты не любишь Уту.

Грустно усмехаешься.

— Я потерял друга из-за неё за считанные часы. Да и наше с тобой общение будет длиться не долго, уж поверь. Она мастер заливать.

— А может мне самой решать с кем водить огород?

— Ага, конечно, без проблем. Удачи.

Ты полностью закрылся. Но на тот момент этой информации мне было достаточно.

— Давай возвращаться. Мне уже тошно от этого бульканья.

И мы вернулись, а ты отдалился от меня окончательно. Я познакомилась и с Ривером, и с Утой мы стали ближе, а у тебя и в мыслях не возникало что-то поменять.

Ты изначально сдался. Просто не знал, что все может быть по-другому? Как иронично, ведь ты — аутсайдер, да ещё и первенец, разные варианты событий должны были уже стать частью тебя, слиться с твоей кровью, но твои принципы менялись, когда дела касались твоей собственной жизни.

И очень зря, Адам. Ты ведь меня поразил. Нет, в том то и дело, что не идеальный Ривер, к которому даже и придраться было-то не за что, не Ута добрая душа, а ты.

Я не сомневалась в тебе ни на секунду, а лишь с каждым днем убеждалась в собственных догадках. Даже после долгих нравоучений Уты. Она приводила примеры, рассказывала о твоих подлостях, вскрывала все твои скелеты в шкафу и несовершенства, а я лишь качала головой.

«Ты не видишь всей картины, Ута», — уже как заведённая шарманка повторяла я.

А ты мне все не верил, дурачок. Думал, что Ута способна пересилить моё восприятие к действительности. Эмпатия — мой конёк. Возможно, соглашусь, что иногда от ее рассказов волосы вставали дыбом, но даже это не пересилило мою веру в тебя.

Со временем мне показался странным тот факт, что Ута не могла читать мои мысли без разрешения. И Ривера, как потом выяснилось, тоже. Неужели ты считаешь, что слабее Уты? Вот, что меня удивляет. Она так сильно загадила твою душу, что ты не в состоянии ей противостоять?

Меня не волновала "Сторона", а тем более ее прибамбасы и правила. Я не хотела в них разбираться, да и не видела в этом смысла. А ты покажешь мне, что это важно. Ты поможешь мне забыть всё то, что произошло той ночью. В день, когда я открыла в себе способность возвращаться в прошлое. В день, когда я обзавелась семьей из трёх новых человек.

И я не собиралась сдавать позиции так быстро.

Мне предстояло много работы. Стать сильнее, взять себя в руки, построить свою личность с нуля. Ведь если я предаю себя с такой легкостью, тогда какое право имею вообще жить?

❍ Глава 10. Кукурузный виски. Часть 2

Сон стал чутким.

Поймала себя на мысли, что не могу спать лёжа, накрывшись одеялом, блаженно опустив щеку на подушку. Не получается, как у всех нормальных людей. Я вздрагиваю от каждого шороха и не дай бог среди ночи замечу хоть малюсенькую щель открывающейся двери — клянусь, у меня выпрыгнет сердце. Даже если это окажется ветер.

Тело приспособилось отключаться в полусидящей позе, готовясь в любой момент кинуться наутёк.

Да, я действительно боюсь.

Вдруг однажды от усталости отрублюсь, а именно в этот день кто-то и нагрянет? Я же всё-таки человек, не машина. И что, если однажды проснусь слишком поздно, а когда осознаю что происходит, то запаникую так сильно, что не смогу вызвать обруч?

Надо купить защелку.

Но ещё есть окно — оно без решёток, да и со второго этажа по кустарнику легко взабраться при желании. Да и отец не согласится тратить лишние деньги на мою паранойю. Причём безосновательную.

Сказать Уте? Нет, не буду впутывать человека в чужие проблемы, только переживать зря станет. Да и не примчится же она в мою тьму тараканью только по доброте душевной, это же тоже надо понимать. И не настолько мы близки, знакомы от силы недель так три или четыре...

Нет, я осознаю, что у меня есть вечный спасательный круг в виде обруча, «Стороны» и ребят. Казалось бы, вот и повод с причиной переживаний отпадает, так в чем же проблема?

Если только вспомнить мою жизнь до способности — трусливый мышонок, загнанный в угол. Настоящих друзей не водилось рядом, а в семье — вечное сравнение с сестрой и ее школьными успехами.

«Раз олимпиада, два, три — городская, республиканская! Ах ты ж наша молодчинка, сколько старалась, сколько впахивала! А ты, Николь, посмотрела бы, пример бы взяла, что ли, чем на своих животных день и ночь таращиться! Тебе-то уже не пять лет, интересы же должны как-то меняться!»

Должны-то должны, но природа — она настоящая, ее ничем не подделаешь. Тут либо пан, либо пропал. Маленький тушканчик не предъявит бумажку гиене о своей неприкосновенности, а волк не напялит овечью шкуру, чтобы втереться кому-то в доверие. Вам тоже не мешало иногда смотреть, может, чему бы и научились.

Хотя кто бы говорил. На словах все всё понимают, а как надо действовать — в критической ситуации дрожат, поджав невидимые хвосты.

Да и кто теперь меня в чём-то упрекнёт?

— Николь, голубушка, а почему ты перестала работать в магазинчике на заправке?

— Пап, я же говорила — из-за завалов по учебе, — опять вру, но что поделать. Не ставить же на проверку стариковское больное сердце. — Обещаю, дай мне хотя бы недельку, и...

— Лишняя копеечка нам так помогала...

Давит на больное. Конечно же, я чувствую его беспокойство, поэтому непременно соглашусь, как бы сильно мне не хотелось этого.

— Хорошо, пап, поняла. Да прям сейчас и схожу, чтобы на душе грузом не висело.

Не люблю смотреть ему в лицо и вообще как-то с ним контактировать. От одной мысли, что лет через двадцать моя жизнь превратится в его подобие, все внутри сжимается. Лучше об этом не думать.

Вечер. А на улице все холодает. Погода! Это же как половина составляющей твоего настроения! Вот Уте повезло, постоянный теплый климат, да и с лица улыбка никогда не спадает. Правда, у Ривера, например, почти всегда дождливо, но на нем, походу, это вообще никак не сказывается. Да, наверное я всё-таки не права, ведь Адам же вообще плевать хотел на то, что там снаружи — зимой и летом шастает в белой рубашке с длинным рукавом и в чёрных брюках.

Интересная привычка. Наверно на работе требовали такой строгий дресс-код, вот и впечаталось в подсознании.

Надо бы и мне как-то преодеться. А то маленькие хрупкие плечики, обтянутые водолазкой, так и норовят согнуться в неуверенности. Купить бы пиджак, а лучше плащ — и щеголять в нем так круглый год, даже в самую жару, да и лифчик надевать не придётся...

Погодите-ка, я знаю этого парня, идущего по другую сторону от проезжей части. Если повернёт за угол, то окажется прямо возле бензозаправки и магазинчика — куда я и собиралась. Такие, как он, обычно не ходят по одиночке, значит, встретятся всей оравой там же?

Нет, он просто мимо проходил, нечего переживать. К тому же, я же не вернусь домой ни с чем, да и что в оправдание буду лепетать отцу?

Дойти-то по-любому надо. Да и пора бы уже понять, что этот страх — чисто психологический, безосновательный. Так почему же я не могу взять и проглотить эту панику, подбирающуюся к глотке?

Я — человек, не трусливое животное. Будет схватка — мы встретим хищников здесь. Мы не отдадим территорию всякой шушаре, возомнившей себя черт знает кем.

Шаг. Люди — тоже звери, чисто подсознательно могут почуять твой страх и неуверенность.

Вижу ещё двоих — это те же парни, что смотрели на всё с безучастными физиономиями в ту самую ночь, сомнений и быть не может.

Хоть бы Дядя Майкл был там, а не срал заперевшись или не отошёл бы куда. Сказать ему лишь пару слов «Опять работаю» или «Возьмёте снова?» и все, считай, дело сделано.

Черт, ещё один к ним в кучку подошёл. Уже четверо. Ничего-ничего, Адам мне поведал обо всех нюансах обруча. По сути он вообще никогда не глючит, одна мысль — и я спасена. Как он тогда выразился, я схватываю все на ходу, так что проблем у меня быть не может. Всё обойдётся.

Давай, машин вокруг нет — переходи дорогу. Не слишком быстро, у животных внутри как инстинкт реагировать на резкие движения.

И вот мы уже находимся по одну сторону с этими сомнительными парнями. Нас разлучают какие-то пятьдесят метров. Не знаю, почему наивно полагала, что они не обратят на меня внимания и я благополучно пройду мимо, без провожающих оценивающих взглядов.

Заметили, да ещё как.

Правда, они не смогут меня узнать. Я перемотала в тот день время, так что все ужасающие события остались только в моей голове. А для них как будто ничего и не произошло.

Но поведение ублюдков, видимо, на уровне ДНК — один окрикнул меня, а второй присвистнул.

Ускоряюсь. Подонки тоже.

А окружающие как будто ничего и не видят, медленно вразвалочку продолжают идти по своим важным делам. И плевать, что несколько парней гонятся за девушкой, будучи по размеру вдвое, а может, и втрое крупнее неё. Зачем же влезать и создавать лишние проблемы? Своих-то пока предостаточно. И вообще, молодёжь сейчас так заигрывает, у них это нормально.

Резко сбавила темп, глотая ртом воздух.

Пришла слишком поздно — все заведения вокруг были закрыты. Но почему? Ещё же даже семи нет, они что, все внезапно сговорились?

Но осознание пришло слишком поздно и до стискивания зубов не вовремя. Сегодня День Благодарения — все собрались дома за накрытым до отвала столом, чтобы отметить всей семьей. А мне настолько до этого нет дела, что я даже не держала эту дату в голове.

И очень зря.

Щёлкает сработавшая мышеловка — маленькая попалась в ловушку.

Бездумно рванула вправо, чтобы немного выиграть упущенное время, но сделала только хуже — оказалась в узкой подворотне, без запасного выхода наружу.

Я не слышу ничего вокруг. Только стук пульсирующего сердца.

Как же банальна вся эта ситуация и до безобразия нелепа! В фильмах всегда усмехаешься, когда какой-то персонаж внезапно умирает самой глупой смертью, но в жизни же всё так же! Один просчёт расслабленного мозга, растекающегося внутри, как желе, и всё — считай, настал и твой глупый конец.

А хищник не торопится перед тем, как наброситься на добычу —специально растягивает момент. Я медленно, соответствуя роли жертвы, отхожу назад, пока спиной не упираюсь в стенку. А она была влажная, покрытая противной слизью, с ползущей по ней мелкой тварью, спрятавшейся от света. Вода — это жизнь, а здесь просто идеальные условия для ее развития.

Но меня сейчас настолько это не волнует, что я лишь сильнее прощупываю ее руками, как будто надеясь, что случайно наткнусь на скрытый выход наружу.

Паника — интересная штука. Когда путь спасения настолько очевиден, находится буквально прямо перед глазами — мозг этого не видит. Он затуманен ей, обескуражен, призывает коленки трястись и беспомощно опуститься на землю.

Один осмеливается выйти ко мне вперёд и медленно проводит по волосам, как будто проверяя, не иллюзия ли предстала перед ним. Вкушая это мгновение, чувствуя мое дрожащее тело на себе, он уже грубо берет мое лицо в руки и скользит языком сначала по шее, а потом и вовсе толкает его чуть ли не в самую глотку.

Тебе приятно?

Но хуже всего происходящего были его чувства. Они как яд, проникали в меня сквозь вены и я готовилась уже потерять сознание только от силы его желания. Способность сыграла со мной злую шутку.

Правильно, минута, и я отключусь. Не застану весь этот ужас, который произойдёт здесь, в грязной склизкой подворотне.

О чем же думать, пока я в сознании? Как отвлечь себя?

Глупая, ты же ещё в тот раз выяснила, что тебе даже не за что цепляться в этой жизни.

Но в голове прорисовывается образ светлых волос, блестящих на солнце и меня словно пронзает током. Обруч. «Сторона». Адам!

«Сторона». Она спасёт меня. Пускай, будет медлить и иногда зазывать своими ложными напевами, но я не сдамся. Я соберу в кулак всю оставшуюся волю и силу, чтобы сосредоточиться и выплеснуть лишь одну мысль. Лишь одно слово.

— «Сторона»!

Купол возникает прямо на месте обидчика, давлением разрывая его плоть. Кровь брызжет ручьём, окрашивая оранжевые блики в алый цвет.

Но это всё иллюзия. Лишь один вариант из бесконечных возможных реальностей — я шагну в темноту, а потом отмотаю время назад и этот подонок все равно будет жить. Его кровь не достойна даже касаться небесного светила, а она забрызгала всю его нижнюю часть.

Я пытаюсь приблизиться, чтобы снять с себя водолазку и очистить купол от грешных следов, но он как будто нарочно не пускает меня, насильно проталкивая в обитель «Стороны».

Как же здесь тихо.

У меня все ещё трясутся руки, а перед глазами всплывает свежая картина месива. Даже в кромешной тьме, без единого звука.

Я вижу Адама, который заметил мое появление и радостно помахал рукой, подбегая ко мне поближе.

Смогу ли я говорить? Хватит ли сил не упасть ему в ноги и жалобно разрыдаться, как в первый день нашей встречи?

Но мне повезло, что дело доверено профессионалу. Он всегда мастерски избегал неловкие и ранящие душу темы, говоря о чём-то совершенно постороннем. И обычно это всегда спасало.

— Что ты думаешь о Ривере?

Сжимаю руку в кулак, чтобы хоть как-то замаскировать дрожь, впиваясь ногтями в кожу.

— И тебе привет, — я пытаюсь улыбнуться, но в итоге отворачиваюсь от него, делая вид, что мне вдруг срочно понадобилось поправить рукав. — Мне кажется, что Ривер...

Дыши. Даже не смей себя жалеть или забивать голову ненужным мусором.

— Ривер спокойный, отвечает всегда взвешенно, — голос дрожит, а глаза опущены вниз. — И создаёт впечатление человека, на которого...

— Хватит, дурацкая была затея...

— На которого всегда можно положиться, — заканчиваю я и одна слеза-предательница все-таки вырывается наружу.

Я чувствую его беспокойство и то, как он источает тревогу.

А вдруг и на меня брызнула кровь? Я стояла довольно близко к тому парню, если задуматься. Вдруг Адам сразу все понял?

Он также, как и я, не знает что делать. Как себя вести. Что сказать. Одно неряшливое слово — и наше взаимопонимание отбросит на несколько уровней назад.

А правильно ли делать вид, что ничего не происходит? Правильно ли вести дежурные, никому ненужные диалоги, не разобравшись, что гложет человека больше всего? Пусть разбирается во всем сам? Пусть страхи и сомнения пожирают его с головой, закапывая его собственное "я"?

Нет. Я сделаю шаг навстречу, а остальное будет зависеть от того, примет ли Адам мою искренность, или же опять превратит это во что-то обыденное и неважное.

Одно я знаю наверняка — сейчас я больше всего хочу, чтобы он меня выслушал.

— Помнишь, ты интересовался, почему я не захожу в "Сторону" так часто?

Помнит. Еще и намекал на то, что Ута с Ривером были бы рады видеться со мной почаще.

— Помнишь, как из меня трудно было вытягивать слова и ты решил отвлечь, как будто плачущему ребенку протянул леденец, чтобы тот успокоился?

— Не продолжай, Николь. Доведешь же себя до истерики, — все еще прячется за толстой скорлупкой, не показывая эмоций.

Но он помнит. Все, что испытывает Адам — для меня так же очевидно, как глядеть в кристально чистую воду.

— Помнишь, как я спрашивала тебя о том, есть ли ежедневный лимит в использовании обруча? Ты хочешь знать, почему?

Ему неприятно это слушать, как и мне говорить.

— Потому что я боялась, что если лишний раз приду сюда, ко всем вам, обруч не сработает когда он мне по-настоящему понадобится! — а вот и живые эмоции проскальзывают на лицах обоих.

От сорвавшегося на крик голоса я ощутила, как сжалось твое сердце.

Тут даже нет эха. Слова просто исчезают, неестественно растворяясь в пространстве.

Я хочу продолжить, но ты качаешь головой, хватаешь меня за руку и вызываешь обруч. Всё делаешь так быстро, что я даже не успеваю среагировать, как вдруг, ты останавливаешься.

Удивил.

Раньше ты безоговорочно потянул бы меня за собой, без сомнений полагая, что поступаешь правильно, но сейчас ты решаешь обернуться, посмотреть на меня и произнести:

— Ты пойдёшь со мной?

И я потихоньку начинала понимать почему наши обручи работали в унисон, не имея цели забрать у кого-то первенство и возвыситься.

❍ Глава 11. Кукурузный виски. Часть 3

Мы перенеслись из «Стороны» в незнакомую мне местность.

На этот раз и не пахло прекрасными видами вроде водопада, чарующими высотками или всем тем, что представляет себе наивный человек, когда слышит слово «Америка». Нет, я-то обо всем осведомлена и меня не удивить каким-то бедным районом с обгаженными почтовыми ящиками, обветшалыми крышами и неухоженными садами. Но почему Адам так уверенно ступил на крыльцо к одному из таких домов, не сказав мне ни слова — было для меня загадкой.

— Мы в Теннесси? Чей это дом, Адам?

Парень молча постучал в дверь, одарив меня возможностью пялиться на его затылок.

— А почему ты доверилась именно мне?

Мурашки.

Вроде говоришь прямо, а даже не повернулся. Слова ударились об стенку, отвечая мне вопросом на вопрос.

Самой хотелось бы знать.Что это? Воля судьбы или просто удачный момент, где мы оба оказались в нужное время и в нужном месте? Может, мною просто тогда овладели эмоции и я не мыслила здраво...

Готовилась произнести хотя бы банальное «Не знаю», но дверь лениво открылась и на пороге появился мальчик лет восьми с каштановыми волосами, прикрытыми кепкой.

— О, Красный Кардинал, птица гордая! — оживился затылок. — Вы пустите чужаков на свою территорию?

Мальчик, пожевывая крекер, по-взрослому закатил глаза.

— Дошутишься ведь, и однажды даже дверь не открою, — он перевел свой зрелый не по годам взгляд на меня. — Принцесса, а почему у вас всё лицо в краске и зачем вам сдался этот петух?

По телу пробежался холодок.

Зачем же ты так шутишь, мальчик? Я же теперь и пошевелиться не могу, перебирая в мыслях слова, в поисках более уместных. Неужели под «краской» он подразумевал...

— Не твоё дело, — затылок пришёл на выручку. — Там оформить кое-что на работе надо было, а я случайно банку с краской на неё и пролил... Да пусти уже! Мы быстро, на пять минут.

Как убедительно и непринужденно это прозвучало. Даже мне хотелось бы поверить в это, опуская то, что произошло на самом деле.

— Ой, да конечно! — Кардинал, как назвал его Адам, сдвинулся вправо, открывая нам дорогу и саркастично усмехнулся. — Никого никогда в дом не таскал, а тут «на пять минут», как же! Ну-ну... А ты заходи, принцесса, не жеманничай. Ванная по коридору, и направо. Сейчас у ба попрошу чистое полотенце.

Скрипнули половицы.

— Не дергай ба без повода! — поднял голос блондин на Кардинала, потерявшегося где-то в комнатах и погнался вслед за ним, на ходу подпрыгивая и снимая уличную обувь.

Затылок теперь далеко впереди...

А может и правда всё это было ошибкой? Я чувствую его неловкость и недоумение. Адам нарочно избегает всякого зрительного контакта со мной, пытаясь ссылаться на окружающую обстановку, но меня-то не обманешь. Мне же теперь вдвойне неудобно здесь находиться. Так и хочется согнуть плечи, виноватой походкой отступить назад и вернуться к себе.

Всё-таки стоило рассказать Уте и Риверу? Или вообще оставить все мысли и беспокойства при себе?

— Иди, Николь! — громко доносится сверху и внутри меня сразу как будто вспыхивает потухший огонь. — Я быстро захвачу и принесу!

Нет, он не забыл обо мне.

Как?

Как ты это делаешь?

Как тебе удаётся заставить человека подняться, когда ты сам сомневаешься и боишься?

Надо хотя бы прикрыть дверь, если не знаю на какие засовы она у них закрывается. Как там сказал Кардинал? По коридору направо?

Темновато здесь. Глаз так и просит продырявить лишнее окошко, чтоб проникнул естественный свет.

А ванная оказалась небольшой.

Даже заляпанное зеркало не смогло скрыть впечатавшиеся капли крови. Они были повсюду — забрызгали воротник рубашки, попали на волосы, лицо...

Знала бы, что выгляжу так со стороны, лучше сразу помчалась бы домой, нежели так позориться. О чем я думала? На что рассчитывала?

Ледяной водой стала тереть кожу, потом смочила запачканную ткань, проведя маленьким огрызком от мыла. Вроде отходило, но остался огромный влажный след. Надев водолазку, мокрая часть ткани неприятно прилипала к телу.

Как же стыдно.

Обруч вершит судьбы и других? Может выступить в роли палача и, став острой спиралью, казнить? Или то было случайностью?

Внутри телилось желание поскорее увидеть как на приговорённом сказался удар от небесного светила. Почему-то присутствовала необъяснимая уверенность, что соприкосновение с обручем как-то повлияло на его жизнь... Так что же это?

А вода всё течёт. В чужом доме на минуту отвлеклась и не подумала, что каждая капля отображается на счетчике. Быстро закрыла кран. Совсем рассеянная стала.

Надо забыться и подумать о чём-то постороннем... Например, этот дом. Здесь живет Адам? А тот маленький мальчик — его братик? Вряд ли. Не похожи друг на друга от слова совсем, да и отношения между ними какие-то непонятные. А та, кого они называли «ба» — их бабушка?

Жили-то они совсем небогато. Впрочем, как и я. Хотя мне даже не с чем было сравнивать. Может, если выдраить ванную и привести весь дом в порядок, заменив темные, махровые ковры на более новые, яркие и ворсовые, то и все вокруг преобразится?

А коленки всё трясутся, теперь просто взять и проигнорировать этот факт я не могу — легонько опираюсь на раковину.

Не смотри на своё отражение. Увидишь этот пугливый взгляд, опять начнёшь себя жалеть, а потом и вовсе разрыдаешься.

— Николь?

Даже не закрыла дверь, оставив маленькую расщелину. Да что ж такое со мной творится?

Я ещё не готова выйти. Сколько здесь вообще будет людей? С кем мне придётся разговаривать и кому смотреть в глаза?

Может, я притворяюсь? Может, накручиваю себя и выдумываю того, чего нет?

Спокойно. Дыши. Одно ты знаешь наверняка — лучше здесь, чем дома. Здесь ты в безопасности.

Напоследок ещё раз умываюсь холодной водой, прежде чем выйти наружу.

Адам рассеянно жмётся к углу коридора и протягивает полотенце, взглядом как будто извиняясь, что помешал.

Но я не могу это терпеть. Мне надоело притворяться.

— Ты же всё понял, да? То, что это вовсе не краска, а кровь?

Он молча прошёл мимо меня, оглянулся и махнул головой в правую сторону, как будто показывая мне, куда надо идти.

А я и иду.

Поднимаемся по скрипучей лестнице наверх, в уголках забитой пылью, а где-то и паутиной, не говоря ни слова. Ещё пару минут, и такое поведение станет традицией, что вовсе не радовало.

Научиться бы передавать и свои эмоции другим, чтобы было хоть чуточку честно, но мне хотелось ему верить. Адам в самый последний момент способен удивить и перевернуть сложившееся о нем ложное впечатление.

Уперлись в окно без решёток. Адам открывает его, снимая оттуда местами дырявую сетку от мошкары и забирается на подоконник.

— Не смотри на меня так, я не собираюсь прыгать или чего ты там себе надумала... Сможешь подняться?

Смогу. А даже если нет, то всё равно буду стоять на своём, пока не получится. Ты и так увидел достаточно слабостей с моей стороны — на сегодня с тебя хватит.

Забрались на крышу. Пыльную, местами покоцанную. Где-то сухие листья собрались в кучу, а где-то и вовсе скопилась лужица, видимо, от недавнего дождя. Но я осмелилась присесть, свесив ноги вниз, пока ты закрывал рукой окно и возвращал защитную сетку на место.

И я всё тебе рассказала.

Про мать, которая приезжала несколько раз в год, чтобы капать ядом мне на мозг. Хотелось бы утверждать, что она так делает по доброте душевной, выполняет материнский долг, но как жаль, что я осведомлена обо всех условиях выговора суда после их развода. И ее визиты объяснялись лишь следованию закона.

Про отца, звавшего каждую пятницу своих собутыльников к нам домой и напивавшегося так, что на следующее утро забывал некоторые моменты. Я до сих пор не знаю где безопаснее находиться в таких случаях — под родной крышей или где-то на улице.

Про гадов, которые подсознательно наточили на меня зуб и преследовали при любой возможности. Про причину проявления моей способности. Про тело обидчика, разрубленного обручем. Он уже был мёртв, а какие-то части тела почему-то продолжали подергиваться. Как у курицы, если ее линчевать.

Мысли гнались далеко впереди выходящих слов. Быстрее. Ещё быстрее.

Нужно рассказать всё, пока эмоции Адама не начали зашкаливать. Пока я ещё могу говорить. Пока в голове не появились навязчивые мысли о том, что лучше резко остановиться и никогда больше ни о чем с ним не говорить. Да и вообще ни с кем.

Но Адам терпеливо слушал. Он не испытывал чувство бремени, что не может перебить или прервать мои пылкие речи, следуя приличию, нет. Улови я хотя бы крупицу подобного отношения, пускай проскользнувшего лишь мимолетно, я бы сразу замолчала.

Но Адам терпеливо слушал. Сначала стоя, а потом всё-таки пристроился у самого края крыши. Не сказала бы, что рядом со мной. Боялся спугнуть, рискуя лишним движением оборвать длинную цепь монолога, которую я выстраивала, теперь уже, думаю, минут восемь.

Но Адам терпеливо слушал. Его сердце билось все сильнее, а за каменным серьезным лицом пряталось сочувствие, разделение боли и сострадание. Ни капли высокомерия, принижения чужих проблем или насмешки.

Вот и все. В какой-то момент просто не осталось слов, даже чтобы подвести итог и сделать вывод. Как будто концовку вырвали из контекста.

Я тяжело дышала. Клянусь, если бы кто-то испытывал такие эмоции, как я сейчас, то, оказавшись рядом, я бы моментально вырубилась. Сильные чувства людей равнялись моему обмороку.

Но мне действительно стало легче. Не было стыда или ощущения вины за сказанное. Словно всю ношу и копившееся годами бремя я одним движением смахнула с плеч рукой.

Солнце спряталось за деревьями, на глазах уходя за горизонт. Я вдохнула полной грудью. Как же теперь легко! Посмотрела на Адама. Хотела уже поблагодарить его, сказать, что этот разговор — то, в чем я нуждалась больше всего, но он и здесь меня опередил.

— Знаешь, — сказал он. — Это так забавно, что кому-то «Сторона» открывается по желанию, а кому-то, как нам с тобой, по нужде. Как подачка уличной собаке. А-ля так уж и быть, хавайте и вы, чтоб не сдохнуть...

Грубо. Это прозвучало грубо. Но спасибо хотя бы на том, что не обратил всё в шутку.

— Не знаю чего тянул, давно надо было это провернуть, как с Ривером и Утой...

Ты задумчиво прислонил ладонь к подбородку и рассуждал о чём-то своём.

— В общем, смотри, — продолжил ты. — Моя способность — перемещение в любое место, где я бывал раньше. Я смог взять тебя сюда, в Теннесси, только потому, что ты здесь уже была. Мы давно когда-то условились с Ривером, что я буду приезжать к каждому новоприбывшему аутсайдеру, чтобы в любой момент суметь к нему телепортироваться. Представь, даже к Уте притащился, правда, в первый и последний раз.

Ты скорчил рожицу и усмехнулся.

— Ну вот, пора бы и к тебе наведаться. Всем так только спокойнее будет, уж поверь. Не знаю, может, Ута с Ривером не задумывались об этом или просто не желали лишний раз ко мне обращаться... Да черт с ними! Давай, напиши свой адрес как можно конкретнее, со всеми ориентирами. Откуда ты, говорила? Луизиана? Мда, наслышан. Та ещё дыра, но ничего, прорвёмся.

— Ты серьезно приедешь в мои районы?

— Ну раз такова традиция, да и тебе спокойней будет.

Ты хочешь что-то ещё сказать. Я чувствую, как ты колеблешься. Возможно, считаешь, что новая реплика станет неуместной.

— Говори. Всё, о чем думаешь, — мысли прорываются наружу. — Тебя что-то беспокоит, я чувствую это.

Стоило лишь легонько подтолкнуть, чтобы и он открылся.

— Со мной последнее время происходит какая-то закономерная череда событий. Думаю, и твой рассказ тоже часть чего-то большого. Словно предостережение...

Твои зрачки бегали по сторонам. Пульс как будто ускорился.

— Понимаешь, в наших ситуациях, Николь, вероятность накосячить и сбиться с пути куда больше, чем у Ривера с Утой. Нет, я не сравниваю наши жизни, погоди, выслушай до конца. Знаешь, что ужасно? Что мы можем поступить правильно, а обруч наш поступок сочтет, как за грех, и...

— Погоди, я это знаю, но... причем здесь обруч?

Небесное светило всегда право — это бесспорно. У него есть все полномочия судить нас, жалких мучеников, дарованных щепоткой божьей милости в виде способности. Но...

— Помнишь, как я рассказывал тебе всё о шкале равновесия? Так вот, на днях я обнаружил новую деталь. Кажется, я узнал о лимите, Николь. О количестве разрешенных попыток перейти за красную черту! Цифру, сколько раз нам, аутсайдерам, можно творить ужасные вещи! Сначала мне казалось, что я где-то ошибся, насчитав только три, сама понимаешь — бог любит троицу и прочие логические совпадения с этим числом, но теперь...

У Обруча своя мораль. Свои правила. Своя игра.

— О да, теперь-то я на все сто процентов уверен, что попыток четыре.

В горле резко пересохло. Твои руки дрожали.

— И, Николь, раз уж сегодня у нас с тобой выдался день откровений, добью тебя до конца!

Он смеялся, но душа вскрикивала от страха.

— Одна попытка уже истрачена мной. Да, однажды я довёл шкалу равновесия до красного и я знаю, что произойдёт, если переступить черту дозволенного.

Мы все в одной лодке. Дно продырявит один, а потонут все.

❍ Глава 12. Арахисовая паста

__________________

Через три года после Попытки 207

Блейк

__________________

И вот я здесь.

Заточена в забытым богом пригородном доме посреди леса. Со мной Адам — самый первый аутсайдер, обладающий тонной нужной информации, которую хоть вытряхивай пинками, а он всё равно будет упрямо молчать, кинув лишь пару колких фраз, и Тимур — дурачок, забывший зачем мы, собственно, тут собрались. За весь вечер этот товарищ больше тянул резину, путал меня и портил отношения с дорогими мне людьми, чем помогал. Почему? Слил это на тот факт, что его пассивная способность (представление альтернативной реальности) якобы уязвима и причиняет ему боль. Что ж, посмотрим.

Как бы не хотелось этого признавать, но получается, что карты больше располагали в сторону Адама, поэтому не мешало бы понять, как к нему подлизаться. Так сказать, оправдать «окупаемость инвестиций». А ресурс, что сейчас для меня ценнее всяких богатств этой вселенной — время.

На часах одиннадцать. Ещё час — и я не смогу вернуться назад, чтобы по новой пережить годовщину с Ривеном. А объясняться и краснеть перед ним на следующий день я, конечно же, не собираюсь.

И, что самое ужасное, я вынуждена торчать здесь, с этими грибковыми уроженцами, потому что личностная позиция Адама в какой-то мере превосходит мою. Поэтому сейчас способность подчиняется только ему, а мы с Тимуром вынуждены выжидать когда его милости наскучит наше общество и он благополучно распустит нас по домам.

Почему так рассудил обруч? Думаю, и он оказался подкупной крысой, ибо другого объяснения и быть не может.

— Ну, так что? Показывай свою альтернативную реальность. От вашего несерьезного подхода хочется просто реветь.

Тимур зачем-то закатал рукава, нахмурил брови и, подобно спикеру, которого вот-вот готовы выслушать сотни людей, протянул мне руку.

Как заколдованная дотронулась до его пальцев и подошла поближе.

— Давай же узнаем что будет, если пойти наперекор воле обруча. Закрой глаза.

Буду делать все, как он скажет.

— Что ты видишь?

Чувствую, как слипаются накрашенные ресницы. Я смогу их вообще потом разжать?

— Ничего. Темно. Как будто я внутри Стороны.

— Ты же понимаешь, что это значит?

Нет, и не хочу понимать. Взорвется вселенная? Все живое мироздание? И воцарится вечный покой в бесконечном космосе?

Напряженное молчание. Так тихо, что я слышу собственное дыхание и биение сердца.

— Все, Тимур, прекращай это шоу для слабоумных, сил моих больше нет.

Голос Адама. На фоне какая-то неразборчивая возня, а я все еще вижу непроглядный мрак.

— Молчи, больше ни слова, — Тимур шипит.

А я все не пойму: где звезды? Солнце-то должно было остаться и отражать свой свет хотя бы на какую-то другую планетку. Или мне показано все под другим углом?

— Дуреха, Тимур все выдумал! — а Адам всё мешает. — Обруч ни за что не даровал бы такую мощную способность прохиндею вроде него.

Ага, конечно. Вешай эту лапшу своей мамке, ведь только она, наверно, тебя и слушает.

— Тимур? Что мне делать дальше?

Жмурюсь еще сильнее.

— Нет, ты дура? То, что ты сейчас видишь — твои закрытые веки. Сама додуматься не в состоянии?

Зачем он это делает? Зачем вклинивается в мой бесплатный спиритический сеанс?

— Его способность — использовать обруч как доску для сёрфинга и маневрировать в воздухе. Бесполезная хрень и...

— Да замолчи ты уже!

Что-то падает на пол. Да и с таким грохотом, что я рефлекторно открываю глаза.

Обеспокоенный взор Тимура неряшливо бегает от меня к Адаму, полностью выдавая его настоящие намерения.

— Дурацкая затея. Ты хотя бы иногда думаешь, когда творишь что-то подобное?

Так это очередное вранье? Попытка загнать меня в угол?

— Но почти же получилось...

Не хотелось даже его как-то отчитывать, кричать или учить жизни. На часах половина двенадцатого, а я только что из-за него распустила лишний десяток минут на ветер.

И это чувство. Будто тобой воспользовались и бросили. Обманули и выкинули. Предали. Разве теперь здесь есть какой-то смысл оставаться?

Мысль о побеге резко ударяет в мозг. Тимур на достаточное расстояние от меня отдален, а вокруг царство барахольщика и огромный круглый стол в виде препятствия.

— Ты чего, Адам? Всё же так хорошо шло, она же поверила мне!

— Доверие никогда не построить на лжи, идиот.

Есть время для рывка. А пока они очнутся и поймут, что их игрушка убегает, я уже буду за пределами дома.

— Эй, стой! Адам, ты просто так ее и отпустишь?

— Лучше начать всё с начала.

Нельзя забывать о телепорте Адама. Я сразу скрылась среди деревьев, стараясь избегать прямую дорогу и придерживаться разных поворотов, чтобы остаться непредсказуемой.

Отлично.

Я оставила Ривена, не подготовилась к завтрашней паре, которая, к слову, будет рано утром и даже ещё не дошла до дома, который черт знает как далеко отсюда находится.

И единственное, что остается — это бежать. Подальше от лицемеров и аутсайдеров, в прямом смысле этого слова. Как иронично, что именно так они себя и называют. Видимо, понимают, что они на самом деле.

Дорогие праздничные туфли Ривена превратились в бахилы для бомжей. Я вслепую шла посреди бесконечных деревьев-гигантов, возвышающихся к самому небу. Понятия не имела где находилась и когда этот непроглядный лес закончится, но почему-то продолжала идти.

В голые ноги попадали мелкие камни, пыль, и кожа непрерывно задевала бока обуви, постепенно натирая стопу. Не прошла и километра, а они уже окончательно были стоптаны в кровь.

И всё, что сейчас волновало — это как отключить ноющую боль.

Встань и иди.

Думай о том, что дорого тебе больше всего. Вспоминай, как люди тебя любят, как жаждут твою энергию и силу. Хватайся остатками сил за свою наполненную жизнь и вцепись в неё зубами.

Меня не сломать какому-то сосунку с комплексом неполноценности, которого в детстве не хвалили родители. Они даже не подозревают, что моя настырность не имеет предела.

— Не на того напал, мамкин имбецил, — обиженно выплевываю я, проглатывая выступившие слёзы.

Да, я устала. Нельзя думать и давать почву для слабости, но я не могу иначе. Обида душила от самого факта, что проблемы свалились из-неоткуда. Непредвиденным метеоритом раздавили мои привычные полноценные будни.

Может, вернуться? Упасть в ноги этому Адаму, забыть о гордости и умолять, чтоб вернул меня домой. Жалобно оправдываться, скулить, что поссорилась с парнем и не в состоянии решить эту проблему самостоятельно. Потому что и здесь меня подставили! Потому что и здесь даже не предупредили, не кинули весточку с намеком о грядущем кошмаре.

Спустя двадцать минут непрерывного странствия прочь от того дома, внезапная дрожь расслабления как будто от освободившихся оков пронеслась по телу. Я вижу обруч. Длань господню, внезапно снизошедшую к моим ногам. Его свет целует мои щеки, и я сразу же забываю о боли.

Неужели все было не зря?

— Забери меня уже отсюда...

Мгновение, и я уже лежу на прохладном кухонном полу, свернувшись калачиком и полностью расслабившись.

Интересно, сколько сейчас времени? Начало четвертого?

В течение часа в квартиру ввалится Ривен, принесет апельсины и мы просто будем отмечать годовщину, как все нормальные люди. Я даже найду в себе силы переодеться и замазать тональником всю усталость и негодование. А если каким-то недоношенным взбредет в голову эту идиллию прервать — это уже не наши проблемы, мы просто все проигнорируем и будем наслаждаться моментом.

Открываю глаза, а вокруг почему-то темно. Поднимаю голову на часы и даже во мраке мне удается разглядеть, что уже перевалило за полночь.

Я все еще в этом ужасном настоящем? Оборачиваюсь на свет еще не растворившегося в пространстве обруча. На другой стороне лишь на мгновение мне удается уловить прядь светлых волос. Телепорт Адама?

Мне не нужна эта притворная жалость. Лучше сама бы доковыляла, чем принимать эти дешёвые подачки.

Кто же знал, что предполагаемые союзники окажутся кобелями.

Вот и проверим, что продержится дольше — моя жалкая иллюзорная жизнь или ваша "правильная" реальность.

Комок горечи все еще стоит в горле. Это унижение, манипуляция и безысходность. Я ничего не могла сделать. Никак не могла им помешать. Полностью зависела от душащего первенства Адама, который как будто заставил мой обруч преклониться пред ним. Противно. Ненавижу, когда типы, подобные ему опережают меня в чем-то. Разве это и есть справедливость? Разве я заслужила чувствовать себя так, как будто лицом окунули в плошку с дерьмом?

Я так и пролежала бы на полу до следующего дня, но вспомнила, что мне нужно было скинуть резюме вместе с рекомендацией в компанию, так что через не могу заставила себя подняться. А потом даже приняла душ.

Умудрилась урвать сон на оставшиеся несколько часов. А утром игнорировала неубранную после скандального праздника квартиру и разбросанные апельсины, чей запах распространился аж до подъезда.

Но нужно топать на пары. Тем более, что их сегодня аж целых три. К тому же, скоро дедлайн, и я уже как неделю тяну, чтобы подойти к одному преподавателю и узнать фидбек на свой черновик. Как я вообще могла потратить столько времени на бесполезный мусор, и даже не отдохнуть с Ривеном?

Ноги будто выли. Да и я вместе с ними тоже.

Промыла их после намазанного на ночь крема и налепила где-то с десяток пластырей, напялив черные плотные колготки и ботинки, стараясь максимально ослабить шнуровку.

Позавтракала бутербродом с арахисовой пастой. Но что-то не принесло мне это никакого удовольствия.

Интересно, а в чем пошел Ривен домой, если всю ночь я была в его обуви? Неужели в легких сланцах?

Пока добиралась до универа, с опаской проверила уведомления — Ривен молчал, не написал ни слова. А жаль, я так нуждалась хоть в какой-то поддержке, что готовилась взвыть от отчаяния прямо в автобусе.

Но каким-то чудом добралась и до универа. А когда уселась на привычное место в аудитории, Ривен прошел мимо меня в компании друзей и даже не поздоровался.

Интересно, в какой момент все пошло, как по накатанной далеко вниз?

— Ужасно выглядишь, — подбодрила Птаха, сев рядом со мной. Обычно на совместных парах это место принадлежало Ривену, но он предпочел уйти в конец кабинета под провожающий взгляд Птахи. — Неужели все настолько плохо?

Отмахнулась жестом руки. Рту как будто не хватило дополнительного часа сна, чтобы начать функционировать.

— Да уж, даже на праздник не способны. И играют теперь в молчанку. Как дети малые... И что ты будешь с этим делать?

— Не знаю, Птах. Почему-то я надеялась, что он первым проявит инициативу и хоть что-нибудь напишет... Хотя забей, это полностью моя вина, разберемся. Сейчас меня больше должен волновать ответ на имейл по поводу стажировки и как бы лечь сегодня пораньше, а не вот это все.

Выжив на трех парах, понимая при этом, что мое присутствие не принесло абсолютно никакой пользы, только тонну стыда, что пришла полностью неподготовленная, я впервые собрала вещи и вышла из аудитории ещё до того, как лектор обьявил о конце пары. Хотелось как можно быстрее вернуться домой.

Опершись на Овсянку с Птахой на обратном пути так, чтобы они и не заподозрили о моих ноющих от боли ногах, я все подгоняла их к остановке.

— Смотрите, кто-то запал на нашу Блейк! — парирует Птаха, качая головой вправо, чтобы и мы обратили на него внимание.

— У нее есть парень! У тебя нет шансов! — кричит Овсянка.

— Да чего вы заладили, пошли да и все...

Оглянулась.

А это был Адам.

Между нами насчитывалось расстояние где-то шагов под сто. Он стоял напротив и как-то выделялся из толпы, может, потому что яркие волосы цвета блонд переливались на солнце, привлекая всеобщее внимание. Опять в той же рубашке мятой. Парень, ты вообще моешься?

— Давайте, не копошитесь, топаем, девочки, топаем!

Мне не нравилось, как он нагло пялился, даже когда подруги его заметили. Наоборот, он как будто этого и ждал. Гад ухмыльнулся.

Мгновение, и перед ним возникает обруч.

Он не медлит — шагает в него, исчезая в пространстве и в ту же секунду оказывается возле меня. Высунувшись лишь наполовину, он обхватывает за талию двумя руками и сильно тянет за собой. Не успеваю даже вскрикнуть. Последнее, что мне удается увидеть перед кромешной темнотой, это испуганные и недоумевающие лица Птахи и Овсянки.

Пока я нащупывала ногами поверхность и пыталась удержаться на месте, этот раздолбай уже о чём-то меня отчитывал.

— Такая настырная! Сама ведь пошла какими-то зигзагами, изувечила себя, а потом будешь называть садистами. По-твоему, я так хорошо знаю этот лес, что за секунду понял бы, куда ты утопала? Брехня, да и только... Да и жалкое это было зрелище, смотреть, как ты корячишься и чуть ли не ползешь в сторону, противоположной твоему дому. Даже трехлетний ребенок бы догадался вернуться к нам и...

— Не нуждаюсь в спасателях в лице таких типов, как ты, — нет, мы точно не в штатах. Повсюду вывески на незнакомом мне языке. — Верни меня обратно. И мне не нравится, что в этот раз ты лишь один, без лживого азиата.

В этот раз не убегу. Болят ноги, да и этот одноклеточный не сводит с меня глаз.

— Чего грубить-то? От Тимура, как оказалось, толку вообще никакого, так что лучше уж действовать самому. И я придумал, как убедить тебя, жалкую юристишку.

— То, что ты знаешь, где я учусь, еще ничего обо мне не говорит.

— Погоди, не торопись... Как ты тогда сказала? Сделка? Чтобы два лица находились в удобном положении и получили выгоду? Я придумал, как этого добиться. Тебе не нужно будет возвращаться в прошлое и ты сможешь жить своей обычной жизнью, если выполнишь одно условие.

— Как-то слишком заманчиво звучит после вчерашнего. Опять ложь?

— Нисколько. Скажу больше —даже в Сторону не будешь заглядывать без собственного желания. В этот раз все честно. Просто условие настолько трудоемкое и, на мой взгляд, невыполнимое, что мозг вчера даже не счел его как за возможный вариант уговора.

Другого выхода всё равно пока не видно...

— Я слушаю. Что за условие?

Адам как будто бы удивился моей внезапной покорности. Да, упёртой нужно быть, но только когда есть, за что драться. Чтобы не уступать и выбивать свою позицию. Но перед ним у меня не осталось никаких выигрышных тузов в рукаве.

— Что ж, есть у нас один отчаявшийся аутсайдер, который так же, как и ты, решил стать отшельником и отказаться от обруча насовсем. Он видит в нем порок, символ дьявола и причину нескончаемых бед. Если тебе удастся уломать его использовать способность хотя бы, скажем, пару раз в день — с тебя снимутся все обязательства. Могу даже на крови поклясться!

— Разговаривать с людьми — как раз по моей части. Считай, уже можешь забывать черты моего лица. Я справлюсь, и больше ты меня никогда не увидишь.

— Ловлю на слове. Аминь, черт возьми!

В доме не работал лифт и мы своими ногами поднимались на шестой этаж.

— А почему ты сразу не телепортировал нас внутрь квартиры?

— Я же не животное. У меня, знаешь ли, тоже есть представление об этикете и деликатности.

Да ладно! Видимо, у самого последнего бомжа в этом мире есть чувство собственного достоинства и, мать его, принципы.

Запыхалась. Адам позвонил в дверь, а я постучала. Мне еще надо подумать над темой курсовой, так что быстрее бы закончить с этим отшельником.

— Мне всё ещё непонятно почему ты соврала на счёт первого появления своей способности. Стыдно рассказывать — в двух словах бы что-то состряпала, но не молоть же тот бред про подругу и ее парня, как вчера...

Хотела поставить его на место, но дверь открылась.

— Здравствуй, Ривер. Пустишь к себе? Нужно поговорить.

— Я знал, что вы придете.

❍ Глава 13. Пицца Моцарелла

__________________

За год до Попытки 207

Ривер

__________________

Вся кухня заляпана кровью. Багровая лужа растекается по кафелю. Брызнувшие капли застывают на стенках.

На руках холодные садовые перчатки. Рядом ведерко с водой и много тряпок.

Буду ползать и тереть пол руками?

Главное не оборачиваться. Уже догадываюсь, что там — мертвые трупы с открытыми глазами.

Лучше сосредоточиться на работе.

С кафеля отойдет быстро. Пятна еще свежие, протираешь один раз — и все. Половина, считай, сделана. Останется только разобраться с запахом и разводами. Тут уже легче. Средство для мытья ванной подойдет. Устану, правда, бегать и воду менять каждые несколько минут, но ничего.

А в конце не забыть бы посыпать содой места, где жидкость въелась в глубокие щели. После взять ватные палочки и аккуратные поглаживающие движения на глазах приведут кафель в надлежащий вид.

С одеждой предстоит все сложнее. Холодная вода и перекись водорода. Нет, лучше вообще ее выкинуть.

Как, уже закончил? Так быстро?

Медленные шаги направляются в сторону кладовки.

Положу туда тряпки с ведром и уйду, верно?

Поэтому же я здесь?

Открывается дверь и неживая плоть падает прямо на меня. Я успеваю отпрыгнуть, как тело падает лицом вниз, ударяясь об пол со звуком сжатой резины.

Труп придется перевернуть.

Поднять, вытащить наружу и волочь его ноги по асфальту, пока мелкие камешки забираются под ногти, карябая кожу изнутри. Но он уже не почувствует боли.

Ведь он мертв...

Я очнулся.

Подпрыгнул на мягком матрасе, сжимая кончик одеяла. Волосы намокли от пота, прилипая к шее.

Вокруг ещё темно, а на часах три ночи. Не мешало бы выспаться сегодня, ведь предстоит много дел и суетливой беготни. А получилось как всегда.

Поворачиваю голову — справа лежит Ута.

Ну хотя бы ты выспись за меня. Многого не прошу.

Медленно поднимаюсь, стараясь не скрипеть кроватью, и топаю на кухню.

Сон уже ни в один глаз не лезет, так что заварю-ка кофе. Нужно же как-то соответствовать стереотипам, где якобы бывшие бариста только и делают, что радуют себя всякими ништяками, которыми они научились на работе. Что же выбрать: раф, капуччино, американо, или вообще добавить какую-то начинку?

Я, впрочем, как и всегда, превзойду даже собственные ожидания и остановлю бесконечный список вариантов на обычном. Растворимом.

— Опять эти кошмары не дают тебе покоя?

В дверях стояла Ута. В дорогом шелковом халате, туго подвязанном в области талии. Его глубокий разрез открывал вид на выглядывающую ночнушку.

— Не кошмары, а видения, — мягко поправил ее. — Ложись спать, прошу тебя.

— И слушать, как ты тут всем подряд звякаешь? Завари мне тоже, — она уселась за стол. — И не жалей молока, послезавтра сходим потом и купим.

Деловая какая. Причесала руками свои клубничные пряди, поправляя испорченный во сне пучок.

— Я могу даже убедить тебя в том, что это обычные, ничего незначащие ночные кошмары.

Открываю дверцу шифоньера и тянусь за сахаром.

— А ты глазки-то открыла до конца, бредить спросонья не будешь?

— Три ложки мне положи, Арлекин. Полчаса назад что-то не до сатиры тебе было.

— Куда там три. В старости не повезу тебя на ампутацию конечностей от диабета. Одной обойдёшься... Давай-давай, интересно послушать бредни невыспавшейся невесты. — мимо меня пролетел тапок. — Да ещё и косой.

Второй уже легонько попал по спине. Учишься на ошибках? Похвально.

— Сосредоточься на деле и не перебивай... Давай по порядку. Твоя способность — видеть моменты из будущего. И она, в отличие от моей, Николь или даже Адама — неконтролируемая. Так?

— Так.

— То есть, от тебя вообще ничего не зависит — видения приходят сами по себе. Они всегда сбываются в будущем и посещают тебя именно в то время, когда ты находишься в сознании. Верно?

— Верно.

— И ещё, важный момент — видения всегда показываются только от твоего лица, а во снах... Как ты сказал? Что там произошло?

— Много крови и трупы незнакомых мне людей.

— Ты узнал свои руки?

— Непонятно, они были в перчатках.

— А одежда?

— Не обратил внимания. Что-то чёрное. Может, свитер или толстовка. Я вполне мог такое носить.

— Вообще не факт, кстати. Тогда назови свой самый сильный аргумент, подтверждающий, что это видение.

Просыпал пару зерен мимо. Рукой собрал их в одну кучку и положил в чашку Уты.

— Понимаешь, каждый раз показывается одна и та же ситуация, только с разных сторон. Как будто я по крупицам узнаю, что будет дальше. А это такой же феномен, как и в моих видениях.

— Хорошо, перефразирую: ты смог бы проделать в реальной жизни всё то, что увидел во снах?

В этот раз помедлил с ответом.

Не знаю, Ута. Это меня и пугает больше всего. Всё зависит от обстоятельств, от переменных. От людей, спровоцировавших конфликт.

Но я не хочу тебя зря пугать. Да и, скорее всего, ответ оказался бы отрицательным.

— Нет.

— Вот видишь! По полочкам всё тебе разжевала! Где мой заслуженный кофе?

Сажусь рядом с ней, быстрым движением поставив обе кружки на стол, пока не обжег себе все пальцы и не разлил содержимое на пол.

— Какое твоё видение было последним, напомни?

— Как я нахожусь на заправке возле горы, на самом краю которой стоит рыжеволосая девушка, немногим младше нашего.

— Ого, мне стоит начать ревновать?

— Так весь и прикол в том, что в видении она прыгает со склона и разбивается вдребезги. А я просто на все это смотрю.

— Значит, когда-нибудь тебе посчастливится поиграть в чьего-то ангела хранителя и спасти бедняжку. Ещё волосы не забудь распустить, и обруч над головой открой — как будто нимб. Будет ощущение, словно сам боженька с небес снизошёл.

— Ага, обязательно... Как бы от наших диалогов шкала равновесия не пошатнулась.

— А она сейчас работает вообще?

— Кто знает? Может быть мы больше вообще никогда не перейдём в Сторону и не увидим ребят.

— Не в этой жизни! Не недооценивай Николь, Ривер. Она нас из-под земли достанет, какой-то там обруч ей не помеха..

— Тогда тем более не могу понять, почему ты в ней сомневаешься и боишься предоставить Адаму.

— Ты прекрасно знаешь, что я на это отвечу.

Да, но ничего не могу с этим поделать. Споры с тобой — такое удовольствие.

— Разные ситуации же бывают, Ута, — для большего напряжения буду смотреть в глаза, пока тебе не станет неловко.

— Никто не просит тебя защищать его.

Играем в гляделки. Пока ты держишься.

— Твоя способность, в отличие от моей, даёт только бегающих человечков. Ты не слышишь звука и диалогов. Как будто смотришь фильмы с Чарли Чаплином, без музыки.

— Иногда лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.

Указательным пальцем проводит по краю кружки, дымка пара стремится ввысь.

Скоро ты сдашься.

— Взглянув на полную картину или под другим углом, ты могла бы поменять свое мнение, Одетта.

— Всё, хватит, — уже достигла предела? Прискорбно. Казалось, что ты способна ещё на дополнительную минуту. — Заметь, каждый раз именно ты начинаешь разговор на эту тему. Я понимаю, что Николь не дурочка, но нет смысла сейчас это размусоливать. Время покажет... Мне просто жаль, что мы не спланировали свадьбу немножечко раньше, чтобы и они смогли приехать и побыть с нами в этот важный день. А они даже не знают, что она именно сегодня! Да я даже недовольной роже Адама была бы рада, клянусь!

