Сто жизней Сузуки Хаято. Том 1

Список действующих лиц, система времени, календарь

Список действующих лиц[1]

Оммёдзи и его ученики с Канашиямы

Куматани Акира — оммёдзи.

Рюичи — первый ученик Куматани Акиры.

Ишинори — второй ученик Куматани Акиры.

Сузуки Хаято — четвертый ученик Куматани Акиры.

Сога Киёхико — третий ученик Куматани Акиры.

Обитатели поместья Окамото

Окамото Такаюки — богатый торговец, хозяин поместья.

Нагава Кодай — племянник Окамото Такаюки.

Мацуда Кодзи — лучший друг Нагавы.

Ютака — личный слуга Окамото Такаюки.

Ивамото-сэнсэй — домашний лекарь Окамото Такаюки.

Сёхей — поэт, дальний родственник Окамото Такаюки.

Ханако — дочь Окамото Такаюки.

старик Таро и старуха Касуми — управляющие поместьем.

Ватанабэ Хидэёси — начальник охраны.

Канна — служанка.

Лин Юй

Прочие персонажи

Ёко и Икудзи — приемные родители Хаято и Ишинори.

Братья Тоцуги: Мамия, Сатору и Таданобу — торговцы, ремесленники.

Котаро — ронин.

Сэй — куноичи из клана Мидзуно.

Янагида Такэнори — черный оммёдзи.

Система времени

Час Обезьяны — с 3 до 5 дня.

Час Курицы — с 5 до 7 вечера.

Час Пса — с 7 до 9 вечера.

Час Свиньи — с 9 до 11 вечера.

Час Мыши — с 11 до 1 часа ночи.

Час Быка — с 1 до 3 ночи.

Час Тигра — с 3 до 5 утра.

Час Кролика — с 5 до 7 утра.

Час Дракона — с 7 до 9 утра.

Календарь

(названия месяцев, принятые в книге)

Январь — митсуки — месяц гармонии, месяц пионов.

Февраль — кисараги — месяц, когда надевают много одежд, месяц камелии.

Март — яёй — месяц произрастания, месяц сливы.

Апрель — удзуки — месяц дейции, месяц сакуры.

Май — сатсуки — месяц рисовых посевов, месяц глицинии.

Июнь — минадзуки — месяц без дождей, месяц гортензий.

Июль — фумидзуки — месяц литературы, месяц лотосов.

Август — хадзуки — месяц опадающих листьев, месяц космеи.

Сентябрь — нагатсуки — месяц длинных ночей, месяц хризантем.

Октябрь — каннадзуки — месяц без богов, месяц георгин.

Ноябрь — симотсуки — месяц заморозков, месяц кленов.

Декабрь — сивасу — месяц окончания дел, месяц увядания.

_______________________________

[1] для японских имен действует следующий порядок: сначала фамилия, потом имя

Вступление

Империя Ямато раскинулась на сотнях островов в бескрайнем океане, и эти земли благословлены богами. Носителем главной благодати был, конечно, Император, но и среди простого народа рождались те, кто обладал особенным даром: видеть незримое и с помощью духовной энергии ки творить заклинания. Их называли оммёдзи, а магию, что они создали, — оммёдо. Это великое и сложное искусство, на постижение которого могли уйти многие годы, но очень важное и необходимое, ведь земли Ямато населяли не только люди. Реки, поля, леса и луга таили от человеческих глаз множество удивительных, а порой и смертельно опасных существ, и в эти переходные, неспокойные времена каждый рисковал столкнуться с хитрым ёкаем[1], кровожадным акумой[2], устрашающим бакэмоно[3] или увидеть смутную тень злого духа. Стремились под свет солнца демоны из черных подземных глубин царства Ёми[4], не было для них ничего слаще человеческой плоти и хмельнее страха. Любой зверь мог оказаться оборотнем, а призраки умерших донимали живых.

Оттого и процветало дело оммёдзи — искусных заклинателей, гадателей, а порой даже и воинов.

В славной столице Хэйан-кё работал департамент оммёдо — Оммё-рё, где служили достойнейшие из одаренных, чей долг — следить за порядком в мире оммёдзи, оберегать законы, хранить и приумножать тайные знания. Для Императора же и его двора оммёдзи из департамента проводили священные ритуалы, давали предсказания и защищали от козней врагов и тлетворного влияния злых сил.

Но то столица. Прочие же оммёдзи — в народе их называли попросту колдунами — странствовали по империи и помогали людям. Труд их стоил денег, потому не каждый мог обратиться за такой помощью, будучи проклятым или страдающим от нападок ёкаев или кого пострашнее. Находились, конечно, и те, кто ставил борьбу со злом целью своей жизни — такие брались за любую работу, однако же их было немного. И чаще всего это юные, пылкие сердца, поступившие в обучение к мудрым учителям.

Основа изучения оммёдо — наставничество. Оммёдзи, решивший, что пришла пора передать знания молодым, находил место, где осесть, и набирал учеников: одного, двух или трех, не больше. Лучше всего для обучения подходили богатые духовной энергией места, такие как рэйдзан — гора духа, считающаяся обиталищем ками[5]. На таких горах ки, текущая по меридианами человеческого тела, раскрывалась сильнее, а энергия пяти элементов У-син — земли, воды, огня, металла и дерева — помогала совершенствовать тело и дух. А как только ученики будут готовы, они отправятся в самостоятельное путешествие.

Таков мир людей, существующий между небесным царством Такамагахара, где обитают боги, и подземным царством демонов Ёми, источником всякого зла на земле.

А меж тем юный ученик оммёдзи Куматани Акиры — Хаято — еще ничего не знал о тяготах, через которые ему только предстояло пройти.

Снова...

_______________________________

[1]Ёкаи — общее название для сверхъестественных существ японской мифологии. В книге являются одним из классов существ наряду со злыми духами, демонами, ками и богами.

[2]Акумы — низший, слабый демон в мифологии книги.

[3]Бакэмоно — в мифологии книги это злобные монстры, устрашающие чудища.

[4]Ёми — подземный мир, царство демонов.

[5]Ками — синтоизме духовная сущность, присущая всему живому. В книге трактуется как мелкое божество места, имеющее свое святилище.

Глава -1. Ерунда эти ваши проклятия

За последней клиенткой на сегодня закрылась дверь, и Сузуки Хаято с наслаждением снял высокую шапку эбоси, под которой голова уже успела взмокнуть. Откинулся назад, на вытянутую руку, а второй от души взъерошил густые вьющиеся волосы, влажными колечками прилипшие к вискам. Кто придумал работать в этакую жару? Родители могли бы и закрыть лавочку на пару дней, никто бы от этого не умер.

Семейный салон предсказаний “Сэмбу”[1] работал допоздна в любые дни, даже в праздничные, и старшего ребенка с ранних лет пристроили к делу, тем более что из по меньшей мере четырех поколений рода Сузуки он оказался самым одаренным. К своему сожалению. В последнее лето перед выпускным классом работать хотелось не так сильно, как проводить время с друзьями.

— А-а-а-а! — протянул Хаято, вытягивая ноги в шуршащих шароварах сашинуки. Девушка, что успела к самому закрытию, конечно же спрашивала совета в любви. Как будто не видела, что перед ней старшеклассник. Так надоели эти бесконечные дамочки всех возрастов: “выйду ли я замуж в этом году”, “есть ли на мне проклятье”, “принять ли ухаживания N, хотя семья против”. Дурочки искренне верили, что если он посмотрит на их ладони и рассчитает четыре столпа судьбы, то их жизнь сразу наладится. Лучше бы почаще думали своей головой.

И, конечно, он сказал этой девушке, что ей надо выбрать первого претендента, ибо так говорят звезды (и его банковский счет), продал ей талисман, который сам писал накануне, когда предыдущая партия закончилась, и прочитал над ним заклинание. Эта часть обычно вызывала больше всего восторга у клиентов. Они ведь не знали, что в нем нет ничего особенного — просто традиционная мантра на привлечение удачи, хотя и работает.

Но главное, что день все же подошел к концу. Хаято аккуратно развязал тесемки у ворота, снял первым делом пояс и верхний слой сокутай[2], расправил на специальной Т-образной вешалке, распустил пояс шаровар, скинул нижнюю оокатабиру[3] красного цвета и переоделся в спортивную форму. После надлежало убрать гадательные атрибуты, пересчитать выручку, спрятать в сейф в кабинетике за ширмой, проверить, везде ли выключен свет и погашены курильницы и свечи (для антуража тут чего только не было), и лишь после можно, гремя ключами, взбежать по узкой лестнице ровно на семь ступеней — салон находился в подвале — и запереть дверь.

Вечерний Киото в их районе всегда таинственно мерцал традиционными фонарями на высоких заборах и над входами в маленькие лавочки, которые тут обычно держали семьи, жившие этажом выше. Бархатистый сумрак растекся по узкой улочке, и Хаято слышал, как эхо его шагов разносится по округе. Когда-то они хотели перенести салон предсказаний поближе к центру, где с заходом солнца жизнь только набирала обороты, но здесь, в их районе, даже запах был другой — он будто придавал сил. Сегодня снова пахло жареным рисом из забегаловки Эмото, и Хаято положил ладонь на бурлящий живот.

Хотелось есть, но еще надо было сходить в комбини[4] в соседнем квартале, мать прислала сообщение за полчаса до конца рабочего дня. Отец, похоже, сегодня не вернется от родни, живущей в Сайтаме, а младшая сестра Канна-тян постоянно требовала внимания — ей еще не исполнилось года.

Хаято сунул руки в карманы спортивной куртки и пошел к магазину по незаметно забирающей все выше и выше улочке. Люди здесь рано разбредались по домам, из открытых окон слышались звуки работающих телевизоров, на стеклах отражались их яркие мерцающие экраны. Хаято шел не спеша, добрался до комбини и с пакетом вышел из него в бодрящий, быстро остывающий воздух.

— Иди сюда, не бойся, — поманил он и опустился на корточки. Кошка с белоснежной, несмотря на уличную жизнь, шерстью пугливо таращилась из тени ярко-голубыми глазами, но вскоре вышла и приняла угощение. — Хорошая киса.

Родители не разрешали заводить домашних животных, поэтому Хаято так нравилось подкармливать и гладить эту кошку, особенно когда она переставала вздрагивать и шугаться каждого его движения и сама льнула к ладони.

Но сегодня она так и не далась ему в руки, а потом и вовсе зашипела, пригнулась к земле и попятилась, нервно дергая ушами. Было абсолютно тихо, что вообще не редкость в их районе, где после десяти вечера по улицам не слонялась даже молодежь. Хаято мог бы назвать это место самым скучным на всем земном шаре, если бы забирался куда-то дальше, чем на Окинаву, и то со школьной экскурсией.

— Ну ты чего, глупая? — спросил он кошку, но та уже скрылась в только ей видимой дыре в заборе, где тень была особенно густой. Хаято выпрямился, отряхнул руки, шурша пакетом, и посмотрел вперед, куда уходила, чуть изгибаясь, пустынная улица. Ни шороха, ни дуновения, хотя Хаято готов был поклясться, что когда он начал кормить животное, ветер обдувал влажную шею и затылок. Он нахмурился и, намотав ручки пакета на запястье, двинулся вниз по дороге, к дому.

