Сто жизней Сузуки Хаято. Том 2 + Бонус

Список персонажей

Список действующих лиц[1]

Оммёдзи и его ученики с Канашиямы

Куматани Акира – оммёдзи.

Рюичи – первый ученик Куматани Акиры.

Ишинори– второй ученик Куматани Акиры.

Сузуки Хаято – четвертый ученик Куматани Акиры.

Сога Киёхико – третий ученик Куматани Акиры.

Прочие персонажи

Ёко и Икудзи – приемные родители Хаято и Ишинори.

Сэй – куноичи из клана Мидзуно.

Куматани Акиёси – старший брат Куматани Акиры.

Сугисаки Рюноске – лучший друг Куматани Акиры.

Итагами и Ёкура – морские разбойники.

Дзаннин – богатый торговец из Сакаи.

Куромэ – его жена.

Хонами – дочь Дзаннина и Куромэ.

Сэкия и его племянник Нару – слуги в доме Дзаннина.

Буничи и Нагико – супруги из рубацкой деревни.

Фумино – их дочь.

Гэнки – юноша из рыбацкой деревни.

Кудо – староста деревни у болота.

Нацуми – его жена.

Исао и Юрина – пропавшие дети.

Лао Чэн – учитель Ишинори.

Мирай – мать Ишинори.

[1] для японских имен действует следующий порядок: сначала фамилия, потом имя

Глава 16,5. Откуда я тебя знаю?

— Я дома!

Пустая квартира ответила тишиной, ожидаемой, но от этого не менее горькой. Ишинори разулся, аккуратно выровнял кроссовки и по привычке на цыпочках прошел мимо кухни. Матери не было, наверное, еще не вернулась с работы, а значит, у него есть немного времени, чтобы собраться на репетицию и ускользнуть раньше, чем будет замечен и остановлен. Ишинори с облегчением выдохнул и сбросил рюкзак с плеча.

После переезда в новый дом ему выделили комнату гораздо меньше по размеру, чем была у него раньше, и стало сложнее прятать сценическую одежду и грим. Мама была категорически против его увлечения музыкой и частенько поколачивала, пока он не научился скрываться и выкручиваться. Но все равно от мысли, что она узнает не только о том, что он поддерживает связь с единомышленниками, но и что нашел продюсера, пробирала дрожь и накатывала нервная тошнота. Впрочем, что тошнило его уже по-настоящему, Ишинори понял по неприятной горечи в горле. С самого утра он ничего не ел: деньги на покупку обеда ушли на ярко-красные серьги-кисточки. Проходил мимо витрины по пути в школу и не удержался. Они были такими изящными, гладкими, шелковыми, подходящими к образу “Принца тэнгу”, — красота, к которой он безуспешно стремился и к которой не мог приблизиться. Красота, к которой он прикасался обманом, надеясь, что никто из знакомых не узнает.

Он успел собрать рюкзак до того, как хлопнула входная дверь и квартира наполнилась шорохом пакетов, шелестом одежды, приторным ароматом духов — и ощущением надвигающейся катастрофы. Ишинори бросил взгляд в зеркало, натянул на лицо улыбку, такую, что и сам готов был поверить в ее искренность, и вышел в коридор.

— С возвращением!

Мама повесила сумку на спинку стула и устало махнула рукой.

— Разогрей обед в микроволновке, у меня нет сил.

— Я поем позже, мы с ребятами договорились поиграть в баскетбол на площадке.

Врать не так уж и сложно, если к этому привыкнуть. Ишинори закинул рюкзак на плечо и прошел мимо к порожку. Мамины туфли стояли неровно, и он по привычке их поправил.

— Какими еще ребятами? Разве у тебя уже появились здесь друзья? — спросила мама, уперев руки в бока. В электрическом свете ее длинные черные волосы, собранные заколкой на затылке, масляно блестели, Ишинори с трудом оторвал от них взгляд.

— Да. Это… мы будем учиться вместе. Они хорошие.

— Ладно, иди. Только не задерживайся, — разрешила она, но едва Ишинори завязал шнурки и повернулся к двери, как снова позвала его: — Погоди-ка. Посмотри на меня.

Ишинори покорно замер, и мама, возвышаясь над ним, провела ладонью по едва отросшим волосам. Ее лицо сморщилось, будто она собиралась заплакать, но Ишинори знал, что это не жалость, не сожаление.

Это отвращение.

— Завтра встань пораньше, займемся твоей прической.

— Мама, не надо, — вырвалось у Ишинори, и он попятился.

— Они слишком длинные, все на тебя смотрят. Мало этого жуткого пятна было! Разве ты не понимаешь? Тебе совсем наплевать, что про нас будут говорить?! Тебе совсем все равно?!

Ишинори сглотнул комок в горле, накрыл ладонью большое родимое пятно на шее под ухом (то, что под короткими волосами оно становилось едва ли не единственным, что видели окружающие, маму почему-то не беспокоило) и дрожащим голосом ответил:

— Не все равно…

Мама смотрела на него, но при этом словно бы сквозь, будто он был прозрачным, ненастоящим. В последние годы становилось только хуже, и он прикусил кончик языка, чтобы не сорваться.

— Я пошел.

— Хорошо отдохни там, дорогой, — снова улыбнулась мама.

Ишинори вышел и прижался спиной к закрытой двери. Его потряхивало. Закатное солнце облизывало лестницы, делало унылый металл и бетон похожими на тусклое золото. Наверное, оно золотило и волосы Ишинори — изуродованные машинкой, настолько короткие, что не понять их цвета, но Ишинори помнил — они серебристо-белые, каких ни у кого больше нет. Они — и светлые глаза — делали его настоящим. Но все вокруг изо всех сил стремились скрыть это, спрятать, словно он должен стыдиться.

Сколько Ишинори помнил, мама воспитывала его одна. Про отца дома не говорили, но, кажется, он умер от какой-то редкой генетической болезни, и мама боялась, что то же случится и с Ишинори. И только с годами он понял — она просто не хочет видеть в нем хоть какое-то напоминание о муже, поэтому замазывала его волосы краской в младшей школе и сбривала машинкой — в средней и старшей. И как будто этого было мало, завтра Ишинори пойдет в новый для себя класс, в новую школу — и все это посреди выпускного года! Его успокаивала только мысль, что это однажды закончится. Это… унижение. Он провалился в мир фантазий и музыки, чтобы найти там то, за что стоит держаться, чтобы выплыть. Он стал тем, кого называют подпольными айдолами, и если мать узнает, что он не бросил музыку, точно его убьет.

Репетиция номера прошла лучше, чем Ишинори рассчитывал. Он еще не привык к тяжести нового парика — длинные, почти до поясницы, белоснежные волосы, стянутые шнурком ближе к кончикам, оттягивали затылок, но вместе с остальным костюмом образ получался волшебным. Ишинори повторил последнее танцевальное движение и замер, тяжело дыша.

— Мы взорвем зал! — воскликнул один из близнецов, кажется, Кодай, закончив снимать на камеру. — Это будет мега-супер-бомбически!

Его брат Кодзи улыбнулся, как всегда с восторгом принимая любое его слово. Ютака, старше них на год, был настроен более прагматично:

— Выступление “Принца тэнгу” запланировано на следующую субботу. Кодзи, твоя задача — смонтировать промо-ролик и выложить в сеть, желательно до завтра. Ивамото-сан нашел для нас клуб и сделал дизайн флаеров. Нужно будет раздать их все.

— Я возьму в школу, — поднял руку пятый и последний член группы, Такэнори. — У меня по пути есть компьютерный клуб, попрошу их взять.

Ишинори продолжал улыбаться. Он уже видел, как свет бьет в лицо и люди у сцены машут руками в едином ритме — том, который задает “Принц тэнгу”. Их первое настоящее выступление в Киото.

— О нас узнают, — сказал он тихо, но уверенно. Наверное, больше самому себе, чем товарищам. Они станут знаменитыми, выйдут из подполья, и тогда Ишинори бросит все и станет собой. Маме придется понять, что он вырос.

Ишинори возвращался домой гораздо позже, чем рассчитывал. Им с Такэнори было по пути, но, несмотря на это, большую часть времени шли молча. Небо было ясным и пронзительно-синим, таким глубоким, словно над головой раскинулся океан. А опускаешь взгляд, и улицу обнимают теплые огни фонарей.

Такэнори то и дело посматривал в телефон и хмурился. Наконец он не выдержал и воскликнул:

— Пусть только попробует!

— Кто? — спросил Ишинори, хватаясь за возможность начать разговор, хотя проблемы Такэнори волновали мало. Из группы он был самым старшим и учился на первом курсе университета, Ишинори немного робел перед ним.

— Какой-то сэмпай из школы младшего брата. Брат боится, что он его побьет.

— А он может?

— Говорят, в прошлом году он подрался со студентом. Ну и держит в страхе учителей, но уверен, это только слухи.

— Вот как, — отозвался Ишинори. — Наверняка он совсем не такой страшный. Как его фамилия?

— Сузуки. Знаешь его? Хотя откуда бы…

Ишинори пожал плечами. Это правда, он еще плохо ориентировался в этом районе, да и в принципе не отличался общительностью, но на то были причины. Фамилия Сузуки ему ни о чем не говорила, и Такэнори знал об этом.

— У его семьи гадальный салон, — вдруг продолжил Такэнори. — “Сэмбу” или как-то так. Может, зайду туда перед выступлением, проверю, что за пацан такой. Если будет слишком дерзким, придется с ним по-другому поговорить. Ну и заодно узнаем, как пройдет шоу.

— Все будет хорошо! — горячо воскликнул Ишинори и добавил тише: — Я и без гадания знаю.

— Мы слишком мало репетировали в новом составе. Ютака все еще зажат, а “Принц тэнгу” должен двигаться как одно целое.

Это было правдой — группа не всегда состояла из них пятерых. Не всем нравилось ютиться в дешевых клубах, петь для десяти преданных фанатов и экономить на любой мелочи ради нового сценического костюма. Да и что говорить: Ишинори тоже грезил о настоящей сцене, о дорогих нарядах и профессиональном гриме, которые превратят их из никому не известных парней в чью-то мечту.

Ишинори задумался и не заметил, как они дошли до перекрестка, где их с Такэнори пути расходились. Сэмпай хлопнул Ишинори по плечу и сказал:

— Из нас всех именно в тебе есть что-то особенное. Может, пора оставить “Принца тэнгу” и заняться чем-то действительно значимым?

— Но во мне нет ничего особенного, — возразил Ишинори.

Такэнори хмыкнул и, пожелав хорошо добраться, перешёл дорогу направо, а Ишинори остался стоять, залитый мигающей зеленью светофора. “В тебе есть что-то особенное”... Ишинори не приходилось слышать в свой адрес таких слов. Он даже не понимал, хорошо это или плохо. Мама хотела, чтобы он был похож на других детей, и он честно старался ее не расстраивать. Но что, если он и впрямь особенный? Что, если ему уготован иной, особенный путь?

Свет сменился на красный, и Ишинори один так и не перешёл дорогу. В своих фантазиях он был не здесь. Но где тогда?

И тут он вспомнил, что идёт домой, время позднее и его точно ждет неприятный разговор с мамой. А за ним — не менее неприятное утро. И тут не в первый раз Ишинори посетила мысль вовсе не возвращаться, но он знал, что не поступит так, ведь тогда мама останется совсем одна. Может быть, потом, когда он закончит школу и полностью посвятит себя сцене, где будет уже другим Сайто Ишинори — свободным, известным, счастливым.

Он перешёл дорогу и возле магазина увидел пса породы сиба-ину. Он смотрел на пустынную улицу, и в его темных глазах отражался блеск городских огней.

— Ты ждёшь своего хозяина? — спросил Ишинори, подходя ближе. Пёс не повернул головы, выслеживая что-то невидимое. Он был очень милым: с густой рыжей шерсткой, хвостом-колечком, белой грудкой и будто бы застывшей на морде широкой улыбкой. Вот только этот сиба-ину казался очень грустным, и Ишинори протянул руку, чтобы погладить его между ушей. В последнюю секунду передумал — зазвенел колокольчик, дверь открылась, выпуская позднего покупателя. Ишинори отошёл на шаг от пса, а когда снова опустил взгляд, то уже не увидел его.

Ишинори тоже стало грустно. Он продолжил путь, неохотно переставляя ноги и изо всех сил оттягивая момент возвращения. Воздух остыл и, несмотря на дневную жару, почему-то пах именно осенью. Лето закончится сегодня, и в желтом свете уличных фонарей мерещилось что-то страшное, что неумолимо надвигалось, как туча, заволакивающая горизонт.

Впереди показался его новый район: одинаковые многоквартирные дома, словно запечатывающие в себе таких же одинаковых усталых людей. Большинство окон горели, и Ишинори напряженно всматривался, пытаясь найти свет в их квартире. Вроде бы темно…

Он поднялся по лестнице, осторожно приблизился к двери и полез за ключами в сумку, стараясь не бренчать ими. Когда вошел, разулся и подкрался к кухне, то увидел мать, уснувшую прямо за столом, опустив голову на сложенные руки.

Ишинори устыдился. Мама теперь так много работает, чтобы они жили не хуже прежнего, а он все больше от нее отдалялся. Поборов желание окликнуть ее, Ишинори прошел в свою крохотную комнатку и с чувством полнейшего опустошения сел на край кровати. Настольная лампа очерчивала под собой четкий круг света, но за его пределами мрак все равно оказывался сильнее. Ишинори подумалось, что внутри него мрак тоже начал побеждать. Он долго сидел без движения, потом достал из кармана телефон и разблокировал дисплей.

Кому бы позвонить?

И именно сегодня, когда Ишинори было хуже обычного, он понял, что звонить некому. Конечно, в телефоне остались контакты одноклассников из прошлой школы, но Ишинори не знал, что бы им сказал, и это если они вообще захотят ответить. Он посидел еще немного, открыл чат “Принца тэнгу” и перечитал последние сообщения ребят. Кодзи прислал фото брата, уплетающего поздний ужин. Ютака закидал изображение смеющимися стикерами — он чаще использовал их, чем просто писал сообщения. Такэнори прислал в ответ снимок неба над крышей его дома. Ишинори обвел взглядом комнату — и закрыл чат.

Всю ночь он писал новую песню. Жаль, что до концерта в субботу они не успеют ее отрепетировать, но Ишинори не сомкнул глаз до самого утра, так торопился закончить. Едва проснувшись, Ишинори испуганно прислушался. Тихо… Тогда он выглянул за дверь, убедиться, что мама и правда ушла на работу и забыла про обещанное накануне. Еще не веря своему счастью, Ишинори поторопился собраться в школу и выдохнул только когда отошел от дома достаточно далеко, чтобы не услышать свое имя.

Путь до школы предстояло преодолеть на электричке, тогда как в прошлую Ишинори ходил пешком, она была совсем рядом. Еще один минус в копилку их новой реальности. Люди спешили по своим делам, стройными косяками мигрируя между вагонами и платформой, как бесконечный поток маленьких деловых рыбок. Ишинори даже усмехнулся такому сравнению, а потом его чуть подтолкнули в спину, наверняка случайно, и пришлось вливаться в толпу, чтобы не опоздать на первый урок. Только стоя между школьницей в клетчатой юбке и сонным парнем, почти повисшим на поручне, он подумал о том, что неизбежно приближался момент знакомства с новым классом. Точнее уж нового класса с ним. Какими будут его одноклассники? Как воспримут его привычки, увлечения, его внешность? В вагоне было душно, но Ишинори вдруг стало холодно. Он поежился и закрыл глаза, мысленно напевая написанную ночью песню.

“Привет, меня зовут Сайто Ишинори, прошу, позаботьтесь обо мне”. Так он сказал, когда учитель вызвал его к доске и велел представиться. Ишинори поклонился, смотря на мыски своей обуви и ощущая на себе любопытные взгляды. Они преследовали его полдня, пока он не сел на перемене перекусить скромным бенто, который сам себе и собрал перед выходом: омлет, брокколи и рисовый колобок.

— Слышали, в субботу вечером будет выступать какая-то группа? — Ишинори поднял голову, прислушиваясь к разговору девочек, собравшихся за одним из столов. — Принц… Нет. Не могу вспомнить.

— “Принц тэнгу”, — подсказала одна. — Моя подруга Нана уже ходила на их концерт, ей очень понравилось.

— Я никогда о них раньше не слышала, — поделилась третья.

— Ничего удивительного. Это же подпольные айдолы. Сейчас покажу видео…

Она произнесла это так, будто само существование Ишинори и его друзей — что-то запретное, но манящее. Как серебристые волосы, которые необходимо прятать, чтобы никто не задавал вопросов. Захотелось подняться и сказать: это я, я “Принц тэнгу”! Но, разумеется, он остался сидеть неподвижно, с застрявшим в горле сухим комком риса. В субботу он обязан выложиться на все сто. В последнее время его преследовала тревога, объяснения которой он не мог найти. Ему казалось: вот-вот что-то произойдет, вот-вот что-то такое случится, отчего вся его жизнь изменится. Может, как раз в эту субботу. Он накрыл почти нетронутый обед крышкой и отвернулся к окну. По прозрачно-голубому небу лениво ползли легкие перистые облака — день будет ясным.

И все же Ишинори ошибся.

К последнему уроку пейзаж за окном затянуло сплошной серостью, а пока Ишинори переобувался возле своего шкафчика, начался дождь. В фойе сразу потемнело, послышался шорох капель. Ишинори метнул взгляд к стойке с зонтами, и тут…

— Эй, давай пойдем домой вместе?

Сердце ёкнуло, и Ишинори быстро обернулся на голос.

— Я… — только открыл он рот, и его одноклассник прошел мимо. Вроде ничего особенного, простое недоразумение, но Ишинори почувствовал себя так глупо! Лицо вспыхнуло от стыда, и он, торопливо хлопнув дверцей шкафчика, поспешил к выходу. Спрятался за полупрозрачным куполом зонта и быстрым шагом двинулся через школьный двор к воротам. Дождь упруго стегал, пытаясь добраться до лица, но Ишинори лишь еще ниже опускал зонт и стискивал ручку до боли в пальцах.

Что-то скоро случится. Что-то случится… Вот бы оно было хорошим.

Мама ждала его дома, и Ишинори с мрачной обреченностью приготовился к худшему. Переоделся, поужинал и сел на стул спиной к матери. Как и обычно, крепко зажмурился, когда лезвие машинки для стрижки с жужжанием коснулось головы. Невесомое, воздушное ощущение — и такая же фантомная легкость, словно он лишился не сантиметра волос, а сбросил тяжелый сценический парик. Едва подумал о нем, как на глаза навернулись слезы, и Ишинори впился пальцами в колени, чтобы себя не выдать.

