Столичный доктор

Глава 1

Предупреждение! Это - фантастический роман про альтернативную реальность. Все имена и события в произведении вымышлены, любые совпадения с реальными людьми, живыми или мертвыми, случайны.

«...а если Христос не воскрес, то и проповедь наша тщетна, тщетна и вера ваша...» — я попытался перелистнуть страницу, но рука соскользнула с Библии, больно ударилась о прикроватный держатель. Это повлекло за собой падение телефона на пол, неприятный звук хрустящего стекла. Пипец котенку. Новый смартфон вдребезги. Я попытался повернуть голову, посмотреть вниз, но увы, после такого усилия, в глазах потемнело, в груди привычно сдавило.

БАС. Боковой амиотрофический склероз. Его еще нежно зовут басиком. Болезнь, которая гарантированно ведет меня в могилу уже полтора года. Шанс получить — два случая на сто тысяч. Какова ирония судьбы, а? Ты можешь быть мускулистым, накаченным физкультурником, любителем ЗОЖ, не принимать и не злоупотреблять, но однажды ты почувствуешь одышку при подъеме по лестнице, которую раньше преодолевал чуть не через ступеньку. Затем обращаешь внимание на странные онемения и подергивания. И поначалу списываешь на усталость, недостаток кальция и магнитные бури. Но фигня эта не прекращается, и витамины не помогают. И из рук всё валится. Ты идешь к знакомому врачу, сдаешь анализы и... ничего. Никто не может поставить диагноз, от которого надо плясать. Вернее, диагнозов много, а вот толку от лечения никакого. А ты уже не можешь выстоять у стола операцию, и поначалу тебя сдвигают на крючки, потом подменяют, потом... Медику больничный получить — проще некуда. Ну и продлеваешь, и продлеваешь. Но легче не становится.

И только через несколько месяцев впервые звучат эти страшные три слова. А потом остальные предположения тают в небытие вместе с мышечным тонусом. Зато кто-то рассказывает, что не так всё плохо, у вас необратимо разрушаются клетки, передающие моторные нервные импульсы, но течение заболевания дает надежду на длительный период... Но как раз это не работает, и уже следующий специалист, исповедующий принцип не скрывать от пациента, начинает разговор с заявления, что осталось мало. И дальше на тебя обрушивают статистику, которую ты и сам смутно помнишь по учебе в универе. Средняя продолжительность жизни больных с таким диагнозом — года три. Только каждый пятнадцатый живет дольше пяти лет. А что вы так побледнели? Вон Стивен Хокинг с БАС прожил целый полтинник, и в конце даже развелся и женился на сиделке. Не надо отчаиваться! Вот, выпейте успокаивающего.

Помню, любил начинающим алкашам рассказывать про цирроз. И описывал это как состояние, когда вечером засыпаешь с твердой уверенностью, что хуже уже некуда, а утром понимаешь, что вчера еще ничего так было. Вот и у меня то же самое, только без бухла.

МЯУ! Я все-таки смог повернуть голову, обнаружил сидящего рядом с кроватью Барсика. Хотел переназвать черного мейн-куна после диагноза, уж больно кличка напоминала про болезнь. Но котик уже привык к своему имени, напрягать животное не стал.

— Погоди, сейчас придет Рита, покормит тебя, — я говорил тихим, успокаивающим голосом, но Барсик продолжал негодующе урчать. На самом деле громко я уже и не мог говорить. Сначала у тебя начинают подергиваться мышцы по всему телу. Потом добавляются спазмы и судороги. Нейроны отмирают, возникают проблемы с глотанием. Текут слюни, как у новорожденного. Растет тотальная слабость по всему телу, ты уже не можешь ходить — пересаживаешься в инвалидное кресло. Мне повезло — ученики купили супер навороченную модель, с поддержкой головы, мотором для езды. Мое кресло даже могло спускаться по ступенькам. Прямо как у Стивена Хокинга, чью фотографию я повесил в кабинете. Вроде мотивация. Ученый-то после того, как заболел, сделал десятки открытий, написал сотни научных статей, кучу книг. Вот и я смогу.

Не смог. У меня подтвердили быстропрогрессирующий БАС. От двух до трех лет. Вряд ли больше. Лечащий врач так и сказал — «Вам, Федор Александрович, уже можно писать завещание. Лечения не существует». Я сам просил его не церемониться со мной. Как писал кто-то из поэтов: «Лучше горькая, но правда, чем приятная, да ложь». И вот тебе говорят все как есть, глаза не отводят, дают ознакомиться с протоколом лечения. Точнее, протоколом паллиативной помощи. Ибо сначала отказывает двигательные функции, потом речь, наконец, дыхание. Можно довольно долго просуществовать на ИВЛ — если, конечно, тебя не убьет госпитальная пневмония или какой-нибудь сепсис, но конец всегда один. Ты умираешь, задыхаясь. Во сне или...

МЯУ! Голодный кот скачком взобрался на кровать.

— Жди сиделку! — попытался успокоить я пушистого. Но какое там... Мейн-кун смело пошел по телу вверх. Семь разожравшихся килограмм.

— Нет, Барсик, назад!

Я попробовал согнать животное с себя, но как назло накатил новый приступ слабости, Библия вслед за телефоном полетела вниз. Кот добрался до грудной клетки, замер.

— Хр...

— Мяу!

— ХРР! — я еще раз попробовал выгнать животное с себя, но воздуха совсем не хватало, в глазах появилась чернота. Последнее, что запомнил, как Барсик — милый друг — лижет мне лицо.

***

Очнулся я от какой-то влаги на щеках и подбородке. Кто-то усиленно мне лизал лицо и я первым делом подумал на кота. Не убил! Я жив! Нет, каков же паскудник!!

Глаза удалось открыть со второго раза и... я не узнал Барсика. Обычный черный кот породы «двортерьер» с голубыми глазами и белой отметиной на лбу.

— Ты кто такой?

В ответ мне досталась новая порция облизывания, которая впрочем быстро закончилась — мурлыке занятие наскучило, и он спрыгнул с кровати. Я попытался повернуть голову, и... мне это вполне удалось. Я находился в маленькой светлой комнатке с небольшим окошком. В него билась незадачливая муха. На волю хотела. В помещении была кровать, на которой я лежал, рядом стояла массивная тумбочка со стулом, сундук.

Пейзаж был совершенно незнакомым, более того, мебель вся выглядела непривычной, старинной. Так, у стула изогнуты ножки и спинка — прям, Ильф и Петров, на сундуке я заметил резьбу в форме китайского дракона.

Я попытался сесть, и меня в районе чуть выше копчика пронзила резкая боль. Тоже непривычная. Совсем не «басовская». Я поднес к глазам руки и остолбенел. Длинные худые пальцы, тонкие ручки, через кожу просвечивают кости. Не мои! Во рту сушило, и я вдруг ощутил легкую волну озноба.

Происходящее воспринималось как сон. Какие коты, сундуки и прочий антиквариат? Что там говорят об истинных галлюцинациях у больных БАС? Редкое осложнение? Или мне укололи что-то, отчего всё стало таким... Какой самый верный способ выяснить, глюк перед тобой или реальность? На глаз нажать? Нет, вроде так наоборот, можно вызвать. Не бывает таких ярких, реалистичных и выдержанных во времени галлюцинаций. Да еще вдобавок ко всему, влияющих на все органы чувств. Что тогда? Мой мозг пересадили в другое тело? Конечно, это же плевая амбулаторная процедура, любой фельдшер со скорой за тыщу делает. Остается только как Скарлетт О’Хара — подумать об этом попозже. Пока будем считать, что я таким был всегда. А потом разберемся.

Таак. Что-то тут творится непонятное. Сесть я не могу, а что могу? Например, дотянуться до тумбочки. На ней стояло несколько расписных портретов-миниатюр, лежала кипа газет. Поверх знакомая мне Библия, но в другой, синей обложке. Ну хоть какой-то «якорь» в этом, странном новом мире. Я подхватил книгу, открыл по закладке. «...а если Христосъ не воскресъ, то и проповѣдь наша тщетна, тщетна и вѣра ваша...» 1-е послание Коринфянам 15 стих. Стих знакомый, но почему с ятями? Не моя книга!

Я отложил Библию, поднял первую газету. Московские ведомости, 19 октября 1894 года. Листок задрожал в руке. «За напечатанiе объявленiя въ первомъ разделе, каждая строчка стоiт 16 копеек..». Глаза выхватывали все подряд, взгляд метался от рубрики к рубрике, игнорируя яти, фиты... «Государь Император страдает от одышки, усилившейся из-за воспаления легкого...», «Дело майора Дрейфуса и рост напряженности между Францией и Германией», «Начальство Московского учебного округа объявляет конкурс на занятие должности младшего учителя русского языка Московской губернской гимназии»... Газета летит на пол, я хватаю следующую. Все за 1894-й год.

В тот момент, когда я дошел до ощупывания себя — длинные волосы, маленькие усы с бородкой, не очень тщательно выбритые щеки — в соседней комнате раздалось позвякивание, шарканье. Дверь открылась, голубоглазый мурзик рванул на выход.

— Ах, ты бесовское отродье! — выругался пожилой, лысый мужчина в сюртуке с надорванным правым рукавом. В руках он держал поднос с тарелками, из правой ноздри свисала сопля — вот сейчас в чашку и ухнет. Прямо как сын Манилова у Гоголя, который будущий посланник. Меня аж передернуло всего, до повторной боли в крестце.

Мужик прошаркал к столу, бухнул поднос на столешницу:

— Стало быть проснулись уже, Евгений Александрович? Я окошко открою?

Не спрашивая разрешения, мучитель распахнул створки, пустил в комнату холодный воздух. Да, октябрь. В небе — серая московская муть, мелкий, противный дождик.

— Зима то близенько! — мужик пригладил длинные седые бакенбарды. — Как жить-то будем? Дровишки надо купить, печника позвать трубы почистить. Это рублев десять будет! А то и больше. А мы еще три рубля должны мяснику, да прачке рупь. А за квартиру как платить?

Лысый выжидающе на меня посмотрел. И что отвечать? Цены то дореволюционные. Что вкупе с газетами за 1894-й года как бы намекает... Ответ мне неизвестен. Может, у меня под подушкой миллион лежит, я там не проверял пока. Свернем с опасной темы.

— Закрой окно, холодно!

Надо было что-то говорить и лучше всего про погоду.

— Смотри, какой мерзкий дождь.

— Дохтур сказал, что вам нужон свежий воздух! — возразил мужик, но окно закрыл.

— А что он еще сказал?

— А вы, стало быть не помните? Питание вам нужно хорошее, мясное. А с каких спрашивается доходов? Из университета то вас прогнали, не побоялись то Бога! А Прохор паршивец денег поместных не шлет, отговаривается скудостью. Поехать бы к нему, да разобраться в чем дело. Батогов дать.

В этом месте я невольно скривился, и лысый это быстро просек.

— Хотя по нынешним временам-то сечь запретили дураков. Оне же граждане! — сопля все-таки упала из носа.

— Кузьма! Кузьма, етить твою налево! — в комнату ворвалась мощная баба в сером платье в пол и телогрейке поверх. Волосы у нее были убраны под капор, лицо было мясистым, красным. Но глаза смотрели весело, даже можно сказать игриво — Ты чего не подал барину его кресло? Доброго утречка, Евгений Александрович! Как спалось?

— Все слава Богу, — на автомате ответил я, глядя в красный угол. А икон то с лампадкой я и не заметил сразу!

— Спина болит?

— Болит, — вздохнул я. Стало быть меня «нового» зовут Евгений Александрович.

— Позову сегодня доктора Зегнера. Пущай еще разок вас посмотрит.

Кузьма, подволакивая правую ногу, ушел, женщина присела ко мне на край кровати. Потрогала холодной рукой лоб.

— Горячий!

— Это вы с улицы...

— Ну может быть. Предупреждаю сразу! Не дам вам ипохондрить. Прочь тоску!

— Марья Сергевна, — в комнату вернулся Кузьма с уткой в руках. — Барину облегчится бы надо.

— Ой, да! Извините, Евгений Александрович, совсем я опошлилась, неделикатно то как...

Этот хоровод вокруг меня отдавал какой-то странной цыганщиной. Я затаился и даже смог сделать все дела в девайс, принесенный Кузьмой. Сто лет пройдет — а ничего в санитарном деле не поменяется.

Сразу после утреннего туалета, лысый дал мне умыться в тазике, поднес расписное полотенце. Потом притащил в комнату кресло на колесах, помог одеться в халат, пересесть. Все тело ниже пояса я практически не ощущал — то и дело в спину вонзались болезненные прострелы. Оставалось только стиснуть зубы и терпеть. БАС хорошо выдрессировал меня.

Завтрак не произвел особого впечатления. Овсяная каша на воде, кусок серого хлеба с капелькой сливочного масла. Жидкий чай десятой заварки. Вдобавок Кузьма стоял над плечом, хлюпая носом. Типа прислуживал.

Однако аппетит был, смел еду я быстро.

— Ну вот и славно, тепереча одену вас и выйдем погулять на улицу — Кузьма споро прибрал со стола. — Ах, да, дурья моя башка! — лысый шлепнул себя по морщинистому лбу. — Студент ваш захаживал вчерась. Вы уже спали... Как его бишь... Славка Антонов! Листовку занес.

Кузьма покопался, достал из кармана свернутый лист, на котором рукописным текстом был написан заголовок:

«Спасем доцента Баталова!»

Дальше тоже шел призыв, написанный от руки. «Студенческий комитет Университета объявляет кампанию по сбору средств на лечение доцента Баталова. Евгений Александрович проработал в нашем университете шесть лет...» В трех абзацах неведомый мне воззватель описывал трагическую историю доцента, который не вовремя зашел в кабинет к профессору Таллю, в тот самый момент, когда последний пересчитывал крупную сумму, что ему выдали в университетской кассе на научные исследования. Эти деньги заинтересовали отчисленного студента Гришечкина, который сразу за Баталовым ворвался внутрь и потребовал под угрозой пистолета отдать ему деньги.

Профессор в грубой форме отказался и оскорбленный, да еще нетрезвый Гришечкин начал стрелять. Две пули попали в голову Таллю, но так как стрелял студент из велодога, то выстрелы не оказались смертельными. Обе пули не пробили череп профессора, но ранили его. Доцент Баталов же, разбив собой стекло окна, выпрыгнул на улицу. С третьего этажа медицинского факультета. Результатом чего стал перелом позвоночника.

«... теперь Евгений Александрович не может ходить, а после позорного увольнения из университета — перед ним и его семейством разверзлась финансовая пропасть» — в студенте, что составлял листовку, пропал большой литератор. Я вопросительно посмотрел на Кузьму:

— Что за семейство? — ткнул пальцем в строки в конце воззвания.

— Это стало быть нынче только я, — хмыкнул лысый, потом погрустнел. — Студентики то про вашу размолвку с Ольгой не знают.

— Размолвка?

Кузьма покряхтел, подергал себя за бакенбарды:

— Это я про разрыв вашей, стало быть, помолвки.

— Вот язык твой поганый! — в комнату внезапно вошла Марья Как-ее-там. Женщина набросилась на Кузьму и начала его чихвостить в хвост и гриву за то, что лысый смеет портить мое настроение, изводить меня плохими воспоминаниями. Из этой ставшей взаимной ругани я уяснил для себя еще несколько моментов. Боевая дама — домовладелица, у которой Баталов снимает три комнаты вот уже пять лет. Кузьма — мой слуга, которого я привез с собой из имения уже десять годков тому назад. Некая Ольга — недостойна моего мизинца и гореть ей в аду. Раз есть имение, значит я дворянин?

Внезапно, всю эту ругань прервал громкий перезвон церковных колоколов. Который больше напоминал набат.

Кузьма и Марья резко замолчали, испуганно переглянулись. Потом слуга размашисто перекрестился.

— Стало быть преставился, царь то наш. Иначе звонить бы по всей Москве не стали.

Мой взгляд зацепил утреннюю газету. И передовицу о печальном состоянии здоровья Александра III.

***

Домохозяйка со слугой мигом испарились — побежали на улицу узнавать новости, а я с трудом освоившись с поручнями колес, подъехал к окну. Дождь уже закончился, даже выглянуло из-за туч солнышко. Но ненадолго — почти сразу умотало обратно. Ненавижу такую погоду — ни рыба, ни мясо...

Находился я на третьем этаже каменного дома, внизу кипела городская жизнь — ехали по мостовой пролетки, шли пешеходы. Все сплошь в старомодной одежде — сюртуках, шинелях, крестьяне носили что-то вроде армяков. Ни одного москвича без головного убора! Женщины в шляпках, многие еще и в вуалетках. На мужчинах — кепки, котелки... Кино натуральное.

На перекрестке я увидел настоящего городового — усатого, с шашкой-селедкой на боку. Делал он примерно ничего — прохаживался туда-сюда, покрикивая на бегающих пацанов. Удивленно глядел на церковную колокольню, подкручивая ус.

На всякий случай я себя ущипнул. Конечно, бывает и сложный бред, с болевыми синдромами, галлюцинациями... Но явно не в этом случае. Приоткрыл окошко, принюхался. Пахло дождем и... говном. Точнее навозом, что производили десятки лошадок, едущих по улице. Судя по оживленному движению, я очевидно нахожусь где-то в центре Москвы, но где? Надо бы очень аккуратно разузнать.

Пока я размышлял над своей печалью, набат усилился, движение на улице остановилось. Люди начали кучковаться, женщины вытащили платочки. Городовой, придерживая шашку куда-то убежал, на перекрестке случился натуральный затор — конке преградила путь большая телега. Раньше такие называли «ломовыми».

Я закрыл окно, задумался. Это стопроцентное прошлое. Царская Россия, конец девятнадцатого века. Лучше не придумаешь! Дальше русско-японская война, революция пятого года, первая мировая, революции семнадцатого, гражданская война, тиф, голод — один беспросветный ужас для простого человека. Да и непростых за все это время выпилят столько, что волосы шевелятся. Впрочем, до всего этого надо еще дожить.

Внизу хлопали двери, я потрогал свои ноги, резко ударил по коленям. Чувствительность явно снижена, но она есть! Значит, у нас тут, скорее всего, компрессионный перелом позвонков и сдавление. Или какое-то смещение. Хотя последнее вряд ли. Но это восстанавливается. Это я знаю точно — все-таки закончил медицинский факультет с красным дипломом. Аксоны могут вырастать заново, Дикуль не даст соврать.

Ладно, это все позже, это все ждет. Я навалился на колеса, хоть и через боль, но смог проехать в соседнее помещение. Это был классический кабинет ученого — с большим столом, креслом, шкафами забитыми книгами. На стене висел портрет бородатого мужчины. Вестимо дело, картина любому медику знакома. Кто ж не знает Сергея Петровича Боткина? Самый распоследний троечник уверенно расскажет, что это тот самый основоположник, который гепатит А изобрел. Круче него только Пирогов, да и то — местами.

Я подкатил к столу, открыл ящики. Паспорт, диплом, аттестат, рекомендательные письма... Евгению Александровичу Баталову было тридцать один год. Уроженец Тамбовской губернии, из имения Знаменское. Дворянин, православный. Образование — домашнее, затем московская губернская гимназия. Полный курс. В двадцать лет поступил в Московский императорский университет на медицинский факультет. Окончил блестяще, высшие отметки по всем дисциплинам. Остался на преподавательской работе, вел научную деятельность. Судя по статьям, Баталов занимался патолого-анатомическим направлением, а также топографической анатомией в куче с оперативной хирургией. После того как Пирогов придумал резать замороженные трупы, чтобы органы не смещались, это стало весьма популярным делом. Причем делал это доцент публично, в московских клиниках — об этом свидетельствовали многочисленные черно-белые фотокарточки, размещенные в специальной папке. Все участники в обычной одежде, никаких белых халатов, шапочек и повязок на лицах.

Библиотека была представлена медицинскими изданиями, анатомическими атласами и справочниками. Впрочем, была и классика — Толстой, Пушкин... Впрочем, какой Толстой классик? Хотя основное вроде уже написал.

Я убрал документы в стол, задумался. В ящиках была пачка писем — явно корреспонденция с родственниками. Надо бы все изучить, чтобы понять насчет новой семьи. Я попробовал слово семья «на вкус». В моей прошлой жизни, жена, как только узнала о БАСе — почти сразу ушла. Родители к этому времени успели умереть, детей у меня не было. Просто не успел. Болезнь сделал меня одиночкой-затворником. Только студенты и коллеги иногда навещали. Какая ирония, да? И там и здесь МГУ, медицинский факультет. И специализация — почти одинаковая. «Там» я занимался полостной хирургией, слыл универсалом... Я горько засмеялся. Как же, король операционной, под Стиви Рэй Воэна первый разрез всегда делал... Эстет, блин. Подамся в фармакологию — не напрасно же почти три года медпредставителем впахивал, презентации готовил, статьи в «Ланцете» читал, пытался кухню эту понять. Вот сейчас вспомню технологический цикл производства пенициллина вместе с силденафилом — и можно ехать на верфи, стометровую яхту заказывать.

Наконец, звон колоколов на улице прекратился, воцарилась странная тишина.

Я опять подъехал к окну. По проезжей части шел крестный ход — православные несли хоругви, кресты... Людей в черном прилично так прибавилось.

