Столпник и летучие мыши

Часть 1. Глава 1.

Сказка ложь, да в ней намёк!

Добрым молодцам – урок.

Со дна ущелья до ушей столпника долетел тревожный, как голос заблудившегося грибника, теноровый вопль. К отшельнику взывал игумен Порфирий – настоятель мужского монастыря, что близ деревни Разумихино.

– Э-эй! Симеон Неправедный, окаянная твоя душа! Ну-тка спускайся вниз, кому говорено! Негоже тебе своевольничать без благословения мово! Пошто срамишь святую обитель нашу выкрутасами забубёнными!? Эк ты своим отшельничеством братство-то взбутусил!

Столпник – послушник двадцати двух лет от роду – кинул вглубь, туда, где находился брат во Христе, взгляд полный презрения. Рядом с тонким ручьём, разделяющим, точно пробором, травянистую растительность надвое, угадывался силуэт игумена в виде пухлой чёрной козявки. Нависающие по обе стороны над ним громады скал царапали небо рваными вершинами гор. Где-то в облачной выси, на каменном острие, как вошь на гребешке, сидел Симеон по прозвищу Неправедный. Так его окрестили братья монахи после того, как он заявил им, что не считает себя рабом Божьим. Что он, молодой послушник, есть никто иной как чадо Его, и что Он – его, Симеона, настоящий Отец. От такого заявления по обители прошёл ропот. Чернецы гомонили, а трудники лишь молились, помалкивая. Вскоре мятежный брат самовольно и неразумно по младости лет, не будучи иноком, вознамерился стать столпником. И ладно, если бы плоть усмирять. Но нет, цель у Симеона была другая.

Уже почти четыре месяца он, подобно великим святым, торчал торчком на остром каменистом огрызке, где было ни сесть, ни лечь, с великой миссией: вымолить у Бога защиту от поганого змия, ворующего в деревнях прекрасных дев и сжигающего посевы. Гад поливал поля огненной блевотиной столь обильно, что от урожая ничего не оставалось. Девки дрожали и чахли от страха. Из года в год крестьяне страдали и слёзы лили, а погань змеиная крепчала и лютовала всё сильнее.

От бандитских налётов не помогали ни молитвы монастырских обитателей, ни заклинания ворожеек. От постов, власяниц, вериг и курений не было никакого проку. Бог не слышал стенаний и воплей славян. Тогда Симеон Неправедный решил, что сможет достучаться до Всевышнего, если полностью отрешится от земных благ. И вообще, на горной вершине разговаривать с Богом сподручней. Ближе как-то. Он уже представлял себя Моисеем на Синае. Вот-вот Небеса распахнутся, и на него хлынут Господни откровения – подробные наставления по избавлению от врага. А может Отец самолично расправится со злодеем в знак признательности за Симеоново подвижничество. Лёгким движением перста Он лишит тварь зелёную огнедышащей главы. В доказательство того, что Милостивый не оставит в нужде Своего преданного сына, послушник взлез на самую высокую скалу и там уединился. Даже тонкой верёвочки сверху не спустил, чтобы миряне не могли через неё передавать ему кринки с молоком и хлебы, как это делалось для иных столпников.

Неправедный вынул изо рта крупный камень, который он там держал, чтобы не осквернять себя пустыми разговорами с бабами, время от времени возникающими у его столпа.

Разумихинские крестьянки кланялись отшельнику в пояс, как святому, и, сложив ладони, тихо лопотали. Послушник сердито поворачивался к молитвенницам спиной. Бабы, потоптавшись у подножия скалы, вскоре удалялись, а столпник, удобно усевшись в вулканической выемке, продолжал глядеть на туманный скальный пейзаж, молиться и думать думу о том, как уничтожить гада. Так в абсолютном уединении проходили дни и ночи, никто не заговаривал с отшельником и не донимал как-то иначе. И вдруг его одиночество самым наглым образом было осквернено настоятелем, которого Симеон с некоторых пор не считал выше себя или кого-либо из братьев.

Заслышав голос Порфирия, Симеон сплюнул вниз и, с предосторожностями наклонившись над ущельем, крикнул молодецким зычным баритоном:

– Поди прочь! И не тревожь меня, Порфирий, до той поры, пока Всемилостивый не услышит моих молитв, да не вырвет змеиную голову с корнем! Или не даст мне откровений Своих!

Игумен потряс над лохматой головой посохом.

– Ах, ты, дурья башка! Душонка твоя неправедная! Неужто не знаешь, что взамен одной, у змия вырастает сразу три главы?! Аль ты думаешь, что по своему велению, да по собственному хотению, аки по волшебству, сумеешь гидру одной молитвой побороть?! Аль не ведомо тебе, что для ратного дела надобен меч-кладенец и конь буланый? Да ещё богатырь русский. Где ж их взять?! Молчишь? То-то… Повелеваю тебе немедля спускаться наземь да приниматься за полевые работы! Каждый выдень* ой, как дорог! Огурчики надобно собрать да на зиму засолить! Всем миром пойдём по ягоды-грибы! А рожь гад поганый спалил всю подчистую! Неурожай хлеба будить ноне!

Симеон широко, так что челюсти хрустнули, разинул рот и запихнул в него кусок доломита с рваными краями. Камень повлёк внутрь растительность лица, выдирая волосины. Столпник закрыл рот, и кристаллы горной породы жестоко впились в дёсны. Неправедный остался этим доволен. Он по-настоящему был рад, когда к нему, как разбойники с большой дороги, подступали испытания. Тогда он с ними бился, противопоставляя силу и волю. Был Симеон хоть и гол, как сокол, но остёр, как топор.

В горах часто бушевало ненастье. Дожди остервенело секли тело нагайками. Дневной зной медленно поджаривал мозги. Ветры порою трепали так, что Неправедный, облепив руками и ногами каменный уступ, отдавал все силы, чтобы не быть оторванным от своего столпа и не улететь во мглистую даль гор, подобно осеннему листу. Подрясник и срачица* так истрепались, что свисали с молодца клоками и во многих местах срамно просвечивали.

Послушник не желал более смотреть вниз, на козявочные шевеления игумена, и воззрился в высь. «Какое оружие может быть вернее Слова Божьего?! Убирайся восвояси, маловерный монах! Чем оправдаешься на Судном дне?! Ведь Он всё слышит, и всё в Его руках!» – ругал Симеон наставника про себя. Голос на дне не унимался. Он имел отличную слышимость, устремляясь из узкой трубы ущелья прямо в уши парню:

– Сёмка!.. А, Семён?!. Идём домой! Скоро Спас, яблочки кушать будем… А то, ить, ококовеешь в зимку-то! Без братства пропадё-о-ошь!

«Яблочки!.. Ни стыда в тебе Порфирий, ни совести! – вскипел гневный возглас в голове Симеона. Он сильнее сжал волосатые губы и нахохлился, – Небось не ококовею по Божьей милости». Наставник не унимался, продолжал подначивать столпника, но уже более миролюбиво:

– Помочь твоя надобна братьям. Где брёвнышко подтолкнуть, где камушек подпереть. Церковку без тебя никак не достроим. Уж и колокол вылит, а колокольни нетути.

«А и без церковки хороши будете. Христос сказал, что Царствие Божие внутрь нас есть», – хотел ответить столпник, но язык был крепко придавлен каменным кляпом. Игумен постоял, помялся, как нищий у господских покоев и, не дождавшись ответа, присел на валун. Он отринул от себя посох, подпёр ядрёные щёки пухлыми кулачками и, вздохнув, сказал негромко, с расстановкой уже не тому истрёпанному упрямцу и молчуну, что отдалился от мира на высоту в сто саженей, а всеобъемлющей горной дымке, единственной, способной впитать в себя горькие деревенские новости:

– Э-э-эх-х-х… Дураку хоть кол теши, он свои два ставит… Девки-то теперича по воду не ходют… На улицу носа не кажут, на игрищах не гуляют… А вчерась… Марфу…

– Что?! – истошно заорал Симеон и подскочил на месте, как ужаленный. Он так поспешно выдернул камень, что кровь изо рта резво брызнула на бороду.

– Уволо-о-ок, – завыл Порфирий и упал щекастым лицом в широкие рукава.

Два брата молчали в отдалении друг от друга, накрепко спаянные бедой. Один, всхлипывая, лил слёзы. Другой тяжело дышал, выдувая кровавые пузыри. Тупо глядя вниз, отшельник наблюдал, как чёрная козявка оторвалась от валуна и, тыча в грунт палкой, медленно поползла по дну ущелья прочь. Потом Неправедный зло швырнул вслед исчезающей вдали чёрной крапинке окровавленный камень, и его звонкий шлепок обозначил точку в мужском разговоре.

Симеон стоял столбом на своём столпе и пытался осознать происшедшее, но все мысли разбежались. Это спасло послушника от поражения ума и сердца. Он не желал верить, что гад украл лучшую девушку в Разумихино. Красота, доброта и кротость Марфы были всеобщей гордостью. Единственная дочь пасечника, девица осьмнадцати лет обладала небесной красою. Местные парни, знавшие девчонку, что называется, от горшка, попривыкли к её совершенству и принимали, как должное, хотя и побаивались смотреть откровенно. А вот заезжих молодцев при виде ангела, спустившегося на землю, так прошибало, что прямо дух из них – вон.

Сима глядел на Марфу с той же нежностью, с какою созерцал розовые пёрышки рассвета над влажными пашнями; голубые соринки незабудок в травянистом руне; солнечных зайчиков, петляющих по голубому шёлку озера; хрупкого жеребёнка, тормошащего молочную материнскую торбу; агатовое дно колодца с масляным пятном луны. Всё великолепие земное, вызывающее у послушника тихие слезы счастья, теперь, без Марфы, представлялось ему ущербным, даже жалким. И, хотя монах не видел девушку уже около четырёх месяцев, вплоть до сегодняшнего дня он был покоен мыслью, что мир совершенен благодаря светонесущему девичьему существованию.

Когда она не шла – шествовала с коромыслом на плече, в избяных окнах зажигались белозубые, щербатые, пухлые и морщинистые улыбки деревенских трударей. Детвора, коты и собаки кружили у её ног. Коровы на лугу тянули навстречу ей липкие губы, и жестяные колокольца на сытых выях возбуждённо звякали. На том месте, где девица заставала парней, они замирали и падали в синюю пропасть её очей. Руки выпускали уздечку, сеть с уловом валилась в реку, в кузне угасал огонь. Здороваясь со встречными, дева сгибала в поклоне лебединую шею и льняная, тяжёлая, как корабельный канат, коса, совершала медленный качок…

…Симеон Неправедный, точно помятая мошка, лежал, скрючившись, в ложбинке, ни живой, ни мёртвый. С тех пор как его пронзила страшная новость, он ни разу не помолился. Вместе с каменным кляпом, улетевшим в пропасть, улетучилась и его железная уверенность в том, что он чадо Божие. «Нет, видимо я такой же раб, как и все, раз Он не ответил на мои молитвы. Кто Он на самом деле, Отец или рабовладелец?» – подумал парень, но эта жуткая кощунственная мысль не вызвала у него слёз. Он мог плакать только от прекрасного, а от страшного, болезненного или мучительного он лишь ожесточался.

Что такое рабство, Неправедный не ведал, поскольку русичи жили на господских вотчинах вольно, исправно платя подати за пользование землёй. Но из тех заморских книг, а также старинных свитков, которыми игумен Порфирий правдами и неправдами пополнял монастырскую библиотеку, Симеону было известно, что рабство было и на русской земле, захваченной Батыем, и в Риме, и в Египте, и в Индии, и в Китае, и в других государствах. Само только слово «раб» выводило послушника из равновесия, даже если этот раб – Божий. Чтобы злость не накапливалась, столпник поменял направление мысли. Стал думать о Марфе, о том, какая она чудесная и о том, как бы её освободить из гадючьих лап.

Этой ночью пустынник не спал. Не хотел, вернее, не мог смотреть один и тот же сон о сочных курниках, жирных колбасах, прохладном монастырском квасе, яблочной пастиле или ещё о чём-либо съедобном, искушающем его бессознательную плоть. Днём думы о снеди он гнал прочь усилием воли. Ночью же, когда отшельник за себя не отвечал, кулинарные видения овладевали им всецело. Во сне он поглощал одно блюдо за другим: ботвинью с луком и кореньями, тельное, подовый пирог с зайчатиной, шанежки, перепечи, оладушки с ореховым маслом, хворост, утку с яблоками, жареного поросёнка. Лил в бездонное горло бочонками сыть, взвары, меды. Наутро, после увиденного, есть хотелось смертельно. Отшельнику казалось, что в животе у него живёт стая вечно грызущихся голодных волков, готовых пожрать и друг друга, и его самого.

Симеон считал, что Всевышний дал ему всё – жизнь, крепость тела, здравый ум, поэтому для себя ничего никогда не просил. Он стойко переносил невзгоды, щедро сыпавшиеся на него, и считал, что без испытаний никак нельзя. С самого рождения жил в городе, в белой слободе, в просторной добротной избе с отцом, матерью и двумя старшими сёстрами-близняшками.Тяглом семья не была обременена, держалась за общину и горя не знала. Отец слыл знатным плотником, сильным был и смелым. Погиб на пожаре, вызволяя из горящих изб баб и ребятишек. Матушка вскоре занедужила и померла от сердечной болячки, а близняшек барыня забрала к себе в услужение. Так восьмилетним пацанёнком он лишился семьи.

Потом бедолага два года мыкался у двоюродного дядюшки на конюшне. Зажиточные родичи и на порог не пускали. Работать заставляли от темна до темна, кормили объедками, с сестрицами встречаться не давали. Чтобы с ними повидаться, убегал к господскому двору, за что не раз был бит розгами. Девушки часто и сами приходили проведать братца, приносили гостинцы, обнимали его – оборванного, худющего, в синяках. Плакали, причитали, увещевали «седьмую воду на киселе». В ответ упыри только гнали их со двора, обзывали неблагодарным отребьем.

Но не бывает худа без добра. Забрёл как-то на дядькино подворье старец, паломник из святых мест. Увидел он Сёмкину беду и увел его безлунной летней ночью с собою. Так мальчонка попал в скит, и жизнь чудесным образом переменилась. «Всё-таки любит меня Отец, озаботился моей судьбой, определил место в жизни. Он и сейчас не забывает обо мне, посылает всё необходимое по моим потребностям», – думал монах, блаженно улыбаясь. Свернувшись бубликом на каменной постели, он каждой косточкой истощавшего торса чувствовал отеческую опеку.

И, таки да, попечение регулярно изливалось с небес. Дождевую воду парень собирал в углублениях камней и использовал для питья. Стоика так прополаскивало ливнями, что и бани не нужно. С едой, правда, было похуже. Приходилось проявлять силу воли, чтобы не выть от голода. Но когда живот начинал присыхать к позвоночнику, случалось чудо. То ястреб ронял над столпом цыплёнка, то ворона швыряла орех. Одна летучая мышь повадилась приносить ему змеиные яйца и молодых крыс. А однажды туча саранчи облепила скалы и буквально завалила отшельника пропитанием. Он и этому был рад несказанно. Всем известно, голод не тётка – пирожка не поднесёт.

Симеон открывал матушкин подарок – медный медальон с замочком, внутри которого на одной из створок сиял золотой лик Иисуса. В другую створку было впаяно крошечное зеркальце. Им голодающий ловил и направлял солнечный луч на любую живность, ниспосланную свыше. Продукт шипел, пищал, лопаясь на сочном брюшке, распространял вонь палёных перьев и шерсти, но в итоге хорошо прожаривался и отправлялся в жадный рот. Только одна проблема вызывала у столпника неудобство и даже стыд – естественные отправления.На глазок изучив узкие скальные щели, уходящие в немыслимую глубину, отшельник выбрал одну из них, полагая, что на дне бездны отходы его бытия потеряются без следа.

***

– Опять пыжится засранец.

– Мими, порой ты бываешь весьма груба. Не называй мужчину засранцем.

– А ты, Лили, не заступайся за него. Он весь северный проём загадил. Да ещё Фру, неугомонная, помогает ему в этом деле, всё жратву таскает на утёс. Вот если бы ты не была моей сестрой, я бы и разговаривать с тобой не стала… Подумай, какой он мужчина? Это же… столпник. Хи-хи-хи!

– Зря ты так. По мне так он очень даже хорош. Нужно уметь разглядеть в грязи бриллиант. А что гадит в северный проём, так это нам даже на руку. Ты забыла, как северяне нашим пажам копчики пооткусывали? Пришлось бедолаг пустить на дрова. Я после прошлогоднего крысиного нашествия полгода не могла спать спокойно.

При воспоминании о пажах-листоносах, попавших крысам на зубок, и о том лёгком звоне, который издавали их сухие невесомые трупики, когда падали в костёр, Мими сделала скорбные глазки. Она надломленно всплеснула лапками-крючками, прозрачные перепончатые крылья распахнулись над пушистой спинкой веером и задрожали. В кромешной тьме скального уступа притаились две ночные охотницы. Они планировали осуществить нападение на колонию скальных тараканов. Погода была лётной, воздух – сухим, небо – белёсым от звёзд. Мими стрекотала сквозь слёзы:

– Не будь мы летучими мышами, вмиг разобрались бы с этим крысиным отродьем! Просто мясное нам противопоказано. Только напрасно ты думаешь, что человеческое дерьмо может повредить этой нечисти. Разве ты не знаешь, что они им питаются?

– Крысы питаются поповским дерьмом, но не монашеским.

– Лили, ты сегодня, как никогда, склонна к интеллектуальным беседам. Хи-хи-хи!

– Ха-ха-ха!.. А вот и Фру. Где была, сестрица? Мы тебя заждались.

Послышался всплеск крыльев и тоненький стрекот. Младшая из сестёр плавно подлетела к укрытию в скале, уцепилась за в выступ и, вертя головой, нервно зачастила:

– Ах, девочки! Он такой несчастный. Не ест, не спит, грустит и молчит.

– Ну, предположим, есть рановато, ещё даже не рассвело. А для сна сейчас наступают самые сладкие часы. Так что не волнуйся, в пять утра заснёт как миленький.

Фру продолжала стрекотать, обнажая сахарные иглистые зубки, не слушая сестру:

– Сегодня приходил толстяк с золотым крестом на шее.

– Игумен?

– Да, наверное.

– И что?

– И теперь он не спит.

– Да нужен тебе этот отрёпыш! Через пару дней на нём ничего, кроме дыр, не останется. Кстати, скоро прибудут новые пажи, те, которых я выписала ещё по весне. Тебе какие больше нравятся: кожаны, ушаны или листоносы?

– Ах, да, Мими, хорошо, что напомнила. Новую одежду для него я присмотрела у мельника в мансарде.

– Фру, будь благоразумной. Сегодня у нас по плану охота.

– Ну, Лили, милая, как же ему на змея идти? Голышом что ли?..

– Ну, что может лежать хорошего в мансарде? Небось, какое-нибудь тряпьё.

– Ладно, девочки, посмотрим, что там у этого жлоба на чердаке. Наверное, барахла столько, что уже нигде не помещается…

…Ещё до того, как петухи заголосили, поднимая молочниц на первую дойку, из чердачной фрамуги мельничьего терема быстро просочилась и полетела белая рубаха, хлопая широкими, как рушники, рукавами. За ней последовали, пузырясь на ветру, штаны. То там, то сям было слышно, как на сеновалах сдавленно вскрикивают влюблённые парочки. Когда же при первых лучах зари в небо воспарили красные яловые сапожки, то вся деревня поднялась на дыбы. Бабы заверещали, заметались и попрятались на полатях. Мужики похватали вилы, выскочили во двор с белыми лицами и страшными глазами, закричали в небо: «Изыди, нечистая!..»

Часть 1. Глава 2.

…С утра Симеон во всём новом сиял, как свежая копейка. С неописуемой радостью он клал поклоны и пел псалмы. Его детскую улыбку увлажняли тихие слёзы. Намедни он всю ночь не сомкнул глаз, печалуясь, а под утро задремал без сновидений. Пробудился, когда солнце уже начало припекать и… О, чудо! У изголовья он обнаружил аккуратно сложенную, совершенно новую одёжку, какую носят только в Пасхальный день. Штаны из крепкого сукна были синие. Косоворотка из выбеленного льна просвечивала по краям прошвой. Горловина, окантованная кумачовой вышивкой, застёгивалась на перламутровую пуговку. А какие сапожки! Ну, прямо, царские: мягкие просторные, пахнущие свежей выделкой, тёмно-бордовые, с железными набойками, с золотым тиснением по голенищу. Глядя на них, Симеон восклицал праздничным голосом: «Вот как Отец меня любит! Все нужды мои восполняет. Теперь точно знаю, что сын я ему. Сын!» И слёзы радости резво покатились в пропалённую солнцем бороду.

Решение у молодца возникло такое же твёрдое, как уступ, с которым он за три с лишком месяца почти сросся. За время беспрестанной борьбы с погодной стихией мышцы его затвердели, что камень. Мысли набрали скорость катящегося с горы булыжника. Даже в его лазурном взгляде появился суровый доломитовый оттенок.

Симеон Неправедный мухой слетел на землю, оправил рубаху и задал было своим стопам направление в сторону соседней деревни, где жил кузнец-богатырь, гнущий подковы одним пальцем, – звать его на дело ратное. Но не успев сделать и шага, вдруг обнаружил прямо перед собой трёх статных, белолицых, черноглазых красавиц. Девицы удивили столпника необычной для деревенской местности внешностью и большим сходством между собой. Он подумал, что у него троится в глазах от переживаний и рискованного спуска с горы.

Девы были одного роста, вокруг белых шей вились тёмные косы с алыми лентами. Их ладные фигуры облегали дорогие платья цвета грозового неба, тонкие талии стягивали красные кушаки, по широким подолам и рукавам вились лиловыми плетями замысловатые узоры. У каждой на указательном пальце правой руки было по яхонтовому перстню, а в волосах аметистовые, в виде бабочек, гребешки. При виде этой троицы Симеон поначалу растерялся, не зная, как себя вести. Он онемел, словно во рту снова каменный кляп вырос. Но, осознавая, что отшельнику не гоже подобострастие выказывать перед смертными, какого бы они ни были сословия, он уважительно, но и одновременно с достоинством молча поклонился девушкам господского вида. Те ответствовала ему глубоким поклоном, и Симеона это несказанно удивило, потому что баре никогда не кланяются мужикам. Та, что стояла справа, сказала негромко и мелодично:

– Здравия Вам, добрый человек. Откуда путь держите?

Бывший отшельник, взглядом припав к лицу говорившей, движением паралитика поднял согнутую в локте руку и указал пальцем на небо:

– Оттуда, – сказал он тихо и не очень уверенно.

Девица, что стояла посередине, сморгнула и, как показалось Симеону, насмешливо покривила пунцовые губы.

– А куда, если не секрет, Вы держите путь? – собеседница опустила взгляд с дремучей головы послушника на его сапожки и на миг обнажила яркие острые зубы.

Не ища ни внутреннего сомнения, ни внешнего подвоха, Симеон, как на духу, излил душу первому, кто захотел его излияния услышать. Про змия, про беды, чинимые им, про своё столпничество, про Марфу. Он не догадывался, что сёстрам, внимающим ему, все новости известны лучше его самого и что они давно за ним следят.

– Как зовут Вас, молодец?

– Мать с отцом Семёном записали. А братство кличет меня Симеоном Неправедным.

– А как Вас по батюшке?

– Филиппович.

– Очень приятно, Семён Филиппович. А мы – сёстры. Меня зовут Лили, я самая старшая, – девушка положила правую руку на сердце. Потом она тронула узкой ладонью ту, что была посередине, – Это Мими – сестра средняя. А вот наша младшенькая – Фру.

Лили вытянула руку в сторону, и узорчатый рукав распахнулся во всю ширь серо-лиловым крылом. Она посмотрела на сестру, медленно повернув в её сторону голову, и снова сверкнула зубами.

– Фру такая непоседа, никогда не застанешь её на месте. То она в горах, то в лесу, то на речке, то в деревне.

Девушка порозовела и склонила голову. Семён залюбовался ею, как цветком, и невидимая личинка закопошилась в его сердце. Он подумал, что никогда не видел этой девки в деревне. Почесав темя, озадаченный столпник поклонился случайным знакомым ещё раз, теперь уже в пояс:

– Откуда родом будете, красавицы? В нашей округе я таких, как вы, не примечал. Видать, из городских.

–А вот и нет. Мы здешние.

– Вернее сказать, вездешние. У нас повсюду есть места обитания, – прочирикала Мими, игриво моргнув агатовым глазом. Лили степенно кивнула. Фру поглядела украдкой.

В голове парня заворочались домыслы: «По всему видать, очень богатые эти сёстры, коли у них повсюду дома имеются. Какие у них чудные имена… И речь… Наверное, эти девушки –английские миллионщицы. Или французские. Но это не важно, потому что для Бога все равны».

Опасаясь выглядеть глупо, он не стал задавать вопросов, да и не пришлось, потому что Лили, положив белую руку на грудь, сказала душевно:

– Приглашаю вас, Семён Филиппович в нашу скромную обитель.

Яхонт на пальце вдруг закипел ало, распыляя свет, заморочил Семёну голову. Лили развернулась и с подолом в руках зашагала вдоль ручья. Остальные гуськом двинулись за нею. Вскоре, подойдя к трёхсаженному валуну, подпирающему скалу, девушка тронула глыбу перстнем. Та, разделившись на четыре части, разверзлась, точно пасть гигантского паука, и выставила зубья торчком навстречу путникам. Чёрная дыра дохнула на Семёна предбанником чистилища, неизвестность пришибла, и холодная, как талый снег, струя потекла по позвоночнику в праздничные штаны.

– Прошу, – сказала Лили, нарисовав рукою в воздухе хлебосольный жест.

Послушник застыл с открытым ртом, лихорадочно думая, что вот сейчас ему придётся войти в преисподнюю. Мельничьи сапожки, казалось, вросли в грунт, и ничто не могло бы сдвинуть парня с места, если бы Фру не тронула его ладонь. Столпник, очнувшись, подумал: «Лиха беда начало – есть дыра, будет и прореха», – и шагнул внутрь. Паучья пасть сомкнулась.

***

Они оказались в узком, как кишка, тёмном и холодном ущелье. Обрывы с обеих сторон вздымались так высоко, что было неясно, где их конец. Только голубая нить неба над головой давала Семёну надежду, что глубина горной трещины имеет предел. Удивляясь и ужасаясь, он шептал себе под нос: «Преисподняя. Как есть преисподняя…» Казалось, ещё недавно здесь происходило грандиозное трагическое событие. Толпящиеся в скорби большие и малые грешники были взболтаны, как крупа в кипятке, и процежены через сито. Отверстия в камне, имеющие размеры греха невеликого, пропустили сквозь себя и далее, к небесам, мелких неправедников. Грешники же покрупнее застряли, да так и остались торчать в стенах коридора. Семён, будучи молодцем не из робкого десятка, шарахался от окаменелых локтей, коленей, затылков, челюстей, ключиц, торчащих из скальной породы, и истово крестился.

Лили не обманула, девичьи палаты оказались более чем скромными. Она вела группу сквозь круглые отверстия из одной пещеры в другую, из другой в третью, и так далее. Каменные стены сплошь в рытвинах и зазубринах уходили ввысь, сливаясь в купола, снабжённые двумя, тремя или одной отдушиной. Свет, солнечное тепло и птицы, проникающие внутрь, немного оживляли мрак. Семён задумался, впервые сетуя на свою дремучесть: «Неужто горы, на которых я отшельничал почти четыре месяца, были полыми внутри? Воистину, чудны дела Твои, Господи… Ничего-то в жизни дальше деревни я не видел и ничего-то я не знаю…»

Четвёрка двигалась в полном молчании. Слышен был только далёкий птичий гам и шорох камней под ногами идущих. Послушник представлял, что скоро они преодолеют внутренность горы, и перед ними явится дворец, либо терем. Ну, на худой конец, широкий господский двор. Но Лили вдруг остановилась посредине просторной пещеры, точно ей надоело бродить без цели. Симеон огляделся и не увидел ничего примечательного. Всё та же голая каменная внутренность, испещрённая нишами, лунками, козырьками и вертикальными бороздами. Инок ощущал себя внутри гигантского яйца, поставленного на «попку», которое сверху было проклюнуто заботливыми родителями, ожидающими появления на свет птенца. С небесной выси, точно глаза Бога, смотрели два продолговатых окна.

Старшая оглядела просторную «залу» и сказала: «Пришли. Располагайтесь как вам будет угодно». Она нагнулась и коснулась кольцом пола. Тут же каменная плита, разделившись на четыре части, поехала в разные стороны прямо под ногами послушника, и тот, как перепуганный кот, наткнувшийся на змею, с воплем отпрыгнул прочь.

Таращась на могильную яму в полу, Семён наблюдал, как из прорвы восстаёт невиданных размеров великолепный, овальный, чёрного мрамора стол и под стать ему стулья с высокими гранёными спинками. Когда «явление стола народу» свершилось, Лили знакомым жестом пригласила всех за стол. Мими быстро прыгнула на стул с одного боку. Фру неторопливо уселась с другого, аккуратно расправив подол. Гость стоял в нерешительности.

– Что ж вы, Семён Филиппович, не присаживаетесь? Прошу вас отобедать с нами.

Хозяйка указала белой ладонью на место во главе стола, а с противоположного его края, напротив, разместилась сама. Присев на краешек стула, столпник подивился: «Никто и никогда ещё на «вы» и по имени отчеству меня не величал. Что бы это значило?» Но спрашивать было не с руки. Он вздохнул украдкой, засомневался, что пиршество состоится. Со дна пустого желудка до самого горла подкатило желчное раздражение: «Хорош обед, ничего не скажешь. На столе ни корки хлеба». Тут воображение его разыгралось, он начал размышлять о том, сколь много разных кушаний могло поместиться на такой необъятной столешнице. В голове его, как и в прошлых видениях поплыли: прозрачное заливное, щи с клёцками, карпы в сметане, блины на масле с зернистой икрой, вареники с вишней, сбитень, молочный кисель и, конечно, монастырский квас с пенкой по краю ковша. Он вздохнул и подумал, что спит в каменной ложбинке на столпе и снова видит сон, в котором ему придётся без меры поглощать снедь, после которой голова гудит, как пустой жбан, а в животе волчья стая.

Минуты две все сидели молча. Сёстры, сложив на коленях руки и выпрямив спины, неотрывно смотрели на послушника. Тот, глотая голодные слюни, ощупывал взглядом пол, любопытствовал, как неподъёмная громадина могла выйти на поверхность. Лили и Мими смотрели на гостя с насмешливыми улыбками. Фру, хмурясь, поглядывала на сестёр укоризненно. Потом она демонстративно поднялась и, надув губки, легонько ткнула перстнем в центр стола. И снова Семён был ошарашен тем же фокусом. Прямо перед его глазами обозначились и раздвинулись створки. Тут же на поверхность одно за другим выплыли и заполнили стол яства, о которых он только что мечтал и которые милы сердцу каждого русича.

Разнопёрая дичь на серебряных с бирюзой блюдах; пузатые медные ендовы с медами; чернёные ставцы, из-под крышек которых вырывался дух стерляжьей ухи; золотые резные стояны, переполненные сладостями, грянули царственным сиянием. Столпник заметно повеселел и потер руки с готовностью вооружиться столовыми приборами. И, пока пиршество не началось, он, отбросив ложный стыд, полез под стол изучать механику, услышал приглушённый смех девиц, и в тот же миг аромат кушаний вытащил его за уши из-под стола.

Помолившись, Семён принялся уминать угощение за обе щёки так одухотворённо, что сестры, глядя на него, не смогли удержаться от возгласов восхищения. Скучившись, они заговорщицки шептались.

– Крепкий мужик.

– Богатырь.

– То, что надо.

– Воин.

Семён молотил желваками и похвальбы не слышал. Насытившись, он поглядел на те кулинарные изыски, которые так и не были тронуты, равнодушно. Губа хоть и не дура, а язык-то – не лопата. Потом парень от всего сердца возблагодарил девушек за сытный обед и за оказанную честь стать их гостем. Сёстры, улыбаясь, кивали головами. Сами-то они не ели, только делали вид. Мими тронула перстнем стол, и посуда в обратном порядке отправились в разверстый мрамор. Фру достала из рукава ажурный платочек и принялась его нервно теребить. Старшая неспешно поднялась и, по-королевски возвысившись над столом, обратилась к столпнику. Она говорила неспешно, твёрдо, делая в нужных местах ударения:

– Многоуважаемый Семён Филиппович! Мы, – на этом слове она развела руки в разные стороны, указывая на сестёр, сидящих по обе стороны стола и глядящих на Семёна неотрывно, – постоянные представители Межгалактической Общественной Организации на Земле, изучив обстоятельства, сложившиеся в данный момент времени на планете вообще и в подведомственном вам Разумихине в частности, приняли решение ввести вас в курс дела.

Размякший после обеда Сёмка хлопал соловыми глазами, ничего не соображая. Вся кровь вкупе с мозгами в сей момент пребывали в области желудка. «Вздремнуть бы», – подумал он и, откинувшись на спинку прохладного стула, разбросал под столом варёные ноги.

Лили продолжила:

– Проведя анализ ситуации, мы пришли к единодушному мнению, что ваша кандидатура оптимально подходит для участия в операции по ликвидации змея.

Последнее слово шилом воткнулось в расслабленный Сёмкин зад. Парня подбросило на мраморном седалище, как на ретивом коне. Вскочил, в груди занялся огонь, кровь вскипела. Какое уж тут пищеварение!

– Что вам известно про змия?! Где его логово?!

– Спокойнее… Сначала выслушайте. Не вдаваясь преждевременно в подробности, начну с самого главного.

Симеон опустился на стул, и жилы в нём натянулись, как бечева. Сглотнул, наклонил лохматую голову, упершись взглядом в стол, бросил на мрамор кулаки и напряг слух. Лили завела руки за спину, замаячила, мягко печатая шаг. Теперь слова ложились в голове парня чётко и разборчиво, точно золотые монеты на прилавок.

– Как показала разведка, змей – это, на самом деле, змея. В данный момент тысячелетнего отрезка времени самооплодотворяющаяся особь семейства драконьих поменяла пол и готовится стать матерью. Период созревания яиц составляет двадцать один день. Кладка заложена. Сегодня. И если зародышей и самку вовремя не уничтожить, то…

Лили прекратила шагать и развернулась лицом к Семёну так резко, что коса, лежащая на груди, со свистом улетела за спину. Взгляды их схлестнулись. Потом она медленно протянула руки вперёд, упёрлась ими в стол, выгнула спину и вытянула шею, от чего стала походить на кошку, готовую к броску на врага.

– То что? – пробормотал столпник. Он слушал речь Лили ещё внимательней, чем воскресную проповедь, и старался не пропустить ни единого слова.

– То всё… Русь постигнет воцарение династии Нагов со всеми вытекающими последствиями. Коллапс экономики. Гибель родонаселения русичей. Разорение земли русской. Поэтому…

Пока Лили говорила, она истово припадала и припадала к столу, сгибая и разгибая руки в локтях. «Совсем как молитвенница», – подумал инок и прогнал негодящую мыслишку вон. Когда девушка смолкла, он уже смекнул, к чему идёт дело, хотя точный смысл заковыристых слов был ему не до конца ясен. Над его темечком тучей нависла большая пауза. Симеон инстинктивно заёрзал, завертел головой, как бывало на столпе, когда ливень только-только начинался, и первые капли мокро щёлкали по носу и щекам. Понимая, что от ненастья никуда не деться, он стойко дожидался неминуемого полного погружения в злобно-холодный водяной шквал. Тело уже самопроизвольно содрогалось, хотя ещё ничего не происходило.

– Не-не-не! Я – никто. Непутёвый послушник по прозвищу Неправедный. Можете у игумена Порфирия спросить. Уж он-то всю правду про меня скажет…

Между Лили и Семёном возник провал молчания. Сёстрам очень хорошо была известна человеческая природа, поэтому они просто ждали, когда парень выпустит пар. Тот разжал кулаки, растопырил пальцы и затряс ими над столом так, точно они только что угодили в кипяток. Голова, грудь, весь торс заколебался, рукава праздничной рубахи затрепыхались, как девичьи платки в хороводе. Он возопил:

– Не могу я! Не умею подковы гнуть! Нету у меня ни меча-кладенца, ни коня буланого!

Сёстры терпеливо ждали. Послушник перестал трясти руками, сложил их на груди крестом и спрятал пальцы в подмышках. Он набычился, взбугрил переносицу и, кривя душой, ловко ввернул слова Порфирия, которые ещё вчера приводили его в бешенство:

– Разве хватит мочи простому мужику по своему хотению, да по собственному изволению змия завалить?..

Помолчав, Симеон высвободил правую руку, поставил палец торчком, задрал бороду, приподнял брови и негромко заявил:

– Это по силам только Отцу Небесному.

Не успел он договорить, как Мими вскочила, топнула ногой.

– Экий вы, Симеон Филиппович, болв…

Старшая хлопнула ладонью по столу, заглушая последнее слово. Метнула из-под бровей в сестру камень раздражения. Младшая скомкала и отшвырнула от себя платок, нахмурилась. Мими притихла и, как послушная ученица, села на место. Морща нос, она ехидно закончила фразу:

– …бо-о-ольшо-о-ой вы человек! Одним словом – сто-о-олпник.

Фру, молчавшая до сей поры, вдруг выкатила тёплое, как летнее яблочко, слово, обращаясь к Лили:

– Почитаем?

Та кивнула. Девушка вспорхнула, подлетела к стене, приложила к ней тыльную сторону ладони. И опять поверхность раздвинулась, образовалось квадратное отверстие. Выдвинулась шухляда с пухлым кованым сундучком внутри. Семён подошёл помочь, рукава столпника и девы слились, взгляды тоже.

Тяжеловесная поклажа была размещена в центре стола. В сундуке оказалась Библия. Об этом послушник догадался по оттиску креста на кожаной сторонке. Но как же она отличалась от своей Острожской сестры! Размеры её были весьма велики, а вид многозначителен. Тусклые металлические углы и жуковины не были чищены, как минимум, сто лет. По краям фолианта, за многие годы приобретшего цвет святых мощей, угадывались костяные накладки с мутным слоем на поверхности то ли пыли, то ли чада инквизиторских костров. По трём сторонам размещались тёмно-бордовые продолговатые камни, подёрнутые вековой поволокой. Четвёртый выпал, и пустая лунка показывала зубы, напоминая оскаленный рот грешника, провалившегося в ад.

Медные ремни перетянули Писание поперёк, впившись в кожу. Библия была окована прочней, чем римские рабы, влачащие свою позорную жизнь в серебряных рудниках. От её переплёта и палевых страниц, пропитанных жиром и кровью животных, веяло тленом. Монахи-чернокнижники, корпящие над нею дни и ночи, мечтали дважды заложить душу дьяволу за право обладания тайным смыслом, лежащим между строк. В ней, как величайший алмаз под надёжными замками, лежало Слово, упрятанное жадными до власти священниками. Никто из простых прихожан не смел читать Книгу.

Снова в ход пошёл яхонтовый перстень, замки щёлкнули – и Слово распахнулось. Вдруг пергаментные листы были подняты неведомой силой и стали переворачиваться сначала медленно и тяжеловесно, а потом всё быстрее и быстрее, поднимая ветер и пропадая из виду так же, как исчезают спицы в колесах, если телега катится с горы. Внезапно движение страниц прекратилось, и мякоть Книги распалась на две части, причём левая доля оказалась значительно толще правой. Все склонились над фолиантом, точно боясь прозевать появления самого Духа Святого из глубины, оттуда, где сгиб.

Лили осторожно тронула остриём ногтя страницу и, склонив по-птичьи голову набок, ощупала Семёна оценивающим взглядом, как бы прикидывая на глазок его умственные способности. Она сказала: «Читайте вслух». Молодец промямлил: «Не хочешь ли знать, неосновательный человек, что вера без дел мертва… Соборное послание святого апостола Иакова. Глава двадцатая, стих два». Сёстры наблюдали за реакцией парня. Брови у того полезли вверх, потянули за собой кожу век, глаза округлились и застыли, челюсть упала. На минуту наступила полная тишина, нарушаемая лишь далёким птичьим граем. Первой оцепенение прервала Мими. Она вскочила со стула, пренебрегая правилами этикета, положенными девушкам из приличных домов.

–Мерт-ва-а-а! Мертва без дел вера-то, – повторила она дважды.

Девушка широко в стороны раскинула руки и слегка присела, точно собралась танцевать «верёвочку». Под платьем обозначились растопыренные коленки. Этот понятный каждому простолюдину жест, обозначающий «пшик», предельно ясно донёс до Симеона смысл сказанного. Пшик – это ничего, пустота, напрасный труд.

– Включайте мыслительный процесс.

– Чего?

– Думайте.

– Это, стало быть, я зря три с лишком месяца молился, аскезу держал?

Симеон почувствовал, как его ужалила обида. Но так как от неё он лишь крепчал, то, неожиданно для сестёр воскликнул: «Как так?!» – и треснул в сердцах кулаком по мрамору стола. Послышался шлепок, точно счастливая мамочка любовно прошлась ладонью по розовым ягодицам младенчика. Фру ахнула. Мими хихикнула. Лили мягко молвила:

– Не напрасно, Семён Филиппович, не напрасно. Но молитв недостаточно. Абсолют ждёт от вас действий.

– Чего?

– Бог ясно сказал через Слово, что молитвы не работают без конкретных дел.

– А что же делать?

– Проявлять активность.

Мими, расхаживая вдоль стола, хлестнула Семёна по щеке словами, как барчуковыми перчатками:

– Разве у Вас нет глаз? Вроде бы и голова на месте. Видели написанное в Слове? Вы что, Библии не доверяете?

Симеон почесал затылок так рьяно, что лохмы, отросшие до плеч, вздыбились и нависли над глазами. Он вспыхнул, набычился, зыркнул на Мими из зарослей волос:

– Доверяю! Только раньше я этого стиха не видел.

Голос Лили как нельзя вовремя плеснул в разговор успокоительную струйку, погасившую опасную искру. Мягко, как и положено старшей сестре, она сказала:

– Что ж, так бывает. Иногда человек не видит того, что находится у него перед глазами.

Обхватив себя руками, Симеон поглядывал на сестёр недоверчиво. Всё происходящее с ним выглядело совершенно неправдоподобно. Он подумал, что спит в каменной ложбинке на столпе и возблагодарил Господа за чудесный сон. Ему хотелось запомнить все детали видения, чтобы потом, после пробуждения, было о чём вспоминать: и эти мрачные пещеры, и этих чудных девушек, и стол, полный снеди, и эту невиданную Книгу.

А Книга жила собственной жизнью. Листы снова взвихрились и опали, и опять Лили коснулась пальцем текста. Симеон, сидевший, как обречённый, вдруг ожил, прилип глазами к фолианту, налегая грудью на стол, прочёл уже не шёпотом, а в полный голос:

– Потому что Бог производит в вас и хотение и действие по Своему благоволению. К филиппийцам, глава вторая, стих тринадцатый.

Лили подошла со спины парня и положила тонкую руку на мужское плечо. Крепкие мышцы на спине и руках в знак протеста заходили ходуном, освобождаясь от мягкой женской силы.

– Семён Филиппович, признайтесь, как на духу: вы хотите змея уничтожить?

– Да куда мне? Не богатырь, не сдюжу. Да и кладенца у меня нету. Ни меча, ни коня буланого, – продолдонил мужичок зазубренный урок. – Да и не могу. Ить я послушник, монашествовать вознамерен.

– Вот именно. В вашей воле как монашествовать, так и выйти из скита. Почему бы вам не попробовать себя в ратном деле? Потом определитесь и с родом деятельности, и с карьерой. Сейчас главная проблема – змей.

– Говорю же тебе, милая девушка, не богатырь я, – заканючил Сёмка. Ему казалось, что лучше, чем кузнец из соседней деревни, никто с гадом не справится. Он опять хлопнул кулаком по столу. – Надо в соседнюю деревню идти, звать кузнеца на бой ратный. Вот кто настоящий богатырь! Одним пальцем подковы гнёт.

Неожиданно заговорила Фру. Её шелковистый голосок ласково коснулся семёновых ушей. Но то, что она проговорила, послушнику не понравилось.

– Он, конечно, богатырь, но трус первостатейный и для ратного дела не годится. Представьте себе воина, который испугался летучей мыши, заполз под лавку и пищал оттуда «чур меня, чур». Это я видела собственными глазами.

И пока Неправедный соображал, где это Фру могла увидеть кузнеца, ползущего под лавку, Мими взвилась, закружила вокруг Симеона, как ласточка, взмахивая рукавами-крыльями.

– Включите логику! Человек создан по образу и подобию Божьему? Да! Богу всё возможно? Всё! Правильно я говорю?

– Всё верно.

– Тогда откуда сомнения? Когда вы, Семён Филиппович, на гору лезли, что заявили монахам? Что вы чадо Божие, и что Он вас никогда не оставит.

Думы бывшего столпника с трудом ворочались, точно их пережёвывали и никак не могли пережевать беззубые челюсти. Только что полученные знания медленно подвигали монолиты заученных догм. И, наконец, Божьи откровения в черепной коробке уложились-таки. Семён вскинул голову и внезапно для самого себя раскатисто грянул:

– Пр-р-р-равильно!

Камни в ответ загудели, птицы в вышине смолкли. Лили, сверкнув резцами зубов, по-мужски потёрла руки, точно только что состряпала выгодную сделку, и, приобняв за плечи сестёр, энергично подытожила:

– Вот и хорошо! А теперь разрешите, Семён Филиппович, продемонстрировать наши хоромы. Уверена, что вам у нас понравится. Будьте как дома и располагайтесь по своему усмотрению.

С этими словами она повела группу из «банкетного зала» наружу, а молодец подумал: «Что тут может понравиться? Пещеры как пещеры…»

***

…Никогда Семён не мог помыслить, что совсем недалеко, в какой-то версте от монастыря в горных недрах живёт необычайная красота земли русской. Ошарашенный гулом водопада, сбитый с ног щедрым светом, столпник присел на тёплый камень и зажмурился. После пещерной тьмы он какое-то время был слеп, ладонь инстинктивно прикрывала глаза, но слух уже погружал его во что-то фантастическое. Расплющив веки, он глубоко вдохнул, да так и замер, пришибленный великолепием.

Шатёр естественного происхождения весь просвечивал, как рядно, прожжённое углями. Озерцо в центре пещеры манило, играя тенями, бликами и золотыми рыбками. Столб воды, падающий прямо с неба, блестел под солнечными лучами, как дамасская сталь. Отвесно ударяя в камни, он взбивал водяную пыль, сверкающую мириадами радужных искр. В носу у Семёна защипало, в горле что-то вспухло, и всё тело изнутри распёрло, точно переполненные вином мехи. Столпник задышал искристой смесью, зажурчал невольными возгласами и… прослезился. Так ему было хорошо, что душа по-птичьи затрепыхалась и запела.

По периметру шатра росли шары тровантов* с целым выводком каменных детишек. Крупные продолговатые жеоды* переспели и лопнули, показывая зёрна фиолетовых кристаллов. Плющ, чудом укоренившийся в углублениях камней, повсюду проложил ветвистые малахитовые тропки. Озёрный бережок был усыпан тихо светящимися опалами, и Семёну казалось, что вся пещера – это сердоликовый купол, беспрерывно сочащийся солнечным молозивом.

Девушки, с удовольствием наблюдая за столпником, улыбались. Им нравился этот большой ребёнок, сильный муж, простой честный человек. Они были уверены, что он справится с заданием, если, конечно, постарается. Старшая сказала, перекрикивая водопад:

– Это наша купель. Здесь, Семён Филиппович, вы можете принимать ванну. А это ваша спаленка.

Лили указала на небольшое отверстие, в которое можно было попасть, только став на четвереньки. Семён рыбкой нырнул внутрь и ахнул. Небольшое, круглое, как тыква, помещение с маленьким «окошком» вверху было сплошь устлано коротко вьющимися травами. Они пружинили и ласкали в полумраке сладко пахнущим, сиреневым цветом. Столпник упал в них ничком и почувствовал себя младенцем в колыбели, которому ничего, кроме мамкиной титьки, не нужно. И когда он уже почти растворился в лиловом чаду, до него донесся смех и говор сестёр:

– Отдыхайте, Семён Филиппович.

– Встретимся за ужином.

– Приятных снов.

Бывший послушник и будущий воин встрепенулся и, прогоняя марь, поспешил туда, где были водопад, свет и голубая, как глаза Марфы, купель. Быстро обнажившись, Симеон подпрыгнул и вонзил гибкое тело в синеву озера. Долго плавал, распугивая рыбок, плескался, а потом, покачиваясь на воде, смотрел на парящие в воздухе радужные водяные капли и думал, что такого чудесного сна, как этот, он ещё никогда в жизни не видывал. Позже, зарывшись в травянистую постель, попытался зацепиться за хвост пролетающей мысли: «Ах, какие у неё глаза! За такие глаза я бы…», – и провалился в бездну…

…А в это время три летучие мыши, примостившись на скальном выступе, разминали крылья. Они приготовились охотиться на скальных тараканов.

– Наконец-то поем с аппетитом, а то эта человеческая еда в горло не лезет.

– Привыкай, Мими. Скоро и не таким придётся оскверняться.

– Во имя всегалактической гармонии, дорогая Лили, к пыткам подобного рода я готова.

– Фру, ты сегодня сама не своя, точно тебя заперли изнутри.

– Хи-хи! Тут всё предельно ясно: любовь-морковь.

– Ладно тебе. Грех смеяться над чужим горем.

– Итак, атакуем с трёх флангов. Один, два, три. Йо-хо!

______________________________

*Выдень – день.

*Срачица – власяница.

*Тровант – камень, размножающийся почкованием, представитель кремниевой цивилизации.

*Жеода – каменное образование, выстланные изнутри драгоценными кристаллами.

В тексте автором были использованы русские народные пословицы в полном их изложении. «Голод не тётка – пирожка не поднесёт», «Гол, как сокол, но остёр, как топор», «Дураку хоть кол теши, он свои два ставит», «Лиха беда начало – есть дыра, будет и прореха», «Губа не дура, язык не лопата».

Часть 2. Глава 1.

Плаксивый апрельский день, один из тех, что так характерны для средней полосы России, погрузил город в водянистый студень и абсолютное уныние. На улицах и площадях, в скверах и парках не было ни души и, если бы не свет в окнах и витринах домов, то можно было бы подумать, что все умерли.

– Угораздило же тебя воткнуться в этот чёртов локдаун. Не могла ты, что ли, сигануть в любой другой век? Только я покинул этот двадцать первый – и вот, пожалуйста, снова то же самое болото. Ведь и ты тоже родом из него. Не надоело?

– Мими, не начинай, пожалуйста. Откуда вышли, туда и пришли. По крайней мере, окружающая обстановка не вызывает у нас потрясений, как, например, у Семёна Филипповича. Я выполняю распоряжения господина куратора. Ведь ты же приняла без возражений приказ быть одной из трёх сестёр. Так сказать, женской особью. Надеюсь, и в этот раз твоё самолюбие не пострадает. Знаешь ли, мы люди подневольные.