Странно, но свет вокруг будто потускнел. Не то чтобы прежде тут было ярко, как в центре Токио, но у многих калиток висели фонари, дань традициям, опять же светились окна в домах, мерцали вывески магазинчиков, уже работало уличное освещение. В общем, вполне достаточно, но дальний конец улицы терялся во мраке, а последний из горящих впереди фонарей тревожно мигал, окруженный стайкой насекомых.

— Да вы издеваетесь, — пробормотал Хаято. — Я же не в тупой компьютерной игре.

Словно смеясь над ним, разом погасли окна ближайших домов, приближая зловещую тьму еще почти на десяток метров[5]. Если сейчас он услышит вой или рык какого-нибудь монстра, то ничуть не уди…

На только что совершенно пустой дороге на самой границе света и тьмы стоял человек.

— Дерьмо, — выругался Хаято. Дома за такое досталось бы от матери, но сейчас он был один на один со зловещей фигурой, преграждающей ему путь. — Ну и чего ты встал?

Разумеется, незнакомец не мог услышать. Хаято не боялся драки — каждый в школе знал, что с Сузуки Хаято шутки плохи, он навалял бы и студенту, если понадобится, но сейчас остро ощущал: лучше поостеречься. Своей интуиции он доверял, дома говорили, будто она досталась ему от предков-оммёдзи.

Оммёдзи или нет, но неподвижный силуэт внушал опасения и безо всякой мистики.

Хаято прочистил горло и все-таки решил, что мяться на месте — это как-то совсем по-девчачьи, и крикнул:

— Эй, друг! Ты потерялся, что ли?

На “друга” человек не отреагировал, но за его спиной вспыхнул и снова погас фонарь, и в раздражающем мигании удалось разглядеть волосы незнакомца, белые и длинные, как парик для косплея. В жизни таких не бывает. Наверное.

Хаято замешкался, а когда свет снова моргнул, дорога была пуста.

— Что за… — Хаято нервно взъерошил густую гриву.

Улица выглядела привычно: желтым выделялись окна домов, слышались приглушенные звуки жизни за ними, а за забором мяукала белая кошка, предательски кинувшая его наедине с… чем бы оно ни было.

— Дерьмо, — с чувством повторил Хаято и забросил многострадальный пакет с покупками на плечо. — Вот дерьмо.

Примерно через полчаса, закрывшись в своей спальне, Хаято первым делом упал на кровать, а вторым — набрал номер Рюноске. Друг ответил не сразу, но голос у него был, как всегда, спокойным и ни капельки не сонным, несмотря на поздний час.

— Ты не поверишь, что со мной сегодня случилось, — тут же огорошил его Хаято.

Рюноске молчал, ожидая продолжения.

— Я видел чертова призрака!

Рюноске не рассмеялся, только спросил, с чего это Хаято так решил.

— Ну… — Хаято поправил подушку под головой. — Сначала никого не было, а потом появился какой-то чудик. А перед этим еще фонари кругом погасли, как в долбаном ужастике. Представляешь?

Рюноске не представлял.

— И волосы у него были белые и длинные, наверное, ниже пояса. Много ты в Киото видел таких странных парней?

Рюноске разумно выразил сомнение, что это именно парень, но Хаято возразил:

— Нет, точно парень. И с ним точно было что-то не так.

А на следующую фразу вообще чуть не рассмеялся.

— Да ты гонишь! В смысле знакомый из прошлой жизни? Ты наслушался историй моего деда про былую славу рода Сузуки. Лично я сомневаюсь, что кто-то из прошлой жизни стал бы меня искать. Разве что я ему денег задолжал.

Рюноске обозвал его дураком и пригрозил найти в следующем перерождении.

Рядом с дверью со стороны коридора кто-то остановился, и мамин голос спросил:

— С кем ты разговариваешь? Ложись спать, завтра рано вставать.

И правда, каникулы закончились так же быстро, как и все каникулы до этого. Хаято вздохнул и обратился к Рюноске:

— Ладно, завтра расскажу подробности. Спокойной ночи, придурок.

Рюноске ответил в том же духе и отключился.

Хаято встал, чтобы закрыть окно, но замер возле подоконника, пытаясь разглядеть в тусклом свете уличного фонаря загадочную фигуру с белыми волосами. К счастью, ее там не было, иначе Хаято бы точно решил, что у него едет крыша. А если это призрак? Иногда их видят перед каким-то значимым событием или трагедией. Хаято, может, не очень прилежно учился в школе, но дедушка с бабушкой с детства рассказывали ему всякие, откровенно говоря, жуткие истории. Про беспокойных юрэй[6] он тоже много чего слышал.

Собираясь вернуться в постель, он опустил взгляд на письменный стол. Из чуть приоткрытого ящика на Хаято призывно смотрел футляр с гадальными палочками для омикудзи[7], словно говоря “спроси и узнаешь правду”. Но дед четко дал понять, что гадать себе нельзя — будешь проклят.

— Ерунда эти ваши проклятия, — пробурчал Хаято и бедром задвинул ящик в стол. Так, на всякий случай.

“Надеюсь, он мне не приснится”, — подумал, закрывая глаза. В тишине комнаты мерно тикали старые настенные часы.

А потом остановились…

***

Первый учебный день пролетел незаметно, Хаято постоянно находился в толпе — среди одноклассников он чувствовал себя в своей тарелке, и пусть особо рассказать было нечего, он с важным видом слушал, кто куда ездил на каникулах и какие фотки оттуда привез. Еще бы спать так не хотелось.

— Эй, Сузуки? — товарищ толкнул его в плечо, едва не повалив с парты, на которой тот сидел, свесив ноги. — Ты в порядке?

— Пойдешь с нами в компьютерный клуб? — спросил другой. Закатное солнце уже просачивалось сквозь колышущиеся прозрачные шторы. Последний урок закончился, и ребята начали расходиться. Староста неодобрительно покосился на них, но сегодня не стал выговаривать — тоже хотел поскорее уйти.

— А? — Хаято сонно потер кулаком глаза. — Не, я домой. Давайте без меня.

Внизу у шкафчиков он переобулся, закинул сумку на плечо и пошел к ближайшей станции метро линии Карасума. В средней школе он ездил на велосипеде, в основном чтобы поддерживать спортивную форму, потом добираться стало дольше, и он пересел на общественный транспорт, но иногда велосипеда не хватало — например, сейчас. Хаято спустился под землю, дождался поезда и сел в один из последних вагонов. Народу набилось много, пришлось стоять, повиснув на поручне и уткнувшись в телефон. В классном чате тоже было оживленно, болтали больше девчонки, и Хаято быстро потерял интерес.

Вдруг вагон вздрогнул, погас свет, и на несколько мгновений стало совершенно темно, даже экран телефона почернел. Но не успели люди испугаться, как свет вернулся. Вагон подъезжал к станции, Хаято посмотрел в окно и увидел на пустой платформе одинокую фигуру с длинными белыми волосами, провожающую вагон взглядом. Нет, Хаято был уверен: не вагон, а именно его, Сузуки Хаято.

Его отвлек тычок в плечо, и видение за стеклом исчезло, сменившись выходящими из вагона людьми. Хаято провел ладонью по кудрям, еще больше путая их, а тут поезд как раз снова тронулся, и кто бы ни преследовал Хаято, он точно остался позади.

— Простите, — мимо прошел усталый мужчина в костюме, стремясь сесть на освободившееся место. Вагон плавно покачивался, Хаято посторонился и оказался лицом к темному стеклу, за которым проносилась монолитная стена подземного тоннеля.

И тень в окружении белоснежных волос.

Хаято вскрикнул, но никто не услышал — вагон был пуст.

— Мне все это кажется, — пробормотал Хаято вмиг пересохшими губами. — Этого нет.

Пол застыл. Поезд больше никуда не ехал. Сидения тянулись двумя оранжевыми рядами до дверей в соседний вагон, а перед ними, между блестящими металлическими поручнями, стоял человек с белыми длинными волосами. Хаято видел его неожиданно четко, хотя свет опять мигал, давя на нервы треском и шорохом ламп.

Хаято смотрел — и все больше казалось, что это продолжение кошмара, разбудившего его сегодня задолго до будильника. Кошмара, в котором он сидел на горячей земле посреди пепелища, и грудь разрывало не только от дыма, но и от крика.

Незнакомец тоже кричал, но, как и во сне, Хаято не слышал ни звука. Лицо призрака кривилось то ли от страха, то ли от боли — Хаято не мог понять, лишь видел, как он тянет руки к Хаято, будто их разделял не пустой вагон, а непреодолимая пропасть. И что-то отчаянно кричал. Повторял одно и то же снова и снова. Снова и снова.

Страх вдруг исчез, и Хаято разозлился.

— Хватит ко мне лезть! — прокричал он и, стиснув кулаки, решительно двинулся навстречу. — Свали уже!

Показалось, что призрак его услышал, а может, ему просто надоело вопить в пустоту. И только тогда Хаято заметил, что все это время взгляд был направлен ему за спину. Незнакомец слабо улыбнулся и произнес короткое слово. И Хаято вообще ни черта не понял!

А если Хаято слишком долго чего-то не понимал, он предпочитал переходить от слов к делу.

— Слушай сюда, ты… — начал он, хватая парня за плечо.

Рука, как ни странно, не прошла сквозь розоватую ткань традиционного кимоно, а схватила вполне себе реальную плоть. И сразу же раздался крик:

— Убери руки! Извращенец!

Хаято отпрянул от орущей школьницы, все взгляды в вагоне устремились на него, и пришлось долго оправдываться и выйти на ближайшей станции, лишь бы оказаться на свежем воздухе.

С ним определенно творилась какая-то потусторонняя ерунда. Как член семьи предсказателей (и даже не совсем фальшивых) он в принципе готов был поверить в призраков. Да, черт возьми, он уже в них верил, со вчерашнего вечера! Но до идеи проклятия он пока решил не опускаться. Наверняка все можно объяснить гораздо проще.

Оказавшись в своей комнате, скинул на стул сумку. Ящик стола был выдвинут почти как вчера, и из футляра с гадальными палочками торчала одна.

— Нет, — сам себе сказал Хаято. — Не буду я смотреть.

Он достал телефон, чтобы позвонить Рюноске и выговориться, но взгляд словно прикипел к цифре на бамбуковой дощечке. Нельзя гадать самому себе, будешь проклят. Но он ведь и не гадал. Не гадал же?

Хаято начал злиться. Ему почти восемнадцать, и он не собирался трястись от страха перед бумажкой с дурацким предсказанием.

Но он помнил, что выпадало с такой цифрой на дощечке. Большая неудача.

Хаято раздраженно захлопнул ящик стола.

— Да пошли вы! — непонятно кому выкрикнул он и, не переодеваясь, спустился на первый этаж. Отец рано утром вернулся от родственников, мама уложила сестренку и сейчас возилась на кухне.

— Хаято, дорогой, — она повернулась к нему и настороженно окинула взглядом, — что-то случилось?

— Отстань от парня, — как всегда, отмахнулся отец и поправил очки. У него в руке была старая книга, он любил читать всякие исторические труды, связанные с эпохой Хэйан. — Он уже взрослый и не будет тебе все рассказывать.