Интересно, почему все-таки на стене у Баталова висит не Павлов, не почивший царь-батюшка, а Боткин-старший? Может он был учителем у доцента?

— А вот, вы где! — в кабинет зашел Кузьма. — А раньше со спаленки то уезжать отказывались!

— Прогресс, — покивал я. — Ну что там с царем?

— Помер, — вздохнул слуга. — В Ливадии. Это же где такое место то?

— В Крыму, — буркнул я, задумавшись. И вовсе не об Александре III, а о том, «где деньги, Зин?». В ящиках стола наличность отсутствовала. Кошелька я тоже не обнаружил — Кузьма, а куда ты дел деньги?

— Не трогал я вашего Ломоносова! — слуга испугался и даже отступил обратно к двери.

— Какого Ломоносова? — удивился я.

— Ентого, — Кузьма ткнул пальцем в бюст Михайла Васильевича на столе. Массивный такой, сантиметров сорок высотой. Это значит там у Баталова заначка? Похоже на секретный сейф.

— Не пугайся, Кузьма, сам же говорил, что долги у нас. Надо разобраться.

Да и студенты пишут про финансовую пропасть. Или это Баталов им жаловался? Мне очень захотелось взглянуть на себя «нового».

— Вот что, принеси-ка мне зеркало.

Слуга облегченно вздохнул, мигом испарился. А я подъехал к бюсту, потрогал его. Стоит словно влитой. Я, морщась от боли в пояснице, заглянул под стол. А точно вмурованный! Вон и массивные шляпки болтов видны. А гайки, стало быть, там, внутри. Я еще раз потрогал бюст, погладил Михайла Васильевича по голове. Умнейший человек, уникум. Только вот как открыть этот сейф?

Глава 2

С сейфом я возился долго. Уже успел пришаркать Кузьма, принести зеркало. Ничего необычного я там не увидел. Мужчина лет тридцати, с голубыми глазами, густыми черными волосами, тонкими, “нервическими” губами. Усики были еще туда-сюда, а вот борода ужасала. Росла она какими-то рваными клочьями, выглядело все это очень отвратительно. Надо сбривать, сто процентов. А что я сижу здесь? А вдруг это кино скоро кончится, и я вернусь в свою кровать, продолжать умирать? Пора набираться впечатлений, а то так и останется в памяти рваный рукав и не очень хорошая копия известной картины.

- Кузьма, ты вот что, - задумался я. - Найми пролетку, хочу прокатиться по городу.

- Евгений Александрович! - заголосил слуга - Ну куда ехать-то, больному да немощному?!

- Не перечь мне! - пристукнул я рукой по столу, чем слегка напугал Кузьму. - Хочу развеяться. Ясно тебе?

- Ясно. Уж какой вы стали суровый… А на какие шиши то ехать? Да и куда?

- По центру прокатимся. Неужели у тебя совсем денег не осталось?

Я испытующе посмотрел на слугу. Тот отвел глаза.

- Есть пара рублишек. Но они на еду!

- Как-нибудь проживем, не беспокойся.

Кузьма ушел, а я все-таки смог вскрыть сейф. Срабатывал он от двойного нажатия на глаза Михайла Васильевича, после чего голова Ломоносова откидывалась и внутри открывалась небольшая ниша. Я пошарил там рукой. Пусто. А нет… есть что-то. Листок бумаги. Я достал его, развернул:

“Chérie Евгений!

Я пишу тебе с тяжелым сердцем, чтобы сообщить о своем решении. С тех пор как мы встретились, я нашла в тебе друга, опору и даже любовь. Но сейчас, когда наши пути начинают расходиться, я понимаю, что время пришло.

Мы оба понимаем, что в нашей жизни грядут перемены (увы, увы, tout cela est très triste…), и мы должны быть готовы к ним. Я знаю, в каком ты сейчас положении и это делает наше расставание еще труднее.

Мне жаль, что все так складывается! Но я знаю, что мы оба будем сильнее благодаря этому опыту.

Ты знаешь, что моя жизнь принадлежит искусству, у меня есть договор с театром и я вынуждена ездить на гастроли. Директор ведет себя ужасно, тащит везде эту кокотку Жанель. Так что…

Я очень благодарю тебя за то время, которое мы провели вместе, за смех и слезы, за радость и печаль. Ты был моей опорой и моей радостью, и я никогда тебя не забуду!

Ольга

PS Ах да! Вынуждена взять двести рублей, что лежат в тайнике. Прости! Они мне сейчас нужнее, отдам, как только смогу!”

Я перечитал письмо, даже зачем-то понюхал его. Пахло цветочными духами. Почерк был быстрый, “летящий”. Кое-где были посажены небольшие кляксы.

Эх, Ольга, Ольга… Мне даже стало обидно за Евгения. Выбрал себе такую ветреную особу, которая сбежала, как только с возлюбленным случилась беда. Да еще и обворовала его судя по постскриптуму. Я засунул “письмо Татьяны” обратно в сейф, закрыл Ломоносову голову. Внутри меня грызла какая-то обида. Вроде бы занял чужое тело, совсем слегка увидел постороннюю жизнь, а уж примеряю ее на себя, раздражаюсь и злюсь. Что бы я тот, “будущий” сделал с этой Ольгой? Как бы повел? Воровка сама на себя написала показания в полицию. Отдать письмо следователям, написать заявление или как оно тут называется и поедет Оленька не на гастроли, а совсем в другое место.

Задумался. Нет, я так поступить не могу. А как могу? Внезапно все тело бросило в жар, резко заломили кости. Заодно напомнил о себе позвоночник. Такой тянущей, нетерпимой болью. Я даже застонал. Но тихо, через зубы. Странный какой-то приступ, охватывает все тело, а не только травмированную спину.

Когда пришел Кузьма и позвал одеваться, я уже думал отказаться от поездки. Только сейчас я понял, почему Баталов не хотел вставать с постели. Слабость, боль, ломота с жаром - всего трясет, будто алкаша после запоя. Ощутил себя натуральным ветхозаветным Иовом, которого мучат все болячки разом. Нет, не то, чтобы я был большим христианином, который изучает всех святых по Библии. Но найти утешение в Книге Книг - особенно в Екклесиасте с его “суета сует” - получилось. Такая вот религиозная психотерапия.

Но пересилить себя все-таки смог. Позволил отвезти в спальню, переодеть в белую сорочку и серый шерстяной костюм. Кузьма даже повязал мне необычный, широкий галстук. От слуги нестерпимо пахло табаком, но я стоически выдержал это нарушение личного пространства - боль в спине немного утихла, прошла и ломота в теле.

Спуск меня красивого с третьего этажа, где была наша квартира - превратился в целую военную операцию. Позвали дворника с улицу, а еще слугу нашего соседа снизу. Втроем удалось стащить инвалидное кресло вниз и даже не уронить никого.

Предусмотрительный Кузьма нанял просторную пролетку с двумя лошадками и грустным кучером в шапке-треухе. Вроде не холодно еще, а народ уже утепляется. По ощущениям градусов шесть или восемь. Пар изо рта не идет - я даже специально подышал в воздух. Хотя утречком, когда извозчики начинают свою работу может и минус быть.

Кузьма цыкнул на кучера, тот слез с козел, помог посадить меня в пролетку. Слуга вернул инвалидное кресло дворнику, спросил меня - Куда едем?

- Прямо. - махнул рукой я вдоль улицы.

Местность узнать удалось весьма быстро. Дом, в котором я оказался волей неведомых высших сил, находился в Староконюшенном переулке. Под вновь зарядивший дождик мы выехали на Арбат, покатили в сторону центра. На улице уже начали развешивать черные траурные ленты, на государственных зданиях приспустили имперские флаги.

Тем не менее жизнь в городе не остановилась и очень себе даже кипела. Ехали извозчики, ударяясь о тротуарные столбы катили подводы с дровами, сеном… Шли школяры в форменных фуражках, студенты и служащие с кипами книг и бумаг. С особым интересом я разглядывал женщин.

Под элегантными зонтиками, в каретах и экипажах, похоже светские дамы, все сплошь в темных платьях, выбрались на визиты. Оно и понятно - такой повод, царь умер. Поди в гостиных и дворцах - аншлаг. А вот простой народ больше у церквей толпился, крестился, не обращая внимание на дождик.

Я поразглядывал ворота Китайгородской стены, велел ехать дальше.

А сколько новых рек оказалось в Москве! Черногрязка, Чечора, Напрудная, Чарторый, Ольховец… А как вам торг на Васильевском спуске? Ряды, где торгуют рыбой, раками, даже пиявками… Пять копеек за дюжину. Я специально послал Кузьму узнать. Удивило несколько причалов на Москва-реке - с корабликов тоже торговали разной рыбой.

- Барин, сколько же можно кататься без толку? - подал свой голос намокший кучер. Замерз, бедняга. Лошадки тоже недовольно прядут ушами.

- Умолкни, тетеря! - тут же огрызнулся Кузьма. Слуга тревожно ощупывал свой карман с последними деньгами и напряженно поглядывал на меня. Когда, мол, уже закончится это дурацкая экскурсия?

- Останови вон там, - я увидел вывеску кабака, рядом с которым стояло двое то ли крестьян, то ли мастеровых. Шло традиционное русское - “ты меня уважаешь?”.

- Евгений Александрович! - встрепенулся Кузьма. - Христом молю, поедем в чистое место. Тут не дай бог по голове вдарят. А вы и так больной весь.

Деликатность ноль, ну да ладно, я привычный.

- Мы же не на Хитровке.

В этом месте извозчик перекрестился.

- Сбегай, купи страдальцу… - как же называется эта древняя емкость под водку? Вспомнил - Четверть штофа.

- Половину! - тут же сообразил кучер, повернулся ко мне, улыбнулся щербатым ртом. - Благодарствую барин! Буду возить сколько скажете.

- Главное, не упейся и с козел не упади.

В целом город производил впечатление патриархального. Если не брать центр - большая деревня. Как только мы выехали на окраину - пошли деревянные дома с завалинками, бревенчатые мостовые, пасущиеся там и здесь козы, гуси. У колодцев толпились бабы с ведрами, сплетничали, лузгали семечки. Пару раз встретили солдат, которые куда-то шли поотрядно. Впереди ехали верховые офицеры, подмигивали молодухам.

Вернувшись в центр, мы еще покрутились по улицам и даже постояли в “пробке” на Тверской - главной улице города. Похоже именитые граждане собирались в дом генерал-губернатора. На этом экскурсия закончилась. Кузьма выдал кучеру честно заработанный рубль с полтиною и отпустил восвояси.

Ни в какой ресторан мы, разумеется, не поехали - меня опять начало колотить и ломать, кидать то в жар, то в холод. Еле добрался до кровати. А там, пока слуга суетился насчет обеда, первым делом закатал рукава рубахи. После чего громко выругался. Вены на сгибах были в красных точках. Я угодил в тело наркомана!

Порылся в прикроватной тумбочке. Так и есть. Шприц, жгут, большая склянка с разведенным морфием. Отлично, просто отлично! У меня наркоманская ломка. Психологической зависимости, скорее всего нет - в своем времени я не употреблял, но что делать с физиологической? Да и как снимать боль, которая терзает поясницу?

Пришел Кузьма, принес тарелку борща, хлеб, чеснок, сметану.

- Покушайте, сразу полегчает. Хотите, я натру хлебушек чесночком, как вы любите?

Ну кто же от такого откажется? Сил пересаживаться за стол уже не было - похлебал супчика в кровати. Вкусный.

- Ну вот и славно. Даже порозовели - Кузьма забрал салфетку, которой я закладывал за воротник, ушел по своим делам. А я занялся тем, что стал осваивать стальное перо и чернильницу. Писать придется теперь от руки, надо изучить систему присыпок песком, промокашек. Боль слегка ушла, ломать тоже перестало - с трудом, но добрался до стола. Что там советуют наркоманам в плане соскочить? Ну во-первых, детокс, капельницы. Это не про 19-й век. Ладно, что еще? Работа с психотерапевтом. Кажется, доктор Фрейд сейчас в зените своей славы. Записаться ли к нему на прием? Я засмеялся. Поехать в Вену, чтобы Зигмунд Шломович пересадил меня на кокаин? Или что он там сам употребляет?

Ладно, может, дневник поможет? А кстати, хорошая идея. Заодно и выучусь писать с ятями и фитами. Вместо “и” ставим “i”, яти пихаем в суффиксы и возвратные местоимения.

Я с трудом доехал в инвалидном кресле до кабинета, нашел на полках учебник русского языка академика Грота. Бог ты мой… Да тут учить и учить. Пока разглядывал правила, пришел мой самый первый знакомый в этом мире - голубоглазый мурмяу с белой отметиной на лбу.

- А и не знаю, как тебя зовут, - попытался погладить пушистика, но тот не дался. Сел в дверях, принялся меня пристально изучать. Прямо взгляд следователя на допросе.

Закончив с учебником и усвоив основные правила, я вернулся в спальню. Позвонил в колокольчик, что обнаружился рядом с “набором наркомана”.

- Ну вот что трезвонить то… - в комнате появился заспанный Кузьма. На щеке у него отпечатался след подушки. Похоже кто-то увлекается послеобеденным сном.

- Вот что. Сходи к домохозяйке, спроси есть ли запасные двери к комнатам. Или может где можно снять лишнюю

Кузьма вылупился на меня во все глаза.

- Зачем?

- Делай, что сказано!

Слуга ушел, а я задумался. Была какая-то история с Дикулем или каким-то еще цирковым артистом, которые повредили спину и смогли починиться, устроив себе кровать на досках под углом 30%. Только там еще были в рецепте веревки, которыми они себя привязывали подмышками, чтобы вытягивать позвонки.

Выяснять, зачем мне понадобилась дверь пришла сама хозяйка. Марья Сергевна развила бурную деятельность - опять трогала мой лоб, зачем-то смотрела язык. Потом принялась расспрашивать про дверь, явно подозревая что-то нехорошее с моей головой. Но после подробных объяснений успокоилась и пообещала достать мне “новую кровать”. А я решил “добить” Кузьму, который все это время маячил за спиной местной “Фрекен Бок”.

- Есть место в Москве, где живут китайцы? Или японцы?

Слуга растерянно заморгал.

- Узкоглазые?

- Ну можно и так сказать

- Ну дык… в Зарядье есть китайские прачечные. Про япошек не слыхал.

- Сходи туда завтра, поспрашивай. Нужен массажист.

- Кто?

- Массажист. Человек, который руками разминает тело.

- Есть таковые дохтора? В Сандунах для чистой публики есть такие умельцы, чего-то мнут.

- Массажист - не доктор, - я уже устал объяснять Кузьме мои намерения. Опять разгорелась боль в спине, начало потряхивать из-за ломки. - Иди, поспрашивай!

- Да на какие шиши то? Ентот массажист денег запросит.

- Я достану денег. Просто узнай.

Сил уже совсем не было, я закрыл глаза, провалился в тяжелый сон. Снилась всякая ерунда - я словно Икар пытался взлететь в небеса, но земная твердь в виде новой кровати не давала. Привязанный к двери я каждый раз грохался на нее обратно, от чего у меня дикой болью простреливала спина. Отличный сон, как говорят в народе - “в руку”!

Проснулся я полностью разбитым, да еще весь в поту. Рука сама тянулась к тумбочке, туда, где лежит шприц. Спасла меня Марья Сергевна. Постучавшись, она впустила в комнату дворника с дверью и еще одного персонажа - пожилого, седого мужчину с роскошными усами “а-ля” Буденный. Одет он был в костюм-тройку, в руках держал трость и маленький чемоданчик.

- Здравствуйте, Евгений Александрович, здравствуйте голубчик! - голос у седого оказался глубоким, поставленным, но сам он был неспешен, сильно сутулился. - Как ваше самочувствие? Слышал, вставать начали?

Мужчина поставил чемоданчик на тумбочку, раскрыл его. Ага, это у нас значит - доктор. Слуховая трубка, ампулы в держателях, шприц. Который совсем не одноразовый. Я на километр к такому не подойду - кого он еще им колол? Доку принесли водичку в тазике, он помыл руки. Ну хоть с азами санитарии знаком.

- Куда ставить то? - бородатый дворник продолжал держать на весу дверь.

- Да подожди ты! - отмахнулась от него “Фрекен Бок” местного разлива. - Евгений Александрович, я взяла смелость позвать еще раз Павла Тимофеевича - осмотреть вас. Не волнуйтесь, я зная ваше финансовое состояние… одним словом, я заплачу.

Доктор тем временем задрал мне рубашку, начал слушать легкие и сердце. Потом померил пульс на руке.

- Наполнение хорошее, сердце у вас, милостивый государь, работает просто отлично! Как спина?

- Болит.

- Морфин принимаете?

И вот что тут отвечать?

- Иногда.

- Ясненько. Давайте ка я вас переверну, посмотрю спину. У вас там была большая гематома, - повернувшись к хозяйке пояснил. - По простому - синяк.

Марья Сергевна неуверенно кивнула.

- Хозяйка! Да куда ставить-то? - дворник опер дверь об пол, вздохнул.

- Да подожди ты! Видишь, мы заняты.

Меня аккуратно перевернули на живот, пощупали спину. Основная боль была в по-прежнему в районе крестца.

- Vertebrae lumbales, - перешел на латынь доктор. - Спина повреждена в результате падения на мостовую. Увы, современная медицина бессильна - у вас синдром конского хвоста, вызванный гематомой. Трудностей в мочеиспускании нет?

Мы оглянулись на домохозяйку. Она сделала вид, что разглядывает что-то в окне.

- Нет

- Я слышал, что доктор Березкин в Питере делал операцию ламинэктомии. По удалению осколков. Но... хм... не все пациенты выживали.

Мы помолчали, Павла Тимофеевича еще раз помял мне спину.

- Нет, операцию делать слишком рисково. Могу отметить, что гематома с прошлого раза уменьшилась в размерах. Это хорошие новости. Возможно, отек спадет, давление на спинной мозг снизится.

Меня перевернули обратно.

- Дорогой Евгений Александрович, позвольте поинтересоваться - зачем вам новая кровать? Марья Сергеевна поведала мне о ваших планах.

- Хочу попробовать лежать под углом, - не стал скрывать методику я. - Если позвонки сломаны - сделать ничего невозможно. Но если там просто ушиб и защемление нервов, то под весом тела можно это ущемление вылечить, растягивая и укрепляя спину.

- Интересная идея, - покивал доктор. - Но и опасная. А ежели что-то пойдет не так?

- И что может быть хуже, чем сейчас?

Я пожал плечами, посмотрел на мающегося дворника. - Голубчик, поставь дверь одним концом к спинке кровати и сходи за инструментом, надо чем-то закрепить ее, чтобы не сползла. Ах, да. Веревки захвати.

Спустя полчаса кровать имени Дикуля была сделана и мне нам даже удалось с помощью веревок закрепить постельные принадлежности, матрас, да и меня любимого. Спать с крепежом подмышками будет нелегко, но лучше так, чем подыхать от боли, накачавшись морфием. Кстати, боли в таком положении прилично так прибавилось. Пришлось стиснуть зубы и закрыть глаза - у меня полились слезы.

- Я не могу одобрить эту методу, - Павел Тимофеевич покачал головой в расстройстве. - Вы можете повредить себе еще больше. Но и запретить вам тоже не могу. Денег за визит не возьму, нет, Марья Сергеевна, даже не предлагайте!

Врач рукой остановил порыв домохозяйки. Благородный какой…

- Загляну к вам завтра, узнать как все идет и осмотрю спину. Советую записывать ощущения в ходе этого… хм… эксперимента.

На этом визит закончился, я принялся ждать Кузьму. А его все не было и не было. Делать было нечего - взялся, ляпая кляксы, тренироваться в рукописном тексте.

Где-то под вечер, когда я уже даже успел поделать общеукрепляющие упражнения на спину - небольшие подъемы и скручивания - на лестнице раздался топот. После короткого стука в дверь, не дожидаясь моего разрешения, в спальню ввалились двое парней в форме, которая напоминала университетскую. Кители, фуражки… Один посетитель был огненно рыжим, с веснушками, веселыми глазами. Другой был прямой противоположностью - высокий, с длинным, сальными волосами, зачесанными за уши, бледный, весь в каких-то прыщах. Прямо Родион Раскольников.

- Господин Баталов! Мы к вам! - начал рыжий - Ой, а что это у вас за странная кровать такая? И почему вы в веревках?

Пришлось коротко объяснять мою методику излечения, попутно выясняя имена посетителей. Сослался на то, что принял морфий, голова кружится. Рыжий оказался тем самым Славкой Антоновым, что организовывал для меня сбор средств. Высокий представился Емельяном Винокуровым. И вот он начал выпытывать у меня детали насчет спины, рвался даже осмотреть крестец. Прирожденный врач. Отказался.

А вот от денег отказаться не смог. Мне их впихивали очень активно, рассказывая про участие не только медицинского факультета, но и физиков с химиками, биологов.

- Сто сорок два человека сдало - хвастался Антонов - Всего собрали двести одиннадцать рублей! Господин Баталов, вас очень ценят на кафедре, профессора Емельянов и Де Гирс пожертвовали по десятке каждый! Представляете?

Представляю. Цены я уже немного изучил в ходе экскурсии. Фунт картошки – полторы копейки, свеклы – три. Хлеб был очень дешев, а вот мясо и деликатесы - дорогие.

