Столичный доктор. Том VII

Глава 1

ВЖУУХ, БАХ! Вечернее небо над моим швейцарским поместьем расцвело яркими огнями фейерверка. Взрывы серебра, золота и пурпурных звёзд осветили горные пики и озеро, простирающееся внизу.

Ахи гостей доносились отовсюду — из великолепного сада, который впрочем, уже начал опадать, из просторного бального зала, где оркестр только что играл вальсы Штрауса. Вилла князя Баталова хотя и была местом для уединения, на этот раз превратилась в эпицентр светского праздника.

Я стоял на балконе второго этажа, наблюдая, как очередной залп освещает задумчивую морду льва, украшающего один из каменных фонтанов в саду. Было что-то символическое в этой сцене — спустя шесть лет, как я приехал в Швейцарию, мое лицо было таким же напряженным и застывшим, словно маска. Да и поза очень походила на ту, которую принял «царь зверей» — готовность к прыжку.

Внизу раздались шаги, и почти тут же начался негромкий разговор. Привычка к осторожности и врожденное любопытство заставили меня подойти ближе к парапету и прислушаться.

Два швейцарца, врачи моей клиники, не знали, что их разговор подслушивают. Один из них, Жак — обычный терапевт — с детской непосредственностью жаловался коллеге-рентгенологу:

— Ну, скажи мне, в честь чего этот праздник? Это не день рождения князя, не именины... Я бы понял, если бы он хотел отпраздновать какую-нибудь крупную сделку, но про это тоже ничего не было слышно.

Другой, Эмиль, сдержанно рассмеялся:

— Ты хочешь понять князя? Удачи, друг мой. Этот человек — загадка даже для тех, кто с ним давно работает. Человек-мотор, человек-оркестр. Князь может делать десяток дел одновременно и во всем добиваться успеха.

— Но он не праздновал даже вручение премии Нобеля в прошлом году! Только небольшой фуршет для коллег в клинике. А сейчас вдруг такое... Может быть это способ отвлечь внимание? Но от чего?

— Хм. А может, он просто хочет показать, что в состоянии себе это позволить? Собрать сюда весь свет Базеля, Женевы и Цюриха? Приехали даже итальянцы с немцами! Представляешь, я только что жал руку самому Роберту Коху...

— Я тоже. Но все это очень странно.

— Не важно, в любом случае, праздник вышел на славу.

— С этим трудно спорить. Пойдем в зал, опять начинаются танцы. Хочу пригласить Шарлотту на тур вальса...

Я остался один, в тишине. Фейерверк закончился, сад погрузился в полутьму.

Что же я так пышно отмечал? Свое третье рождение. Первое случилось, как у всех обычных людей — в тысяча девятьсот восемьдесят втором году, когда меня произвели на свет в московском роддоме. Слегка недоношенным, но по утверждению моей матери, неспокойным и крикливым. Второй день рождения выдался необычным. В 2021-м году я умирал от тяжелой болезни. Уже написал завещание, отложил деньги на похороны. Но случилось чудо. Я внезапно оказался в прошлом. Не сказать, чтобы здоровым, но точно живым. И молодым!

Наконец, третье рождение произошло шесть лет назад в деревне Симплон-Дорф. Во время путешествия по перевалу, у меня случился острый аппендицит. Вспомню — вздрогну.

***

Да, операцию я закончил, хотя Васе пришлось меня в себя приводить, когда я потерял сознание от боли. Шов на брюшину минут десять еще накладывал, под молитвы афророссиянина. На самом деле он мне здорово помог, без него у меня не хватило бы сил даже организовать всё.

После всего, когда повязку сверху на швы клеолом приклеил, попросил глоток коньяку. Да, это против врачебных рекомендаций, но вот такой я недисциплинированный пациент. А потом мне на ноги улегся котейка. Наконец-то я его увидел — простой дворовой швейцарской породы, худого рыжего оборванца, всего в шрамах. А пришел помочь мне. Запретил Васе трогать гостя — пусть отдыхает. Коты — это мои «талисманы». Да и хуже, чем есть, не сделает.

А потом я всё же уколол морфий, в надежде поспать. И у меня получилось. На несколько часов забылся.

Дорогу пробили ближе к полудню, с итальянской стороны. Я уже совсем бодрячком себя чувствовал: температура тридцать семь с половиной, давление сто десять на семьдесят, пульс не частит. Из раны отделяемое серозное, скудное. Живем!

Попутчики наши молча потеснились, выделив болезному всё заднее сиденье, где я и лежал как король, на подушке и укрытый одеялом.