– Люди… Хи-хи…

Две юные статные девы в крутом прикиде томились в сумрачной обшарпанной хрущёвке. Чёрные кожаные шорты поверх лосин, в тон им мужские, точно с чужого плеча, косухи, ботфорты на низком ходу, тёмные стрижки под ноль, шипованные браслеты придавали их пикантной красоте внятный оттенок агрессии. Любой, столкнувшийся в тёмном переулке с этими девушками бойцовского вида, не смог бы усомниться в искренности их намерений. Имидж соответствовал тому непростому и, без преувеличения, опасному заданию, которое выпало на их долю в данный временной отрезок.

Столпник, которого Лили настойчиво именовала Семёном Филипповичем, никак не соглашался отправляться на поиски буланого коня и меча-кладенца в Тридевятое царство, Тридесятое государство. И, хотя девицам с грехом пополам удалось вырвать у него согласие на битву с гадом, он был непоколебим в уверенности, что и меч, и конь надёжно запрятаны в соседней деревне, где живёт богатырь-кузнец, гнущий подковы одним пальцем. Сёстрам пришлось, как телка на привязи, тащить парня в пункт телепортации – заброшенный колодец на окраине Разумихина. И, если бы не подбадривающие улыбки Фру, к духовному лицу пришлось бы применить волшебный пинок.

Исполнительная группа во главе с Лили удачно сиганула в передаточный пункт на пути следования к цели. Получив дальнейшие инструкции от господина куратора, они готовились к добыванию нового кода телепортации для очередного сига. Но, как это частенько бывает, что-то пошло не так. Роскошная профессорская квартира, расположенная на третьем этаже элитного дома, на карте местности обозначалась как точка сборки. Она стала прибежищем для отважной четвёрки на сутки с небольшим и была поспешно покинута, причиной чему явилась примитивная оплошность, которая по плечу только самому отъявленному остолопу.

Семён по незнанию оставил кран в ванной незакрытым в тот злополучный час ночи, когда прекратилась подача воды. Он не догадывался, что системой заведует некая человеческая сущность, которая включает и выключает водный поток нажатием кнопки. Сёма знал, что ручьи в окрестных лесах Разумихина текут беспрерывно, сами по себе, никем не управляются, никуда и никогда не исчезают. Это незыблемое правило никто не смел нарушать своим неосторожным вмешательством. Он не понимал, что водные ресурсы в городах двадцать первого века весьма ограничены и требуют экономии. Оказавшись вдруг в новой действительности, он смотрел на всё младенческими глазами, всего дичился, был неловок и нечаянно попал впросак.

Ночью команда уснула, а на рассвете кран разразился струёй такой силы, что скоро входная дверь уже сотрясалась от ударов кулаков и каблуков соседей. Звонок верещал беспрерывно, на лестничной площадке раздавались истеричные вопли жильцов и ядрёный мат сантехника. Постоянное Представительство Межгалактической Общественной Организации на Земле совещалось недолго, примерно три секунды. Оно приняло решение, что Лили и Мими отправятся на новое место дислокации, которое укажет господин куратор, а незадачливый Столпник, не обладающий сверхспособностями, в сопровождении Фру отправится следом.

Наконец, дверь под напором внешней силы распахнулась, дюжина потных мужиков и баб ввалилась в профессорскую квартиру и разом смолкла при виде бородача в окружении трёх сексапильных девах. Какая-то шарообразная тётка, по виду бухгалтер на пенсии, пропищала: «Профессор, вы дома?» Откуда было взяться в сей момент профессору в собственной квартире, если он уехал на пээмжэ в Англию ещё год назад? Пенсионерка, по-видимому, не обладая логикой, пропищала снова: «Где вы, профессор? Покажитесь». В ответ последовала тишина. Она повисла в воздухе дамокловым мечом и затем под истеричный возглас «Хватай разбойников!» рухнула на головы незадачливой четвёрке, всё вокруг взвихрив. Толпа ринулась побивать симпатичных бандиток и волосатого грабителя, наскакивая на мебель и сметая всё на своём пути.

Но когда перед их носом две девушки, быстро устремившись к потолку, вдруг превратились в нечто, напоминающее пернатых, и мгновенно, так, что никто ничего не понял, прошмыгнули на улицу прямо сквозь застеклённое окно, нападающие, словно наткнувшись на невидимую стену, резко остановились и онемели. Затем они бросились прочь, вопя пуще прежнего. Бегущие застряли в дверях, спрессовавшись в одну живую визгливую пробку. Молотя руками и ногами друг друга, теряя тапки, пуговицы, воротники и клочья волос, они улепётывали от «нечистой силы», точно от неё можно было в самом деле спастись в своей спальне, укрывшись с головой под одеялом. Две клуши, парализованные ужасом, повалились, как кули с картошкой, на пол и ползли к выходу, мыча и цепляясь за пушистый ворс профессорского ковра, а товарки изо всех сил тащили их за шиворот. Всего через минуту путь к отступлению был свободен. Семён и Фру взялись за руки и, никем не притесняемые, в полной тишине покинули явочную квартиру, аккуратно прикрыв за собою дверь...

***

…Второй день Лили и Мими маялись в бомжеватом жилище какого-то бедолаги – то ли инвалида, ограниченные возможности которого поспособствовали чтению книг, то ли сумасшедшего писателя, истово преданного литературе, точно сторожевой пёс своему хозяину. Об этом свидетельствовали высоченные стопки книг на полу, подпирающие стены и создающие вид такого себе интерьера. Владелец квартиры, как сообщил господин куратор, покоился на кладбище давным-давно, что подтверждал многолетний слой пыли на убогой обстановке. Тем не менее, усопший имел многочисленных родичей, которые могли, как это часто бывает, совершенно внезапно объявиться, и тогда снова придётся бежать.

Жилище содержало две небольшие комнаты. В меньшей, когда-то выполнявшей роль спальни, стояла голая железная кровать, над нею на хлипком гвозде висела плачевного вида шестиструнная гитара, норовя в любой момент сорваться с истлевшей ленточки, некогда имевшей красный цвет. Больше в комнате не было ничего, если не считать дырявых штор с рюшами, в складках которых слоями утрамбовался какой-то волок, готовый отвалиться при малейшем прикосновении. Облупленные рамы и подоконник говорили о старом, очень старом, но прочном строительном фонде. Обои отсутствовали. Обшарпанные стены ещё в прошлом веке были выкрашены в канареечный цвет, свидетельствуя о нестандартном мышлении обитателя квартиры.

В другой комнате чуть большего размера стоял огромный круглый стол из настоящего дерева, с такими мощными ножками и столешницей, точно он был призван служить великанам, а не прогрессивным гражданам, чьих физических усилий едва хватало на вынос мусора. Рядом ютилась одинокая совдеповская табуретка. В одном из углов пряталось тощее кресло с узкими деревянными подлокотниками и провисшим, как гамак, сиденьем. Среди этого убожества совершеннейшим чудом являлся дубовый во всю стену комод царских времён с резными дверцами и створками. Причудливые ручки в виде птичьих головок крепились к многочисленным шкафчикам, задвижкам и замочкам. Этот раритет был так забит книгами, что между ними не осталось ни единой щели – неотъемлемого прибежища для городского таракана. На верхних и нижних полках, в шухлядах для столовых приборов и белья, в застеклённом боксе, где когда-то стояли винные бокалы, в секретере для деловых бумаг – везде в несколько слоёв лежала добротная, в хорошем переплёте советская литература.

Мими скуки ради рылась в содержимом библиотеки, не переставая восхищаться разнообразием книг. Каждый раз подходя к огромному, как крейсер, комоду, она повторяла с различными вариациями одну и ту же тираду:

– Каков раритет! А?! Шика-а-арно! Откуда этот изыск? Не был ли сей библиограф потомком дворянского рода? Ты посмотри-и-и, посмотри-и-и, это же Большая советская энциклопедия! Когда ось планеты упадёт на девяносто градусов, то интернет исчезнет, как будто его и не бывало. И тогда… Лили, ты слышишь меня? Тогда эти бесценные книги станут величайшей драгоценностью. За них будут биться несчастные сапиенсы, оставшиеся в живых. Каждую страницу, добытую в боях или найденную в руинах городов, сметённых с лица земли, станут беречь, как семейную реликвию, хранить в тёмных беспросветных ларях, чтобы случайный луч солнца не коснулся дражайшей святыни и не оставил на ней след тлена, отдающий желтизной. Если, конечно, в тот временной период ещё будет светить солнце. Хи-хи.

В голое окно тоскливо и обречённо глядел город. Неожиданно траурную тишину осквернил костыльный голос репродуктора: «Граждане! Во избежание угрозы возникновения пандемии новой бараносвинтусной инфекции просьба всех оставаться на своих местах по месту пребывания. В случае неповиновения к нарушителям будут применены меры всяческого воздействия».

Лили, сидевшая в кресле вся скрючившись так, что коленки, задранные до головы, заслоняли ей лицо, вскочила и подбежала к окну. С высоты пятого этажа она увидела медленно ползущий по середине дороги серый, как и всё вокруг, автозак с мигалкой, придающей ему новогодний вид. За ним следовали чёрные муравьиные фигурки с автоматами в руках.

– А-а-а… Вот и тараканы повылазили.

При этих словах Мими, сидевшая на мосластом табурете, раскинув ноги и чертя источенным кухонным ножичком фигурки на обшарпанном дощатом полу, оживилась и радостно воскликнула:

– Где тараканы? Где?

Она бросилась к подруге, пытаясь по её взгляду определить местонахождение обожаемых насекомых. Но через минуту разочарованно и сердито плюхнулась на прежнее место и, нервно ковыряя половицу, зажужжала:

– Прикалываешься? Я есть хочу! Вторые сутки без малейшего тараканчика во рту!

– Ха-ха-ха! Тебе нужно быть воздержаннее в желаниях. Ведь нас отправили на Землю не для прогулки. Дали второй шанс, даже вернули память о прежней жизни.

– Ну-у-у, это только йоги могут не есть годами. Им вообще твёрдая пища вредна. Если тебе так хочется, пожалуйста, поглощай воздух и солнечную энергию. Приятного аппетита. Но мне такая диета не подходит. Если же говорить о втором шансе, то не совсем понятно, зачем Демиург нам его дал. Было обещано, что, выполнив задание, мы продолжим жизнь на Земле в нынешних аватарах. Только что мне делать с этим шансом, если он ничего не значит без Столпника? Без него мы никто и ничто. Ведь змия только он может зарубить. Или кто-то другой из человеческой расы. А мы пока что не люди, а лишь заготовки под будущие личности.

– Да. Но на нас лежит вся ответственность. И не говори, что ты этого не понимаешь.

– Понимаю, и ещё как! Но ведь для спасения народа нужен лучший экземпляр, героическая личность. Я считаю, что Столпник не годится. Где ты только отыскала этого недотёпу? Нельзя было выбрать кого-то более продвинутого? Если бы не промах этого лохматого тюфяка, то мы бы сейчас спокойно готовились к операции, высыпались на мягких тёплых постелях, принимали ванну, выуживали тараканов из мусоропровода, а вечером я играла бы… играл бы на профессорском рояле при свечах и наслаждался воспоминаниями прошлого. Вот где они с Фру шатаются до сих пор?

Мими в который уже раз за последние сутки провернула перстень на среднем пальце правой руки кристаллом внутрь, приложила ладонь к уху, точно морскую раковину, и прислушалась. Потом вернула перстень в исходное положение и протяжно вздохнула. Лили сделала вид, что не услышала ни вздоха, ни раздражения коллеги.

– Выбор сделан путём исключения множества случайностей. Результат мог быть иной – другой человек, другая страна, поскольку у каждой народности есть свой змей. Но программа указала на Семёна Филипповича, поэтому назначение получил он. Даже наш высочайший куратор не имеет полномочий вносить изменения в алгоритмы, чтобы интегрировать вероятность. Так что, голубушка, я тут ни при чём.

– Не называй меня голубушкой! – закричала Мими. Она вскочила, опрокинула табурет, истерично затопала ногами и затрясла кулачками, как испорченный пятилетний ребёнок.

– Ну, ладно, ладно… Голубчик… Так лучше? – осторожно промолвила Лили, округлив глаза и сделав ладонью мягкий успокаивающий жест.

Помолчали. Мими пригвоздила себя к табурету и продолжила своё ковыряние с особым остервенением. Но вскоре она зло отшвырнула нож и занялась пролистыванием очередной книги, лежащей на голом столе рядом с армейскими крагами, мутным гранёным стаканом и алюминиевой миской с окаменелым содержимом на дне. Она делала это так нервно, что от взлохмаченных страниц, точно пар от пирога, поднималась густая пыль. Лили спокойно наблюдала за кипением своей подчинённой. Потом, препроводив взглядом удаляющийся автозак, оживлённо заговорила:

– Да, видимо не напрасно мы три года штудировали науки в классе исполнительных агентов. Телепортация, радиосвязь с верховным командованием через галактические расстояния, прохождение сквозь стены, мгновенная трансформация телесной человеческой оболочки в мышиную и обратно. Уроки мы усвоили отлично. Вот только без применения кристалла достичь всего этого трудно. Так что, береги перстень…

Ни слова не говоря, Лили взмыла к потолку, мигом превратившись в летучую мышь и, сделав по комнате круг, выпала в окно. Через минуту она вернулась, неся в зубах маленький пакетик. Не успело крылатое создание обратится в деву, как Мими без единого слова благодарности схватила пакет, быстро добралась до его содержимого и, кривясь, принялась хрустеть картофельными чипсами, приговаривая: «Ах, какая гадость. Хру-хру. Когда всё закончится, я получу-таки на почте своих пажей. Хру. Уж мы не станем сиднем сидеть, как ленивые коты, в какой-то пыльной берлоге. Мы будем охотится со всей силой страсти! Хру-хру-хру». Пакетик быстро опустел, и настроение голодающей заметно улучшилось.

Лили улыбнулась, жестом непобедимого оптимиста потёрла руки и, подойдя к подчинённой, дружески похлопала её по плечу. Затем, выпрямившись, развернув грудную клетку во всю ширь так, что под косухой обозначились две полусферы женской груди, по-мужски засунула руки в карманы миниатюрных шортов. Она устремила взгляд в окно сквозь тупоумную архитектуру девятиэтажек, затуманенных водянистым мороком, поверх пригородных поселений с пригоршнями аккуратных домиков у реки и дальше, туда, где заканчивается дождь и над каньоном реют орлы в блеске солнца, где лесные угодья густы, как лисий мех, где синие горы сливаются с небом, а небо – с морем, качающим на своей дышащей груди баркасы. Потом она быстро повернулась к Мими и сказала с напряжённой энергией, как прыгун перед взятием высоты:

– Вот выполним задание и заживём на Земле в новом аватаре и в новом мире, где править народами будет Свет. Это будет так прекрасно!

Мими, пройдясь пятернёй по ёжику волос, вскочила, засверкав глазами и зубами, махнула рукой, точно сбросила наземь шапку перед храмом, и восторженно воспела Аллилуйю свободе и независимости:

– Что может быть прекраснее летящего вдаль байкера!? Если в твоём харлее полный бак, а душа полна помыслов о свободе, то это значит, что жизнь не напрасна! И пока в крови эстрогена выше крыши, а мышцы тверды, как камень, тебе по плечу любые трассы и любое бездорожье! Мы вдвоём с моим ретивым другом исколесили всю Русь, и не только. Грузия, Молдова, Узбекистан, Украина. Меня повсюду принимали не хуже, чем Киркорова. А девушки! Какие девушки любили меня!

– Да-а-а… Если и есть что-то стоящее в никчёмной жизни урбанизированного мужчины, то это, несомненно, – девушки. Ну, и, наверное, свобода, хотя лично я никогда не принадлежал себе. Сначала ответственный мальчик в школе, затем лучший студент в мединституте, затем кафедра, преподавание, профессура, научная деятельность, жена, семья, дети. Вся жизнь под линеечку. А как же? Долг перед обществом, которое смотрит на тебя, стоящего на пьедестале, и даже не догадывается, какого гигантского труда стоит подобное возвышение. Гранит науки, бессонные ночи, нехватка финансов, научные гипотезы и бесконечные поиски решения задач. У других же – деньги, связи, интриги, банальное воровство чужих открытий и… смотришь, они уже с пьедестала, кратно превышающего твой, плюют на твои седины. Я знаю поголовно всех презренных дельцов от науки, а они знают, что я их знаю. Жизнь кишит паразитами. Вот и захотелось… произвести адсорбцию, так сказать. Поэтому, когда африканские коллеги попросили помощи, я, как инфекционист, с радостью откликнулся.

Лили умостилась на подоконнике, опёрлась спиной на откос и, обхватив руками свои великолепные ноги, согнутые в коленях, стала смотреть вниз. Какая-то собака, мокрая и точно вывалянная в грязи, проковыляла к урне, сунула в неё нос и, не обнаружив ничего съестного, побрела к другой. Так она плелась без всякого успеха от одного дома к другому, надеясь добыть какие-нибудь объедки. Но урны были до безобразия чисты, ибо народ, пополняющий их, сидел по домам безвылазно. Собака медленно удалялась и, наконец, утонула в дожде. Больше на улице ничего не происходило. Тут девушка сдвинула брови и, сощурившись, попыталась через смеженные ресницы навести в памяти фокус.

– Постой, кажется, в твоём личном деле в графе «род деятельности» указано «художник импрессионист».

– Всё верно. Что может быть лучше, чем жить жизнью свободного художника?! Минимум быта, максимум свободы! Если есть краски и холст, считай, что ты владеешь миром. По крайней мере, собственным миром. Всё что хочешь можно отобразить на куске ткани. Да на чём угодно! На какой-нибудь деревяшке, на булыжнике, на пустой бутылке. Но на полной, конечно, лучше.

Лили смотрела немигающими круглыми глазами на шагающую из угла в угол и размахивающую руками коллегу. Рот у неё тоже округлился и выражал недоумённую букву «о!». Мими прекратила маячить, сунула руки в карманы косухи, взглянула на старшую и прыснула:

– Хи-хи! У тебя такой вид, точно перед тобой возник динозавр. Да, я и художник тоже, и музыкант, и литератор. Зачем себя ограничивать? Всё время заниматься одним и тем же делом – это пытка похлеще инквизиторской. Пришвин сказал: «Радость жизни в её разнообразии», – и я с ним согласен на все сто. Я малевал так же быстро, как мчал на байке, а краски при этом просто разлетались во все стороны струями и брызгами. Знатоки изобразительного искусства приближали очкастые лица к моим полотнам и, уткнув острые носы в цветистый хаос, стонали: «О-о-о! Гениа-а-ально! Это новый Поллок. Нарочито вульгарное сочетание красок – явный Матисс. Ах! В компоновке цветовой гаммы и стремительности линий проявляется незаурядная личность автора». А я крутил пальцем у виска и думал, что все они чокнутые, если принимают пятна и подтёки, которыми я щедро сдабривал дырявые тряпки, за подлинное искусство.

История моих холстов примитивна до неприличия. Сначала из экономии, а после для прикола я собирал на задворках овощного магазина ветошь, в которую превращались многажды употреблённые мешки и, не стараясь придать им хотя бы прямоугольную форму, марал их самыми дешёвыми бытовыми красками. В течение пятнадцати минут «шедевр» был готов. За моё дурачество мне хорошо платили. Иностранцы раскупали моё наглое тряпьё и заказывали новое. Но потом мне это наскучило, и я послал всех к чёрту. Всех – коллекционеров, искусствоведов, музейщиков, поклонниц. Я просто завёл байк и умчал навстречу ветру. И, кстати, вовремя, потому что вино и сомнительные друзья начали меня одолевать.

– Завидую, – вздохнула Лили, – такой насыщенной жизнью можно гордиться.

– Жизнью – да, но не смертью. Она у меня была дурацкая. Когда я достиг возраста Христа, то решил уединиться в лесу, у озера, подальше от города, и зажить тихой жизнью. Обзавёлся подругой и маленьким домиком у озера. Мы были абсолютно счастливы: удили рыбу, плавали, носились по лесу, читали умные книги, играли на рояле в четыре руки и даже пописывали тексты, которые самоуверенно считали весьма неплохими. Когда я хотел было уже всерьёз заняться литературой, мне вспомнились слова Чехова: «Бездарен не тот, кто не умеет писать повестей, а тот, кто их пишет и не умеет скрыть этого». Я не хотел потратить бездну времени, сидя за столом, и вкладывать титанические усилия в мизерный талант, чтобы в конечном итоге стать настоящим графоманом. Так было и с музыкой. Когда-то я подавал надежды, но… Короче говоря, через год счастливой жизни мне снова всё осточертело, и я удрал от тишины, книг, музыки и любимой женщины.

Мими смолкла, вздохнула, склонила стриженую голову с голым темечком. Лили тактично молчала, ожидая окончания рассказа. За окном снова гнусаво загудел транслятор, нагоняя страху. Грустный день, как тяжёлый больной, страдальчески чах и умирал. Казалось, ещё немного, и его опустят в могилу вместе с живыми людьми, запертыми в бетонных клетках. Неожиданно на улице зажглись фонари, чему Лили удивилась и обрадовалась.

– Ну, вот, уличное освещение заработало. В кране есть вода. Отопление, правда, на нуле, но зато электричество не обрезано, можно зажечь лампочку.

– Давай ещё немного посидим без света. И давай, в конце концов, познакомимся, сказала Мими и, подойдя к старшей, протянула руку, – Сергей.

Лили обхватила ладонями кисть подчинённой, затрясла её, кивая головой и улыбаясь:

– Михаил Иванович. Очень, очень приятно. Ты, Серёженька, не переживай, Семён Филиппович и Фру выпутаются из любой ситуации. Обязательно.

Глядя на то, как утонувшие в дожде фонари отчаянно подавали признаки жизни, слабо обозначившись двумя идеальными шеренгами мутных пятен, Мими спросила:

– Слушай, Михал Иваныч, как тебе в женском аватаре, костюмчик не жмёт? Хи-хи. Мне вот как-то не комильфо. Нервный тип с шилом в заднице и без определённой цели, не способный нигде нагреть себе место, в теле юной альтруистки – это гендерный конфликт. Излишняя чувствительность мне понятна, поскольку я – сплошная натянутая струна. Но потребность в пажах – это что, недостаток поклонников в прошлой жизни? Я выписал… вы-пи-са-ла новую партию ушанов и желаю её получить во что бы то ни стало.

– Нет, нисколько не жмёт, аватар как на заказ шит, никакого отторжения. Я даже испытываю профессиональный интерес к тому, что чувствуют дамы в той или иной ситуации, и сравниваю со своим мироощущением. В прошлой жизни я так до конца и не изучил организм слабого пола, не услышал его глубинных струн. Теперь мне точно известно, что лечение одного и того же заболевания у мужчины и женщины не может быть одинаковым в силу различной психосоматики. Выражение «все болезни от нервов» верно. Вот только нервная организация у полов разная, а это в медицине не учитывается. Женская значительно тоньше и ярче… А что случилось с тобою? Как ты оказался на небесах?

– Давай сначала ты.

– Ну, хорошо. Как я уже сказал, африканские коллеги пригласили меня в качестве инфекциониста посодействовать в борьбе с эболой. Я этим ужасно заинтересовался, так как имел под своим началом от Министерства здравоохранения лабораторию. Мой коллектив воспринял приглашение с большим воодушевлением. Ведь опыт, полученный на полях сражений с неизведанным вирусом, стал бы трамплином для новых идей и экспериментов. Ребята окружили, жали руки, благословляли на «дело ратное». Это взбудоражило, захватило с головой. Никогда не забуду их лиц! И я решил лететь.

Проформы ради мы писали отчёты о банальных штаммах гриппа, но в тайне изобретали средство от всех абсолютно болезней. Я планировал рассекретить наше открытие, которое защитило бы Центральную и Западную Африку от эпидемии. Супруга держала двери и кричала: «Ты полетишь только через мой труп! Дикари съедят тебя!» Но я, в буквальном смысле этого слова, перешагнул через неё, лежащую у порога в истерике, и помчал в аэропорт, прижимая к сердцу драгоценный чемоданчик. Если бы я поступил иначе, то перестал бы себя уважать.

Самолёт приземлился за час до симпозиума, на который я тут же отправился со встречавшей меня делегацией врачей, фармацевтов, дипломатов, журналистов. С огромным вдохновением я читал доклад, который произвёл фурор. Профессура, представители правительства, общественность, пресса, телевидение – все были на взводе и, как губка, впитывали информацию. Зал аплодировал мне… не мне, нам, – стоя. Боже правый! Это был лучший день в моей жизни. И пусть не врут потребленцы, эти тупые ходячие колбасы, надутые висцеральным жиром, что счастье неуловимо и необъяснимо. Я испытывал его по-настоящему, физически! После конференции меня буквально носили на руках! Потом ещё в течение получаса я давал интервью всем, кто хотел его получить. Потом был банкет, где меня потчевали по-царски. Бессонная ночь, усталость от перелёта, нервное напряжение дали себя знать, и мне пришлось откланялся. Как только я добрался до номера гостиницы, то, не раздеваясь, упал в изнеможении на кровать и уснул… а утром не проснулся. Среди ночи моя душа, блуждающая по гостинице, видела людей в масках, как они крадучись пробрались в мой номер и стащили заветный чемоданчик.

Мими слушала, подперев ладонями голову. Она вздохнула, шмыгнула носом и уронила голову на грудь. Лили спрыгнула с подоконника, подошла к подруге и, потискав её за плечи, сказала в манере сказочника Оле-Лукойе, подытоживающего историю, в которой, как обычно, всё заканчивается очень хорошо:

– Не грусти, дружок, я сделал то, что хотел сделать – отклонился от траектории, прочерченной для меня под линеечку от самого рождения. Когда мужчине далеко за пятьдесят, то хочется немного пошалить. Кажется, мне это удалось! Жена, насколько мне известно, в конце концов возгордилась мною и теперь хранит все журнальные вырезки, где упоминается моё имя. А дети… Серёжа, у тебя есть дети?

– Нет у меня ничего. Прожил жизнь впустую. Сына не родил, дерево не посадил, даже дом построил не я. Занимался подражательством, ни в чём не достиг совершенства, никого не спас. И погиб нелепо в результате ДТП… А что написано в моём личном деле?

– Преждевременный переход в небытие вследствие проявления экзальтации, превышающей нормы допустимого порога, что привело к потере контроля над автотранспортным средством и внезапному отделению божественной субстанции (души) от повреждённой материальной оболочки. Там ещё указан твой инвентарный номер, но я его забыл.

Лицо Мими выразило сначала недовольство, потом удивление, а потом она безудержно расхохоталась. Согнувшись в три погибели, девушка конвульсивно выдавила:

– Ока… Ока… Оказывается там… Ха-ха-ха-ха! – она направила указательный палец в потолок. – Есть свои крю… крючко… творы. Вот это да! Ха-ха-ха! Ха-ха-ха!

– Ха-ха-ха! – подхватила Лили.

Голосистый, полный жизни смех щедро и солнечно разлился в заброшенной мрачной квартире вопреки тяжёлому, как гранит, небу, придавившему город вместе с бараносвинтусом и жителями, молча дрожащими от страха. Не умолкая, Мими подскочила к стене и клацнула выключатель, замаскировавшийся под толстым слоем липкой грязи. Над столом загорелась неожиданно яркая лампочка без абажура. То, что она оказалась в рабочем состоянии, и сам факт её наличествования в патроне удивил сестёр больше, чем собственное пребывание на Земле. Это развеселило их ещё больше, и девушки совершенно безосновательно приобрели прекрасное расположение духа. Отдышавшись, Мими спросила:

– А что такое наша Фру? С виду этакая гимназисточка, при виде мужчины краснеет, как девственница, а на деле… Помнишь, как она крысам головы отрывала, когда эти серые паршивцы с северного склона горы ринулись на хлебные пажити.

В памяти возник крысиный поток, заполнивший ущелье и поднимающийся всё выше. Серая кишащая масса на глазах росла, захватывая новые уровни. Они приближались. Они исторгали запах клоаки и шум. Этот звук, ни с чем не сравнимый, парализовал, вздыбил шерсть на загривке. Казалось, подземные тоннели, катакомбы и пещеры в один миг разверзлись и выдавили застоявшийся, густой, пузырящийся со свистом и бульканьем гной – весь крысиный род – в отместку людям и всему живому за чувство страха и омерзения к этим тварям. Мими помнила, как она хотела крикнуть: «Сёстры, беда! Крысы идут!», – но не смогла выдавить ни слова. Лишь тупое мычание вырывалось из её горла. И вдруг! Фру, сложив крылья, врезалась в гущу крысиного потока. Она рвала крыс в клочья, как бритвой перерезала им зубами глотки и мчала по серой живой поверхности к голове потока, отыскивая главаря, и, когда он был ею схвачен, она, вся мокрая от вражеской крови, взвилась со своей добычей высоко в небо и скрылась в облаке. Без предводителя грызуны в панике разбежались, крысиный поток точно сквозь землю просочился.

Вдруг Лили напряглась и замерла, прижимая палец к губам: «Ш-ш-ш… Кажется, идёт вызов», – и принялась лихорадочно теребить на пальце кольцо.

А пока она ловила сигнал, Мими насупилась, скрестив руки на груди, и в свойственной ей ехидной манере пробурчала себе под нос: «Опять этот надоедливый господин куратор будет уже в пятый раз читать вводный инструктаж, который мы и так знаем назубок. Огнестрельное, холодное, биохимическое оружие не употреблять. В рукопашной схватке применять русский стиль. Стрижки – под ноль, руки – в браслеты мяо, ноги – в ботфорты со стальными каблуками и мысками, корунд – на палец правой руки, гребень – в левый верхний карман косухи. Что ещё? Макияж в стиле «ночных бабочек». Хранилище боевых летучих мышей в нише арки сквозного дома, второго справа от места дислокации. Жертв и тяжёлых увечий среди населения не допус…».

– Фру! Семён Филиппович! Вы где!? – закричала Лили так, что стёкла окон и комода зазвенели.

Часть 2. Глава 2.

…Безлюдье и тишина улицы насторожили Фру, точно камбоджийские джунгли, полные вражеских засад и заминированных троп. В памяти возник голос из прошлой жизни. Военный инструктор по боевой подготовке в образе стриженой революционерки грозно кричал: «Товар-р-рищи! Никогда не теряйте бдительности, иначе враги вас убьют! Вы должны защищать себя любым возможным способом. Да здравствует непобедимая революционная армия Кампучии!»

Фру вся подобралась, напружинилась и, точно гончих с поводков, отпустила стремительные взгляды в подъезды, в окна, в закоулки и на крыши домов, где мог скрываться противник. Она поминутно оглядывалась на Семёна, смотрела в его удивлённые глаза, на младенчески пухлый рот и думала только о том, как побыстрее в целости и сохранности доставить этого несмышлёныша на место. Настроив внутренний навигатор, девушка направилась по адресу, который старшая передала ей по нейроволновой связи.

Она тащила своего спутника, экипировкой и волосатостью похожего на рокера, как малого ребёнка за руку. Тот, вращая головой и круглыми глазами, тормошил её вопросами:

– А это что, пещерные монастыри?! Ого сколько их! Подобное я видел на рисунках святых манускриптов, что хранятся в Разумихинском скиту.

– Пещерные монастыри? Ты о чём?

– Я о тех, что обустроились в Крыму, на священной горе Чильтер. Да ныне уж нет тех святых обителей, порушены басурманином Османом в конце пятнадцатого века от рождества Христова. Скалы там такие же высокие, только эти кем-то отёсаны. И переходы между кельями похожи, да только не совсем. По тем ходить надо с оглядкою, чтобы не оступиться на колдобинах. А эти – ладные, ровные, что тебе мостовые. А окна-то, батюшки светы! Таких косящатых* окон и в боярских-то покоях нетути. Видать, велелепные люди тут обретаются.

– Это никакие не горы, а обычные дома, жилые квартиры для простых людей. На одну семью положено две-три комнатушки, санузел и кухня два на два. В одном таком доме прописаны тысячи человек. И нет здесь никакого велелепия.

– Неужели в этих кельях, то есть ква… квартирах живут трудари? Обыкновенно народ строит деревянные избы на просторе, у реки, рядом с лесом. Что же он, этот простой люд, и хозяйство держит в квартирах?

– Никто хозяйство не держит, всё покупают в магазинах с доставкой на дом. Это же город.

Шагая по улице, как по дну ущелья, по обе стороны которого вздымались отвесные громады высоток, Семён дивился, точно младенец, всему, что попадало в поле зрения, и невольно притормаживал. Со стороны могло показаться, что девушка тащит «на буксире» подвыпившего парня, впавшего в нирвану, а тот тычет остро торчащим указательным пальцем во всё подряд.

Послушника удивляли впаянные в бетонное покрытие деревья; ограждения, хищно впившиеся железными зубами в тело земли;спутниковые тарелки на фасадах, аккумулирующие на донцах всю эфирную грязь; фитили антенн 5G, готовые в любой момент спалить хрупкое спокойствие горожан; блестящие витрины, бесстыже обнажающие свою базарную роскошь перед мертвенно пустым городом; скамейки у парадных, скучающие без трухлявых стариковских костей; киоски, закаменевшие в отсутствие пицц, хот-догов и прямоходящих, поклоняющихся богу желудка; растяжки, болтающиеся, как гигантские препарированные лягушки, измазанные бело-голубой партийной краской…

– Почему эта дорога такая гладкая, точно отутюженная?

– Это ненадолго. Обыкновенное асфальтное покрытие в один слой. Она такая гладкая потому, что новая. Президент распорядился отремонтировать все дороги в России.

– Значит, и в нашем Разумихине тоже такие сделали?

– Нет. Не знаю.

– Куда она ведёт?

– К новому пункту дислокации.

Рассвет – этот измаявшийся в предбаннике малец – топтался в ожидании, когда же откроются двери, за которыми его ожидает либо хохочущее солнце, либо зажмуренное небо. Показатель погоды, по выражению гипертоников, «скакал», и было неясно каким будет день. Фонари ещё не погасли и на последних минутах своей жизни выдавливали последнюю чайную ложку никому не нужного освещения.

Утро было на подходе. Парочка нарушителей не могла оставаться незамеченной. Фру резко прибавила скорость. Столпник, сбиваясь с шага на бег, последовал за нею, нарушая тишину. Камелоты загремели по дорожному покрытию, вещмешок с мельничьей одёжей и сапогами, постукивая и поскрипывая, затрясся на кожаном заплечье.

Семён всё не унимался. Ему хотелось этот странный город сравнить с тем, в котором он родился и прожил первый десяток лет, но не находил ничего схожего. Пыхтя на бегу, послушник тормошил девушку, не замечая её тревоги:

– В русских городах люди живут не в таких… клетях. Господа – в теремах… Ремесленники – на подворьях… Всюду простор и красота… Это, знать, не русский город… Что скажешь, Фру?

– Можно и так сказать. Простор и красота, Сёма, это было ещё до змея, пока гады не расплодились, как тараканы на продуктовом складе. Но ты не робей. Сначала раздобудем самосек и боевого жеребца. Потом отправим тебя на четыре столетия назад, в твоё Разумихино, в стан агрессора. Ты вступишь в бой с врагом человечества и уничтожишь его. И тогда, по закону квантовой физики, время обратится вспять, прошлое будет изменено, и будущее России примет совсем иное направление.

– Ух, ты-ы-ы!.. Правда, что ли?

– Конечно. Поэтому наша межгалактическая группа здесь – тебе помогать.

– И много этих… гадов в городе?

– Тьма тьмущая. В каждом чиновничьем кабинете, в каждом министерском кресле, в каждой партийной шайке и под каждой униформой. Давно уж отродье змеиное русичей душит и поедом ест.

– Готов драться с гадом за каждую персть* земли до последней капли крови! – раскатисто прогремел послушник и ударил кулаком в грудь. Она глухо отозвалась, точно земля под печатным армейским шагом.

– Не гадом, а гадиной. Не забывай об инкубационном сроке выводка, в нашем распоряжении девятнадцать дней. Два из них уже прохлопали ушами.

Семён всё больше проникался ответственностью за судьбу Руси. Он насупился и напряжённо засопел, осознавая важность своей миссии. И тут пред его очи, как из-под земли, выскочили три огромных, с него ростом, безусых мураша. Именно такое определение житель семнадцатого века успел дать чёрным человечкам с буквами ОМОН на спине. И больше он ничего не успел, потому что в несколько секунд его удивлённо сияющее лицо было опрокинуто на асфальт под харкающий лай «мурашей»:

– Стоять на месте! Ты нарушил самоизоляцию, которая тебе предписана в результате подозрения на предположение угрозы пандемии сто тридцать второго штамма бараносвинтусной инфекции. Ты имеешь право на звонок и адвоката, – протявкал на одной ноте первый.

Второй схватил оторопелого, ничего не соображающего Столпника за грудки и, ёрнически лыбясь, прорычал ему на ухо по секрету:

– Ты – физлицо, а потому – преступник. Забудь о своих правах по-хорошему. А то мы тебе покажем третью статью Конституции. Гы-гы-гы!

– Вали его! Мордой в землю! Вяжи преступника! – разразился третий истошным брёхом.

Скучившись вокруг Столпника, «муравьи» не обратили на Фру никакого внимания. Ангельское личико, цыплячья шейка, тощий экстерьер, подростковая бейсболка на лысой голове, очевидно, не были ими восприняты всерьёз. И напрасно.

Девушка-воин всегда и при любых обстоятельствах мгновенно включается в боевую операцию. В один миг, поделённый на тысячу мигов, мушиным замедленным зрением Фру видит, как первый омоновец, схватив Семёна за плечи, выполняет подсечку, и парень плавно летит животом вниз. Второй сгребает пятернёй гриву на затылке жертвы. Девушка наблюдает, как рука в армейской краге просовывает растопыренные пальцы в русые пряди послушника, неспешно сжимается и натягивает их, точно вожжи на строптивом рысаке. Тело Семёна колышется, тягуче изгибается янычарским луком, затылок на тряпичной шее отваливается за спину и прилипает к холке, через разверстый рот катится протяжное задавленное: «А-а-а-а-а-а!» Третий защитник порядка вальяжно запускает руку в карман с наручниками, и, пока они не защёлкнулись и послушник всё ещё пребывает в свободном парении, девушка-воин швыряет от плеча в голову первому омоновцу кулак, который летит со скоростью воздушного шарика и нескоро достигает цели. Под пятипалым булыжником осколки забрала опадают, подобно цветочным лепесткам. Глаза лейтенанта – чахоточные плевки с кривыми подтёками – постепенно стираются, а на их месте возникает и ширится дыра, фонтанирующая чёрным. Одновременно с этим девушка-воин выбрасывает левую ногу и медленно сшибает стальным каблуком набалдашник со второго. Каска вместе с головой проплывает, обгоняя Семёна. Руку боевика сводит предсмертная судорога, он не отпускает волосы своей жертвы. Безголовое тулово сначала зависает в воздухе, а после ложится на спину Столпника, придавая тому слабое ускорение. Последнее, что выполняет девушка-воин – наносит удар третьему. Железный мысок сапога неспешно продырявливает пах гвардейца насквозь. Тот мучительно долго сворачивается улиткой и с бешеным воем ползёт за кулисы. Занавес.

Стоп! Не годится. В мозг вонзился строгий голос господина куратора: «Смертельных случаев и серьёзных увечий среди населения не допускать». Что делать? Что делать? Запрос послан, в голове Фру включился бесконечный каталог задач и решений, мелькающих, как цифры в игровом автомате. Прошла секунда, вторая, третья. Семён повержен, над ним куча мала, замелькали дубинки. Момент упущен, русский стиль не применить. Не дожидаясь результата запроса, Фру принимает решение использовать кристаллически-волновой удар. И она ударила. Быстро вытянула руку с зажатым кулачком, прицелилась. Перстень трижды коротко вспыхнул красным огоньком – «пиу, пиу, пиу». Три чёрных болвана полетели в разные стороны, кувыркаясь в воздухе в виде жонглёрских кеглей. И в тот же миг Фру познала зубы зверя. Шокер впился в боковую жилу шеи и дважды прозудел: «З-з-з-з. З-з-з».

В мышцах, сосудах, мозгу, в каждой клетке кровь вскипела и устремилась по природным законам электролитов из тела вон. Взамен ей из адовых жерл потекли сталеплавильные реки, выжигающие всё на своём пути. Болевые точки взорвались, нейроны заклинило. Предохранители, призванные предупреждать перенагрузку, отключились. Последнее, что увидела девушка-воин, прежде чем сознание покинуло её, это голова командирши с короткой стрижкой под кепкой. Военный инструктор из прошлой жизни приблизила узкие глаза к носу межгалактической особы, сердито глянула и гаркнула: «Товарищ Лин, никогда не поворачивайся к врагу спиной!»

***

Фру очнулась в автозаке, открыла глаза и первое, что она увидела – свирепое лицо Столпника с пурпурным бланшем под левым глазом и рассечением на правой скуле. Рана была довольно серьёзная, она кровоточила, алые капли медленно ползли из распоротой щеки во вздыбленную бороду. Из-под нависших бровей глаза, а точнее сказать, глаз расплёскивал ярость, из-за расширенного зрачка был чёрен и страшен. Второй почти скрылся под пухлой гематомой. Волнистые волосы парня стояли стоймя, как намагниченные.

Семён увидел, что Фру завозилась, и тут же бросился, чтобы поднять и переместить её с днища на одну из трёх скамей, стоящих вдоль кузова. Он, плюхнувшись на колени, пробовал плечом, как рычагом, поддеть подругу под спину, придать ей вертикальное положение. Но это выходило плохо, у обоих руки были в наручниках, причём за спиной. Они какое-то время копошились, что два слепых щенка. Фру быстро пришла в себя и, развернувшись к послушнику спиной, пошевелила затёкшими пальцами.

– Сёма, перстень …

– Они забрали его. Гады!

– Да, – уныло проговорила Фру, – тут всё вокруг кишит гадами.

Она пригорюнилась было, но оглядевшись и оценив сложившуюся ситуацию, принялась сосредоточенно сочинять план действий. В тёмном коробе грузовика она разглядела ещё троих: рослого, широкоплечего, высушенного, как Аральское море, старика с доисторическим картузом на сивой голове и двух девчушек-подростков, пугливо таращивших глазёнки в зарешёченные оконца-бойницы тюремной будки. На мужчине тоже были «браслеты», с той лишь разницей, что руки находились впереди. Для него это был, хоть и косвенный, но всё-таки обнадёживающий признак. Запястья же спасителей человечества силовики предусмотрительно сковали за спиной. Как говорится, от греха подальше.

Бойцы ОМОНа рассудили так: «Мало ли что эта бритая каналья может выкинуть в следующий раз, если одним только нежным движением своего пальчика она раскидала вышколенных дьяволов из группы захвата, готовых по сигналу в ухе не только любого согнуть, но и закатать в асфальт. Да и бойфренд её оказался не прост. По первоначалу был, что овца на выпасе, а потом вдруг активизировался и давай кулаками махать. Пришлось поставить ему на фейс пару примочек. Мужик заслужил респект, бился клёво, хоть и без малейшего шанса. Задача была проста – наматывай лохмы на кулак и мочи с оттяжкой. И, если бы координатор не дал «отбой», то везли бы его сейчас не в автозаке, а в труповозке на законных обоснованиях – оказание сопротивления при задержании».

Грузовик, не снижая скорости, заныривал за повороты так лихо, что арестованные катились кубарем с одного сиденья на другое. В окошке, отделяющем узников от правоохранителей, возникала красная рожа и глумливо, в зэковском стиле, с хрюканьем и гиканьем, ржала. Особая веселуха воцарялась в кабине, когда машина на всём ходу проскакивала «лежачего постового». Тогда пленники взлетали к потолку, а красномордый багровел ещё больше и закатывался гомерическим хохотом. Школьницы, забившись в угол, глядели на мерзейшую харю с ужасом. Старик несколько раз поворачивал худое арийское лицо в сторону насмешника и смотрел сурово, как директор школы на шкодливого недоросля. Потом он перестал обращать внимание на издёвки блюстителя, обвёл присутствующих взглядом и озвучил общее мнение:

– Да, ребята, они – самые что ни на есть гады… Я эту нечисть в рядах Красной Армии гнал до самого Берлина! Бил и давил вот этими руками! – яростно отчеканил мужчина, потряс кулаками под аккомпанемент наручников, скрипнул зубами и весь завибрировал. – Воевал за свободу, за Россию, за будущее детей. Отлично понимал, за что на смерть иду. А вот теперь никак не могу скумекать, Русь нынче чья, Китайская или Английская?

При этих словах Столпник, сидевший съёжившись, вскинулся, расправил плечи, поднял на старика гневно сверкающий глаз, разнял слепленные кровью губы, и загремел, заметно выпячивая великоросскую букву «о»:

– Человече, негоже тебе такие речи держать! Русь – Богом данная нам земля, она – матушка, кормилица, мы её никаким английцам или китайцам, прости Господи, не отдадим! – при этом послушник по привычке поглядел по сторонам, ища угол с образами, и попытался освободить правую руку со сведёнными в щепоть пальцами. Тщетно. Отдать Богу Богово не вышло, и он ещё неистовей засверкал глазом.

На слова Семёна красноармеец ответил проницательным взглядом, но сказать ничего не успел, потому что автозак вновь заплясал с подскоками и грохотом. Уже дважды после прозвучавшей патетической тирады весельчак из водительской кабины светил сквозь граты раскалённым рылом на несчастных невольников. Дважды девчонки летели от одной стороны грузовика к другой, визжа и скребя пальчиками по сиденьям. Оба раза парень и девушка соскальзывали с лавки на пол, беспомощно барахтались, а потом, изловчившись, вскакивали. Набычившись, они пытались сохранить равновесие, стояли с широко расставленными ногами и полусогнутой спиной.

Ветеран, уперев колени в ребро супротив расположенного седалища, ловко сохранял устойчивость. Это было не удивительно, при его-то росте. Он всё смотрел на Столпника испытующе. Старику казалось, что молодой человек родом из другого мира. Необычная речь, патриотизм в чистом виде, без примеси современной шелухи, оставляли на парне отпечаток нездешности.

– Что ж, паря, твои сыновние чувства к Отчизне меня порадовали. Но ты ещё слишком молод, а я почти сто лет прожил, знаю, что говорю.

– Всего сто лет? – миролюбиво пробасил послушник, в который раз умащиваясь на лавке рядом с подругой. – У нас в Разумихине народ живёт по триста лет с гаком. Так что…

Фру пырнула Семёна локтем в бок, и тот прикусил язык.

– Ха-ха-ха! Ну, ты меня рассмешил. Разумихино – это из какой сказки?

– А это шутка, просто шутка, – поспешила исправить ситуацию девушка и фальшиво улыбнулась.

Парень увидел, как её лицо вдруг изменилось, стало похоже на мордочку летучей мыши с клыкастым ртом. Он тоже двинул подругу локтем. На её лысой голове, лишённой бейсболки, как-то сразу стали очень выделяться остроконечные уши, неестественно крошечный подбородок и сплошь тёмные, без белков, глаза. Смятый головной убор, под козырьком которого она скрывала инопланетные признаки, валялся в углу, поднять его с пола, а тем боле надеть не представлялось возможным.

Парочка притихла и опустила лица в пол, стараясь приглушить пристальное внимание собеседника. В полумраке, видимо, никто ничего не разглядел. Старик поправил скованными руками картуз и вздохнул:

– Э-хэ-хэ… Раньше в этих колымагах возили на живодёрню собак, а теперь…

– Дедушка, за что они нас?.. – пролепетала одна из девчушек, та, что постарше, и уронила на щуплую коленку, прикрытую юбчонкой, слезу. – Ведь мы всего-то вышли в аптеку… за лекарством.

– Для Кузи, – вставила та, что поменьше. – Это наш тойтерьер. Он проглотил пуговицу, и у него образовался запор. Ему очень-очень срочно нужно слабительное.

– У кого-нибудь есть телефон? – задала правильный вопрос старшая. – Наши забрали дяденьки с дубинками.

– Мой тоже отняли, – ответил ветеран. – А у вас? – обратился он к народным спасителям. Те молча повертели головой.

– Дедушка, а нас тоже отвезут на живодёрню? – захлюпала носом младшенькая. Послышался жалобный скулёж.

Все призадумались, не исключая и такого развития событий. Семён ворочал тяжёлые мысли: «Чего доброго посадят в темницу, на цепь. С них станется. Продержат месяц, а то и год. Может, и вовсе, как египетского раба, кинут в яму с крокодилами. А тем временем отродье змеиное расползётся на все четыре стороны. Обратно в материно лоно их не затолкаешь. Н-н-да… Как же нам вызволиться от плена, а наипаче от неминучей гибели? Эх, яз-зва-а*…».

В это время его напарница строила план возвращения перстня. Она опасалась, что без него не справится с ситуацией, и сосредоточенно настраивалась на алгоритм действий. Если не удастся выбраться из этой западни, то операция будет провалена. Тогда придётся дожидаться очередного временного круга, чтобы на ходу в него вскочить и повторить всё заново. «Повторить-то, может и удастся, но шанс будет безвозвратно потерян, я не останусь на Земле в облике человеческом. Боюсь, не вернусь в родную Кампучию», – печалилась Фру.

А старик ничего не боялся – ни цепей, ни живодёрни, ни даже всемирного краха. Он думал о том, как успокоить детей.

– Что скажет мама?! – в один голос запищала мелюзга.

Девчушки заметно дрожали, тонкие ножки в цветастых лосинах так и ходили ходуном, льняные хвостики на головах тряслись не хуже замёрзших собачьих хвостов, носы покраснели, а губы посинели. Кулачками они тёрли мокрые глаза, и это последнее обстоятельство вызвало у взрослых готовность что-нибудь соврать, как-то успокоить.

Красноармеец крякнул и сник. Но тут же выпрямился, высоко поднял голову и улыбнулся, отчего по лицу его во все стороны побежали морщинки. Но они странным образом не портили, а украшали его. В зловещем тарантасе точно солнышко засияло, и дети, тронутые его лучами, притихли.

– Вы, внученьки, не бойтесь, вам ничего плохого не сделают, потому как в Конституции написано, что дети – достояние государства, вы находитесь под его защитой. Ну, для порядка составят протокол, мол, неслухи без разрешения нарушили правила. А потом вас посадят в красивую машину с красивыми огоньками на крыше и повезут домой, к маме.

– Честно? А нашей маме ничего не сделают плохого?

– Нет, ничего. Только штраф выпишут.

– А зачем? – в один голос мяукнули девчушки.

– Что зачем? Не понял.

– Зачем нашей маме выпишут штраф?

– А затем, милые дети, что господа полицейские очень денежки любят. За протоколы им премию дадут.

Школьницы уселись по обе стороны от ветерана и, уже немного успокоенные, чирикали, а тот что-то отвечал, потом спрашивал и слушал ответ. Прямо как дед в окружении собственных внуков. Потом сёстры затеяли игру «камень, ножницы, бумага» и совсем развеселились.