Заметно погрустнела. Мы одновременно глотнули все еще горячий кофеек.

— Хочешь новость?

— Сейчас скажешь как всегда что-то из ряда вон выходящее?

— Я беременна.

— А, нет, переоценил.

Я был готов получить в лицо кипятком и рискнуть здоровьем своей кожи, если б сомневался в ней. Другая бы вообще давно вышвырнула меня в окно.

— Знала ведь, что как-то так и ответишь. А теперь включи мозги и дай нормальную реакцию, — пнула меня под столом.

Нет, она не обиделась. Даже боролась с желанием улыбнуться, держа маску непоколебимого серьёзного лица. Даже бровь не дёрнулась, актриска.

Может, я ещё просто не принял весь ужас ситуации?

— А ты уверена, что я отец?

— Нет, это от Адама.

— Отлично, ну хоть повзрослеет и научится брать на себя ответственность.

Как-то резко замолчали. Я вцепился руками в кружку, рассматривая лопающиеся пузырьки от пенки.

Я не готов стать отцом — это мне известно наверняка. Какой там, я ведь сам ещё недавно ребёнком был. Чему я его научу? Какой из меня достойный пример родителя?

— Тебе напомнить, какой сегодня день? — единственное, что удалось выдавить из себя, чтобы как-то заполнить тишину.

— Самый обычный. Только к шести утра приедет бригада визажистов, до вечера будет меня собирать, а тебя заберёт на попечительство мой дорогой папочка.

— Жду не дождусь, как же... Знаешь, то, как ты об этом обыденно сказала, заставляет задуматься о том, действительно ли я твой первый и единственный.

— Первый и единственный, который даже не рад, что станет отцом.

Видимо, и она уже отбросила шутки в сторону и взялась за вопрос серьезно.

Вздохнул. Потянулся к концу стола и взял ее руки в свои.

— Не понимаю, почему этот разговор превратился в какую-то напряженную нерешаемую проблему, — поднимаю на неё взгляд. — Да будет так! Я принимаю эту реальность. Мы всё изучим, погуглим. Если накосячим и ребёнок вдруг обгадит весь торговый центр, то у нас есть обруч, мы просто возьмём и...

— А вдруг мы родим какого-нибудь непобедимого гибрида? Или как это называется? Он будет совмещать сразу три, нет, десять пассивных способностей!

— Нет, всё-таки бредишь, пошли сделаем аборт, пока не поздно, а то бедный ребёнок будет обречён на вечные страдания с такими недородителями... А как мы его назовём?

— Его?

— В смысле, ребёнка.

— А где она будет жить? Придётся переезжать?

— Она?

— В смысле, лялька.

И опять каждый погрузился в свои мысли.

— Легли пораньше и отдохнули перед тяжелым днём, как же.

Поднялся и стал расхаживать по комнате, огибая ее по кругу.

— Знаешь, — остановился и посмотрел Уте в глаза. — Я впервые никуда не хочу идти. Может, к черту всю эту церемонию, а? Почему мы один денёк не можем пожить так, как Адам и Николь? Включим какой-нибудь фильмец, накупим всякой всячины, да и просто поспим! Тем более, тебе-то теперь лучше не перетруждаться и отдыхать, верно?

— Ты же понимаешь, что все давно запланировано, и некоторые гости вообще летят из других стран. Твоя родня, например. Тем более беременность — не болезнь, это так не работает. К тому же, сейчас самое начало...

— Вау, какой подход! А давай вообще попросим твоего батю закупиться дорогущим вином, и ящиками будут тебе партиями завозить, а? Самое начало же!

— Вино не хочу, но от пиццы бы не отказалась.

— Черт, я тоже. Кто там круглосуточную доставку рекламировал... — полез уже проверять в интернете, как усмехнулся и остановился. — Погоди, жалкая манипуляторша, мы что, даже побазарить, как нормальные люди, не в состоянии?

Покажи, покажи своё выражение лица! Не прячься за раковиной и не делай вид, что сейчас важнее всего вымыть чашку!

— Ты сам таким образом предложения строишь, а я просто отвечаю!

Повернулась.

О да, ее тоже это забавляет.

— Ладно, тут ты права... Не думал, что мы окажемся теми самыми придурками, кто заказывает еду в три ночи.

— Уже четыре.

— Тем более. Давай, ты закажи, я же заваривал кофе.

— И на этом твой функционал, как мужа, заканчивается?

— Ну почему, я же...

— Ты же не про ребенка собираешься шутить?

— Конечно нет... Давай ту, где побольше сыра. Как называлась?

А она уже набирала номер.

— Пицца Моцарелла. Размер большой. И пусть добавят оливок. Спасибо... — вешает трубку. — Такие бодрые голоса у работников, прям обалдеваю.

— Может и у них там кто-то беременный... Ты иди первая в душ, я пока на стол накрою.

— Не пойдешь со мной?

— Я слишком в шоке, чтобы заниматься сексом.

— Понимаю. Так ты все-таки притворялся, что для тебя это не проблема?

— Нет, я просто только сейчас начинаю все осознавать. Наверное... Предстоит много работы, Ута. Мы справимся?

— А другого варианта и не дано. Все будет хорошо, Ривер. Уж нам-то нечего переживать.

— Тоже верно.

За те двадцать минут, что Одетта была в ванной, я стоял с открытой дверью холодильника и не мог пошевелиться. Теперь мне страшно. Шутки кончились.

Я видел наш свадебный вальс сразу через неделю после знакомства. Богато отделанный семейный особняк, что хотел мне пропихнуть в качестве подарка ее отец, шампанское, дорогие духи, белое кружевное белье, но что дальше?

Способность играет со мной. Манипулирует. Я действительно никак не могу взять ее в узду и подчинить себе. Что потом? Что кроется за пределами счастливой семейной жизни, под покровом бытовых проблем?

Где конец Стороны? Что ужасного может произойти за такой долгий промежуток времени без обруча? На самом деле, мне тяжело. Я никогда к этому не привыкну. Как будто у меня забрали что-то безвозмездно, не дав право выбора.

Хочу знать или хотя бы одним глазком посмотреть на оранжевые блики круга. Вершину эстетичного идеала, воплощение чуда и невежества человечества, где обязан кланяться лбом в землю каждый, как только он прорвёт своим появлением пространство и...

Приехал курьер. Я отгрохал бедняге приличных чаевых и положил коробку на стол.

Подождал Уту и мы уселись.

Сыр ещё тянулся. Пицца не успела остыть.

— Давай отвлечемся, хотя бы сегодня не будем думать об этом, — высушивая полотенцем волосы, произнесла Ута.

Чуть не захлебнулся водой.

— Сама решила сейчас о ребёнке рассказать, так чего же ожидала?

— Не в одиночку же мне ходить и мучиться, зная об этом!

— Справедливо, черт возьми... Ладно, давай отвлечемся. Кстати, сколько мы уже без способностей? Дней пятнадцать-двадцать?

— Где-то так. Нам, по сути, сейчас вообще не до этого, поэтому спокойно без них обходимся, а время летит.

— Ну да. После предложения и началась вся эта суетливая неразбериха. Твой батя мастак подгонять.

— Он просто до сих пор думает, что ты гомосек. А, нет, в его словах это звучит угарнее: «Ненадежный гомосек»!

— Отлично, Ута, теперь на сегодняшней с ним встрече я только об этом и буду думать...

Какой бытовой беззаботный разговор. Никаких подконтекстов, подвохов или препятствий. Внутри даже виновато куснула душу совесть.

— Слушай, Ута, а это нормально вообще? То, как мы живем и просто игнорируем тот факт, что обруч резко перестал работать?

— А разве от нас что-то зависит? Что ты предлагаешь? Жалко, конечно, что мы не можем связаться с Николь и Адамом, но...

— Я прям ясно представляю, как Адам не находит себе места все эти дни и пытается понять что-то... Возможно, уже что-то разузнал, а мы... Черт, я не знаю... Или то был временный подарок судьбы, чтобы все мы встретились и соединили свои пути, а теперь это символ того, что пора расстаться и продолжать жить порознь?

Наконец-то я всё это озвучил, но как будто бы не вовремя. Хотя куда дальше тянуть?

— Ладно, это неважно. Прости, что-то занесло. Сейчас о другом надо думать, у нас теперь это вообще не в приоритете и...

Теперь Одетта взяла меня за руку, касаясь локтем сыра в пицце.

— У нас ещё осталось в запасе время. Расскажи мне что случилось, когда ты в последний раз был в Стороне.

❍ Глава 14. Графские развалины

Сегодня вечером только и потребуется, как заполнять животы на потраченные деньги твоего бати, а тарелки всё будут забирать официанты одну за другой, пока не дойдут до десерта. Наш свадебный торт — "Графские развалины", и я сомневаюсь, что в нас влезет хотя бы основное блюдо.

Что ж, не будем медлить. Уже рассвет, а мы так и не сомкнули глаз.

— Когда готовил тебе сюрприз к предложению, — начал я. — Адам был чем-то обеспокоен и как будто совсем меня не слушал. Я сказал ему, что накопил на все расходы и даже взял на заказ кольца, но не учёл стоимость билета на самолёт. Бесспорно, они относительно дешёвые, я бы смог за неделю сверхурочных обойтись сам, но не хотелось тянуть и...

— И ты попросил Адама о телепорте?

— О да. Ему это явно не понравилось...

— Еще бы, — усмехнулась Ута.

— Но он согласился. А сразу после этого шкалу равновесия резко понесло в красную зону и он, видимо, бросился к Николь... Я все еще находился в Стороне после ухода Адама, чтобы немного подумать, ведь лучше места и не найти для этого, сама понимаешь. Но в какой-то момент меня откинуло ударной волной и я очнулся у себя дома.

— А потом ты понял, что способность не работает, прилетел ко мне и все равно сделал предложение. Плавали, знаем.

Зачем же так сильно упрощать? На тот момент казалось, будто частичку какого-то важного органа внутри меня просто взяли и вырезали. Отняли безвозмездно. Неужели, Ута такого не испытала?

В глазах Уты как будто потух интерес. А был ли он вообще?

— Ага, как-то так, — решаю не встревать в конфликт. — Но, поразмыслив, я задался вопросом: а в чем был смысл? Мы же регистрироваться все равно собирались, в лишних проблемах от нелегальной транспортировки я не нуждался, да и твой батя тоже. Так что я просто по счастливой случайности оказался свидетелем падения шкалы равновесия.

Тогда Адам запаниковал и пытался выяснить: кто же виновник резкого сброса способности? Ему тоже было страшно? Или он просто знал, что нас ждет?

— Да и Николь не думаю, что сейчас одна, — перебила мои мысли Ута. — Их штаты рядом находятся, один к другому сразу и приедет, не то, что в нашем случае. Сколько ты летел из Австрии в Германию?

— Часов шесть-семь... Но это единственное, что тебя волнует? Даже не спросишь, кто оказался виновником того, что все мы резко встряли?

— Понятное дело, что это вина Адама, — как на автомате вылетело у нее. — Ты же сам сказал, что он вел себя подозрительно. Видимо, понимал, что где-то налажал, вот и побежал проверять шкалу. Вопрос исчерпан.

Что ж, чего и следовало от тебя ожидать.

— Давай-давай! Иди переодевайся! — начала легонько толкать меня в сторону спальни. — Сегодня целый день будешь ходить в костюме и радовать глаз моего папочки! И сними кольца, они ему тоже не нравятся.

Интересно, тебе правда нет до этого дела, или ты притворяешься?

Но сейчас нет смысла об этом спрашивать.

Затягиваю хвост потуже. Мысли шире. Сегодня все как-то не лепится, не держится. Хотя, о чем это я. День свадьбы ведь.

Все-таки одно кольцо оставлю, а то без него совсем я — не я.

И некомфортно сразу стало. Наверно от того, что в дверь позвонили, и я знал, кого там ожидать.

Вышел в коридор.

— Доброе утро, господин Блейд.

Золотые запонки, до блеска вычищенные лакированные туфли и идеально сидящий на нем костюм. Этот человек всегда предпочитает тонкость и утонченность, нежели вычурную роскошь.

Заядлый олигарх в теле простого смертного. Частенько мелькает на первых строчках газет, как он благодетельно пожертвовал что-то очередному приюту. Как по мне — лицемерие, да и только. Поступок для того, чтобы лишний раз тебя признало общество. Я бы не смог так жить. Но, как бы не хотелось этого признавать, его есть, за что уважать.

— Прокатимся, Ривер?

Заставил выйти меня на веранду. Я слишком слаб по сравнению с ним, чтобы отнекиваться или предлагать что-то свое.

Нас поджидал чёрный "БМВ М5", по которому сразу и не скажешь, что внутри разъезжает главный богатей страны.

Я кивнул, обошел машину и хотел уже усесться на заднем сидении, как он остановил меня жестом руки.

— Нет, Ривер. Поведёшь ты.

— А у меня нет...

— Не переживай, беру полную ответственность на себя.

Отлично. Ещё один тест от Блейда Старшего.

Я водил лишь пару раз в жизни, еще в школьное время, когда каким-то счастливчикам на день рождения родители дарили скромненькую машинку и те давали своим одноклассникам порулить.

Еще и способности при себе нет. Так бы отмотал время, взял бы в аренду что-нибудь подешевле на часик, и прочесал бы все районы, пока не довел свой скилл до достаточного уровня, чтобы впечатлить отца Уты. Но уже поздно. Сейчас это авто превратится в колымагу, которую только и можно будет, как разбирать на запчасти.

Вы хотите унизить меня в день свадьбы? Опозорить перед Утой? Что ж, посмотрим.

Я залез в салон. Причем так неаккуратно, что коврик сместился под педали.

— Садись-садись, пододвинь кресло как тебе удобно, спинку, боковые зеркала.

Вроде не заметил. Сделал вид, что поправляю шнуровку ботинок, а сам пнул обратно этот чертов коврик.

Дыши. Коробка-автомат, проблем быть не должно.

Переглянулся напоследок с Утой, но та могла лишь посочувствовать взглядом. Я знал, на что шел. Каждая встреча с ее папашей — как больная иглотерапия.

Дорога ранним утром еще пустая, в запасе где-то часа два до столпотворения и долгих пробок, так что я даже вздохнул спокойно. Но не надолго.

Сначала ехали по прямой. В приоткрытое окошко залетал прохладный ветер.

А потом началось.

— Не вжимай тормозом в пол, смотри как нас вперед дернуло. Делай в несколько подходов и медленно. Прямо раскрываешь свой типаж, Ривер. Расталкивать людей вокруг, чтобы сорвать куш для себя — это твое призвание?

Цыкнул.

— Слишком резкие повороты руля. Прям как твои решения по жизни. Все должно происходить плавно, взвешенно, никого не зажимая. Ты им душишь горло! Где сострадание, Ривер? Где сочувствие?

Поджал губы.

— Не устраивай гонки, как только загорелся зеленый и не перестраивайся чуть что. Оно тебе не надо. Видишь свою полосу — она только твоя. Не заглядывай в грязное белье других людей, придерживайся своего. Разберись сначала в себе!

Я сжимал руль так крепко, что готовился вырвать его с корнями, кинь он еще хоть одну придирку.

— Паркуйся, — вдруг неожиданно произносит папаша.

Даже злость куда-то испарилась.

— Прям сейчас?! — истерично взвизгнул я.

— Я уже все сказал.

Черт, глаза бегают в поисках свободного места. Я не совсем еще чувствую габариты, так что значительно замедлился. Время уже обеденное, скопил позади целый ряд машин. Мне начали сигналить.

А сердце все бьется. Куда втыкнуться-то?! Там не хватит места, там не уверен, а пробовать параллельную парковку сейчас явно не время. Что делать? Куда? Дайте хоть одну зацепку!

Сознание пусто. Паника подкралась незаметно, радостно свесив ножки на моих плечах.

Я слышал нервное нетерпение в этих продолжительных гудках, свою беспомощность и унижение.

Да пошло оно все!

Поднял ручник, поставил на нейтралку. Не сдвинулся с места.

— Припарковался, господин Блейд, — чуть ли не выплюнул ему в лицо я, ожидая, как в любой момент откроет дверь какой-нибудь торопившийся мужик и вмажет мне битой по голове. — Вы довольны?

Интересно, примерно так себя чувствует каждый раз Адам, когда ему капает на мозги Ута?

Но папаша и бровью не махнул. Как будто познал дзен и всемирное спокойствие, предоставив все эмоции мне.

— Эх, Ривер, ты ведь и по жизни будешь принимать только самые легкие решения и даже не пытаться идти на страх. Посмотри, скольким людям ты сейчас противен, ты слышишь эти звуки?

— О да, господин Блейд. Еще как слышу!

Не груби ему, это отец твоей жены. Отец твоей жены. Он тебя проверяет. Успокойся, вдохни. Он и так уже давно принимает тебя за мальчика-официанта низкого класса, с которым его дорогая дочь познакомилась на сайте знакомств. Недалеко от правды, но противно.

Не улыбайся в такой ситуации, папаша. Еще минута, и вся эта толпа поджарит нас заживо.

— Когда кажется, что нет выхода, знай, что в такие моменты он находится ближе всего! Или же всегда можно обратиться за помощью. Давай, дадим кругаля и попробуем снова. Совершать ошибки еще никто не запрещал. Поехали.

Инструктор, которого мы заслужили. Лучше бы орал. Лучше бы унижал, чем ставил мою психику под пресс и медленно раздавливал. Но, стоит признаться, его методы чертовски рабочие.

И мы поехали. Рассосалась длиннющая очередь позади и коленки мои почему-то теперь не тряслись в воздухе над педалями. Балласт страха ответственности осмелился выкинуть в окно.

Нашел свободное место, заехал передом, особо не церемонясь. Неужели, никто не умер?

— Вот и все, Ривер. Все оказалось проще, чем то, как твой мозг это преподносил, верно?

Как будто в детском саду похвалили за то, что собрал желудей больше остальных. Если даст еще и конфетку, клянусь, я дам по газам и перееду человека.

— И по жизни все так же, — все игрался олигарх в воспитателя. — Опыт такая вещь, знаешь, один раз попробуешь — дальше легче. И гора из страхов, сложных препятствий и отговорок вмиг рассыпется перед тобой, как карточный домик.

— Мы же здесь по какой-то причине, верно?

Папаша расстегнул ремень, потянулся. Я почему-то последовал его примеру.

— В основном, я уже добился, чего хотел. Понимаешь ли, вождение такая штука — это как отдельный мир, где каждый проявляет свою истинную сущность. Какой он человек на самом деле. Как он водит — так и действует по жизни. Я таким образом людей анализирую. И мне теперь все кристально ясно о тебе, Ривер.

Свадьбы не будет? Он заставит своих людей внести мое имя в список террористов страны и запретит въезд сюда на всю жизнь? Я бы не удивился.

— Бесспорно, тебе предстоит еще много работы, чтобы измениться, но ты еще очень молод, так что это нормально. Сколько тебе? Двадцать? Так в этом возрасте вообще никто ни в чем не разбирается, считай, тебе повезло. Некоторые и в сорок не знают этого.

Это он меня так хвалит?

— Я воспитывал Уту изначально так, чтобы она смогла быть самостоятельной, не нуждаясь в моем вмешательстве. Безусловно, я помогу вам в самом начале, но, надеюсь, что ты понимаешь как...

— Да, господин Блейд. Я вас не подведу.

Чтоб я в жизни сел на чью-то шею. Зависеть от человека? Добровольно подставить руки вперед, чтобы их закрыли в кандалы? Нет уж, спасибо за такую выручку. Как-нибудь сами.

— И вот еще что, Ривер, — он достал из бардачка две бутылки воды и протянул одну мне. — На самом деле, я еще хотел кое о чем с тобой поговорить.

Я напрягся. Такая фраза еще никогда не сулила ничего хорошего.

— Слушаю вас.

Не произноси слова сквозь зубы. Не подавай виду, что тебе неприятен этот разговор.

— Хорошо, начну издалека, — его брови поднялись и лицо приняло добродушное выражение. Пропала строгость. — Однажды я набрал фруктов, игрушек и разных сладостей и понес их в приют. Обычно деньгами не отдаю, мало ли, на что они их потратят, а так хоть воспользуются благотворительностью по назначению. Я вообще люблю еще посидеть с детьми, поговорить с ними, направить на будущую профессию, узнав, что им нравится. А в тот день как раз привезли новенькую девочку. Она уже была подростком, а там же, сам знаешь, чем старше ребенок, тем реже и брать будут. Вот я и поинтересовался с чего бы ее так внезапно сюда определили...

— Погодите, к чему вы это, господин Бл...

— Короче говоря, Ута мне не родная дочь.

Он не сводил с меня глаз, а я даже и не знал как отреагировать. Выпучить глаза? Удивиться? Накричать? Что я должен сделать сейчас?

Его зрачки бегали. Он хотел еще что-то сказать, приоткрыл рот, но в последний момент передумал. Колебался. Что-то обдумывал. Небрежно открыл бутылку, пролив немного на пиджак, от чего и усмехнулся. Но сразу же успокоился.

— От этого, она мне, как бы выразиться, еще роднее. Я бы собственного ребенка так не вырастил, как ее, — мягкая родительская улыбка внезапно сменилась презрением, недоверием и взглядом голодного хищника.

Папаша одной рукой перевернул крышку от бутылки и стал закрывать ее так плотно, что скрипнул пластик.

— Так что заруби себе на носу, Ривер, — он мог взять меня за шиворот и ударить об руль так, чтоб я потерял сознание. Мог избавиться от меня так же быстро, как и от воды, что он выпил залпом. — Только попробуешь ей причинить боль или хотя бы мысль в твоем мозгу мелькнет, что захочешь ее бросить, знай: я тебе этого просто так не оставлю.

Смотрел так, как будто в любой момент готовился накинуться и придушить меня собственным ремнем безопасности, обернув и затянув его вокруг шеи.

Нервно сглотнул. Но потянуться за водой, которая была предназначена для меня, не посмел.

— Ты меня понял?

Не сводил глаз с его рук. Одно подозрительное движение — и я выбегу отсюда.

Через силу кивнул.

— Не слышу.

Не заводи меня в загон. Не думай, что удалось взять верх. Еще не вечер.

— Да, господин Блейд.

— Вот и славно, — он откинулся на спинку кресла и пристегнул ремень. — Поехали обратно, Ривер.

Дорога назад всегда короче, но не для тех, кто действительно понимает ценность и безграничность времени. А с Блейдом вообще возникало впечатление, что он и время заставил плясать под свою дудку.

Я молча довезу нас до места назначения, избегая косяков, на которые он указал мне ранее, а потом деликатно буду улыбаться ему весь оставшийся день. Сейчас у меня нет никаких выигрышных карт против него. Я могу лишь молчать и прогибаться под его величие.

Почему Ута мне ни о чем не рассказала? Почему не доверилась?

С другой стороны, мы никогда не говорили с ней о прошлом. Эта тема всегда казалась чем-то запретным, спрятанным под замком обид, страданий и разочарований. Все мы знали, что первое появление в Стороне должно сопровождаться какой-то травмой. Критической ситуацией.

Вспоминая, что приключилось со мной, даже и думать не хочется, что же стало причиной открытия способности для Уты.

Но папаша, кажется, знает. Намного больше, чем я. Он оберегает ее без баловства, упреков или бессмысленных криков. Их доверие проверено годами. Ведь будучи удочеренной в таком зрелом возрасте, она все равно продолжает называть его отцом. Да с таким трепетом и заботой, что у меня и в мыслях бы не возникло, что она — приемная.

— Думай о парковке заранее, Ривер. Чтобы не вышло, как в прошлый раз.

— Да, господин Блейд.

Как бы я сам невзначай не назвал его папой.

— Вот видишь, Ривер. То, что мне нравится в тебе — ты быстро учишься на собственных ошибках. А это хороший знак.

Поверьте, папаша, каждая встреча с вами творит с моим мозгом чудеса. Он сразу ускоряет свою работу раз так в сто. Глядишь, к двадцати одному и придумаю, как вообще с вами никогда не сталкиваться.

Собрались в семейном кругу за забронированным столиком ресторана, рекомендованным господином Блейдом. Пообедаем, а потом опять переоденемся и уже по-человечески отметим.

Я, Ута, папаша. Жены у него не было (и слава богу), но для приличия позвал незнакомую мне доселе женщину. И мои родители.

А что о них говорить? Они мастерски умеют притворяться теми, кем не являются. Приоделись, отец даже откопал где-то галстук без катышков, а мать как-то умудрилась замаскировать вечную перхоть на голове и даже накраситься. Удивительно, даже на людей, вроде, похожи. Но теперь это меня не волнует. Так, формальность на один вечер.

— Потанцуем?

Ута берет меня за руку и мы удаляемся от предков и напряжения, повисшего в воздухе, под провожающий взгляд господина Блейда.

Она так вкусно пахнет и так обворожительно выглядит...

Я легонько провел по шлейфу ее платья, останавливая руки на уровне талии, а она обвила мою шею, стараясь не виснуть и не опираться всем весом на меня.

— Как прошло утро?

— Ты не представляешь, насколько прекрасно, — сарказм еле различим в моих словах. — Прямо лучший день в моей жизни.

— Ты сказал ему о ребенке?

— Конечно нет! — чуть ли не пискнул я. Это последнее, о чем бы я ему сегодня заикнулся. — Я надеялся выждать правильный момент, но поверь, его не было.

— Как же легко жилось с обручем.

— Эх, как же легко жилось с обручем. Да и видения спасали.

Мы кружимся в танце. Сегодня этот зал с пустыми столиками помимо нашего предназначен только для нас. Забавно, что самые родные люди порой оказываются для нас самыми далекими. А те, кто действительно должен был оказаться на этой свадьбе — сейчас вообще не знаю даже чем занимаются.

Почему-то их я могу представить только лежачими на кровати в доме Николь и смотрящими какой-то старый фильм. Или передачу. В отличии от нас с Утой, они не любили выбираться в центр вечернего города, сходить на концерт или пойти в клуб. Ута всегда удивлялась такому подходу, а я понимаю, что иногда не мешало бы так жить.

Почувствовать покой, искру момента. Например, как сейчас. Я вижу, как медленно стекают капельки пота по шее Уты и время, наконец, высвобождается из оков Блейда Старшего и замедляется окончательно.

Я держу Уту за талию, прижимаю все ближе к себе, а перед глазами почему-то предстает другая картина. Рыжеволосая девушка. Она все мечется, куда-то уносится и возвращается обратно.

"Блейк. Блейк. Блейк".

Неужели, я так сильно устал? Кружится голова.

А эта рыжая настырная. Приближается к лицу и запускает руки в мои волосы. Зачем? Отпусти. Не порти семейную жизнь, не лезь в мою голову. Я же скоро стану отцом.

Движения танца ускоряются. Как бы не запнуться о собственные ноги.

Это неизбежное будущее. Я предам Уту? Никогда. Только если меня будут пытать древними способами. Скорее поверю в то, что меня изнасилуют, чем в мое добровольное принятие такого решения.

Лучше об этом не думать. Видения всегда казались мне непонятными, ничего не значащими, пока их действие не придет в реальность. Получается, способность вернулась? Значит, и обруч скоро возобновит свою работу?

Я еще многого не знаю. И не хочу, если честно, знать. Все то будущее, что нас ждет — оно мне явно не по душе. Но одно я знаю наверняка — я все сделаю осознанно. Взвешу все варианты и начну действовать по-своему.

❍ Глава 15. Дряной дешевый скотч

_________________

Через три года после Попытки 207

Блейк

_________________

Когда слышишь слово «отшельник», то сразу представляется неухоженный холостяк, что утерял всякий интерес к жизни.

Но кто знает? Может Адам просто подобрал неудачное сравнение, поэтому и образ уже подсознательно сформировался в голове?

Тогда получается, что я тоже отшельник? Отречена от обруча, живу посредственной жизнью обычного человека, закрыв глаза на то, кем действительно являюсь. И, что самое парадоксальное, считаю это абсолютно нормальным. Выбор сделан добровольно и нас никто не должен переубеждать. Каждый человек имеет право определять как ему существовать, верно?

Однако Сторона так не думает.

Это место не потерпит двух бунтарств подряд от аутсайдеров. Континуум этого не выдержит.

Дверь открылась. Все мысли пришлось отодвинуть в дальний ящик с проблемами. Да, в тот самый, где уже лежали файлики о нерешенных конфликтах с Ривеном и предстоящем интервью по поводу работы.

Не разорвет ли меня на части? Да ни в жизнь. Мы поговорим и разойдемся, как в море корабли и каждый займется своими тараканами. Да и Сторона меня изначально не волновала...

"Случайно" наступила на ногу Адама, пока топталась на месте и рассматривала хозяина квартиры.

Отшельник оказался на голову выше Адама, хотя и того нельзя было назвать низким. Его длинные, немного спутанные чёрные волосы спадали чуть ниже плеч и скрывали пол-лица, а щеки и шею покрывала густая, двухнедельная щетина. Кто-то явно ленился пользоваться станком по назначению.

— Я знал, что вы придёте, — скрипучим голосом выдал он, кутаясь в длинную свободную клетчатую рубашку. — Проходите, да побыстрее. У нас мало времени.

Суетливо произнёс он и скрылся внутри квартиры.

У меня нет настроения на эти интриги. Желудок пуст и временами урчит в ожидании подпитки для энергии. А стопы до сих пор ноют и требуют новых пластырей после вчерашних перепалок с Тимуром и Адамом.

Зачем я здесь? Да самой хотелось бы знать. То, что Адам называет «сделкой», заманчивым так и не показалось. Так, курсовая на троечку. Проходной балл.

Я повернулась к Адаму, в ожидании его реакции на суету отшельника, а тот лишь пожал плечами.

— Что-то Ривер слишком активный сегодня. Может, что-то случилось? — от того, как он развернулся и облокотился на перила лестницы, я насторожилась. И так мысли голову разрывают, так еще и отвлекаться на постоянные выкрутасы этого прихвостня? — Сама же говоришь, что губа не дура, так что удачи тебе во всем разобраться!

А, так вот что он задумал.

Адам вызвал обруч и помахал мне рукой. Хотел уже скрыться в другой реальности, как я ринулась в его сторону и, чуть не перекинувшись через перила лестницы, ногтями вцепилась в его худощавое предплечье и потянула на себя.

Уже на уровне рефлексов реагирую на его наглость. И не зря.

— Далеко собрался? — без усмешки выдала я. Все это уже начинает превращаться в привычную рутину. Адам недовольно обернулся и попытался отдернуть мою руку. Не выйдет. Слишком тощий и слабый для этого. — Ты меня опять кинуть хотел или я чего-то не поняла?

Быстро сдался и оставил попытку вырваться. Только шею выгнул, чтобы отдалиться от моего лица. Да уж, в мои-то планы точно не входило вторгаться в его личное пространство. Просто так получилось.

— Ой, да ладно. И сама бы как-нибудь справилась, — сморщившись буркнул он.

— Да, только вот напомни-ка, где мы?

— В Вене, — отвернулся.

— Это же что, получается? Как там ее... Мы в Австрии? Ты же понимаешь, что мне каким-то чудом потом придется возвращаться домой? — я в шутку прижалась к его мятой рубашке, довольствуясь его скривившейся в отвращении рожицей. — Как же мне повезло, что это чудо — ты.

Вразвалочку переступили за порог.

— Мне противно от твоих прикосновений. Пусти.

— Ничего, потерпишь. Я побывала уже в дураках, с меня достаточно.

— Да хватит строить из себя невесть что, — шикнул он и вырвался, пнув меня по икрам. Грязно играет, я же девушка! Или с ним эта «карта» неиграбельна? — Мы уже внутри. А мой обруч бессилен перед аурой Ривера. Так что твои действия бессмысленны.

Я не сдержала смешка.

— Посмотрите-ка кто решил не тешить собственное эго и так открыто унизиться!

Да, область коленки ещё ноет от дискомфорта. Он же не в курсе, что я злопамятная и ему это в будущем окупится?

— Всё же лучше, чем находиться рядом с тобой, — выплюнул он.

Но какой же важный принял вид! Не удивлюсь, если окажусь первой и последней девушкой, что дотрагивалась до Адама. Самой-то всё ещё брезгливо...

В нос ударил запах затхлого воздуха. Проветрить бы это помещение вместе с неприятной аурой Адама.

Немытый пол, заляпанное зеркало и несколько дурно пахнущих пакетов с мусором встретили нас на пути. Но все мы сделали вид, что это нормально и молча прошли в соседнюю комнату с диванчиком, креслами, маленьким стеклянным столиком и телевизором, висевшим на стене.

Отшельник включил свет, а уюта так и не прибавилось. Как и яркости от освещения. Помещение отдавало зеленоватым оттенком и пока я оглядывалась, носком вляпалась во что-то липкое. А Адам заметил это и не упустил возможности лишний раз выкинуть что-то обидное.

Как же, черт возьми, бесит!

А отшельник гремел всем, чем мог. На полу валялась парочка объемных рюкзаков заполненных наполовину какими-то тряпками, продуктами и водой.

— Собираешься в поход? — съязвил Адам, после чего отшельник сразу же прекратил свои сборы.

Подбежал к столу с разбросанными на нем бумажками с записями и что-то чиркнул на одной из них.

Подошёл к обманщику.

— Адам, передай эту записку Саре в момент моего отсутствия, очень тебя прошу. Она, в принципе, сама и так обо всем осведомлена, но так, на всякий случай. Ты, наверно, догадываешься, о чем я.

Отшельник хотел пихнуть клочок Адаму в руку, как тот отпрянул.

— А чего я-то? Больно надо мне лишний раз связываться с этой истеричкой. И к чему эти церемонии ты тут устраиваешь, Ривер?

— Да, давай лучше я, — встряла между ними, в попытке избежать никому не нужный конфликт. — Мы с Сарой нормально так поладили после первой встречи, да и...

— Нет, — резко перебил отшельник. — На тебя у судьбы другие планы.

Наши глаза встретились. Странно, обычно у меня не возникает проблем в зрительном контакте с человеком. Недаром же говорят, что я увереннее всех в потоке, верно? Тогда почему этот Ривер своим взглядом так давит и как будто заставляет протискиваться сквозь небольшую щель, вместо стенок которой — лезвия?

Даже не моргаю.

— И как это понимать? — растерянно выдаю я. Это какой-то новый вид заигрывания или у меня слишком высокая самооценка?

Да ладно, нечего драматизировать. Один раз можно сдаться, отвести взгляд и резко начать рассматривать обычный белый потолок. Главное сделать это максимально непринужденно.

— Блейк, дай свой телефон, — продолжал гнуть своё Ривер.

К черту потолок — опять посмотрела на него.

Нет, чего он добивается?

— Вот так сразу? — вырвалось бездумно. Я даже не сдержала улыбки, настолько его поведение польстило мне.

Нет, я понимаю, что в мире люди разные, и у кого-то просто нет комплексов, чтобы вовремя остановиться, вспомнить слово «приличие» и хотя бы поинтересоваться есть ли у «предмета обожания» молодой человек. Но нужно же иметь совесть, в конце-то концов! Да и ясно же чем всё кончится, если узнать, что я занята.

— Нет, погоди, ты не так поняла, — Ривер усмехнулся и вытянул руку, мол, останови свой резкий пыл.

— Да кому ты нужна, дура! — подтрунил Адам, своим хихиканьем подражая Табаки из Маугли.

— Да что ты знаешь обо мне, выкидыш? — пнула близлежащую консервную банку из-под фасоли в его сторону. — Да ты ведь...

— Прекратите. У нас нет на это времени, — Ривер закрыл обзор на Адама собой. — Просто скажи, Блейк, у тебя на обоях пальмы и сегодня седьмое октября?

Почему-то уставилась на рюкзаки, глазами изучая их содержимое.

Интересно, а у него всегда такой беспорядок, или это дело случая?

— Да. Я, конечно, уже ничему не удивляюсь, но откуда ты...

— Тогда сомнений и быть не может.

Ривер безнадежно вздохнул, тяжелым грузом упал в кресло и схватился руками за волосы, сверля глазами пол.

И внезапно всё смолкло. Не было ни малейшего звука.

Этот момент тишины без лепетаний Адама я поймала с блаженством и благодарностью.

— И что это за чертовщина, Ривер? — как будто назло моим мыслям подал он голос.

Отшельник поднял голову.

— Вы садитесь, — указал на кресла, что стояли по соседству от него.

А мы и сели.

Ривер упёрся локтями в колени, рукой прикрывая рот. Вызывающе косился на нас обоих. Почему-то медлил, чего-то выжидал.

Возникло ощущение, как будто он — сексолог, а мы с Адамом — несчастливая замужняя парочка, сидящая напротив него, что готовится выплеснуть все накопившееся проблемы за долгие годы брака.

Вроде и смешно, а думать противно. Вот курсовая, например...

— Я стащил скотч.

Ривер выдал это так внезапно и резко, что мне даже сначала показалось, будто я чего-то не расслышала.

— Чего?

— Зашёл в алкогольный, украл бутылку самого дешевого виски, а потом вернулся назад и заплатил.

Видно было невооруженным глазом, что каждое слово ему давалось с трудом.

Отчего же?

Я не улавливала причину всей драмы. Ситуация выглядела настолько комично, что я еле сдерживалась от смеха.

— Мне пригласить оркестр с фанфарами и вручить тебе медаль? — видимо, Адам разделял мое мнение на этот счёт.

— Неужели ты не понимаешь? Неужели вы не поэтому сюда притащились?

— Поругать за оплаченную кражу?! Ты вменяемый сейчас? С тобой вообще есть смысл разговаривать или...

— Да я не пил вообще! Вон, стоит там, не открывал ещё даже, — Ривер махнул головой в сторону стола.

А ведь не врал.

И получается, что говорил совершенно серьезно. Хотя я все ещё пыталась уловить намёк на какой-то подвох.

— Мы пришли договориться, — я придвинулась поближе к его креслу. — Чтобы ты вновь стал использовать обруч и не стал причиной перегрузки континуума.

— Вот как. Тогда вынужден вас расстроить. Похоже я уже ей стал...

Адам приподнялся.

Я не понимаю. Про что он говорит?

— Но я же только утром проверял и все было нормально. Нет, Ривер, ты шутишь, я никак не пойму? Опять мне мстишь? — с каждой фразой его тон все больше походил на крик.

— Если бы. Шкала равновесия пошатнулась в третий раз. И меня вот-вот постигнет кара.

У Адама заходили желваки.

Да что творится-то? Что способно так сильно обескуражить Адама, чтоб даже его зрачки начали бегать по комнате, будучи в каких-то своих раздумьях?

— Используй обруч, пусти меня в Сторону! Я же, да я же...

Выдохнул.

Удивительно, что он может резко превратиться из истерички в думающее существо за какие-то несколько секунд.

Его брови слегка поморщились, а взгляд сфокусировался на одной точке.

Кажется, я догадываюсь, что сейчас будет. И оказываюсь права.

Он смог вызвать обруч. Даже несмотря на душащую ауру Ривера, что ощущалась непробиваемой мощью для меня ещё несколькими минутами ранее. А теперь я ее почему-то и не чувствовала совсем...

Адам перевёл свой взволнованный взгляд на меня.

— Я быстро. Посмотрю на шкалу равновесия и вернусь. Обещаю.

И скрылся.

Неужели он и вправду сейчас передо мной объяснился? Если подобные непредвиденные ситуации превращают его в человека и умерщвляют в нем животное, то я за то, чтобы это случалось каждый день.

— Видимо чувство вины меня так сильно пожирает изнутри, что даже аура ослабла... — да, я почувствовала, как потух отшельник. И мне говорили до этого, что восстанавливать своё первенство — практически непосильный труд. — Но плевать, надо взять побольше сухих пайков. То, что не сможет быстро испортиться в жаре... Есть идеи?

Стало его жалко.

Я многого ещё не понимаю, но если бутылка дешевого скотча способна погубить мир, тогда есть ли смысл вообще продолжать пытаться правильно существовать?

— Не знаю, картошка? — первое, что пришло в голову, но Ривер от моей реплики даже воспрянул духом.

— Тяжело будет нести. Но, возможно, ты права. Даже если прорастет, можно срезать лишнее и всё равно использовать. Хотя бы на первое время.

Раскрыл чёрный пакет, положил туда их где-то с десяток и с трудом закрыл первый рюкзак.

За делом же всегда легко отвлечься.

Отшельник потянулся к столику за резинкой, наклонился и собрал волосы в высокий хвост, руками приглаживая все «петухи».

Когда лицо его открылось, вместе со лбом, скулами и впалыми щеками, а многочисленные чёрные кольца и парочка проколов бросились в глаза, меня словно ударило током.

Не могу забыть тот день, когда я словно переродилась. Когда старая Блейк сбросила кожу и оголила перед собой спектр новых возможностей, ощущений и мучений. Где пакет из-под картошки с эмблемой дешёвой забегаловки стал гербом теперь уже забытого тщеславия, беспричинной ненависти и пороков, что сулил за собой обруч.

Я нашла свой смысл. И он в том, чтобы проживать каждую минуту данного дня, не тратя его на грусть, разочарование или ошибки прошлого.

И я запомнила этого человека. Забыла имя, даже какие-то очертания его лица со временем, но теперь же не оставалось никаких сомнений.

— Погоди, так ты — это...

Внезапная вспышка. Адам вернулся.

— Только не говори, что сейчас все пойдет к чертям из-за бутылки дряного дешёвого скотча.

— Выходит, что так.

— Знаешь, Ривер, сейчас шкала равновесия трещит по швам и вот-вот встрепенется к максимуму, стоит кому-то из вас, придурков, ещё хоть что-то сделать не так, — капельки пота, видимо от напряжения, стекали по шее Адама.

— Я знаю, — Ривер всё смотрел в пол. Его как маленького мальчика отчитывали за разбитую вазу. А он и слова против не вставлял. Ведь Адам впервые возмущался по делу.

— Почему всё из-за тебя? Давай по пальцам посчитаем! Сара с Тимуром слишком тупы, чтобы проделывать что-то опасное и неправильное, к тому же я ведь за ними днями слежу. А эта дура, — он махнул рукой в мою сторону. — Целый день прозябала в своей шараге, за ней я тоже следил. Остаёшься ты, черт волосатый. За тобой только никто не присматривал. И я готов без рук остаться, но поспорить, что во всем виноват именно ты.

— Я знаю, Адам. Об этом и говорю, но пойми же, времени практически не осталось, — перешёл на шепот. Отшельника что-то очень беспокоило. — Бери Блейк и уходи.

— Нет смысла, — раздраженно ответил Адам, нервно махнув рукой. — Обруч, как и случалось до этого, отбросит нас по своим странам, проблем быть не должно.

— Не в этот раз. Я собственными глазами видел! — Ривер переметнулся на меня и даже схватил за плечи. — Ты, Блейк, хотя бы, послушай! Уходи!

Я верю, что он говорит искренне. Не знаю, что там будет дальше, но явно не радуга с бегающими единорогами.

Ривер что-то знает. И это «что-то» неведомо даже первенцу, которому, казалось, известно абсолютно всё о мире аутсайдеров.

Ривер должен был стать авторитетом для них.

Почему же все обернулось по-другому?

Квартиру обдало резкой ударной волной.

Образовалось пространственное кольцо. Его привычные оранжевые оттенки окрасились зловещим огненно-красным.

Все пошатнулись.

— Похоже началось.

Ещё одна волна, в этот раз сбившая нас всех с ног.

И не назвать же происходящее землетрясением. Каждый толчок как будто усиливается, хаотично выбирая место, в которое удар придётся сильнее всего.

Обруч внезапно закружился, подобно смерчу, а квартиру обдало сильным ветром.

— Уходите! Ещё не поздно!

Новый толчок, и кольцо сдвинулось с мертвой точки и направилось в сторону Ривера.

Тот в спешке смахнул все содержимое со стола во второй рюкзак и закрыл на нем молнию. Надел на плечи один и крепко сжал лямки второго.

Стоял спокойно. Так, как будто этот водоворот из пыли, разбавленный презрением Адама и моим непониманием приближался не к нему, а к кому-то другому.

Казалось, что все в квартире вот-вот взлетит на воздух. Предметы падали на пол, мебель тряслась. А Ривер занимался поправлением выбившихся прядей, упираясь в стенку.

А давление все усиливалось. Меня как будто бы кто-то прижимал ногой к полу.

Искусственный ветер заставлял жмуриться. Я держалась за перила дивана, чувствуя, как в любой момент мое тело может устремиться ввысь.

Но меня волновало совсем другое. Я только и могла, что смотреть на Ривера и поражаться.

Почему? Почему ты не шевелишься?

Неуверенное движение вперед. Перебежала к столу, который сдвинулся и в тот же момент стал неустойчивым.

— Что ты собираешься сделать? — пытался перекричать этот хаос Адам.

А я сделала еще шаг. Схватилась за хлопающую дверь буфета, что тотчас оторвалась и больно ударила мне в плечо.

Упала, стирая колени, но дотянулась до стиральной машинки и просунула руку в барабан. Понимала, что это дурацкая идея, но кое-как держалась на добром слове.

Встретилась глазами с Ривером. Буря уже совсем подходила близко к нему. Еще мгновение, может, пару секунд, и его бы засосало. Он смирился с этим — по взгляду ясно.

Почему? Почему ты так спокоен?

Ошарашенный Адам тянул мне руку, другой ухватившись за выступ двери.

— Отходи оттуда, дура! Быстрее!

Что же делать?

Дыхание учащалось, его мне так просто не восстановить. Я знаю, что обруч не так прост и вполне допускала тот вариант, что его интерпретация кары — смерть.

— Давай, Блейк, хватайся за меня! — Адам потихоньку двигался в мою сторону.

В конечном итоге, все зависело от моего выбора. Решения, что нужно было принять за считанные секунды.

Спасение или неизвестность? Адам или Ривер?

Я не знаю, о чем думала. Была под воздействием момента? Оказалась жертвой инерции и сложившихся обстоятельств?

Нет, не буду обманывать себя. Я намеренно оттолкнулась о пол и вцепилась руками в футболку Ривера.

Глаза заслонило пылью и я зажмурилась, упираясь головой в его грудь.

Что будет дальше? Неужели мы так и умрем?

❍ Глава 16. И снова картошка

Хотелось ли мне умереть?

Ещё три года назад я с распростертыми объятиями кинулась бы к обручу, жмурясь от его ослепительно ярких границ пламенного цвета. Без раздумий оттолкнула бы Ривера подальше и сама приняла бы на себя все страдания, предназначенные для него.

Пытки? Да без проблем. С болью даже разум проясняется и мысли становятся чище.

Смерть? Учитывая все те попытки суицида, что обруч мне обрывал, такая участь превратилась бы в милость.

Но даже если бы и решилась, какой смысл?

Обруч действует всегда по-своему. Для меня он как отдельная личность, что постоянно наблюдает за всеми нами и выжидает, когда кто-то напортачит. Споткнешься — он подхватит, натворишь делов — тебя сожрет собственное чувство вины, но если вдруг вздумаешь переступить ему черту — жди беды.

Перед закрытыми глазами всплывали радостные лица Птахи, Овсянки и Ривена. В груди что-то предательски защемило и на одно мгновение накатила внезапная волна одиночества. Но я не одна! Я — их часть. И теперь у меня даже права нет, чтобы думать о смерти.

Лицо горело. Открытые участки кожи заполнял обжигающий песок.

Я в спешке поднялась и отряхнулась.

— Немыслимо...

Это пустыня. Безграничная груда песка, опаляемая солнцем.

Куда не обернись — горизонт сливается с поверхностью. Не видно ни родника, ни домишка — ничего указывающего на то, что здесь когда-то ступала нога человека. Вокруг лишь пекло, нескончаемый песок и ухмыляющийся Ривер, сидящий в обнимку с парочкой переполненных рюкзаков, что вот-вот треснут по швам.

Бассейн. Здесь же рядом есть отель с наружным бассейном? Я хочу, чтобы это место оказалось лишь показной достопримечательностью для туристов, где горизонт — нарисованный бумажный стенд, а ветер — искусственное воплощение огромных вентиляторов. Но все выглядело как-то чересчур реалистично...

— Ты знал? — обратилась к ближайшему живому существу за несколько километров. По моему осипшему голосу было понятно, что в горле уже пересохло. — Обо всём знал, поэтому и запихнул чуть ли не всю свою кухню в эти несчастные рюкзаки?!

— Знал, — его губы еле дрогнули.

Большего не сказал. Да и без того пазл уже потихоньку складывался воедино.

Мои волосы превратились в перепутанную мочалку с потом и пылью. Провела по ним руками и только скривилась в отвращении.

— И откуда же?

— Способность такая — видеть моменты из будущего.

А он все делает вид, что ему абсолютно нет дела до происходящего. Сам-то как сухим из воды вышел: весь такой готовый и уверенный в предстоящих сюрпризах жизни. Не метался растерянным взглядом из стороны в сторону, как я сейчас, выискивая хоть что-нибудь, отбрасывающее тень.

Почему он в принципе отвечал мне как будто в виде одолжения?

— Так смотри скорее! Напряги извилины, вытяни руку, или как там у тебя это делается, — прозвучало немного грубовато. — Мы выберемся отсюда?

Его медлительные движения и то, как он неторопливо подбирал слова, только подкидывали угольки в закипающий котел моего нетерпения. Ривер как будто нарочно это делал.

— А это зависит уже только от нас с тобой.

Не похоже на ответ. Сойдет за подбадривающую реплику однокурсника в день сессии, но это точно не то, чего я от него добивалась.

Мысли о курорте с лежаками теперь уже воспринимались как бредни сумасшедшего. Да и в целом думалось с трудом. Солнце пекло. Я дотронулась рукой до макушки, а та уже была горячая.

— Я знаю где убежище, — отшельник лениво поднялся и взвалил рюкзаки себе на спину. — Тебе нужно только довериться и следовать за мной.

Повернулся ко мне спиной и неспешно зашагал прочь.

Ненавижу жару. Тонкую ткань рубашки уже можно было выжимать. Я поерзала на месте, с грустью вспоминая, что ко всему прочему еще и надела сегодня свои самые неудобные жмущие джинсы с черными бабушкинскими колготками под низ.

Что за напасть-то такая! Хотелось выть и рыдать от несправедливости этого мира. Так вот какова награда за весь мой труд и бессонные ночи, что я безустанно впахивала?

Чуть ли не с рыком подбежала к Риверу и дернула его за карман портфеля, из которого выпал пакет со столовыми приборами.

— Да ты сам слышишь себя? — я готовилась брыкаться, рвать и метать, если кто-то вокруг не разделил бы масштаб моих проблем. Но его спокойствие почему-то так и воспринималось, как насмешка. — Оглянись, где мы! Ты — сильный рослый мужик! Твоя жизнь мне неведома, как и то, что ты за человек! Откуда мне знать что ты выкинешь?

В глаз что-то попало. Эмоционально потерла его, но стало только хуже и он заслезился.

— И теперь, — пнула песок, обрушив на него все свое негодование. — Ты предлагаешь мне просто взять и добровольно пойти за тобой?

— Когда-то это тебя не останавливало, — Ривер остановился. С трудом нагнулся, присел и поднял пакет.

Меня так ошарашила его прямолинейность, что я даже какое-то время стояла на месте с открытым ртом, тыкая в его сторону указательным пальцем.

Но тогда... Тогда ведь, три года назад, у меня был обруч и уверенность в том, что он обязательно сработает. Так и болтался привязанной шлюпкой в моем подсознании, пока я без устали творила всякую дичь.

Теперь всё по-другому. Я не чувствовала способность. Ее как будто вырезали и отобрали безвозмездно. Но здесь и идиот бы понял, что он имеет в виду. И зря же говорят, что парни не способны на тонкие намеки.

— Да я ведь... — молчала бы, если нечего ответить. Подумай, прокрути сначала реплику в голове, а потом уже беги острить. — Я ведь!

А Ривер пока все возился с вещами. Достал сумку поменьше, расстегнул. Внутри хрустел тающий в пластмассовых емкостях лед среди двухлитровых бутылок с водой.

— На, остынь, — кинул одну мне, глотнул немного из своей и быстро вернул все на место.

Холодные капли стекали по бутылке как в рекламе, останавливая путь на моих ладонях. Старалась держать себя в руках, чтобы не выпить все залпом.

Он меня помнит.

— Так часто ездил отдыхать, что даже прикупил целый набор вещей, которые не пропускают тепло? — в моем голосе теперь слышался задор и резкое поднятие духа.

— Приходилось.

Опять немногословен, но в этот раз хотя бы улыбнулся.

Нет, ну какая же я дура! Мы с ним в одной лодке — это ведь надо понимать! Ему тоже жарко, липко и противно. На его лбу тоже собираются капельки пота и поочередно падают на песок. Мы — люди. Это естественно, что наш организм так реагирует на внеплановую смену погоды. Так соберем же всю волю в кулак, сожмем зубы, если надо, но не станем животными. Да, все перечисленное пока что целиком относилось только ко мне, так как Ривер держался превосходно: не разыгрывал сцен и рассуждал здраво.

Укус совести подкрался незаметно.

— Хорошо-хорошо, постой! Давай мне один рюкзак!

— Не-а. Ты сразу взвоешь, он даже для меня тяжелый. Лучше ускоримся.

Что-то по твоему довольному выражению лица так не скажешь.

Я повисла на его правом плече так, что ноша под инерцией стала скатываться вниз. Такой нагрузки на одну руку мало бы кто выдержал. Ривер ослабил хватку, а я довольная стащила портфель и нацепила на себя.

И в правду не пушинка. Но моя гордость по весу все равно перевалит раз так в сто.

— Настырная-то какая. Ну мучайся на здоровье.

Ну и буду! Зато чувство вины спадет, а большего мне и не надо.

— Я не истеричка, если что. Просто слегка в шоке от ситуации.

Не люблю оправдываться, но посчитала это проявление слабости уместным. И, как оказалось по радушному ответу Ривера, не зря:

— Мы живы, здоровы. Всё что мог, я предусмотрел, так что повода переживать пока не имеется. Тут недалеко есть старая заправочная, туда и потопаем, пока ещё есть силы. Жара знаешь какая коварная. Оглянуться не успеешь, как будем ползти в изнеможении.

Слова внушали спокойствие. Как же хотелось расслабиться и ни о чем не думать.

Подошва ботинок накаливалась ежесекундно. Я уже не видела в них особого смысла — стопы как будто ощущали все пекло на себе.