В дороге разговорился с соседями. Удивленные тем, что я с собой сотворил, они только восхищенно хмыкали и чесали затылки. Узнал о дальнейшем маршруте. Оказалось, что часа через три должны прибыть в Домодоссолу, конечный пункт путешествия. Герр Дитрих, старший в компании, сразу расставил точки над «i»:

— Дрянь место, конечно. Только склады и оптовая торговля. Доктор там есть, но вам, герр фюрст, я бы не советовал к нему обращаться. Сколько туда езжу, больше двадцати лет, а трезвым его ни разу не видел. И в кабинете у него грязно, как в забегаловке для бродяг. Уж лучше я дам племянника, вот, знакомьтесь, Матиас, — он хлопнул по плечу своего спутника, — он вас посадит на поезд до Милана, два часа ехать. А там разберетесь.

Как бы меня в вагоне не растрясло... В своих швах я был уверен не на сто процентов.

— Благодарю. Сам бы я...

— Только время теряли. Нет, ну скажите, а? Разрезал себе брюхо, отчикал лишнее, а потом зашил! Рассказать кому, герр фюрст, не поверят ведь! Про такое в газеты надо. Обязательно!

— Когда меня будут расспрашивать журналисты, я непременно вспомню наше путешествие и вас.

Герр Дитрих довольно погладил усы. Реклама торговле не помеха, очень даже наоборот.

***

Домодоссола не запомнилась примерно ничем — меня перенесли в повозку и отвезли на вокзал. До поезда оставалось чуть больше часа, и я продолжал блаженствовать уже на деревянной лавке, но с той же подушкой под головой. Матиас притащил откуда-то еду, и они с Васей принялись закусывать после дороги.

— Поеду с вами в Милан, — вдруг сказал наш провожатый. — Отвезу вас там в больницу, да погуляю немного.

— А дядя?

Племянник засмеялся:

— Так я у него не в рабстве. Сегодня все равно для меня работы не будет, а утром вернусь. Поворчит и успокоится. А то его послушать, так в молодости ни одна девица без его внимания не обошлась, а мне что, нельзя? К тому же по-итальянски ни вы, ни ваш слуга и слова не знаете, помогу.

Я достал купюру в сто франков, подал парню. Отказываться он не стал.

***

В приемный покой университетской клиники меня занесли на носилках и переложили на кушетку. Вокруг собралась небольшая процессия: носильщики, пожилая медсестра и Матиас, который начал энергично объясняться с персоналом. Верховодила медсестра, которая стала что-то недовольно рассказывать на итальянском. Наш провожатый ей отвечал, напирая на нее, в итоге через десяток секунд они уже что-то верещали, практически соприкасаясь лбами. Но скоро правда восторжествовала и, продолжая жестикулировать, медсестра ушла. Но вернулась через минуту, с доктором. Ну вот, может, этот разговаривает на понятном мне языке.

— Здравствуйте, простите за задержку, — начал он на приличном немецком. — Моя помощница что-то не так поняла, наверное. Она говорит о какой-то операции.

— Аппендэктомия. Сегодня ночью. Разрешите представиться: профессор Баталов, хирург.

Доктор распахнул глаза, словно я объявил, что прямо сейчас прилетел с Марса.

— Тот самый? Боже, какое счастье! Паола! — и он затараторил, частенько поминая слово «сифилиде». — Простите, я — доктор Капоселла. Такой день! Позвольте перенести вас в перевязочную, мы посмотрим состояние раны.

Слабость была такая, что мне не мешали ни переноска, ни бесконечный речитатив на итальянском. Только и хватило сил дать Матиасу еще пятьдесят франков на прогул. Но несмотря на шумовое сопровождение, несли меня бережно, перекладывали как весьма хрупкую драгоценность. Когда добрались до раны, и доктор наконец снял повязку, то первое, что он спросил, было:

— Боже, кто накладывал вам швы?

Ну сейчас итальянца ждет новый шок. .

— Я сам. Мне пришлось провести операцию от начала до конца в одно лицо, при помощи моего слуги, который подавал инструменты, а потом обеспечивал нюхательной солью.

— Невероятно, герр Баталофф! Как такое возможно? Я должен позвать руководство клиники! Одну минуту, ради бога! Мадонна, что за человек?

Интересно, а сфотографироваться предложат? Я бы и шов заснял. Для истории.

— Повязку покажите только.

— Да, конечно! Отделяемого немного, серозная жидкость, без запаха. Вы великий хирург, герр Баталофф! — и снова пулеметные очереди итальянского с экспрессивной жестикуляцией.

Вскоре Капоселла вернулся в сопровождении группы коллег. Зашли пожилой ректор университета, старший врач клиники и ещё человек пять. Все переговаривались вполголоса, явно осознавая, что стали свидетелями чего-то из ряда вон выходящего.

— Герр Баталофф, — заговорил ректор, подойдя ко мне. — Позвольте выразить восхищение вашим мужеством и мастерством.