Жужжание стихло, и мама с облегчением произнесла:

— Вот и все. Так гораздо лучше.

У корней волосы казались темнее, и с такой стрижкой Ишинори мог сойти за “нормального” мальчика.

— Вчера я случайно уснула, — продолжила она, сметая волоски с пола. — Надеюсь, над тобой никто не смеялся?

Ишинори молчал, глотал постыдные слезы и все еще не мог разомкнуть губ.

— Как тебе эта школа, понравилась?

— Нормально, — наконец выдавил он и улыбнулся, когда мама заглянула в лицо. Она так много работала, чтобы они жили не хуже, чем раньше. Она так старается ради него. — Кажется, я всем понравился.

Ложь успокоила ее, и Ишинори улыбнулся чуть искреннее. Он тоже должен стараться, очень сильно стараться. И тогда все будут счастливы.

Всю неделю чат “Принца тэнгу” гудел от сообщений. Промо-ролик, сделанный близнецами, собрал кучу просмотров, листовки тоже удалось раздать подчистую. Ишинори так и не нашел возможности поделиться новой песней, все время казалось, момент неудачный, а потом тайные репетиции после уроков поглотили его, он даже перестал вздрагивать от шорохов в квартире, когда возвращался. Мама ни о чем не догадывалась, и стало казаться, что все наконец идет так, как и должно. Идеально. И только слова в блокноте, родившиеся в ту ночь, нет-нет да всплывали в памяти, грустные слова про человека, который проживает жизнь за жизнью в поисках того, кто для него дороже всего на свете, но в конце погибает от его же руки.

…время не властно над сердцем горячим,

Но сколько еще тебя ждать, подскажи?

Мы с каждым рождением тратим удачу,

Лишь сожаленья все так же свежи…

Ишинори никогда не влюблялся, поэтому был уверен, что песня не о любви, а о чем-то большем, о том, что сильнее жизни и смерти, о чем-то горьком и сокровенном. О том, что он никогда не испытывал и едва ли испытает. Может, поэтому он не торопился делиться с товарищами — боялся оказаться непонятым.

В субботу он проснулся с бешено колотящимся сердцем. Ему снился кошмар, в нем было много дыма и огня, и кто-то кричал от ярости и боли, а на фоне безмолвно корчились черные человеческие фигуры. Даже проснувшись, Ишинори продолжал ощущать вонь горелой плоти, хотя никогда раньше ее не ощущал. Понадобилось несколько минут, чтобы остатки жуткого сна развеялись в солнечных лучах, пробивающихся сквозь не до конца опущенные жалюзи. Только после этого он почувствовал ароматы с кухни — вовсе даже не противные. Однако весь день Ишинори кусок в горло не лез от дурного предчувствия. Ему надо было под любым предлогом сбежать из дома, чтобы приехать в клуб пораньше и еще раз прогнать главный номер сегодняшнего выступления. От волнения его подташнивало и голова шла кругом.

— Я обещал позаниматься вечером с одноклассником, — как бы между прочим сообщил он матери после ужина. — С… Тоцуги. Его фамилия Тоцуги.

— Нет. Ты никуда не пойдешь.

Ишинори растерянно заморгал, не ожидал такого категоричного отказа.

— Но я уже пообещал, — попробовал он возразить. — Обещал помочь ему с английским.

Мамина спина была такой ровной, когда она поставила посуду в раковину, будто деревянная. Часы тикали, отмеряя оставшееся до старта время.

— Ты обещал мне! — вдруг сорвалась мама, и ее голос опасно зазвенел. — Ты обещал бросить эту… эту ерунду!

Она развернулась, и Ишинори увидел, что ее глаза влажно блестят, а потом она бросила на стол перед ним смятую цветную листовку: ту самую рекламку “Принца тэнгу”, которую ребята обещали продюсеру распространить до субботы. Тогда Ишинори витал в облаках и даже не взглянул на нее, а стоило бы.

Потому что там было и его лицо тоже. Пусть в гриме, но не настолько, чтобы мать не узнала родного сына.

— Это… — проронил он, холодея от ужаса.

— Я знаю, что это!

— Я просто…

— Ты просто обманывал меня! — Мама все-таки заплакала, но злыми слезами, и Ишинори вместо стыда испытал ярость. Он не помнил, когда в последний раз позволял себе разозлиться, да и поводы всегда были такими банальными, что сейчас казались пустяком, недостойным упоминания. А вот теперь он действительно злился. “Это не ерунда! — хотелось выкрикнуть ему. — Это мечта! Это то, ради чего я живу!” Но если он так скажет, пути назад не будет. Следом за отцом он лишится и матери.

— Иди в свою комнату, Ишинори, — строго велела она, быстро смахивая слезинки с ресниц. — И ни шагу на улицу до понедельника.

Это был конец. Ишинори видел прямоугольник электронных часов за ее левым плечом, и цифры мигали все быстрее, в такт его сердцебиению, хотя, конечно, ему только мерещилось.

— В комнату! — поторопила мама. Ишинори опустил голову и прошел мимо. — Телефон. Живо.

Ишинори отдал его, и когда за спиной хлопнула дверь, злость и обида все-таки выплеснулись наружу. Ишинори сжал голову ладонями и зажмурился, давя крик. Пульс отдавался в ушах барабанным боем, и все прочие звуки исчезли.

Это не ерунда!

Не ерунда!

Не… ерунда…

Ишинори медленно расслабил руки, они опустились вдоль тела и безвольно повисли. Невидящим взглядом скользя по темной комнате, он заметил торчащий из школьного портфеля блокнот с набросками текстов и скетчами сценических образов. Достал и бездумно долистал до припева последней песни.

“Если лицо мое вспомнишь — тут же забудь.

Разный нам небом был уготован путь.

Если ты имя мое тихо произнесешь,

Вместе со мной умрешь,

Снова умрешь…”

Ишинори заметил, как сильно сжал пальцы, по шороху смятой бумаги. Эти строки преследовали его даже когда он о них не думал. “Принц тэнгу” должен продолжать, ведь тогда Ишинори сможет спеть их с настоящей сцены. И быть может… Может, они и впрямь что-то значат.

Он достал припрятанную сумку с костюмом и париком, быстро переоделся, перед зеркалом надел парик. Накинул поверх светлой одежды тонкую темную куртку и, оглянувшись напоследок, открыл окно. Он торопился. От сегодняшнего выступления зависело слишком многое, и как бы ни пыталась его остановить острая интуиция, он все равно выбрался из квартиры, рискуя жизнью, добежал до дороги и поймал такси. На оплату ушли последние отложенные деньги. Водитель ничем не выдал удивления, наверное, за свою жизнь встречал и не таких клиентов, но машина, словно назло, еле ползла в вечерних пробках. Ишинори смотрел, как за стеклом подмигивали яркие огни, и нервно наматывал на палец и подергивал кончик серебристо-белого локона. Он так сроднился с этим выдуманным образом, что почти не замечал его.

Телефон дома наверняка разрывается от сообщений встревоженных товарищей. Читает ли их мама? Если да, теперь она знает даже больше, чем хотела бы. Ни машинка для стрижки, ни новый, бедный, район, ни смена школы не смогли отобрать у него мечту о мире, где он будет счастлив таким, какой он есть. Такси остановилось у заднего входа в клуб, Ишинори вышел и направился к двери, постепенно обретая уверенность.

— Эй! — позвал кто-то, и от стены отделилась высокая фигура в худи с накинутым на голову капюшоном. — Есть минутка? Надо кое-что обсудить.

Человек скинул капюшон и уставился на Ишинори тяжёлым взглядом.

— Я спешу, — ответил он максимально спокойно. Но когда лицо парня стало видно, Ишинори будто пригвоздило к месту. Они не знакомы, тогда откуда же это чувство? Радость?..

— Это недолго.

Свет тревожно замигал. Ишинори заставил себя говорить естественно, а сердце бешено билось.

— Если нужен автограф, то…

— На черта мне твой автограф?! Живо отвечай, зачем вы с Рюноске делали из меня дурака?

Ишинори испугался. Метнулся к двери, дернул на себя, но в последний момент не выдержал и обернулся. Псих в пыльных кедах смотрел с такой яростью, какой Ишинори никогда ни у кого не видел. И что-то между ними — и в них — неуловимо менялось.

— Ишинори, — проскрежетал незнакомец. И в голове само собой всплыло имя.

— Хаято? — неуверенно пробормотал Ишинори. — Откуда…

— …я тебя знаю? — одновременно с ним закончил Хаято.

Хаято рванул к нему, однако преодолел только половину разделяющего их расстояния, как в недрах клуба что-то оглушительно взорвалось, и стало нестерпимо ярко и горячо. Ишинори ничего не успел понять — в спину ударило раскаленным воздухом, а после накрыла волна огня. Он должен был умереть сразу, но невероятным образом еще продолжал мыслить — а может, последние секунды для него просто так растянулись.

Концерта не будет. Он подвел группу. Мама не узнает, почему он это делал.

И последнее, о чем успел подумать Сайто Ишинори перед смертью: “Прости меня! Прости меня, Хаято...”

Глава 17. Вы — наша последняя надежда!

Ишинори пришел в себя сразу после того, как его тело сгорело в огне взрыва. Резко открыл глаза, и изо рта вырвался сдавленный хрип — так и не родившийся крик. Деревянные перекладины под потолком, как ни странно, быстро вернули в действительность, в которой он по-прежнему был вторым учеником оммёдзи Куматани Акиры с Канашиямы, и все пережитое осталось там, где ему и положено, — в воспоминаниях о… будущем?

Отдыхать в размышлениях было некогда, Ишинори сел и, борясь с дурнотой и головокружением, оглядел скромную обстановку комнаты, за которую он лично заплатил пышнотелому хозяину рёкана на окраине города Сакаи. Свеча в высокой подставке не горела, однако в жаровне теплились угли, разгоняя навязчивую прохладу месяца георгин, усиленную ветрами с близкого океана. Точно, они же пришли сюда, сопровождая торговый обоз братьев Тоцуги! В горном ущелье угодили в плен к черному оммёдзи, желающему кровавыми жертвами проложить дорожку в мир людей для демона-бабочки. Ее ядовитую пыльцу передала Ишинори куноичи Сэй — именно ее послали за ним те люди…

Все это быстро-быстро раскладывалось по полочкам в голове Ишинори, пока он не вздохнул спокойнее. Вот бы еще просто списать то пламя, те стихотворные строки, то узнавание на болезненный кошмар после опасного путешествия, но не получалось. Ишинори прижал холодную ладонь к шее возле уха, будто убеждаясь, что шрамы на месте. Его это успокаивало. Он — все еще он.

А Хаято?..

Мог ли он пережить ту страшную смерть в чуждом его пониманию будущем вместе с ним? И сам себе ответил с горечью — мог. Но почему тогда молчал? Почему сразу не поделился? Ишинори до боли закусил губу, понимая, что есть лишь одна причина: он не доверял Ишинори. Больше не доверял.

И тут же новая вспышка воспоминаний заставила беспокойно заозираться. Флакон с ядом. Надо скорее найти его, убедиться, что он тот самый. Ишинори рванулся с футона, но сразу повалился на бок, ударившись локтем. Тело подвело, стало мягким и рыхлым. Лежа, Ишинори обратился к своей ки и с замиранием сердца прислушался к ее слабому отклику. Насколько же он себя истощил той схваткой?! Если сейчас кто-то из Фудзимикё ворвется в комнату, Ишинори ничего не сможет им противопоставить. И все же он загнал страх поглубже и осторожно поднялся на колени.

Узел с вещами и аптечный короб нашлись тут же. Ишинори испустил долгий выдох облегчения, подполз ближе и проверил сохранность подаренных Сэй вещей — флакон с ядом и сверток с демонической пыльцой на месте. “Слава богам! — мысленно воскликнул Ишинори и дрожащими руками спрятал свои сокровища обратно. — Мне это не приснилось”. Лишь на миг, но он едва не перепутал реальность и сон. То, что было недавно, и что было давным-давно.

Или только будет.

Ишинори зажал нужные точки на ладонях и затылке, чтобы прояснить разум и охладить эмоции. Сейчас важнее другое — необходимо найти Хаято и убедиться, что с ним все хорошо, что он не ушел.

За пределами комнаты гулял сквозняк. Денег хватило лишь на такое жилье, где скрипели ветхие доски и пахло потрошеной рыбой. Ишинори держался за стену одной рукой, стараясь идти медленно, но ровно, стискивал зубы, когда силы его покидали. Возле лестницы замер и прислушался к шуму голосов внизу: за столами располагался люд, пришедший подкрепиться или пропустить по пиале дешевого пойла. Накануне поздним вечером все казалось иным, особенно там, возле пруда во внутреннем дворе. А может, Ишинори начал смотреть на вещи по-другому. Он раздраженно мотнул головой, роняя на лицо длинную прядь, выскользнувшую из-под ослабшей тесьмы, и тогда различил голос Хаято. Он говорил неразборчиво, но довольно громко и бодро. Привлеченный им, как мотылек огнем, Ишинори продолжил путь.

Хаято, скрестив ноги, сидел за низким столиком в компании пары бедняков в линялых то ли синих, то ли серых кимоно. Их голые икры были мускулистыми, тела — худощавыми, а кожа — темной от солнца.

— Ишинори? — Хаято поднял взгляд и увидел его на верхних ступенях. — Как ты…

Договорить не успел: вскочил и кинулся на помощь, когда Ишинори опасно покачнулся, балансируя на краешке ступеньки. Пахнуло горячей, дымной — аж в горле запершило — ки, и вот уже Хаято стоит рядом и держит за плечи.

— Ты нездоров, — с укором обратился он к Ишинори. — Полежал бы еще немного, мы никуда не спешим.

— Где учитель? — первым делом поинтересовался Ишинори.

— Ушел.

— Ушел? — переспросил он недоуменно. — Он хотя бы возвращался из ущелья?

Взгляд Хаято потяжелел и изучал Ишинори уже не с волнением, а с тревогой. Впрочем, рук он так и не отнял, продолжая бережно удерживать от падения, пусть Ишинори падать и передумал.

— Ты пролежал два дня. Учитель вернулся, но вскоре снова ушел, потому что его попросили о помощи. Ты знаешь, его только помани необычной историей.

Все, что Ишинори аккуратно расставил в своей голове по местам, вновь перепуталось. Наверное, лицо у него было совсем уж растерянное, раз Хаято потянул его за собой вниз.

— Идем, тебе надо присесть и чем-нибудь перекусить. Так сразу не скажешь, но здесь варят вкусный рыбный суп с водорослями.

Ишинори позволил обращаться с собой, как с больным ребенком, и под любопытными взглядами пары за столом опустился на промятый дзабутон. Так и впрямь стало лучше, по крайней мере, земля больше не уходила из-под ног. Хаято махнул молоденькому мальчишке-подавальщику, велел принести еды и новый чайник, а после кивнул Ишинори на робеющих от такого соседства людей.

— Они из рыбацкой деревеньки к западу отсюда. Пришли в город в поисках оммёдзи.

— Господа, — оба мужчины в разнобой принялись кланяться, — не откажите в помощи! Вы — наша последняя надежда!

На них лениво оборачивались, не прекращая разговоров и не отвлекаясь от еды. Видно, в здешних местах привыкли ко всему.

Ишинори вздрогнул от громких голосов и виновато улыбнулся Хаято, мол, не обращай внимания. Тот нахмурился, глядя с сомнением и беспокойством, и Ишинори отвел взгляд, привычно пригладил волосы на плече, не уверенный, что не выдаст себя. Пока Хаято казался ему чужаком даже больше, чем в первые дни после выздоровления, но хуже всего становилось от мысли, что, возможно, настоящий чужак из них двоих — именно Ишинори.

— Расскажите ещё раз, в чем дело? — попросил Ишинори.

— Беда, господин оммёдзи, ой, большая беда, — не разгибая спины, заговорил один. — На нашу деревню напали крабы!

Ишинори молча переглянулся с Хаято, тот пожал плечами, подтверждая слова просителя.

— Но это не простые крабы, — продолжил он. — Из моря вышли сотни ёкаев, все смели на своем пути, порвали сети, затоптали огороды, напугали женщин и детишек. Не иначе как проклятье на нас обрушилось.

Перед Ишинори поставили миску дымящегося супа и чайник. Хаято взялся разлить чай по пиалам, пока второй проситель подхватил рассказ:

— Мы уж подумали, миновало самое страшное, но не тут-то было. Той же ночью вода у берегов окрасилась в красный, и клянусь всеми богами, до утра не смолкало пение! У нас даже бывалые рыбаки, которым и Умибозу нипочем, и те тряслись от страха. А если прислушаться как следует, так и тянут выйти из дома и того… пойти к морю. В первую-то ночь старик Рикуго и пошел. Говорит, “море меня любит, и кто его уважает, тому бояться нечего”. И не вернулся.

— Сколько прошло времени? — спросил Ишинори.

— Сегодня будет третья ночь.

Ишинори задумался. Прежде он бы не особо сомневался, помогать этим людям или нет, но нынче их беда казалась смешной в сравнении с его собственной. А стоило только подумать о ней, как на голову будто опускался тяжелый самурайский шлем, а от вида и запаха еды начинало тошнить.

— Эй, — Хаято тронул его за плечо. — Ты оставайся, отдыхай, как велел Куматани-сэнсэй, а я проверю, что за песнопения у них в деревне. Одна нога тут, другая там.

Он уже собрался дать ответ, как Ишинори схватил Хаято за руку, напугав и его, и себя.

— Нет! Один ты не пойдешь.

— Да что со мной сделается? После той крылатой… — Хаято понизил голос, — мне, кажется, уже ничего не страшно.

— Все равно. — Ишинори так встревожился, что кровь отхлынула от лица, и снова стало нехорошо. — Идем вместе, иначе никак.

Навязчивый рыбный запах супа забивал ноздри и чем дальше, тем сильнее становился ненавистен. Ишинори сглотнул и потянулся к грубой глиняной чашке, но пальцы дрогнули, и чай вылился на стол, промочил рукав кимоно и обжег запястье.

— Сегодня до ночи мы придем в вашу деревню, обещаю, — обратился к просителям Хаято, и они поклонились друг другу на прощание. Ишинори от головокружения уже едва видел их удаляющиеся фигуры. Он бы непременно упал, если бы не плечо, вовремя подставленное Хаято. Лишь на пару мгновений позволив себе на него опереться, Ишинори выпрямился и с сожалением посмотрел на обвисший рукав.

— Если бы знал, что путь так опасен и длинен, взял бы больше сменной одежды.