Семён смотрел во внешнее пространство сквозь решётку заднего окна. За конвоируемыми, как на привязи, следовала легковая полицейская машина. Апрельский день так и не пробился к солнцу. Он застрял посреди застоявшейся тоски и пустоты населённого пункта. На перекрёстках светофоры точно окривели на два глаза, и одним уцелевшим – красным – беспрерывно сигналили «стоп!», «стоп!», «стоп!» Кому? Зачем? Наступающие друг другу на пятки горы гражданского жилья перемежались с роскошными частными домовладениями на просторных зелёных лужайках. Скверы просвечивали, как пустые рыболовные сети. Деревья в начале апреля стояли ещё голые, неоперённые, точно желторотики, в едва обозначенных колодках зелени.

Семён вдруг вспомнил, что за целый день ни разу не помолился. И только он собрался было с мыслями, чтобы воззвать к Господу, как ветеран Советской Армии обернулся в сторону миссионеров и спросил с болью в голосе:

– За что они тебя так, сынок, разукрасили? Небось, дубинок не жалели, мерзавцы. Надо бы тебе к врачу.

Семён посмотрел на старика ещё суровей, чем прежде. Он был хорошо помят, но жалости к себе не признавал. Ведь не баба же он, в самом деле. Однако из уважения к сединам ответил:

– Ретивое взыграло во всей внутренности моей. Аль не ражий* я, чтобы за правду биться? Пошто те негодники деве обиду причинили? Срам русскому роду! Эх, мне бы ратные наручи*. То-то было бы лепо! Вмиг бы всех до единого растрощил! Я бы им…

Очередной поворот за угол расшвырял пленников по автозаку, прервав парня на полуслове. Не успели они подняться, как машина резко затормозила, снова свалив с ног. Все напряглись, каждый подумал одно: «Что бы это значило?» После непродолжительной тишины окно, точнее говоря, дверь в мир со скрежетом распахнулась. Первое, что увидели пленники в этом мире, была квадратная бабища в полицейской форме с чёрной папкой в мясистой руке, в юбке, задранной животом гораздо выше колен. Миниатюрная пилотка на её пышном начёсе стояла, точно шалашик на юру, готовый унестись следом за любым порывом ветра. Под узкой полоской лба искусственные ресницы торчали двумя пластмассовыми козырьками. Лицо представительницы порядка было устрашающе цветастым, поэтому, когда она зашевелила морковно-лошадиным ртом, девчонки с перепугу полезли под лавку.

– Где наши юные нарушительницы? Не вижу, – проскрипела прокуренным голосом дама в форме.

Она поводила туда-сюда грандиозным бюстом, так как шеей шевелить не могла в отсутствие оной. Потом, если можно так выразиться, встала на цыпочки, чтобы заглянуть в кузов. Оттуда её пробуравили три пары злобных глаз. Неожиданно «форменная» дама согнулась в коленях, оттопырила то, что у женщин называется тазом, прошарила взглядом снизу-вверх и таки обнаружила притихших сестёр. Малявки смотрели из-под скамьи то на неё, то на деда. Тот улыбнулся им, подмигнул, потом обратился к блюстительнице:

– Мадам, нет ли у вас для девочек леденцов? – он неожиданно скорчил смешливую рожицу. – Ребятам без сладенького, о-о-х, как плохо жить на свете.

– Есть кое-что и получше, – прошамкала толстуха казённым тоном.

Она раскрыла папку, извлекла заготовленную плитку шоколада и пухлой когтистой лапой просунула её в проём, приманивая полонянок. Обрадованные сестрёнки тут же вскочили, быстро набили сладостью щёки и под бодрые напутствия старика отправились следом за тёткой, при каждом шаге студенисто сотрясающейся.

«Окно в мир» тут же заслонили «мураши». Снаружи раздалась команда: «Выходи по одному!» Там что-то происходило, слышны были шуршание, звяканье, возгласы. Подъезжали и уезжали машины, кто-то пробегал мимо, хлопали какие-то двери.

Конвоируемые секунду помедлили, а после дружно поднялись. Ветеран Советской Армии первым шагнул к проёму, остановился, оглянулся. Наклонившись, достал из угла бейсболку и встряхнул её в руках. Наручники звякнули. Внимательно посмотрев в глаза Фру, он аккуратно, насколько это возможно, надел фуражку ей на голову, поправил козырёк. Кивнул Семёну. Сказал: «Честь имею», – и шагнул в «мир».

_______________

*Косящатые (красные) окна – парадные окна, обрамлённые косяками.

*Персть – старослав. пядь.

*Язва – старослав. беда.

*Ражий – старослав. здоровый, крепкий, дюжий, видный.

*Наручи – часть доспехов, закрывающая руки от локтя до кисти.

Часть 2. глава 3.

Неправедный не сомневался, что узкий коридор полицейского участка, по которому тащили пленённых, – это родовые пути ада. Какой-то десяток шагов отделял его от печеплавильного жара геенны. Он увидел огонь в квадратном отверстии клоаки, услышал вопли грешников и надрывно воззвал ко Всевышнему, предчувствуя близкий конец: «Отец! Не оставь Твоё преданное чадо в последний час земного бытия!» Но его истошный вопль упал жалкой каплей в ревущий водоворот людских голосов.

Верный служка Вельзевула – чёрт в лейтенантских погонах – продел дубинку через скованные за спиной руки Божьего создания и резко вздёрнул их, как на дыбе. Мгновенно Симеон был скручен в бараний рог, ноги подкосились, хребет согнулся в три погибели, взгляд упал.

Едва не целуя при каждом шажке собственные колени, он шаркал по коридору навстречу многоголосому рёву, что леденил кровь в жилах, разъедал кишки и сводил судорогой любую мысль. Он не чуял собственного сердца. Казалось, истерично пульсирующая мышца была уже вырвана и брошена жрецами ада в серное озеро на съедение чудовищу.

– Держись! Не падай духом! – взвился возглас Фру и тут же был расплющен громовыми раскатами речёвки.

– Пока мы едины, мы – непобедимы! Пока мы едины, мы – непобедимы!

Оглоушенный Семён дёрнулся изо всех сил, пытаясь разогнуться, чтобы увидеть хотя бы что-то. Но тут же усердный удар вельзевулова лакея обрушил его на пол.

– А-а-а-а! Господи, спаси и сохрани! – заорал несостоявшийся монах и выставил навстречу действительности острый, как кинжал, глаз. Он предпочёл бы ничего не видеть и не слышать. Его ещё не оставляла надежда, что всё происходящее – лишь сон, но пятой точкой, на которую приземлился, чувствовал, что – нет.

Спасителей человечества выволокли в «приёмный покой» полицейского участка и бросили в углу на пол. Здесь они были на некоторое время забыты. Невообразимая суета царила вокруг. Стражи закона носились, как ошпаренные, от их тёмно-синего обмундирования мерк свет. В проёме входной двери то и дело появлялись омоновцы с очередной пачкой задержанных, в основном, мужчин, в наручниках и без. Они сдавали свою добычу с рук на руки дежурным, а те сгоняли новоприбывших в клетку, точно баранов в отару.

Разверстый глаз столпника был ослеплён висящей под потолком пылающей грушей. Больше ничего пылающего в помещении ада не было – ни чанов с кипящей смолой, ни огненной реки. Неправедный пытался различить хотя бы что-то, но видел только пыльную муть, точно его с головой окунули в поташ. Через некоторое время поток нарушителей приостановился. Беготня тоже прекратилась. Вопли стихли, слышно было лишь яростное сопение.

Тело спасителя человечества ныло. Кровоподтёки и синяки, укрытые кожаными штанами и курткой, пекли так знатно, точно под одеждой как раз и располагалась личная семёнова геенна огненная. Мозги трещали, лицо опухло, ободранные руки жгло огнём, ушибленное колено ломило. Смотреть на парня было больно. Он улёгся на полу, свернувшись эмбрионом, и прижался разорванной щекой к убитому, но прохладному линолеуму. Полегчало. Раздались гневные выкрики:

– Гады! Смотрите, что с человеком сделали!

– Вы за всё ответите, живодёры!

– Нюрнберг по вам плачет!

– Предатели народа!

Невообразимый грохот воспрянул с новой силой, Сёмкина голова загудела ещё пуще, тело завибрировало, жоль* над правым глазом заныла крепче, боль ран усилилась. Те, кого столпник принял за грешников, оглушали его, как майский гром. К спасителям подскочили два лейтенанта, подняли на ноги, потом бросили обратно на пол. Стараясь услышать самих себя в протестном рёве, они сошлись нос к носу и заорали друг на друга:

– Куда этих?!

– Палыч сказал, можно сразу в следственный изолятор!

– Оказание сопротивления?!

– Ес! Вызывай транспорт!

– Где ж его взять?! Всё занято!

– Твою мать!..

Лейтенанты умчали. Симеон, приглядевшись, различил длинные металлические штыри, уходящие в бесконечность, и прилипшие к ним пятна лиц и рук. За штырями кучно стояли ребята с чёрно-жёлтыми тесёмками, которые они повесили себе кто на грудь, кто на шею, кто на рукав. Те, кому не хватало места, стояли на братних раменах* и, растопырив руки, держались за железные постромки. Ошарашенному послушнику виделось множество неправедников, распятых на крестах, и с ними был… Нет, с ними не было Иисуса.

Парни протискивали между прутьями плечи. На всю длину рук угрожающе выставляли в коридор кулаки. Служивые, прошмыгивая мимо них, шарахались. Бунтари били пятипалыми молотками по воздуху, как по наковальне, и гремели:

– От-пус-кай! От-пус-кай! От-пус-кай!

Выскочили служивые и принялись лупить дубинками по решёткам, вопя:

– Назад! Молчать!

Во всеобщем гвалте Фру поднялась, выпрямилась и бросила взгляд вниз из-под козырька бейсболки, упрочившейся на отрастающем «ёжике». На напарника было больно смотреть. Задушив жалость, она начала просчитывать ситуацию. Задание должно быть выполнено любой ценой. Столпника кровь из носу нужно доставить живьём к началу следующего этапа операции. Иначе страшно даже подумать, что будет.

Вчерашняя невнятная личинка без названия, что копошилась в груди, сегодня уже окуклилась и, медленно вызревая, наливалась соком. В назначенный срок капсула, торчащая сучком под ложечкой, лопнет; горький, и одновременно сладкий сок любви отравит кровь; прекраснокрылая бабочка станет метаться в животе, пока не найдёт выхода, как находит его всё живое, жаждущее продолжения рода. ­А пока неотвратимость, подобно взорвавшемуся солнцу, не ослепила, девушка-воин может трезво думать и принимать решения.

Она мгновенно просканировала прямым и боковым зрением окружающую обстановку. План здания вкупе с подвальными лабиринтами и пожарной лестницей высмотрела рядом с огнетушителем. Схема сигнализации в полном объёме. Вентиляция почему-то только в подземном этаже. Что за хрень? А-а-а… ясно… Домик-то одноэтажный, небольшой, старого типа. Древняя столярка с маленькими форточками, обшарпанные стены. Вентиляцией здесь никогда и не запахнет. Плохо. Электрический щиток в подвале. А вот видеокамер там нет. О-па! Предположительно, здесь у них шалман – ночной кабак с девочками и дурью. Отлично!

Перед ней на секунду открылся неожиданно яркий коридор. В конце него под потолком узкая, как амбразура, фрамуга. Не зарешеченная. Хорошо. Может пригодится. С двух сторон по две двери. Из первой справа выходит лейтенант с охапкой папок. Значит, здесь кабинет начальника. Скорее всего, в нём, а точнее, в начальническом столе лежит её военное оснащение – яхонтовый перстень и аметистовый гребень. Та-ак…

Повсюду натыканы камеры. А вот и экран в виде ноутбука за прозрачной перегородкой с надписью «Дежурная часть». Из-за плазмы торчат локти, головы наблюдателя не видно. Охранник во что-то воткнулся – не оторвёшь. Может, её разглядывает? Чиркнув козырьком бейсболки о стену, Фру слегка изменила его угол. Теперь он на пятнадцать градусов ниже, закрыл лицо до подбородка. Из-за ноутбука тут же высунулась голова в фуражке. Что-то заметил. Или нет? Нет, потянулся за пластмассовым стаканчиком, в нём, скорее всего, кофе. Сколько таких стаканчиков он уже опустошил? Жаль, мусорную корзину через стену не видно. Но по тому, как зевнул, очевидно, не меньше пяти. Перебор кофеина клонит в сон. Ночью будет клевать носом. Это хорошо.

Пришелица осмотрела «предбанник», где проходило главное действие спектакля. Две смежные клетки, полностью занимавшие левую часть, вздымались до потолка. Одна под завязку была забита воинственным людом с георгиевскими ленточками. Парни буквально стояли друг у друга на головах. В другом – пяток кудлатых барышень из «квартала Красных фонарей» в мини, в ночном макияже и с силиконовыми буферами. Они восседали на длинной лаве и ковыряли облупленный маникюр. Справа, за пуленепробиваемым стеклом на безопасном расстоянии от гневно торчащих кулаков писари в служебных формах пыхтели над бумажками. Набычившись, они бросали волчьи взгляды туда, где пестрели и кололи им глаза георгиевские ленточки.

Фру огляделась. Вероятнее всего, её определят к девицам. Это плохо, клеть хорошо просматривается. Плюс к тому охранники стоят с «витязями»* наизготовку. На двери ещё одна решётка. Частокол такой убористый, что и мышь не проскочит. Как только кто-то входит или выходит, она сразу же защёлкивается. Ни на секунду проём не остаётся открытым. Чёрт! На казарменной архитектуре повсюду добротные заграждения. Голой рукой не пробить, не согнуть…

А перед взором спасителя человечества дежурка ходила ходуном, колыхалась и подскакивала курицей. Реальность оставалась для парня невнятной до тех пор, пока чьи-то руки грубо не затолкали его в кутузку. Теперь он был одним целым с дикой, кипучей, мускулистой ратью. От гневно перекошенных ртов и сморщенных лбов катила стихийная ярость. Сдавленный со всех сторон, столпник почувствовал себя повисшим на подпорках. Стопы уже почти оторвались от пола. Казалось, ещё мгновение, – и боевая дружина взлетит грозной тучей, разнесёт в пыль бетонный потолок и умчит в небо вместе с узилищем, гратами, висящими на них грешниками и с ним, ликующим Сёмкой, утопшим в бунтарской массе, как муравей в смоле. Никогда он не был более свободным, чем сейчас, вогнанный в потную орущую массу, как гвоздь в стену. Никогда не дышал он воздухом, более сладостным, чем этот. Горячий, смешанный с брызгами слюны пар вливался в его альвеолы упоительнее степного суховея.

Крепкая монашеская грудь вдруг расширилась до пределов, заполнив всё то немногое пространство, что оставалось в её распоряжении, и голос – новый, неузнаваемый, с оттенками металла и огня – чеканно и прямонаправленно влился в поток голосов:

– Мы здесь власть! Мы здесь власть!

– Россия будет свободной! Россия будет свободной!

– Свободу политзаключённым!

– Позор! Позор! Позор!

Не вполне понимая смысла слов, столпник кожей чувствовал, что здесь, в темнице – сила и правда. Они – эти парни – честь, совесть и сама душа святой Руси. Когда кто-то из протестующих потрясал над головой цепями, выкрикивая лозунг, то вся орава тут же вторила ему, и узилище ощетинивалось булавами вскинутых рук. Пульсирующий гром бил в стены, в барабанные перепонки. Стёкла в дежурке гудели. Лампочка под потолком раскачивалась, как язык колокола.

У послушника внутри всё зудело, пекло и лихорадочно тряслось. Хотелось совершить что-то такое… ну, хоть что-нибудь. Тщетно попытался выпростать десницу*, дёрнулся, забыв о наручниках. Тогда он глубоко вдохнул и переполненными лёгкими вострубил клич:

– Ой, вы, гой еси, добры молодцы! Во спасение Руси-матушки изничтожим супостата! Все на бой с аспидом!

Призыв был услышан. Он покатился, попал в секундную паузу, как шар в лузу, и тут же был подхвачен ярой многоголосицей:

– На бой! На бой! На бой! – грохнула дежурка сотней литавр.

– Молчать! – послышался отдалённый истеричный визг.

Дубинки разгулялись, смачно чмокаясь с решётками, костяшками пальцев, головами. Толпа отхлынула от прутьев, съёжилась, вдавила Семёна в основание хребта. Отдалённый хриплый тенорок заверещал треснувшим колокольцем:

– Выводи по одному! Руки за спину! Мордой в пол!

Эти слова были столпнику понятны…

…И часу не прошло, как воинствующий народ рассосался. Сокрушительная туча капля за каплей испарилась. Житель села Разумихино, точно выпотрошенный, тихо сидел в углу и наблюдал за тем, как «оформляют» бунтарей, тех, с кем он только что стоял плеч о плеч и готов был снести всё на пути. Парней вытаскивали с чётким интервалом времени и расстояния. Щёлкали наручники. Люди в мышастых погонах сворачивали людей с георгиевскими ленточками в рогалик при помощи того самого приёма, который селянин испытал на себе. Больно было ему смотреть, как независимость на глазах превращается в мягкотелую гусеницу и ползёт на карачках.

А служебные лица, которые ещё полчаса назад затравленно выглядывали из своего укрытия, теперь бесцеремонно волокли поверженных повстанцев, по-собачьи повиливая задами и наслаждаясь властью. Столпник увидел в этом что-то гадостное и воистину змеиное.

В «приёмном покое» стало настолько тихо, что говор оголённых дев, о наличии которых Семён даже не догадывался, беспрепятственно достиг его ушей. Одна миловидная девица, шумно почесав коготками надутую грудь, затянутую в дерматин, просительно протянула сквозь решётку руку и заговорила напевно:

– Милок, что ты его волочишь, как паршивого щенка? Ведь человек он всё же. Хороший такой мужчинка, а ты его…

Конвойный не отреагировал. Мужчинка, оторвав голову от плинтуса, попытался разглядеть, кто за него замолвил словечко. И тут же ему прилетел тычок.

– Ах, ты, мудило зелёное, ты зачем его пинаешь? Мужик вон какой крепкий и ладный, может послужить Отчизне. А ты его… – возмутилась вторая девица, которая по понятиям монастырского стоика была «в летах».

Перегруженный мозг Семёна распался на две части. Одна склонялась к тому, что эти девки добрые, жалостливые, за Русь страждущие, а другая… Отчего они так срамно обрядились? Нет у них, что ли, ни отцов, ни братьев?.. Никто их, как следует, не глядит, затулье* не учиняет? Ходют почём зря. А волосья-то распущены, точно днесь* под венец собрались. И-и-их…

Полумрак в клетках не давал затуманенному взору парня оценить ночных бабочек по достоинству. Хотя боль от синяков и ран притупилась, правый глаз по-прежнему оставался заплывшим, а из левого поневоле время от времени выкатывалась травматическая слеза, застилая всё вокруг. В придачу единственная лампочка под потолком в достаточной мере освещала лишь ту часть дежурки, по которой пролегало двустороннее движение. По одной стороне семенили скрюченные конвоируемые, по другой – с упавшими лицами и какими-то бумажками в руках –растерянно топали свободные граждане. Чудесное превращение одних в других происходило в кабинете Палыча, на уровне его стола, после пары подписей на протоколах.

Жердистая барышня – одна из пяти срамных дев – гнусаво прокудахтала, шагая из угла в угол:

– Отпустили соколиков. Небось, штрафы выписали такие, что одной зарплатой не отбить.

В тёмном углу, где, развалясь, сидела парочка срамниц, из набитого леденцами рта послышалось досадливое шамканье:

– Ну, и фиг с ними. Неча бузить. На кой им было выходить на площадя, да ещё и с георгиевскими ленточками? Если бы к нам пришли, были бы их карманы целы. У нас-то цены божеские.

– Как на кой?! Сегодня же десятое апреля – Международный день движения Сопротивления. Ты что, забыла? – раздался из того же закутка юный голосок.

– Вот именно. Десятого апреля у меня всегда был самый лучший улов. И правильно это. Мужичьё своё сопротивление жёнам и начальству в моих апартаментах изливали. А сейчас они что творят? Полное безобразие! Из-за них и мы тута торчим. Ни заработка, ни отдыха. Тьфу…

Семён услышал шёпот:

– Столпник… Сёма…

Он бросился на голос подруги, задрожал:

– Фру!

Все девицы, как по команде, уставились было на него, но тут же о нём и забыли. Ничего интересного: какой-то грязный бомж с фиолетовой мордой.

– Ч-ч-ч… Послушай и запомни, – Фру говорила тихо, но твёрдо, стараясь ничем не выдать свою тревогу. – Сейчас тебя поведут. В кабинете будут задавать вопросы: кто ты, что ты. Молчи, пусть они думают, что ты глухонемой. Тогда тебя определят, как бездомного, в геронтологию. Место там хорошее: кормёжка, уход, медицинская помощь. Я приду за тобой, как только освобожусь.

Из сумрака сквозь ограждение двумя белыми медлительными лилиями выплыли тонкие кисти рук и легли ему на плечи. Он припал опухшими щеками к арматуре, ища взгляда. Показалась бейсболка. Под ней – два горящих уголька, лихорадочное мерцание. Он, как путник к ручью, протянул разбитые руки, взял в пригоршню бритую голову, приблизил к лицу и прижался лбом к козырьку. Закрыл глаза. Угли упали в душу, прожгли сердце. Ох… Вот и ещё одна рана – сладкая. Фру снова заговорила, столпник выпил её дыхание и понял, что от монашеского естества в нём не осталось ровным счётом ничего.

– Я вытащу тебя. Слышишь? Обязательно. Мы сделаем это. Только ты ничему не удивляйся. Всё, что будет с тобой происходить в моё отсутствие, принимай, как должное. Ну, как говорят у вас на Руси, с Богом.

В опустевшем коридоре послышался стук дверей и расслабленный говорок:

– После-едний, что ли?

– Та-ак то-очно.

– Давай его сюда. Кажись, отработали. Ф-у-у-ух… Ну, и денё-ок!

Старорусские слова:

*жоль – нарыв, опухоль

*братние рамена – братские плечи

*затулье – защита

***

В накуренном коробке кабинета места для зашмыганного стола и двух расшатанных стульев хватало тютелька в тютельку. На одном из них спиной к зарешеченному оконцу сидело правоохранительное лицо в чине капитана и заслоняло широченной спиной белый свет. На второй умостился конвоируемый. Прапорщику, сопровождающему задержанного, сидячее место не было предусмотрено, и он стоял, подперев облупленную стену, точно бревно аварийную кладку сарая. «Бревно» конвульсивно, до слёз зевнуло, хрустнуло челюстями, поднесло руку к затуманенным глазам, вгляделось в циферблат. Все нормальные люди отобедали уж давно. А тут… Э-эх-х… Говорила мама: «Учись, сынок…»

Капитан, размякший от предвкушения отдыха, сидел в расстёгнутом кителе, устало развалясь на стуле.

– Фамилия, имя, отчество, дата рождения, место проживания. – отчекрыжил он на автомате, насупился и зашуршал полицейскими «трактатами», пробегая глазами рукописный текст.

Вдруг его взгляд остановился, как вкопанный. Голубые глаза выкатились и застыли двумя леденцами, светлые ресницы затрепыхались ночными мотыльками. Рука невольно потянулась к фуражке, что лежала кверху дном, испаряя праведный пот.

– Та-а-ак… – тихо вымолвил офицер и напрягся, точно ягуар перед прыжком. Он тщательно умостил на русой голове фуражку, выровнял козырёк, застегнул китель с медалью «За смелость во имя спасения», прищурился и навис глыбой над столом.

– Что же вы, гражданин… Как вас по имени отчеству?.. не подчиняетесь правоохранительным органам? На то она и полиция, чтобы следить за порядком, за исполнением законов и указов во всех сферах гражданской жизнедеятельности, привлекать нарушителей, оберегать мирных горожан от… от… и не только! – тут медвежья лапа служителя закона указала почему-то на потолок.

Семён упёрся больными глазами в стол и сделал вид, что ничего не услышал. Он действительно не слышал, что ему говорил монотонным баском большой человек в форме. Содержание сказанного до него не доходило. Знакомы были лишь отдельные слова, чуждая речь звучала, как рокот прибоя, убаюкивающе.

Капитан не мог навскидку определить, что за субъект сидит перед ним. Есть в нём что-то нетипичное. Патлы, как у нарика, а камелоты – труперские. Загар такой, точно в солярии ежедневно валяется от нехрен делать. Неужели «золотая молодёжь»? На депутатского сынка не похож, руки грубые, мужичьи. Любопытно… Что ли, селебрити какой заблудился? Сомнительно… Куртка, штаны, ботинки – новые, кожаные, только здорово вымазаны чем-то. Грязь? Кровь?.. Ещё интереснее содержимое рюкзака, можно подумать, что он любитель этноса. Ха! Разве сейчас такие бывают?

– В то время, как вся наша страна, весь мир борется всеми мыслимыми и немыслимыми способами с пандемией, вы почему-то решили нарушить предписанные нормы. Почему, на каком основании? С какой целью вы покинули место вашего пребывания? Где проживаете?

Столпник молчал, крепко-накрепко уяснив наказ подруги.

– Вместо того, чтобы подчиниться требованиям оперативной бригады, вы вступили в противоречие... Э-э-э… назовём вещи своими именами. Вы вступили в неравный бой с группой захвата, пытались вывести из строя экипированных вооружённых бойцов. Зачем? Неужели бессмысленность такого поступка не была вам очевидна?

Капитан задавал вопросы, на которые сам бы с удовольствием ответил и получил за разоблачение опасного преступника награду. На мгновение он погрузился в мечтания о том, как сменит четыре маленькие звёздочки на одну большую – майорскую – за раскрытие заговора против… против… м-м-м…

– С какой целью проникли в отделение полиции? Встреча с резидентом? Получение информации? Передача паролей? Внедрение в протестные ряды? Попахивает двойной агентурой. На кого работаете?

Семён покосился на конвоира, зевавшего с таким треском, что, казалось, его череп вот-вот расколется. Командир перехватил взгляд, глазами указал прапору на дверь. Тот бесшумно вывалился наружу. Капитан прикинул, что один на один разговор пойдёт живее.

– Куда вы направлялись в компании некой девицы подозрительного вида, кстати, тоже, – он приподнял листок, скользнул взглядом по строчкам. Глаза его снова выкатились и замигали, – уника-альный экземпляр…

Парень молчал. Он уже приготовился к тому, что будут бить, и бить больно – дубинками по опухшим и рассечённым местам. Он накапливал ярость и мужество, думая о Фру, и это укрепляло его силу и волю. Поэтому он удивился и даже смутился, когда его визави обратился к нему мягко и почти сердечно.

– Слушай, мил человек, давай оформим этот грёбаный протокол, и ты отпустишь меня. В восемь ноль-ноль моя смена закончилась. А ща уже два часа пополудни. Запарка у нас нынче, начсостава не хватает, автозаков не хватает, бумага – и та на исходе. Мы тут больше суток не емши, не пимши. Кстати, хочешь пить? Чего молчишь, немой ты, что ли?.. Ладно, давай так. Ты отпустишь меня, а я отпущу тебя. Слово даю! Офице-ерское…

Капитан полез в стол, достал Пепси-колу, открыл, белая пена поползла шипящей змеёй по тёмной бутылке. Поднялся над столпником горой, расстегнул «браслеты», протянул напиток.

– Пей.

Пленный опрокинул бутылку в глотку. Пил, как ушат в себя лил, и в три секунды сладкая пузырящаяся субстанция раздула слипшийся желудок, схлопнулась и исчезла в крови, оставшись незамеченной для организма. Затем он с удовольствием посмотрел на здоровяка и представил, как с этаким богатырём купно* было бы вельми лепо* биться с вражиной. Вдвоём гада вдвое быстрее порубали бы. Пустая пластмасска звонко щёлкнула в пальцах:

– Ещё!

Потенциальный майор заметно оживился, усталость как рукой сняло. Он нажал на скрытую кнопку, кинул на стол смятую купюру. В дверях показалось «бревно».

– Пепси-колы двухлитровую. Живо! И это… хот-дог. Два.

– Есть. – прапорщик козырнул и сгрёб бумажку.

– Ну, рассказывай! – богатырь смахнул фуражку, перебросил через стол одним пальцем ветхозаветный стул, оседлал его и умостил на спинке поверх богатырских рук дружественное лицо – прямо напротив Сёмкиных глаз. Подозреваемый, потерев запястья, почесав в затылке и ощупав раны, изложил суть дела:

– Попечение* моё такое. Надобно мне Русь-матушку от гадючьей пагубы ослобонить. А посему иду на брань* честную, дабы гада избыть*, голову его поганую срубить.

– На Кремль, что ли, собрался?

– Нет, брат. Зараза сия завелась окрест села Разумихина, что под Владимиром. Идём со мной на брань. Муж ты зельный,* буди* мне подмогою.

Капитан спал с лица, пригорюнился, по-стариковски кулаком подпёр щёку. Вот невезуха. В который раз уж майорская звёздочка пролетает в недосягаемости и машет на прощанье крылом… Ну, да и чёрт с ней. Если бы и впрямь за заслуги, а то за какие-то говённые протоколы, за годы пресмыкания перед начальством, за мышиную возню. Тьфу, гадость. Что-то кольнуло под наградой, неужто сердце? Рановато. Невольно прикрыл медаль рукой, точно хотел спасти от бесчестия. Спросил участливо, как у больного, но без особого интереса:

– Какого ты года рождения?

– Одна тысяча шестьсот двенадцатого от рождества Христова.

– А зовут-то тебя как?

– Так Семён я, сын Филиппа, плотника Новгородцева. А монахи величают мя Симеоном Неправедным.

– Чем занимаешься?

– Ране был в скиту послушником. Опосля служил столпником у Отца Небесного. А ныне иду на ратный бой со змеищем во спасение человеков.

– Диагноз не подлежит сомнению, – буркнул капитан.

На пороге показался гонец с пакетом.

– Товарищ капитан, Пепси нет. Фанта. Ни хот-догов, ни пицц, ни чебуреков – ничего. Локдаун, никто не работает. Я зашёл в маркет, взял печеньки. И ещё вот, вчерашний пирог остался, с курицей. Это моя благоверная испекла. Она у меня такая… хлопотунья. – служака осклабился.

– А-а-а… годи-ится. Ешь, пей, Семён, сын плотника. Ты обязательно победишь своего змея. Каждый должен собственного гада порубать, иначе сам станет гадом.

Капитан отдал подчинённому последнее распоряжение:

– Вызывай санитаров. С этим всё ясно.

Потом поставил аккуратно на место стул, надел фуражку, посмотрел в последний раз на трудно жующего Семёна и вышел, не закрыв дверей.

_____________________________________________________________________________

Старорусские слова:

*братние рамена – братские плечи.

*десница – правая рука.

*затулье – защита, ограда.

*днесь – сегодня.

*купно – вместе.

*вельми лепо – очень хорошо.

*зельный – огромный, сильный, великий.

*буди – будь.

*попечение – забота.

*брань – война.

*избыть – погубить.

*«Витязь» – пистолет-пулемёт (ПП-19-01)

Часть 2. Глава 4.

– Однозначно, «табула раса» предпочтительнее. Но вы изволили применить «глину». А она, как известно, содержит в себе всю таблицу Менделеева. Более того, города и народы, сложившие в ней свои камни и кости, навсегда оставили идентификационный след. Чистый лист, не осквернённый ни единой мыслью, и вязкий ком спрессованных жизней. Что лучше?

Демиург, всегда пребывающий в ровном настроении, изучил подробный доклад куратора и намеревался дать ему тёплые отеческие наставления. Властелину не хотелось лишний раз расстраивать хорошего малого, но Его прямой обязанностью, как старшего по рангу, было добиться внятного ответа о выполнении операции по спасению населения на Земле и, если потребуется, внести коррективы. Из умозаключений подчинённого следовало, что дела как сажа бела, что миссия зашла в тупик и вот-вот обрушится.

Вседержитель, делая вид, что не замечает паники преподавателя, вальяжно извлекал из эфира устойчивые измышления. Он спокойно переливал из пустого в порожнее хорошо пережёванный предикат и любовался оттенками слов.

– Мало вылепить сосуд, его нужно обжечь. А вдруг вчерашние школяры, кого вы так усердно пестовали, вернувшись в человеческое общество, не пройдут закалку, и их жалкие черепки разобьют вам сердце? Люди жестоки, как дети. Не сойдут ли они с дистанции, не погрязнут ли в пороках, прежде чем выполнят задание? Не хотелось бы, чтобы их послужной список ушёл в минус.

Куратор был на взводе. Космическое пространство вкруг него гнулось, растягивалось, местами рвалось, образуя микротравмы.

– Ваше Вселенское Всесвятейшество! В классе подготовки исполнителей всего три души очень старой выдержки. Они достойны пребывать вечно во вселенском блаженстве. Но все трое по доброй воле выразили готовность выполнить миссию по спасению людей… У землян запарка, ситуация аховая. На кону судьба планеты, которую мерзавцы банкиры запродали нагам. Барыши, помноженные на инклюзивный статус Мидгарда, – розовая мечта нашего общего врага.

– Так-так… И что же, ваша троица в самом деле нашла общий язык с землянами? Каким образом это может повлиять на положительный исход дела?

– Ваше Вселенское Всесвятейшество, простите меня за дерзость, но я посчитал, что с возвращённой памятью им будет несложно влиться в социум. Ещё год назад Вы подписали Ваше Высочайшее согласие на моё прошение.

– Н-н-да?.. Возможно. Ну, да ладно, я иногда люблю пошалить. Но не забывайте, что ответственность полностью лежит на вашей совести.

– Клянусь, отклони Вы тогда моё заявление, я не дал бы им ничего – ни малейшего клочка памяти из их последних недолгих жизней, ни тени дежавю. Ни за что я не осмелился бы на подобную дерзость. Если Ваше Всесвятейшество считает, что я совершил ошибку, то согласен сей же час отнести её в собственную ячейку Хроник Акаши.

– Милейший, не нервничайте так уж сильно, это повышает магнетизм. Земле такое не на пользу.

Демиург протянул руку к планете, приласкал её лёгким обволакивающим движением. Затем откинулся на энергетически-вибрационную сетку, закачался, как в гамаке, снисходительно улыбнулся:

– Вы очень добры к подопечным, но не надо ради них расшибаться в лепёшку. Их и так в моём ведомстве предостаточно. Я имею ввиду лепёшек, что подобны коровьим. По гамбургскому счёту, это не души, а такое себе плохо переработанное гуано, продукт жизнедеятельности тварных особей. Не хотелось бы, чтобы ваша карьера покатилась, так сказать, с горы из-за… из-за трёх недоучек.

– О, нет! Ваше Всесвятейшество! Кадры были протестированы строжайшим образом. Вот только…

– Ну, что же, договаривайте, не стесняйтесь. Вы, как землянин, знаете в своём деле толк.

– Проблема в том, что кандидатура спасителя человечества не совсем… я бы сказал, совсем не подготовлена для выполнения задания.

– Ну, так что ж за беда такая? Разве не его выбрала независимая компьютерная программа?

– Его.

– Вот видите, никакой ошибки нет. А все пробелы восполняются опытом, помноженным на время. Личностный рост субъекта никто не отменял. Какой-нибудь десяток-другой земных дней, от силы месяц, – и будет ваш мужичок соответствовать всем нормативам. Давайте полагаться на наш любимый, вечный и непогрешимый детерминированный хаос. Он рано или поздно всё приведёт к порядку.

– Да, но… в нашем распоряжении менее двадцати дней.

– Вы куда-то торопитесь? Кажется, степень вашего духовного развития достигла наивысшего балла.

– Нет… Да, тороплюсь. Наг, в данном случае нагиня, вступила в фазу размножения, а у нашего героя нет ещё ни навыков, ни вооружения. Если операция по уничтожению врага сорвётся, то зараза очень быстро расползётся по всей планете. Вернее, уже давно расползлась, как Вы знаете, в угрожающих масштабах. Задача состоит в том, чтобы искоренить беду в начальной временной точке и запустить реку жизни заново. Иначе человечество исчезнет с лица Земли.

– Эка невидаль! Впервой, что ли? Мне, положа руку на сердце, эти бестолковые людишки изрядно надоели. Их бесконечные вопли и стенания стоят у меня в ушах и днём, и ночью. Всё чего-то просят, не понимая, что Я всё им дал по факту рождения. А если уж выклянчат, то обо Мне тут же и забывают. Благодарности – ноль. Негодники редкостные, планету загадили, пакостят сами себе, потом от этого же и страдают. А Я почему-то должен разгребать их косяки. Надоело!

Куратор бухнулся на колени. Плазма студенисто дрогнула:

– Благий! Милостивый! Долготерпеливый! Не погуби!

– Голубчик, не уподобляйтесь… – Демиург вздохнул, тяжеловесно приподнялся, энерго-вибрационный гамак замер.

– Ох, и любите же вы, земляне, возвышающие эпитеты! А вот наги Меня по-другому величают – Бескомпромиссный, Владеющий, Карающий и прочее. О них отдельный разговор… Ну, и наглое же отродье! Расплодились, как… как морской песок. Во всех галактиках учиняют свои порядки, точно не Я, а они хозяева Вселенной… Поднимитесь, милейший, будьте так добры.

Опустив голову, куратор встал и уронил слезу. Та повисла в безвоздушном пространстве новым космическим телом.

– Знаю, о чём вы просите. Об одной… нет, трёх земных секундах, и не просто там каких-нибудь пропащих мгновениях, которым гомо сапиенсы никогда не знают ни счёта, ни цены. А чтобы эти три драгоценных мига возникли в распоряжении исполнителя… как его?

– Её… Фру.

–Да-да… в нужное время и в нужном месте. Добро. «Будет вам по вере вашей».

Проситель потянулся с поцелуем к руке благодетеля, но тот, пронеся ладонь мимо, ткнул указательным пальцем в точку бифуркации. Поверхность Земли молниеносно приблизилась, выпучиваясь и расширяясь странами, городами, улицами, и так же внезапно остановилась на голой, плохо освещённой скамье. Там, свернувшись бубликом, лежала с открытыми глазами лысая девушка в бейсболке.

Демиург прищурился, заметив соринку искусственного спутника, дунул. Соринка улетела в бесконечность.

– Готово. Я подключил ситуацию к таймеру. Исполнитель… ница получит шанс в назначенный срок. Регулярно докладывайте Мне о прохождении операции. Любопытно, чем всё закончится. Ах, эти человечки! Они такие забавные, как… как комета Галлея.

***

Плюгавый мужичонка, весь в белом, как в саване, ворошил на столе «дело», поступившее вкупе с новым пациентом. В мужичонке всё было бесцветным, точно ластиком подтёрли: безволосое желчное лицо, загороженные очками пугливые глазки, суетливые кисти рук, волоски на фалангах хищных крючковатых пальчиков. Из-под докторской шапочки кое-где торчали незначительные пучки седины. Серые губы разомкнулись, обнажая жёлтые резцы, и прокуренный голос внезапно по-медвежьи прорычал:

– Семён Филиппович Новгородцев?

Столпник помнил, что сказала Фру. Дивиться ничему не надо, а надо на всё глядеть очами крылошанина*, упокоенного в час успения. Что ж за диво, если гном будет не чирикать, а рыкать?

– Аз есмь*.

– Осознаёте ли вы, где находитесь?

Он осознавал. Те же граты на окнах, те же фисташковые панели, знакомая груша над головой, а за спиной вместо наручников – узел. Но чёткого определения всему тому, что с ним сегодня происходило, дать не мог. Казалось, он угодил во всенародную темницу. Она – повсюду: в домах, в городе, по всей Руси.

– Поясняю. Вы помещены в психоневрологическое лечебное заведение. Не бойтесь, здесь вас никто не обидит…

Сын плотника нахмурился. Бога единого надобно страшиться. А такого неказистого человечка можно токмо пожалеть. Однако вовремя промолчать – всё равно что мудрое слово молвить*, так-то лучше будет. Он округлил синий искрящий глаз, глянул на эскулапа сочувственно. Желтизна и пурпур измочаленного лица на белизне смирительной рубахи заиграли особенно впечатляюще. И доктора они впечатлили.

Коротышка взял паузу, разглядывая живописный «фасад» Новгородцева, и добавил:

– Слово даю.

Сухие, в трещинах и заусенцах губы Семёна дрогнули, расползлись в усмешке, засочились сукровицей, нахлынула свежая боль. Он уже знал настоящую цену честному слову.

– М-м-м… Офицерское?

– Почему же офицерское? Врачебное.

– Ну-ну…

– Вы утверждаете, что родились в тысяча шестьсот двенадцатом году. Так ли это?

– Ну?

– Осознаёте ли вы, какой сейчас год?

– Знамо, какой – самый поганый что ни на есть.Ныне разор* на всей земле русской, нашествие отпрысков змеевых, порабощение честного люда, пагуба, злоба и срам. Нигде красного угла не видать, никто лба не осенит, повсюду нечестивцы да нехристи. Ить на тебе и самом-то креста нету.

Эскулап, скрючившись горгульей, припал к столу, ткнул пальцем в перепонку очков, поминутно съезжающих с тонкого носа, точно салазки с горки. Электрические лучи ударили в стекляшки, высекая радугу, белёсые глазки кольнули шильцами зрачков, пальчики выбили дробь.

– Мы вас пролечим. Обработаем раны, назначим поддерживающую терапию и… ус-с-с-спокоительное.

Уперев ручки в ребро столешницы, врачеватель надулся, как мышь на крупу. Он откинулся на спинку стула, линзы с оловянной непроницаемостью вперились в умалишённого. Конвульсивно свернув шею набок, психиатр нервно добавил, обращаясь к медсестре:

– Всё по-по-по схеме. Рекуррентная шизо-зофрения.

Круглая, как луна, и ароматная, как сдобная булка, медичка, что сидела сбоку стола замерев, ожила и зашуршала ручкой в листе назначения. Два накачанных медбрата в замызганных до серости халатах, переминающиеся с ноги на ногу, по кивку лекаря подхватили шизика под руки и повлекли облегчённое тело из кабинета в коридор. Здесь блистала торжеством убогая казёнщина: ископыченный пол, щелястая столярка, плешь стен, старые коряги седалищ, нанизанные во имя сохранности на железный анкер, точно на копьё. Было столь безлюдно, что Семёну показалось, будто он единственный болящий, пойманный в знахарские сети.

Но не успел Неправедный как следует развить мысль, как перед ним возникла дверь с надписью: «Душевая». Тут же его внутреннему взору предстало множество человечьих душ, стоящих под сводами чистилища в очереди к Отцу на доклад о делах своих земных. Он зажмурился. Будь что будет. Эх, злодеи-лиходеи, даже не дают осенить себя крестом! Что я, тать*, чтобы руки мне путать?!

Когда грубая сила распеленала и сунула его под лейку, щедро и милосердно совершающую благословенное омовение, тогда молодец осмелился расплющить глаз и убедился, что земная жизнь продолжается. Он стоял на твёрдом основании холодного, безоконного, сплошь белого ангара. Грязь и боль последних дней стекали в воронку на кафельном полу и удалялись прочь в подземные глубины. Новгородцев, как пересушенное семя, вовремя смоченное влагой, вдруг ожил, дрогнул ядрышком и потянулся к небу.

Медбратки бесцеремонно, но чётко и живо обихаживали своего подопечного. Один, закатав рукава, наяривал до глянца гундосой электробритвой волосяные покровы больного. Тот, завернутый в простынку, сидел на круглом железном стуле, дрожал, почёсывался и смотрел, как пол под ним слой за слоем покрывается золоторунной куделью. В это время второй извлекал из невесть откуда взявшегося пакета свежее, хрусткое бледно-голубое бельё. Наконец, машинка заткнулась, цирюльник откатал рукава, смахнул со лба пот, покачал головой:

– Ну, и грива же у тебя… была. Ты что, поп?

– Я столпник.

– А это что ещё за фраер такой? – хохотнул второй браток. Он сдёрнул с болящего накидку в ошмётках гривы, швырнул в голый торс одежонку. Столпник подхватил матерчатый комок, быстро оделся и сразу же обрёл уверенность в себе. Он потёр лысину и остался доволен, потому что причёской теперь был похож на Фру и её сестёр. Подбоченясь, пояснил:

– Это никакой не фраер. Это тот, кто стоит за святую Русь. Когда надобно – на столпе, а когда надобно – на поле брани.

Братва задымила сигаретами, достала мобилки, потыкала пальцами, ушами прилепилась к динамикам, с минуту позубоскалила, позабыв о шизике. Тот от нечего делать потоптался, огляделся в пустом помещении и почувствовал непривычную лёгкость и беззаботность – без камелотов, наручников и волос. Санитары докурили, запульнули бычки в угол душевой.

– Ладно, идём в процедурку.

Они двинулись страусиными шагами по гулкому, как пещера, коридору. Клацая шлёпками, столпник потрусил следом.

***

Семён лежал на кушетке в кругу стеклянных шкафов, столиков, полок и мог повсюду наблюдать своё новое отражение. Он видел хорошо отполированный череп, торчащий на исхудавшей шее, как леденец на палочке. Свежевыбритое лицо не хуже наглядного пособия по травматизму демонстрировало синяки и черняки.

Из-за ширмочки вышла процедурная медсестра, и разумихинец ахнул. Статью, волошковыми очами, русой косой она походила на сестёр-близняшек – Дуню и Парашу. Полиэтиленовое покрывальце под столпником пискнуло, он вскочил, охнул и замер.

Лебедь белая подплыла к пациенту и на минуту погрузилась в лист назначения. Потом окинула хворого профессиональным взглядом, прикидывая, сколько примерно придётся с ним повозиться:

– Новгородцев Семён Филиппович?

– Та-ак.

– Ложитесь, пожалуйста, лицом вниз.

Семёну было бы понятней «мордой в пол».

– На кушетку. – терпеливо добавила красавица, глядя на застывшего психа.

Она уколола Семёна в мягкое место, потом усадила за прозрачный столик и долго колдовала над лицом. Чиркнув скальпелем по гематоме, выпустила в судок горячий сок и двумя стежками прихватила сантиметровую надсечку. Правый глаз широко раскрылся. Лейкопластырь облепил разрез паучьими лапами. Ссадины, синяки, рассечение на щеке и даже трещины на губах были как следует обработаны перекисью, зелёнкой и мазью.

– Рану зашивать не будем, сама затянулась, – улыбнулась процедурная, – иммунитет сработал.

Она отошла назад, по-птичьи склонив головку в белоснежной шапочке, полюбовалась на свою работу, поправила на груди косу:

– Ну, вот. Теперь лучше.

Столпник покосился в зеркало над умывальником. Оттуда в глаза ему смотрел некто вызывающе зелёный.

Девица ещё долго трудилась над повреждениями, щедро разбросанными по телу пациента, прикладывала йодинол на освежёванную коленку, дула на пекучие места. Потом вонзила иглу в распластанное на кушетке тело, поправила на штативе бутыли и прозрачный шнурок. Лечебная жидкость капля за каплей задвигалась по нейлоновой трубке, насыщая кровоток элементами для латания организма.

Столпник согрелся и, убаюканный покоем, зарылся в мечтания, точно в кипу свежескошенного сена. Он увидел за широким пасхальным столом себя в лазоревой шёлковой косоворотке, а напротив – баско* обряженных матушку и батюшку. Сестрёнки Евдокиюшка и Прасковьюшка в светных платьях*, атласных лентах и скатных жемчугах* сидели по бокам и щебетали без удержу. Обрядненькая* Фруша в пунцовом, затканном золотыми птицами сарафане, глядела ему в очи, поблёскивая яхонтом и аметистом. Красный угол светился лампадкой, Дева Мария с младенцем на руках в обрамлении божника* и накутника* улыбалась, как ясно солнышко. Изба, убранная рушниками с алыми петухами и маками, казалось, кружила и пританцовывала. Все счастливо смеялись, сыпали шутками-прибаутками и, поворачиваясь настороны, хрустко чокались крашенками.

Из-под сомкнутых ресниц болящего выкатились две слезинки, постояли в ямках глазниц и поползли за шиворот, напитываясь по пути зелёнкой.

– Новгородцев, вам больно? Где? – осведомилась медсестра и прикоснулась пальчиком к месту прокола.

– Нет, девица. Мне сладко.

***

Примерно час спустя парень пребывал в горизонтальном положении на железной солдатской кровати поверх солдатского же суконного одеяла, заправленного в хабзайский пододеяльник невнятного цвета. Запрокинув голову, он разглядывал лепнину на высоком потолке и стенах большой старинной комнаты. Камин с осколками изразцов, арки окон с потускневшей, но изысканной кованой сеткой; полукруглые ниши со стёсанными краями; древние монументальные двери лоджии и ажурные перильца перед ними; стёртый и местами разбитый паркет – всё говорило о том, что некогда здесь процветал великосветский дух, ныне затерянный где-то в пышных юбках истории, но и по сей день заявляющий о себе величественной архаикой. Для пришельца из семнадцатого века это прошлое было будущим. У него не получалось не удивляться, как просила Фру, но он старался не выдавать своей деревенской темноты.

Уши улавливали голос человека, сидящего в ногах, но отказывались вникать в содержание слов. После капельницы тело стало чужеродным, налилось пустотой и воспарило.

– Слышь? В дурке говорят, что ты потеряшка, выпал из семнадцатого в двадцать первый. Что ли, заблудился, или по какому делу к нам?..

На краешке Сёмкиной кровати сидел необычайно тощий человек неопределённых лет. Под больничной пижамой размещался бесплотный дух, и было непонятно, почему он не улетает. На прозрачном лице призрака жили жизнью, отдельной от своего владельца, глаза. Казалось, они обладали руками, которыми беспардонно погружались в душу собеседника и ощупывали всё, что представляло интерес. Столпник, накачанный фенобарбиталом, смежил очи, отмахнувшись от рукастых глаз.

– Слышь?.. Если тебе надо обратно, ты скажи. У нас тут есть один умелец – физик Николаич. Он отправит тебя в твой семнадцатый в одну секунду.

Услышав такое, новоприбывший открыл глаза, тело вернулось на койку и обрело привычный вес. Призрак поелозил прозрачной рукой по безволосой голове, точно приглаживая взъерошенные мысли.

– Можешь сам лично перетереть с ним эту тему. Вон он, лежит в углу, зад демонстрирует… Николаич! Подымайся, дело есть.

Человек-привидение вперил глаза в спину приятеля, добираясь до его нутра. Товарищ на койке пошевелился и замер.

– Не любит, когда я мешаю ему выполнять логарифмические вычисления. – пояснил дух. – Хороший мужик, башковитый. Машину времени сочинил, а его хвать! – и сюда, на нары. Машину, конечно, отняли, так он теперь новую сочиняет. Чтобы без всякого там железа, по спецкоду. С будущим пока у него напряжёнка, получаются только временные петли. А вот в прошлое – сколько угодно… Я – Петрович. Пётр Гореев, микробиолог.

Говорящий протянул «новобранцу» бесплотную длань. Семён хотел пожать, но вовремя одумался, лишь коснулся хрупких пальцев. Мало ли что, вдруг рассыплются.

– Семён Новгородцев, столпник.

Парень оживился, приподнялся на локте, огляделся, увидел ещё две кровати у противоположной стены – пустые. Петрович перехватил взгляд, пояснил:

– Одного отправили за сочинение наркоты в тюремную камеру. А другого – на небеса.