Хаято сел за стол.

— Ма, па, — он потянул за манжет на правой руке. — Почему дедушка говорил, что нельзя делать предсказание самому себе?

— Потому что так ему говорил его дедушка, — ответил отец и перевернул страницу.

— А он с чего так решил?

Мама отвлеклась от помешивания и снова бросила на него подозрительный взгляд.

— Хаято, ты что-то натворил?

— Ну зачем ты сразу на него кидаешься? — отец посмотрел на нее поверх очков. — Он у нас умный мальчик.

Они могли часами говорить так, будто его тут вообще не было, — не потому что не любили, просто однажды умудрились создать семью, имея совершенно противоположные характеры, и за семнадцать с лишним лет как будто так и не привыкли к этому. Хаято казалось, он пошел больше в мать, отец был слишком… спокойным.

— Я ничего не натворил, — чуть повысил он голос, добился внимания и продолжил: — Значит, вы просто не знаете?

Это идеально работало с отцом. Он сразу отложил книгу и приосанился.

— Сузуки происходят из древнего рода оммёдзи. Прошло, конечно, уже много веков с момента наивысшего величия наших славных предков, но мы продолжаем хранить их заветы. Твой дед так сказал, потому что это семейная легенда.

— Не пугай мне ребенка, — опасно нахмурилась мама и перехватила деревянную лопатку покрепче.

— Эта легенда гласит, что каждый из семьи Сузуки, кто узнает свое будущее, будет проклят и вскоре умрет страшной смертью…

— Тадао! — голос матери заставил всех вжать головы в плечи. — Я запрещаю забивать ребенку мозги этой ерундой! Иначе, — она ткнула в мужа лопаткой, — никакого ужина!

Угроза подействовала, но перед тем как снова спрятаться за книгой, отец наклонился и тихо спросил:

— Надеюсь, ты не ослушался деда?

Хаято сглотнул. От ответа его спасла мама:

— Кстати, с кем ты вчера так поздно разговаривал по телефону? — вспомнила она. — С одноклассником?

— А? Нет, — Хаято с трудом скрывал нервозность, — я говорил с Рюноске.

— Рюноске? А кто это?

Мама всегда проявляла интерес к жизни сына и, в отличие от отца, знала о ней практически все, помнила по именам всех его одноклассников, начиная с младшей школы, так что Хаято принял ее вопрос за неловкую шутку.

— Очень смешно, ма. Рюноске — мой друг детства. Не делай вид, что забыла его.

Он взялся за палочки, поблагодарил за еду, только вот даже начать не успел. Отец переглянулся с мамой и покачал головой.

— Но у тебя в детстве не было друга с таким именем.

Хаято замер. На мгновение почудилось, что все вокруг снова застыло в абсолютной тишине, и родители вот-вот тоже исчезнут, как пассажиры из метро.

Хаято вцепился в край стола.

— Рюноске, — повторил он. — Как вы можете не помнить Рюноске? Он… он гостил… Он…

Мама смотрела с испугом, отец — с удивлением. А Хаято пытался вспомнить хоть один случай из их общего прошлого: совместная ночевка (она ведь точно была, да?), поездка к морю двумя семьями (а какая она, семья Рюноске?), как Рюноске заходил за ним, чтобы вместе пойти на секцию по баскетболу в прошлом году. Но почему-то в памяти все распадалось на фрагменты.

— Вы это специально, — не выдержал он, вскочил из-за стола и побежал к себе. Там схватил телефон — ну же, Рюно, просто скажи, что я не чокнутый — и открыл меню последних звонков.

Номер недействителен.

— Дерьмо! — Хаято швырнул телефон на кровать, и тот, подпрыгнув на пледе, обиженно погас.

В дверь осторожно постучали.

— Хаято? Хаято, все нормально?

Как все может быть нормально, когда твой лучший друг, кажется, не существует?!

Родители не понимали. Наверное, думали, что он сошел с ума, но он не сумасшедший! Он разговаривал с Рюноске буквально вчера! Он говорил… Что он говорил? Вспоминая тот вечерний звонок, Хаято хорошо помнил, что говорил сам, но в голове не всплыла ни одна фраза Рюноске. Какой у него голос? Такое же невозможно забыть за день.

Взгляд упал на выдвинутый ящик стола. Порыв ветра из открытого нараспашку окна — но оно же было закрыто — бросил в Хаято листок с предсказанием.

Большая неудача.

Неудача.

— Хаято? — мама еще стояла за дверью. — Милый, поговори с нами.

— Я… я спать, — хрипло ответил он. — Давай утром?

— Но еще слишком рано…

Она помолчала и наконец ушла, пожелав хороших снов. А вот Хаято сильно сомневался, что вообще сможет сегодня сомкнуть веки.

Он ошибся.

Не только уснул, но и до самого будильника не мог вынырнуть из череды кошмаров, после которых вся постель была измята, а пижама пропиталась потом. Волосы превратились в гнездо и тоже изрядно намокли.

На холодильнике Хаято обнаружил оранжевый стикер: “Завтрак найдешь, я с Канной в больнице”. Хаято снял его и скомкал, после чего, отчаянно зевая, сел за стол. Отец уже, наверное, ушел в салон, и дом был непривычно тих, чего после рождения Канны давненько не случалось. Хаято уныло жевал омлет, попутно листая новости на телефоне и думая о вчерашнем. Сейчас казалось, он перегнул палку, устроил истерику, а ведь у всего должно быть свое объяснение. Рюноске просто решил его кинуть и напоследок зло подшутить. А память… Ну, все рано или поздно забывается. А родители и не обязаны помнить каждого из его друзей.

Так ведь?

Хаято почти успокоился. Конечно, не до конца, но пора было ехать в школу, а там уже не до призраков и прочей чепухи — последний год надо прожить как следует, чтобы потом было что вспомнить в университете. Правда, Хаято сомневался, что у него хватит проходного балла, все же когда раздавали мозги, он стоял в очереди за мышцами — так мама однажды сказала. Он доел, взял сумку, влез в кроссовки и поспешил на станцию, пока еще оставался шанс не опоздать. В вагоне первое время напряженно косился по сторонам, но утром все казалось таким обыденным, безопасным, что к своей остановке Хаято и думать забыл о пережитом вчера.

На большой перемене они с парнями собрались на крыше, толстяк Тоцуги выбирал, с какой булки начать, пока Хаято и Ватанабэ пили каждый свой сок из картонных коробок.

— Какие планы на выходные? — спросил Тоцуги, определившись с выбором.

— Работаю, — уныло ответил Хаято.

— Ты в выпускном классе, Сузуки, сколько они тебя еще будут эксплуатировать? — Ватанабэ поправил очки, из-за которых ошибочно казалось, что он типичный отличник, но Хаято не знал более ленивого и неактивного человека, чем он.

— А ты? — Тоцуги говорил, толком не прожевав, и его щеки еще больше округлились, как у хомяка. — Будешь дома играть все выходные?

— Вообще-то, — Ватанабэ сделал паузу и победно ухмыльнулся, — я иду с девушкой на концерт.

— С девушкой?!

— У тебя есть девушка?

Ватанабэ хмыкнул и, закопавшись в телефоне, показал им фото миленькой девчонки с короткой стрижкой. Слишком миленькой для кого-то вроде Ватанабэ.

Хаято завистливо поджал губы. Ему с девчонками не везло, наверное, они его боялись, хотя на день святого Валентина он всегда находил в своем ящичке картонные сердечки.

— А что за концерт? — Тоцуги смахнул крошки с мягкой груди и отряхнул руки. — Кто-то знаменитый?

— Понятия не имею, — пожал плечами Ватанабэ. — Я бы не пошел, но Нана мне все уши прожужжала этим новеньким айдолом. Сейчас.

Он снова быстро заводил пальцем по экрану и показал еще одно фото.

— Все подружки Наны поголовно в него влюбились.

Хаято и Тоцуги склонились над ним. Тоцуги присвистнул:

— А ничего так…

Но Хаято уже выхватил смартфон из руки Ватанабэ и неверяще уставился на парня с длинными белыми волосами, как у героя сёдзё-манги. Он смотрел прямо в камеру и улыбался так, будто видел Хаято через объектив фотографа.

Видел и насмехался.

— Ублюдок! — взревел Хаято и стиснул гаджет так, что Ватанабэ и Тоцуги вместе вцепились в его руку и попытались разжать пальцы прежде, чем он повредит чужое имущество. — Я тебя достану!

— Да что с тобой, Сузуки?! — Ватанабэ отобрал свой смартфон и переглянулся с Тоцуги. Но Хаято не собирался ничего объяснять — он должен был сначала найти этого смазливого “призрака” и прижать к стенке. Никто не смеет так над ним издеваться! А Рюноске, предатель, наверняка с упырем заодно. Ничего, оба получат по первое число.

Концерт был назначен на вечер субботы в клубе, где обычно выступали начинающие музыкальные группы, у которых не хватало денег на места получше. Хаято бывал там с друзьями, но в этот раз собирался прийти один. До конца недели выспаться толком не удалось, постоянно, стоило выключить свет и закрыть глаза, в голове мелькали странные картинки. Будто вспоминаешь отрывки из фильма, которого никогда не видел.

Хаято стал раздражительным, избегал разговоров с одноклассниками, даже с Ватанабэ и Тоцуги, дома тоже почти не покидал комнаты, а в субботу вечером ушел молча, никому ничего не сказав. В черной толстовке с накинутым капюшоном и джинсах он не выделялся, когда пришел ко входу в клуб. Наверху было кафе, работающее днем, а в полуподвальном помещении — танцпол и сцена для приглашенных музыкантов. Все это и внутри, и снаружи выглядело без претензии, и едва ли тут когда-то собиралось столько людей, сколько сегодня. Похоже, этот пацан пользовался популярностью, хоть, по сути, являлся всего лишь “подпольным айдолом”[8]. Хаято сунул руки в карманы толстовки и прошелся вокруг здания, пока не обнаружил служебную дверь. Времени еще было достаточно. Если повезет, подкараулит “звезду” здесь — не через толпу же он пойдет?

А если он уже внутри?

Хаято не знал, получится ли у него незаметно проникнуть за кулисы, но, к счастью, и не пришлось. Он услышал шум приближающегося автомобиля, хлопок дверцы, и мимо его укрытия в тени прошла невысокая фигура с собранными в хвост длинными белыми волосами, открывающими некрасивое родимое пятно за левым ухом. Под просторной курткой прятался светлый сценический костюм. Шаги отдавались дробью по асфальту. Хаято вышел из тени, когда парень уже взялся за ручку массивной металлической двери и потянул на себя.

— Эй! — позвал он и встал напротив, широко расставив ноги в стоптанных кедах. — Есть минутка? Надо кое-что обсудить.

Скинул капюшон и уставился на беловолосого тяжёлым взглядом — свет фонаря над входом падал как раз на его удивленное лицо.

— Я спешу, — ответил тот, но особого волнения в нем Хаято не почувствовал.

— Это недолго.

Хаято шагнул вперед, и свет тревожно замигал.