— Нашел чем голову забивать, — хмыкнул Хаято. — И к чему это упрямство? Видно же, что ты на ногах не стоишь. Я бы и один сходил, быстрее бы вышло.

— Со мной все хорошо. — Ишинори огляделся по сторонам и добавил тише: — Лучше поговорить за закрытыми дверьми.

Так они и поступили. Ишинори по привычке потянулся за талисманами, чтобы оградить их разговор от любопытных ушей, но за пазухой ничего не было — офуда закончились еще там, в глубине пещеры. Ишинори почувствовал себя вдруг таким беззащитным и уязвимым, что не смог скрыть исказившей лицо гримасы не то страха, не то злости. Хаято стоял рядом и, разумеется, ее заметил.

— Сядь, если тебе плохо. Не издевайся над собой, — предложил он и кивнул на футон, с которого Ишинори не так давно поднялся.

Ишинори послушно сел, но прежде взял набор игл — следовало привести тело в порядок.

Хаято прошелся по комнате, будто нарочно избегая долго смотреть на Ишинори. Его широкая спина маячила перед глазами. Он то проверял жаровню, подержав перемотанную тканью ладонь над углями, то подходил к закрытой перегородке, ведущей на внешнюю галерею. Ишинори плотно сжимал губы, пока втыкал в себя длинные тонкие иглы, и приносимая ими краткая боль не давала ему забыть, в каком он положении. Если об этом вообще можно было забыть…

— Душно, — произнес Хаято и распахнул перегородку, впуская в комнату ароматы влажной земли вечно затемненного дворика и шорох медленно опадающих листьев. Снаружи было свежо, но вовсе не так холодно из-за яркого полуденного солнца, но Ишинори мгновенно покрылся мурашками. Последняя игла выскользнула из пальцев, едва Хаято повернулся к нему лицом. Его крепкая фигура заслонила свет сжавшемуся на футоне Ишинори.

— Иши… — проронил Хаято и замолчал, будто больше сказать было нечего. — Иши, нам надо поговорить.

— Ты давно так меня не называл, — слабо улыбнулся Ишинори, бережно складывая иглы. — Навевает воспоминания.

И сам же поежился от того, как прозвучало это слово.

— Именно об этом я хотел поговорить. — Хаято перестал метаться и выдохнул. — Неужели тебя все еще разыскивает твоя…

— Они мне не семья, — перебил Ишинори, умудрившись даже не повысить голоса.

— Да плевать, кто они, — так же резко ответил Хаято. — Мне важно знать, что они могут сделать, если найдут тебя. И почему до сих пор ищут? Даже наняли… — губы недовольно дрогнули, — куноичи.

Ишинори ждал и боялся этих вопросов. Ответить по-прежнему было нечего, он лишь жалел, что не может просто солгать так, чтобы Хаято поверил. Кому угодно мог, а ему — нет.

— Почему молчишь? — продолжал допытываться Хаято. Его спокойно вытянутые вдоль тела руки напряглись, проступил рельеф натруженных ежедневными тренировками мышц. — Так сложно ответить честно?

“Да”, — в мыслях признался Ишинори, а вслух произнес:

— Я просто не знаю ответа, — почти не покривил он душой. — Но Хаято… Это страшные люди. Я не хотел, чтобы вы с учителем когда-либо узнали о их существовании.

— Что за чушь ты несешь, а?! — сорвался Хаято. Его голос стал похож на ворчание хищника. — Мы для тебя настолько чужие, что даже в свои проблемы нас посвящать не желаешь?

— Не в этом дело, — стушевался Ишинори. — Ты меня хоть слышишь? Это знание опасно.

— Опаснее демона из Ёми? Я его, если ты видел, уложил своей новой техникой.

Ишинори не мог не улыбнуться, глядя на Хаято. Наверное, он жаждал похвалы, ведь его упрямство окупилось, и удар с применением ки был действительно и сильным, и красивым.

— Возможно, — ответил он тихо. — Много времени прошло.

Хаято резко подался вперед и опустился на одно колено. Его лицо оказалось точно напротив: ни отвернуться, ни спрятаться.

— Тогда тем более. Не желаешь пока говорить, не говори. Но не думай, что удастся, как в детстве, отделаться жалостливой мордашкой. Я должен знать все, если хочу… если я хочу…

Он замолк, и Ишинори воспользовался паузой.

— Ты обещал верить мне, и я не смею больше просить тебя держать обещание. Когда мы дождемся учителя, я уйду.

— Как? — опешил Хаято. — Куда уйдешь?

— Этого я тоже пока не знаю. В Ямато полно дорог, по которым можно странствовать, а чем заработать себе на горстку риса, я найду.

Едва договорил, как Хаято схватил его за плечи и тряхнул с такой силой, что зубы клацнули друг о друга.

— Не смей так больше говорить! — рыкнул он. — Понял? Если вздумаешь бросить нас… меня, то лучше начинай молиться всем богам, потому что я тебя все равно найду, и мало не покажется.

И столько праведной ярости было в голосе, в блеске глаз, в напряженной шее, что впору залюбоваться. Ишинори положил ладони на его предплечья и мягко, но настойчиво отстранил от себя.

— Если ты так говоришь, хорошо. Не уйду.

Разумеется, если придется, Ишинори нарушит слово — не привыкать. Просто эта сцена напомнила детство, окунула в прошлое, и в груди тонко заныло что-то забытое и оттого тревожное. На Хаято он больше не смотрел, а вот его взгляд продолжал ощущать горячей тяжестью. Хаято всегда был упрямцем, только на каждое упрямство найдется своя хитрость.

“Подлость, — подсказала совесть. — Трусость”. И пусть так. Главное, чтобы дорогие люди не пострадали.

— Лучше скажи наконец, где учитель? — перевел он тему. — Зачем он понадобился местным? Разве в таком большом городе нет своего оммёдзи?

Хаято сел там же, подогнув под себя ногу. Он тоже был вынужден сменить наряд после битвы с демоницей, и кимоно оттенка опавших листьев, рыже-коричневое, с рисунком из мелких цветков широколистника, очень шло его густым волосам с удивительным красноватым отливом и смуглой коже. Из-под ворота выглядывали края сине-зеленого нижнего платья. Ишинори смотрел, ловя себя на мысли, что видит друга будто впервые после долгой разлуки. Так изменился… Возмужал… Откуда в нем эта сила, это ощущение спокойной надежности? Ишинори моргнул и заставил себя отвернуться.

— Может, и есть, — меж тем ответил Хаято на последний вопрос. — Но этому подавай самого хорошего. И откуда узнал, что Куматани-сэнсэй в городе? Знаешь, — он усмехнулся, — иногда мне начинало казаться, будто учитель все про себя придумал, ну, что он крутой оммёдзи из столицы. Но вот когда перед ним так рассыпаются в лести, начинаю снова верить.

Слово за слово, Ишинори узнал-таки, что накануне приходил богатый торговец из местных, слезно просил снять проклятие с единственной дочери. Проявлялось оно в том, что бедняжка, едва только касалась воды, делалась лицом как уродливая рыбина. А возраст у нее самый подходящий для замужества, и напасть эта будто нарочно подобрала время, чтобы распугать женихов.

— Папаша боится, что слухи разойдутся, и тогда дочку его никто в свой дом не возьмет. Если не врет, то девчонку и правда жалко, так и помрет от жажды.

— Далеко дом этого торговца?

— Хм… — Хаято задумчиво поворошил волосы на затылке. — Я не спросил.

— А имя его хоть спросил?

— Вроде Дзиннан или Дзаннин. Да, кажется, Дзаннин.

Ишинори потянулся, проверил, как отзывается сначала тело, а следом и ки, после чего решительно поднялся на ноги.

— Тогда займемся бедой этих рыбаков с их крабами, а потом разыщем торговца Дзаннина и узнаем, не нужна ли учителю помощь. А пока мне надо сходить кое-куда.

— Куда? — разумеется, спросил Хаято.

— Для начала на рынок.

Хаято нутром чуял: с Ишинори что-то не так. Нет, он по-прежнему не ощущал духовной связи, однако тут и невооруженным глазом заметно, как нервно он себя ведет. Эта ниндзя ему что-то сказала? Сделала? Хаято терялся в догадках, но куда страшнее было понимать, как сильно ошибался все это время. Не год, не два, не всю жизнь — а, возможно, много-много жизней подряд. Так, как Хаято, наверное, не облажался ни один человек в мире.

Невиновен. Пока Ишинори лежал в забытьи, Хаято постоянно в мыслях прогонял это слово. Он невиновен. Стоило признаться себе, что Хаято всегда это чувствовал, просто разум застилала пелена тупой ярости, накопленной за века. Наверняка так оно и было, и Хаято нес эту ярость, эту ненависть, как знамя, не способный увидеть истину.

Ишинори невиновен.

Он может быть невиновен.

Обтирая его лицо, шею и руки влажным полотенцем, Хаято видел перед собой не убийцу, а жертву. Кто-то преследовал его, мог найти и подставить. Эта догадка и приносила ни с чем не сравнимое облегчение, и стягивала сердце тугой петлей вины и сожаления. Пусть Хаято пока вспомнил не все свои перерождения (он и поверил-то в них окончательно только после разговора с Котаро и взгляда на ущелье с высоты), уже представлял, сколько зла причинил Ишинори. И получается… ни за что? Их семья погибла не от его рук, и деревня сгинула в огне не по его желанию. Так, что ли?

И тогда голова начинала невыносимо болеть, будто в виски и затылок забивали раскаленные гвозди. Усмиренная злость пыталась воскреснуть, голос внутри велел одуматься, завершить бесконечную погоню, сжав беззащитное горло или прижав ладонь к блестящему от пота лицу спящего. И самое жуткое, что Хаято почти видел, как делает это, и поспешно покидал рёкан, чтобы побродить по чужому городу. Поэтому просьбу отвести на рынок исполнил с легкостью. Ишинори принял ванну — после нескольких дней в горячке это было необходимо — и подготовил талисманы, без которых наотрез отказался покидать рёкан. Солнце начало свой путь к закату, хотя на шум и толкотню рынка это не повлияло. Сакаи — портовый город, один из тех, кто торговал с далекими землями. Здесь с раннего утра, еще до восхода, и до темноты бурлила жизнь, хотя даже беззвездными ночами нельзя быть уверенным, что не встретишь на улице бродягу, пьяницу, а то и грабителя, способного убить за пару медных монов. Однако сейчас еще было светло, и рынок гудел на все лады, предлагая наперебой диковинные сладости, пряно пахнущие травы, пилюли от всех болезней, яркие ткани, золотые и серебряные украшения, перламутровые гребни, свитки с живописью и даже оружие. Никто здесь не знал, что мимо проходят ученики оммёдзи, и голоса не стихали ни на мгновение.

Хаято поморщился от тяжелого рыбного запаха и локтем легко сдвинул с дороги зазевавшегося покупателя.

— И все-таки что нам здесь надо? — спросил у Ишинори.

— Помнишь Окамото Такаюки? — издалека начал тот, ловко просачиваясь сквозь людскую массу.

— Хотел бы, да не забуду, — процедил Хаято. Рана на животе пусть и не причиняла прежних страданий, никуда исчезать не спешила, и бинты стали обязательным элементом его нарядов. — А при чем тут он? Разве старик не сошел с ума?

— Ты не задумывался, почему он из всех оммёдзи выбрал именно Куматани-сэнсэя?

Ишинори ненадолго скрылся с глаз за растянутым двумя торговцами отрезом алого шелка. Хаято поспешил за ним и обнаружил терпеливо ждущим возле лотка с побрякушками из жемчуга и морских ракушек. Торговала молодая женщина с усталым взглядом, и улыбка Ишинори заставила ее саму улыбнуться в ответ.

— Возьмите, не пожалеете. — Она протянула гребень, инкрустированный мелким розовым жемчугом. — Никакая красавица не устоит перед таким подарком. Если ваша избранница расчешет им волосы, ее сердце навеки станет вашим.

Ишинори хитро подмигнул Хаято и ответил ей с притворным огорчением:

— Боюсь, в волосах моей “избранницы” этот гребень растеряет все зубья.

Оставив продавщицу в растерянности, он пошел дальше, и когда Хаято снова нагнал его, собираясь потребовать объяснений, увидел, что нежная улыбка погасла, уголки губ опустились, и Ишинори беспомощным жестом обхватил себя за запястье.

— Здесь так шумно, — пожаловался он. — Кажется, я поторопился с прогулками.

Хаято тронуло, что он признался в слабости перед ним, чего редко себе позволял. Прикоснулся к его плечу — точнее, попытался. Ишинори будто невзначай отошел на шаг и поправил рукав кимоно.

— Так вот, Окамото Такаюки. На мысль искать помощи именно на Канашияме его навел владелец судна, который наверняка связан с Фудзимикё. Я не могу успокоиться, пока не поговорю с ним.

Он смотрел в сторону, и Хаято не удавалось поймать его взгляд. Да и слова звучали как-то…

— Это было весной, зачем продолжать копаться в той истории?

Ишинори молчал, и тогда до Хаято дошло.

— Ты думаешь, что это твоя… те, кто тебя ищет?

Ишинори поджал губы, и тревожная морщинка залегла меж бровей, когда он обернулся.

— Я понимаю, что напрасно втягиваю тебя в это дело. Наверное, мне вовсе не стоило говорить, куда я иду и зачем. Я… — Тонкая рука взметнулась, и пальцы прижались к виску. — Устал.

Хаято никогда не считал себя психологом, а уж в случае с Ишинори и подавно не мог угадать, что скрывается за его улыбками и речами. И все же сейчас почувствовал за коротким “устал” нечто большее, чем физическое недомогание после проклятого ущелья Айсё.

Но что именно, так и не понял.

— Эй, купите шерсти на новое кимоно! — громко выкрикнули сбоку. — Тончайшая ткань, но какая теплая!

— Лучшие мастера расписывали эти веера! Горы, моря, луга! Все, что душе угодно!

Хаято отвлекся на секунду, а Ишинори снова растворился в толпе. Замелькали перед глазами пестрые краски, одинаковые лица, блеск серебра и бронзы. Хаято не заботился, толкнет он кого или собьет с ног, — он искал Ишинори. Вдруг перед ним как из-под земли возник высокий крепкий мужчина, проверяющий на прочность самурайский доспех. Хаято задел его плечом, торопясь вперед.

Но не тут-то было.

— Демоны Ёми! — взревел здоровяк и схватил Хаято за воротник. — А ну стоять, бедняцкое отродье!

Хаято от неожиданности позволил притянуть себя и вырвался только когда бежать было поздно. Вокруг мгновенно образовалась пустота — люди расступились, теснясь и перешептываясь. Продавец вжал голову в плечи, шепотом бормоча молитвы.

— Мне некогда, я спешу, — бросил Хаято и оглянулся туда, где исчез Ишинори. Не стоило слушать его и выпускать из комнаты. Ишинори снова обманул.

— Наглец! Ты как разговариваешь с Великим Тацуоми?!

Здоровяк навис над Хаято, красный от гнева. Пальцы сомкнулись на металлической пластине доспеха и смяли, как лист бумаги. Продавец от молитв перешел к жалобному скулежу.

Хаято нетерпеливо переступил с ноги на ногу. Оказавшись в дураках в очередной раз, он тоже готов был рычать и ругаться.

— Молчишь?! Тогда умри!

Толпа отшатнулась как один, заплакал ребенок. Кто-то велел звать начальника городской стражи, но его быстро заткнули. Видно, Великий Тацуоми был известной личностью, впрочем, Хаято это не волновало. Удар могучего кулака он встретил открытой ладонью и тут же послал ки от средоточия вверх, по руке до самых пальцев. Не задумываясь, не сомневаясь. Тацуоми взвыл от боли, и только тогда Хаято понял, что сделал, и волна ки хлынула обратно, обжигая до невидимых волдырей. Он замахал рукой, будто она и правда горела, но Великому Тацуоми пришлось куда хуже. Проклиная Хаято на чем свет стоит, он звал на помощь стражу, целителей и самого префекта, а бедный продавец уже не знал, доживет ли до вечера.

— Видели парнишку с белыми волосами? — спросил Хаято, пока все взгляды были обращены к нему. — Невысокий, худенький.

Время уходило. Ишинори уходил тоже — все дальше и дальше.

“Когда мы дождемся учителя, я уйду”.

А что, если он не стал ждать?

Мальчишки, клянчившие монеты у богачей, вышли вперед.

— Я видел, — шмыгнул он носом. — Туда пошел.

И указал направление грязным пальцем. Хаято полез за пояс, где прятал деньги, и отдал почти все.

Рынок, наконец, остался позади, и перед Хаято блестела на солнце полоска морской глади, которую загораживали суда, пришвартованные в порту Сакаи. Что бы в таком месте делать Ишинори? Разве только уплыть…

Мысль оборвалась от удара по затылку. Хаято еще немного продержался в сознании, пока его не повалили и вонючая влажная ткань не заслонила собой свет…

Глава 18. Как раньше уже не будет

Очнулся Хаято в полнейшей ярости!

Его окружала темнота, твердая поверхность стискивала со всех сторон, словно он очутился в гробу. Пахло солью, рыбой и мокрым деревом. Сначала Хаято задергался, пытаясь выбраться, но ударился макушкой и притих. Последнее, что помнил, — силуэты корабельных мачт в порту, потом новый удар, и злость возросла в разы. Хаято уперся ногами в одну преграду, спиной — в другую и напрягся. Его усилия сопровождались скрипом, но ни к чему не приводили.

— Демоны Ёми! — вырвалось громко. — Выпустите меня!

Он уже сообразил, что его похитили. Его! Похитили! В памяти всплыли обрывки схожих воспоминаний. Возможно, такое происходило с ним не впервые, но конкретно сейчас Хаято не знал, что делать. Кричать и угрожать бессмысленно, едва ли к его словам прислушаются. А Ишинори? Может, тоже схвачен?

Хаято стиснул зубы и уперся сильнее. Из-за тесноты приходилось скрючиваться до боли в спине, лишь бы поместиться, а по тому, как затекло тело, ясно, что времени прошло достаточно много.

— Да чтоб вас… — пробормотал он неизвестно кому, и в животе погорячело. Ки поспешила на помощь хозяину, и тотчас же запахло тлеющей древесиной. Испугавшись, как бы не сжечь самого себя, Хаято постарался взять энергию под контроль, но куда там! Она так и рвалась из него, будто ей тоже не нравились темнота и теснота. Зарычав от усилий, он резко выпрямился, и стенки деревянной клетушки развалились, распространяя щекочущий нос душок гари.