- Зато из администрации не сдал никто, - желчно произнес Винокуров. - Царские прихвостни!

- Емеля, ты что! - испугался Славка. - Не мели языком! Знаешь, сколько доносчиков на факультете…

- Плевать! - рубанул рукой “Раскольников”. - С каждым посчитаемся, когда придет время!

- Господа студенты! Пожалуйста, составьте мне поименный список жертвователей, - прервал я опасно повернувшей в другую сторону разговор. - Как только встану на ноги - в буквальном и переносном смысле - я с каждым расплачусь.

Список у Антонова был. Я его бегло просмотрел и удивился тому факту, что среди жертвователей были “дочери Евы” - хотя в Университет женщин не принимали. Может из медсестер на медицинском факультете? Его, кстати, Антонов и Винокуров между собой называли “медичкой”.

Студенты откланялись, а я, засунув деньги в тумбочку, принялся опять ждать слугу. Уже полночь близится, где же Кузьма?

Глава 3

Слуга пришел за полночь. Пьяный в дымину. Просто в ноль. Покачиваясь, он стоял в дверях, пытаясь что-то сказать. Выходило плохо.

— Ты где был? — начал я, отворачиваясь. Шибало от помогайкина — будь здоров.

— Там, — коротко ответил Кузьма, показывая пальцам себе за спину.

— А почему так долго?

Слуга икнул, пожал плечами.

— Пил?

— Что это? — Кузьма заинтересовался моей новой кроватью, попытался сфокусировать взгляд.

— Отвечай, пил?

И зачем я веду этот дурацкий разговор? Ясно же, что напился и пьян.

— Ладно, скажи, массажиста нашел мне?

— Ик.

Сейчас упадет. А я даже помочь ему ничем не могу. Хозяйку кликнуть? Так все спят уже, третий сон смотрят.

— На... наш... Да!

Кузьма покачнулся, но удержался за притолоку.

— Когда придет?

— Завтра, после обеду. Ли Хуйян

Слуга засмеялся, показывая руками возле своего паха мужской половой орган.

— Ладно, иди проспись, — я тяжело вздохнул. Боль в спине меня просто изматывала, как заснуть? Хотел бы я быть Кузьмой. Лег и отрубился. Как там было в «Бриллиантовой руке»? «На его месте должен был быть я! — Напьешься — будешь!». Может, действительно выпить чего на ночь? Правда, вот где взять, неизвестно. Да и заменять морфий водкой или вином — так себе идея.

В итоге спал ужасно. Только заснешь — укол боли, неловкий поворот в кровати и вот уже опять таращишь глаза в потолок. Читать при свечке - глаза ломать, керосиновую лампу Кузьма куда-то уволок. Эх, лишь бы дождаться эры электричества! Ведь уже совсем на пороге.

К завтраку слуга так и не объявился — из его каморки под лестницей раздавался громкий храп. Интересно, сколько же он выпил, что его так срубило? И чего? А главное — на какие шиши? Впрочем, последний вопрос — не актуальный. Кто хочет выпить, деньги всегда найдет.

Пришлось самому себя обихаживать. Переполз в инвалидное кресло, доехал до нужника. Очень порадовался, что внутри нашелся фаянсовый друг, а не просто дыра в полу. Как бы я туда «сходил»? Но домик у Марья Сергевны оказался продвинутым, так что с трудом, но все дела сделал. Хорошо бы сюда поручни привернуть — тогда совсем будет удобно.

После нужника, я доехал до третьей комнаты. Это оказалось что-то вроде сплава кладовки, гардероба и кухни. Все в одном комплекте. Нашел в шкафчике немного паштета, засохшую буханку ржаного хлеба. Получились отличные бутерброды. Чем не завтрак? Чайку бы! Еще полазил по шкафам, разыскал спиртовку. Спустя четверть часа чайник с водой весело кипел, а я доставал из жестянки чай. Вот! Теперь заживем...

Кузьма очнулся к обеду. Сходил в уборную, потом ушаркал куда-то вниз. Похоже, на кухню к хозяйке, с которой мы по всей видимости кормились. Я скатался в «кухню», сделал крепкого чаю. Вот прям почти чифиря. Или близко к этому.

Надо сказать, Кузьма все-таки собрался, несмотря на плачевный вид, красные глаза — принес мне на подносе супа и здоровенный кусок плохо прожаренной говядины, сочившейся кровью. Явно не велл-дан, и даже не мидиум-велл, но выбора особого нет. Выговаривать слуге что-то я не видел смысла — пусть сначала отойдет от похмелья, а там уж я ему задам. Единственное, что спросил — насчет китайца. Сколько тот возьмет?

— Ужо рублишко надо будет дать — буркнул Кузьма, припадая к спасительному чаю, что я к нему подвинул. — Ух какой ядреный! Это по какому же рецепту?

— По какому надо, — огрызнулся я. Спина снова о себе напомнила и тут же начался приступ ломки. Они что, вместе ходят?

«Переломавшись» и пообедав, я принялся ждать массажиста. Впрочем, процесс этот занял не очень много времени — тот появился минут через двадцать, наверное.

Ли Хуйян оказался стареньким, лысым коротышкой, одетый в европейскую одежду — пальто, котелок, костюм. Говорил он почти на чистом русском, разве что не совсем четко выговаривал «р». Китаец сразу предупредил меня, что он Хуан, а не Хуйян. Так сказать «во избежание недоразумений». А по мне, так и всё равно. Лишь бы помог, а называться может как угодно.

После осмотра спины Ли предложил точечный массаж с последующим иглоукалыванием. Все необходимое для этого у него было с собой в саквояже.

— Делайте! — сквозь зубы прошипел я. Уж очень болезненно Хуан ощупывал место травмы.

— Сейчас я достану масло и плиступим.

***

Как ни странно, но после иглоукалывания и массажа — мне стало лучше. С легкой душой я отдал за сеанс два с половиной рубля — сильно больше чем «ванговал» Кузьма, но оно того стоило. Искренне поблагодарил Ли Хуана. Попытался разговорить китайца, узнать, как он попал в Россию, но все было бесполезно. Массажист уклонялся от прямых вопросов, переводил разговор, то на мою странную «угловую» кровать, то вообще на погоду. Напоследок китаец мне посоветовал больше двигаться, чтобы кровь и лимфа расходились по телу и не застаивались. Всего он предложил провести двадцать сеансов массажа и десять процедур иглоукалывания. Считай, полтинника уже нет.

Почти сразу после Ли Хуана ко мне пришел Павел Тимофеевич. Какой-то весь растрепанный, с маленькими засохшими капельками крови на щеке.

— Ну и душок у вас на лестнице! Просто с ног шибает!

— Слуга, негодяй, напился вчера, приперся совсем никакой поздно ночью, вот приходится теперь весь день нюхать — развел я руками.

— А вы лучше выглядите, — покивал сам себе доктор. — Порозовели.

Я рассказал Павлу Тимофеевичу про китайца.

— Как же, как же! Знаю Ли Хуана. Он переехал к нам уже давненько, лет тридцать как. Сразу после восстания тайпинов у себя на родине. Лечит всю китайскую общину в Замоскворечье.

— Сколько же ему лет? — удивился я.

— Да под семьдесят. Когда я, сударь мой, начинал свою практику, тут, на Арбате, он уже пользовал своих соплеменников.

— Хорошо выглядит для своего возраста!

— С этим не поспоришь.

Павел Тимофеевич померил мой пульс, потом температуру. Огромным, раритетным градусником. Посмотрел спину.

— Ох как он вас размял то! Чудно, просто чудно!

Как оказалось, доктор принес мне новую порцию морфина — предложил не стесняться при болях и колоться. Вежливо поблагодарил. Даже отдал деньги за склянку и за визит. Хотя Павел Тимофеевич поначалу отнекивался.

— У вас кровь на щеке, — под конец визита заметил я.

— Где? Тут? Справа? — доктор достал платок, начал оттирать капли.

— Откуда кровь? — поинтересовался я. — Пациент с раной?

— Да такой, что в газетах надо прописать, — завелся Павел Тимофеевич. — Нет, каков же идиот!

— Кто?

— Вызвали меня после обеда в Чистый переулок. Там дом генерала Смолина. Сынок его, кадет, с друзьями приехал в отпуск. Так представляете, Евгений Александрович, какая забава у них нынче? Садится такой дуралей в кресло, запрокидывает голову. Дружки его плотно приставляют бритву к шее, дают дураку стакан с водой — пей!

— А у того кадык ходит, — сообразил я, а потом догнал про опасную бритву. Нехилые тут забавы.

— Надо выпить так, чтобы не поранится. Тогда орел, дружки в восторге. Только вот у Смолина-младшего все не задалось, — доктор вздохнул. — Полстакана он выпил гладко, а на второй половине его товарищ вскрыл ему горло. Как я приехал, все было уже кончено. Держал бы лезвие прямо, получил порез. А этот... как раз по сонной артерии... И ума не приложу, как можно было так бритву держать? Будто специально... Ведь при запрокидывании головы ситуационно меняется анатомия шеи. Сосудистый пучок уходит далеко назад и кнутри, к позвоночнику, — Павел Тимофеевич увлекся, начал размахивать руками, будто лекцию студентам читал. — Вперёд выходит трахея и частично глотка. Поэтому при таком положении очень редко повреждаются сонные артерии, — доктор наклонился ко мне, вполголоса добавил: — Я ведь помню случаи самоубийств, когда резали трахею и глотку, но артерии не были повреждены...

Тут меня конкретно так проняло. Вот она кровушка, полилась.

— Такое горе! До генерал-губернатора дело дошло — его адъютант примчался. Полиция, конечно... Дружков под арест, мать отпаивал валерьянкой... Семью очень жалко. Молодые дурни, не ценят жизнь, — Павел Тимофеевич даже промокнул глаз платком. — Ладно, что-то я расклеился. Мне пора, на днях еще зайду к вам.

***

Дальше потянулись тяжелые, унылые будни, наполненные болью. Уже через неделю я был готов взвыть от новой кровати и перебраться в старую. Дважды почти дошел до желания всё же уколоть морфий во время самых тяжелых ломок. Очень тяжко было. Пытался отвлечься чтением книг, газет. Проглатывал все подряд — медицинские справочники, учебники, заметки о похоронах царя.

Погребение Романову устроили торжественное, по высшему разряду. Как сообщали газеты, пять дней тело Александра III пролежало в Ливадийском дворце. Шестого ноября оно было перенесено в Большую Ливадийскую церковь, а оттуда через двое суток гроб императора отправили на борт крейсера «Память Меркурия», который после полудня доставил его в Севастополь, где уже ждал траурный поезд. Одиннадцатого ноября поезд подошел к Москве, и гроб с телом покойного императора под звон колоколов, мимо сотен стоящих на коленях москвичей, привезли в Архангельский собор Кремля, а на следующий день, после непрерывных служб, снова доставили на вокзал и оттуда — в Петербург.

Вымоливший прощение после пьянки Кузьма ходил к Кремлю, и был в числе видевших траурный кортеж. Москвичи искренне плакали — Александра в обществе любили и уважали. Не все, конечно, но общие настроения были понятны. Царь-миротворец, не начал ни одной войны, строил Транссиб, открывал музеи. Да, самодержец был реакционным товарищем, много чего запрещал и кучу народу отправил на каторгу. Но когда у вас папу взрывают бомбой на глазах всего Питера — трудно ожидать иного.

После Москвы траурный поезд прибыл на Николаевский вокзал. Точно также, как и в старой столице, путь к Петропавловскому собору был переполнен коленопреклоненным народом. Как только вынесли гроб императора, погребальная процессия отправилась через Невский проспект. Двигались по заранее определенному церемониалу, причем министры шли парами вперед гроба, перед певчими и духовенством, а наследник Николай II — позади.

Больше недели газеты писали только о похоронах, и ни о чем другом. Потом переключились на присягу, к которой приводили гвардейцев и прочие части, будущую коронацию. А я лежал на своей специальной кровати и думал о Ходынке. Мероприятие это закончится плохо — большое число людей пострадают в давке. С этого, собственно, и начнется несчастное воцарение Николая II. Что тут можно сделать? Как предостеречь? Вопрос.

К концу ноября появился эффект от иглоукалывания и массажей. Я смог пошевелить ступнями, слегка согнуть колени и даже немного подтянуть правую ногу к животу. Конечно, с помощью рук. Это открыло большие возможности по дополнительным упражнениям в кровати. Закачивать мышечный корсет вокруг спины стало легче. Да сквозь боль и не могу, но тем не менее...

Прогресс отметил баней. Заставил Кузьму вновь арендовать пролетку — поехали в Сандуны. Не поскупился на высший разряд — благо деньги от студентов еще были. Номерные кабинеты, бассейн, отличная парная — и чего я раньше сюда не заглядывал? Да и народа совсем нет, цены-то кусаются!

Однако не в деньгах счастье. Попарился хорошо, банщики были услужливыми, помогали везде перемещаться, позвали цирюльника — тот наконец сбрил ужасную бороду, укоротил усы и волосы на голове. Из зеркала на меня глянул молодой, элегантный мужчина, с усиками а-ля Доктор Ватсон в исполнении Соломина. Парикмахер пытался оставить мне длинные баки, но я попросил сделать стандартные прямые виски и окантовку сзади. Под левый пробор получилось очень по-передовому — местные купцы предпочитают бороды-лопаты в стиле почившего царя, аристократия — роскошные усы, бакенбарды. Так что стал выделяться на фоне, как первых, так и вторых.

В последний заход в парную ко мне все приглядывались, качали головами. Кроме одного молодого красавчика прямо с усами как у меня. Небольшие, аккуратные...Он все просил поддать и поддать. Пока один старичок не пожурил любителя пара:

— Вы, господин Бунин, жар обожаете. А про нас, на верхних полках все забываете. Поднимайтесь повыше и будет вам полное удовлетворение.

Я присмотрелся к «подавальщику». Неужели этот тот самый поэт, прозаик и будущий лауреат Нобелевки? Худенький, глаза печальные — прямо вся скорбь русской литературы.

— Господа, я в Москве проездом, — пояснил Иван Алексеевич сандуновским гуру. — Когда еще удастся попариться? Да еще с хренком...

Тут то меня и проняло. Нет, не паром и не хреном, а возможностью познакомиться с Чеховым, Толстым, Тургеневым... Хотя стоп. Последний уже, наверное, умер. Зато живы академик Павлов, Склифосовский... Я ведь столько всего знаю в медицине, а умею еще больше! От перспектив у меня закружилась голова. В буквальном смысле. В глазах появились черные точки и я рухнул на дощатый пол парной.

— Господа! Держите его, держите...

Очнулся уже в общем зале, мне на голову положили холодную мокрую тряпку, кто-то даже обмахивал газетой.

— Сударь мой! Ну нельзя же так! — тот самый седой старичок, что лежал на верхней полке, укоризненно заглянул. — Ежели болеете — в парную ни ногой. Лучше мыльней ограничьтесь.

Я оглянулся. Бунина уже не было, завсегдатаи Сандунов постепенно разбредались по кабинетам.

— А вы... — я посмотрел на старичка.

— Статский советник Блинов, Андрей Георгиевич. В отставке уже как пять лет.

— Очень приятно. Баталов, Евгений Александрович, доцент Московского университета.

— Если позволите совет...

— Буду благодарен.

— Диета по Бантингу! Творит чудеса. Поставит вас на ноги за месяц. Крайний срок за два. Хотите, расскажу в чем суть диеты?

— Немного позже. С вашего позволения, я сначала приду в себя.

Кажется, старичок обиделся. Думал, что я буду сразу погружаться в метод этого Бантинга. Что-то про безуглеводную диету, точно не помню... Может, ожидал большего внимания? Он чиновник пятого вроде класса, высокородие. А я — наверное, восьмого, хоть и высокоблагородие. Впрочем, в бане генералов не бывает. А увижу его еще раз — поблагодарю, он ведь искренне помочь хотел. Или письмо напишу.

Когда на улице, Кузьма вывозил меня к пролетке, к нам быстрым шагом подошла низенькая женщина в пуховом платке, старой шубейке, произнесла:

— Хотите, я за вас помолюсь?

Да что сегодня за день такой? Все горят желанием мне помочь. Даже не дожидаясь моего ответа, женщина бесцеремонно положила мне руку на лоб, завела:

— Господи, Иисусе Христе, видишь Ты его болезнь. Ты знаешь, как он грешен и немощен... Господи, сотвори, чтобы болезнь эта была в очищение его многих грехов. Помилуй его по воле Твоей и исцели...

— А ну-ка иди прочь! — прикрикнул на женщину Кузьма. — Ежели захотим святой молитвы, в церкву пойдем, к попу. А не к бабе-молоканке!

Женщина мигом исчезла.

— Что за молокане? — поинтересовался я.

— А я знаю? Ходят тут всякие. То бегуны, то иоанниты. Наш священник предупреждал на их счет.

— Серафим?

— Он самый.

Местный протоиерей, кстати, заходил ко мне неделей ранее. Священник церкви Афанасия и Кирилла на Сивцевом Вражке — Серафим. Благообразный такой, с красивой седой бородой, гривой волос. Поспрашивал меня что да как, почему не хожу — точнее, не езжу, к причастию. Кто-то уже настучал, что вполне себе передвигаюсь в инвалидном кресле. Чтобы не раскрыться, пришлось изображать из себя обиженного на жизнь больного:

— За что мне, отче, наказание такое выпало? — пожаловался я. — Бога чтил, исповедовался, старался меньше грешить...

Это тема была привычна священнику. Первородный грех, Адам и Ева, неисповедимы пути Господа и все такое прочее. Даже до теодицеи дошел — оправдание существующего зла при всеблагом боге. Серафим оказался продвинутым теологом, впрочем, иного от прихода в центральной части города трудно было ожидать.

Куда деваться — дал себя убедить, «утешить». Взамен выторговал возможность пока не ходить в церковь как болящему.

***

— Евгений Александрович, ужас то какой! — на входе дома меня встретила хозяйка. Марья Сергевна в руках мяла платок, в глазах у нее стояли слезы. — Доктор то наш, Павел Тимофеевич с тифом слег! Ужо его в Екатерининскую больницу свезли.

— Каким тифом? Сыпным или брюшным?

— Пятнистым. Поди чего съел не того. А как не съесть-то? — запричитала хозяйка. — К больному придешь, а денег у него нет. Так ведь суют родственники снедь всякую порченную. Яйца там или курицу.

— Если это сыпной тиф, то он от вшей, — я задумался.

Надо было ехать в больницу. Течение сыпного тифа сейчас похоже на лотерею — может до комы дойти. Лечить нечем — антибиотики еще не изобрели, остается только оказывать паллиативную помощь. Умирает до половины больных. Ну хотя бы разузнаю ситуацию.

Выехать сразу не получилось. Дома меня ждал посетитель. Точнее, посетительница. Стройная женщина, в темном глухом платье, без декольте и вырезов, в черной шляпке с вуалеткой. В руках она держала небольшую сумочку в виде черепахи.

Стоило мне заехать в кабинет, как посетительница встала со стула, откинула вуалетку. Да это девушка! Брюнетка, пухлые губки, большие голубые глаза, ямочки на щеках. Девушка несмело улыбнулась, протянула мне руку:

— Мы не представлены. Я — Виктория Талль. Дочь профессора Талля.

— Очень приятно познакомиться, — хорошо, что целовать руку сейчас положено только замужним дамам, делать это, сидя в инвалидном кресле, было бы еще тем унижением.

— Чаю? — я подъехал к письменному столу, достал справочник по болезням. Точно, сыпной тиф имеется, но про вшей никто не знает.

— Нет, спасибо, — Виктория с удивлением посмотрела, как я копаюсь в справочниках. А глазки то у нее припухшие. Плакала? — Я заехала сказать... одним словом.. Папа просил передать вам свою библиотеку.

Девушка присела обратно на стул, достала из сумочки какую-то коробочку, тут же спрятала ее назад. Пудреница?

— Профессор умер?

— Да, на прошлой неделе.

Виктория вытащила из рукава платок, начала мять его в руках.

— Я не знал... мне никто не сообщил... Примите мои соболезнования!

— Спасибо. Мы с мамой не хотели громких проводов. Церемония была только для членов семьи, — Вика все-таки расплакалась, промокнула глаза платком. Я подъехал ближе, стесняясь, погладил по плечу.

— От чего умер профессор?

— После того ужасного случая, отец страдал приступами сильной мигрени. У него начались эпилептические припадки, последний месяц он почти не вставал с кровати. Наш семейный доктор сказал, что были повреждены какие-то важные функции мозга.

Я помялся, но потом все-таки спросил:

— Было ли вскрытие? Вы простите мою неделикатность, но иногда важно узнать причины смерти.

Виктория пожала плечами:

— Надо спросить у маман, я всего лишь хочу выполнить последнюю волю отца. Папа оставил вам всю свою библиотеку, научную переписку с европейскими медиками. Есть несколько незаконченных статей. С вашего позволения, я пришлю со слугами ящики с книгами и журналами.

Девушка оглядела мой небольшой кабинет, слегка покраснела.

— Если это может подождать или как-то частями... — застеснялся я своей тесноты.