— Если нужен автограф, то…

— На черта мне твой автограф?! — не выдержал Хаято. Откуда-то из глубины поднималась ярость. — Живо отвечай, зачем вы с Рюноске делаете из меня дурака?

Они смеялись над Хаято, держали за идиота, наверняка снимали на камеру, какое испуганное лицо у него было, когда он думал, что видит призрак. И гадальную дощечку с дурным предзнаменованием тоже наверняка кто-то из них вытащил — Рюно мог, а вот идея… Идея точно этого расфуфыренного. Хаято видел насмешку в его широко распахнутых неестественно серых глазах.

Они околдовывали. Проникали туда, куда Хаято никого не собирался пускать.

И если до этого он просто хотел поговорить и понять, то сейчас кулаки буквально чесались добавить визажистам работы…

Беловолосый дернул дверь и обернулся на пороге, в шаге от того, чтобы сбежать. Они смотрели друг на друга, и что-то между ними — и в них — неуловимо менялось.

— Ишинори, — проскрежетал Хаято. Имя само всплыло в памяти и оставило во рту горький привкус дыма.

— Хаято? — неуверенно пробормотал тот. — Откуда…

— …я тебя знаю? — одновременно с ним закончил Хаято.

А, неважно! Этот человек — причина всех бед. Он зло. Он враг.

Хаято рванул к нему, однако успел преодолеть только половину разделяющего их расстояния, как в недрах клуба что-то оглушительно взорвалось, и стало нестерпимо ярко и горячо. Волна огня на мгновение обрамила красным белую фигуру Ишинори и вырвалась наружу. Хаято протянул руку, будто и правда мог схватить Ишинори раньше всепоглощающего жара, а потом взрывная волна ударила в грудь, в лицо, скомкала, как фантик от конфеты, и так же легко смела с пути.

Последнее, о чем успел подумать Сузуки Хаято перед смертью: “Я ненавижу тебя! Я ненавижу тебя, Ишинори!..”

_______________________________

[1]Сэмбу — в пер. с яп. означает “умиротворение”

[2]Сокутай — мужское парадное платье эпохи Хэйан для аристократов, придворных и оммёдзи.

[3]Оокатабиру — нижнее кимоно, одеваемое под сокутай или каригину.

[4]Комбини — круглосуточный магазин шаговой доступности в Японии.

[5] В современной Японии действует метрическая система.

[6]Юрэй — призрак умершего человека в японской мифологии.

[7]Омикудзи — японское гадание, практикующееся в синтоистских и буддийских храмах.

[8]“Подпольный айдол” — термин из японской индустрии айдолов, обозначающий исполнителей, не появляющихся телевидение или в журналах, но активно участвующих в живых выступлениях.

Глава 1. Туда, откуда все началось

Хаято в ужасе распахнул глаза. Вместе с неярким, но все равно таким ослепительным после окутывающей его темноты светом он увидел склонившееся над ним лицо. Пока не мог разглядеть отдельных черт — все сливалось в белое сияющее пятно с медленно двигающимися губами. В ушах стоял звон, а откуда, от чего — этого Хаято уже не помнил. А, может, вообще никогда не знал.

Он часто заморгал, прогоняя сонливость, и лицо над ним приобрело свой законченный вид.

Вид Ишинори.

Тело действовало раньше, чем мозг успел обработать эту информацию, и Хаято сомкнул пальцы на беззащитном горле. Ишинори издал полустон-полухрип, дернулся и вцепился в его запястье в тщетной попытке ослабить смертельную хватку. Глаза, такие необычно серые, как пасмурное небо, выпучились, и Хаято не сдержал торжествующей ухмылки.

Так тебе и надо, тварь!

Хаято усилил нажим, ощущая, как продавливается под ним плоть, но тут что-то тяжелое будто рухнуло на грудь, и Хаято вжало в матрас — затылок, плечи, локти… Он отчаянно задергался, зарычал, не понимая, что происходит, а Ишинори вне пределов его видимости тяжело и часто дышал, приходя в себя.

Еще бы чуть-чуть! Еще бы совсем немного!

— Что на него нашло? — услышал он незнакомый голос. Здесь был кто-то третий. Наверное, это он помешал. — Что? Рю-кун, я тебя не понимаю.

Рю? Неужели Рюноске? Что происходит? Хаято замер, напряженно прислушиваясь. Кто-то был совсем рядом, но не получалось не то что повернуть голову, но даже глаз скосить — его будто парализовало.

— Убе…ри, — прохрипел Ишинори, — талис… ман.

Тень склонилась над Хаято, скользнула по лицу широким рукавом, а после наступила долгожданная легкость. Хаято сел, стараясь не делать резких движений. Догадывался — должно быть очень больно, но боли не было. Он встряхнулся и обнаружил еще одну странность.

Голове тяжелее, чем обычно.

Он провел ладонью по волосам, от макушки до затылка, где зацепился за узел, сдерживающий сильно отросшие кудри в хвосте.

Что за чертовщина творится?!

— Тебе нельзя резко вставать, — раздался голос Ишинори. Хаято нашел парня расфокусированным еще взглядом и постарался сосредоточиться. — Ты можешь снова потерять сознание.

— Ты слишком о нем заботишься, — фыркнул кто-то невидимый, и Хаято с трудом повернул голову. На него свысока смотрел незнакомый прыщавый парень с пухлыми губами, наряженный почти как Хаято во время работы в семейном салоне: голубое кимоно с рисунком, поверх безрукавка-катагину и серые хакама. Хотя, подумалось вдруг, “рабочий” костюм предсказателя относился к эпохе Хэйан, этот же человек, можно сказать, был одет лет на двести современнее.

— Как же мне о нем не заботиться? — улыбнулся Ишинори и поправил лежащие на плече волосы. — Учитель доверил мне его здоровье.

Учитель? Хаято окончательно перестал что-либо понимать. Опустил взгляд на себя и увидел, что и сам одет не в толстовку с джинсами, а в белое нижнее кимоно.

— С ума сойти можно, — сказал он, и две пары глаз уставились на него с немым вопросом. Хаято похлопал себя по груди, бедрам, сжал и разжал пальцы. Внутри все теснее скручивалась пружина, и в какой-то момент Хаято сквозь шум в ушах услышал:

— Похоже, он не в себе.

“Я не сумасшедший!” — всплыло в памяти, и пружина разжалась.

Оттолкнув Ишинори с пути, Хаято выскочил из комнаты, ориентируясь на свет, проникающий с улицы, и оказался на веранде. С нее открывался вид на двор с дорожками, выложенными крупными плоскими камнями с проросшей между ними травой. За свободным участком перед домом вольготно раскинулись зеленые и цветущие кустарники, из них то тут, то там выглядывали молодые деревца. А еще дальше Хаято с удивлением разглядел самый настоящий лес. Поднял голову — и пронзительная синева неба ослепила его. Стало дурно. Хаято пошатнулся, сделал шаг назад, хватаясь за виски.

“Я же не в тупой компьютерной игре”.

“Ну ты чего, глупая?”

“Эй, друг! Ты потерялся, что ли?”

“Не, я домой. Давайте без меня”.

“Хаято, дорогой, что-то случилось?”

Голоса разрывали на части, и Хаято все сильнее сжимал голову, пока наваждение не схлынуло. Он стоял на веранде дома для учеников и смотрел, как колышутся верхушки деревьев, укрывавших Канашияму плотным зеленым одеялом. Сердце еще заполошно билось, когда со спины подкрался Ишинори и озабоченно спросил:

— Хаято, с тобой все хорошо? Ты нас пугаешь.

Его тихий голос дробился на множество других, будто он говорил сразу отовсюду — из разных времен и пространств, и Хаято не мог этого выносить. Он круто развернулся, но даже не увидел его лица. Перед глазами потемнело, и Хаято начал медленно оседать.

— …ято? Хая… Хаято?..

Прежний Сузуки Хаято сказал бы, что у него перегрелся процессор от обилия информации. Но Сузуки больше не было. Хаято покачивался на волнах, и каждый их всплеск погружал его все глубже и глубже в темноту.

Туда, откуда все началось.

***

Вечер опускался на вершину Канашиямы, священной горы духа, всегда так стремительно, будто кто-то накидывал темное полотно на древесные кроны, и свет мерк в одночасье. Хаято не нравилась ночь, но в лиловых сумерках все вокруг становилось особенным, оживали звуки, которых не услышишь днем, и яркость красок — зеленых летом и весной и пылающих багрянцем и золотом осенью — не отвлекала глаза. Дорога плавно, обтекая препятствия, сбегала в долину, окруженная каменными фонарями, в тесных клетках которых вот-вот сами собой вспыхнут огоньки.

Хаято спускался не один, с ним рядом шел его лучший друг.

Ишинори скользил бледной тенью, края светлых одежд касались Хаято, и он не мог отвести взгляда.

— Ты похож на юрэй, — сказал со смешком.

— Называть человека призраком плохая примета, — укорил Ишинори и улыбнулся. Когда он улыбался, на его щеках появлялись ямочки, как у ребенка. Казалось, с их первой встречи он так и не повзрослел.

— Боишься, что тебя унесут духи?

Ишинори промолчал. По краям тропы вспыхнули теплым светом каменные фонари, и вскоре за деревьями стало видно наливающееся темной синевой небо и крыши домов, раскиданные недалеко от подножия горы. Хаято замедлил шаг и вскоре остановился, глядя вдаль. Там, внизу, жили люди, которых они с Ишинори однажды назвали своей семьей.

— Вот старики удивятся, что учитель разрешил нам навестить их, — сказал Хаято и повернулся к другу. Ишинори стоял в тени, а когда шагнул вперед, Хаято вздрогнул — его лицо потеряло всякий цвет, и с белого полотна смотрели две черные бездны.

Одновременно с этим он уловил едкий запах дыма, а обернувшись назад, увидел, что небо покраснело от огненных всполохов, охвативших деревню. Огня было много, так много! Его жар добирался даже сюда. Хаято настолько растерялся, что не мог сдвинуться с места.

— Правда, красиво? — спросил Ишинори мертвым голосом. — Тебе тоже нравится? Тебе нравится, Хаято-кун? Это все для тебя…

***

Запах дыма просочился из кошмара в реальность, и Хаято подскочил, озираясь по сторонам.

Он был в домике для учеников. Их трое — Рюичи, Ишинори и сам Хаято.

Он знал, какой Император правит.

Он помнил, что сны, полные огня и крика, не просто кошмары.

— Куда ты опять, неугомонный? — воскликнул парень в безрукавке, но Хаято легко оттолкнул его с пути, как будто тот ничего не весил. Начало смеркаться, пока едва заметно, но до настоящей темноты оставалось совсем немного, и она застанет Хаято в дороге, как уже бывало не раз. Он миновал знакомый дворик, по камням выскочил на площадку перед главным строением (“дом учителя”, — подсказала память), оттуда прямиком на дорожку, ведущую вниз с горы. Хаято знал этот нехитрый маршрут, как свои пять пальцев, но вместе с ним в голове выстраивался и другой — от дома до станции, на метро линии Карасума, до школы, от школы до компьютерного клуба и снова до станции. Одно накладывалось на другое, и Хаято распирало от всего, что бурлило и кипело в мозгу.