Хаято быстро вскочил и огляделся: хоть особо светлее и не стало, из маленьких окошек по обеим сторонам проникал свежий воздух и вместе с ним — скудные крохи закатного света. Еще не вечер, значит, Хаято пробыл в плену от силы пару часов. За это время Ишинори мог уйти уже очень и очень далеко. Или уплыть.

Тут Хаято ощутил легкое покачивание под ногами, а накатившая следом волна заставила его пошатнуться.

Он на корабле.

Открытие не радовало, покидать Сакаи настолько радикальным способом он пока не планировал. В недрах корабля тоже оказался впервые, но догадался, что если хочет выбраться, то нужно искать лестницу. Сделал шаг и снова пошатнулся — качка хоть и едва ощущалась, но в животе от нее образовалась неприятная легкость. Так, шажок за шажком, постепенно привыкая к движению пола, Хаято добрался до лестницы и уже почти взялся за перекладины, намереваясь вскарабкаться и откинуть крышку люка, как вовремя одумался. Кто знает, что ждет его наверху. Размял пальцы, ощущая беспокойство ки. Как живая, она предвкушала схватку.

— Так не пойдет, — сам себе тихо сказал Хаято и запрокинул голову. Где-то там мог быть Ишинори, и первое, что Хаято надо было сделать, — найти его.

Он отошел ближе к нагромождению перетянутых канатами тюков и прислушался — на этот раз не к звукам извне, а к ощущениям внутри. Он искал тонкую ниточку, связывающую их с Ишинори, она ведь не могла исчезнуть бесследно. Что-то же не давало Хаято потерять его среди десятков перерождений, тянуло к Ишинори. Хаято закрыл глаза, чтобы ничего не отвлекало, и на обратной стороне век словно вспыхнула необъятная галактика. Он парил в ней крохотной точкой света, мельчайшей звездной пылинкой, и мимо проносились целые вселенные, прекрасные и непостижимые. Хаято был таким маленьким рядом с ними и все же ощущал в себе невиданную доселе мощь. Он был ничем — и всем одновременно.

Наконец среди многоцветья созвездий появился теплый огонек. Он мерцал, словно посылал сигналы. “Найди меня”, — говорил он. И Хаято сразу узнал его. Вселенная схлопнулась, и осталась лишь невесомая, легкая и прозрачная алая нить, тянущаяся от его мизинца. Хаято растерянно смотрел на нее, пока та не начала блекнуть под натиском окружающей темноты. Тогда Хаято опомнился и поспешил туда, куда она направляла.

Крышка люка тяжело ударилась о просоленные доски, и в отверстие хлынул свет. Хаято выбрался и первым делом убедился, что нить никуда не делась. Извиваясь, она прошла сквозь закрытую дверь палубной надстройки. Хаято поспешил вперед, и на его везение замок оказался не заперт, а внутри спиной к нему на одно колено припал Ишинори, а циновки под ним пропитались кровью.

— Ишинори? — зачем-то уточнил Хаято. — Что ты…

Ишинори обернулся, и наконец стало видно, над чем он склонился.

Хаято невольно отступил на шаг, и они оба услышали голоса снаружи.

— Тс-с-с… Ни слова, — одними губами велел Ишинори, а Хаято не сводил глаз с мертвого тела перед ним. Мужчина в коротком темно-красном кимоно раскинулся на циновках, сильно запрокинув голову, а рядом валялся самурайский рогатый шлем. Грудь и живот прикрывал доспех вроде того, что сегодня на рынке присматривал Великий Тацуоми, но он его не спас — резаная рана пересекала горло, запах крови ржавчиной оседал на языке. Хаято забыл опыт всех своих смертей перед лицом смерти вполне реальной, той, что смотрела на него закатившимися зрачками покойника. Ишинори смотрел тоже, и его ладони, белые и нежные, отвратительно багровели.

— Я хотел ему помочь, но поздно, — шепотом оправдался он.

Хаято молчал.

— Ты мне не веришь? — Ишинори посмотрел на свои руки, и гримаса омерзения на миг исказила черты. — Это не я его убил.

Голоса за дверью приближались. Хаято оглядел помещение — спрятаться негде. Единственное окошко высоко, да и решетку быстро не выломать, никакой мебели, кроме низкого стола, вокруг которого сгрудились промятые подушки и звериные шкуры. Здесь же была лестница, ведущая, вероятно, на смотровую площадку. Хаято поспешно заблокировал дверь брусом, а Ишинори все это время не отрывал от него взгляда, не делая попыток помочь.

— Ты видел убийцу? — наконец спросил Хаято. Ишинори помотал головой. — Кто это вообще такой?

Ответить Ишинори было не суждено.

Дверь рассекли ударом катаны, а следом разнесли в щепки. Хаято только успел отскочить, как в раскуроченный проем втиснулось сразу трое, на вид — отъявленные головорезы: двое в коротких кимоно, подпоясанных простой веревкой, один и вовсе голый, в одних только фундоси. Все трое босые, но направленные на Хаято острия мечей быстро отбили желание их разглядывать.

— Итагами-сама! — один из них, чью щеку изуродовал след старого ожога, первым заметил труп. — Убью-у-у!

Он вскинул катану над головой, намереваясь разрубить Ишинори напополам, и тело Хаято опередило разум. Он метнулся наперерез и успел отвести удар в сторону. Катана вошла глубоко в доски пола. Тощий с перебитым носом кинулся на выручку, и тут-то Ишинори отмер и крикнул:

— Фудзимикё!

Незнакомое слово остановило троицу. Тот, что был крепче и старше остальных, с сединой в грязных волосах, собранных в слабый узел, жестом велел товарищам прекратить.

— Ты один из них? — спросил он сиплым голосом.

Хаято переместился поближе к Ишинори, но так, чтобы одновременно видеть всех. В каюте стало тесно, трое сразу не смогли бы орудовать мечами, однако хватило бы и единого сильного взмаха, чтобы кто-нибудь пострадал. Хаято помнил драку с капитаном Ватанабэ из поместья Окамото и повторять не желал. Меж тем старший (так Хаято решил его называть) бросил взгляд на мертвеца и помянул демонов. Ишинори молчал так долго, что Хаято забеспокоился. Но все же ответил:

— Меня прислал Окамото Такаюки.

— Этот старый лис? — презрительно выплюнул старший.

— Верно, — кивнул Ишинори, и его поза и голос стали увереннее. Ничего не напоминало о той растерянности и мольбе, что Хаято видел минуты назад.

— Они убили Итагами, — встрял обожженный. — Разрубим их на куски!

Он освободил застрявшую катану и снова направил на Ишинори. Кончик клинка подрагивал в опасной близости.

— Он не убивал, — вмешался Хаято. — Выслушайте сначала.

— Всякий раз, когда к Итагами являлся кто-то из Фудзимикё, дело не сулило ничего хорошего, — мрачно нахмурился старший. — Убьем вас и сбросим морским ёкаям свежего мяска.

Хаято сглотнул. Он чувствовал себя в ловушке, кругом стены, а за ними — глубокие воды. О смысле разговора он подумает позже, а пока надо найти способ сбежать.

— А ну разошлись, Умибозу вас сожри! — раскатистым басом донеслось с палубы, следом тощий и обожженный разлетелись, как соломенные куклы, а в дверях вырос Великий Тацуоми. Хаято понял, что их тяжелое положение стало совсем безвыходным. Здоровяк, само собой, первым делом узнал Хаято, и глаза налились кровью.

— Мелкий гаденыш! — взревел он. — Да я тебе голову оторву!

А потом увидел мертвого Итагами, и квадратное, багровое от ярости лицо мигом побледнело.

— Ка… капи…

Хаято сделал шаг назад и вбок, загораживая Ишинори. Куматани-сэнсэй заклинал не использовать оммёдо против людей, какими бы дурными они ни были, но, кажется, сейчас самое время нарушить правила.

— Почему он в крови? — как-то по-детски спросил Великий Тацуоми.

— Он мертв, болван! — рявкнул обожженный. — Сам, что ли, не видишь?!

— Но, Ики, он же шевелится…

Хаято сглотнул. Он видел настоящего демона из Ёми, а вот ожившего мертвеца — никогда. И хотелось бы посмеяться над глупой шуткой, только вот за спиной что-то закопошилось, зашуршало и заскребло, будто ногтями. Ишинори оказался смелее. Развернувшись, он успел уклониться, и скрюченные темные пальцы едва не полоснули ногтями его по лицу.

— В сторону! Все прочь! — приказал он. Никто не дрогнул, их взгляды пристыли к чему-то позади Хаято. Он обернулся, и внутри все вскипело от буйства ки. Только это его и спасло, и существо, бывшее недавно человеком по имени Итагами, с рокочущим рыком отшатнулось от него. Ишинори выхватил бумажный талисман, вспыхнувший голубым пламенем, и мертвец взвыл по-звериному, отпрыгнул к стене и быстро вскарабкался к потолку. Когти оставляли глубокие отверстия.

— Колдовство! — ахнул тощий.

Хаято вспомнил, что он тоже ученик оммёдзи, а заодно порадовался, что Ишинори настоял на талисманах перед выходом. Без прежнего ужаса он посмотрел наверх — Итагами распластался в углу, вывернув шею, и перерезанное горло едва держало голову, отчего она заваливалась назад, открывая смертельную рану. Черные глаза смотрели с голодной жадностью, рот стал шире, от его уголков разошлись неровные трещины, и когда Итагами облизнулся, в жуткой пасти блеснули иглоподобные зубы.

— Итагами-сама, — проронил обожженный.

И мертвец кинулся на него.

Крик несчастного оглушил, но перед этим Хаято услышал треск рвущейся плоти. Брызнула кровь. Хаято забыл и про талисманы, и про заклинания — голыми руками схватил монстра за плечи и с воплем отшвырнул к окну. Тварь ловко перевернулась в воздухе и приземлилась на все четыре конечности, точно зверь. Ишинори метнул в него целую россыпь талисманов, и они заключили Итагами в круг из парящих бумажных полосок. С ревом мертвец попытался вырваться, однако к талисманам прибавилось заклинание — Ишинори опустил ресницы и читал его ровно, будто сидел подле учителя на солнечном склоне Канашиямы. Кровь, обагрявшая пальцы, запятнала еще и подбородок и оставила след на нижней губе. Теперь сам Ишинори, бледный и беловолосый, напоминал восставшего покойника. Хаято опустился на пол, скрестив ноги, и присоединился к заклинанию Ишинори своей ки. Мертвец протяжно взвыл, и из всех его отверстий засочилась черная жижа. Срываясь каплями, она оставляла на циновках дымящийся след. Удушливо-сладкий запах заполнил помещение в противовес жуткому виду корчащегося в новой агонии мертвеца.

И вдруг Ишинори сбился.

Простой человек не заметил бы, но оммёдо не терпело ошибок. Плавный поток ки дрогнул и прервался, Хаято почти видел это, хотя его глаза тоже были закрыты. Вспыхнули и осыпались пеплом талисманы. Итагами раскинул руки и бросился вперед. На его пути немедля вырос Великий Тацуоми и могучим ударом прибил к полу. Раздался треск шейных позвонков. Хаято, позабыв о страхе, оседлал отчаянно царапающего мертвеца и призвал ки. Талисман будто сам прыгнул в руку, а Ишинори начал заклинание сначала, и его голос зазвучал крепче и увереннее прежнего, словно и не было той странной заминки.

Что все закончилось, Хаято понял по звенящей тишине. Пораженные люди не могли вымолвить ни слова, только тощий беззвучно шевелил губами в молитве, однако все трое держали оружие наготове. Хаято скатился с теперь уже точно мертвого капитана и не успел встать, когда Ишинори с еле слышным вздохом повалился на пол.

— Иши! — испугался Хаято. Белое лицо с пятнами крови не могло принадлежать живому человеку, но ки трепетала внутри, как нежные лепестки сливы на холодном ветру, и у Хаято вырвался вздох облегчения.

Старший из моряков указал острием катаны на Итагами.

— Оно сдохло? Вы его изгнали?

Хаято опустился на колени рядом с Ишинори и помог ему подняться. Несмотря на изможденный вид, он оставался в сознании и даже сам ответил на вопрос.

— Да, изгнали, — подтвердил он. — Но если вы будете чинить нам препятствия, оно вернется.

— Угрожаешь, колдун? — набычился здоровяк. — Я, Великий Тацуоми, не боюсь каких-то там… — Взгляд его упал на исковерканное тело у ног, и голос осип. — Светлые ками…

— Что случилось с нашим капитаном? — потребовал объяснений старший. Его руки не дрожали, несмотря на увиденное. — Это ваше колдовство? Лучше не врите нам!

Хаято разозлился.

— Вы меня похитили! Ударили по голове и сунули в ящик. Будьте благодарны, что мой друг не бросил вас на съедение этой твари.

— Тогда что он делал рядом с Итагами? Если не он его убил, то зачем скрывался тут?

Ишинори вздохнул и выпрямился, отстранившись от Хаято. Краски возвращались к нему, и щеки перестали казаться фарфорово-белыми. Он даже не взглянул на мертвеца, что чуть не убил их всех, и гордо произнес:

— Я пришел для важного разговора, но кто-то опередил меня. Ждал ли ваш капитан гостей, или, может, кто-то подозрительный крутился поблизости?

Моряки переглянулись. Великий Тацуоми поскреб в бритом затылке.

— Так вот он и вертелся, — ткнул мечом в Хаято. — Подозрительнее некуда.

— Значит, ты меня ударил?

— Не я. Проще зарубить, и дело с концом.

— Да что ж вы за люди такие? — в сердцах воскликнул Хаято. Ишинори незаметно пнул его, но было поздно. Моряки снова похватались за оружие.

— Вы не из Фудзимикё, — догадался наконец старший. — А с лжецами у нас разговор короткий.

Кажется, это был третий раз за день, когда Хаято угрожали расправой. Или четвертый? Он уже перестал считать. Почувствовав себя вдруг донельзя глупо, он сжал кулак и со всей дури врезал по стене. Тонкая перегородка хрустнула на прощание, и в неровную дыру с тлеющими краями пробился свет. Честно говоря, Хаято не знал, что так умеет, но эффект ему понравился.

— Кто хочет, чтобы это корыто осталось на плаву, опустите оружие, — велел он.

— Ты потонешь с нами, колдун, — рискнул возразить тощий.

— Вот давай и проверим.

Проверять никто не решился. Когда мечи были убраны в ножны, Ишинори снова взял переговоры в свои руки.

— Я не убивал вашего капитана, и я действительно… связан с Фудзимикё, но пришел не от них, а от себя. И Итагами был мне нужнее живым, нежели мертвым. Дайте нам уйти, и мы обязательно разберемся, кто лишил его жизни.

— Ты мне не нравишься, — процедил старший. — Как мне убедиться, что ты не врешь?

Хаято мало что понимал из этого диалога, кроме того, что у старшего была речь образованного человека, в отличие от его товарищей. Шишка на затылке болела, наверное, ее оставил тот, кто убил Итагами. Но зачем ему было тащить сюда лишнего свидетеля? Или… еще одного подозреваемого. Тогда все сходилось. Хаято привлек внимание Великого Тацуоми, и если попадется неподалеку от тела, то точно станет козлом отпущения.

— Боишься, что мы сбежим, — кивнул Ишинори. — Но и кучке вокоу[1] веры тоже немного. Может, этот человек пал от вашей руки? Деньги ослепляют, не так ли?

— Да как ты смеешь?! — взревел Великий Тацуоми. Выпрямившись и выпятив грудь, он почти уперся макушкой в потолок. Не хотел бы Хаято с ним драться.

Но тут старший расхохотался.

— Так уж и быть, колдун. За смелость у нас умеют уважать. Может, и не ты зарезал Итагами, но тогда не твой ли товарищ?

Если сейчас все снова начнут тыкать в него катанами, Хаято взорвется, точно взорвется.

— Не убивал я, — насупился он. — Я не знаю, кто меня сюда принес, но я очнулся в деревянном коробе под палубой. Можете проверить, что от этого короба осталось.

Свет за окошком совсем затух, а они все еще торчали здесь, вместо того чтобы идти на помощь бедным рыбакам. Слышался плеск волн о борта, птичьи крики над морем и отдаленные голоса — совсем рядом были люди, но они понятия не имели, что творится у них под боком. Впрочем, Хаято догадывался, что вряд ли в подобных портах кто-то стал бы соваться в чужие разборки. Быть может, в нем говорила память прошлых жизней.

Ишинори, аккуратно придерживая рукав, перевернул тело Итагами лицом вверх. Полуотрезанная голова мотнулась и глухо ударилась затылком.

— Это странно… — пробормотал он. — Его не зарезали.

— Не держи нас за слепых, — выплюнул тощий. — Ему горло вскрыли!

— Его не зарезали, — задумчиво повторил Ишинори, не обратив на него внимания. — Его чем-то отравили.

Хаято опустился рядом на одно колено, перебарывая отвращение перед уродством смерти, и тоже взглянул. Все казалось, покойник вот-вот завращает глазами, разинет зубастый рот и кинется на него.

— Посмотри на эту черную слизь, — указал Ишинори.

— И что она значит? Разве не то, что эта тва… Итагами был одержим злым духом, которого мы изгнали?

— Все-таки ты недостаточно прилежно слушал нашего учителя. У одержимого может пойти кровь из всех телесных отверстий, но вот это… — он бесстрашно мазнул пальцем по подтеку возле рта и, не успел никто удивиться, сунул в рот. Хаято хоть и видел уже такое, с трудом сдержал тошноту. — Это что-то другое.

— Не делай так! — укоризненно воскликнул он.

— Ничего мне не будет, — успокоил Ишинори и поморщился. — Мне не знаком этот яд.

Хаято невольно прикоснулся к своему животу, вспомнив и про другой не известный Ишинори яд, которым его наградила Лин Юй перед смертью. Тем же ядом Ютака, слуга Окамото, хотел убить своего хозяина. Не надо быть особо умным, чтобы почувствовать неслучайность таких совпадений.

Ненадолго он даже забыл про свидетелей, все еще преграждающих им путь к свободе.

— Он правду говорит, — сообщил тощий, вернувшись из трюма. — Ящик в щепки! И паленым воняет.

— Я же говорил, — бросил Хаято, оглянувшись. Ишинори его сейчас заботил куда больше. Он шевелил губами, будто все еще перекатывая во рту вкус этой черной дряни, а может, размышляя. Смотреть на темные пятна на его лице было неприятно, и Хаято потянулся, чтобы стереть их, но лишь сильнее размазал. На большом пальце остался след, и Хаято брезгливо вытер его о хакама. Глаза Ишинори запоздало расширились от удивления, но тут заговорил старший.

