Столичный доктор. Том VIII

Глава 1

Тишина в небольшой, отделанной темным дубом комнате офицерского собрания звенела так, что, казалось, ее можно потрогать. За массивной дверью еще слышался гул голосов, звон бокалов и обрывки споров — там, в большом зале, продолжался вечер, уже подернутый легким скандалом моего демарша с мобилизационным предписанием. Но здесь, наедине с графом Воронцовым-Дашковым, воздух был другим — плотным от невысказанных мыслей и тяжести еще не принятых решений.

Илларион Иванович, доверенное лицо вдовствующей императрицы и глава исполнительной комиссии Красного Креста на Дальнем Востоке, смотрел на меня внимательно, без тени осуждения, но с явным ожиданием. Предложение возглавить новый госпиталь под Мукденом... О да, это был элегантный ход конем на раскаленной харбинской шахматной доске. Несомненно, ловушка. Почетная ссылка, способ убрать меня с глаз долой из эпицентра интриг, связать руки благородным делом под эгидой самой Марии Федоровны. И одновременно не пустить в Питер. А ну как Баталов там найдет себе нового «Сергея Александровича» и царя качнет в другую сторону...

Но одновременно — это был и шанс для меня. Шанс не доводить до прямого столкновения с Алексеевым и его камарильей, получить хоть какую-то автономию под флагом Красного Креста и, что немаловажно, инструмент для торга. Ну и разумеется, спасти Жигана.

Я сделал мысленный вдох. Выбор, по сути, был невелик. Отказаться — значило бросить открытый вызов не только Алексееву, но и Куропаткину с Воронцовым-Дашковым, подписав себе приговор. Согласиться — означало добровольно шагнуть в золоченую клетку, в которую будут стрелять из пушек. Глупо думать, что японские снаряды опознают красный крест и свернут куда-нибудь на другую траекторию. А я отвечал не только за себя, но за супругу, своих людей...

Да, клетка. Но такая, где еще можно было дышать и действовать. К тому же, работа врача — это то, что я делать умел и любил. Спасать жизни, штопать разорванную плоть, бороться с невидимыми убийцами вроде разных инфекций — в этом была своя мрачная поэзия войны.

— Ваше сиятельство, — произнес я ровно, глядя графу прямо в глаза. — Я ценю доверие Главного управления Красного Креста и лично ваше. Организация помощи раненым — святой долг каждого русского человека, особенно в такое время. Я принимаю ваше предложение.

На лице графа ничего не дрогнуло. Но в глазах мелькнуло то, ради чего всё и затевалось: он добился своего. Граф слегка кивнул:

— Весьма рад это слышать, князь. Уверен, ваш опыт и энергия будут неоценимы. Генерал Куропаткин также будет доволен вашим решением. Это снимает... некоторую напряженность момента.

«Еще бы», — подумал я про себя. Куропаткину сейчас скандалы в собственном тылу были нужны как прошлогодний снег. Он и так на «ножах» с Алексеевым. Воронцов-Дашков кивнул, будто прочитав мои мысли.

— Вы получите самые широкие полномочия от Красного Креста, князь. И, разумеется, всяческое содействие со стороны штаба армии в рамках возможного. Госпиталь под Мукденом — дело первостепенной важности. Санитарных потерь с каждым днем все больше... Надо что-то делать.

— Благодарю, граф, — прервал я его мягко, но настойчиво. Момент для торга настал. — Однако для успешного и, главное, быстрого развертывания госпиталя в условиях здешнего хаоса и, не будем скрывать, специфических методов снабжения, мне потребуется человек с особыми талантами. Человек, способный достать невозможное, договориться с кем угодно и решить любую хозяйственную проблему на месте.

Воронцов-Дашков чуть приподнял бровь, ожидая продолжения.

— Речь идет о моем помощнике Тите Данилове, которого сегодня утром арестовали по весьма сомнительному, на мой взгляд, обвинению. Его знание местных реалий, его связи и, скажем так, неортодоксальные методы работы сделали бы его идеальным управляющим хозяйственной частью госпиталя. Без него на организацию уйдут месяцы драгоценного времени, которое измеряется жизнями солдат.

Граф помолчал секунду, постукивая пальцами по столу. Он был опытным царедворцем и прекрасно понял подоплеку моей просьбы. Речь шла не только об эффективности госпиталя, но и о моем условии. Он усмехнулся одними глазами.

— Практичность прежде всего, князь? Что ж, в этом есть своя логика. Война — дело грязное, и чистыми руками тут не всегда справишься. Полагаю, недоразумение с господином Даниловым можно уладить. Считайте вопрос решенным. Он будет в вашем распоряжении.

— Весьма признателен, ваше сиятельство, — кивнул я, чувствуя, как первый узел харбинской удавки ослаб. И еще у меня был козырь. Который поможет развязать узел до конца. Учитель Ли. Новый фаворит при царской семье.

— А теперь, если позволите, я сообщу генералу Куропаткину о вашем согласии. И думаю, нам всем стоит вернуться в общий зал, дабы продемонстрировать полное единение перед лицом врага... и некоторых внутренних обстоятельств, — добавил он с легкой иронией. — И отпраздновать победу русского оружия, как и обещали.

Я улыбнулся. Представляю себе лицо Алексеева. Только ради этого стоило согласиться возглавить госпиталь.

***

Вроде и недолго отсутствовали, но за это время градус праздника успел подняться весьма и весьма. Алексеев не дождался, уехал. Наверное, запрется в туалете и будет плакать. И вообще, что он здесь делает? Место наместника — на острие атаки, в Порт-Артуре, а не здесь устраивать интриги на ровном месте.

Воронцов-Дашков, как и обещал, к общему ликованию присоединился. Сказал несколько вдохновляющих слов, выпил до дна, пожал руки офицерам и вежливо удалился — «дабы не мешать присутствием». На прощание пригласил меня утром зайти обсудить детали. И, как выяснилось, мы соседи по гостинице — только этажи разные. Мир, как всегда, тесен.

Я тоже хотел уйти, но меня крепко прихватили акулы пера. В первую очередь Гиляровский. Очень уж ему хотелось узнать, чем кончилось противостояние, а если нет, то что будет дальше. В отместку я рассказал журналистам об организации медицинской помощи в современных армейских условиях. Профессионалы, никто не сбежал, даже не зевнул ни один. Знай себе, строчат в блокноты. И слушают!

— Я правильно понял, мы увидим вас в каком-то месте этой цепочки? — спросил Гиляровский.

— Да, я согласился возглавить госпиталь Красного Креста под патронажем императрицы Марии Федоровны. Если проводить аналогии с описанной структурой, то это обычный эвакогоспиталь, максимально приближенный к местам сражений. Думаю, если вы напишете об этом, то мы получим добровольцев, желающих помочь раненым и получить при этом бесценный опыт.

Не добавишь ведь, что опыт там нарабатывается по методике «выжил — молодец», а ошибок никто не успевает фиксировать. Такие вещи вытаскивают наружу лет через двадцать, в уютных мемуарах, под соусом «мы были молоды и безумны». Но это не значит, что добровольцы не нужны. Нужны. Все: врачи, фельдшеры, повара, конюхи, санитарки. Хочешь помочь — найду, куда поставить.

Чтобы не тянуть одеяло на себя, рассказал о беспримерном подвиге великой княгини Елизаветы Федотовны, которая после личной трагедии решила посвятить себя служению людям, и на свои средства организовала санитарный поезд.

Пожал руки, закончил, и, наконец, поехал в гостиницу. Там меня ждали — жена, мысли о завтрашнем дне и, надеюсь, Жиган, которого должны были освободить с минуты на минуту.

А я всё ещё сижу тут, с бокалом подозрительного вина, читая по губам пьяных офицеров и отвечая на вопросы журналистов, как будто ничего не случилось.

***

Жигана доставили в гостиницу ближе к полуночи. Не «перевязанного праздничной ленточкой», как я мысленно предвкушал, но вполне целого, хотя и изрядно помятого, злого и пахнущего полицейским участком. Его сопровождал унылый околоточный надзиратель, который, передав «арестанта» Тройеру, пробормотал что-то невнятное про «высшее распоряжение» и поспешил ретироваться.

Тит Кузьмич прошел в кабинет, огляделся цепким взглядом, будто проверяя, все ли на месте, потом застыл рядом с креслом.

— Садись, варнак, не маячь, — сказал я, дописывая текст телеграммы в Питер. Я очень сомневался, что медицинское управление маньчжурской армии хоть пальцем пошевелит ради нового госпиталя. А значит, пора было задействовать Склифосовского. Пусть потрудится для меня в столице. Минимум, мне нужна была двухмесячная партия панацеума, готовый кабинет икс-лучей, всякое разное для операционных...

— Вытащили все-таки, ваше сиятельство... — прохрипел Жиган, усаживаясь и проводя рукой по взлохмаченной бороде. — А я уж думал, придется в харбинской кутузке кантоваться, пока этап на Нерчинск формируют. Век буду Бога за вас молить.

— Повремени пока с молитвами. Мне нужен начальник хозяйственной части для нового госпиталя Красного Креста под Мукденом. Пора твою новорожденную предприимчивость направить в нужное русло.

Я подвинул к Жигану фляжку с коньяком, вторую рюмку. Хитрованец недоверчиво покосился на меня, но взял. Выпил залпом, крякнул.

— На войну, стало быть, едем? И когда?

— Как только удастся получить транспорт и оформить бумаги, — ответил я. — И что-то мне подсказывает, это будет непросто.

В этот момент дверь открылась. Без стука. Агнесс. Бледная, напряжённая, но спокойная.

— Я помешала?

— Нет, мы уже закончили, — я кивнул Жигану. — Иди, помойся после тюрьмы и начинай собирать вещи.

Хитрованец ушел, а я продолжил писать телеграммы. Одним Склифосовским решил не ограничится — пусть для меня поработают и Бобров с Романовским и даже столичные скоропомощники.

Агнесс стояла за плечом, читала, что я пишу.

— Может, сообщить в базельскую больницу?

Я задумался. У меня не было предубеждений нарушить швейцарский «нейтралитет» коллег. Для начала там можно было бы «разграбить» больничную аптеку.

— Оставим на крайний случай. Пусть сначала наша медицина потрудится, — я повернулся к жене. — Не боишься ехать со мной на войну?

— С тобой? Хоть в штыковую на японские траншеи!

Вот правильный ответ правильной фрау!

***

Мои предчувствия оправдались с лихвой. Следующие несколько дней превратились в сплошную борьбу с невидимой, но весьма эффективной бюрократической машиной. Казалось, весь аппарат управления маньчжурской армии и тыловых служб Манчжурской железной дороги задался целью не выпустить меня из города.

Заявка на отдельный вагон для меня, Агнесс, Жигана и нескольких слуг «потерялась» где-то между управлениями. Выделенные Воронцовым-Дашковым через Красный Крест первоначальные средства застряли в местном отделении Госбанка под предлогом «проверки полномочий». Проездные документы для Агнесс, как для «частного лица, следующего в зону военных действий», требовали теперь личной визы коменданта гарнизона, который внезапно оказался «в инспекционной поездке на линии». Даже попытка нанять частным порядком несколько больших фур для перевозки первоначального багажа и оборудования наткнулась на глухую стену — все извозчики вдруг оказались «заняты на военных перевозках».

Авареску, с которым я вынужден был столкнуться в управлении полиции по поводу документов Агнесс, разводил руками с фальшивым сочувствием:

— Война, князь, война... Приоритеты... Потерпите немного, все уладится.

Я скрипел зубами, но понимал, что прямой конфликт сейчас бесполезен. А снова подкупать кого-нибудь — денег не напасешься. Пришлось действовать иначе. Резкая, но предельно корректная телеграмма Воронцову-Дашкову в Порт-Артур с описанием «непредвиденных логистических трудностей, ставящих под угрозу своевременное открытие стратегически важного госпиталя». Звонок по единственному работающему телефону напрямую в штаб Куропаткина с просьбой «оказать содействие представителю Красного Креста». Ответ был вежлив, но расплывчат. У всех свои заботы.

Тут вступил в игру Жиган. На свободе он действовал как ураган. За два дня — через кого-то из старых знакомых, с коктейлем из лести, угроз и обещаний — он нашёл и зафрахтовал теплушку в составе военного эшелона с инженерным оборудованием. Под каким предлогом и с чьего одобрения — знать я не хотел. Главное, результат.

Агнесс, видя мои мытарства, сначала переживала, но потом собралась и решительно взяла на себя все сборы, упаковку вещей и организацию нашего маленького «табора».

— Ничего, Женя, — сказала она мне вечером, когда я вернулся после очередного бесплодного визита к какому-то тыловому полковнику. — Не в первый раз. Главное, мы вместе. Я поеду с тобой, куда бы ты ни отправился.

Я обнял ее. Ее решимость придавала сил. Но и тревога не отпускала.

Заглянул Тройер, как всегда невозмутимый и загадочный. Он уже был в курсе всех событий.

— Ваше сиятельство, — тихо, почти на ухо произнес он в кабинете. — Трюк с фальшивой «Желтороссией» для француза, похоже, сработал. По городу уже ползут слухи о «секретных планах Петербурга», Буше носится как угорелый, что-то вынюхивает. Алексеев вне себя, говорят.

— Рад это слышать, — буркнул я. — Хоть какая-то польза. Вы как, с нами? Или...

Тройер покачал головой.

— Пока останусь здесь. Нужно проследить за развитием событий после вашего отъезда. Догоню в Мукдене.

***

Наконец, поздним вечером десятого марта все было готово. Старая теплушка, наскоро приспособленная для жилья, была прицеплена к длинному составу с платформами, груженными каким-то военным скарбом и рельсами. Жиган лично проследил за погрузкой нашего багажа и минимального запаса медикаментов, который я настоял взять с собой. Агнесс, укутанная в свою соболью шубку, сидела внутри у маленького окошка, глядя на суету заснеженной станции Харбин-Пристань.

Я уже собирался подняться в вагон, когда Жиган тронул меня за рукав. Лицо у него было серьезным, даже мрачным.