Он спешил домой, но даже не до конца понимал — его ли это дом на самом деле.

Кто он сам такой, раз уж на то пошло.

Хаято остановился на том же месте, где и в своем недавнем дурном сне. Было светлее, но небо над Канашиямой уже тронула легкая сиреневая дымка, сквозь которую проглядывали розоватые перья облаков. Сумерки над горой духа — красиво. Хаято замер, застигнутый врасплох этой волшебной картиной, любуясь ею и невольно узнавая. Может, хотя бы сейчас все наконец встанет на свои места. Свежий ветер коснулся лица, будто кто-то легонько дохнул в него.

— Я знал, что застану тебя здесь, — сказал Ишинори.

Хаято повернулся к нему не сразу, хотел как можно дольше не отрывать взгляда от раскинувшейся под горой долины и темных крыш в ней. Именно с этого места в прорехе между деревьев можно было увидеть так много. Откуда-то пришло воспоминание, как несколько лет назад, когда, несмотря ни на что, тянуло все бросить и вернуться, Хаято приходил сюда — и Ишинори приходил следом за ним.

Все эти чертовы воспоминания так или иначе вертелись вокруг Ишинори, но глядя на него сейчас, Хаято будто видел чужака — “призрака”, оказавшегося реальным человеком. Хотя насчет реальности Хаято бы еще поспорил.

Да, он все же обернулся и встретил жалостливый сероглазый взгляд. Ишинори был удивительным, в этом Хаято не сомневался даже в том странном состоянии, в каком находился. Ниже Хаято на полголовы, он и в плечах был едва не вдвое уже, и казалось, слишком сильный порыв ветра однажды сдует его с горы. Он носил одежду нежных оттенков — мякоти персика, лепестков сакуры, отцветающей глицинии. Его волосы рано поседели, и он низко собирал их лентой и перекидывал на левое плечо, и хвост спадал почти до самого пояса. А его глаза… Хаято смотрел в них, и внутри все сжималось, и хотелось кричать. Он даже не понимал — от ярости или от боли. Их было поровну.

— Все-таки ты рано встал на ноги, — по-своему понял его молчание Ишинори и провел ладонью по волосам, от ленты вниз, привычным жестом приглаживая и без того идеально лежащие пряди.

— Что со мной было? — хрипло спросил Хаято, а сам продолжал искать в чистом прозрачном воздухе отголоски дыма.

Не находил.

— Ты слег с лихорадкой, — напомнил Ишинори, подходя ближе. — Забыл? Неудивительно. Ты не приходил в себя много дней. Я боялся… что ты не проснешься.

Он сделал последний шаг, и вот между ними уже расстояние в вытянутую руку.

— Наш дом все еще стоит, — пробормотал Хаято в растерянности.

— Ну да. Куда же ему подеваться?

— Ты не понимаешь. — Хаято прижал пальцы к виску, где нервно билась жилка. — Ничего не осталось. Никого не осталось. Это было… Было?

Он снова видел Ишинори тут, среди деревьев Канашиямы, и того Ишинори, который что-то кричал в пустом вагоне метро. Это ведь он был там. Теперь Хаято знал наверняка.

— Ты еще нездоров. — Ишинори потянулся к его лбу, но Хаято перехватил такое тонкое и хрупкое в его пальцах запястье и толкнул Ишинори к дереву.

— Я. Здоров, — раздельно произнес он. — Не лезь ко мне. Ясно?

Ишинори растерянно моргал, и Хаято до шума в ушах захотелось заставить его исчезнуть. Свернуть тонкую шею, скинуть со скалы, уничтожить его. Сейчас он действительно мог это сделать и чувствовал, что это будет правильно. Справедливо. Ишинори продолжал бесстрашно смотреть, запрокинув голову, и Хаято зарычал, разрываясь между двух огней. Он никогда не испытывал подобной ненависти, но при этом она казалась ему чуждой. Он сам боялся ее.

— Хаято…

Яростный жар достиг апогея, и Хаято отпрянул, боясь и вправду совершить непоправимое. Ишинори пробуждал в нем обиду, горечь и бессильный гнев. Почему? Почему Хаято все это чувствует?

Он снова схватился за голову и нащупал гладкие пластинки сережек — подарок Ишинори. Сорвав их и зашвырнув в кусты, Хаято почувствовал облегчение. Бросил последний взгляд на тонущую в тени деревню, подмигивающую редкими огоньками-окнами, и быстро зашагал обратно на вершину. Его одолевали сомнения, и было от чего: очнувшись во второй раз, он ясно вспомнил одну важную вещь, о которой каким-то образом умудрился забыть. Деревня под горой — место, что когда-то приютило двух сирот, — сгорела дотла, осталась только черная зола да осколки костей. И все это случилось по вине одного-единственного человека — Ишинори.

Хаято, не сбавляя шага, прямо на ходу ударил кулаком в древесный ствол, и из густой кроны выпорхнула и с криком унеслась прочь испуганная птица. То, что тогда случилось, было на самом деле. Хаято до сих пор не мог отделаться от ужаса, от запаха гари, пропитавшего его будто бы насквозь, от жирных черных пятен на ладонях, которыми он в бессилии упирался в землю. Он посмотрел на свои руки — чистые, со следами заживающих мозолей. Ни пятнышка. Хаято вдруг понял — он не знает, какой сегодня день. Ведь не может же быть, что ничего еще не произошло?

Не выдержав, он сорвался на бег. В одном исподнем становилось прохладно, но нетерпение подогревало кровь. Хаято пробежал под перекладиной торий, за которыми начиналась территория оммёдзи, выбравшего эту гору своей обителью. Уже зажглись садовые фонари под раскидистыми ветвями карликовых деревьев, их посадил учитель — он многое здесь сделал своими руками. С каждым шагом, с каждый вдохом Хаято понимал и вспоминал все больше о том, что его окружало сейчас, и все равно не мог почувствовать себя на своем месте. Что-то упорно ускользало от него.

Прыщавый сидел на камне возле порожков одноэтажного строения в традиционном стиле, сёдзи были задвинуты, и на их фоне внутри двигалась фигура в просторной одежде.

— Явился! — воскликнул прыщавый. — Стыд-то какой! А если бы кто увидел, как ученик Куматани-сэнсэя носится по горе голышом? Имей в виду, мы бы притворились, что знать тебя не знаем.

И гордо скрестил руки на груди.

Хаято пытался отдышаться после бега с препятствиями, поэтому ответил не сразу. Собственно, все, что он мог сказать, это:

— А ты кто еще такой?

Лицо прыщавого пошло красными пятнами.

— Я? Я?! Я кто такой?! — он едва не захлебывался этим громогласным “я”. — Ты что, совсем ум потерял? Не узнаешь своего сэмпая?

— У меня только один сэмпай, и его зовут Рюичи. Где он? Я лучше с ним поговорю.

— Ну ты и шутник. Поговорит он с ним, как же…

Хаято не собирался слушать не пойми кого и попытался пройти мимо него в дом, да не тут-то было. Наглец бросился наперерез, и тут сёдзи разъехались, и на улицу вышел Куматани Акира, таинственный оммёдзи с горы Канашияма.

Даже в простом кимоно цвета свежей зелени, с распущенными волосами, он приковывал к себе внимание. Было в нем что-то, что заставляло слушать его, верить ему, доверяться. Хаято чувствовал его силу, но она не казалась подавляющей, напротив, дарила ощущение безопасности. И Хаято отпихнул назойливого пацана в сторону и смело предстал перед учителем.

— Какой сегодня день? — спросил он первым делом.

— Десятый день месяца сливы[1], — спокойно ответил учитель и едва заметно улыбнулся. — Я вижу, тебе уже гораздо лучше, раз отдыху ты предпочел прогулку по окрестностям.

— Месяц сливы… — пробормотал Хаято. Память подсказала, что речь о марте. — Значит, ничего еще не случилось.

И не было всепожирающего пламени, не было криков агонии и смрада сгорающей заживо плоти. Не было и родного лица, застывшего в равнодушной, жестокой маске. “Это все для тебя…”

— Но кое-что все же случилось, — заметил учитель, и прыщавый воспользовался случаем наябедничать.

— Сэнсэй! У него совсем с головой плохо стало, еще хуже, чем было, — противным тоном отличника и подхалима затараторил он. — Он даже смеет делать вид, будто не знает меня. Меня! Согу Киёхико, потомка императора Когэн.

— Впервые слышу, — бросил Хаято, не оглядываясь. — Куматани-сэнсэй, что со мной случилось на самом деле?

Куматани Акира вздохнул, покачал головой и махнул рукой кому-то в глубине дома.

— Рю-кун, налей нам с Хаято твоего особенного чая, — велел он. — У кое-кого накопились вопросы.

Договорив, он скрылся в доме, и Хаято, бросив на обиженно надувшего щеки (еще бы, его же не пригласили пить чай с учителем) Киёхико победоносный взгляд, оказался и, разувшись и войдя под крышу, прикрыл за собой сёдзи.

Кажется, прежде Хаято не доводилось здесь бывать, что странно — разве он не один из учеников оммёдзи с Канашиямы? Но, похоже, в святая святых был вхож только старший из них, Рюичи. Он встретил кохая спокойным взглядом и отстраненным кивком и занялся приготовлением травяного чая. Почти сразу по комнате поплыли дивные, немного терпкие ароматы. Жилище сэнсэя не отличалось богатством или особым изяществом убранства, напротив, от него веяло сдержанной скромностью. Одного напольного фонаря как раз хватало, чтобы залить теплым светом низкий стол в центре, заваленный свитками и деревянными табличками. Куматани-сэнсэй, не особо церемонясь, сдвинул их на край, и часть рукописей упала на татами.

Хаято обратил внимание на домашний алтарь с бронзовой курильницей, от которой поднимался лёгкий сладковатый дымок, и на развешанную на одной из стен каллиграфию — стихи и изречения, написанные самим учителем.

— Ожидал большего? — с хитрой улыбкой спросил сэнсэй и, расправив рукава, сел на дзабутон[2] возле стола. — Разве обо мне не говорят люди, “этот человек воистину благороден и отринул мирские блага”?

Если это была цитата, то Хаято не слышал ее раньше — или забыл. Он не стал мяться и сел на предложенное место. Когда адреналин схлынул, он ощутил и холод, и усталость, так что чай пришелся как раз кстати. Рюичи — высокий юноша чуть постарше Хаято, с гладкими длинными волосами в хвосте, одетый в мятно-зеленое кимоно и фиолетовые, с геометрическим орнаментом, хакама, — поставил на стол поднос с чайником и сам разлил его по чашкам, после чего почтительно опустился на колени чуть поодаль. И все это храня строгое молчание.

Хаято прокашлялся и, пригубив действительно вкусный напиток, вопросительно уставился на учителя.

— Ты вернулся без Ишинори, — заметил тот.

Хаято сильнее сцепил зубы, чтобы не ляпнуть лишнего. Не дождавшись ответа, сэнсэй соединил пальцы в “домик” у подбородка и с хитрым прищуром зеленовато-карих глаз продолжил:

— Прежде вас было не разлучить ни на мгновение. Стало быть, болезнь и впрямь оказалась серьезнее, чем я думал.