Они вот-вот порвутся.

— А ты-то чего за мной кинулась? В Мать Терезу решила поиграть? — отшельник прищурился, впрочем, как и я. Даже прикрыла лицо от этого солнца, чтобы не слезились глаза.

— Ловила момент.

Отшельник «шутку» не оценил.

— Я просто заранее знал, что произойдёт. Обруч подкидывает мне рандомные события из будущего. И ничего другого не остаётся, как принять происходящее как за данность. Зато было интересно умиляться с ваших испуганных с Адамом лиц.

Вот же неугомонный.

— Лучше бы сразу объяснил по-человечески, умник.

— Пытался, а смысл? Вы бы всё равно сделали всё по-своему.

— Тогда скажи где мы. Пустыня... Сахара?

И тут я поняла, что ничего не знаю о пустынях.

— А черт его знает. Да это и не важно. На, накинь, — он, видимо, хотел сначала обернуть меня своей длинной клетчатой рубашкой, но потом передумал и просто протянул, как кусочек хлеба.

— И зачем мне этот хлам?

— Это пустыня, не шутка. А у тебя плечи голые. И голова.

— Спасибо, обойдусь, не умру.

— Давай без глупостей. Обгоришь и сляжешь с солнечным ударом. Нам ещё долго здесь торчать придётся, а похороны уж явно не входят в мои планы...

— Насколько долго? — перебила.

— В прошлый раз все сидели без способностей дней сорок.

— Сорок?! — вырвавшийся короткий писк пришлось прикрывать театральным покашливанием. Главное не сорваться на крик. — Так мне же курсовую сдавать! И работодатели от меня откажутся! Мне просто запрещено прозябать здесь так долго!

— Да не кипишуй, спокойно. Сорок «наших» дней, если так можно выразиться. А когда всё закончится — мы вернёмся в день, когда вы с Адамом пришли ко мне в квартиру. Все будет выглядеть так, как будто ничего и не было.

— Тогда получается, нам нужно всего лишь выжить?

Короткая усмешка.

— Похоже кто-то наконец-то начал здраво мыслить.

Интересно, а если бы судьба послала мне остаться в этой глуши с Адамом, кто бы кого закопал в песок первым? Что-то подсказывало, что мы просто разбежались бы по разным сторонам, выживая по одиночке.

Хотя, кто знает? Может с Ривером дела будут обстоять куда хуже?

— Я всё-таки не совсем понимаю, — нет, я не могу просто молча идти, уткнувшись головой в пол. — С чего бы обручу идти на такие меры из-за какой-то бутылки с алкоголем? Может ты натворил ещё что-то?

— Не-а. Обруч не ограничивается простыми терминами в виде убийства, взлома, кражи или измены. Не думай об этом. Никто из нас сам-то до конца не понимает.

— То есть?

— Просто знай, что нельзя совершать плохие поступки. Есть шкала, которая показывает как сильно все мы косячим. И если плохого сделано больше, чем хорошего, то показатель смещается в красную зону. В этом случае все аутсайдеры лишаются способностей на какое-то время.

Наслышана ещё от Адама. Все уши мне прожужжал про их шкалу.

— А причем тут пустыня?

— Говорю же, не думай. Так ты только быстрее загонишь себя в тупик. Раньше такого еще не было.

Каждый ответ давался ему всё неохотней.

— А сколько раз вообще до этого шкала... становилась красной?

— Получается, что три раза. А лимит всего четыре.

Третьим был Ривер со своей бутылкой дешевого скотча. Кем же являлись остальные двое виновников?

— Погоди, есть точный лимит?

— Ага.

Ещё немного и по-моему он вовсе замолчит.

— Но рано или поздно кто-то же вновь все испортит!

— Конечно. Мат ожидание никто не отменял.

— И что же будет после этого? Если все попытки исчерпаются!

— Ты хуже пиявки. Ну сама подумай. Конец будет! Ко-нец!

— И ты так спокойно принимаешь этот факт?!

— Да не знаю я, говорю же! Никто не знает! — он слегка повысил голос и тут же замолчал. Вдохнул, видимо, чтобы расслабиться. — Прости, что-то занесло.

Скорее всего эту тему все они мусолили между собой уже не раз. Да и мне самой было бы влом рассказывать все нюансы каждому новоприбывшему аутсайдеру. Так что его реакция этим и объяснялась.

И всё-таки...

— Но я же жила как-то все эти годы и даже не подозревала о таких подробностях. На мне же это никак не сказалось и...

— Вот и дальше так живи. В мире у всего есть исключения, верно? Может, тебе просто повезло? О, а вот и заправка.

Ничего, еще все впереди. Человек он особо неразговорчивый, но придется выпытывать информацию по крупицам.

Ривер аккуратно поставил портфель на землю и обошёл небольшое здание, как будто оценивая его. Окна были заколочены деревянными дощечками, а на двери висел тяжелый большой замок.

Я же окинула взглядом пыльные бензоколонки и облокотилась на одну из них, встав под железный раскалённый навес. Была ли вообще сейчас от него какая-то польза?

— Так, ну у меня ножик кухонный есть, но как бы его не сломать об эти ржавые гвозди...

Нащупал тот, что поддавался легче остальных, и откупорил. Мужицкая сила достала нам место для ночлега, правда, пришлось пожертвовать окном, чтобы пролезть — Ривер камнем выбил стекла.

— Ну залезай, что ли.

Ривера я могла ассоциировать лишь с курортным мимолетным знакомством, что запоминается на всю жизнь. Когда однажды в самый пасмурный вечер, ты так и вспоминаешь эти беззаботные деньки, с надеждой когда-нибудь вернуться в эти моменты снова.

Раз уж выдумывать, то до конца, верно?

Сегодня мы встретились с этим пляжным мальчиком вновь и заселились в самом дешёвом мотеле.

Сейчас уставшие ляжем в постель, а утром заставим себя проснуться рано, чтобы успеть на шведский стол.

Иногда не мешало бы так мечтать. Порой это помогает убежать от душащей реальности.

Как там Птаха с Овсянкой? Как там Ривен? Готовит ли мне что-то приятное или до сих пор его мучает гордость? Не осуждаю. Мне и самой-то всегда не нравилось извиняться первой.

— Где там твоя картошка, доставай, — не время для лекций по феминизму, но я чертовски проголодалась, так что с гордостью возьму на себя ответственность «посудомойки». — Сейчас как в лагере скаутов — под огонь и с солью! Ты же взял с собой соль?

— Конечно, там где-то в коробочке из-под киндера лежит... Тут родник недалеко, пойду схожу, пока не стемнело. А ты бери из портфелей все, что захочешь. Это всё наше, общее добро.

Да ты мог и не говорить всего этого, дядя, я бы и без тебя тут начала орудовать по полной, но раз уж напрямую разрешил...

Вышел. С полотенцем, перекинутым через плечо.

А я рассматривала пыльную крохотную комнатку с кучей шкафов, полных бесполезного мусора, крохотного столика, выцветших плакатов с рисунками содовых, и пыталась проанализировать как всё это пространство можно использовать по максимуму.

— Пожалуй, приступим.

Расставила все консервы и плотно закрытые продукты на нижней полке, овощи раскидала по мешкам и кинула в подобие погреба, а хлебные изделия оставила на столе.

Почему-то он взял много теплых вещей. Свитера, огромный плед, носки с начесом. Он думал, что по дороге мы заскочим в Аляску или действительно кидал что попало?

С первым рюкзаком было покончено. Прощупала пустые карманы и напоследок ещё раз глянула в основной отдел.

На дне валялся одинокий презерватив.

Да он подготовился основательно! Широко губу раскатал, ничего не скажешь!

— Я смотрю, слово «личное пространство» тебе все-таки не знакомо.

Сердце как будто выпрыгнуло через рот, вернулось обратно и спустилось куда-то в область пяток.

Зачем же так пугать!

Вернулся. Кончики хвоста намокли, как и его чёлка. Он каким-то чудом побрился. Даже смотреть на него сразу приятно стало.

— Так... так ты же сам разрешил!

— Не надумай там себе ничего. Я впопыхах всё накидывал, видимо, с прошлых разов что-то осталось... Нужно заделать чем-то окно. Ночью будет холодно.

Перевёл тему? Вот и отлично.

— Холодно? В пустыне?

— Поверь, я знаю, о чем говорю. Как там картошка?

Прозвучало как упрёк, или мне всё-таки стоит поднять тему на счёт «посудомойки»?

— В процессе.

Не возразила ничего против. Каждый занимался своим делом: Ривер занавешивал окно, а я снаружи возилась с овощами, превращая их в нечто съедобное.

Особо больше не говорили. Так, перемолвились парой рутинных фраз касательно быта.

В тишине пожевали чернющую, обваленную в песке картошку и принялись готовиться ко сну. Решили обсудить все волнующие вопросы уже завтра. Устали, я-то уж точно.

Какие-то старые наволочки нашли в помещении, но я пока ещё брезгала даже притрагиваться к ним, не то что укрываться. Одолжила парочку длиннющих свитеров Ривера и пристроилась в уголке на крохотном диванчике с жесткой обивкой. Ноги висели в воздухе. Риверу же пришлось ложиться на полу, недалеко от меня. Он накидал всякую всячину под низ, чтобы стало как можно мягче. Рюкзаки служили нам подушками.

Лучше ни о чем не думать. Довериться вымотанному телу и отрубиться до утра.

Глаза уже закрывались, а я всё изучала каждый изгиб на его руках. Не специально, так получилось. Они просто оказались в моем поле зрения.

Но тут я уперлась взглядом в его безымянный палец правой руки, и всей усталости словно след простыл.

— У тебя нет обручального кольца!

Громко. Даже слишком, учитывая тот факт, что человек мог уже видеть десятый сон. Но Ривер не спал и повернулся.

— А вот здесь уже ты лезешь не в своё дело.

Поёжилась. Как же здесь мало места, и удобно-то не устроишься!

— Но оно точно в тот раз было! — чуть не упала. Поднялась, сжимая в руках лямки портфеля. — Ты расстался с женой? Развёлся и поэтому сейчас так страдаешь?

— Ты. Лезешь. Не в своё. Дело.

— Ой, да чего так резко, интересно же! У меня вообще парень есть и...

— Да и изначально ты мыслишь слишком узко. Развод — лишь бумажка, констатирующая этот факт. Она не рассказывает всей истории, — Ривер обернулся грязным пододеяльником и повернулся спиной. — Спокойной ночи.

Обиделся.

— Спокойной, — ну и черт с тобой, больно надо было.

Ирония — это когда ты просыпаешься с желанием выжить на парах, чтобы потом вкусить всю прелесть вечера пятницы, а потом судьба поворачивается к тебе задом и ты ночуешь в пустыне, посреди неведомой пустоши.

Оставалось только смириться. И, возможно, молиться.

Так прошёл первый день без способности с Ривером. И мне хотелось надеяться на лучшее.

❍ Глава 17. Консервы с фасолью

Когда сон прерывается осознанием, что ты вот-вот задохнешься — это везение.

Глаза с трудом разлипаются. Повсюду кровь. Ее так много, что она своей густой массой поднимается все выше и уже практически достает до уровня шеи. Я только и успеваю, что сделать глубокий вдох, как меня затягивает куда-то вниз. Вглубь багрового болота.

Чьи-то душащие руки. Крики. Выглядывающие части тел из-под вязкой жижи. А я под ней, пытаюсь всплыть, только вот некуда. Упираюсь головой в потолок, ни черта не видно. Паника нарастает, а воздуха все меньше.

Что же делать? Куда плыть? В какой стороне Ривер? Да и здесь ли он вообще?!

В полудреме переплетаю руки и обращаю их к самому небу:

Обруч, забери меня! Я готова впредь бороться со своими страхами и жить как человек. Забыть обо всех дурных мыслях, что посещали мою голову когда-либо. Ты – моя последняя надежда, ты…

Картина сменилась. Я очнулась под звуки своего хриплого сипения. Осмотрелась: это все то же помещение внутри заправки, где мы устроились на ночлег. Отличие лишь в том, что я могла спокойно дышать, и вокруг не было никакой жидкости.

Подпрыгнула на жестком матрасе и в полутьме уставилась на улыбающегося Ривера, что светил фонариком от телефона в лицо и придерживал меня за спину.

— Что ж, вот и вернулась из этих проклятых кошмаров, да?

Мягко опустил меня и потянулся за бутылкой с водой.

Он был слишком близко. Еще чуть-чуть, и кончики его распущенных волос коснулись бы моих щек.

— Пей потихоньку, — несло тоном заботливой мамаши. — И успокойся. Это то еще дерьмо, могу себе представить.

Недоверчиво вырвала бутылку из его рук, вздрогнув от прикосновения с ледяным железом его колец. Мозг еще не переварил всю информацию до конца, так что у меня и желания не возникло пошутить про то, как он не снимал их даже ночью.

Где реальность, а где бред?

Толкнула его в грудь, а сама поднялась. Голова как никогда казалась ясной. В такие моменты лучше всего сесть за компьютер и начать подбирать аргументы для кейса, чтобы потом подать свою работу и выиграть какой-нибудь гран-при на несколько тысяч долларов. Но и это представлялось сейчас чем-то совершенно невозможным — в этом закутке не провели даже электричество.

До зари еще было далеко, и я уже начинала скучать по той невыносимой жаре. Ладошки озябли. Нос тоже.

Клянусь, как окажусь дома, то завернусь с головой в зимнее одеяло, просплю так до вечера и забью гвоздь на пары. Да кому они сейчас нужны? Как-то в такой ситуации за хорошую посещаемость не давали купоны на бесплатный интернет или хотя бы заряженный ноутбук. Весь смысл обычной жизни вообще теперь казался чем-то поверхностным и не важным.

Обруч до сих пор не чувствовался, а на душе тяжелым камнем лежало презрение к беззаботной себе. Если бы я только знала, что так все обернется…

Посмотрела на своего сожителя. А он-то чего бодрячком расхаживал? Неужели я мешала ему спать? Издавала какие-то звуки во сне? Кричала? Громко ворочалась? Как бы то ни было, отметила для себя, что с распущенными волосами он смахивал на какого-то совершенно постороннего человека.

Красивый.

— Береги зарядку на телефоне, — по привычке разбрасывалась указаниями я, как будто находилась в обстановке близких друзей. — И не трать ее на такую мелочь.

— Что, уже в норму пришла? — выключил фонарик. Теперь я еле как могла различить его силуэт в этой кромешной темноте.

— По сравнению с днем сессии, это все ерунда. Я всегда в норме!

Отвечала быстро, совсем не думая. Как взбалмошная истеричка…

Плевать.

Что могла сказать наверняка? Я бы не испугалась обычного кошмара. Не восстанавливала бы так долго дыхание, как сейчас, и не сжимала бы чужой свитер с такой силой, что ногти почти карябали кожу сквозь шерсть.

— Да кому ты врешь? Слышу же, как голос дрожит… Походу это еще одно испытание Стороны.

— Неправда, это все из-за холода…

— Упрямишься опять…

По-кошачьи фыркнула. Запрыгнула бы на самую верхнюю полку шкафа и забилась бы в угол, если б могла.

Чего же он дотошный-то такой, даже среди ночи?

— Да не раздувай ты проблему из ничего, господи! — отмахивалась руками. Не нужно акцентировать столько внимания на мне. — Сейчас устроюсь поудобнее, да и засну. Торопиться нам некуда, правильно? И ты ложись.

Подбежала к своему неуютному уголку и устроилась в неудобной позе эмбриона.

Да не буду я лицом упираться в стенку, только чтобы показать свою настырность! Хоть носом дыру в ней просверлю, тело по любому все трещит! Как будто под спину положили открытую консервную банку из-под фасоли, а потом взяли и острой крышкой полоснули мне по горлу.

Проворочалась еще с минуту, пока не перевернулась на другую сторону. А Ривер все возился с рюкзаком, что-то выискивал и…

Справа от него, всего лишь в нескольких шагах, возвышалась тень. Воображение в темноте любило играть со мной злую шутку, чтобы утром я смеялась со стула с накиданной одеждой, где глубокой ночью все это казалось многоголовым чудовищем.

Я бы и сейчас не обратила на ту черную область никакого внимания, если бы она не начала шевелиться. Если бы не начала подавать признаки жизни и топтаться на месте.

— Подожди! Рядом с тобой кто-то стоит! — это все еще не мой голос. Больше смахивало на сдавленный крик зверушки, только угодившей в капкан.

Я лежа указывала дрожащим пальцем на предмет моей паники. Ривер лишь на мгновение слегка мотнул головой, даже не удосужившись внимательно изучить то, что было перед ним, и так же спокойно обратился ко мне:

— Там никого нет, Блейк. Ты о чем?

Тихий, умеренный, едва разборчивый низкий тон — он не врал.

Пройдет еще секунда, и его перестанет интересовать моя обеспокоенность. И он продолжит ковыряться в своих сумках.

Но как так? Я же нормальная! И я, к сожалению, говорила совершенно серьезно!

Ситуация – небылица, вызывающая рвотные позывы. Взгляд метался по разным углам, от хипстера до непонятного комка, что все еще не двигался с места.

Сжала простынь.

— Да ни о чем, блин, прикалываюсь над тобой!

Тошнило.

Интересно, со стороны я выглядела как «поломанная» двенадцатилетняя девочка-истеричка, где подобное поведение сейчас так яро пропагандировалось в сериалах? Или еще хуже?

Оно продолжало улюлюкать позади Ривера и грозно смотрело на меня. И все-таки, это мозг еще не начал функционировать до конца спросонья или у меня действительно проблемы?

Оно надвигалось.

Я зажмурилась и отвернулась к стенке, укрывшись вторым свитером. Медленно, чтобы все выглядело естественно. Чтобы не вызвать подозрений.

Ривер молчал. Вроде, купился.

А поджилки тряслись.

Дыши.

Это всего лишь плод твоего воображения. Не открывай глаза и постарайся заснуть – завтра об этом даже и не вспомнишь. А если и вспомнишь, то только с улыбкой на лице!

Подумай сама, это же абсурд! Ты же не маленькая девочка, что ночью боится выйти в туалет и терпит до утра! Господи, да проглоти ты этот комок страха! Оно же ничего с тобой ничего не сделает. Просто потому, что вся дурь только в голове.

Ривер не выступал в роли каменной стены, за которой я бы спряталась, а у самой кишка была тонка, чтобы предпринять что-то. Или хотя бы шевельнуться…

Оно дышало. Уже где-то близко за моей спиной. Я слышала, как Ривер копошился в другой стороне комнаты. А это подтверждало тот факт, что рядом – не он.

Терлась холодными лодыжками друг о друга. Оно громко пыхтело где-то над моим ухом. Прикрыла лицо рукой.

Оно меня развернуло, скинуло с тела свитер, а я все еще не храбрилась разлепить веки.

А зря. Лучше уж самой, чем чувствовать, как что-то заставляет это сделать за тебя.

Я вскрикнула. Оно давило на мои глаза своими липкими пальцами и что-то неразборчиво бурчало.

— Включи свет, Ривер! – на притворства больше не осталось сил. В скачущем пищащем голосе слышалась неподдельная паника и одышка. — Включи свет…

Блеклый проблеск фонарика от телефона, что доносился издалека, ударился в тело странного существа. Его лицо, скрытое в тени, вызывало ужас.

— Что ты видишь, Блейк? Опиши!

Любопытство посмотреть, как маска спокойного и терпеливого Ривера разрушается подобно карточному домику, оказалось не таким сильным, чтобы я осмелилась отвести взгляд от черного силуэта.

— Да хрень какую-то!

Пиналась, пыталась его оттолкнуть от себя, руками держась за край разваливающегося дивана, пока оно не поймало меня за ногу и не потянуло на себя.

— Высоченный человек, — верещу в истерике, забывая как дышать, — весь израненный, изуродованный… То ли зомби, то ли дружбан Адама… Да черт возьми, я не могу от него отцепиться!

Оно тянуло меня за волосы и все гоготало. Его распирало от того, что он делал со мной. Чуть ли не подпрыгивал от удовольствия! В темноте сверкала его широкая улыбка.

— Иди сюда!

Подбежал Ривер и чем-то тяжелым замахнулся на тварь: мимо. Послышался извиняющийся нервный смешок.

— Помог, так помог! Зашибись! — с бешенством плюнула. Слюни медленно и противно стекали по подбородку.

— Так откуда мне знать, где оно?

Жмурилась, пыталась в ответ схватить гада за какую-нибудь часть тела и в ответ причинить ему боль. Но делала себе только хуже — он как будто медленно заставал меня врасплох и сковывал движения.

— Бей немного правее, чем в прошлый раз! — пришлось очень постараться, чтобы выдавить из себя целое логическое предложение, а не несуразный вопль истерии. — И не жалей сил, со всей дури лупани эту тварь!

В этот раз Ривер попал в живот. Оно не удержало равновесия и отлетело на скрипучий диван.

Стянула простыню, смяла руками, пока она не приобрела вид одной длинной полоски, и с рыком запрыгнула на обидчика, оборачивая ему горло.

Тянула за концы. Оно извивалось и хотело вырваться.

— Каково тебе теперь, сволочь? Больно? — прыскала злобными звуками кряхтения ржавой трубы. Не волновало, дойдет ли суть моих слов до него. Я желала, чтобы все это поскорее закончилось.

Оно перестало защищаться. Хотелось уже ликовать от победы, как я почувствовала холодные руки на собственной шее. Оно принялось душить меня в ответ.

— Ну давай, кто кого!

Оно высокое и сильное. Всматриваться в изуродованное шипящее лицо не было смысла — я бы все равно не поняла кто это.

— Что там, Блейк? Что происходит?

Убийство человека или самозащита? Второе всегда доказывалось с трудом, учитывалось много нюансов но, скорее всего, дело бы закончилось провалом в мою сторону.

Но какой закон остановил бы меня здесь, в пустыне?

— Да не молчи ты, блин, Блейк! Скажи куда целиться! Где оно?

Оно изначально было мертвое, верно? Не произнесло ни одного слова за все время и не дало ни одной причины, чтобы считать его своим союзником или бороться за его жизнь.

— Зачем ты это делаешь? — обратилась к пустым белесым глазам существа. — Что тобою движет?

Оно лишь зарычало в ответ и сильнее стиснуло мою шею.

Хорошо. Пускай будет по-твоему.

Освободила правую руку из-под простыни и нежно коснулась его щеки. Провела чуть выше, пока большим пальцем не достала до виска и, все еще кривясь в припадках от нехватки воздуха, вдавила им в правый глаз.

Птаха, как человек, что окончила месячный курс по самообороне, любила приговаривать: «Бейте по уязвимым местам. В фильмах никогда не говорят, что можно ручку воткнуть в нос обидчику и резко протолкнуть ее до мозга. А глаз? Отнимешь один – он же и отпустит тебя сразу, и примется тешить только себя любимого! И о тебе даже забудет – навязчивые мысли о том, что таким он останется на всю жизнь уже захватят его с головой».

Только вот, дорогая Птаха, я даже и сказать не могу наверняка, мыслящий ли передо мной человек или его подобие? Тряпичная кукла? Робот? Опять же, зомби?

Но это не важно.

Пускай, что не думает, главное, что сейчас корчится от боли. Главное, что оттолкнул меня от себя подальше и с рыком схватился за собственное лицо.

Я улыбалась, брезгливо вытирая палец о джинсы. С внезапно накатившей на меня эйфорией наблюдала за каждым его движением, тихонько посмеиваясь.

Что, сумела за себя постоять? Собрала волю в кулак и доказала, что я – не тупая истеричка, а чертова Лара Крофт с работающими мозгами?

Только вот картинки, что подбрасывал мне разум, стали внезапно сменяться. Вновь. И кончики губ расхотели подниматься вверх, а хорошее настроение куда-то вмиг исчезло.

Я моргала, жмурилась, щурилась, но реальность опять перепуталась с иллюзией. Взор спотыкался о яркую клетчатую рубашку, повязанную вокруг пояса, джинсы, кеды, белую толстовку с капюшоном и волосы до плеч, что подметали собой пол.

А его лицо скрывалось за ладонями в черных кольцах.

Теперь вместо странного, поверженного мною ожившего трупа, на кафельном полу от боли корчился Ривер.

Упала на колени. Разбила их в кровь. Сердце сжалось, а живот скрутился от отвращения к самой себе.

Хотелось кричать. Обессиленно, но громко и истошно, чтобы разорвались голосовые связки. Но не получилось даже пискнуть.

Я предательски подползала к нему, пока Ривер тихонько шипел и постанывал.

Рыжие локоны лезли в рот, щекотали щеки и скрывали от меня то, что я сотворила с ним.

Каждый шаг – соприкосновение ладони с ледяным полом. Глотание собственных соплей и сдерживание истерики.

Каждый шаг – осознание.

Вот уже минула его лодыжки, икры, бедра. Пропитанная унижением и чувством вины, в изнеможении опустилась головой на его живот.

И горько взвыла.

Я боялась на него смотреть. Поднять голову и узнать, что он думает по поводу всего этого. И почувствовать его ненависть.

Мне не было оправдания — это безусловно. Это исключительно моя вина.

Но где монстр? Как так вышло? Как я могла спутать и так ошибиться?

— Прости меня! Я на всю жизнь буду у тебя в долгу, буду делать все, что скажешь!

Горькие бессмысленные слезы опускались на его толстовку. Я не нуждалась в прощении, не ожидала получить какой-то моментальный ответ, но так хотелось, чтобы он принял мое раскаяние! Актом агрессии, резкой вспыльчивостью, ответным ударом! Да, я все это заслужила! Да, я готовилась получить за свой проступок сполна, но…

Он лишь мягко коснулся моей макушки и медленно начал поглаживать по голове.

Я стала всхлипывать еще сильнее.

— Хорошо, что ты пришла в себя, — тихо шептал он. — Ты просто так без причины накинулась на меня, а я даже и очухаться-то ото сна не успел.

А как же диалоги? Все произошедшее до этого? Все превратилось в сон во сне? Я слишком уставшая, чтобы это понять.

— Нам обоим нужно покаяться.

— Что?

— Покаяться! Скинуть всё бремя, тяжесть с души. Либо Сторона заставит нас сожрать друг друга.

Он сам помогает мне подняться. Ненароком сталкиваюсь с его теперь уже единственным глазом и зияющей окровавленной дырой справа.

Отвожу взгляд, но сразу же понимаю, что у меня нет на это права. Часть моего наказания — смотреть на это.

— Я понимаю, что это не шутки. Что нужно делать?! — оскал зубов, крепкая хватка, цепляющая футболку Ривера и мое тяжелое дыхание. Я не узнаю себя.

Сглатываю.

— Ты... — слышу, как трещит по швам ткань, как голос превращается в хриплое сипение и как кольца Ривера стучат о кафельный пол. — Ты расскажешь мне всё! Каждую мелочь! А я тебе! Вспомни все самые унизительные моменты из жизни! Все грехи, горести, сомнения и ложь! Корысть, потехи над слабыми и подлость!

— Хорошо.

Пока я — ещё «я». Пока нам ничего не мешает. Пока мы живы и можем дышать.

❍ Глава 18. Маршмеллоу на костре. Часть 1

__________________

За три года до попытки 207

Ривер

__________________

А на горизонте Стороны как всегда было темно.

Одетта все нетерпеливо убирала клубничные, как будто шелковые, пряди с глаз, а я сидел на полу и, сняв одно из колец, протирал его о джинсы.

— Ута...

В который раз я это уже почти измученно повторял? Неужели где-то в десятый?

— Да не хочу я с ними идти! Кто сейчас вообще ходит на парные свидания? Это же прошлый век!

— Не думаю, что это парное свидание...

— Нет, а ты представь, как это по-идиотски! Они там, значит, мурлычат о чем-то своем, а нам, как будто других дел никаких нет, придется все это выслушивать?

— Вряд ли это будет так работать...

— Не-не-не-не! Еще и с Адамом, да меня ж там вывернет сразу! Я-то рядом с ним и двух слов связать не в состоянии! Да что там, даже смотреть на него противно! А тут резко взять, да вести себя, как ни в чем не бывало? Да я же...

Неторопливо поднялся с прохладного бесформенного дна темного пространства.

Как усмирить одичавшую кошку? Во-первых, ни в коем случае не подходить со спины, а то она подумает, что вы — враг, угроза. Во-вторых, она должна вас видеть: поднять свои обычные карие глаза и медленно моргнуть несколько раз. Вы же, в свою очередь, выжидаете немного и, в самый неожиданный момент, стискиваете ее в своих объятиях.

Поначалу она будет царапаться, брыкаться, что-то ворчать. Потерпите! Это же ничего не стоит! Даже если глубоко саданет своими когтями, то пластырем всегда заклеить можно. Но чего будут стоить те драгоценные мгновения, когда она смирится и поймет, что бессильна? Она успокоится и станет ластиться.

Провожу рукой по не едкому, а даже приятному розовому окрасу, вдыхая запах шампуня неопределенного аромата. Такие только в салонах мазюкают — веет дороговизной и профессионализмом. Хотя, я вполне могу и ошибаться.

Возвращаю теперь обоих в исходную позицию — садимся. Мы опять на полу. Опять на дне, да?

Прямо как в первый день нашей встречи. Только вот никто из нас о подобном не заикнется. У нас так попросту не принято — лезть друг другу в глотку, чтобы заценить болезненность органов каждого.

— Слышишь, как тут тихо и спокойно? — выдаю вместо чего-то искреннего и сокровенного, пока Ута утыкается носом мне в предплечье. — Это все потому, что ты молчишь.

Неотъемлемая часть тролля — наслаждаться реакцией после своего проступка.

— Да ну тебя! — не обижается. Просто вновь ворочается и несильно кусает. — У меня всегда здесь голова болит, а наедине находиться так вообще невыносимо!

Легко понять. И у меня такое бывало.

Особенно когда я впервые открыл Сторону и понес на себе честь второго аутсайдера. Сразу после Адама.

Сторона пришла ко мне, когда я нуждался в полнейшем одиночестве. Когда кромешная тьма, пустота и тишина стала раем для отчаявшегося человека. Здесь крик безнадеги превращался в ничто. Даже не растворялся, а просто исчезал. Так, как будто его и не было. Как будто Сторона прятала все твои слабости и бережно уносила их в сейф с восьмеричным кодом.

Причём произошло все совершенно спонтанно. В то время я бессознательно метался подобно курице с оторванной головой и не знал, куда себя деть. Все навалилось разом: предательство друзей, оставшиеся напряженные полгода до выпускного и понимание, что пора определиться с будущим. Тогда я ещё не знал чем жертвовать: полуразвалившейся карьерой лыжника или выгодной, как тогда казалось, возможностью поступить на айтишника.

В первом случае – опротивело все. От людей, пропахших потом и гнилой душой, до скудных побед и осознания, что я – обычный. Тренер всегда говорил об обратном, о наличии, как они любят это называть, «потенциала». Конечно, иногда приятные результаты после соревнований только, казалось бы, подтверждали его теорию, но...

Этого было недостаточно.

Да и теперь это уже совсем не важно.

А что тогда важно? Они: Ута, Адам и Николь?

Тьма окрасилась бликами оранжевого цвета и рядом с нами показалась виновница грядущего «торжества» — Николь.

Странная она вообще девушка. Ее «прибытие», если так можно выразиться, заставило всех взглянуть на ситуацию под другим углом. Даже «ослепшую» Уту, что всегда отказывалась всячески воспринимать Адама всерьез из-за его темного прошлого, а теперь хотя бы пыталась... Или мне лишь так казалось?

В любом случае, я ее не понимал.

Вот, к примеру, даже если и сейчас к ней присмотреться! Вроде вся такая неуверенная, немного сгорбленная, а из низкого хвостика выбивается парочка неуклюжих каштановых прядок, но что же в ней не так? Она не красится так сильно, как Ута, не делает маникюр, не ходит в разной одежде каждый день, да и в стиле придерживается холодных цветов, постоянного длинного рукава и коротких шорт.

Что? Что же, черт возьми, в тебе такого особенного, если ты выглядишь совершенно обычно?

— На привязи держишь? — свысока спрашивает.

Не улавливаю сути — всем видом пытаюсь ей это показать. Но она кивает головой в сторону Уты и на то, как властно выглядят мои руки-цепи, обвившие ее шею.

— Держу, — усмехаюсь.

— Вот негодники! Доиграетесь ведь! Я же вообще сейчас домой пойду!

Неотъемлемая часть тролля — поделиться радостью с кем-то другим. Стопроцентно гарантированно, что от этого станет только вдвойне приятно!

Главное — не переборщить. И Николь это понимала:

— Ута, я очень ценю, что ради меня ты готова немножечко потерпеть. Ну, от одного вечера вместе еще никто не умер, правда?

— Да смирилась я уже, сми-ри-лась! Мы все ждем твоего засранца, получается. И где? Что-то не видно его на горизонте.

Николь как-то отстраненно улыбнулась.

— Собирается все. Дайте ему время.

Как же иронично это прозвучало. Здесь – в месте, где этому понятию буквально не было смысла. Для нас время бы тянулось. Часами, днями, неделями. А на деле-то что? Какая разница, если в итоге снаружи прошло ничто? Для мира – ноль секунд, для нас – целое множество событий. Отдельная жизнь. Как бы не задрать нос выше головы чисто от осознания собственной значимости и неуязвимости!

Глаза ослепляет яркий свет, и я вновь вижу обруч.

— А вот и он, — тон Уты как просачивающийся яд безвредной змеи – на деле безвредный, а жалил-то больно.

Адам сморщил нос и встал поближе к Николь, как будто прячась за ее спинку.

— Я-то уж думала, что сдаст позицию и не появится!

Опять колет. Один раз, второй. Ты чего, Ута, надоедливый комар посреди лета? Тот, что жужжит, да жужжит возле уха, а ты ничего с этим сделать не можешь. Вот и Адам — проигнорировал. И правильно, на самом-то деле, сделал.

— Чего, все, как договаривались? — обратился скорее к Николь, чем ко всем остальным. — Калифорния?

— Калифорния! — дружно отозвались мы с ней, а Ута лишь глаза закатила.

И вызвал обруч, в который все не торопясь и шагнули.

Отношение к этому мероприятию складывалось двоякое. Да, идея принадлежала Николь. Нам всем нужно было резко отбросить прошлое, что навалилось на каждого тяжелой ношей, и начать все с чистого листа. Да, нас теперь четверо – цифра относительно немалая. Игнорировать тот факт, что каждый из нас – особенный индивидуум со способностью, теперь уже получалось как-то с трудом.

Если раньше, когда посещал Сторону, была уверенность, что сможешь побыть с собой наедине, то сейчас же, чаще случалось так, что с кем-то из четверки, да пересекался, пускай даже если я этого и не хотел.

Да и судьба, наверное, не настолько тупа, чтобы аж четыре раза подряд наделять человека даром и сталкивать их всех в одном пространстве, верно?

Поэтому продолжать жить собственными жизнями теперь уже само по себе как-то отходило на второй план, а Сторона потихонечку и ненавязчиво заставляла нас сменить приоритеты. Действие Николь – начало. Посмотрим, что же из этого выльется. Стоит ли это вообще того?

— Бессмысленно, — вторила Ута. — Все равно это всего лишь на один раз.

Но попытаться же стоит, да?

Старая добрая прохладная Калифорния. Выбрались сюда потому, что каждый когда-то уже бывал тут: Адам и Николь еще в детстве автостопом, я когда-то приезжал сюда ради тренировок и соревнований, а Уту мистер Блейд чуть ли не по всему миру обтаскал. Так что на счет нее я и не удивился даже, когда узнал.

В поле зрения бросилась парочка одиноких магазинчиков с фосфорными вывесками «открыто», а вокруг — проезжая часть с редкими одинокими машинками, что приводили в движение высохшие перекати-поля.

— Так! — Ута по-командирски хлопнула в ладоши. И зачем? — Все берем что-нибудь вроде сух-пайка! А я знаю, как правильно разводить костры, поэтому зайду в соседний магазин и куплю там все нужное. А на вас еда, хорошо?

— Без проблем.

Прохожу по бакалее, глазами пробегая по товарам. А все в порядке ли здесь со слежкой срока годности?

— Привет, Ривер.

Оборачиваюсь — Николь. Сейчас опять будет меня изучать и копаться в душе. Признаться честно, мне легче выносить Уту в критические дни, чем то, как за несколько предложений Николь способна узнать о тебе больше, чем ты — человека за год общения.

— Не понимаю одного, — задумчиво продолжала она. — Почему ты на это согласился, если тебе нет до нас никакого дела?

Говорю же: началось! Но меня это совсем не раздражало, скорее наоборот, даже забавляло: чего удумала эта девица на сей раз?

Смотрю на нее — молчит, все выжидает моего ответа, анализирует.

— Раз Сторона того просит, то нам всем лучше держаться вместе и попробовать сплотиться, верно? — прозвучало, как ответ на «отстань» в канун Нового года далеким родственникам: правдоподобно, но сухо и неестественно.

— Ну-ну, — и она, конечно же, это поняла. — Ты же ни капельки в это не веришь.

— Конечно, не верю.

— Из-за Адама?

Ты что, его мамочка? Ходишь по его ровесникам, даешь конфетку, приговаривая: «Подружитесь с моим мальчиком! Он хороший, честно!»

— Да нет, понимаешь, не в этом проблема, — старательно подбираю нужные слова. Если говорить откровенно, то даже с Утой так не делаю. — Мы просто разные! У нас разные страны, разный менталитет, разная жизнь...

— Допустим, — по тону ясно, что для нее это ни капельки не «допустим». Для нее это неубедительно. Она как будто видит всех насквозь.

Загадочно улыбается и взглядом проскальзывает по полкам магазина. Проводит пальцем по ценам и на чье-то внезапное шипение оборачивается — сзади, как ни в чем не бывало, копошился Адам и делал вид, как будто бы нас совсем не замечает.

— Подслушиваешь? — игриво усмехается, сложив ручки за спиной.

— Да сдались вы мне, господи, — он как-то недружелюбно глянул на меня и, закатив глаза, прошаркал в противоположную сторону.

— И не признается ведь, что ревнует, — куда-то в полку говорит Николь.

— Да по нему и не скажешь. Думаешь?

— Знаю...

«Да и сухой колодец с ним!» — хочу эмоционально выплеснуть, но одергиваю себя. Разговариваю же, все-таки, не с Утой — нужно держаться.

— Костер же будет, — мечтательно вырисовывает она слова, игнорируя мое поведение заядлого флегматика. — Давай наберем зефир, печенья и побольше шоколада? Что скажешь, Ривер?

— Уже, — Адам легонько задел тележкой меня в бок. Чего он строит из себя привидение, черт возьми? — И воду с чаем захватил, пока вы тут метелились. — искоса глянул на Николь, потом на свои старые тряпичные кеды, от которых отваливалась фабричная наклейка и, кажется, пнул что-то попавшееся под ногу. Чего-то специально ожидал? — Короче, еду на кассу.

Даже если и ожидал, то быстро сдался. Что ж, и это тоже не мое дело.

Хочу уже обратно повернуться, как вздрагиваю — в спину что-то утыкается. И пока я шевелю извилинами, чтобы что-то осознать, чьи-то руки без маникюра обнимают меня сзади. Встречаясь, они скрещиваются в замок. И тогда я понимаю, что это — Николь.

— Знаешь, Ривер, — приглушенно доносится позади. А я даже боюсь пошевелиться. — А Адам бы тоже хотел, чтобы все мы держались вместе. Так просто было бы легче. Подумай, пожалуйста.

Отстраняется и бредет к кассе, беспощадно бросив меня наедине с кашей из непонятных мыслей.

А может Николь просто глупа и невинна? Верит в собственный придуманный сказочный мир, без трудностей и забот? Как она все это себе представляет? Какая во всем этом разница? Смысл?

Я не понимал. Как и не понимал того, почему Ута так эмоционально воспринимала все «минусы» Адама. Ну, допустим, сказала ему один раз. Хорошо, вспылила во второй. Но дальше-то зачем?!

Мало ли неадекватных людей на свете! Что, теперь кидаться к каждому, в попытке всех исправить?

Можно же просто умыть руки! Принять тот факт, что он, человек, есть. Он здесь — часть твоей жизни. Просто не подпускай его близко к себе и делай все так, как душе твоей угодно! Проблема решена!

Но нет. Мы выйдем за пределы освещенной территории магазина и зашагаем в сторону пустыря. По сухой безжизненной траве. А я буду продолжать делать вид, что мне все это интересно.

❍ Глава 19. Маршмеллоу на костре часть 2

Уже почти стемнело.

Костер стрекочет. Медленно так шипит, заставляя мягкий зефир на палочках темнеть и скукоживаться.

А я чувствую себя так, как будто должен находиться в другом месте. Где угодно, но точно не здесь.

Безуспешные попытки «светского» разговора выглядят нелепо, глупо и неуместно. У компании без общих интересов не должно быть будущего — ребенку с нулевым навыком коммуникации это стало бы понятно.

Но Николь все старается что-то выжать из себя. Безустанно ищет пути из этого нескончаемого лабиринта упертости в лицах Адама и Уты, чтобы достучаться. Пока не получалось.

Первый отвечает односложно и коротко. И то, если к нему обращаться напрямую.

А Ута все играется с моими ногами. Прожарку своей порции зефира доверила мне, а то сама передерживала не до золотистой корочки, а так, что все вспыхивало огнем. Поэтому ей только и оставалось, что носочком легонько поддевать выступающую часть моей ступни и пытаться снять с меня кроссовок.

Да, сидим мы довольно близко к костру. Одно ее неверное движение — и тряпочная подделка под адидас сгорит. Пластмасса будет тлеть, а мы как наркоманы будем нюхать этот тошнотворно-химический запах.

Я бы пошутил на эту тему, честно! Я бы повернулся, в отместку пнул бы ее в ответ, а может и через костер вместе с ней перепрыгнул, будь мы тут вдвоем, но нет!

Вместо этого я завороженно смотрю на разноцветное пламя, краем уха улавливая неразборчивое бормотание Николь. Еще чуть-чуть, и она начнет расспрашивать всех о погоде или, что может быть еще хуже, комментировать внешний вид каждого — я уже ощущаю на себе ее отчаяние!

— Что ж, — не сдерживаюсь и поднимаюсь, схватив какую-то пустую стеклянную бутылку из-под алкашки с выцветшей наклейкой о производителе, что попадается мне под руку. Небрежно отряхиваю ее от прилипшего сена. — Будем играть!

Благо, Николь замолкает и непонимающим взглядом косится на меня. Адам, кажется, напрягся. А Ута только показушно усмехается и не больно задевает меня коленом по заднице.

— Ривер, да ты сама оригинальность! Мы что, в начальной школе?

— У тебя есть идеи получше? — в ответ она недовольно пинает во второй раз, пока я отчаянно держу роль серьезного парня. — Нет? Поверь, так будет правильней.

Правильней. Да. И надеюсь, что никому не придется возвращаться домой с кислыми минами на лицах. Как сейчас, например: никакой реакции, отдачи или одобрения к моей идее я не слышу. Опять придется волочить все на себе? И, видимо, в одиночку.

А может бросить все? Взять Уту под руку, вызвать обруч и просто уйти?

Нет уж, давай! Просто вспомни почему тебя всегда с легкостью выбирали в старосты класса. Почему тренер первым делом внес именно твое имя в список национальной сборной, а не чье-то другое. Почему ты, как любили замечать все вокруг, так легко можешь выйти с людьми на контакт и втереться к ним в доверие.

— Я кручу бутылку, — все-таки подзабыл. Слова легко не льются рекой, а желания шутить как будто и вовсе никогда не было. Это я так изменился, или проблема заключалась в людях, сидящих рядом? Но ты уже начал, Ривер! А это значит, что придется как-то продолжать. — Пусть будет подобие «Правды или действия». На кого указывает горлышко — тот придумывает вопрос, а дно — тот, который будет отвечать. Понятно? — даже если и понятно, сейчас они все слишком пассивные и тихие, чтобы энергично вторить моей задумке. Смотрю на Николь — она благодарно кивает мне. Ну вот, хоть кто-то. — Тогда погнали.

Банально? Да. Заезжено и больше смахивает на попытку отчаяния утопающих запустить сигнал СОС? Возможно. Но почему тогда все, как дети малые, сосредотачивают свои глаза разных цветов на крутящейся стекляшке так, как будто от ее исхода что-то зависит?

Партия первая. Подхватываю тающий зефир печенькой и закрываю верхушку шоколадом. Нет, этот вкус божественней, чем все, что я когда-либо пробовал.

— Ута, правда или действие? — краем уха слышу заинтересованный голосок Николь, пока стряпаю себе второй такой «бутерброд», обливаясь слюной и облизываясь.

— Давай правду! — Ута выхватывает из моих рук желанное лакомство и кидает себе в рот.

Так она же и так много съела, куда еще берет! Вон, там в пачке уже меньше половины осталось! Да я-то, конечно, не против, но…

— Как у вас все закрутилось с Ривером? — Николь выгибается вперед, игриво болтая ножками.

— Ох, знаешь…

Ута дотрагивается до моего плеча и нежно сжимает его.

Я поворачиваюсь к ней и не понимаю: в чем дело-то? Вопрос как вопрос, ответь, да и все! Чего менжуешься?

— Ой, Ута, если неудобно, не говори, все мы понимаем! — причитает Николь.

Безмолвие какое-то вновь виснет в воздухе. Да с чего бы?

— Тихушники и ссыкло пусть прыгают через костер, — нетерпеливым шутом выдаю я, кивнув в сторону Уты.

— Да расскажу, в этом нет ничего такого! — как утюгом ошпаривает в ответ, сжимая мое плечо сильнее. — В день, когда мы впервые встретились, я жутко поссорилась с отцом. Серьезно так, знаешь, у нас с ним тогда до подобного ни разу еще не доходило. И разозлилась так, что сожгла его особняк.

— Охо-хо! Вот дура! — Адам аж палку с зефиром выронил, обмокав ту в пыли.

Не поддается провокации, лишь тяжко вздыхает. Не похоже на нее. Что, уже картинки прошлого перед глазами забегали?

— До выхода было далеко, помнится, пламя окружило меня со всех сторон. Я задыхалась и чувствовала, как в любой момент могу с концами отрубиться, но... В общем, обруч спас меня, а Ривер встретил в Стороне. Помнишь-помнишь, что я сказала тебе тогда, а? — разворачивается и кидается на меня. Цепляется ручонками за рубашку, проводит рукой по груди, скользит вверх, глазами все что-то высматривая, изучая, проверяя меня на эмоции.

Помню ли? Да не очень, если честно. Что-то про мои волосы?

Отворачивается, не прекращая улыбаться.

— Я сказала ему: «Не смотри на меня так высокомерно!» — смеется, шутливо встряхивает меня, все еще ожидает реакции. А я могу лишь только непонимающе усмехнуться.

А… разве так и было?

Странно, что в голове туман. Похоже, я не придал тогда этому особого значения. Слова не отложились в памяти.

— А потом, — мечтательно продолжает поглаживать меня и улыбаться, пока смотрит куда-то в сторону. — Мы как-то поняли, что сама судьба послала нас друг другу. В этих незначительных издевательствах была та крупица чего-то сокровенного, что каждому доставало счастье. Наши споры — золото. Я люблю его тупые шутки и вспоминаю о них тогда, когда Ривера не бывает рядом.

Отсаживается. Тянется за термосом с чаем.

Пока я ломаю голову над тем, что стоит дополнить или возразить к этой внезапной груде откровенностей, Ута крутит бутылку. Неужели так тему решает перевести?

Прозевал. Что-то додумывал, копался, размышлял, пока горлышко приговором указало на Уту, а дно остановилось напротив Адама.

— Адам, правда или д…

— Действие, — не дожидаясь окончания вопроса, небрежно выбрасывает он.

Ута поднимает голову и восстанавливает с ним зрительный контакт.

— Иди домой, — пронзительный взгляд медузы Горгоны обрушивается на грешника. Клянусь, я бы не удивился, если б тот мгновенно обратился в камень. — И не мешай нам жить.

Смельчак отражает нападение щитом? Вряд ли. Озверевшей собакой выпячивает грудь и скалится.

— Вот же мразь.

Он уже подпрыгивает, срываясь с места, как Ута разбивает дно бутылки и, вцепившись в горлышко, острой розочкой направляет треугольные кончики на Адама.

— Даже подходить ко мне не вздумай! — верещит, брызжа слюной.

Все поднимаются. Напряжение невидимым керосином отравляет воздух.

Николь кидается прикрывать Адама, грудью чуть ли не касаясь стекла с переливами цветов костра.

— Ута! Ну зачем же ты так? Что он тебе сделал? За что?

Худющими ручками тянется назад, нащупывает ребенка, кого только что обидели в песочнице, и неуклюже пытается его приобнять и успокоить. Ничего, сейчас мамочка всех накажет, да? Сейчас они будут дружить с ее мальчиком.

— Я пришла сюда только потому, чтобы покончить с этим! — моя королева драмы тяжело дышит. Воспринимает ситуацию всерьез? — Раз и навсегда!

— Так говори мне все в лицо! Давай! — пушистый белый одуванчик выглядывает из-под спинки мамочки, чувствуя себя сильнее и увереннее. — Я слушаю!

Но Ута даже и не думает взглянуть на него.

— Николь, — с ребенком никогда не принято обсуждать его проказы. Сначала информацию доносят до родителей, чтобы потом те воспитывали их наедине. — Ты знаешь, что он убил человека?

Делаю шаг навстречу Уте. Надоело.

— Такую маленькую, светлую, радостную девочку, что когда-то бегала своими крохотными ножками по этому миру и радовалась жизни, — продолжает тянуть за рычажок скрипящей шарманки. — Так чем же она заслужила гнить в земле, пока он жарит тут зефир и веселится со своими ровесниками? Он даже и наказание за это не получил! С чего же мне быть к нему толерантной?

— Прекрати лезть мне в голову!

Быстрее! Еще шаг. Пока еще можно все исправить. Пока они не смотрят друг на друга с нескрываемой ненавистью.

— Один раз убийца, чем второй раз нет, а? Ты подумай, Николь. Этими кровавыми руками он дотрагивается до тебя. Обнимает. Целует. Ласкает.

— Хватит, замолчи!

Правило по приручению кошек гласило: никогда не подходите к дикарке со спины. Смотрите ей в лицо, переведите все внимание на себя. Так, чтобы она начала закрывать глазки или медленно моргать — признак того, что она вам доверяет. Пока вы приближаетесь, ни в коем случае не делайте резких движений — только спугнете ее. А еще: не поднимайте руки и не говорите громко.

— Тише, — дотрагиваюсь до ее слегка вспотевших пальцев. Занимаю место оробевшей Николь, легким кивком головы призывая тех начать потихоньку отступать назад. — Отдай мне, я же ее первый нашел.

Забираю бутылку. Откидываю подальше — та уничтожена вдребезги окончательно.

— Неужели никто из вас об этом даже не задумывался? — обращается ко мне, сбавив агрессивный тон на слабое мурлыкание.

— Чего ты добиваешься, я не пойму, глупая?

Грубо отталкивает. Пятится подальше, вновь оголяя когти.

— Знаешь, что из этого вырастает, Ривер? Не-е-ет, какой там! Самый популярный мальчик школы! Спортсмен! Красавец! Сердцеед! Куда тебе!

Рассеянно лыблюсь, оголяя зубы.

— Ну и?

— Неуравновешенные моральные асоциальные уроды. Которые ненавидят собственных детей. А потом однажды избавляются от них, как от котят, которых топят в ведерке. И, что самое ужасное, он понимает, что за сделанное ему ничего будет. Он останется безнаказанным. Будет пожизненно творить всякую дичь и дальше!

— Да что ты знаешь обо мне, тварь!

Николь тоже пытается успокоить своего звереныша. Правда, она имеет какие-то свои методы. Неведомым чудом Адам еще не набросился на маленького котенка, чтобы загрызть того до смерти. Как будто его сдерживает невидимый ошейник или клетка. Он лишь безобидно тявкает, из грозного питбуля все больше смахивая на маленького шпица.

— Или я неправа? — огонек потухает, да, Ута? Нужно срочно подлить туда немного масла.

— Безнаказанным я уж точно не остался, поверь.

— Его правда! — она язвительно усмехается, взмахивает руками. — Но мне искренне жалко Николь. И наше время, что мы тратим на общество с ним. Нет, ты скажи мне, Николь! Ты знала? Знала?

Николь молчит. Смотрит в пол, ножкой теребит желтую засохшую траву. А Адам что-то говорит ей, но я не слышу что именно. Вижу лишь, как она неторопливо качает головой, отрицая его слова, и как он раздосадовано машет рукой, вновь поднимая голову на Уту.

— Да конечно она знала! Лучше уж самим рассказать во всех подробностях, чем допускать ту вакханалию, которой занимаешься сейчас ты. Да я ведь…

— Хватит, — Николь встает. Убирает с лица каштановую челку, жестом призывает Адама присесть, а сама начинает приближаться к Уте. — А теперь послушай меня, — еще никогда взгляд Николь не выражал такую твердость. — Со мной ничего не случится, Ута. А если и случится, то обруч не даст умереть. Угроза нашей жизни равняется воскрешению, ты же знаешь! Уже все, по-моему, в курсе.

— Да, но я же не об этом! Я же…

— Это во-первых, Ута. А во-вторых, — подходит к ней вплотную, сбавляет тон до шепота. — Такими же кровавыми руками я ласкаю и его.

Не сдерживаю смешка. Не без удовольствия наблюдаю за тем, как багровеет лицо Уты и как она не может подобрать достойных слов, чтоб ответить.

— Шуточки все это для вас, да? — плюется, пока я обнимаю ее со спины и нежно заламываю руки. — Хорошо, посмотрите еще. Ох, жизнь! Эта штука уж точно все расставит по своим местам!

— Хватит, Николь, уходим. Достал уже этот цирк.

— Ага, вызывай пока обруч, — Николь безобидно улыбается и теребит Уту за щечку. — Ну чего ты, я же не всерьёз! Поговорим еще. Пусть только все успокоятся и остынут. Хорошо, Ута? Ты же не обижаешься?

— Иди уже.

Те двое растворяются из-под пространства внутри оранжевого круга, а мы с Утой так и стоим вприлипку, едва шелохнувшись.

— Довольна?

Утыкаюсь носом в ее клубничные волосы. Ее все еще напряженное тело потихоньку расслабляется.