— Ваше сиятельство... Тут такое дело... Мои люди шепнули... Этот самый Прохоров, конкурент мой... и тот полковник интендантский, Рымский... они не просто подряды в Мукдене держат. Они там целую сеть по хищению казенного имущества наладили. Медикаменты, продовольствие, обмундирование — все идет налево, на продажу китайцам или даже... — он понизил голос, — говорят, и японцам через посредников уходит. И они знают, что вы меня вытащили. Знают, что вы едете в Мукден госпиталь открывать. И им это очень не нравится. Очень.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Они будут ждать вас там, князь. Не сомневайтесь. И встретят не с хлебом-солью. Там фронт рядом, и человеческая жизнь стоит совсем дешево.

— Будем начеку, — пожал плечами я.

Паровоз в голове состава дал протяжный, тоскливый гудок. Вагоны дернулись, заскрежетали буфера. Наш эшелон медленно тронулся на юг, унося нас из Харбина — навстречу Мукдену, навстречу войне, навстречу новым врагам, которые уже ждали нас там.

НЕ ЗАБУДЬТЕ ПОСТАВИТЬ 8-Й ТОМ В БИБЛИОТЕКИ!

Глава 2

ВОЙНА. Горцы — партизаны

Проникшее въ газеты извѣстіе о сформированіи отряда горцевъ для партизанской войны на театрѣ военныхъ дѣйствій, получило осуществленіе: на дняхъ, по словамъ газетъ, изъ Петербурга выѣхали полковникъ л.-г. коннаго полка князь Ханъ-Нахичаванскій и полковникъ л.-гв. гусарскаго Ея Величества полка Плаутинъ непосредственно на Кавказъ, для сформированія бригады изъ горцевъ Кавказа. Часть расходовъ они берутъ на себя.

ЛОНДОНЪ. Газеты полны вымышленныхъ враждебныхъ Россіи извѣстій. «Daily Express» передаетъ на основаніи телеграммы изъ Чифу совершенно невѣроятное извѣстіе, что русскіе покинули Портъ-Артуръ уже 27-го февраля. Газета добавляетъ, что подобное сообщеніе уже получено изъ Токіо и Шанхая.

Наш «экспресс», как его тут же окрестил неунывающий Жиган, тащился на юг со скоростью ленивой черепахи. Состав был сборным — платформы с рельсами, бревнами, какими-то ящиками под брезентом, несколько вагонов с углем и наша теплушка, сиротливо приткнувшаяся в хвосте. Паровоз был старый, чадил безбожно и на каждой горке, казалось, испускал дух, останавливаясь для долгой, мучительной передышки.

Дни сливались в однообразную череду тряски, холода и паровозных гудков. За крохотным, заиндевевшим окошком нашей теплушки тянулся унылый маньчжурский пейзаж — голые, продуваемые всеми ветрами сопки, редкие рощицы кривых деревьев, замерзшие русла рек и поля, покрытые грязным, слежавшимся снегом. Но главным элементом этого пейзажа была война.

Бесконечной вереницей тянулись на юг, к Мукдену, воинские эшелоны — с пехотой, набившейся в товарные вагоны так плотно, что, казалось, там нечем дышать; с артиллерией, грозно торчащей из-под чехлов; с кавалерией, где лошади беспокойно били копытами в своих стойлах. По разбитым проселочным дорогам, идущим параллельно железке, ползли обозы, тащились маршевые роты, утопая в грязи и снежной каше. А навстречу, на север, тек другой поток — вереницы беженцев, опасающихся японцев.

На станциях, где мы подолгу стояли, пропуская встречные составы или ожидая заправки паровоза водой и углем, царил неописуемый хаос. Солдаты высыпали из вагонов, разминая затекшие ноги, бежали за кипятком, обменивались последними новостями и слухами. Воздух был пропитан смесью запахов махорки, дешевой водки, немытых тел, конского пота и едкого дыма солдатских кухонь. Я видел перевязочные пункты прямо на перронах, где фельдшеры и сестры милосердия, часто без элементарных условий, пытались оказать помощь больным и обмороженным. Санитарное состояние войск, даже здесь, в относительном тылу, было удручающим. Глядя на эту скученность, грязь, недостаток чистой воды, я с тоской думал о том, какой урожай соберут тиф и дизентерия еще до того, как солдаты доберутся до передовой. Единственное светлое пятно во всем этом была мысль о том, что хотя бы сифилис удалось победить за то время, что прошло с момента «изобретения» серного укола. Медикам — меньше забот.

Агнесс переносила тяготы пути стоически. Она устроила в нашем утлом жилище подобие уюта: варила чай на маленькой чугунной печке, которую раздобыл Жиган, читала мне вслух или просто сидела рядом, молча давая понять, что она здесь, со мной. Иногда на станциях она помогала сестрам милосердия — подавала бинты, поила раненых водой, и делала это с такой естественной грацией и состраданием, что даже самые загрубевшие солдаты смотрели на нее с благодарностью.

Жиган же был в своей стихии. Он метался по перронам, исчезал в толпе, возвращаясь с добычей — то связкой сушеной рыбы, то мешком угля, то банкой сгущенного молока. Умудрялся доставать сведения о продвижении нашего эшелона, «ускорял» сцепку вагонов после стоянок, находил общий язык и с железнодорожниками, и с военными комендантами, и с местными китайскими торговцами. Как ему это удавалось — оставалось загадкой, но без его энергии и пронырливости наше путешествие затянулось бы на недели.

Наконец, на исходе пятого дня пути, вдали показались массивные, зубчатые стены древнего города. Въезжали мы медленно, состав долго маневрировал на забитых путях сортировочной станции и вот наконец паровоз издал финальный свист.

***

Мукден. Говорят, самый старый город в мире. Кто-то называл даже возраст семь тысяч лет. Надо бы поспрашивать старожилов, они точно помнят те времена. Сердце Маньчжурии, бывшая столица империи Цин, а теперь — главная база русской армии и арена для грядущей решающей битвы. Огромный, раскинувшийся на многие версты город, обнесенный толстенной каменной стеной с высокими сторожевыми башнями. За ней виднелись изогнутые крыши храмов и дворцов, теснились бесчисленные фанзы старого китайского города. А вокруг — целый новый мир, построенный русскими. Широкие, хоть и немощеные улицы Нового города, административные здания из красного кирпича, казармы, бескрайние ряды складов и пакгаузов, военные лагеря, раскинувшиеся на многие мили вокруг.

Станция Мукден-Главный представляла собой бурлящий котел. Здание вокзала — длинное и приземистое, больше напоминало лабаз какого-нибудь купца второй гильдии. Зато вокруг бурлило человеческое море. Солдаты, офицеры, чиновники, китайские кули, торговцы, редкие европейские женщины, сестры милосердия, военные врачи — все смешалось в одну шумную, многоязыкую толпу. Пахло угольным дымом, лошадьми, порохом, какой-то кислой китайской едой. Город жил лихорадочной, напряженной жизнью в ожидании большой крови.

Нас встретил запыленный прапорщик из комендантского управления, который, проверив мои бумаги с печатью Красного Креста и подписью Воронцова-Дашкова, выделил пару подвод для багажа и указал адрес здания, отведенного под госпиталь.

Ехали через город, в так называемый поселок, где был дом наместника, офицерское собрание, и разная административная мелочевка.

Экзотика вокруг так и пёрла. И не только зрительно — все эти лавочки-близнецы, заполонившие фасады всех без исключения зданий на Большой улице, быстро примелькались. И не воплями китайцев, которые, казалось, тихо разговаривать совсем не умеют. А запахами. Французы придумали славное слово «амбре», но оно слишком слабо подходит для этой вони. С трудом представляю, какую дрянь здесь варят и жарят, но местные едят ее с огромным удовольствием. И грязь... Пожалуй, таких грязных людей у нас ни на Сенном рынке, ни на Хитровке не встретишь. Подозреваю, что за этими прилавками спокойно ползают сальмонеллы и шигеллы размером с небольшого щенка.

Здание оказалось... одним разочарованием. Небольшой двухэтажный дом из серого кирпича, затиснутый между огромным интендантским складом и какой-то артиллерийской мастерской. Раньше здесь, по словам прапорщика, помещалась китайская почтовая станция, но теперь большая часть комнат была занята «канцелярией по учету конского состава и фуража Третьей Восточно-Сибирской стрелковой дивизии». Оставшиеся помещения были темными, сырыми, с выбитыми стеклами и требовали капитального ремонта. Разместить здесь полноценный госпиталь, даже небольшой, было немыслимо.

Жиган, оглядев предоставленные «хоромы», лишь хмыкнул.

— Жулье интендантское... Лучшее место под свою контору захапали. Ничего, ваше сиятельство, пока вы тут с начальством любезничаете, я посмотрю, что есть вокруг. Должны же быть пустующие дома купцов или храмы какие... Договоримся!

И он исчез в лабиринте улиц Нового города.

— Это недоразумение, — сказал я холодно прапорщику, который уже собирался откланяться. — Это помещение совершенно не подходит. Мне выделен мандат на организацию госпиталя Красного Креста на сто пятьдесят коек. Прошу немедленно предоставить мне другое, соответствующее масштабу задачи здание. Оповестите коменданта гарнизона, что я буду ждать его решения здесь.

— В городе нет мест! — прапорщик испуганно на меня посмотрел. Понятно, этот юнец ничего не решает. Я решил не ставить все на одну «лошадь» — Жигана и задействовать админресурс.

Поехали тащиться в штаб. Там я нашел коменданта гарнизона и повел себя с ним, как настоящий барин. Начал козырять связями в Питере и маньчжурской армии, как говорится, «колотить понты». Меня уже немного знали в войсках благодаря наместничеству, так что удалось выбить разрешение занять под госпиталь любое пустующее здание. А тут и Жиган подоспел.

— Есть тут... на окраине... бывший буддийский монастырь, — нашептал он мне. — Его хотели под склад реквизировать, да монахи шум подняли, жалобу наместнику писали... Пока стоит полупустой. Места там много, но... состояние, боюсь, плачевное. И от города далековато.

— Показывай, — распорядился я. На безрыбье и рак рыба.

***

Монастырь оказался внушительным, но, увы, сильно потрёпанным. Несколько массивных каменных корпусов, соединённых крытыми переходами, просторный двор, обнесённый высокой стеной. Пыль, копоть, выбитые стёкла, обрывки солдатских шинелей, следы недавнего военного постоя... Но главное — место. Много места. Стены прочные, крыши целы. Печи! Даже дрова в старом сарае нашлось — не всё растащили. В этих краях, где всё топят кизяком, это равносильно кладовой с золотом.

— Берем, — сказал я прапорщику. — Выписывайте ордер на немедленное занятие. И распорядитесь о выделении хотя бы десятка солдат для первоначальной расчистки.

Повернулся к Жигану:

— Работы — непочатый край. Вся надежда на тебя.

Хитрованец не расстроился.

— Стены толстые, опять же, место святое — авось, поможет! Рабочих найдем, материал подвезем! Через неделю тут будет не госпиталь, а картинка!

И работа закипела. Жиган с неукротимой энергией взялся за дело. На следующий день во дворе монастыря уже гудела толпа нанятых китайских рабочих, которые выносили мусор, вставляли стекла, чинили крыши. Откуда-то появились доски, печки-буржуйки, котлы для кухни. Солдаты, выделенные комендантом, не столько работали, сколько мешали, но создавали видимость военного присутствия. Агнесс с нашими немногочисленными слугами занялась уборкой тех помещений, что предназначались для жилья персонала и для первых палат.

Через пару дней начали прибывать первые сотрудники, направленные распоряжением Красного Креста. Первая — сестра Надежда Волконская. Высокая, строгая, лет сорока пяти, в сером платье и безукоризненно белом апостольнике, с проницательным взглядом и царской осанкой. В сопроводительных бумагах мелькали формулировки вроде «с согласия Её Императорского Величества», «уполномочена Главным управлением...». Сразу было ясно — дама не из простых. Волконская, но из какой ветви — не стал спрашивать. Показывать любопытство перед такими — себе дороже. Стало даже интересно, как она попала на фронт.

Волконская сразу оценила масштаб разрухи и объем предстоящей работы.

— Да поможет нам Господь, — сказала она, перекрестившись и глядя на меня. — Будем трудиться, князь. Порядок и чистота — прежде всего. Без этого и медицина бессильна.

Затем появился вольноопределяющийся медик Борис Лихницкий — румяный юноша с горящими глазами, только что со студенческой скамьи, полный энтузиазма и желания «служить Родине и науке». Он смотрел на меня с таким благоговением, что мне стало неловко.

— За честь почту работать под вашим руководством, ваше сиятельство! Я читал ваши статьи... Нас в университете учили по учебникам Баталова!

— К делу, Лихницкий, к делу, — прервал я его. — Работы хватит на всех. Принимайте аптечное имущество, если его привезут. В чем у меня есть серьезные сомнения.

Поставки шли через пень-колоду, мешали все кому не лень. Я вёл список всех «вредителей», с обещанием доложить Марии Федоровне. Помогало, но вяло — до Петербурга далеко, а местное начальство сидит в соседнем кабинете.

После Лихницского прибыло еще несколько фельдшеров, переведенных из армейских лазаретов — угрюмых, неразговорчивых мужчин, привыкших к военной службе. Среди них был и некто Петр Зубов, рекомендованный как толковый и опытный. Агнесс взяла под свое крыло двух санитарок, приехавших из России, — молоденькую институтку Варвару и вдову лейтенанта средних лет, решивших посвятить себя уходу за ранеными.

Я распределял обязанности, пытался навести хоть какой-то порядок в этом хаосе, осматривал помещения, планировал размещение операционной, перевязочных, палат для тяжело- и легкораненых, инфекционного отделения... Голова шла кругом.

Вечером второго дня, когда я, совершенно измотанный, стоял посреди будущего операционного зала — большой комнаты с высоким потолком, где рабочие как раз заканчивали белить стены, — я услышал за спиной знакомый хрипловатый голос:

— Эк вас угораздило, Евгений Александрович! Монастырь под госпиталь... Оригинально!