— Простите, я не поинтересовалась вашим самочувствием... — а красиво Виктория перевела разговор!

— Планирую к Рождеству встать на ноги, — сделал я смелое заявление. Раз уже чувствую ноги и могу сгибать колени — процесс, как говорил один пятнистый товарищ в моем времени — пошел.

— Очень за вас рада! Простите, что не смогла навестить ранее. Я училась в немецком пансионе, когда произошла эта ужасная перестрелка, пока добралась, пока врачи лечили отца...

— Алес ист гуд, — по-немецки успокоил я девушку. — Жаль, что мне не удалось проститься с профессором.

Мы помолчали, я уже подумал кликнуть Кузьму и все-таки угостить девушку чаем. Она мне понравилась. Своей искренностью, добротой. И тут она задала мне вопрос, который поверг меня в ступор:

— А вы собираетесь завтра на суд по делу Гришечкина?

Я сначала не понял, кто это вообще такой. А потом вспомнил письмо студентов, фамилию стрелявшего... Стало быть, завтра начинают судить убийцу профессора?

Глава 4

Ехать в Екатерининскую больницу не пришлось. Как представил, что меня спускают на инвалидном кресле вниз, потом в пролетке, а как приедешь, по корпусам искать инфекционку, да там прорываться к лечащему или дежурному врачу... И все это без пандусов, лифтов! Такой забег — сродни олимпийскому рекорду. И нет, в конце дают не золотую медаль пятьсот восемьдесят пятой пробы, а какую-нибудь заразу в общей палате. К тому же там слыхом не слыхивали про мерцелевские боксы и даже маски на лицо здесь не знают зачем надевать.

Проблему решила Марья Сергеевна. В соседнем доме жил отставной генерал Васильев. Он недавно провел к себе телефон. Чудо техники, на всю первопрестольную сотня-другая номеров всего. Забег по лестницам все-таки случился, но оказался относительно недолгим, общаться с домовладельцем не пришлось, его не было на месте — ограничились только генеральским камердинером. Пожилой мужчина в лиловой ливрее провел нас к большому лакированному шкафчику с ручкой, покрутил ее. Потом дал рожок и указал кивком на еще один рожок, куда надо было говорить. Техника — на грани фантастики. Где тут отправлять смски?

Переговоры с телефонной станцией взяла на себя Марья Сергеевна. Громко крича в трубку, она выяснила номер больницы и попросила с ней соединить. И там это сделали! Мы разговаривали с самим главным врачом — Александром Петровичем Поповым. Вот же он удивился такому новомодному способу узнавать про пациентов! Но вник быстро — все-таки коллега слег с тифом, и попросил перезвонить через четверть часа. Что мы и сделали.

— Очень плох! — даже я слышал сквозь шорохи и скрипы громкий голос Попова — Сознание пациента спутано, температура сорок один градус, тут только можно молиться. Пора вызывать священника, соборовать Павла Тимофеевича, другого ничего не сделаешь.

Нифига себе вопросики. Мы с Марьей Сергеевной уставились друг на друга.

— У господина Зингера есть дочь, но она вышла замуж за моряка, — домохозяйка прикрыла рукой рожок телефона. — Надо ей дать телеграмму во Владивосток.

Значит, фамилия Павла Тимофеевича Зингер. Надо запомнить. Я покивал насчет сообщения родственникам, и разговор с больницей на этом и закончился.

Дома меня уже ждал китаец. Ли Хуань начал с привычного массажа, особое внимание уделил ногам — стало даже больно от его растираний. Но я терпел. Потом было иглоукалывание. Все это под какую-то заунывную песенку, которую напевал житель Поднебесной. Еще он зажег ароматические свечи, что стало чем-то новым в «лечебном протоколе».

Я поплыл, впал в какое-то странное состояние сумеречного сознания. Что-то вроде лунатизма. Все понимаю, но как бы смотрю на себя со стороны.

А потом китаец меня «оглоушил».

— Пола вставать.

После чего резким движением воткнул последнюю иглу в район крестца. И тут я чуть ли не подскочил. Повернулся на бок, спустил ноги вниз, и, схватившись за плечо Ли, сел. Глубоко вдохнув, посмотрел на ноги. Они спустились!

— Ну же! Один шаг!

Больше опираясь руками на массажиста, я встал, передвинул правую ногу, потом левую. Слушались они меня не сказать, чтобы хорошо, как сквозь вату. Но слушались.

На двух шагах мы остановились, я лег на живот обратно в кровать, китаец начал вынимать иголки.

— Очень, очень холошо! Челез месяц будете ходить!

В Новый год — на собственных ногах. Точнее, на ногах Баталова. Что может быть лучше?

***

В суд по делу Гришечкина и Талля я так и не пошел. У меня были другие заботы. Позитивные! С наступлением декабря — дела наладились. Ходил я совсем мало — в основном, опираясь на Кузьму. Пять шагов к двери спальни — пять обратно. Но регулярно. В лечебной гимнастике что важно? Правильно! Медленно увеличивать нагрузки. Не надорваться и не навредить. Последнее так и вовсе — главный медицинский принцип со времен Древней Греции и Гиппократа.

Спина все еще болела, но не так сильно, как раньше. А главное — начали на нет сходить ломки. Видимо, Баталов просто не успел плотно подсесть на морфий.

— Да вы прямо расцвели, барин, — я добился даже похвалы за обедом у Кузьмы. От слуги опять попахивало алкоголем, но так, умеренно. Я даже задумался о том, чтобы тоже отметить свои успехи — рюмочкой белой. Спросить водки не успел — на лестнице застучали шаги, в комнату зашли Серафим и незнакомый пучеглазый полицейский в шинели и фуражке. Оба поздоровались, перекрестились на образа, замялись в дверях, не зная, что делать.

— Кузьма, прими у господ верхнюю одежду и принеси стулья, — первым очнулся я.

— Прошу прощения за беспокойство, Евгений Александрович, — священник переглянулся с полицейским. — Мы с Емельяном Алексеевичем только что из Екатерининской больницы. Пытались передачу оставить для доктора Зингера. Я бы исповедовать его мог при желании...

— Не томите отец Серафим! — ускорил я священника.

— Доктор совсем плох. В беспамятстве третий день.

Полицейский пригладил пушистые усы, опять перекрестился. Пучеглазый оказался местным участковым приставом Блюдниковым. Фактически главой УВД района, переводя на современный мне язык. В ведении Блюдникова был весь Арбат вплоть до Троицких ворот, Остоженка и Никитская улица.

— Евгений Александрович! Арбату нужен свой доктор.

Пристав быстро освоился, уселся со священником за стол. Даже согласно кивнул, когда Кузьма вынес водку в графине и рюмки.

— Пять тысяч душ пашпортного составу, отходники, купцы, горожане — все уже воем воют, найди нам доктора.

— Почему же вы этим занимаетесь, а не градоначалие?

Визитеры заулыбались.

— Они там без барашка в бумажке не почешутся, — пояснил Блюдников. — А у меня супруга третий день дохает так, что стены дрожат. Вести ее в Екатерининскую? Так ее там не примут.

Я задумался. Вот она, местная арбатская власть, сидит передо мной. Не генерал-губернатор на Тверской управляет городом — а вот такие люди. И поди им откажи...

— Господа, вы же знаете, что я повредил спину.

— Все понимаем! — Серафим аккуратно, без «маханий» выпил свою рюмку, занюхал хлебом. — Хотя бы несколько дней приемных. Вторник и четверг. С нашей стороны — любая помощь. Объявим среди прихожан сбор средств, да и тузы наши арбатские не поскупятся. Так, Емельян Алексеевич?

Пристав, косясь на бутылку, согласно покивал.

***

Четверг наступил уже на следующий день. Серафим оставил мне на бумажке адрес — дом Пороховщикова, прием с девяти утра до часу дня, потом обед, который мне сервируют в местном трактире, а после этого уже до упора — с трех пополудни до самого вечера. К бумажке прилагались ключи. А вот трудовой договор не прилагался. С зарплатой тоже ясности не было — чего-то мне там тузы соберут, а когда и сколько — не ясно. Деньги от студентов уже заканчивались, опять «семейство Баталовых вплотную подошло к финансовой пропасти».

Давши слово — держись, не давши — крепись. Взял с собой главный врачебный инструмент — часы-брегет, и по свежевыпавшему снежку доковылял, опираясь на Кузьму, до дома Пороховщикова. Вот и утренняя гимнастика у меня. Сильно лечебная. Грохнешься на нечищенной брусчатке — по второму кругу сломаешь спину.

Приемный покой Зингера находился в полуподвальном помещении в правой части дома. И там стояла конкретная такая холодрыга. Две длинные комнаты (зал ожидания и смотровая, совмещенная с кабинетом) были напрочь выстужены открытой форточкой. Из оконных щелей невыносимо сквозило, и я первым делом отправил Кузьму за газетами и варить клейстер. Будем утепляться. Сам же занялся двумя печками — благо, возле них лежали дрова и розжиг. Вот отлично. Просто замечательно — у дома нет центрального отопления, выживай как можешь.

После того как в печках разгорелся огонь, я осмотрел помещения. В первой комнате стояли лавки. На этом вся обстановка заканчивалась. Во втором — была ширма, кушетка, письменный стол, пара стульев, раковина с рукомойником, который заполнялся водой сверху. На стене прибита полочка — на ней стояли медицинские справочники. Еще был в наличии довольно просторный шкаф, запирающийся на второй ключ на связке.

Открыв створки — я обнаружил «аптеку». На полках стояли различные склянки с таблетками, каплями, лежал набор хирургических инструментов. Разумеется, слуховая трубка и жгут. А еще целый ящик разных трав, которые были рассортированы по бумажным конвертам. Ромашка, очанка, аир болотный, чего тут только не было. Вот и лечи, как хочешь. Что там доктор выписывал в фильме «Не горюй» у Данелии женщине упавшей с пяти ступенек? Подорожник?

Пришел Кузьма. Начал, вздыхая, заклеивать окна.

— Как закончишь — сделай мне чаю. И себе тоже, — распорядился я.

— Дык чайника нет. Надо за ним идти домой.

— Так сходи! И заодно инвалидное кресло притащи — мочи нет ходить.

— Раньше бы сказали, когда за газетами посылали!

— Вот ты мастер пререкаться... Перед уходом — залей воды в рукомойник!

Я, перебирая руками по столу, добрался до стула, со счастливой миной приземлил пятую точку. Так, теперь посмотрим, какую документацию должен вести московский доктор. На столе в беспорядке были навалены рукописные врачебные карты. С ятями и фитами я уже освоился, почерк к удивлению был разборчивый, все в принципе понятно.

Чего только в картах не было... Капкан для ног — подагра, вороньи сапоги — трещины на ступнях. И грудная жаба, по научному — стенокардия. Понятно, что не лечится. Она и в будущем будет бичом врачей и скоропомощников.

Много было карт женщин с грудницей. Я так понял, что так Павел Тимофеевич помечал мастит. Из лечения в основном назначались разные травяные сборы, прогулки, усиленное питание. Самой собой, микстуры. Те самые, с наркотиками. Некоторые названия ставили в тупик. Ну что такое, например, чесоточный морс с розовым маслом? В чем лечебный эффект? Загадка. Лекарства фасовались не только в привычные таблетки, порошки и мази, но и в забытые уже «лепешки», «кашки»...

К удивлению, в приемном кабинете присутствовала и государственная отчетность. Зингер вел аптечный журнал отпуска лекарств, плюс некие списки пациентов с диагнозами и назначениями для медицинского департамента при МВД. Сто лет пройдет, а врачи все так же загружены писаниной. Причем в буквальном смысле — все документы заполняются от руки, все заверяются личной печатью доктора. Который у меня не было. Вот сюрприз! Надо ехать в министерство внутренних дел, разбираться. Или дома поискать, должна где-то лежать, наверное. Не могла ведь ее актриска на память забрать?

Первый пациент нарисовался быстро. Некий шумный армейский поручик, с традиционными подкрученными усиками и не менее традиционным выхлопом от ночного кутежа.

— Доктор, я к вам по деликатному поводу!

— Представьтесь сначала.

— Поручик Радулов. Станислав Сергеевич, — военный даже щелкнул каблуками сапог. Потом сняли шинель, отряхнулся от снега. Здравствуй настоящая русская зима. Морозы за сорок, метели... А ведь я к такому совсем непривычный! В будущем если минус двадцать стукнет в столице на пару дней — все, тушите свет. Ледяной апокалипсис наступает.

Ладно, привыкну.

— Евгений Александрович Баталов, — назвался я, вытащил из стопки чистую карту. Начал заполнять. Возраст, род службы... Пока писал, резко осознал, что приемному кабинету очень скоро понадобится, во-первых, уборщица. А во-вторых, мне кровь из носа нужен фельдшер. Без помогайщика, я тут очень быстро сдохну, особенно, если поток пациентов будет большой. Ладно, полы может помыть и Кузьма. Хотя начнет ныть. Но как без фельдшера?

— На что жалуетесь? — начал я с традиционного вопроса.

Поручик вздохнул, выглянул в соседнюю комнату. Там никого не было, Радулов плотно прикрыл дверь, помявшись, произнес:

— На жопу.

Ну вот. Первый геморрой на мою голову. И как его лечить? Лигирования нет, свечей нет. Прописывать холодный огурец внутрианально? Даже не смешно.Так, главное сохранять на лице покер-фейс, не улыбаться, вообще никак не реагировать. Еще обиженных пациентов мне не хватает.

— Пожалуйте за ширму.

Ситуация оказалась проще, чем я опасался. Обычный гнойный фурункул на правой ягодице. В народе неправильно его называют чиреем. Достал из шкафа спиртовой раствор в бутыли, помыл руки с мылом. Перчаток нет, халата нет, маски тоже. Последнюю можно сделать самостоятельно. Нужно! И срочно... Очки! Вот что мне еще требуется. Очки без диоптрий. Вот брызнет фурункул гноем и привет воспаление роговицы или конъюнктива. А до антибиотиков полвека пехом и ползком. И глаз терять совсем не хочется — у меня их всего два.

Продезинфицировал место операции, аккуратно вскрыл фурункул. Гноя было немного, быстро почистил внутри, залил спиртом. Заклеил пластырем, огромный моток которой лежал в нижнем ящике шкафа.

Поручик вел себя достойно, болтал ни о чем. Судя по его рассказам — чирей на заднице у кавалеристов — обычное дело. Занятия в манеже, неудачная посадка в седле, натер попу. В ранку попали бактерии, привет фурункул.

— Сколько с меня, доктор? — Радулов натянул штаны, достал бумажник.

— Сколько не жалко.

Расценок я не знал, поэтому, чтобы не смущать поручика, отправился мыть руки. Да и армейские поручики, настолько я помню, миллионерами редко были. Странно, конечно, что он не обратился за помощью к войсковому лекарю, по службе.

По возвращению, обнаружил на столе серебряный рубль. Ну что ж... С почином.

***

Стоило печкам нагреть помещения, как «на огонек» потянулся народ. В основном обычные москвичи — чиновники, студенты, военные. Были купцы, причем парочка старообрядцев, с бородами, двуперстным крещением. По нему их и опознал. Случаи все несложные — ОРВИ, растяжения, даже мозоли. Последние я никогда не удалял, но быстро набил руку. Распарить, надрезать... Все-таки в хирургии пятнадцать лет, кое-чего нахватался.

Потом пристав привел жену. Мадам Блюдникову — морщинистую женщину с сединой в волосах. И кашляла она очень плохо. Послушал легкие, дал градусник. Итак,что у нас в наличии? Плохие хрипы в правом легком, температура тридцать восемь с половиной. Самая гнилая лихорадка. От такой кидает то в пот, то в озноб, что здорово изматывает. Будь я в двадцать первом веке — назначил бы флюорографию, анализы на инфекцию и сразу бы прописал антибиотики широкого спектра. Исключить бактериальное воспаление легких. Но где я и где тот самый век?

Чем же лечить? Нашел в аптечном шкафу грудной сбор — чабрец, корни алтея и солодки, молотый подорожник. Ну куда без последнего.

— Заваривать кипятком и пить два раза в день — написал на листочке я способ приема, поставил жирную кляксу — Купить в аптеке микстуру от кашля. Принимать на ночь.

Черт, а стоит ли на ночь назначать опиум или героин? Угнетенное дыхание и привет.

— Нет, давайте днем, после обеда. Если состояние ухудшится — везите в больницу. Все ясно?

Получил еще полтора рубля мелочью, многочисленные благодарности. А на душе неспокойно. Все это не лечение, а фигня на постном масле. Либо выживет, либо нет. Отличная вероятность — целых 50%. Нужны антибиотики. И сделать их не так просто. Выделить пенициллин то можно. Что там? Плесень на среднеазиатской дыне амери? Но как его потом культивировать в промышленных масштабах? Автоклавы и прочие гаджеты из будущего — вот где главная засада.

За обедом в соседнем трактире я продолжал размышлять над лекарствами. Пока самым реальным представлялось создание знаменитого стрептоцида. Рецепт я знал — для синтеза нужно медленно нагреть анилин вместе с серной кислотой. Выделится сульфаниловая кислота. Для чего нужен стрептоцид? Да примерно для всего. В любые раны, при ангине, а главное при трахоме. Это же бич нынешней офтальмологии! Даже сейчас у меня на приеме была крестьянка с гнойным глазом. Потерла лицо грязными руками и вот, получите, распишитесь за накладную на гроб. Потому что ослепшая долго не проживет.

Значит, мне надо идти на медфак МГУ. Без вариантов. Привлекать химиков, синтезировать стрептоцид. Да, с него и начнем.

***

Под конец дежурства началось то, чего я боялся больше всего. Плохие роды. У купца Калашникова рожала жена Матрена. Причем мучилась она уже больше суток, и никто из родни почему-то не почесался вызвать акушера или отвезти страдалицу в больницу — так родит. Странное дело, уж повитуху пригласить должны. Купцы, не рвань подзаборная.

К купцу домой ехал уже в инвалидном кресле — у самого были такие боли, что хоть на стенку лезь. Слава богу, догадался собрать «тревожный чемоданчик» и положить бутылку с хлороформом. Оказалось, повивальная бабка была, да не одна, аж две проводили консилиум, поминутно крестясь на иконы. Пока мыл руки и разгонял бестолковых повитух вместе с родственниками, вспоминал курс акушерства. Эх, надо было еще справочник с собой взять — тупая я башка. Хорошо, повитухи рассказали о схватках и времени отхождения вод.

После ощупывания живота ситуация прояснилась. У купчихи оказалось тазовое, ножное предлежание плода и выраженная слабость родовой деятельности. Со слов моих предшественниц, схватки короткие и слабые. Безводного периода - несколько часов. Если не брать оперативную хирургию и обвития пуповиной — самое дерьмовое, что может быть. Так, что же делать... Поворот по Брекстону-Гиксу? Это не то. Что же в голову лезет ерунда всякая? Никаких перспектив для дальнейшего благополучного родоразрешения не вижу. Решил извлечь плод за ножной конец. Потому что на головку снаружи — опоздали. Матка в тонусе, ничего не получится. Рисков, конечно, куча. В первую очередь - можно убить плод. Во время манипуляций сломаешь нежные косточки - пока на свет появится, умрёт от травматического шока. Или ещё чего натворишь по неопытности.

Старая добрая деревянная трубка-стетоскоп. А ведь до сих пор в ходу, в смысле в двадцать первом веке. Прослушал сердцебиение плода. Тут все не очень хорошо. Учащенное и приглушенное. Теперь пульс Матрены. Частит, но в пределах нормы.

Снял пиджак, закатал рукава рубахи. После чего усыпил через тряпочку бледную, потную роженицу, приготовился. Черт, как не хватает стерильных перчаток! Ведь сколько руки не мой и не дезинфицируй в спирте — все одно можно что-то занести. Зато хлороформом воняет, как бы самого не срубило. Лишь бы не закурил никто рядом. Я форточку велел открыть, но вдруг? Штука хоть и не такая взрывоопасная, как эфир, но все равно летучая.

А теперь начинается самая жесть. Не дай бог, кто увидит, как я засовываю ладонь во влагалище... Запер дверь на щеколду, вдохнул, выдохнул. Самого трясет, но глаза боятся, а руки делают. Так, где у нас головка ребенка? Справа. Значит, раздвигаем, половые губы, засовываем во влагалище правую руку. Женщина сквозь наркоз стонет, на меня начинается литься слизь и сукровица. Продвигаюсь в матку. Тут уже полное открытие давно. Когда там я учил то акушерство? Да, обязательные роды принял, так, во-первых, под надзором старшего товарища, а во-вторых, для студентов подбирали варианты «не мешай, само получится».

Дождавшись окончания схватки, я нащупываю ножку. Уже легче. Вторая где-то рядом должна быть! Так, без паники, вот она. Помогаю себе второй рукой, немного нажимая сверху на живот роженицы. Пот льет на глаза, а помочь некому. Нет, обязательно нужна медсестра или фельдшер. Все маленькое, хрен поймешь там внутри. Гинекологическое кресло! Полцарства за него отдам.

Потянул за ножки плода. Осторожно, никаких резких движений! А то сейчас будут ножки отдельно от ребенка! Пару раз пальцы соскользнули. «Наружной» рукой придерживаю дно матки, хотя головой понимаю, что толку от этих манипуляций мало. Вроде все. Ребенок «пошел». Я понимаю, что мне прилично так повезло. Если бы таз прошел дальше, полностью закупорив родовые пути, хрен бы там я так его вытащил — только кесарево. При все тех же шансах 50 на 50.