— Мы поверим вам, колдуны, — сипло пробасил он. — Но повинный в смерти Итагами должен быть наказан. У вокоу тоже есть своя честь. За смерть карают смертью.

Ишинори поднялся с колен и поклонился.

— Я смогу найти вас, как бы далеко вы ни были, и передам весточку. Клянусь, что убийца вашего капитана — и мой враг тоже.

— А рука-то не дрогнет, мальчик? — с усмешкой спросил тот. Ишинори не ответил, но Хаято видел легкую улыбку, тронувшую бледные губы. И именно она почему-то окончательно убедила старшего.

— Зовите меня Ёкура, — сказал он. — И уходите. Скоро остальной экипаж вернется, и никто из нас не даст за ваши жизни и медного мона.

Проходя мимо Великого Тацуоми, Хаято услышал сердитое сопение и очень обрадовался, когда под ногами снова оказалась твердая, устойчивая земля. Солнце почти скрылось в море, рыжим пятном растекаясь по линии горизонта, будто в воду капнули расплавленным золотом. Скоро оно обретет оттенок листьев клена поздней осенью, а после и вовсе до утра погрузится в мрачную пучину. Но до того момента им двоим следовало перенестись далеко отсюда, в рыбацкую деревеньку, ждущую помощи оммёдзи. А еще раньше…

— Ты же не собирался сбежать? — первым заговорил Хаято, стоило им отойти подальше от извечной сутолоки порта. Что утро, что день, что вечер — здесь не смолкали голоса торговцев, рыбаков, рабочих, слышалась порой даже чужеземная речь. Хаято это напомнило дни из будущего, где тишина редко бывала абсолютной.

Ишинори шел рядом, больше не пытаясь вырваться вперед и слиться с удлиняющимися тенями. Его вид все еще казался диковатым из-за корки подсохшей крови, и странно было, что он до сих пор не кинулся от нее избавляться.

— Каюсь, я нарочно бросил тебя на рынке, — признался он. — Так было надо.

— Кому надо?! — сорвался Хаято, рывком остановил Ишинори и, развернув к себе, сильно стиснул плечи.

— Мне.

Ишинори отвернулся, и его равнодушное лицо подбросило поленьев в костер ярости Хаято. Он скрипнул зубами и толкнул Ишинори спиной к невысокому глинобитному забору. Думал, что злость больше не вернется, что он поборол ее навсегда, когда в нем зародились сомнения, но она снова выжигала разум. Кричала: “Он лжец! Он предатель!”

— Почему ты… такой? — процедил Хаято, стараясь не сорваться на крик. — Я хочу, чтобы все стало как раньше. А ты? Ты разве не хотел того же?

— Как раньше? — отозвался Ишинори, по-прежнему глядя в сторону из-под полуопущенных ресниц. — Так уже не будет.

— Потому что ты так сказал?!

Хотелось, чтобы он перестал уже уклоняться и посмотрел прямо. Хотелось прочитать истинный ответ в его глазах, ведь как бы ни был он хорош во лжи, глаза не могут обмануть. Ишинори медленно повернул голову, и Хаято обожгло… тоской?

— Потому что ты тоже это чувствуешь. И начал чувствовать гораздо раньше меня. Скажи, что я ошибаюсь.

Не просьба — мольба. Руки вмиг ослабли, и Хаято отпустил его и сделал шаг назад. Ведь Ишинори прав, но едва ли он понимает, что в действительности творилось в душе и в голове Хаято эти полгода. Если бы он только мог представить! Если бы Хаято только мог рассказать…

— Идем, — бесцветным голосом произнес Ишинори. — У нас еще много дел на сегодня, если ты не передумал.

Через час они уже шли вдоль побережья, и густые сумерки укрывали их фиолетовым бархатом. Умиротворяющий рокот волн сопровождал негромкий разговор, завязавшийся совсем недавно, — Ишинори упрямо отмалчивался, а Хаято стыдился своего грубого порыва там, возле порта. Но обсудить было что, и Хаято не выдержал первым.

— Если я скажу, что тебе не стоит этого знать? — спросил Ишинори вместо ответов на вопросы Хаято, а их накопилось немало. Холодный ветер покрыл щеки красными пятнами, он постоянно поправлял волосы, но они неизменно оказывались в беспорядке.

— Ты не можешь сделать вид, что меня там не было, — возразил Хаято. — Я там был и, между прочим, рисковал жизнью. Вообще-то, — задумался он, — дважды.

— Я не просил меня преследовать.

— Ах, преследовать?! — снова взвился Хаято и усилием воли заставил себя говорить спокойнее. Будто потревоженное его возгласом, море выбросило на берег особенно высокую волну. Месяц каннадзуки не баловал двоих поздних путешественников, и усилившийся ветер упрямо заползал под ворот кимоно и в рукава теплого хаори. Но Хаято был даже рад его остужающей свежести. — Что, по-твоему, я должен был сказать учителю, когда он вернется? Что потерял тебя?

— Он бы понял, — с уверенностью заявил Ишинори.

— А я вот не понимаю, — буркнул Хаято. Ишинори оказался не менее упрям, и его слова были не менее неприступной стеной, чем его молчание.

Ишинори запрокинул голову к серо-синему небу с только-только проклевывающимися точками холодных звезд. С губ срывались облачка пара.

— Фудзимикё — те, кто назвался моей семьей и те, кого я ненавижу больше всего на свете.

— Это какой-то клан?

— Можно и так сказать.

— Получается, ты аристократ?

Ишинори невесело усмехнулся:

— Не более твоего, насколько я помню. Эти люди не остановятся ни перед чем, если чего-то хотят. Ты себе даже не можешь вообразить, какие жестокие вещи они могут сотворить.

— Поэтому ты сбежал? Они… они плохо с тобой обращались?

На этот вопрос Ишинори не ответил, но его плечи приподнялись в неосознанном желании защититься. По крайней мере, Хаято так показалось.

— Мне нравится жизнь на Канашияме, с вами и учителем. Мне больше ничего не нужно было. — Ишинори поднес ладони к лицу и согрел дыханием. — Но они меня нашли…

— Зачем ты искал капитана Итагами? При чем здесь Окамото Такаюки и эти… Фудзимикё?

— В детстве ты никогда не задавал вопросов, — припомнил Ишинори.

— Это было давно.

Гораздо более давно, чем Ишинори мог подумать. На Хаято с новой силойнавалился груз прожитого, забытого и вновь возрождающегося в памяти. Все эти жизни, смерти, эта ярость и эта отчаянная тоска по утерянному теплу… На какое-то время появилась иллюзия, что все наконец на своих местах, и ее сдуло ветром и смыло волнами. Хаято снова остался один на один с нерешенными вопросами и неразгаданными загадками — и тишиной в ответ.

Впрочем, кое-что все-таки начинало проясняться.

Каменистый берег, присыпанный песком, тянулся далеко вперед. Они припозднились, и поздний вечер застал их здесь, в стороне от человеческого жилья. Хаято тоже поежился от холода. Загорелись еще звездочки, рокот моря вдруг смолк, словно непокорные волны в одночасье заледенели. Откуда ни возьмись возникла серебристая лунная дорожка, тянущаяся из темноты по притихшей воде — к размытой кромке земли. Запах соли разбавился легким ароматом цветущей глицинии, сладковато-медовым и одновременно терпким и свежим, как цветы жасмина. Голову повело, и Хаято очнулся в шаге от того, чтобы замочить в расплавленном серебре ноги. Ишинори крепко держал его за локоть, но и у самого взгляд был затуманен.

Тогда-то они и услышали песню.

Нежный напев будто поднимался из морских глубин и проникал прямиком в сердце. Ни слова не разобрать — лишь мелодия, рождающая в мыслях образ прекрасной незнакомки, целомудренно скрытой трепещущей белоснежной кисеей. Хаято видел взмах шелкового рукава, изящный изгиб тонкой шеи, струящийся поток гладких волос — и слышал голос.

Хватка на руке усилилась. Боль ненадолго прояснила сознание, и мощная волна ударила по ногам, уронила, закрутила. В открытый рот попала вода, в тело впились мелкие острые камни. Дно беспрерывно двигалось, и если бы не Ишинори, его бы так и смыло в море, непроглядно черное в темноте безлунной ночи.

Никакой серебряной дорожки, никакой танцующей красавицы, никакой песни… Только мокрая одежда да стучащие друг о друга зубы.

— Ч… что это б… было? — спросил он кое-как.

— Похоже, какой-то морской ёкай, — не очень уверенно ответил Ишинори и помотал головой. — И сильный.

— Ты как?

— Не обо мне надо беспокоиться, — беззлобно хмыкнул Ишинори и помог отойти подальше от воды. Ветер тут же взялся за нее, раздувая холод в теле, как будто пожар из огонька свечи. Ноги то и дело спотыкались о камни, Хаято чувствовал себя отвратительно. Внушенное восхищение уступило место обиде и злости. Его чуть не утопили! И не очень-то и красивой была та девушка. Да и была ли она вообще?

Об увиденном он тут же рассказал Ишинори.

— Это был какой-то морок, насланное видение, — решил тот.

— Ты тоже его видел?

— Нет, — ответил Ишинори с запинкой. — Только пение.

[1] Вокоу — японские пираты.

Глава 19. Я не дам тебе утонуть

Они двигались медленно, но вскоре впереди показались огни — окна домов. Хаято воспрял духом. Под тусклым светом звезд вошли в небольшое рыбацкое поселение на возвышенности. В крайнем доме им долго не открывали, пока на стук и голоса не распахнулась дверь по соседству, и наружу вышел мужчина со свечой. Бережно прикрывая огонек от ветра, он разглядел лица пришедших и обрадованно воскликнул:

— Господа оммёдзи! Идите сюда скорее!

Ишинори пропустил Хаято вперед, и он первым оказался в душном тепле скромного жилища. У очага собралась вся семья: смуглокожая женщина с пухлыми натруженными руками и четверо детей возрастом примерно от пяти до пятнадцати лет. Старшая дочь хозяина, в отличие от остальных, смотрела не на гостей, а сквозь огонь на стену, увешанную сетями. Ее пальцы ловко вязали узлы на длинном шнуре — узелок за узелком. От дыма ирори, пара от котла над огнем и густого, насыщенного запаха золы, потрошеной рыбы и травяного чая все казалось каким-то ненастоящим, зыбким. Хаято сделал еще шаг вперед, и в животе заурчало от голода. Как неловко…

— Садитесь, если не брезгуете, — смущенно предложил хозяин. — Эй, Нагико, накорми гостей да выбери чего получше. Фумино, а ты достань-ка вина и подогрей. Смотри, господин весь промок.

Девушка молча отложила странное рукоделие и скрылась за простой ширмой без рисунка. Жена хозяина, Нагико, с поклоном поднесла Хаято и Ишинори миски с густой похлебкой с рисом и рыбой, а к ней поставила небогатые закуски: соленые овощи и рисовые колобки без начинки. Фумино принесла кувшинчик и присела на почтительном расстоянии от чужих мужчин.

— Неужели вы слышали песню и смогли выжить? — спросил хозяин. Его звали Буничи, и это он вместе с товарищем искал в городе оммёдзи.

— Как видите, — пожал плечами отогревшийся у огня Хаято. — Вы об этом нам рассказывали?

— Боги нас за что-то наказывают, — вырвалось у женщины.

— Молчи, если не хочешь накликать, — шикнул на нее Буничи.

— Наши деды приносили дары морскому ками, — не замолчала она, — а мы? Неудивительно, что нас постигли все эти беды. Небеса карают нас за неблагодарность.

Ишинори дождался паузы и спокойно произнес:

— Боги не так скоры на расправу, как вам кажется. Прежде чем гневить их напраслиной, давайте лучше поищем причину здесь, на земле.

Нагико побледнела и испуганно прижала ладонь ко рту.

— Она у меня болтлива сверх меры, — посетовал Буничи. — Ну да есть грехи и пострашнее длинного языка. Слышала, Нагико? Погоди пугать нас божественным судом.

Уютно трещал огонь в углублении ирори, тепло проникало в каждую клеточку тела, и ими постепенно овладевала сонливая расслабленность. Муж и жена забавно переругивались, так по-семейному. Порой Икудзи мог прикрикнуть на Ёко, но никогда всерьез. Икудзи, Ёко… Отец, мать… Хаято вспомнил и те лица, что осели на дно памяти за последние полгода, и вспомнил он их с теплом, но без тоски.

— Я уложу ребят, — тихо подала голос юная Фумино. И правда, малышня уже клевала носом, но не желала расходиться — еще бы, любопытство было сильнее усталости.

Вскоре у затухающего очага остались сидеть только мужчины. Буничи сам подлил себе вина, выпил залпом, и прозрачные капли в избытке потекли по подбородку. Утерев его рукой, он протяжно вздохнул.

— Боги не боги, но чем-то мы прогневали морских духов, не иначе. Где это такое видано, чтобы опытные рыбаки, чьи отцы и отцы их отцов промышляли в море, боялись его? Эх… Темные нынче времена, темные…

Он налил себе еще и потянулся к пиале Ишинори, но она была полна наполовину.

— И никто в деревне не догадывается, с чего все это с вами происходит? — спросил он тихо и вкрадчиво. От его голоса спать захотелось еще сильнее. — Я имею в виду вовсе не гнев богов, а более… земные причины.

— Да что же это может быть? — удивился Буничи.

— Нет ли у кого-то из рыбаков и их семей таких врагов, которые могли бы прибегнуть, скажем, к проклятию?

“Ерунда эти ваши проклятия”, — прозвучало в голове ясно и четко, и Хаято вздрогнул, потому что узнал собственный голос. Как же много изменилось с тех пор, как он уверенно бросался подобными заявлениями. Он уже надумал что-нибудь добавить к вопросам Ишинори, как снова услышал нежный, печальный напев. Обмазанные снаружи глиной тонкие стены приглушали колдовскую песню, но даже так сердце немедленно сковала тоска — хоть вой. Хаято понял, что смотрит на дверь не мигая, когда ладонь Ишинори легла ему на колено, и ки отозвалась на это прикосновение искорками жара в животе. Буничи сидел, заткнув уши, губы его дрожали.

— Она зовет меня, — произнес Хаято и испугался, ведь он не думал ни о чем таком, но почему-то слова сами соскочили с языка. — Не пускай меня к ней.

— Не пущу, — пообещал Ишинори.

Спать ложились бок о бок — места на всех едва хватало, и чтобы не стеснять женщин за ширмой, Хаято и Ишинори, как в детстве, расположились на одной циновке. Ишинори надумал даже связать их запястья шнурком, чтобы не дать Хаято отозваться на призыв, но тот заартачился. Но заснул с трудом: все прислушивался, не донесется ли снова голос неведомой певуньи. Лишь в тишине, тепле и покое он в полной мере осознал, как это страшно — не иметь контроля над своими мыслями и поступками. Даже столкновение с агрессивно настроенными вокоу не шло ни в какое сравнение с холодом осеннего моря, едва не проглотившего его по чужой злой воле. Хаято в очередной раз перевернулся и столкнулся взглядом с Ишинори.

— Спи, — одними губами велел он и добавил: — Я присмотрю.

— А ты?

— Не хочу.

Конечно, Хаято не поверил. Утром Ишинори валился с ног, уходя с корабля — плевался кровью. Сложно оставаться бодрым после такого.

И все же усталость и тревоги оказались сильнее благородных побуждений. Хаято перекатился на спину и, повздыхав немного, отключился. Ему снилась совсем другая жизнь совсем в другое время: там небо было ближе, и он рассекал его, не ведая страха, а юноша с белыми волосами наблюдал за ним сквозь толстое стекло с затаенной мольбой. Он будто звал. Звал… Он звал…

Сквозь сон Хаято казалось, чья-то тень движется между спящими, выскальзывает наружу, на пару мгновений пустив с улицы пахнущий близким морем и осенними холодами воздух. Но глаза снова закрылись, а увиденное смешалось с бесформенной массой вполне обычных сновидений. А наутро Хаято открыл глаза и не сразу понял, что именно его окончательно разбудило. Дети еще спали, за ширмой слышалась тихая возня женщин. Буничи громко храпел, перебрав накануне. Ишинори…

Ишинори не дышал.

От ужаса все мысли ненадолго исчезли из головы, и Хаято остался в звенящей пустоте, будто оторванный от собственного тела. Но оцепенение слетело, и он кинулся тормошить Ишинори, яростно хлестать по щекам.

— Проснись, ну же, — приговаривал он. — Проснись!

Белесые ресницы слабо затрепетали, губы разомкнулись, и грудь медленно поднялась, делая вдох. Мутный взгляд так же медленно наполнялся осмысленностью, словно Ишинори был где-то очень далеко и его оттуда грубо выдернули.

— Уже утро? — хрипло спросил он.

Хаято только шумно выдохнул и приложил ладонь к взмокшему лбу.

— Да… Уже утро.

Ишинори сел, торопливо пригладил встрепанные волосы, прижимая длинный хвост к плечу. Прежде Хаято казалось, он чрезмерно озабочен своим внешним видом, но, как и многое другое, это мнение начало меняться.

Что еще Ишинори не рассказал? Что еще он бы с удовольствием не рассказал никогда?

После еды и умывания холодной водой из бочки под открытым небом ученики оммёдзи решили прогуляться по деревне и побережью. Наутро ночные страхи перестали казаться такими уж жуткими, на память осталась лишь непросохшая одежда Хаято, взамен которой ему выдали залатанное кимоно и короткие крестьянские штаны. Все это невыносимо сильно пахло рыбьими внутренностями, но выбора не было — или так, или замерзнуть вконец и заболеть.

День обещал быть хмурым, возможно, к вечеру пойдет дождь, но сейчас солнце пыталось пробиться сквозь облака, и на землю ложился тусклый, рассеянный свет. Опрос жителей не привел ни к чему: люди искренне верили, что не угодили богам, и те наслали на них проклятие. А оммёдзи был нужен, чтобы понять волю богов. На вопрос о священнике только поморщились. В округе был лишь буддийский храм, но далеко, да и бритоголовым монахам рыбаки не особо-то доверяли, а вот слух о пришлом оммёдзи разошелся быстрее ветра.

— Куматани-сэнсэй и впрямь знаменит, — хмыкнул тогда Хаято.

— Не знай я тебя с детства, решил бы, что ты насмехаешься над учителем, — укорил его Ишинори. — Разумеется, он знаменит. Он из древнего рода столичных оммёдзи.

— Да-да, я помню, — отмахнулся Хаято. — И Рюноске тоже…

Ишинори бросил на него недоверчивый взгляд, а Хаято с опозданием сообразил, что этого неприятного человека тут почему-то никто не знает.