— Вообще нет. Дело не сдвинулось с мертвой точки. Это бесполезно. Николь слепа.

— Ну и зачем тогда строить из себя вселенского никому не нужного спасителя, когда не просят? Для чего, спрашивается? Тебе что, своих проблем не хватает?

Молчит.

Поддается слабости и руками впивается в толстовку. Тянет, что-то исследует, пока ей не приходит в голову задрать ее и пройтись пальцами по голому торсу.

Тихонько плачет, прижавшись.

— Почему мы не можем жить секунда в секунду? Не пользоваться обручем вообще? Я так хочу звонить тебе почаще, слышать твой голос перед сном, с ним же и засыпать, но…

— Так перед сном ты всегда можешь зайти в Сторону и подождать меня.

— Эх, ты не понимаешь! — бросает, толкает, отворачивается. — Это все не то! Все у нас неправильно с тобой, блин! Отношения, что перемололи в мясорубке, пережевали и выплюнули! Это тяжело, Ривер! Тя-же-ло!

Хнычет.

Бездомные котята ведь всегда с характером. Главное не уходить от них слишком быстро. Потерпеть лишь какое-то время! И вот, она уже обратно подбегает и обнимает.

Какое-то время остывает, успокаивается. А потом внезапно выдает:

— Давай я познакомлю тебя с папочкой.

— Уже?

— Что значит «уже»! Я ему много рассказываю про тебя, а ты многое слышишь про него от меня, так что все честно, разве нет?

Честно? Каким образом она логические цепочки строит-то?

— Скажем, что познакомились мы… в интернете! По переписке! Общались несколько лет, и недавно решились встретиться! Конечно, это звучит не так красиво, как «обруч, что послал нам друг друга судьбой», но…

— Видишь, у тебя так хорошо получается придумывать сюжеты, так зачем тебе я? Сама бы ему все и рассказала.

— Уф, да не придуривайся ты! Собирай бельишко.

— На выходных? Но у меня карманных денег даже не найдется на перелет так быстро.

— Считай, уже оплачено, — поднимается. Понимает, что проявила слишком много слабости за последний десяток минут? Поэтому и внезапно отдаляется? — Детишки ушли. Я за пивом.

— Хах, «детишки»… Они, по-моему, в некоторых вещах разбираются куда лучше, чем мы.

— Ага, как скажешь.

Противится, жжет своим саркастичным поддакиванием, но в глубине души знает, что я прав.

❍ Глава 20. Корндоги с сыром

Поход в зал – привычка, навязанная тренером.

«Все равно ты же курить никогда не будешь, Ривер! А так хоть нервы в мышцы переползут, да и энергичный целый день проходишь».

Странно, но энергичный я не ходил. Уставший и весь выжатый после тренировки топал на работу.

А если на выходные, праздники или особенные события брал ближайший по времени билет на самолет в Мюнхен, то только после полутора часа нагрузок ловил такси и просил поскорее довезти до убранной тихой улочки с гладким асфальтом и аккуратно припаркованными машинами. Прибывал на район мажоров, а уж потом вызывал лифт на седьмой этаж и, вытерев ноги перед ковриком с надписью «Willkommen», звонил в дверь.

Да, я приехал к ней.

В первый раз, второй, третий, десятый.

Как это бывает? Обычно. Сначала забываешь у нее носок. Один, казалось бы, простой черный носок. Но потом и пену для бритья, зарядку от ноутбука, кофту. И, в какой-то момент, не замечаешь, как все твои личные вещи в ее квартире уже имеют свое место.

Да и я теперь чувствую себя у Уты, как дома.

Дергаю за ручку – открыто. Что, она даже поленилась подняться ранним утром на минутку, чтобы закрыть за мной дверь?

– Я дома, – обыденно вырывается из уст, пока я рутинным движением вешаю куртку на крючок, снимаю обувь, путаясь и чуть ли не падая от навязанных в раздевалке пиратских узлов.

Да нет, вроде не спит. На кухне сидит, болтая ножками в длинных носках с клубничками.

— И где справедливость? — ворчит. — Почему ты в субботу дурака валяешь, а я вынуждена торчать на парах? Да еще и онлайн!

– В этом вся твоя удача, – тянусь на верхнюю полку за кружкой, но ее там не нахожу. Она оказывается в руках Уты, возле двух пустых других. – А я смотрю, ты с моим ноутбуком хорошо тут пристроилась, – вяло усмехаюсь. Слышу монотонное бульканье, доносящееся из динамика: даже напрягая перепонки, речь лектора едва смахивает на человеческую. – Учебу учишь, значит.

– М? – оборачивается, лениво машет рукой и продолжает что-то записывать в тетрадку с нарисованной на полях, конечно же, клубникой. – У тебя просто встроенный микрофон классный, не шипит, голос не тихий. А я не хочу в наушниках как порно-стримерша какая-то сидеть и преподу глазки строить.

– Преподу, говоришь? Молодой он, что ли? – медленно обхожу Уту со спины, легонько наклоняюсь, обхватывая ее шею. – Ну-ка, ну-ка… кто там у нас…

– Ривер, отойди! – толкает, кокетливо фыркает и возмущается. – Камера же включенная!

Как будто это меня волнует. Захожу по новой: обнимаю, борюсь с ее атакующими когтями и с нескрываемой радостью наблюдаю, как второй рукой она промахивается по кнопке и нажимает на иконку с перечеркнутым микрофоном: включает его.

А я не упускаю возможности помахать в камеру и поздороваться со всеми, с кем только можно, прежде чем Ута все-таки попадает по нужному месту на экране.

– Клоун, — говорит в монитор, не смотрит в глаза и всячески пытается скрыть улыбку.

– Тебя это так трогает?

– Ну неудобно же, ну блин! Полчаса буквально подождать, чтобы все мирненько закончилось? Не-е-ет! Весело же перед незнакомыми людьми корчить из себя невесть что!

Прижимаюсь ближе.

– Посещаемость он уже отметил?

– Да отметил-отметил. Вот пристал же!

Еще ближе.

– Ну, так вали.

Едва касаюсь губами ее длинной шеи Клеопатры.

– И что потом? – даже не дрогнет. Как будто ей нет ни до чего дела. Как будто она вся там – усердно внимает сегодняшней теме, что-то записывает корявым почерком и откидывает реальность на второй план. – Я же знаю, они будут надумывать себе всякое и шушукаться, что: «Вон Ута какая! Как парень пришел, сразу заставил все выключить! Эгоцентрист! Абьюзер!»

– Ага, очень интересно, – начинает надоедать. Выхватываю яркий розовый маркер, которым она собирается что-то подчеркнуть, и легонько поворачиваю ее стул к себе. – Нет, я не пойму, ты специально игнорируешь мое хорошее настроение, или тебе в кайф строить из себя недотрогу?

— Я?! Да разве я в жизни когда-нибудь!.. — отчаянно пытается отвести взгляд, занять себя чем-то, но в итоге понимает, что бессильна. Она сдается. Но так, чтобы теперь я жалел о содеянном. Она будет смотреть в ответ так, чтобы мне самому стало неловко. Зачем? Чисто из прихоти. Просто потому, что она не любит проигрывать. — Ладно, подожди, — хочет выйти из конференции, как я останавливаю ее, накрыв маленькую ухоженную ручку своей.

— Не надо. Наоборот, включи камеру.

Глаза притупляются — она правда не понимает или строит дурочку?

— Что?..

— И микрофон не забудь.

Глупая улыбка застывает на ее лице — она не знает как реагировать.

— Я правильно понимаю, что ты хочешь сделать это на камеру?

Да, у нее действительно шея Клеопатры. Только вот серебряная цепочка мешает — она тут явно лишняя. Еще и застежка не поддается, вырвать бы ее с корнями. Жаль, что такой роскоши я себе не позволяю.

— Как там говорят? — еще немного и, клянусь, буду пытаться расстегнуть это крохотное колечко зубами. — Гении мыслят одинаково?

— Я в шоке! — смеется защитным неестественным смехом. Отодвигает стул к исходному положению — украшение выпадает из моих рук. И куда ты поехала? Это же Сизифов труд, получается! Мне что теперь, опять мучиться, так и не сдвинувшись с мертвой точки? — Это на тебя так не похоже, Ривер. Что за внезапные больные фантазии?

— А чего, боишься? Обруч же есть. Потом сразу назад время перемотаем, да и дело с концом. Они и помнить этого и не будут, а нам потеха и дополнительное воспоминание в копилку.

— Ага, не в этой жизни. Мне аж теперь некомфортно стоять здесь рядом с тобой.

Неуклюже хватает ноутбук, пальцами лапая монитор, от чего у меня сразу кошки на душе скребут, и удаляется в спальню.

— Ну чего ты! — плетусь хвостиком за ней. — Ну давай, ну Ута! Встреться лицом к лицу со своими страхами и плюнь на общественное мнение!

Качает головой. Бесформенным желе растягивается по кровати, укрывается одеялом и ставит поверх девайс с говорящей головой внутри. А я пытаюсь пристроиться где-то рядом.

— Маньяк, — пытается пошутить, но я-то вижу, что сейчас она сама не своя.

Может, подтолкнуть ее? Положить начало действию, а дальше все само по себе пойдет? Или она на это и намекает?

— Хотя, это мой же ноут. Поэтому я, как истинный владелец, могу с ним делать все, что захочу, правильно?

Тянусь к нему подобно свободно летящему бумажному самолетику. Еще чуть-чуть, и нужная цель будет настигнута. Только вот в планы не входило быть внезапно подбитым: Ута отсекает мое движение громким хлопком по руке.

На коже остается красный след.

Теперь я явно чего-то не понимаю. Почему она недовольна? Злится, хмурит брови, прибавляет звук к динамику и даже отсаживается подальше.

— Хей, — сейчас искренне завидую способности Николь считывать эмоции другого человека. — Ты чего?

— Нет, Ривер, это уже не смешно! Не хочу я так, блин! Не хо-чу.

— Так зачем сразу когти точишь-то? Я же…

— Да потому что достало! Когда ты уже повзрослеешь и хоть чуточку станешь серьезней?

Серьезней?

Почему-то представилось сморщенное лицо вечно недовольного Адама. Уж он-то по ее меркам самый что ни на есть «серьезный», да?

— Хватит, Ривер. Уйди. Потом поговорим.

Поднимаюсь.

Ничего, сейчас место рядом с тобой еще теплое, но совсем скоро оно остынет. Как будто ты все это время и сидела в одиночестве. Как будто рядом меня и не было.

— Что ж, — машинально вызываю обруч. — Продуктивной пары тебе.

Скрываюсь под бесконечной чернотой затишья.

Подумаешь, велика потеря.

Странное чувство. Почему-то текущий сценарий кажется каким-то слишком неправдоподобным и маловероятным. С чего бы?

Сторона успокоит. Я не зол, не расстроен. Мною движет умиротворение и вселенский баланс. А я — его часть.

Меня встречает бесконечность, что с распростертыми объятиями ждет, когда я выплесну сюда все эмоции. Свидетелями будут лишь фосфорные экраны с непонятными мне графиками, чертежами и цифрами.

Но я пройду немного вперед и обнаружу, что маленький комочек уже пристроился в самом углу этой кромешной тьмы. Всё жмётся, сворачивается ещё сильнее, виновато уткнувшись головой в пол.

А, это Николь.

Такая слабая, невинная и абсолютно беззащитная.

— Привет, Ривер, — торопливо утирает слёзы и глупо пытается улыбнуться. Неуклюже поднимается.

Она же понимает, что опухшее розовое лицо и влажные рукава выдают её состояние?

Но это не мои проблемы. Сам-то как никто другой знаю, что Сторона — лучшее место для уединения. И раз она здесь, то явно на что-то подобное и рассчитывала.

— Адама ждёшь? — грубо перевожу тему.

— Да нет, — бескорыстно выдаёт. — Он сейчас очень устаёт, не хочу его зря тревожить. Но заскочить сюда может, чисто чтобы шкалу проверить... А ты чего здесь делаешь, Ривер? Уту ждёшь?

Ага, как же.

— Да знаешь, я просто…

Чёрный прорезает оранжевый, и я замолкаю: показывается рожа Адама.

Вот он, «серьезный». Видела бы Ута.

Весь какой-то помятый и усталый. Волосы взъерошены, а рукава белой рубашки неаккуратно закатаны чуть ли не до самого локтя.

Он не замечает ни меня, ни Николь, и первым делом кидается к шкале, даже не удосужившись повернуться и оглядеться.

Рассматривает черный экран с фосфорными надписями и цифрами, пальцем листает сенсорное управление и буквально выжигает шкалу равновесия своими выпученными глазищами.

Ну чего ты, балда! Подними же свою голову! Неужели тебе какие-то непонятные придумки важнее?

А Николь всё смотрит в пол. Кажется, что для нее это нормально. Кажется, что она не верит в то, что тот сейчас внезапно заметит ее и бросится к ней.

Но, опять же, меня это никак не касается.

Наконец, подобно сурикату, он оглядывается. Несколько секунд смотрит, и, зевая, выдает:

— А, и вы здесь, что ли?

— Иди, отмотай время назад и выспись, — безынтересно выдаю. — На человека хоть похож будешь.

— Не-е-е, — машет рукой. — Советчик, тоже мне, за собой следи.

Шмыгает носом. Трет лицо рукавом.

А я смотрю то на Адама, то на Николь, и от безжизненности их физиономий мне начинает казаться, что все мои проблемы и невзгоды — ничто, по сравнению с тем, как живут они.

Вопрос в том, а как они живут?

Кошки, отстаньте от моей души! Это их заботы, точно не мои! Что я могу с этим сделать? Ни-че-го! Нужно разобраться с собой! Думать о себе!

— Николь, хотел тебя попросить, — но я что-то уже начинаю говорить. Обращаю на себя внимание этих двоих, пока на ходу пытаюсь подобрать следующие слова. — У меня тут кольцо на указательном пальце скоро треснет, вот, видишь? Новое нужно покупать, только вот я в этих всех размерах вообще не разбираюсь. Можешь мне помочь? А Адама попросим в Калифорнию нас закинуть, как в прошлый раз, помнишь? Зефир еще жарили тогда на костре и…

— Эй, кондуктор полярного экспресса, блин! Смотрю, ты уже поминутно все распланировал себе, да? А чего Уту не попросишь?

Конечно, «серьезный» возмущается. Промолчал бы — значило бы что-то неладное.

Но меня уже не остановить.

— Ута не любитель колец и тоже не понимает что да как, — лучше бы на встрече знакомства с Господином Блейдом такие тирады придумывал. — Да и ее отец вообще против такого стиля, так что…

— Без проблем, — Николь успевает подкрасться со спины и тряхнуть меня за плечи. Даже как-то оживает вместе с моим потухшим настроением. — Подкинешь нас, Адам? Тебе же нетрудно?

— Ага, нетрудно, — рассматривает меня с ног до головы. Чуть не плюется и не кидается на меня с кулаками. — Калифорния, да?

Адам особо не церемонится. Меньше, чем за минуту мы оказываемся на теплой стороне штатов. «Серьезный» как-то дежурно прощается с Николь и не говорит напоследок ни слова в мой адрес.

Как тот уходит — мрачнеет и Николь. Ежу же ясно, что притворщица она!

— И зачем ты это сделал, Ривер? Я же чувствую, что ты не хотел этого.

— Хотел — не хотел, какая разница? Потому что так правильней. Может Адам хоть задумается о чём-то и начнет себя нормально вести... Да и вообще, ты сама же согласилась!

— Просто подыграла. А ты таким образом пытаешься подражать Уте?

— Нисколько.

— Хотя, очень на тебя похоже. Делать то, чего не просят. Ута словами закидывает, когда вмешивается, а ты непонятными поступками. Вбил себе в голову, что и как «правильно», да так и живешь.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Такой ты человек, Ривер. Исходишь из собственных принципов. Так ты забываешь о том, что нужно тебе.

Садится на полуразвалившуюся деревянную скамеечку посреди пустыря. Поправляет сползшие длинные гольфы.

— Неправа ты, Николь. Понимаешь, я качусь по течению. Принимаю судьбу, ее подарки. С моей-то способностью, поверь, слово «будущее» приобретает совершенно иные оттенки и…

— Ну-ну. Я промолчу, но ты должен понять, что обманывать себя — это уже край.

— Да уж, лучше промолчи. Пояснила бы позицию Адама.

— А чего Адам? На счет него мне все кристально ясно. Да и в нем я хотя бы уверена. По сравнению с ним, теперь, после двух лет знакомства, я считаю тебя очень скрытным и ненадежным...

— Вот так словцо вставила!

— Ты не обижаешься, — не вопрос ставит, а скорее озвучивает результат как будто сразу после детектора лжи. — А Адам не спит из-за подработок. И не перематывает для этого время, потому что не желает, чтобы наши даты отдалялись друг от друга. Он хочет видеть меня в настоящем.

— Что-то я этого сейчас не заметил. Думаешь?

Выдерживает паузу.

— Знаю.

— А чего тогда не предложишь возвращаться назад с ним одновременно?

— А смысл? Он опять спихнёт все на перегрузку континуума. Да и в жизни не признается, что устал.

— Что ж, — вздыхаю. — Главное, чтобы ты понимала, что да как. Потому что со стороны происходящее выглядит ненормально.

— Сказал тот, кто уже изменил своей будущей жене с девушкой, с которой даже еще не знаком.

— Эй! — Николь смеется как Беби Бон, которой нажали на живот. — Я тебе рассказал только для того, чтобы ты дала адекватный анализ и совет, а не подстрекала меня за это пожизненно!

— А совет все тот же: расскажи Уте! Раз ты говорил, что та рыжая девушка сама к тебе лезла, то я вообще проблемы не вижу. Или чего, появились новые предзнаменования, где и ты стал инициативу проявлять?

— Не говори ерунды...

— Повторюсь: не ври сам себе.

— Да не бери в голову, Николь, — как будто обрезаю льющуюся из-под крана воду ножницами. — Это не важно. Думать о каждом проскальзывающем моменте из будущего — свихнешься. Я выбираю жить сегодняшним днем.

— А знаешь, я допускаю этот вариант.

— Мне это неинтересно.

Режься, ну! Почему вода дальше-то все льется?

— Изменишь Уте, если убедишь себя в том, что этот исход событий — «правильный». И не важно, будешь ли ты того хотеть или нет.

— Иди используй свои способности во благо и сдирай бешеные деньги с людей. Зеваки знаешь как на шею будут твою вешаться, обалдеешь! А меня, пожалуйста, не трогай.

— Практика нужна, на тебе и тренируюсь… Так что, идем покупать кольца?

— Да какие там кольца. Ты же знаешь, что я все это придумал. Лучше наберем смачных корндогов и разойдемся на доброй ноте.

***

А что было дальше?

Не помню.

В голове затихает и медленно растворяется детский смех Николь.

Вот сейчас Ута рядом лежит. Все жмется, прирученной кошкой извивается, буробит одеяло, ласки просит. Когти уже давно как спрятала, подстригла, остались только мягкие подушечки, что не причинят никакого вреда.

А мой второй глаз что-то и не собирается открываться. Не выспался?

— Переедешь ко мне насовсем? — тихо мурлычет, где-то возле уха.

— Уже? — хриплым спросонья голосом только и могу выдать я.

— Что значит «уже»! Мы долго с тобой общаемся и ты ко мне уже вон сколько раз приезжал! Десять? Двадцать? К тому же, у нас все серьезно и… Да разве нужны еще доводы?!

— Подумать надо.

Лежу. Потираю слипшиеся веки, ищу под одеялом съехавший ночью второй носок.

— Я как раз хотел учебу бросать.

— Погоди, что?

— Предпоследний год, работа есть. А больше смысла я не вижу тратить лишнее время на универ.

— Но зачем такие крайности, Ривер! Ты же можешь сюда перевестись! Два года, подумаешь! Пролетят, как пшик! Да и кто сказал, что ты устроишься здесь на похожих условиях, как у себя дома? Я, конечно, могу папу попросить, чтобы он немножечко помог и…

— Нет, только не это. Простодай мне еще немного времени.

— Времени ему не хватает, ага. Сам-то себя слышишь, шуллер? Постыдился бы, проспался, а потом на здравую голову рассуждал. Давай, сегодня воскресенье. Не торопись. Уж чего, а «времени» у тебя предостаточно. Спи, дорогой. Спи, любимый.

Мне кажется, или впервые ее голос звучит подобно ангельским напевам? Они тянут, медленно тащат меня в пучину блаженства и забирают мои страхи и заботы с головой. Куда-то далеко. Да, это все не важно.

Ни о чем не надо думать. Кто эта вообще ваша «Блейк»? Черный отравляющий яд, что присоской поселилась в моем подсознании и, видимо, в ближайшее время не собирается оттуда уходить.

Странно, но стоит завернуться в одеяло с головой и немножко поворочаться, как сон коварно забирает меня еще на несколько часов.

А когда, очнувшись, вскакиваю, то понимаю, что опять все прозевал.

В зал снова опаздываю, походу. Проспал? Не страшно.

Перематываю время назад на шесть утра, хочу уже вновь опустить щеку на такую все еще холодную и желанную подушку, как моментально одергиваю эту мысль.

Отвратительно. Откуда эта усталость? Я же ничего еще не сделал, чтобы отдыхать.

И с чего это я вообще? Уже год же почти прошел с того момента, как Ута уговаривала меня переехать.

А я до сих пор «думаю».

Сейчас я в Вене. Легко запомнить, ведь в нашем спортзале не действует акция: бесплатная тренировка за каждые двадцать пять посещений, как в городе Уты, Мюнхене.

— Что ж, — потягиваюсь, зеваю, быстро заправляю кровать.

На тренировке все пройдет. Там и время будет подумать, и мозг по-человечески заработает, да и бодрость вернется на круги своя. Да, тренер?

Странно, но воспоминания как будто вырваны. Трудно распределить их по порядку. Так, чтобы образовалась логическая цепочка.

Точно, я же хотел сделать Уте предложение! И Адама попросить об услуге телепорта! Да и Николь пусть порадуется за меня, чего же нет-то!

Тренировка подождет, раз такое дело!

Обезумевшей собакой влетаю в Сторону, выискиваю любое знакомое лицо и радуюсь, поднимаю до предела кончики губ, обнажая все зубы, когда замечаю каштановые волосы, небрежно собранные в пучок.

— Нико-о-оль!

— Привет, Ривер.

Оборачивается.

Она вся растрепанная, в крови, но улыбается при виде меня.

— Ого, и чем вы с Адамом там опять занимались?

— Не забивай этим голову. Все под контролем. Ты выглядишь как-то взбудоражено. Что-то хотел?

Насколько уместно сейчас кидаться со своими заботами, учитывая ее состояние?

— Не смотри на меня так. Веди себя как обычно. От этого только более неловко становится. Адам сейчас придет, при нем хотя бы подыграй…

— Все нормально?

— Конечно, — вытирает лицо рукавом когда-то белой рубашки и, видимо, с грустью осознает, что это бесполезно. Багровых пятен слишком много — одним движением теперь их так просто не стереть. — Адам утром открыл печеньку с предсказанием, а там выпала «Удача». Разве что-то может пойти не так?

— Меня пугает твое спокойствие и неуместная ирония. Что случилось, Николь?

Распускает слипшиеся волосы и пытается собрать их вновь. Не получается. Слишком много противной склизкой жидкости впиталось в них.

— Я, конечно, не умею читать мысли, но, по-моему, ты собираешься сделать Уте предложение, да?

Не без брезгливости расстегивает пуговицы, снимает окровавленную верхушку, оставшись в обтягивающей маечке на лямках.

— Угадала же, Ривер?

— Угадала.

Улыбается, подходит ко мне и крепко сжимает в своих худеньких ручках, старательно избегая любых касаний с ее грязными волосами.

— Поздравляю, — радостно шепчет, чуть ли не срываясь на тихий визг, а я стою, как вкопанный придурок, не в состоянии даже пошевелиться.

А что было дальше?

Опять не помню?!

А сейчас-то что?!

Нет разницы.

Это опять не важно.

Вон, в очередной раз у двери стою со встречающим меня ковриком «Willkommen». Постирать бы его, что ли…

— Я дома.

Ута восторженно охает.

— Устала моя пчёлка-трудяга работу работать! Ну идём же, сюда, обниму хоть! Ничего-ничего, пятница на дворе! Там и поспим, и отдохнём по-человечески, и повеселимся! Как прошел твой день?

— Даже не знаю что рассказать, как-то слишком обычно, даже стыдно… Погулять не хочешь?

— Сейчас? А ты не голодный?

— А прямо на улице какую-нибудь гадость и хапанем. Ты же не готовила?

— Спрашиваешь ещё! Конечно нет!

— Ну так пошли.

Неотъемлемый плюс Уты заключался в том, что она не тратила лишние пять часов на дополнительные сборы. Ута всегда была в себе уверена и в том, как она выглядит.

Поэтому ей достаточно было посмотреться в длинное зеркало в прихожей, поправить челочку, слюной намочить кончик пальца, чтобы подтереть ненужные чёрные следы от макияжа возле глаз, и накинуть куртку с какими-нибудь полусапожками. Признаться честно, она даже быстрее меня хлопала дверью и терпеливо ожидала в подъезде, пока я возился с легким шарфом в прихожей, пытаясь завязать его так, как показывали миллионы модников на ютубе, чьи каналы я все внезапно забыл. Вот же вовремя, да?

Ещё и ключ лежит черт знает где… а, нет, в кармане куртки.

В общем, вышли.

Одно из двух: либо Мюнхен славился чрезмерностью интровертов, что даже в вечер пятницы улочки пустовали, либо это мы жили в таком специфическом районе.

— Смотри, корндоги на палочке! Нужно сразу их скушать, пока теплые и пока сыр тянется! А то остынут — гадость редкостная. И сыр уже будет казаться каким-то слишком дешевым иневкусным.

Почему-то вспоминаю Николь.

«Такими же кровавыми руками я ласкаю и его».

Бросает в дрожь.

Она не хотела заляпать тебя кровью. Не хотела оставить на тебе и отпечатка, даже крупицы своей ноши и грехов, а как ответил на это ты? Промолчал? Трусливо пятился, выискивая никому не нужные пошлые намеки?

— Будешь, Ривер? Как раз свежие, еще теплые.

— Да, конечно, возьмешь мне тоже?

Неужели это последний раз, когда я ее видел? Да и Адама тоже. Как они вообще там? Живы, здоровы?

Что это за внезапный холодок, изредка пробегающий по телу, когда я вспоминаю о том дне? Пусть даже ненароком?

— Ривер! Ау! Все дома?

— Что?

— Очнись, глупый! Сейчас всю очередь прозеваем!

А, очередь.

Перед входом в клуб приличная линия из людей скопилась. Придется немного подождать.

Но мы что, уже поели? А сыр как тогда тянулся?

Смотрю на клубничные пряди Уты, дотрагиваюсь до них пальцами, и сразу же успокаиваюсь. Как камень с души падает.

Кстати, очень на нее похоже, в вечер пятницы звать меня в клуб. Она любит, когда к ней подкатывают. Иногда даже просит меня недалеко отойти, чтобы вместо среднего пальца ткнуть новоиспеченным ухажерам в лицо безымянным. Один раз даже камешком драгоценного кольца чуть не заехала извращенцу в глаз.

«Я замужем! — любила повторять каждому она. — Ух, сейчас муж придет, от тебя тут ничего не останется! Он у меня похлеще чемпионов ММА, слыхал?»

Вспоминаю похожие истории и даже ловлю чувство ностальгии. И не стоит акцентировать на том, что со дня предложения прошло где-то меньше месяца и мы даже еще официально не гуляли на свадьбе.

— Хей, а ты чего внезапно погрустнела?

— Они все здесь глазеют на тебя. Не будь меня рядом, по-моему, уже бы изнасиловали.

— А, так это всё из-за шарфа, что ты подарила мне на день рождения.

— Да нет же! Ты такой высокий, статный, красивый! И глаза у тебя неинфантильные! У женщин механизм встроенный глазеть только на самых лучших! Как бы инстинкт такой, как у животных, чтобы легче выжить, понимаешь?

— Что, хочешь, чтобы они перестали глазеть?

— Ещё как хочу!

Чего, тренер? Набрать в грудь больше воздуха? Львы — короли своего прайда? Помню, тренер, как вчера было, помню.

— Эй, все! — кричу, что есть мочи, машу руками в разные стороны, пока Ута хихикает, явно испытывая испанский стыд, и закрывает лицо руками. — Это моя жена, ясно? Я занят! Ко мне сегодня не подходить!

Толпа оказалась пассивной. Ни восторга, ни нотки презрения в свой адрес я не уловил. Все молча проигнорировали такой внезапный выпад эмоций, скорее всего полагая, что выступающий уже немного выпил.

— Дурак! — задорно смеясь, Ута легонько хлопнула меня по спине. — Твоя клоунада — самый непредсказуемый феномен в мире. Никогда не знаешь, чего ты выкинешь в следующий раз!

Наконец, и наша очередь пришла. Ута вела меня за руку, по-хозяйски тащила вперед. А после и разлив напитков взяла на себя, и выбор места.

— Куда ты мне все подливаешь, а? Новые и новые приносишь!

— Отдыхай! — машет рукой, кричит мне прямо в ухо, пытаясь пересилить голосом силу звука однотипного бита. — Ты так устал, не расслабляешься вообще в последнее время. Жи-ви!

— Как будто споить меня хочешь! — Называй это как угодно, твое дело!

К концу вечера, или, вернее сказать, ночи, Ута выглядит так трезво, как будто все коктейли доставались исключительно мне. В тумане помню, как она пинком заставила меня усесться в такси и как вразвалочку мы с ней ковыляли до лифта. Она еще долго шарила в моих карманах в поисках ключа, и даже помогла стянуть с обоих джинсы.

— Ты так удивил меня сегодня, если бы ты только знал, — не переставала повторять она, как какую-то мантру, заклинание, правило по статистике. — Лучшая клоунада! Клоунада-люкс! Можно приобрести премиум подписку, пожалуйста?

Внезапно запахло чем-то едким.

Клубника.

Много клубники.

Комната приобрела пурпурное освещение, отдающее фосфором, а кровать казалась пушистым облаком розовой липкой ваты.

Клубника. Разве эта ягода может быть ядовитой?

— Прости меня за тот раз! Прошло уже больше года, а я не могу все выкинуть этот момент из своей головы! Да будь ты несерьезным сколько хочешь! Кривляйся, смейся, шути! Ты самый лучший! Самый-самый! Кто я вообще такая, чтобы тебя критиковать? Дура же! Дура, идиотка! Радоваться должна, бросить всю эту учебу, засунуть все свои дела в задницу, когда рядом со мной такое чудо! Прости, прости, тысячу раз прости! Как я тебя люблю, если б ты только об этом знал! Да, я трусиха! Да, не могу говорить это часто, но люблю! Больше всего на свете!

Атрофированные, едва слушающиеся меня руки тянутся до упаковки – не поддается. Иронично, что даже контрацептивы рядом оказываются с клубничным вкусом. Хочу уже разорвать обертку зубами, невнятно проклиная производителей, как Ута вырывает его из рук.

— Да выкинь ты его! Сегодня он нам не нужен!

Еще больше клубники. Люди, ну вы чего! Сортируйте ее сразу при сборе, а то она же вся помнется и превратится в отвратительное склизкое пюре.

А растет она на колючих стеблях, или… шипы у нее-то есть? Нет! Дерево! Это могучее клубничное ядовитое дерево. Даже подходить к нему близко не советуют — отравишься до смерти.

— Мне невыносимо даже думать что будет с моей жизнью без тебя. Это так страшно на самом деле, если бы ты только знал! Иногда мне кажется, что тебя хочет весь мир. Без преувеличения. Как будто каждая живая душа так и думает отобрать тебя от меня. Но мы с этим справимся, верно? Мы через все с тобой пройдем!

Розовое освещение, розовые волосы.

И блестки. Много блесток.

— Никому тебя ни отдам, слышишь? Да ни в жизнь!

А я… устал.

Только от чего?

Еще ничего толком не сделал же, чтобы отдыхать.

Но веки тяжелеют. Глаза закрываются. А я оказываюсь слишком слаб, чтобы этому противиться.

Все равно завтра в зал рано вставать, а там, на тренировке, и кровь в мозг прильнет, чтобы тот заработал быстрее, и конечности разомнутся, да и энергия в тело ударит, чтобы дальше жить.

Да, тренер? Вы же так говорили? Только вот, где эта ваша «энергия»?

Стоит ли мне вообще ее ждать?

❍ Глава 21. Глоток Боржоми

-1-

От скрипа старых половиц сворачиваются уши. Сегодня внутри особенно суетливо — деревяшки трещат громче обычного. Как будто это не дом, а старый разваливающийся человек, у которого постоянно хрустят кости.

— Снег выпал! Снег! Снежок! — пищит детский голос.

— О да, много-много снега! — соглашается мужчина среднего телосложения с бросающейся в глаза щетиной и параллельно помогает девочке с верхней одеждой. — Эта зима вообще аномальная. Холоднее других.

— И вы с мамой правда пришли пораньше, только чтобы поиграть со мной?

— Да конец года уже, чего там, — отмахивается. — План нужен, понимаешь, план! А когда ты пашешь сверх, и это оценивается поцелуем в пупок, то, спрашивается, а зачем переусердствовать? Пусть лес отдохнет от наших пил. Да и ты же девочка не глупая, знаешь, что уже завтра все начнет таять, и на улице будет одна сплошная грязь?

— Снежки! Снеговик! Новый год!

— Давай-давай, Одетта, ножку раз, — мужчина садится на корточки и пытается помочь девочке просунуть правый розовый сапожек с поломанным замком. — Молодец, теперь давай, ножку два.

Грубые руки лесоруба без ложки проталкивают второй. Одетта стискивает зубы, чтобы не пискнуть от боли.

Боится показаться слабой? Боится дать повод мужчине выйти из себя?

— А морковку же нужно взять для носа снеговика! — вдруг охает, переживает, хватается за голову. — И шарф, и еще что-нибудь для глазок!

Только вот мужчина в ее тревоге проблемы не видит:

— Не волнуйся, — утешает. — Вместо носа мы ему шишку от елки засунем! А для глаз… там камешки какие-нибудь вставим. А шарф… вот, мой шарф, например, подойдет. Пошли уже, мамка сейчас таблеточки с лекарствами возьмет с собой и спустится, а мы ее снаружи подождем. Выходим.

— Выходим-выходим! Конечно, выходим!

Она первая выбегает из дома.

Снаружи в палисаднике валяется бензопила, топор, деревянная коробка с ржавыми инструментами по типу захватов, крюков, короснимателей и лопаты.

— Чуть не забыли закрыть на замок! Украдут же! Украдут! — девочка прикрывает скрипучую калитку.

На ее лице читается тревога.

Не хочет все испортить? Хочет, чтобы все прошло идеально?

— Да кому это барахло сдалось? Поверь, — мужчина, кажется, отец, усмехается. — Бояться нечего. Разве что голодных животных, ведь помимо них тут-то никто и не ходит.

От его желтоватой полуулыбки пробегает холодок по спине.

А ведь действительно, если оглядеться, то вокруг единственного дома с дряблой, едва держащейся на соплях оградкой, виднеются лишь нескончаемые высохшие деревья, покрытые снегом.

С чего же им жить здесь одним? Наверняка поблизости есть бригада таких же лесорубов и среди них найдутся добродушные семьянины. А иллюзия одиночества возникает только потому, что кончики елок устремляются к самому небу, высокой стеной обрамляя семью Одетты со всех сторон. Вот и объяснение душащей напряженной атмосферы — «Бояться нечего», разве нет?

— О, а вот и мамка, — в дверях показывается усталая женщина с потекшей тушью и как будто выгоревшими волосами пшеничного цвета. — Вы готовы, миледи?

— На трезвую чистую голову я бы в жизни на это не решилась, — лицо искажается в кривой гримасе. Женщина наклоняется к девочке, задевая седой челкой ее лицо, и больно теребит за щечку. — Какая миленькая!

— Не обращай внимания, Одетта, — мужчина оттаскивает женщину, что-то шепчет той на ухо. — У мамы просто хорошее настроение. Так ведь?

— О да-а-а, еще какое!

Заговорчески переглядываются. Подают друг другу непонятные знаки.

— Ты тоже ждала снега, чтобы поиграть со мной? — пытается предположить Одетта.

— Коне-е-ечно! — протягивает мать с долькой нескрываемого сарказма. — В этом же и заключается смысл моей никчемной жизни!

— Полегче, — мужчина брезгливо встряхивает женщину, заносит руку над головой. Думал влепить ей пощечину, но потом посмотрел на ребенка и передумал? — Держи себя в руках.

Ножка проваливается в снегу. Шаг и хруст. Как в старых черно-белых фильмах про Новый год.

— А сумка такая большая зачем? — Одетта разбавляет тишину.

— Да это привычка у мамки такая, еще с работы, большие сумки носить! Женщины же, знаешь!

— А нам обязательно уходить так далеко от дома?

— Конечно! У нас-то чего, сантиметр снега — да и только! А там вон, сугробы какие, у-у-у! Да и вообще…

— А тебе не кажется, что ты слишком много вопросов задаешь? — огрызается женщина. — Давайте просто молча дойдем, а? Холодно.

Носки промокли — в дырявый правый сапожек уже набралось слишком много снега. Но она как будто этого не замечает, ведь родители наконец-то нашли минутку, чтобы выбраться с ней и поиграть!

Она это ценит — ежу понятно! Крепко цепляется своими уже озябшими пальцами за родителей и смело шагает с ними в неизвестность.

— Пришли, — подытоживает отец.

— Пришли-пришли, наконец-то! — Одетта прыгает, чтобы согреться. Голыми ручонками ныряет во влажный снег, плюется от навязчивой длинной челки под стать безжизненному блекло-желтому цвету матери.

Повезло. Сегодня снег легкий такой, податливый — лепка будет удачной.

— А давайте разденемся! — с энтузиазмом выкрикивает отец. Снимает свою куртку и подходит к девочке. — Так же веселее! И адреналина сколько будет, и закалки! А здоровье-то как от радости подпрыгнет, вы бы знали! Иди сюда, Одетта, давай я помогу.

Девочка остается без куртки.

— Ну, раз вы так этого хотите…

Не сопротивляется — напротив. Поднимает ручки вверх, чтобы шерстяной воротничок не застрял при снятии где-то около головы. А то отец так резко тянет свитер вверх, что как бы шею ненароком не свернул.

Вот и свитер оказывается в снегу, и легкие весенние джинсы, и розовые сапожки с дырявой подошвой и заедающим замком.

Холодно. На ней остается только тонкая маечка на лямках, трусики и мокрые носки. Ножки проваливаются в снегу, руки обнимают себя в попытке согреться.

Это же нормально? Каждая семья развлекается по-разному, почему бы и нет? Если таковы их традиции и обычаи, то…

— Коли ее, — твердит отец, подбирая упавшие вещи со снега. — Ну чего ты так мало, чуть-чуть больше давай отмеряй, чтобы та быстро вкинулась и не орала.

На солнце блестит шприц. Все происходит так быстро, что девочка даже и не успевает пикнуть.

Сами одеваются обратно, закатывают рукава, сжимают и разжимают кулаки, едва трясущейся рукой вводят и себе в вену, особо не церемонясь и выкидывая остатки с мусором прямо в снег.

Что-то изменилось, но что? Кажется, и мир как-то преобразился, и восприятие, и настроение даже улучшилось! Вот и мать обнимает ее голые порозовевшие от холода плечики.

— Как же я тебя ненавижу, — нагло выплевывает. Но нет, погодите, может просто послышалось? Вон, и тон ее нежный, мягкий, ласковый, и движения плавные и скользящие! Она проводит своими дряблыми руками по ее телу и ногой пододвигает большую сумку, что тащила через весь лес, к себе поближе. Достает веревку.

— Натерпелись с тебя сполна, — обвязывает ее продрогшее тельце. С любовью и заботой в каждом движении. — То блеванешь, то болеешь постоянно и нас заражаешь — знаешь, как достало? И жрешь за десятерых, и все время ноешь и ноешь, и пищишь, и чего-то тебе от нас все надо. Невыносимая тварь, — целует в щеку. — Противное ничто. Вот, намучаешься теперь за все беды и страдания, что ты доставляла нам. А мы, мученики, теперь успокоимся.

Туман застилает глаза.

Отец вытаскивает бензопилу из сумки, тянет за стартер, и от оглушающего рева инструмента все живые птицы поблизости взмывают ввысь.

— Улетайте, — пританцовывает мать, затянув финальный крепкий узел на дереве и пихая в рот девочке вонючую тряпку.

Отходит, уступая место главному члену семьи. Мужчина не телится — заносит ржавую смертоносную крутящуюся цепь над головой. В его обезумевших глазах отражается, как он начинает распиливать ножку.

Меня разрывает. Так, как будто сознание больше не в силах молча смотреть на это со стороны. Я хочу проснуться. Знаю, что могу. Я где-то здесь, рядом, лежу на кровати чужой квартиры и одновременно становлюсь свидетелем зверства.

Тревожный звоночек дал о себе знать еще до того, как они вышли из дома. Я не подписывался на это! Это не мои воспоминания, не мои проблемы!

Но способность все не отпускает. «Иди и смотри», — коварно шепчет.

Где-то там, в реальности, я лежу насквозь мокрый и липкий. В горле, наверное, сухо.

Где-то там я сам вершу судьбу и принимаю решения.

Где-то там я еще живой, но точно не здесь.

Кровь брызжет ручьем. Ощущение, что снег становится красным из-за команды заливки в фотошопе — настолько это выглядит неестественно и убого. Девочка не кричит, лишь загнанным на крышу беззащитным котенком мяучет, взывая обидчиков к жалости.

Кость как будто до последнего сопротивляется и не поддается бензопиле, но и та в итоге сдается. Вялым поленом катится с пригорка по снегу, пока не ударяется о дерево.

И тут я цепляюсь за тонкую нить своего родного сознания и вскакиваю с кровати. Все плывет: и серые задернутые шторы, и коричневый линолеум под дерево, и белесая штукатурка, которую Ута постоянно умоляла не трогать руками, чтобы не оставить маслянистый след от пальцев.

Мчусь в ванную, обрызгиваю лицо бодрящей ледяной водой, чтобы окончательно проснуться и ни в коем случае не вернуться туда. В одноэтажный домик лесника с режущими инструментами.

К горлу пламенным приветом подкрадывается комок тошноты. Следующие десять минут я корчусь над раковиной, мучаясь от рвотных позывов. Опираюсь на холодную керамику всем весом, как бы не отодрать ее с корнями.

Приходит осознание — я видел прошлое Уты от ее лица. Словно все происходило со мной. Все пестрело яркими цветами, а чувства и озноб ощущались по-настоящему.

Кто же знал, что холод тонкой иглы и горечь предательства перевесят ампутацию и недельное выживание на морозе, что ей пришлось испытать?

Она очнулась, когда на улице уже смеркалось. Когда температура предательски опускалась ниже нуля. В Германии-то и зимы не настолько холодные, чтобы замерзнуть и переживать об угрозе обморожения, но когда на тебе нет одежды и обуви — легче легкого. Веревки были натянуты туго — почти не пошевелиться. Она жалась к дереву, ножкой пыталась забраться повыше, хотя бы на еле выпирающий корень, чтобы не коченеть под кучей снега — бесполезно. Даже сквозь носок кора карябала кожу. Кажется, что до крови. Она стискивала зубы, что не переставали стучать от озноба, всячески пыталась сдержать дрожь и спрятать посиневшие пальцы.

И свет из родного дома теперь не грел душу. Хотя бы мыслью, что они — где-то там. Что они здесь, где-то поблизости, вот-вот вернутся с полотенцами, одеялами, термосом и шерстяными носками.

Когда ей пришло в голову крикнуть простое «Помогите», она поняла, что ничего, кроме тихого сипения, наружу не выйдет — простыла. Инстинкты заставляли ее согнуться в позе эмбриона — так элементарно теплее.

Все сопровождалось непрекращающимся насморком, периодичным воем зверей и тьмой. Кромешной тьмой, что играла с пугливым детским сознанием. Оно уже нарисовало чудищ, что прятались, приближались и улюлюкали. Оно уже без жалости нашептывало, что выхода нет. Что связанное тело и тишина — признаки того, что ее никто здесь не найдет. Что происходящее — не игра.

А может монстры были реальны? Может они и разодрали ее спустя каких-то пару секунд и мучилась она долго, пока не потеряла сознание? Она не думала об этом, ей просто хотелось спать. Закрыть глаза и ни о чем не думать.

Она бы умерла. В любом случае. Либо от холода, либо от зубов голодных животных. Мозг уже начал подкидывать мне картинки с ее растерзанным телом — засосало под ложечкой.

А ведь у нее сейчас точно две ноги. На протез и намека нет — я бы заметил.

Выходит, тогда она действительно погибла?

-2-

Больше мятной пасты на щетку. Больше мыла на руки. Больше пены для бритья и геля для волос.

— Ривер, ты там долго? — стучится, заставляет меня вздрогнуть от неожиданности. — Вода льется, и льется, ты совесть-то имей! Выключай хоть, когда не нужна.

Делаю по-твоему и тяну за ручку двери.

Ты здесь. Прямо передо мной.

Безжизненный тошнотворный цвет волос матери перекрасила в клубничный блонд. Выросла, закопала прошлое и полюбила нового отца.

Надо что-то сказать, а не молчком анализировать ее жизнь.

— Я видел, как ты хотела глотнуть спиртное на свадьбе, даже не колеблясь, — первое, что мне удается придумать и выжать из себя.

— Да что ты! — усмехается. Вытирает кухонным полотенцем руки, протягивает мне вешалки с глаженой рубашкой, брюками и пиджаком. — Прикопался, блин. Переживаешь за ребенка? Это же не так работает…

— А ты у нас теперь медик с высшим образованием? — рутинным движением Ута достает мой одеколон с полки, ждет, пока я оденусь. — Долой самодеятельность! Ты исчерпала всю свою удачливость на несколько жизней вперед, пора взяться за мозги. И за ребенка. Капитально! Решено — по дороге запишу тебя на УЗИ и осмотр.

Ей не нравится это слышать. Потухшие глаза, слегка поднятые тонкие брови — на лице читается печаль.

— И чего это ты вдруг разважничался ни с того, ни с сего, а? — явно опаздываю. А обруч до сих пор не работает, чтобы смухлевать и отмотать время. Торопливо натягиваю брюки. — Это ведь разговор с отцом на тебя так повлиял, да? Тогда вы еще перед свадьбой кататься поехали. Все мозги промыть успел? Смотрите-ка, как заговорил!

Тянусь за одеколоном, хочу дотронуться до ее нежных ухоженных ручек — одергивает. Заставляет поднять на нее взгляд.

— Покажи мне этот момент! — просит, снимает крышку с флакона и направляет его прямо мне в глаза. — Дай его прочитать, если кишка не тонка!

— Мы уже говорили на эту тему, — не брызнет. Просто играется. Займусь пока галстуком, раз та сама завязать мне не желает. — Если обруч считает, что я превосхожу тебя и запрещает лезть в мою голову, значит, на то есть причина. Выбивайся в «моральные» лидеры и смотри на мою жизнь сколько влезет. Или что? Опять начнешь приводить в пример Адама с Николь, у которых с калибровкой отношений дела обстоят гораздо лучше?

Нет. Она слишком расстроена.

Да и я, если честно, тоже. Какая дурь тянула ляпнуть подобный бред? Лучше бы промолчал. Лучше бы отошел, а потом подобрал слова получше, чтобы заговорить о ее прошлом.

— Иди и проснись до конца, а потом в диалоги лезь, душнила.

А вот и результат.

Застреваю в проходе кухни. Как будто какая-то часть меня забыла прогрузиться.

Мысли. Суета. Брошенный остывший кофе. Образовавшаяся на верхушке пенка молока. Безвкусный завтрак — омлет из пары яиц, листья салата, разрезанные дольки помидора черри. Забытые обещания, фразы, целая жизнь.

Мы просто существуем?

— Знаешь, а я ведь возмущена. Что с тобой стало? — чувствуется привкус горечи с ее слов. Она без удовольствия забирает тарелку, даже не спросив, закончил ли я — как будто толкает меня в грудь. — Я тебя не узнаю. Мне противно, каким токсичным и мерзким ты стал. Если ходишь весь вялый, поникший, это еще не значит, что нужно вымещать всю свою апатию и злобу на близких, — молчание, оборванное предложение. — Погоди, ты что, плачешь?! — фраза превращается в писк. Словно кто-то звякает треугольником где-то прямо над ухом. Ута устало разводит руками. — Нет, я не могу это больше терпеть.

Выходит из комнаты, шумно шагает по коридору, открывает все замки входной двери. Я поднимаюсь, шагаю вслед за ней.

— А знаешь, Ута, ведь и правда, — она в спешке кладет мой рабочий портфель на тумбочку у выхода. — Ты — брошенный котенок, которого вовремя прибрали к рукам. Господи, я и не задумывался об этом. Какая же ты сильная! И насколько везучая…

— Выметайся, — холодок из подъезда целиком наваливается на меня.

— А как же «все нажитое имущество делится пополам»? — дружелюбно пытаюсь улыбнуться.

— Неудачный момент для твоих выкидонов. Поговорим вечером.

Почему же так, Ута? Мы с тобой — исключение из правил. Нас буквально свела вселенная под эгидой оранжевого купола и Стороны. Что же нам мешает перебороть эту рутину и просто жить?

Может и правда вся проблема только во мне?

Может, я не настолько хорош, как все об этом говорят?

Может пора начать это как-то менять?

Способность Уты — сущее зло. Она без колебания копирует каждый момент из жизни человека и передает ей. Как Адама, например. Но если ты морально сильнее нее, то срабатывает только в случае обоюдного согласия — я об этом знаю. Этим и пользовался все эти годы. Она просила, все умоляла ей открыться, но я чего-то трусил. Чего-то боялся. Осуждения? Того, что опущусь в ее глазах? Или напрягал сам факт нарушенного личного пространства?

— Погоди, Ривер, что ты делаешь? — удивляешься. Глазки выпячиваешь, смотришь на меня в поисках ответов, но не строй из себя дурочку. Ты же понимаешь, что я хочу сделать. — У тебя сознание открыто, я же все вижу! Закрой, быстрее, закрой, — хватается за голову, жмурится, отворачивается. — Это же не шутки, Ривер, я же и в правду все сразу прочитаю, всю твою жизнь! Не надо так!

— Читай, — сам еще зеленый. Сам еще не готов. Но может от шага навстречу и попытки вернуть доверие, нам станет легче? — Все до единого, что только сможешь. Внемли каждой крупице моего прошлого.

Зрачки расширяются. Она прикрывает дверь, как-то отстраненно облокачивается о стену, хотя сама не терпит, когда кто-то так делает. Смотрит в пол.

— И я никуда сегодня не пойду! — откидываю портфель в спальню. Разуваюсь. — Плевать на все! Остаюсь! Нам как раз не хватает немного экстрима!

— Но ты ведь даже уже оделся…

Она уже наверняка обо всем знает. Обычно ей хватает нескольких секунд, чтобы способность передала ей все воспоминания другого человека.

— И что? — пытаюсь держаться на позитиве, весь полон решительности и энтузиазма. — Подумаешь, ерунда!

Молчит.

Голову все еще не поднимает.

Уверен, ей есть что сказать. Да после такого-то представления, однозначно! Она больше двух лет этого ждала, и что же сейчас?

— Ты не говорил, что у тебя была сестра…

— Не посчитал нужным рассказывать.

— Она долго мучилась. Умерла от рака?

— Ага. Но зато какой огромный стимул дала побеждать на соревнованиях…

— Но ты ведь от них в итоге отказался и ушел в АйТи, программирование, почему?

— Ты же теперь знаешь, почему.

— Продул последние соревнования, поняла. Тебе не нравилось, что долгие тренировки в итоге могут не окупиться… А сейчас и зарплата точная, постоянная, и усилий огромных не надо... Тебя можно понять… А еще ты столкнул своего лучшего друга с моста. Он хотел скинуть тебя, потому что завидовал твоему успеху и легкому получению бюджета в университет благодаря спортивным льготам, но ты опередил его. Вы оба были пьяны. Ты стоял, почему-то подумал, что можешь его спасти, прыгнул вслед за ним, но обруч спас тебя. А ведь мог умереть такой глупой смертью… Дурак.

Берет перерыв. Как будто листает страницы книги, сравнивает с содержанием и названиями глав.

Внезапно охает, осмеливается поднять на меня взгляд, цепляется когтями за рукав рубашки, безжалостно мнет его и тянет.

— Ты видел, что те подонки сделали со мной в лесу! Господи, — утыкается носом мне в грудь. — С твоей стороны это выглядит еще страшнее. Прости, что тебе пришлось на это смотреть и терпеть! Какой ужас. Ты этого не заслужил… Тупые торчки. Кололись постоянно, а чего жрачки дома нет — удивлялись. Удобно же спихнуть все причины собственных неудач на ребенка — лучше не придумаешь!

В спешке поднимается. Ходит кругами, ногой мнет кончик ковра.

— Упыри. Собрали манатки и свалили в тот же день со спокойной душой. Я-то возродилась, а обруч устроил там бойню с животными. Разрезал своим куполом волков, а потом в Стороне я и отогревалась… Мы с папочкой наведывались потом к ним, поверь, хата была пустая. Все забрали, даже болты с винтами в душевой кабинке открутили, жмоты…

Она молчит. Долго. Опять опускается на пол, прижимается ко мне. Кажется, что время стоит на месте. Не движется.

Еще и тихо в квартире. Чайник не кипит, стиральная машина не запущена.

Здесь только мы, пристроившиеся на маленьком овальном коврике в коридоре. Сидим, обнявшись, и плачем. Наверное, о чем-то жалеем. Наверное, во всем опять виновата недосказанность. А может, и ее подруга лицемерие.

— Во сне лицезреть прошлое дорогих мне людей, а наяву бредить о грядущем «завтра». Шикарная способность, да?

Ей нечего сказать.

— Что ты думаешь об этом будущем, Ута?

«Кажется, у нас нет будущего». Скажи ты так — и все кардинально поменяется. Ты озвучишь реальность за меня — и нам обоим станет легче. Возможно, мы начнем над этим работать. Возможно, оставим все как есть.

Но ты не можешь просто молчать. Зная, что ты видела девушку по имени Блейк в моей голове — тебе просто запрещено не заикаться об этом!