Плод родился до головки и повернулся спинкой кпереди. Слава богу, запрокидывания ручек не было. Иначе я и не знал бы, что дальше делать! Я положил ребенка на свою руку, засунул указательный палец ему в рот, чтобы зафиксировать шею, и наконец-то извлек головку! Прямо гора с плеч! Ну-с... Кто у нас тут? Синий, сморщенный, весь в слизи. Как бы не уронить. Судя по самому важному органу между ног — мальчик. Я шлепаю по попке ребенка, дожидаюсь первого крика. После чего укладываю рядом на кровать, перевязываю и перерезаю пуповину. Остается дождаться выхода последа и... мыться! От ста грамм тоже не откажусь.

Убираю тряпку с хлороформом с лица родильницы, хлопаю ее по щекам. Пульс? Медленный, где-то шестьдесят ударов в минуту.

О! Глазками моргает.

— Парень у тебя родился, — кладу ребенка на грудь. — Радуйся!

Глава 5

Купец оказался радушным и гостеприимным. На радостях натопил мне баньку во дворе дома, приказал накрыть поляну. Сам лично пропарил и помог с перемещениями - спина после “поворота на ножку” просто отваливалась. Пока я мылся - Кузьма успел наклюкаться наливки, что ему поднесла счастливая мать Калашникова. Причем до состояния “пою песни”. Решил, что буду наказывать слугу за пьянство рублем. Как выяснилось, Баталов платил небольшие деньги Кузьме. Давал в конце месяца трешку или пятерку. Чем радовал последнего неимоверно.

Зря я думал, что попарившись и скромно отметив рождение ребенка рюмкой водки и грибочками, я буду свободен. Свобода вообще очень относительное понятие. Вот например, одежда. Если у вас ее заберут в стирку - вы лишитесь свободы? Голым же не пойдешь по улицам, так? Или вот такое понятия, как свобода для. Калашников ничтоже сумняшеся позвал к себе всех окрестных соседей - наследник родился! До этого одни девки выпрыгивали из жены, а тут пацан. И какой важный... Заставил всех поволноваться, вон даже дохтура вызывали, важного человека. Приват-доцента!

Это слово купец за время застолья произнес раз двадцать на разный лад. И откуда только узнал? А наш доцент то, доцент се... И ведь не было его на родах. Более того, зашел к жене на минутку, погладил по плечу - и за стол. Тут же товарищи пришли! В буквальном смысле - члены одного товарищества, которое торговало сукном. То есть товаром. Свобода "для" состояла в том, что надо "уважить" товарищество, выпить со всеми, рассказать, какой я молодец, за что будет заплачено целых двадцать рублев! Это, конечно, Калашников по-пьяни нагусарил. Дескать, смотрите, мне по плечу, я крут.

Я бы постеснялся взять такую сумму за роды. Да, они были сложными, ребенок заставил меня поволноваться. Но брать за одни роды месячный оклад рабочего? Спас Кузьма. Хоть и пьяный, он протиснулся между галдящими купцами, сгреб купюры.

- Сохраню для барина! - слуга засунул деньги за пазуху, махнул поднесенную рюмку.

Я так пить, как пили за столом (четвертями) - физически не мог. Не то телосложение и здоровье - поэтому отправился проведать Матрену. Та уже порозовела, смогла сама сесть в кровати. Ребенок присосался к груди словно пиявка - аж причмокивал. Вокруг вились взявшие вынужденный перерыв повитухи, наверное, отрабатывали гонорар.

- Намаялся баламошка - засмеялась мать - Ужо какой голодный

- Корми, корми - я взял женщину за запястье, померял пульс - Сейчас идет самое важное молоко - молозиво. Самый ценный иммунитет в ребенка заходит.

Матрена на меня посмотрела удивленно, но ничего не сказала. Говорит доктор непонятные слова, и ладно, главное, что всё позади уже.

Я поправил махровый халат, который мне выдали вместо испорченной рубашки.

- Пульс хороший, дай-ка ребенка посмотрю.

В универе мы проходили шкалу Апгар — насколько жизнеспособен младенец по сумме ряда показателей. Дыхание, давление, рефлексы, цвет кожи и прочее. Когда родился, то было баллов семь, наверное. Но я же протер чистой тряпицей рот от слизи, и сейчас уже прямо молодец, уверенные баллов девять! По уму надо сразу завести на него карту и вписать показатели - отдельного педиатра на Арбате нет. Так что это мой пациент и дальше. Но как измерить вес? Или давление? Какие там антибиотики? Стрептоцид? Простая манжета!! Дайте мне ее, и я переверну мир. Где Рива-Роччи на пару с Коротковым? Быстрее уже делайте сфигмоманометр, невозможно работать ведь!

- Как решили назвать ребеночка? - поинтересовался я, разглядывая орущего пацана - бяда, от сиськи отняли

- Макар - улыбнулась Матрена - По святкам так положено. Пьют там мои?

- Как не в себя - покивал я - Где мне можно прилечь на ночь? Умаялся, да и темно уже...

- Велю постелить

И тут на моих глазах, женщина, которая мучилась более полутора суток, в которую я вставлял руку чуть не по локоть и шуровал туда-сюда - подхватывает ребенка, встает с кровати. Матрена оказывается сильно пониже меня, широкая в кости, полненькая. Нет, есть все-таки дамы в русских селеньях, коня на скаку в горящую избу введут и выведут.

***

Утром проснулся рано, растолкал Кузьму, который спал на тулупе, брошенном рядом с моей кроватью. Доковылял в клозет, умылся. У купца все тут было современно, никакой дыры в полу, над которой надо парить в позе орла. Да и не смог бы я ее пока освоить. Спина к удивлению практически не болела, и ноги я переставлял вполне бодро. Для себя решил, что продолжу закачивать мышцы вокруг позвоночника и заниматься физкультурой. Как говорится, в здоровом теле - здоровый дух.

Зашел в гостиную. Тут, громко храпя, на полу вповалку спало несколько купцов. Я так понимаю, не из “первой сотни”. Духан стоял, конечно… топор можно вешать. Взял со стола несколько пирогов с визигой и малиной, поймал заспанную бабу-подавальщицу.

- Где моя рубаха?

Одежда сохла всю ночь на печке в баньке - очень приятно было надеть на себе теплое.

Провожать нас вышли обе женщины - жена купца и мать. Внезапно Матрена поклонилась в пояс, схватила руку. Поцеловала:

- Спасибо, Евгений Александрович, буду Бога за тебя молить.

Мама Калашникова, чье имя я так и не удосужился узнать, широко перекрестила меня.

Тут то я и понял, какой высокий статус имеет врач в Москве 19-го века - на уровне полицмейстера и священника.

В санях, укрывшись кожаным фартуком - шел легкий снежок - я раскрыл газету Ведомости. Взял ее в прихожей купца на специальном столике - похоже почтальон доставлял свежую прессу прямо до двери дома. Надо освоить эту опцию, удобно. Пробежал статью про траур царской семьи, будущую коронацию, дошел до судебного раздела. И тут меня и зацепило.

- Эй, извозчик! - крикнул я, будя рядом посапывающего Кузьму. - Езжай на Хапиловку, в суд.

***

Здание суда не поражало воображение. Небольшое, приземистое, никакой статуи Фемиды с завязанными глазами и весами. Зато у суда была “пробка” из карет и саней. Возчики ругались, махали кнутами, вся улица была засыпана “конскими яблоками”.

Я ткнул Кузьму локтем, тот ворча начал вытаскивать инвалидное кресло. Которое тут же погрузилось по ступицы в нечищеный снег. Ладно, мы не графья, пока только учимся. Я расплатился с извозчиком, кряхтя не меньше слуги, добрел по протоптанной тропинке до входа. Спина болела все больше, похоже меня растрясло по дороге. У входа я уселся в кресло и дальше Кузьма вез меня как белого человека - клерки, адвокаты, прокуроры - все расступались и провожали удивленными взглядами.

На большой доске в приемной суда были мелом написаны фамилии и номера залов. Я нашел Гришечкина, велел Кузьме везти меня к номеру 3-му. Пригладил волосы, остро пожалел, что не побрился утром у купца - небось, можно было бы слуг напрячь вскипятить воду. Или по дороге к цирюльнику заехать - делов то на десять минут всего.

В зал мы въехали на середине речи толстого адвоката, который стоял возле загончика обвиняемого, воздев руки. Громко хлопнула дверь, все обернулись на меня. Зал битком, народ заполнил все скамьи.

- Что вы себе позволяете? - пожилой судья в очках, мантии стукнул молотком по столу. - Где стража?

- Не надо стражи, - за соседним столом подскочил молодой чиновник в синем мундире с такими же небольшими усиками, как у меня, весь прилизанный, волоски один к другому. - Это приват-доцент Баталов. Его показания зачитывались на прошлом заседании. Он был тяжело болен, но видимо, нашел в себе силы…

Прокурор? А, может, следователь какой? Я поискал взглядом, куда приткнуться, но везде было плотно.

- Займите место в зале, - грозно произнес судья. - И постарайтесь больше не опаздывать на заседания! Раз уж вы, сударь, пострадавший и проходите по делу - на первый раз прощаю.

Кузьма, недолго думая, вывез меня по проходу в первый, ряд, а сам ушел в конец зала. Я оглянулся. Бог ты мой… Рядом со мной сидел голубоглазый ангел. Виктория Талль. В черном закрытом платье, руки в меховой муфте.

- Вы? - прошептал я, разглядывая убийцу. Тощий, на голове какие-то космы, все лицо заросло бородой, глаза черные, наглые. Посмотрел на меня, отвернулся. Узнал? Похоже, да. Адвокат что-то вещал про тяжелое детство, а Вика наклонилась ко мне, тихо сказала. - Давайте после. Мне надо с вами поговорить.

Пришлось часа полтора слушать прения прокурора и адвоката, разглядывать жюри. Да, Гришечкина судили присяжные - одни мужчины. В основном почтенные горожане, с серебряными напузными цепочками от часов. Слушали они всех очень внимательно, я заметил, что парочка даже что-то черкает карандашами в записных книжках. И вообще, атмосфера в зале суда стояла серьезная. Судья представительный, вел заседание твердо, всем давал слово, никого не обрывал.

Адвокат, конечно, тот еще краснобай, но у него профессия такая. Понравился и прокурор. Хоть и молодой, но защитнику оппонировал грамотно, все его доводы быстро парировал и спуску не давал.

Помучив нас час или около того, судья распустил заседание дав наказ присяжным ни с кем ничего не обсуждать - мол еще будет возможность наспориться перед вердиктом. Гришечкина увели солдаты, приставы начали проветривать помещение - надышали мы так, что по окнам текло.

Сразу устроить “тет-а-тет” с Викторией не получилось. Подошел прокурор, пожал мне руку, поблагодарил за визит.

- Не надеялся, не надеялся, Евгений Александрович! Когда брал у вас на дому показания - думал, скоро отпевать будут.

- Ах, как неделикатно, Емельян Федорович! - упрекнула стоящая рядом Виктория прокурора

- Мы судейские, такие, Виктория Августовна. Грубые люди. Каждый день имеем дело с людскими пороками.

Ну вот. Я и узнал, как звали профессора Талля. Август. Все в традициях Древнего Рима. Тем временем Емеля - твоя неделя - про меня забыл, делал комплименты Виктории, договорился даже до того, что хочет лично заехать, выразить свои соболезнования. Это он так подкатывает?

И тут я встал. Иногда бывает достаточно самых простых действий, чтобы поразить людей. Виктория ахнула, прижала ручку в перчтка к алым губкам. Емельян Федорович тоже открыл рот. Что-то хотел сказать, но так и не нашелся.

- Да, господа, - я сделал пару шагов до вернувшегося Кузьмы, прошелся обратно к креслу. - Теперь я могу ходить.

Хвастовство - грех. Как сказано в Писании: «Не возноси себя в помыслах души твоей». Я вознес и Бог меня сразу наказал. Накатила такая ломка, что прям стой, хоть падай. Второе сильно лучше. Тело задрожало, в глазах появились черные точки. Кости стало ломить так, как не ломило никогда до этого. А я то дурак, уже думал, все, переломался. Но нет, зависимость напоминала о себе. Да и как не вовремя.

- Евгений Александрович, что же вы так побледнели?! Вам плохо? - первая всполошилась Вика. - Сядьте в кресло! Немедленно сядьте, я настаиваю!

Совместными усилиями Талль и Кузьмы, меня приземлили обратно, я увидел торжествующую улыбку у прокурора.

- Да, слаба плоть человека, - развел руками Емеля-чтоб ты сдох на неделе. - Мне пора, Виктория Августовна, я непременно буду вам визитировать! Не такие уж мы законники черствые люди - ничто человеческое нам не чуждо.

Взгляд прокурора в момент произнесения это сентенции метался от губ девушки к ее высокой груди. Явно ничто ему человеческое не чуждо. Да и мужское тоже.

- Кузьма, иди, найди нам сани до дома, - я отослал слугу прочь, посмотрел на Викторию. Та с полуулыбкой Моны Лизы слушала, как прокурор выпутывается из длинного сложноподчиненного предложения на тему чуткости прокурорских работников.

- Мы не принимаем визиты, - Вика достала веер из сумочки, похлопала себя по ладони. - Траур. Думаю, вы должны это понять.

Прокурор смешался. Посмотрел на меня, потом на девушку.

- Позвольте откланяться.

Раз, два и Емеля исчез из пустого зала суда.

- Евгений Александрович, я собиралась заглянуть в кофейню на Тверской. Ту, что в Голландском доме. Не составите мне компанию?

Вот так сразу? Смело, очень смело. Девушка смотрела на меня с располагающей улыбкой, ничуть не сомневаясь, что я соглашусь.

- Что же вы молчите? Может быть вам худо и позвать доктора? Или мое предложение слишком смелое и неприличное? Я только из Европы приехала, в Германии девицам дозволяется с сопровождающим посетить кофейню

- Нет, нет, я в норме, с удовольствием выпью кофе.

Черт! Это ломка совсем меня мозгов лишила.

- В норме? Какое забавное слово… Вы сами его придумали?

- Где-то слышал, - помотал головой я. Как не вовремя эта ломка, да еще с колющей болью в спине. Я сильно сжал зубы. Ничего, выдержу. Баталовы-Якубовы они такие, сильные!

- Барин! - в зал ворвался Кузьма. - Беда!

- Что случилось??

- Извозчик, которого я кликнул - в падучей бьется. Свалился с козел, и в нырь в снег-то…

- Вези меня туда! Быстрее!

Все вместе мы направились к выходу из суда. Где уже толпился народ. Молодой парень в полушубке, действительно, был в припадке. Дергался из стороны в сторону, стонал. Окровавленные губы его были крепко сжаты, глаза закрыты. Парень постепенно синел. Доброхоты прижимали парня к мостовой, все глядели друг на друга, не зная, что делать.

- Помирает-то, Яшка! Что делать??

- Пустите, я доктор!

Мне пришлось самому зажмурится, встать. Сквозь боль, терзающие поясницу колики… Люди расступились, я с трудом встал на колени перед извозчиком-”вампиром”.

- Держите его крепче, - я отобрал у бородатого мужика нож, которым он пытался разжать зубы. - Голову держи, чтобы не разбил!

Примерно через полминуты припадочный затих, обмяк. Но вдруг захрипел, посинел, а потом и вовсе перестал дышать.

Похоже, язык запал. Я открыл ножом рот, и посмотрел внутрь. Ну да, так и есть. Схватил валявшуюся рядом рукавицу, и сунул между зубами сбоку. А то вдруг у “клиента” эпистатус, сейчас на фоне кислородного голодания новый припадок начнется - и прощайте, пальцы. Теперь не закроет. Заглянул еще раз в рот. Тут полно крови - прикусил во время припадка. Попытался схватить кончик языка, но пальцы соскальзывали.

- Дайте срочно платок!

Первая сообразила Вика. Дернула батистовый платочек из рукава, протянула мне.

Я обмотал им пальцы, еще раз залез в рот. Ага! Что-то нащупывается. Дернул раз, другой. Наконец, вытащил язык. Парень вдохнул в себя воздух, как в последний раз. Синева начала уходить.

- Жив!

- Смотрите, глаза открыл…

Публика начала креститься.

Я перевернул извозчика на бок, вытащил изо рта рукавицу - Несите его в суд, в тепло. И положите вот так же набок. Ясно?

Извозчики согласно закивали.

***

- Невероятно! Как вы не испугались ему лезть в рот? И как догадались, что запал язык…

В кофейне Виктория болтала без умолку. Я сначала поддакивал, потом просто молча слушал. Мне надо было в туалет, почему-то казалось, что на руках остались следы крови. Странно, конечно, на меня за всю карьеру кубометры разных жидкостей проливались, а тут такое… Но спина не отпускала, а я как представил, что буду лавировать в коляске среди столиков, да еще кого-нибудь задену… Нет, тяжела все-таки жизнь инвалида. Поэтому я молча и, надеюсь незаметно, тер руки салфеткой, спрятав их под столом.

В кофейне практически все сплетничали о свадьбе Николая II. Торжество состоялось в Большой церкви Зимнего дворца, ради бракосочетания царской семье пришлось отступить от траура по почившему Александру III Это вызывало неодобрение в обществе. Неужели нельзя было отложить женитьбу хотя бы на пару месяцев? Да и сама Александра Федоровна тоже вызывала сомнения. Дальняя родственница, “снова немка”...

- Вы опять бледны - заметила Вика в тот момент, когда официант принес нам заказ - кофе и пирожные безе. А я-то нормально не завтракал! Так и захотелось сходу набросится на эти безешки. Может заказать чего-нибудь посущественнее? Но меню кофейни не предполагало чего-либо более существенного. Я остро позавидовал Кузьме, который сейчас в соседней чайной, расположенной во дворах, ест хлеб с маслом и пьет кяхтинский с сахаром вприкуску. Я бы тоже не отказался.

- Все хорошо, я вас слушаю, - а сам думал, что срочно нужны перчатки. И халат. Вот прям сегодня. Без этого работать никак нельзя. С годами даже не замечаешь свою спецодежду - пришел на работу, сразу переоделся. Руки уже без участия коры головного мозга находят в нужном месте ручку, фонендоскоп, и пачку с бумажными салфетками. Входишь в перевязочную - маска сама на нос заползает. А тут - как раздетый, честное слово.

Вдобавок к кофе и пирожным, Виктория возжелала фруктов - апельсин и еще что-то.

- Вы меня простите, ради Бога, - дочка профессора умела красиво краснеть. - Я первый раз в кофейне после приезда из Германии, как с цепи сорвалась. У нас сейчас одни печальные хлопоты, маман закрыла салон в доме, куда приходили все друзья, мы не музицируем, одни бесконечные молитвы, походы в церковь. Ужасное время. Я так скучаю по papá, ночами не сплю, все глаза выплакала.

На дивных ресницах Вики появились капельки слёз. Я быстро подал девушке вторую салфетку - платок-то мы ее того, испортили с эпилептиком. Оглянулся. Ну да, нас разглядывала вся кофейня. Небритый инвалид в кресле, красивая девушка в черном траурном платье. И плачет красиво, не навзрыд, а элегантно, промакивая глаза платком. Сцена так и просится в женский роман, которыми тут завалены книжные магазины. Он был беден и несчастен, она дочка графа или князя. Они любят друг друга, но не могут быть вместе…

Вика смогла взять себя в руки, мы набросились на пирожные и кофе.

- Мне почему-то хочется быть с вами откровенной, Евгений Александрович, - тихо произнесла девушка. - Есть в вас что-то… не могу даже выразить это словами. Необычность какая-то. Вас уже похоронили, а вот вы ходите.

- Слушаю вас, Виктория Августовна, - я пропустил комплимент мимо ушей.

- Просто Виктория.

- Тогда я для вас, просто Евгений.

А еще нам пора на съемки сериала “Просто Мария”. Нет, какой же все-таки циничный 21-й век - я ловлю себя на мысли, что в голове просто какой-то огромный стальной щит из иронии и сарказма. Непробиваемый.

- Отец оставил дела в большом беспорядке, - грустная Вика помешала ложечкой остатки кофе в чашке. - Выяснилось, что дом заложен по займам, банковские счета пусты.

- Профессор брал деньги в банках? А на что?

- Мама подозревает, что на какие-то исследования. Но коллеги отца ничего точно не знают.

- Может это как-то связано с Гришечкиным? На что ему были нужны деньги… Не просто так же он устроил налет?

- К сожалению, Гришечкин о своих мотивах молчит, - Вика пожала плечами.

- Расскажите о нем.

Мой несостоявшийся убийца был натуральным “Ломоносовым”. Из разночинцев, закончил гимназию с золотой медалью, добился именной стипендии московского генерал-губернатора Великого Князя Сергея Александровича. Десятки научных работ в разных областях, и в химии Гришечкин преуспел и в биологии. Последние его статьи были на тему медицины - студент изучал туберкулез. И говорят, добился какого-то прорыва.