Я только кивнул, ощущая, как слабость вновь накатывает волной. Хорошо хоть, визит начальства продлился недолго. Впрочем, меня сразу после них поместили в какую-то одиночную люкс-палату, так что всё было терпимо.

— Доктор Капоселла, у меня к вам несколько просьб, — попросил я врача, когда волна желающих посмотреть на диковинку схлынула.

— Конечно, герр Баталофф, всё, что в моих силах.

— Первое: поставить кровать для моего слуги. Он мне может понадобиться в любое время.

— Сейчас сделаем.

— Второе: дать телеграмму. Я дам адрес и текст. Естественно, всё будет оплачено.

— Диктуйте, немедленно этим займусь.

— Фрау Агнесс Баталофф, Базель, Гранд Отель Эйлер. Текст: «После экстренной операции нахожусь в клинике в Милане». Добавьте ваш адрес. Пока всё. Я, с вашего разрешения, отдохну.

— Одну минуту, терпение! Сейчас вам принесут бульон! Сколько вы без пищи? Организму надо брать откуда-то силы!

Остатка этих самых сил хватило лишь на то, чтобы взглянуть в окно. Блин, ночь уже, звезды мерцают. И никакого снегопада.

***

На следующий день мне лучше не стало. Лихорадка держалась, прыгая ближе к тридцати восьми. Слабость была такая, что даже пить воду казалось подвигом. Тошнота сопровождала каждый глоток, а боль в животе становилась все более навязчивой и невыносимой. Мне прописали стрептоцид, вливали жидкость внутривенно, а вечером перелили поллитра крови. Толку от этого было немного. Разве что легкое ощущение тепла в ладонях и ступнях после процедуры, но не более. На газеты, в которых писали про меня на первых страницах, только взглянул. Всё равно я по-итальянски не понимаю.

На перевязке всё то же — скудное серозное отделяемое, рана заживает первичным натяжением. Доктор Капоселла уверял, что это хороший знак, но мне казалось, что и ему самому верилось с трудом. Состояние не улучшалось, а картина моего здоровья насыщалась всё более мрачными оттенками

Дальше — та же петрушка. Лучше не становилось. Если бы кто записывал мои размышления, то после минимальной обработки можно было смело отправлять в печать солидную монографию под названием «Дифференциальная диагностика послеперационных осложнений аппендэктомии». Ни одно, даже самое завалящее и редкое, не осталось забытым. Я перебирал всё: от банальной раневой инфекции до формирования скрытых гнойников. Но ни одна гипотеза не удовлетворяла полностью. Информации было катастрофически мало, да и ставить диагноз самому себе — гиблое дело, даже для профессора. Это когда на перевале не оказалось рядом никого, да еще и случай очевидный, можно. А вот так — нет.

И на третий день улучшения не наступило. И на четвертый — тоже. Лихорадка росла, боль в животе справа внизу никуда не делась, больше того — она нарастала. Противная, тягучая, будто тянущая на себя жизненные силы. Потому что я уже не лежал, а валялся, не в силах осуществить даже минимальные движения. Явно нарастает интоксикация. А она от чего? От гнойно-септических осложнений, это ясно кому угодно. Только вот в какой форме? В голове бился один вопрос: «Что гниёт внутри меня?». И где именно?

И от Агнесс ни слуху, ни духу. Хотя телеграмму доктор Капоселла отправил.

Вокруг моего живота вертелась постоянная карусель. Меня трогали все, кто имел хоть какое-то отношение к хирургии. Каждое утро приходил Капоселла, за ним — его ассистенты, студенты и медсёстры. Пальпация, вопросы, советы, споры. Но прийти к единому мнению не могли, точно как я. Мне только пальпировать себя было не так удобно.

Наконец решили собрать консилиум. Семь специалистов в строгих пиджаках и с надменными выражениями лиц явились ко мне в палату. Постояли у постели больного, послушали резюме от доктора Капоселлы, покрутили рентгеновский снимок, еще раз попальпировали несчастное брюхо, и начали высказывать мнения.

За эти дни я итальянский не выучил, но некоторые слова тайного языка медиков звучат примерно одинаково, даже на тайском и суахили, потому что ведут начало из латыни. Так что «флуттуационе» я понял сразу. После того как оно было произнесено в первый раз, остальные снова полезли щупать живот, и согласно кивать головами. От болезненных переживаний я слегка одурел, но прозвучавший приговор «ащессо интраперитониале» новостью уже не был.

Перевода «внутрибрюшинный абсцесс» я не дождался, потому что потерял сознание.

***

...Если красть, так миллион. А получать осложнение, так одно из самых хреновых, какие только можно представить. Внутри меня начал собираться в кучу гной. Если ничего не делать, то, скопив критическую массу, эта фигня рванет, и хорошо, если меня успеет навестить нотариус, чтобы составить завещание. Кстати, неплохая мысль. Потому что даже если что-то делать, шансов-то не очень много.