– Как так на небеса? За что?

– А за то, что он сочинил такую ткань, которую ни за что на свете испортить нельзя – ни сносить, ни спалить, ни топором разрубить. Куда ж это годится? Этак вся лёгкая промышленность коньки отбросит. Правительство в истерике, банкиры в обмороке… Матерьяльчик, конечно, отняли, а ему указали на дверь.

Учёный поднял голову, объял глазами пространство под потолком, отыскивая предполагаемую дверь, через которую вышел сочинитель ткани.

– Сейчас в творческом отпуске. В ближайшее время собирается в очередную командировку на Землю.

– Петрович, а что такого сочинил ты?

– Генно-лингвистический волновой прибор, который что хочешь вылечит, кроме триппера. Из капли крови органы и конечности восстанавливает.

– Ух, ты-ы-ы! Вот лепота-то какая!

– Прибор гадёныши, конечно, себе присвоили и запустили в массовое производство. Дурачьё неграмотное! Ведь они даже каплю крови – и ту правильно прочитать не могут! В итоге вместо руки вырастает нога, а вместо ноги – голова, причём, собачья.

Завязался остросюжетный разговор. Биолог рассказал о последних творениях в области науки на благо человечества, о судьбах учёных. Столпник поведал о своём богатырском долге перед людьми, о космических пришелицах, о миссии. О том, что надобно ему аспида избыть*, но допрежь комонь и самосек добыть*. А посему направляется в Тридевятое царство, Тридесятое государство. Возвращаться назад он напрочь отказался.

Микробиолог вскинул просвечивающий кулачок, заметался по комнате, спотыкаясь об отслоившийся паркет. Пижама цвета утреннего неба затрепыхалась на нём, как хоругвь на крестовине.

– Столпник! Спаси Матушку Русь! Уничтожь гадину!

Грандиозные двери из вечной лиственницы, отполированные временем, гулко дрогнули, торжественно растворились, и радетелям человечества предстала откормленная на казённых харчах кухарка. Она загремела половником по железной миске и заверещала базарной глоткой, оскверняя благородные стены:

– Все на ужин! Бегом в столовую!

Стащив с койки Николаича, надавав ему бодрящих шлепков, Петрович подтянул спадающие штаны, и все трое потопали в коридор, где столпник, вопреки ожиданиям, увидел прочих шизиков. Они отрешённо выплывали из палат и двигались куда-то в одну сторону, вливаясь в общий поток. Шествие повернуло налево, в огромную мрачную галерею разорённого дворянского гнезда. Все брели в траурном молчании, но не в тишине. Ползучий шорох больничных тапок аккумулировался, поднимался к недосягаемому потолку и там, уплотняясь, висел зловещей гранитной плитой над обритыми головами. Точно вечерние порталы в бесконечность, чернели грандиозные окна.

Процессия двигалась в сопровождении двух охранников и медбрата. Душевнобольные устало ползли мимо тусклых мраморных колонн; постаментов с обезглавленными бюстами; ободранных шпалер с квадратными следами исчезнувших картин; лохматых усохших пальм в зимнем саду; выломанных скамеек, изувеченного фонтана, останков безруких венер и афродит. Потом была какая-то переходная площадка с горбатым мостиком над ручьём. Далее следовал тоннель с двумя нитями рельсов, а после – подземный коридор.

Всё это время Петрович одной рукой волок Николаича, неотступно бормочущего формулы, а другой то ли опирался о столпника, то ли дружески обнимал его за плечи. Сёма разглядывал необъяснимую разруху в столь прекрасном обиталище с душевным смятением. Смерть и тлен смотрели здесь из-за каждого угла.

Движение прекратилось. Болящие оказались в узком, как нора, ярко освещённом помещении без окон. От края до края пролёг стол. Бесцветные тени безучастно умостился на лавках. Алюминиевые миски проплыли, как на конвейере. Трапезная на минуту погрузилась в абсолютную тишину. Медбрат сунул руки в карманы. Один охранник стал на часах у входа, второй дунул в свисток. Ложки лениво застучали. Петрович прошептал Семёну на ухо:

– Это они нас якобы прогуливают. А я думаю, что устанавливают в палатах жучки или камеры. А может, и ещё чего. Водят нас сюда уже третий день, чтоб мы не знали…

Потом он набил кашей рот и сидел с раздутыми щеками, ощупывая глазами каждое лицо. Наконец, пшеничный комок был продавлен внутрь, и снова в ухе столпника зашелестело:

– Вон, с правого края Андреич сидит. Придумал мазь – намажешься и становишься невидимым. Напротив – Харитоныч. Он заправлял свой миник водой с добавлением морковного сока. По правую руку от тебя – Кузьмич. Левитировал при помощи троекратного Ома*. Справа, третий от меня – Сашка-ботаник. Выращивал на подоконнике в цветочном горшке живые кристаллы. Принимал на ночь и вступал в контакт с космическим разумом. Горшок конфисковали, и кто-то очень любознательный наелся кристаллов, после чего склеил ласты. Теперь к ботанику следователь ходит. Малому шьют уголовное дело – преднамеренное убийство. Гляди, в торце стола – мужик, который плавал под водой без акваланга, дышал кожей. Еле выловили его, вытащили со дна моря тралом. Тоже будет здесь лечиться, пока мозги не высохнут.

– Молчать! – заорал охранник. – Когда я ем, я глух и нем! – грозно сообщил он.

Новгородцев прошёлся глазами по лицам выдающихся «сидельцев». Все они походили один на другого, как карты в колоде. Ссутулившись, ковыряли ложкой еду, нехотя клевали. За всё время никто из них ни разу не поднял глаз, и парню было удивительно, что его сосед по палате сильно от них отличался. Разгадку он получил, вернувшись из столовой.

Откушав, психи не повеселели, не опечалились, не подняли глаз, не проявили нетерпения. Им было совершенно всё равно. Без какой-либо команды, по заведённому правилу они выстроились в одну вялую шеренгу для приёма лекарств.

Обычно обходилось без эксцессов. Медсестра заботливо высыпала на бледные языки из мерного стаканчика яркие бусины пилюль. Пропихнув лечебные яды в наполненные желудки глотком воды, «умалишённые» с широко раскрытыми ртами делали в сторону шаг, где их поджидал санитар. Тот, в свою очередь, высвечивал фонариком мягкие и твёрдые ткани, искал таблетки, приклеенные к нёбу, спрятанные за щеками, под языком или в лунках недостающих зубов. Если находил, делал знак рукой, и два вооружённых охранника волокли «дурачка» для прохождения дальнейшего лечения в отдельный бокс, то есть «одиночку».

У Семёна на глазах Петрович честно проглотил с пригоршню таблеток, добросовестно раззявил перед медиком хлеборезку, после чего отправился по нужде. В палату он вошёл, пошатываясь, на дрожащих ногах, с иссиня-белым лицом. Цепляясь за спинки кроватей, он еле добрался до своей шконки и упал навзничь. Дрожа и постанывая, изобретатель сообщил важную информацию, упавшую в одурманенный мозг спасителя и осевшую там первым кирпичиком в фундаменте нового мировоззрения.

– …остаться человеком… два пальца в рот…

– А?.. ага… уразумел… – пролепетал Сёмка сквозь надвигающийся обморочный сон и через секунду засопел.

_______________________________________________________________________________

Старорусские слова:

*крылошане – церковнослужители.

*аз есмь – я есть.

*разор – разорение.

*тать – вор.

*баско – красиво, нарядно.

*светные платья – цветные, красивые.

*скатный жемчуг – крупный, круглый, ровный.

*обрядненькая – хорошо одетая, нарядная.

*накутник – рушник под образами.

*божник – рушник над образами (для Бога).

*аспида избыть – змея погубить.

*допрежь комонь и самосек добыть – прежде боевого коня и меч-кладенец добыть.

*«Вовремя промолчать – всё равно что мудрое слово молвить» – русск. нар пословица.

*Ом – мантра.

Часть 2. глава 5.

Сон не шёл. Но усилием воли Фру смогла на четверть отключить правое полушарие – этому учили в школе исполнителей. Она закрыла глаза, сконцентрировалась – и вскоре увидела себя в строгой школьной форме и в лохматых белых бантах, а невдалеке – родителей, старших братьев и сестёр. Они играли на широкой травянистой равнине в догонялки, резвились и смеялись, а папа – громче всех. Фру развела в стороны руки и побежала им навстречу. Но вдруг сильный порыв ветра оторвал её от земли и помчал, как семя одуванчика, в синее камбоджийское небо.

Внизу поплыли весёлые картинки. Кудрявилась яркая кудель манговых рощ. Апельсиновые, банановые и ананасовые деревья вытянулись во фрунт жёлто-зелёными рядами. Девочка старательно гребла вниз – уж очень хотелось наесться спелых плодов. Но ветер как назло дул в сторону неухоженной равнины, где на темени саванны светила проплешинами щетина невкусного бамбука. В сторонке стояли диковатые горы с шевелюрами вечнозелёных лесов. Утопленные водами рек, мерцали в паутине молодых ростков рисовые поля. Целые плантации гевей* лили тихие резиновые слёзы.

Фру очень понравилось в небе. Она всё летала и летала, а дома камбоджийцев с остроугольными шляпами крыш удивлённо глядели из-под задранных кверху полей на смешную девчонку. Спокойно тёк вечный Меконг*, сиял широко распластавшийся Топлесап*. Грандиозный Ангкор* подпирал небо многоступенчатыми храмами-горами, и монументальные лики терракотовых божеств строго взирали на дворцы, укрытые патиной веков.

Фру, переполненная радостью, без устали размахивала руками. Она то поднималась выше, то заныривала вниз, поминутно посылая родным воздушные поцелуи. Вдруг что-то чёрное затмило солнце. Это была инструктор по военной подготовке. Она подлетела впритык и закаркала:

– Рано расслабляться! Приближается решающий бой!

– Отцепись.

– Товарищ Лин! Ты не можешь отсиживаться, когда наши солдаты на переднем крае громят вьетнамских врагов!

– Да отстань ты уже. Надоела!

– Ты – дочь незапятнанных кхмеров! А также дочь компартии! Кампучия зовёт тебя к победе!

– Говорю тебе, я сегодня занята.

– Это освежит твой революционный задор и партийный склад ума! Получи и распишись!

Крепкие руки инструкторши накинули, как лассо, на девчоночью шейку калаш и сумку с гранатами, после чего незапятнанная дочь компартии полетела с ускорением головой вниз прямо на пики бамбука. Бум!.. Фру открыла глаза.

В полицейском участке стоял гвалт.

– Палыч, имей сострадание! Вторые сутки сна ни в одном глазу!

– Ни сна-а в глазу-у, ни маковой роси-инки во рту-у!

– Та не надо ля-ля! Кто мою пиццу схарчил? Не ты ли? Мне одни только крошки достались.

– Па-алы-ыч, ми-иленьки-ий, отпусти ты нас христара-ади-и! Ты же знаешь, мы отработаем.

– Сверх нормы отработаем!

– Мы долги не забываем!

При виде воцарившегося в «приёмном покое» майора срамницы всполошённо загоготали и прилипли к решётке. Ноги их подкашивались на лабутенах, когда они, повисая на прутьях, как на пилонах, протискивали между ними округлости бюстов. Красные сонные глаза вяло моргали, чёрная перхоть слетала с крашеных ресниц на потрескавшуюся штукатурку тонака. Донельзя измаявшись без дела, источив все лясы, они сутки напролёт что-то пожёвывали, попивали, заигрывали с охраной, выманивая то кусочек съестного, то стаканчик газировки. После этого им требовался променад в сортир. Точно вырвавшиеся из загона дикие кобылицы, они резво перебирали конечностями на своих опасных платформах, следуя в дальний конец тихого обезлюдевшего коридора. Бунтари давно разбрелись по домам, протоколы были заполнены и разложены по папкам. Покой и скука с дремотой, заполнившие всё до мельчайших щелей, вымотали блудницам последние нервы.

Фру забилась комочком в угол клетки и внимательно наблюдала за развитием сюжета, рассчитывая во второй части поймать момент для побега. Когда Палпалыч, отдуваясь, тяжело подкатился винной бочкой к просительницам, она вся напружинилась. Чавкнул замок, заскулили петли, и широкий соблазнительный лаз предстал её очам. Сейчас одним махом она преодолеет расстояние в пять метров и окажется на свободе. Бред! Без военного снаряжения ей не обрести крыльев, не пройти сквозь стену, не отсечь погоню. Тем не менее, она выбралась из закутка и встала рядом с девицами. Авось удастся прошмыгнуть незамеченной.

Начальник засипел отсыревшим фаготом:

– Всю мою печёнку вы съели, матрёшки пустоголовые. Каждый раз начальство с меня кожу живьём сдирает за ваше безмозглое попадалово. Пользы от вас, как от козла молока, а неприятностей – воз и маленькая тележка. Прикрою я ваш притон, клянусь мамой! – стонал майор.

Ни много ни мало целых пять минут служебного времени потратил он на воспитательный процесс. Его руки, утомлённые писаниной, вздрагивали, точно лапки покалеченного насекомого. Он попытался через силу свести их перед собою в замок, символизирующий несокрушимость майорского слова, и это ему почти удалось.

Всю воинскую внутренность сорокалетнего мужа и отца семейства отравляла, как медный купорос, боль. Вторые сутки он был терзаем радикулитом. Вступило прямо на службе. Оно и не мудрено – с такой-то нагрузкой. Болячка посещала Палыча регулярно осенью и весной, перевоплощая энергичного толстуна и весельчака в обездвиженного нытика – горестный надгробный валун. Чуть не плача, он тихо причитал:

– Идите вон с глаз долой и больше мне не попадайтесь. А то я вас… – перебрав увлажнённым от страдания взором каждую из девиц, он остановился на рослой блондинке. – Следуй за мной. Сегодня поработаешь руками, поясницу мне разомнёшь. А ты куда? Сто-ять! – рявкнул он на Фру с неожиданным остервенением. Ресницы мгновенно высохли. Гладкое, как репа, лицо взбугрилось и окаменело.

– В туалет.

Не отрывая свирепых глаз от козырька бейсболки, начальник дёрнул головой. К нему подлетел лейтенант, вытянулся и замер.

– Конвойный!

– Я!

– Препроводить в сортир эту, как её…

– Есть!

– Наручники не снимать!

– А как же, товарищ майор…

– Не спускать с объекта глаз ни на секунду!

– А как же, товарищ майор…

– Отвечаешь за неё головой!

– Слушаюсь!

– Приступать!

– Есть!

Майор двинулся поступью инвалида к подземному этажу, где у него было всё самое интересное. Блондинка, статью и шириной плеч визуализирующая нетленные строки поэта «коня на скаку остановит, в горящую избу войдёт», подхватила радикулитника под мышку. Парочка удалилась, срамницы испарились, Фру под надзором лейтенанта зашагала вдоль коридора. В конце него распахнутая настежь фрамуга ела её поедом, притягивала магнитом. Мышцы невольно сжались, в области пупка взвёлся внутренний курок. Вот-вот механизм сработает, и она полетит пулей в эту чёрную дыру, а там – ищи-свищи. Мысли рассыпались горохом – не собрать: «Прыгнуть? Нет? Ночью вернусь, проберусь в кабинет через чердак и вскрою стол. Проберусь ли? Повсюду камеры, небось, и в унитазе тоже».

Наблюдения в узком пенале туалета не оказалось. В качестве вентиляции – окно с решёткой. Фру размяла кисти – лейтенант всё же расковал их на минуточку, прежде чем она уединилась в интимном кабинете. Стоя спиной к седалищу, запрыгнула на круг – навык не утрачен, прыгучесть в норме, координация в порядке. Сконцентрировала внимание. Пространство слишком ограниченное. Может не получиться, но попробовать надо. Внимание. Оп! Прыжок с переворотом! Приземление точно на круг унитаза. Ещё прыжок! Ещё! Отлично. Присела на корточки, пронаблюдала за короткой ржавой струйкой, констатировала обезвоживание. Подтянула лосины. Порылась в карманах шортов. Пусто. Сколько ещё часов предстоит проторчать в обезьяннике – сорок, пятьдесят, шестьдесят? Без подпитки её резервов хватит на пятьдесят. Здесь она больше суток, значит, в остатке примерно ещё двадцать пять. Открутила кран умывальника. Тот зверски захаркал, завыл и сдох. Знакомая картина – отсутствие воды… Где-то должен быть выход. Он где-то есть. Искать!

Она чуяла, что освобождение находится не в штанах майора, где лежат ключи от всех дверей; не в кобуре наивного конвоира, которого ей ничего не стоит отправить в нокаут ударом ноги в переносицу; не в рубильнике электросчётчика, способного полностью парализовать полицейский участок как минимум на пятнадцать минут. Оно где-то рядом, медленно приближается. Главное, – не прозевать ответственный момент…

Снова наручники, клетка. Лицо охранника, ещё минуту назад соблюдавшего дистанцию в полтора шага, теперь улыбнулось девушке так близко, что ей стал виден детский пушок на розовых щеках. Паренёк держал в руках двухлитровую бутылку минералки.

– Я принёс тебе воды. Давай руки… наручники.

– Эй! Назад! Отвали, а то я ей щас башку отстрелю! – из противоположного угла, спотыкаясь и расстёгивая на бегу кобуру, иноходью нёсся дежурный. Одной рукой он сгрёб напарника, а другой истерично затряс пистолетом. – Ты знаешь, кто это?! – он впился в ухо охранника, яростно шипя и вращая выпученными глазами.

Лейтенант молча отодрал от себя паникёра, открутил крышку, решительно шагнул к пленнице и поставил воду у её ног…

Никому из полицейских не было смешно, когда у них на глазах она схватила горловину зубами, запрокинула голову и, ни разу не поперхнувшись, махом опрокинула в себя спасительную жидкость.

***

Заметно повеселевший Палпалыч энергично перебирал папки. Ему полегчало, радикулит на время был забыт. Рабочее место – обжитое кресло и истёртый локтями стол – вселяли уверенность в прочности мироздания. В двух шагах напротив стояла троица – лицо женского пола неизвестного происхождения и два охранника по обеим сторонам лица. Майор игриво улыбнулся и подмигнул:

– Ну, что, голуба, расскажешь, кто ты и откуда?

– Я – постоянная представительница Межгалактической Общественной Организации на Земле. Моё земное имя – Фру.

– Ха-ха-ха! Я тоже люблю пошутить. Но не сейчас, а в свободное от работы время. Там, – майор закатил глаза и вдёрнул подбородок, – от меня ждут доклада о твоей персоне. Ни в одном цифровом реестре нашей многострадальной Родины ты не числишься. Значит… Гражданкой какого государства являешься?

Последовала долгая пауза. Тишину нарушала лишь весенняя муха, пытавшаяся завести свой застоявшийся моторчик, методично прорабатывая крылышки. Улыбка начальника постепенно растаяла, безоблачный лоб тронула лёгкая морщинка разочарования.

– Ну-у? Не слышу ответа.

Фру стояла, как вкопанная, напряженно ожидая финала спектакля. Палыч нахмурился.

– Ладно, скажу напрямик. Твоё пребывание в обезьяннике может затянуться на семьдесят два часа вплоть до выяснения личности, пока наши дипломаты не перетряхнут все недружественные страны вкупе с дружественными. Но лучше признайся сама. Явка с повинной, так скать, облегчит твою участь. Номер спецгруппы, разведывательное подразделение, позывной и все прочие данные… Ну же!

Фру вся внутренне подобралась, интуитивно чувствуя приближение ответственного момента. Палыч слегка завалился набок, пошарил в шухлядке и, шлёпнув по столешнице ладонью, отдёрнул её, точно углем обжёгся. На столе вспыхнул яхонт. Даже при всей казённо-тюремной обстановке, ворующей солнечный свет, веру в будущее и надежду на лучшее, перстень лучился вызывающе-победно алым сиянием.

– Что это?.. Ладно. Можешь не отвечать, и так ясно. А вот зачем лысой бабе гребешок? – вопрос интересный. Может объяснишь?

Начальник полез за вещдоком глубоко в стол, с минуту тарахтел ящиками и вскоре ушёл в поиски, в буквальном смысле слова, с головой. Когда его пузатый торс почти скрылся из виду, внезапно кабинет огласил жалобный вопль:

– О-ё-ёй! А-я-яй! Вступи-и-ило-о-о…

У девушки-воина не успело возникнуть ни единой мысли, когда вышколенное тело взвилось ракетой. Раз! Удар ногами в стороны. Хватаясь за воздух, конвойные летят в противоположные углы. Два! Прыжок! Она уже на столе! Есть! Перстень на пальце! Охрана расстёгивает кобуру. Три! Пришелица легко, точно синтепоновую подушку, отшвыривает майора, хватает аметистовый гребень и мчит на быстрых крыльях прочь. Полицейские с колен стреляют в пустоту, потом тупо разглядывают «браслеты»…

Участок долго стоял на ушах. Докладная «наверх» подняла из кресел многочисленное вышесидяшее начальство. Потом, немного успокоившись, все облепили мониторы, и, пока не прикатила карающая комиссия, снова и снова просматривали записи с камер наблюдений.

– Ё-моё! Вот это работа! Высший пилотаж! В три секунды такое провернуть!!!

– Профи ультракласс!

– Н-н-да… Это тебе не приводы на антиковидников клепать…

– Чудеса-а-а!

– Никаких чудес: ежедневные тренировки плюс паранормальные способности. Баба эта, по всему видно, служит в тайных космических войсках.

– А с виду и не скажешь.

– Была девушка – стала летучая мышь. Нихренасе. Разве такое возможно?

– В космических и не такое возможно.

Бледный, взмокший Палыч, лежа на диванчике, придурковато улыбался, пыхтел и задыхался от восхищения:

– Пуф-ф-ф… Улетела… пуф-ф-ф… Улетела голубка сизокрылая… пуф-ф-ф… Счастливый путь…

***

– Новгородцев, вставай! – Гореев, употребив все свои мизерные силы, тормошил Столпника за плечи.

Лысая голова слабо сотрясалась, елозя по подушке, и тихо мычала. Пациент лежал в отключке, придавленный к матрацу лечебными пилюлями, как жёрновом. Метод под названием «Два пальца в рот» не дал никакого результата. Каждый раз крепкое деревенское чрево восставало против насилия и упорно не желало расставаться с пищей. Снадобья успели в короткий срок наслоиться и отвердеть в теле неподъёмным гранитным камнем.

– Поднимайся. К тебе пришли. – прошептал профессор парню на ухо и, помолчав, добавил. – Девушка.

Глаза спящего распахнулись. Минуту они смотрели, не мигая и ничего не видя, после чего в тюфяке сработала потаённая пружина и вышвырнула пациента из постели.

– Фру! – вскрикнул Семён и закружил по палате, топоча пятками.

– Ч-ч-ч… – зашипел изобретатель, нервно отмахиваясь он опасного топота, как от осы.

– Спокойно. Сначала поищи под шконкой жучка.

Столпник принырнул под кровать, пошарил по днищу и двумя пальцами вытащил за усы таракана; подивился, разглядывая увесистую брыкающуюся маслину.

– Животина аспидна*…

– Это не то. Брось.

Пальцы разжались, насекомое, с лёгким стуком упав на паркет, заюлило и дало дёру.

– Интересно, а где же у них подслушивающие устройства? Ладно, разберёмся. – деловито прошамкал Петрович и, повернувшись к окну, энергично помахал рукой.

Из-за жидкой шторки выступила Фру и, не говоря ни слова, бесшумно бросилась к Столпнику.

Двое стояли, обнявшись, спаянные в одно, и медленно раскачивались осиной на ветру. Минуту-другую профессор, сидя на краю кровати, с тревогой глядел на молодёжь, потирал остроугольные колени и обдумывал предстоящие действия. Сейчас он выведет ребят на свободу через хорошо знакомый лаз.

…Полвека назад, когда в барских хоромах располагался Дворец пионеров, детвора жила в нём незаурядной жизнью творца. Весь ландшафтно-архитектурный комплекс советская власть отдала под самое дорогое – воспитание гармонично развитого подрастающего поколения. В библиотеке Петя неустанно рылся в поисках нужных чертежей для планеров; в музыкальном классе упорно колотил по фортепианным клавишам; в художественной студии, закусив губу, устремлялся к совершенству линий и палитры; в танцзале торжественно выводил «па», оттаптывая ноги девчонкам; на кружке военно-патриотической подготовки с армейским задором дёргал затвор автомата.

Три двухэтажных корпуса дворянского поместья с прилегающими к нему парком, озером и ручьями Гореев знал, как свои пять пальцев. Однажды, играя с друзьями, он обнаружил под мостиком карстовую пещеру с выходом на заброшенный пустырь. Пионеры, увлечённые находкой, проводили в ней многие часы. Они поклялись никому не рассказывать о подземном коридоре. Узкий лаз завалили камнем, он и сейчас лежит на том же месте. Гореев видел его каждый раз, когда шёл в столовую…

Сомнение обожгло сердце. Справятся ли эти двое со своим заданием? Основной инстинкт напрочь вышибает мозги. Биолог ощупал глазами одуревших влюблённых, подойдя, надавал обоим отеческих шлепков.

– Хватит обжиматься. Можно подумать, сто лет не виделись. Собирайтесь, уходим.

Парочка очнулась. Столпник растянул такую широкую улыбку, что лейкопластырный паук над глазом, потеснённый в своих правах, не удержался и отпал. Скальпельный разрез зажил. Рассечение на щеке сгладилось и скрылось в суточной щетине.

Счастью парня не было предела.

– Это Фру. Межгалактическая представительница, посланница с небеси. Другиня*.

– Я понял. – профессор полез в свою постель, отвалил подушку, достал диво дивное – полторушку воды, кинул её Столпнику. – Пригодится в дороге.

Фру приподняла над глазами козырёк прикипевшей бейсболки, протянула микробиологу руку.

– Я – Лин Эн, позывной Фру. Выполняю миссию на Земле.

Петрович вскочил, о пижаму зачем-то отёр ладони, удержал в них осторожно, как птенчика, утончённую девичью кисть.

– Очень приятно. Гореев. Пётр Петрович. Тоже выполняю миссию на Земле.

Миссионеры улыбнулись друг другу так, точно давно жили по соседству, каждое утро встречались в подъезде, и вот сегодня, наконец, познакомились.

Семён поднял с пола знакомый рюкзак, вытряхнул из него вышитую косоворотку, яловые сапоги и суконные штаны, изъятые три дня назад у разумихинского куркуля. Удивлённо воззрился на напарницу.

– Переодевайся. В этом тебя никто не узнает.

– Ух, ты! Как же ты сподобилась?

– У них строгий учёт вещей. Здесь есть камера хранения.

– Точно. У них здесь камера захоронения для светлых душ и ясных умов. – констатировал Петрович.

Он неслышно подобрался к двери и с предосторожностями приоткрыл её. Высунув наружу голову, оглядел коридор. Прислонившись к косяку, закрыл глаза, немо помолился, перекрестился и замер. Он хорошо понимал, на что идёт, знал, что один удар дубинки может вышибить весь несгибаемый дух из его хлипкого аватара. Но страшно не было, потому что он выполнил свою задачу: совершил открытие, создал прибор, благодаря которому человек может жить сколь угодно долго, каждый раз обновляя системы жизнеобеспечения, отдельные органы и даже полностью всё тело. А сколько ещё новых изобретений лежат подспудно и дожидаются часа, когда старый злобный мир рассыплется в труху! Тогда прах всех гадов и гадёнышей сгорит синим пламенем, и настанет, чистая, светлая, новая эра…

Видя замешательство товарища, столпник прошептал:

– Боязно тебе, Петрович?

– На всяку беду страха не напасёшься*. – пробормотал себе под нос профессор и выскользнул за дверь.

Лечебное заведение спало непробудным тазепамовым сном. В полумраке коридора слева единственным ярким пятном выделялся стол с зажжённой лампой. Медсестра по-кошачьи уютно дремала, подложив голову под руки. Напротив, утонув по грудь в глубоком кресле, похрапывал, сражённый Морфеем, охранник. Автомат сиротливо стоял в сторонке, прислонившись к кадке с фикусом. Петрович, крадучись, подобрался к нему и аккуратно отстегнул магазин. Дал знак рукой. Троица гуськом двинулась по коридору, предельно осторожно наступая на отслоившийся паркет.

Завернув за угол, дошли до середины галереи. Перевели дух. Здесь не было ни охраны, ни медперсонала, ни освещения. Через громадные арки окон, стремящихся в небо, луна заливала зал чарующим светом. Гореев засунул магазин за изувеченный пьедестал Кутузова. Железяка прошуршала мышью в ошмётьях шпалер.

– Ну, вот, вы почти на свободе. Отсюда метров сто пятьдесят. За зимним садом, под мостом… ну, ты знаешь, – кивнул он столпнику, – есть камень. Слева. За ним лаз в карстовую пещеру. Выход на бесхозное поле. Как выберетесь, всё время идите на запад, прямо, никуда не сворачивайте. От пустыря до города недалеко, километра три. Но где же у них всё-таки камеры слеже?..

«У-ува-а-а! У-ува-а-а! У-ува-а-а!» – тревога ударила поленом по голове. Колени подогнулись, сердце упало, по нервам жахнул электрический ток.

– За мно-о-ой! – заголосил Гореев и первым бросился в зимний сад, трепеща больничными пеленами, как птица крыльями.

Спасители ринулись за ним. Над головами, взламывая перепонки, голосом замороженного Левитана задолдонил репродуктор: «Всем лечь на пол, лицом вниз. Руки за голову. За неподчинение – усиленный курс лечения. Считаю до трёх. Один. Два. Три». Запись, как заевшая пластинка, наяривала по кругу: «Всем лечь на пол, лицом вниз … За неподчинение… Один. Два. Три… Всем лечь…»

Как из-под земли, выросла погоня – дюжина гвардейцев с овчарками; горбатые псы, истекая слюной и буксуя лапами, рвали поводки. Ударили прожекторы. Едкие фары ослепили, ожгли зрачки, болью прокололи мозг. Фру на секунду остановилась, зажмурилась. Резь в глазах нарушила алгоритм действий.

Преследователи быстро приближались. Собаки, запрограммированные на разрыв аорты, мчали к цели. Не было слышно ни бряцанья снаряжения, ни грохота берцев, ни лая, – все звуки безраздельно поглотил реактивный рёв сигнализации. На миг полицаи скучились, нагнулись к ошейникам. Через две секунды карабины будут отстёгнуты, и натасканные звери в прыжке вгрызутся в нежный девичий стан, а затем так же быстро они доберутся до профессора и столпника.

Видя вокруг лишь чёрные разводы, девушка-воин резко развернулась лицом к врагу. Она не имела возможности хотя бы по слуху оценить ситуацию. Выхватила из кармана гребень, интуитивно определила угол запуска, на мгновение застыла, аккумулировала волю. Псы на секунду замерли в предвкушении кровавого пира – и в следующий миг сорвались с места, стремительно помчали, расстилаясь смертельной клубящейся волной. Аметистовая бабочка блеснула, свистнула и пропала из виду. Животный мозг, натасканный на человечину, отреагировал на команду «фас» так же неотвратимо, как выпущенный снаряд. Ничто не могло остановить это живое оружие. Звери летели пулей, не чуя лап, разинув пасти, роняя пену, – и вдруг… со всего маха врезались в прозрачную стену. Погоня отрикошетила, забилась в конвульсиях, задёргала переломанными лапами и расколотыми черепами.

За это короткое время Гореев с Новгородцевым, хорошо наадреналиненные, успели пролететь остаток галереи, зимний сад, переходную площадку и уже приготовили путь к побегу, отвалив под мостом замшелый валун. Подстёгиваемые нагайкой преследования, они скакали, размахивали руками и кричали: «Скорей! Бегом!» – страшно тараща глаза на девушку, спокойно и размеренно шагающую к ним. Вытянув шеи, они недоумённо наблюдали издалека, как охранники вместе с собаками копошатся в тесном кругу, точно тараканы в закрытой банке.

– Проснулись, гады! Да их тут целый взвод! Спасайтесь! Я вас прикрою! Лаз свободен! Вперёд! – истерил профессор. Он выскочил на середину переходной площадки, растопырил руки и ноги, заслоняя тонким, прозрачным, как свеча, телом спасителей.

– Гвардейцы остановлены. Я замкнула погоню, накрыла её нерушимым прозрачным колпаком, – улыбнулась Фру, глядя на возбуждённых мужчин и поглаживая карман косухи, где лежало надёжное оружие защиты – изысканный женский гребешок для волос.

– Фруша, надобно грясти борзо, покуда супостат порушен*, –предостерёг Семён, на всякий случай закатывая рукава и разминая кулаки.

– Успокойтесь. У нас есть целый час времени. Ну, а потом… спасайся кто может.

Петровичу слово «спасайся» не зашло. Он восторженно, как дитя, захлопал в ладоши:

– Чудесный фокус!

– Почему же фокус? Научное явление – отсечение всего низкочастотного, неразумного, негативного при помощи волновой резекции, которую выполнил аметистовый кристалл. Все люди на Земле скоро обретут кристаллическое содержание. Некоторые уже имеют алмаз в сердце. Такие могут всё. Но их пока лишь единицы.

Учёный прослезился, бросился обниматься, взволнованно трепеща руками-плетями. Детская щербатая улыбка зажглась солнцем на остроугольном лице.

– Ваша миссия нашла способ вернуть человечеству память о подобии Божьем?! Да сохранятся ваши имена в Книге Жизни навек! Я знал, нутром чувствовал, что это научное открытие уже существует. Ур-ра! Только как же его применить практически? Оперативным путём?

– Кристалл вырабатывается самостоятельно. Это зависит от того, как человек будет жить.

– Жить – Богу служить*! – подытожил столпник, ударив себя в грудь.

При этих словах Гореев почему-то резко засуетился.

– Торопитесь, вас ждут. Не стоит тянуть кота за хвост, время ограничено.

– Не хотели бы вы, Пётр Петрович, поработать консультантом по вопросам местнопланетарного характера?

– Айда с нами! Буди нам за батька родного. А на поле брани – за воеводу.

– Эх, ребята, время моё вышло. Молодой – на битву, а старый – на думу*. Да и не вправе я. Дела у меня здесь. Важные. Мы с Николаичем опыт проводим – преодоление времени и пространства логарифмическим путём. Не сегодня-завтра приступим к испытаниям.

– Что ж, удачного Вам эксперимента, уважаемый коллега. Позвольте пожать Вашу руку.

– Исполать* тебе, друже, за сердце твоё доброе да за дела твои правые! – Новгородцев поклонился Горееву до земли, потом прижал к сердцу тонкий остов – бесплотный героический дух…

Когда миссионеры выбрались из подземелья на заваленный мусором полигон, не замутнённая ни одним облачком луна, кособоко развалясь, воззрилась на них с бесстрастием истукана. Над свалкой стояла смрадная тишина, нарушаемая лишь крысиным шорохом. Рассвет был далёк, как земля Санникова. В неопределённой дали маячила горсть огней, указывая путь. Фру покрутила на пальчике перстенёк, приблизила ладонь к губам и, подстроив нейроволновую связь на служебный канал, наладила контакт с постоянным представительством на Земле: «Приём. Приём. Младшая сестра на связи» …

А Пётр Петрович Гореев пошёл босиком в дремучий пионерский парк. Сирена смолкла. Огни, зажёгшиеся было в дворянском гнезде, погасли, и настала полная тишина. Тапки профессор потерял, но он этого даже не заметил. Касаясь лёгкими прозрачными ступнями влажной, едва тронутой зеленью земли, он во весь голос запел:

Орлёнок, орлёнок, взлети выше солнца

И степи с высот огляди!

Навеки умолкли весёлые хлопцы,

В живых я остался один…

____________________________________________________________________________

Примечания:

*гевея – каучуковое дерево.

*Меконг – главная река в Камбодже.

*Топлесап – камбоджийское озеро.

*Ангкор – храмовый комплекс в Камбодже, крупнейший религиозный памятник в мире.

Старорусские слова:

*аспидный – чёрный.

*другиня – подруга.

*надобно грясти борзо, покуда супостат порушен – надо идти быстро, пока враг повержен.

*исполать – хвала, слава.

Русские народные пословицы:

*На всяку беду страха не напасёшься.

*Жить – Богу служить.

*Молодой – на битву, а старый – на думу.

Все персонажи и события вымышлены. Совпадения случайны.

Часть 3. Глава 1.

Ты талань ты моя да участь горькая!

Ты куды, талань, теперь да сподевалася?

Ты в темных лесах, талань моя, да заблудилася,

Ты в чистом поли, талань, богатыри тя побили?*

Голос Марфы пополам со слезами теплился во мраке громадной пещеры слабёхонько, что светлячок в истлевшем пне. Глубина девичьих очей измельчала, румяно личико потускнело и опало: вместо кругленьких ланит – две ложбинки. Старинный напев в хладных губах то затихал потухающим костерком, то ненароком вспыхивал, точно от порыва ветерка:

Ох-хо, хо-хо да охти мнешенько!

Некуда уйдёшь, некуда денешься!

Я куда пойду, да горе всё с собой,

Мне на час горе да не отвяжется.*

Руса косонька растрёпана, белы рученьки, как надломленные крылья, свисают долу, правая ноженька к цепи пристёгнута, цепь придавлена валун-камнем. На камне том Марфуша сидит, горюет.

Ох, пошто ты мне выпала, злая долюшка,

Злая долюшка, судьба-кручинушка?

К родной матушке, свету-батюшке

Уж мне боле не возвернутися.

Вдруг послышался задавленный рык: так со дна трясины в аккурат под ногой путника гнойным пузырём прорывается метановая отрыжка. Тогда густая, как кисель, жижа остервенело засасывает душу живую, чмокая, утробно урча и оставляя на поверхности комок ужаса. В темноте закопошилось некое нагромождение: казалось, сопревшая прошлогодняя куча навоза обрела жизнь. Вспыхнули два жёлтых огня – глазищи мерзкого чудища; в разные стороны, как сель, полезли звериные лапы.

– Хорош-ш-шо поёш-ш-шь. Продолжай, Марфу-уш-ш-ка, – прошамшила махина, точно по гравию протащили волокушу.

К ногам девушки подползла, лязгая по камням чешуёй, змеиная башка. Была она ни дать ни взять коровья голова, да только без рогов, да ещё пучеглазая, в рыбьем «меху». Змеище плотоядно уставилось на девушку; из клыкастой пасти зловонным рогатым червем вылез вертлявый язык.

Марфа не вскрикнула, не вскочила, не задрожала. Она только съёжилась и заслонила ладонями лицо. Видеть богомерзкую тварь, ох, как тошно! Но за пяток деньков пообвыкла она в драконьих тенётах да и уразумела, что съеденной заживо ей не бывать, что для неё уготовлена участь пострашней. Неужто судилось ей, девице-красавице, до скончанья веку быть в услужении гадины, будь она трижды проклята?!

Марфа отняла от мокрого лица руки, поглядела через плечо на прозор, манящий из пещеры на волю, к счастливой судьбе, запропавшей неведомо где.

– Змеица, а змеица, отпусти ты меня заради Христа в деревню родных отца-матерь повидати, на лужку с подружками поиграти, парного молочка испити, – она протянула руку к пятну света.

Оттуда доносился взбалмошный пичужий посвист и густое мычание шмелей, ненароком влетающих в каменную полость.

Громадьё вдруг взбугрилось, поднялось на дыбы и устрашающе нависло над полонянкой.

– Га-га-га! – заревела гадина, по-гусиному задрала шею и выплюнула струю огня.

На миг осветились беспредельные потёмки пустотелой горы и грандиозный круп зверя. Он по-вороньи взъерошивал чешую, блистал и переливался разными оттенками малахита. Захлопав зольными* лопастями крыльев, самка заходилась от хохота. Хвост грохнулся на дно пещеры, как павшее сосновое бревно: девицу подбросило на месте, мелкие камешки вылетели из обжитых своих гнёзд, пыль встала столбом.

Сердечко у Марфы так и захолонуло. Она заверещала, что подстреленный зайчишка, да и бросилась со всех ног прочь. Ан не тут-то было, – кована цепь не пущает. Упала беглянка, зашиблась. А страшилище со смеху так и покатывается, ужасным хвостищем всё помахивает.

– Ш-ш-утить изволиш-ш-ш, парш-ш-шивка?! А, может, надумала из меня верёвки вить?! Я женщ-щ-щина добрая, отзывч-ч-чивая, но не такая глупая, как ты себе думаеш-ш-шь. Хочеш-ш-шь пить – на тебе стоялой водицы. Хочеш-ш-шь есть – ешь, хоть лопни, – «добродетельница» ткнула ядовитым шипом на конце хвоста в сторону, где со вчерашнего дня валялся изжёванный бычок с душком, а поодаль выстаивалось несколько мелких волглых лунок. – Неу-ж-жто я стану няньку голодом морить?

Змеица с неожиданной грацией повела пятой конечностью и осторожно коснулась яичной кладки, где созревало вражье семя. Дюжина белёсых пудовых сфер просвечивала, под скорлупой шевелилась муть.

Пленница задрожала, что осинка, заголосила, утопая в слезах:

– Не стану я смотреть твоих гадёнышей! Ты моих подруженек – красных девиц младёшеньких – поела! Тварь ты лютая, прорва ненасытная!

Прорва изогнулась, поскрипывая кожаными мозолями, протянула когтистую лапищу к поимнице*, подцепила её за шиворот и поднесла к ноздрям. Червячный язык вылез и ощупал помертвевшую добычу: ноздри фыркнули по-лошадиному, разбрызгивая смрадную слизь.

– И вовсе не ела я твоих подруж-ж-жек, и в мыслях не держ-ж-жала. Это проделки Горыныча. А я – не он, нынч-ч-че всё будет иначе. Теперь зови меня Горыновной. С недавних пор у меня на человечину даж-ж-же слюна не теч-ч-чёт, – прожужжала дракониха примирительно, опустила лапу и усадила несчастную на прежнее место.

– Это как же? Врёшь ты всё!

– Не вериш-ш-шь? Да вот они все тут, целёх-х-хоньки. Гляди.

Тут Горыновна, по-хозяйски подбоченясь, воткнула остриё хвоста в распяленную бычью шкуру на стене и сдёрнула занавесь. Схрон обнажился. Марфа смолкла, вскочила, долго с замиранием сердца вглядывалась в чёрную дыру. Вся синь очей сгустилась, все жилки натянулись. А когда, наконец, рассмотрела содержание каморки, то схватилась за голову, застонала, да так и повалилась снопом.

– А-а-а-а!.. Боже праведный! Что же ты натворила, подлая! Стервь! Порождение ехидны! Погань! А-а-а-а!..

В кладовой, как мтёвые* тараньки на бечёвке, висели и скалили зубы похищенные крестьянки. Их едва ли можно было узнать. Белые лица почернели и сморщились, точно сушёные груши; глазоньки провалились; пунцовые губы запропали. Когда-то весёлые, как венчики цветов, сарафаны – рдяные, изумрудные, яхонтовые, – помертвели и повисли на мощах вялым тряпьём. И только богатые девичьи косы, ниспадающие вдоль леденящих кровь тел, как ни в чём не бывало дышали жизнью.

– Не лайся! А то отправиш-ш-шься следом! – озлилась дракониха.

Полонянка всё не унималась, выла и причитала; рубаха взмокла от слёз.

– Да пойми ты, дур-рья башка! Ведь я матерь тепер-р-рь. Мне, как р-р-рачительной родительнице, должно печься об отпр-р-рысках своих. Ведь малым детушкам надобно питаться. Всё для них: сама есть не буду. Да и, по правде сказать, мне тепер-р-рь милее говядина, – пустилась в разъяснения, рыча и клокоча, «сухотница»*.

Девушка ещё пуще заголосила, заломила руки.

– Цыть, дубина стоеросовая! Не понимаш-ш-шь, бестолочь, счастья своего. Кланяйся в пояс за то, что оказываю тебе, негоднице, высочайш-ш-шую милость. Целуй руку, неблагодарная! Коли станеш-ш-шь хорошо себя вести, то будешь у меня завсегда в фаворе, в моём деле – компаньонкой. А придёт время – выдам тебя за лучш-ш-шего из моих сыновей. Да породнится племя ч-ч-человеческое со змеевыми королевич-ч-чами навеки!

Марфа прекратила рёв, икнула и окаменела. В пещере наступила тишина…

… Лили провела ладонью по столу, и 3D изображение свернулось. Только что миссионеры просмотрели в режиме реального времени, что происходит в логове змея близ деревни Разумихино в полуденный час девятнадцатого серпня* семь тысяч сто сорок второго года от сотворения мира. Прекрасная крестьянка страдает в лапах нечистой силы. Далеко идущие планы змеиной самки ясны как день. Будущее Руси на грани катастрофы. Что и говорить, – печальная картина.

Три пары глаз обернулись к Новгородцеву. Тот сидел, точно неразорвавшаяся мегабомба. Казалось, только тронь его, и бесхозная квартира, вековая хрущёвка, безжизненный город, ковидный земной шарик – всё в труху. Глаза Столпника, не мигая, уставились в одну точку – их слепила ненависть. Это было неистовое, звериное, неизведанное ранее чувство. Ведь у послушника не было врагов, и даже библейский наказ «любите врагов своих» был так же непонятен, как вкус ананасов. Он видел на картинке куст с кинжальными листьями и померанцевым* хвостатым брюшком, знал, где это диковинное растение произрастает, но никогда не пробовал плодов. Теперь же несостоявшийся монах был по горло наполнен лютью, точно утопленник речными водами. Его молчание, сжатые кулаки и зубовный скрежет сказали всё.

– Сёма, а Сёма, – пролепетала Фру. Крадучись по-кошачьи, она подобралась к Новгородцеву и осторожно, точно боялась ожечься, положила ладошку на колючее темя.

Воин света, лицо которого выражало бесконечный мрак, даже не шевельнулся. Вдоль лба пролегла борозда; пухлые детские губы, загрубевшие в стычке с недетской реальностью, сползли уголками вниз и застыли двумя жёсткими складками; в яминах глаз и скул залегли тени. Шрамы на сердце кратно умножились. Нутро заныло.

Марфа – сокровище мира, чьё сиянье, подобно солнцу, согревало старых и малых, счастливых и убогих; неприкасаемая жертвенная краса русского народа, взлелеянная щедротами чернозёмов; священная чистота, гордый бессмертный дух, узелок нерушимых скрепов – будет отдана на поругание и рабство. Да и кому?! Богомерзкой твари!

Многие беды могут ополчиться против человеков – войны, неурожаи, поветрия, смерти. Если на Руси стрясётся небывалое: реки потекут вспять, хлебы оборотятся камнями, птицы заговорят на древнекитайском, – то и тогда божественный свет не погаснет в сердцах. Никогда! Никогда русичи не породнятся с гадами!

Вдруг жуткая догадка с маху врезалась в сознание. Душа захлебнулась болью. Новгородцев почувствовал себя четвертованным и разбросанным по кускам на съедение зверью. На сердце был ад кромешный. Господь милосердный! Это что же? Ныне живущие люди наполовину змеи?!

Волосы спасителя встали бы дыбом, не пади они намедни в душевой дурдома. Сдерживая расходившуюся грудь, он продолжал сидеть недвижимо. Страшно спокойное лицо притягивало взгляды, точно посмертная маска под музейным стеклом. И тишина в комнате была мёртвой.

Семён не вскочил, не опрокинул табурет, не закричал бешено, тряся кулаком: «Не бывать тому вовек!» Он медленно поднялся и побрёл в жёлтую комнату, проронив на ходу: «Живота не пожалею, а Марфу вызволю. Голыми руками гада задушу».

Проводив братца пристальными взглядами, сёстры рассредоточились и завели разговор. Лили, усевшись с ногами на подоконник, как всегда сдержанно и твёрдо выставила деловое замечание.

– Фру, не следует к противнику применять методы критического воздействия. И не нужно лезть на рожон. Я не устану повторять, что очень важно по пути к цели не наследить. Если ты всех встречных и поперечных будешь вырубать волновым ударом, то когда-нибудь обязательно за это поплатишься. Ответка может прилететь в самый неподходящий момент. Хорошо, что в этот раз карма настигла тебя мгновенно. Наш метод – это русский стиль, уход от преследования и… щекотка. Последнее обеспечивают боевые летучие мыши.

Фру даже глазом не моргнула. Она привыкла выслушивать наставления и приказы беспрекословно, поэтому никто из прямоходящих никогда не знал её истинных мыслей и намерений. Кроме того, в школе исполнителей научили защищать подсознание от манипуляций. Чувство вины, долга и даже страха она концентрировала в пределах своей совести. Всё выходящее за рамки попросту выметалось ею, как мусор.

– Итак, коллеги, подведём промежуточные итоги, – продолжила Лили в своей привычно-покровительственной манере. – Четвёртый день на исходе, а у нас ещё и конь не валялся. И хотя некоторые результаты имеются, всё же нам нужно осмотрительнее аккумулировать внутренние резервы, чтобы не допускать ошибок впредь. Короче говоря, думать нужно… и почаще.

Мими сидела как на гвоздях. Умостившись на столе, она набычилась, засунула руки в карманы и принялась нервно болтать ногами. Она изнывала от ничегонеделания, не знала куда себя деть и вот, наконец, перед ней обнаружилась та отдушина, куда можно было выпустить пар.

– Это и не мудрено! Сёстры, пора назвать вещи своими именами. Вместо того, чтобы дело делать, мы возимся с ягнёнком, опекаем его, как девицу, вытаскиваем из халэпы*. Это только цветочки. Скоро сами увидите всю бесперспективность счастливого будущего с этаким, с позволения сказать, «богатырём». Дорогуши мои, если вы ищете повод для полного провала, то поздравляю, вы его нашли…

Лили вступилась за Новгородцева.

– Семён Филиппович постепенно входит в курс дела. Не всё сразу. Это нужно понять и принять.

– А не лучше ли прямо сейчас взять и заменить этого задрипанного деревенского обалдуя? Думаю, Фру – отличная кандидатура. Скажу больше. Это немыслимая дурость – переть к чёрту на кулички, чтобы там обнаружить какую-нибудь клячу вкупе с допотопной железякой. А вдруг нас там ничего не ждёт? Не проще ли всё необходимое приобрести прямо здесь? За наши-то деньги. Хи-хи-хи!

Мими вытянула перед собою руку, и прямо с потолка посыпались и тут же как сквозь землю провалились стодолларовые купюры.

Лили грустно вздохнула, точно сиделка у кровати безнадёжного больного, и пустилась в сдержанные объяснения.

– Нет, не лучше. Каждый выполняет свою работу. Уничтожить нага должен Семён Филиппович. А мы – его охрана, исполнители, безотказные солдаты. Наша функция важна не менее.

Мими ещё ожесточённее задёргала ногами, заёрзала.

– Он как кость в горле. С этим огрызком мы никогда не доберёмся ни до Тридевятого царства, ни до Тридесятого государства, со всеми вытекающими последствиями. А кто из нас не мечтает получить обещанное господином куратором? Жизнь на Земле в нынешних аватарах – вот истинная цель. Разве не на это все мы рассчитывали, когда шли на соглашение? Ну, неужели вы, дражайшие сестрёнки, до сих пор надеетесь, что нам с вами что-нибудь обломится? Как бы не так! Операция будет провалена ко всем чертям! И всё из-за него – криворукого выкреста… И прекрати, в конце концов, называть его Семёном Филипповичем! Это мерзко!