— Что за болезнь? — спросил Хаято.

— Мне это неведомо. Не знает названия и Ишинори. Странная лихорадка свалила тебя с ног во время тренировки у пруда, и повезло, что Ишинори и Рюичи вовремя вытащили тебя из воды, иначе все могло закончиться хуже. Ты весь горел, будто в огне, бормотал странные слова. Никто не мог тебя понять. Что такое “метро”?

— Это… — Хаято растерялся. — Поезда, которые курсируют по подземным тоннелям под городом.

— Поезда? — удивился учитель и подался вперед. — Это какое-то заклинание? Я о нем не слышал.

— Это транспорт, — ответил Хаято и помотал головой. — Что я несу?

— Хороший вопрос, ответ на который мы едва ли узнаем, — отозвался учитель и прикрыл глаза. — К счастью, теперь ты пришел в себя, пусть твоя ки и изменилась.

Хаято отчего-то напрягся, хотя минуту назад он и думать не думал ни о какой ки и уж тем более не соотносил ее с собой.

— Как это понимать, учитель?

— Время покажет, — уклончиво произнес тот и поднял чашку, задумчиво глядя на прозрачную поверхность чая. — Тебе не стоит перетруждаться еще хотя бы несколько дней. Ишинори проследит, чтобы ты вернулся в форму поскорее.

При упоминании ненавистного имени лицо Хаято, видимо, тоже изменилось, потому что Куматани-сэнсэй перевел взгляд на него, изучая, как диковинку.

— Даже так? — сам у себя спросил он и покачал головой. — Думается мне, тебе есть о чем поразмышлять этим вечером. Возвращайся к себе. Сегодня мне больше нечего добавить.

Хаято был не особо с ним согласен, но и поспорить с тем, что поводов для раздумий хватало, не мог. Он поднялся, поклонился сэнсэю и вышел на свежий воздух. Как-там-его-Киёхико, к счастью, не дождался его возвращения, и Хаято, обувшись, отошел от дома учителя и свернул направо по дорожке, выложенной плоскими камнями. Он помнил, что по ним можно прийти во внутренний дворик, оттуда к пруду с беседкой и на вторую тренировочную площадку с другой стороны горы. На вершине Канашиямы было не так много пространства, и то, что имелось, Куматани Акира подстроил под себя, едва появился на горе впервые. Хаято глубоко вдохнул и остановился там, откуда мог видеть свет за тонкими стенами одного из двух домиков для учеников, хотя прежде был всего один на троих, это не подвергалось сомнению, как и то, что Хаято раз за разом приходил на гору и, стоя на коленях, вымаливал себе право находиться рядом с Ишинори. И этот Киёхико… Он назвался учеником, но его никогда не было среди них. Откуда он взялся? И почему все уверены, что так и должно быть?

Хаято отошел глубже в тень карликовых сосен, когда из домика вышла светлая фигура и прошмыгнула в соседний. Вскоре там загорелся свет.

Необходимость провести ночь под одной крышей с Ишинори была ненавистна до зубовного скрежета, и Хаято решительно направился в другую сторону.

Этот — Киёхико — встретил его не особо радушно.

— Нет тут для тебя места, иди-иди к себе, не мешай хорошим людям отдыхать, — замахал он руками.

— Вот придет Рюичи, спрошу у него, — дерзко ответил Хаято, не собираясь сдаваться. Скрестил руки на груди и приготовился ждать у входа, сколько понадобится. Киёхико пошел пунцовыми пятнами, и его кожа стала выглядеть еще более некрасиво.

— Да что с тобой не так? — в итоге выпалил он. — Рюичи ведь ничего тебе не ответит!

— Вот и посмотрим.

Благо ожидание не продлилось дольше, чем их обмен колкостями. Хаято подвинулся, пропуская в дом старшего ученика. Круглое лицо Киёхико буквально лучилось самодовольством “вот сейчас и посмотрим, кто прав”, — говорило оно.

— Эй, Рю-кун, — обратился к сэмпаю Хаято. — Я переночую у вас?

Рюичи опустился на колени и, смерив Хаято внимательным взглядом, качнул головой.

— Но почему? — не отставал Хаято. — Я не займу много места.

Еще один категоричный жест в ответ. Хаято начал закипать, вся эта ситуация была какой-то… абсурдной.

— Ну почему нет-то? Можешь сказать?

На спокойном лице Рюичи впервые появились хоть какие-то заметные эмоции — он недоуменно приподнял брови, покосился на Киёхико, потом снова на Хаято, нахмурился. И это все в том же неуютном молчании.

— Ну ты даешь, — не выдержал Киёхико. — Иди проспись. Рюичи ничего тебе не скажет, потому что он немой. Не-мой!

Хаято аж рот раскрыл.

— В смысле?

— А какой у моих слов мог быть другой смысл? Давай-давай, — Киёхико снова суетливо замахал руками на него, — уходи. Спасу от тебя нет.

В итоге ему удалось выставить растерянного и ничего не понимающего Хаято на улицу. Стало совсем свежо, и без верхнего слоя одежды холодок покусывал кожу. На горе всегда было холоднее по ночам, эта разница температур особенно ощущалась в начале осени или весны, как сейчас. Хаято поежился и прикинул, сможет ли провести ночь под открытым небом, но быстро отмел эту идею. Думать о своей судьбе было куда сподручнее в тепле и на мягком футоне.

Когда он раздвинул сёдзи и вошел в залитую светом напольного фонаря комнату, Ишинори сидел за столом и читал. Его взгляд быстро скользил по сшитым вместе листам, тонкие светлые брови изредка чуть хмурились, будто он пытался вникнуть в прочитанное. Даже не сразу заметил вторжение и с легким удивлением обернулся на Хаято.

— Я не думал, что ты придешь сюда, — сказал он без намека на обиду или гнев. А ведь после того эпизода на “их месте” мог бы и обижаться, и злиться. Хаято казалось, раньше он умел читать его точно так же, как Ишинори сейчас читает книгу, но, похоже, что-то и впрямь вдруг пошло не так.

— Это же и мой дом тоже, нет? — грубовато спросил Хаято, но с места не сдвинулся, остался стоять в дверях.

— Конечно, твой, — ответил Ишинори, легкомысленно пожав плечами.

— Тогда к чему это все?

Хаято прошел-таки дальше, наугад выбрав место, и вроде не ошибся. Обстановка тут тоже была совершенно типичнейшая для традиционного японского жилья — ничего лишнего, практически никакой мебели, кроме низкого стола, спальные принадлежности хранились в стенном шкафу, который Хаято тоже нашел по памяти. И только глядя на разложенный на полу футон, он вдруг задумался — разве это то, к чему он привык?

— Завтра я приготовлю укрепляющий отвар, — сказал Ишинори. — Как раз нашел новый рецепт, нужно будет только поискать кое-что в саду или на южной стороне горы.

Хаято лег прямо поверх тонкого одеяла и забросил ногу на ногу. Молчание должно было дать понять Ишинори, что разговора не получится, но он продолжал смотреть так, будто всерьез ожидал ответа. Это изрядно подбешивало, особенно если учитывать, какая каша сейчас в голове у Хаято, и никто, кроме него самого, ее не разгребет.

А тут этот… смотрит.

— Отвернись, — велел Хаято.

— Потому что тебе не нравится, что я на тебя смотрю? — спросил Ишинори этим его сладким голоском. Но на Хаято отныне такие приемчики не действуют.

— Ничего себе ты догадливый.

— Спасибо.

Хаято аж приподнялся, чтобы увидеть его лицо.

— Ты совсем не понимаешь?

Ишинори сложил руки на коленях и приготовился слушать. На миленьком лице застыла вежливая улыбка, будто он не человек, а кукла какая-то. Хаято хотел бы ударить его, но знал, что ничего хорошего из этого не выйдет.

— Объясни же мне, — попросил Ишинори, и Хаято застыл. Ему нечего было сказать. То есть на языке вертелось много всякого, но, если подумать головой, со стороны претензии сейчас будут звучать бредом сумасшедшего. “Ты убил всех людей в нашей деревне и спалил ее дотла”, — мог бы сказать Хаято. Но была загвоздка.

Деревня стояла на своем месте, целая и невредимая.

Ненависть и обида клубились в уставшем разуме Хаято, а он продолжал перебирать варианты фраз, и ни один из них не передавал его чувств. В итоге он сдался, лег обратно и отвернулся к стене.

— Если ты не против, я еще немного почитаю, — услышал он спокойный голос Ишинори. — Учитель принес любопытные выдержки из медицинского трактата империи Тан.

Хаято не удостоил его ни словом, скрестил руки на груди и закрыл глаза.

Интересно, если уснуть тут, получится ли проснуться там?

***

Ему снился знойный летний день. Хаято ясно видел себя, так будто это все было на самом деле, даже ощущал вес, оттягивающий руки — он нес то, что было для него очень важно.

Этот проект Хаято готовил несколько месяцев для конкурса в университете, куда хотел поступать. Если победит, то сможет исполнить свою мечту — в будущем стать архитектором и строить необычные дома. Такие, как этот.

Воздух был горячим и чуть дрожащим — летние каникулы у выпускного класса подходили к концу. Дорога из родного города лежала между полем с одной стороны и невысокой стеной леса — с другой. Если поспешить и поскорее перейти мост через реку, можно успеть на ближайший автобус, а потом на поезд до Токио, а не ждать еще почти целый час. Хаято так торопился на остановку, что не заметил поджидающую его компанию.

А когда заметил, было уже поздно, да и куда денешься посреди поля и с макетом в руках.

— Эй, глядите-ка, парни, не наш ли это умник идет? — кивнул в его сторону длинный, как жердь, Тоцуги Таданобу. — Куда так бежишь?

Его младший брат перестал махать палкой, будто бейсбольной битой, и присвистнул:

— Это что за уродство у него?

— Сузуки все еще играет в игрушки!

— Дай посмотреть.

Хаято испугался. Не за себя — он уже не раз дрался с этими придурками почти на равных. А вот за макет было страшно.

— Руки прочь, — предупредил он и отступил на шаг, глядя, как бы поудачнее обогнуть парней и забежать на мост. И тогда заметил, что позади них прямо на траве сидит незнакомый парень. Хаято не видел его прежде, в их городке все знали друг друга и на новеньких сразу обращали внимание, тем более если у них белые волосы до плеч и такая бледная кожа. Он поднялся и отряхнул голубые джинсы.

И посмотрел на Хаято.

— Ишинори? — спросил Хаято и вздрогнул от того, как это чужое вроде бы имя привычно легло на язык.

— Ты его знаешь? — удивился Таданобу.

Пока Хаято думал, что ответить, у него выхватили макет. Многоярусное здание из картона, состоящее из кубов-помещений, соединенных внешними лестницами и крытыми галереями, было лучшим, что он смог создать в отведенные сроки, и сейчас он находился в грубых, грязных руках этих идиотов!

— Отдай! — крикнул он.

— А ты отбери, Сузуки.

— Беги-беги, собачка!