— Господа, прошу прощения, что покинул вас на время, — сказал я, надышавшись нюхательной солью по самое никуда. — Согласен с диагнозом. Настаиваю на срочной повторной операции с целью вскрытия абсцесса и его дренирования.

Участники консилиума согласно закивали. Вот что называется «давить авторитетом». Озвучил очевидное, а звучит все равно солидно!

— Кстати, а какое количество лейкоцитов в сегодняшнем анализе крови? — спросил я Капоселлу.

— Тридцать тысяч, герр профессор, — не задумываясь, ответил доктор. — Не хотите ли пригласить священника перед операцией? Поищем православного, кажется, был какой-то грек в городе.

— И нотариуса, — согласился я. — Риск велик, не будем медлить. Если не найдете православного, то я согласен и на католического служителя. В такой ситуации не до конфессиональных разногласий.

Как ни странно, я чувствовал себя совершенно спокойно. Нет неопределенности, всё ясно. Что будет на операции, представляю. Равно как и последствия. Перитонит и все, отправляйся Баталов на новое перерождение. Может позвать буддиста исповедовать? Короче, зачем переживать, если изменить ничего нельзя?

— Сейчас отправлю кого-нибудь, — кивнул Капоселла.

— И еще парочку телеграмм.

— Да, профессор?

— Записывайте. Бреслау, университет, профессору Микуличу-Радецкому. И Москва, Большая Молчановка, «Русский медик», доктору Моровскому. Текст одинаковый: «У Баталова после аппендэктомии внутрибрюшинный абсцесс. Вы знаете, что делать. Поспешите».

— Сам Микулич... — прошептал доктор. — Хирург, который смог разделить сиамских близнецов? Он приедет сюда?

— Надеюсь. Пожалуйста, отправьте поскорее.

— Да, конечно.

Я набросал на бумажке черновик завещания. Патенты на все свои лекарства, разумеется, в общее достояние, «Русский медик» и скопленные деньги — пополам Агнесс и детям Лизы. Что еще? Клиники? Та, что в Москве — коллективу во главе с Моровским. Та, что в Питере — моя доля отходит Романовскому персонально. А вот что делать с базельской — так и не придумал.

***

Операция прошла штатно, насколько это вообще возможно в моей ситуации. Когда я пришел в сознание, мне в подробностях доложили о ходе вмешательства. Не сразу, конечно, а после того, как удостоверились, что я способен воспринимать информацию. Итог был предсказуемо неутешителен: ничего хорошего сказать не можем, герр профессор. Диагноз подтвержден. Абсцесс вскрыт, промыт, поставили дренаж. Естественно, провели ревизию на предмет неожиданных находок. Увы, скрытых жемчужин не нашли. Молимся и ждем. Конечно же, надеемся вместе с вами. Священник сейчас прибудет.

Встреча с представителем церкви приятно удивила. На хорошем немецком падре общался со мной часа два. Задавал вопросы о моем здоровье, делился историями из своей практики, явно стремясь отвлечь меня от мрачных мыслей. Даже моего православного происхождения он никак не коснулся, проявив удивительную тактичность. Профессионал. Мне даже немного легче после него стало.

Сутки после операции было туда-сюда. Упала температура, через дренаж текло умеренное количество серо-желтой жидкости. Эта была, сугубо для разнообразия, с запахом. Довольно знакомым каждому врачу. Так пахнет смерть — разложением и безнадегой.

Микулич приехал через тридцать шесть часов после получения телеграммы. По его словам, даже домой не заезжал, придется послать кого-нибудь купить смену белья и рубашки. Встречали Йоханна как лицо королевской крови. Разве что красную дорожку не расстелили и цветы не возлагали. Вот она, репутация лучшего хирурга в мире — все, начиная от главного врача и заканчивая последним ординатором перед ним благоговели и считали откровением каждое слово.

— Женя, ситуация опасная, — сказал Йоханн, изучив анализы и мой организм. — Слишком быстрое развитие абсцесса, трое суток всего. Обычно такое недели через две созревает. Что-то ты там в альпийской хижине особо хищное зацепил.

— Извини, так вышло, — хрипло ответил я, переходя на «ты». Чего уж тут теперь любезничать? Меня, считай, соборовали.

— Нет, я тебя не виню — в таких условиях лучше бы никто не сделал. Просто не повезло. Признайся, не возжелал ли ты в юности плоти старшей сестры, а потом не покаялся?

— У меня нет сестер, но шутка хорошая, — попытался улыбнуться я, хотя лицо тут же скривилось от боли.

— А что делать? Дренировать, повторно промывать, и надеяться, что дальше не поползет. Ты и сам всё знаешь, я нового не придумал пока. Но я приложу все усилия, поверь мне.