Лили посмотрела в окно. Она несколько раз сделала глубокий вдох-выдох. Приём отвлечённого внимания помогал сдерживать внутреннего зверя. За окном было всё то же, что и вчера: земля не разверзлась, небо не упало. Фонари в надвигающейся темноте привычно чахли; урны по-прежнему чернели пустыми глотками; улица, как и третьего дня, представала урбанистической пустошью. Но кое-что настораживало. Ни обязательного громкоговорителя с привычным «граждане, во избежание угрозы», ни бронетранспортёра с ёлочными огнями, ни свиты чёрных человечков со стрелялками за целый день не появилось ни разу. Затаённая тревога ползла по артериям города исподволь, как червь аскариды по венам прямо в мозг.

– Дело идеально спланировано и разложено по полочкам, и, заметь, инициировано Демиургом. Против Него-то уж ты, надеюсь, не станешь переть буром, – привела убедительный аргумент старшая. – И, да-а-а… Ты права, Семёну Филипповичу требуется позывной. Отныне он Столпник.

Фру надоело слушать спор. Она раскинула руки и прижалась к двери жёлтой комнаты с такой нежностью, точно это была не замызганная, с отпечатками чьих-то грязных пальцев мёртвая деревяшка, а её безгранично любимый, горячий и порывистый, как гейзер, Сёмушка. Ещё недавно он покорно сидел на каменном уступе, отправляя в небеса молитвенную цидулку и заглушая голод жареными крысятами. Ещё три дня назад он дрожал перед пещерной дырой, а сегодня… А сегодня готов задушить нагиню голыми руками!

Девушка гордилась столпником так, точно он уже расправился со страшным зверем, и каждый россиянин мог прийти и посмотреть на остывающую драконью тушу, наглядно выставленную на главной площади города. Она беззастенчиво подслушивала. Глядя на её взволнованное дыхание можно было бы подумать, что в жёлтой комнате звучит Второй концерт Чайковского в исполнении фортепиано и Большого симфонического оркестра. Повернув к сёстрам сияющее лицо, она прочирикала млеющим голоском:

– Ц-ц-ц… Тихо, сёстры… Он молится.

Мими, сердито замахав руками, разошлась ещё пуще. Её понесло, как необъезженную кобылицу.

– Полдня наша прелестница обучала этого олуха русскому стилю. Но практикум он так и не освоил, потому что его клешни умеют только сжиматься и только для кулачного боя. Я же с самого утра, – как будто мне больше делать нечего! – пыталась ему втемяшить правильное обращение с ушанами. Результат, как и следовало ожидать, – ноль!

Мими остервенело ткнула пальцем в вещмешок, что лежал на краю стола. В нём брыкались летучие мыши, предварительно извлечённые из ближайшей подворотни.

– Точнее сказать, результат – пятьдесят процентов боевых единиц… фьють! – из девичьих губ вылетел мужичий свист. – Своими лапищами он только всё портит. Куда теперь инвалидов девать?

– Незачем из мухи делать слона. Калек отдадим котам или собакам, они нам спасибо скажут. Это во-первых…

Мими слетела со стола и, яростно грохнув ботфортами, встала перед старшей как вкопанная. Электрический свет отзеркалил в чёрных глазах белыми пятнами, и две страшные дыры засквозили на Лили.

– Что?! Ветеранов котам?!

– Ну-ну… Спокойнее… Что же, прикажешь определить их в госпиталь? Не стоит так драматизировать, это всего лишь животные из отряда рукокрылых, расходный материал, дополнительный резерв на всякий случай. Всё под контролем. Мы целы, здоровы, неплохо подготовлены и вооружены.Идёт только четвёртый день операции. Так что…

Лили пристально всмотрелась в обстановку за окном. Там, в сгущающемся сумраке, что-то происходило. Стремительно нарастал ураган. Ещё пятнадцать минут назад ветерок был весьма ко двору. Он прополаскивал разбухший от дождя город лёгким апрельским сквознячком. Теперь этот ласковый котёнок на мягких лапках на глазах перерождался в дикого зверя, рвущего когтями всё что ни попадя. Двери подъездов ходили ходуном, точно жабры выброшенной на берег рыбы. Провода плясали. Сорванное с балконов бельё летело в небеса оголтелыми птицами. Скомканные баннеры мчали по дороге клубами курая*. Сухостой, с осени застрявший на клумбах, был выдран весь подчистую, точно граблями поработали. Ветви деревьев тряслись.

– Только четвёртый день?! Да я и часа не могу высидеть на одном месте! Это плохо кончится! – Мими по-армейски зашагала туда-сюда, вбивая каблуки в истёртые половицы. Казалось, выпущенный ею пар заполнил всю квартиру. – Я – человек творческий, свободолюбивого нрава, вольный художник! Я не обучен сутками напролёт торчать в каком-то облезлом клоповнике, дожидаясь счастливого момента, когда «наш герой-и-и» достигнет соверш-ш-ш-энства, – в этом месте творческая личность вся изогнулась креветкой, сморщила нос, скривилась, затрясла головой, как паяц, и покрутила растопыренными пальцами.

– Мими, прекрати истерику! Паника на корабле – худшая из бед.

– Заметь, на тонущем корабле!

– Замолчи! Ты – просто капризная, избалованная Мельпоменой женщина.

– Что? Это я женщина? Единственная женщина среди нас – это она.

Мими в экзальтации расставила все свои конечности, точно складной нож лезвия, и дёрнула головой в сторону Фру.

– Да! В этом двенадцатилетнем ребёнке, захваченном вместе с семьёй в плен красными кхмерами, мужества хватит на две жизни. А у тебя его не достанет даже на два десятка дней.

– Ха! Ни фига себе ребёночек! Головорез с калашом и мешком лимонок – всего лишь дитя, ведь ему только двенадцать лет. Не так ли? Устанавливать растяжки, рыть ловушки, поливать из автомата и вспарывать животы вьетнамцам – это, несомненно, дело рук сущих несмышлёнышей!

– Девочка никого не убила! За это её и взяли в класс исполнителей. Да, она прошла обучение в спецгруппе полпотовцев, которые, между прочим, замучили её родителей. А старших братьев и сестёр загребли в свою армию. Но когда на передовой начался бой, она сбежала в джунгли и случайно подорвалась на собственной мине. А, может быть… и не случайно…

– Ужас как интересно! Благородный ребёнок, филантроп-учёный и в компании с ними не пойми кто – гедонист, прожигатель жизни, так и не понявший себя.

В глазах мятежницы блеснула то ли слеза, то ли искра. Она отошла в дальний угол, плюхнулась на пол, обхватила себя руками и уткнулась лбом в колени.

Лили подбежала к сестре, присела рядом и положила руку ей на плечо.

– Нет, нет… Серё… Мими, из нас всех ты лучшая, то есть, лучший. Да!.. Ты раскрыл своё золотое сечение. Ты не ограничивал себя, не иссыхал, как выброшенный волною краб, на скальном выступе; не чах над смертоносными пробирками в синтетическом свете лаборатории. Ты начинал одно дело за другим, точно насаждал деревья на иудейском суходоле. Снова и снова. В то время, когда одни жирели на тучных пастбищах, оскотинившись и растеряв все смыслы, а другие едва протискивались в лабиринте жизни, сдавленные со всех сторон нормативами, ты растил крылья и летал к солнцу, не боясь сгореть заживо. Многие под гипнозом религиозных адептов облачились в железные вериги праведности, точно глупые дамочки в корсеты. Но, не научившись достойно их носить, изуродовали и душу, и тело. Ты же не боялся обанкротиться и рисковал. Ты возделывал свободный высокий дух и не перекраивал его по лекалам фальшивого благочестия. Поэтому ты здесь. Отпусти сомнения, пусть убираются вон. Нынешнее испытание – это самое главное дерево в твоём саду.

Старшая говорила ласково и убедительно. Так отец, обучающий ездить на велосипеде сына-школьника, утирает ему слёзы, дует на ссадины, даёт нужные наставления и убеждает мальца, что у него всё получится.

– Через каких-нибудь пару недель наша миссия закончится. Мы получим счастливую жизнь в новой действительности – с чистым воздухом и водой. Никаких болезней не будет. Природа снова станет девственной. Люди получат высшие откровения. Только представь! Миром будет править братство, взаимопонимание и вечная любовь Агапе.

– Это у них – любовь, – строптивица оторвала голову от коленей и кивнула в сторону младшей сестры, которая, приклеившись ухом к двери, ловила каждый звук и, казалось, отсутствовала. – А мне любовь не нужна. Слишком больно.

Лили прошагала на середину комнаты и объявила:

– Ну, что же, товарищи исполнители, довожу до вашего сведенья, что сегодня до полуночи мы должны покинуть двадцать первый век. Иначе… Короче говоря, через полчаса мы отправимся под покровом темноты добывать код телепортации. Если всё пройдёт гладко, то сегодня же попадём к месту назначения. Надеюсь на это.

– Ну, славатебегосподи! Аминь.

Время, стоявшее до сих пор, как стреноженный конь, побежало. Секунды замелькали и быстро пошли на убыль, вторя ударам сердец.

Вдруг Фру метнулась от двери к подоконнику и, запрыгнув на него, замерла как ни в чём не бывало с лучезарной миной на лице.

Дверь со стуком отлетела, и в проёме вырос силуэт Столпника.

– Я готов. Рушим!* Но допрежь желаю поглядеть, что деется в Тридевятом царстве, Тридесятом государстве.

Миссионеры скучились вокруг стола, и Лили вызвала к жизни голограмму, в которой ничегошеньки не обнаружилось. Вместо прекрасных дворцов и садов глазам оторопевшей четвёрки предстало бурое непроницаемое облако. С минуту все пришибленно молчали, раскрыв рты и глупо моргая.

Семёна сбивали с панталыку раздвоенные думы. Одна ехидно наушничала, мол, это всё сказочка для недорослей. Нету никакого царства-государства, девки нагло врут. Вторая упрямо твердила: «Чего не поищешь, того не сыщешь. Вперёд гляди да смело гряди». Не в натуре молодца было сдаваться. Не мог воин света хоть, ты его режь, поворотить на полпути назад. Его кровь вскипала, как вар*, стоило лишь помыслить о бедах разумихинцев.

Мими истерично взвилась и заметалась из угла в угол.

– А?! Что я говорила?!

– Разговор-р-рчики! – заорала дурным голосом Лили и хватила кулаком по столу так, точно это была не девичья нежная ручка, а кувалда.

Гранёный стакан, недочитанная книга и торба с ушанами подскочили и разлетелись. Мими прекратила беготню, Новгородцев вытянулся в струнку, Фру приготовилась для марш-броска. Старшая подхватила баул, быстро нацепила его на плечи Семёну и, залихватски раскачивая звериную «эр», скомандовала:

– Мар-р-рш на выход! Столпник, впер-р-рёд! Двое – на шаг сзади! Фр-р-ру – замыкающая! Пер-р-рвый!.. пшёл!

_______________________________________________

*«Русские народные баллады». Составитель Д. М. Балашов, издательство «Современник», 1983 г.

*зольный – пепельный цвет.

*поимница – пленница.

*мтёвый – вяленый или сушёный продукт, сохраняемый в подвешенном состоянии (из русской кухни XV-XVII веков).

*сухотница – кормилица, заступница, благодетельница.

*серпень – август.

*померанцевый – оранжевый, цвет плодов вечнозелёного дерева померанца.

*халэпа – укр. переделка, беда.

*курай – народное название растения группы перекати-поле.

*рушим – двигаемся.

*допрежь – прежде.

*вар – смолянистое горючее вещество.

Часть 3. Глава 2.

Пришла беда – отворяй ворота. Опосля того, как змеище умыкнуло Марфу, оно не на шутку расходилось. Во всём Разумихине не сыскать было ни двора, ни крестьянина, ни крестьянского мальца, кого ярая тварь не тронула бы. Она кружила окрест* в клубах дыма и огня, бесчинствовала и в небе, и на земле. Под облаками изумрудная глыба лихо носилась за птицами, глотая их целыми стаями. Дюжие крылья ухали, точно где-то недалече палили из пушек. В эти минуты вражья тень покрывала деревню такой аспидной чернотой, что разумихинцам казалось, будто они заживо погребены. Ребятишки от страха писали в штаны, а старики по-молодечески взлетали на полати и там затихали ни живы ни мертвы.

Горыновна, довольная собой, расхаживала по улицам и лупила хвостом по чём ни попадя, точно булавицей*: по крышам изб, по частоколам, по сарайкам, по лодчонкам у реки. Щепы так и летели. Телеги, сеновалы, домашняя утварь, всё – вдрызг*. А то вдруг змеище почнёт шутки шутить. Подкрадётся к избёнке – да и пыхнет пламенем на бычий пузырь, растянутый в оконце. Ба-бах! В избе визг, ор да рёв младенческий, а гадость зелёная регочет, заходится, ажно* на спину заваливается.

Шиша* на краденых бычках да козлятах день ото дня пухнет. Никак не насытится сатанинская прорва. Все сады объела, весь клевер слизала. Уж и летает с трудом, а всё ей неймётся. Увидит ли гусиный выводок, подойник ли с молоком, пса ли на цепи – всё сожрёт и не подавится. Приблудились к избам злыдни* да беспроторица*. Стало грустко*, хоть волком вой.

Разумихино так и ходит ходуном. Повсюду плач да вопли с проклёнами. Деревенские и днём, и ночью Богу молятся, поклоны бьют. Уж и лбы все синие. А утлые старухи всё шипят исподтишка, мол, сам Чернобог разбил врата Нави и восстал из земных глубин, чтобы терзать русичей за то, что коны пращуров позабыли.

Мужики взялись было гадину извести. Укупили* малое войско. С кольями и рогатинами стали на подходе к деревне. Думали они как-то изловчиться, прицелиться в кошачьи зрачки-щёлочки да и ослепить вражину. Но стоило ей только глянуть на кучку бранных трударей, – у них поджилки так и затряслись. Незатейливое оружие вывалилось из дрожащих рук, и ноги сами собой понесли вояк по бездорожью прочь, – токмо пятки засверкали.

Собрали разумихинцы сход, – писать челобитную самому царю. Мол, батюшка наш, заступник, вели слово народное тебе молвить. Ослобони нас, твоих малых детушек, от нечисти лютой, змеища поганого, умыкнувшего девиц-красавиц, спаливших нашу усю рожь. Теперича вот и скот уж доедает. Не осталось на деревне ни птицы, ни кота, ни пса. Злодеяний тех не перечесть. Защити нас, благодетель ты наш разлюбезный, будем за тебя век Бога молити.

Много писали, все перья извели, чернило кончилось. Стали судить да рядить, кто поедет в столицу. Долго спорили. Никто не вызвался, – всякому боязно своё домишко покинути. Никому не охота на лихой дороге стренуть зверя да на зубок ему попасть. Тем дело и кончилось.

А нечисть знай себе колесит по окрестностям, ещё пуще бесчинствуя с диавольским веселием. Девок, правда, она боле не воровала. Зато и потешалась над ними без устали. Коли углядит какую нарядницу, то как пить дать обдерёт, что липку: оставит в одном исподе. И кокошник, и сарафан, и ленты, и монисто – всё отымет гадина и к себе приладит, мол, глядите, какая она красавица. Нацепит на уши да на хвост – прямо чудо-юдо.

Потом разбойнице это прискучило, и повадилась она над монахами глумиться. Прилепилась ко скиту, что овод до коровьего брюха. Взялась чёртова зараза окуривать обитель монастырскую, точно пчельник дымарём.Стало братьям ни проехать, ни пройти, ни на рыбалку, ни за грибами. Едва чернец высунет из обители наружу нос, тут же его бесовка – цап-царап! – и ну с ним забавляться. Одного в пустой колодязь забросила, другого в реку. А третьего подвесила за шиворот на сук векового дуба высоко-превысоко – не достать.

Вскорости погань проклятая и вовсе олютовала. Ох, и страшна ярость змеиная! Расходилась вражина, разухабилась, принялась жечь скит со святынями. Монахи в подполе сидят в алчбе* да во бдении. Всё молятся супротив врага человеческого, в духе к Отцу взывают, горнего ищут. А она – мерзость-то эта – обитель огнём так поливает, так и ухохатывается. И всё ей нипочём. Скит спалила подчистую – ажно колокол расплавился. В целости осталась одна токмо книгоположница*, ибо запечатана была в подземном схроне.

И снизошло с небеси на игумена Порфирия вразумление, что приблизились его жизни земной остатние денёчки. Не видать божьим людям боле радости, не пойдёт нечистая сила с миром. Нашла коса на камень. Долго он стонал, кряхтел, тряся коленками и дребезжа чревом. А после, набрав, откель не знамо, с напёрсток храбрости, из подвала-то вылез. Стал он чужими ногами на пепелище и возвысил глас, осипший в непрестанных молитвах:

– Братья и сестры! Доколе будем терпеть нечисть поганую?! Выходите биться с супостатом не на жизнь, а на смерть, – за отчий дом, за народ наш богоносный, за русские святыни! Не на тех гад проклятый напал! Не отдадим души нашей на поругание! Не посрамим честь рода!

Тут все – от мала до велика – с полатей скатились, из подвалов выскочили, похватали орудия – косы, серпы, цепки. Перекрестились – и айда всей деревней змея бить. Впереди – Порфирий с монахами да с пригоревшей иконой Божьей матери; за ними мужики с бабами; позади – голоштанные ребятишки.

***

По дороге к пункту назначения спасители не встретили на улицах ни души. Даже «мурашей», и днём и ночью патрулирующих город, казалось, ветром сдуло. Это было не удивительно, потому что Борей разгулялся на диво. С трудом товарищи пробивали лбом, как тараном, мощную стихию; приходилось сгибаться чуть ли не пополам, а кое-где ползти на карачках. Но, когда они преодолели арку со сквозным проходом, ведущим на соседнюю улицу, то ветер, как необъезженный конь под удалым молодцом, вдруг уменьшил свою прыть.

Исполнителям открылась неожиданная картина. Здесь, не страшась никаких бараносвинтусных запретов, роились горожане. Царил хаос. На обочинах дороги, тротуарах и даже кое-где на проезжей части в беспорядке теснились авто. Каждую минуту подъезжали всё новые клиенты. Какими-то червячными переходами им удавалось добраться незамеченными. Все были предварительно пьяны. Из подворотен, из-за углов выскакивали разгорячённые молодые люди – то поодиночке, то группами – и скрывались в трёхэтажном доме.

При одном взгляде на обстановку исполнителям запахло жареным. Заботливый господин куратор как будто нарочно выбрал самое злачное место в городе. Это, наверное, чтобы жизнь мёдом не казалась. Никто, правда, и не рассчитывал, что будет легко. Каждый внутренне собрался и подумал о своём: Столпник – о Марфе и Разумихине, Лили – о новой лаборатории, Мими – о свежих впечатлениях, а Фру – о Столпнике. Старшая посчитала не лишним напомнить:

– Друзья, включайте мозги. Работаем в команде, слаженно, как часы. Никакой отсебятины. Ошибка может стоить Столпнику жизни, а нам – бана или ещё чего похлеще. Вопросы?.. Вопросов нет. Вперёд!

Дом принадлежал наркобарону. Внизу находился ночной клуб – непосредственно рынок сбыта дури. Верхние два этажа занимали так называемые служебные помещения. Там, на третьем, как сообщил опекун, хранился код телепортации.

Гульба набирала обороты. Гремели киловатты хард-рока. У стен заведения уже качались, ползали и рыгали вусмерть пьяные полуголые девицы. Молодёжь с ором и хохотом носилась косяками. Беспрестанно подъезжали и уезжали машины. Козлобородый вышибала с эльфийскими ушами и обнажённым торсом Лапитупа*, расставив ноги и скрестив руки на размалёванной груди, заполнял собою весь проём. Над его бритым черепом кроваво светилась вывеска «Седьмое небо». Столпник опешил, с недоумением прочитав название. Мими молча протянула козлищу зелёную бумажку, и тот, сцапав её, освободил проход.

Это был типичный ночной кабак со всеми прилагаемыми атрибутами: наркотой, пойлом, стриптизом и секс-услугами. Первое, что увидели исполнители, – воющего на воздушном мостике в образе Бафомета солиста. Экран во всю стену вторил ему. Рогатая волосатая башка таращилась, скалилась, разваливала челюсти и орала. А внизу дымилась толпа. Она жаждала схватить артиста и в экстазе обожания разодрать на сувениры. На заднем фоне вокалиста из чёрной прорвы потолка свисали на верёвках то ли статисты, то ли висельники. Непонятные железные конструкции, возвышающиеся в виде свода, создавали впечатление недостроя.

Столпник, ступив за порог, провалился в царство сатаны. Багряное зарево освещало тьму. На стенах горели смоляные факелы, чад от них улетал в бездонный мрак купола. Во втором ярусе на диванах и креслах молодые тела лежали в лёжку и корчились, одержимо хохоча. Некоторые валялись в застывших неестественных позах, как убитые.

Продираясь сквозь скопище одурманенных человекообразных, Семён думал, что в этот раз попал на бесовский шабаш. В ушах гремело и скрежетало. Барабанный бой ударял в грудь. В воздухе стоял приторный, как свежая кровь, смрад погибели. На возвышении вокруг шестов кружили в чём мать родила ведьмы. Казалось, они только что сошли невредимыми с костров. Посреди огней и дымов дьяволицы изгибались и раздвигали ноги. Они куражились, наполняя каждое чёртово нутро похотью, точно свиные корыта жирными помоями. Через столики к демоницам тянулись хищные пальцы и оскаленные рожи. И над всем этим гноищем бешено вращались красные фонари, ударяя по глазам и перемалывая все мысли в костную муку.

Семёна тошнило, ноги сводило судорогой, в затылке ломило. Но тут ему на помощь пришла праведная ярость. Сжав кулаки, он принялся с воодушевлением раздавать тумаки и вскоре пробился сквозь орду чертей к лестнице, ведущей на третий этаж. За его спиной сёстры расчищали себе путь локтями. Горячая и опасная, как магма, живая масса обтекала их и сразу же смыкалась за спинами. В мозгу у Столпника сидело занозой: кабинет двести двадцать два, ученическая тетрадь, восьмая страница, рисунок, подпись. Код телепортации сокрыт в буквах…

На третьем этаже обнаружился бесконечный, со множеством дверей широкий коридор, больничный свет и библиотечная тишина. Глянцевый лакей в чёрном костюме и наглухо тонированных очках прогулочным шагом приближался к миссионерам. Ладони Столпника упрямо сжались в кулаки. Русский стиль был поставлен под угрозу.

Человек обратился к подозрительной компании с казённым ассортиментом фраз:

– Сюда нельзя. Это офисное помещение для дирекции. Спускайтесь, пожалуйста, вниз. Там вашему вниманию предоставлены различные развлечения и услуги: стриптиз, кальян, казино, бар, бильярд. А также бассейн с тайским массажем, секс-шоп и некоторые штучки для мужчин. Да, и, конечно же, полёт в нирвану.

При этих словах халдей изобразил клейстерную улыбку – обязательный атрибут служебного человека. Остановившись на безопасном расстоянии от подозрительных лиц, одетых по-байкерски во всё кожаное, он с бесстрастным видом замер.

Сёстры в розовых париках и ночном макияже выступили из-за спины Столпника на полшага в разные стороны. Они сосредоточились, улавливая малейший шорох.

Служебное лицо красноречивым жестом свело руки в замок, что означало примерно следующее: «Что бы вы там ни затеяли, я буду стоять до конца. Никто не пройдёт в святая святых моего хозяина. А если вам, дебилоидам, это с первого раза не доходит, то придётся применить методы физического внушения».

– Наши сотрудники проводят вас-с-с, – добавил он на словах таким голосом, точно вместо глотки у него стоял протез.

В конце коридора, там, где в казённых домах расположена лестница, появилось с десяток точных копий должностного лица, как будто его размножили на принтере. Секьюрити приближались двумя стройными рядами, заложив руки за борта пиджаков. Кожаные подошвы щёлкали с лёгким танцорским шиком.

Лили шепнула Столпнику на ухо:

– Не спеши. Пусть подойдут поближе.

Семён знал, что ему делать. Баул заранее был переброшен на левое плечо, а указательный палец правой руки продет в петельку шнурка. Все ждали команды. Фру стояла за спинами товарищей, вне видимости для охранников. Когда они преодолели половину зала, Лили скомандовала громким шёпотом:

– Давай!

Семён дёрнул тесёмку вещь-мешка. Секьюрити ринулись вперёд, на бегу выхватывая пистолеты. Фру махнула рукой – и свет погас. Помещение без единого окна постигла абсолютная, как в упаковочной коробке, тьма. Бег запнулся. В шероховатой тишине слышалось сдерживаемое дыхание.

– Ложись! – крикнула Лили.

Столпник шлёпнулся животом на мрамор. Одиночный выстрел грянул выражением протеста. И в ту же секунду фойе наполнилось истошным, разрывающим печёнку диким гоготом. Это вступили в бой ушаны.

Светодиодные колбы, моргнув, зажглись, и глазам исполнителей предстала следующая картина. Корчась, как ужи на сковороде, служебные человечки умирали от щекотки. Они катались по полу, дрыгали ногами, сдирали с себя одежду и беспрерывно хохотали. Некоторые пытались бежать, но не могли прекратить бешеную свистопляску. Охранники вскакивали, падали, бились в конвульсиях, пускали пузыри, ни на секунду не переставая реготать. Две минуты спустя с нападающими было покончено.

Ушаны хорошо знали своё дело. Залезая за шиворот и в штаны, эти существа мгновенно отнимали у любого способность сопротивляться. Боевые летучие мыши, известные со времён фараонов, ещё ни разу не подвели.

Разбросав по полу очки, пистолеты, пластроны, охранники судорожно отмахивались от рукокрылых. Кто-то успел раздеться догола, ища в этом спасение. Но летуны не оставляли противников и продолжали мучить убийственной лаской молодые крепкие тела. Неотступный смех скрутил их похлеще колючей проволоки.

Семён помчался вдоль фойе, перепрыгивая через поверженных. Замелькали номера кабинетов. И, пока сёстры собирали оружие, чтобы превратить его в пыль, Столпник вышиб двери под номером двести двадцать два…

За тридцать секунд в кабинете мафиози всё было перевёрнуто вверх дном. Вытряхнутые шкафы, тумбы, выдвижные ящики, поддоны диванов и разорённый бар не дали результатов. Спасители в растерянности топтались по полу, заваленному макулатурой и битым хрусталём.

– А это что за сундучок? – спросил Столпник, махнув головой в сторону сейфа.

Об этом никто и не подумал. Ведь в сейфах хранят кэш, брюлики и гроссбухи. При чём здесь ученическая тетрадка? Но она оказалась именно там.

– Ну, наконец-то! Свершилось! – возликовала Мими, прижимая к животу добычу. Заветный код в виде написанной вкривь и вкось строчки был найден. Каждая буква соответствовала порядковому номеру в русском алфавите. Лицо девушки сияло, как у засватанной невесты. Щёки пылали, глаза возбуждённо блестели. – Наш добрый патрон придумал интересную шутку, чем доставил мне огромное удовольствие. Сегодня у нас настоящая веселуха! Жаль, что забава истощилась так быстро.

– Не говори «гоп», пока не перепрыгнешь. Игра не закончена, – резюмировала Лили.

Игроков охватил зуд любопытства. Ради чего пущены в расход невосполнимые нервы и полсотни ушанов? Оказывается, ради листика в клетку со смешным детским рисунком, точнее подписи под ним «мама папа я". Мама была очень хороша – с жёлтыми волосами и в зелёном платье. На лице у неё красовались двумя голубыми кляксами глаза и одной красной – рот. Розовый лягушонок в синих трусах и с кустиком на голове, – по всей вероятности, автор рисунка, – крепко держал родительницу за руку и улыбался на пол-лица. Разглядывая акварель, миссионеры растрогались. Фру даже чуть было не прослезилась. Столпник, заметив это, обнял её за щуплые плечики.

Мими ткнула пальцем в изображение папы и сморщилась, как от лимонной дольки. Глава семейства никому не понравился. Был он кругл, чёрен, с паучьими конечностями.

– Папаша-то ихний, по всему видать, чёрт, – констатировал Столпник.

– Рогов только и не хватает, – подытожила Фру.

– А чёрт-то сентиментален, как старая дева, – ухмыльнулась Мими. – Хранит рисунки сына в сейфе, как самые настоящие драгоценности. Интересно, сколько отпрыску лет? Небось, уж помогает папеньке в его кровавом бизнесе, – она взглянула на младшую сестру с сочувствием. – Не стоит печалиться. Того маленького мальчика, что изображён на рисунке, давно нет. Да и маменьки тоже, – она покосилась на фото молодой блондинки в чёрной рамке, что валялась на захламлённом полу и улыбалась спасителям через разбитое стекло.

Все на несколько секунд притихли, вдруг осознав, что вместе с шифром раскрыли трагедию семьи.

Вдруг Лили захлопала в ладоши, как птичница на несушек.

– Бегом-бегом-бегом! Некогда расслабляться! С минуты на минуту прибудут костоломы.

***

По приказу господина куратора группа двинулась по проспекту Ленина – самой широкой улице в городе, соответственно её названию. Свирепый ветер на этом участке пути дул, точно в трубу, и, не встречая никакого сопротивления, ещё больше стервенел. Теперь он толкал в спину с бычьей силой, и было не просто устоять на ногах. Кое-где друзья проскальзывали на каблуках по тротуарной плитке, как по льду. Иногда неслись галопом, пытаясь тормозить.

Провода захлёстывало, свет в домах мигал, в уличных фонарях взрывались лампочки, разнося плафоны вдребезги. Деревья размахивали горгоньими головами, деревянные хребты рабски поклонялись. Молодняк раскалывался надвое и валился замертво на асфальт: обломки тащились по дороге.

За углом, на улице Толстого, ураган притих. Направляя основную мощь на верхние этажи, внизу он рассеивался. С подветренной стороны идти стало легче. Но только лишь спасители завернули на Пушкинскую, они были сбиты с ног, точно ударила струя из брандспойта. Парики унесло, косухи вздулись парусами и норовили отправить всю группу в воздушное путешествие. Пока друзья неоднократно падали, барахтались и поднимались, что-то случилось.

В ближайшем квартале, с левой стороны вспыхнула зарница. Внезапно в окне третьего этажа хрущовки выставил наружу рваные лозы огненный куст. За ним другой, третий, десятый. На ветру они быстро разрастались, захватывая новые окна и площади. Вскоре весь этаж пылал. Ветер трепал пламя, как пеньку, разбрасывая повсюду полыхающие клочья. Загорелся, затрещал шифер. Пластиковые лоджии зачадили, как коптильни. Деревья запылали фаерами. Пожар переметнулся на соседние строения. По левой стороне Пушкинской на исполнителей полз неудержимый, всё пожирающий монстр.

Люди высыпали на дорогу, приплясывая и горланя интернационал. Те, чей вес не превышал жокейского минимума, падали, ехали юзом вдоль дороги с безумным хохотом и обильным матом. Другие пытались удержаться, хватаясь за фонарные столбы. Непонятная, дикая радость захлестнула улицу. На противоположной стороне, ещё не тронутой пожаром, танцевали ликующие тени. Казалось, это сам многорукий Шива празднует приближающуюся кончину безумного дня, безумного мира и сто тридцать второго штамма бараносвинтусной инфекции. Через минуту уже вся улица заполыхала, и Шива исчез, – улетел в ночное небо наблюдать за трагедией с безопасной высоты.

Лили закричала, тряся ладошкой перед лицом:

– Господин куратор, мы в опасности! Пожар! Назначьте портал на другой улице! Прошу вас!.. Что вы сказали? Весь город в огне?! Боже мой!.. Что нам делать?! Господин куратор! Господин ку…

Старшая опустила руку, глаза её вылезли из орбит и остекленели.

– Обойдём! К порталу ведь можно подойти с подветренной стороны, – протараторила Фру.

Она метнулась за угол – взглянуть, что делается на Толстого, и тут же была сбита с ног людским потоком. Женщины, мужчины, старики, дети, мамочки с колясками – все в один голос скандировали знакомый лозунг:

– Россия будет свободной! Россия будет свободной!

Река из плоти и крови текла между двух огненных берегов. Лихие парни на кровлях швыряли самодельные взрывчатки. Бутылки летели в окна, на балконы, на крыши. Они разбивались вдребезги и разливали огонь. Квартиры вместе с нажитым скарбом гибли в пожаре. Освобождалось нетленное – человеческие души.

Стоящие на тротуарах омоновцы не знали, что предпринять. Локдаун был сорван самым наглым образом. Приказ никого не выпускать из домов вдруг оказался невыполним. Загонять людей в горящие здания было противозаконно. Когнитивный диссонанс сломал в черепных коробках чипы. Застыв с оружием в руках, служивые молча и неотрывно наблюдали массовый исход народа.

Фру вернулась обратно, и по её лицу всем всё стало ясно. На несколько секунд отважная четвёрка выключилась. Мозги коротнуло. Никто не знал, что делать. Оружие, спасающее от врага, было бессильно против природной стихии.

Первым очнулся Семён.

– Сёстры! Нету часу думу думати, надобно бегти! Смелого пуля страшится, а труса и в кустах сыщет!

– За мной! Скорей, пока всё не сгорело к чёртовой бабке! – закричала Лили не своим голосом.

Конечно, проще простого было бы преодолеть мучительный путь на крыльях. Но Столпник… Следом за Лили все бросились наперекор огню и ветру, спотыкаясь, падая и задыхаясь. Гигант, разросшийся до небес, протягивал навстречу светлым воинам руки убийцы, готового схватить и тут же испепелить.

Когда они, наконец, добрались до назначенной двери, она была горяча, как сковорода. Казалось, ещё немного. и её идеальная виниловая красота с тиснениями и искусственной патиной поплывёт расплавленным воском. Справа и слева, спереди и сзади полыхало пожарище. Могильными мухами летала сажа. Воздух жёг лёгкие. Мими тёрла глаза, пытаясь в чаду разглядеть страшную действительность.

– Столпник, ты где там?! Набирай код! Жми на кнопки! Живо! Один, семь, один…

И тут вдруг сёстры обнаружили, что спаситель исчез. Как сквозь землю провалился. А может, сгорел заживо? Сёстры остолбенели. Всё пошло прахом. Провал операции пахнул на девушек вечной смертью и распылением личности. Мысленно они уже отправились на небеса в сопровождении дыма и глубокого чувства вины. Так они простояли долгие пять секунд. И вдруг Фру подпрыгнула, как молодая козочка на весеннем лугу.

– Сёстры! Я его слышу! Улавливаю слабые волны кристалла! Его кристалла! Лили, дай команду начать поиски! – завопила вне себя младшая и, не дожидаясь ответа, умчалась молниеносным стрижом.

Лили махнула ей вдогон дрожащей рукой и обречённо опустилась на ступеньку крыльца. Но тут же вскочила, потёрла обожжённый зад и, поневоле взбодрившись, открыла страшную истину.

– В нашем распоряжении осталось примерно триста секунд – ровно столько, чтобы эта чёртова дверь сдохла. На этом наш сегодняшний день закончится. И уже не имеет совершенно никакого значения, когда настанет полночь. Ровно ноль часов для нас наступят через пять минут. На всякий случай, Серёжа, прощай.

Посланники по-мужски крепко обнялись. Сейчас они думали о самом худшем, что может с ними случится: об аннулировании их весьма продвинутых и достойных душ. Но прежде им предстоит мучительный и позорный демиурговский трибунал. А может, оправдают? Всё-таки старались и, главное, ни одного землянина не отправили в режим непотения на этой одичавшей от сатанинского засилья планете.

– Ну, что ж, – Мими горько усмехнулась, шмыгнула носом и уронила голову, – по крайней мере, сегодня не было скучно. Никогда я ещё так не веселился. Прощай, Михал Иваныч.

Послышался отдалённый сигнал пожарных машин. Нестерпимый звук быстро приближался. Вскоре он заполнил уши визгом, точно расплавленным оловом. Соратники стояли, оцепенев и ничего не слыша. Они отсчитывали последние секунды своего пребывания на Земле – и не услышали криков друзей.

Фру и Столпник, продравшись сквозь огонь, ветер и толпу, подскочили к месту телепортации, схватили сестёр за плечи, затрясли, крича им в уши что-то – не разобрать. Надежда, та самая, которая умирает последней, воспряла, вселила уверенность в собственных силах и в положительном исходе дела.

Семён дымился, одежда на нём свисала клочьями. По обожжённому лицу и рукам текла сукровица. Было видно, что ему здорово досталось. Спаситель трижды истово перекрестился, разбрызгивая лимфу, и завопил, срывая голос:

– Отче! Спаси и помилуй! Не оставь без попечения Своего! Аминь!

Без лишних вопросов Мими, необычайно хладнокровно, точно анатом в окружении практикантов, принялась надиктовывать код:

– Один, семь… Один, один, семь, один…

Корчась от боли, Столпник погружал палец правой руки в кнопки, как в расплавленную смолу.

– Один, четыре, один, один… – долдонила Мими.

Сцепив зубы, парень продолжал набирать код телепортации уже левой рукой – на правой указательный палец спёкся и облез до кости. И, когда, наконец, Мими произнесла «готово!», Лили скомандовала:

– Тяни ручку! Ну же!

Столпник схватился за раскалённую скобу. Ладонь зашипела, пригорев к металлу. Потянуло жареным мясом. В этот миг трёхсотая секунда, соединяющая настоящее с будущим, отлетела, как скрепка. Дверь потекла под ноги горячим пластмассовым сиропом. И вдруг из подъездной дыры с шипением и свистом вылез гигантский огненный язык. Он по-коровьи причмокнул и слизал спасителей.

____________________________________

*окрест – вокруг.

*вдрызг – прост. на мелкие части, вдребезги.

*померклый – тёмный, чёрный.

*булавица – булава.

*ажно – аж.

*шиша – вор, бродяга.

*беспроторица – бедность, отсутствие средств.

*злыдни – в восточнославянской мифологии злые домовые.

*грустко – тяжко, грустно.

*укупити – собрать, составить.

*алчба – пост.

*книгоположница – книгохранилище, библиотека.

*Лапитуп – цирковой силач (из сказки «Три толстяка» Ю.Олеши)

Часть 3. Глава 3.

Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается.

Уж как светлы ратники* умчали на огненных крылах туда, куда Макар телят не гонял. Да уж как стали они рядком на поле луговинном, на лужайке изумрудной. И вот – впереди чудно озеро лежит, что камень лазуритовый. Над водою бусые* облачка парят* в небо белое, небо белое, что льняная скатерть святочная. За озером зелены холмы, что перси* девичьи, –-круглы. Дерева-исполины кроны в небо прячут. Баты* – и руками не объять, и в сто шагов не обминуть.

Молодь дерзкая* стоит, во все стороны глядит. Как по праву руку лес, и по леву руку лес. А позади – острия грозные. То не ратных копий наконечники – то высоки горы посребрённые. Не слыхать ни гомона птичьего, ни ветерка. Ни вейя* не хрустнет, ни былинка не шелохнется. А воздух паркий, что в баньке.

Вои* дивуются, слова не вымолвят, только «ох!» да «ах!». Помышляют ясны светики, куда им податься, как сыскать Тридевятое царство, Тридесятое государство.

– О-го-го-го-о-о! Кто тут есть, выходи да на нас погляди! Честны молодцы, красны девицы, отцы-матери, малы детушки да со старцами, ждём-пождём вашей милости. А уж мы на вас порадуемся, стренем с почитанием, с поклонами – до земли перстами! Наш был важный* путь в Тридевятое царство, Тридесятое государство. Мы с добром пришли, привечайте нас со человеколюбием и со всею широтою души русской! Ко царю-государю вы ведите нас под белы рученьки! Слово есть для него дорогое – дороже злата-серебра! – зычно прокричал Семён, приложив ладони лодочкой ко рту и поворачиваясь во все стороны.

На его призыв никто не отозвался. Но абсолютная тишина была нарушена едва заметным шорохом в траве, казалось, по буйной растительности пробежал короткий ветерок. Фру покружилась на месте, осмотрелась и, не сказав ни слова, помчала по густой опушке леса, повизгивая. Она точно плыла по зелёным водам реки, то погружаясь в неё с головой, то выпрыгивая с возгласами и смехом. Мими ринулась за ней, и вскоре две ершистые головы заметались нырками в зелёной пучине.

Лили закричала им вдогонку строго:

– Немедленно возвращайтесь на место! Вы слышите меня, взбалмошные девчонки?! Э-хе-хе… И как работать с таким контингентом?

Старшую слегка потряхивало – нервы пошаливали. Новые обстоятельства была весьма необычны. Невиданные деревья – каждое с вавилонскую башню; чернильное озеро – точно пробоина; молочное небо непрошибаемо для солнечного луча; папоротник выше головы; туманный влажный воздух. И, что самое странное, так это гробовая тишина: ни птичка не чирикнет, ни зверушка не прошмыгнёт. Только в траве заметно слабое шевеление. Сказать, что растительность буйная, значит ничего не сказать. Она просто не вмещается в окоём. Да вот ещё лужайка – лысая, напоминает подстриженный газон. Кто те косари, что скосили зелень? Этот вопрос, наряду с другими, стал самым душетрепещущим.

В животе у Лили вырос ледяной ком. Мандража добавляло то, что последующие инструкции отсутствовали: патрон не выходил на связь. Впрочем, он в любой момент мог выскочить из эфира, как чёрт из табакерки. Привыкнуть к этому нелегко.

Сёстры вынырнули из высокой травяной гущи на короткошёрстную полянку. Фру держала охапку цветов – томных, как варёная свекла, и толстых, как бонбоньерки. На макушке у неё сидел солидный лиловый жук и потирал лапки. Мими отшвырнула его щелчком прочь.

– Средство от клещей сейчас не помешало бы, – заканючила она, и тут же в воздухе возник эфемерный аэрозольный баллончик. – Чувствую, это единственное оружие, которое нам понадобится. А? Что скажете, коллеги? – помаячив, невостребованная жестянка исчезла.

– Я бы не стала утверждать столь безапелляционно. Протри-ка ты лучше кристалл и гребень. Оружие всегда держи на изготовку. Помни: мрасхлябанность может стоить жизни.

Фру протянула другу букет. Мими презрительно надулась, глядя на хорошо пропечённое, пускающее «сок» лицо Новгородцева.

– Господа, оставьте ваши телячьи нежности. Мы при исполнении обязан…

– Бежим купаться! – оборвала её Фру и рванула к озеру, визжа, хохоча и на бегу сбрасывая с себя закуковевшее в огне и дыму обмундирование. Ботфорты, шорты и косуха пали, гремя, как гладиаторские щиты.

Мими поскакала следом гарцующей кобылицей. Лили потопталась на месте, борясь с искушением, но не удержалась и, видимо, напрочь потеряв свою весьма трезвую голову, полетела к озеру с криком: «Подождите меня!»

Сёстры плескались, дурачились и верещали, как пятилетние голыши. Семён покраснел бы от смущения, если б не был и так красен, как помидор. Он деликатно повернулся к озеру задом, а к вершинам гор передом; понюхал цветы и… задохнулся. Прекрасные бархатные лепестки трупно смердели. Неожиданно вокруг букета закружило огромное диковинное насекомое. Оно прицелилось к одному из бутонов и ринулось в сердцевину. Цветок конвульсивно дёрнулся, захлопнул створки и проглотил крылатое создание. Новгородцев выронил букет и недоумённо уставился на то, как прожорливый стебель конвульсивно дёргается и раздувается, проталкивая добычу внутрь.

Вдруг на одной остроконечности возникло неопределённое движение. По серебристому склону горы не то прокатился, не то прополз пяток серых валунов. Глыбы застряли в расщелине, но через секунду ожили и стали карабкаться вверх. Столпник хорошенько протёр глаза и расплющил их во всю ширь. Камни исчезли. Видать, показалось.

После пожара Семён чувствовал себя как недорезанный поросёнок. Его лихорадило, голова трещала и кружилась, ожоги болели мучительно, под рёбрами ныло так, что трудно было дышать. Он держался изо всех сил: не хотелось выглядеть квёлым никчёмой, тем более перед девицами.

В глазах у него до сих пор стоял кромешный ад. Вот разнузданный огонь возвышается стеной: он пожирает всё на своём пути, переваривая в прах. Зловонный дым течёт в гортань расплавленным свинцом. Строения горят, как картонные коробки. Внутри них слышны взрывы. В ушах не смолкают горестные вопли пополам с диким хохотом. Вот женщина с безумными лицом бросается ему под ноги. Она что-то истошно орёт и показывает рукой на дом. В пылающем окне третьего этажа стоит маленький мальчик. Он кричит, кричит…

Сомнения и сейчас ещё пилили Столпника по живому. Он хорошо понимал, что мог погубить всё дело, просто превратиться в пепел там, в полыхающей комнате, с ребёнком на руках. Двойственность чувств не выветрилась с той самой минуты, когда он стоял у клоаки подъезда, извергающей огонь, и не знал, как поступить. И когда рядом появилась Фру, он не то что понял, а почувствовал: нужно действовать. Подруга протянула руки, точно пожарные рукава, и целые потоки вод обрушились на Столпника. Толчок в сердце прозвучал ударом колокола в набат. Неведомая сила швырнул героя в раскочегаренную топку. Ноги сами собой помчали наверх, в месторождение ада. Семён схватил и крепко прижал к себе орущее дитя. Утопая и захлёбываясь в огненном море, он ринулся по раскалённым ступеням вниз, к спасительному выходу. А на голову ему летели горящие головни…

Три Афродиты вышли на берег – юные, нагие и великолепные. Статус богинь тем не менее не помешал им переругиваться, как это делают обычные базарные торговки.

– Фру, ты бы свою любовь-морковь не выставляла, как знамя победы. Тебя распирает прям, как… опару. Не время женихаться. Для нас главное что? Вооружить Столпника и отправить восвояси. На этом наша миссия заканчивается. Полетишь в свою ненаглядную Камбоджу, ещё застанешь в живых братишек и сестрёнок…

Старшая, как всегда, назидательно, возразила:

– Мими, не в твоём праве определять будущее соратников. Каждый сам выбирает свой дальнейший путь. Да и рано об этом говорить. Наша роль пока ещё не сыграна. А для Семёна Филипповича всё только начинается.

– О-о-о! Наша неподражаемая мама-квочка тоже считает, что Столпник, которого она столь уважительно величает по имени-отчеству, – герой… Ну, чем? Ну, чем же он вас так прельщает? Неужто царапинами и опрелостями? Хи-хи-хи!

– Да! Он действительно проявил героизм на пожаре. Разве ты с этим не согласна?.. И таким образом обрёл потенциал к росту внутреннего кристалла, в отличие от тебя.

– И от тебя тоже.

Фру отфутболила колючую стрекотню сестёр и побежала к Столпнику. Когда она подступила к нему со спины, её наготу укрывала лёгкая одежда. Рукав прошуршал по обугленной косухе. Тонкие пальчики скользнули по затылку, спине, бедру. Девушка вдыхала запах ран, гари и пота – дух утомлённого бойца. И не было в этот миг для неё ничего сладостнее. Она поглощала слабые больные вибрации и посылала мощные всепобеждающие волны любви. Она без размышления отдала бы ему кровь, плоть, жизнь.

Столпник обернулся и ахнул, увидев прекрасного ангела с лицом зари и ароматом счастья. Фру положила на обожжённую грудь ладонь. По девичьей руке лавой потёк выедающий глаза свет – прямо в средостение. Воин вздрогнул и замер. Невиданная сила, пульсирующая от сердца к сердцу, захлестнула его с головой.

И тут вдруг Семён весь заблестел, как свежая копейка, и предстал миру бодрым, чистым и одетым по-летнему – в холщовые шаровары и рубаху. Преображение случилось со скоростью горящего листа бумаги. Мощный энергетический поток, пройдя сквозь тело, не оставил от ран и памятного места. По венам разлилась птичья лёгкость, за спиной выросли невидимые крылья. Столпник, точно омытый в священной купели, заново родился.

Сияющая рука соскользнула и бессильно повисла, свет погас. Фру изнеможённо покачнулась, но продолжала улыбаться, не отрывая очарованного взгляда от любимого лица. Кожа на пропечённых щеках и темени возродилась: даже успела вырасти пятидневная щетина. Обглоданные огнём кисти рук стали как новенькие. Семён с волнением ощупал увечья и, не найдя их, сбивчиво залопотал слова благодарности. Потом он повертел пальцами у самого носа, дивясь, и не удержался: схватил в охапку свою разлюбезную Фрушеньку – и ну целовать!

«Идиоты. Тут на кону жизнь, а у этих дуралеев страха ни в одном глазу. Ведут себя так, точно пришли в детский парк покататься на каруселях. Чайники, видать, совсем прохудились, – Мими сморщилась, как от зубной боли. – Со Столпником одна морока. В прошлый раз всех нас чуть под монастырь не подвёл. Хорошо, что всё хорошо кончилось, а то б я ему… Интересно, что он отчебучит в этот раз?»

Мими зло сплюнула, потом театрально повертелась, оглядела себя со всех сторон и с естественной для слабого пола грацией прошлась перед компанией, воображая себя на подиуме.

– Как я вам в модели летнего сезона? Не дурно, правда?

Сёстры утратили очаровательную наготу под невесомыми афгани и пёстрыми туниками выше колен. Что-то в них напоминало буддийских монахов. На тоненькие фигурки лёг обманчивый отпечаток воздержания и духовных трудов. Обуты все четверо были, вопреки стилю, по-военному – в берцы.

Вдруг Лили уловила сигнал от наставника, засуетилась, растормошила перстень, замерла и вытянулась.

– Группа исполнителей на связи… Да, в полном составе… Физическое состояние нормальное, моральный дух на высоте… Находимся в безлюдном месте, в лесу… Контакт с местным населением не состоялся по не зависящим от нас обстоятельствам… Озеро? Да… Слушаюсь, господин куратор!.. Прошу прощенья, господин куратор, на северо-запад – куда?.. Когда? Есть!

Все напряжённо застыли, пытаясь угадать смысл по обрывкам фразам.

Лили щёлкнула по-ефрейторски каблуками и лихо откозыряла, чего раньше никогда не делала. На глазах у всех её настроение перепрыгнуло через самую высокую планку и улетело в небо. Начальница, как ни старалась, не смогла свести улыбающийся рот в трубочку и, как ни хмурилась, не вызвала к жизни ни одну морщинку.

– Ну, что вы смотрите на меня, голуби мои? Завтра состоится встреча с местным населением. Всё завтра – и царство, и царь, и меч с конём, и свершение желаний. Наконец-то у меня будет собственная независимая лаборатория! Ур-р-ра-а-а! – завопила, потеряв весь свой учительский лоск, Лили.

Она запрыгала, как дитя, задрав руки вверх, потом принялась всех страстно тискать и чмокать в щёки и носы. Поднялась суматоха, смех и визг.