Беспокойное море как раз выбросило на берег новую пенистую волну и с грозным рокотом отступило, отвлекая их от последней фразы. Хаято остановился, глядя вдаль.

— Мы испробовали все талисманы обнаружения, но не нашли ни проклятия, ни ёкая, ни духа, ни демона, что желали бы вреда людям. Если бы не слышал вчера то, что слышал, подумал бы, что нам врут.

Ишинори отошел дальше, и его хрупкую, болезненно-слабую фигуру за волосы и кимоно трепал одержимый ветер. Хаято нахмурился и поспешил за ним, оставляя следы на песке.

— Они не врут, — сказал Ишинори, не обернувшись. — Но и грязи проклятия я на людях не нашел. Ничего подозрительного в деревню не приносили, чужаки не появлялись. Я думаю, нам остается только еще раз послушать ночную песню.

— Что?!

Ишинори терпеливо повторил:

— Нам надо еще раз послушать ночную песню, и раз на меня она действует иначе, слушать будешь ты.

Тонкий бледный палец уверенно указал Хаято в грудь.

— Ты смерти моей хочешь?

— Не бойся, я не дам тебе уйти в море, — успокоил Ишинори. — Пойми, мы ничего не можем сделать с загадочным нашествием крабов, поскольку оно уже случилось, но песня-то осталась. Значит, именно в ней главная опасность для жителей.

С этим Хаято поспорить не мог, однако идея не особо вдохновила. При свете дня он даже примерную мелодию вспомнить не мог и все равно боялся снова ее услышать — и потерять контроль над собой.

— Я не дам тебе утонуть, — повторил Ишинори.

— А если вдруг решишь сбежать, как вчера? — вырвалось у Хаято. Ишинори отшатнулся и плотно сжал губы.

— Ночью надо быть тут, а пока можем вернуться в город и поискать того торговца… Дзаннина.

Хаято и думать забыл про него и работу Куматани Акиры. А время меж тем шло, может, учитель уже ждет их в рёкане, который они покинули накануне. Определенно им стоило поскорее вернуться. Он оглянулся на дома на возвышенности и увидел идущего к воде человека. Он был далеко, но угадать в тоненькой фигурке юную Фумино получилось сразу. Девушка проворно спустилась по каменистому склону, ненадолго скрылась за валунами, а потом темно-зеленый цвет ее одежды мелькнул уже на самой границе суши и моря. Вздыбилась волна, набрасываясь на берег в отчаянном порыве, и Хаято испугался за Фумино. Он первым побежал к ней на помощь, Ишинори — за ним.

Девушка не сдвинулась с места и не сразу заметила чужаков. Ее взгляд был обращен к серой линии горизонта, а пальцы безостановочно двигались, хотя в них ничего не было.

— С ума сошла? — сразу напустился на нее Хаято. — А если тебя в море смоет? Ты о родителях подумала? О братьях и сестрах?

Ишинори предостерегающе положил ладонь ему на плечо, но Хаято было не остановить.

— Или забыла, что у вас тут какая-то тварь завелась?

Фумино повернулась, и взгляд непроглядно-черных раскосых глаз безразлично скользнул по его лицу. Длинные волосы, не знавшие иной заботы, кроме пронизывающего ветра, соленой воды и деревянного гребня, свободно развевались за спиной.

— Я не боюсь моря, — заявила она с неожиданной гордостью. — Море меня не обидит.

И будто в ответ, новая волна докатилась до ее ступней и окутала пенной шапкой. Хаято аж мороз пробрал от такой картины.

— Ты замерзнешь, — сказал он.

— Мне ничуть не холодно, — возразила Фумино и посмотрела сквозь него. — Ему холодно.

Хаято оглянулся, но увидел только Ишинори. Тот пожал плечами и нетерпеливо напомнил:

— Мы собирались в город.

Фумино снова сосредоточилась на своем странном занятии — смотреть на море и рисовать в воздухе загадочные узоры беспокойными тонкими пальцами.

С обратной дорогой повезло — их подвез на телеге едущий на рынок припозднившийся крестьянин. Дряхлый мул старался изо всех сил, тянул вперед телегу с удвоившимся грузом, а погонявший его старик с удовольствием делился новостями. По его словам, жуткая орда кани-они[1] напала на дальнюю рыбацкую деревеньку. Ишинори поддержал беседу, но, к сожалению, никаких деталей старик не знал.

— А где эта деревня? — спросил Хаято.

— Во-о-он там, — махнул тот рукой. Направление ни о чем Хаято не говорило. Возможно, переродившиеся крабы пошли дальше, перемещаясь от одного поселения к другому?

На рынке они с Ишинори распрощались с добрым человеком и направились в рёкан — их комната была оплачена вперед и там оставались кое-какие вещи. А вот надежда на возвращение учителя не оправдалась. Комната выстыла за минувшую ночь, хозяин заверил, что никто не появлялся и не искал их. Впервые Хаято почувствовал волнение. Он не сомневался в силе и знаниях учителя, но вовсе не был так же уверен в его везении. И, как бы странно это ни звучало из уст парня, не достигшего и двадцати полных лет, — в его самостоятельности.

— Идем разыщем этого Дзаннина, — бросил он.

Ишинори взвалил на плечи аптекарский короб.

— Спросим у хозяина, где искать этого господина.

Пока Ишинори разговаривал с владельцем рёкана и передавал ему пару лишних монет “за беспокойство”, Хаято стоял в стороне и хмурился. Ишинори вновь вел себя как обычно, и все же чем больше времени проходило, тем тревожнее Хаято становилось. Может, дело в пропавшем учителе, может, в событиях минувшей ночи, но ощущение надвигающейся катастрофы поднималось в нем подобно волне. Все так переплелось, запуталось, что он уже начинал теряться, что действительно важно, а что нет.

— Хаято? — Ишинори подошел к нему незаметно. — На тебе лица нет.

— Что сообщил хозяин?

Ишинори поманил его на улицу и там заговорил:

— Есть такой зажиточный торговец, Дзаннин. Раньше он был простым рыбаком, не богаче и не знатнее Буничи и его семьи, но в довольно короткий срок дела его пошли в гору, он перебрался в город, купил дом, построил вокруг небольшую усадьбу. Сам уже в море не выходил, но работников нанимал много и платил им щедро. Сейчас он переключился на ткани, держит известную в Сакаи лавку и пошивочную при ней.

— Прям история успеха, — хмыкнул Хаято. — Только вот что-то не верится, что мужику просто повезло.

— Может, боги на стороне трудолюбивых и честных? — поинтересовался Ишинори, но видно было, что он и сам настроен скептически.

— Честных ли?

Вновь вокруг завертелась рыночная суматоха. Среди громких криков зазывал чуткое ухо выловило один, самый притягательный — уличного продавца еды. В животе как по заказу заурчало, и Хаято накрыл его ладонью.

— Сначала надо перекусить, — согласился Ишинори. — Я видел неподалеку одно заведение.

Под навесом открытой террасы стояли крепко сколоченные простые длинные столы с лавками по обеим сторонам. Свободных почти не было, дородная женщина со щербатой улыбкой неожиданно ловко огибала препятствия, разнося заказы. Внутри пряталось еще помещение, но Ишинори предпочел остаться на свежем воздухе, выбрал место подальше от других и сел лицом к рыночной площади. Хаято опустился напротив, и перед ними тут же возникла та самая женщина. От нее пахло чем-то кислым и мало аппетитным, но голод был сильнее брезгливости.

— Чего-нибудь горячего, пожалуйста, — попросил он. — И чаю. На двоих.

Ишинори кивнул, соглашаясь. Женщина хихикнула и, бросив на Хаято хитрый взгляд, упорхнула исполнять заказ.

— Может, с нас даже возьмут поменьше, — вдруг сказал Ишинори.

— С чего бы это?

— Ты приглянулся этой женщине. Если будешь достаточно мил с ней, сбережешь пару монет. Их не так много осталось.

Хаято вспыхнул и воровато оглянулся проверить — слышал ли кто-то их.

— Вот сам и будь милым, — прошипел он, стараясь не повышать голос. — Обычно у тебя хорошо получается.

Ишинори перестал улыбаться и опустил взгляд. Хаято показалось, слова его чем-то расстроили, но вот чем — понять не мог. После ущелья Айсё Ишинори стал каким-то не таким, как будто знал то, чего никто не знал, и это его тяготило. Хаято мог бы посочувствовать, ведь сам вынужденно скрывал очень многое, но это совсем другое. Тайна Хаято слишком сложная, чтобы в нее можно было поверить.

— Кушайте, мальчики, кушайте, красивые, — Женщина поставила на стол две большие миски с дымящейся лапшой, плошки с соленой редькой и баклажанами и блюдо с полосками свежей рыбы. Последним перед Хаято оказался чайник и две немного побитые жизнью чашки. — Видно, вы из далеких краев прибыли?

— Да не особо… — начал Хаято, но женщина снова кокетливо хихикнула и, прикрыв рот обветренной ладонью, убежала.

— Надеюсь, нам хватит денег расплатиться за этот пир, — протянул Ишинори, глядя на лапшу с легкой растерянностью.

Еда и впрямь соответствовала этому слову: сытная, вкусная, горячая, а закуски приятно разнообразили ее. Допивая чай, Хаято чувствовал себя уже гораздо лучше. Ишинори еще не доел, но его взгляд нет-нет да настороженно скользил по прохожим за спиной Хаято. Такое поведение нервировало, и Хаято тоже стало казаться, что они в опасности, хотя ничего об этом не говорило.

— Да что с тобой не так? — наконец спросил он. — После ущелья ты ведешь себя странно.

— Странно? — без особого удивления переспросил Ишинори. Чашка с щербинкой на краю перекатывалась из одной руки в другую, а чай быстро остывал на свежем воздухе.

— Мы заселились в рёкан вместе с учителем, ты был… нормальным. Потом пришла та девушка, которую мы спасли из пещеры черного оммёдзи. Точнее, девушка, которая разыскивала тебя по заказу твоей се… Фудзимикё. Я не знаю, о чем вы беседовали, но потом ты потерял сознание на несколько дней и после пробуждения… — Хаято замолчал, потому что никак не мог облечь в слова свои ощущения. — Расскажи мне, что тебя терзает. Пожалуйста. Мы же друзья.

— То же самое я могу сказать тебе, — вдруг ожесточился Ишинори. — После болезни ты стал сам на себя не похож. Что тебя гложет? Расскажешь?

Хаято застыл, примороженный к месту тяжестью, с которой Ишинори смотрел на него. Но о секрете Хаято просто невозможно догадаться, будь ты сколь угодно умным. Это слишком фантастично даже для ученика оммёдзи.

— Не неси ерунды, — отмахнулся он. — Что мне скрывать? Это же просто я, просто Хаято.

Ишинори не улыбнулся, но хотя бы перестал буравить взглядом. Сделав глоток остывшего чая, он слизнул с губы задержавшиеся на ней капли.

— Наша первоочередная задача сейчас — найти учителя и вместе с ним помочь людям из рыбацкой деревни. Может, не только им. Все остальное подождет.

— Ты сам-то в это веришь? — с горечью и немного с обидой спросил Хаято.

— Это неважно. Учись уже мыслить как оммёдзи, а не как “просто Хаято”, — вернул Ишинори его же слова и поднялся из-за стола.

Монет хватило, даже осталось. А еще остались разочарование и досадная недосказанность и недопонятость. Хаято нужно было больше времени — в идеале бумага и письменные принадлежности, — чтобы уложить в голове все события последних дней. Они сильно выбивались из того, что он помнил о своей прошлой жизни, и от этого порой неприятно холодело в желудке. Хаято никогда не был особенно умным, но его сообразительности хватало, чтобы понять — Ишинори умалчивал о чем-то важном и правду из него не выбить даже кулаками.

А иногда очень хотелось.

Оставив позади гостеприимное заведение, они, следуя размытым указаниям владельца рёкана и подсказкам прохожих, выбрались из шумной портовой части Сакаи ближе к противоположной окраине, для чего пришлось пройти пешком через весь город. Центр был не менее оживлен, движение осложняли повозки, запряженные неповоротливой скотиной, и неприлично вычурные паланкины местной знати. Последних приходилось пропускать, чтобы не нарваться на переполненную гордостью вооруженную охрану. Наконец стало заметно тише, а вскоре одна из улиц вывела их в квартал с высокими заборами, за которыми виднелись не менее величественные дома с гнутыми карнизами в окружении потускневших до следующей весны деревьев в небольших садиках. Сама дорога здесь тоже стала лучше и чище, а из воздуха пропала надоевшая рыбная вонь.

— Неплохо этот Дзаннин устроился, — присвистнул Хаято при виде нужного им участка.

— Похоже, ткани — прибыльное дело, — согласился Ишинори.

Собственно, они заговорили впервые после ухода из закусочной. В этот раз молчание не тяготило Хаято, а злило, и он был рад, что не успел разозлиться слишком сильно.

Черепичная крыша главного строения возвышалась над молодыми сосенками, попасть во двор можно было через массивные кованые ворота, от которых расходились монолитные стены глинобитного ограждения на каменном фундаменте. Несмотря на мирный вид, жилище торговца Дзаннина наводило на мысли о том, что его владелец не очень-то хочет взаимодействовать с окружающим миром.

Ишинори взялся за тяжелое бронзовое кольцо на воротах, постучал трижды и громко позвал:

— Откройте! Мы оммёдзи с Канашиямы!

— Может, они не слышали про нашу гору? — тихо предположил Хаято.

— Они наняли учителя, — вскинул светлые брови Ишинори — разумеется, они слышали про Канашияму.

Отворили им далеко не сразу. Хаято вслед за Ишинори попробовал почувствовать присутствие внутри Куматани-сэнсэя, но уловил лишь жизненную энергию простых людей. Он еще не вышел из этого особого состояния, как заскрипели петли и в щель просунулась голова мальчишки лет десяти-двенадцати.

— Правда, оммёдзи? — спросил он с подозрением. — А чем докажете?

Ишинори достал из-за пояса круглую печать и без слов сунул мальчишке под нос. Тут же ворота распахнулись шире, и бдительного ребенка за шкирку втянули во двор, а ему на смену вышел пожилой мужчина с сединой в волосах.

— Имеют ли молодые господа отношение к оммёдзи по имени Куматани Акира?

— Имеют, — подтвердил Хаято.

— Тогда не знаете ли вы, куда он делся?

Еще была надежда, что это шутка такая, но мужчина смотрел серьезно, без тени насмешки, и Хаято уточнил:

— В каком смысле — делся? Разве вы не знаете? Он же вашим делом занимается.

— Прошу вас, проходите внутрь, — вместо ответа произнес мужчина и посторонился. — Нару, а ну живо в дом, извести господина о гостях.

Седого мужчину звали Сэкия, он управлял делами усадьбы, чтобы у хозяина было больше времени на работу. Мальчик Нару был его племянником.

— В доме, кроме хозяина, постоянно находится супруга, госпожа Куромэ, и дочь — юная госпожа Хонами. С юной госпожой приключилось несчастье, и оммёдзи обещал помочь. Однако с тех пор, как он вышел за ворота, он больше не возвращался и не давал о себе знать.

— И что же, вы не заволновались? — вспылил Хаято. — Человек пропал! Вы могли бы хоть нам сообщить.

Сэкия не выглядел пристыженным, как и всерьез обеспокоенным пропажей какого-то там оммёдзи. Так и хотелось съездить ему по надменной физиономии! Ведя их мимо маленьких летних павильонов к господскому дому, он спокойно пояснил:

— Дело в том, что мы все сильно переживаем за юную госпожу и стараемся не оставлять ее без присмотра.

— Ее… хворь опасна для жизни? — уточнил Ишинори.

— Вам стоит взглянуть самим.

Дом, казалось, был погружен в траур. Слуги передвигались на цыпочках, все ставни были наглухо закрыты — ни дуновения свежего ветерка. Сэкия остановил служанку и, наклонившись, что-то тихо сказал или спросил. Она бросила на Хаято и Ишинори испуганный взгляд и быстро упорхнула, даже не скрипнув половицами.

— Господин Дзаннин примет вас, — обратился к ним Сэкия. — Пожалуйста, — он посмотрел на Хаято, — будьте снисходительны к его горю.

“У нас, может быть, тоже горе”, — подумал Хаято, но в действительности, несмотря на резкие слова, не чувствовал такого уж страха за жизнь учителя. Привык, что в его воспоминаниях он всегда был всесильным, всезнающим и непогрешимым. Оммёдзи в белых одеждах, с черными как смоль волосами. Посмотрел на Ишинори — тот хмурился и настороженно осматривался. И здесь ищет опасность? Это уже тянуло на паранойю.

Возле кабинета Дзаннина им повстречался Нару, он один смотрел на пришлых оммёдзи не со страхом, а с интересом.

— Вы поможете юной госпоже? — спросил он прямо.

— Нару-кун, листва сама себя не сметет, — осадил его Сэкия, и дядя с племянником ушли.

Ишинори, не оглядываясь, громко представился:

— Мы ученики оммёдзи Куматани Акиры.

— Заходите, — незамедлительно донесся ответ.

Дзаннин оказался полноватым и невысоким, с аккуратной бородкой, еще не седой, но серебристые волоски уже проскальзывали на висках, туго стянутые вместе с остальной шевелюрой в узел на макушке. Следы горя считывались с темных кругов вокруг глаз, глубоких складок у рта, с морщинок на лбу. Но ярче всего говорил взгляд — затравленный взгляд человека, загнанного в угол.

— Прошу, присядьте, — махнул он рукой. На столике перед ним были разложены бумаги, но растертая тушь, кажется, уже затвердела. — Боюсь, мне нечего вам сказать. Я не видел вашего учителя после того, как он побывал в этом доме и ушел, не поделившись своими планами. С тех пор моей дочери ничуть не полегчало, а оммёдзи не возвращался.

— Уж не думаете ли вы, будто Куматани-сэнсэй вас обманул? — прищурился Хаято. Слишком настойчиво этот Дзаннин намекал на то, что учитель просто бросил их.

— Я не знаю, что думать, — честно ответит тот. — Может, вы мне подскажете?

Даже дерзость из уст этого уставшего человека звучала не остро, и Хаято решил оставить ее без ответа. В это время Ишинори смотрел по сторонам, и его пальцы постукивали по коленям.

— Мы должны найти учителя, — заговорил он. — Для этого нам надо пройти его путем. Прошу вас, примите нашу скромную помощь.

На широком лице Дзаннина промелькнуло сомнение. Видимо, исчезновение Куматани-сэнсэя разочаровало его, и от пары учеников он уже не ждал ничего хорошего. Однако отчаяния в нем было больше, чем недоверия.