— Только не подпускай ко мне студентов, я их ненавижу. Им интересно постоять рядом с умирающей знаменитостью. И мы ждем Вацлава Моровского. По моим подсчетам, он должен появиться дня через два-три.

— Привезет лекарство от всех болезней? — спросил Йоханн с легкой улыбкой.

— Почти. Увидишь.

Вацлава я не дождался. К утру температура прыгнула до тридцати девяти, кишечник практически остановился. Боли внизу живота стали почти нестерпимыми, и меня снова потащили в операционную. На этот раз бригаду возглавил Микулич. Хотелось верить, что ему повезет больше, чем его предшественникам. И мне тоже.

НЕ ЗАБУДЬТЕ ПОСТАВИТЬ 7-Й ТОМ В БИБЛИОТЕКИ!

Глава 2

ЛОНДОНЪ. Японскiй посланникъ виконтъ Гаяши опровергаетъ чрезъ интервьюировавшихъ его газетныхъ кореспондентовъ тревожные слухи о положенiи на Дальнемъ Востокѣ. Гаяши утверждаетъ, что нѣтъ никакого повода къ безпокойству. Онъ получаетъ ежедневныя сообщенiя отъ своего правительства, но ничего не знаетъ, что бы могло подтвердить извѣстiя алармистовъ, которыя по всей вѣроятности исходятъ не изъ Японiи, а отъ европейцевъ въ Китаѣ. Русско-японскiе отношенiя нисколько не измѣнились. Японiя не имѣетъ никакого разногласiя съ Россiей, а если бы и имѣла, то такое разногласiе могло бы быть улажено переговорами или арбитражемъ. Что же касается различныхъ взглядовъ на счетъ открытыхъ дверей, то Японiя не единственная страна на Востокѣ и не обязана бороться за интересы другихъ державъ.

НИЖНIЙ НОВГОРОДЪ. Съѣздомъ доказано поразительно вредное влiянiе электрическихъ трамваевъ на водопроводныя трубы; демонстрирована испорченная труба водопровода въ Житомiрѣ, превращенная обратными токами въ подобiе гигантской флейты; доказаны также частые разрывы трубъ. Единственное спасенiе — изолировать рельсы отъ почвы или вести вторые металическiе провода. Постановлено: ходатайствовать передъ министерствомъ внутреннихъ дѣлъ, чтобы устройство электрическихъ трамваевъ допускалось лишь при обязательномъ принятiи мѣръ охраны водопроводныхъ трубъ.

Наконец, наступила тишина. Относительная, конечно, но фейерверк затих — заряды кончились. Гости поаплодировали, и начали возвращаться в дом. Зачем было идти на лужайку, не знаю — мне и отсюда все хорошо видно. Но я здесь, а гости там — уже хорошо. Когда слишком долго и обильно общаешься с людьми, наступает момент, когда хочется от этого отдохнуть. Даже если праздник устроен лично тобой.

Уединиться надолго не получилось. И хотя кресла на балконе стояло два, все знали, что меня здесь лучше не беспокоить. Оказалось, что это неписаное правило не донесли до гостей. И меня вернул к действительности радостный возглас Моровского:

— Вот ты где! А я ищу! Сказали, пошел сюда, а я никак не могу найти.

Вацлав слегка захмелел от шампанского. Совсем чуть-чуть — блестят глаза, голос, хоть и самую малость, но громче обычного. Правильно, главврач всей московской скорой обязан быть устойчивым к употреблению алкоголя, а то не сможет нормально вести деловые переговоры.

— Да я так, отошел ненадолго, подышать свежим воздухом, — отмахнулся я.

— Уж чего у вас вдоволь, так это его. Но я поражаюсь, Евгений Александрович, как ты умудряешься так всё обустроить, что остальные только в хвосте плетутся? Уж, казалось бы, всё придумано, и тут появляются эти функциональные кровати!

Кто о чем — скоропомощники всегда о работе.

— Да ничего я не придумывал. И так всё на поверхности лежало, надо было только в кучу собрать. Спинка, которую можно поднять, рукояти и поручни... Потом не забывай, что я и сам был лежачим десять лет назад.

— В скорой прямо нереальные слухи об этом ходят. Это правда, что ты спал головой вниз на снятой с петель двери?

Моровский закурил, выпустил вверх несколько табачных колец. Пижон...

— Правда.

— А еще помню твои слова, что стажировку в «Русской больнице» будут за честь считать. Ведь меньше пяти лет как открылись, и уже очередь на два года вперед расписана!

— Чуть больше полутора. Но ты же расширился тоже. Смогли выбить из чинуш деньги на автомобили. Смотришь, доведете среднее время прибытия до пятнадцати минут. Обойдете швейцарцев!