— Ривер, ты это чувствуешь? — и опять вскакивает. Поправляет клубничные пряди. — Обруч! Попробуй, ну же, скорее!

А ведь действительно.

Придется отвлечься.

Как-то и дышать легче стало. Внутренняя энергия жизни вернулась — я ее чувствую всем телом. Не вижу смысла медлить — вызываю обруч. Я даже успел забыть о том, как он величественно выглядит в реальности. Солнечные лучи жизни объединяются в куполе надежд, возможностей и чуда. Оранжевый блеск нового начала и стертых ошибок.

Ута вытирает сначала свои слезы, потом подходит и рукавом толстовки промокает мои.

— Он работает! — нежно обнимает меня. Неужели из-за моего поступка мы действительно сблизились? — Как же там Адам и Николь? Пошли и узнаем! Уверена, и они сразу помчатся к нам, как почувствуют возвращение обруча.

Что ж, давай же шагнем, как в старые добрые.

Сторона, а вот и ты! Такая же черная, такая же пустая и безжизненная.

И Адам уже здесь, весь такой помятый и побитый, с засохшими сгустками крови на лице, порванной когда-то белой рубашкой, штанами. Странно, он не бежит как обычно к шкале, не всматривается в графики, цифры, шкалу, показатели, а просто сидит на полу, подогнув колени под себя.

— Погоди-ка, — кошка напрягает уши. Останавливается, рукой ограждает меня, призывает не идти вперед. — Что я вижу…

В ее голосе не читается радость. Улыбка на лице от долгожданной встречи сменяется презрением, недоверием и страхом?

— Ах ты сволочь! — Ута вскрикивает, прикрывает лицо рукой. Хватается за меня, опирается, чуть ли тянет за собой вниз, сама как будто падает на пол. — Что же ты наделал?

Адам смотрит на нее, потом на меня. Безжизненным взглядом замученной собаки. Не приветствует, даже рукой не машет, а просто молчит.

— Я же все вижу, тварь, — Ута мечется в какой-то своей агонии, хватается то за меня, то за голову, то за все сразу. — Вижу, что ты сделал! Как же ты живешь после этого?

Это яд. Теперь уже точно смертельный. И на этот раз, к удивлению, виной всему не клубника. Тогда что?

Всеми инстинктами чую неладное, то, как тело Уты начинает дрожать и как плач превращается в писк и истерический вопль.

— Что происходит, Ута? Что случилось? — безумно хочу взять ее лицо в свои руки. Смотрю ей в глаза — и ничего, мне бы ее способность. Я бы тогда уже давно все понял.

Срывается. Рывком отбегает от меня и выпячивает грудь, как тогда, на костре, позой львицы готовясь к нападению.

— Ута?

Молчит. Не реагирует. Дрожит.

— Давай, — одним движением вытирает слезы, шмыгает носом. — Скажи ему, тварь! Если силенок-то хватит признаться!

— Я убил Николь.

Как просто это прозвучало.

Так, как будто он попросил по дороге захватить домой свежий хлеб или напомнил выкинуть мусор. Смерть — это что-то рутинное и обыденное, да? Или он сам просто неживой?

Интересно, а кто-то из нас знал, что после этой фразы жизнь превратится в симулятор ада?

Я-то уж точно знал.

Хотя нет, вру. Жизнь всегда такой была.

❍ Глава 22. Лосось Кларка

Рыбы безмозглые живут во тьме под водой.

Рыбы — это еда.

Рыба — это символ греха и порока.

Рыба — это символ отсутствия разума.

(с) Билет В Ад. Путеводитель Растерянных.

_________________

Через три года после Попытки 207

Блейк _________________

-1-

Сегодня мы не спим всю ночь.

Не потому, что готовимся к сессии, занимаемся любовью или устраиваем незапланированный шведский стол, полный припасов на месяц. Все проще: приходит темное пятно, дешевое подобие зомби, калечит нашу психику и уходит. Точнее мозг подменяет картинки и заставляет поверить в то, что чудище — это Ривер. Моя искусственная самооборона превращается в нападение, а Ривер остается без глаза.

Мило? Я тоже так считаю. Особенно приятен факт, что я — очевидная причина этому. Сейчас мне кажется, что чувство вины будет заставлять меня бегать, хлопотать и сдувать с него пылинки на протяжении всей оставшейся сознательной жизни. А если это чувство притупится со временем — хватит лишь взглянуть ему в глаза, точнее, в глаз, чтобы в замедляющийся паровоз подкинуть угольков мотивации.

Ривер приостанавливает свой долгий монолог. Пальцем карябает выступающую деревянную щепку стола, а сам смотрит куда-то в пол.

Бедный.

Протягиваю ему бутылку с водой, пока тот совсем неаккуратно заливает ее себе в горло — добрая половина стекает по подбородку и впитывается в воротник его свитера.

— Знаешь, ты не обязан мне все это рассказывать, — легонько дотрагиваюсь до его плеча, пока глазами ищу салфетки или полотенце.

«А я не обязана это слушать», — добавила бы я еще каких-то пять часов назад. Но не теперь.

— Еще как обязан, — зевает. Хочет по привычке потереть глаза — одергивает себя. Вместо этого поправляет самодельную тряпочную повязку, которую мы усердно ополоснули в воде. Антисептиком или еще чем совать в рану пока побоялись. Кто знает, может зрение восстановить потом все-таки как-то и получится.

Тяжело об этом думать. Поэтому суета — то, под чем я прячусь. Хватаю марлю, вытираю ею стол — влага моментально впитывается.

Жаль, что Ривера не провести таким дешевым трюком.

— Хей, — дотрагивается до кончика рукава моего свитера, легонько тянет вниз, чтобы я остановилась. — Спасибо тебе, — заставляет посмотреть на него. — Одному торчать тут было бы действительно тяжелее.

Выдавливаю из себя широкую неестественную улыбку.

Благодарен мне? Да ну, бросьте.

Он явно не это хочет сказать. Я поверю в «уйди далеко, исчезни где-нибудь в зыбучих песках», но не в это.

— Мы оба устали, Ривер, — зачем-то выжимаю тряпку в пустое ржавое ведро и вешаю ее на стул. — Это была тяжелая ночь. Давай хотя бы попробуем поспать, ладно? Оставим все на завтра.

Он и не спорит. Его безжизненный вид напоминает мне вымотанную рожу отца после ночной смены. Позволяет уложить его на диван. Плевать, что договаривались мы о том, что спать там буду я. Пристраиваюсь рядом с ним на полу, подогнув ноги под себя.

Бросаю взгляд на маленькую щель заколоченного окна — светает. Как, уже?

Виднеются розовые очертания рассвета. Солнышко прорезается после такой холодной и долгой ночи.

— Ривер?

— М? — сонно отвечает. Кажется, уже засыпает.

А я ногтем дотрагиваюсь до его выпирающей коленки, чтобы обратил на меня внимание.

— Ты только мне скажи, — поворачиваю голову — тот даже не моргнет. Может, уже дремлет? Стыдно. Видимо, эмпатия — явно не про меня. — Твоя жена была беременна, так?

— Угу, — зевает.

— Ты не помогал ей? В смысле, оставил одну в период беременности?

Вздрагиваю от того, как он резко открывает глаз.

— Ни в коем случае, — успеваю пожалеть о том, что спросила. Он укладывается обратно и укрывается облезлым пледом, что был на диване. — Спокойной ночи.

— Ага, спи.

Уже через минуту он сладко посапывает словно младенец, а я прячусь под его объемным колючим свитером.

Слишком взбудоражена.

Это как сдать курсовую работу за минуту до дедлайна — руки трясутся, ты вычитываешь название файла по нескольку раз, боишься, что в последнее мгновение могла что-то перепутать. Скачанный десяток копий собственного документа болтаются на рабочем столе, и тебе жалко их удалять.

Но я бы удалила. Не хотелось погружаться с головой в их многолетнюю драму. Очень жаль, что пришлось. А ведь эта Одетта может прочесть и мои воспоминания! Наверное, сразу же в шоках побежит осуществлять принцип сарафанного радио в действии, распространяя сплетни всему, что движется.

Каша какая-то несуразная.

Я пытаюсь собрать те огрызки информации с рассказа и сопоставить их с реальностью.

Адам убил собственную девушку — Ривер так сказал. Ту, что постоянно выгораживала его проделки и пыталась оправдать. Она была глупой слепой дурой? Не похоже на то. Влюбленной глупой слепой дурой? Звучит, как правда.

За все время аутсайдеров насчитывалось семеро вместе со мной — так сказал Адам.

Пробую перечислить всех по пальцам: я, Ривер, Адам, его мертвая девушка, Сара, Тимур и бывшая Ривера — Одетта. Семь.

Где она сейчас? История пока об этом умалчивает. Не хотелось заставлять Ривера и дальше разглагольствовать, пусть поспит.

Почему все ненавидят Адама? Легко понять. Он — убийца. Причем дважды уж точно — в это верят все аутсайдеры. Это клеймо, которое не стереть одним «извините, я больше так не буду». Каждый его сторонится и не хочет с ним связываться. Другое дело — его способность. Как же иронично выходит, да? Что такая востребованная, нужная и экономная штука для аутсайдеров, как телепорт, оказывается в руках такого неприятного типа.

Вот они и тухнут в тряпочку. Не лезут на рожон, особо не высовываются и не вступают с ним в конфликт — как-то не охота тратить лишние денежки на перелет из одной страны в другую, когда поблизости есть кто-то, готовый выручить, не так ли?

Жалкие лицемеры. Это же смешно! Адам просто оказался ни в то время, ни в том месте, вот Одетта всю его подноготную и вывалила в свет. Неприятная особа.

Нет, и мне нужно как-то поспать. Хотя бы несколько часов. Вспоминаю куда положила маленький черный пакетик с лекарствами, когда обрабатывала свои раны и Ривера. Тихонько поднимаюсь, копошусь в нашей единственной аптечке, любезно захваченной Ривером, и нахожу там оранжевый тюбик с очень знакомым названием для моего мозга. Кажется, это снотворное?

Проглатываю две таблетки и закидываю тюбик в передний карман брюк. С этой одежкой-то теперь в люди и не выйдешь — придется выкинуть.

Не могу отделаться от мысли, что все мы, аутсайдеры, взаимосвязаны. Что я — маленькая шестеренка, часть их огромного вечного двигателя. Тут же откидываю эту мысль — не драматизируй. В этом мире просто слишком много пустых совпадений. Романтизировать и пытаться объяснить каждое — значит сойти с ума.

А какая пассивная способность у меня?

Хочу летать. Подняться высоко в космос, понять, что все это — мелко. Что мне нет до этого всего никакого дела.

Жизнь — больше, чем это. И обруч, и Сторона, да целая вселенная! Мы — крохотные ее дети, лишь слепо следуем задуманному плану Божьему, его милости и судьбе, а остальное…

-2-

Солнце жжет, светит прямо на лицо. Как давно оно уже высоко?

Морщусь, избавляюсь от душащего мокрого свитера и понимаю, что совсем не выспалась.

Ривера на диване нет — пусто. Зато не могу не заметить, как он убрал все за собой. Квадратиком аккуратно сложил и простынь, и свитера. Даже тот, которым я укрывалась ночью.

Мило.

А у Ривена всегда по комнате и носки одинарные раскиданы, и постель по утрам он обычно не заправляет, потому что часто опаздывает и...

И не лень же мне их сравнивать?

Какая-то мозговая извилина напоминает, что где-то справа от заправки должен течь родник.

Отлично.

Вялым овощем поднимаюсь с пола, хватаю первую попавшуюся на глаза футболку Ривера и слепо топаю на улицу. Нужно зарубить себе на носу, что спать на полу — значит остаться без спины. Все тело ломит. Кажется, если я опять вздумаю прилечь, то во второй раз точно не разогнусь.

Пожалела парня ночью, называется! Уложила того на диван, а сама корчилась на твердых досках. Ты б еще на кафельном полу легла, где ты ему глаз выбила! Мать Тереза, блин. А что? И символично, и мучилась бы уже до конца!

Песок проникает сквозь шерстяные носки, которые я так и не додумываюсь снять перед выходом.

Хватает минуты, чтобы в поле зрения попал оазис, и еще двух, чтобы добраться до него.

Это зелень. Так много зелени, что я всячески отказываюсь приравнивать это место к пустыне. Здесь и стрекочущие сверчки, и пляжный берег с ограниченным ручейком, и вьющиеся плющи, сорняки, одуванчики. Даже рыба какая-то плавает в воде, с ума сойти! Нет, как будто это квадраты из Майнкрафта, что наобум вырезаны из тропической локации и так неуместно впихнуты в эту адски палящую знойным солнцем пустыню. Я бы поспорила даже с кем-то, честно!

Лежит полотенце на каменном пригорке, которое что-то прячет за собой, явно бережно оставленное ранее Ривером. Скорее всего, вчера. Поднимаю его и вижу: это две щетки. Одна — розового цвета, что еще блестит на солнце внутри прозрачного пластика, а другая — голубого, но уже открытая.

Здесь же упаковка новых бритв, тюбик зубной пасты и мыло, а я в этих предметах читаю проявление заботы и ответственности. Не только о себе, но и обо мне в том числе.

Я плачу. Раздеваюсь, полностью нагая окунаюсь в чистейший источник, сжимаю щетку в зубах и плачу. Изо рта капает мятная пена, часть даже попадает на красные смоченные кончики волос.

Да обо мне так родной отец не заботился за всю жизнь так, как Ривер!

Он ведь меня и не знал на тот момент. Подумаешь, видения о дешевой бутылке скотча! Это ведь не каждый помчится в магазин и любезно закупит товары на время долгой пустыни не только для себя, но и для спутницы, которая ни о чем даже и не подозревает.

Получается, что-то заставило его это сделать. Неужели страх, навязанный Стороной?

Он размышлял об этом путешествии, что-то ожидал от него. Какой-то исход, объяснение или, как минимум, искал способ выжить? В любом случае, он все спланировал, старался все учесть и прикидывал возможные последствия.

Ведь все то, что проделывал он вчера, ни в коем ради не походило на поведение обычного человека.

То, как он спокойно принял собственную участь остаться без глаза. Не злился, не корчился от боли.

То, как он трепетно и детально начал рассказывать о собственном прошлом и как повторял предложения, когда видел, что я отвлекаюсь или не внимаю его словам.

То, как он вел меня. Как будто знал, чувствовал, что будет дальше. А я даже и не думала обо всем этом. Что-то накручивала про себя, кокетничала, кривлялась.

Вела себя как дура.

Так нельзя.

Покончив с водными процедурами и вытерев крокодильи слезы, надеваю чистые вещи.

Нужно с ним поговорить. Обсудить все, попытаться понять. Теперь-то ведь это не шутки. Ведь то, что происходит сейчас — наша реальность, какой бы бредовой и нелогичной она не была.

Поэтому и я должна ее принять.

Я буду ему помогать. Выслушаю его историю и...

— И ты готова ему рассказать о себе?

Вздрагиваю. Когда оборачиваюсь, мурашки сговариваются и галопом пробегаются по спине.

— Значит, и ты здесь. Ну, еще бы! — нервно усмехаюсь. — В каждой бочке затычка. Каштановые волосы, собранные в пучок, невинные выпадающие прядки, неухоженные руки и покоцанные ногти — да! — моргаю, взмахиваю руками — она никуда не уходит. Я уверена, что это галлюцинация. — Короткие шорты, длинные гольфы и цветастая туника — да! Так тебя описал Ривер. Такая же ты и стоишь сейчас передо мной! Да это же Ни-коль. Николь собственной персоной!

— Что, не рада меня видеть?

Улыбается. Ее яркая чистая одежда дико отдает контрастом по сравнению со мной. Песок как будто обходит ее стороной, вовсе не прилипает.

— Нет смысла отвечать. Это глюк в моей голове. Ты мертва. А у меня просто голову печет.

Ловко отмахиваюсь, а песок помогает ускользнуть от ее тянущихся ко мне рук.

— Даже если тебе не хватит духу признаться в своих грехах, знай, что другого выбора нет.

— Ага, спасибо за совет. Как-нибудь справимся, — начинаю двигаться к заправке.

— Сторона не будет ждать, она постепенно начнёт отбирать все: начнет с незначительных запасов, доберется до самых сокровенных. А потом приступит к крушению вашей человечности…

— Да-да, класс! Я не собираюсь ему ничего о себе размусоливать. Это чересчур, даже для меня. Я живу теперь новой радужной жизнью — об этом и расскажу! У меня прекрасные подруги, любящий парень и шикарный потенциал для успешной карьеры! Да я ведь…

— Эта лапша не для Стороны, — Николь презрительно качает головой. — Ладно, скоро ты сама все поймёшь.

Она смеется долгим игривым заразительным смехом и толкает меня. Я падаю на песок и калачиком качусь со склона.

Когда поднимаюсь и оглядываюсь — ее уже нет.

Становится не по себе.

Узнаю своих старых знакомых: панику и паранойю. Ну, вы чего так быстро-то? Вчера же ночью только виделись, я по вам и соскучиться-то даже не успела! Давайте выйдите-ка дружненько из моего мозга и вытрите ножки об коврик. А то и сердце колотится, как бешеное, и ноги уже начинают заплетаться, что я опять поскальзываюсь и плююсь от попавшего в рот песка.

Нужно было послать Адама на все четыре стороны и пешком добираться до дома. Тогда, еще на пороге в квартиру Ривера. Все же лучше, чем это.

Опять вся вспотела. Одежда липнет к телу. Хочется выть от беспомощности и от того, что я полностью завишу от правил этого места.

Я не подчиняюсь сама себе. Здесь я — ничто.

-3-

— Поздновато вернулась. Почти стемнело ведь, — укоряет меня Ривер, когда я ступаю на порог нашего нового дома.

— Так я и проснулась черт знает когда, поэтому это нормально.

Опять холодает. Кутаюсь в плед, который еще вчера ни во что не ставила и брезговала от одного его потрепанного вида.

— Пахнет вкусно. Ты чего там наварганил?

Смотрю — а тут и стол уже накрыт, и рыбы какой-то вдоволь нажарено.

— Ого! Ты что, — говорю, — мастер на все ручки? Я не особо разбираюсь в рыбе, на это же Лосось Кларка, да?

Странно, но он не поддерживает мой энтузиазм и не оценивает похвалу. Невеселый какой-то. Серьезный.

— Ну ты чего, Ривер? За меня перепугался, что ли? Да я же впредь предупреждать буду! — он отодвигает стул. — Не хмурься, а то весь в морщинах скоро будешь!

— Садись за стол. И без того уже все остыло, — вздыхает и разводит руками. Неужели так сильно расстроился?

За ужином мы почему-то молчим. Ведем себя снова как два незнакомца-соседей по квартире.

Вчерашние события словно стирают из памяти каждого. Потому что тогда ночь пробила нас на откровения? Ведь за этим столом он изливал мне душу, а теперь? Снова закрылся. Кажется, что ему неприятно мое общество.

А блюдо-то вышло и в правду неплохое! Значит, он и порыбачить успел каким-то чудом? Или с собой что-то все-таки привез? И не перестанет же он меня удивлять.

Надо как-то завязать разговор. А то жуем, насупившись, клюем носом в тарелки, как дикари какие-то. У нас ведь столько дел, а мы их даже и не начали. Нас же двое! Так же легче! Партнерство увеличивает эффективность работы, так ведь?

— Кажется, за нами кто-то следит, — начинаю я, вспоминая дневное происшествие с Николь.

— Сторона всегда следит. Должна уже привыкнуть.

— Нет, я не об этом, — обрывает линию. Нет бы понять, что я пытаюсь до него донести! — Как будто кто-то наблюдает за каждым нашим движением и, — нет, мне не нравится его безынтересное лицо. — Ладно, возможно, что ты прав.

— Говори прямо, без намеков, — поднимается. Обходит стол, забирает мою пластмассовую тарелку.

— Я хочу сказать, — бесцеремонно смахивает всю оставшуюся рыбу в пакет для мусора. — Откуда тебе известно, что если мы выскажемся о своем прошлом, то Сторона сразу выпустит нас? Почему ты так в этом уверен?

— А, так вот в чем дело, — вытирает крошки со стола, убирает воду, приборы. Остаются лишь тонко нарезанные дольки лимона. — Не доверяешь мне…

— Нет, , Ривер, ты ничего не подумай! — садится на корточки и руками принимается собирать крошки с пола. — Я ведь пытаюсь мыслить здраво. Хочу найти причину, что это — именно то, что поможет…

Внезапно опрокидывает пустой стол. Тарелку с лимонами держит в руках.

— Тебе всего мало, да? — пристально пялится на меня.

— Что?

— Ты отобрала у меня все. А теперь еще и причины какие-то ищешь, чтобы не слушаться меня? Хах, — усмехается, наклоняется все ближе, пока я чуть ли не давлюсь собственной слюной. — Какая наглость. Разве у тебя есть на это право?

Прокашливаюсь.

— О чем ты говоришь?

— Я живу отвратительной жизнью из-за тебя. Все проблемы из-за тебя. Ты — всепоглощающий яд. Отрава. Разъедающая кислота, — не выдерживаю его натиск, поднимаюсь и, сама того не осознавая, начинаю отходить назад. — Как только ты появилась в моей голове, все пошло к чертям.

— Но ведь…

— Хочешь знать, как все было?! — он вдруг повышает голос — я вздрагиваю, но не шевелюсь. Ни в коем случае нельзя отводить взгляд, чтобы проиграть. — Ничего-ничего, — дотрагивается до моего плеча. — Я расскажу тебе. Подойди сюда.

Первый звоночек здравого смысла подсказывает мне, что пора как-то начать реагировать на эту внезапную буйность.

— Ты стояла здесь, — продолжает он, не давая мне времени для перевода дыхания. Руками подталкивает меня к стенке. — Сжимала в руках бумажку. А на ней было написано: «Покайтесь в своих грехах. Расскажите о своем прошлом, и Сторона освободит вас». Красными чернилами, почти как цвет твоих волос, — грубо проводит по прядям. — Я взял с собой маркеры, только теперь их рядом почему-то нет. Выпали по дороге? Ты их куда-то дела? Или же их забрала Сторона? Плева-а-ать!

Он противно смеется. Такого бы точно не взяли озвучивать злодеев в детских мультфильмах.

Второй звоночек здравого смысла подсказывает мне, что пора действовать.

— Мы напишем эти слова кровью!

— Отпусти меня, тварь, — вырываюсь, дергаюсь, пытаюсь пнуть его или как-то укусить. — Ты — не Ривер!

— А что ты обо мне знаешь, а? — громче усмехается. — Сама придумала себе образ, его и лелеешь, а реальность-то в лицо всегда плюнуть готова!

— Я не верю в этот бред. Пусти! — крепко держит своими ручищами. Прижимает к стенке, а самой и двинуться-то теперь трудно.

— Когда же до тебя дойдет, — начинает бесить его спокойствие и высокомерное отношение. — Что если не следовать указаниям высшего разума, то станет только хуже?

— Успокойся, Ривер! — удается влепить ему смачную пощечину и отойти на несколько шагов. — Да что же это, приди в себя! Ты наверно просто не представляешь, как это выглядит со стороны!

— Во-о-от! Видишь? — оживляется безумец, вознося руки ввысь. — Сторона, сторона, сторона — она повсюду! Она везде! Касается всего и ничего одновременно! Она — наш главный смысл жизни. Думаешь, самая разумная здесь — ты? Ага, конечно. Ты — очередное испытание для меня. Будешь противиться — мне же лучше! Чем труднее придется, тем больше награда окупится для мученика в конце! В самом конце, после всех открытых четырех печатей! Трое уже облажались, остался только один раз!

Очередное его резкое движение — я дергаюсь. Так неаккуратно, что ударяюсь головой о стену. По собственной вине.

Поэтому остальное как в тумане. Он не ранит меня, не делает ничего плохого. Мечется по комнатам, что-то бормочет, но мне не хочется уже ничего слышать.

Все увечья наносит себе. Не кричит, не воет, наоборот — блаженно радуется и считает, что поступает правильно. Находит палочку на улице, макает в собственную размозженную плоть левой руки и правой вырисовывает кровавые буквы на листе. Сначала получается коряво, непонятно — он не теряет терпения. Бумаги-то, как оказывается, у него полно.

Где-то с пятой попытки он остается доволен. Протягивает плод собственных трудов мне, говорит, что нужно только встать к стенке с бумажкой и посмотреть ему в глаза — помогает мне встать, поддерживает руками, а после укладывает меня обратно на диван.

Когда все, наконец, заканчивается, он одевается и выходит наружу.

— Ну и катись отсюда, озабоченный придурок! — обессиленно выплевываю. Ползу до стола, борюсь с пульсирующей головной болью и подпираю им дверь. — Сумасшедший!

Чудом ложусь обратно.

Всему нет смысла. Задумка собраться и начать действовать разваливается быстрее, чем мои самые худшие ожидания. Мы ничего сегодня не сделали. Не посчитали провизию, не разделили обязанности и не обсудили, как будем жить дальше. Жизнь опять перевернулась.

Да и пошло все тогда к черту.

Когда ложусь на диван, с которого еще не выветрился его запах, то понимаю, что в комнате пахнет плесенью. Поворачиваюсь к полкам шкафа — половина яблок сморщилась, а нарезанные дольки лимона высохли так, что теперь их практически не отодрать с пластмассовой тарелки.

Все плохо. Все очень плохо.

Достаю тюбик с таблетками из кармана джинс и глотаю две.

Прикидываю в голове количество припасов, вспоминаю, сколько человек может прожить без еды. Хочу взять учебник по истории, прочитать, как во время голода и войны выживали люди. Как держались в пустыне. Еще утром я готовилась полностью положиться на Ривера и его знания, но единственное, что могу положить на него теперь — протухшие продукты и кучку отборного дерьма.

Когда он появляется в дверях, без труда обойдя все мои «препятствия», я уже почти сплю.

— Оазис исчез, — доносится до меня, прежде чем таблетки начинают действовать. Я проваливаюсь в небытие. Мне нет ни до чего дела.

Сам разбирайся, придурок.

Все равно здесь и умрем.

❍ Глава 23. Ананасы в сахаре, персики и дыня

Рядом лежит жалкая крыска с маленькими торчащими в разные стороны волосками и подергивающимися лапками. Нет, это точно не человек. Это лицемер, психотроп и закомплексованный флегматик. Ходящие подтянутые ягодицы без собственного мнения.

Он же маленький ребенок в теле взрослого мужчины! И его-то я недавно выслушивала часами, пыталась пожалеть, оправдать и даже как-то лезть к нему в душу? Смешно.

Да только глянь на него! Лежит, свернувшись, как побитая невинная овечка, накрывшись пледом с головой: только парочка черных прядок и выбивается наружу. Спит себе спокойно, как будто ничего и не было. А я так не могу! Меня вчерашнее немножечко чересчур так задело!

Невыносимо.

Так бы и закидала его всеми этими свитерами, пакетами и пластиковой посудой, но здравый смысл уговаривает меня еще чуть-чуть потерпеть.

По ощущениям, сейчас раннее утро. Еще, конечно, не снимешь шерстяную одежду, но от второй пары носков избавиться вполне можно. Хотя бы жуткий ночной колотун остается позади – уже хорошо.

Раз я проснулась раньше этой паршивой «гадалки», то грех этим случаем не воспользоваться.

Итак, что я могу сделать?

Самой разобраться с припасами, прикинуть, на сколько их хватит и до конца рассортировать все по местам?

Или же взяться за Ривера? Скажем, обмотать этого гада чем-то покрепче, а потом уж и решать остальные проблемы.

Второй вариант звучит чересчур заманчиво, чтобы хотя бы не попытаться поискать подобие веревок. Поэтому, воодушевившись, энергично поднимаюсь с дивана-развалюхи — а с утра это самое трудное.

Я все еще помню то чувство унижения. Как он давил на меня, прижимал к стенке и что-то втирал про правила Стороны. Ненормальный. По таким психушка плачет. Вот женушка и предугадала все его «тараканы» в голове, да? Собрала, небось, манатки и по этой же причине скрылась с концами. Ведь так все и было, верно?

Этот одноклеточный столько ненужного барахла прихватил, что я и не удивлюсь, если найду то, что мне нужно. И не поленился ведь заграбастать всю эту дичь! Притащил сюда целый универмаг, и я даже преувеличивать не пытаюсь!

Придурок. Взбалмошный фанатик. Пустослов.

Бесшумно обшариваю пакеты, что разбросаны по полу, обсматриваю каждый предмет на полках шкафов — все не то.

Обо мне он думал, как же! Ходил весь такой из себя по магазину хозяйственных товаров, с романтическим видом выбирал зубные щетки и приговаривал: «Я буду заботиться о Блейк! Обалдеть, это же мой долг, как настоящего мужика, да? Беречь девушку, защищать ее! И плевать, что я разведенный холостяк, который строит из себя загадочного Иисуса с таким же загадочным прошлым».

Навесил красивые разноцветные макароны мне на уши в форме гениталий, а я и повелась вся, дурочка, обомлела.

Он же трус, что запуган мамочкиными страшилками про Бабадука, который придет и накажет его в случае неповиновения! Тащит все эти комплексы во взрослую жизнь, а другие пускай с этим и мучаются, да? Даже думать об этом противно.

Ха, а Сторона! Следовать ее правилам – значит потерять себя. Слепо верить, что все, что она предлагает – добро? Делать вид, что она – нечто, олицетворяющее высшую силу и чуть ли не божье послание? Какое-то бездумное идолопоклонство, как по мне.

Или начал верить в это из-за страха? Банального животного страха, что и сподвиг его на вчерашний поступок. Печально, если так оно и есть.

А может…

Сознание будто разрывается от собственной гениальности. Идея так резко озаряет меня, что уже почти ускользает, но я крепко цепляюсь в нее своими хилыми ручками.

Да, вчера больше половины запасов успешно сгнило, но зато консервов у нас хоть отбавляй, верно? Я же сама помню, как разбирала те пакеты еще в первый день прибытия. Там чего только не было: и ананасы в сахаре, и персики, и дыня! Зелёный горошек, оливки и даже похлебка какая-то со сроком хранения в несколько лет!

Тогда мы наткнулись с этим прохиндеем на вход в полу и решили, что перетащим туда все продукты на следующий день, ссылаясь на то, что там прохладнее и что это место лучше всего подойдет для прятанья от душащих лап Стороны.

Хоть мы так этого и не сделали – потратили время впустую, но ничего.

Вход прямо на полу. Руками поднимаю тяжелую крышку, которая закрепляется на тонкой палочке и держится, без преувеличения, на Божьем слове.

О да, прямо туда!

Я столкну тебя в погреб. Буду морить голодом, если потребуется. Пока ты не придешь в себя. Пока не станешь человеком.

Сиди там со своей Стороной и придумками, пока я буду действовать и пытаться выжить.

Разрезаю простынь. Складываю ее в несколько раз. Тяну со всей силы — проверяю, не рвётся ли она от резких движений.

Отлично. Этим обвяжу его руки.

А тело пусть сдерживает тот провод, что тихонечко лежит на кафеле в углу и якобы никому не мешает. Как аккуратно-то он сложен круглыми оборотами, даже разматывать как-то совестно! Но это — дань старой бензозаправки. Разве можно не уважить такой тонкий намек, посланный неведомыми силами? Никак нет.

Закидываю шнур себе на спину.

Еще загвоздка — он ведь проснётся. Начнёт задавать всякие вопросы, так? Будет сопротивляться.

Шарюсь в карманах — таблетки на месте. Да, те самые, что послужили для меня отличным лекарством от бессонницы. Возьму бутылку с водой, брошу туда, скажем, четыре штучки драже, размешаю все какой-нибудь палочкой, а тот и отрубится моментально, да?

Так и делаю. Хочу посмотреть на его непонимающий взгляд, полный вопросов, на его реакцию, движения, слова. Что бы ни случилось — меня уже будет не остановить.

И вот я сажусь на Ривера.Держу провод наготове. Вся трясусь от предвкушения и одновременно боюсь, что ничего не получится. Провожу пальцами по его немного огрубевшим рукам и с трудом вытягиваю их вперед.

Тот шевелится — я вздрагиваю. Он уже хочет подняться, дергается, умело почти что вырывается, как я открываю крышку от бутылки и сую ему прямо в рот.

— Пей.

Конечно, половина проливается. Тот барахтается, головой шевелит, пока я одной рукой держу его шею, а второй вливаю внутрь жидкость.

Что-то пытается сказать — не может. Смыкает губы, давится кашлем. Наверное, часть попадает и в нос.

Мы ворочаемся на полу. Боремся друг с другом, свитерами и наволочками — все смешивается.

Но он быстр. Реагирует, как пума. Отталкивается и почти сразу же встает на ноги.

Я зачем-то мну простынь, машинально пытаюсь что-то предпринять. В панике ворочаю головой — ничего под руку не попадается из тяжелого, чтобы хоть как-то себя защитить. Неуклюже поднимаюсь вслед за ним — простынь оказывается подо мной, и я поскальзываюсь.

Проваливаюсь в то самое злополучное квадратное отверстие, что ведёт в темный подвал. Готовлю ловушку для зверушки и сама же туда попадаю — разве не умница?

Скрипят старые доски — я деру об них спину.

Пытаюсь нащупать рукой деревянную лестницу, чей конец скрывается в темноте — бесполезно. Больно ударяюсь боком при падении. Жаль, что я не кошка, что приземляется на лапы.

Что-то трескается, и свет внезапно исчезает.

Задвижка хлопает. Не соображаю сразу вытянуть ее до конца или подпереть чем-нибудь — слишком медленная. Я все ещё лежу, распластавшись на полу, и обессилено ною.

Теперь я в абсолютной кромешной тьме. Ни одного лучика света вокруг, ни единой возможности выбраться.

Давай, Сторона! Чего же ты ждешь? Насылай на меня ещё одного зомби, иллюзию Николь и целую армию моих врагов! Я готова ко всему, черт возьми! Хуже точно уже не будет!

Главное не думать о пауках и всякой дряни, что в любой момент может прыгнуть мне на лицо. Если и так, то пусть это будет какой-нибудь смертельно жалящий скорпион особенного вида, что обеспечит мне дорожку в мир иной, ладно?

— Ты даже таблетки до конца в бутылке не размешала, — приглушенно доносится сверху. — Вон, на дне все еще болтаются. На что ты рассчитывала? Не понимаю.

Он еще и смеется надо мной?

Поднимаю руку вверх, пытаюсь нащупать что-то — не достаю. И разглядеть ни черта не могу — глаза еще не привыкли к темноте.

Слышу его удаляющиеся шаги.

Ну и пень с тобой! Делай, что хочешь! Выживу, питаясь собственной гордостью, не волнуйся уж там!

Кажется, что-то сзади меня посвистывает. Что-то подкрадывается, вот-вот сожмет в своих волосатых лапах мои худенькие плечики и прорычит своим оглушительным ревом прямо мне в ухо.

Нужно успокоиться. Не шевелюсь, чтобы ненароком не дотронуться до чего-то омерзительного и противного. Размеренно дышу.

А если бы мы застряли тут с Ривеном?

Не получается представить его лицо, волосы, даже руки. И я не знаю, как бы он себя повел.

Ладно, черт с ним, а Ривер чего метелился? Взял бы, да и сказал простое: «Нам нужен план, Блейк! Нужно все рассчитать, обговорить нюансы, распределить обязанности, собраться».

А я бы развела руками: «Но у нас нет на это сил! Мы же слабые нытики, которые вымотаны после вчерашнего. Ты — нытик, который знает кусочки будущего. Я — нытик, который знает свод бесполезных актов и статей по международному праву. Чувствуешь, чем пахнет?»

«Командной работой?»

Я бы усмехнулась.

«Безнадегой! Тотальной безнадегой. Мы же играемся в выживание. Все, что у нас есть — адски палящее солнце!»

«А почему солнце – это плохо? Солнце – оно же как обруч. Не хочешь выйти, посмотреть и сравнить? Нет? А я пойду».

Шутливо толкнула бы его в грудь:

«Ты меня еще и одну оставить собрался?»

«Ага, — перед глазами мелькает его очаровательная улыбка. — Как по всем канонам ужастиков».

Он бы начал отдаляться к двери.

«Ты же понимаешь, что это не смешно?!»

«Да не волнуйся ты. Сейчас еще день — это как передышка, чтобы мы смогли пересмотреть собственные припасы и прикинуть разные варианты действий. Вся дичь начнется ночью, а пока мы в безопасности. Мы в безопасности, Блейк».

Как глупо.

Почему все не может быть так просто?

Фантазии помогают мне успокоиться и немного прийти в себя, но я понимаю: я тоже схожу с ума.

Нельзя до такого опускаться. Еще и жалеть сейчас себя начну – и все, конец! Разрыдаюсь, как дурочка, и буду корчиться в истеричном припадке. Согнусь в позе эмбриона, буду дрожать, как маленькая девочка, несмотря на невыносимую жару этого ада, и плакать.

Горько плакать. Из-за накопившегося многолетнего песочного комка проблем. Сначала отсутствие любви со стороны отца, потом мать, которая все твердила, что знания – самая важная вещь в мире. Дрессировала, воспитывала по-своему, хотела, как она говорила, для меня самого лучшего!

А я ведь верила. Прилежно училась, но отец, отец, отец! Он ведь даже не пытался это как-то остановить! Он ведь и не любил меня никогда! Он ведь…

Сердце несносно бьется. От этих мыслей становится только хуже. Ненавижу оставаться одной. А тут еще и с десяток монстров, что уже нарисованы моим не щадящим сознанием на месте пустых коробок и досок.

Я даже прикрываю рот рукой, чтобы невзначай не перебить нечто, находящееся позади меня.

Уловив еще звук, не выдерживаю:

— Ривер! Ты где?

Мне страшно. И чего ради я только все это затеяла?

Он там, где-то наверху, а меня сейчас сожрут неведомые твари. Возможно, что он об этом даже не узнает.

Это конец. Я умру, как забитая трусливая мышка в грязной убогой норке, что никак не может унять себя и перестать трястись от страха.

— Ривер, помоги, скорее!

Мышка, что унижается перед всем, что движется. Ее гордость давно вывалилась из дырявых карманов и навсегда убежала прочь.

— Выпусти же меня отсюда, ну! Ривер!

Свет. Я тяну к нему руки. Свет подхватывает меня, как пушинку, без труда поднимает и, кажется, сейчас унесет далеко-далеко. Как тогда, на холме. Я испытываю те же чувства. Клеймом выжженная двести седьмая попытка самоубийства — и та не увенчалась успехом.

Смотрю на Ривера и не понимаю: куда делись все те эмоции гнева? Кто их стер, забрал безвозмездно? Я же совсем недавно хотела мучить его, бросить в подвал и лишить всякой еды! Что со мной стало?

Все еще щурюсь, глаза абстрагируются в новой обстановке.

— Это был ты? — жалостливо произношу, смотря в его единственный глаз серого цвета. — Тогда, на холме, я все-таки прыгнула! Меня кто-то пытался оттолкнуть, спасти, я же знала! И это был ты! Ты умер тогда вместе со мной, разбился о камни, но потом…

— Было больно умирать, — грустно усмехается. — Повторить такое уж точно не горел желанием, поэтому решил во второй раз убедить тебя словами.

Да уж.

Умирать — всегда больно. Каждый новый раз и не описать. Даже если метод убийства повторяется, то ощущения и эмоции все равно будут отличаться друг от друга.

Он прав, как никогда, словно смотрит мне прямо в душу. Его слова — лучше всякого признания в любви. Все выглядит так натурально, не наиграно, что я почти вновь ступаю на те же грабли и верю, что он — герой. Чистый бескорыстный принц, который просто так заберет меня от всех проблем и невзгод.

— Отпусти, — говорю, вырываясь из-под его спасительных объятий. — Не трогай меня.

— Так сама же звала, умоляла.

Улыбается. Я выгляжу глупо, но не теряюсь:

— Почувствуй уровень моего отчаяния!

— Так ничего же не случилось. Вся борьба происходила только в твоей голове.

Спокоен. Кажется, что он рассудителен, взвешивает каждое слово. Но на деле — то, что случилось вчера. Он — психически неуравновешенный человек.

Копошусь. Как назло на глаза ничего не попадается из его одежды, которую можно было бы накинуть себе на плечи. Еще не настолько отчаянна, чтобы добровольно обгореть на солнце.

— Опять убегаешь?

Не буду даже смотреть на него.

— Я просто пойду к оазису и...

— Никуда ты не пойдешь.

И зачем я только начала перед ним оправдываться? Перед этой неконтролируемой псиной с диагнозом бешенства. Пинаю стул в его сторону, неряшливо развожу руками. Не буду бояться его и зрительного контакта с ним.

— Приказываешь? Мне? — стоит весь из себя, такой уверенный, непоколебимый. Хочу толкнуть его, кинуть еще что-то потяжелее. — Да ты кто вообще? Моя мама?

— Родник исчез. Еще вчера я хотел набрать тридцатилитровые бутыли, смотрю — пусто. Думал, перепутал место, а нет. Сторона лишила нас воды.

— Водички он набрать хотел, герой чертов. Посмотрите на него! А напомнить еще, что ты хотел вчера, а? Не приближайся ко мне, больной.

Спокоен. Может он просто всегда находится под действием сильных успокоительных или еще чего покрепче? А стоит забыть принять дозу, так и мать родная его не успокоит?

— Ты злишься из-за вчерашнего. Мне самому-то неловко. Что-то я перегнул палку знатно. Понимаешь, да я бы в жизни такого не учудил и...

— Неадекватный, — выплевываю. Он только что признался в собственных деяниях и доказал, что то — не очередная галлюцинация или шалость Стороны. — Видеть тебя не могу! Да, убегаю! А то что? Сам можешь делать, что вздумается, а я нет, что ли?

Надеваю его куртку.

— А говорила, что не истеричка, — ему смешно, только поглядите! Открываю дверь. — Подожди, пожалуйста, — хватает меня за запястье. — Мы с тобой квиты на этот счет. Я тоже могу называть тебя больной после сегодняшнего. Так что давай просто сядем за наш уже привычный стол переговоров и потолкуем! Ведь то, что мы творим — не совсем наша инициатива. Это Сторона на нас давит, ты же сама это чувствуешь!

Качаю головой.

— Я не истеричка, — одергиваю руку. — Хорошо, — специально двигаю стул поближе к выходу. — Мы можем пропустить ту часть, где ты деликатно извиняешься за свое отвратительное поведение, а я раздумываю над тем, простить тебя или нет, так?

— С чего ты взяла, что я собираюсь извиняться? Повторюсь, то, что я сказал вчера – было сделано сгоряча, я не хотел этого и…

— А откуда мне знать? Может, ты на самом деле так думаешь, а Сторона тебя просто немного подтолкнула и помогла мне все понять, а? Все ведь сходится! Я мелькала в твоих видениях, жена приревновала, и поэтому вы расстались, да? И ты продолжаешь лицемерно следовать тому, что диктует тебе Сторона, не в состоянии это хотя бы как-то изменить?

— Ты ничего не понимаешь. Спасибо, что осудила меня за просто так.

— А что мне остается? Я только и могу, что додумывать, после твоих вчерашних выкидонов! Тогда почему? Почему ты развелся с женой?

— Меня заставили это сделать.

Чуть не плююсь от смеха.

— А ты что, собачка на побегушках без собственного мнения? Совесть сказать «нет» не позволила?

— Все не так.

— А как, Ривер? Ка-а-ак?

— Он не обязан тебе отвечать, — меж двух зол вторгается Николь, разделяет нас руками. — Что с вами стало? — дотрагивается до щеки Ривера. — Недели не прошло, а вы уже совсем озверели! Не в состоянии решить проблемы мирным путем? Обязательно надо кидаться друг на друга?

— О, защитнички к тебе явились! Ты же сам постоять за себя не в состоянии, да?

— А ты? — Николь усмехается. — Может, о себе лучше расскажешь?

Минутку. Чувствую — это резкий запах прожаренного стейка нечестности — она на его стороне. Третье постороннее лицо. Свидетель.

Сейчас будут вдвоем нападать на меня, ни капельки не жалея. А я и бодаться с ними не стану — смысла в этом нет.

Обнимает его сзади, а тот и не против.

— Мы ждем, — Николь запускает одну руку в его волосы. — Начинай.

Молчу. Если она здесь, значит, Сторона предпочла вмешаться. Ей надоело молча наблюдать за своими подопытными кроликами. Нужно было мыслить иначе. Помнить, что за каждым нашим движениям следят. Исходить только из этого факта и…

— Какая же ты настырная дурочка! — сюсюкает, пытается казаться милой. — В твоих же интересах это сделать. Как ты там сказала? У тебя же подруги, любящий парень! Они ждут тебя там! Неужели ты не хочешь поскорее к ним вернуться? Или не настолько сильно, чтобы выставлять все свое грязное белье напоказ?

Унижение. Гладит Ривера она, а испанский стыд испытываю я. Он ведь ничего и не скажет ей против: молчит, наоборот, довольный весь сидит, поджав ноги.

— Тяжело? Хорошо, Ривер, ты покажешь ей пример?

Трус покорно кивает, пока она продолжает шептать ему что-то на ушко и виснуть на шее.

Это заговорческий обряд посвящения в секту.

— Мальчик на побегушках, — ругаюсь на него. — Тряпка. Никакого достоинства!

— Как появилась твоя первая способность? — лепечет Николь.

— Я поступил в университет по спортивной квоте, а друг нет. Оказывается, он все это время мне завидовал. Мы напились, он хотел столкнуть меня с моста, но я среагировал быстрее. Я все еще считаю, что это была самозащита.

Звучит, как заученный ответ отличника.

— Выжил ли он после этого?

— Да.

— Ложь.

Ривер даже не дергается. Как будто знает, что сам неправ.

— Он выжил, — поправляет себя, — но остался бы инвалидом на всю жизнь. Когда я навещал его в больнице, то помог задушить его подушкой. По его инициативе.

— Чувствуешь ли ты вину за этот поступок?

— Нет.

— Чего ты боишься больше всего?

С минуту молчит. Чего-то тянет, медленно дергает неподдающийся заусенец.

— Смотри ей в глаза, когда будешь это говорить, — подтрунивает Николь, а тот все непоколебимо слушается.

Поднимает на меня голову. Его спокойствие вызывает во мне дрожь.

— Я все еще боюсь предать жену.

— Но вы же развелись! — протестует Николь.

— Дело не в бумажке.

Николь подпрыгивает.

— Видишь, как все просто? Откроешься — вернетесь обратно в свои жизни, — она также неспешно подходит ко мне и обвивает своими худющими ручками. — Как появилась твоя первая способность?

Ривер уже не смотрит на меня, и ладно.

— Не трогай меня, — чертовка только сильнее стискивает шею.

— Как появилась твоя способность?

Больно глотать.

— Мне очень нравился парень своей лучшей подруги и я хотела заполучить его себе.

— Подробнее.

— Я намеренно пыталась его охмурить, понимая при этом, что предаю подругу.

— Получилось?

— Да.

— Ложь, — гладит мои волосы так, как будто вот-вот вырвет их с корнями.

— В итоге-то получилось же!

И действительно — тянет за рыжие пряди. До тех пор, пока я не встречаюсь с ее глазами.

— Так говорит крохотный мирок в твоей голове. А какова была реальность?

— Да все я уже рассказала! — вырываюсь. — Почему Ривер отвечал так же коротко, и ему ты все простила, а меня заставляешь унижаться?!

— Потому что он, в отличие от тебя, говорил искренне. В чем подвох?

— Да клянусь я! Так все и было!

Чувствую невидимые оковы. Что-то охватывает мои лодыжки, руки, низ живота — мне не пошевелиться.

Стоит прозевать — Николь опять трется возле него.

— Ривер, хороший мой, поможешь ей?

— Пусть себе сначала поможет! — огрызаюсь.

Но они меня как будто не видят.

— Хочешь, чтобы я рассказал вместо нее?

— Что это вообще значит? — кричу, но они даже не реагируют.

Делают вид, что не слышат.

— Ты начни, а я тебя, если что, подправлю.

Он вздыхает. Смотрит на меня как-то отрешенно и совершенно бескорыстно. Как отец на собственное новорожденное дитя. По-доброму улыбается, что вся ненависть с презрением во мне вмиг куда-то улетучивается, и негромко произносит:

— Дело в том, что наяву меня посещают видения будущего, а ночью снится прошлое разных людей. Все происходит от первого лица, поэтому всегда трудно понять, чьи это воспоминания. Этот кошмар преследовал меня по кусочкам на протяжении пяти лет. Я просыпался в поту, мчался на кухню за глотком воды, чтобы как-то успокоиться и перевести дыхание. Руки всегда были спрятаны в перчатках, я долгое время не мог даже определить пол этого человека. Но однажды он подошел к озеру, чтобы скинуть туда труп. И я отчетливо смог разглядеть его отражение. Сейчас я понимаю, что этот человек — ты.

❍ Глава 24. Брошенные дольки лимона

Доверие. Оно разрушается быстрее, чем демонтированное взрывом здание при сносе.

Но разве Ривер что-то мне должен? Разве нас связывают какие-то обязательства? Долги?

И вообще, кто я ему? Девочка с улицы. Сорняк в его подсознании. Не подошедшее по размеру кольцо.

А он для меня?..

Брошенные дольки лимона так и лежат на полу. Уже давно засохшие, ставшие одним целым с тарелкой, но так точно описывающие нас.

Мы все еще сидим с Ривером на этих тесных пластмассовых стульях и, скрючившись, как Квазимодо, страшимся даже взглянуть друг другу в глаза.

Зато беспрекословно подчиняемся правилам Стороны. Точнее Николь, которая так и прыгает вокруг нас, закидывая дешевыми приемчиками всезнающего психолога. Все ждет, пока каждый не расколется.

А Ривера и умолять-то долго не приходится! Вон, уже прокашливается, сейчас еще и распевочку на десять минут сделает, чтобы голос не просел во время длинного рассказа о моих темных делишках, да и будет таков. А я начну рассматривать свои ноженьки и дешевый пол, притворяясь, что речь идет вовсе не обо мне. О ком угодно, только не обо мне.

Что скажу в защиту?

Я?

А что я?!

Почти всю школу просидела в обнимку с учебниками. А тут к концу захотелось побыть как все: и мальчика под ручку подержать, и на вечеринки сходить... Можно списать все на подростковые гормоны — пожалуйста, я не запрещаю.

Я ведь пыталась все сделать своими силами, честно! Подойти к нему, похлопать ресничками — не работало! Не сошлись звезды, и все! Пришлось забирать его силой, а как иначе-то? Не дается добровольно, мне что, сдаться и опустить руки?

Наоборот, он ведь подпитал мою ненасытную душу! Доказал лишний раз, что быть моим объектом обожания — великая честь. Знак, что я выбрала достойного. Это игра, испытание, потеха от жизни! Да я ведь...

Что-то изнутри раздирает меня на части. Как будто карябает саму душу.

Я хочу вырваться. Из этого места, из-под капкана маленького серого глаза-бусинки Ривера, да даже из собственной жизни!

Что-то душит, словно сжимает железные оковы прямо у горла. А Николь как будто специально все так и подстраивает, чтобы вывести меня на износ.

— Давай уже! — оголяю зубы. Как помешанная, которую кутают в смирительную рубашку. — Начинай!

Сейчас он все расскажет. Мне, Николь, а потом и вовсе всем аутсайдерам, когда выберется наружу. А они, в свою очередь, сразу же меня и осудят. Прямо как Адама. Будут шептаться за спиной и искоса глазеть, когда я буду рядом.

Только вот к Адаму хотя бы захотят-таки подойти из-за его пассивной способности, а ко мне и вовсе не станут.

Получается, я даже не в состоянии поладить с людьми, подобными мне? Людьми, которые, казалось, посланы самой судьбой?

А на что тогда я вообще гожусь?

— Николь, — Ривер поворачивается к чертовке.

Вот и все. Пора готовиться к худшему.

Каленое железо держит наготове. Сейчас прижмет его к моей чувствительной коже и оклеймит меня всем, чем только можно.

Кто же знал, что подобие Страшного суда свершится внутри старой заброшенной заправки, в которой не то, что бензина, а даже электричества нет.

Я не сомневаюсь в даре Ривера — им уже не раз спасал нас обоих. Если и сомневаться, то только в своей памяти, в надежде на то, что все мое прошлое — долгий кошмарный сон. Правда, шансы такого исхода составляют меньше одного процента.

Желваки ходят. Убежать бы далеко-далеко, обнять ни о чем не подозревающего Ривена и любоваться с ним на безобидный закат. Потом позвонить Птахе с Овсянкой, поговорить о какой-то несуразице и убедить их в том, что у меня все хорошо. Жаль, что тело все еще мне полностью не поддается, чтобы хотя бы попытаться сделать это. Жаль, что из-за какой-то кучки незнакомцев моя привычная жизнь теперь разрушена вдребезги. Жаль, что я жива.

— Я не буду ничего рассказывать.

Не замечаю, как в потрясении открываю рот. Произнесенное звучит так же нелепо, как если бы Ривер признался в том, что он — мой родной дед.

Фраза разрывает меня. Безжалостно потрошит внутренности самым тупым ножом.

Как это понимать?

Николь сама-то обескуражена. Все чаще гладит его впалые щеки и теребит волосы.

— То есть как это, мой хороший? Объяснишься?

Прекрати казаться милой — это не работает. Только раздражает.

— Во-первых, в пустыне мы застряли по моей вине.

Ривер спокоен. Так и рассматривает свои черные кольца, и не поднимет на меня взгляд.

Природа наградила его успокаивающим басом, а не голосом, который так искусно может затуманить разум.

«Поверь, — так и слышу, — тебе нечего бояться, Блейк. Я помогу».

— Это ведь я виноват с той бутылкой дряного дешевого скотча. Мне и раскаиваться, верно?

Нет. Не переманивай меня вновь на этот заманчивый берег лжи. Ты что-то задумал ведь, да? Тебе выгодно так поступать, иначе зачем выпячиваешь грудь, чтобы я не попала в беду?

Ривер дергается — чертовка отходит.

— Блейк здесь не при чем.

Я расплываюсь тягучим желе, сжимая крепче пластмассовые ручки стула. Давай, искусник, еще чуть-чуть! Сколько бы человека не предавали, сколько бы не втаптывали в грязь, сделай для него хоть что-нибудь, и он уже будет тебе предан на всю жизнь. Да просто монетку кинь подле него прямо в ту тягучую жижу, где он и валяется, вперемешку с мусором, этого будет достаточно, уверяю тебя!