Я резко обернулся. Передо мной стоял кряжистый, невысокий человек лет пятидесяти, в шинели, с обветренным, но хитрым лицом и знакомыми смеющимися искорками в глазах. Бритый подбородок, густые усы... Сомнений быть не могло. Михеев. Доктор из питерской скорой!

— Александр Васильевич! Ты?! Какими судьбами?

Михеев расплылся в улыбке. Мы обнялись.

— Да вот, за длинной деньгой погнался. Позвонили из столичного Красного креста, предложили послужить. Думал, думал, потом решился. Семьи у меня нет, никто не всплакнет если что. Добрался до Харбина, а тут слух прошел — сам князь Баталов, светило наше, госпиталь Красного Креста открывает! Радость какая. Так что вот, принимайте пополнение! Опыт имеется, руки помнят!

Я искренне обрадовался. Михеев был специалистом от Бога. Такую практику прошел в скорой...

— Рад тебя видеть, Александр Васильевич! Очень рад! Ты мне здесь как воздух нужен будешь! Назначу тебя Помощником начальника госпиталя по медицинской части. Под твоим руководством будет штат старших докторов — коллежские и статские советники. Числом трое. Два хирурга плюс терапевт.

— А младшие врачи?

— Тоже трое ординаторов.

— Уже приехали?

— Пока нет, сам жду.

— А кто начальником по хозяйственной части?

— Ты его знаешь, Жиган.

— Ого! Помню, лично зашивал после покушения. Этот справится.

— Супруга моя будет отвечать за медицинских сестер и санитарок, пожалуй, это все — я развел руками — Дальше квадратное катай, круглое носи.

— Ну это завсегда так было в медицине. А в военной и подавно. Ладно, справимся.

***

Не прошло и нескольких дней, как территория у ворот нашего госпиталя-монастыря превратилась в подобие пристанционной площади. Видимо, слух о появлении большого количества «фангуй» (как нас тут называли) с деньгами, пусть и больничных, быстро разнесся по окрестным китайским деревушкам. Едва рассветало, как у входа уже располагались неизменные торговцы в синих ватных куртках и штанах.

Они сидели на корточках перед своими корзинами, разложив товар: все те же семечки и орехи, каменные печенья, сушеные фрукты сомнительного вида, иногда даже какие-то коренья, которые они на ломаном русском пытались выдать за чудодейственное лекарство. Гигиена, разумеется, была понятием относительным — все это пересыпалось грязными руками, лежало на земле. Но спрос был — и среди нашего младшего персонала — хотя я приказом по госпиталю прямо запретил что-либо покупать — и среди солдат из соседних частей, заглядывавших проведать товарищей или просто поглазеть.

Торговля сопровождалась привычным гвалтом:

— Э, доктол! Кусай семка! Халосая!

— Липьёска! Чисая-чисая! Пьят копэк! Твоя мадама кусай нада!

Особенно выделялся один типаж, здоровенный мужик с наглым взглядом, торговавший какими-то подозрительно желтыми лепешками.

— Подходи, князя! Шибко саладка! — ревел он, вращая глазами. Наблюдая за ним, я невольно подумал, что с такой глоткой и жизненной силой ему бы окопы рыть, а не лепешками тут торговать.

Неизменно появлялась и стайка вездесущих ребятишек. Завидев русского в форме, они подбегали, облепляли его и наперебой лопотали: «Копэка дай! Кусай хосю!». Жалкое зрелище, но ставшее уже привычным фоном. Интересно, сколько из них переживет эту войну?

Нередко у ворот собирались и просто зеваки — местные китайцы, привлеченные необычным зрелищем госпиталя «белых дьяволов». Они стояли чуть поодаль, молчаливые, внимательные, с непроницаемыми лицами. Однажды я заметил, как несколько таких наблюдателей буквально вперились взглядами в первую госпитальную красавицу, сестру милосердия Варвару Михайловну Трубину. Она очень подружилась с Агнесс, а вот отношения с Волконской у нее не сложились.

Варвара, молодая блондинка с тонкой, почти прозрачной кожей, голубыми глазами была крайне непривычная к такому бесцеремонному вниманию. Тут же заметно смутилась.

Пара фельдшеров из новых, куривших у входа — Зубов и Гришин — решили это по-своему «обыграть».

— Эй, соседи! Шанго? — крикнул Зубов одному из китайцев, кивая на покрасневшую Варвару. — Барышня наша, красивая?

Китайцы, как по команде, заулыбались, обнажая кривые зубы, и закивали:

— Эге! Шанго! Шибко карсиво! Халосая!

Сейчас они выдадут ее «замуж» — подумал я, выходя следом на крыльцо. Фельдшеры люди грубые, имеющие дело со смертью каждый день. Надо помочь.

— Зубов, вам заняться нечем?! — цыкнул я на заводилу — Сейчас же идите на госпитальный склад, там завхоз сортирует постельное белье. Поможете ему носить тюки.

Пока я разгонял фельдшеров, Варвара поспешно скрылась внутри. Разочарованные китайцы начали расходится. Я уже тоже собрался было вернуться в кабинет, как раздался скрип полозьев и взволнованные голоса. У ворот остановились сани, на которых лежало несколько тел в военной форме.

— Ваше сиятельство — знакомый кучер поклонился мне — Вот, доставил солдат. Без сознания. Говорят, тиф...

Госпиталь ещё не был готов. Белили стены, пилили доски, варили чай на походной кухне. Но война ждать не будет. Она не спрашивает, готов ли ты. Она просто приходит. Вот как сейчас — в санях, на промёрзшей подстилке.

— В приёмное! — скомандовал я. — Зубов, Гришин! Вернулись — и в перевязочную! Волконскую ко мне! И чай, к чёрту, в сторону — начинаем работать!

Начало положено. Только это было не начало. Это была середина. Война вошла в наши двери. И теперь — она останется с нами надолго.

Глава 3

ВОЙНА.

По заявленію людей, близко знающихъ климатическія условія Манчжуріи, необходимо на лѣто запастись для войскъ дождевыми пропитанными парусиновыми плащами морского образца. Резиновые плащи въ жару невыгодны. Равно необходимы теплые набрюшники. Желательно получить легкую кожаную обувь и сколько возможно экстрактовъ и лѣпешекъ, подкисляющихъ и сдабривающихъ воду.

ПОРТЪ-АРТУРЪ, 16 марта. Ночь прошла спокойно. Въ теченіе дня наблюдались непріятельскіе суда въ виду береговъ. Согласно ходящимъ среди китайскаго населенія толкамъ, со стороны японцевъ слѣдуетъ ожидать въ ближайшемъ будущемъ попытокъ высадить одновременно большой десантъ въ различныхъ пунктахъ Квантуна.

Всё спокойно. Извѣстія Агентства Рейтера съ Дальняго Востока тенденціозны и лживы, имъ нельзя довѣрять.

Прошло чуть больше недели с момента нашего прибытия в Мукден. Госпиталь, устроенный в стенах запущенного буддийского монастыря, начал понемногу обретать форму. Хаос уступал место подобию порядка, хотя работы оставалось — невпроворот. Мы уже принимали первых пациентов: в основном — тифозных, с дизентерией, с обморожениями, с бытовыми травмами из близлежащих лагерей. Настоящее пекло, поток раненых с передовой, еще был впереди, но вся наша разношерстная команда, от меня до последнего санитара, ощущала: гром близко. Вот-вот грянет.

И именно в этот момент пришло известие, заставившее госпиталь замереть, а затем забегать втройне. К нам едет с инспекцией сам генерал Трепов.

Не какой-нибудь корпусной доктор и не штабной чин, а Фёдор Фёдорович Трепов — генерал-адъютант, Главный начальник санитарной части при Верховном главнокомандующем. Фигура петербургского масштаба, уполномоченная принимать решения, от которых зависела не только судьба госпиталя, но и моя собственная. Одна его строчка в телеграмме, и меня либо поднимут, либо сотрут в пыль.

Я почему-то ждал худшего. Да и чего ждать от высокой проверки на самом старте? Фамилия Трепов в Петербурге — не последняя. Клан влиятельный, близкий к царскому двору, к консервативным кругам. Отец нынешнего генерала получил свою пулю от Веры Засулич — так что уроков сочувствия там не преподавали. Сын, судя по отзывам, был человек жесткий, прямой, сторонник «твердой руки». Не исключено, что ему уже нашептали нужные слова Алексеев и его харбинская братия.

На два дня госпиталь превратился в подобие разворошенного улья перед приходом пасечника. Главная сестра Волконская была неумолима: драилось, скоблилось, мылось все, что можно было отмыть. Младшие сестры и санитары валились с ног, перестилая белье (которого катастрофически не хватало), расставляя койки по струнке, натирая полы мастикой. Михеев ворчал, но гонял своих врачей, проверять аккуратность записей в больничных картах и наличие медикаментов на полках в аптеке. Даже Жиган, обычно презиравший всякую показуху, проникся моментом и распорядился вымести двор и разогнать вечно толпившихся у ворот китайских торговцев. Агнесс и Варвара Михайловна пытались придать хоть какой-то уют палатам, раскладывая по тумбочкам принесенные из города журналы и расставляя скромные букетики из сухих веток — единственное подобие цветов в этой зимней пустыне.

Я же инспектировал операционную, перевязочные, инструктировал врачей, особенно молодого Лихницкого, который от волнения стал заикаться. Главное — продемонстрировать порядок, знание дела и готовность к работе. Пусть ищут недостатки, но в профессиональной части прицепиться будет сложно.

Особый страх у меня вызывала возможность скорого прибытия аппарата икс-лучей, обещанного мне в ответной телеграмме самим Склифосовским. Подарок опасный: не дай бог, не вовремя привезут, да ещё с дефектами. Тогда держись.

В назначенный час к воротам монастыря подкатили несколько крытых повозок, запряженных ухоженными лошадьми. Из первых саней, легко, несмотря на грузную фигуру, выпрыгнул сам генерал Трепов. За ним последовали адъютанты, несколько военных врачей в высоких чинах, видимо, из его штаба. А вместе с ними, к моему удивлению, представитель Красного Креста, которого я мельком видел с Воронцовым-Дашковым в Харбине.

Трепов оказался мужчиной лет пятидесяти пяти, коренастым, в короткой генеральской шинели с каракулевым воротником. Его лицо было властным, но не злым. Скорее выточенным годами командования, с серыми глазами, умеющими видеть всё с первого взгляда. Он кивнул мне, коротко, без любезностей:

— Князь Баталов? Генерал Трепов. Прибыл ознакомиться с состоянием вверенного вам госпиталя. Показывайте.

***

Инспекция началась. Мы двинулись по прибранным в тысячный раз перед инспекцией коридорам и палатам. Трепов шел быстро, задавал короткие, но точные вопросы. Его не интересовали тщательно расставленные ночники, до одури натертые таблички, даже идеально ровные простыни. Он шел за сутью. Смотрел на состояние больных, спрашивал диагнозы, интересовался наличием лекарств, качеством питания, системой дезинфекции.

Остановился у койки молодого солдатика с тяжелой пневмонией. Сам пролистал карту, проверил назначения, приложил руку к лбу и ободряюще сказал:

— Терпи, братец. Это пройдет. Главное: не кашляй сильно, берегись крови. И спи. Сон — первое лекарство.

В аптеке наш фармацевт едва не рухнул в обморок, так тряслись у него руки. На кухне Трепов вынул ложку, понюхал бульон, бросил короткое «съедобно». В импровизированной прачечной только кивнул:

— Главное, чтобы кипело. А то вшей отварите, но не убьете.

В хирургическом отделении задержался дольше. Осмотрел операционную, поинтересовался стерилизацией инструментов, потом задал несколько вопросов Михееву о проведенных операциях. Ничего сложного у нас пока не было — вскрытие абсцессов, пара аппендицитов, ампутации.

Персонал, на взводе с самого утра, понемногу начал облегченно выдыхать. Начальственного разноса не последовало. Наоборот, всё выглядело почти... уважительно. Без лести, но по делу.

Наконец, осмотр приблизился к финалу. Трепов повернулся ко мне.

— Благодарю, князь, я весьма доволен. Теперь, если позволите, пару слов наедине.

Мы прошли в мой кабинет — келью с голыми стенами, столом, двумя стульями и железным шкафом, который я условно считал «архивом». Трепов снял фуражку, потер седеющий висок, сел, поманил меня жестом.

— Что ж, князь, — начал он неожиданно мягко. — Должен признать, я впечатлен. За такой короткий срок, практически на пустом месте, вы сумели создать работающее учреждение. Да, не хватает многого. Да, условия спартанские. Но виден порядок, видна система, видна рука опытного организатора и врача. Я читал рапорт графа Воронцова-Дашкова о вашем назначении и, признаться, имел некоторые сомнения, зная вашу... репутацию человека независимого. Но то, что я увидел, превзошло все мои ожидания.

Я кивнул, выжидая. Хвала без «но» — редкая птица.

— Я получаю разные донесения из Маньчжурии, князь, — продолжил Трепов, посмотрев мне прямо в глаза. — В том числе и о ваших разногласиях с Наместником. — он усмехнулся. — Генерал Алексеев — способный, но большой интриган и временщик. Его попытки дискредитировать вас, человека, сделавшего так много для отечественной медицины и науки, известны в Петербурге. Можете быть спокойны: вы будете иметь всю необходимую поддержку. В том числе и от меня. Ваше дело здесь — лечить солдат, и вы этим уже занимаетесь. И продолжите. Я распоряжусь об увеличении поставок медикаментов и перевязочных средств в ваш госпиталь. Постараемся помочь и с оборудованием. Что вам нужно в первую очередь?

Я, все еще не веря своим ушам, коротко перечислил самое необходимое: наркозные аппараты, запас хирургических инструментов, хинин, морфий...

Трепов кивал, делая пометки в блокноте.