— Вряд ли обойдем. У них городки маленькие, движения почти нет... Зато у нас на каждой подстанции открыли травмпункт с кабинетом икс-лучей!

— ПШ! ААА!

Взаимное восхваление и хвастовство прервал вопль одного из служащих. В парке сверкнуло, я перегнулся через парапет, посмотреть, что случилось. Судя по всему, в слугу выстрелил несработавший фейерверк. Народ вновь высыпал из дворца посмотреть на продолжение фейерверка.

Раздались непременные дамские вскрики, слава богу, без падения в обморок. Сколько боролся с темой корсетов, писал статьи в медицинские журналы — все без толку. Двинуть же прогресс в области женского нижнего белья пытался аж два раза. По эскизам мне базельская модистка сшила дамский бюстгальтер. Послал образец самому известному в мире дизайнеру-модельеру — Гастону Уорт, совладельцу французского дома моды House of Worth. И что же вы думали? Получил гневную отповедь, что подобную похабщину невозможно предложить приличным дамам. Вот прямо так и было написано в письме. Попытался еще с одним домом моды — Chambre Syndicale de la Haute Couture. Эти вообще не ответили.

Тем временем вокруг пострадавшего начала собираться небольшая толпа.

— Пойдем, Вацлав, посмотрим, к чему приводит несоблюдение техники безопасности.

Что тут идти? Десять метров до служебной лестницы, два этажа вниз, и полсотни шагов до места происшествия. Как всегда — на парочку оказывающих помощь три десятка зевак и советчиков. А как же, количество врачей на единицу собравшихся превышает средний показатель очень сильно, и не все еще понимают, что лучшая помощь в таких ситуациях — не мешать.

Протиснулся между зрителями, и слегка офонарел. Да уж, тут и самому хочется совет дать. Жаль, дамы присутствуют. Несгоревший заряд пробил пострадавшему глаз и продолжал тлеть, выпуская в воздух едкий запах пороха в смеси с горелой плотью. Зрелище было не для слабонервных. Прямо горящий глаз железного Арни в роли Терминатора. Разумеется, из первой части.

— Всем отойти! — резко скомандовал я. — Немедленно!

Голос начальника у нормального подчиненного вызывает только один рефлекс: быстро свалить. Лучше бегом

Помогальщики обходились пока подручными средствами. Больница рядом, за забором, но пока оттуда прибегут... Просчет, конечно, но сейчас не до самобичевания. Ладно, сейчас кто-нибудь принесет аптечку, а пока надо минимизировать ущерб.

Судя по состоянию глазницы, спасать там нечего, осталось провести обработку и ушить рану, предварительно выведя дренаж. Что там собрался делать Моровский, наверное, он и сам не ответил бы, но рванул к раненому и зачем-то схватил его голову. Не судорожный припадок, на кой ляд ее держать? Но что же эта дрянь никак дымить не перестанет? И сильнее тлеть начала! Все это под вой слуги, который лез руками к лицу.

— Воды! — крикнул я. — И морфия!

Поливать сверху — затея тухлая. А порошкового огнетушителя в окрестностях нет. Я достал из кармана платок — солидный, плотный, на случай, если придется вытирать руки или даже половину тела. Осмотрелся в поисках какой-нибудь жидкости.

Вот бокал с шампанским в руках у гостьи. Плевать, не до тонкостей. Подбежал к ней, выхватил бокал и щедро смочил платок.

— Герр фюрст... — начала она, но я ее перебил:

— Извините, придется взять другой бокал.

Вернулся к пострадавшему и аккуратно положил пропитанный шампанским платок на тлеющий заряд. Шипение, слабый дымок — и, наконец, этот чертов остаток прекратил коптить.

И, как по заказу — аптечку принесли, сделали укол, чтобы слуга не орал белугой. Тут же раздался вой сирен, примчалась скорая. Я посмотрел на часы. Да, трудно будет Моровскому побить рекорды Базеля. А вон уже и санитары с носилками бегут. Можно и в сторону отойти, помыть руки от липкого вина. И тут я столкнулся взглядом с Агнесс. Она ничего не сказала, резко развернулась и ушла в дом.

***

Тогда, в девяносто седьмом, операцию Йоханн провел успешно. Ну, в том смысле, что я ее пережил. В остальном положительной динамики не наблюдалось. Я и сам понимал, даже отравленным токсинами мозгом, что без антибиотиков меня ждет единственный исход — некрологи и скорое забвение. Ну напишут в учебниках по хирургии, в главе, посвященной истории вопроса, так кто эту главу читает? Перед экзаменами студенты пролистают разве. Возможно, повесят мемориальную доску в Москве. И «скорую» назовут моим именем. Однако это слабое утешение, когда сам идешь ко дну. Впрочем, и с лекарствами, да помощнее нашего пенициллина, прогноз — так себе.