Солнце слепило глаза, от злости бросило в пот, и белая рубашка с короткими рукавами прилипла к коже. Хаято громко закричал, больше чтобы подбодрить себя, кинулся на обидчиков, выхватил макет и побежал прочь. На пути возник беловолосый тип, и Хаято задел его плечом. От удара они оба чуть не упали, но Хаято устоял и не затормозил. Он добежит до остановки и запрыгнет в первый попавшийся автобус, и тогда его никто не догонит.

Вот он уже на мосту. Порыв ветра толкнул в спину, подгоняя, и…

— Нет! — Хаято споткнулся, и картонный макет выпал из рук и подкатился к краю. Хаято потянулся к нему, но тут увидел за плечом светлый силуэт, успевший раньше.

— Отдай же, — Хаято вцепился в подставку макета с другой стороны. — Ну!

— Ты назвал меня по имени, — сказал тот. — Почему? Откуда ты меня знаешь?

Хаято понятия не имел, просто знал и все. Сейчас его вообще больше волновало другое. Он был выше и сильнее, он должен справиться.

— Кто ты такой? — продолжал допытываться Ишинори, в упор глядя до жути светлыми глазами. — Почему ты кажешься таким знакомым?

— Отстань! — рыкнул Хаято и навалился на него с удвоенной силой.

Они не замечали, что все приближались к перилам моста. В какой-то момент Хаято смог взять верх, выхватил макет, но Ишинори толкнул его.

Опора ушла из-под ног. Хаято даже испугаться не успел, только увидел на мгновение удивленные серые глаза, а потом перед лицом мелькнуло небо.

“Я опоздаю в университет”, — подумал Хаято, и в рот хлынула вода…

_______________________________

[1]Март — яёй — месяц произрастания, месяц сливы.

[2]Дзабутон — традиционная подушка для сидения на полу.

Глава 2. Нельзя, чтобы они заподозрили

Проснулся Хаято от покалывания в руке. Если честно, то болело все тело — затекло от неудобной позы, и голова раскалывалась. На мгновение мелькнула мысль, что будильник еще не прозвенел и можно поспать, но он от нее сразу отмахнулся.

Говорят, вчерашние беды утром кажутся незначительными, однако, оглядывая пустую, скудно обставленную комнату, Хаято приходил к неутешительному выводу — он попал в прошлое. Конечно, еще оставался шанс, что это излишне реалистичный сон (в супер-галлюцинацию он не верил и верить не собирался), но ни щипки, ни шлепки по щекам не приводили в чувство, да и у любого сна должен быть какой-то предел. Хаято его не ощущал. Наоборот, отдохнув, хотя бы и так, с больной головой и привкусом ночных кошмаров, он мыслил яснее — а значит, сном это быть не могло. Сон ведь изначально нелогичен, и в нем едва ли бы пришлось так напрягать извилины. Там ты просто веришь во все, что с тобой происходит.

Хаято сел и, морщась, потянулся. Дурацкие длинные волосы спутались, пальцами их расчесать не получалось, и это не добавляло хорошего настроения. Теория, согласно которой его удивительным образом занесло в какие-то древние времена, подтверждалась как раз ими, а еще болью — слишком она была… натуральная, как и все вокруг. На столе все еще лежали аккуратно сложенные горкой свитки и несколько книг, чуть заметно пахло травами и персиками — запахи, насквозь пропитавшие Ишинори, Хаято знал это.

Знал он и то, что изучает искусство оммёдо вместе с ним и старшим учеником Рюичи, будто эта информация была вшита в мозг на программном уровне. Будто он персонаж компьютерной игры и это его исходные данные.

В висках застучало с удвоенной силой, и Хаято решил отложить умственную деятельность хотя бы до того момента, как выпьет полный стакан воды и в идеале чем-нибудь перекусит.

С таким планом он заставил себя сесть, но встать не успел — сёдзи отъехала в сторону, и вместе с потоком свежего воздуха и тусклого серого света внутрь заглянул Ишинори. Хаято толком не удалось разглядеть его вчера при нормальном освещении, и сейчас он с легким недоумением отмечал детали — с уходом ночи бледная, выбеленная красота меркла, и взгляд светло-серых глаз даже немного пугал. Ишинори терпеливо вынес осмотр, поправил волосы на плече и быстрым, нервным жестом коснулся шеи с левой стороны, качнув алую длинную кисточку сережки.

— Доброе утро, — поприветствовал он. — Учитель велел дождаться твоего пробуждения, прежде чем начать ежедневную совместную медитацию.

— Медитацию? — нахмурился Хаято. — А, да… Точно. Утренняя медитация.

Он взъерошил волосы на затылке и широко зевнул. Птицы ещё только запели в лесу, а уже надо куда-то тащиться. Несмотря на неожиданно спокойное принятие того, что он каким-то образом перенесся лет на пятьсот назад, Хаято продолжал ощущать себя собой — человеком, который не мог и пяти минут посидеть в одной позе, не заснув.

Ишинори не пошевелился, чтобы уйти, и пришлось встать с жёсткого футона.

— Так и будешь меня пасти? — недовольно спросил Хаято.

— Что делать? — не понял тот.

Хаято и сам удивлялся, как в его голове переплелось столько всего несовместимого: он помнил пароль от своей электронной почты и дорогу до холодного ручья на северной части горы. Стоило только об этом подумать, и виски снова начинало ломить, так что он решил пока плыть по течению. В данном случае за Ишинори.

Рассвет только собирался тронуть первыми лучами вершину Канашиямы, но пока она тонула в тенях, прячущихся под деревьями и кустами, и небо ещё было подернуто синеватой дымкой умирающей темноты. На пороге стояли дзори[1], и больше никакой обуви не было. Хаято обулся и с любопытством огляделся. Двор, конечно, не изменился за ночь, но исчезла та настороженность, с какой Хаято вчера на него смотрел. Сейчас же он ощущал себя как дома, и это пугало.

— Тебе нехорошо? Тошнит? Давит в груди? — обеспокоенно спросил Ишинори, однако в его голосе угадывалось и любопытство.

— Нет. Чувствую себя прекрасно, — солгал Хаято.

— Аааа, — немного разочарованно протянул Ишинори. — Тогда идём. Все уже собрались у пруда.

Если выбрать тропинку из камней, что вела в сторону от дворика, огибая его и ныряя в заросли молодого багряника, можно выйти к причудливой формы пруду — сверху он выглядел как изогнутый карп кои, и его голову венчали мостки, у основания которых Куматани Акира поставил ажурную беседку. Он как раз сейчас был там — сидел, скрестив ноги и смежив ресницы. Впрочем, стоило показаться припозднившимся ученикам, как добродушные щелочки его глаз мгновенно расширились.

— Рад, что вы пришли, — сказал он. И не поймёшь, насмехается или правда рад. — Теперь можно начинать.

Трое юношей разошлись по сторонам и в один длинный прыжок оказались каждый на своем выступающем из воды гладком камне. Все произошло быстро, и Хаято не успел даже узнать, что ему делать.

— Чего застыл? Испугался? — усмехнулся Киёхико, а Рюичи вопросительно посмотрел.

— Наверное, ему ещё рано… — начал Ишинори, но Хаято в ту же секунду решил — будь что будет, и оттолкнулся от земли. Прыжок без разбега был обречён на провал, однако в воздухе что-то подхватило его и понесло к незанятому камню. Нечто теплое и, можно даже сказать, бережное. Оно поддержало со всех сторон, когда он наступил ногой на скользкую от утренней влаги поверхность камня и едва не сверзился. И только после этого пропала.

Это и есть его ки? Хаято помнил многое, но забыл, как она ощущается, и от этого почему-то стало грустно.

— Неудобство тела не должно влиять на течение вашей ки, — произнес учитель. — Восход солнца встретим здесь, и я хочу, чтобы вы вошли в гармонию с водой и воздухом, двумя из пяти элементов У-син.

Хаято украдкой оглянулся — Рюичи безмолвно повторил за учителем, удивительным образом балансируя в позе лотоса на крохотном покатом выступе. Чуть дальше неловко пытался поймать ускользающее равновесие Киёхико. Ишинори сидел с прямой спиной, Хаято мог видеть его беловолосый затылок впереди себя.

Протянуть руку и толкнуть… Но нет, слишком далеко.

Хаято помотал головой, отгоняя эти мысли, и в тот же миг соскользнул с камня и рухнул. В неглубоком пруду довольно сложно утонуть, но от неожиданности Хаято с головой ушел в холодную воду. Нащупал рыхлое дно ногами, и они по щиколотку погрузились в густой ил. До чего же мерзко! Хаято выпрямился, и проклятый камень оказался примерно на уровне его груди.

И до чего же стыдно!

— Учитель… — начал Ишинори.

— Не лезь, — рыкнул Хаято и подтянулся на руках. Занятия спортом поддерживали его в хорошей форме, и он легко вернулся на место и даже смог правильно сесть. Мокрая одежда раздражала, но ещё хуже — мокрые волосы. Густые и непослушные, они облепили лицо, тяжелый хвост оттягивал затылок.

— Помните о единении с природной ки, — мягко и плавно говорил учитель, и его голос погружал в транс.

Хаято не представлял, что и каким образом надо делать, и беспомощно озирался на других. Однако что-то внутри него знало все лучше, и тело само собой приняло нужную позу. С удивлением и даже восторгом Хаято понял — это помогала его ки. Она была теплой, даже горячей, от нее в животе будто разливалась согревающая жидкость. Хаято сконцентрировался на этих ощущениях, и голову повело. Ещё немного, и он бы снова упал, однако его окутала дымка, похожая на мерцающее марево. Она превратилась в кокон, будто прилипший к камню.

Учитель не обратил на его манипуляции внимания, а вот Ишинори обернулся. Всего на миг, за который выцветший взгляд добрался до самого нутра, сила в Хаято возросла. Запахло теплым паром и дымом…

А после Хаято всё-таки упал.

В плеске и брызгах потонули ругательства. Снова нащупав ногами вязкое дно, он выпрямился и зло выплюнул воду. А потом развернулся и, помогая себе руками и задевая толстые стебли лилий, побрел к берегу. Без разницы, что о нем подумают. Как же бесит! Они как будто издевались над ним — знали, что у него не получится, и все равно притащили сюда. Разве этот мелкий паршивец Ишинори не убеждал, что Хаято ещё “болен”?

Настроение становилось все хуже, и Хаято стрелой пронесся обратно к домикам. Теплое золото рассвета стремительно расплывалось по небу. Хаято с удовольствием полюбовался бы им, но не сегодня. Он ворвался в дом, не разуваясь, и взгляд сразу упал на стол Ишинори. Среди всего прочего там лежал тонкий нож.

Хаято смотрел на нож, а нож смотрел на Хаято.

Через полчаса ученики вернулись с медитации и застали Хаято на террасе в окружении влажных волос.

— Он с ума сошел… — тихо выдохнул Киёхико. — И что нам теперь с ним таким делать?

Ишинори просто смотрел, не отрываясь. А Хаято всего лишь решил немного постричься.

Ладно, он решил основательно постричься.

Он обрезал последнюю длинную прядь и бросил под ноги. Из-за спин замершей троицы появился учитель.

— Хо-хо, — забавно хохотнул он, сложив руки на груди. — Готов поклясться перед богами, что такого оммёдзи я ещё не видел.

— Такого дикого, — буркнул Киёхико, и Рюичи отвесил ему подзатыльник.