— Хорошо. Постараемся. И еще... — он запнулся, подбирая слова. — Насчет вашего... чудо-средства. «Панацеума». Я читал доклад комиссии. Мнения восторженные. Но, как вы знаете, есть дефицит лекарства. Госпитальные начальники каждый тянут одеяло на себя, но и тут я готов поспособствовать.

Вот это был поворот! Поддержка на таком уровне! И даже «Панацеум»… Будет нужда, я из собственных запасов брать буду, но дело ведь государственное…

— Благодарю вас, ваше превосходительство, — сказал я искренне. — Это действительно неоценимая помощь. Средство показало свою эффективность, и здесь оно может спасти много жизней.

— Вот и договорились, — Трепов удовлетворенно кивнул. Он уже собрался вставать, но вдруг снова сел. — Есть еще один вопрос, князь. Деликатного свойства.

Я открыл дверь, крикнул в коридор, чтобы принесли чаю. Деликатные вопросы лучше обсуждать прихлебывая Цяньлян или Фу. Ну и закусывая баранками, запас которых у меня был.

Чай принесли быстро, Трепов налил его в блюдце, шумно подул, остужая, начал пить, прихлебывая.

— Требуется ваша помощь, как человека... скажем так, широких взглядов.

— Слушаю вас, генерал.

— В Маньчжурию прибыла княжна Вера Игнатьевна Гедройц, — начал Трепов несколько смущенно. — Вы, вероятно, слышали это имя. Одна из первых в России женщин-хирургов, ученица профессора Кохера. Человек незаурядных способностей и энергии. Она добилась отправки на фронт во главе санитарного отряда Дворянского общества. Прибыла сюда, в Мукден, с оборудованием, персоналом... Но... — генерал поморщился, — ни один начальник госпиталя здесь не хочет брать ее под свое крыло. Предрассудки, знаете ли. Женщина-хирург... Да еще княжна, вхожая в Царское село... Боятся скандала, насмешек, не знают, как с ней обращаться. А держать ее без дела — преступно, специалист она первоклассный. Вот я и подумал... ваш госпиталь под эгидой Красного Креста, вы сами человек не чуждый новому. Не могли бы вы принять ее к себе? Хотя бы на время, пока не улягутся страсти? Дать ей возможность работать по специальности? Я честно сказать, просто боюсь отпускать ее одну на передовую.

Женщина-хирург? Почему бы и нет... Я припомнил это имя — Вера Гедройц, действительно одна из пионерок женского медицинского образования и хирургии в России, личность легендарная.

Я задумался. С одной стороны — ценнейший специалист. С другой — это неизбежно вызовет трения с персоналом, особенно с мужчинами-врачами и фельдшерами, да и с Волконской тоже. Та явно, привыкла к традиционным ролям. Но отказать Трепову после его поддержки было бы глупо. Да и я, как сказал генерал, человек широких взглядов. Мне в этом госпитале никто не указ. Будет княжна хорошо работать — и наплевать, что она в юбке. А не покажет себя — так тут и титул не поможет, попрощаемся.

— Я не против познакомиться с княжной Гедройц, генерал, — осторожно ответил я. — Если ее квалификация действительно так высока, как вы говорите, и она готова работать в наших непростых условиях, не требуя особых привилегий, то место для хорошего хирурга всегда найдется. Потом, я слышал, что она пишет стихи? Поэтические вечера были бы очень кстати.

— Вот и отлично! — Трепов явно обрадовался. — Я так и думал! Она сама к вам зайдет в ближайшие дни. Благодарю вас, князь! Вы избавили меня от большой головной боли.

Когда он ушёл, в госпитале повисла тишина, как после грозы. Кто-то прошептал:

— Ну, теперь заживём...

Михеев крякнул:

— Не съел. Пряников обещал. Видать, нужны вы ему, Евгений Александрович... или, может, кое-кому повыше.

Я только пожал плечами. Но внутри что-то потеплело. Сегодня мы устояли. И даже сделали шаг вперёд.

***

Вечером того же дня, немного оправившись от визита высокого начальства, я решился на вылазку в Мукденское офицерское собрание. Зазывали туда давно, а теперь и повод был: нужно было собрать информацию — не из донесений штаба и донкихотских рапортов, а живую, настоящую, пропущенную сквозь окопную грязь, через кровь, через запах пота и махорки. Да и просто сменить обстановку, вдохнуть иной воздух. Если, конечно, в этом прокуренном месте вообще можно было говорить о воздухе.

Собрание оказалось как раз тем, что я и ожидал: шумное, густо затянутое дымом, разномастное. Меньше парадности, чем в Харбине, но гораздо больше армейской удали, беспокойства, невысказанного напряжения. Здесь офицеры всех мастей пили: кто водку, кто шампанское, кто сразу и то и другое, резались в вист и штосс, громко спорили, кто-то пытался изнасиловать местное расстроенное пианино, а кто-то, судя по взгляду, уже мысленно возвращался в траншеи.

Я заказал коньяку, выбрал относительно тихий угол и стал слушать. Разговоры шли вразнобой, но лейтмотив один — тревога. Обсуждали рейд Мищенко, ругали Куропаткина за нерешительность, передавали друг другу слухи о японском наступлении. Поверх всего — та самая фронтовая бравада, где под каждым громким тостом пряталась усталость. И страх.

Мой взгляд упал на одинокую фигуру за соседним столом. Пехотный капитан — судя по погонам с шифровкой полка, из сибирских стрелков. Молодой, но с лицом уставшего старика: впалые щеки, блестящие глаза, обострившиеся скулы. Фуражка лежала на столе, рядом пустая рюмка. Он пил медленно, задумчиво, как будто надеялся не напиться, а забыться.

— Разрешите присоединиться, капитан? Князь Баталов.

Он поднял на меня усталые глаза, кивнул.

— Волков. Капитан Волков, Третья Восточно-Сибирская стрелковая дивизия. Садитесь, князь. Это вы получили премию Нобеля за лечение сифилиса?

— Я.

— Слышал об этом. Но кажется, вас назначили Наместником на Дальний Восток?

— Уже и снять успели, — усмехнулся я.

— Вы, князь, опять вернулись к медицине?

— Именно так, капитан, занимаюсь госпиталем здесь. Вы с передовой?

— Третий день как. На пополнение прислали. Завтра снова туда, — он махнул рукой куда-то в южную сторону. — Мукден скоро заговорит по-японски, если всё так пойдет.

Капитан махнул рукой в сторону бара, где, по-видимому, находился юг.

— И как там? — спросил я, подзывая буфетчика и заказывая бутылку «Шустовского». — Что японцы?

Волков поморщился.

— Японцы... Звери, князь. Упорные и хитрые. Мы их поначалу шапками закидать хотели... Макаки косоглазые... А они... Они воюют не так, как мы привыкли. И стреляют метко и разведка у них на уровне. Маскируются — не увидишь, пока в упор не подойдешь. У каждого второго — оптика, артиллерия бьет кучно, точно. Даже с закрытых позиций. И не боятся ничего. Прут на пулеметы со своим «Банзай», с винтовками наперевес... Ночью лезут постоянно, режут часовых... Дерутся до последнего, в плен почти не сдаются. Фанатики.

Он помолчал, закуривая папиросу дрожащими руками.

— Наши тоже дерутся храбро, князь, ох, храбро! Солдаты у нас — золото! Но... организация хромает. Связи нет толком. Соседние части друг другу не помогают. Снарядов часто не хватает. А главное — не понимаем мы их до конца, этих японцев. Думали, война будет легкой прогулкой... А тут... тут мясорубка настоящая.

Принесли коньяк, капитан сразу выпил.

— Это правда, что после войны солдатам тут будут раздавать землю? — внезапно спросил Волков.

— Откуда сведения?

— Да по окопам слух идет. Чуть ли не на ротных кричат: «Сколько десятин дадут, а? Где земля будет? А с женой можно?» С ума уже сходят от неизвестности.

Я усмехнулся — получилось горько. Работает вброс, работает! И скорость распространения чрезвычайно высокая, а это может произойти только если слушатели очень неравнодушны к известию. Даже интересно, как именно прилетит по Алексееву.

— Ничего об этом не знаю, — пожал плечами я. — Вам бы в штаб обратиться.

— Да эти штабные... — Волков махнул рукой. — Готовьтесь! Работы врачам тут хватит... Ох, хватит...

Он замолчал. И я тоже. Эти слова не были риторикой. Это была та самая правда войны, которую не напишут в газетах. Она сидела сейчас напротив, пила, чтобы уснуть, а не веселиться, и завтра снова уйдет туда, где стреляют.

Я смотрел на его лицо, на потертый китель, на потемневшие от грязи погоны — и понимал: битва скоро начнётся. И будет страшной. И наш монастырь-госпиталь, несмотря на помощь Трепова, несмотря на панацеум, несмотря на чудо, скоро станет местом, где смерть будет заходить слишком часто.

Глава 4

ТРЕВОЖНЫЯ ИЗВѢСТІЯ СЪ ДАЛЬНЯГО ВОСТОКА

ЛОНДОНЪ, [23 марта]. (Отъ нашего корреспондента). — Въ здѣшніе политическіе и газетные круги поступили крайне тревожныя свѣдѣнія, источникомъ коихъ называютъ высшія административныя сферы Россіи на Дальнемъ Востокѣ. Свѣдѣнія эти указываютъ на существованіе обширныхъ и доселѣ хранившихся въ тайнѣ плановъ С.-Петербургскаго кабинета, касающихся фактическаго присоединенія и планомѣрной колонизаціи Маньчжуріи по окончаніи нынѣшней войны съ Японіей. Редакціи «Times» удалось получить доступъ къ документамъ, тайно полученнымъ изъ секретаріата Намѣстника Его Императорскаго Величества на Дальнемъ Востокѣ, адмирала Алексѣева. Означенный планъ обрисовываетъ стратегическія намѣренія, способныя кореннымъ образомъ нарушить суверенитетъ Китая и общепризнанные принципы политики «открытыхъ дверей», на коихъ зиждется международное согласіе въ семъ регионѣ.

Причемъ осуществленіе сего плана ставится въ зависимость лишь отъ избѣжанія полнаго военнаго разгрома, но не отъ конкретныхъ условій мира. И хотя официальныя заявленія Россіи неизмѣнно подчеркивали уваженіе къ территоріальной цѣлостности Китая, попавшіе въ Лондонъ документы рисуютъ совершенно иную картину прямыхъ имперскихъ притязаній.

Согласно источникамъ, знакомымъ съ содержаніемъ просочившихся бумагъ, сердцевина плана заключается въ широкомасштабномъ водвореніи въ Маньчжуріи русскихъ крестьянъ и отставныхъ солдатъ, особливо казаковъ и ветерановъ текущей кампаніи. Предполагается щедрое надѣленіе переселенцевъ землею, въ особенности вдоль стратегическихъ линій Китайско-Восточной желѣзной дороги и въ плодородныхъ долинахъ близъ Харбина и Мукдена. Замыселъ сей, очевидно, направленъ не просто на усиленіе военнаго присутствія, но на коренное измѣненіе демографическаго облика края и созданіе обширной русской провинціи, управляемой непосредственно изъ С.-Петербурга.

Насколько здѣсь извѣстно, Правительство Его Величества относится къ сему вопросу съ чрезвычайной серьезностью. Сегодня послѣ полудня Посолъ Россіи при Дворѣ Сентъ-Джемсъскомъ, Его Превосходительство графъ Бенкендорфъ, былъ вызванъ въ Форейнъ-Офисъ. Какъ сообщаютъ изъ достовѣрныхъ источниковъ, постоянный товарищъ министра иностранныхъ дѣлъ, сэръ Томасъ Сандерсонъ, дѣйствуя по инструкціи статсъ-секретаря по иностраннымъ дѣламъ маркиза Лэнсдауна, передалъ графу глубокую озабоченность британскаго правительства касательно полученныхъ извѣстій и запросилъ немедленныхъ разъясненій отъ С.-Петербурга.

Дни сливались в одну бесконечную череду неотложных дел. С рассвета до заката в госпитале кипела работа: прибывали подводы с припасами, которые Жиган выцарапывал у интендантов с упорством оголодавшего волка; китайские рабочие продолжали что-то чинить, белить и приколачивать; Михеев с фельдшерами разворачивали новые койки и сортировали поступающих больных, которых становилось все больше. Тиф и дизентерия косили солдат не хуже японских пуль еще до передовой.

Операционная потихоньку обретала вид цивилизованного места, хотя до петербургских, а уж тем более до швейцарских стандартов было как до луны.

Агнесс, мой ангел-хранитель среди этого хаоса, взяла на себя заботу о сестрах милосердия и санитарках, а также о быте тех немногих из нас, кто жил прямо здесь, в бывших монашеских кельях. Она оказалась прирожденным организатором, умея найти подход и к аристократичной Волконской, и к молоденьким девушкам вроде Варвары Трубиной.

Именно Варвара и стала невольной причиной едва заметного, но ощутимого холодка, пробежавшего между мной и Агнесс. Девушка, действительно, была хороша собой — хрупкая блондинка, с высоким бюстом и огромными голубыми глазами, в которых еще не успел поселиться ужас войны. Старательна, исполнительна и, что немаловажно в наших условиях, не брезговала никакой работой. Я несколько раз отмечал ее расторопность, давал ей отдельные поручения, требующие точности и внимания — например, вести учет поступающих медикаментов или ассистировать при перевязках сложных случаев. Делал я это исключительно из профессиональных соображений, ценя ее аккуратность. Но разумеется, с улыбкой, шуточками.

Однажды вечером, обсуждая с Варварой необходимость строжайшего контроля за кипячением воды для питья (дизентерия расползалась по лагерям с пугающей скоростью), я поймал на себе взгляд Агнесс. Она стояла в дверях нашего импровизированного кабинета, который раньше, видимо, служил настоятелю, и в ее глазах мне почудилось что-то новое — не то упрек, не то затаенная обида. Внимания я последнее время, ей уделял, действительно мало. После обходов, совещаний, ругани с интендантами сил оставалось совсем немного. Да и супруга тоже валилась в кровать и почти мгновенно засыпала.