– Ну, наконец-то! Мои ушаны заждались меня. Пора лыжи вострить. Даже немного жаль, что всё закончилось, ведь это было моё самое-пресамое увлекательное путешествие, – сообщила Мими с довольным, как у сытого кота, видом. Потом добавила: – Слышь, Новгородцев, а ты – ничего мужик. Не сдрейфил там, на пожаре. За это тебе респект и уважуха.

Семён не услышал лестных реплик. Влюблённые закружились, взявшись за руки. Потом пустились играть в догонялки и, когда молодец девицу поймал, парочка покатилась по траве кубарем, обнявшись и хохоча.

– Какое восхитительное разложение военной дисциплины! – с неожиданной снисходительностью ухмыльнулась Мими. – Впрочем, на прощание не грех и помиловаться. Ах, женщины! Почему же они так падки на грубую мужичью силу?..

Фру спрятала в уголках губ грустинку. Отдуваясь и вытаскивая из-за пазухи травинки, она сказала:

– Я надеюсь, что мы будем встречаться за чашечкой чая. А может, шампанского? Приезжайте ко мне в Камбоджу, я покажу вам Ангкор Ват. Вы увидите сказочные места.

– Конечно, приедем! Семён Филиппович к тому времени сделает все свои дела, я тоже смогу оторваться от работы на недельку-другую. Мими, а ты?

– А я в окружении пажей только и буду делать, что сибаритничать. Ведь, как оказалось, человеческий век очень короток. Нужно торопиться жить. Камбоджа – это, наверное, самое подходящее место для таких бездельников, как я. Нет, Фру, я серьёзно. Прилечу к тебе на крыльях самолёта, не на мышиных. Познакомишь меня со своими родичами. Вот начнётся потеха, когда докажешь, что приходишься им сестрой.

– Это будет сделать не сложно. Я расскажу им о наших детских секретах.

– Смотри, чтоб у старичков крыша не поехала… Семён, а у тебя есть семья?

– Есть, – сёстры Евдокиюшка и Прасковьюшка. Давно мы с ними не виделись. Вот как возвернусь, непременно их сыщу. Они уж, поди, замужем, деток, небось, полон дом.

– А вот мы сейчас посмотрим, чем они там занимаются, – весело прочирикала Мими и взмахнула ручкой.

В воздухе возникла сценка из жизни близняшек. Все подобрались поближе, чтобы в деталях рассмотреть высокий боярский терем с расписными покоями.

Посреди опочивальни стоит кровать, вся в пене кружев, точно торт во взбитых сливках. Из-под одеяла выглядывает старческая съёженная головка в чепце, с мутными глазками и волосатым дрожащим подбородком. Столетняя барыня что-то шамкает беззубым ртом, а девицы-красавицы ей поклоняются. Одна справа стоит, барские слюни шёлковым платочком утирает. Вторая слева – под светлейшую задницу судно подсовывает. Лица у девушек грустные, они склоняют головы долу*, глаза на белый свет не глядят.

– Ах, вы, милые мои Дуняша и Параша! Видать, не сладко вам при барыне-то, – горько молвил Столпник.

Он взволнованно вгляделся в облик сестёр, и сердце его сначала сжалось от печали, а потом радостно забилось от того, что, наконец, увидел их. Последние годы мучила неизвестность. Изредка из города доходили короткие известия. Их приносили старцы, когда по пути в Суздаль захаживали в Разумихинский скит. Семён знал, что сестрёнки живы-здоровы, что барыня их не обижает. Но и только.

– Уж вы, милые, простите меня, что до сей поры не смог с вами стренуться: то закон Божий учи, то огород копай, то часовню строй. За молитвами, постами да столпничеством недосуг было родной кровинкой озаботиться. Не печалуйтесь, родимые, изыму вас из плена барского, потерпите ещё чуток. Нет такого закона, чтобы человека при себе держать, что собачку на цепочке! Негоже это! Господи, прости!

Столпник размашисто перекрестился.

– Правильно! – выразила солидарность Мими. – Ишь, чего удумала бабуленция! – таких красоток в девках мариновать! Их нужно срочно спасать от произвола классового врага! И, кстати, Новгородцев, это хорошая мотивация для тебя в деле ликвидации змея.

Миссионеры завалились на скошенный луг вместе со стержнем, который на протяжение последних дней удерживал их в вертикальном положении, не позволяя упасть или дать заднюю. Разведя руки, точно мечтая объять весь мир, они смотрели на белую проталину неба в зелени грандиозных вершин и думали о будущем.

Фру положила голову Новгородцеву на грудь, погладила ручкой щетинистую щёку, заглянула в лицо любимому.

– Сёма, теперь мы с тобой всегда на связи. Знаешь ли ты, что в сердце у тебя зародился бриллиант? Наверняка, чувствуешь… Помнишь, я об этом говорила там, в графском парке? Твой кристалл – то же самое, что и мой перстень вкупе с гребнем. Нет, лучше, потому что алмаз крепче и рубина, и аметиста, – вообще несокрушим. Пока что он ещё очень мал, но уже излучает слабые волны. Именно их я уловила на пожаре. Постепенно драгоценный камень вырастет, и тогда ты сможешь всё, буквально всё, что и мы. Да что такое мы? Без своих украшений мы – ничто, просто мыши.

– Роднуша, ты – моя ладушка, лебёдушка белая. Ты – краса моя ненаглядная, берегиня. Алый цветик на лугу, прохладный ручей в пустоши, соль моей жизни – это ты…

Столпник, как всегда, помышляя о прекрасном, запнулся, хорошо знакомая войлочная пробка заткнула гортань. Покатились рясные слёзы. Но того праздника, который рождался в минуты мягкотелости, Семён не ощутил. Сомнения камнем висели на душе. Он гладил стриженый затылок любушки и поддакивал. Но сердце было не на месте.

Что ещё ему предстоит испытать? Как выпадут кости? Согласится ли царь отдать ему то главное, ради чего был проделан опасный путь? Успеет ли вернуться в Разумихино, чтобы сразиться со змеем? И, наконец, хватит ли сил зарубить врага?.. Если суждено ему голову сложить, что станется с ненаглядной Фрушенькой? Выдюжит ли она вечную разлуку с милым другом? А сёстры? Когда цвет молодости увянет в золотой клетке, их ждёт доля жалких приживалок – без семьи, без детей, в старости и нищете… А Разумихино?..

Первозданный лес встретил сумраком, непролазными зарослями и таинственной тишиной. Где-то в недосягаемых кронах кипела жизнь. Внизу слышались только слабый шорох и похрустывание. Это охотились уже знакомые цветы-бонбоньерки. Нарядные коробочки смыкались с бархатным шлепком и неспешно перемалывали добычу.

Для прохождения дальнейшей службы группа направилась к новому пункту дислокации. Вооружившись визуализированными мачете, соратники, хоть и не быстро, но весело и лихо прорубали ход в сочном волокне растительности. Ноги увязали в размашистых кущах папоротника и саговника. Головы встревали в перепутанные, как рыболовные снасти, лианы. Крепкие и лохматые, похожие на мамонтят, отпрыски деревьев упрямо вставали на пути. Всё, что попадало в поле зрения, было зелёным и тучным. Впереди шёл Столпник. С весёлым ухарством он вгрызался в гущу, рубил с плеча – тяжёлые пряди Флоры, ухая, опадали. Сёстры подчищали проход короткими ударами, изредка перебрасываясь словами.

По ходу дела Лили скомандовала:

– Отр-р-яд! Приказываю надеть головные уборы!

Тут же на всех возникли панамы, и весьма своевременно, потому что перепуганные многочисленные насекомые, каждое величиной с воробья, вылетая из-под ног, стряхивали на головы порохню…

Вспотев и запыхавшись, друзья вышли к небольшой горе-останцу, испещрённой множеством пустот. Из мшистой отвесной стены бил упругий ручеёк, друзья наперегонки бросились к нему. Пили, брызгались, смеялись, – жизнь казалась прекрасной. Лили устало утёрла лицо рукавом и оглядела стоянку.

– Пришли. Лучшего места и не сыскать.

– Здесь и заночуем?

– Так точно. Располагайтесь.

– Кажется, все пятизвёздочные номера свободны. Хи-хи, – хохотнула Мими, заглядывая в пещеры.

Фру просунула голову в узкий лаз объёмной полости и кошкой проскользнула внутрь. Немного погодя она высунула наружу руку.

– Сюда! Посмотрите, как тут просторно, чисто и, главное, безопасно. Проход для непрошенных гостей заблокируем. Завтра ответственный день, поэтому сон важен как никогда.

– Бу-бу-бу-бу, – отозвалось эхо, точно домовой передразнил.

Расчистив перед пещерой небольшую полянку, соратники решили перекусить «чем бог послал». На траве возникли любимые кушанья. Столпник наворачивал блины с зернистой икрой. Фру выбирала из пиалы палочками щепотки риса. Лили сёрбала украинский борщ, жмурясь от наслаждения. Одна только Мими не съела ни крошки.

Поужинав, друзья растянулись на земле и закрыли глаза. Мягкое одеяло умиротворения укутало расслабленные члены. Мими уселась в позу лотоса, зажмурилась и попыталась уладить разногласия с собственным организмом. Договориться не удалось: живот урчал, требуя свежих насекомых.

В обстановке абсолютного покоя неожиданно запульсировал красный огонёк. Лили, преодолев дремоту, приблизила кристалл к уху.

– На связи, – просипела она, и по мере того, как вслушивалась в голос наставника на том конце вселенной, лицо её менялось. Веки расплющились, лицо вытянулось, глаза страшно выпучились: казалось, вот-вот они выпрыгнут из орбит и повиснут на ниточках, как у рака.

Но этого не случилось. Девушка вскочила, лихорадочно забегала сама не своя, спотыкаясь на ровном месте. Она то сгибалась в три погибели, то выпрямлялась и запрокидывала голову, скорбно глядя в небо и, видимо, ища в нём поддержку. Она билась, точно рыбина, выброшенная на песок, а её подчинённые стояли в оцепенении, глядя на картину буйного помешательства.

– Что-о-о-о?! Не может быть!.. Не разыгрывайте меня, господин куратор! Хватит! Мы устали так, что дальше некуда, и ваши шутки мне слушать не смешно!..

Тут Лили прекратила сумбурное метание, сжала в горсти рубаху на груди и со звериным рычанием рванула так, что материал с треском разорвался.

– Будь проклят тот день, когда я согласилась иметь с вами дело! – бешено заорала Лили, не замечая, что под клочьями ситца оголились плечо и грудь. Она то хваталась за голову, то потрясала кулачками, угрожая неизвестно кому. Потом притихла и промолвила безысходно:

– Задача ясна… слушаюсь… есть…

Вид у Лили был такой, как будто её убили, но не до конца, а ровно настолько, чтобы она успела при последнем издыхании сказать самое важное. Глаза у неё смежились, голова упала, точно из шеи выдернули позвонки. Коллеги подступили с вопросами. На несколько минут девушка потеряла дар речи. Потом, покачиваясь и шмыгая носом, она по-бабьи запричитала:

– Охо-хо-хо-хо… За что мне это наказание?..

Фру пришлось плеснуть на начальницу водой, чтобы привести её в чувство. Наконец, Лили собралась с силами и, теребя обрывки рубахи, объявила:

– Итак, коллеги, довожу до вашего сведения, что мы дали промашку.

Старшая снова замолчала.

– Сестрица, не таись. Семь бед – один ответ, – подбодрил её Семён. – Только не блазни*, кажи как на духу.

– Хорошо же, выслушайте горькую истину, если у вас хватит на то мужества… Вместо того, чтобы переместиться в будущее, мы улетели в прошлое, причём чрезвычайно далёкое.

– Это куда же? – Мими вытянула шею, как гусыня, и усиленно заморгала. – Ты о чём?

Последовала долгая пауза.

– Мы ошиблись: набрали код телепортации неправильно и сиганули не в двадцать второй век, а… в мезозой, поздний юрский период, – горестно прошелестела Лили и обессиленно прислонилась к каменному массиву.

– Сёстры, я никак в ум не возьму. Растолкуйте мне, Христа ради, это что? Не Тридевятое царство, не Тридесятое государство?

– Нет…

– Брось, Лили! Хорош прикалываться. Не ломай комедию.

– Поверь, подруга, это факт. Мне сейчас так тошно, что хоть волком вой. Это мой личный прокол. Не доглядела.

– Ты ни при чём! Это всё он! Он неправильно нажал кнопки! Болван! – Мими бросилась с кулаками к Столпнику.

Фру выскочила ей наперерез, ударила локтем, сшибла с ног.

– Сама болванка! Это ты всё напутала!

Лили проскрипела, как старая арба на бездорожье:

– Постой-постой… я вспомнила… «один, семь, один, один, семь, один»… были названы именно такие цифры.

– А? Что я говорила?! Ты диктовала: «папа мама я»! А надо было – «мама папа я»! И кто же виноват?! Сёму не тронь, а то я тебе глаз выбью!

В подтверждение слов Фру схватила сестрёнку за шиворот, яростно потрясла и с особой силой убеждения швырнула наземь. Мими тут же вскочила, как разъярённая пантера, готовая вцепиться противнице в горло. Бог знает, чем закончилась бы драчка, если бы Лили со Столпником не растащили драчуний в разные стороны.

Печальная неожиданность прищемила и языки, и волю к победе. В душах и мозгах воцарился полный раздрай. Отдуваясь и пыхтя, все замолкли и уставились на Лили. Она, собрав последнюю волю в кулак, вывалила целую бадью информации, которая соратников буквально под нож пустила. Старшая проговорила страшные слова, не обращая никакого внимания на свою наготу. И от того, что такие нежные, дарящие надежду на продолжение рода молочные железы при этом выглядели неуместно и бессмысленно, становилось ещё страшней.

– Всё очень плохо. Из-за того, что мы сбились с курса, временной отрезок существенно сократился. Змеёныши вылупятся через считанные сутки. Это понятно?

Все понурились, как побитые собаки. Навалилось отчаяние и безысходность. Семён схватился за голову. Лили прокашлялась, голос окреп.

– На дело идём завтра днём. Портал находится в озере, на глубине пяти метров. В подземном рифе. Их там множество, но ошибиться нельзя. Иначе все погибнем… Прямо сейчас начинайте затачивать интуицию.

Свет померк. Опора из-под ног была вышиблена, накатила предсмертная тоска. Первой из ступора вышла средняя сестра.

– Ну, что ж, братья по разуму, качайте мышцы догадливости, авось к утру в этом деле поднатореете. Шеф будет вами доволен.

Девушка отошла в сторонку с таким печальным лицом, как будто только что похоронила единственного друга, а вместе с ним все надежды. И теперь ей просто некуда идти. Не к кому. Она потёрла фонарь под глазом, протяжно вздохнула и объявила с несвойственным ей кротким, а потому жутким тоном:

– Я же тем временем, с вашего позволения, буду охотиться. Вечереет. Самое время для активизации тараканов. Надеюсь, в мезозое они не хуже городских. Спокойной ночи, – Мими грустно улыбнулась и умчала в серое небо.

– Не расходиться! – крикнула Лили пустому месту.

_________________________

*ратник – воин.

*бусые – серо-дымчатые.

*перси – груди.

*парит – летит.

*бат – ствол дерева.

*вейя – ветка.

*вои – воины.

*дерзость – смелость.

*важный – тяжёлый, трудный.

*долу – вниз.

Часть 3. Глава 4.

Мими заявилась на рассвете и с «порога» брякнула, что морально не готова снова броситься на поиски мифического вооружения для Столпника. И что остаётся в юрском периоде. Внешне она выглядела спокойной, говорила с ноткой рисованного равнодушия, показывая всем видом, что её решение непоколебимо. Но наполеоновского наскока не получилось.

Соратники с сонными физиономиями только что вылезли из «норы» и не обратили внимания на громкое заявление. Влюблённые всю ночь не смыкали глаз, прислушивались к далёкому рыку зверей, шушукались и задремали уже под утро. Лили удалось отключиться лишь на пять минут перед самым появлением прогульщицы. Нарушительница с лицом опального ангела потёрла бандитский фингал и хитровато улыбнулась. Она нацелилась на второй заход.

– Доброе утро. Как отдохнули?

– Не заговаривай мне зубы. Где ты шлялась?

– Общалась с местным населением.

– Это с кем же?

– Да с динозаврами, с кем же ещё!

– Врёшь! И даже штанов не обмочила? В каком месте прикажешь смеяться? Ха!

– Послушай. Они произвели на меня впечатление, причём настолько потрясающее, что… В общем, я остаюсь.

Троица яростно раззевалась, челюсти захрустели, на глазах выступили слёзы. Сони побрели к источнику, умылись и, наконец, проснулись. Лили, поёживаясь, переспросила:

– Что? Ты что сейчас сказала?

– Я сказала, что остаюсь.

– Ещё раз повтори. Я не поняла.

– Придётся осознать суровую истину. Когда вы погрузитесь в озеро, меня с вами не будет. Не будет и потом… и никогда.

– Да ты белены объелась! – Лили пробудилась окончательно. Она подскочила к самому носу мятежницы, хорошенько встряхнула её за плечи и яростно завопила. – Дезертирша! И что только твориться в твоей башке, чёрт возьми?! Ты подумала о миссии?! О нас?!

– Пожалуйста, не кричи, это не поможет.

– Я тебя сейчас придушу! Сдать оружие!

Мими отскочила на безопасное расстояние и вытянула руки вперёд, точно пыталась удержать невидимую дверь.

– Послушай, сестра…

– Не сестра ты мне! Предательница! Контра! Если тебе наплевать на товарищей… Да что там, – на всё человечество! – то хотя бы подумай о себе. Ведь ты сдохнешь здесь, среди этих динозавров. Сдох-нешь! Они тебя сожрут, попросту проглотят, как муху. Мы слышали их чудовищный рёв. Это же монст-ры! Всю ночь они нам спать не давали.

Действительно, привал не принёс полноценного отдыха. Запечатав лаз в пещеру при помощи аметистового гребня, троица с тревогой вслушивалась в отдалённые рыки зверей, похожие на одновременное звучание бензопилы и литавр, и не знала, что думать. Какая-то мелкая живность шуршала в кромешной тьме снаружи и несколько раз скреблась в прозрачный заслон. Семён и Фру порывались выйти и посмотреть на ночных зверушек, но старшая запретила. В любой момент могло произойти всё что угодно.

У Лили сдавали нервы. Она метала громы с молниями и готова была взять да и выпороть негодяйку. Самый раз заняться её воспитанием. Мими, в свою очередь, предусмотрительно соблюдала дистанцию.Она, как накосячивший шалопай, потупилась и переминалась с ноги на ногу. Между нею и боевыми товарищами точно пропасть пролегла – непреодолимая.

– Сожрут, говоришь? Ведь это естественно для животного мира. Пищевую цепочку никто не отменял. Травоядные едят травку, а хищники – травоядных. Но человечество – так называемый венец творения, – ради которого ты готова лечь костьми, пожирает само себя. Причём самым мерзким образом. Начальник ест поедом подчинённого, в силу своего положения. Банкир проглатывает целые стада людей. Кто ему запретит? Ведь он пользуется низменными инстинктами народных масс на абсолютно законных основаниях. Даже родитель в состоянии загрызть собственное дитя. Это же неслыханно, чтобы ребёнок превосходил главу семейства умом, талантами и врождённой совестью!

– А-а-а… Ум… талант… совесть… Это, – несомненно, достоинства мезозойской фауны. Где ж их искать, как не в юрском пери…

– Об этом я и хотела поговорить, – невозмутимо вставила Мими, расправив плечи.

– Да о чём тут говорить? Ты понимаешь, что тебя ждёт? Распыление в межгалактическом пространстве. Веч-на-я смерть!

– Ну, это мы ещё посмотрим. Насколько мне известно, манипуляции с человеческими душами лежат вне твоей компетенции. Это сугубо парафия Демиурга. Перед ним и буду держать ответ.

Лили старалась соблюдать спокойствие, но было отлично видно, каких усилий ей это стоит. Лицо подёргивалось, ноги не подчинялись, и, чтобы хоть немного овладеть собой, она сцепила руки на груди крест на крест. За ночь у неё сложилась боле или менее приемлемая схема преодоления пути к точке телепортации. Но то, что она до сих пор не знала, где это место находится, вызывало ужас. Шеф подключится и поведёт по маршруту, когда исполнители окажутся в озере. И так, и сяк она рассматривала голограмму подводных рифов, досконально изучила испещрённый массив, но всё же не смогла на глазок определить среди множества дыр заветный тоннель.

Кажется, всё выстроено правильно. Впереди Мими, следом Фру со Столпником. Себе она отвела самую опасную роль – замыкающего. Морально она была готова к смертельной схватке. Если зверюги бросятся за ними, – а это почти стопроцентная гарантия, – она вступит в бой и защитит миссию ценой собственной жизни. Сколько их там? Десятки, сотни? Ничего нельзя предугадать. Твари могут напасть как на суше, так и под водой. Средняя сестра расчистит путь. Младшая отобьёт нападение с флангов. При любом раскладе Столпник обязан попасть в портал. Этот план сию минуту рухнул. А другого не было. Одна только мысль, что придётся столкнуться с мезозойскими монстрами бросала в пот. Бр-р-р…

Неожиданно в древесных кронах появились длиннохвостые археоптериксы. Миссионеры, привлечённые криками стаи, задрали головы. Летуны сновали в вышине между ветвями, покрякивая и пестря райским оперением. И вдруг откуда ни возьмись на них обрушилась целая армада размашистых и лысых, как морские камни, птеродактилей. На дымчатых кожаных крыльях охотники метались по ломаной траектории и выхватывали из воздуха длинными зубастыми челюстями добычу. Через минуту с мирными птицами было покончено. Вниз посыпались окровавленные перья. Одно из них упало на лицо Лили. Она брезгливо смахнула ошмёток и ещё больше завелась.

– Скажи на милость, что это тебе взбрело в голову?! Нечего сказать, хорошеньких дружков ты себе подобрала! Ведь каждое из них размером с трёхэтажный… нет! – пятиэтажный дом! Что может быть общего у тебя, – творческой, развитой личности, – с этими безмозглыми тварями?! Отвечай!

– Ох, как же ты ошибаешься! Эти твари, как ты выразилась, животные высшие, разумные.

– Ха-ха-ха! Откуда у них возьмётся разум, если мозгов в их бошках днём с огнём не сыщешь. Там практически пусто, не считая одной извилины объёмом с грецкий орех.

– Да в том-то и дело, что мозг у них о-о-очень большой. Он распределён по всему телу: в позвоночнике, хвосте, бёдрах. Бронтозавры обладают телепатией и незаурядным мышлением. И знаешь что?! У них есть свой язык, как у дельфинов, и душа, как у нас с вами. Сегодня ночью я познакомилась с одной девушкой-бронтозавром по имени Диана. Мы друг друга понимаем и без слов. Я рассказала ей о миссии. Она в восторге!

Прогульщица на крыльях ликования улетела к своим мечтам. Она говорила с жаром, глаза горели сумасшедшим огнём. Сердце под рубашкой стучало так, что лёгкая ткань на груди дрожала.

В ответ послышался злой смех.

– Зря вы так, – девичий голосок споткнулся и задребезжал. – Бронтозавры – существа кроткие, у них кругом враги. На суше охотятся тираннозавры. А в озере, где раньше жвачные находили спасение от хищников, завёлся водяной дракон. Мирное стадо на грани исчезновения. И я… В общем, я хочу их спасти.

Троица захохотала ещё громче. Даже Столпник не удержался, смущённо прыснул в кулак.

Лили резко оборвала смех, яростно мотнула головой и зашипела сквозь зубы.

– Это что ж-же получается? Ты расставила приоритеты в пользу динозавров, которые вымерли десятки, сотни миллионов лет назад? Так ведь они и так вымрут. Не имеет никакого значения, спасёшь ты их сейчас-с-с или нет… В силу обстоятельств пла-не-тар-но-го масш-ш-ш-шта-ба!

– Да хотя бы и так. Что такое наша жизнь в сравнении с вечностью? Мгновение. И за этот короткий миг я хочу совершить нечто такое, за что смогу себя уважать. Высокопарно? Пусть! Я не хочу возвращаться в тот мир, где для меня больше нет белых пятен. Мне не интересна жанровая эквилибристика прозябания, которое почему-то называют жизнью. Это просто испанский стыд! Карьера, профит, вшивая возня – вот что стало истиной существования. «Потребление, потребление и ещё раз потребление» – национальная идея всех народов. Лозунг каждого уважающего себя деляги: «Заклюй ближнего, обгадь нижнего». Разве нет? Лили, признай, что люди – те же животные. Все делятся на хищников и травоядных. В человеческом мире, пожалуй, пострашней, чем в диком лесу.

Слов для возражения не нашлось. Истина обнажилась и выставила наружу всё своё уродство. Старшая хмурилась и не глядела на Мими. А та, почуяв, что взяла верх над здравым рассудком, всплеснула руками и, уже не боясь быть непонятой, с жаром продолжила свой «манифест».

– Кто бы только знал, насколько отвратительны эти дешёвые сувенирные отношения: любовные, дружеские, общественные – всё равно! Что такое любовь в двадцать первом веке? Одноразовая ли, долгоиграющая… она временная. А я хочу любить, пока не перестанет биться сердце. Любить этот дивный лес, этот мокрый воздух, таинственный мезозой и его народ.

– Тебе просто захотелось новизны. Так прямо и скажи, мол, хочу развлечься, а то стало скуч-ч-чновато.

– Ну, это лишь отчасти. Главное, – сделать что-то значительное. А что, если Столпник не сможет победить дракона? Тогда как? Никакого нового мира не случится.

Дума, неотступно преследующая Семёна, как опасный шершень, ужалила. Яд разлился по телу. Мими сказала правду. Но как только страшные догадки обрели форму слов, молодец перестал в себе сомневаться. Действие всегда вызывало в нём противодействие. Раны и обиды лишь укрепляли. Вдруг ему стало жаль сестру – это хрупкое, неразумное создание. Он увидел, что она страдает, и сердце сжалось.

– Ну, что ж. В таком случае вся ответственность будет на совести Столпника, – ответила Лили без тени смущения. – Ты твердила, что наша задача его вооружить, а там… Уж будь что будет. Главное – исполнить долг. И тогда мы получим свою награду. Я имею ввиду тех, кто выживет. Как бы там ни было, Демиург зачтёт на…

– Я-то думала, ты умнее. Представь, что мы вернулись обратно. То есть, в ныне действующее летоисчисление. Наши такие красивые, такие новенькие, без единого порочного пятна аватары погрузятся всё в то же дерьмо. Не хо-чу!

– Чего же ты хочешь?

– Жить! По-настоящему, на живом нерве. В конце концов, я могу совершить подвиг. У меня появился шанс здесь и сейчас стать спасителем… то есть, спасительницей. Ну, почему?.. Почему он может, а я нет?

Мими сердито выставила палец в сторону Столпника. От её деланного хладнокровия не осталось и следа. Она то подлетала к миссионерам, то отскакивала от них, как мяч, махая руками и головой.

Никто уже не смеялся, но и не знал, что сказать. Пауза затянулась. Лили злобно хмурилась и кривила губы. Фру с интересом, точно впервые, глядела на потенциальную героиню. Вдруг Семён решительно подошёл к девушке и похлопал её по плечу.

– В Слове сказано, что Всевышний чинит заботу о всякой твари. Стало быть, ты Его волю исполнишь, коли не дашь животинкам запропасть. Бог тебе в помощь! И нам Отец всподмогнёт, знамо дело.

Фру тоже подошла, взяла подругу за руку.

– Прости, Мими.

– За что?

– За фингал.

– Да ладно тебе, сестрёнка. Проехали, – Мими полезла в штаны, вынула клок мятой бумажки и сунула младшей в нагрудный карман. – Вот. Держи. По этой квитанции в любом почтовом отделении получишь моих пажей. Дарю! Ушаны не только умелые воины, но и верные друзья.

Смутьяншу как будто подменили. Фонтанируя радостью, она принялась расписывать достоинства своих новоявленных друзей и не остановилась бы, если бы Лили не захлопала деловито в ладоши.

– Всё, хватит! Тишина! Пора собираться, а мы ещё не разработали новый план действий. Теперь нас осталось трое, и всё усложнилось. А проще говоря, покатилось к чертям.

Тут Мими с торжественно-лукавым видом, какой бывает у факиров, когда они достают из рукава голубей, изложила следующее:

– А теперь, дорогие друзья, самое важное. Я договорилась с Дианой, что она наикратчайшим путём проведёт вас к тому самому порталу. Он известен всем бронтозаврам от мала до велика. Это такая дыра в подводном рифе, которая, как насос, заглатывает всё подряд.

Оглоушенные друзья переглянулись. Дело принимало счастливый оборот.

– Так с этого и надо было начинать! Уф-ф-ф… Даже от сердца отлегло. Вижу, сестрёнка, ты времени зря не теряла. Хвалю! – Лили от избытка чувств так рубанула сестрёнку по плечу, что та едва устояла на ногах. – Думаю, стоит выписать тебе увольнительную в мезозой. Ха-ха-ха!.. Вот только… что там с драконом?

– По рассказу Дианы, он весьма опасен, хотя в сравнении с бронтозаврами, – просто мелочь ползучая. Огнедышащей пасти не имеет. Нет у него ни крыльев, ни лап, ни намёка на ласты. Зато хавало такое, что новорожденного бронтозаврика может проглотить сходу. Представь себе бульдозер со стометровым хвостом – и будешь иметь понятие о водяном драконе. Способен удушить любого динозавра. В общем, жесть.

– Так, значит, мы в Северной Америке. Сто сорок пять миллионов лет до нашей эры. Тому все признаки. Эх! Всю жизнь мечтала побывать в самой демократической стране. Вот уж свезло, так свезло. Ха-ха-ха!

***

Столпник наблюдал за тем, как у подножья гор передвигаются серые валуны. Те самые, которые вчера он заприметил на склонах. Теперь он знал, что это на самом деле звери, жившие так давно, что и помыслить про то боязно. Всё, что с ним происходило, было непонятным. Невидимый крот перерыл мозги. Молодец вспомнил своё мирное существование на столпе, и ему захотелось в ту уютную ложбинку, где упокоенно лежал и смотрел голодные сны; в которой после дождя отмачивал запаршивевшие чресла. Оттуда он смотрел благодарными монашескими глазами в небо, зная, что Отец ему благоволит.

Но в последние дни Семёну казалось, что Всемилостивый потерял его из виду. Тревога прикипела – не отдерёшь. Хотелось обратно, в разумихинские окрестности, где всё такое родное и понятное. Но незнакомый голос поднялся со дна души и залихватски провозгласил: «Была не была! Что будет, то будет; а будет то, что Бог даст».

– Чего стал? Любоваться природой некогда. В любую минуту могут нагрянуть «хозяева жизни».

Мими подтолкнула зазевавшегося Новгородцева. В ней с трудом можно было узнать прежнюю шалопайку. Это был следопыт от макушки до подошв – комок нервов, вкрадчивые шаги, всевидящие глаза и всеслышащие уши.

– Гляди-ка, там, под горою… Это кто такие будут?

– Тираннозавры. Хищники с зубами акул. Охотятся стаями, – объяснила Мими.

– Длина тела всего три метра. В поздней юре они ещё совсем малы. По сравнению с двадцатиметровыми бронтозаврами просто крошки. Зато неимоверно быстры и агрессивны. Настоящие убийцы, – изложила Лили в порядке ликбеза.

Глядя на оторопевшего Семёна, Мими хохотнула.

– Да ладно тебе, Столпник, не дрейфь. После вчерашней охоты они ленивы, как кастрированные хряки. Их поведение предсказуемо. Хотя… может быть всякое.

Прячась за кустами, троица оглядывала поляну с новыми ощущениями. Вчера это было умиление. Теперь же – мандраж в коленках и трепыхание сердца. Лили старательно пыталась демонстрировать хладнокровие.

– А я-то я всё думала-гадала, кто скосил траву?

– Бронтозавры выщипали, – уведомила Мими. – Теперь вот в лесах пасутся, там безопаснее. На открытом пространстве они – приманка для хищников.

– Мы тоже приманка. Бр-р-р, – вставила Фру. Её всю передёрнуло.

– Друзья, действуем, как договорились. Пожалуйста, без самодеятельности, – взмолилась Лили. – Впереди идёт Фру. Ты идёшь следом, – она ткнула Семёна пальцем в грудь. – Я замыкающая. Мими держит оборону на берегу. Если произойдёт столкновение с хищниками или с драконом… Если я или Фру, а может, и обе, погибнем, то ты, Столпник… Слышишь! Ты, несмотря ни на что продолжишь миссию один. Уразумел?

– Так.

Четвёрка выскользнула из зарослей саговника и осторожно двинулась к озеру. Путь был короток, всего около двухсот метров. Если вчера девушки добежали до берега, не чуя ног, то сегодня шли, как по минному полю. Из леса в любой момент могло появиться то, чего не ждёшь. Спасители, робея, медленно приближались к водоёму. На другой его стороне лежала, пошевеливалась какая-то серо-зелёная масса.

– Минувшей ночью бронтозавры понесли потери, – сказала Мими полушёпотом. – Они были схвачены в клещи. Вездесущие тираннозавры атаковали бедняг с суши. В это же время дракон всплыл со дна и утащил молодую самочку. Теперь гада можно дней десять не ждать. Но это не точно.

– Каковы потери? – спросила Лили.

– Три члена семьи минус. Проклятые хищники маленьких бронтозавриков выхватывают прямо из стада. Из малышни почти никого не осталось. Тираны охотятся не каждый день, но прожорливы, как свиньи. Этой ночью мне пришлось с ними столкнуться. Они там… – воительница указала на дальний берег озера. – Мелкое зверьё обгладывает их трупы.

Мими велела остановиться. Она высоко подняла руки и замахала, как сигнальщик на корабле.

– Друзья, это Диана и её семья. Будьте знакомы.

У Столпника подогнулись ноги, целые полчища «мурашек» пробежались по хребту. Язык прирос к нёбу. И по мере того, как из леса выплывала на четырёх лапах-колоннах амиантовая* гора с шеей длинной, как лестница в небо, спаситель точно опускался в ледяную прорубь. Лили схватила за руку Фру, а та Столпника, и все попятились назад. Троица отступала. Гора приближалась. Затем из леса появился ещё один взрослый бронтозавр. Потом другой, третий, четвёртый… Детёныши льнули к животам родителей.

Мими свела руки над головой, приветствуя стадо, и «горы» склонили непримечательные, в сравнении с торсом, головы.

Фру набрала полную грудь воздуха и замерла, не мигая. Наконец, выдохнула.

– Ух-х-х… Они невероятные… Так вот каков он – народ мезозоя.

– Эх! Какая жалость, что нельзя с собой прихватить хотя бы одного. Это была бы сногсшибательная сенсация, научное открытие двадцать первого века, – Лили с азартом потёрла руки.

– Кому что, а вшивому всё баня, – сердито буркнула Мими.

При явлении невиданных громадин внутренность Семёна была потрясена до основания. Бог являл ему свою славу. «Господи, дела Твои и впрямь велики», – думал молодец, глядя на гигантов и осеняя себя крестом. И тут он услышал напевную речь.

– Приветствую вас, пришельцы из будущего. Рады видеть спасителей человечества в наших краях.

Семён помотал головой. Что ли почудилось? Ан нет. Это бает* Диана! От невидали такой сын плотника разинул рот, светлы очи так на лоб и полезли, дыхание спёрло. Вот уж диво, так уж диво! Неужто зверьё научено русскому языку? Столпник дивовался, чесал затылок. В ушах стояло громкое мурчание. А под темечком, точно свирельный* наигрыш, – лепый* девичий голосок. Ажно сердце ёкает. Молодцу пришла догадка, что эти громилы – всамделишные коты. Только страсть как велики, да покуда ещё безволосы. А с другого боку, вроде и не похоже. Ядять* траву, полюбляют воду.

Диана, приветливо помахивая грандиозным хвостом, продолжала мурлыкать. А Семёну слышалось:

– Позвольте вам представить моих родных. Папа, мама, тётя и её супруг, – она склонила голову вправо, где четыре великана вросли в землю. Глава семейства был крупнее всех, он держался с достоинством. Мощная шея, незаметно перетекающая в голову, поворачивалась во все стороны – вожак зорко наблюдал за окрестностями. Его ободранное тело говорило о жестокой боевой схватке. Во многих местах на брюхе и лапах кожа свисала клочьями, обрубленный хвост торчал бревном.

При виде чужих ран у Семёна, как обычно, заныло под ложечкой. Глядя на животное, он живо вспомнил собственные ожоги. Воин света сразу же заприметил в гиганте родственную душу. Когда он услышал хриплый бас, то уже не удивился.

– Многоуважаемые спасители, мы готовы сделать для вас всё, что только можем. Мы благодарим отважную Мими за помощь в ночном бою с нашими заклятыми врагами.

– Спасибо, – Мими вся так и засияла.

Она тронула «брата меньшего» ладошкой. Кожаные лохмотья, извиваясь, как змеи, приподнялись и легли на окровавленные мышцы. Раны тут же заросли, не оставив и следа. Хвост с лёгким треском начал удлиняться и вскоре принял первозданный вид.

Увидев это, травоядные ещё громче замурлыкали, размахивая шеями и приплясывая. Земля затряслась.

– Дорогая Мими, мы благодарим тебя за заботу и заступничество, – пропела Диана. – Просим стать членом нашей семьи. И, если твои друзья согласны, я готова сей же час препроводить их, куда требуется.

– Мы согласны! И чем скорее, тем лучше! – с готовностью возопила Лили, хотя у неё не было ни грамма уверенности в том, что заныривание не закончится для всех летальным исходом. Она нервно хохотнула, суетливо хлопнула подчинённых ручкой по спине, и лёгкие хэбэ сменились на костюмы для дайвинга.

Пока девушки объясняли Столпнику, как обращаться с аквалангом, в долине случилось нечто непредвиденное. На лугу показались мощные, прекрасные видом животные. Их зелёные спины в два ряда венчали коричневые ромбовидные острия. Лили на минуту забыла об обязанностях и залюбовалась пасторалью. Указывая зажатыми в руке ластами в сторону гор, она умилённо пролопотала:

– Смотрите, друзья, перед вами стегозавры – яркие представители позднего юрского периода. Травоядные. Длина тела семь метров, вес около четырёх тонн.

– Воистину, чудны дела Твои, Господи, – восхитился Семён.

– Вот бы на таком прокатиться! Это, наверное, ещё лучше, чем на слоне, – прочирикала очарованная Фру.

Стегозавры мирно щипали травку. Сонные тираннозавры после ночной охоты валялись подле, на камнях, и не обращали ни на что внимания. Но вдруг они нехотя поднялись и стали медленно окружать табун.

Отец Дианы первым почуял опасность. Он затопал ногами, размашисто завертел хвостом, после чего всполошённое семейство забежало в озеро подальше от берега. Длинные шеи торчали из воды, малыши стояли на спинах взрослых. Все неотрывно смотрели на происходящее.

Издалека было видно, как хищники сначала лениво, а затем всё энергичнее подбираются к забурившимся в траву животным. И вдруг по долине разнёсся воинственный рёв – тот самый, который не давал ночью уснуть. Тираны, как по команде, бросились на стадо.

Стегозавры – вдвое крупнее своих противников – вступили в бой. Они отбивались шипастыми хвостами и остроконечными гребнями. Но после того, как враги утащили нескольких детёнышей, неповоротливое стадо ощетинилось и бросилось бежать. Травоядные, неуклюже перебирая ногами, катили прочь от вражьего логова к озеру.

Их медлительный топот не шёл ни в какое сравнение с непредсказуемыми скачками тираннозавров, которые метались молниеносно и беззвучно.Обречённые на заклание животные жалобно мычали. Гигантские кенгуру перелетали через спины убегающих жертв. Убийцы оказывались то сбоку, то спереди, то сзади. Крокодильи пасти вгрызались в гущу стада и выхватывали на скаку детёнышей. Кровавые куски разлетались по полю. Это была охота ради забавы.

– Через несколько минут они достигнут озера! Бегите! Я вас прикрою! – Мими зарычала, как тигрица, растопырив в стороны руки. Предвкушение битвы сладко прихлынуло к сердцу. В крови ещё не остыл адреналин после ночного сражения. Тела врагов ещё не были обглоданы. Они лежали там, на том берегу, и ласкали взор.

– Прощай! Не поминай лихом! – закричала Лили, как в лихорадке, и схватила девушку в охапку. Фру и Столпник едва успели обнять сестру, как она выпорхнула и метнулась чёрной молнией к племени бронтозавров.

Миссионеры увидели удаляющуюся спину Дианы. Она повернула к ним кошачью морду с испуганными круглыми глазами, сказала: «Следуйте за мной», – и размеренно зашагала в обход озера. Троица с аквалангами на плечах что есть мочи помчала следом, пыхтя и теряя на бегу ласты. Через три минуты они уже была на месте.

Запах крови ударил в ноздри. В траве валялись разорванные в клочья тела тиранов. Среди них лежали искромсанные детёныши бронтозавров. Мезозойская мелюзга пировала. Заприметив приближение Дианы в компании незнакомых существ, четвероногие и пернатые волной хлынули через холмы в лесные трущобы.

– Держитесь за меня, – Диана кивнула головой и, вытянув шею вверх, осторожно стала погружаться в воду.

Друзья намотали на кулаки редкую поросль на хвосте и двинулись следом, бросая прощальные взгляды на Мими.

Её стройная фигурка, затянутая в чёрный ластик, венчала голову вожака, который стоял как вкопанный, вытянув шею строго вверх. Расставив ноги и страшно вопя, воительница расстреливала хищников с азартом охотника. Алые лучи настигали скачущих живоглотов на излёте. Туши взрывались в воздухе кровавыми фейерверками. Зелёная лужайка быстро багровела.

– Прощай, сестра. Держись за небось, доколе не сорвалось, – подумал Новгородцев с полной уверенностью в том, что будет услышан.

Вода над ним сомкнулась. Уши заполнил белый шум воды. Каждое движение и каждый вздох отдавались в перепонках. Молодец невольно залюбовался красотой подводного мира. Справа, в прогретой полосе ближе к берегу, юркали мальки. Слева вздымались причудливые каменные массивы в пышных зелёных шубах. В них кипела полнокровная жизнь.

Диана тащила спасителей на буксире, осторожно ступая по дну мимо гротов и рифов. За ними простиралась бездна. Проёмы страшили чернотой. В прозрачной, как стекло, воде плавали весёлые пятна диковинных рыб и разнопёрой мелочи. Живность кружила вокруг аквалангистов с бесстрашным любопытством. Дно было устлано густым растительным ковром, из него то и дело выпрыгивали потревоженные жильцы.

Путеводительница держала шею над водой прямо, как шест, и зорко следила за тем, что происходило снаружи. Мими уверенно побеждала, хищники удирали, щёлкая зубами.

Диану вдруг повело влево. Хвост резко дёрнулся. Миссионеров чуть было не оторвало от опоры. Лапы животного заскребли о дно, поднимая муть. Гигантское тело не на шутку приклеилось к той самой засасывающей воронке.

Вдруг между рифами появилось нечто огромное и ужасное. Оно ползло и сворачивалось в гигантские кольца. Потом растягивалось и снова сбивалось в клуб. Это был хозяин озера – водяной дракон.

Диана барахталась на одном месте. Миссионеры летали вверх-вниз на хвосте, как на американских горках. Змей медленно и незаметно скользил между расщелинами.

Вдруг, когда уже никто и не ждал, опекун вышел на связь. Лили приблизила пульсирующий рубин к уху. И в эту секунду гад быстро пополз к дайверам. Лили заметила его краем глаза, метнулась прочь от группы навстречу собственной смерти. Она выставила руку с перстнем и прицелилась в гада. Кристалл не выстрелил, – куратор «висел на проводе». Змей подбирался всё ближе. Патрон не затыкался. Рушилась последняя надежда.

Сёмен бросился на помощь. В его голове отчётливо раздался панический крик Лили.

– Не останавливаться! Продолжать миссию! Выполнять при!..

И тут дракон спружинил. Он накинул на старшую одно из своих неохватных колец. Смертельные объятия сомкнулись. Чудовищная пасть разверзлась. Кинжалы клыков и провал глотки – последнее, что видела девушка.

Столпника точно током жахнуло. Что-то огромное встало внутри него и понеслось на вражину с голыми руками. Ладони налились убийственной силой. Ярость захлестнула. Два гребка – и супостат рядом. Перед глазами замысловатые узоры. Красное на зелёном. Пасть чернее омута.

Воин света впился руками в холодную скользкую тонну мяса. Пальцы вошли, как в глину. Столпник рванул. Один раз. Потом снова. И снова, и снова, и снова. Во мгновенье ока гигантская туша была разодрана на куски. Всё вокруг стало розовым. Змеиная голова, как пробитый батискаф, повалилась на дно, и тут же в неё впились стаи рыбёшек.

Столпник подхватил обмякшее тело Лили и ринулся обратно. И в тот миг, когда Фру вцепилась другу в рукав, Диана рванулась вперёд и отодрала бок от портала. Воронка обнажилась. Миссионеры кубарем полетели в новую неизвестность.

________________________

*амиантовый – белёсый, грязно-белый.

*бает – говорит, рассказывает.

*свирель – старинный русский народный духовой инструмент.

*лепый – красивый.

*ядять – едят.

Часть 4. Глава 1.

Демиург вышел на прогулку. Он переступил порог сверхскоплений галактик Шелли с хорошим настроением. Впрочем, у Него всегда было хорошее настроение, невзирая на то, что рептилоиды-драконийцы вылетали из сатанинских своих дупел в поисках поживы с регулярной периодичностью. Они не могли не раздражать. Но сегодня разбойнички сидели тихо в родном доме под названием регион Капеллы в созвездие Драко, и благодатная гармония Космоса, ничем не нарушаемая, звучала, как хорал.

Зловредное семя порою устраивало такой кавардак в безвоздушном пространстве, что хотелось взять и сдуть его с лица Вселенной. Во всех галактиках уже побывал нахальный нос этой техногенной банды. Их летательные аппараты проткнули хищническими лучами всё, что встретилось им на пути. Где бы лиходеи ни появились, повсюду устраивают грабёж, насилие и своевластие.

Но, если взглянуть на проблему космического бандитизма с другой стороны, то выясняется, что в нормированных дозах он даже необходим. Во избежание, так сказать, застоя. Ведь нужно же как-то тренировать мужество в личностях высокого порядка. Разность потенциалов порождает оживление в процессах – физических, общественных, экономических и прочих. Обездвиженность – путь к застою. Ни герой, ни пророк не проявятся до тех пор, пока обстоятельства не вынудят его совершить поступок. Так – и никак иначе – можно получить крупицу золота – горячую душу, очищенную в горниле испытаний.

Создатель прошёлся по Великому аттрактору и приблизился к сверхскоплению галактик Девы. Млечный Путь сиял, как обычно, белым ровным светом. Солнце выстреливало протуберанцами, возмущая ближайшие к нему планеты. Земля, вращаясь со скоростью сто семь тысяч километров в час, подставляла лучам сине-зелёный бок. По мере того, как шар уплывал с подсолнечной стороны во тьму, на нём вспыхивали, словно просеянные через решето, электрические огни.

Творец ознакомился сегодня с докладом своего помощника. Миссия по спасению человечества после некоторых незапрограммированных препон, наконец, вышла на прямой путь. Всё складывалось наилучшим, хоть и непредвиденным, образом. И, между прочим, в очередной раз люди удивили и порадовали. Их неординарные и бесстрашные действия порою просто восхищают. В такие минуты у Великого Программиста не оставалось ни малейшего сомнения, что не зря он создал человечество, – на радость Себе.

«Ведь вот какую штуку выкинула эта взбалмошная девчонка. Как её? Мими. Имечко ей куратор дал какое-то мышиное. Н-нда… Но кто бы мог подумать?! От её порывистого поступка больше радости даже, чем от влюблённой парочки. Агапе – это то, что давненько не приходилось вкушать, – Демиург причмокнул от удовольствия и улыбнулся. – Ах, какое наслаждение и праздник чувств! Высшее блаженство – осознавать, что твои труды не были напрасны. Что среди скопища мусора – не важно, на небе или на земле, – всегда отыщется бриллиант. Торжество кристальной души в смертном аватаре Я рассматриваю как Моё личное достижение.

Верный слуга-куратор – этот бессонный радетель за школу исполнителей – описал зародившуюся любовь между двумя человеческими особями как всесильное оружие в деле выполнения поставленной задачи. Это хорошо, но всё-таки… Любовь без-у-слов-на-я, без вожделеющей подоплёки, всегда на порядок лучше. Чище золота самой высокой пробы.

Хотя… Чего же Мне ожидать от людишек, если Я самолично отдал им приказ плодиться и размножаться. Не ожидал, правда, что Мои отеческие наставления будут восприняты столь уж буквально. Э-эх, человеки, где ваши духовные плоды? А?.. Сколько ни посылай вам мудрецов, провидцев и спасителей – всё в прорву, к слову сказать.

Люди двадцать первого земного века стали жалки и глупы в наивысшей степени: не понимают всей глубины глубин своих мерзких поступков. Согласны за плату, даже самую мизерную, выполнять ненавистный труд. Верят телевизору, подчиняются преступным приказам, торгуют не только телом, но и душой. Пишут по заказу гадостные статейки и мерзостные романы, направо и налево рассовывают взятки, добровольно отдают себя в ипотечное рабство. Всё у них продаётся и всё покупается. Куда ни плюнь, обязательно попадёшь в убийцу, вора, предателя или лгуна. Пассионарии у них – по тюрьмам. Изобретатели – кто в дурдоме, кто на кладбище. Могущество признано за толстосумами, и это, между прочим, очень обидно.

Земля скоро превратится в комок нечистот. Двуногие завалили её пластиком, задымили, опоганили радиацией, волнами высокой частоты. Леса губят, из подземных горизонтов выкачивают воду, горы растаскивают на стройматериалы. Потребление и размножение стало целью жизни. Чем же, скажите на милость, человек лучше таракана? Разве таким должен быть венец Моего творения? Пора… Пора всё исправить!».

Хозяин Вселенной внимательно оглядел Возничего, Кассиопею, Тельца, Змееносца, Южный крест, Стрельца – все тридцать одно созвездие, что тихо и торжественно кружатся в рукавах Млечного пути. Вечный двигатель Космоса, вращая галактики со скоростью два миллиона сто шестьдесят тысяч километров в час, никогда не устаёт, не портится, не теряет скорости. Светила и планеты внутри бесконечного множества аттракторов рождаются, цветут, умирают и растворяются в безвоздушном пространстве, насыщая собою божественную пустоту. Это всегда было и никогда не закончится. Вечность и бесконечность – два пугающих слова – основа мироздания.

«Мой преданный слуга – милейшее и добрейшее из созданий – уже почти рыдает от счастья, хотя и рановато. Для него наполовину пустой стакан всегда наполовину полон. Ах, какой же он неисправимый оптимист! Ничего не поделаешь, земное происхождение даёт о себе знать. Хороший парень, – надёжная русская душа. Не то, что эти ящероподобные представители нации Беллатрикса. На межгалактических форумах только и слышно их стрекотню. Им лишь бы завоёвывать, подчинять и рушить чужие миры.