Но что, если…

Теперь я вижу: он и сам как в оковах — еле шевелится. Он, так же как и я, несвободен.

Это не Николь на его стороне, вовсе нет! Она вне нашего мирка. Свысока тешится над убогими и вот кто уж точно действует только из собственных побуждений.

— Наоборот, — и опять из его тонких засохших губ я слышу только бархат. — Тогда, в моей квартире, Блейк хотела меня спасти. У нее был шанс сбежать, но она намеренно этого не сделала. Поэтому и кинулась за вертящимся обручем вслед за мной, думая, что меня засосет навечно, ведь так?

Не хватает мужества даже кивнуть. Я парализована. Очарована сладкими речами. Но, быть может, как не раз говорил Ривер, борьба лишь только в моей голове?

— Ей, наверное, казалось, что обруч затащит меня в сам ад!

Теперь и за меня отвечает — и здесь спасает. Даже смеется, но зачем?

— Я знал, что будет дальше, — продолжает, — поэтому отплатил ей тем же: купил еду, средства гигиены, сделал все, чтобы этот нескончаемый ужас превратился во что-то более-менее сносное. Я знал, что мы поселимся на месте заправки. Знал, что останусь без глаза. Такова же моя карма, верно? Я же для нее незнакомец-то полнейший! Все это ее никак не касается!

Потрясение: за меня заступается человек.

Глотку дерет, всячески выкручивается и пытается бороться с самой Стороной.

Вспомни, как он ее боялся еще вчера! Как давил на тебя, прижимая к стенке, как причитал о правилах, о том, что нельзя их нарушать. Что же изменилось? Что заставило его перебороть этот страх?

Николь. Ее улыбка приводит всю окружающую атмосферу в действие: как будто враждебный керосин, что витает в воздухе, вытягивает невидимая вентиляция.

Николь улыбается и все вокруг как будто расслабляется.

Но не я. И, похоже, не Ривер.

— Ты прав, — щебечет чертовка. — Только третья ошибка произошла вовсе не из-за бутылки дешевого скотча. Все из-за не дающего тебе покоя чувства вины. Ты еще не успел похоронить свою совесть, Ривер. Ты еще остаешься человеком.

«А я нет, что ли?» — так и просится наружу.

Молчи. Если мне плевать на свои поступки — еще не значит, что эта карательная система дала сбой. Я что-то упускаю. Нужно понять, как я жила все это время и как последствия обруча все еще не сказались на мне.

— Вы двое меня так удивили, — Николь чуть ли не плачет, строя из себя заботливую мамочку, что провожает своих детей в колледж. — Натура каждого так и лезла наружу, да? Сторона здесь действительно обостряет ваши привычные чувства, эмоции и поведение, но что, если бы вы провели здесь дней сорок? Да какой там, хотя бы недельку, две? Вы же разорвали бы друг друга заживо! Сгрызли бы глотки каждого! Это потрясающе! — подходит к каждому, теребит за щечки. Ты еще и уши мои можешь подергать, и второй подбородок пощупать, давай, не стесняйся! — Я понимаю, что Ривер в жизни держал бы себя в руках и не дозволил бы себе всякие грубости — точно говорю, но ты, Блейк! Ты обошла все мои ожидания.

— Заслужил, — отчеканивает, как скороговорку.

И он действительно в это верит?

— Мой ты хороший, — жалеюще обнимает. Знать бы в который раз, а то уже сбилась со счета. — Раньше за главную визитную карточку Ривера всегда выступала его внешность, — целует его в лоб. — Статное уверенное лицо, глаза, полные амбиций. А теперь у него этого нет — такова его карма. А твоя, Блейк, — давиться от общественного мнения.

Присасывается, как пиявка, моментально оказавшись возле меня. Давит на психику достойно, похлеще самого ненавистного преподавателя в моем универе.

— Мучайся, Блейк, — лицемерной лаской одаряет и мои спутавшиеся огненные пакли. — Мучайся, Ривер. Мучайтесь, мои хорошие! А пока, собирайте вещи. Как будете готовы, вызывайте обруч и возвращайтесь домой.

Николь исчезает. Без пара, магических фокусов и красной дорожки. Так, как будто ее и вовсе здесь не было. А я и рада.

Неужели, это все?

Поднимаюсь с ненавистного тесного стула. Затекшие ноги вспыхивают адским пламенем боли. Все, что могу — сесть на холодный каменный пол и начать массировать онемевшие места.

«Домой». Звучит, как всплеск картошки, что скидывают в глубокий колодец: незнакомо.

Тянусь за пледом и кутаюсь в него, несмотря на жару.

Странно. Не хочется жаловаться на температуру, да и вообще на жизнь. Меня успешно выдрессировала Сторона?

— Что ж, вот и все, да? — оживляется искусник. — Теперь мы с тобой свободны.

Шутник. Красивый всезнайка-шутник с темными волосами до плеч и тройкой черных объемных колец на пальцах.

— А надолго ли мы свободны, Ривер? И разве от нас вообще что-то зависит?

Молчит. В своей манере многозначительно улыбается, но долго не думает: оживленно начинает копошиться в своих излюбленных рюкзаках и убирать с полок только пристроившиеся на них вещи.

А Ривер так старался. Покупал все это барахло, наивно полагая, что нам придется куковать тут чуть ли не больше месяца. Неужели и он иногда может выглядеть глупо?

— Сколько всего ты знаешь, Ривер?

Шуршит, звякает банками и даже не ленится наклоняться за мусором. Я бы все так и бросила на местах, клянусь! Но не он.

— Уж наверняка больше, чем следовало бы, поверь.

Вот и засохшие дольки лимона вместе с одноразовой тарелкой отправляются в пакет. Больше не попадутся на глаза со своими маленькими комочками с плесенью, но будут помнить все то безумие, что приключилось с нами за эти жалкие несколько дней. Может, захватить их в качестве сувенира?

— Ты не смотрел на меня с отвращением, хотя был в курсе всего. И Николь решил не рассказывать о моем прошлом.

— Считай, вселенная даёт тебе еще один шанс, чтобы измениться.

Опять отшучивается, и меня это явно не устраивает.

— Не хочешь помочь?

— Не хочешь ответить по-человечески?

Вздыхает.

Завязывает пакет и садится рядом со мной.

— Да потому что мы похожи! — по-отцовски легонько трясет меня по плечу. — Все мы, аутсайдеры. В каком-то своем роде. Потому что ты знаешь, что такое лезть на стенку от одиночества. Ты знаешь, какого это, когда тебя никто не понимает. Ты понимаешь, что несмотря на такой величайший дар тебе не скрыться от своего прошлого! Ты знаешь, что оно будет преследовать до конца твоих дней. А благодаря обручу участь будет растягиваться. До бесконечности, если того пожелаешь.

Поднимается и закидывает рюкзаки на спину.

— Ты уже собрался… Когда успел?

Меня что, обманули? Как будто раздели догола, сказали, что сейчас пойдем вместе купаться, а на деле — уехали и позже продали всю одежду.

— Надеюсь, что теперь ты заставишь себя начать меняться. Ты хороший слушатель, Блейк. Развивай в себе побольше таких качеств.

Дежавю. Это что-то такое знакомое, но уже давно забытое. И эта утешающая улыбка, и эти движения руки, что проверяют: не забыл ли он чего здесь.

И эта суета. Опять. Все прямо как в тот раз на склоне: кормит, успокаивает и, в итоге, бросает. Как устаревшую виниловую пластинку.

Куда он так торопится-то? Только недавно сидел, в потолок буквально плевал, переживал о том, как выжить, боролся со мной, со своими недугами в голове, а сейчас-то что изменилось?

Он вызывает обруч, и меня как током ударяет. Я хочу поддаться искушению и разглядывать эти многочисленные оранжевые линии. Смотреть на то, как они вращаются, сменяя друг друга не только позицией, но и оттенком цвета. Смотреть и ни о чем не думать.

Но силуэт уходящего Ривера возвращает меня в реальность.

Еще мгновение, и, возможно, я его больше не увижу.

— Подожди! Ривер! — кидаюсь на него, сжимаю в объятиях. Похожи ли мои выходки на то, что вытворяла Николь? Плевать! Я — это я. И я буду делать то, что считаю нужным. — Прости меня за все! — кажется, сейчас заплачу. — Если бы я знала обо всем, то…

Он не отталкивает от себя, как тогда! Не смотрит осуждающе, а наоборот, кладет свою руку мне на спину. Кажется, что даже сквозь ткань можно ощутить приятный холод от железа его колец.

— Не накручивай себя, пожалуйста. Ты ни в чем не виновата, Блейк. Все мы не без греха. Главное, это осознать.

Все равно быстро! Все равно отстраняется!

Он уходит. Снова уходит! Уже во второй раз. Учит жизни своими мудрыми фразами, а потом оставляет наедине с пожирающим изнутри сознанием.

Нечестно!

Хочу бросить ему вслед дежурное «увидимся», но задумываюсь: а увидимся ли? Встретимся ли еще раз и при каких обстоятельствах?

Это не важно.

Грустно, но это правда.

Каждого ждет своя жизнь.

Он скрывается за переливающимся полотном оранжевого.

А солнце такое теплое. Погреться бы чуток и прикоснуться к нему…

Оно же так похоже на обруч! И краев нет, и цвет такой же сверкающий и щиплющий глаза.

Я погреюсь еще немного. До тех пор, пока не начнут слипаться глаза.

Чувство вины? У меня его нет. Это что-то другое.

Осознание, что я натворила вселенских делов? Такого тоже не имеется.

Может это безысходность? Ривер говорит мне меняться — а зачем? Из-за этого Земля сойдет с орбиты и перевернется? Вселенная остановится?

Можно ли сказать, что мне повезло? Сколько всего он обо мне знает? А если уже сегодня ему приснится что-то другое из моей жизни? Что, если дальше — только хуже? Как отреагируют другие аутсайдеры?

Прямо здесь и засну.

Пусть один слой кожи отойдет, два, десять, двадцать! Сколько их вообще там всего? Давайте!

Что ты чувствуешь?

Он думал об этом дерьме по кусочкам на протяжении нескольких лет.

Тебе совестно за это?

Я мешала его семейной жизни.

Он забывал о мелочах из-за тебя?

К стрессу повседневной рутины прибавляем недопонимание в отношениях. Все возможно.

Рассеянность.

Любимый забывает купить подарок своей девушке на годовщину.

Она расстроена из-за этого?

Скорее всего. Любая бы расстроилась. Из-за таких мелочей и рушится брак. Медленно. Обиды копятся, недосказанностей становится все больше, пока супруги и вовсе не перестают разговаривать.

Он разведён и, кажется, несчастен. Что ты чувствуешь, зная это?

Удовлетворение. Что не у всех жизнь катится по маслу. Что в мире все же есть такие же неудачники, как и я.

А ты уверена, что так все и было? Или опять романтизируешь каждую мелочь и придаешь значение тому, чего нет?

Я обнимаю само солнце. Тяжёлые веки давно опущены, но я чувствую: он где-то здесь. Обруч. Он всегда был рядом.

Привязанность к нему выше всякой желанной дозы для «чистого» наркомана.

Как же мне хорошо.

Я возвращаюсь.

❍ Глава 25. Пересоленный бульон

Где бы я ни жила, мой дом будет пахнуть пенсионерами: это всегда смесь затхлого воздуха и пустого холодильника.

А если еще и обратить внимание на абсолютно неуместные одинокие картины неизвестных художников сюрреализма вместе с блекло-бежевыми обоями в белую полоску, которые уж вообще никак в интерьер не вписываются, то вообще: либо ремонт затевай, либо молча страдай. Еще и этот желтый противный свет включить не забудь, чтобы окончательно добить себя. А потом и гадай, что лучше — терпеть и сидеть в темноте, или побороться с ленью и пойти купить новую лампочку?

Сил нет. Даже на то, чтобы встать.

Я лежу на раскладном диване и рассматриваю всю эту безвкусицу, которую так любезно предоставила для меня мама.

Вроде бы и понаставлено всего предостаточно, но все равно не сбежать от ощущения, что чего-то не хватает для уюта. Может, человека?

Пары успешно пропущены вместе с желанием жить.

Температуры, кажется, нет, но так хочется, чтобы она поднялась.

Как перестать думать о них? О пальцах. Они ведь такие изящные. Как будто копии искусственной модельки ручки в ювелирном магазине, на которую натянуты кольца. Кольца черного цвета. Кажется, титановые — я сама видела! На изнаночной стороне было написано.

И хорошо, что он все-таки выкинул то золотое на безымянном. А то оно бы в корне ведь не сочеталось с другими! Классика вместе с закосом под панк? Смешно! Уверена, только по этой причине мыслишки о разводе не раз посещали его светлую голову, что насквозь пропитана моментами из будущего.

А эти вены, черт возьми! У Ривена таких нет, а жаль. Его вялые культяпки и рядом не стоят с теми сочными изгибами и кожей, задевающей и цепляющей за собой песок...

Я гениальна в своей «дальновидности»: не попросила его телефон, фамилию, день рождения, юзер в любой социальной сети или хотя бы факс с почтой. Ладно, не это, но адрес-то стоило разузнать! Я бы посылала голубей, маленьких воробушков, канареек в его неубранную халупу! Строчила бы письма похлеще речей Мартина Лютера Кинга и Арнольда Шварценеггера!

Но все напрасно. Все, что осталось от Ривера – пустое ничего. Как будто он — такой же призрак, как и Николь.

Я лежу, мучаюсь от легкой тошноты, дрожи и апатии. Лежу и жалею о том, что не подумала обо всем заранее. Лежу из-за собственной глупости и полученного солнечного удара.

Когда раздается протяжный звонок в дверь, я понимаю, что точно убью этого человека, кто бы там ни был. Либо его, либо того, кто устанавливал этот противный звонок.

— Ну что вам ещё надо?!

У меня оплачено все до нового года! Я не шумлю, вечеринки не устраиваю, что уж, и похандрить немного нельзя с солнечным ударом в октябре?

Не сбрасывая с себя одеяло, я так и ковыляю неуклюже до двери и в прострации открываю ее.

— Ну и почему мы должны узнавать, что наша дорогая Блейк болеет, от какого-то старосты, а не от тебя лично?

Меня обнимает маленький комочек в коротенькой пышной юбочке и белой футболке с надписью: «королева драмы». Все трется об меня уложенными волосами и чуть не вспарывает глотку своими длиннющими ногтями. И я сразу понимаю, что это Овсянка.

Нет, ее сладкие духи точно достались от какой-то феи. Давай, дорогая! Пробегись с ними по всей квартире, чтобы и от моей жизни начало веять сказкой!

Но я опомниться-то не успеваю, как она сразу же деловито скользит на кухню и открывает холодильник.

— Ну, вы посмотрите, а! Одна сухомятка! Никаких бульончиков, мясца или хотя бы риса! Ты что, сдохнуть собралась?

Пока эта оторва звенит кастрюлями, в проходе толкаются Птаха и… Ривен.

Птица повыше Овсянки снимает свои здоровенные ботфорты и параллельно борется с ее фирменной пепельной короткой стрижкой с пробором набок.

— Действительно, выглядишь хреново, — заключает Птаха, плюхаясь на диван. Лениво тянется за пультом и тут же принимается щелкать каналы телевизора. — Всякую дичь как всегда крутят, никакой годноты.

А я смотрю все на Ривена, представ перед ним в вытянутых штанах, майке на лямочке и продрогших сосках, которые так и выпячиваются наружу, чтобы поздороваться с ним быстрее меня.

Сильнее оборачиваюсь в одеяло.

Так и не силюсь проронить хоть безобидное словечко. Как и он.

Он не изменился за день. Все такой же мальчик-шатен, который любит носить классическую одежду вместе с длинным коричневым пальто, чтобы казаться взрослее. Впрочем, как и я.

Конечно, его двадцать четыре часа не сравнятся с моими семьюдесятью с хвостиком, но мог же он хотя бы вид сделать, что страдал без меня!

Да, в его глазах виднеется доброта, какое-то подобие раскаяния, но почему он еще в ногах у меня не ползает и не молит о прощении? Прошел тогда мимо меня, как будто знать не знает со своей оравой дружков, и теперь думает, что я это спокойно проглотить намереваюсь?

— А ты чего встал, как вкопанный? — из кухни вылезает Овсянка и нарезной дощечкой тычет в сторону Ривена. — Быстро сбегай за курицей, све-е-ежей! Посмотри на дату или спроси у продавца. Да и картошечки с лучком захвати, а то у Блейк всё проросшее, какое-то помятое, смотреть противно!

Бедняга Ривен и разуться-то не успевает, как приходится надевать все обратно.

— И где ты подцепить такое умудрилась, подруга? — обращается ко мне Овсянка.

— В пустыне.

— Да она бредит! Ривен, ещё и противовирусный с жаропонижающим захвати, понял?

— Подожди, дай я хоть кошелёк достану, — начинаю суетиться.

— Нет, ну ты нормальная вообще? Потом рассчитаетесь, быстро в кровать!

Овсянка утыкается своей накрученной головой мне в спину и толкает в сторону дивана, попутно завязывая себе фартук на спине.

— Давай-давай, иди воду пока кипяти, а эту девочку оставь мне.

А Овсянку-то и два раза не проси: порхая яркой бабочкой, тут же скрывается за кафельной стенкой.

— Птаха…

Кладу подушку прямо ей на ноги и ложусь. Она по-матерински начинает гладить меня по голове, а я уже чуть не плачу от жалости к самой себе. Хоть иногда держи себя в руках, Блейк, ну!

— Этот Ривен твой сам же попросился с нами пойти, представляешь? — улыбается Птаха. — Даже о гордости позабыл, перепугался весь за тебя, бедолага.

— Даже как-то не верится…

Оказывается, меня окружает много людей. Я что, кому-то дорога?

В ближайшие полчаса приходит Ривен с охапкой пакетов. Овсянка тут же суетится вокруг него, шутливо окрикивает Птаху, чтобы и та немножечко помогла, а меня к кухне и близко не подпускает.

Еще минут через сорок квартиру заполняет аппетитный запах курочки и наваристого бульона. Овсянка еще и вытяжку нарочно не включает, чтобы все облизывались, и крышку постоянно приподнимает, чтобы сильно не кипело.

Но наступает минута, когда она выкрикивает долгожданное:

— Все за стол!

Они накладывают еду в праздничную посуду, которую я, наверное, сама ни разу не использовала за все эти несколько лет проживания в этой квартире. Сажают Ривена напротив меня, а сами устраиваются по бокам.

Я не ела ничего вкуснее за всю свою жизнь. Этот пересоленный бульон с плавающим волосом Овсянки отзывается в душе намного больше, чем все те дорогие ресторанные блюда, которые мне доводилось пробовать в свои былые черные деньки – когда я впервые открыла для себя обруч и относилась ко всему спустя рукава.

Они не замолкают. Обсуждают учебу, грядущие даты зачетов, дедлайны курсовых, политику, какой-то новый фильм, а потом и вовсе чуть ли порчу не собираются наводить на таксиста, который вез их ко мне.

Почему мы подружились? Потому что каждый из них хотел начать новую жизнь и игнорировать все, что связано с прошлым? Я-то точно да, а они?

Через часик Птаха с Овсянкой заявляют, что пора по домам. Загораются повсюду вечерние уличные фонари, свет в подъезде. И радостно так, тепло на душе. Я стою в проходе коридора, теперь уже с накинутым поверх майки махровым халатом, и смотрю, как каждый из них собирается: Овсянка завязывает шарф, Птаха поправляет прическу, надевает капюшон с мехом. Все бранится, пока застегивает куртку: волосы Овсянки лезут внутрь ползунка, а та ее отталкивает подальше, и верхняя одежда Ривена падает на пол.

А я смеюсь. Глупо так, но заливисто смеюсь. Наверное, как-то так и делала Николь? Потому что была счастлива в такие моменты? И плевать, что лицо кривится, нос расширяется из-за широко распахнутого рта, а во все стороны так и летят эти непослушные слюни, как у собаки какой-то!

Мне хорошо.

И холодок из подъезда сильно не докучает, только когда я понимаю, что с Ривеном мы остаемся наедине. Без всяких отвлекающих лиц, за которыми можно спрятаться. Только он, я и моя безграничная корысть. Неискренность. Лживость. Лицемерие.

А ведь еще в самый первый день нашей встречи я понимала, что эта пластмассовая раковина улитки ненастоящая. Что однажды, после всех пережитков прошлого, построив с ним отношения, я пойму: все было зря. Все это — не то.

Заставила себя поверить в то, что я тоже могу казаться нормальной для общества. Что я — его часть. Что у меня есть парень, любящие меня подруги, учеба, карьера, целая жизнь впереди!

Все не так. Потому что существуют такие люди, как Ривер. От которых правду не скрыть. Которые окунают тебя лицом в плошку с испражнениями, чтобы ты, наконец, поняла: очнись! Жизнь идет, а ты ничего не меняешь! Тебя все устраивает? Своя ненатуральность, пластик, химия, дрова?

Где ты? Где твои интересы? Когда ты начала делать то, что тебе «удобно»?

— Не хочешь поговорить, Блейк?

Ривен открыт, как никогда. Вот, возможность, чтобы снова сойтись. Чтобы вернуть все на круги своя и жить как раньше. Припеваючи. Радоваться каждому полученному сообщению, понимать, что где-то меня ждут. Что я не одинока.

— Нет.

Ты чего? Другая Блейк бы давно его простила! Уже бы запрыгнула на него, повалила на пол, и стала бы снимать с него этот отвратительный, абсолютно не идущий ему свитер!

Ривен обижается. Пытается скрыть все за неуместным смешком, руками в карманах, но каждое новое движение выдает его с новой силой.

— То-то я вижу, что в последнее время тебя чересчур много мужиков окружает, — начинает заводиться. — Ладно-ладно, я все понял. Да ты всегда была эгоисткой! Думаешь только о себе! И все у тебя всегда виноваты. Все, кроме тебя. Ты просто не принимаешь тот факт, что можешь оказаться неправа. Такая уж ты натура! И никогда от тебя не дождешься ни «как дела», ни «как ты себя чувствуешь», ты...

— Да пошел ты, господи! — толкаю его в грудь. — Еще выслушивать все это.

Не выдерживаю.

Вызываю обруч.

Давай, родной! На минутку-то всего лишь назад вернемся, и сделаем все так, как надо нам. Выведем идеальную сюжетную линию при помощи оранжевых круговых очертаний и переливающихся фосфором полос.

— Не хочешь поговорить, Блейк?

Видишь? Шагаешь в обруч — стираешь все проблемы.

Вот он — ни о чем не подозревающий Ривен. Стоит себе, весь такой амбициозный расфуфыренный фазан без единой толики сомнений на счет меня. И чего только ради я сдерживалась раньше?

Не наливай на себя канистру с бензином, и не прогоришь — все же так просто!

— Конечно! — говорю. Даже обнимаю его и любезно стряхиваю какой-то мусор с его пальто. — Я понимаю, что всегда была эгоисткой! Что не думала о тебе так, как ты обо мне! Спасибо тебе за все! Я ценю тебя так, как никто другой!

Он тает от этих ванильных слов. Уже обмяк и начинает буквально разваливаться у меня на руках. А нужно-то всего лишь сказать человеку, что он кому-то нужен.

— Прости меня, Блейк! — то-то же. Еще немножко, и он без шуток начнет ползать возле моих ног. — За все прости! Ты, наверное, устала, да? Что-то я не подумал совсем. И болеешь же ведь, да я...

— Правильно, не хочу тебя заражать, мало ли что. Я позвоню тебе завтра, ладно?

Так легко уходит, а мне даже не приходится хлопать входной дверью. И вопросов лишних не задает, и скандалы не устраивает. Не кричит, не злится на меня, не выговаривает свои мысли.

Так же лучше, правда?

— Подделка.

Тело пробивает дрожь. Холодок мирно кочует по телу — мурашки не заставляют себя ждать, а волосы, наверное, уже встали дыбом.

Не хочу оставаться заикой на всю жизнь.

Я вздрагиваю не от внезапного приговора, что донесся изнутри квартиры, не от факта, что кто-то мог пробраться ко мне в дом с неведомыми целями, а от того, что на какую-то секунду, мне показалось, что за мной пришла сама смерть.

Но я оборачиваюсь и по светлой удаляющейся к моей кухне неряшливой макушке и белой мятой рубашке я понимаю, что это Адам.

— Ты же говорил, что не ступаешь на порог дома без разрешения хозяина, — дышу, хочу поскорее успокоиться.

— Мало ли, что говорил, — без стеснения зачерпывает половником бульон прямо из кастрюли и отхлебывает. — Еще тепленький. Совсем несоленый, правда, но бывало и хуже.

Я молча смотрю на эту картину маслом и почему-то даже не додумываюсь его одернуть.

— Чего там, как солнце в пустыне?

И снова хлюпает, отпивая теперь уже из самой кастрюли.

А меня все еще покачивает в разные стороны от потрясения. Или просто поднимается температура.

— Считай, оплата за транспорт, — поясняет, намекая на суп, — Пассажир доставлен.

— Какой пассажир?

— Да там в подъезде этот стоит… постеснялся сразу в хату лезть вместе со мной. Впусти его, что ли.

Наверное, придется выкидывать не только суп, но и саму кастрюлю. Меня и так до этого слегка подташнивало, но глядя на то, как противно ест Адам, меня чуть на месте не выворачивает.

Агрессивно и как можно скорее шаркаю тапочками до коридора. Смотрю в глазок. В искаженной проекции рыбьего глаза различаю черное свернувшееся пятно, что распласталось своим ростом под два метра по всей лестничной площадке.

Это Ривер. Только выглядит он как-то совсем, как бы сказала Птаха, паршиво.

Тут же отпираю все задвижки с замками и снова встречаюсь с холодком подъезда.

— Уходишь и доверяешь целую хату? Мне? — приглушенно доносится чавканье Адама. — У тебя тут и красть-то нечего, но, а вдруг?

Да делай что хочешь. Хоть верх дном все переверни, квартира-то от этого только лучше станет.

Прямо в домашних тапочках подхожу к Риверу. Неуклюже наклоняюсь, чтобы поравняться с ним.

— Что случилось?

Сам на себя не похож. Весь уставший, бледный и необычайно помятый. Под глазами несколько синяков устроили внеплановую сходку, а щеки впали так, что скоро вместе с едой он будет пережевывать и внутреннюю их часть. И глазную повязку не удосужился поменять еще со времен пустыни, и пахнет он как-то странно.

Зато не забыл надеть свои ненаглядные черные кольца.

У него бегает взгляд. Как у неуверенной стеснительной двенадцатилетней девочки.

— Бред какой-то.

Он напуган?

— Бред? — непонимающе повторяю. Пытаюсь дотронуться до его плеча, но он как будто всячески показывает мне, что это неуместно: чуть ли не подпрыгивает, срывается с места.

Бежит к лифту.

Ждет. Нервно притопывает ногой под какой-то свой хаотичный ритм в голове.

Не спеша подхожу к нему. Мне неловко. Я не знаю куда себя деть и как синхронизироваться с этой новой странной частью личности Ривера.

Лифт на месте. Он молча ступает внутрь, нажимает на кнопку непонятного мне отсюда этажа.

— Я почему-то подумал, что пришел поговорить с Николь. А здесь ты.

Створки начинают закрываться – я успею забежать внутрь.

Не понимаю.

Лифт дергается с места. Мгновение невесомости добавляет этому моменту драйва и превращает мое без того дико бьющееся сердце в атомный реактор.

— То есть как? — осторожно говорю. — Ты мне сам рассказывал о том, что ее давно нет в живых, а теперь…

— Да не знаю я!

Вскрикивает. Садится на грязное дно. Хватается за волосы.

— Николь. Николь! Только она меня понимала! Только она и была моим единственным бескорыстным лучшим другом! Всем от меня что-то было надо, но не ей! Она искренне всегда интересовалась как у меня дела, спрашивала, волновалась, понимаешь? — безумие отражается в его единственном глазу, когда он обращает его на меня.

А я? Да что я?!

Трусливым опоссумом жмусь к вибрирующей деревянной стенке лифта и прикидываю варианты, не прикинуться ли мне мертвой.

— Да ни черта ты не понимаешь! — кричит в ответ на мое молчание.

Бьется в истерике, пинает своей длинной ногой все, что только может.

Это агония. Адское пламя подбирается со всех сторон и он чувствует, что гибель неминуема. Он знает, что сейчас начнет поджариваться на вертеле, как самый сочный молодой цыпленок, и приправы-то всякие уже будут не нужны.

Он запутался. В себе, в жизни, в реальности.

Но он — сила. Что-то заставляет его остановиться и взять себя в руки.

Он — победа. Еще в пустыне я всегда поражалась его пытливому уму, чувству меры, взвешенности, ответственности. Как он ловко убедил меня в том, что нужно следовать именно к заправке и что это была не простая пустыня, а часть Стороны.

Он — праведность?

Я вижу, как в один кратчайший миг разглаживаются морщинки на его лице. Как расслабляется переносица, напрягшиеся скулы.

Ривер опять спокоен.

Он поднимается с пола, отряхивается, находит и надевает упавшее кольцо и теперь уже почти не шевелится.

От хаоса остается тишина и медленно падающие на прежние места пылинки.

Атмосфера так нагнетает, что теперь кажется, будто в истерике сейчас бился вовсе не он, а я. Как он это делает? Как ему это удается?

«Прости, что ты вышел из себя», — так и тянется наружу.

Вижу свежее, еще не высохшее пятно на его черной рубашке.

— А, это, — видимо, следит за моим взглядом, — бутылка дешевого скотча-таки пригодилась.

Так и смотрит. Мне неловко и даже немного не по себе.

— Выбрал последний этаж? — решаю придать моменту немного непринужденности. Смотрю на панель кнопок. — Значит, нас ждет свежий воздух.

— Да я же пошутил! — от его попытки улыбнуться становится только жутко.

В лифте как никогда душно и тесно. Цифры этажей сменяют друг друга так медленно, что хоть вручную своими же руками эту кабину вверх поднимай – и то быстрее будет.

Ривер молчит.

И чего это я бросилась ему на встречу? Он же все еще остается для меня незнакомцем. Это совершенно посторонний человек, который, немножко подвыпив, первым делом бросается сюда. Ко мне.

Эти выходки — ненормальное явление.

Что ему мешает прямо здесь меня грохнуть? В этом пустом тесном лифте без всяких камер.

Сейчас подавит мой обруч своей аурой – и все. Я перед ним окажусь полностью бессильна.

Нет. Он опять всхлипывает. Опускается на коленки, а потом и вовсе на грязное покрытие под дерево. Вновь.

— Мне пришло письмо. От Уты. То есть, бывшей жены. Сегодня. И оно меня напугало! Не описать как! Я не знаю, что делать в таких ситуациях, я… Обычно у меня была Николь, больше и обсудить-то подобное мне не с кем, но теперь… Я не нашел другого выхода, кроме как попросить Адама и прийти, — шмыгает, — прийти сюда.

От его искренности и срывающегося голоса, все внутри меня как будто сжимается.

Когда останавливается лифт, я понимаю, что не смогу просто взять и бросить его здесь в таком состоянии.

Плевать на все: страх, уловки, романтизированные думы и догадки.

— Конечно-конечно! — беру его под ручку, помогаю подняться. — Говори! Столько, сколько тебе нужно! Хоть всю ночь говори!

Тяну его наружу. Дергаю выдвижную дверцу влево и тащу на балкон.

Вот и вечерние пробки. Все спешат домой, к своей семье, к родным. А у нас с ним такого не имеется. Мы любим кидаться на стенку не от одиночества, а к еле знакомым людям. И всегда боимся раскрыться не тем, но все равно рискуем. Такие уж мы натуры.

В пустыне он назвал меня хорошим слушателем. Когда я засыпала на ходу уже под утро и щипала кожицу рук, чтобы не показаться бестактной.

Делала вид, что продолжаю во все вникать, а не клевать носом.

Мне не стыдно. Это естественно – отключаться в конце дня, чтобы набираться сил для следующего.

Но почему же теперь мне кажется, что я буду слушать его с еще большим вниманием?

Из-за его беспомощного вида?

Из-за того, что пришел именно ко мне?

Или меня задел тот факт, что он спутал меня с Николь?

❍ Глава 26. Бельгийские вафли

__________________

За два дня до Попытки 207

Ривер __________________

Учись. Старайся. Люби. Работай. Живи. А потом в конечном итоге умри.

Я аутсайдер в оковах придуманной обручем морали. Жертва собственной способности видеть моменты грядущих событий. Грешник и Трус.

Амеба.

Вместо того чтобы начать задумываться о будущем, я предпочитаю плыть по течению и просто существовать. Бояться.

— Тебе страшно, Ривер?

Розовые волосы, розовые тапочки с мягкими помпонами в центре и розовая туника, с уже чуть-чуть выпячивающимся животиком наружу.

— Даже не знаю, Ута, — лгу. —Просто странное чувство. Нет, это не страх, скорее непринятие. Мне не нравится, как воспоминания сходятся друг с другом, переплетаются. Иногда кажется, что некоторые их огрызки вообще не имеют никакого смысла. Но это не так.

— Не позволяй способности с тобой играть. Ты — личность. Ты — человек! Это твоя жизнь! Твои решения! Ищи пути, как взять способность под узду и контролировать. Я-то тоже, знаешь, могла бы страдать, если бы знала о жизнях каждого смертного и их проблемах. Но разве оно мне надо? Считывая человека, я, как-никак, переживаю. Воспринимаю все близко к сердцу. Как будто это не их жизнь, а частичка моей. Поэтому, Ривер, нам нужно держаться. Иначе очень просто в какой-то момент съехать с катушек и сойти с ума.

— Думаешь, до такого может дойти?

— Это тонкая грань, Ривер. То, что мы не задумываемся о значимости способностей и Стороны, еще не значит, что все несерьезно. Может, когда-нибудь и осознаем. Но не сейчас! Вон, ты заставляешь на УЗИ записаться, папе придется как-то рассказать, да и вообще… У нас же лишней комнаты для ребенка нет! Придется переезжать?

Ута нежно поглаживает живот, а затем предлагает то же проделать и мне.

— У нас будет дочка, и мы назовем ее Николь.

Все неправильно.

Смерть Николь – как точка отсчета. Причина, по которой все многолетние проблемы трещат по швам и всплывают наружу.

Николь не была на моей свадьбе, а я на ее похоронах. Устраивались ли они вообще? И присутствовал ли на них Адам? Лучше об этом не думать.

Да, с ней мы не общались так близко, как хотелось бы, но каждая встреча — маленькое чудо.

«Знаешь, Николь, сегодня я познакомился с отцом Уты».

«Сегодня я хочу сделать Уте предложение».

«Сегодня я хочу жить».

Ее так не хватает. Придавал ли я значения тому, что Николь всегда заполняла пустоту внутри меня? Никак нет. Казалось, что все идет своим чередом, что так и должно быть. Но теперь я понимаю, что все ее вопросы по отношению ко мне, знаки внимания, забота – все делалось бескорыстно. Без всякого подконтекста или подвоха. Просто такой она и была – искренней. Той, что всегда поможет, направит, хотя сама, наверняка, нуждалась в куда большей терапии, чем все мы вместе взятые. Так ведь, Николь?

Время идет, а тем для разговоров все больше и больше… Я бы ни о чем не умолчал, клянусь! Расплакался бы, катался по полу, как детина полоумный, но теперь все бы ей выдал!

Сегодня я узнал, что Ута беременна. Представляешь, Николь?

А сегодня мы рассказали об этом ее отцу. Казалось, что его строгий пронзительный взгляд звучал красочнее любой брани. Но он промолчал. Пригрозил лишь, чтобы я не зевал и мух по сторонам не считал… Даже обнял меня, я очень удивился...

А сегодня я впервые попробовал бельгийские вафли. Нежные такие, воздушные. Еще и нутеллу с фисташковым мороженым подали вдобавок. Я, наверное, там всю кафетерию слюнями залил от предвкушения, но оно того стоило! Я бы и Адама попросил закинуть тебя туда, чтобы угостить, и сам еще на неделю вперед попросил бы завернуть с собой…

Сегодня я увидел себя в зеркале, держащего в руках белый листок бумаги с надписью: «Оглянись, все – ложь». Прибить бы себя из будущего за такие непонятные намеки, но делать нечего. Уточнял бы, что ли! Имена рядышком приписывал или, например, рисовал бы что-нибудь определенное.

Но ничего удивительного. На одну загадку больше, на одну меньше – нет разницы. Только голову ломать зря и трепать нервы, а в этом нет смысла…

Хотя иногда видения бывают чересчур понятные: сегодня я предал Уту. Первый, как дурак, полез к той рыжей девчонке, а она того и добивалась. Зачем? Зачем Сторона отбирает такие «лакомые» кусочки, вырванные из контекста, и показывает мне? Почему не может растолковать мне все по-человечески, разжевать, чтобы я проглотил, а? Почему она ведет себя как лицемерка?!

Сегодня я узнал, что каждый из аутсайдеров умрет. Даже я.

А Сегодня я понял, что и Ута скрывала от меня многое.

«Держи свою способность в узде, — говорила она, как же. — Научись ее контролировать!»

А сама-то?

Смерть Николь – как точка отсчета. Подтверждение второе.

Ута копила внутри переживания, строила из себя сильную и зачем-то умалчивала о том, что переживания и заботы абсолютно незнакомых ей людей в какой-то момент беспощадно стали лезть ей в голову.

Она идет по улице и все прошлое случайных прохожих впитывает в себя, как губка. У каждого, даже у самого счастливого человечка есть то, что он никому никогда не расскажет. Часть тьмы, которую он протащит через всю свою жизнь, чтобы в итоге залечь с ней на дне гроба и успокоиться.

Но теперь Уте приходится становиться свидетелем их самых сокровенных секретов и деяний ежедневно без собственной прихоти.

Как я это понял?

Что ж, это отдельная клоунада люкс с премиум подпиской. Однажды я притащился домой на часик во время обеденного перерыва и спросил ее:

«Ута, а почему открыта дверь с выходом на веранду? Холодно ведь».

Нужно было видеть ее лицо. То, как она стала вилять своим невидимым кошачьим хвостом и неловко пыталась преградить мне путь. Тюль развивался на ветру, игриво зовя за собой тяжелые ленивые бежевые гардины.

И я вспомнил, что по четвергам обычно к нам приходит убираться домработница. Когда я заглядывал на ланч, то она всегда бросала свои дела, чтобы поздороваться со мной, но в этот раз…

Я бросил взгляд на кухню: аккуратно сложенный бюстгальтер огромного размера, чулки, джинсы, пальто, брошенное на комоде — все лежало на своих привычных местах. Она действительно была где-то тут и…

— Все всегда счастливы! Все! — толкнула меня Ута. Не сдавалась: пыталась все защитить свою позицию, но как-то неубедительно. — Мертвая Николь, Адам, все! Смеялись и шагали в пропасть с улыбками на лицах. И ничего! И ты будешь счастлив с той молоденькой рыжей из собственных видений. А я... — подошла, прижалась к груди, принялась мять своими лапками голубую офисную рубашку. Нервно игралась с тканью. — Да чего я... мой удел, видимо, гнить в земле вместе с той девочкой, которую так просто укокошил Адам... И плевать, снаружи, или внутри...

Я молча обошел расстроенную Уту и ступил на веранду. Нет, ну мало ли что! Может, эта милая женщина решила вымыть стекла снаружи и сейчас там и сидит? И просто не услышала мой звонок в дверь?

Но нет. Это были звуки суеты: под окном нашей квартиры начинали собираться зеваки, что-то бурно обсуждая и периодически поглядывая наверх: как раз в мою сторону. А я смотрел вниз, пересекаясь с кем-то из соседей взглядом, и не мог понять: почему они чуть ли не хороводы водят возле бездыханного тела нашей помощницы по дому? Почему от ее головы простиралась полоска, кровавым водопадом стекая с бугорка куда-то в трещину асфальта?

Вернулся в дом и попросил Уту объясниться.

— Она слишком громко вспоминала своё прошлое. И часто в открытую косилась на задницу моего папочки. Пришлось заставить ее молчать.

— То есть? — кошка сжалась. Да, таких не бывает — маленьких пушистых комочков с розовым окрасом, но меня-то не обманешь. Ута — не плюшевый игрушечный котенок, а настоящий. — В глаза мне смотри.

Дернулась.

— Я скинула ее с седьмого этажа.

В ответ я только и смог, что усмехнуться. Приобнял Уту за плечи, усадил непоседу на диван. К себе на коленки.

— Да я вижу-то, господи! Не слепой, — когда я поглаживал ее по голове, она не мурчала, а нервно дрожала. — О другом спрашиваю, золотце. Чего же ты ждала-то? Почему не перемотала время?

— А смысл? — в глаза смотрела. Хотела не соврать, а расположить меня к себе. — Возврат же не исправит ее поведение. Ничего от этого не изменится...

— Хорошо, моя царапка, давай тогда подумаем, — уложил ее на спину. Она целовала мои пальцы, кольца и взбухшие вены на руках, когда кто-то чересчур нетерпеливый начал таранить кулаками в дверь и ломать наш противно пищащий звонок. — Слышишь? Сейчас они ворвутся сюда, будут тебя допрашивать. Возможно, был свидетель, который все видел. Возможно, они и сами найдут синяк на теле той женщины, твои отпечатки. Как-никак, они поймут, что это сделала ты.

— Я не виновата, что в последнее время люди попадаются очень «громко-мыслящие». Другое дело — ты! — поднялась. Запрыгнула на меня, словно пума на дерево, все пытаясь загладить вину. — Ты — всегда ты. Молчишь.

— Ты хочешь в тюрьму?

— Я хочу привлечь твое внимание.

Правильней бы поступил, заставь я ее исправлять этот поступок самой, но не сдержался. Сам вызвал обруч и, не прекращая ее обнимать, ступил под спасательный венец оранжевого цвета. Внутри — тьма. Снаружи тоже. А я так и не научился правильно вести себя с Утой.

— Здравствуйте, Ривер! — приветствовала меня добродушная женщина, на чье разбившееся тело я смотрел еще совсем недавно.

— Добрый день, — улыбнулся, потянулся за шарфом и за щеткой для ботинок. — Пожалуй, пообедаю на улице.

Обратился к Уте, а в ответ поймал равнодушное:

— Ага.

Сегодня после этого «Ага» я как дурак вернулся на работу и просидел на заднице еще четыре-пять часов. Домой не торопился, а зря. Что, уже осуждаешь меня, Николь? Погоди, я даже шарманку еще крутить не начал!

Достойно простоял в пробках, нарочно не объезжая другие машины, когда была возможность. Нарочно замедлялся, когда зеленый свет светофора только начинал мигать.

Нарочно долго поднимался по ступенькам, обойдя лифт стороной.

Нарочно топтался у коврика с надписью «Willkommen» противного шрифта ядрено-желтой вышивки.

И чего-то выжидал. Наверное, времени. Чтобы смерть деликатной пижонкой явилась ко мне и затащила в пучину ада. Наивно полагал, что даже кипящий котел не пробьет меня на эмоции. Не поможет даже боль?

Дверь. Стою, и всматриваюсь в каждый миллиметр, где начинает отходит лак и штукатурка слева. Боюсь постучать. Каждый раз стою так все дольше и дольше. Кажется, что однажды даже не осмелюсь войти, а развернусь и побреду куда глаза глядят.

— Я дома.

Снова открыто: кто-то опять не посчитал нужным задвинуть засов и шевельнуть защелкой.

В набранной ванной плавает подключенный к розетке тостер, катаясь на искусственных волнах.

На полу не постелено полотенце для ног – вижу брызги, что простираются заметной капельной дорожкой и кочуют из одной комнаты в другую.

Следую зову душ безудержных пиратов с прошлых жизней – да это же интерактивная карта передо мной!

Шагай, да не поскользнись, проверь свой вестибулярный аппарат и способность маневрировать! Почувствуй себя Тарзаном на лианах, безумным Максом, Киану Ривзом в «Матрице»!

Но вижу кровь на линолеуме, а затем и на кафеле кухни. То, как красная жидкость смешивается с каплями воды и приобретает мутноватый оттенок.

— Ута?

Она улыбается. Нарезает клубнику на маленькие кусочки, что-то напевает себе под нос и тянется за упаковкой деревянных шпажек на полке, пока я пробираюсь к ней через дебри лжи, недопонимания и недосказанности. Мои носки вляпываются в небольшие розоватые лужицы, что вырисовывают живописные узоры Ван Гога.

А я стою, и не могу пошевелиться.

Смотрю на брошенную в таз окровавленную тунику возле стиральной машины. На столешнице: какие-то ножи, скальпели, канцелярские резаки и ржавые гвозди. Поверх — лениво брошенные грязные тряпки, что никак не скрывали место преступления и все то, что творилось здесь еще совсем недавно. Смотрю на свою жизнь: ты доволен, Ривер?

Кажется, обруч сам дает о себе знать — уже на подсознательном уровне.

Я вызываю его снова и снова, меняю свое местоположение, время Уты, свое время, бегу, как сумасшедший с работы домой, отматываю пять, шесть, десять, двадцать часов назад — все бесполезно.

Обруч. Обруч. И еще раз обруч.

Стрелки часов: секундные, минутные — все, кажется, направлены на случайную цифру, чтобы не помочь разобраться со временем, а наоборот запутаться.

Я возвращаюсь назад раз сто, но живот Уты так и обтягивает эта ядреная туника розового цвета.

— Ты убила моего ребенка.

Падаю на пол. Хватаюсь руками за длинные волосы. Слез нет, от этого становится стыдно. Но горечи как никогда много. Она душит мое горло, разрывает перепонки и снова, снова и снова капает в меня этот отравляющий яд вперемешку с разъедающей кислотой.

А Ута все смеется.

— Представляешь, если кинуть подключенный к розетке тостер в ванную, то ты не умрешь! В фильмах всегда врут! Как идиотка пролежала с ним минут десять, лучше бы пенку добавила или ароматную бомбочку!

У меня аллергия на клубнику. На все красное, бордовое и розовое. Клянусь, я перерою весь этот дом, пока не выкину все, что связано с палитрой этого цвета.

— Что же ты за мать-то такая? — каждый говорит о своем — меня это раздражает. Но я встаю, хватаюсь руками за яркую ткань, от которой так и тянет блевать, и стискиваю ее прямо у горла Уты. — Мы же хотели назвать дочку Николь! Ты же согласилась!

Пощечина мне.

Сломанный ноготь карябает похлеще длинного. Кошка не в настроении.

— За что ты так со мной-то? — я давно отравлен. Смеюсь, потому что понимаю, что не поможет ни противоядие, ни любой рецепт от врача. — Что я тебе такого сделал? Это как надо ненавидеть человека, чтобы пойти на такое?.. Нет!

Я хватаю пульт от телевизора и, улыбаясь, рефлекторно кидаю его куда-то в сторону: Ута уворачивается, а устройство летит точно в экран плазмы. На нем теперь зияет огромная трещина — а хорошенько так запульнул.

— Это сколько тебе попыток потребовалось-то, а? — брызги слюней эмоциональности летят в разные стороны. Всего трясет. Одно слово и, кажется, что я способен сделать с ней то же, что и она с такой легкостью учинила с моим ребенком. — С тостером не получилось, так ты чего, резать все места после этого сразу принялась?

Ута теперь не шутила. А ее серьёзный взгляд, направленный куда-то мне в грудь, выбивал из колеи.

Подходит ко мне вплотную — не боится.

Она знает мое тело. Знает, где нужно погладить, чтобы я за какой-то миг успокоился и откинул все проблемы на второй план.

Но я напрягаюсь, отхожу на шаг и жду объяснений:

— А мне ведь казалось, что у нас все хорошо. Ответь на один простой вопрос: за что?

Она запрыгивает на меня.

— Ты никогда не смотрел на меня так, как он смотрит на неё.

Приговор первый. Как правило, за таким выражением должно последовать еще, как минимум, пять.

Она виснет на мне всем своим весом, царапая щеки и сразу же запечатывая незаметную ранку собственным языком. Влажно.

— Никогда. Свадьба, кольцо, ребёнок — всё не то. За тебя нужно бороться. Хвататься и не упускать, а то вмиг другие рванут и разберут на части.

А она всё извивается на мне. Кошачьими когтями закрепляется на шее, и змеиной грацией теперь уже ногами оборачивает мою спину.

— Знаешь, как было непросто? — легкий укус в шею. — Знаешь, сколько пришлось вкалывать, чтобы ты обратил на меня внимание? Думаешь, всё — твоя инициатива? Думаешь, все твои «первые», как ты считал, шаги, — действительно первые?!

Но я молчу. Кто я такой, чтобы убеждать ее «правдивые» домыслы?

Она невменяема. Бред сивой кобылы — и тот прозвучит адекватнее.

— Я знаю таких, как ты, — не унимается. Все карабкается на мне, как будто я — ее личный Эверест. — Хищник! Тебя ни в коем случае нельзя хвалить, подлизываться или потакать — ты только голову выше задерешь! Ты обращаешь внимание на подобных себе! Лучших! И не дай бог я бы показала в самом начале, что к тебе небезразлична, так ты бы и интерес ко мне весь сразу потерял! Ох-ох, да мы-то и встречаться начали только по моей прихоти! Я все спланировала, каждое действие и…

— Ага, да из тебя манипулятор, как из меня чирлидерша в мини-юбке. Хватит, Ута, это просто смешно.

Она отвешивает мне легкую пощечину. Опять. Небось, понравилось.

Спускается, опираясь на мое костлявое тело. Отходит.

И наступает тишина. Обычно она слаще, чем те самые бельгийские вафли, которые я ел, теперь уже, наверное, вечность назад! А сейчас противней запаха токсичных отходов.

— Ты никогда не давал мне себя прочитать. Ни-ког-да. Об Адаме я всю его подноготную сразу раскопала, стоило мне мельком на него взглянуть, но ты! — театрально хлопает в ладоши. — Ох, ты! Не-е-ет! Ты закрытая задница. Все из тебя нужно по миллиметру высасывать, и то! Ты всегда нехотя ответишь и переводишь тему. Ты не любишь рассказывать о себе. Почему?! Все же любят! Им только вопрос задай об их жизни, так они ведь и не заткнутся!

Головой упирается в стенку. Так, как будто сейчас начнет драть когтями обои.

— Может тебе есть, что от меня скрывать? Это из-за Николь, да?

— Ты сошла с ума.

— Ты после ее смерти весь сам не свой. Весь ты какой-то рассеянный, несфокусированный овощ. С чего бы, Ривер? Ты же закрывал глаза на всю ее жизнь, не интересовался ее проблемами, невзгодами, заботами. Что же изменилось?

— Хватит, Ута.

— Но я ведь предупреждала на счет Адама, чего сейчас-то удивляться? Не раз! Или тебя мучает чувство вины?

— Я устал.

Смерть Николь – как точка отсчета. Подтверждение третье.

Я закрываю Уту на ключ, а сам выбегаю на улицу.

Даже глоток свежего воздуха душит. Я все еще в клетке. Внутри тюрьмы «Шоушенка», не в состоянии выбраться.

Разблокированный телефон в дрожащих руках, холодные кольца.

Открываю контакты и нахожу тот номер, на который, казалось, никогда в здравом уме первым не позвоню. Даже в день его рождения.

Я решаюсь, и он отвечает быстрее, чем звучание второго гудка.

Что ж, да будет так.

Пусть со своей избалованной девочкой разбирается ее отец.

❍ Глава 27. Шведский стол

-1-

Мармелад

После нескольких глотков колы подряд, кажется, что все выльется обратно, через нос.

Мы стоим с господином Блейдом на чуть ли не облизанном полу какой-то лечебницы для мажоров и молча пялимся на идеальные показатели анализов Уты.

Как Ута может быть совершенно здоровой, когда только что потеряла ребенка? Никто не понимает, кроме меня. Я оправдываюсь: говорю, что на эмоциях некорректно выразился и имел в виду, что произошло это давно, а решились рассказать об этом только сейчас и…

Тот кивает. Решает ослабить узел галстука. Садится на мягкую кушетку в зале ожидания. Молчит.

Он примчался сюда быстрее пули, хотя вполне мог находиться сейчас на каком-нибудь пляжном острове — повезло. Живет, насколько я знаю, один, но порядок у него во всем на постоянной основе. И выглядит он так, как будто проживает свой последний день. Еще ни разу не доводилось застать его уставшим, потерянным или неряшливым. Даже на похоронах его дочери в моих видениях.

На нем всегда костюм, уложенные гелем темно-каштановые волосы и вычищенные до блеска туфли. Острые черты лица и высокий рост делают его больше похожим на дирижёра, чем на всем известного магната, но его харизма и громко-поставленная речь убеждают в обратном.

Одновременно и мрачно отпиваем холодную газировку. Блейд открывает яркую упаковку какой-то сладкой химии разных форм и цветов.

— Господин Блейд, а можно вас спросить?

Тот кривится. И совсем не из-за кислого вкуса мармеладной пластинки.

— Ты же знаешь, как меня раздражает подобная форма вопроса. Начинай сразу с дела. И называй меня Джим, пожалуйста.

— Джим, почему Одетта сожгла ваш особняк несколько лет назад?

Он не тянет кота за хвост, не виляет, а прямым текстом выдает:

— Привлекала внимание. Она очень ранимая, хотя этого и не показывает. Копит в себе переживания, обиды, даже какие-то фразы незнакомцев, брошенные невзначай. А потом, если никто ее проблемы не замечает, решает напомнить о себе. Даже такими специфическими способами.

— И вы считаете это нормальным?

— Легче всего осудить и отказаться от человека. А ты попробуй его убедить в том, что он не прав.

— И как вы это сделали?

Расслабленно закидывает ногу на ногу.

— Арендовал яхту без капитана и научил ее мореплаванию. Она стала сильнее. Ругать все горазды, а вот взять и научить — эта роскошь дозволена уже далеко не каждому...

Ага, если я арендую яхту, то только вместе с тяжелым булыжником и веревкой. Привяжу ее, а сам добровольно вцеплюсь ручками, столкну обоих вместе с грузом в воду, и…

— Будешь? — протягивает мармеладный квадратик — мотаю головой в знак отказа. — Ты пойми, Ривер, она ведь и так многое пережила тогда для своего возраста. С ее настоящими родителями наркоманами. Не мне ее было судить. И уж тем более не тебе.