— Женя, ты скоро закончишь? Ужин стынет, — голос ее прозвучал ровно, но чуть более напряженно, чем обычно.

— Да, дорогая, почти все, — ответил я, немного удивленный этим внезапным вторжением. — Варвара Михайловна, спасибо, вы свободны. Помните про инструкции по воде — это критически важно.

Варвара, слегка покраснев под пристальным взглядом Агнесс, сделал книксен и поспешно вышла.

— Что-то случилось? — спросил я жену, когда мы остались одни.

— Нет, ничего, — Агнесс отвернулась к окну, за которым уже сгущались синие маньчжурские сумерки. — Просто... ты очень много работаешь. И эта юная сестра... она так на тебя смотрит. С обожанием.

Я подошел и обнял ее за плечи.

— Глупости, милая. Она смотрит на начальника госпиталя, от которого зависит ее служба здесь. И, возможно, на известного профессора, чье имя она слышала. Никакого «обожания» там нет, уверяю тебя. Да и не до того мне сейчас, сама видишь.

Агнесс вздохнула, но не отстранилась.

— Я понимаю. Вижу, как ты устаешь. Вижу, какая ответственность на тебе лежит. Просто... береги себя. И... будь осторожен. Здесь не Петербург. Люди злые, языки острые. А девушки... девушки бывают разные.

Я поцеловал ее в макушку.

— Обещаю быть осторожным. И мое сердце принадлежит только тебе, ты же знаешь.

Она слабо улыбнулась, но тень тревоги в ее глазах осталась. Я списал это на общую нервозность обстановки, на тяготы пути и неустроенность жизни здесь. Но где-то в глубине души шевельнулось неприятное чувство — ревность, пусть и необоснованная, была плохим спутником в нашем положении. Нужно быть внимательнее, чтобы не давать поводов для таких мыслей. Атмосфера в госпитале и без того наэлектризована.

***

На следующий день, ближе к полудню, я пытался по телефону втолковать интендантскому чиновнику, что бинты нам нужны не «когда-нибудь», а «вчера». В этот момент двор монастыря наполнился грохотом, пылью и нервным ржанием коней: сквозь ворота вкатился обветшалый наемный экипаж, запряженный парой изможденных лошадей.

Из повозки с грацией бронепоезда выбралась женщина, которая тут же приковала к себе всеобщее внимание. Высокая, крепко сбитая, с коротко подстриженными тёмными волосами, она была в строгом черном платье и походной шляпке. Черты лица — резкие, почти мужские: четкий подбородок, прямой нос, высокий лоб. Но глаза... большие, темно-карие, смотрели умно, внимательно и с какой-то затаенной печалью. В руке она держала дымящуюся папиросу, зажав ее между указательным и средним пальцами совсем не по-дамски. Женщина оглядела двор, наш госпиталь, снующих людей с нескрываемым скепсисом, выпустила клуб дыма и зычным, низким голосом окликнула возницу:

— Эй, любезный! Выгружай скарб! Да поживее!

После этого повернулась ко мне. Я стоял на крыльце, наблюдая эту сцену с интересом. Дама направилась прямо ко мне, ступая твердо, по-солдатски.

— Князь Баталов? — спросила она без обиняков, протягивая крепкую, совсем не женскую руку. — Княжна Гедройц. Вера Игнатьевна. Генерал Трепов изволил сообщить, что вы не возражаете принять меня в свой... эээ... монастырь.

Я заулыбался нехитрой шутке и это сняло первое напряжение.

— Уведомил, и с большим пиететом, — ответил я, пожимая крупную, сильную, совсем не женскую руку. — Добро пожаловать, княжна. Дорога тяжела?

— Видала и хуже, — отмахнулась она. — В Польше по просёлку зимой застревала в сугробах на двое суток. А тут — комфорт. Хотя... — она бросила взгляд на стены госпиталя, на горы досок, воняющих кизяком, и полузасыпанный снегом двор, — условия у вас, прямо скажем, походные. Ну да ничего. Лишь бы руки по назначению приложить можно было.

В этот момент из повозки, кряхтя, выбралась еще одна женщина — полная, краснощекая девица лет двадцати пяти в простом платье и платке, явно служанка. Она испуганно озиралась по сторонам, прижимая к себе узел.

— А это моя Пелагея, — кивнула Гедройц. — Непутевая, но исполнительная. Где нам можно разместиться?

— Сейчас проведут. Сегодня отдыхаем, завтра я покажу вам операционную и перевязочные. Больные — каждый день новые, как театр без занавеса.

— Только чтоб не как в Малый, — хмыкнула она. — Я не ради фрака сюда ехала.

Она махнула рукой и пошла за Жиганом, ступая по утоптанному снегу твёрдо и совершенно по-мужски. Я смотрел ей вслед и думал: теперь интересно, как эту амазонку воспримет остальной персонал. Особенно — Волконская.

Да, Трепов подкинул задачку. Хотя... в хирургах главное — руки. А титул можно оставить в прихожей вместе со шляпкой.

***

Не прошло и часа, как тишину нашего относительного порядка снова нарушил шум. На этот раз — из хозяйственного двора, где Жиган оборудовал склад и небольшую мастерскую. Оттуда слышались какие-то визги, мужские окрики и отборная ругань Гедройц. Я поспешил туда.

Картина маслом: посреди двора стояла раскрасневшаяся княжна, держа за шиворот упирающуюся и хнычущую Пелагею. Рядом мялся хмурый Жиган. Сама Пелагея была растрепана, платок съехал набок, на щеке алел свежий кровоподтек — видимо, от падения или затрещины.

— Ваше сиятельство! — воззвала ко мне Гедройц, едва завидев меня. Праведный гнев боролся в ней с вежливостью. — Вы поглядите на этих ... сатиров!

Вера Игнатьевна встряхнула служанку.

— Только прибыла, а уже шашни крутит с вашим завхозом! Застукала ее в сарае с углем... непотребство! Бесстыдники У нас тут госпиталь или бордель?

— Разберусь! — я зло посмотрел на Жигана — Тит Кузьмич! Извольте проследовать в мой кабинет.

— Да я ее пальцем не успел тронуть, ваше сиятельство! — оправдывался Жиган уже внутри госпиталя. — Она мне подмигнула, позвала в сарай. Сказала, что приголубит за два рубля.

Ну вот... У нас появилась собственная больничная шлюха. Сейчас между пациентов пойдут слухи! Как не вовремя.

— А почему именно тебя позвала?! — я плюхнулся в кресло, потер глаза.

— Ну я с Хитровки, ее мамаша там тоже жила. Слово за слово... Я как раз деньги пересчитывал в портмоне, надо расплатиться за поставки. Она как увидела, у нее глаза загорелись.

— Но в сарай ты с ней все-таки пошел!

Жиган повесил голову:

— Бес попутал... Она сама... такая... ласковая...

— С тебя штраф. Семь рублей. Следующий поход в сарай с кем-нибудь из персонала — десять!

— Ясно, ваше сиятельство... Виноват... — буркнул Жиган, глядя в пол. — Больше ни-ни... Честное слово!

— Я надеюсь на это, — сказал я уже мягче. — Идите работать. И чтобы эта Пелагея на глаза мне не попадалась без дела.

Жиган пулей вылетел из кабинета. Я же остался размышлять. Инцидент был исчерпан, но он лишний раз показал, насколько хрупок наш мирок и как легко страсти могут взять верх над разумом в этой гнетущей атмосфере. А еще предстоял разговор с княжной Гедройц... Как она отреагирует на «приключения» своей служанки?

Впрочем, долго размышлять не пришлось. Не успел я разобраться с бумагами, как в кабинет ворвался запыхавшийся Лихницкий.

— Ваше сиятельство! Срочно! Привезли солдата из Третьего Сибирского корпуса! Без сознания почти! Похоже на перитонит!

Я вскочил. Вот и первая серьезная проверка для нашего госпиталя. И... для княжны.

— Немедленно в операционную! Михеева ко мне! Срочно И... позовите госпожу Гедройц. Скажите, пусть моется. Посмотрим ее в деле.

***

В операционной уже царила суета. Солдата — молодого парня лет двадцати, с землистым лицом и запавшими глазами — уложили на стол. Он стонал сквозь стиснутые зубы, живот был вздут и тверд, как доска, при малейшем прикосновении парень вскрикивал от боли. Пульс частый, нитевидный, дыхание поверхностное. Классическая картина перфоративного аппендицита с разлитым перитонитом. Промедление — смерть.

— Пульс сто двадцать, слабый. Температура под сорок, — доложил Михеев, измеряя давление. — Картина ясная. Гнойный аппендицит, возможно прободение. Шансов мало, Евгений Александрович.

— Шанс есть всегда, пока человек дышит, — отрезал я. — Готовьте наркоз. Эфир. Срочно брить живот! Я — мыться! Быстро!

В этот момент в операционную вошла княжна Гедройц. Она тоже была уже в белом халате, волосы убраны под косынку. Папироса, разумеется, отсутствовала. Лицо ее было сосредоточенным и деловым. Она бросила короткий взгляд на больного, на показатели, которые ей сообщил Михеев.

— Тут и правда, перитонит, — констатировала она спокойным, ровным голосом. — Давно началось?

— Говорит, третий день живот болел, терпел. Сегодня утром сознание потерял в строю, — ответил Лихницкий.

— Классика, — кивнула Гедройц. — Время дорого. Что стоим? Оперировать надо.

Ее спокойствие и профессиональная оценка ситуации произвели на меня впечатление. Никакой паники и суеты.

— Вера Игнатьевна, — обратился я к ней. — Не откажетесь ассистировать? Ваш опыт был бы неоценим.

Она чуть приподняла бровь. Возможно, ожидала другого предложения — наблюдать со стороны или заниматься чем-то менее ответственным. Но ответила без паузы:

— Почту за честь, князь. Готова. Вы тоже идете мыться?

— Хочу сразу предупредить — у нас в операционной князей нет. По титулу обращаться запрещено.

— Я поняла, — кивнула Гедройц. — Вы правы, Евгений Александрович, здесь только хирурги.

В операционную мы вернулись вместе, встали по обе стороны стола. Солдат уже был под наркозом, его дыхание выровнялось под действием эфира.

— Начнём, помолясь, — сказал я, глянув на Веру Игнатьевну.

Иконы в углу не было, так что просто постояли молча, и я поднял скальпель. Гедройц на ритуал никак не реагировала, наверное, успела привыкнуть, что у каждого врача свои предрассудки, и в это лучше не лезть.

— Тотальная срединная лапаротомия, — проговорил я скорее для Лихницкого, который стоял напротив с крючками. — Кожу, подкожную клетчатку... Апоневроз...

Руки работали привычно, уверенно. Но я чувствовал на себе внимательный взгляд Гедройц. Она стояла напротив, держа зажим и тампон, готовая в любой момент осушить рану или подать инструмент.

Я сделал надрез по белой линии живота, от мечевидного отростка до лона. Кожа плотная, режется с усилием. Брюшина вздута, гиперемирована. Я осторожно вскрыл её, и всплеск гноя, тугой, едкий, брызнул прямо на пеленки, которыми обложили операционное поле.

— Ну вот и получите, — пробормотала Вера Игнатьевна. — Вся правая подвздошная затоплена.

Запах ударил в нос. Гной был повсюду. Перитонит в самом разгаре.

Я молча кивнул. Работа началась. Вскрыли сальниковую сумку, оттянули петли кишечника. Гедройц действовала быстро и точно. Ее пальцы, несмотря на кажущуюся массивность, двигались с удивительной ловкостью и деликатностью. Она осторожно, но уверенно исследовала рану.

Я заглянул в рану. Да уж, приятного мало. Аппендикс гангренозный, изъязвленный, с прорвавшейся вершиной. Основание отёчное, сосудистое, рыхлое.

— Запустили солдатика, — пробормотал я. — Ну что ж, будем спасать. Вера Игнатьевна, держите петли кишечника салфетками. Лихницкий, шире крючки! Будем выделять отросток. Осторожно, не порвать!

Работа предстояла ювелирная. Нужно было аккуратно отделить отросток от спаек, не повредив соседние органы и не разлив еще больше гноя по брюшной полости. Гедройц ассистировала безупречно. Она предугадывала мои движения, вовремя подавала тампоны, придерживала ткани, ее замечания были краткими и по делу.

— Осторожнее слева, князь. Там подпаяна петля подвздошной кишки.

— Вижу. Пинцет... Ножницы Купера... Лигатуру на брыжейку...

Мы работали молча, сосредоточенно. Слышно было только звяканье инструментов, сопение Лихницкого и ровное дыхание больного под наркозом. Напряжение росло

Вокруг нас столпились старшие врачи и Михеев. Последний не удержался и позвал ординаторов посмотреть на сложную операцию. И правильно сделал. Будет докторам наука.

— Брыжейка перевязана, отсечена, — доложил я несколько минут спустя. — Теперь основание отростка... Кисетный шов... Перевязываем... Отсекаем... Есть!

Я извлек черный, зловонный кусок ткани и бросил его в таз. Самая опасная часть операции была позади. Теперь предстояла муторная рутина — санация брюшной полости. Вскрыли слепой карман в малом тазу — ещё гной. Снова промывание. Кишечник вялый, петли сереют.

— Промывать! Обильно! Теплым соленым физраствором! — скомандовал я. — Все карманы! Под печень! В малый таз! Да, да, вон туда, Вера Игнатьевна! Эй, кто там на наркозе? Больной шевелится!

Мы долго и тщательно промывали брюшную полость, удаляя гной и фибрин.

— Дренажи, — сказал я.

Гедройц уже держала резиновые трубки. Одну в таз, другую в латеральный канал. Вывел наружу, зафиксировал шелком.

— Вы прекрасно работаете, Вера Игнатьевна, — не удержался я от комментария, когда мы наконец закончили санацию и убедились, что брюшная полость относительно чиста — Хочу извиниться за нашего завхоза. Больше подобное не повторится.