Ломать – не строить, известное дело. Надо бы ограничить миграционные пути этих вредителей, а то землян совсем замордовали. Что ни шишка на ровном месте, то обязательно рептилоид. Или гибрид, что ещё отвратительней. В любом кабинете можно встретить подобные экземпляры. Из-за них все беды на белом свете. И что удумали, гады! Держат человеков, как рабочий скот, без Моего на то соизволения. Ну, погодите, разбойники! Ваш конец не за горами!».

Демиург нахмурился было, но тут же и улыбнулся. Полистав Книгу Жизни, Он ещё раз насладился картинками прекрасного будущего на милой сердцу планете, с особым удовольствием прочёл имена святых. Потом объял Землю любящим взглядом, послал ей воздушный поцелуй, притушил ладонью расходившиеся протуберанцы и продолжил путь в холодном реликтовом излучении мимо галактик, погружённых в бульон из туманностей, комет, астероидов, чёрных карликов и новорождённых звёзд.

***

Лили не могла поверить своим глазам. Она то усиленно тёрла их кулачками, то моргала, то таращилась и, наконец, зажмурилась с такой силой, что лицо вдруг стало похоже на смятый носовой платок.

– Ничего себе пейзажик… Это что, свалка? – растерянно пробормотала Фру.

– Эк… – Семён крякнул и поскрёб затылок.

Лили со страдальческим видом гриппозника приложила ко лбу ладонь, медленно и недоумённо поглядела во все стороны и снова скривилась, точно ежа проглотила.

– По-видимому, друзья, мы опять попали куда-то не туда.

Троица с недоумением разглядывала каменные завалы, – предположительно, рухнувшие жилые дома. Они то здесь, то там возвышались погребальными курганами. Повсюду торчали шампуры арматуры с кусками бетонных плит. Разорванные профили, почти доеденные ржавчиной, кое-где ещё держались. На нескольких обглоданных скелетах карликовых зданий не наблюдалось ни крыш, ни окон, ни дверей. Среди камней валялись обломки сантехники – неоспоримые следы человеческой цивилизации. Цементное покрытие точно плугом вспахали: из-под него пробивались тонкие усики неистребимого пырея. Кое-где среди строительного мусора, как напоминание о России, торчали искорёженные низкорослые деревца берёзок. Кто-то из этих доходяг изловчился взобраться на каменистый холм, кто-то тянул ветку из дыры окна, а кто-то, придавленный обломком стены, изо всех сил лез наружу, подставляя изуродованный ствол солнцу.

Вернее, солнцам. Миссионеры насчитали целых три полыхающие лепёшки на жаровне неба. Пекло изрядно.

– Ну и ну… не иначе, побоище тут учинилось, – прогудел Новгородцев и закусил губу.

Девушки промолчали. Все лихорадочно пытались поймать хоть одну из разнокалиберных мыслей, пулями пролетающих в голове. На ум ничего не приходило. Подспудно тлела надежда, что с минуты на минуту засветится красный огонёк на пальчике Лили, и тогда ненаглядный их пестун скажет что-нибудь ободряющее. Но тот не подал голоса ни через минуту, ни через пять. Ожидание затянулось.

– Сёстры, не ровён час сызнова страшилища повыскочат, как надысь было. Айда шукать* Тридевятое царство, Тридесятое государство! – прервал молчание Столпник.

– Сёма верно говорит. Незачем нам полагаться на опекуна. Его опека не стоит ни шиша. Уж лучше нам довериться случаю. На поле битвы каждая секунда важна. Сестра, не будем терять драгоценное время. Договаривайся с рекой, следуя её изгибам*.

– Верно! Столпник, веди группу. Ах, да… – Лили быстро коснулась каждого тыльной стороной ладони, и паркие водолазные костюмы сменились на просторную летнюю армейскую форму. Берцы, краги и каски обеспечили воинам света призрачную защиту.

Патрон оказался лёгок на помине. Алый огонёк замигал, как показалось друзьям, активнее обычного.

– Группа исполнителей на связи, глубокоуважаемый господин куратор, – ответила Лили тоном, который ещё три дня назад считала для себя непозволительным. В её голосе одновременно звучали и раздражение, и некий особый ядовитый шик, свойственный всем стервозам. Выпятив губу и задрав брови, она демонстративно сунула левую руку в карман и принялась пинать камень, видимо, представляя на его месте патрона. И чем дольше она слушала, тем удары становились крепче.

– Е-е-есть, – недовольно промямлила Лили и, не дожидаясь, когда пятно света погаснет, оборвала разговор – сунула руку с перстнем в карман.

– Что?! – в один голос выпалили сослуживцы.

– Ничего конкретного. Сказал идти на юг, искать вход в Тридевятое царство, Тридесятое государство. Там нас, якобы, встретят, в чём я очень сомневаюсь. Ещё распекал меня за Мими. Сказал, что я не справляюсь со своими обязанностями и буду за это отвечать по всей строгости Демиурговского закона… Бар-р-рмалей!

Определив направление, группа двинулась по обломкам города навстречу одному из солнц, висящему не слишком высоко над землёй. До самого горизонта тянулись руины и только руины. Вдали они мельчали, теряли очертания и вовсе исчезали из виду, сливаясь в серую нудную полосу. Миссионеры прошли километр, шаг за шагом осматривая местность, но ничего, что хотя бы отдалённо походило на ворота, дверь или лаз, не обнаружили. На всю округу простиралась безрадостная картина с хаотичными блёклыми мазками зелени.

Фру ойкнула и протянула руку к горизонту. Там, где контрастировали пепельная земля и ультрамариновое небо, коричневела жирная точка.

– Так вот же они, царские ворота. Наверное…

– Далековато, – выдохнула Лили, сдвинула на затылок каску и утёрла со лба пот.

Вдруг столпник остановился, положил руку на вздымающуюся грудь.

– Сёстры, сердце бает, что лихо грядёт.

Лили посмотрела на брата, сощурившись, точно пыталась разглядеть в его глазу соринку.

– Ну-ка, Семён Филиппович, голубчик, спроси у него, у сердца своего, где эта треклятая калитка.

Семён замер, смежил очи, постоял столбом, отмер и уверенно ответил:

– Тут, недалече.

Он принялся кружить, как ищейка. Призрачный вход в Тридевятое царство, Тридесятое государство мог находиться где угодно. Сёстры переглянулись и ринулись обшаривать завалы. Они метались между нагромождениями камней, заглядывали в щели и дыры, с надеждой вбегали через проёмы частично сохранившихся домов. А вдруг царство спрятано в какой-нибудь кладовке или на антресолях? Раздвинешь створки, а там… Всё же противный мужичонка этот господин куратор. Как только его жена терпела? Мог бы конкретно сказать, мол, «царские врата» там-то и там. Небось, язык не отсох бы.

Девушки закричали на мёртвые камни:

– Эг-э-эй! Русичи! Не бойтесь, выходите! Мы пришли изменить вашу судьбу! Скоро она станет прекрасной!

Последовала гробовая тишина. Даже крошечные ящерицы, изредка мелькающие под ногами, умчали прочь и унесли с собой последние признаки жизни.

Вдруг Фру взвизгнула, как будто ей в общественном транспорте отдавили ногу.

–Ай-яй-яй! Что это?!

Коричневая точка отделилась от горизонта, неимоверно увеличилась, и уже была ни на что не похожа. Она быстро приближалась, и спасителям показалось, что навстречу им несётся гигантское перекати-поле. Это выглядело подозрительно, поскольку ветром даже и не пахло. Друзья скучковались и тревожно глядели вдаль, ничего не понимая. Пятно разрослось и приобрело смутные очертания. Оно подскакивало на лету и топорщилось в разные стороны сухим бодыльем*. Камни громко шуршали, точно под колёсами вездехода. И когда живой клуб в отдалении остановился, угрожающе задрав два лохматых отростка, тогда только соратники поняли, что это… гигантский паук.

Ужас сковал. Ноги примёрзли к земле, языки одеревенели, горла точно сдавили удавки. Немигающие глаза смотрели, как насекомое крадётся, медленно переставляя волосатые лапы; как многотонное брюхо, шлёпаясь о грунт, поднимает пыль; как щупальца тянутся к парализованной троице. Чудовище, размерами и формой напоминающее бензовоз, остановилось метрах в ста от своей добычи. Оно уставилось на спасителей шестью чёрными блестящими дисками-глазами, которые, отражая лучи трёх солнц, слепили и жгли, как архимедовы зеркала.

Сёстры приготовились к бою. Фру выставила навстречу врагу сжатый кулак с перстнем. Лили замахнулась на паука аметистовым гребнем. Зверь, почуяв опасность, замер и вжался в землю. Столпник схватил остроугольный камень и нацелился на нижний левый паучий глаз. Он решительно шагнул хищнику навстречу. Но тут из-под его каблука выпрыгнул кусок асфальта. Раздался металлический звук. Быстро разметав ногой строительный мусор, Новгородцев увидел, что стоит на чугунном круге, усеянном выпуклыми буквами русского алфавита.

– Сёстры! Глядите, тут начертаны письмена!.. Так вот же оно – Тридевятое царство, Тридесятое государство!

Парню точно мозги вышибло. Он бухнулся на колени и принялся остервенело скрести ногтями выпуклые строчки.

– Да неужто?! – захлопала ресницами старшая и на секунду оторвала глаза от страшилища.

Оно медленно, ползком подкрадывалось к добыче и, если бы не все признаки паука, можно было бы подумать, что на охоту вышел лев-гигант. Спохватившись, Лили метнула гребень. И тут случилось то, чего никто не ожидал. Противник махнул молниеносной лапой, схватил гребешок и сунул в пасть. Девушки оторопели. Столпник, стоя на четвереньках, лихорадочно тёр ладонями железяку.

– Тут вот ещё какие есть слова: «На восток пойдёшь – коня и меч найдёшь. На запад пойдёшь – себя обретёшь. На юг пойдёшь – счастье найдёшь. На север пойдёшь – пропадёшь».

– Сейчас все пропадём к ядрене фене! Хватит искать знакомые буквы! – паниковала Лили. Гребень было не вернуть. Противник оказался ловок, как чёрт.

– Сёстры, – гукнул Семён, – скорее сигайте в лаз! Там видно будет! – одним пальцем он выдернул люк. Тот отскочил, как пустая ореховая скорлупа. Из чёрной дыры в нос ударил подвальный дух.

Лили, преодолев отчаяние и не слушая Столпника, зашагала навстречу противнику, крича на ходу:

– Бегите, я смогу его остановить.

Фру бросилась ей наперерез.

– Ну, нет уж! Хватит нам одного раза. Вдруг начальнику захочется поболтать.

При этих словах Лили замедлила шаг. Воспоминания о водяном драконе охладили пыл.

– Ты права, сестрёнка. Действуй!

Фру, глядя в шевелящуюся паучью пасть, трижды пальнула по лохматой туше. Но ни один из лучей не достиг цели. Только шерсть на теле гиганта затрещала, как электрический разряд. Невероятно, но зверь с фантастической ловкостью увернулся от пальбы. С фантастической скоростью он прыгнул вправо, влево, вверх. На спине у животного что-то выстрелило, и в воздухе распластались великолепные прозрачные крылья. Многотонная туша с реактивным рёвом взмыла в чистое небо и там зависла над своей добычей, выжидая удобного момента.

– Быстрее, пока он не опомнился, – заголосила Фру, дёрнув за рукав наставницу, загипнотизированную невиданным зрелищем.

Семён схватил девушек за руки и потащил к шахте. В это время монстр стал стремительно снижаться, не оставив светлым воинам ни секунды на размышления.

***

Абсолютная безжизненная тьма колодца вдруг освежилась усилием трёх вопящих глоток. Шахта оказалась такой глубокой, что за время полёта Столпник успел усердно помолиться.

– Боже правый! Вседержитель! Прости нас, грешных неслухов! Помилуй, Отче! Не дай сгинути ране означенного часу! Твоей благой воле покоряемся и принимаем новый искус*!

Перекреститься, правда, не успел, потому что со всего маху врубился в подземное озеро. Каску сорвало. В ушах раздался взрыв. Кожу точно ошпарило кипятком. Вода ударила, смяла, потащила в свои глубины. Перед глазами поплыли круги и пузыри. Берцы повисли на ногах гирями. Семён увидел, как прямо перед его носом Фру и Лили, вытянув руки вперёд, летят на дно в сопровождении бурлящих струй.

Две торпеды прошили водяной пласт, притормозили, кувыркнулись и, размашисто гребя, как заправские пловчихи, поплыли вверх. Семён последовал за ними. Все трое, выпрыгнув из озера, закачались на поверхности рыболовными поплавками.

Отдышавшись, они увидели, что находятся в причудливом гроте необыкновенной красоты. И в ширь, и в высоту он казался бесконечным. Водоём полностью просматривался: откуда-то снизу валом валил свет. Девушки подумали, что на дне установлены мощные прожекторы. А Новгородцев ничего не подумал – он устал удивляться, поэтому принял данность как божественный подарок для своих притомлённых телес.

Золотые рыбы петляли между водорослями, струились волнистые прозрачные хвосты. Сталактиты, неведомо когда зародившиеся и укоренённые где-то в недосягаемом куполе, тянули ко дну свои хрустальные стволы и, встречаясь там с озёрной фауной, обрастали новой историей, превращаясь в покатые и мягкие, как подушки, зелёные валуны. На одном из них троица уютно расположилась и замерла, по каплям принимая бальзам красоты.

Поверхность озера лучилась, мерцала, шевелясь, как живой бриллиант. Она выстреливала бликами, выбивала искры из колонн, и даже пыталась достать до верхушки грота. Но сияющие пульки терялись где-то в необозримой высоте.

Потрясённые друзья поворачивали головы в разные стороны медленно и немо. Все слова застряли на полдороге от сознания к языку. Говорить не хотелось. Созерцание подземного великолепия ласкало, успокаивало нервы. Было одно только желание, – вот так сидеть на пышном камушке, смотреть на сияющее великолепие, сонно жмуриться и ничего-ничего-ничего больше не делать. Поэтому, когда появился сигнал от господина куратора, этого никто даже не заметил.

Шеф помаячил раз, другой и только с третьего захода был, наконец, услышан. Нехотя Лили приложила ладонь к уху. Благодать, осквернённая человеческой речью, быстро свернулась улиткой и пропала.

– Группа исполнителей в количестве трёх единиц на связи… ах, вы всё знаете… Граждане? Какие граждане? Мы что, действительно в Тридевятом царстве, Тридесятом государстве?

Фру и Семён приподнялись и прилипли ушами к светящейся точке, пытаясь поймать хотя бы одно слово. Лили насупилась.

– Хотелось бы побольше конкретики. Вы не сказали, что это за народ. Надеюсь, что не динозавры… Какая ещё игра? Ничего себе игрушечки. Господин куратор, я не понимаю… Господин ку…

Пестун отключился. Лили нервно хохотнула, округлила глаза и поводила ими из стороны в сторону, не мигая. Девушка, застыв, продолжала держать ладонь у лица, и вид у неё был как у первоклашки, замученного уроками. Снова навалились сомнения, и собственная лаборатория – долгожданная, белоснежная, страстно желанная – в очередной раз скрылась в необозримой дали.

– В чём дело? – насторожилась Фру. Чутьё ей подсказывало, что зреет новая заварушка.

– Оказывается, мы дошли. Так мне сказал наш глубокоуважаемый препод.

– А чего такая кислая? Фух… Глядя на тебя, можно подумать, что настал конец света, и уже некуда спешить. Что он там ещё тебе наплёл?

– Сказал, что осталось уже совсем немного.

– Сколько это – немного? Небось, опять соврал.

– Сестрица, у нас всего-то два денёчка осталось. Коль оказия какая сызнова встанет на пути, аль чего иное стрясётся, что тогда? Надобно поспешать со рвением. Змеёныши, небось, вот-вот повылезут на свет божий, Господи, прости.

Столпник перекрестился, задрожал. Ему вдруг стало холодно, зубы зацокали, руки затряслись, как с бодуна. Фру прижалась к его спине, обняла расходившиеся плечи, стала согревать дыханием мокрый затылок, осторожно проговорила:

– Действительно, пойдём уже… я хотела сказать, поплывём. Только вот куда?

– Сказал: двигаться на восток.

– Это где?

– Не знаю. В подземелье мой внутренний магнит работать не хочет.

– Мой тоже молчит. Как бы нам здесь не заблудиться. Будет очень обидно потерпеть поражение, когда до финиша остался последний бросок.

– Чую, сёстры, нам туда, – уверенно сказал Столпник.

Он поднялся и, вытянувшись на валуне в струнку, протянул руку в сторону двух сталактитов, что срослись между собой прозрачной минеральной перепонкой, походившей на арку. Решительно ринулся в озеро.

– За мной!

______________________________________________

*шукать – искать.

*Договаривайся с рекой, следуя её изгибам – камбоджийская народная пословица.

*бодылье – укр. стебли подсолнечника, сухостой.

*искус – опыт.

Часть 4. глава 2.

– Кажись, пришли. Вона – народ Тридевятого царства, Тридесятого государства.

– Сёма, не шути так жестоко. Это же просто жуть, – прожужжала Фру, издалека разглядывая скопище подозрительных существ на просторной лысой «поляне» в окружении каменных громадин.

«Народ» был виден, как на ладони: над их головами в воздухе висели, подвешенные ни на чём, две миниатюрные луны. Хорошее освещение не оставляло сомнения, что население царства – не люди. Или не совсем люди. По крайней мере, на Земле таких зелёных человечков надо ещё поискать. Троица, спрятавшись у подножия пирамидального валуна, продолжала наблюдать происходящее без истерики. Орган, отвечающий за удивление, если ещё не атрофировался, то уже слегка притупился.

Пещера, казалось, не имела размеров. Россыпи хорошо освещённых больших и малых скальных обломков простирались в бесконечной дали. На гранях остроугольных монолитов передвигались, как живые, яркие фонари. Между ними, точно отшлифованные, поблёскивали ровные горизонтальные площадки, и самая масштабная из них кишела яркой изумрудной живностью.

– Надо было идти на запад. Что-то не нравятся мне эти гуманоиды.

– Сёстры, идёмте, поклонимся жителям царства-государства.

– Столпник, в нашем положении стоит быть поосмотрительней. Не нужно делать резких движений.

– И правда, Сёма. Мы не знаем, кто это такие. Ведь люди не бывают зелёного цвета.

– Ой! Может, это драконы?! – вскрикнула Лили и зажала рот обеими ладонями, испугавшись собственных слов.

– Та не, чую сердцем, люди это, братья наши, подданные царя. А вон он и сам. Гляньте, корона на ём блестит. Золотая.

Столпник сделал решительный шаг из-за укрытия, но тут же в него вцепилась четвёрка женских рук.

– Не ходи-и-и-и, не ходи-и-и-и. Сцапают они тебя.

После короткой перебранки решено было на разведку идти всем скопом. Подобравшись ползком как можно ближе, сподвижники спрятались за широкой покатой булыгой и, замерев, услышали русскую речь. До ушей долетали отдельные слова: «богатырь», «спаситель», «русская земля», «вторая луна», «новый мир». Столпника подмывало выглянуть и хорошенько рассмотреть сходбище. Он ёрзал, тянулся макушкой вверх, но сёстры осаживали его, хватая за руки.

– Тише, не шурши, – прошипела Лили и сделала страшное лицо.

– Надобно послушать, про что они бают.

– Ц-ц-ц… замрите… про спасителя говорят, – Фру замахала на друзей руками.

Речь звучала невнятно. Соратники напряжённо вслушивались в обрывки фраз, которые отлетали от говорящего бесформенными комками глины и исчезали где-то в глубокой высоте, резонируя и рассыпаясь в пыль. И вдруг голос оратора зазвучал прямо над головой. Друзья поняли: тот, кто произносил речь, подошёл к засаде впритык. Над валуном стали видны воздетые к «небу» зелёные крючковатые не то руки, не то лапы. Правая держала невероятных размеров книгу и потрясала ею с такой лёгкостью, точно внутри фолианта был воздух. Левая размахивала скипетром – неоспоримым символом монаршей власти. Голос того, кому принадлежали нечеловеческие руки, звучал надтреснуто, шатко, по-стариковски.

– Кто не верит, может прочитать об этом на странице три тысячи восемьсот сорок один. Но я уверен, что вы эти строчки видели собственными глазами и знаете их наизусть!

И тут раздался громовой хор голосов, чеканно высекающий каждое слово.

– И придёт светлый воин мужеского пола из числа русичей! У него будет белая кожа и голубые глаза! И будет он родом из Великого Новгорода, стёртого с лица земли при последней битве между Востоком и Западом! И выведет он народ русский из недр земли!

– И настанут новые времена, новая земля и новая жизнь в будущем прошлом! – завершил патриарх взволнованным дребезжащим тенорком.

Толпа взревела:

– Да будет так!

Декламатор, пришепетывая, продолжал:

– Он придёт в тот день две тысячи пятьсот двадцатого года, когда в подземном небе воссияет вторая луна! И будут русского богатыря сопровождать два ангела-хранителя! Так написано в книге.

В народе раздался патетический вопль. Зычный баритон наполнил металлическими обертонами всё пространство:

– Вторая луна восстала сегодня в ноль часов, ноль минут, одна секунда.

Гул ликования прокатился волной цунами, накрыв и площадь, и валун, и тех, кто за ним прятался. Столпник забурлил, подорвался и, пока сёстры не опомнились, выскочил навстречу народным массам.

Посланницы бросились следом и окаменели, увидев, как некие сущности, на секунду замерев, шумно повалились Столпнику в ноги. Спины и хвосты цвета майского луга покрыли всю площадь, и перистые гребни между лопатками торчали, точно грядки лука порея. Фру дёрнула друга за рукав, прилипла к уху, проговорила быстро и встревоженно:

– Когда тигр присел, – это ещё не приветствие.*

Столпник с величайшим интересом разглядывал «русичей». Их облик потрясал схожестью с ящерами. Собственным глазам не хотелось верить, но пришлось. Гладкая, как арбуз, голова с царской короной, съехавшей набекрень, приподнялась над каменным полом, и Семён увидел немолодое, но симпатичное, со славянскими чертами морщинистое лицо. Вот только цветом оно было совсем зелёное, а глаза на нём – густо-жёлтые.

– Народ! Какого б ты ни был роду-племени, приветствую тебя! – воскликнул спаситель и распахнул объятья.

От распростёртых тел отделился придавленный гул. Люди продолжали валяться на камнях, не смея поднять голов.

– Гу-у-у-у...

– Неужто это Тридевятое царство, Тридесятое государство?

– Истинно так, великий воин! – прозвучал ответ венценосца.

– А ты, никак… царь-государь, мил че-че-че… человек.

– Он самый!.. Вольно!

Правитель поднялся, и следом за ним с шорохом встало хвостатое племя. Царь поправил корону, зашагал павлином, шлёпая перепончатыми стопами. Он старательно держал марку и заговорил с достоинством властелина, но голос от волнения дрожал и спотыкался. Щуплая ящерообразная фигура ниже среднего роста блестела в белом свете лун, как майолика.

– Я – государь всея Руси, правитель глубокоземного государства, развивающегося по законам совести. Все последние десять лет мой народ ждал тебя, о богатырь. Мы жили верой в то, что рано или поздно вернёмся на свою исконную Родину в том внутреннем и наружном виде, какой имели наши далёкие предки… Хотя, не такие уж и далёкие.

Монарх сдвинул корону на затылок и вытер мокрый лоб. Бедняга от волнения взопрел. Его голос скрипел и дребезжал, как несмазанная телега на колдобинах. Столпник слушал, не мигая. Он верил хвостатому зелёному существу с венцом самодержца на голове и готов был сей же час поворотить в Разумихино, чтобы броситься в бой с вражьей силой. Но подруги, стоя за его спиной на предусмотрительном расстоянии, переглядывались с недоверием. Корона – это не аргумент. Да и золотая ли она? Небось, акриловой краской покрасили.

Венценосец окинул вдохновенным взором площадь, призывая всех в свидетели.

– Каких-то пятьсот лет назад мы, русичи, были такими же, как ты, о спаситель, – белокожими, светловолосыми и голубоглазыми ариями. А потом случились печальные события, в следствие которых… Ну, да ладно, не будем о грустном...

Повелитель запнулся, святейшие глаза-янтари наполнились влагой и засверкали. Веки дрогнули, слёзы брызнули, – и сомнения в человеческом происхождении правителя отпали. Пальчики-плети молитвенно соединились, и скипетродержец, возвысив голос до фальцета, весь затрепетал.

– Долгожданный наш спаситель! Приветствуем тебя и твоих прекрасных спутниц на просторах российских подземелий! Ур-ра!

– Ур-р-ра-а-а-а! – грянула площадь.

Поднялась суматоха. Народ едва сдерживал эмоции, от радости подскакивал и размахивал руками. Детишки порывались подбежать к Семёну, чтобы его потрогать; родители хватали отпрысков за хвосты. Слышались выкрики, смех и счастливый плач. Владыка взмахнул рукой, и наступила тишина.

– Дорогие посланники, примите наше искреннее почтение, нижайший поклон и, как водится по русскому обычаю, благословите хлеб-соль.

С шумом жители подземелья припали на одно колено, склонили головы, стихли, и за их спинами вдруг показалась… статная русская девица в расписном сарафане и кокошнике, изукрашенном рубинами. Царь кивнул головой, и белолицая юница* поплыла, точно лебедь по изумрудным волнам. В руках она держала святочный каравай на расшитом рушнике: льняные полосы в красных петухах крыльями трепетали за спиной чаровницы.

Столпник схватился за сердце. Явление как две капли воды было похоже на разумихинскую красавицу. Молодец всем существом потянулся к ней, точно былинка к солнцу, выдохнул.

– Марфа, ты ли это?!

– Мара я, – цвиркнула дева, смущённо потупила медовые глазки, но не покраснела.

Лицо было тщательно забелено, самодельная коса крепко пристёгнута под кокошником, пышный сарафан скрывал хвост. Когтистые пальчики прятались в складках рушника.

– Дочурка моя. Младшенькая, – с гордостью провозгласил монарх и осклабился, выставив напоказ пеньки крокодильих зубов.

Мара протянула Стопнику каравай и поклонилась: из кипени юбок выскользнул и задрался кверху хвост. Семён отщипнул, макнул в соль, сунул за щёку таинственную мякоть, перекрестился, заулыбался во весь рот, широко развёл руки и пошёл в народ. Радостно обнимая братние плечи и лобызая хладные муравые* щёки, спаситель провозглашал:

– Здрав будь! Гой еси! Слава Роду! Мир вашему дому!

Сёстры, готовые в любой момент вступить в схватку с превосходящим противником, почувствовали некоторое облегчение. Зелёные человечки выглядели вполне миролюбиво. Они что-то просветлённо лопотали и посекундно кланялись до земли, так что очень скоро от их мельтешения зарябило в глазах. Это никогда бы не закончилось, если бы Лили не шепнула царю на ухо:

– Государь, дело у нас есть важное. Извольте выслушать.

Владыка кивнул, повернулся лицом к столпотворению, хлопнул в ладоши и возвысил голос:

– Ти-хо! Расходитесь по домам, братья!

Народ встал по стойке смирно, попятился и вскоре исчез. Площадь заблестела под лунами, как медный самовар…

***

Если бы пять дней назад игумен сказал Столпнику, что государь всея Руси изволит опочивать на камах*, он подумал бы, что Всевышний отнял у настоятеля разум. Царские покои потрясали взор, – в них не было ничего царского, только голые пещерные стены, уходящие в неизвестность, каменная кушетка и под стать ей стол с табуретками. Зато светло было, как днём. Яркие круглые фонари медленно катились колобками по всем отвесным и плоским поверхностям. От этих живых огней миссионеры не могли оторвать глаз. Патриарх поймал недоумённые взгляды и пояснил:

– Лунная сфера, – теперь их даже две… и живые лампы нам подарила природа. Это реомидис натуралис – флуоресцентный червь. Поддаётся дрессировке.

Светильники, услышав своё латинское имя, вытянулись колбасками и стали соответствовать классификации. Кесарь положил фолиант на бесконечно длинный, как торговые ряды, плоский валун, смахнул золотой венец и поставил в нишу. Оглядевшись, он подцепил скипетром близлежащего реомидиса, усадил рядом с книгой, велел «служить». Потом утёр со лба испарину, примостил царский жезл у стены, обернулся на одной ножке вокруг своей оси и обратился в простого парня, про которых говорят «свой в доску».

Он, по-приятельски потрепал Столпника за плечо, приобнял девушек, заглядывая им в лица и, растягивая щербатую улыбку от уха до уха, промурлыкал, как мультяшный Матроскин*:

– Так-то лучше будет, проще. В непринуждённой-то обстановке беседовать всегда приятней, – безо всякого этого крахмального официоза. И проще, и безопасней. А то у моего секретаря, что ни слово, то – свая, протоколы – железобетон. Коли что скажу, то потом и зубами не выгрызть. Есть ещё у меня пара душегубов писарю под стать. Один – министр народного хозяйства, тот за каждый глоток воды налог взимает. А второй – министр информационной политики. Его задача так соврать, чтобы никто из граждан даже не догадался, что его обдирают.

Властитель нахмурился, засопел, надул щёки. Потом тряхнул головой и вмиг преобразился, зашумел, как весенний куст.

– Вся надежда на тебя, спаситель. Ну, что? Давай знакомиться, как говаривают у нас, у русских, – поближе. Светозар Третий, царь.

Венценосец сунул Семёну похожую на пучок ивовых плетей десницу – для поцелуя или для пожатия – не ясно. Парень осклабился, неловко сложился, оттопырив зад, и боязливо притронулся к монаршей ручке, которая неожиданно крепко, точно тисками, сжала молодцу ладонь. Семён стушевался, покраснел, как рак, заёрзал. Искры так и посыпались из очей, когда патриарх вдобавок дружески огрел дорогого гостя шуйцей* по спине. «Ну, и силушки у царя-батюшки. Одним махом могет любому хребет переломить. Богатырь! А с виду и не скажешь – уж больно тощ. Да и ростом – недомерок», – мелькнула в голове спасителя свежая мысль. Но виду он не подал, осклабился, старательно соблюдая приличия.

– Семён...

– Знаю. Новгородцев, сын плотника. В прошлом столпник, ныне – спаситель всея Руси, избавитель рода человеческого от змеиной погани.

– А вот мои…

– Знаю. Твои ангелы-хранители, выпускницы класса исполнителей, постоянные представители Межгалактической Организации на Земле. Михал Иваныч, позывной Лили. И Лин Эн, позывной Фру.

Два царственных указательных пальчика устремились дирижёрскими палочками в сторону сестёр и застыли на паузе.

– Верно. Откуда у вас эта информация? – подала голос старшая впервые за всё время.

Её кособокая улыбочка говорила, что именно она, и никто иной, руководит миссией. И если товарищ царь станет вмешиваться в процесс, то… Что «то»? Да ничего. «Главное, чтобы не зажал коня с мечом. Уже не терпится на них взглянуть. Побыстрей бы. Времени осталось менее двух суток. Но ничего не поделаешь, нужно соблюсти этикет. Боюсь, чтобы Столпник не выкинул какой-нибудь фортель… Фру какая-то грустная. Не нравится мне это».

Государь не переставал улыбаться. Поводя из стороны в сторону хвостом и шлёпая «ластами», он величаво прошёлся вдоль стен. На вертикалях спасители остановили удивлённые взгляды. То, что казалось отделкой стен, было на самом деле корешками книжных переплётов. Они сплошной плотной массой уходили от пола в неизведанную высь и там терялись в темноте.

Колоссальная книга, которой правитель подземного государства лихо размахивал на площади, лежала на столе и сияла серебристой рубашкой. Светозар торжественно приблизился к бесценному тексту, подвинул лампу поближе, отогнул закладку. Фолиант со вздохом распахнулся. Спасители замерли. Преданный реомидис натуралис горел что есть мочи, досконально освещая текст и монаршее лицо. Лучи съели зелёный пигмент, и глазам миссионеров предстал мужичок-добрячок с дряблыми щеками, коротким вздёрнутым носом, высоким морщинистым лбом и глазами-катафотами.

Головы склонились над страницами. Казалось, буквы обрели объём и вес. Государь огладил затылок и, возвышая голос, прочёл в мерцающем свете пророческий текст:

– И явится из глубины веков спаситель, чтобы вывести народ русский на поверхность. И восстановит он славу былую каждому, кто не забыл Создателя.

Царь оторвался от книги, перекрестил лоб на икону Божьей Матери с Младенцем на руках. Из «красного угла» приглушённо сиял оклад с тёмным жемчугом в изгибах потускневшего серебра. Две пары пристальных глаз на чёрной, как дёготь, доске смотрели в лица спасителей с немым вопросом: «Доколь?»

Все почтительно перекрестились на священную древность. Даже Фру сложила ладони и поклонилась, как это она делала в прошлой жизни перед каменным Буддой.

Столпник, не успев разжать перстов, жадно прилепился к библиотеке, скользя взглядом по корешкам со страстью пылкого любовника. Одну за другой он извлекал невиданные книги, упоённо листал, и чем больше листал, тем сильнее распалялось в нём желание погрузиться в море книг. Новгородцев напрочь позабыл, зачем он здесь.

Светозар тронул его за плечо.

– Нравится моя библиотека? Тут Байрон, Пушкин, Достоевский, Фолкнер, Элиот, Низами, Борхес – вся мировая литература. А там, ближе к небу, – труды, письма и дневники мудрецов, философов, изобретателей: Сенеки, Леонардо да Винчи, Архимеда, Бруно, Канта, Конфуция, Цицерона, Теслы, Козырева, Гребенникова, – самодержец наклонился к уху спасителя и прошептал. – Есть даже апокрифы апостола Павла.

– Да ну!

– Угу-у-у… В книгохранилище всего миллион экземпляров!.. Примерно, – государь поднял лицо к непроглядной тьме, сбившейся в плотный ком где-то там, куда птицы не летают.

Царский коготок уколол замершего на книжном массиве реомидиса. Тот встрепенулся и взмыл метеором ввысь, превратившись в далёкую ярко горящую точку. Купол осветился, и грандиозные масштабы книгохранилища потрясли. Синие, бардовые, коричневые переплёты устремлялись в бесконечность, постепенно теряя очертания и сливаясь в одну бурую гущу. Фонарь с минуту послушно повисел, помаячил и стал снижаться.

– Здесь вся история человечества от сотворения мира и до последнего момента. Мой летописец, будьте уверены, опишет сегодняшний великий день в трёх стилях – публицистическом, историческом и поэтическом.

Вопрос, который преследовал Столпника, вырвался-таки наружу взыгравшим сидором.

– Государь, скажи, как на духу, отчего русичи такие зелёные и хвостатые? Неужто со змеищем породнились?

– Не то слово. Отдались гадам в полное их владение. Как написано в священной книге, змей Горынович родил тринадцать детёнышей, и мерзейшего из них – Поганыча – оженил на лучшей разумихинской красавице Марфе. С тех пор и опоганился род человеческий. Поначалу-то полукровок можно было по пальцам сосчитать, и от людей они ничем не отличались. Но потом…

– Почему народ позеленел? Какие тому способствовали исторические, политические и биологические процессы? – встряла Лили.

Она вся подобралась, точно кот перед мышью, и приготовилась ринуться на поимку новых научных сенсаций. Вопросы физиологии всегда немножко затмевали ей разум.

– Милая, как ты права! – Светозар взвился, завертел по-птичьи головой, нервно задёргал хвостом, надломленно всплеснул руками. – Именно, предпосылки! Это такие механизмы, которые за несколько веков тихим сапом захватили русский народ в плен и трансформировали в рептилоидов-полукровок. Вон там она – вся причинно-следственная связь нашего сегодняшнего положения, все железные аргументы народного позора, – самодержец кивнул на библиотеку.

– Сблудила-таки Марфа, – Семён уронил буйну голову на грудь. – Ой!

Фру, стоя за спинами товарищей, ширнула обоих кулаком под рёбра. Излишнее любопытство никогда не доводило до добра. Девушке хотелось побыстрей закруглиться и, наконец, прилечь где-нибудь у водоёма отдохнуть. Сегодняшний денёк выдался на удивление насыщенным.

Правитель протестующе поднял лапки.

– Вы думаете… Нет-нет-нет! Марфа меньше всего виновата: ни за что не соглашалась идти за Поганыча! Однако змей уж больно хитёр оказался: кликнул на подмогу своих сородичей – драконийцев-рептилоидов из созвездия Драко. А те, как выяснилось, и сами умеют обращаться в сынов Земли, и какую угодно тварь могут превратить в человека. Вот так и стали гадёныши мирянами. Огадился русский народ по полной. И пошло-поехало. Начали пришельцы прибывать пачками: уж больно полюбилась им наша планета и дочери человеческие. Под конец вообще обнаглели: приволокли откуда-то два дополнительных солнца – видите ли, холодно им. Устроили настоящее пекло.

Захватчики всё переиначили по своему вкусу. Повадки, речь, одежда, нравы поначалу угнездились в забубённых головах, а уж потом просочились в кровь и светоносные души. Уколизация, генная модификация, радиация, цифровизация, химизация – всё пошло в дело. Повреждению русского человека оказала помощь наиподлейшая закулисная многоступенчатая акция с демонократией во главе!

Визитёры притихли. Лили, как медик, отлично понимала, о чём говорил глава государства. Она представила картину эволюции человечества – и сердце её взволнованно заколотилось от врачебного побуждения исследовать организмы нового типа. Хотя бы один организм.

Благодушие старца сменилось яростью. Его несло. Он всё больше ожесточался. Глаза зло сощурились и так сверкали, что было страшно с ними встретиться.

– Оккупантам не удалось справиться с русичами на «раз-два». Тогда они ополчились на иноземные страны. Что для русского мужика смерть, то для заморского обывателя – благо. Заграница-то с гадами быстро захороводилась. Прошли столетия, прежде чем иностранщина разухабилась, расплодилась подкожным клещом на теле Руси, да так, что не извести паразита. Всякая неправда, злопыхательство, зависть, предательство, блуд – в каждом доме прижились, стали вместо икон. Мерзость! Гадость! Ненавижу!.. Совесть была утеряна и даже слово такое забыто. Грабёж и войны раздеребанили планету в клочья. А всё для чего?!

– Для чего?! – хором выдохнули соратники.

– Для того, чтобы человечество поклонилось самому главному змею.

– Кому?!

Все трое подступили к патриарху и, вытянув по-гусиному шеи, сверху вниз напряжённо вглядывались в старика. Глаза его запропали в буграх суровых морщин, но гневные искры вылетали из-под кожаных складок и остро жгли. Перепончатые пальцы растопырились, яростно затряслись над головой; от них задуло, как от вееров. Рот чудовищно оскалился.

– Люциферу! Вот кому!

– Неужели? Не может быть! Как так?!

– А вот так! Поклонились и возблагодарили!

– За что?!

– За чудесную таблетку от всех проблем и от мук совести. Каждый, кто такую таблетку съедал, отправлялся на двадцать четыре часа в рай. Виртуальная действительность стала ежедневной целью жизни. Отработал все нормативы – получи волшебную пилюлю. Плохо старался – живи в реальном убогом мире.

– Как же это? Никак не уразумею я, – Столпник силился овладеть смыслом сказанного, но понял только одно: в третьем тысячелетии братьям и сёстрам жилось не сладко.

– Это хорошо, Семён Новгородцев. Меньше знаешь – крепче спишь. Одно тебе скажу: за глупость наших дедичей и отчичей отдуваться пришлось нам – тем, кто не поклонился. Причём, по всей строгости Божьего закона, – аж до седьмого колена. А если хочешь достоверно знать о том, как жили-были русичи в третьем тысячелетии, то оставайся, сын плотника. Мои книжные сокровища к твоим услугам.

Фру исподтишка ущипнула милого друга за мягкое место. Столпник вздрогнул и заторопился.

– Премного благодарствую, государь. Книгоположница у тебя знатная, наша разумихинская ей не чета. Только сегодня не судилось мне книжки читать.

– Молодец! Делу время – потехе час.

– Позволь, владыка, слово молвить.

– Ну?

– Прибыл я к тебе по спешному делу, с великой просьбой.

– Не тяни, говори. Для тебя – всё, что твоей душе угодно.

Царский гнев прошёл, как ливень, гроза миновала, и солнечное настроение устаканилось в очах повелителя.

– Надобен мне конь буланый да меч булатный. Слух прошёл по всей Руси великой, что тута они, в твоём царстве-государстве. Без них мне на змея никак нельзя итить.

Патриарх сделал круглые глаза, недоумённо захлопал голыми веками, добродушно хохотнул.

– Да на что они тебе сдались?

– Надо.

– Ну, раз надо, то будь по-твоему… – самодержец щёлкнул пальцами. – Мара!.. Организуй-ка мне, дочка, две рабочие единицы.

Мгновенно на «пороге», сияя кокошником и затканным сарафаном, появилась и исчезла царская дочь. Через минуту в государев «кабинет», играя мускулами и хвостами, вломились два высоченных громилы. Светозар Третий всем вручил по фонарю и проскользнул в маленькое отверстие сбоку. Процессия зашагала следом и оказались в широком тоннеле. Царь, Мара и рабочие сосредоточенно молчали, шлёпая по полу босиком. Пришельцы гремели берцами и переговаривались, разгоняя глубинную тишину, и, если бы не светильники, горящие на всю катушку, то не заметили бы трёхсаженного каменного заслона.

Амбалы, неуклюже задевая всех шипастыми хвостами, проковыляли в развалку вперёд и отодвинули доломитовую глыбу с такой лёгкостью, точно это был воздушный шар. Посланники устали удивляться, но нечеловеческая сила жителей подземелья потрясла. С такими не заспоришь: если что не так – одним пальцем заломают. Пожалуй, дипломатия в настоящее время – единственное оружие.

Мара не без грации повела корявой ручкой в сторону пролома, хищно ощерилась и мило процвиринькала*:

– Многоуважаемые спасители, приглашаю вас посетить наш краеведческий музей.

Выставочный зал напоминал клад разнообразного барахла. Оно валилось бы отовсюду, если б не стеклянные заслоны. Выдолбленные в стенах ниши были под завязку напичканы архаикой. Каменные тумбы и столы с экспонатами выстроились по центру грандиозного помещения бесконечной цепью. От обилия раритетов глаза разбегались. Под каждым экземпляром белела лаконичная табличка. Здесь целыми пачками хранились наконечники скифских стрел, глиняные греческие пифосы, татарские медные кувшины, серебряные монгольские чашки, мечи ливонских рыцарей, каски фашистских солдат и ещё много такого, чего никто из пришельцев никогда раньше не видел.

В большом отделе славянской старины стояли впритык бороны и плуги, самовары и чугунные горшки, прялки и пральники*, кадки, коромысла, люльки, хомуты, серпы, самовары, праздничные наряды из тканого полотна, деревянная посуда с хохломской росписью, бело-голубая керамика и ещё множество всякой всячины в хорошем состоянии.

Предметы, подтверждающие существование Советского строя, занимали чуть ли не треть помещения. Чего здесь только не было! Пионерские горны, граммофон с набором пластинок, алюминиевые подстаканники, радиоприёмник, железные весы с пудовыми гирями, будёновки, комиссарские кожанки, дальновизор, бюст Ленина, телефон со шнурком, электрическая сковородка, наковальня, медная ступка, олень от «Волги», часы с кукушкой, фотоаппарат ФЭД, бухгалтерские счёты, печатная машинка «Ятрань», деревянный чемодан, цинковая стиральная доска, швейная машинка «Зингер», катушечный магнитофон «Олимп», керосиновая лампа, молочные бутылки, секундомеры, подковы и масса всевозможных значков.

Период роботизации занял небольшой пятачок. Пластиковые черепки гаджетов и девайсов напоминали останки питекантропа – столь же немногочисленны. Раздел нанотехнологий оказался пустым, если не считать таинственной склянки в форме таза с многозначительной надписью «Инкубатор».

Раздумчивые шаги в музейной тишине звучали медлительными каплями, что падают с небес в океан вечности. Кап… кап… кап… Секунда за секундой время накапливает века и тысячелетия, чтобы однажды обратить свои воды в их месторождение – упокоенную относительность и безмерность. Тщету людских устремлений и мимолётность бытия – вот что увидели миссионеры. Осознание бренности существования пришибло.

Изучение исторических ценностей могло бы занять не один час, даже если просто идти мимо них, не задерживаясь, прогулочным шагом. Государь остановился возле полуразвалившейся приземистой колымаги. Бутовые столбики подпирали остатки ржавых колёс. Деревянный остов наполовину разложился, из него сыпались крупинки тлена, медленно и непреклонно преумножая на полу остроугольные кучки трухи.

– Прошу обратить внимание. На этой татарской арбе везли в последний путь Александра Грина. Замечательный был писатель. И неплохой человек: не оставил после себя мусора, кроме этой телеги. Да и та скоро отправится в небытие. Вся беда людей в том, что им всегда хочется больше – благ и удовольствий. Обрастая барахлом и фиатными бумаженциями, землянин и думать не думает, что его скарб не влезет в лодку Харона*; что, по большому счёту понадобится лишь одна скромная монетка, чтобы заплатить лодочнику за его труд.

Светозар Третий вздохнул, прошёлся вдоль центральных стендов, где под стеклом хранилось оружие, точнее, его обломки, начиная от лука и заканчивая космическим лазерным самострелом.

– Э-э-эх, люди-людишки… Всё бы вам воевать…

Тут Столпник открыл было рот, чтобы напомнить государю о своей нужде, но Фру, не отходившая от него ни на шаг, пребольно ткнула его костяшками пальцев и незаметно шепнула:

– Ч-ч-ч-ч… Не время. Пусть поплачется.

– Для них прожить без войн – всё равно что остаться без сладкого в день воскресный. Из-за их глупости там, на поверхности, теперь одни руины. Видели?

Спасители, Мара, громилы – все закивали.

– Теперь наверху паучье племя хозяйничает. Пришло их время… Вы заслонку-то закрыли?

– Н-н-нет, – Лили оторопело заморгала.

Она уже представила, что паук пролез внутрь, крадётся, прячась за каменные выступы, что он где-то поблизости и готов напасть. Зверь потирает волосатые лапы, и ворсистая пыль летит ей в глаза. Громадное брюхо волочится и шуршит. Глазищи фиксируют добычу. И эта добыча – она, командир группы, лицо ответственное за выполне…

– Ну, да это не страшно. В силу нового, подземного закона гравитации, существа более низкого энергетического порядка не могут проникнуть в наше государство. Их точно ветром выносит наружу. Так что некоторые из нерадивых граждан, кто утратил высокие вибрации, у нас привязаны верёвками. Не навсегда, конечно, а пока не исправятся. Осознают – будут жить. Иначе спустя сутки негодяя отвязывают, и тогда… Правильные времена настали. Ели украдёшь, солжёшь, старика обидишь, – сразу будешь удалён от дома и общества. Не осознать проступок – это значит получить неминуемую расплату. Кара преступнику – неприкаянность, блуждание под куполом и голодная смерть. Тюрьмы не нужны, единственный судья – совесть.

Патриарх остановился у солидного проёма в стене, запечатанного камнем, и щёлкнул пальцами. Громилы живо подскочили и освободили вход. Светозар просиял. Чёрная дыра поманила, как рай. В лицо повеяло прохладой.

– Ну, что же, Семён Новгородцев. Ты на пороге главного из хранилищ нашего музея. Меч-кладенец и конь буланый ожидают своего владельца. Иди и возьми их.

__________________________________________

*Когда тигр присел, – это ещё не приветствие – народная камбоджийская пословица.

*юница – девушка, девочка-подросток.

*муравый – зелёный.

*камы – камень.

*Матроскин – кот, персонаж советского мультфильма

*шуйца – левая рука.

*процвиринькать – малоросс. прочирикать.

*пральник – предмет русского быта, которым в старину пользовались для глажки белья.

*Харон – перевозчик душ умерших через реку Стикс в царство мёртвых в древнегреческой мифологии.

Часть 4. Глава 3.

Прекрасный золотистый конь тихонько подал голос и уткнулся мордой Новгородцеву в ладонь. Перебирая тонкими ногами, он вдруг неистово мотнул головой и, как янычарской плетью, подстегнул себя хвостом. Серебряная узда рассыпчато зазвенела.

Долгожданный аргамак задрожал, заплясал перед Столпником, ударил копытами, оскалился и раскатисто заржал, вкладывая в призывный вопль нетерпение и огненную страсть. Он скосил дикий глаз на богатыря и протрубил на всё подземелье: «Доколе мне дожидаться?! Час пришёл! Айда биться с вражьей силой!»

Одним прыжком Семён вскочил в расписное седло, поднял коня на дыбы, схватил на лету блистающий, как молния, меч и, высоко подняв его над головой, поскакал по небу через тёмные леса, крутые горы, быстрые реки в Разумихино – биться со змеищем…

– Ну, чего ж ты замер? Что ли, оробел? Заходи, тут они рядком лежат, – Светозар выставил вперёд сразу два фонаря. Хранилище ярко осветилось.

Семён «спустился на землю» и проковылял на ватных ногах к стенду, где под музейным стеклом лежала облезлая распяленная лошадиная шкура. Подле неё, дыша на ладан, покоилась длинная ржавая железяка. Это всё, что осталось от коня и меча.

– Что это?

– Не признал? И правда, нелегко в этих древностях разглядеть славные регалии войска русского. Последнего буланого коня ещё в Великую Отечественную фашисты задрали на мясо, когда драпали из Сталинграда.

Государь подышал на стекло, протёр его расплющенной лапкой, точно вихоткой*, любовно вгляделся в реликвии, нежно улыбнулся.

– Меч настоящий – богатырский. На ржавый клинок не обращай внимания, гляди на рукоять. Видишь: она вся в драгоценных каменьях. А это явный признак высокого статуса. Ножны, правда, утеряны, но сохранилась надпись на эфесе: «Кто с мечом к нам придёт, от меча и погибнет». Ухаживали со всем тщанием…

– Это что такое? Неужто затем я в огне горел и в воде тонул, чтобы... – заклокотал Столпник, таращась на музейный хлам, как безумный. Ярость воина быстро вскипала.

– …содержали при надлежащей температуре, венканалы прочищали дважды в год, поддерживали необходимую влажность.

В подтверждение папенькиных слов Мара вынула из рукава крошечный пульверизатор и трижды пшикнула. Водяная пыль немного Семёна охладила. Светозар засиял, улыбнулся во всю ширь, точно грудничок, не стесняясь содержимого рта, и широким жестом пригласил присутствующих насладиться предметом общенародной гордости.

– Старались, как могли, сохранили в лучшем виде. Я предчувствовал, что нашему спасителю захочется взглянуть на армейские атрибуты прошлого. Не хотелось ударить в грязь лицом.

Мара, силачи и сёстры неспешно окружили стенд, точно гроб с покойником, вгляделись в достославные останки. Семён всплеснул руками, заголосил по-бабьи:

– Ой, горе-горюшко! Пропала моя буйная головушка! Нет мне жизни без коня и самосека! С чем на врага пойду?! Как змеище изведу?! За что мне это наказа...