Сдаюсь: тянусь за сладостью в форме круга и победно откусываю. И вправду кисло. Блейд ухмыляется.

— Кстати, Ривер, ты же понимаешь, что поступил неправильно?

— О чем вы?

— Ты не должен был звать меня сюда. Она – теперь твоя семья. И именно ты несешь за нее ответственность – не я. Или ты так намекаешь на то, что собираешься отречься от нее?

— Отречься?

— Развестись, например.

Главная проблема в том, что Блейд говорит обо всем спокойно. Так, словно просит оплатить коммунальные услуги еще на год вперед. Будь то деловое предложение, желание провернуть эвтаназию или убить человека — для него это все одни помидоры.

Но как незнакомо звучит этот ваш «развод»! Настолько непривычный, и, казалось бы, абсолютно несвойственный нам с Утой термин, что хочется усомниться и порыться в толковом словаре в поиске корректного значения.

— Но разве я могу бросить ее в таком состоянии? — Блейд все шуршит уже почти опустевшим упаковочным пакетиком.

— Хорошо-хорошо, Ривер, спокойно, — протягивает мне новую мармеладную пластинку. Последнюю. — Я не давлю на тебя, просто пытаюсь понять. А знаешь, что?

Щелкает пальцами, роется во внутреннем кармане, достает записную книжку.

— Поедешь в Калифорнию? Встретишь одного надежного специалиста, моего давнего знакомого. Он как раз нам и поможет! — притоптывает черным каблучком обуви. — Сопроводишь его в аэропорте до меня, а сам развеешься заодно, подумаешь. Там еще деревце одно есть, знаешь? Для туристов. Забираешься на скалу, на ветку привязываешь ленточку и загадываешь желание. Что, согласен?

Он уже и руку мне протягивает для рукопожатия, и по плечу хлопает — рабочая привычка?

— Ну, если только ради деревца.

-2-

Курица с рисом

В кабине самолета эконом класс особо не отличается от бизнеса. Только стюардесса менее вежливая. Противным голосом все пищит: «Молодой человек, вам курицу или рыбу?» — и пихает мне поднос на крошечный пластмассовый столик.

Все не так плохо, как кажется, только мучают кошмары. Снова.

Опять этот кафель, что отмывают от крови. Пакет с трупом, тряпки, ведерко с мутной водой. Опять этот некто, прячущий свой пол за свободными резиновыми перчатками и мешковатой черной одеждой.

Сейчас вразвалочку потащит тело в реку и будет топить — уже проходили.

Благо, меня будит женщина с огромными синяками под глазами и избавляет от «роскоши» наблюдать за этим зрелищем повторно.

— Простите, — говорит, — можете подержать буквально на минуточку? Я отойду в уборную и вернусь, хорошо?

Спросонья киваю, гляжу в иллюминатор — еще ночь. Потягиваюсь на узком неудобном сидении.

— А что держать-то? — зеваю.

Она улыбается, небрежно вкладывает в мои руки что-то довольно тяжелое, весом уж точно в несколько килограммов, и уходит.

В салоне света толком нет — лишь фосфорные полоски на потолке и направляющие стрелки на полу. Поднимаю руку вверх, нащупываю нужную кнопку, чтобы включить маленькую лампочку над собой, и на какое-то мгновение даже забываю, как дышать.

Это маленький комочек чужого счастья. Девочке явно неудобно в этой тонне розовых пеленок — открываю ее лицо. Она не дергается, смиренно смотрит на меня выпученными глазами и игриво шевелит своей миниатюрной ножкой.

Я заперт — не сдвинуться. Это место у окошка сыграло со мной злую шутку. Думал же поменять на самое крайнее, чтобы в любой момент убежать от реальности, чего же передумал?

Да это Сторона! Она издевается надо мной! Подбрасывает свои шутеечки снова, снова и снова: сначала сбивающие с толку видения, потом прошлое дорогих мне людей, теперь это!

Как там говорят? Держи врага ближе, чем друга? Да не вопрос!

В этом узком месте обруч решает появиться снизу, прямо под ногами. Я принимаю его волю и, расстегнув ремень безопасности, оставляю ребенка на своем сидении, а сам шагаю солдатиком в чёрную пустошь.

Сторона — идеальная комбинация в виде иллюзии прохлады, простора и свободы.

Стаскиваю с себя промокшую рубашку, остаюсь в одной футболке.

Безумие какое-то, а не неделька! Если ворваться в кабину пилота и сделать все, чтобы этот рейс закончился печально — я и то буду жить. Все умрут, а я очнусь где-то в обломках посреди леса, а господин Блейд и там меня рано или поздно найдет. Хоть из-под земли достанет.

Шагаю взад-вперед, кружусь, даже шкалу равновесия взглядом одариваю — как всегда все бессмысленно и ничего непонятно, но тут замечаю какую-то потерянную девушку.

Черные короткие волосы, сбритые виски, челка набок: модная какая-то.

Я не готов сейчас в принципе разговаривать с людьми, не то, что нового аутсайдера приветствовать. Хочу уже вызвать обруч и вернуться к тому ребенку. Но кто подойдет к ней, если не я?

Адам, которому плевать с высокой колокольни на все, что движется?

Мертвая Николь?

Или Ута, что не появлялась в Стороне где-то год со дня ее смерти?

А ведь и это человек. И у нее тоже наверняка есть какие-то свои переживания, проблемы, заботы. Почему же всем плевать? Почему же все вечно думают только о себе?

— Добро пожаловать в Сторону, — подхожу к ней, пытаюсь улыбнуться. — Здесь сейчас тихо, но…

— Ага, меня уже поприветствовали, — поднимает голову из-за низкого роста. — Сказал один, что я «неподходящая замена», еще и аутсайдером назвал, кретин какой-то. Сразу мне не понравился: неряшливый такой, весь мятый, неухоженный…

— Так это наш Адам, — остается неприятное послевкусие после акцента на слово «наш». — Не обращай на него внимания. Я Ривер.

— Сара, — жмем друг другу руки. — А тут есть адекватные?

К сожалению, нет.

-3-

Картошка

И это она собирается занять место Уты? Как-то прискорбно. Даже немного разочаровывает.

Эта Блейк ведь еще совсем подросток!

Подумаешь, покрасила волосы в красный цвет и теперь думает, что весь мир ей что-то должен? Что она — единственная, неповторимая, уникальная?

Но все же совсем не так. Это оболочка. Стоит немного оттолкнуть ее, сказать, что в этот раз что-то пойдет не по ее плану или «хотелкам» — и все.

Скорлупка трескается. Вмиг проступает ее неуверенность — она сыпется изо всех дыр. Отравляющей чумой и полчищем крыс заполняет тело, заставляя его свернуться и спрятаться. Ей неловко. Я — причина этой неловкости.

Возможно, она прорабатывала эту проблему годами. Возможно, ее психолог посоветовал ей сменить стиль, говорить какие-то заученные фразы, когда она смотрит каждый день на себя в зеркало, но какая разница?

Она закопала свои комплексы, чтобы в один момент все всплыло наружу. Чтобы пришел такой, как я, и открыл ей правду.

Поверь, дорогуша, не только у тебя все плохо.

Поверь, не ты одна такая «неповторимая» и «уникальная». Ты – пустышка. И я отвезу тебя домой, чтобы ты не творила глупости.

Такая личность никогда не станет частью моего будущего и никогда не заменит Уту.

-4-

Мятная карамелька

Знакомый господина Блейда только руками разводит со своими «она просто переутомилась» и «ей нужно высыпаться и отдыхать». Но и тут Блейд не теряется: тут же бронирует место в каком-то санатории.

— Я тоже поеду!

Они странно на меня смотрят. Что, не поймут никак мое поведение? Это что, так естественно, что я должен сейчас заниматься бумагами с юристами по поводу развода, а не заботиться о человеке, с которым прожил несколько лет?

— Конечно, Ривер, как скажешь.

Я разговариваю с Джимом больше, чем с Утой — с той просто невозможно построить диалог. Да, я помогаю собрать вещи, сам везу ее, у нас и номер-то один на двоих оказывается, но все не то. Никаких прежних шуток, беззаботных разговоров, упреков…

Сижу на скрипучем кресле и жду, когда Ута закончит какие-то профилактические процедуры. В мою сторону не спеша приближается бабушка, которая вдруг роняет свою сумочку.

— Сиди-сиди, не вставай! — опережаю ее, наклоняюсь и возвращаю вещь. — Ух и заботливый-то какой, прямо как мой внучек! — садится рядом со мной. — У меня ведь, знаешь, годовщина вчера была с мужем, и мы раньше вместе здесь отдыхали... бери-бери, не стесняйся, — протягивает мне мятную конфетку. — Потерянно ты как-то выглядишь, хороший мой, молился сегодня?

— А кто вам сказал, что я верующий?

— Хороший мой, даже атеисты на этом свете верующие! Верят в то, что Бога нет. У всех свой Вельзевул, который мешает им жить. Вопрос в том, приручил ли ты своего? Давай-давай, назови что-нибудь, чего могут бояться люди! Давай, что угодно!

— Ну, Солнце…

— А то! — хлопает радостно меня по плечу. — Вон, христианство, можно сказать, тоже взяло азы с бога Солнца Амон-Ра. Люди поклонялись — еще как! Почему? А как устоять перед этими оранжевыми изгибами! Ты смотришь на Солнце — глаза начинают слезиться. Отводишь взгляд — глаза продолжают отображать след Солнца на других поверхностях. Вон, взгляни, попробуй! Почему поклонялись? О-хо! Люди боятся неизведанного. И чтобы объяснить себе это как-то, они начинают это «что-то» боготворить.

— Знаете, сомневаюсь, что это так работает, да и не мое это совсем, так что…

— Один сеанс! Каждый день собираемся. На втором этаже, самая крайняя комната слева и…

— А, так вы в секту заманиваете.

— Тебе решать! Если, как ты выразился, эта «секта» не поможет, то люди уж точно. Как минимум, познакомишься с такими же заблудшими душами, поговоришь с ними.

— Давай, Ривер, сходим! — из-за спины вдруг выпрыгивает Ута. — Ты со мной пойдешь! Мне надоело торчать без дела! Хотя бы это, пожалуйста! Всего лишь разочек!

Подкупили мятным леденцом и тем, что Ута впервые за долгое время попросила меня о чем-то.

О да, мы сходили. А потом еще раз, и еще, пока я не спросил себя: откуда во мне это тщеславие? Откуда эта беспечность? Безразличность к самому дорогому человеку? Почему я стал об этом задумываться только тогда, когда вероятность потерять всё внезапно перевалила за середину?

Вспомни! Собери моменты воедино! Как-как она тогда упомянула на костре? Что она сказала в первый день нашей встречи? Да и что вообще тогда было-то?!

Откуда я в принципе взял, что начало всему положила ее реплика про мои волосы? Это же насколько нужно быть эгоцентричным? Мерзким, безалаберным, вульгарным!

Вспомни же хоть что-нибудь! Хотя бы ради мертвой Николь!

Николь... Почему даже после смерти именно она заставляет меня задумываться? Не жить по принципу автоматизма и начать чувствовать.

Помню, как уставший пришёл в Сторону, чтобы перевести дух, а увидел девушку с клубничными волосами. Она лежала. Распласталась липучей пиявкой на чёрном дне Стороны, расправив руки и ноги.

«Ангел! Снежный ангел, что делают дети, развалившись на снегу!» — подумал тогда я, подходя к незнакомке поближе.

Она обратила внимание на меня. Повернулась. Поднялась. Присела на корточки.

Вся чумазая. В саже.

— Только не строй из себя «не такого как все». Тебе не пойдёт.

О да, как вчера было помню! И разговаривали тогда по-человечески, подобно самому настоящему, необычайно честному и...

-5-

Чай с лимоном

И вот мы едем домой.

Кажется, что с момента нашего с Утой пребывания в санатории проходит целая вечность.

Вроде бы и вывески все поменялись по дороге домой, и рекламные баннеры, и магазины с новоиспечёнными новостройками... Или же я просто прозрел и стал уделять внимание мелочам?

Я кочую из полосы в полосу, поддаваясь чувству автоматизма — почти не смотрю в зеркала заднего вида и на цвет светофора.

Поглядываю на Уту: ее толкает вперёд, когда я резко торможу. Не могу не обратить внимания на то, что она всякий раз жмурится и сжимает ремень безопасности, чуть ли не впиваясь в него ногтями.

— Аккуратней, — упрекает. Начинает нервничать и поглядывать по сторонам за меня.

Время шашек: немного ускоряюсь, и как подросток маневрирую среди других машин, перемещаясь так резко и не плавно, что остальные начинают мне сигналить. А я смотрю на Уту: даже легонькое ситцевое платье, едва открывающее вид на коленки, выдаёт ее дрожь. Тряска всего тела — и не из-за моей манеры езды.

— Может, музыку включим? — тянется к панели плеера, как я дергаюсь влево — ее толкает в противоположную сторону, и она крепче впивается в кожаное сидение. Хочет с ним слиться. Стать одним целым с автомобилем, как я сейчас.

— Ты — моя музыка.

При плотном потоке восемьдесят километров в час превращаются в миксер для взбивки теста. На тормоз жать нельзя, а то сразу замедлимся, и скорость опять придётся набирать по новой — досадно! Разве оно нам нужно?

Подумаешь, что пролетаю мимо других буквально в миллиметре, чуть ли не касаясь их зеркал заднего вида — какая разница?

Страх? А какой в нем смысл? Это лишь защитный механизм — ничего больше! Да, сердце бьется, как угорелое. Да, я слышу, как каждый раз сглатывает Ута и уже чуть ли не плачет, но разве могу я пожертвовать этим чувством эйфории? Чувством свободы?

— Хватит, Ривер, я прошу тебя!

Просишь?

Меня?

— Все будет хорошо, — провожу рукой по ее икрам. Волосы лезут в лицо, я чуть не врезаюсь в какую-то перевозку. — Ничего не случится, Ута, мы же аутсайдеры, да?

Быстрее. Главное перебороть желание вдавить газ в пол — коробка этого не любит. Бережно, нежно, со всей любовью нажимай на эту педальку, как будто играешь на пианино. Плавно.

Но нет. Какой-то гений решает перестроиться на нашу полосу без поворотника — не торможу, потому что понимаю, что машина все равно не успеет остановиться.

И вот удар. Долгожданный. Я чувствую, как осколки от стекла врезаются в плоть, застревают внутри. Как переворачивается машина.

Все происходит так быстро, что я даже не успеваю вставить слово или вновь прикоснуться к Уте.

Момент замедляется и растягивается. Хорошо, что мы так и не включили музыку, а то сейчас захотелось бы смеяться.

Я умираю. Нет, уже умер. Обруч возносит мое тело и уже готовит его к восстановлению. Не понимаю, как происходит замена души и плоти, но момент — и я лежу на асфальте живой. Без капель крови на рубашке, без осколков, без боли.

Смотрю на Уту, чей клубничный блонд приобретает красноватое окрашивание и не могу налюбоваться.

Изуродованное лицо. Переломанные кости.

— Не блокируй обруч, — еле говорит. — Мне больно.

Ситцевое платье задирается вверх. Я достаю ее из-под перевернутой машины и оттаскиваю подальше. Пытаюсь игнорировать ее стоны мук.

Хочешь вернуться назад? А зачем? Посмотри на себя! Ты сейчас такая беспомощная, изящная, неповторимая!

— Я не могу, Ута, — без стеснения лгу, пока ты через силу пытаешься поднять голову и посмотреть на меня. — Обруч не работает.

Видела бы ты, как выглядишь сейчас со стороны, то поняла бы меня. Беспрекословно.

Ты — предел эстетичной красоты. В таком виде тебя должны рисовать художники, лепить бюсты, воздвигать статуи! Возвращаться в прошлое только из-за какого-то дискомфорта — грех!

Звоню в скорую — приезжает. Все удивляются: как мне повезло не пострадать, когда на моей дорогой жене и места живого нет.

«Ты не должен меня звать. Она – твоя семья. И именно ты несешь за нее ответственность – не я».

Как пожелаете, Джим. Мы вам ничего не скажем.

Пока я жду исход операции, отзывчивая медсестра угощает меня чаем с лимоном.

-6-

Вишневый йогурт

А ведь в нашем городке намного холоднее, чем на той верхушке горы.

Знаешь, Одетта, тогда я был действительно наивен. Я до последнего верил в чудо. Надеялся, что раз мы наделены таким божественным даром, как перемещение во времени и что сама наша встреча была уготована судьбой, то все обойдётся. То вечность, изначально уготованная каждому аутсайдеру, достанется и нам двоим.

Да, мы многое с тобой упустили. Да, ругались по пустякам, иногда возникали недопонимания, но теперь, поверь, нам удастся все наверстать! Ручаюсь за эти слова!

Мне даже не нужно спрашивать номер палаты. Я бывал здесь так часто, что сам могу сопроводить любого в нужный ему уголок. Ядреный запах лекарств и бинтов — как дурман. Еще несколько минут, и окажусь возле тебя.

Я уже рядом. Я почти дошел.

Меня встречает перекрашенная сиделка, ответственная за самого дорогого человека в моей жизни — за тебя. Понятно, что работает она спустя рукава, как и все в этом месте, но кто мы такие, чтобы их судить?

Игнорирую ее слова и вхожу в палату. Закрываю за собой дверь.

Как же тебе идут эти трубки, что воткнуты в разные части твоего тела, ты бы знала! Как они идеально сочетаются с твоей исхудавшей шеей! А эти впалые потухшие глаза и неестественные от худощавости острые скулы — прелесть! Ты даже похожа теперь на своего неродного отца…

Ты прекрасна.

И не прикидывайся, что не рада меня видеть. Артистка, я же вижу, как ты пытаешься скрыть улыбку.

Ты не сводишь с меня глаз, пока я медленно подхожу и наклоняюсь к тебе. Я боюсь лишний раз навредить и сделать тебе больно, поэтому опираюсь всем своим телом о кровать, пока целую твои пересохшие губы.

Так же аккуратно отстраняюсь.

— Привет, Ута. Я дома.

Я помогаю ей слегка приподняться, а сам сажусь рядом, достаю расческу, зубную пасту и бальзам для губ.

Ох, эти бесконечные капельницы! Отмирающая плоть, залежи, отёкшая кожа — это явно больше, чем просто восторг!

— Я люблю тебя.

Твои еле шевелящиеся ручки. Бесполезные ножки — хоть молотком по ним бей, ты ничего не почувствуешь.

Поправляю подушку. Выщипываю тебе брови, развожу краску для волос. У меня опыт большой в подобном, не волнуйся. Показывал ведь тебе в воспоминаниях, что у меня была сестра…

— Ты опятьнеправильный цвет купил, — говоришь, — мне нужен клубничный блонд, сколько раз повторять, дурачок? А ты опять взял какой-то ярко-красный.

Прости, я специально.

— На этот раз точно запомню!

В перчатках щеткой провожу по твоим безжизненным прядям. Да. На глазах все встает на свои места — это точно твой цвет! Вылитый! Другого и быть не может, пускай ты этого и не понимаешь!

В тазик несколько раз набираю воду, пенка шампуня падает на пол. Ничего. Сложности все в итоге окупятся. Какой-то час потраченного времени все равно не сравнится с бесконечностью.

— Давай, Ута. Поешь йогурт и отдыхай, ложись спать. Тебе какой, клубничный?

— Ни в коем случае, — как-то мрачно выпячивает глаза. — Давай вишневый.

Моя ты милая, ненаглядная.

Я буду увеличивать дозу успокоительных и снотворного столько, сколько потребуется.

Буду обтирать тебя, поправлять подушку, стричь твои ногти, красить волосы – все, что только пожелаешь!

Нам же так мало времени остается вместе, да?

Ты лежишь себе, вся обколотая, чтобы персонал лишний раз не тратил время ни на тебя, ни на твои потехи, и берег свои нервы. Спи, Ута. Когда ты молчишь – всем хорошо. Все могут заниматься своими делами. Живого человека усыпляют, лишая того свободы действий, но это все ничего! Кожа твоя потихоньку преет, отмирает, виснет, отекает. Скоро ты вообще даже подняться не сможешь!

Когда время теряет ценность, ты не замечаешь, как день сменяет ночь. Твоя пассивная способность окончательно дает сбой — теперь ты слышишь всех и каждого. Всех, кроме меня.

Да меня даже Сторона не слышит — это ведь мои мысли! Искренность и доброта моих намерений неоспорима! Все — блажь, но не мы с тобой!

Я не знаю, что происходит быстрее: твое желание умереть или неосмотрительность сиделок, но и ты умираешь. Обруч возрождает тебя, а я об этом даже и не подозреваю. Однажды ты встречаешь меня и говоришь, что полностью здорова. Что теперь можешь ходить.

Но об этом инциденте мы ведь не скажем Блейду Старшему, верно?

-7-

Круассаны в шоколаде

Ты же доверяешь мне теперь, Ута?

В нашем браке наконец-то настанет идиллия? Клянусь, я буду наслаждаться каждой минутой нашего общего совершенства.

Ложь во благо — лучше примера не найти. Подумаешь, соврал, что обруч тогда не сработал! Подумаешь, подверг бедняжку на многочасовую операцию и несколько месяцев мучений на койке. Это того стоило, бесспорно!

Мы разыгрываем с Утой спектакль похлеще «Смертельного влечения». Она садится на кресло-каталку, я что-то лепечу медицинскому персоналу о том, что мы продолжим лечение на дому, откупаюсь от них деньгами Блейда, чтобы звучало убедительнее, и забираю какие-то документы с бумажками.

Нам так хорошо еще никогда не было, так ведь?

Да, из-за небольших сложностей, теперь с тобой практически невозможно гулять, но и это нам по плечу!

«Да признайся ты уже ей, дебил! — хватает мужика за волосы. — А не режься, как слабак какой-то, смотреть на это противно!»

«Ах ты уродка! — толкает пухленькую женщину лет пятидесяти, катится с ней по асфальту. — Как ты можешь заглядываться на маленьких детей? Ты же сама мать! Отвратительно! Таких нужно заживо сжигать или избивать до смерти!»

— Они не замолкают, Ривер! — застаю я ее однажды в углу ванной. Она держится за голову и зажимает руками уши. — Они кричат, кричат и кричат! Только ты молчишь! Только ты!

А потом мне звонит он:

— Ривер, надо поговорить. Приезжай, как сможешь.

— Конечно, господин Блейд.

— Джим.

— Да, забыл, простите. Конечно, Джим. Уже еду.

Разве есть весомый повод для встречи?

Руки даже дрожат вместе с кольцами черного цвета, когда я вхожу в его кабинет размером с мою квартиру.

— Подписывай, — говорит, вместо приветствия.

«Свидетельство о разводе».

Ничего не понимаю.

— Простите, но с чего бы?

— Хватит, Ривер, ты и так все прекрасно понимаешь.

Он сомневается в моих добрых намерениях? Сомневается в моей вере и думает, что я хочу подорвать его доверие?

— Так будет лучше для всех. Пожалей себя.

Обыденность. Он даже не отрывается от своих дел: говорит мне это вскользь, как бы невзначай.

Но это подтверждает другое: он не знает. Теперь нет сомнений: Блейд позвал меня вовсе не для того, чтобы обвинить в чем-то.

— А как же ваши слова, господин Блейд? — пытаюсь прощупать почву.

— Джим.

— А как все ваши слова, что вы мне сказали в день свадьбы, Джим? Вы грозились, чтобы я даже и не думал о подобном! А теперь что?

— Сейчас несколько иная ситуация, — все-таки отвлекается и даже поднимается, чтобы пожать мне руку. — Я стал уважать тебя, Ривер. Тебе нет смысла губить жизнь. Ты добровольно вешаешь себе на шею петлю с тяжелым грузом. Одетта сейчас — обуза для тебя. Тот бред, который она говорит мне по телефону — ты выслушивать это каждый день. Не представляю, как тебе это удается. Я пошел на встречу, видишь? Все бумаги даже готовы!

— Звонила вам? А как часто?

— Конечно, ты же сам набирал мой номер, когда она обожглась, порезалась или что там случилось с ее руками…

Что-то не сходится. Ладно, мозг просто отнес эту информацию во что-то бытовое и неважное, да? С кем не бывает.

— А Ута? — главное вести себя непринужденно. — Как же можно без ее ведома творить такое?

Блейд закрывает папку и поднимает на меня вопросительный взгляд.

— Это ее инициатива, не помнишь?

О чем? О чем я должен помнить?

— Она сама меня об этом попросила, — невозмутимо продолжает, — еще за несколько недель до ухудшения ее состояния. Пойми: она хочет для тебя лучшего.

-8-

Капучино

Как можно привыкнуть к постоянным отелям и шведскому столу на завтрак? Легко. Капучино — как спонсор отвлечения от реальности. Лучше всякой Стороны.

Предатели.

Все уже давно решили за меня.

Блейд ссылает свою дочь в Израиль. Знает, что я запарюсь каждый раз делать визу, но я не отчаиваюсь.

Не важно, что я не сплю уже вторые сутки напролет, пока нахожусь в путешествии. Неважно, что я трачу четыре часа на бессмыслицу, хоть и забронировал самые ранние билеты на самолет. И неважно, что ноги подкашиваются, запинаются друг от друга, как заклятые враги, пытающиеся сбить меня с пути и отдалить от цели.

Я договорюсь с Сарой! Ей-то до тебя, дорогая Ута, всего лишь полчаса езды на поезде — делов-то! Она будет передавать мне твои письма.

Мы справимся, ты же не сомневаешься, верно?

Нас теперь ничего друг с другом не связывает, даже обрученные кольца на безымянных пальцах, но это лишь условность, да? Скоро ведь…

-9-

Дряной дешевый скотч

Скоро пустыня.

Николь. Почему ты не подала мне тогда никакого знака? Ух, если бы я знал!

Если бы я присмотрелся к Николь, вслушивался бы в слова Уты! Ух, если бы я обращал внимание на детали!

Отчего ты тогда устал, идиотище? Да засунь ты свой зал и бесполезные тренировки куда-то подальше, какой сейчас от них смысл?

Горечь. Теперь непонятная горечь была моей частью. Ее не отхаркнуть, не выплюнуть — от нее не избавиться. Она будет вечно напоминать о моих ошибках и оплошностях. Только пользу принесла бы колоссальную, появись она раньше. На каких-то пару лет раньше.

Например, в день костра.

Острая розочка бутылки, помнишь? Будь вы обычными людьми, смерть уже тогда подобралась бы к кому-то поближе. Обняла бы кого-то из четверых за плечи, и уже тогда преподала бы нам всем урок, длиною в жизнь.

Только вот тогда даже и адреналин не скакнул. Чувство угрозы жизни? Какой там! Все немного встревожились, конечно, но смотрели на ситуацию здраво. Без паники и суеты.

Да, все мы действительно зажравшиеся свиньи, что однажды канут в бесконечную пучину ада.

Я одичал?

А что сейчас?

Появляется обруч и из него выходят Адам и... ты?

Господи, нет, прости меня, Ута, за такую оплошность. Конечно же, это не ты. Как я мог так по-идиотски просчитаться? Ты спи, не волнуйся, пока моя голова разрывается от видений, в которых все меньше тебя.

Хотя, быть может, девушка, что стояла рядом с Адамом напомнила мне тебя из-за таких же рыжевато-красных волос и больших глаз с длинными ресницами?

Да, это не ты. Ты любила, чтобы глаза были накрашены так, чтобы аж черная непонятная смесь оставалась на глазах. А она, видимо, предпочитает естественность...

Ты прекрасна, Ута.

А эта Блейк – Чума. Появилась на белом всаднике, как уверенный в себе Завоеватель, а на деле отравила мое сознание ложными переживаниями и какими-то бесполезными надеждами, действуя сугубо из собственных принципов побуждений.

Ута – Война. Устроилась игривой кошкой на рыжем скакуне, поджав хвост, а сама вокруг сеяла раздор и негодование, когда все вокруг пытались сплотиться и подружиться. Но ты ни в чем не виновата. Такая ты есть.

Не было бы этой суеты вокруг Адама из-за Уты, не было бы и моего Голода. Я еле держался все эти годы на буро-черном, выгоревшем на солнце коне и пытался справиться с соблазном, видениями будущего и непрекращающейся горечью в горле. Может это послевкусие яда со стороны Блейк? Может это из-за постоянной утренней сухости во рту, когда я понимаю, что опоздал на очередную тренировку? Или это еще одни проделки Стороны?

Хотя, все-таки и Адам во многом виноват. Слишком часто он ассоциировался у многих со словом Смерть. Уж его-то конь куда более хилый, чем мой. Бледный такой, еле идущий, вечно сомневающийся и оглядывающийся назад. Сам как полуживой труп, за которым следует ад.

— Я знал, что вы придёте, — выдает собственный голос из будущего.

Дальше пустыня, похороны, измена, а потом и конец света.

Горечь, говоришь? Может она — и есть часть этого ада?

Но раз это произойдет, значит, я каким-то чудом найду в себе силы, чтобы жить.

А как?

Где это чудо?

Я вижу только ад. Варюсь в котле, а кто-то снаружи все подбавляет огоньком, чтобы все только усугубилось.

Давай, еще, сильнее. По-твоему же, все для меня – мало, недостаточно.

Нет, в котле не вода. Перекись. Кислота. А я – весь изранен. И жидкость не пожалеет – нарочно заползет во все щели дырявого тела и, теперь уже, сознания.

Часть 2. Считалочка

____________________

Мы делили Сторону,

Чтобы миновать войну:

«С» — как Сара, «Т» — Тимур,

Истеричка, трубадур.

«О» — Одетта, Ривер — «Р»,

Чеканушка, нытик, хер.

Снова «О», но эта — Оушен

Встреча с ней — и в ад ты брошен.

«Н» — Николь, ну, кто остался?

Адам — «А», и мир прервался.

Цифра семь — ты аутсайдер,

И истек почти твой таймер.

Избежать ли конца света?

Нет, конечно! Песня спета!

____________________

❍ Глава 28. Ореховые пончики

_________________

Через три года после Попытки 207

Блейк _________________

Впервые в своей жизни я сомневаюсь. Смотрю на этих людей с высоты двадцатиэтажного здания, а величия никакого не чувствую. Они же мураши! Бегают там в своей суете, слепо во что-то верят.

А я — аутсайдер. У меня возможностей в миллион раз больше, чем у них, но все давно превратилось в обыденность. Почему? Потому что я такая же, как и они? О да. Такая слабая. Беспомощная.

А после рассказа Ривера так вообще теперь не уверена, кто я есть на самом деле.

Ривер молчит. Отворачивается от меня, отвлекается на поправку отросшей челки, как будто сейчас это самое важное занятие в целой вселенной, теребит кольца. Ветер его не щадит – волосы так и лезут в рот, а он от них все отплевывается и неумело притворяется, что ему все равно.

Это и вызывает у меня улыбку.

Делаю два смелых шага вперёд.

Бедолага. Ты держал все эти проблемы в себе столько лет, и некому было выговориться?

И как бы ты хорошо не ладил с обществом, как бы оно тебя не принимало, твои тараканы никому не нужны, да? Особенно, когда ты аутсайдер и когда самый близкий тебе человек, с которым ты разделяешь одну крышу, оказывается дальше, чем какая-нибудь троюродная тетка с левого колена.

«Ты знаешь, что такое лезть на стенку от одиночества».

Черт, как же мы с ним похожи.

Подбегаю и обнимаю его. Так крепко, как только могу. Чтобы он никогда, даже самым сильным отталкиванием, не смог разжать мои руки.

Ближе, шаг, еще ближе, давай! Вот, мы уже оказываемся на краю бездны. Еще чуть-чуть, шевелись, ну же!

— Что ты творишь, Блейк?

Какой это этаж? Двадцать пятый? Тридцатый? Плевать. Я проигнорирую твое недоумение и воспользуюсь секундой замешательства — момент, и мы рассекаем воздух нашими летящими телами.

Я не кричу. Поддаюсь судьбе и только крепче сжимаю Ривера в объятиях.

— Не бойся.

Ветер закладывает уши. Этажи сменяют друг друга.

Жмурюсь. Не хочу даже представлять то, как мозг размажет по проезжей части, а струйка крови будет стекать по пригорку и скатываться в какую-нибудь мелкую щель.

Каждый раз как в первый: страшно. Ты движим решимостью момента, когда спрыгиваешь. Но когда понимаешь, что вот он – конец, то вмиг меняешь свое мнение. Обо всем на свете.

Мелькают события жизни, какие-то лица, моменты. А на душе – пустота. Некого даже вспомнить. Не о чем даже жалеть.

Мы разбиваемся об асфальт — больно, но плевать! И Сторона как будто так и шепчет голосом Николь: «Доиграешься однажды». А какая разница-то? Теперь ведь мы с Ривером стали еще ближе, остальное — не важно!

Но я открываю глаза и понимаю: мы снова здесь. На верхушке многоэтажного здания. Возродились, уцелели, воскресли. Только теперь у Ривера снова два глаза.

— Ты понимаешь, чем могло всё закончиться??

Он зол. Дышит громко, отчего-то плюётся.

Ты ничего не понял. Ни капельки из того, что я пыталась донести.

А жаль. Ведь больше подобного от меня ты уж точно не дождешься.

— Ну как? — улыбаюсь, решаю поиграть в дурочку. — Взбодрился? Я-то уж точно!

— Я говорю, что дорогой мне человек мог покончить жизнь самоубийством и как ты на это отвечаешь? Той же картой?!

— Да успокойся ты! — пячусь назад, когда тот подходит слишком близко. — Зрячий теперь – радуйся! Не хочешь благодарить меня – поблагодари Бога! И может... может Ута еще жива! Да! Конечно жива! — попытка изобразить непринужденный смех выглядит нелепо. Истерика так и прет изо всех дыр. — Только напугать тебя этим письмом решила, а? Всякое же бывает! Почему же ты не мчишься к ней? Почему не хочешь сам все проверить?!

— Потому что...

Обрывает себя на полуслове. Сомневается?

Еще как. И сомневается, что самое ужасное, во мне. Как будто панцирь щелкает — и Ривер от меня закрывается.

— Чувствовал ведь, что это плохая идея, — небрежно роняет, — приходить сюда.

Лучше деревяшкой по голове бил бы уж, чем так.

Вот же модная скотина! Даже Адама, значит, не поленился припахать и попросить об услуге телепорта, а теперь вон как заговорил?

У меня аж рот не закрывается от возмущения!

Но слова ранят. Как и его беспардонность. Вроде бы и здесь он, сейчас, вот! Рядом со мной. Вроде и говорит что-то без конца, а сам как будто в другом месте. Другом времени. И не боится обидеть — думает только о себе.

И плачет. Лицо руками закрывает, все мечется и мечется, борется с бесами внутри себя, а я и сказать даже что-то в ответ побаиваюсь. А то вдруг станет только хуже? Вдруг он уйдет?

— Почему, — сипит, — почему в моей памяти только эта дурацкая картошка? Где все остальное?

Мне не нравится, как быстро меняется его настроение. Как будто мы опять там, в пустыне, только Ривер теперь потерял всякую надежду на выживание, и ждет от меня поддержки. Но дам ли ее я?

Погода портится — Ривер на автомате ковыляет внутрь. Я, конечно же, за ним.

— Я помню соусы, — проходит мимо чужих квартир, — помню кетчуп, горчицу, майонез, — минует пустые коридоры, — как будто все произошло лишь вчера, — нажимает на кнопку лифта, — но где все остальное? — хочу зайти с ним внутрь, но он грубо отталкивает, и поднимает на меня свой бешеный звериный взгляд. — Где моя жизнь?!

Кричит.

Я медлю — створки хлопают. Кабина лифта удаляется вниз, а меня словно давит тяжелым булыжником к паркету. Где-то в груди все еще немного пульсирует — силу на меня он, мягко говоря, не пожалел.

И говорил про нашу первую встречу?

В любом случае, его нельзя оставлять сейчас одного. Даже если он в таком агрессивном состоянии — мне он ничего не сделает. Пусть только попробует.

Бегу по лестнице. Спотыкаюсь, но бегу.

Перепрыгиваю сразу через несколько ступенек — лишь бы он не встретил Адама. Лишь бы не скрылся от меня так быстро.

Хочу поговорить.

Дверь квартиры открыта, а свет включен. Желтые лучи дешевой лампочки избавляют коридор от темноты.

Да уж, это не банкет в честь свадьбы, с целью приветствовать всех соседей. Просто Адам с Ривером намереваются превратить мое жилище в проходной двор.

Закрываю квартиру на все замки. Обсматриваю комнаты. Погром вроде никто не устраивал — и на том спасибо.

Адама не видно — плохо. Зато слышу тихие всхлипы откуда-то справа. Иду на звук, сбрасывая с ног грязную обувь на ходу. Глиняные следы остаются на линолеуме — не проблема, потом вытру.

Ривер в моей спальне.

Улегся уже, покрывало на пол сбросил. На секунду я кривлюсь от того, что он укрылся моим белоснежным одеялом, будучи потрепанным, неухоженным и немного грязным, но и это не важно, я даже ругать его за это не буду!

— Ривер...

— Прости, — говорит, — я забыл.

Что забыл? Сам как будто вину чувствует! Сам себя все ругает, от того и громче рыдает! Сворачивается весь калачиком в позе эмбриона, даже, кажется, дрожит. С головой укрывается, потом подальше одеяло откидывает. Дёргано поднимается: хочет стянуть с себя толстовку — передумывает, натягивает обратно.

Да что с тобой творится вдруг?!

— Подожди, слышишь? — скорее себе говорю, чем ему. — У меня там в холодильнике как раз ореховые пончики завалялись! С шоколадом, посыпкой, знаешь какие вкусные — чума! Я их всегда беру, когда мне грустно — и ты сейчас успокоишься сразу, ну! Не грусти только, хорошо?

Носками скольжу в сторону кухни.

Лежи-лежи, бедняжечка моя, сейчас я тебе и чай заварю, и все последние лакомые кусочки отдам, клянусь! Никому бы не отдала, а тебе отдам, представляешь, какой парадокс? Может, салфеточками обернуть? В виде треугольничков, как мама учила? Хотя нет, я тогда совсем буду точь в точь, как сестра, а оно мне не надо, так я ведь...

Не медли!

Человеку помощь нужна, а не твои дурацкие прибамбасы!

Да и Адама что-то не видно. Доел суп, и к себе убежал? Или тут где-то прячется, а я из-за этой суеты, может, и напрямую его не вижу?

Да хватит, сейчас это не важно!

Бегу с розовым пластмассовым подносом, на которых трясутся три орехово-шоколадных пончика.

Ривер с выпученными глазами-бусинками потерянно встречает меня в дверях.

— Это было давно, — тяжело дышит, — Ута умерла два года назад. И я об этом забыл...

— И ты об этом забыл?!

Чуть не роняю все содержимое на пол — Ривер поддерживает.

Но то, как он спокойно об этом говорит.

То, как отрешенно теребит кольца.

То, как целиком проглатывает пончик в пару укусов.

Я его не понимаю. Или же не хочу понимать?

— Письмо решил передать от Уты, — ставит тарелку с пончиками на кровать, а поднос подносит к прядям моих красно-оранжевых волос. Сравнивает цвет? — Поэтому, оказывается, и пришел.

Перевожу взгляд с его трех титановых черных колец на протянутую вещь. Растерянно беру бумагу и вчитываюсь в аккуратно выведенные буквы моей фамилии ярко-розовым цветом.

— Но я ведь и не знакома-то с ней, — восклицаю, когда натыкаюсь на надпись «от Уты» в правом нижнем углу. — Может, это ошибка?

Провожу ногтем по острому концу конверта.

— Прочитай.

Ривер управляется со вторым пончиком.

А я все тяну. Только и могу, что пальцем повторять ее почерк на свободном месте листа.

— А если пожалею?

От истерики и эмоциональности Ривера не остается и следа: вот он и смотрит на меня спокойно, и успокаивающе качает головой.

— Зато уважишь ее последнюю просьбу. Она ведь и о тебе думала, только представь: подбирала слова, выводила каждую закорючку, чтобы ты все поняла. Уверен, она еще и не с первой попытки смогла добиться идеальности, — по-доброму улыбается. — Я прямо вижу, как она зачеркивает фразу, со злостью сминает бумажку, бросает мимо урны и переписывает все по новой. Она не переносила халтуры, отец уж ее так воспитал...

Много предположений от того, кто банально не помнит ключевые моменты собственной жизни.

Но может, он просто уже знает, что будет дальше?

— А ты сам хоть знаешь, что внутри?

— Нет, но бояться нечего. Я в ней уверен... всегда был.

Вздыхаю. Присаживаюсь на кончик матраса и думаю: «Почему?»

Почему, как только я встретила аутсайдеров, моя жизнь так и крутится в этом круговороте безумия? Когда все опять замедлится, чтобы я могла жить, как раньше? Когда всему этому придет конец?

Но все эти вопросы меркнут, по сравнению с тайной, которую я держу сейчас в руках.

Что меня ждет внутри конверта?

❍ Глава 29. Овсянка с клубникой

«Дорогая Блейк!

Я тебя не знаю и, наверное, никогда так и не увижу, но уже искренне ненавижу. Мне противно одно твое существование.

Но даже в таком больном и еле соображающем состоянии я понимаю, что если начну это письмо с оскорблений и издевательств – ты спокойно можешь его выкинуть и разорвать, так и не дочитав до конца.

А такое мне точно не нужно. И, поверь, в твоих же интересах узнать, о чем я хочу здесь написать.

Конечно же, о Ривере.

Но сначала давай расскажу о себе! А то это как-то нечестно – я о тебе знаю больше, чем ты сама о себе в данный момент, а ты и в лицо меня, наверное, даже представить не можешь.

Меня зовут Ута. И каждый мой день – ад. Я живу не дома, а как принцесса в замке, которая ждет своего принца. Взаперти. Мне отсюда так легко теперь не выбраться, но я ни в чем не нуждаюсь, ни на что не жалуюсь.

Утром мне заносят овсянку с клубникой, бутерброд с маслом и таблетки. Сиделок меняют чаще, чем нормальные люди носки. Но к этому легко привыкнуть. Такова уж моя жизнь.

Мне больно это писать. Мне легче промолчать, забрать всю эту информацию с собой в могилу, но что-то свыше шепчет мне поступить так, как надо. Как правильно. Такой уж я человек. Глотку любому перегрызу, но добьюсь того, чтобы мое мнение учли и восприняли всерьез. И тебя очень прошу – не бзди. Покорной собачкой встань на задние лапки и внемли каждому моему слову.

Слышишь? Видишь? Я не шучу.

У Ривера ранняя деменция. И он мастерски это скрывает.

Но ты же тупая. Ха, я уже представляю твои выпученные глупые глазища и покоцанные ручки, что, наверное, сжимают сейчас телефон и вот-вот готовятся открыть браузер, чтобы поискать определение этой болезни. Не утруждайся, я поясню.

Это бомба замедленного действия. Тварь, которая медленно поражает мозг Ривера и выводит его из строя. Все начинается с обычной забывчивости и апатии, а заканчивается дичайшим провалом в памяти, изменением личности и деструкцией в способности мыслить.

Раз, и у Ривера пропадает интерес ко всему.

Раньше, клянусь, он радовался каждому выходному, каждой свободной минутке, но не теперь.

Он не любит свою жизнь. Не видит в ней смысла.

Он медленно, но верно сходит с ума от своих способностей. Жутко боится будущего, хоть и скрывает этого. Боится совершить предательство, очернить свою душу и встать на путь самого дьявола.

Поэтому он игнорирует каждое новое видение. Просто теперь не обращает на них никакого внимания, потому что каждое он воспринимает близко к сердцу. Прядь волос, картошка, дезодорант, закусочная, ванная – он раздумывает о каждом фрагменте. Часами может расхаживать по комнате, ломать голову, лишь бы сопоставить один момент к другому. Когда получается – расстраивается. Когда не получается – расстраивается еще сильнее и во всем винит себя.

У него много дневников, куда он записывает каждое посещающее его видение. Там много линий, отсылок на другие страницы и крестов – так он обозначает те события, что уже произошли в реальности.

Но однажды все окончательно превращается в путаницу: текста слишком много, а анализ кажется теперь чем-то очень сложным и практически невозможным. Одно осознание, проявление слабости и резкий всплеск агрессии – и вот он уже рвет свой самый первый дневник.

Рычит. Еще немного, и он уничтожит их все – но что-то его останавливает. Возможно, обида за многолетний труд. Он прячет остальные тома под кровать и больше к ним не возвращается.

Но на этом все не заканчивается.

Сначала я злюсь на него из-за беспечности, безынициативности и расхлябанности.

«Ты раньше себя так не вел!» — хочется крикнуть ему и разрыдаться, как маленькая девочка. Я списываю все проблемы на себя, загоняюсь, унижаюсь перед ним, но теперь-то я все понимаю! Некоторые мелочи и детали из нашей жизни он и правда ведь не помнил!

Да, он действительно больше не открывает те дневники, которые швырнул под кровать, но заводит новый. Тот, который вынужден перечитывать каждый день в случае, если что-то внезапно забудет.

Сначала ограничивается простыми пометками в календаре: «25ого встреча с господином Блейдом, 30ого сдать курсовую, 1ого зайти к боссу и напомнить по поводу рассмотрения на повышение, 5ого подарок купить на годовщину».

Раскрашивает маленький кружочек внизу рядом с надписью «не забыть», а потом и целые сочинения начинает строчить про то, что приключается с ним за день.

Чтобы лучше ориентироваться, каждую дату он вдобавок подписывает едой, которую ест. Так его мозг лучше проводит параллель со временем, людьми и событиями. Еда – для него как ассоциация с тем, кто ему дорог.

Все продумывает, черт! А я как дура ведусь на его: «Ну, ты помнишь, Ута? Тогда еще Корндоги с сыром ели!»

А я для него — клубника. Смешно? Да я даже в первое время обижалась на него за это, но потом привыкла.

Видишь эти следы на бумаге? Местами потекшие чернила? Это мои слезы, гнида.

Я пишу тебе и рыдаю, как последняя сука. Это невыносимо. Прочитав его мысли раз, я уже скопытилась! А ты представь, как дается ему каждый божий день! Как он находит в себе силы вставать по утрам? Как засыпает, зная, что его всю ночь будут мучить кошмары. Как он держится! Какой он сильный! Непоколебимый!

Да, тварь, запомни, он у меня самый лучший!

Сторона. Она с самого начала обо всем знала и к чему-то нас готовила.

Ох, эта тварь, Сторона, куда похлеще тварь, чем ты.

Она что-то замышляет. Что-то грязное и мерзкое. Карму для каждого из нас. Мы поплатимся за все свои грехи сполна, уж поверь. Стоит лишь четыре раза вам всем облажаться – начнется что-то похлеще судного дня. Что-то, что нам даже и представить по силам!

Сил нет, гнида.

Ты высосала все желание что-то рассказывать тебе еще.

Так что буду заканчивать.

Дорогая Оушен!

Гори в аду, мразь! Я буду ждать тебя здесь! Ты, и твоя чёрная подноготная скоро всплывут наружу — я уверена! Ты покажешь свою истинную сущность рано или поздно! Что, думаешь самая умная?

Страдай, сволочь. Страдай и смотри, что делаем мы с тобой вдвоём с нашим любимым мальчиком.

Риверу всё окупится. Сторона ему все простит. Это же он. Он все сделал для меня.

А ты, ты — порождение Сатаны! Дитя дьявола, Антихрист, ты...»

Читать дальше не вижу смысла. Сминаю письмо и отправляю его в противоположный уголок комнаты — буду убираться, о нем и вспомню.

— Так ты обо всем действительно знал... еще тогда, в пустыне...

Нет, все-таки, не обо всем — наверняка. Было бы ему известно еще кое-что — живого места бы на мне не оставил... да и не только он...

Не шевелится. На кровати лежит, спиной ко мне повернут. Но не спит ведь! Сдираю одеяло на пол.

А тот уже спокоен. И лицо не выглядит опухшим от слез. Он достает телефон, немного копается в галерее фотографий, выбирает ту, где запечатлена овсяная каша с клубникой. Лицо скрывает длинная челка черных волос, но я чувствую: улыбается.

— Помню, как она мне говорила, что опять поменяли сиделку. Что другая не выдержала и уволилась. Что третья поступила так же. А у четвертой проблем не меньше: мать безногая, за которой та вынуждена следить, полностью отказавшись от радостей и личной жизни. Однокомнатная квартирка, дебил бывший, что выслеживает ее чуть ли не каждый вечер после работы и творит всякую дичь. «Я больше не могу так, Ривер! — все твердила. — Вот каким людям должен открываться обруч! Вот кому должен выпадать второй шанс — точно не нам!» И действительно. Что, мы? — в потолок смотрит. — Зажравшиеся свиньи, что потеряли всякий счет времени и попыткам возвращения в прошлое. Да, он открылся нам в трудную минуту. Да, нам казалось, что все мы будем ценить это, как Божью благодать, но нет! Ко всему привыкаешь. Даже к волшебной палочке, если она постоянно будет находиться у тебя под подушкой. Это невыносимо.

Лениво тянется за одеялом, укрывается обратно.

— А дальше было только хуже, — без спроса продолжает, но уже более приглушенно. А вдруг, я не хочу этого? Вдруг мне все равно? Но я молча пододвигаюсь к нему поближе и ложусь рядом: только для того, чтобы лучше слышать, наверное. — И следующая уволилась. Ута издевалась над ней, по словам персонала. Глумилась, говорила, что та прожигает свою жизнь впустую. Но безобидный монолог превратился в нападение: однажды Ута запрыгнула на нее, намереваясь обеденную вилку всадить в шею. И только тогда решили, что нужна мужская крепкая рука. Чтобы в случае необходимости остановил бы ее силой и смог постоять за себя.

Сглатывает. Прокашливается. Морщится.

Я бы принесла чай, да боюсь момент упустить и спугнуть твои мысли. Лучше прижмусь головой к твоей спине, а ты прокашляйся чуть-чуть, да договаривай!

— Поставили практиканта прыщавого студентишку. Ей хватило одного дня, чтобы соблазнить его и оседлать прямо на той койке, где я показывал ей воспоминания со склоном и попыткой самоубийства... обо всем рассказала мне лично. С притворной насмешкой...

Все еще спокоен. Как будто давно принял этот факт, и рассказывает как будто о скидках на старую коллекцию одежды.

Мне все еще неловко, поэтому извини, но я отодвинусь от тебя.

— Думаю, тебе лучше уйти.

Блейк! Что ты делаешь? Зачем? Он ведь и не знает, что у тебя внутри! Просто поступи так же как и всегда! Соври. Притворись, что все нормально. Промолчи!

— Такие разговоры тебя смущают, Блейк? — поднимаюсь, направляюсь к окну, прячусь за задернутой занавеской. — Прости, ты-то и не знала ее совсем, мне показалось, что сможешь выслушать все без эмоций и...

— Нет. Дело не в этом...

Молчи! Молчи! Молчи! Зачем же так унижаться?

Ты же все испортишь! Вон, как он открылся перед тобой, рассказал все, а ты? Опять на себя все внимание переводишь? Строишь из себя никому не нужную жертву?

— Я пустила тебя к себе совсем не для того, чтобы пытаться утешить или успокоить...

Да как тебе не стыдно, ну? Подумай-то хоть сначала, потом говори!

За окном хлещет дождь — его-то хоть послушай! Отвлекись на шелест листьев, гул ссорящихся постояльцев или убеги в Сторону — что угодно, но не произноси следующие слова!

— Я серьезно полагала, что письмо Уты — предсмертное, и что похороны, на которые я, конечно же, без труда бы попала — лишний повод, чтобы сблизиться с тобой, — дергаю занавеску — он совсем рядом. Подошел, как какое-то приведение. — Представляешь, — толкаю его в грудь, — насколько мои убеждения и принципы аморальны? Мне стыдно слышать это из собственных уст! Еще и эти откровения!

Слезы, жалость, вы откуда? Как давно хотели сбежать из объятий моих век, ресниц и скрытой маски радости? Когда оголили эту печаль?

— Видишь? — показываю на эти соленые капли. — А я плачу не потому, что не стало человека, а потому, что жалею себя! Я отвратительна! Уйди, пожалуйста! Ты ищешь помощи у Николь — явно не у меня. Я — лишь жалкая ее тень. Всегда ей и была...

— Так и я ведь не лучше...

— Ты не понимаешь! — трубит похоронный марш моей гордости. — Нет у тебя никакой деменции! Это я, я, все я! Я меняла твои воспоминания, подстраивая все под себя! Такова моя пассивная способность. Иначе жить просто не умею! Я всегда лгу себе! Всегда притворяюсь, что моя жизнь идеальна, что все от меня без ума, но это далеко не так! Я замухрышка! Девочка с низкой самооценкой! Моя пассивная способность — вертеть жизнями людей так, как я этого захочу! Я мечтала о тебе в шутку, лишь в самом начале! Тогда, три года назад. Забавы ради! Мне интересно было узнать, как отреагирует на меня твоя жена, расскажешь ли ты вообще ей обо мне — и все! Я не знала, что действительно из-за этого портятся ваши отношения с Утой, что...

— Так испорти все до конца.

— Что...

— Приказывай, — шепчет он мне прямо в губы, смотря пустым взглядом в глаза. — Неизбежность ждёт.

Мне противно. Эта безжизненность ядом просачивается ко мне сквозь клетки и отравляет мое сознание.

Так нельзя. Нужно иметь хоть чуточку уважения к самой себе. Но что это за желание? Месть? За что? За то, что я ничего о нем не знаю? О жизни его жены, о причине ее смерти? О его страданиях, муках, повседневности! О том, что он любит есть на завтрак и как укладывает волосы! А кольца когда снимает? И снимает ли вообще?

— Давай, — пытаюсь с вызовом посмотреть на него в ответ, но понимаю, что мой дрожащий от обиды голос с потрохами выдает меня до конца. И я уже чуть не плачу от этой хладнокровности и нечитабельности его эмоций. — Целуй. Так страстно, как только можешь.

А он и целует. Нежно, но с привкусом одолжения. Долго не отстраняется, берет лицо в свои руки, кольца путаются в волосах, но чего-то как будто не хватает.

Я окрыляюсь, но что-то держит меня внизу. Какой-то неопределенный балласт.