Капали мне в вену растворы почти беспрерывно, кровь переливали. Состояние было, мягко говоря, на грани. Если судить по классификации мастера похоронных дел Безенчука, то для железнодорожного начальства я уже давно должен был бы дуба дать, а для мелкой сошки — гикнуться. Но вот вопрос — что там у мастеров по части профессоров? Может, у них это называется «сыграть в ящик» с соответствующими фанфарами? Или «приказать долго жить» — звучит хоть и мрачно, но солидно. И всё же, оставлю размышления о некрологах на потом — пока ещё не вечер, да и с этим проклятым абсцессом шансы есть.

Микулич меня как мог, поддерживал. И не только медикаментозно. Он проводил в моей палате больше времени, чем, наверное, проводил с семьей дома. В промежутках между осмотрами и перевязками рассказывал о работе клиники, о каких-то удачных и провальных экспериментах, о студентах, которые ради него готовы были сидеть в библиотеке ночами.

— Ты не поверишь, — однажды начал он, развертывая очередную историю, — но наши механикусы на скорую руку собрали прототип аппарата искусственной вентиляции лёгких. Можно сказать, из подручных материалов. Отграничение объема гидрозапором, мех с электродвигателем.

— Ну и как успехи? — еле слышно спросил я, не в силах повернуть голову.

— Выжили, — хмыкнул Йоханн. — Это уже достижение, учитывая, что никто не подумал о взрывоопасности смеси эфира с кислородом. Теперь подлечим раненых с обожжёнными, и снова за работу.

Я ухмыльнулся, хотя и понимал, что силы, затраченные на разговор, лучше бы оставить для борьбы с инфекцией. Но легче становилось от того, что кто-то изо всех сил старается вырвать тебя из лап смерти.

Так прошло еще двое суток. Консилиумы собирали теперь утром и вечером, всякие изменения, даже самые мелкие, фиксировались в специальных таблицах, сводные результаты анализов выводились на грифельной доске, установленной у окна. Моровский задерживался. И не только он. Мне порой по-детски казалось, что будь здесь Агнесс, всё пошло бы намного лучше. Головой понимал, что нет, инфекция внутри меня продолжит пожирать остатки моей жизни вне зависимости от состава присутствующих, но сердцем...

— Она приедет, — вдруг сказал Йоханн, когда я в очередной раз повернул голову к открывшейся двери.

— Наверняка она из Базеля отправилась к отцу, я туда телеграмму не отправлял. Просто не знает.

Подробностей семейной размолвки я ему не озвучил, просто сказал, что вышла ссора. А как еще отвечать на вопрос, где моя жена? На богомолье отправилась? В такой ситуации она должна быть рядом. Ее отсутствия никто не поймет. И коль скоро я начал думать о посмертии, то надо прикрывать и Агнесс от возможных кривотолков, которые могут отравить ее жизнь надолго. Да и мою тоже.

***

Вацлав прибыл через сутки с лишним после расчетного времени. Главное — прибыл. Всё из-за того, что хваленый поезд «Норд-экспресс», который, согласно рекламе, должен был домчать его из Петербурга до Парижа в одно мгновение, благополучно встал на каком-то перегоне в Польше из-за схода с путей паровоза. Обошлось без жертв, но пока чинили дорожное полотно, оттаскивали поврежденный локомотив, прошло не менее десяти часов. Итог: прибытие в Париж с опозданием, упущенный поезд до Марселя и, как назло, неразбериха с багажом. Всё складывалось против нас. Потому что экспресса надо было ждать почти сутки, а обычный ехал долго, со всеми остановками.

Главное — прибыл. С красными от недосыпа глазами и дрожащими руками. Но на самый важный вопрос ответ был утвердительный. Лекарство привез. Первую дозу укололи тут же. И начали ждать. Вернее, продолжили. Потому что не знаю как остальные, а я надеялся только на выздоровление. Любой другой исход, даже утешительный «продолжает болеть», не устраивал. Да и быть пациентом мне не нравится. По ту сторону баррикады можно в конце рабочего дня пойти домой, снять обувь, переодеться, и расслабиться. А здесь всё в круглосуточном режиме и без выходных. Да еще и суют в тебя трубки с иголками, пользуясь беспомощностью. Никакой радости.

Во время укола вокруг кровати собрался весь цвет местной медицины. Врачи, разумеется, хотели знать, что за чудо-лекарство примчал мне Моровский.

— Экспериментальное, на основе плесени — коротко пояснил я, не вдаваясь в подробности. — Возможно, поможет. Не исключено, что добьет.

Лица докторов вытянулись.

— Стоит ли так рисковать? — Капоселла заволновался, даже вспотел так, что пришлось вытирать лысину платком.

Я просто отвернулся и закрыл глаза. Сил спорить у меня не было совсем.