- Как все ужасно обернулось, - в глазах Виктории опять появились слезы. - Отец такие надежды на него возлагал. А почему, вы, кстати, спрашиваете про Гришечкина? Вы же работали с папой вместе долгие годы и все знаете про этого ужасного человека?

- Всегда полезно узнать мнение о человеке с другой точки зрения.

Горю! Горю синим пламенем. Надо срочно менять тему.

- Виктория, - я взял девушку за руку. Она вздрогнула. Неимоверное нарушение этикета. На нас опять начала смотреть вся кофейня. - Это ужасная кончина профессора… Вам надо отвлечься чем-то. Да и денежные дела семьи привести в порядок. Мне предложили практику городского доктора на Арбате. Хороший оклад, премии. Не хотите пойти ко мне в помощницы?

Глава 6

— Но я... я ничего не умею, — залепетала девушка, вытаскивая руку из моей ладони. — Это такое неожиданное предложение!

— Я всему научу. В медицине есть несколько сложных процедур — остальное рутина.

Виктория задумалась, теребя салфетку в руках.

— А давайте вы все сами изложите моей mamá? Без ее согласия я вряд ли осмелюсь...

Ну что ж... Мне нужен помощник, а если врачебные будни будет скрашивать Вика... Тут можно рискнуть.

Я расплатился по счету, попросил девушку помочь мне добраться до выхода. Под прицелом десятка глаз мы проехали всю кофейню, вышли на улицу. Там пришлось опять месить снег, но заезжать в чайную не потребовалось — я постучал в окно и мы получили распаренного, красного Кузьму.

А дальше тащились в Хамовники. Причем еле-еле — коняшка у извозчика была старенькая, постоянно мотала головой и шла только после многочисленных понуканий.

— Вы только подыграйте мне немного, — инструктировала меня Вика по дороге. — Не надо сразу шокировать матушку вашим предложением. Давайте сначала попьем кофе?

— Да оно у меня уже из ушей сочится, — неуклюже пошутил я. Вот отучился флиртовать с молоденькими девушками. Придется брать той самой серьезностью и надежностью, которая так понравилась Виктории.

Дом профессора оказался небольшим, но каменным, да еще в три этажа. К нам вышел пожилой слуга по имени Арнольд с огромными, «собачьими» бакенбардами. Он был так похож на Кузьму, что мужчины даже переглянулись. У нас приняли верхнюю одежду, Арнольд увел моего «помогая» на кухню.

В гостиной нас выбежал встречать мелкий белый пудель. Первое, что он сделал — это встал на задние лапы, оперся передними на мои колени и заглянул в глаза. Дескать, а где угощение? Почему не принес?

— Трикси! Веди себя прилично, — укорила Вика песеля. Тот ничуть не расстроился, бросился к хозяйке. И получил порцию почесываний и поглаживаний.

Пока я разглядывал пуделя, в гостиную зашла худая, изможденная женщина в черном платье. Ее волосы были собраны в пучок на голове, на груди висели очки на цепочке.

— Евгений Александрович, вы?

Я с трудом встал с кресла, слегка поклонился:

— Добрый день, госпожа Талль!

— Сидите, сидите! — женщина взяла меня за руку, вернула обратно в кресло. — Для вас я всегда буду Еленой Константиновной. Зачем эти церемонии?

Мы расселись в гостинной, мать Вики позвонила в колокольчик и затребовала у Арнольда кофе. Потек неспешный разговор. Сначала я принес свои соболезнования. Потом у меня попросили прощения, что никто из Таллей не навещал — похороны и так далее. Елена Константиновна поинтересовалась, где мы пересеклись с ее дочкой, задала много вопросов про суд. На мраморном столике возле окна стояла черно-белая фотография строго седого мужчины с «бульдожьим» лицом в костюме и при галстуке. Судя по траурной ленточке — это и был профессор Талль. Я периодически поглядывал на учителя Баталова и пытался сообразить, как перевести разговор на исследования, которые проводил ученый. Помогла мне Вика. Сразу после того, как ритуал светской беседы подошел к концу, она произнесла:

— Мама, papá хотел, чтобы Евгений Александрович продолжил его работы. Я взяла смелость на себя пригласить приват-доцента Баталова забрать архив переписки и черновики статей.

— Доктора Баталова, — поправил я Вику. — Мне пришлось взять практику заболевшего арбатского врача — меня, увы, уволили из университета.

— Какой позор! — покачала головой Елена Константиновна. — Если бы был жив Август, разве осмелились бы они?!

Вопрос был риторический и не требовал никакой иной реакции, кроме осуждающего покачивания головой.

— После потери работы, — продолжил я рыть подкоп под голубоглазое чудо, что сидело справа от меня. — Мои денежные дела пришли в расстройство. Пришлось заняться частной практикой.

— И какой это приносит доход? — живо поинтересовалась вдова.

— О, весьма большой. К моему удивлению. В первый же прием я заработал больше десяти рублей, еще двадцать принесли роды.

— Вы занимаетесь и акушерством? — удивилась Елена Константиновна. В ее глазах стояли цифры с ноликами.

— Приходится, — пожал я плечами. — Отдельного акушерского пункта на Арбате нет, а в больницу везти рожениц не все готовы — дорого. Да и не всех там принимают.

Мать с дочкой переглянулись.

— Вот ищу помощника, который бы взял на себя часть моих рутинных забот, — перевязку, стерилизацию инструментов, организацию приема...

Вдова опять устроила мне допрос. А как я справляюсь со своей спиной, кто ведет карты, что вообще за публика приходит на прием. Нарисовал картину натуральной пасторали. Белые пони и единороги ходят по зеленому лужку, какают радугой... Единственная проблема — маленькие карманы. Некуда складывать деньги.

В глазах Елены Константиновны зажегся интерес. И опять он был с циферками и ноликами. Она внимательно посмотрела на дочь, потом начала перекатывать в чашке кофейную гущу.

Дожимать вдову не стал. Почва унавожена, что-то да вырастет. Сослался на боли в спине, откланялся. Обратно уезжал аж с двумя чемоданами писем, статей, что мне собрали женщины из архива Талля. Вот будет теперь чем заняться на досуге.

***

Утренняя эрекция! Вот не передать мои эмоции, когда я проснувшись, обнаружил не привычные прострелы в крестце, а приподнявшиеся чудо в районе паха. Значит все работает — травма не повредила нервы, которые ведут к детородному аппарату. Радостей жизни сразу прибавилось.

Этот позитив я сумел пронести через весь день. Сначала заразил им Ли Хуаня — даже его покерфейс не устоял перед моей улыбкой, китаец начал зеркалить в ответ смешинками в углу глаз.

— Очень, очень хорошо! — после массажа доктор похвалил мой прогресс, сказал, что в иглоукалывании уже необходимости нет, а вот в чем есть потребность — так это в специальных упражнениях на спину. Показал парочку. Все это напоминало медленные движения из одной боевой стойки в другую. Типа «всадник» становится «лучником», а «орел» «драконом».

— Похоже на ушу! — вырвалось из меня после попыток повторить стойки.

— О, вы слышали про благородное искусство китайских монахов?

— Не только слышал, но и не против ему поучиться.

— Тогда вам повезло, — усмехнулся Ли Хуань. — Я два года провел в монастыре Шаолинь. В России о нем ничего не знают, но...

— Почему же не знают? — перебил я китайца. — Старый даосский монастырь, где монахи изучают не только священные тексты и занимаются медитациями, но и учатся боевым искусствам. Рукопашный бой, посох, копье... Я прав?

— Полажен вашим знаниям! — китаец разволновался и начал опять путать «л» и «р». — Откуда вы можете знать о Шаолине?

Играл в молодости за Куна Ла и Лю Кана в «Mortal Kombat», чуть не ляпнул я.

— В университете был вольным слушателем на лекциях по буддизму и востоковедению, — соскочил я с опасной темы. — Был бы очень благодарен, если бы смогли поучить меня основам ушу. Разумеется, за деньги.

— Для этого нужно помещение, — развел руками Ли Хуань. — Здесь, в спальне, не получится.

Кузьма сразу был послан за домохозяйкой и спустя четверть часа торга, обсуждений, я арендовал пустующий во дворе каретный сарай. Сорок квадратных саженей вполне устроили китайца, и я тут же поручил Кузьме сходить на рынок и купить дров, чтобы отапливать помещение. Похоже, занятия ушу мне станут в копеечку.

Второй позитив обнаружился в письмах Талля. Я бегло просмотрел их, рассортировал. Из самого важного — профессор переписывался с Эмилем фон Берингом, который недавно представил свой антитоксин против дифтерии. И теперь призывал медиков в разных странах участвовать в его испытании — в том числе и Талля. Тут можно было сразу включиться в исследования, зарекомендовать себя парочкой статей — материал богатый. Антитоксин в итоге окажется не так эффективен и можно к этой мысли аккуратно подвести европейские медицинские круги. Разумеется, ни с кем не ссорясь.

Кроме того, Талль громил в своей корреспонденции Коха. Будущий Нобелевский лауреат сел в лужу с лекарством против туберкулеза. Который он сам ранее и открыл. Туберкулин Коха не только не лечил болезнь, а еще ее и усиливал. Все научное сообщество бурлило возмущением — захотел по-быстрому срубить много денег, нормальные исследования не провел, да еще и вколол лекарство своей семнадцатилетней возлюбленной. Отношения пожилого мужика и немецкой «лолиты» отдельно доставляли. Возраст согласия? Нет, не слышали.

Адреса ученых были у Талля заботливо выписаны на отдельном листке — все, что мне оставалось, это написать на английском стандартное письмо, сделать несколько копий. Так мол и так, профессор трагически погиб, я его ученик, готов подхватить упавшее знамя... и все в таком духе. Первое знакомство, считай, состоялось.

***

Неделя перед рождеством пролетела в заботах. Сначала меня порадовал Кузьма. Который по моей просьбе в Зарядье разыскал магазин готовой китайской одежды, и купил несколько белых халатов — их мастера Поднебесной еще не успели расшить. Спецодежда встала мне в копеечку, но я отнесся к этому, как к вложениям в собственное дело. Ведь врачебная практика — это и есть бизнес. Только медицинский. У меня даже рукописные расценки появились на самые ходовые манипуляции. Вскрытие гнойника — пятьдесят копеек, гипс наложить — рубль и так далее по списку..

Приходящей к хозяйке портнихе, заказал десяток масок из марли, купил в соседнем магазине очки без диоптрий. Стерилизацию пока решил проводить банальным кипячением на спиртовке — тут трудностей не намечалось.

Приближающиеся праздники принесли облегчение и в практике. Отходники потянулись из города, поток пациентов резко спал. Сложных случаев не было, самое тяжелое — обезболивание последствий удаления зуба мудрости у чиновника канцелярии генерал-губернатора. Дантист пытался вырвать его долго, со слов болезного. Качал его, качал. Потом сломал. А затем уехал. Вот тут то я и понял. Туберкулез, полиомиелит, что угодно ждет. А вот человеческая боль, увы, нет. Срочно нужен новокаин. Моя секретная тетрадочка будущего нобелевского лауреата пополнилась новой записью. А челюсть обезболили кокаином, предварительно промыв содовым раствором.

С перчатками решил просто. Никакого латекса в московских лавках не было и в помине, купил пару десятков белых нитяных перчаток, предназначенных для офицеров и жокеев. Разумеется, менять их после каждого пациента было нереально — но раз в день отдавать в стирку прачке в соседнем переулке — оказалось вполне возможно. И даже не очень накладно.

Белый халат, перчатки, маска — все это привело к тому, что по району поползли про меня разные слухи. Дескать, а доктор-то с придурью, странноватый. Людьми брезгует, пациентов боится. Вон, в хирургических театрах врачи просто закатывают рукава и засовывают мытые руки в рану — и ничего, все довольны. А тут какой-то доцент выдумывает свои правила. Сначала на прием явился Серафим. Нет, не шестикрылый, а обычный, из церкви Афанасия и Кирилла на Сивцевом Вражке. Осмотрелся, позадавал невинные вопросы — как мол дела, есть ли трудности с практикой. Напомнил, что теперь надо являться к исповеди-причастию, и на этом отбыл.

Сразу после «шестикрылого» в приемный покой заявился пузатый чиновник из МВД. Представился Назаренко Никодимом Петровичем. Отряхнулся от снега, сходу захотел чая — обозначил, значится, себя как главного. Выдув два стакана, потребовал журналы учета, карты. Было сразу видно, что не особо то он ими интересуется — бегло ищет компромат. Документы я вел аккуратно, поэтому тут было не придраться. В ход пошла жалоба. Оказывает асессор накатал на меня телегу — мол, я виноват, что у него потом возникло гнойное воспаление. Так сказать «поимел на меня зуб».

— Что будем делать? — Назаренко возвел глаза к потолку, почмокал губами

— Судиться, — пожал плечами я. — Если господин Трубин имеет претензии к моей работе — пусть нанимает адвоката. Все врачебные документы по этому случаю я вам предоставил, принесу их в суд.

Никодим Петрович погрустнел. Во врачебный кабинет засунул голову Кузьма. Показал мне, как трет палец о палец.

— Также рекомендую отвизитировать пристава. Господин Блюдников даст на мой счет рекомендации.

Мадам Блюдникова пошла на поправку, кашель у нее был уже остаточный, температура спала — в своих позициях «на районе» я был уверен на все 100%.

— А вот почему вы весь в белом? — пошел в ответную атаку Назаренко. — По какому такому распоряжению носите этот странный халат, перчатки?

— А какое распоряжение запрещает врачу иметь рабочую форму? — не остался в долгу я, достал из шкафа белую шапочку, что мне сшила домохозяйка, помахал ею — Или в министерстве были какие-то новые указания на сей счет?

Чиновник совсем подувял. Начал вздыхать, рассматривать потолок. Но не уходил. Теперь уж повздыхал я. Наконец, пересилил себя. Взял жалобу, засунул туда пять рублей. После чего сложил бумажку пополам и вернул обратно. Лицо Назаренко расцвело.

— Вижу, что доктор вы хороший! Необычный, но хороший. А господину Трубину я посоветую оставить эти кляузы, ни к чему они не приведут, правда?

***

К исповеди и причастию готовился особо. Купил требник, выучил молитвы. Составил план своего покаяния, прямо по пунктам. Гневаюсь на пьянство Кузьмы? Через день. Было пристрастие к наркотикам? Имело место. Можно смело исповедоваться. И благодарить Бога, что ломки сошли на нет, тянуть к морфию перестало. Вот в таком вот духе я «отработал» с Серафимом. Получил епитимью в виде повторения молитв и наказ соблюдать рождественский пост.

Сразу после прохождение церковного «квеста», пошел на повышение уровня — отправился на Рождественку, знакомиться с медфаком МГУ. Знаменитой «Медичкой». Я уже мог достаточно сносно ходить, но заставил Кузьму везти себя в инвалидном кресле. Произвести впечатление.

Произвел. Посмотреть на меня в центральном холле факультета сбежали десятки студентов. В толпе увидел знакомых — рыжую шевелюру Славки Антонова и высокую каланчу — Емельяна Винокурова.

— Господин приват-доцент, вам уже лучше?

— Как идет суд по делу Гришечкина?

— Господин Баталов, а вы вернетесь в университет?

На меня обрушилась уйма вопросов, Кузьма даже был вынужден выйти вперед и раздвинуть руки, чтобы меня не задавили.

— Господа. И дамы, — я заметил в толпе пару женских лиц. — Мне лучше, иду на поправку. Это все, что пока могу сообщить. Вячеслав, — я обратился к Антонову. — Не затруднит помочь мне с коляской? И вы, Емельян.

В «медичке» лифтов не было — так что меня затаскивали на родную кафедру Баталова — «патологической анатомии и физиологии» в шесть рук. Третий этаж — все умаялись, но не переставали болтать. На меня обрушился новый поток информации, из которого я вычленил главное. Первое. Антонов подрабатывает лаборантом на кафедре общей терапии и врачебного веществословия. Как раз это то отделение «медички», которое и занимается фармакологией. Второе, вместо профессора Талля, «патологичку» возглавил профессор Григорий Иванович Россолимо. Молодой, 34 года. Сам из греков, выпускник университета. И даже, сюрприз, защитил несколько лет назад докторскую на тему «Экспериментальное исследование по вопросу о путях, проводящих чувствительность и движение в спинном мозгу». Довольный Винокуров, который мне все это и сообщил, похвастался, что достал в библиотеке копию диссертации нового зав кафедрой — думал, что мне не бесполезно будет изучить ее.

— Обязательно ознакомлюсь — пообещал я и попросил доставить меня к кабинету Россолимо.

Вячеслав постучал в дверь с табличкой, прошептал мне:

— Григорий Иванович у нас человек либеральных взглядов, уже спрашивал о вас.

— Дождись меня, — прошептал я в ответ. — Есть дело на миллион.

— Рублей?

— Фунтов стерлингов!

Из-за двери крикнули, что можно входить, Кузьма завез меня внутрь.

— Доцент Баталов, — я встал с кресла, сделал пару шагов навстречу Россолимо. Тот поднял глаза, уронил очки на шнуровке на стол.

— Евгений Александрович!

Профессор вскочил из-за стола, подхватил меня за руку:

— Зачем же такое геройство?!

Я кивнул Кузьме, чтобы он нас оставил, начал рассматривать заведующего кафедрой. Россолимо походил на молодого Ленина. Невысокий, с залысинами на голове, прищуром хитрых глаз. Небольшая бородка и усы тоже напоминали Владимира Ильича.

— Присядьте вот сюда, на стул. Как вы себя чувствуете? Я только приступил к делам кафедры, назначен на прошлой неделе. И представляете! Сразу мне рассказывают историю профессора Талля! Мы с вами имели шапочное знакомство, на юбилее Ивана Михайловича встречались. Вспоминаете?

Это какого он Ивана Михайловича имеет в виду? В МГУ только один человек с таким именем и отчеством. Знаменитый Сеченов.

— Что-то припоминаю, — пробормотал я. — Вы извините, испытания последних месяцев....

— Не способствуют работе памяти, — подхватил Россолимо. И тут же вцепился как клещ насчет спины. Кто-то ему что-то уже рассказывал про мою травму и профессор из штанов выпрыгивал — так хотел знать, как я смог починиться. Пришлось объяснять про гематому, которая видимо сдавила нервные пути и вызвала паралич. Рассказал и о способах борьбы с этой напастью — упражнения, массаж, иглоукалывание.

— Это очень, очень интересно! — Россолимо подскочил на месте, забегал по кабинету. Потом закурил, слегка успокоился.

— Вы должны, просто обязаны, написать монографию на эту тему, это же прорыв в лечении травм позвоночника! Обязательно с иллюстрациями. Нет, надо же... специальная кровать, блоки и упражнения...и китайское иглоукалывание! Такую монографию можно было бы и в Ланцет тиснуть. Утереть нос Хартону!

Вот видно фаната. Точно писал диссер про спинной мозг... А Хартон — поди какой-нибудь конкурент-«спинальник».

— Я теперь уже к науке не принадлежу, — развел руками я. — Думаю, что...

— Извините, что перебиваю. Сразу хочу сказать — с вами поступили подло, несправедливо! Я буду добиваться вашего восстановления на кафедре!

Эх, Григорий Иванович! Как бы твоя собственная должность не стала вакантной. МГУ несколько раз «чистили» от либеральной профессуры в конце и начале века. У нас же как все работает? Поймали студентов на какой-нибудь стачке или митинге? Засадили в кутузку. А преподаватели, не все, но многие — начинают впрягаться. Писать открытые письма, петиции... И прилетает уже им. А потом будет первая и вторая Думы. Куда наивная профессура тоже пойдет депутатами — сеять доброе, вечное... Огребет еще и там при разгоне.

— Профессор, — начал я делать уже собственный подкоп. — Это все, конечно, очень благородно и я благодарен за такое отношение... Но я к вам по другому поводу.

— Какому же?

— Господин Талль завещал мне свой научный архив, переписку с европейскими медиками. Я обнаружил там несколько исследований новых лекарственных средств.

— Да вы что? И в каких областях?

— Антисептики, лекарства, призванные бороться с бактериями, профессор много изучал тему туберкулеза, переписывался с Кохом. Там тоже есть некоторые любопытные подвижки.

— Это очень интересно! — Россолимо опять забегал по кабинету. — Я завтра же, нет! Сегодня пойду к ректору и буду обсуждать с Некрасовым ваш вопрос. Вы мне нужны на кафедре! Не так! Вы нужны отечественной науке! Я же помню, как вы знакомили нас с материалами вашей диссертации по топографии сосудисто-нервных пучков бедра. Так всесторонне изучить материал… Дорогого стоит!

О как Григория Ивановича разобрало. В МГУ сейчас «рулит» ректор Некрасов. В прошлом неплохой математик, но к концу девяностых он разбрюзг; стал одутловатым и жёлтым, напоминая какую-то помесь китайца с хунхузом — ректор присутствовал на некоторых фотографиях, что хранились у Баталова в папках. Имел возможность изучить всю верхушку МГУ. А еще судя по переписке, которую я все еще продолжал разбирать — под конец жизни ректор стал еще тем ретроградом и охранителем. Про него шутили, что математик Некрасов, «прославился применением математики к доказательству неизбежной необходимости царского режима и охранного отделения».

— А декан что скажет?

Россолимо погрустнел. Похоже, с профессором Нейдингом у него не все гладко.