Хватаюсь за его щеки и насильно пытаюсь оттащить от себя подальше. Назло сплющу твою и без того еле поддающуюся кожу, чтобы тебе стало больно.

— Хватит. Прекрати. Остановись. Довольно!

Как только слова доходят до сознания, тот молча поднимается. С таким же каменным лицом без единого намека на удовлетворение ложится обратно на кровать.

— Знал ведь, что этому моменту было какое-то объяснение. Теперь всё встало на свои места, но уже поздно.

Мне неприятно это слышать. Неприятно ощущать себя внутри этого тела. А впрочем, чего я переживаю? Не в первый раз ведь. Я же подделка. Ненастоящая фальшивка с придуманной жизнью.

Меня просто нет.

Ривер же напротив, кажется, теперь вообще не слышит. Ничего, кроме своих мыслей.

А я не знаю куда себя деть. Как себя повести сейчас. Какое движение жестов выбрать, чтобы хоть на пару секунд спрятаться и чем-то себя занять?

Мягкая кровать как будто обнимает. Успокаивает. Сейчас выключу свет, а потом уж и дам волю слабости. Подожду только, как он уйдет...

— Я останусь с тобой на ночь, — кидает склеротик. — Не произнесу ни слова – клянусь. Иначе просто не засну. Эти кошмары... теперь они никогда не дадут мне покоя.

Он молча ложится рядом, а я глотаю горячие слезы.

— Делай, что хочешь. Только выключи свет.

Я больше на него не взгляну.

Пройдет время, случайно соприкоснусь плечами с ним в толпе — и то будет невыносимо. Почему я так в этом уверена? Да чего уж там, я вообще теперь не хочу иметь с ним ничего общего. Хватило.

Мы спим на одной кровати, но сами друг от друга находимся дальше, чем самые крайние галактики, которые вообще существуют.

И с каких пор меня тянет на такие сопливые сравнения? Тошнит от себя.

Ночью на меня решают ополчиться все бесы вселенной. Я постоянно ворочаюсь. Не сплю, а дремлю, вторым глазом как будто продолжаю видеть свою комнату: открытый шкаф с одеждой, рабочий стол, стул с розовым пластмассовым подносом... но чего-то как будто не хватает.

В бреду залезаю на территорию Ривера, кажется, пинаю его лицо ногами, что-то не переставая бормочу и ругаюсь. Мелькает мысль: «Это ад?»

Голова на несколько частей раскалывается. Пульсирует, не позволяет мозгу соображать.

Думаю, Ривер проспал со мной всю ночь. Где-то в пять утра я поворачиваю голову и, завидев его мирно посапывающую фигурку, спокойно засыпаю и дальше.

Когда в следующий раз открываю глаза, обои в цветочек сливаются в одно русло. Как река, текущая против течения.

В глазах рябит, потом и вовсе темнеет. Я чувствую, как кто-то тянет меня за руки, как пятилетнего ребенка и волочит по полу. Этот кто-то — Ривер?

Полегче, шкипер! Сейчас предплечье мне все вывихнешь, или ты того и добиваешься?

Впервые я жалею, что не послушалась своего внутреннего голоса. Паника ведь иногда бывает и оправданной, да, Николь? Как ты там постоянно балаболила? Животный инстинкт, чтобы выжить?

Нога словно специально препятствием выступает против силы Ривера и узкой двери, сквозь которую он так намеренно пытается меня протащить.

Пусти. Никуда с тобой не пойду. Ты больной. Тебе срочно нужна помощь...

В ушах звенит.

Вдруг меня небрежно бросают. Слышу, как что-то ломается – ваза? Настольная лампа? Часы?

Сзади происходит какая-то возня. Мне вроде и интересно узнать что там, но голову поднять не смогу – сил никаких нет.

Когда сознание улетает куда-то за пределы господства и могущества Стороны, последнее, что успеваю заметить – светлую растрепанную макушку и как всегда помятую рубашку.

Это Адам? Ну здравствуй, дорогой, а то я думала, что все, тебя потеряла.

Прошу.

Спаси меня так, как спас когда-то Николь.

А я посплю...

❍ Глава 30. Колбаса с гарнирчиком

Наконец просыпаюсь. Все еще чувствую себя уставшей, а голова кружится.

Еще и глюки у меня какие-то, видимо. Ведь сижу я на кафеле ванной родительского дома, в котором не была уже где-то года два. Смешно. И что я тут вдруг забыла?

Может, это сон с подвохом, где сейчас со всех дыр полезут зомби? Или это очередные проделки Стороны?

Да, в том доме не было света. Никогда — сколько себя помню. Вырезанные окна стояли как будто для галочки — солнца в себе не несли.

И на ремонт родители денег всегда жали, даже когда проблем-то особых в семье не имелось. А сейчас-то и подавно... какой ремонт? Кто ответственность-то на себя возьмет теперь? Конечно же, никто.

Пол холодный. Подгибаю под себя ноги, чтобы не простудиться. Справа душевая с ванной, чуть дальше раковина с кружкой. В ней две зубные щетки: моя и сестры. Так и стоят все на месте, никто их и не тронул с тех пор: одна красная, другая фиолетовая.

А я в углу. В самом дальнем, левом. Сижу, и даже не в состоянии дотянуться до тупой бритвы...

— Подделка.

Опять кто-то приговорами раскидывается. Лениво поднимаю голову, а передо мной, сложив руки на груди, стоит Николь. Прическа вся растрепанная, а сама в коротких шортах и длинных разноцветных гольфах.

— Опять ты.

— Искусственная подделка, — хмурит свой миниатюрный носик. — Фальшивка.

— И что с того?

Хочу подняться: не могу. Руки связаны тугим узлом, конец закреплен на батарее. Говорю же — сон с подвохом. В нетерпении ожидаю голодных пожирателей мозгов. А то эта барышня собирается проесть их быстрее, только совсем другим способом...

— Ривен встречался с Овсянкой, так?

— Будешь мне морали читать? Мы не в пустыне, напоминаю.

— А Птаха хорошо вселяла в Овсянку уверенность. И поддерживала ее, как никто другой.

— Уйди, пожалуйста.

— Тебе понравилась их жизнь и ты захотела себе такую же. Вклиниться третьей, но не быть лишней.

Бью ногой по батарее: громкий звон не приносит пользы.

— Уф, какая разница, что было тогда? Я же их полюбила всех! Искренне!

Еще раз бью. Никаких изменений. Только лодыжку поцарапала! Нужно попытаться ударить пяткой, или даже придвинуть как-то колено поближе, чтобы...

— Ты выбрала Ривена только потому, что твоей личности нужна была дополнительная подпитка в уверенности. Ты хотела убедиться, что можешь быть любима и желанна кем угодно, но и его отказ ударил по тебе и твоей самооценке. Расскажешь, что было дальше?

— Знаешь, что ты быстро надоедаешь?

Кряхчу, как восьмидесятилетняя старуха, двигаю бедрами — не могу, и все! Кто-то, видимо, и это предусмотрел!

— Ты дала клички своим новоиспеченным «подругам», понимая, что не твое это королевское дело, запоминать имена всяких второстепенных персонажей в твоей жизни.

— Плевать, что было в самом начале, я их полюбила ведь потом! Это все неправда! Я просто...

— Тогда почему до сих пор не называешь их по именам?

— Это же наша общая шутка, ничего ты в этом не смыслишь! У тебя и друзей-то никогда не было, тебе и не понять! — рукой машу, начинаю заводиться, а зря. Поддаваться на ее провокации — подчиняться Стороне. — Потому что Овсянка вся такая открытая, радостная, пестрит своими перышками, а Птаха такая грозная, серьезная, но крутая и мудрая! Это же не...

— Просто имя в твоем понимании — что-то чересчур личное и сокровенное. Называя их по имени, ты бы на подсознательном уровне подпустила их поближе. Ты изначально готовилась к тому, что не задержишься с ними надолго. Ждала, пока очередная игрушка в виде человека не надоест.

— Ну и что! — сдаюсь. — Да, так легче! Не суди меня! Да я ведь...

— И себе дала кличку, сама того не осознавая, — садится на корточки. — Тогда еще, когда у тебя появилось неотъемлемое «хобби» к суициду. Ты же Оушен! Почему же заставляешь всех кличить себя материнской фамилией — Блейк?

— Да мне просто нравится жена Раяна Рейнольдса! Тоже Блейк зовут! Она очень забавная и...

Закрывает мне рот своими покоцанными неухоженными руками.

— Потому что отец постоянно называл тебя по имени. Ласково так. Оушен. Сравнивал с Тихим океаном. Говорил, что только через этот океан проходит линия смены даты, что на нем заканчивается сегодня и начинается завтра. Символично, да?

Плююсь: та встряхивается и отходит от меня, как от дикого зверя, у которого подтвердили бешенство.

— Ты достала уже, честно!

— Вот ты и решила окончательно стать ненастоящей. Подделкой. Создать собственный гениальный образ, кого нарекла именем «Блейк», и стала ему всячески подражать.

— Я тогда устала от всего! Ты и представить себе не можешь, что я тогда чувствовала...

— Что такое «идеальный образ»? — деловито расхаживает по маленькой комнатушке, как наш лектор, который возомнил себя черт знает кем. — У человека должна быть удачная пассия. А Ривен — лучший в потоке, активист, умница, да еще и шутки какие шутит!

— Шутки у него, кстати, отвратительные.

Все еще шевелюсь и натираю веревками кожу.

— А подруженьки должны дополнять друг друга. Одна — мозг. Всегда выступает за логику, советует, как бы логичней поступить, а вторая — сердце. Любвеобильная глупышка, которой движут эмоции.

— Договаривай быстрее, а! Я уже во всем сознаюсь, только замолчи, Бога ради!

— Твоя пассивная способность, Блейк, — подменять воспоминания. Ты так и Ривера одурачила. Ута бедная думала все, что тот теряет память из-за того, что видит будущее, но ты и Адама зачем-то одурить до этого пыталась — я знаю. Зачем? Неужели ты так сильно мне завидовала?

— Тебе всегда все слишком легко давалось, Николь! — крик несдержанной истерички отскакивает от стен.

Таки вывела меня из себя. Добилась своего. Аж моргнуть пришлось, чтобы проглотить этот сгусток негатива. Но я осматриваюсь по сторонам, и в растерянности чертовку в комнате не нахожу. Только смеющегося Адама, что не спеша направлялся ко мне. К батарее ванной комнаты.

— Ей? Ей-то легко давалось? — даже и не думает сдержаться, наоборот, волю хохоту дает, полную! — Смешно, — наигранно слезки утирает. — Так ты оказывается не просто дура, так еще и слабоумная. Дай-ка в глаза тебе хоть посмотреть.

Садится на корточки. Усмехается.

Да хватит свысока глазеть на меня, вы! Кто вы вообще такие, что позволяете себе подобное? Манеры-то самые элементарные вам известны?!

Адам плюет мне в лицо.

Видимо, нет.

— Тварь.

Морщусь. Слюна не торопится падать на пол. Как будто на щеке уже моей поселилась, вещи разобрала. На недельку уж точно задержится, если я не прибегу к помощи своих завязанных ручек.

— Противно, небось? Ну, тогда на, — поднимает рычажок крана, вытягивает шланг от душа из ванны, и направляет на меня. Включает ледяные струйки. – Теперь будет не противно.

Минуты три так стоит, не меньше! С удовольствием, наверное, лицезрит то, как я корчусь, извиваюсь, жмурюсь. Потом прокашливаюсь от воды, что попадает в нос, рот, а дальше и вовсе чуть не задыхаюсь.

— Да за что? — уже чуть не рычу от такого свинства. — Ну спас ты меня от того ненормального Ривера, чего теперь, ноги тебе в благодарностях расцеловать? Второго психа развлекать не намерена. Верни уж тогда к предыдущему! Тот хотя бы посимпатичнее будет!

На пол летит раскрытый паспорт. Страница с фотографией и именем опускается в воду – постепенно намокает. Там я еще совсем незрелая и молодая – противные сухие каштановые волосы, прыщи, огромный лоб, что не спрятан за уложенной челкой, сухие губы...

На уровне инстинктов резко дергаюсь, чтобы вытащить его на сухую поверхность — не могу. Мы оба смотрим на то, как плывет краска на лице молодой девушки. На моем лице.

— Оушен, — говорит, — это точно ты, тварь.

— Да иди ты в задницу...

Слезы. Как на автомате уже льются рекой.

Это душащая обида. Воспоминания. Прошлое.

Или же просто игра? Притворство, что меня обижают? Желание вызвать жалость, эмпатию, чувство сопереживания?

Не знаю.

— Спряталась за этой рыжей копной, да еще и намалевалась, как швабра с этими глазищами и стрелками до небес – мать родная, небось, не узнает, а я-то чего? И подавно.

Воду-то выключи, ценитель искусства. А то сейчас весь первый этаж затопим...

— Знаешь, мне ведь с самой первой встречи казалось, что я тебя знаю. Лично или нет — не важно. Лицо, понимаешь, такое склизкое, обухом по голове впечаталось в моей памяти. Хах. Думаю, кто это? Неужели одна из потаскух Пугача? Или дворовая деваха какая-то левая, что чудом выбилась в люди? Думал-думал, смотрел, как ты корчишь из себя всезнающую гуру, что ходит в университет и ясным взглядом смотрит на собственное будущее. Хотя бы поэтому тебя уже стоило презирать. Но ладно. Я все приглядывался, даже Кардиналу твою фотографию показывал, прикинь! Пошёл на низость и сфоткал тебя, пока сама о том не подозревала — дожили-то а!

За шкирку меня хватает, рвет шов на уровне плеч — тот с легкостью идет дальше, уже и локоть оголяет, а тот все тащит, пока и вовсе кусок ткани не отходит. Победоносно сжимает в своих грязных руках, в разные стороны размахивает, играется.

— Но теперь я все вспомнил.

Он следил за мной. Как часто?

Когда мы шли вместе с Птахой и Овсянкой? Или в самом конце, когда мне хотелось закрыться в себе, и я возвращалась домой одна?

Опять душем льет, стоит мне на минутку помедлить и забыться.

— Знаешь, что с тобой надо сделать? — кричит, уже и в рот мне этот душ запихивает, а я и ногами его по всем местам задеваю, и локтем по шее даю — даже не дергается! Скалой непоколебимой держится, но мучает, ловко прерывает мои попытки сопротивления, и гнет свое дальше. На уровне повседневности. Как будто проделывает подобное каждый божий день.

— Порубить на колбасу, а потом завернуть в праздничную упаковку и по кусочкам разослать всей твоей родне, друзьям, парню и знакомым. Подписать бы еще: «С новым годом, с днем рождения, с днем благодарения! От Блейк». Я бы лично сфотографировал то, как каждый из них будет сжирать тебя по кусочкам. Кто-то бы с гарнирчиком сразу слопал, кто-то бы до обеда оставил, и сварганил бы сендвич, а кто-то бы в сырую скушал, даже без хлебушка или сухарика...

Он изображает укус. Ох, как же он зол.

В его глазах, что в бешенстве мечут огненные искры, так и отражается мое беспомощное эфемерное тело.

— Николь бы тебе этого не простила, — жалобно пищу.

Он вдруг улыбается, даже смягчается на какое-то мгновение, и злость словно пропадает, даже исчезает вовсе! Я надеюсь на лучшее, думаю, все, сработало! Сейчас он поднимется за ножницами или резаком для моих веревок и отпустит меня. Да, вот, как раз уже встает! И напевает под нос себе что-то, ну, совсем настроение поднялось — знак отличный, самый, что ни на есть, прекрасный! И поговорим мы с ним по душам, и проясним все, а я уж постараюсь успокоиться, и придумать что-то в свое оправдание, конечно! Это же я, в конце-то концов! Да я ведь...

— Я обязательно прислушаюсь к твоему совету.

Замахивается лопатой. И когда только успел ее прихватить, да и откуда?

— Да подожди же ты! — паника темным скакуном выигрывает скачки. Возвращается в стойло обратно. — Так она сама! — слова путаются. — Я-то чего? Разве я в чем-то виновата? Да ты же... ты же ничего обо мне не знаешь! — пытаюсь остановить его руками. Но он все крепче и крепче сжимает эту лопату. Все подергивается, еле стоит на месте.

— Зато я знаю Николь.

Он не сдерживается и холодное железо со звоном соприкасается как будто с самой черепушкой.

В темноте моего отключившегося сознания еще долго звенит. Мелодично так, как песня колоколов.

Ты победила, Николь. И на этот раз тоже.

Прими мои «искренние» поздравления.

❍ Глава 31. Пустые коробки от молока

— О, проснулась. Как спалось?

Всю жизнь мечтала о том, чтобы, открыв глаза, первым делом утыкаться в прыщавое лицо своего обидчика. Голова до сих пор трещит, ноги затекли, а запястья ноют от натирающей веревки. Так что не волнуйся, Адам, у меня все прекрасно!

Не понять какое сейчас время суток. Сколько времени прошло.

Маленькое окошко висит как раз надо мной — одному Адаму ведомо, что там за ним происходит. Свет исходит лишь от белой, как в больнице, звенящей напряжением, тусклой лампочки. А я поднимаю голову, и трусливым опоссумом вытягиваю шею повыше, чтобы хоть что-то понять в этой жизни. Узнать. Только быстрее, пока Адам не сказал что-то против... ничего. Не дотянуться.

Ржавчина, веревки и грязная ванна — вот мой новый мир. И его предел.

Звук падающих капель из-за не до конца закрывшегося краника, стук ногтей о батарею, звук проглатываемой слюны...

Все еще никак не дернуться, обруч не вызвать, из веревок не выпутаться — Адам во всех смыслах меня держит. Здесь. В крохотной квадратной комнате, заставляя меня сидеть на мокром полу.

Воняет тухлой водой. Моим потом. И злостью Адама.

— День сменяет ночь. Быстрее, чем следовало бы воспринимать время аутсайдеру, — устраивается своим квадратным бесформенным задом на углу ванной. Руки, как и Николь, на груди сложенными держит, а левой ногой все подрагивает, как эпилептик, невротик или просто нетерпеливый ребенок. Раздражает. Всем своим видом. — Да вся моя жизнь последние три года — бесконечное ожидание. Отсчет неминуемого конца.

Давай, добей меня своим гнусавым голосом, чтобы я взвыла, как сирена ночного патруля!

И на это ты тратишь свою жизнь? На слежку за отключившимся телом? Тебе это приносит удовольствие? Внутреннее удовлетворение? Кто знает, что ты мог со мной сделать? Кто знает, что у тебя на уме?

Хочу виски потереть, но вспоминаю, что руки связаны. Наклоняю голову и трусь ею о предплечье.

— Я захожу в Сторону и первое, что делаю – кидаюсь к шкале равновесия. К непонятным цифрам, надписям. Как умалишенный. Как человек без имени, целей и будущего... кстати, ты жрать, наверное, хочешь, да?

Кидает бутерброд – тот разваливается на части. Лист салата пересекает тридцать седьмую параллель, и скрывается за горизонтом, а булка терпит кораблекрушение и тонет в воде. На поверхности остаются лишь сомнительные тонкие кусочки огурца и мяса.

— Спасибо, перебьюсь.

— Неблагодарная какая, — отворачивается к ванной, вновь вытаскивает душевой шланг и направляет на меня. — Тогда водички еще попей, что ли, — я морщусь, жмурюсь, но вода каким-то чудом так и попадает в горло и нос. — А я все жду, когда кто-то из этих аморальных тварей накосячит. Жду, когда шкалу сдвинет в красную зону. Жду, когда снова увижу Николь... неужели уже совсем скоро?

— Еще один псих, — задыхаюсь, плююсь от острых ледяных струй, но говорю, сцепив от ярости зубы, — я вам каждому на новый год абонемент в психушку подарю, пожизненный! Клянусь!

Адам непонимающе качает головой.

— Ты мне не веришь? — даже краник дергает, чтобы вода перестала идти. — Придурок Ривер однажды явился в Сторону и пристал ко мне со словами: «У тебя есть лист А4?» Он, кстати, теперь всегда рядом со мной, — засовывает руку в карман, вытаскивает согнутый клочок бумаги. Неторопливо, бережно разворачивает. А там красными чернилами коряво выведено: «Николь вернется». — А Ривер врать не будет, — продолжает, — он весь наизнанку хоть вывернется, но добьется того, что требуют от него эти видения — не иначе. Когда дело доходит до фрагментов будущего, он как человек меняется сразу. Как будто вторая личность в нем просыпается...

— Ты не понимаешь, о чем говоришь. Тогда, в пустыне, мы видели лишь Сторону, что вышла к нам в образе Николь, а не...

— Заткнись!

Он срывается с места, сует мне что-то мерзкое в рот, проталкивает пальцами, чтобы зашло поглубже, а поверх губы заклеивает скотчем.

— Помолчишь хоть немного, — по голове гладит. — А то визжишь, да визжишь, как свинья на убое. Идем-идем, мало времени остается.

Развязывает конец веревки. Держит, обматывает вокруг своего запястья два раза, чтобы так легко я не вырвалась. Но ничего. Я нарочно буду дергаться, чтобы веревка затягивалась сильнее. Чтобы кожу и тебе до крови проело, чтобы...

— Для начала, проведу экскурсию!

В помещении странно пахнет. Не перегаром, и не сигаретами.

За домом не следили — уж точно. В уголочках спрятались мотки пыли, наверху — паутина. Мы спускаемся по ступенькам на первый этаж, а что-то липкое, смешанное с грязью так и прилипает к босым ногам.

Ничего здесь, по сути, не изменилось. Только мрачнее все стало.

— Гляди, — приобнимает за плечо. Направляет вправо – на кухню. – Ух, какая горка посуды! Видишь, эти разводы на полу? — наигранно охает, изображает удивление. Конечно, он все это уже видел, раз выступает в роли гида! Сколько раз уже прошелся по коридорам моего дома за последнюю неделю? Жалкий разок или целый десяток раз? Что скрывает? — Как думаешь, что это?

Что-то коричневое, с отливом бордового. Как будто красные железные ворота одолела коррозия – вот такой цвет.

— Это кровавая рвота, — поясняет Адам. — Не мучай свою голову – и так мозгов нет, лучше не думай.

Ведет дальше, не давая ответов. На столе – коробки из-под молока, открытая банка с джемом, кастрюля с явно прокисшим супом. Повсюду пустые упаковки от какого-то лекарства: на столешнице, на полу, в раковине.

— Видишь, разводов становится все больше. Как будто кто-то подсказки для расследования нам оставил прям! Не хочешь в ванную зайти? Нет, не в ту чистую, на втором этаже, где умывались вы с Николь. В другую... я сам-то, признаться, не хочу, но мы просто заглянем. На минутку. А то ты же тупая, пока лицом в говно тебя не окунешь – ничего не поймешь.

Открывает дверь в ванную – вонь стоит невыносимая. Все сплошь забито грязными пластмассовыми ведерками, разводами, и опять в глаза бросается этот непонятный цвет. Здесь его и вправду еще больше. Намного больше. Засел на верхушке пьедестала, и с победным лицом смотрит на то, как белый когда-то кафель телится и сгибает плечи на последнем месте.

У отца была язва — помню. Ему строго запрещали пить, потому что малейшее упущение меры, и открылось бы внутреннее кровотечение... Потеря крови, слабость, изнеможение...

— А чего ты плачешь? — спрашивает вдруг Адам, когда я медлю и боюсь идти дальше. — Понимать что-то начинаешь? Да неужели? Нихера! – пощечину мне отвешивает. — Не смей рыдать – у тебя даже права пикнуть сейчас нет! – кричит, дергает за веревку. – Где ты была раньше, тогда, а? Быстро замолчи, я сказал!

Меня уже не успокоить. Не угомонить.

Слезы застревают в области скотча – им не протиснуться. Им нужна свобода, воздух, пространство! Больше, больше места, я же сейчас задохнусь!

Адам меня все встряхивает, крепче за плечи сжимает, пытается в дух привести — не сможешь, тварь. Я назло буду поддаваться истерике и давать волю эмоциям.

— Значит, пора переходить к «гвоздю программы», — сдается и закатывает глаза.

Сарказм свой засунул бы подальше! Как он смеет преподносить эти ужасы в такой шуточной форме? Как может приравнивать все к обыденности, простой случайности?

«Монстр!» — пищу.

Но слова непонятны. Я вою, силюсь закричать, а наружу выходит только мычание. Губы склеены – их не разлепить. Приходится глотать вопль обратно, внутрь.

Адама не остановить. Тянет к финальной комнате, которая, как назло, закрыта. Даже щелочки маленькой нет, чтобы хотя бы морально подготовиться к тому, что будет ждать меня там. Дальше.

Ногой пинает – я жмурюсь. Не от света, а от неопределенности. От боязни сопоставить догадки с реальностью...

Теперь уже другой, ранее незнакомый мне запах ударяет в ноздри. Хочу сравнить с вонью протухшего мяса, но понимаю – не то. Даже не близко. Если запах можно описать кислым, то это точно он. Кислый, но отдающий горечью похлеще всякого соуса чили.

Открываю глаза и кричу сильнее предыдущего. Кидаюсь в разные стороны – Адам не позволяет. Не дает.

От моих движений и вихляний больно обоим, но, может, это как раз и подходит к общей картине? Может после увиденного, такое поведение – нормально?

А что есть это ваше «нормально»?

Отвлекаюсь на потолок, на коричнево-красные разводы на полу, на такого же цвета пятна на мебели, диване и постельном белье. На бутылки из зеленого стекла, на что угодно, лишь бы не смотреть на неподвижную тушу, что лежит на кровати, уставившись безжизненным измученным взглядом.

— О! Узнаешь? Ну ты чего, Блейк, с родным отцом здороваться не хочешь? А Николь бы поздоровалась. Только не говори, что тебя сейчас блеванет. Тут и без того запашков разных хватает...

Да ладно?!

Тянусь руками к скотчу — не достаю. Адам помогает, отклеивает, а я выплевываю противную тряпку – заливаю кофту собственными слюнями.

Громко дышу ртом, наслаждаюсь мимолетной свободой и пульсирующей болью от только что вырванных лицевых волосков с щек – ненадолго.

Меня выворачивает. И я, ни капельки не стесняясь, прочищаю желудок прямо на пол собственного дома. Что-то попадает и на ноги. Что-то, кажется, и на Адама.

— Отвратительно, — заключает Адам. Морщится. Головой вертит.

А я от собственной беспомощности только больше давлюсь слезами. Разворачиваюсь и бегу. Адама тянет за мной.

Перепрыгиваю через ступеньки, еще и еще, пока снова не оказываемся в чистой уборной.

Адам включает душ: опять им меня обрызгивает, и я впервые ему благодарна за это. Острые струйки щекочут лицо, я открываю рот – лишь бы больше жидкости попало внутрь.

— Николь все легко давалось, говоришь? — усмехается. — Она себе такого бы не позволила. Ты нихера не вдупляешь ни о том, какой она человек, ни о ее жизни. И плевать, что когда-то вы жили под одной крышей.

Замолкает. Позволяет себе отдышаться, на тот же краюшек ванной присесть.

— Знаешь, сколько он лежит так? Папаша твой?

Бессильно мотаю головой. Все еще плачу.

— Да я сам не знаю, — машет рукой. — Вчера когда хату твою обчищал, наткнулся на фотографию с тобой и мамой Николь. Сначала не понял, а потом как понял, ха! Паспорт когда твой нашел... потом забежал сюда проверить, подтвердить догадку – а тут вон какой сюрпризец... ну, полно рыдать. Пойдем-пойдем. Поднимайся. Покажу.

Спускаемся. Адам ведет к выходу. Останавливаемся в маленьком коридорном проеме.

— Вот, видишь? — тянется за семейной фотографией, что лежит на самодельной полке. Тычет ею мне в лицо. На фото мама обнимает меня, а папа — сестру. И все улыбаются. — Ты вырезала отца с Николь, а остальное приблизила. И себя с матерью в рамку поместила и в хате повесила — умная какая, а! — смотрит. Рукой смахивает пыль. — Ты тут еще и в очках, и с темными волосами – вообще тебя хер узнаешь, говорю же.

Какой-то на удивление довольный. Головой все машет, сам как будто не верит в эти доводы – смотрит на меня. Сравнивает.

— Ох, как ты ей жизни не давала, как я тебя на дух не переносил — ты бы знала! А Николь все тебе прощала. Жалела.

— Развяжи уже меня, а! — голос хрипит после долгого молчания. — Я все уже поняла, урок усвоен, не вру! Да и я теперь другая!

— Ты была там, — глаз с меня не сводит. Прожигает, сверлом как будто буравит — не убежишь, сколько не дергайся. — В день ее похорон. Тебя просили произнести прощальную речь, умоляли, а ты отказывалась. Списывала все на эмоции, но мы-то с тобой оба понимаем, что ты ненавидела Николь. Ты боялась, что мать может пожалеть и выбрать ее, когда решали кто с кем из родителей жить останется после развода. Так что ты из кожи вон лезла, ластилась к ней, пыталась всячески задобрить, чтобы матери это и в голову не взбрендило: променять тебя на Николь. А мать ведь думала об этом, даже с Николь разговаривала на эту тему — я сам слышал! Она хотела забрать ее в город, чтобы та жила нормальной жизнью. Она верила в то, что если оставит тебя с отцом, то тебе хватит усилий и выдержки, чтобы выбиться в люди самой отсюда! Но твой страх был сильнее. Ты подставила Николь несколько раз. Из-за собственной дешёвой трусости. И оставила ее гнить в этих трущобах. Но мать и тогда не сдалась. Она хотела присылать деньги, всячески помогать, но ты и этого ей не позволила. Ты крала часть денег, что присылала мать для Николь. Она ведь доверяла тебе посылку, да? Каждый раз... а ты и рада была стараться, мразь.

Момент, и он оборачивает веревку вокруг шеи. Скручивает и затягивает – сам позади стоит, держит, дышит прямо мне в ухо.

— Но ничего, — шепчет, — скоро все закончится. Еще чуть-чуть, совсем немного, столько же лет ждал, терпел — и вот оно! Смысла душить тебя нет — возродишься, сволочь. Как дерьмо всплывешь, и помнить все будешь — это без толку. Надо просто подождать.

— Лицемер! — плююсь, хватаю ртом воздух, извиваюсь, как рыба на нарезной дощечке. — Сам святой, да? Убил ее, а теперь морали другим читаешь.

— Убил. Но заметь, это моя проблема. Не твоя.

— Тебя бы самого как собаку закопать! — хочу в ответ его как-то задеть, был бы нож — незамедлительно в живот бы пырнула. — Заживо. Или отрубить руки и ноги, да и закрыть где-нибудь на недельки две. Я бы посмотрела на это.

— Не сомневаюсь, — звучит как: «ты жалкая, заткнись». — Но нам пора.

Оранжевый обруч появляется прямо в двери. Адам прыгает внутрь и тянет меня за собой.

В Сторону. В ее центр пустоты. К шкале равновесия с предупреждающим сигналом тревоги и красной тоненькой полосочкой, что с каждой секундой все дальше отдаляется от спокойного зеленого цвета. Не нужно быть гением, чтобы понять: что-то не так.

— Ну, давай думать. Кто же из нас мог напортачить? Всего пять. Мы с тобой здесь – минус два, —загибает на пальцах, — Тимура я утром проверял, а Ривер в гарантированной отключке — еще минус два. А это значит, что... — его резко озаряет — глаза загораются блеском посреди бесконечной темноты: на какое-то мгновение я даже, кажется, вижу свет его души... или это искры маленьких бесенят? — Ты была в Израиле, Оушен?

❍ Глава 32. Джин-тоник, Клубничный мохито и Голубая лагуна

Как звучит конец света?

Принято думать, что это крики маленьких детей, паника взрослых, ревущие сирены скорой помощи, сигнализация разграбленных за считанные часы магазинов. Пустые брошенные квартиры, одинокие животные. Пожилые люди в домах престарелых, что только и могут, как смотреть телевизор, даже к телефонам не думают мчаться, чтобы позвонить близким — им ведь сейчас явно не до них, так?

А что, если я скажу, что конец света — это своего рода покой?

Шум прибоя, море, священная земля.

Босые ноги проваливаются в пляжный песок, а мысли тонут в зыбучем.

Я связана.

Ты поддаешься каждому его слову, потому что понимаешь: ты раскрыта. О тебе все известно. Твоя фальшь вылилась наружу – твой главный страх, считай, превратился в явь.

Теперь все придется «строить» заново: себя, свои привычки и окружение. Но зачем? Все ведь и без того было идеально... или нет?

Вода касается пальцев ног, небольшими волнами прибывая и убывая обратно.

Здесь хорошо. Мне бы хотелось тут жить. В спокойствии моря. Подальше от всех знакомых лиц...

Но от мыслей отрывает Адам.

Просит поднять голову к вышке, а там, оказывается, дежурит Сара. Спасателем подрабатывает, прямо как в фильме каком-то...

Вижу ее загорелое тело в красном купальнике, дыбом поднявшиеся волосы короткой стрижки, бинокль: нас нашла? Вряд ли. Вправо куда-то метит, да на месте не стоит: ко всем окошкам по нескольку раз подходит — все ей не имется.

И она сидит целый день на такой жаре? А там, наверху, наверно и крышу раза в два сильнее печет, чем здесь, и вода в кружке минуты за две испаряется, что ли? Сколько часов, интересно, она должна так мучиться?

Адам уже профессионально управляется со мной, как с марионеткой, а я и против ничего не говорю. И теперь даже не дергаюсь. Какой смысл? Свободна, дышу свежим воздухом чужой страны — другого и не нужно для счастья. Главное, что не приходится жмуриться от красно-коричневых разводов или воротить нос от тошнотворных запахов. Разве что только от себя, но это терпимо. Как и терпимо стоять в его черной куртке, что он так заботливо на меня накинул, чтобы избежать вопросов посторонних людей по поводу моей порванной накануне блузки.

Вообще, после заточения на мир смотришь другими глазами. Принимаешь его таким, какой он есть. Жаль, что не принимаешь себя.

Вот и Адам вызывает обруч, толкает меня вперед, и мы оказываемся наверху, в кабинете Сары.

Да, здесь действительно душно. Одинокий, брошенный посреди комнаты вентилятор шумно кружит и не дует, а как будто плюется. Другие работницы веером машутся, а когда видят нас, цепенеют. У одной открывается рот, а вторая что-то неразборчиво начинает пищать — Адам грубо выгоняет обеих.

Глумится над Сарой, пока та ругается в ответ и пытается защитить себя — бесполезно. Но минуты через две она это поймет. Сядет на трехногий стульчик, подогнет ноги под себя, даже поплачет, но в итоге согласится спуститься вниз, обратно к морю.

Да, пойдемте, скорее! Там хорошо. И ветер приятно кожу щекочет, и смех невинных детей поднимает настроение...

Но Сара все плачет. Признается: по ее вине утонул мальчик.

Когда она напрямую говорит об этом, Адама распирает от радости, а я... а мне плевать. Даже лицо великого сострадальца стряпать не буду — ее проблемы. Ее вина.

А Адам доволен. Ведь он верит, что из-за этого скоро наступит конец света. И что скоро он встретится с Николь.

Он даже денег в долг у растерянной Сары просит, чтобы сбегать, да заказать себе какой-нибудь освежающий коктейль. А та и дает весь кошелек без всяких долгих уговоров.

Сколько людей тонет за сезон по вине и оплошности спасателей? Сотни? Тысячи?

Оказывается, Сара забыла сменить красные безопасные флажочки на черные. Они означают, что плавать в это время нельзя — сильное подводное течение. И кто-то утонул. Сара говорит, что мальчик.

— Уверена, потому что его мать несколько шкур с нас на месте чуть не спустила, но потом у нее заболело сердце... и ее увезли на скорой. Я вызывала обруч, возвращалась назад уже несколько раз, а момент когда он утонул, поймать все не могу — не видно его, да и все.

Сияющий, как медный таз, Адам, чудом тащит до нас три коктейля в стаканах разных форм: Джин-тоник, Клубничный мохито, да даже Голубую лагуну припер зачем-то.

— Выбирайте, дуры, — отстраненно улыбается, — может и пару лежаков в аренду взять? Или пофиг? — размышляет вслух.

Мои руки сами тянутся к Клубничному мохито.

Как звучит конец света?

Это знакомые всем биты популярных песен, неумело пританцовывающий Адам, который, казалось, никогда в жизни бы такого не учудил.

Это не подозревающие ни о чем люди. Это не подозревающая ни о чем я.

— Сколько раз уже назад вернулась, а того все никак найти не можешь. Его уже унесло течением? Или он разбился о камни? Задохнулся? Когда? Где? Но море — на то и море, что оно большое. И берег — ты можешь искать его вечность. И нашла бы рано или поздно, но чувство вины тебя уже сжирает, да? — только успокоившаяся Сара вновь дает волю слезам, пока Адам, как падальщик, все кружит и кружит вокруг нее, в нетерпении ожидая, пока та откинется. — Поддайся этому чувству. И побыстрее, пожалуйста. Я уже ждать не могу, облажайся до конца, ну!

— Блейк! — зовет Сара. С мольбой на меня смотрит. На ее голом теле выступают мурашки. — И ты даже против его слов ничего не скажешь?

Вместо ответа отдаю ей свой коктейль. Пей и ни о чем не думай. Думать вообще, иногда, вредно.

— Я позову всех! — полными безумия глазами ликует Адам. Вроде, отстает, наконец, от Сары. — Они все должны застать этот момент! Момент конца света!

Он высвобождает меня из-под веревок, сам ныряет в обруч, кидает к нам ничего не понимающего, как и мы, Тимура, опять исчезает, и возвращается уже с Ривером.

— Глядите! — кричит. — Глядите, как лажает эта дура на ваших глазах и творит историю!

Что-то не переставая говорит, на Сару ругается. Тимур пытается ее защитить. Вот те двое и на кулаках начинают что-то выяснять, в бою сцепляются, а мне все это резко начинает наскучивать.

Подхожу к Риверу. Тому прямо на глаза не везет — синяк огромный посадил под левым. Это Адам так постарался? Или сам уже с кем-то подраться успел? Да вряд ли. Стоит сейчас, молча наблюдает за этой картиной маслом и, видимо, даже не думает о том, чтобы вмешаться.

Хватаю его за ткань рубашки.

— Пойдем отсюда?

Тяну. Да, все еще за ткань рубашки, потому что за руку — не могу и не хочу. Все еще боюсь. Все еще не принимаю его разные стороны личности, как и он не собирается принимать мои. Мы молча отходим от толп туристов разных национальностей в цветастых купальниках и плавках, поднимаемся по каменному пригорку.

Может, извиниться перед ним? Чего терять-то?

Еще года три назад я бы и вовсе затащила его в раздевалку. Без стеснения, толики сомнений и всяких предрассудков. Но теперь мне достаточно одного разговора. Честного и по душам. Может, не совсем доброго, но зато искреннего. Не долгого, но чувствительного и трепетного.

— Этот мир простужен, — говорит Ривер. — Болеет чужой болью, страхами и недопониманием. Представляешь, Ута чувствовала это каждый божий день... сколько, ты говорила, у тебя было попыток самоубийства, Блейк?

— Двести десять. Ты спас меня на двести седьмой.

Опять откровение с тонким намеком, опять жалкая надежда сопоставить меня и его, сказав, что та наша первая встреча — часть судьбы. Часть чего-то великого, прекрасного, но такого непонятного.

Ты смотришь вдаль. Держишься за поручень перегородки лестницы. Закат отражается бликом в твоих черных кольцах. А я мну куртку Адама, кутаюсь в нее все сильнее, и до сих пор не знаю, как мне вести себя рядом с тобой.

— Интересно, а на какой попытке получилось у неё...

Он не специально — я знаю. Просто он открыт: что думает, то и говорит.

С другой стороны, наверное, это хорошо, что все так и заканчивается. На этой ноте.

А то я бы и дальше бегала за Ривером, а он бы продолжал все сравнивать меня с женой. Пускай, подсознательно, невзначай, даже без намерения обидеть, но продолжал бы.

Заходящее солнце отдает палитрой обруча.

А может Солнце — не звезда? Может, это глаз Бога, что, не переставая, наблюдает за нами? Но что же тогда происходит ночью? А ночью Солнце ведь не исчезает, оно есть, для человека просто невидимо, значит, у нас и минутки, чтобы отдышаться, нет?!

И сердце снова бьется.

Все говорят мне: не думай. А чего же я все покоя ни себе, ни другим не даю?

— Ривер, — одергиваю его, — ты чувствуешь обруч?

Он успокаивающе улыбается. Качает головой.

— Походу, начинается.

Что «начинается»? Где? Как это ощутить, измерить, понять?

Почему вокруг никому нет ни до чего дела? Почему все дальше радуются, как ни в чем не бывало? Купаются, лежат и танцуют!

— Когда обруч не работает, то все мы, аутсайдеры, становимся уязвимы. Как сейчас... и мы можем лицом к лицу встретиться со смертью... поэтому и умерла Ута. Поэтому и умерла Николь...

— Ты хочешь облегчить боль? — кидаю первое пришедшее в голову предположение. Хочу смотреть на его спокойствие и перенимать его самой. — Сейчас?

— Я хочу встретиться с создателем. Страшно, но я готов.

Ривер поднимает руки к небу. Вдыхает полной грудью воздух. Смотришь на него, и душа радуется: он свободен. Здесь и сейчас. Сколько трудностей преодолел, сколько боли и страданий пережил – ему все это не важно.

Я вижу обруч. Оранжевый, на глазах красится в алый. Нам он не подвластен — действует по воле Стороны.

Приближается к нам, как тогда, в квартире Ривера, и поделать-то мы с этим, ничего не можем. Медленно кочует, но устрашающе, чтобы мы поняли: гибель неминуема.

— И когда Он снял шестую печать, я взглянул, и вот, произошло великое землетрясение, и солнце стало мрачно, и луна сделалась как кровь!

Вцепляюсь поломанными ногтями в Ривера, не отрывая взгляд с окружности. Так приговор был предначертан? И его нельзя никак миновать?

— И звезды небесные пали на землю, и небо скрылось, и всякая гора и остров двинулись с мест своих! И цари земные, и богатые, и сильные, и всякий раб, и всякий свободный скрылись в пещеры и в ущелья гор!

— Хватит, Ривер, — слез уже и просить не нужно для того, чтобы те показались на щеках, — тебе же самому от этих строчек только страшнее... не надо себя мучить!

Но разве он будет меня слушать?

А послушал бы Уту?

А Николь?

— И говорят горам и камням: падите на нас и скройте от лица Сидящего на престоле и гнева Агнца! Ибо пришел великий день гнева Его, да кто может устоять?

Как бы поступила на моем месте Птаха? По-матерински стала бы оглядываться по сторонам, чтобы уследить за всеми своими «детьми».

Поднимаю голову с надежной и крепкой груди Ривера. Адам, завидя обруч, не на секунду не колеблется и сам добровольно в него шагает. Принимает, как дар. Еще бы. Он же так долго ждал и его вера, я бы сказала, крепче веры Ривера.

Сара с Тимуром пытаются убежать, хватаются за фонарные столбы, окрикивают убегающих от шторма и смерча туристов — тем дается это дело намного легче, чем нам.

А нас — как будто засасывает.

Ударная волна отбрасывает в Сторону. Всех.

Последнее, что вижу — оранжевую линию, что чертит свой собственный горизонт, вне всяких привычных законов физики. И это не просто линия, а нити наших связанных судеб.

Но я опять словно в бреду.

То ли у меня уже несколько дней сотрясение мозга, то ли внутреннее пространство Стороны так на меня влияет, но все плывет. Я хочу закрыть глаза и окунуться лучше в море из воспоминаний, но уж точно не в реальность.

Но пока терплю.

Мы с Ривером рядом. Напротив Адам, который уже спотыкается и ошарашенным страусом бежит к шкале равновесия. В уголочке – Сара и Тимур.

Как звучит конец света?

Отдает тишиной. Спокойствием. Нашими полными вопросов лицами. От паники не остается и следа.

Возможно, Сторона спасла нас от великого землетрясения. От наводнений, летящего на Землю из слепой зоны огромного метеорита, или что там вообще обещают в пророчестве?

Я в этом не разбираюсь, но чувствую, что Сторона дарит нам шанс. Последний, видимо, шанс в наших никчемных жизнях, чтобы что-то осознать, переосмыслить.

Нас осталось пятеро. И мы терпеливо будем ждать исхода. Здесь, в бесконечной темноте, пустоши и мраке. Потому что обратно, видимо, теперь дороги нет.

Что-то произошло. Что-то, что мы не в состоянии как-то трактовать или объяснить.

Но мы будем сидеть здесь, в этом безнадежном ничто.

Они — сидеть, а я — лежать. И бороться с сознанием, которое так страстно желает моего скорейшего сна.

Возле меня Ривер, и мне спокойно. Молящийся Ривер. Сложил свои руки вместе, и что-то все бормочет. Ну, раз верит, что это правильно, то пусть. Вдруг это его спасет? Вдруг он — единственный правый здесь человек?

Он замечает, что мне нехорошо. Снимает рубашку, мнет ее, складывает в кучку и кладет себе на колено.

Слабо улавливаю его настойчивое: «Ложись».

А я и лягу, да с превеликим удовольствием. Пока буду устраиваться поудобнее, ты снимешь одно из своих титановых колец, да оденешь мне на средний. В полубреду я сморщусь, с легкостью выну его, подметив про себя, что и у него форма в виде обруча, и довольно нацеплю себе на безымянный. Закрою глаза и почти засну.

Мое «я согласна» прозвучит, как всплеск воды после брошенного булыжника, чем официальное заявление.

Но я останусь довольна.

Когда из-ниоткуда откроется дверь, откуда польется белый свет, я уже вообще практически ничего не буду соображать. Но знаю одно: Ривер рядом. От того и на душе спокойно.

Я сплю.

Сколько? Как долго?

Может, прошла уже целая вечность? Может, я проспала весь конец света — вот обида-то какая! И рассказать-то детям своим нечего будет, получается?

Мне что-то объясняют — я что-то понимаю. А что-то — и не очень.

Помню много расплывшихся существ в белых одеждах. Люди ли это? Ангелы? Ривер, наверное, как рыба в воде себя сейчас ощущает, но точно не я.

Я помню много неожиданных для меня новостей, но каких? Помню Адама, который с нескрываемым интересом задавал больше всех вопросов. Помню возмущения Ривера, помню то, как он накинулся с кулаками даже на кого-то, только на кого?!

Помню кричащую себя. Помню, как я даже пыталась выстроить целую логическую структуру из предложений, чтобы мои аргументы звучали достойно — подобно той структуре, которой нас учили на юридическом потоке...

Но что я доказывала? И кому? Ривен бы здесь справился гораздо лучше меня, у него с этим проблем вообще никогда не было, и почему его тут нет, интересно?

А я? Да что я?

Жизнь моя в руках кучки незнакомых мне людей, существ, Богов, ангелов — без разницы! Это моя жизнь — не их! Нужно силы в себе найти, чтобы подняться! Чтобы во всем разобраться, и гнуть свое! Вон, как Ута! Единственное, что мне понравилось в том письме — ее топорность, в хорошем смысле этого слова. Она ведь прет, как танк — и спуску другим давать не думает! Добьется своего, хоть по головам идти придется. И мне так иногда следовало бы делать, да почаще! Или я так и делала?..

Поднимаюсь. И что же вижу? Меня везет на носилках какая-то женщина в медицинской маске. Колеса скрипучие, ноги так и норовят вывалиться, но та грубо их все поправляет, да по сторонам глазеет. И я, дай-ка, поглазею.

— Ривер! — хрипучим голосом ликую.

Справа от меня тоже едет. Криво улыбается, в таком-то лежачем состоянии.

Я что-то помню, но и не помню.

Понимаю, что будет дальше, но и не понимаю.

Говорили, да говорили, что я глупая, «тупая» — сглазили.

Мне удается дотянуться до кончиков его пальцев. Так жадно цепляюсь за них, стараясь ухватиться как можно дальше. Как будто верю, что наши перепрятанные руки способны противостоять всему миру. Верю, что наша крепкая хватка поможет отсрочить предстоящий кошмар.

Почему же я уверена, что дальше — кошмар?

Но резкий толчок женщины в маске и уход вправо разъединяет наши пальцы, как и отчаянные попытки спастись. Мы смотрим друг другу в глаза до последнего.

Я готова была вернуться в «Сторону» и смотреть на него так вечность, не говоря ни слова. Просто смотреть. Просто знать, что он рядом и что он жив.

— Найди меня! — удается мне прокричать в последнее мгновение, пока его носилки не свернули за угол. И мне оставалось верить, что он услышал, что он меня понял. И что эти слова для него хоть что-то значат.

Но вот я лежу среди непонятных мне пикающих машин (или не машин). Яркий ослепляющий свет направлен мне прямо в глаза, отчего я не могу четко разглядеть лица ещё нескольких присутствующих человек (или не людей).

Мы в одиночку рождаемся, в одиночку и умираем.

Но вот я чувствую, как кто-то берет мою руку, натирает ее холодной ваткой с ядреным запахом спирта, чтобы вена показалась чётче и вводит укол, наполненный непонятной желтой жидкостью.

— Это реинкарнация? — спрашиваю у суетящихся ангелов в белых халатах. Тяну одну женщину за рукав, уже как привычка, чтобы меня заметили. Та останавливается. — Мы не справились с нашей задачей, провинились перед Стороной, поэтому нас и отправят теперь на...

— Повторное прохождение уровня, — отчеканивает женщина. — Расслабьтесь, все будет хорошо.

Буду ли я что-то помнить?

А может, они врут, черти, и в ад меня в капсуле какой-то отправят? Или сразу на утиль?

Как только думаю об этом — вырываюсь. Но жидкость уже походу начинает действовать — слишком поздно. Да и голова давно раскалывается, сейчас полежу немного, а потом начну решать остальные проблемы. Когда-нибудь, когда угодно, но точно не здесь и не в эту самую минуту.

А может, я и мгновения не вспомню из этой прожитой жизни?

А может, и кожа избавится от морщин, и помолодеет на несколько лет?

Я помню что-то. Что-то важное. Но и не помню одновременно.

Вроде и понимаю, что будет дальше, но как будто сомневаюсь.

А может все повторится снова?

❍ Эпилог и Филадельфия классик

Обрыв.

Мое хрупкое тело стоит на краю величавой горы. Стоит оступиться — и я не жилец. Но я не хочу, чтобы моя смерть наступила сумбурно. Я хочу, чтобы всё произошло осознанно и только потому, что я так решила.

На душе пустота. Я потерялась во времени, сбилась со счета попыток суицида — да и какой в этом смысл? Все равно это бесполезно. Все равно появится обруч синего цвета, который затянет меня на несколько минут ранее, чтобы я продолжила жить.

Жизнь, в которой нет смысла. Только время. Долгое, тянущееся, как пастила, сыр сулугуни или минутная стрелка часов, когда отсчитываешь, сколько осталось до конца пары или урока.

Я знаю, что не умру. Но это не значит, что я не имею права хотя бы пытаться сделать это, верно? Кто запрещает-то? Плачущий от моих мыслей ветер? Груда камней? Или одинокий сорняк одуванчика, что вырос там, где не просили?

Это проклятье. Ощущение, что этому не будет конца.

Но я делаю незаметный шаг вперёд, чтобы маленькие кусочки земли покатились с обрыва вниз, и решаюсь.

Почему я одинока?

Разве мое существование имеет какое-то значение?

Да какая теперь разница.

— Погодите!

Я поскальзываюсь на месте, пока пытаюсь обернуться на голос, но меня кто-то подхватывает.

«Кто-то».

Он выглядит как модель с глянцевой обложки. Длинные здоровые черные волосы, переливающиеся на солнце, выразительные серые глаза-бусинки, в меру острые скулы, подтянутое тело. И кольца. Титановые, объемные, обрамляющие его длинные пальцы. И эти вены, что корнем дерева тянутся от запястья аж до самого плеча...

— Как тебя зовут? — почти пищу. Беспомощно. Тихо. Жалко.

Меня прерывают. Таким наглым образом разрушают аудиенцию. Как родители, которые думают, что ты делаешь уроки, а на деле застают тебя за просмотром сериала.

— Ривер, — легонько отодвигает меня от края, и сам отходит.

— Скажи мне, Ривер, если дать человеку волшебную палочку с неограниченным количеством желаний, как думаешь, насколько его хватит?

— Вот видишь, как ты философствуешь, — усмехается. — Такой светлой голове чего зря пропадать в пучине? Самоубийство, вообще-то, — самый страшный грех и...

— А если я скажу, что волшебная палочка — не дар свыше, а проклятье? Быстрый способ свести человека с ума?

— Ну, зависит от человека, наверное. И от его уровня развития. Мечешь бисер перед свиньями — подобной отдачи и оберешься. Если и наделять даром, то кого-то достойного. Отбор провести, там, или...

— Нет, ты не понимаешь! — тяну за рубашку, кружится голова. — Я говорю про всех! Даже про самых-самых просветлённых, стойких, неповторимых! Вот, например, я люблю роллы! Ты любишь роллы, Ривер? Филадельфию классик, ух! Сейчас бы за обе щеки уплела!

— Ну, люблю.

— Вот представь, Ривер, что ты каждый божий день ешь роллы. На завтрак. На обед. И на ужин.

— Превосходно! Кто против-то?

— Так это ты сейчас так говоришь! Но рано или поздно, тебе это надоест. Настанет момент, когда обычная вареная картошка или самая дешевая лапша быстрого приготовления покажется тебе желаннее, чем твое самое любимое блюдо... Ты меня понимаешь, Ривер? Понимаешь?

Палящее солнце не жалеет. Капельки пота стекают по лицам обоих, огненно-красные волосы так и липнут к шее, а непослушные ноги так и хотят соскользнуть и провалиться. Куда-нибудь сквозь землю.

Но Ривер кивает.

— Тогда зачем? — почти вою. — Зачем мне это спасение от тебя? Какова причина того, что ты сейчас мне мешаешь? В чем вообще хоть какой-то смысл?!

Скорее. Пока еще не поздно что-то предпринять. Пока я не пожалела об этой встрече. Пока он все еще носит статус незнакомца.

— Считай, вселенная дает тебе еще один шанс, чтобы измениться, Блейк.

Снова шанс?

А если я опять все спущу на нет, то будет ли мне прощение?