Уговорить руководство клиники на применение секретного лекарства удалось довольно просто: всемирно известный врач, имеющий неофициальный титул «король хирургов» обратился с просьбой. Ладно, Микулич подкрепил свое желание откровенной взяткой в виде щедрого пожертвования. Зато никто не мешался в инъекции, производимые каждые шесть часов, а Вацлаву даже выделили отдельный сейф для препарата. Интересно, за сколько главный врач уступил бы свой кабинет под мою палату? Я к этому отнесся спокойно: кому как не мне знать, что для больницы много жертвователей не бывает. А хороший администратор в состоянии освоить любую сумму, внезапно появившуюся на счете.

***

Первые сутки ничего не происходило. Вернее, того самого вау-эффекта не было. Хуже не стало, да. И температура сделала свой скачок во второй половине дня не так уверенно. Уже хорошо, что количество истекающего из меня гноя стало уменьшаться. Вечерний консилиум воспринял это известие как значительное улучшение динамики. Впрочем, подумали, и слово «значительное» из итогового документа исключили. Решили, что это начало выздоровления.

Мне принесли ворох телеграмм. От Романовского, Келера, Лизы, ее мужа. Больше всех волновались Склифосовский и... Вика. От нее пришло аж два послания. Лежа в постели, диктовал Васе ответы, успокаивал, заверял... Прямо хоть устанавливай в палате телеграфный аппарат.

Сон традиционно был отвратительный. Поверхностный, с бестолковыми обрывками сновидений, прерываемыми пробуждением от малейшего шороха или неловкого движения. И только под утро я забылся, увидев сон из старой жизни. Мы с коллегами собрались на чьей-то даче праздновать юбилей. Виновника торжества всё не было, и из-за этого возникло беспокойство у шашлычника, который для разнообразия приобрел внешность лакея Васи. Он переживал: блюдо уже дошло до готовности, пора есть, ведь совсем скоро всё можно спокойно отдать собакам. И я торчал столбом возле мангала, ожидая, что мне всё-таки подадут шампур. Третий слева, с куском мяса, чуть сильнее подрумянившегося на краю. Так и хотелось зубами стащить его и жевать, чтобы сок обязательно капал с подбородка и стекал на рубаху. Самое обидное: я вдруг понял, что мы находимся в Симплон-Дорфе. Какой уж тут шашлык...

Досмотреть мне не дали — меня разбудил шум в коридоре. Женщина громко разговаривала недалеко от двери в мою палату, и требовала немедленно впустить ее внутрь. На немецком языке, кстати. И весьма знакомым голосом, если я не ошибаюсь. С непередаваемым франконским прононсом. Возражала ей медсестра на ломаном немецком. Но требование сначала подождать доктора Капоселлу, а потом — хотя бы снять пальто она донесла вполне внятно.

Очевидно, торг завершился, потому что дверь открылась, и вошла Агнесс, почти вбежала. Она была в дорожном платье, чуть измятом, но всё равно выглядела безукоризненно. Медсестра, выполнявшая сейчас роль швейцара, стояла позади нее с крайне недовольным видом, держа в руках сброшенное ей пальто.

— Здравствуй, — прохрипел я. Хотя эффект от приветствия был испорчен стоном — слишком уж я неловко повернулся.

— Здравствуй, Женя, — услышал я в ответ. Произнесено это было довольно сухо. Сказал бы — холодно. Глаза её скользнули по мне, но взгляд был больше оценивающим, чем тёплым. — Извини, что не успела приехать раньше.

Она подошла не ко мне, а почему-то к графику температуры. Агнесс довольно-таки долго на него смотрела, а потом повернулась в сторону постели.

Хотелось пошутить, что усилия врачей сделать Агнесс вдовой пока не увенчались успехом, но пересохшее горло не дало произнести такой долгий спич.

Впрочем, жена моя шутить тоже не была склонна. Она долго смотрела на этот график, куда не внесли еще утренние показатели, и зарыдала. Причем, не в обычной женской манере, закрыв лицо. Даже рук не поднимала, пытаясь скрыть слезы и некрасиво сложившуюся мимику.

— Вытрись и выпей воды, — сказал я. — Не стоит показываться в таком виде.

Агнесс уткнулась в ладони, села на стул и отвернулась. Я смотрел на неё и чувствовал себя беспомощным. Честно, я не знал, как себя вести с женой. Тысячи раз воображал разные варианты встречи, но просчитался. Такой реакции я не предвидел. Она простила меня? Или приехала из соображений приличия? Чего ждет? Тут мозги полощутся в продуктах распада, сложные решения сейчас — не моя сильная сторона. Слезы все не проходили, хотя их и стало меньше.

— Перестань уже! Хватит. Жив я, жив.

— Не в этом дело.

— А в чем??

— Я... я беременна!