— Да, да, тут надо все тщательно подготовить. Если бы вы, Евгений Александрович, смогли бы сделать служебную записку на мое имя о новых исследованиях...

— То ими займутся ученики Нейдинга и других почтенных врачей императорского университета, — закончил я за Россолимо мысль. — А, может, и они сами.

— Чего же вы тогда хотите? — «грек» резко затушил папиросу в пепельнице.

— Вашего содействия. Хотел бы иметь доступ в лаборатории факультета и кафедры, продолжить изыскания профессора Талля.

Григорий Иванович задумался. Я решил его «дожать»:

— Разумеется, все расходы за мой счет. Реактивы и прочее...

— Имеете такую возможность? — удивился Россолимо. — Мне говорили, вы нынче в стесненных обстоятельствах, и для вас даже был организован сбор средств среди профессуры и студентов.

— И я очень благодарен коллегам и ученикам за помощь. Дела постепенно налаживаются, работаю доктором на Арбате. Частная практика.

— Ах вот оно что... Что же... Закончить исследования профессора Талля — это очень благородно. Отрадно, что вы не питаете обид в отношении университета. Составьте список лабораторий и удобного вам времени — я договорюсь. Может быть что-то из этого и выгорит.

Я пристально посмотрел в глаза Россолимо, тот сразу смутился, отвел взгляд:

— Обязательно выгорит. Я вам даю слово!

Глава 7

Моим первым «медицинским апостолом» стал Славка. Именно ему я выдал идею со стрептоцидом, естественно без каких-либо «послезнаний». Сослался на Талля, предложил поэкспериментировать с сульфаниловой кислотой. Могут быть интересные результаты.

Сидели в чайной на Рождественке, забивая желудок вредными баранками.

— Но Евгений Александрович, такие исследования в лаборатории... — Антонов чесал затылок и размышлял, — Перехватят! Это во-первых. Во-вторых, кто ж меня к спиртовкам да печкам пустит по некафедральным делам?

— Получишь бумагу у Россолимо — я договорился. Вот тебе денег на реактивы, — достал из кошелька сорок рублей, выложил купюры на стол. Славка их мигом сгреб:

— Зачем же так... в открытую!

В чайной стоял дым коромыслом — купцы смолили папиросы, кое-кто курил трубки. Никому не было до нас никакого дела.

— Помощник нужен.

— Бери Винокурова. А чтобы не перехватили... — я задумался. — Шифруйте записи в лабораторном журнале. Умеешь?

Рыжий помотал головой. Ну вот, придумывай еще код...

— Надо обязательно не только получить и выделить этот... вещество это, профессор называл его «сульфаниламид», но и проверить антисептические и бактериостатические свойства. Это очень большая работа, понимаешь?

Савка зачарованно кивал. Время сейчас такое — только произнеси слова про возможное уничтожение бактерий, тут же в священный транс впадают. Дикий народ, они ни про вирусы еще ничего не знают, ни про свойства отдельных бактерий обороняться от внешних воздействий. Им кажется, что одной волшебной таблеткой можно враз победить все инфекции навеки. Ничего, не буду разочаровывать ребят, им стимул для работы нужен покрупнее.

— Да я... мы... Евгений Александрович, да ради такого! — ну вот, глаза горят, руки уже невидимые пробирки хватают, и чашки Петри в термостаты суют.

— Поэтому обязательно, слышите, зарубите себе это на носу, в лабораторный журнал заносить всё в мельчайших подробностях. Отчитываться мне постоянно! И поменьше болтать!

Савка опять закивал. Как бы голова не оторвалась. Впрочем, парень понимает лучше меня, что утечка сведений принесет огромные деньги кому-то другому. Одно только успокаивает — даже если кто и наткнется на работу моих приспешников, подумают, что ребята делают какую-то халтурку для текстильщиков, исследуют красители.

***

Договорившись обо всем с Антоновым — я направился на свой первый урок по ушу. Каретный сарай к моему приходу хозяйка согрела, истопник и дворник остались в качестве зрителей. Ли Хуан махнул на них рукой, сказал: «Пусть смотлят».

Занимался в традиционном китайском костюме «ку», который притащил Ли. То еще зрелище — после такого сюда опять заявится Серафим. С кадилом в руках и в компании с церковной инквизицией. Она в РПЦ называется духовная консистория.

Начали с базовой стойки — мабу. Она — основная, при которой ноги расставлены на ширину плеч, колени слегка согнуты, а вес тела равномерно распределяется на обе ноги. Передвижения — шаги вперед, назад, в стороны и повороты. Шаги выполняются мягко и плавно, с переносом веса тела на опорную ногу. Из этой стойки делаются и большинство ударов с блоками, но мне пока не до них. Научиться бы правильно балансировать.

Пока я осваивал азы, Ли Хуан припахал дворника с истопником вкапывать, обвитую канатом доску в землю, а затем вешать на стропилах кожаный бурдюк, набитый песком. Теперь у меня есть своя макивара и «боксерский мешок». Последний был необычным. Система веревок позволяла ему раскачиваться в нескольких направлениях. А еще им можно было управлять со стороны. Что Ли мне и продемонстрировал, дергая еще одну веревку. Получается, что на этом мешке тренируются не только удары, но и уклоны. Плюс реакция.

Долго упражняться я не смог — заболела спина. Учитель объявил перерыв и решил показать нам класс. Начал двигаться в каком-то странном танце, все больше и больше ускоряясь. Медленные, плавные переходы из стойки в стойку сменяются все более быстрыми, ударами руками и ногами, прыжками. Ли успевает бить и по макиваре и по мешку, причем практически одновременно. Его ноги взлетают на уровень головы с такой легкостью, что меня охватывает прямо такие священный трепет. Вот это растяжка! Вот это баланс и сила мышц!

Упражнения китаец заканчивает, даже не запыхавшись. Я оглядываюсь. Глаза у истопника и дворника — квадратные. Мужички буквально впали в ступор.

— Это был стиль чуаньтун, — пояснил мне Ли, закладывая руки за спину. — Будем его учить, но не сколо. Сначала надо освоить стойки. Плодолжим?

Ну мы и «плодолжили». Уже после занятий я спросил Ли Хуана об оплате. Он сразу отказался.

— Мне в будущем понадобится одна, важная услуга.

Я задумался. Не хотелось покупать «кота в мешке», но и отказать спасителю своей спины — я не в силах.

— Хорошо. Сделаю все, что смогу.

***

Дома я буквально рухнул в постель. Сил не было совершенно, но, к удивлению, боль в спине не беспокоила. Кузьма вешал на свежекупленную на рынке елку цветные бумажные украшения, рядом с важным видом ходил мой первый знакомый в этом мире — черный кот Баюн. Я разузнал его кличку и даже научил, благодаря мелкой подкормке, подзывать к себе лохматое животное.

— Тама письмецо до вас, барин, — Кузьма отвлекся от елки, ткнул пальцем на прикроватный столик. — Из Знаменки.

Я схватил конверт, вскрыл его. Писал мне деревенский староста, некто Порфирий Балакаев. Точнее не сам он писал — его сын Васька. А Порфирий «руку приложил». Ну и крестик внизу нарисовал. О чем же докладывал мне неграмотный руководитель? В основном о видах на урожай. Снега выпало мало, да и тот сразу растаял. Порфирий боялся, что озимые теперь вымерзнут, а на следующий год будет мало влаги на полях. Сразу несколько мужиков с семьями снялись и ушли жить в город. Работают на фабрике, плевать хотели на недоимки. Порфирий жаловался исправнику, но тот в ус не дует и делать ничего не хочет. Из намеков я понял, что «водворить крестьян к местам жительства» стоит пять рублей. Да что у них тут за такса то такая? Пять рублей взятки за все. Жалобу похоронить — пятера. Крестьян вернуть — еще одного «Плеске» готовь (именно этот управляющий банком подписывает банкноты).

Еще Балакаев мне сообщал, что так как мужиков и баб стало меньше, то сукновальню и лесопилку он закрыл, работы встали. Весь доход за год — полторы с лишним тысячи рублей. Что на пятьсот рублей меньше, чем в прошлом году. Высланы мне переводом через дворянский банк.

— Что там Порфишка пишет? — Кузьма заглянул мне через плечо. — Жалобится на недоимки? Вор он! Себе в карман кладет, дом железом покрыл, барский экипаж в конюшне держит! Евгений Александрович, поедем в Знаменку, разбор устроим! Балакаева на правеж, батогами его! Все ворованное выдаст.

— Ага, а меня потом исправник по жалобе в тюрьму. Продам я Знаменку и всех делов.

Эта новость сразила Кузьму наповал. Он открыл рот, закрыл... Впал в натуральный ступор. Прямо как актеры из фильма Гараж, когда Бурков сообщает «высокому собранию», что он «Родину за машину продал». То есть, старый отчий дом.

— Как же можно? Там же батюшка ваш похоронен и матушка...

— Они же на кладбище покоятся, а не в поместье.

Да, Баталов оказался сиротой. Мать, Мария Ивановна Баталова, умерла от родильной горячки. Евгений выжил, но долгое время был очень слабым, думали, тоже умрет. Выходила кормилица и нянька. Отец — Александр Иванович Баталов, был известным в губернии помещиком и землевладельцем, служил в сто двадцать втором пехотном полку, вышел в отставку в звании капитана. После смерти Марии Ивановны, Баталов-старший так и не женился, занимался делами поместья. Видимо, во многом из-за семейной трагедии — увлекся медициной и смог увлечь Евгения. Оплатил тому учебу в Москве, очень приветствовал тот факт, что сын занялся наукой, устроился при кафедре. В письмах часто передавал приветы разным знакомым врачам, с которыми состоял в переписке. Умер три года назад. «От удара». Стало быть, инсульт случился.

— Ну на кладбище, — покивал Кузьма. — Но ведь Знаменка! Как же можно отдать чужим людям?

Прямо сцена из другого произведения — Вишневого сада. Лопахин с пилой подбирается к сакральным деревьям Раневских. «В лесу раздавался топор дровосека».

— А думаешь мне этот Балакаев — сильно близкий? Сам говоришь, что ворует. Если это так — стало быть, плохой человек. Уволь его, придет новый управляющий. Без догляда, тоже начнет засовывать руку в мой карман. А мне это зачем?

Этот вопрос поставил Кузьму в тупик. Он замолчал, со скорбным лицом отправился развешивать бумажные игрушки на елку.

***

Перед самым Рождеством у меня дома появился необычный посетитель. Худенькая, стройная дама в распахнутой песцовой шубе, впорхнула в кабинет, закружилась по нему, разбрасывая конфетти. — Поздравляю!!! Счастья тебе желаю!

Из под челки на меня смотрели большие зеленые глаза, меховая шапка была сдвинута на затылок и имела лисий хвост. Лицо у женщины было слегка бледное, профиль вполне себе аристократический, тонкие губы скрывали мелкие, некрасивые зубы.

Я молчал, перекатывая карандаш по столу. Ночью спал плохо, снилась какая-то чепуха с реанимацией... жирафа. Бегал от головы к телу и обратно. Это мне аукается попытка составить памятку о реанимации людей. Все пытаюсь подробно записать выдуманных пациентов Талля, которых он лечил в клиническом городке университета. Непрямой массаж, вентиляция легких и до кучи, чтобы два раза не вставать — прием Геймлиха. «Три в одном флаконе». Вроде звучит просто — а поди объясни современникам, как все работает и почему. Пришлось взяться за иллюстрации. Рисовал я паршиво, но после десятка попыток — что-то начало получаться.

— Женя, ты же меня простишь? — плясунья молитвенно сложила руки. — Я повела себя гадко, дурно. Но театр — для меня все!

О кто к нам пожаловал... Ольга не-знаю-как-ее-по-отчеству. Да и по фамилии тоже. Бывшая уже пассия Баталова.

— Мадам, что вы от меня хотите? — холодно поинтересовался я, стряхивая конфетти с рукава домашнего халата.

— Мадмуазель! Посмотри, что я тебе привезла — Ольга порылась в сумочке, что у нее висела на плече, достала оттуда коробку, украшенную узлом из красной ленты.

— Спасибо, мне неинтересно. Я сейчас немного занят...

Губы у «плясуньи» задрожали, но она справилась с собой. Поставила коробочку на стол, сама развязала узел. Внутри оказались золотые часы-луковица и цепочка.

— Это швейцарский «брегет» — Вашерон Константин.

Я подавил смешок — вспомнил слова из «Песни российского чиновника»:

...Стараюсь на совещаниях сидеть я с таким лицом,

Как будто все эти годы был в церкви святым отцом.

Мой взгляд выражает смирение, я словно в раю херувим,

И правой рукой прикрываю на левой часы Вашерон Константин...

— Вот! Ты уже улыбаешься, — обрадовалась Ольга. — Если бы ты знал! Я так скучала по этой милой улыбке.

Я резко захлопнул крышку коробочки:

— Ты думаешь, что меня можно было сначала бросить больного и немощного, а через пару месяцев объявиться, как ни в чем не бывало, с швейцарскими часами, и я брошусь в твои объятия? И мы вместе станцуем па-де-де из Щелкунчика?!

Губы Ольги опять задрожали, она всплеснула руками. Но сказать ничего не успела. Раздался хлопок входной двери, по коридору простучали женские каблучки:

— Евгений Александрович, ваш слуга лежит пьяный на лестнице!

В кабинет зашла... Вика. В похожей песцовой шубке, милом меховом берете. В руках корзинка, на губах улыбка. Которая, впрочем, тут же увяла. Женщины удивленно уставились друг на друга. Финальная сцена из Ревизора — «приехавший по именному повелению из Петербурга чиновник требует вас сей же час к себе». Все застыли и не знают, что делать.

— Я... я не знала, что у вас посетитель, — первой очнулась Талль, оглядела Ольгу с ног до головы. Та ответила таким же оценивающим взглядом.

— Она уже уходит.

Я поднялся из-за стола, взял коробочку с часами. Вложил ее в руку остолбеневшей Ольге:

— И ноги ее тут больше не будет.

— Ты ходишь?

— И ты ходишь — давай, двигай нижними конечностями отсюда! — я подхватил плясунью под локоток, вывел из квартиры. Захлопнул дверь. Громко. Демонстративно громко.

— Я пришла не вовремя? — Вика стояла, переминаясь и кусая губки.

— Очень даже вовремя, — я подошел вплотную, забрал корзинку из рук девушки. Поставил ее на стол. Потом начал расстегивать пуговки шубки. Виктория стояла ни жива ни мертва. Лишь по ее щекам расползался лихорадочный румянец. Какими же духами сегодня пахнет от Талль? Розовыми?

— Позвольте, помогу с одеждой, — нарушил я это странное молчание.

Вика скинула шубу на руки мне, под ней оказалось уже совсем не траурное платье — голубое, с полуоткрытыми плечами и даже небольшим декольте.

Я повесил шубу на крючок в кабинете, забрал берет.

— Нам надо мгновенно что-нибудь пригубить! — я сходил на «кухню-склад», нашел бутылку испанского вина. С трудом, старомодным штопором вывернул пробку. Вот, где непаханое поле для прогресса! Изобрести штопор с двумя ручками, к примеру.

Я взял бокалы, по дороге обратно в кабинет, выглянул из квартиры. Ну да, Кузьма на лестнице. Правда не валяется, а сидит, прислонившись к стене. И храпит. Где же он так наклюкался? Думал, дать пинка и отправить в каморку отсыпаться, но потом вспомнил, что по пьяни слуга становится болтливым и сентиментальным, а у меня сейчас есть с кем пообщаться.

Пока меня не было, Вика поставила стул к столу и уже успела добраться до моих иллюстраций приема Геймлиха.

— Неужели это может помочь? — девушка помахала листом с картинками.

— Мы проверяли с вашим батюшкой в университетской клинике.

Я рассказал выдуманную историю про сестру милосердия, что подавилась кусочком яблока. И даже, взял удивленную Вику за руку, поднял ее на ноги, обнял сзади, демонстрируя прием. Смело? Очень! Девушка сначала замерла, потом задрожала. Грудь под платьем заходила ходуном.

— Надеюсь вы не в обиде за такое нарушение приличий? — спросил я, отпуская Талль. — Врачам в смысле морали позволено немного больше, чем обычным людям.

О как она покраснела! Глаза с поволокой, поправляет прядь. Поплыла...

— Приходится часто видеть обнаженных пациентов, и мужчин и женщин, — я разлил вино по бокалам. — А иногда и заниматься болезнями... хм... репродуктивных органов.

Мы чокнулись, пригубили бокалы.

— Что-то в этом приеме есть, — кивнула Вика. — Я почувствовала... как... одним словом...

Девушка опять отчаянно покраснела. Похоже она почувствовала совсем другое.

— Как воздух выходит из легких? — я решил помочь. — Это диафрагма давит снизу, а он должен вытолкнуть застрявший в трахее посторонний предмет.

— А если не сможет?

— Только трахеотомия, — пожал я плечами. — Без гарантии успешного результата.

Вика спохватилась, начала доставать из корзинки разные деликатесы — сыры, колбасы, свежий хлеб из французской булочной, шоколад...

— Я к вам с подарками. Поздравить с Рождеством, Новым годом. Мама приглашает вас отметить праздники к нам домой.

А вот тут надо быть очень осторожным! У Таллей наверняка будет много гостей, в том числе университетских. Профессура всякая напыщенная. Выглядеть на их фоне «бедным родственником» мне совсем не хочется.

— Я себя еще не очень хорошо чувствую, — отмазался я. — Может быть, в следующем году?

— По вам и не скажешь, — девушка мне улыбнулась, провела руками себя под грудью. Там, где я показывал прием Геймлиха.

Где-то час мы мило болтали обо всем и ни о чем. Я пожаловался, что праздников у меня фактически и не будет — из МВД попросили открыть врачебный кабинет хотя бы на несколько дней. Ожидается большой поток пациентов. Генерал-губернатор даже выделяет на это дело какие-то деньги.

— Вы же знаете наш народ, — я допил вино, отставил в сторону бокал. А хорошую «риоху» по моей просьбе купил Кузьма. Не поскупился. Обычно он при походах по лавкам включает механизм экономии. Зачем пить вино и тратиться, если можно купить водки и спать на лестнице?

— Как раз хотела поговорить с вами, Евгений Александрович, насчет врачебной практики, — Виктория покрутила прядь волос. Фактически она уже уничтожила этими «упражнениями» сложную прическу на голове. Все развалилось и рассыпалось по плечам. Но так даже стало лучше! Черные волосы на белоснежных плечах...

— Я обсудила с маман, если вы не против, чтобы она иногда заходила к вам... к нам во врачебный кабинет... Я бы согласилась поработать с вами!

Тут нужна пауза. Не торопить и не гнать. Лучше даже слегка сдать назад. Мама хочет нас пасти? Да ради бога!

— Виктория Августовна...

— Просто Виктория.

— Вика!

Зрачки девушки расширились.

— Вы же... ты! Ты же понимаешь, что работа врача грязная, местами противная? Медсестрам приходится иметь дело с гноем, рвотой, другими неприятными... выделениями. Да и пациенты могут быть... не приведи Господь.

Девушка все еще на меня смотрела в шоке от такого быстрого и непривычного перехода на «ты». Крутить волосы перестала, начала перебирать пальчиками батистовый платочек.

— Вот смотри. Я обратился к тебе на ты — уже фраппирует, да? А представь, что привезут на прием с кровотечением женщину, которая недавно неудачно травила плод?

Этим я почти «добил» Вику. Она побледнела, схватила бокал, допила вино. Тут опять нужна пауза. Пусть все осмыслит. Я сходил на кухню за ножом и вилками, проведал Кузьму. Тот перебрался в каморку под пролетом лестницы, храпит.

Порезал сыр, закусил «риоху». Виктория все еще пребывала в сильном раздумии. Да, медицина — она не для кисейных барышень. Приехать из пансиона с музицированиями и танцами, окунуться в боль, кровь и гной — приятного мало.

— Я бы... хотела попробовать и очень боюсь подвести вас.

— Тебя! — пока наедине или во врачебном кабинете, говори мне «ты», — я развел руками. — Ситуации на приеме бывают разные. Расшаркиваться нет времени, человек может умереть, пока мы соблюдаем нормы приличия.

— Я понимаю. Да, хорошо — Вика тоже прихватила сыра, мы разломили французскую булку пополам. Прямо преломили хлеб на «тайной вечере». Тем более за окном и правда, стемнело. Я еще раз сходил на кухню, принес керосиновую лампу. Зажег.

— А кто была та... женщина? Которую я застала.

— Моя бывшая возлюбленная, — прямо глядя в глаза, ответил я. — Когда со мной случилось несчастье, она меня бросила. А сегодня заявилась просить прощения.

— И вы...то есть ты, не простил?

— Сама все видела.

Мы помолчали, попивая вино.

— Мне, кажется, уже пора, — девушка тоже посмотрела за окно. — Уже поздно, мама будет волноваться.

Ах, как не хватает собственного телефона! Первое, что сделаю, когда разбогатею — осчастливлю фирму Белл парой банковских чеков.

— Что ж... Я сейчас разбужу Кузьму, — надеюсь этот алкоголик успел проспаться. — Он найдет пролетку для вас и сопроводит домой.

— Для тебя! — Вика засмеялась. — Сам же предложил быть на ты!