— Это все пустое — отмахнулась Гедройц — Я воспитательную беседу с Пелагеей тоже провела. Будет ниже травы, тише воды.

Княжна работала не покладая рук, ее лицо оставалось непроницаемым, но в глазах горел огонь профессионального азарта.

— Замечательно. Просто отлично! — я еще раз похвалил Веру Игнатьевну — С такими навыками, наши хирурги останутся без дел.

Я обернулся к старшим врачам, подмигнул им. Ординаторы стояли насупленные и видимо прикидывали на себя — смогут ли они также ловко управляться с раной.

— Вы тоже неплохо держите скальпель, князь, — ответила Гейдроц мне, не прерывая работы. — Где учились так деликатно обращаться с тканями?

— Я начинал в московской университетской клинике.

— А я закончила хирургическую школу профессора Цезаря Ру в Лозанне.

— Почему вы здесь, Вера Игнатьевна? — спросил я прямо, когда я распустил ординаторов и мы устанавливать дренажи — С вашими связями, с вашим образованием... вы могли бы работать в лучших клиниках Петербурга.

Она на мгновение замолчала, ее взгляд стал жестче.

— В Петербурге, Евгений Александрович, дамам из общества положено заниматься благотворительностью, а не резать животы мужикам. Даже если у них диплом Лозанны. Меня не принимали всерьез. Смотрели как на диковинку, как на блажь богатой аристократки. А здесь... здесь война. Тут нужны руки, а не титулы. В этом месте я могу делать то, что умею и люблю — спасать жизни. И доказать всем этим... — она не договорила, но я понял, кому предназначался неоконченный выпад.

Она принялась ушивать рану.

— Рад, что вы здесь, — сказал я искренне. — Руки нам действительно нужны. И такие, как ваши — особенно. Операция прошла успешно, насколько возможно в столь запущенном случае. Прогноз осторожный, но шанс у солдата есть. И это во многом ваша заслуга.

Я посмотрел на часы. Операция длилась более двух часов — внутри было чувство удовлетворения от хорошо сделанной работы.

— Предлагаю вам должность старшего ординатора хирургического отделения нашего госпиталя, — сказал я, когда мы снимали перчатки и халаты. — На тех же условиях, что и остальные врачи. Работы будет много, обстановка скромная, никаких привилегий. Согласны?

Она посмотрела мне прямо в глаза. В ее взгляде читалась и усталость, и удивление, и какая-то робкая надежда.

— Согласна, Евгений Александрович. Спасибо за доверие.

— Не за что. Это не доверие, это профессиональная оценка, — поправил я. — Добро пожаловать в команду. И еще одно... Вера Игнатьевна. У нас тут есть... скажем так, экспериментальное средство. Панацеум. Слышали?

Гедройц покачала головой. А ну да, панацеум у нас секретный до невозможности. Хотя слухи уже пошли.

— Лекарство показало высокую эффективность при лечении многих инфекций, вам, как хирургу, возможно, будет интересно ознакомиться с его действием. Оно может пригодиться при лечении послеоперационных осложнений, сепсиса... Не уверен, что справится с перитонитом, но посмотрим. Впрочем, я знаю случай внутрибрюшинного абсцесса, излеченного именно этим препаратом.

Я внимательно смотрел на реакцию княжны. Она слушала серьезно, без тени скепсиса.

— Экспериментальное средство? На войне? Звучит интригующе, князь. И рискованно. Но если оно действительно работает... Готова ознакомиться — ваши научные заслуги широко известны. Подождите! Абсцесс... Это ведь вы, тогда, в Милане?

— Вот и договорились, — сказал я. — Отдыхайте. Завтрашний день будет не легче.

Княжна коротко кивнула и вышла из операционной своей твердой походкой. Я проводил ее взглядом. Да, эта женщина — кремень. Только вот война — это жернова. Сломают ли они этот кремень?

Глава 5

МОСКВА. Въ Первопрестльной печатается партія лубочныхъ картинъ (съ эпизодами изъ настоящей войны) съ китайскими надписями. Картины эти будутъ посланы въ Китай для раздачи населенію въ противовѣсъ подобнымъ же картинкамъ, раздаваемымъ японцами.

Бахмутское происшествіе.

Въ Бахмуте проявилось сильное броженіе умовъ, когда разнесся нелепый слухъ, будто еврейская фирма «Абрамовичъ» послала въ помощь японской арміи три вагона теплыхъ полушубковъ. Оказалось это, понятно, сущимъ вздоромъ. Виновные въ дальнѣйшемъ распространеніи означенныхъ слуховъ будутъ привлекаться къ отвѣтственности.

Еще неделя пролетела как один сумасшедший день. Койки заполнялись, но уже не только тифозными и дизентерийными — стали поступать раненые после стычек разведывательных разъездов к югу от Мукдена. Осколочные, пулевые... Пока не тяжелые, но это были первые ласточки грядущей бури. Операционная работала почти без перерыва.

Михеев оказался бесценным сотрудником, его опыт «скоропомощника» позволял мгновенно оценивать ситуацию и действовать решительно. Гедройц влилась в коллектив на удивление органично — всего один конфликт с Волконской, который я мигом загасил совместным чаепитем. Резковатые манеры княжны и папироска сначала вызывали перешептывания, но хирургическое мастерство быстро заставило умолкнуть скептиков. Она оперировала смело, точно, не боясь сложных случаев, и даже Михеев, старый волк, порой с уважением кивал, наблюдая за ее работой. Они составили отличный тандем, дополняя друг друга.

Я даже начал думать, что худшее позади. Дело ведь не в снабжении и прочем. Я на личные средства могу таких госпиталей не один организовать. Но кто же даст без воли людей в погонах хоть что-то делать? Визит Трепова прошел успешно, поддержка обещана, работа налаживается, команда собирается. Да, война, но мы во «всеоружии». Как же я ошибался...

Все началось с нарочного. Запыленный казак въехал во двор госпиталя в седле полумертвой лошади. В руках — пакет с сургучной печатью и лаконичной надписью: «Срочно. Лично в руки князю Баталову. От генерала Трепова».

Я еще не вскрыл конверт, а уже почувствовал — беда. Сердце неприятно екнуло. Срочный вызов от Трепова? Что могло случиться? Я мигом вскрыл пакет. Внутри был короткий приказ явиться немедленно в штаб Маньчжурской армии к генерал-адъютанту Трепову по делу чрезвычайной важности.

— Жиган! — крикнул я, выходя на крыльцо. — Запрягай что-нибудь приличное! Срочно в штаб!

— Слушаюсь, ваше сиятельство! — Тит Кузьмич, всегда чувствовавший мое настроение, мигом организовал пролетку.

По дороге в штаб я перебирал в уме возможные причины вызова. Новости с фронта? Вряд ли Трепов стал бы вызывать меня для этого. Проблемы со снабжением? Вероятно, но почему так срочно и официально? Интриги? Самое вероятное. Мое назначение под эгидой Красного Креста и поддержка Воронцова-Дашкова явно не устраивали Наместника и его клику.

В штабе армии было суетно — повсюду сновали адъютанты, курьеры, офицеры с картами и бумагами. Воздух наэлектризован ожиданием. Японцы, по слухам, концентрировали силы у реки Ялу, и все понимали, что первое большое сражение войны уже не за горами.

Меня провели в кабинет Трепова без задержек. Генерал выглядел уставшим и чем-то раздосадованным. Он сидел за массивным столом, заваленным картами и телеграфными лентами. Рядом стоял его адъютант, бледный и напряженный.

— Проходите, князь, садитесь, — Трепов указал на стул напротив себя, не вставая. Голос его был сухим, официальным, без той теплоты, что проскальзывала во время визита в госпиталь. — Разговор будет коротким и, боюсь, не слишком приятным для вас.

Я сел, внутренне сжавшись. Предчувствия были нехорошими.

— Слушаю вас, ваше превосходительство.

— Получено распоряжение из Главного Штаба. Подписанное лично военным министром, — Трепов постучал пальцем по лежащей перед ним бумаге с гербовой печатью. — Ваш госпиталь, сим предписывается передать в оперативное подчинение Третьей Восточно-Сибирской стрелковой дивизии. Вам надлежит немедленно, повторяю, немедленно, свернуться и в полном составе с имуществом и персоналом выдвинуться в район реки Ялу, в распоряжение командира дивизии, генерал-майора Кашталинского Николая Александровича. С Красным крестом директива согласована. Все ясно?

Я смотрел на него, не веря услышанному. На Ялу? На передний край? Под начало Кашталинского, известного своей прямолинейностью и неуживчивостью?

— Ваше превосходительство... это... это какое-то недоразумение! — мне захотелось выругаться — Мы не полевой госпиталь! У нас нет ни палаток, ни подвижных операционных, ни достаточного количества транспорта! Мы только начали принимать раненых здесь, наладили работу... Почему нас? Почему именно сейчас? Почему на Ялу?! Вы понимаете, что это не по совести? Несправедливо?

На мгновение Трепов замер. Будто эти слова попали в самую точку. В струнку, на которой он давно не давал играть. Взгляд стал жестче, но не на меня — куда-то в сторону, вглубь себя.

— Сам понимаю, князь... — выдохнул он наконец. — Лучше бы вы этого не сказали. Это не мое решение. Это приказ. Мне он так же противен, как и вам.

Трепов развел руками. На его лице отразилась смесь досады и бессилия.

— Сам не понимаю, князь. Вы, действительно, самый укомплектованный госпиталь из всех. Я отчитывался наверх. Но честное слово, не укладывается в голове. Я пытался возражать, доказывал Куропаткину абсурдность этого решения... Но приказ пришел не от него. Из Петербурга. Мне весьма жаль, Евгений Александрович, я рассчитывал на вашу работу здесь, в тылу... Но сделать ничего не могу.

Я молчал, пытаясь осознать масштаб катастрофы. Все наши усилия, все планы — прахом. Монастырь, который мы с таким трудом привели в порядок. Оборудование, отвоеванное Жиганом у интендантов... Все коту под хвост. И главное — люди. Мои люди, которых я теперь должен был вести под огонь. Агнесса, Михеев, Гедройц, Лихницкий, сестры...

— Но это еще не все, князь, — добавил Трепов, и я понял, что сейчас прозвучит второй удар. — Чтобы вы долго не раздумывали и не искали причин для задержки... Завтра утром в Мукден прибывает еще один госпиталь Красного Креста. Из Петербурга. С большим штатом, отличным оборудованием и... весьма влиятельной патронессой. — Он сделал паузу, внимательно глядя на меня. — Этому госпиталю предписано разместиться именно в вашем монастыре. Так что вам надлежит освободить помещение к завтрашнему полудню.

Вот так. Просто и цинично. Нас не только выгоняли на убой, но еще и лишали крыши над головой, вышвыривали на улицу, чтобы освободить место для «более достойных». Гнев и обида захлестнули меня.

— Кто... кто патронесса этого нового госпиталя? — спросил я глухо, хотя уже догадывался. Слишком много совпадений.

— Великая княгиня, — тихо ответил Трепов, не сводя с меня глаз.

Сердце сделало остановку. Потом еще одну. Я глубоко вдохнул, потом выдохнул. Да... В этом есть даже своеобразная забавная логика Рока. Какая ирония судьбы! Или... чей-то дьявольски тонкий расчет? Убрать меня с дороги, унизить, а заодно и продемонстрировать свое влияние.

Я резко встал.

— Все ясно, ваше превосходительство. Приказ будет выполнен. Разрешите идти?

— Идите, князь. Берегите себя. И людей. Кашталинский — рубака, но генерал толковый. Надеюсь, он оценит вашу помощь. Транспорт... Постараюсь распорядиться, чтобы вам выделили подводы, но сами понимаете — весна, распутица, все на учете. Боюсь, большей частью придется рассчитывать на себя.

Я кивнул и вышел из кабинета, не чуя под собой ног. Мир рухнул. Нужно было ехать назад и сообщать сотрудникам крайне неприятную новость. И... готовиться к встрече с Лизой на мукденском вокзале.

***

Возвращение в монастырь стало одним из самых тяжёлых моментов моей жизни. Ветер срывал пепел из печных труб, над двором гудели провода, и всё это казалось каким-то зловещим предзнаменованием. Я собрал в кабинете всех старших — Михеева, Агнесс, Жигана, Веру Игнатьевну, сестру Волконскую.

Когда я спокойно, почти отстранённо изложил суть приказа Трепова, на комнату опустилась тишина — вязкая, тяжелая, как перед взрывом. Первым её прорезал Михеев:

— На Ялу? К Кашталинскому?! Да там же фронт впритык! Они с ума посходили, что ли?! — он грохнул кулаком по столу, лицо налилось кровью. — Мы только-только встали на ноги. А теперь — в чистое поле, под снаряды? Это не госпиталь будет, а братская могила!

— И монастырь отдать? Завтра?! — выкрикнула сестра Волконская, всегда такая сдержанная. — Но мы же только все наладили! Это... это возмутительно! Против любых правил Красного Креста! Я пожалуюсь! В Петербург.

Вера Гедройц не сказала ни слова. Она закурила с деловитым спокойствием, как будто услышала о перебоях с мылом, а не о приказе, который мог стоить нам жизней. У неё, пожалуй, были все рычаги, чтобы вмешаться — она ведь могла написать туда, куда никто из нас не достучится. Но промолчала. Холодно, осознанно. И это молчание было громче криков.

Агнесс встала, подошла ко мне и взяла за руку, ее пальцы были ледяными. В ее глазах стояли страх и тревога, но и решимость.

— Я поеду, Женя, — тихо сказала она. — Куда ты, туда и я.

Только Жиган выглядел не таким уж потрясённым. Он почесал висок, прищурился:

— На Ялу, значит... Ну что ж, ваше сиятельство, не впервой нам из огня да в полымя. Дайте срок до утра, что-нибудь придумаю. А монастырь жалко, конечно. Столько сил вбухали. Но раз приказ... Устроимся и на новом месте.