— Хонами сейчас отдыхает во внутреннем дворе вместе с матерью. Я сам вас туда провожу.

Хаято был счастлив покинуть душный, закрытый, точно коробка, дом и вдохнуть воздух со сладким привкусом гнильцы — юный Нару не очень хорошо справлялся с уборкой опавших листьев, и старые уже сопрели и скомковались в мягкий темно-коричневый ковер, окружающий плодовые деревья. Внутренний двор был маленьким, и изящную беседку с изогнутыми карнизами в окружении давно отцветших кустарников они увидели сразу. Внутри на низенькой скамеечке сидела девушка, а женщина постарше бережно расчесывала ей волосы. Девушка, очевидно, Хонами, ничем не напоминала коренастого отца, а вот с матерью их объединяло хрупкое сложение и кроткий взгляд, очаровывающий своей нежной мечтательностью. Хаято даже стало неловко перед такой красотой, и он едва ли не впервые застеснялся своих нелепо остриженных по весне буйно вьющихся волос, придающих ему несколько диковатый вид.

Женщина, госпожа Куромэ, испуганно вскрикнула при виде незнакомцев и выронила гребень. Хонами прижала ладони к лицу, глядя поверх тоненьких пальчиков.

— Это ученики Куматани Акиры, — без лишних слов представил их Дзаннин. — Они собираются доделать то, что обещал он.

Госпожа Куромэ молча поклонилась, а Хонами опустила голову, будто пряча свое хорошенькое личико.

— Молю вас, избавьте мою дочь от проклятия, — попросила несчастная мать. — Она ничем его не заслужила.

— Вы не можете знать наверняка, — заявил Ишинори и вышел вперед. И хоть эти женщины были не самого высокого происхождения и их лица не прятали за ширмами и покровами, вот так пристально на них смотреть было неприлично. Это понимал даже Хаято, чьи представления о правилах изрядно запутались.

— Но это же всего лишь невинное дитя! — воскликнул Дзаннин.

— Дитя, — согласился Ишинори и обратился к девушке: — Опусти руки, я не причиню вреда. Я не только оммёдзи, но и лекарь. Дай мне на тебя взглянуть.

Его голос звучал мягко, даже ласково, так что Хонами подчинилась. Хаято тоже сдвинулся ближе и наконец-то разглядел, какой болезненной и слабой выглядела Хонами. Ее лицо, наверняка округлое и пышущее свежестью прежде, в безжалостном дневном свете казалось восковым, щеки впали, и косметика не могла этого скрыть.

— Как давно ты не пьешь? — спросил Ишинори.

Хонами отвела взгляд. Хаято поднял с пола гребень — между зубьев застряли длинные черные волоски, много волосков.

— Она отказывается пить, — пожаловалась госпожа Куромэ.

Ишинори обернулся к Дзаннину.

— Немедленно принесите воды!

Когда поручение было исполнено, Ишинори протянул наполненную пиалу из расписного фарфора девушке.

— Пожалуйста, не заставляйте меня, — прохныкала она. — Я не могу! Это слишком… унизительно… Папа, мама, — она бросила взгляд влажных глаз на отца, — не заставляйте меня!

Тогда Ишинори опустился на колени возле Хонами.

— Ты должна быть храброй, Хонами-тян. Зло способно заползти в любую душу, но лишь та, что отчается, ни за что больше не отыщет спасения. Ты понимаешь меня? Это проклятие пожрет сначала твое тело, а потом примется за твою душу. Такой судьбы ты хочешь? Такой подарок сделаешь своим родителям? Пока ты сильнее этой пакости, ей тебя не одолеть.

Хаято никак не ждал от него столь проникновенной речи, успел позабыть, каким ласковым и милым он может быть перед чужими людьми. Конечно же, девушка дрогнула. Бледное лицо тронул смущенный румянец, она бросила робкий взгляд на отца и кивнула.

— Хорошо. Я сделаю это.

Она приняла пиалу, но руки так дрожали, что до губ она донесла лишь пару глотков воды. Впрочем, и их хватило. Хонами жадно припала к тонкому фарфору, несколько капель сорвались с края и жемчугом застыли на подбородке. А после впитались без следа.

Хонами скривилась, будто почувствовала острую резкую боль. Пиала выпала из пальцев, и Ишинори не успел ее поймать, пристально глядя на происходящие с девушкой изменения. У всех на глазах она потемнела лицом, уголки маленького рта растянулись в стороны едва не до ушей, губы истончились, и сквозь красную краску проступила мертвенная синева. Хонами горестно вздохнула, явив ряды острых рыбьих зубов. И только Хаято моргнул, как на щеках и лбу у нее выступили серебристые чешуйки, глаза выпучились, а ресницы пропали вместе с веками. На скамеечке под сенью садовой беседки сидела жуткая рыбина с тусклыми длинными волосами, наряженная, будто в злой шутке, в многослойное женское платье с парчовой накидкой.

— А-а-а-а… — промычала она, и круглые глазища наполнились слезами. — А-а-а-а!..

Похоже, в таком отвратительном обличии она не могла говорить, только тянула одну горестную ноту. Хаято поначалу испугался, а потом за испуг стало безумно стыдно. Он опустился на колени рядом с Ишинори и взял девушку за руку.

— Мы все исправим, — пообещал он, чувствуя небывалый подъем сил. — Клянусь!

Девушка-рыба вырвала у него ладонь и закрыла лицо широкими рукавами. Мать обняла ее, позволяя спрятаться на своей груди. Ветер качнул ветви гинкго[2] над беседкой, и с них сорвался сухой листок и не спеша пролетел перед лицом Хаято, чтобы упасть в ноги опозоренной красавицы.

[1] Кани-они — японские демонические крабы с шестью ногами и сине-зелеными колючими панцирями.

[2] Дерево гинкго (итё) — реликтовое дерево с веерообразными листьями, которое в Японии олицетворяет долголетие, выносливость и стойкость.

Глава 20. Они вышли из моря

Чуть позже, когда Хонами опустила руки и показала свой прежний облик, мать увела ее в дом, а отец позволил ученикам оммёдзи свободно ходить где им вздумается. Казалось, вновь увидев дочь такой, он совсем потерял надежду и веру, что кто-то сможет это остановить. Хонами таяла, и не ясно, какой восход солнца станет для нее последним.

— Учитель что-то выяснил, — сказал Хаято. — Он бы не пропал, если бы не взял след.

Он обращался к Ишинори, однако тот уже скрылся за красно-желтыми деревьями.

— Эй! Ты меня слушаешь? — громче позвал Хаято.

В ответ лишь тихий шорох листвы и скрип потревоженных веток. Хаято пошел за Ишинори, и его шаги заставляли ломкий опавший ковер громко шелестеть. Дневной свет померк, запутавшись в слоях серо-синих облаков, предвестников дождя. Мелькнули белые волосы в переплетении веток, и Хаято попер напролом.

— Мы не в прятки тут… — начал он, но замолчал, увидев, что Ишинори поднял с земли.

— Эй, Нару-кун! — позвал Ишинори мальчика, который как раз появился в саду. — Подойди-ка сюда.

Мальчишка едва не бросил метлу, так обрадовался вниманию, а вот при виде браслета из красного шнурка с узелками насупился и надул губы.

— Откуда тут этот предмет? Ты его принес? — спросил Ишинори.

— Не, не я, — ответил Нару, но и голос, и выражение лица его выдавали.

— Правду говори, не то хуже будет, — посоветовал Хаято.

— Только не проклинайте! — испугался Нару. — Я все скажу! Я этот шнурок нашел у ворот, подумал, может, это все тот же, что дядя велел мне выкинуть на днях, но это точно другой. Я подумал, а вдруг важная штука? Ну и подобрал…

— Нельзя подбирать всякую дрянь и тащить в дом, — отругал его Хаято.

— Верно, — кивнул Ишинори, — так ты можешь принести злого духа или чужое проклятие.

На мальчишку стало больно смотреть. Он побледнел и выронил метлу.

— Это что же… Это я юную госпожу…

В черных, как угольки, глазах тут же скопились слезы, нижняя губа задрожала, а голос сделался по-девчачьи тонким. Ишинори выдержал паузу и сурово произнес:

— Мы заберем эту вещь. Кто-нибудь, кроме твоего дяди, знал о находке?

— Не-е-ет…

— Тогда молчи и дальше. Мы поможем твоей госпоже, но и ты впредь будь умнее.

Хаято на прощание потрепал мальчишку по волосам и поспешил за Ишинори. Тот уверенно направился к воротам, и, никому не сказав, они покинули дом торговца Дзаннина. Хмурое небо все же выдавило из себя мелкий, похожий на пыль дождь, и эта серая мокрая взвесь неприятно липла к коже и гасила краски осени, которыми украшали улицу пожелтевшие деревья за оградами. Все стало тусклым и сырым, а при мысли о воде память сразу подкидывала уродливый образ то ли рыбы, то ли девы. Хаято передернул плечами и только хотел заговорить, как Ишинори покачнулся и начал медленно заваливаться набок. Хаято подхватил его у самой земли и не дал удариться и вдобавок испачкать одежду.

— Да что с тобой опять?! — воскликнул он. — Подожди, я позову кого-нибудь на помощь.

— Нет! — Слабая рука вцепилась ему в воротник.

— Почему нет? С тобой же что-то не так. Надо найти док… лекаря! — От волнения Хаято едва не предложил вызвать “скорую”, забыл, что они остались в двадцать первом веке. А жаль…

— Мне просто надо… в рёкан. Отдохнуть, — пробормотал Ишинори и, цепляясь за Хаято, встал на ноги и выпрямился.

— Я понесу тебя.

— Что за вздор? — отмахнулся смертельно-бледный Ишинори. — Я вполне в состоянии дойти сам.

Хаято повернулся к нему спиной и опустился на одно колено.

— Или так, или я понесу тебя как принцессу, — поставил он условие.

— Не надо, говорю же.

— Ишинори-химэ, — поддел Хаято, и на спину все-таки навалилась тяжесть. Ишинори был совсем холодным, Хаято легко поднял его, даже не покачнувшись, и стиснул зубы. Он не понимал, что происходит с Ишинори, не мог добиться от него правдивого ответа даже на простой вопрос и чувствовал себя вдвойне бессильным, ведь обычно это он лечил Хаято, а не наоборот.

Обратный путь дался непросто — дождь усилился, а у них не было зонта или хотя бы шляпы. Каким бы легким ни был Ишинори, вскоре заболели руки, в пояснице появилось жжение. Но зато центр Сакаи опустел из-за непогоды, и они миновали рыночную площадь без происшествий. Ишинори, похоже, задремал, тихо сопя Хаято в ухо, видимо, на чужой спине ему спалось особенно сладко. “Зачем я все это делаю? — спросил у себя Хаято. — Разве я с первого дня не мечтал убить его? А вместо этого переживаю, как бы он не заболел”. “Потому что ты ошибался, и твоя ошибка стоила вам обоим слишком дорого”, — ответил он сам себе, а может, это его внутренний голос наконец одумался.

Мелкие холодные капли стекали по лицу, будто небеса оплакивали сто неудавшихся жизней вместо него.

Ишинори снился яркий сон. Он сжимает ружье в руках, и они не дрожат, когда он наводит ствол на человека перед собой. Тот стоит на коленях, но покорности в нем столько же, сколько в диком звере, угодившем в капкан. Ишинори ощущает горький запах порохового дыма, железистый — пролитой крови, сырой и пряный — изрытой земли и прошлогодней листвы. Сердце быстро-быстро бьется, не понятно, от какого чувства — азарта или ужаса.

— Вот и свиделись снова, Хаято-кун, — сказал Ишинори, и губы против воли растянулись в улыбке.

— Сдохни! — прорычал его друг-враг и рванулся из держащих рук. У него получилось освободиться, но Ишинори не испугался. На них смотрели выжившие и, что гораздо важнее, погибшие. Если Ишинори поддастся чувствам, все эти смерти, что с одной стороны, что с другой, окажутся напрасными. И все начнется сначала.

Хаято схватил чужую катану и с воплем ринулся в глупую, самоубийственную атаку.

Все смотрели.

“Прости, Хаято”.

Раздался выстрел.

“Так для тебя будет лучше”.

Хаято рухнул как подкошенный. Запах пороха и крови усилился во много раз, он окутал Ишинори плотным облаком, стал грязью, от которой не отмыться.

— Молодец, Сайто, — хлопнул его по плечу товарищ по оружию — Не зря носишь эту фамилию[1].

Люди в покрытых пылью голубых с белым хаори удалялись, оставив место побоища за спиной. Ишинори стоял над телом юноши, чьи волосы в солнечный день горели как кленовые листья осенью, а нынче были перепачканы, покрыты пеплом и запекшейся кровью от полученных ран.

“Так мы представляли наше будущее, Хаято?”

Они выбрали строить его по-разному, и правда Ишинори оказалась сильнее. Он все-таки сумел отвернуться, но не сделал и десяти шагов, как боль пронзила грудь. Он опустил взгляд на кончик клинка, торчащий из плоти, и кровь наполнила горло. Падая на землю, Ишинори думал о том, что его будущее никогда не наступит, ведь в нем не будет их двоих — его и Хаято. Пусть теперь другие строят мир, который нужен им. Ишинори устал.

Ишинори улыбался.

Еще не различив, где сон, а где явь, Ишинори вскинул руку, метя навершием явары в беззащитное горло врага, однако тот ловко уклонился. Да и верной явары не было, а удар вышел слишком слабым, чтобы нанести реальный вред. Только прогнав это все в голове, Ишинори полностью очнулся.

— Навевает воспоминания, — пробурчал Хаято, сидя возле его футона. Жаровню передвинули ближе к постели, и сухое тепло покалывало кожу. Ишинори потер лицо, чувствуя, как медленно возвращаются силы, а еще — что кое-кто помог это ускорить.

— Ты делился со мной своей ки? — удивился Ишинори. Он не понимал, почему Хаято… такой. Он правда не знает, с каким ужасным человеком находится рядом?

Нет, конечно, не знает. Откуда бы ему знать.

— Имеешь что-то против? — тут же насупился Хаято, оперся локтем о колено, сурово наклонившись вперед. — Учти, ты еще должен мне за доставку до порога.

Ишинори прислушался: дождь уже не шуршал, ветра тоже не слышно. Мокрая одежда висела на шестах, а они оба остались в исподнем. Цвет ао[2] оокатабиру[3] Хаято шел к его волосам, но стоило опустить взгляд на небрежно распахнутый ворот, как новая волна горечи поднялась внутри. Ишинори сел и коснулся пальцем, едва-едва, бинтов, выглядывающих из-под зеленой ткани.

— Их давно пора поменять…

— А? — Хаято перехватил его руку и отвел. — Ерунда. Не до них. Ты сам как?

Ишинори отреагировал не сразу. Ему претило это состояние непроходящей слабости, унизительной беспомощности, но сейчас он на удивление неплохо себя чувствовал. В нем вихрилась языками пламени чужая ки, и от нее было одновременно тепло и жгуче стыдно.

— Мне жаль, что я доставляю столько хлопот, — произнес он и склонил голову. Перекинутый на левое плечо хвост свесился до колен, уже почти не сдерживаемый расслабившейся тесьмой.

— Не беси меня, — пригрозил Хаято. Его глаза ловили отблески света и сами казались огнями — темно-вишневыми огнями Ёми.

— Но мы теряем время. Дай мне помочь тебе, и я расскажу все, что думаю по поводу проклятия Хонами-тян.

Уговаривать не пришлось. Хаято скинул нижнее кимоно, расправил плечи, и Ишинори с величайшей осторожностью принялся разматывать бинты. Совсем рядом было спрятано сокровище — образец яда Сэй, но пока он не изучит его и не превратит в лекарство, от него нет толка.

— Болит? — спросил Ишинори, боясь даже прикоснуться к черным узорам отравленных вен.

— Нет. Если честно, я начал забывать о том, что меня отравили.

— Лжешь ведь.

— Ничуть, — покачал Хаято головой. — Поначалу и правда болело, но после ярмарки в Харе рана ни разу не побеспокоила. Ты зря надо мной трясешься, я сильный — справлюсь.

— Что сильный, это я вижу. — Ишинори оценил, как изменилось тело друга за минувшее лето и начало осени, как окрепли мышцы, твердые словно камень. Хотя, казалось, куда уж дальше. Хаято с детства был крепышом, драться с ним побаивались даже старшие ребята.

— Тебе кошмар снился? — вдруг спросил Хаято, оглянувшись через плечо. — Ты стонал и… Что тебе снилось?

— Прошлое.

— Наше или то, в Фудзимикё?

— Еще раньше, — вздохнул Ишинори. — Много-много раньше.

Хаято остался озадачен таким ответом, однако Ишинори ничего не добавил. То ли сон, то ли ки Хаято, но теперь он ощущал, как разрозненные кусочки, так ужаснувшие его после разговора с Сэй, что он потерял сознание, начинали вставать на свои места. Это было похоже на сказку, на одну из легенд, в которые верят только дети, и все же Ишинори не сомневался — он вспоминает свои прошлые жизни. Душа ведь не просто так обречена на забвение. Зачем-то она забывает все, что было с ней, для жизни новой. Если Ишинори открылось содеянное им прежде зло, значит, боги наказывают его? Они хотят, чтобы он страдал еще больше, чем, ему казалось, он уже страдает?

Так почему они не обрушат свой гнев и на тех людей тоже?

— Ай! Иши!

Ишинори разжал пальцы, и на плече Хаято остались полумесяцы от ногтей.

— Прости, я просто задумался, — покаялся Ишинори. — Сейчас я нанесу мазь, потерпи еще немного.

Он смешивал ингредиенты по привычке, сам же пытался отбросить лишнее, мешающее. Пальцы не дрожали, и закончил он почти спокойно. Хаято морщился, когда холодная кашица ложилась на тело и налипала бурыми лепешками. Ишинори затянул бинты и достал набор игл. Для того чтобы лекарство скорее подействовало, важно активировать нужные точки — и это Хаято тоже не нравилось. Как ребенок, он кривился и ворчал, пока Ишинори втыкал иглы, легко находя точку за точкой. Комната пропиталась резковатым запахом снадобий, и это внушало обманчивое чувство покоя и безопасности.

— Так что ты там надумал по поводу этого дела? — нарушил молчание Хаято. Он старался не шевелиться, но тонкие, почти невидимые иглы все равно задрожали, когда он заговорил. Заметив это, Хаято снова застыл каменным Дзидзо[4].

Ишинори не спешил отвечать. Ему не нравилось, чем все это пахло. Уж точно не морской свежестью, а скорее гниющими водорослями, а под седыми волнами можно было случайно отыскать вовсе не раковину с жемчугом, а распухший труп.