— Точно...

Политесы — они затягивают.

— Жду тебя послезавтра — дом Пороховщикова на Арбате. Начинаем в десять утра.

Глава 8

Умер Павел Тимофеевич. Прямо на рождество - не приходя в сознание. Узнал я об этом на торжественном богослужении в церкви. Серафим служил уж больно с каким-то непроницаемым лицом, периодически поглядывая на меня. А ведь Рождество - это главный после Пасхи праздник в православии. Все радуются, обнимаются, дарят подарки. В основном, конечно, детям. И тут вдруг такие “гляделки”.

После окончания богослужения - я отловил Серафима, поинтересовался в чем дело. Не провинился ли чем… Может, опять кто из пациентов кляузу сочинил.

- Горе у нас, - священник тяжело вздохнул. - Скончался наш доктор. Вчера ночью.

Я ахнул. Так и не сподобился к нему прорваться - только через пристава посылку собирали, письмо написали. Дескать, не волнуйся, Павел Тимофеевич, дело твое не брошено, пациенты обихожены…. Да и не пустили бы нас в инфекционное отделение. Самооправдания - чего уж там…. Тот, кто хочет - находит способ. Тот, кто не хочет - находит причину. Старая истина.

- Когда похороны?

- Даже не знаю, что делать. Дочь на телеграмму не ответила - может адрес поменялся?

- Он через пару дней… протухнет. Долго хранить нельзя…

- Ждать не будем, на третий день погребение. Все одно хоронить в закрытом гробу, - священник тяжело вздохнул. - Из канцелярии МВД уже было указание Блюдникову. В связи с тифом.

Мнда… праздник “к нам приходит”, светящиеся грузовики с “Колой” едут…

На самом деле Москва была довольно неплохо украшена к Рождеству. Везде стояли елки, разноцветными гирляндами были декорированы дома, дворы. В честь торжества на центральных площадях стреляли из пушек и зажигали всевозможные свечи, пускали фейерверки. Все это создавало атмосферу праздника. И вот тут такая трагедия…

- Когда отпевание-то? - поинтересовался я. Это священник может решить и без родственников.

- Завтра. Приходите к обеду.

***

С утра пришлось помахать лопатой. Снег завалил дверь во врачебный кабинет, и она банально не открывалась. Пошел к дворнику, которого не было на месте. Но зато удалось возле дворницкой раздобыть лопату. Сначала копал Кузьма, потом я. А что? Отличная разминка перед тяжелым трудовым днем. Это москвичи сейчас продолжают праздновать, разговляться. А мне после лопаты, шприц с камфорой в руки, и вперед.

Откопавшись, я загрузил слугу растопкой печек, после чего Кузьма должен был подготовить гипс с крахмалом и замочить марлю. И побольше. Чую много сегодня будет поломанных - снег на улицах не убран, под ним много льда. Который тоже никто не откалывает. Протоптали дорожки в сугробах и ладно. Эх, как же не хватает рентгена. Хотя бы самого примитивного.

Я начал стерилизовать хирургические инструменты, зубные щипцы. А тут и раскрасневшаяся с мороза Вика появилась. С мамочкой.

- Я не опоздала? - спросила девушка, скидывая шубку подскочившему Кузьме. Опять строгое, закрытое платье серого цвета, волосы убраны в пучок… Понимает, куда пришла.

Елена Константиновна раздеваться не стала, прошлась по кабинету, заглянула за ширму. Потом открыла дверь в комнату ожидания, изучила, как Кузьма мешает гипс.

- Я вас оставляю, - царственным голосом произнесла профессорская вдова. - Надеюсь на ваше благоразумие. И Виктория! Уточни у Евгения Александровича про оплату.

Вика мгновенно покраснела, всплеснула руками:

- Мама! Как неделикатно!

Но это восклицание уже пошло в спину вдове.

- Евгений Александрович, простите маму! Она последнее время, как с ума сошла с этими деньгами. Только про них и говорит!

Я закрыл дверь, произнес:

- Просто Евгений, можно Женя.

- Х..хорошо…

Я подал Вике халат, показал, как завязывать его. Мы опять соприкоснулись руками и это уже не было неловко. Потом завязывали косынку, я дал девушки свои запасные очки и перчатки.

- А зачем очки?

В кругленьких стеклышках Талль выглядела, как учительница старших классов. Только вся в белом.

- Ты же знаешь,что многие болезни вызывают бактерии?

Дождался кивка.

- Ну так вот. Они иногда могут проникать через кожные покровы. А через роговицу глаза - очень часто. Так что для врача главное не заразиться самому и не заразить пациента. Так что если у тебя появился кашель, насморк - оставайся дома. Договорились?

- Договорились - девушка тяжело вздохнула. - Работа выходит опасная?

- Да, могут быть неприятные истории. Но и деньги хорошие. Буду платить тебе по пятнадцать рублей в неделю.

Сумма похоже, порадовала Викторию. Видать, у Таллей, действительно, все не очень с финансами после смерти профессора.

Я показал Вике, как на спиртовке кипятить инструменты, что где разложено в медицинском шкафу - кстати, наполнять его содержимым тоже поручил девушке. Из местной аптеки. Кроме того, повесил учет всего и всея в журналах, ведение карт.

Такой вот курс молодого бойца. А что поделаешь? Ну и мне облегчение. Не полюбил писанину, тем более этим стальным пером с присыпками и промокашками.

После того как Кузьма вымыл полы, получил полрубля и отбыл домой, я открыл прием. И надо сказать народу накопилось уже выше крыши. Даже на улице в очереди стояли.

Первый же пациент - и сразу ужас-ужас. Женщина, судя по дорогому платью с вышившкой бисером, из высшего класса, и…с маской на лице.

- Как вас зовут и на что жалуетесь? - спросил я, после того, как Вика передала мне карту. 26 лет, Антонина Григорьевна Бестужева, дворянка, вдова.

- Я бы хотела… наедине рассказать свою историю.

Голос у женщины оказался глубоким, прямо контральто оперной певицы.

- Здесь нет посторонних. Виктория Августовна моя помощница, без нее я как без рук.

Я поймал благодарный взгляд девушки.

Бестужева сняла маску. Вика ахнула, я сдержался. И не такое видел. Нос будто скомкали и затолкали внутрь, ноздри и кончик носа практически отсутствовали. Верхнее веко на правом глазу почти не поднималось, левый глаз ушел внутрь орбиты, и казался заметно меньше. Сифилитичка.

Глаза женщины наполнились слезами, она достала платок.

- Я уже была почти везде. Лечилась в Европе ртутной мазью, ваннами со свинцовыми парами. Все без толку. Только еще больше здоровье подорвала. Волосы лезут, посмотрите…

Женщина взяла себя за волосы и… сняла парик. Под ним был короткий ежик с проплешинами.

Я строго посмотрел на Викторию. В глазах у нее стояли слезы, но она держалась.

- Пожалуйте за ширму - я должен вас осмотреть.

- Я помогу, - Талль пошла с пациенткой, помочь ей расстегнуть корсет.

- Спасибо… Я сама не могу даже расстегнуть пуговицы…

- Чашку тоже? - спросил я.

- С трудом…

Хорошо, когда что-то помнишь. Сенситивная атаксия уже у дамы. Спинной мозг поражен, ловить тут, мягко говоря, нечего. Если с разрушениями в области лицевого черепа что-то можно придумать, то спинную сухотку только наблюдать можно. Ей даже витамины не назначишь, нет их еще в аптечной сети.

Никакой сыпи на теле у женщины не было. Рубцы, довольно старые - да. Этого добра хватало. Вот тут-то и пригодились перчатки для осмотра. Не голыми руками же трогать женщину. Да, на стадии третичного сифилиса заразиться не так легко, как в дебюте заболевания, но как-то испытывать судьбу не хочется. Антибиотиков мне никто не продаст.

- Как оригинально! - отметила мои достижения Бестужева. - Халат, перчатки, специальные очки. Они же с простыми стеклами?

Пациентка раскраснелась, тараторила не переставая. Стесняется. А она ведь молодая! Лет двадцать с небольшим. Растяжек на животе нет - похоже даже не рожала.

- Что же... одевайтесь. Картина ясная.

Ни хрена она мне была не ясной. Пока пациентка одевалась, а бледная Талль опять ей помогала, я листал справочник. Боже, какая же здесь ерунда написана. Сифилис лучше всего лечится антибиотиками. А спинная сухотка с прогрессирующим параличом - только землей. Слой метра два, насыпанный поверх гроба, излечит все болезни.

- Вас мне посоветовали знакомые, - Бестужева выглянула из-за ширмы, на ней уже была и маска, скрывающая зияющий провал на обезображенном лице. - Сказали, что в Москве появился чудо-доктор.

- Так уж и чудо, - вздохнул я. - Смотрите, какая у нас с вами ситуация.

- Как необычно вы выражаетесь...

Я чертыхнулся про себя.

- Вылечить болезнь при нынешнем уровне развития врачебного дела, увы, нельзя. Но можно облегчить. Во-первых, никакой ртути, свинца и прочего добра. Он них вреда намного больше, чем пользы. Во-вторых, провал в носу можно попробовать заделать.

Бестужева прижала руку ко рту. Из-за ширмы теперь выглянула растерянная Виктория.

- Работает это так. На руке делается надрез, приподнимается кожа. Ее один конец приживляется к вашей ране, второй остается на руке. Операция сложная тем, что легко занести заразу и получить заражение. Кроме того, примерно неделю придется удерживать руку возле... хм... носа. Ее конечно, привязывают, но любое неловкое движение…

- Я готова!

Мне даже не дали договорить.

- Любые деньги, ради Бога помогите! Я отставлена от света, все салоны для меня закрыты, последний раз была на балу два года назад!

Мощно так жизнь женщину потрепала...

- Не так быстро. Операция не очень известна и распространена, надо подготовиться. Мне нужно связаться с коллегами, все обсудить. Оставьте Виктории Августовне свой адрес - дам знать, как узнаю.

- Очень надеюсь, доктор!

***

- А я даже представить себе не могла, что такие операции делают, - сказала Вика.

- Давно, с начала девятнадцатого века.

- Как же быстро развивается медицина - вздохнула девушка - А я все, что знаю, так это как вылечить ожог от крапивы. Как будто родилась в семье сапожника.

- И как же? - удивился я. Про лечение крапивных ожогов я ничего не слышал.

- Срываешь одуванчик, раскрываешь его ножку пополам и смазываешь место, где болит, - Вика засмеялась звонко и беззаботно.

- Как просто! И помогает?

- Даже не сомневайся.

Вот мы и перешли окончательно на твердое "ты". Увы, это было единственное белое пятно на фоне той чернухи, что пошла дальше. Синеющий ребенок лет десяти ("а бог знает скоко ему") с застрявшей в горле костью, и буквально через пять минут - избитая женщина. На нее я еле взглянул, осматривать подробнее не было времени. Пора было заниматься мальчишкой, который уже и не дышал толком. По привычке сунув щеку между зубами, чтобы ненароком не укусил, я залез пинцетом в горло, с третьей попытки подхватил кость. Сломал. Пришлось вытаскивать по кускам.

- Как же твой прием, что ты мне демонстрировал? - шепнула мне на ухо Вика.

- Это работает, только если застрявшая пища ничем не цепляется в трахее, - я наконец вытащил осколки кости, перевел дух. Ребенок начал розоветь, а потом и плакать.

С женщиной вышло все хуже. Пока я возился с парнем, Вика с помощью одной из сопровождающих за ширмой раздели пострадавшую до пояса. Да уж, досталось бедолаге. На лице живого места нет, всё опухло, в крови. Что там и где, разбираться потом буду. Потому что одышка у нее была выше пятидесяти, наверное. Только чуть слышно хрипит “не могу дышать”, и всё. А пульс и вовсе еле нащупывался, тоненькой ниточкой бьется с предельной скоростью. Кровит где-то внутри? Да не где-то, а вот - на правом боку прямо яма. Два? Или три ребра? Хреново дело. Сунулся со стетоскопом - справа уже и не слышно ничего. Уровень жидкости… есть такое. Гемопневмоторакс. Мои поздравления, Евгений Александрович, вы только что выиграли приз.

Рядом причитали родственники обоих полов, которые только что отбили ее у мужа-ревнивца. Работать не дают…

Тут не получится обойтись давящей повязкой и отправить женщину в больницу. Она уже не бледная - синяя, хватает воздух губами. Я подошел к бородатому мужчине с окладистой бородой и сединой в волосах:

- Вы главный? - и, когда тот растерянно кивнул, продолжил: - Надо резать. Выпустить воздух из легкого. И зашивать.

- Как резать, батюшка!?!

- У нее кровь горлом идет. Видите красную пену на губах? Не довезете до больницы.

Надо срочно дренировать. Черт, как же не хватает банального рентгена. Ультразвук так и вовсе кажется сейчас космической технологией пришельцев.

У родственников начались стенания, заламывания рук. Мужик, скорее всего, отец женщины растерялся, схватил за руку, спросил не надо ли послать за священником?

- Да, пошлите кого-нибудь, - кивнул я. - Всё может случиться. Виктория Августовна, - повернулся я к помощнице, - готовьте укол камфоры, надо поддержать давление.

Она тут же принялась суетиться, искать склянку, уронила и разбила шприц. Слава Богу был второй. А ведь тренировалась под моим чутким руководством, и вроде получалось всё как следует. Вот разбогатею, найму медсестру, а Вику посажу на приеме.

Я вырвался из рук родственников, выпер их из смотровой, запер дверь. Быстро помыл руки и приготовился обеззаразить место действия. В этот самый момент мне так прострелило спину, что я чуть не потерял сознание. Да что же за засада такая то?! Меня скрючило, Вика испуганно спросила в чем дело.

- Сейчас, сейчас… - я занялся анестезией - стал капать хлороформ через марлю на лицо пациентке. Прямо в скрюченном состоянии, на подрагивающих ногах. Усыпил. Вроде и дыхание стало чуть спокойнее. Или мне показалось?

Я сделал надрез на груди, ввел в плевральную полость трубку. Что там дальше? Надо сделать “водяной замок” - погрузить второй конец трубки в воду. Спину все еще скручивало и ломало, так что я без всякого пиетета рявкнул на Вику:

- Быстро, воду! Вон в ту кювету налей! И помоги ее наклонить

Тут девушка сработала быстро - налила, поднесла, помогла. Воздух начал выходить из трубочки, появились пузырики в воде. А что толку, надо резать и искать место, откуда кровит. Сейчас кювету поменять на бутылку с водой. Так лучше будет. Куда-нибудь прицеплю потом.

Я сделал более широкой надрез, Вика сама, без команды поднесла ближе керосиновую лампу. Мне в лицо брызнула кровь и опять девушка мигом вытерла очки марлей. Черт, только размазала все. Я снял и отложил их в сторону. Эх, пальцы не слушаются! Как деревянные! Боже, клянусь тебе! Завтра же начну тренироваться и вязать узлы, запустил я это дело. Попытался рукой нащупать сломанное ребро. Есть! И с первого раза… Теперь выломать край, что проткнул легкое и артерию, в кювету его. Надо ушить дыру и разрывы, через которые кровь поступает в легкое.

- Пульс!!

Я услышал, как громко молятся родственники в комнате ожидания.

Вика схватила руку, растерянно произнесла: - Нет пульса…

Я, скрипя зубами от боли в крестце, быстро прихватил хирургической иглой с ниткой разрыв, начал реанимировать. Убрать пену изо рта, вдох через новую марлю, нажать на грудь в районе сердца. И так пятнадцать раз на два вдоха - туда-сюда.

- Нет пульса!!

Вика уже почти кричала.

Ну же, родненькая! Заводись!

Увы, сердце так и не начало биться. Спустя четверть часа, я перестал реанимировать, закрыл женщине глаза. Снял маску, глотнуть воздуха. Черт, как же болит спина! Проковылял к окну, открыл форточку во всю ширь.

Вика заплакала, причем громко, навзрыд. Сейчас ее трогать не смысла - только все усугубить можно.

Дошел до двери, открыл.

Боже, какие белые лица у родственников. В глазах мольба и страх.

- Примите мои соболезнования, - только и смог произнести я. - Сделал, все что мог, но не помогло.

Все ломанулись к кушетке с телом, взвыли. Началось натуральное столпотворение. Седой схватил меня за грудки, приподнял:

- Убил Машку, ирод!?

В спине что-то хрустнуло и удивительно - боль ушла. Ооох, спасибо!

***

Где-то час шла суета. Оттаскивали и успокаивали отца умершей женщины, пришел пристав, выслушал жалобы и стенания родственников, отвел меня в кабинет, захлопнул дверь:

- Ничего нельзя было сделать?

От Блюдникова умеренно попахивало алкоголем, лицо раскраснелось, усы еще больше вспучились. А ведь кто-то, не будем тыкать пальцем, продолжает разговляться.

- Сделал все, что мог. Посмотрите, как она избита, - я откинул простыню, которой накрыл труп.

Вика опять заплакала, Блюдников перекрестился.

- Ребро проткнуло легкое, воздух попал в плевру. Я его смог удалить, но этого было недостаточно. Обломок кости порвал артерию, кровь потекла внутрь.

- Что не отправили в больницу?

- Не довезли бы. Она уже задыхалась.

На самом деле я не был уверен, что спас бы женщину даже в условиях современной реанимации. Ну был бы у меня рентгеновский снимок… Начал бы я ее зашивать раньше. Перелили бы пару единиц крови. Потом стрельнул дефибриллятором, чтобы попытаться восстановить сердечный ритм. Нет, все равно могла бы умереть от быстрого внутреннего кровотечения. Впрочем, вскрытие покажет - патологоанатомы самые знающие врачи.

Пристав взял адрес мужа погибшей, поехал его арестовывать. Пришел отец Серафим, повздыхал, помолился с родственниками, увел их. Как же я ему был рад, что он обошелся без нравоучительных бесед со мной и Викторией. Почти сразу за трупом явились работники судебного морга, вызванные Блюдниковым. Увезли тело.

Думаете на этом все и закончилось? Ага, как бы не так. Пока шла суета, на улице скопилась целая очередь болящих!

-Я, я… не могу так! - бледная Вика раскачивалась из стороны в сторону.

- Возьми себя в руки! Еще два часа приема, - я накапал девушке раствора валерьянки, силком заставил выпить. Я бы и сам сейчас глотнул чего покрепче. Устроили тут в прошлом скорую вместе с акушерским пунктом и оперативной хирургией… Нет, всех “в сад” - то есть в больницу. Буду брать только неотложных, кого не довезешь.

Слава Богу, таких практически не было. Переломы, растяжения, сломанные в драке зубы, остатки которых легко поддавались моим щипцам. Участие Вики практически не требовалось - гипс я и сам наловчился накладывать, работа дантиста - вырвать и посоветовать промывать водкой - тоже шла гладко.

До тех пор, пока под самое закрытие не явились трое парней в серых бекашах и меховых шапках. Один из них держался за лицо и тонко подвывал.

- Вот, доктор, ожог у Андрюхи, - ни здрасьте тебе, ничего

Я выглянул в комнату ожиданий - уже никого. Все разошлись праздновать дальше.

- Ну показывай, что там у тебя? - я махнул рукой на кушетку, парни усадили туда болящего.

Пациент убрал руки от лица… и еще успел подхватить Вику. Она упала в обморок. Лицо у парня было сильно обожжено и кожа слезала клочьями. Один глаз практически вытек, глазница смотрела на нас зрачком со щеки. Натуральный “Фредди Крюггер”. Только когтей-ножей на руках не хватает.

-Ууу… - выл “Фредди”.

-Ааааа, - вторила ему быстро очнувшаяся Вика.

И что делать? Перенес девушку в кресло, вымыл на автомате руки.

- Чем это он так? - поинтресовался я у мнувшихся возле двери парней

- Колбу разбил, дурак, - буркнул правый. Мощный такой, с длинными руками и лицом неандертальца. Надбровные дуги, скулы… Мама согрешила со снежным человеком? Черт, какая только ерунда в голову не лезет. Защитная реакция.

- Азотная кислота в лицо брызнула - произнес второй парень. Мелкий такой, суетливый. Все перекидывает из руки в руку железный шарик, переминается.

- В больницу его надо.

- А ежели сдохнет по дороге? - большой надвинулся на меня. - Лечи!

Ладно, попробуем. Ожоги кислотой - штука нехорошая. Дело дрянь. Если сразу не промыли… Такой ожог ничем нынче вылечить нельзя. Но я могу усыпить “Фредди”, почистить глазницу. Перевязать. После чего со спокойной душей сплавить его в Екатерининскую - там уже остатками кожи займутся хирурги.

Этим я и занялся. Усыпил хлороформом, удалил остатки глаза. Прочистил глазницу, продезинфицировал. Вика перестала кричать, встала, и, отварачивая лицо, начала мне помогать. Будет из нее толк!

Только я успел об этом подумать, как девушка на ухо мне прошептала: “Это бомбисты! У них часто бывают кислотные ожоги”. Я на автомате посмотрел на руки парней. И очень зря.

Мелкий видимо услышал шепот, увидел мой взгляд. Выхватил из недр бекеши револьвер, крикнул:

- Чуб, они догадались! Под лед их надо!

Черный зрачок дула уставился прямо мне в глаза.