– Как с чем? Неужто не знаешь? – монарх посерьёзнел.

Все уставились на Семёна. Тот смолк на полуслове.

– Не-а.

– В священной книге сказано, что оружие у тебя внутри. А точнее, в сердце. Так что, если будет твоя воля, можешь горам приказать, и они придут к тебе поклониться.

Семёну тут же загорелось проверить на деле силушку богатырскую – взять, да и сдвинуть с места валун вместе с реликвиями. Он свёл брови и лихо щёлкнул пальцами, по примеру Светозара. Внутренний голос жалобно отозвался: «Не искушай Господа твоего». Но было поздно. Постамент, треща по швам, оторвался на три вершка от основания, повисел и рухнул. Разбитое стекло посыпалось, оголяя останки.

Зелёные люди, исключая царя, задрожали перед силушкой богатырской, бухнулись на колени и уткнулись головами в пол, прикрыв затылки руками. Монарх посерел. Фру схватила любимого за руки, ища его взгляда, вспыхнула, что алый цвет.

– Я же говорила! Твой кристалл… Он созрел, и ты теперь несокрушим!

Лили обошла постамент, осмотрела места разломов и, наконец, поверив собственным глазам, посчитала нужным дать медицинские рекомендации.

– Теперь главное, – поддерживать в организме хороший уровень витальности. Для этого необходимы: здоровый образ жизни, отказ от вредных привычек и правильное питание. Кстати, сегодня мы ещё ничего не ели.

***

Заздравные чаши грянули: раздался грохот столкнувшихся вагонов. На той самой площади, где три часа назад русичи встретились со спасителями, расплескался широким морем царский пир. Пришли все от мала до велика. Луны, вися над широкой скатертью, во всей полноте освещали всенародную радость. Братья по-простому восседали и возлежали на доломитовой плите вокруг накрытого «стола». Один за другим звучали торжественные тосты.

– Да здравствует спаситель рода человеческого! Ура!

– Да здравствует наш славный государь Светозар Третий! Виват!

– Да будут здоровы и счастливы наши дети и дети наших детей! Быть добру!

– Да свершится обещанное Царём Небесным! Аминь!

Жёлтые глаза горели таким хмельным огнём, что затмевал невинно-белое сияние ночных светил. Однако в бокалах не было ни капли спиртного. Ничего другого, кроме родниковой влаги, изумрудные люди не ведали ни в будни, ни в праздники.

– Интересный вкус у этой водицы. Напоминает берёзовый сок, – Лили осторожно пригубила содержимое кубка. Таинственная жидкость не внушала ей доверия.

После того, как Светозар показал друзьям цех по производству пищевых полуфабрикатов, у девушки едва не испортился аппетит. Повара, припудренные белой пылью, выращивали, потом высушивали и, наконец, перетирали жерновами в труху опарыши. Каменные чаны были до краёв наполнены этим добром. Сквозная щель в стене служила печью, где на тлеющих углях выпекался хлеб. Друзья нисколько не удивились, когда узнали, что наиважнейший русский продукт подземные жители готовят из червячной муки с добавлением мха, толчёных ракушек, процеженного ила и прочей гадости. Ничего не поделаешь, – природа подземельцев требует своего.

Специфический приторный запах чуть было не вывернул старшую на изнанку, и она ринулась к выходу, наплевав на дипломатию. Светозар великодушно избавил друзей от тошнотворного зрелища и провёл в соседнюю пещеру. Тут их глазам предстала лаборатория, где проводились селекционные опыты над немногочисленной подземной флорой и фауной. Над ёмкостями всевозможных размеров колдовали четверо строгих служителей науки. При появлении царской делегации они почтительно поклонились и выстроились под стеночкой. Владыка задумчиво поскрёб за ухом и указал на пенящуюся в бутовых резервуарах зелень и умбру.

– Приходится бороться с цингой, рахитом и прочей пошестью. Нехватка витаминов, знаете ли… А что, мил человек, дала черепаха беспанцирное потомство?

От стены отделился руководитель группы микробиологов и, заложив руки за спину, доложил:

– Так точно, государь, ваше задание выполнено. Живородящая красноухая черепаха вчера произвела пятьдесят малышей. Все живы и чувствуют себя хорошо. И все без малейшего признака ороговелости.

– Ого! Отличный результат.

Светозар и его спутники заглянули в большой аквариум с водой, где кишели голые, как суточные крысята, новорожденные черепашки.

– Поздравляю с научным достижением. Половину приплода немедля отправьте на кухню. Благодарю за труд.

Учёные подобрали животы, стали по стойке смирно – ноги вместе, руки по швам, равнение на середину, – и рявкнули во всю мощь лёгких:

– Служу России!

– Вольно. Вас ожидает щедрая награда. Завтра же отправляйтесь с вашими семьями в трёхдневный отдых на берегу озера. Хотя…

Светозар приподнял брови, поджал губы и на секунду застыл. Он не был уверен, что завтрашний день русичи проведут в подземелье.

Лили алчно сверкнула глазами. Всё профессорское нутро зазудело от желания сделать что-нибудь этакое. В голове застряла предательская мысль: «Вот бы остаться в этих катакомбах хотя-бы на пару месяцев, отвести душу прямо сейчас, а не в каком-то призрачном прекрасном будущем. Может быть, там никаких лабораторий не будет: станем питаться святым духом. И моя мечта полетит коту под хвост. Н-н-нда-а-а…»

Пиршество быстро набирало обороты. Юные девы с просветлёнными до оливкового цвета лицами прошествовали цепочкой вокруг сообщества. Почти изящно они пронесли на кончиках хвостов неподъёмные мраморные подносы. Были поданы традиционные национальные блюда: вяленые рыбины, маринованные водоросли, солёные грибы, печёные улитки, варёные раки, тушёные пиявки, черепашьи шашлыки и нарезной хлеб из опарышей. Кисло-сладкий консервированный соус из мякоти гигантского паука, застрявшего по весне у входа в шахту, подавался отдельно. В центре возвышался цветочный пирог из водяных лилий. Миниатюрными горками лежала соль. Уж чего-чего, а этого добра было в избытке. Её добывали лабораторным путём из сталактитов.

Государь, пересиливая шум веселья, прокричал в уши визитёрам:

– Гости дорогие, не побрезгуйте, отведайте берёзового сока! Он настоящий! Наши разведчики по ночам добывали его на поверхности! Там!

У Семёна глоток камнем встал в горле. Слёзы чуть было не брызнули в бокал. Он представил, как лихие ребята поднимаются по вертикалям наверх, цепляясь за каменные выступы когтями. Как ползут среди развалин города. Невдалеке притаился паук. Он расставил сети и дожидается добычи. Страшно подумать! Добры молодцы дерзали, чтобы напоить его свежим соком. Завтра он пойдёт на ратный бой ради них, ради всего народа. Одним махом Столпник опрокинул кубок, вгляделся в счастливые лица мирян с жалостью и человеколюбием…

Лили старательно заполнила пробелы между диковинными кушаньями нормальной человеческой едой. Горячие щи, блины и пироги всех мастей, варёный картофель в масле, жаркое, заливное, студень, пельмени, фаршированные перепёлки, компоты, квасы и, конечно, сладости для детворы. Малышня быстро распробовала угощение и в одну минуту расхватала конфеты, пирожные, зефир, мармелад и шоколад. Но их родители и бабки с дедками долго принюхивались и присматривались к изыскам кулинарии. Они только лизнули всего по чуть-чуть, так и не осмелившись наесться до отвала. А вдруг приключиться желудочно-кишечная неприятность? Выйдет конфуз.

Фру прислонилась к плечу любимого. Всеобщее веселие не трогало её. Аппетит и настроение отсутствовали, на душе скребли кошки. По негласной договорённости, она и Столпник вдвоём отправятся в Разумихино сегодня же после застолья. Или завтра рано утром. Недобрые предчувствия запускали в душу когти. Было до слёз грустно, возможно, от того, что Межгалактическая миссия выполнена: финальная точки достигнута. Они здесь, в Тридевятом царстве, Тридесятом государстве, в стране, которую, хоть ты тресни, не найти ни на одной карте мира, а только лишь в русских народных сказках. Труднодостижимая цель – конь и меч – оказалась ещё более призрачной, чем можно было ожидать. Но каков результат!

В те дни, когда её горячо любимый Сёмушка звался Симеоном Неправедным, когда сидел он сиднем в подвешенном состоянии между небом и землёй, жевал свою просительно-молитвенную жвачку и думал, что кто-то другой, но только не он, должен сразиться со змеем, – уже тогда ему был предопределён путь, полный испытаний. Теперь он не тот жалкий отрёпыш, который самому себе не хозяин. Не тот, застрявший в непрошибаемом коконе червь-буквоед, что не мечтает о крыльях. Теперь он – воин, преисполненный несокрушимой силы и воли.

С самого начала вера в него была её религией. Горячее чувство возникло ниоткуда, как неопалимая купина. Когда она швырнула в голодающего крысиным детёнышем, то вместе с живым шерстяным комком сбросила в руки послушника и своё сердце. И теперь её жизнь принадлежала русскому деревенскому парню, который нежно её любит, не зная о ней ровным счётом ничего, кроме имени.

Лин Эн захотелось утонуть в прошлом, в радостном детстве, когда все были живы, когда священное слово «кхмеры» ещё не осквернилось кровавым придатком «красные». Вот она в изящном столичном доме с террасой, нависшей над оживлённой центральной улицей. Уютное родительское гнездо всегда наполнено весёлым шумом. Мама – юная, неугомонная, красивая, как весна, быстроногая, как лань, всегда везде поспевающая, всегда в неиссякающих заботах о шестерых детях. Отец – переводчик в правительственном дипломатическом корпусе. Ежедневно он приносит домой новую сказку на английском языке. Вечерами дружная семья собирается вместе и, усевшись кружком на кантаэль*, заворожённо слушает его переводы…

Папина повседневная доброта была такой же врождённой, как две макушки на голове, карие глаза и оттопыренные уши. «Дети, я хочу, чтобы вы любили друг друга», – сказал он перед тем, как двое демонов в клетчатых косынках на шеях и с калашами в руках повели его убивать.

Рисовые поля, овощные плантации, воды Меконга не взволновались. Если бы звёзды упали с небес, узники трудового лагеря даже и голосу бы не подали. Ничего не изменилось, вечерняя тишина не была нарушена. Молчаливые, измождённые до смерти рабы, кто ещё оставался в живых, лежали безучастно на бревенчатых полах в домишках без стен. Перед тем, как провалиться в болезненное забытьё, они отдавали свой последний взгляд дырявым бамбуковым крышам, чтобы назавтра, проснувшись, пасть на полях или в джунглях во имя процветания революции.

Отец обернулся. Его непобедимо доброе лицо последний раз улыбнулось. Джунгли сомкнулись и утащили «врага народа», как и миллионы других камбоджийцев, в пучину смерти. Спустя полчаса топор вонзился прямо между двумя макушками в голову дипломата, и он упал с раскроенным черепом в смердящий, заваленный трупами ров. Пуля осталась сэкономленной во благо равенства и братства.

А в это время ночь укрыла лагерь сном. Луна, увязая в скорби, медленно двигалась в бездонной тьме и заглядывала в лица живым трупам. Эн долго смотрела в заросли леса, точно в пропасть. Мать, истлевшая до основания, лежала на грязной циновке в окружении детей и тихо уходила следом за мужем. Казалось, утро никогда не наступит. Когда оно всё же пришло, то вместе с ним явились две стриженые коммунистки. Они погнали окриками и ударами прикладов Лин Эн с братьями и сёстрами в школу бойцов за победу революционной Кампучии*. Годовалая малышка осталась лежать на груди умирающей мамы…

…Неожиданно площадь онемела. Это было так внезапно, что пришельцы, заподозрив неладное, вскочили, готовые биться с неприятелем. Став в оборону спина к спине, они ощупали взглядом каждый каменный выступ, за которым мог прятаться враг. Но когда увидели на переднем плане площади детей мал мала меньше, выстроенных в три шеренги, и с ними училку удивительно ядовитого оттенка, то поняли, что тревога напрасна. Народ напряжённо ожидал начала выступления.

Тётка шагнула вперёд и завопила отчаянно, как девчонка, потерявшаяся в лесу:

– Павел Чесноков! Херувимская песнь! Исполняет детский хор «Слава России»!

Дамочка неуклюже поклонилась перед удивлёнными друзьями. Дети последовали её примеру: хвостики вздыбились и опустились. Визитёры прыснули в кулак. Но, когда раздался первый, чистый, точно горный хрусталь, акапельный обертон, троица оцепенела. Дыхание перехватило, ноги подкосились, и друзья медленно и заворожённо опустились на свои места.

Хоровичка магическими жестами восточной танцовщицы как бы вытягивала из детских гортаней тонкие, прозрачные, небесной красоты звуки. Все замерли, опоённые волшебством. Неосязаемая воздушная благодать лилась через уши внутрь, властно и весомо вытесняя всю до капли скверну.

Регентша без устали вращала руками: то растягивала перепонки, то изгибала сомкнутые пальцы. Она раскачивалась, как маятник, вперёд-назад, шевеля мускулами лопаток. И если бы не её змеиные телодвижения, то могло бы показаться, что реальный мир закончил своё существование, и все присутствующие, наполненные по самую макушку божественным бальзамом, уже улетели в рай.

Пение закончилось, и воцарилась абсолютная тишина. Никому не хотелось спускаться на землю, в реальность подземелья. Только через минуту, когда хористы удалились, протопав гуськом на задний план, и уселись у скатерти, раздались ликующие вопли и аплодисменты.

Концерт продолжился. По очереди выходили местные поэты и чтецы. Один мальчик долго декламировал «Слово о полку Игореве», и никто не смел его прервать. Танцоры в русских национальных костюмах лихо отплясывали камаринскую, гусляры наяривали от души. Скрипач играл каприсы Паганини, трагично раскачиваясь берёзой на ветру. Самодеятельный молодёжный театр показал сценку из школьной жизни. Детский хор выступал ещё несколько раз. Снова и снова родители умывались слезами умиления. В заключение концерта Светозар воззвал к обществу взволнованным срывающимся голосом:

– Друзья, товарищи, мои верные подданные! Многие годы мы с вами верой и правдой служили Всевышнему. Что есть мочи мы боролись со змеиной кровью в наших телах, отмаливая грехи дедов и прадедов. Иешуа приходил к ним дважды. Ушами они слышали божье учение, глазами видели чудеса, но, как были жестоковыйными, так и остались. Мы же – те, кто никогда не видел ни чудесных исцелений, ни воскрешений, ни умножения хлебов, остаёмся верны и Сыну, и Отцу, и Духу Святому. Веками мы сохраняли русскую культуру, правдиво преподавали потомкам историю нашей горячо любимой Родины. Мы верили, что звезда новой жизни воссияет, и гнёт подземелья падёт. Милостивый Бог услышал наши молитвы! Воздадим славу Отцу Небесному за спасение, которое Он послал нам в лице светоносного воина!

В этом месте государь зарыдал, как дитя, облапив матовыми перепонками лицо. Нервы властителя сдали, – сегодняшний день всех потряс. Народ отстранился от пиршества и, пав на колени, принялся истово молиться. Прозвучало «аминь», руки взлетели в едином крестообразном жесте, лбы прильнули к площадному камню. Столпник поднялся, запылал очами.

– Братья и сестры! Да возвернётся род людской к первородной силе и впредь не будет погнушаем! Клянусь биться с гадом до победного конца!

Тут началось нечто невообразимое. Народ вскочил и, сметая хвостами стаканы и тарелки, кинулся к спасителю. Не стесняясь наготы, граждане горячо прижимали благодетеля к холодным шершавым животам, тискали и обцеловывали. Потом подняли его на руки и принялись качать, подбрасывая высоко вверх, точно мяч. Они так разошлись, что пришлось спасителя от их нечеловеческой силушки отбивать. Государь прикрикнул на русичей, и те отхлынули. Столпник, помахивая на прощание рукой и расправляя примятую грудную клетку, удалился почивать в сопровождении Фру. Лили испарилась.

***

Бессонные рыбы резвились, выпрыгивая из воды; их тихий плеск убаюкивал. Но донные прожекторы нещадно лупили по глазам. «Ишь, как разошлись. Горят не хуже солнца. Нет у них, видать, ни дня, ни ночи», – сладко зевнул Семён, растянувшись у воды, и приладил над глазами козырёк-ладонь. И в ту же секунду яркий свет улёгся, остались только тонкие фитильки ночников. Озеро и берег погрузились в полумрак. Молодец нисколько этому не удивился, только вспомнил, что лежать придётся на голом камне: нечего и под голову положить. Он даже не успел пожалеть о рюкзаке, забытом на пиру, как вдруг обнаружил под собой пуховую перину, а сверху – лебяжье покрывало.

По внутренним часам Семён определил девять часов вечера: день прошёл, надвигался сон. Фру лежала рядом, утопая в перине, свернувшись бубликом и положив под голову ладошки, как в детстве. Синеватая бритость почернела: волосы за пяток дней отросли и перестали колоться. Семён прильнул животом к острому позвоночнику, обнял щуплые плечики, прижался губами к тёплому родничку. «Спи, любушка, набирайся сил. Чай, умаялась, бедняжка. Ишь, как отощала-то. Ну, это ничего: были б кости, а мясо нарастёт. Не сегодня-завтра аспида вместе с приплодом я изничтожу. А тады сыграем свадебку и заживём в ладу и любови. Домик справим у подножия горы, обонпол* речки, поблизу Разумихина. Вот бы поглядеть, что там нынче деется?..»

И только он об этом помыслил, сразу же увидел свою деревушку – всю, как есть. Она лежала в руинах. Лишь обгорелые печные трубы торчали над землёй, подобно перстам пророков. Вороний грай и собачий вой оглашали пепелище. Село сгорело подчистую. В округе никого. Вдруг Семён заметил слабое шевеление. Маленький пятачок обугленной земли приподнялся. На поверхность вылезли двое вурдалаков. Приглядевшись, парень узнал в чумазых лохмачах деревенских мужиков. Стараясь не греметь, они осторожно прижимали к себе вёдра, как если бы несли в руках новорожденных младенцев. Крестьяне бесшумно и с оглядкой ринулись в сторону разгромленного журавля*. Столпник запечалился.

Он моргнул, и декорации сменились. В змеином логове, позвякивая цепью, медленно слонялась от стены к стене бледная, как тень, Марфа. То ли от голода, то ли от страха девичье лицо было обескровлено, синюшные губы дрожали, а ясные глазоньки стали чернее омута. Дочь пасечника покосилась на яичную кладку, перекрестилась и тихо заплакала. В нишах на перекладинах висели какие-то пугала с оскаленными черепами. Вид их поразил Семёна в самое сердце. Он пригляделся, догадался, что это украденные змеем девы, и почувствовал в себе силу оживить их одним прикосновением руки. От болезненного чувства жалости Столпник застонал и крепче прижал любимую к сердцу.

Он увидел, что Марфа перестала плакать. Она изо всех сил упёрлась руками в камень, намертво придавивший не только собачью цепь, но и всю её христианскую душу. Пыхтя и рыча, она то тянула привязь, упершись ногами в ямку на валуне; то пыталась раскачать громадину тонкими ручонками; то толкала её плечом. Махина не сдвинулась и на вершок*. Не удержавшись на ногах, бедняжка шлёпнулась, как лягушонок, поднялась, не отряхивая замызганного сарафана, и плюнула на ещё не вылупленных змеевичей. На всех сразу. Это Столпника развеселило. Он тихонько хохотнул и закрыл глаза…

…и увидел себя подле алтаря в белой шёлковой рубахе, счастливым до бесконечности. С ним плечо к плечу Фру, – взволнованно-бледная, но сказочно красивая в раззолочённом багряном сарафане, с венчальным венком на голове, ясноокая, чернобровая, нежная, как утренняя роза, пульсирующая, как звезда, распахнутая перед счастьем длиною в жизнь. Порфирий в серебристом стихаре строго читает псалом. А сам нет-нет, да и взглянет на невесту, да и улыбнётся в бородёнку. Уж так хороша девица, что глаз не отвести.

В монастырскую церковку всё прибывают прихожане. Уж набилось их – не продохнуть. Всем охота посмотреть, какую красавицу жену отхватил себе непутёвый Симеон Неправедный. Чернецы украдкой выглядывают из-за спин, смотрят, как брат надевает обручальное кольцо на дрожащий девичий пальчик. Новгородцев смотрит во все глаза на суженую и видит, как вспыхивает она алою зарёю. Неожиданно церковные витражи темнеют, мерцает паникадило. Огни свечей вздрагивают, трепещут и вдруг гаснут. Ох, не добрый знак. Незнамо откуда врывается ветер. Аналой складывается, точно крылья у подстреленной птицы, и обрушивается на пол.

Гости озираются. Проносится ропот. Церковь быстро наполняется могильной тьмой. Удушливый страх сдавливает тисками каждую душу живую. Народ бросается к выходу, теснится, кричит. Порфирий размахивает крестом, точно боевым мечом. И вдруг! Стена разверзается. Через алтарь врывается быстрая, как молния, мощная, как таран, с когтями острыми, как серпы, убийственная лапа дракона. Она хватает невесту и…

_________________________________________________

*вихотка – старая тряпка для шорканья тела в бане.

*кантаэль – традиционный тканый камбоджийский коврик, изготовленный из пальмы или тростника.

*Кампучия – название Камбоджи в годы правления Пол Пота.

*обонпол – на другой стороне.

*журавль – колодец с особым подъёмным механизмом, называемым журавлём.

*вершок – старорусская мера длины, равная длине фаланги указательного пальца.

Часть 4. Глава 4.

– Столпник, проснись! Ты меня слышишь? Пошевеливайся! На поверхности уже светает, пять часов.

Лили не пришлось Семёна трясти. Страшный сон мгновенно вышвырнул его в реальность – ещё более страшную, о чём он пока не догадывался. Новгородцев подскочил и увидел, что его суженой рядом нет. Плохо соображающий жених принялся тереть глаза, надеясь, что это зрительный обман. Не помогло. Девушка исчезла.

– Где Фру?

– Это ты у меня спрашиваешь, телохранитель хренов?

Столпник перевернул постель, как будто подруга могла затеряться в перинах, точно игла в стоге сена. Потом растерянно заметался по берегу, заглядывая за валуны и трубно выкрикивая дорогое имя. Стены сотряслись. Подключилась Лили. Истеричная беготня и вопли через несколько минут сменились нырянием. Глубинные фонари вспыхнули со всей мощью, осветив подноготную водоёма. Новгородцев носился торпедой и переколошматил всё озеро. Страшные предположения, слава Богу, не подтвердились.

Отплёвываясь, Лили заглянула Столпнику в глаза, осторожно спросила:

– Ты видишь или слышишь хоть что-нибудь?

Семён замер на минуту, потом, вытряхивая воду из берцев, зло буркнул:

– Ничего. Темень и глухота.

– У меня та же картина. Поначалу мне показалось, что мой голограф сломался. А теперь я думаю, что… да мало ли что может быть. Думаю, сестрёнка разгуливает где-нибудь в окрестностях, очарованная местным ландшафтом, и в ус себе не дует. Но тебя это не касается. Главное, ты цел, здоров и готов к бою. Давай-ка отправляйся в Разумихино, а мы тут и без тебя разберёмся.

Семён посмотрел на Лили непонимающе.

– Это как же?

– Да очень просто. Фру остаётся, а ты отправляешься домой. Надеюсь, пока ты женихался, память тебе не отшибло. Про змеиное потомство не забыл?

Глаза у Столпника налились кровью. Он медленно поднялся, тяжело засопел, постоял в раздумье и вдруг резко схватил девушку, как щенка, за шиворот. Он хорошенько её потряс, подняв на вытянутой руке. Полетели брызги.

– За такие речи я тя ща в этой луже утоплю. Пойдёшь на корм рыбам.

– Руки прочь! Я при исполнении обязанностей! Я – руководитель группы! Ты должен мне подчиняться! – завопила старшая.

Семён топнул. Каменная плита под его ногой раскололась.

– Ещё одно слово – отыму у тя яхонт и кину в воду. Будешь тады командир пиявок и лягушек.

Для наглядности Семён поднёс девушку к воде, ещё раз хорошенько её потрепал и отшвырнул прочь. Та, отлетев на приличное расстояние, шлёпнулась и распласталась на камне мокрой тряпкой.

– Ну, ладно, ладно… ты меня не так понял, – пробубнила приниженно Лили, почёсывая ушибленную коленку.

Ярость Столпника явилась ей таким же сюрпризом, как снег в июле. До сих пор этот недотёпа и молчун был предсказуем и управляем. И вот те на! К ней внезапно пришло осознание своей безоружности перед самым настоящим русским богатырём. Будь его воля, он может горы сровнять с лицом земли. Дракон ему так, на один зубок. Страшно подумать, на что способен этот колхозник. Каких дров может наломать, если выйдет из берегов? Вот она – обратная сторона медали, о существовании которой никто даже не подозревал.

Пока Лили барахталась в озере, то грешным делом подумала, что исчезновение подчинённой ей очень на руку. В то время, как пропажу будут искать, можно спокойно и плодотворно работать в лаборатории. Сегодня ночью, по согласованию со Светозаром, она приступила к опытам и уже сделала некоторые научные записи. Они лягут в копилку её будущей карьеры. И вообще, если бы не план Демиурга, то она не прочь была бы остаться здесь на пару месяцев. А что? Условия для проживания приемлемые. Пропитание она себе всегда обеспечит: жучков-паучков есть не придётся. Гребень, к сожалению, утрачен, но перстень на пальце сидит надёжно, притёрт, точно гайка к болту. Не сдерёшь, не потеряешь.

– А как тя разуметь? – набычился Столпник.

Он перерыл всю свою внутренность и нашёл, что Лили ему больше не сестра.

– Ну, голубчик, не злись, не злись. Тебе, как спасителю рода человеческого, следует рассуждать рационально. Дело в том, что время ограничено. Была бы у нас… то есть, у тебя хотя бы неделька… Но до полуночи осталось меньше девятнадцати часов. Вчера мы недурно повеселились, а сегодня… В общем, когда вы уже спали, позвонил куратор и сказал, что мы с Фру закончили свою службу. Завтра же… вернее, сегодня же… Я очень сильно надеюсь, что сегодня мы выйдем в запас и получим жизнь в новом мире в двадцать первом веке. Наш добрый пастырь уже и портал нам определил. Ну, знаешь, тот самый, на кухне, где повара пекут свой мерзкий хлеб. Как вспомню, сразу кишки сводит. Заходишь, значит, в эту каменную трубу, поднимаешь руки и – адью! Но это при условии, что ты выполнишь всё как надо. Если сорвёшь план, твоя возлюбленная до конца дней останется летучей мышью. Ну, и я тоже, ясное дело. Так что, сам понимаешь… Как только гад с приплодом будет уничтожен, то, согласно квантовой физике, история землян в абсолютной степени изменится к лучшему. Э-э-э… От точки возврата. От той минуты, когда…

– Это что же, Фру не пойдёт со мной в Разумихино?

– Не пойдёт, не поедет, не полетит… Впрочем, сам у неё об этом спросишь, когда отыщешь. А меня ждут дела, научные, понимаешь ли, изыскания. Уверена, что они пригодятся новому обществу.

– Как же я без Фруши? Ведь я на ней женюсь.

– Она об этом знает?

– Ишшо не пытал.

– Да ты не расстраивайся раньше времени. Найдёшь – спросишь. И не забывай: времени у тебя не так уж много. Ну, что ж, целоваться не будем. Желаю, как говорится, здоровья, успехов в учёбе, достижений в труде и-и-и-и… и счастья в личной жизни. Ну, всё, кажется… Пока. Надеюсь, когда-нибудь встретимся.

– Погоди! Наш ратный друг в напасти*. Потребна помочь твоя. Стезя* наша единая. Ведь мы одна команда. Ты повинна ответ держать пред Отцом. Рази нет?

– Нет. Теперь каждый отвечает сам за себя.

– Ты при исполнении обязанностей, командир группы. Сама про то рекла*.

– Забудь.

Лили засунула руки в карманы, развернулась и, чавкая ботинками, пошагала к своим подопытным. А Столпник плюнул ей вслед и, не теряя ни секунды, взвился ввысь и полетел метеором над головой бывшей начальницы прямиком в кабинет Светозара.

***

– Я ждал тебя, спаситель, – обронил самодержец, не глядя Семёну в глаза, и вздохнул.

Он стоял, склонившись над книгой, и упирался руками в стол. Бессонная ночь возложила на осунувшееся лицо старца розу страдания, которая, не смотря на всю трагичность утра, благоухала ароматом неизбежных перемен. Государь развернул фолиант на сто восемьдесят градусов и подвинул позеленевшему от злости Столпнику.

– Вторая строчка сверху. Читай, – твёрдо вымолвил властитель и поднял взор.

– «В ночь перед решающей битвой ангел по имени Лин Эн будет похищен Виевыми детьми и пребудет в их обители три дня и три ночи».

Семён заскрипел зубами. Стоя лицом к лицу с царём, он еле сдерживался. Его залихорадило от мысли, что этому зелёному мухомору он вчера руку жал и пил с ним заздравную. Семёна затрясло, и он взревел так, что камни взвыли:

– Где моя суженая?! Отвечай, пень трухлявый, куда ты её дел!

– Там ясно написано. В обители Виевых детей, – ответил Светозар, и роза на его лице превратилась в жабу. Он обречённо закрыл глаза, предчувствуя очередной вопрос. От ответа не отвертеться.

– Какие такие дети Виевы?!

– Детьми Вия мы называем свои… как бы тебе объяснить… видишь ли… это не то, чтобы дети, а-а-а…

– Не юли, старый лис! Отвечай немедля, не то я за себя не ручаюсь!

– …грехи наши тяжкие.

– Чего-чего?

– Эх-хэ-хэ… Да уж мы с ними так договорились…

– Это с кем же?

– Да с грехами же.

– ?!

– Они нас не трогают – и мы их знать не знаем. Разделили сферы влияния и чётко соблюдаем границы. Тридцать лет назад они попытались было проникнуть на территорию нашего царства-государства. Но мы как рубанули по ним боевыми молитвами!

– Ваша междоусобица меня не колыхает. Почто, скажи на милость, эти черти мою Фрушу закабалили? По какому праву?

– Да ты не переживай, это всего на трое суток.

– Неужто буду дожидаться, когда грехи ваши ослобонят невесту мою? Не бывать тому! Да и недосуг мне!

Столпник не удержался и трахнул по столу кулаками. Стол-мегалит разлетелся вдребезги. Книга взмыла в потолок, затрепыхалась подстреленной дрофой и грохнулась наземь, вывалив наружу внутренности. Стены сотряслись, библиотечные тома посыпались вперемешку с реомидисами. Живые фонари закружили в воздухе, как чаинки в стакане. Те, кому не повезло, упали на пол и разбились, обрызгав камни. Солнечный сок быстро почернел и превратился в грязные лужицы.

Светозар заслонил лицо руками. Булыжник ударил его в живот. Государь согнулся, застонал. Мелкие осколки впились в монаршее тело, и кровь – неожиданно ярко-голубая – выступила на побелевшей коже. Государь выпрямился, отнял от лица руки и ответил буяну обречённо:

– Лин Эн суждено быть похищенной. Так сказано в писании. Что сказано – то сделано. Таково распоряжение свыше, и нам с тобой не дано его изменить.

– Не пори чепухи! В моих силах извести погань бесовскую под корень! Вот этой руцею*! Я ли не богатырь?! Я ли не спаситель рода человеческого?!

Семён затряс над грудой камней своими кувалдами.

– Ну-ну…

– Ты почему, хрен старый, утаил от меня, что у тя тут целое кодло чертей?!

Царь вынул из груди осколки, стёр лазурные капли, ползущие по бледному, точно вылинявшему, лбу. Испачкал пальцы, потянулся окровавленной рукой к золотому венцу, водрузил его на святейшую голову и строго посмотрел на спасителя.

– Хорошо ли тебе спалось, сын плотника? Готов ли ты исполнить своё предназначение?

– Не юли! Давай показывай обитель этих… как их?.. свиневых детей!

Новгородцев сжал кулачищи, костяшки пальцев хрустнули. Светозар повернулся к богатырю спиной и бросил через плечо:

– Иди за мной.

Старик пошёл, разгребая скипетром камни и осторожно ступая босыми ногами на опасный пол. Семён сплюнул и загремел берцами. Реомидисы вереницей прокатились вперёд, вылизывая лучами каждую выпуклость и каждую выемку.

– Здесь, под этой плитой обитель грехов – что-то вроде ада, – венценосец стукнул посохом. Живые лампы окружили маленькое смотровое окошко в подпол, но как ни старались, так ничего и не высветили. Из каменной промоины выглядывала плотная, чернозёмная тьма.

Столпник чертыхнулся и, высоко взлетев, ринулся головой вниз. Он прошёл сквозь камень, как вода сквозь песок. Реомидисы недоумённо переглянулись. Светозар погладил подбородок и облегчённо вздохнул.

– Ну, вот и ладушки. Так-то лучше будет.

***

Фру открыла глаза и не увидела привычных огней, не услышала рядом дыхания любимого, не ощутила под собой опоры. Тишь и мрак окружали девушку.

– Сёма… – тихо позвала она.

– И-ги-ги!

– А-ха-ха!

– Ау-ау-ау!

Дикий до тошноты многоголосый вой навалился разбойником с большой дороги. Ужас придавил, смял, отнял способность здраво рассуждать. Сердце съёжилось и на секунду остановилось. Девушка-воин попыталась подняться, но даже пальцем не смогла шевельнуть. Сердце ожило, затрепыхалось, выскакивая из груди. «Господи, пусть это будет сон, пусть это будет сон, пусть…», – с надеждой взмолилась Фру, выпрашивая, чтобы кошмар, страшный, как сам чёрт, на поверку оказался видением, внутри которого она проснулась. Переживать не стоит, ведь это не взаправду. Такое с нею уже случалось, и не раз. Поэтому она призвала на помощь всё, какое было, хладнокровие и постаралась не волноваться. Можно представить, что просто смотришь фильм ужасов. Утром он забудется навсегда. Но самовнушение не помогало: от страха кровь стыла в жилах, сводило скулы.

Вой стих, от чего стало ещё страшней. В абсолютной тишине послышался едва уловимый шорох, – точно тараканы лезут по стене. Шуршание усиливалось. Фру слышала, как некие существа подползают всё ближе и ближе. Вот они уже подобрались вплотную и начали медленно взбираться на неё. Они карабкались по рукам и ногам, лезли прямо в рот.

– А-а-а! – закричала Фру, пытаясь сбросить мерзких тварей. Тщетно. Её тело оставалось неподвижным, как бревно. Гнусное шуршание убивало.

Мгновенно вспыхнул и погас свет. Двадцать пятый кадр отпечатался в подкорке. Бульдожьих размеров членистоногие с маленькими человеческими головками кишели вокруг. Их жуткие рожи все, как одна, были направлены к ней – дочери камбоджийского народа, воительнице, невесте самого сильного человека на земле. Она почувствовала на груди колючие лапы насекомого.

– З-з-з… Привет! Я – Зависть, одна из ветвей мерзостей человеческих. Мы все произрастаем из одного места – могилы совести. Давай дружить.

– Пошла вон, дрянь!

– Напрасно ты так. Ведь мы с тобой почти сёстры. Разве тебе не завидно, что твоя начальница получит жизнь и карьеру, как она и рассчитывала с самого начала. А ты получишь дырку от бублика. Твой Сёма бросит тебя. Сегодня же он будет с Марфой, а ты останешься с нами на трое бесконечных суток, пока наши объятья и поцелуи не превратят тебя в отхожее место.

– И-ги-ги-га-га-га-го-го-го! – завыла бандитская шайка.

Снова блеснула вспышка, и Фру прямо перед носом обнаружила женское лицо с одним глазом над переносицей и пучками слипшихся волос на плоской башке. Существо облепило лапами оцепеневшую девушку и потянулось к нецелованным губам.

– Тьфу! Пр-р-рочь, мр-р-разь! Хр-р-рен что у вас выйдет! Не на ту нар-р-рвались! – зарычала Фру.

– И-ги-ги-га-га-га-го-го-го! – ещё пуще зареготала тьма. – Замилуем тебя, заласкаем, красавица. Будешь, как мы.

Грехи толпились перед распростёртым девичьим телом, наваливались на него кучей-малой, пихались и дрались за право подобраться к лицу, заглянуть в слепые глаза.

– Х-х-х-х… А я – Блуд. Полюби меня, я такой ласковый, вот увидишь… Позволь обнажить твоё белое тело, выбросить прочь эти отвратительные штаны… Будь моей хозяйкой. Пожалей меня, я так тоскую по прежней владелице. Её бедные косточки лежат в скальных развалах за северным перевалом Тридевятого царства, Тридесятого государства. Ух-х-х, этот Светозар! Он злой, нехороший…

– Сёма!!! – душераздирающе завопила Фру, чувствуя, как чьи-то лапы пытаются сорвать с неё униформу.

– Причём здесь какой-то Сёма? Посмотри на меня, я вылитый Ален Делон, секс-символ всех девчонок-семидесятниц! Обожаю таких дурочек, как ты…

Новая вспышка осветила шаржистую ряху, как две капли воды похожую на кинозвезду. Всё остальное у знаменитости было от жука навозника.

– Ш-ш-ш-ша! – послышалось громкое шипение. – Не по ваш-ш-шим шапкам Сенька… Это моя добыч-ч-а!.. По всем параметрам моя! Мне ли не знать этих перепуганных до смерти глаз, мне ли не слышать загнанного сердца? Не передо мной ли – Страхунынием – пали тьмы народов, подрезая собственные поджилки кастовыми законами, канонами женской доли, религиозными догматами, холопством и прочими уродствами? Сколько Ломоносовых, Циолковских, Гребенниковых, Козыревых я – Страх-х-хуныние – задушило вот этими руками!

Молниеносная вспышка высветила скопище мерзости, и на её фоне – две разинутые клешни, готовые вцепиться в девичье горло. Заливаясь слезами, Фру дико захохотала. Горло пересохло. Не хватало слюны наплевать в поганые рожи.

– Ха-ха-ха! Я не боюсь тебя, человекоубийца! Тьфу! И я не унываю, ха-ха-ха! Мне даже весело, потому что вы все – просто падаль, прошлогодняя листва, ха-ха-ха! От неё вас не отличает ни шорох, ни жалкие останки. Ваша минувшая слава – гниль, дерьмо! Тьфу! Без человека вы – ничто, туман! Ха-ха-ха, ха-ха-ха!

Нечисть шарила по обездвиженному телу воровскими лапами. Под одеждой ползали Алчность, Ненасытность, Стяжательство. Пиявками присосались к животу Гордыня и Лень. Злоба тужилась нагадить на лицо. Силы покидали пленницу. Ужас распух, как фурункул и, наконец, взорвался.

И тут же грянул свет – белый и чистый, как снег. Он сотряс подземелье. Фру зажмурилась. Когда она открыла глаза, перед ней стоял её Сёмушка. Мерзость отхлынула, укатилась в щели. Отвалился невидимый камень, сковавший тело девушки. Столпник бросился к ней, схватил в охапку, поднял на руки.

– Фруша, бежим!

– Милый…

– Я выдерну с корнем змеево семя! Удушу гада двумя пальцами!

– Милый…

– Днесь* я изменю историю! Время потечёт вспять! Слава рода человеческого возвернётся к истоку своему!

– Милый… сейчас мы должны расстаться. Но сегодня же, слышишь, сегодня мы встретимся в двадцать первом веке. В Разумихино ты отправишься один. Это твой личный…

– Сей же час! К чёрту двадцать первый! Разом… в семнадцатом!

Девушка высвободилась от объятий, отстранилась. Семёна лихорадило. Как же так? Ведь Фрушенька – его невеста, Богом данная. Непозволительно им разбегаться по разным векам. Воин света снова бросился к подруге. Целовал мокрые глаза, обнимал холодный, как лёд, изнурённый стан, горячо шептал в измученное бледное лицо:

– Мы с тобой единое целое… Только смерть разлучит нас…

– Только смерть…

– Ты – моя, а я – твой навеки!

– Навеки…

– Впереди у нас долгое, блаженное* житьё-бытьё!

– Житьё… бытьё… – шептала Фру, заливаясь слезами, ещё пуще.

Мужество покинуло её. Она знала, что расстаётся со своим наречённым навсегда. Там, в мезозое, она отдала любимому свою силу, когда прикоснулась к нему. В одну минуту её сосуд внутренней энергии опустел. Живительная влага перетекла в измождённый, истерзанный огнём организм Семёна, а у неё осталось лишь на донце. Но пришелица не жалела ничуть. Если бы вернуться назад, она поступила бы так же. Она любила. Большего невозможно было и желать. Сколько там, в начальных и высших классах по коррекции душ, она встречала тех, кто за целую земную жизнь не познал настоящей любви, ради которой можно хоть на дыбу, хоть в кипящий котёл.

Зная, что смерть поджидает её здесь, в этой погребальной камере, она переживала только об одном: чтобы Столпник не сорвал задание. С самого начала она знала, что после того, как воин света освободит Русь от вражеского гнёта, он навсегда потеряет сверхъестественную силу. Что его кристалл вскоре размягчится и превратится в жидкость: кровяное русло станет полнее на несколько капель. И всего-то.

Сейчас он несокрушим. Одной только силой мысли он может проникать через времена и расстояния. Под его гневным взглядом расплавятся горы и высохнут моря. Но придёт день, и герой превратится в простого крестьянина. И даже память выпавших ему испытаний будет стёрта. Если на то будет воля Великого Программиста.

– Ну же! Идём! – Столпник потащил девушку за руку.

– Милый, я останусь здесь. Так надо.

– Это паче ума*! Перст возложи на уста*, слушай, что я глаголю. Неужто могу вречи* тебя в яме? Да ни в жисть! Аль не мужу должно радети* о жене? И не перечь, заберу тя отсель, уложу почивать подле озера.

– Нет-нет. Мне здесь очень хорошо, светло и… тихо. Ничто не отвлекает от самосозерцания.

– Бедная ты моя рюма*… От чего же слёзы твои?

– От счастья.

– О-хо-хо… Грусть-печаль меня терзает.

– Не волнуйся. Я буду думать о нас. Вот увидишь, не пройдёт и дня, как мы встретимся.

– Правда? – Столпник неуклюже вытер девичьи слёзы, спрятал в горсти прозрачные холодные пальчики.

– Честное слово, – соврала Фру, улыбнулась что есть мочи и последним усилием воли перекрыла слезоточивые протоки.

Внезапно раздался гром среди ясного неба. Это был господин куратор. Клетушка заколыхалась. Влюблённые вздрогнули, крепче обняли друг друга, закачались.

– Новгородцев Семён!

– Кто ты есть такой?! – воскликнул Столпник, бегая глазами по потолку.

Звук исходил откуда-то сверху.

– С тобой говорит временный поверенный Сущего на небесах. Готов ли ты исполнить своё предназначение?

– Готов! – ответил светлый воин и тут же исчез.

А Фру осталась стоять со скрещенными перед грудью руками, продолжая обнимать любимого. Подземелье замерло. Свет погас, и снова послышались шорохи.

***

Солнце стояло в зените. На всём небе оно было в единственном числе, как это и положено. Редкие прозрачные облачка купались в голубизне, не затмевая светила, простирающего ласковые лучи ко всему живому и неживому. Столпник вздохнул полной грудью и расправил могучие плечи.

Он стоял на том самом обломке скалы, где прожил отшельником три с лишком месяца, откуда начал своё невероятное путешествие. Теперь он, точно гимнаст на трапеции, едва помещался на крошечном каменном пятачке. За каких-то семь дней он очень возмужал и не мог поверить, что узкая ложбинка на столпе когда-то служила ему ложем. Теперь в неё могла поместиться разве что одна его нога. Он вспомнил свой извечный голод и усмехнулся. Со вчерашнего дня не хотелось ни есть, ни пить. Казалось, он – птичье перо в потоке воздуха – такой же лёгкий, свободный и независимый. Вместе с тем нечто весомое и неуёмное капля за каплей наполняло его внутренний сосуд и уже подступало к самому краю.

Вот и пришло время помериться силой с ненавистной тварью. Столпник отчётливо увидел и Марфу, и змеиную кладку, и Горыновну, похаживающую в нетерпении по пещере. Он увидел, как ровно в полночь распадаются скорлупки, выпуская змеёнышей в мир Божий, на погибель рода русского. Но он также знал, что этому не судилось быть, потому что ровно через час он соберёт гору хвороста и зажарит вражье семя на пышном огне. И водрузит на кол драконью голову. И выбеленное страданием лицо Марфы, стоящей подле, раскраснеется от жара костра и торжества победы.

Он наблюдал в небе отяжелевшую драконью тушу, частое и натужное трепыхание крыл, вылезший от натуги язык. Слышал одышку гадины, разжиревшей на горе народном. Вместо огня из чёрной пасти прорывался жидкий дым. Рептилия заметно поизносилась, разоряя трударей. И всё-таки враг был силён. Драконий огонь испепелял вмиг. Бой предстоял трудный, изнуряющий.

Столпник заскрипел зубами и зарычал, как сторожевой пёс. Он подтянул армейский ремень и потуже зашнуровал ботинки. Сейчас ему казались нелепыми и конь, и самосек, потому что он был воплощением ста боевых мечей и самого быстрого на свете коня. Да что там конь! Он был как птица, и даже больше – мог молниеносно взлететь на любую высоту. Мог во мгновение ока исчезать и появляться в любом месте, становиться невидимым, превращаться в любого зверя, а если надо, – в камень, воду или бревно.

Под ним расстилалась паче ума* прекрасная родная земля. Берёзовая роща у ближнего пригорка высилась, шелестела, белела. Подле – пищуга* кудрявилась, точно прядево*. Серебряная речка петляла меж гор и, пробегая по весёлому широкому лугу, мчала свои чистые воды к далёкому морю. На берегу лодчонки позабыты-брошены, – вокруг ни души. А за погорелыми безотрадными полями ржи – Разумихино. И камня на камне не оставило змеище от некогда дородной деревушки.

Невиданная сила наполняла и распирала Столпнику грудь. Через несколько минут его могло разорвать изнутри так же, как молодое вино разрывает меха. Но воин света был покоен. Он знал, что его мощь выплеснется вовремя и по назначению. Он потянулся к небу, закрыл глаза и начал отсчёт: «Один, два, три…». Прошла минута. Вражина выкарабкалась из логова и, натужно хлопая крыльями, точно откормленная к Пасхе гусыня, оторвалась от земли. «Шестьдесят один, шестьдесят два, шестьдесят три…» – секунды мерно падали в копилку.

Дракониха полетела на разорённую деревню, исходя голодной слюной, рыкая, скалясь, дымя. Она закружила низко над землёй, высматривая среди развалин добычу. Схватив зазевавшегося бобика, махина рванула ввысь. И в тот миг, когда, набирая высоту, зверь повернул рыло к Столпнику, их глаза схлестнулись. На миг чудовище зависло, вытянуло шею, остервенело завертело крыльями и хвостом. Раздался сводящий с ума рёв. Огромное, с полнеба, облако огня оторвалось от звериной пасти и, плавя воздух, молниеносно покатилось прямо в лицо воину. Последняя капля упала, переполнила сосуд. Сердечный кристалл вспыхнул, выстрелил мириадами невидимых стрел. Богатырь крикнул: «Господи, благослови!» и полетел навстречу супостату.

P.S. Русичи набились в пещерке, что сельди в бочке; плотно окружили окно наблюдения в полу. Толпы людей заполнили также и царский кабинет, и переходы, и все ближайшие помещения. Грозные лица граждан не предвещали добра. Народ приготовился к решительным действиям. Светозар яростно ударил царским посохом прямо в чёрную дыру. Свет фонарей дрогнул. Послышался тупой удар заступа о болотистую почву.

– Эй, Виево отродье! А-ну ка немедленно отпустите ангела!

– И-ги-ги-га-га-га-го-го-го! – взревело подполье. – А хохо тебе ни хуху? Мы имеем на девицу трёхсуточное право! Или ты, старая калоша, не читал книгу?

– Это вы, потроха вонючие, не читали! В сноске мелким шрифтом написано: «Кто прикоснётся к ангелу с дурными намерениями, будет казнён своими же собратьями. Посланница небес вернётся в общество людей по первому требованию властителя Тридевятого царства, Тридесятого государства».

– Как бы не так!

– Дудки!

Государь, став на карачки, уткнул лицо прямо в чёрный пятак и грозно завопил, призывая на помощь свой непререкаемый авторитет:

– А если станете артачиться, то сию минуту будете повержены боевой молитвой! Нас тут собралось множество – весь честной народ! Так что мало вам не покажется! Считаю до трёх! Раз!

Из подпола послышались грызня, визг и рёв. Очевидно, как и предсказала книга, чёртово кубло* сцепилось в драке не на жизнь, а на смерть.

– Это ты её трогал!

– Нет, ты!

– Ты, ты, ты!

Залысина в полу постепенно начала распечатываться. Слои почвы вперемешку с обломками доломитовой плиты лезли наружу. Виевы дети верещали, как резаные свиньи. Их предсмертный визг становился всё слышней. И вот над кучей земли показалась голова Фру. Она не издавала ни звука, точно мёртвая, лицо было белее белого. Но глаза дико вращались. Молчаливая и неподвижная, подобная греческой статуе, девушка медленно вывинчивалась из грунта. И когда руки её освободились, русичи, радостно вопя, бросились ей на помощь. По головам пронёсся гул.

– Врача! Расступитесь! Дайте доктору пройти!

Прибежал лекарь с чемоданчиком. Потрогал у болящей пульс, поелозил по груди тонометром, заглянул в горло. Сказал: «Будет жить», – и убежал.

– Где Лили? – Спросила Фру, быстро приходя в себя.

– Там, где ей быть и положено, – наверху. А с учётом того, что заслонка в моё царство-государство не заперта, то, скорей всего, животное паук уже доедает её нежные филейные части, – невозмутимо ответил Светозар. – Прости, мои люди не успели твою начальницу поймать… С возвращением, дочка, – просветлённо улыбаясь, государь шагнул к страдалице, по-отечески обнял и поцеловал в лоб.

Весть о спасении ангела разнеслась, как семена по ветру. Народ возликовал, и радостное волнение расплескалось морем над царством-государством.

Светозар щёлкнул пальцами.

– Где мой писарь?

– Здесь я, батюшка, здесь, – послышался из толпы взволнованный голос.

– Сегодняшнее утро, сокол ясный, опиши во всех подробностях наивысочайшем стилем. И держи перо наготове. Всё самое интересное у нас ещё впереди.

__________________________________________

*напасть – беда

*стезя – путь, дорога.

*рекла – сказала.

*руца – рука.

*днесь– сегодня.

*блаженное – счастливое.

*паче ума – немыслимо.

*перст возложи на уста – замолчи.

*вречи – бросить.

*радети – заботиться.

*рюма – плакса.

*кубло– звериное логово.

*паче ума – непостижимо.

*пищуга – густые заросли кустарника.

*прядево – волокно, кудель.

КОНЕЦ

12.04.2023