— Наверняка ты обратил внимание на вещицу, что нашел у ворот Нару-кун, — заговорил он наконец. — Браслет с узелками.

— Какая-то женская побрякушка, — нахмурился Хаято. Ишинори терпеливо ждал и дождался. — Погоди-ка! Я уже видел такое, но попроще.

Он также вспомнил и где он встречал подобную вещь. В чьих руках.

— Женщины могут быть коварны, — произнес Ишинори.

— Не верю я, что Фумино стала бы насылать проклятие на дочь торговца. Они же из двух разных миров… — и тут Хаято снова осекся. — Сейчас.

— Но родились они в одном мире, — закончил его мысль Ишинори и опустил взгляд на свои руки. “Мы с ним тоже из одного мира, а вроде и из совершенно разных, — подумал он. — И мы неизбежно становимся все дальше друг от друга”.

— А причина?

— Зависть? Обида? — Ишинори пожал плечами. — Мы ничего не знаем об этих людях, кроме того, что они нам сами показали. Эти девушки почти ровесницы. Даже могли быть раньше знакомы. Но сейчас одна помогает отцу плести сети ис матерью присматривает за младшими сестрами и братьями, а другая одевается в парчу и шелка и живет в большом доме с прислугой. Скажи мне, что Фумино не такая.

Но Хаято не сказал.

— Сдается мне, нашествие крабов на деревню рыбаков как-то связано с проклятием Хонами, — заключил Ишинори и достал узелковый браслет. — Давай посмотрим, что это украшение в себе таит.

— А тебе не рано использовать ки? — обеспокоено спросил Хаято, иглы в его животе дрогнули, и он зло вырвал одну из них. — Надоели! Вынь уже из меня эту дрянь.

Тончайший металл в его пальцах грозил переломиться от неосторожного нажатия. Ишинори поспешил собрать свои инструменты, пока их не лишился, а Хаято с наслаждением потянулся и накинул кимоно на плечи.

— Наоборот, чем скорее я войду в гармонию с внутренним потоком энергии, тем быстрее восстановится тело. Эти уроки учителя ты тоже проспал?

Оба сразу посмурнели. Судьба учителя все еще была туманна. Куда он отправился после разговора с Дзаннином? В рёкан он не возвращался, рыбак Буничи тоже не видел других оммёдзи, кроме них. Не в воздухе же он растворился? Или…

— Мне неспокойно, — немного опередил его Хаято. — Хочу вернуться в рыбацкую деревню и поговорить с Фумино. Пусть сама все объяснит. У нас мало времени.

Ишинори кивнул. Мало времени, чтобы найти учителя, пока не случилось беды, мало времени, чтобы спасти умирающую от жажды девушку, которая скорее умрет, чем вынесет позор своей ужасающей личины. Мало времени найти противоядие для Хаято и еще меньше, чтобы решить — уйти или остаться.

Он снова взял в руки алый шнурок. Ощущения ничего не подсказывали, вещь казалась вполне обычной, но это могло значить и то, что она безвредна, и то, что злая воля, заключенная в нее, уже перешла на объект проклятия. В отличие от Хаято, Ишинори привык никому не верить на слово и тем более — не доверять милой внешности и доброму взгляду. Он знал, что порой очаровательная улыбка и кроткий взор из-под ресниц разили ничуть не хуже заточенной катаны.

Вскоре все было готово для ритуала.

Хаято закончил запечатывать помещение талисманами тишины, Ишинори настроился и положил браслет в центр знака сэман, нарисованного кусочком мела на столе, и когда Хаято занял место напротив, начал читать заклинание. Ки откликнулась, наполнила тело силой, и древние слова обретали тяжесть, едва срывались с губ. Хаято даже не нужно было участвовать — Ишинори отлично умел находить связи, как тогда, когда отслеживал источник яда в деревне возле поместья Окамото. Если бы не слабость и не люди с оружием, он бы и на корабле смог отыскать ведущий к убийце след, однако прошлого не вернешь. Ишинори сосредоточился на деле, и наконец веревочный браслет приподнялся над столом и быстро-быстро завертелся. Ишинори смотрел и ждал, когда от него потянется нужная нить.

— Иши! — отчего-то воскликнул Хаято, но еще раньше браслет порвался и бесполезной веревкой упал на стол. — У тебя кровь!

Теплая жидкость запачкала верхнюю губу, а после Ишинори почувствовал и ее солоноватый вкус. За этим навалилась дикая усталость, руки и ноги объял холод, и, что еще страшнее, — Ишинори перестал ощущать свою внутреннюю ки! Густаякапля сорвалась с подбородка и разбиласьрядом с порванным браслетом, таким же красным, как она.

— Да что ж такое! Только не отключайся, я сейчас.

Ишинори его не совсем понял. В голове зашумело, но даже этот звук не смог заполнить образовавшуюся в средоточии ки пустоту. Для Ишинори это было хуже, чем смерть. Это был самый глубокий уровень дзигоку[5].

— Да где же эта трава?.. — бормотал на фоне Хаято. Даже то, что он отвратительным образом, без всякой осторожности и почтения рылся в его вещах, не тронуло Ишинори. Он все глубже падал в бездну ужаса, пока резкий запах не ворвался в ноздри и внутри все не всколыхнулось от отвращения.

— Вот! Я знал, что поможет!

Запах быстро перестал вызывать омерзение, ведь Ишинори узнал его — так пах сбор от желудочных болезней, который он добавлял в состав мази для Хаято в надежде, что она поможет очистить кровь. В голове немного прояснилось, а когда Хаято опустил ладонь ему на плечо, сосущая пустота в животе наполнилась щекочущим теплом.

— Ты меня пугаешь, — серьезно сказал Хаято, убирая руку. Ишинори невольно качнулся вслед за ней, боялся, что снова потеряет себя. — Может, все-таки поискать лекаря?

— Я сам ле…

— Да знаю я, — перебил Хаято. — Один человек однажды сказал мне, что нельзя гадать самому себе. Может, это и на лечение распространяется?

— Тот человек, видимо, ничего не понимал ни в лекарском деле, ни в оммёдо.

Ишинори расправил плечи, взгляд его упал на порванный браслет. Ритуал не сработал — может, по вине самого Ишинори, может, им противостоит слишком сильное колдовство.

— Ладно, делай что хочешь. Но как нам теперь быть с этим? — Хаято тоже кивнул на центр сэмана.

— Избавимся, — решил Ишинори. — Раз мы не знаем наверняка, несет эта вещь вред или пользу, лучше никому больше ее не находить.

Веревку они сожгли в пламени огненного талисмана, чтобы наверняка. Ишинори постоянно прислушивался к себе, но признаков потери ки больше не ощущал. За пределами рёкана все так же моросил дождь, и сырой холод проникал сквозь тонкие стенки, добираясь до уставшего тела. Ишинори поежился и плотнее запахнул не просохшее до конца хаори.

Хозяин рёкана продал им один зонт на двоих, и денег стало еще меньше, но хотя бы не пришлось снова мокнуть. От влажности нелепо остриженные волосы Хаято вились сильнее обычного, крупные завитки тыкались в глаза закрученными кончиками. Пасмурная погода каннадзуки лишила их блеска переспелой вишни, а минувшие месяцы добавили длины. Скоро, когда он сможет завязывать их в хвост, на странного юношу перестанут обращать внимание, и Ишинори вдруг подумал, что не хочет видеть его другим. Такой, как сейчас, Хаято был… правильным, настоящим.

— Я понесу, — услышал Ишинори, и над ним раскрылся круг самого простого, дешевого зонта. К звукам улицы добавился стук капель по промасленной бумаге, быстро превратившийся в монотонный шелест. Ишинори шел рядом с Хаято в поисках извозчика, который бы подбросил их поближе к рыбацкой деревне, и тут с веранды той самой закусочной, где они ели вчера, им помахал незнакомый юноша.

Ишинори насторожился.

— Ты знаешь его? — тихо спросил он у Хаято, хотя откуда бы ему знать? В Сакаи они оба впервые.

Юноша меж тем выскочил прямо под дождь и, прикрывая макушку ладонями, подбежал к ним.

— Вы ученики оммёдзи, которых позвал Буничи-сан? — выпалил юноша. Имя рыбака немного успокоило, однако не до конца.

— Верно, — кивнул Хаято. — А ты кто такой?

— Ах, да. Мое имя Гэнки, я родом из той деревни. Мой отец был другом Буничи-сана.

Возможно, боги снизошли до милости и послали этого юношу им в помощь, потому как выяснилось, что он собирался домой и договорился со знакомым, едущим примерно в ту сторону. Пока разделяли с Гэнки его скромную трапезу под крышей, дождь сошел на нет, оставив после себя грязь на дорогах и мутную воду в ямах и рытвинах. В телеге едва хватило места для троих, а этот Гэнки еще и болтал без умолку. Чем-то он Ишинори не нравился: вроде бы симпатичный парень, крепкий, вежливый без подобострастия, улыбчивый и говорливый, а все равно не тянуло поддерживать разговор. Повезло, что Хаято подобной сложности не испытывал.

— Как же! Конечно, видел, — с охотой ответил на вопрос Гэнки. — До захода солнца еще было время, рыбаки уже вернулись с дневной ловли, а в такую погоду, как тогда, охотников мерзнуть вечером не нашлось. Как наступают холода, редко кто постоянно выходит в море. И вот слышим мы с матерью — будто волна огромная накатывает. Гул такой стоял, нарастающий. Жутко! Я велел ей спрятаться, а сам вместе с другими мужчинами вышел посмотреть. А там, вы бы видели! Целая туча кани-они! Стук от их клешней на все побережье стоял. Зеленые панцири что твой доспех. И как двинется эта туча на деревню…

— Они вышли из моря? — спросил Хаято.

— А откуда ж еще? — удивился Гэнки. — Даже наши старики никогда подобного не видели и о таком не слышали.

За проклятием дочери Дзаннина, пропажей учителя, убийством вокоу Итагами и воспоминаниями, которым бы лучше никогда не возвращаться, Ишинори и думать забыл, что все началось со злосчастных крабов. Какую роль они играли в этой истории? Были ли причиной или следствием чего-то, а может, и вовсе не имели никакого значения? Покачиваясь на телеге, которую унылый мул медленно тащил по раскисшей дороге, Ишинори рассматривал серую полоску моря по левую руку. Оно шумело вдалеке, и небо низко нависало над водой, будто хотело обнять — или поглотить. Постепенно им овладела болезненная сонливость, веки отяжелели, и только Ишинори поддался слабости, как снова очутился в тесном ущелье, заваленном мертвыми и умирающими, звенящем эхом яростных криков и забивающим глотку пороховым дымом. Холод взялся за сердце крепкой хваткой, и Ишинори стоял посреди кошмара еще не случившейся войны и будто бы видел самого себя, но другого — покрытого копотью, со светлыми дорожками от слез на щеках. Тот Ишинори тоже пах дымом, но не таким. Тот дым пах мучительной смертью, страданием и виной. Редкие выстрелы разрывали воздух совсем рядом, но Ишинори смотрел на самого себя, и страх в нем превращался в ужас, а ужас — в понимание. Оно еще не стало уверенностью, но и так Ишинори не устоял на ногах и рухнул коленями на орошенную кровью землю. Его двойник сделал то же самое, и между ними неподвижно лежал мертвый Сузуки Хаято с дырой в груди.

Раздался выстрел…

— Нет! — воскликнул Ишинори и сверзился бы с края телеги, если бы не сильная рука Хаято. — Не трогай!

Тяжело дыша, он огляделся мутным взглядом — повозка остановилась, и с пригорка было отлично видно прибрежную полосу. Солнце клонилось к закату, небо наконец потеряло унылую серость, и сквозь нее прорвались багряные, рыжие и розово-голубые краски. Лишь море продолжало мрачно темнеть, перекатываясь волнами в бесконечном беге. Ишинори положил ладонь на живот — ки беспокоилась, но хотя бы была — и тихо выдохнул.

— Вовсе не обязательно рычать, — укорил его Хаято и махнул рукой. — Смотри.

Другие уже не сводили глаз со странного движения среди песка и камней внизу. Ишинори сморгнул с ресниц остатки сонливости и выдохнул:

— Светлые ками! Вот это да…

— А я тебе о чем? — Хаято спрыгнул с телеги и подбоченился. Встав рядом с ним, Ишинори смотрел, как десятки, а может, сотни крабов единым потоком выходят из воды и ползут по берегу… куда-то. Сине-зеленые панцири, облепленные водорослями и мелкими ракушками, вместе создавали иллюзию плавно текущей реки, но если прислушаться, сквозь шум волн можно разобрать треск и щелканье суставчатых конечностей и мощных клешней. Среди кани-они мелькали и обычные крабы, они были мельче и от них не исходило особой ауры — осорэ, присущей всем ёкаям и духам, обитающим в мире людей. Осорэ такой толпы способна привести в ужас небольшой поселок, что и происходило, судя по рассказам.

— Куда вы? — первым опомнился Гэнки, но Хаято уже спускался по склону. Как всегда, сначала делает, потом думает. — Вы не пойдете за ним?

— Он способен за себя постоять, — ответил Ишинори и зажал в пальцах шелковые нити серьги.

Хаято тем временем подобрался почти вплотную к потоку кани-они. Клешни щелкали в опасной близости от его ног. Он обернулся дать знак, что все в порядке, как поток сместился, и Хаято оказался на его пути. Тут же его повалило и накрыло массой твердых хитиновых тел. Ишинори нервно дернул за серьгу, и боль прострелила ухо. Гэнки что-то причитал на пару с возницей, шумело море.

А потом из-под груды крабов показалась перебинтованная рука. Хаято с трудом поднялся, и кани-они продолжили путь, обтекая его, как вода в горном ручье обтекает камень.

— Слава богам! — воскликнул Гэнки.

Постояв немного, Хаято вернулся к телеге. Не считая пары синяков, он был в порядке, разве что малость потрепан, и вид имел самый что ни на есть бандитский.

— Не уверен, что когда-нибудь снова смогу есть крабовое мясо, — пожаловался он, потирая локоть.

— Они чуть не убили вас! — ужаснулся Гэнки. — Правду говорят, что оммёдзи ничего на свете не боятся.

— Что мне сделают крабы? — фыркнул Хаято. — Сварят из меня суп?

Ишинори видел: он бодрится, но разоблачать не стал.

— Что ты почувствовал там? — спросил он.

Хаято вмиг посерьезнел и, нахмурив брови, ответил:

— Они спасаются бегством.

— От чего?

— Не знаю, — пожал плечами Хаято. — Но я почувствовал страх.

Побережье давно опустело, о нашествии ёкаев напомнил лишь разворошенный песок. Солнце закатилось еще немного ниже, и тучи снова затянули его со всех сторон, позволив лишь нескольким лучам света скользнуть по воде. Поднялся ветер, и взъерошенные волосы Хаято зашевелились, как живые.

— Может, они боятся того, с чем столкнулся учитель? — предположил он. Ишинори промолчал в ответ, в его голове созревал план, реализовать который он сможет разве что чудом. Но чутье подсказывало — именно так и стоит поступить, чтобы все поскорее закончилось.

— Мне надо вернуться в Сакаи.

— Что? Зачем? — не понял Хаято, и его лицо посуровело. — Сбежать хочешь?

Ишинори внимательно наблюдал за ним последние полгода и без труда уловил смену настроения, только если прежде гнев друга удивлял и огорчал, то теперь Ишинори знал, что заслуживает и худшего.

— Нет, — тихо произнес он. — Поверь мне. К ночи я обязательно приду к тебе.

Взгляд Хаято будто прожигал дыру, пытался проникнуть так глубоко, как мог, но Ишинори знал — в той тьме, что он в себе носил, ничего не разглядеть.

— Хорошо, — наконец кивнул Хаято.

— Ты мне… веришь?

— А у меня есть выбор? — поморщился Хаято и почесал затылок. — Ты только это… поосторожнее там. И не задерживайся, терпеть не могу ждать.

Вскоре телега продолжила неспешный путь, а Ишинори на своих двоих отправился обратно, то и дело бросая взгляды на тяжелое небо. Наверное, к ночи разразится настоящая буря, и он пока не знал, помешает она им или поможет. Все, о чем он мог думать, быстро перебирая ногами по грязи, это лицо Хаято — то, как недоверие и гнев на нем плавно сменились верой в него, в Ишинори. Разве он это заслужил? Всей своей прошлой жизнью, всеми своими прошлыми жизнями, он пачкал их дружбу ложью, кровью и грязью.

Ложью. Кровью. Грязью…

Он добрался до ворот дома торговца Дзаннина, когда солнечный свет скрылся за высокими крышами, а ветер скрипел ветвями в пышных садах чужих дворов. Холодные порывы толкали в спину, пихали в плечи, стегали по лицу. По пути Ишинори встречались только бездомные попрошайки, кутающиеся в рванье, не способное защитить от непогоды, да мокрые псины, рыщущие в поисках пропитания. Здесь же ничего не напоминало о темных трущобах и переулках: бумажные клетки фонарей висели возле каждого участка, в глубине дворов свет окрашивал тонкие стенки тускло-желтым. Ишинори постучал в молоточек, и ворота неожиданно быстро распахнулись.

— Оммёдзи-сама!.. — Нару аж рот открыл от изумления. — А я вас не нашел…

— Зачем ты меня искал?

— Вот. — Мальчик сунул руку за пазуху и достал помятый конверт со следами дождевых капель. — Хозяйка велела передать вам. Только это секрет.

От бумаги, несмотря на прошедшее время, тонко пахло цветочным маслом, очень нежный, женский запах. Послание изменило его планы. Ишинори спрятал конверт в рукав и поблагодарил Нару, напоследок велев никому не говорить, что видел его. Чуть позже, отойдя от дома Дзаннина подальше, Ишинори прочитал короткое послание от госпожи Куромэ, полное отчаяния матери, почти лишившейся своего дитя. Ишинори бережно убрал его, а взамен достал офуда. До полуночи предстоит сделать очень много работы.

[1] Отсылка к Сайто Хадзимэ — командиру третьего подразделения шинсэнгуми, отряда военной полиции города Киото.

[2] Ао — зелено-голубой цвет.

[3] Оокатабиру — нижнее кимоно, одеваемое под сокутай или каригину.

[4] Дзидзо — это статуя буддийского божества Дзидзо в виде лысого нищего монаха в традиционном одеянии с чашей для подаяний или руками, сложенными в молитвенном жесте. Считается, что он покровительствует путешественникам и защищает детей.

[5] Дзигоку — ад в японском языке.