Его деловитость немного отрезвила остальных. Началась лихорадочная, злая суета. Нужно было упаковать все — медикаменты, инструменты, перевязочные материалы, белье, кухонную утварь, личные вещи. То немногое, что мы успели накопить. Больные, те, кто мог ходить, с тревогой спрашивали, куда их теперь.

Я распорядился передать самых тяжёлых пациентов — нетранспортабельных, на вверенное лечение новому госпиталю. Остальных, по возможности, эвакуировать в тыл, к северу, пока не перекрыли дороги. Солдаты из охраны бегали между палатами, кто-то таскал ящики, кто-то путался под ногами, какой-то больной навзрыд плакал.

Пациенты, которые могли ходить, выходили на крыльцо, ловили нас за рукава: «Что с нами будет?» — и в глазах каждого я видел одно и то же: страх. Я не знал, что им сказать.

Вечером, когда на Мукден опустились первые холодные сумерки, я вышел во двор. Нужно было ехать на вокзал. Не только для встречи с Лизой. Мне ещё предстояло уговорить начальника станции выделить хотя бы пару теплушек для транспортировки больных.

Я постоял пару мгновений под серым небом. А потом крикнул:

— Жиган! Запрягай. Поедем.

***

Вокзал Мукден-Главный жил своей обычной лихорадочной жизнью. Гудки паровозов, крики носильщиков, гомон толпы, запах угля и махорки. Я прошел в кабинет начальника станции, но его не оказалось на месте. «Будет с утренним поездом из Харбина», — буркнул дежурный. Облом.

Я вышел на перрон. Ветер трепал полы шинели. В воздухе уже чувствовался влажный запах весны, смешанный с гарью и тревогой. Я смотрел на рельсы, уходящие на север, в сторону Харбина, и думал о Лизе. Сколько лет прошло? Неужели уже десять? Визиты к Агнесс перед отъездом не в счет — так, мельком практически виделись, толком даже не поговорили. Сергей Александрович погиб, дети оставлены неизвестно на кого... Какая сейчас Лиза? Ожесточилась? Или наоборот... Но ведь именно мне она прислала телеграмму о санитарном поезде! Кто же ее надоумил изменить решение в пользу госпиталя? Узнать бы имя этого «доброжелателя». Более чем уверен, всё это этапы одной интриги, а Трепов и Лиза и не ведали ничего.

Поезд из Харбина прибыл с опозданием, окутанный клубами пара. Из вагона первого класса, в сопровождении какого-то важного чиновника в шинели и фуражке, сошла она. Великая княгиня. Годы почти не изменили ее. Та же точеная фигура, гордая посадка головы, темно-карие глаза под вуалью дорогой шляпки. Лиза была одета в элегантное дорожное платье темного сукна, на плечах — соболья горжетка, в руках маленькая дамская сумочка. На голове элегантная зеленая шляпка с поднятой наверх вуалеткой. Выглядела она здесь, на грязном перроне маньчжурского вокзала, как экзотическая птица, случайно залетевшая в курятник.

Я посмотрел прямо в глаза. Увидел новые морщинки, усталость. Но нет. Мать моих детей не ожесточилась. Она в каком-то смысле расцвела!

Княгиня огляделась, и ее взгляд остановился на мне. Я стоял неподвижно, метрах в десяти. В ее глазах мелькнуло удивление, потом — узнавание. Легкий румянец тронул ее щеки, появилась робкая, нежная улыбка. Лиза сделала шаг в мою сторону, потом остановилась, словно в нерешительности. Чиновник что-то говорил ей, но она, казалось, не слышала.

Я не мог больше стоять столбом. Это было бы глупо. Медленно подошел, поцеловал руку.

— Ваше императорское высочество, рад видеть вас, здесь в Маньчжурии. И примите мои соболезнования!

Улыбка на губах Лизы сошла на «нет».

— Евгений Александрович... Князь! Я тоже не ожидала. Хотя... генерал Трепов писал, что вы здесь командуете госпиталем.

— Командовал, ваше императорское высочество, — поправил я с горькой иронией. — До этого утра. Теперь этот госпиталь, вернее, здание, которое он занимал, переходит в ваше распоряжение. А мы... мы получили новый приказ. Нас отправляют на передовую.

На ее лице отразилось искреннее изумление:

— Я слышала, ваш госпиталь только начал работать...

— Распоряжение свыше, Елизавета Федотовна, — я пожал плечами. — Военная необходимость. Или что-то еще. Не нам судить. Так что... добро пожаловать в наш скромный монастырь. Надеюсь, вам там будет удобно. Мы постарались привести его в относительный порядок. Мой помощник, Михеев, и главная сестра Волконская введут вас в курс дела. Я, к сожалению, должен заниматься сборами. Нам предписано освободить помещение к полудню.

— Нет, нет! Я вас не отпущу! Андрей Никанорович, — Лиза повернулась к чиновнику. — Мне нужно обсудить с князем все вопросы, займитесь сами выгрузкой.

Мы пошли по перрону в сторону вокзала.

— Женя, — начала она тихо, почти шепотом, перейдя на «ты», как в былые времена. — Мне очень жаль... Я не знала... Вернее, я знала, что здесь есть госпиталь, который нужно будет... заменить. Но даже не подозревала, что это твой... И что вас отправляют на передовую. Я сейчас же пошлю телеграмму в Царское. Пойдем к начальнику вокзала.

Лиза опустила вуалетку на лицо, подхватила меня под руку и буквально потянула в конец перрона. Мы ускорили шаг.

— Как дети? — нейтрально спросил я.

Княгиня тут же остановилась, начала рассказывать о сыне, как его берегут от любых травм, комната обита войлоком, вся мебель без углов... Не дай бог расшибет коленку, внутреннее кровотечение в синяке, знаем, проходили...

— Женя, умоляю! Придумай лекарство от этой ужасной болезни! — Лиза даже остановилась, вцепилась мне в руку. — Это совершенно невозможная жизнь. Особенно для мальчика. Он же хочет бегать, прыгать...

На самом деле помимо тех рекомендаций, что я уже дал княжескому семейству несколько лет назад насчет диеты, которая сгущает кровь и избегать всего, что ее разжижает — например, аспирина, порекомендовать было особо нечего. И в двадцать первом веке гемофилия еще не побеждена.

— Постараюсь! — пообещал я. — Ужасная болезнь, коварная и пока без особых перспектив насчет лечения. Но работа идет. Как дочь?

Лиза тут же достала из сумочки фотокарточки детей. Начала мне их показывать. Как же время быстро летит! Дети растут, а я даже их повидать не могу.

Наконец, мы дошли до кабинета начальника вокзала, и оказалось, что на месте есть его заместитель. Он долго раскланивался и заверял Великую княгиню в своих самых искренних верноподданнических чувствах. Телеграмма тут же была составлена и мигом отправлена. Нам предложили чай.

— Пока ничего не надо! — я показал хозяину кабинета глазами на дверь.

И тот мигом нас оставил вдвоем. Ты бы с таким же рвением теплушки искал, когда я тут час назад лбом двери пробивал. Жигана на тебя нет.

И тут Лиза бросилась мне на грудь.

— Ты не представляешь... каково это — хоронить. И стоять. Смотреть на гроб. А потом... в тюрьме. Я была у них. Каляев... он гордился. Он считал, что стал выше. Сказал, что дал миру знак. А я... я ничего не могла ему сказать. Только молилась. Только молчала.

Я неловко обнял княгиню, погладил ее по спине. Какая же тяжелая судьба! И как мне ей помочь? Все, что я мог — это просто гладить, шепча на ухо какие-то успокаивающие глупости.

— Не уезжай никуда, прошу тебя! — Лиза наконец, успокоилась, достала платок из сумочки, промокнула глаза. — Останься со мной, я всё улажу! Ты даже не представляешь, как мне нужна поддержка!

Я тяжело вздохнул, произнес:

— Ты, наверное, не в курсе... Но я в Мукден не один приехал. Со мной жена.

Боже... Зачем я это сказал? Лиза меня оттолкнула, прошла к окну. Молча достала пудреницу, зеркальце и начала приводить себя в порядок.

— Агнесс... Она, как и ты, тоже решила поехать на войну. Никого не спросив, — по-глупому начал оправдываться я.

— Никогда! Слышишь? Никогда она не будет как я!

Да что ей за вожжа под хвост попала?!

Глава 6

ВОЙНА. Французскій почтовый пароходъ, везущій въ Японію нѣсколько пушечныхъ лафетовъ, зашелъ въ Шанхай, а тамошній французскій консулъ настоялъ на томъ, чтобы они были выгружены и задержаны до заключенія мира.

ТОКІО. Морской министръ графъ Ямамото говорилъ въ палатѣ депутатовъ о послѣднемъ сраженіи и указывалъ на то, какъ трудно осуществить попытки закрытія входа въ Портъ-Артуръ при наличіи у императорскаго флота подводныхъ лодокъ; въ близкомъ будущемъ нельзя ожидать успѣха. Ямамото утверждалъ, что воинскій духъ возродился у русскихъ со времени пріѣзда адмирала Макарова и утопленія Микасы. Онъ выразилъ предположеніе, что русская эскадра послѣ ремонта выйдетъ изъ порта для новаго боя.

Вернулся я в госпиталь уже в темноте, ближе к полуночи. Двор монастыря, ещё днём гудевший, как муравейник, теперь казался опустевшим — только возле инфекционного отделения двое солдат молча курили, приглушённо переговариваясь, затаптывая окурки в грязь. Сборы почти завершили: под навесом стояли аккуратно уложенные ящики с перевязочными материалами, буржуйки остывали, а на крыльце кто-то оставил флягу. Казалось, весь наш маленький мир затаился в ожидании.

Но тишина обманчива: стоило кучеру осадить лошадь, как из дверного проёма жилого корпуса показалась женская фигура с фонарем. Агнесс. Один только силуэт — и в груди что-то отпустило. Вся злость, нервозность после встречи с Лизой — словно ветром сдуло.

— Как там? — спросила она негромко, подойдя ко мне.

— Две теплушки выбил, — ответил я, разминая плечи. — Завтра с утра можно грузить пациентов. С боем, конечно, пришлось, но главное — результат.

— А... Елизавета Федотовна?

Пауза была крошечная, доля секунды, но я уловил. За вопросом скрывался не просто интерес. Всё ещё думает и переживает? Старые чувства, старая ревность. Старая боль.

— Приехала, — коротко сказал я. — Я её встретил. Клялась, что не знала, что именно наш госпиталь займёт. Послала кому-то телеграмму в Петербург... Ну, теперь-то уже какая разница? Всё решено. А на передовую, уж поверь, её никто не отправит.

Агнесс кивнула и опустила глаза.

— Пойдём, — сказала наконец. — Пока еда не остыла. Покормлю тебя.

— Вот это кстати, — усмехнулся я. — На войне главное правило — никогда не упускать возможности поспать, поесть...

— ...и сделать наоборот, — тихо закончила она, улыбнувшись печально.

В трапезной было тепло и тихо. Горела лампа под жестяным абажуром, отбрасывая мягкий свет на грубый, исцарапанный стол. Агнесс налила мне суп — густой, с кусками картошки и говядины. На деревянной доске лежал нарезанный хлеб. Простая еда, но пахла она родным и живым. Я опустился на табурет, вытянул ноги, с наслаждением обхватил руками миску.

— Всё ещё считаешь, что война — это романтика? — спросил я с набитым ртом, кивнув на окна, за которыми снова воцарилась маньчжурская темень.

— Я вообще не знаю, что я думаю, — ответила она спокойно. — Иногда кажется, что мы все тут во сне. Только проснуться невозможно.

Я кивнул.

— Зато во сне, в отличие от Мукдена, теплушки дают сразу.

Агнесс фыркнула и села напротив, подперев голову ладонью. Некоторое время мы молчали. Я ел, она смотрела на меня.

— Я почти не сплю по ночам, — тихо проговорила жена.

Я отложил ложку.

— Агнесс...

— Подожди. Я не из-за этого. Я просто... боюсь. Не за себя. За тебя. За нас. — Она понизила голос. — Ты не слышал, как орут ночью раненые? Я слышу. Через стену. Один из тифозных... он, кажется, во сне зовёт маму. Ему, наверное, лет сорок. Или больше.

— Слышу, — кивнул я. — Потому тоже плохо сплю.

— Может, ещё можно что-то изменить? Вдруг эта телеграмма...

— Дорогая. — Я посмотрел ей прямо в глаза. — Мы уже в пути. Просто ещё стоим на перроне. Но состав готов тронуться.

Она помолчала, подперев щёку кулаком.

— Завтра утром я поеду сопровождать раненых, как ты просил. Ты останешься?

— Жду Лизу. То есть — великую княгиню. Надо передать дела, документы, ключи, фармсписок, отчёты... хотя вряд ли она этим сама заниматься будет.

— Ты так говоришь, — сухо заметила Агнесс, — словно боишься снова с ней остаться наедине.

— Я боюсь остаться без тебя.

Она не ответила, но в глазах мелькнули искорки.

Я доел суп, откинулся на спинку стула, вздохнул.

— Спасибо. Жить стало значительно легче.

Агнесс едва заметно усмехнулась, поднялась, подошла ко мне и поправила воротник кителя.

— Отдохни пока. Я соберу твои вещи.

— Вместе соберём. Потом поспим. А утром... как пойдёт.

***

Я встал ещё до рассвета. Восточный ветер нёс запах сырости и близкой распутицы. Над двором монастыря висел холодный туман, из которого падали крупные капли. Агнесс стояла у крыльца, закутанная в плащ, и давала последние указания сестре Волконской и Варваре. Несколько повозок с пациентами уже ждали у ворот. Два санитара подносили кипяток в бачке.

— Поезжай с ними, — сказал я Агнесс, подходя вплотную. — Проследи за размещением, договорись с дежурным на вокзале. Я позже присоединюсь.

— А ты? — спросила она с тревогой.

— Остаюсь, — я отвёл взгляд. — Должен дождаться... делегацию из нового госпиталя. Всё передать. И, возможно... увидеться с Лизой.

Агнесс ничего не сказала. Только кивнула. Мы не прощались — не было нужды. Она забралась в сани рядом с санитарами, укуталась в платок, и через минуту конный обоз с больными выехал за ворота монастыря.

Я остался один посреди двора, полномасштабно разоренного сборами и спешкой. Где-то сломанный ящик, где-то порванная коробка. В воздухе ещё стоял запах карболки и дыма кухни. И ощущение, что это место теперь принадлежит другим.

Я ждал Лизу. Наивно — да. Но всё утро тешил себя мыслью, что она приедет. Что придёт, скажет хоть слово. Попрощается. Но из экипажа вышел молодой человек, щеголеватый, подтянутый, с усиками - один в один, как я носил лет пять назад. При его виде у меня неприятно екнуло в животе.

— Простите, госпиталь князя Баталова? — осведомился он без особого пиетета. — Я доктор Горин. Новый заведующий. Назначен по распоряжению покровительницы, великой княгини Елизаветы Федотовны. Её императорское высочество передает свои сожаления, что не может сама присутствовать. Срочный визит к генералу Куропаткину.

Эх, наивный юноша. Думает, наверное, что поймал судьбу за хвост. Вон, с какой легкостью упоминает высших должностных лиц, будто и сам входит в их круг. Дерзай, только не ушибись.

Я кивнул, потом молча пожал протянутую руку. Лиза, Лиза. Насколько же это по-женски: оставить всё сложное мужчине, а самой — к Куропаткину, «решать вопросы» по-старому. Меньше драмы, больше интриг.

— Вам передать что-нибудь? — спросил я.

— Только список. — Он протянул мне бумаги, не встретившись взглядом. — И указание: принять госпиталь по описи. Ваша команда, насколько мне известно, сегодня выезжает?

— Уже, — коротко ответил.

Горин, немного смутившись, кивнул.

— Благодарю. Давайте начнем.

Я позвал Жигана, тот повел Горина показывать хозяйство. А во двор, пробуксовывая в грязи, заехали новые пролетки. Военные, судя по ездовому на облучке и конвою из казаков. Я увидел сначала адъютанта Трепова, а потом и самого Фёдора Фёдоровича.

Трепов, мрачный, с виду уставший, шагнул на землю раньше, чем я успел выйти навстречу.

— Здравствуйте, господин генерал.

— Здравствуйте князь, — он остановился в паре шагов от меня. — Может, объясните, что это за телеграммы, которые вы вне моего ведома отправляете в столицу? Мне уже успели выразить недовольство отсутствием дисциплины. Я ведь объяснял вам...

— Телеграмму послала Великая княгиня, — спокойно ответил я. — По собственной инициативе. Да, я помог ее отправить, но с содержанием незнаком. И с адресатом тоже.

Трепов смерил меня тяжёлым взглядом. На мгновение я увидел в нём усталость — не гнев, а именно разочарование.

— И всё же... это создаёт прецедент. В Петербурге недовольны. Прошу в дальнейшем всю официальную корреспонденцию вести только через меня.

Он махнул адъютанту. Тот протянул мне несколько телеграмм.

— Пришли на ваше имя, — уже спокойнее сказал Трепов.

— Благодарю. Вы позволите?

— Да, конечно.

Первая была от Дмитрия Леонидовича Романовского. Простая, прямая, как и должна быть от старого товарища:

«Собрал за свой счёт группу врачей и фельдшеров. Все добровольцы. Готовы выдвинуться в любой момент. Верю в твоё дело. Жму руку. Д. Л. Р.»

Я глубоко вздохнул. Вот это — поддержка.

Вторая телеграмма — более длинная, от Склифосовского:

«Аппарат для икс-лучей направлен с оказией. Отправка одобрена Императорским медицинским советом. Будьте осторожны. Витте выражает открытое неудовольствие вашей деятельностью в бытность Наместником. Возможно противодействие. Держитесь».

— Противодействие уже началось, — буркнул я.

— Давайте отойдем, — Трепов кивнул мне в сторону ворот, мы вышли за территорию госпиталя.

— Ходят слухи… Дни Алексеева в должности Наместника сочтены. Им очень недовольны за историю с проектом Желтороссии. Возможно, все очень скоро поменяется.

Я пожал плечами:

— Слабо понимаю, как нам это все может помочь.

— А еще ходят слухи, - генерал понизил голос. - Его величество собирается прибыть в Харбин. И возможно, посетит Порт-Артур. Дан приказ вести подготовительную работу к высочайшему визиту.

Это уже было интереснее.

— Как скоро ожидается визит? - поинтересовался я.

— Не ранее начала лета.

— Что же… Благодарю за сведения, ваше превосходительство. Я могу идти?

— Ступайте, князь. Берегите людей. Если что — пишите мне лично. И вот что… Забирайте моих казачков - они проводят вас до Ялу.

Я вышел на дорогу, где уже стояли повозки. Михеев, угрюмый и невыспавшийся, командовал погрузкой. Вера Гедройц проверяла, как уложены коробки с хирургическими инструментами. Фельдшеры суетились, переговаривались коротко и нервно.

Мы выдвигались.

***

Тронулись мы под серым, низким небом. Грязь всосала в себя все цвета, и только редкие заплаты оставшегося снега поблёскивали на обочинах. Подвод было немного — Жиган, как всегда, выкрутился, «договорился» с обозным начальством, где-то выклянчил, где-то, подозреваю, пригрозил. Зато всё наше имущество закрепил на совесть. Наверняка нашелся кто-то, занимавшийся перевозками, видна рука профессионала — ни одна коробка не шелохнется, сверху всё прикрыто холстом.

Фельдшеры шли пешком, потягивая из фляг и ругаясь под нос. Скоро устанут и замолчат, чтобы силы не терять. Сестричек посадили на повозки, пусть поберегут пока ноги.

Я подошел познакомиться с казаками. Главным у них был лысый, с бородой лопатой подъесаул Андрей Степанов

- Дорогу знаете? - поинтересовался я у казаков, после взаимных представлений.

- Карта есть, - похлопал по седельной сумке Степанов. - Доберемся. Ежели что - проводника найдем.

К полудню пошёл дождь. Мелкий, вязкий, нудный. Дорога превращалась в кашу. Колёса вязли, лошади фыркали и рвались. Один из фельдшеров поскользнулся, растянулся в грязи, и поднялся с лицом, полностью перемазанным илом. Под смех Жигана он ругнулся так, что у Варвары Михайловны покраснели уши. Нет большего веселья, чем смотреть на чужие неприятности. Чаплин на этом наблюдении построил карьеру величайшего комика.

После привала на обед, казаки не выдержали, съездили в соседнюю деревню, “добыли языка”. За небольшую мзду у нас появился тощий, низенький проводник, который что-то лепетал по-китайски, размахивая руками.

Уверенно он нас вел... первые два часа. А потом начал всё чаще чесать в затылке, оглядываться и пожимая плечами.

— Евгений Александрович, — Михеев заговорил после очередной остановки. — Вы уверены, что мы вообще движемся в сторону Ялу?

— Уверен. С той же вероятностью, как и в том, что утром будет рассвет.

— То есть, нет, — буркнул он. — Отлично. Давайте хотя бы китайца свяжем. Чтоб не убежал ночью.

— Направление правильное, а вот с воплощением, похоже, трудности, — согласился я. — Жулик, а не проводник. Надо будет менять.

Под вечер, после череды бесплодных поворотов между холмов, мы добрались до брошенной деревушки. Несколько полуразрушенных мазанок, и один относительно сохранившийся сарай. По крайней мере крыша в нем была самая пристойная из имеющихся.

Палатки ставить не стали — земля раскисла. Костров тоже не разжигали, ничего не готовили, все были слишком уставшими. Обошлись сухпаем и чаем из термосов.

***

Утром неожиданно выглянуло солнце, и мы двинулись куда-то в нужном направлении. За ночь земля чуть подмерзла, и отдохнувшие лошадки потащили обоз бодрее. Оказалось, что до нормального человеческого жилья мы не дошли совсем немного. Всего в паре километров была деревня, которую мы не увидели вечером из-за того, что ее прикрывал холм.

Там мы сварили кашу, нашли толкового проводника, заменившего предыдущего. Жиган с удовольствием изъял аванс у жулика, который, как выяснилось, вывел нас немного в сторону. Каких-то жалких пол дня пути, не больше.

Новый провожатый был молод и явно в детстве недоедал. Потому что выглядел он еще более худым, чем предыдущий “Сусанин”. Назвался хлопчик Ваном. Мне, в принципе, было всё равно, лишь бы до места довёл.

Ваня шел уверенно, не сомневаясь ни на секунду. Глядя на него, все взбодрились, даже лошадки оживились.

К сожалению, во второй половине дня тучи снова затянули небо, и опять пошел противный холодный дождь. Так что скоро мы остановились на ночевку. На этот раз в хвойном лесочке. Поставили палатки, чтобы хоть на голову не капало, с трудом разожгли костер - дрова горели плохо, больше дымили. Но зато у нас появился в термосах горячий чай.

***

К полудню третьего дня что-то изменилось в воздухе. Дождь окончательно прекратился, ветер принес с юга отдаленный, глухой рокот, похожий на раскаты далекой грозы. Сначала редкие, потом все чаще и отчетливее. Это была не гроза. Это говорила артиллерия.

Мы приближались к фронту.

Наш новый проводник, тощий Ван, которого Жиган отыскал в последней деревне, оказался на удивление толковым. Он уверенно вел наш маленький караван по едва заметным тропам, огибая совсем уж непролазные участки. Теперь он указал на гряду невысоких, поросших жухлой травой и редким кустарником сопок, темневших впереди.

Грохот нарастал. Теперь можно было различить не только мощные выстрелы тяжелых орудий, но и более частые, сухие хлопки полевой артиллерии, а временами доносился треск, похожий на рвущуюся ткань – это работали пулеметы. Значит, бой шел где-то недалеко.

Мы начали встречать повозки, которые везли боеприпасы, по еще заметной дороге брели в тыл раненые. Наконец, на нас выскочил разъезд казаков.

- Пашка ты? - Степанов узнал хорунжего, которые скакал впереди.

- Андрей, здоровеньки булы! - казаки обнялись, похлопали друг другу по плечам. - Ты откуда здеся?

- Да вот, сопровождаю госпиталь Красного креста до позиций Восточно-Сибирской дивизии.

- Считай сопроводил. Они вон там, за грядой.

Хорунжий подъехал ко мне, козырнул.

- Павел Волин. Начальник охраны штаба.

- Князь Баталов, - в ответ представился я. - Как мне найти генерала Кашталинского?

Казак объяснил, я дал команду рассчитаться с проводником, попрощался со Степановым и его людьми.

Наш маленький отряд проехал немного вперед, остановился в неглубокой лощине, укрытой от случайного взгляда и, хотелось верить, от случайного снаряда. Лошади жадно пили мутную воду из луж. Люди валились с ног от усталости. Казаки Воли ускакали, я окликнул Жигана:

- Доеду, узнаю обстановку. Располагайтесь пока здесь. Костров не разжигать, не шуметь, лошадей не распрягать. Михеев, вы за старшего. Тит, найди мне коня посвежее, если это возможно.

Жиган, как всегда, нашел. Не рысака, конечно, но крепкую казачью лошадку, которая еще держалась на ногах. Я подтянул подпругу, проверил револьвер в кобуре – не столько для защиты, сколько для уверенности – и начал подниматься по размытому склону сопки.

С каждым метром подъема панорама боя становилась шире, а звуки – оглушительнее. Впереди, у реки, которую я пока не видел, но чувствовал по влажному ветру, шла настоящая битва. Земля под ногами слегка подрагивала от близких разрывов.

На вершине сопки действительно располагался командный пункт. Несколько офицеров сгрудились у треноги с длинным биноклем. Рядом стоял генерал – высокий, сутулый мужчина с седыми усами и усталым лицом. Это, без сомнения, и был генерал-майор Кашталинский. Он напряженно слушал доклады подбегавших адъютантов и вестовых, делая пометки на карте и отдавая короткие, отрывистые приказания.

– Передать Седьмому полку… Держаться! Ни шагу назад! Где резервы?! Почему батарея молчит?! – его голос срывался от напряжения.

Вестовые, задыхаясь, выслушивали приказы и тут же срывались вниз по склону, чтобы передать их дальше, в огонь. Телефонной связи, видимо, не было, все управление шло по старинке, через живых людей, которые могли и не добежать.

Я спешился, передал поводья подскочившему ординарцу и, стараясь не мешать, подошел к группе офицеров. Дождавшись короткой паузы, когда очередной вестовой умчался вниз, я шагнул вперед и представился, стараясь перекричать грохот:

– Ваше превосходительство! Князь Баталов, начальник госпиталя Красного Креста. Прибыл в ваше распоряжение со всем персоналом и имуществом.

Кашталинский резко обернулся. Его глаза, воспаленные от бессонницы и дыма, уставились на меня с недоумением, словно я был привидением.

– Госпиталь? Какой еще госпиталь? – он нахмурился, явно пытаясь вспомнить. – Ах да… Красный Крест… Сообщали… Не до вас сейчас, князь! Видите, что творится?!

Он махнул рукой в сторону реки, где бой разгорался с новой силой. Японцы, похоже, предпринимали очередную атаку.

– Где прикажете развернуться, ваше превосходительство? – настойчиво повторил я. – По уставу – не ближе пяти верст от передовой. Нам нужно место, вода, подъездные пути…

Генерал заглянул в карту, уже открыл рот что-то мне ответить и вдруг воздух пронзил резкий, нарастающий свист. Он приближался с ужасающей скоростью. Кто-то крикнул: «Ложись!».

Инстинктивно я пригнулся, пытаясь закрыть голову руками. Свист оборвался оглушительным, разрывающим уши грохотом где-то совсем рядом. Земля вздыбилась. Меня ослепила яркая вспышка, обдало жаром и запахом горелой земли и чего-то еще, отвратительно-сладкого.

Удар чудовищной силы, невидимый, но плотный, как стена, подхватил меня и швырнул в сторону.