— Зачем ты это сделал? — отмер Ишинори.

— Потому что так удобнее.

— Не разговаривай с ним, а то заразишься. — Снова прыщавый.

— Удо… бней? — с запинкой переспросил Ишинори и беспомощно оглянулся на учителя. Куматани-сэнсэя единственного, разве что кроме держащего молчаливый нейтралитет Рюичи, ситуация в большей степени веселила, чем шокировала. Он подошёл ближе, посмотрел на Хаято с одной стороны, потом с другой, загадочно покачал головой и…

Пошел к себе.

— И вы ничего не сделаете? — крикнул ему вдогонку Киёхико. Вот же липучка!

— Ни одному оммёдзи не по силам прирастить то, что однажды было отрезано, — ответил учитель. — Даже если это всего лишь волосы.

С этим философским изречением он и скрылся с глаз за пышными зарослями магнолий. Киёхико схватился за голову, будто боялся, что следующим делом Хаято возьмётся за его шевелюру, и практически убежал. Рюичи похлопал Хаято по плечу с неожиданно сочувствующим вздохом и тоже ушел. И только тогда Хаято с опозданием сообразил, что если и правда находится в далеком прошлом, то рискует стать первым добровольно остриженным мужчиной в Японии.

Кстати.

— А какой сейчас год? — спросил он у оставшегося рядом Ишинори.

— Может, ты ещё и забыл, как называется империя Ямато? — смешливо фыркнул Ишинори и протянул раскрытую ладонь. — Это мой нож. И на нем, между прочим, мог остаться какой-нибудь яд. Ты же помыл его перед использованием?

— Нет…

— Ничего, если не чувствуешь острой рези в желудке и в глазах еще не темнеет, считай, пронесло. — Ишинори дождался, пока Хаято вложит нож в его ладонь, и улыбнулся. — Тебя ведь не тошнит?

Хаято как раз почти почувствовал тремор в пальцах, поэтому поспешно сжал их в кулаки.

— А ты не раскидывай свое добро где попало!

— Это и мой дом тоже. А теперь давай садись. Надо привести тебя в… порядок, — неуверенно закончил Ишинори, глядя на шевелюру Хаято с очень заметным сомнением. Отсутствие зеркала сыграло свою роль, и, проведя по затылку ладонью, Хаято убедился: стричь себя чужим ножом — вовсе не то же самое, что сходить к парикмахеру.

— Ну? — поторопил Ишинори. — Или боишься?

Хаято сразу сел на край веранды, Ишинори зашел ему за спину и опустился на колени, мягко шелестя одеждой. Внутри все напряглось в ожидании удара. У Ишинори было оружие, а Хаято сам позволил ему подойти сзади. Захотелось вскочить, развернуться, встретить врага лицом к лицу…

— Светлые ками, — выдохнул Ишинори и запустил пальцы в самую гущину на макушке. — С чего же начать?

В детстве мама так же причитала, если Хаято наотрез отказывался идти к чужой тете стричься. Та мама, которая осталась непонятно в каком времени-пространстве.

— Прости, пожалуйста, — заранее извинился Ишинори и натянул одну из непослушных прядей. Через пару секунду натяжение ослабло, и Ишинори выдохнул. — И все же Сога-кун прав, ты сумасшедший.

Хаято сидел с нереально прямой спиной, и Ишинори пришлось погладить его по плечам, чтобы заставить немного расслабиться.

— Ты любишь наших родителей? — спросил Хаято вдруг. Сам от себя не ожидал, если честно.

Наших — это тех, кто приютил пару бродяжек и назвал своими детьми. Тех, кто когда-то — в будущем? — сгорел во всепоглощающем пламени. Здесь и сейчас они казались Хаято более реальными, чем все, что он помнил о настоящем себе.

Руки Ишинори замерли.

— Люблю. Почему ты спрашиваешь?

— Мы всем им обязаны, ты ведь помнишь, да?

— Всем, что мы имеем, — подтвердил Ишинори. — Что ты на самом деле хочешь сказать?

Едва сдерживая вдруг вспыхнувший гнев, Хаято смял ткань хакама на коленях.

— Я убью каждого, кто захочет причинить им зло, — произнес он тихо и твердо.

— Едва ли такие люди найдутся, — в голосе Ишинори ощущалась улыбка. Он натянул новую прядь и чиркнул ножом, перерезая жесткие волоски. Он не понимал? Или притворялся? Хаято и рад бы просто смириться с тем, что, похоже, вернулся в прошлое, и прожить эту жизнь спокойно, но пока он не поймет, как так вышло и откуда в нем взялись другие воспоминания и знания, спокойствия ему не видать.

— Вот и все.

Ишинори убрал руки, и Хаято ощупал результат.

— В комнате есть зеркало, — Ишинори поднялся, — тебе надо посмотреть на себя.

Он скрылся в доме. Хаято все еще витал мыслями где-то далеко, поэтому не сразу последовал за ним. Мутное круглое зеркало из отполированной бронзы отражало хмурое лицо в обрамлении коротких вихров, отливающих на солнце рыжим. Вечно сонный из-за тяжелых век взгляд придавал ему недобрый вид, и Хаято не сразу узнал себя.

— Куматани-сэнсэй отправляет меня осмотреть больного, это довольно далеко отсюда, — донесся до него негромкий голос Ишинори. — Он велел мне взять тебя с собой на случай, если в мое отсутствие твое состояние ухудшится. Если ты готов, мы покинем гору, как солнце минует зенит.

Хаято все еще изучал себя в зеркале, будто видел впервые. В некотором роде так оно и было. Он, старшеклассник, сейчас выглядел куда взрослее, чем ожидал, хотя внешне оставался тем же.

— Меч, подаренный учителем, давно не покидал ножен, — продолжал Ишинори, ничего не замечая. — Возьми его с собой, вдруг по пути появятся силы вернуться к тренировкам.

— Меч?

Хаято нашел взглядом подставку для оружия у дальней стены. Память шепнула, что это обычная катана, довольно новая. Кажется, учитель велел выковать ее специально для своего последнего ученика.

— А когда появился этот, — Хаято поморщился, — как его там? Киёхико.

— Он пришел к учителю раньше нас с тобой, следом за Рюичи. Ты что? Забыл?

Это становилось опасным. Хаято задавал вопросы, которые могли навлечь на него неприятности, поэтому он раздраженно дернул плечом и отмахнулся.

— Много чести про него помнить.

Ишинори, кажется, это не убедило, но он не стал настаивать на честном ответе.

— Тогда, если все помнишь, разделим с остальными последнюю трапезу перед уходом.

Ишинори поднялся с колен и бесшумно вышел, а Хаято вернулся к изучению себя в зеркале. До этого момента он не сильно задумывался, каким образом получилось, что он не просто оказался в прошлом, но и выглядит точно так же, как и обычно. Ну, кроме бесячих длинных волос, но раньше никто не стригся коротко, по крайней мере, до Реставрации Мэйдзи[2] точно. Немного запоздало он понял, почему остальные так отреагировали.

“Нельзя, чтобы они что-то заподозрили, — подумал Хаято. — Сначала надо самому понять, что со мной случилось”.

А ведь это была та еще проблема. Хотя проснувшись, Хаято уже не впадал в панику, как вчера, даже стало казаться, что все вокруг правы и он просто тяжело болел и горячечный бред теперь выдавал за истину.

Ками-сама! Он же не собирается поверить в эту чушь про лихорадку?

— Хаято-кун! — раздалось снаружи. — Поспеши!

Хаято перевернул зеркало отражающей стороной вниз и вышел на улицу. Только сейчас он заметил, что на некоторых деревьях темно-красным набухли бутоны — приближался сезон цветения сакуры. Точно, сейчас же март. Скоро начнется учебный год. Где-то…

Несмотря на хаос в голове, ноги сами привели его в один из зальчиков длинной постройки по правую сторону двора. Подобно забору, она огораживала его от буйной зелени Канашиямы и тонула в ее тени. Хаято знал, что здесь они ели, когда собирались все вместе: три ученика и учитель. Но нынче ученика было четыре, однако никого, кроме несчастного запутавшегося Хаято, это не беспокоило. И мест за низким столом тоже приготовили столько, сколько необходимо.

Куматани Акира восседал во главе на небольшом возвышении, а четыре подушки располагались друг против друга, с одной стороны уже сидели Ишинори и Рюичи, напротив предстояло сесть Хаято, рядом с Киёхико. Тот тоже не обрадовался соседству и чуть сдвинулся, когда Хаято, кивнув собравшимся, опустился на колени.

— Вот же бесстыжий, — буркнул Киёхико. Хаято решил сделать вид, что не слышал.

— Хаято-кун, как ты себя чувствуешь? — спросил учитель. — Готов перенести небольшое путешествие?

Серые глаза Ишинори сверлили Хаято, и это нервировало.

— Да, сэнсэй, — ответил Хаято, передернув плечами. — Я в полном порядке.

— Замечательно. Движение тела приведет в движение и застоявшуюся ки. Чем скорее ты нагонишь товарищей, тем лучше.

Ишинори выдохнул так, будто боялся, что Хаято плюнет ему в лицо вместо ответа. Образовалась неловкая пауза, и Рюичи молча посмотрел на учителя в ожидании. Никто не приступал к еде, пока Куматани-сэнсэй не начнет первым. Хаято тоже проголодался и сразу же после этого схватился за палочки. Отправил в рот кусочек маринованной рыбы, прожевал.

И это было… отвратительно.

Хаято научился готовить в раннем детстве, его отец родом из Осаки, и в доме всегда была очень разнообразная пища, со всевозможными специями и маринадами. И как можно так испортить рыбу, будто она плавала не в реке, а в радиоактивном болоте, он даже представить не мог. Во рту появился мерзкий горький привкус, а соли категорически не хватало. Хаято закусил рисом, но тот был слишком жестким, лип к зубам и комом вставал в горле. И тогда Хаято заметил, что не один за столом ест без удовольствия.

И только Киёхико уминал тошнотворное блюдо за обе щеки.

— Сегодня очередь Соги готовить, — сказал Ишинори, с трудом проглатывая недоваренный рис. Хаято помнил про очередность домашних обязанностей на горе, просто в воспоминаниях не было Соги Киёхико. Может, память стерла его, защищаясь от такого жуткого кулинарного таланта?

Пока он заставлял себя проглотить еще хоть кусочек, Рюичи стоически справился с обедом и даже не скривился. Если бы не скорость, с какой он избавился от дурно пахнущей рыбы, можно было бы заподозрить, что ему понравилось.

— Нам там не пора? — спросил Хаято, отодвигая от себя тарелки.

— Сначала все доедим, — шепнул Ишинори, наклонившись к нему через стол, — надо быть уважительными к еде.

Уважать помои перед ним Хаято ну никак не мог. Он вспомнил рамен на свином бульоне из закусочной их соседа по улице Эмото Го, какуни[3] по рецепту бабушки, куриный намбан[4] мамы. Да даже отец не мог так испортить продукты, когда готовил собу с овощами, решив устроить семье сюрприз.

Но делать нечего, надо доедать, иначе они просидят тут до заката.

— Мне гораздо больше нравилось, когда готовкой занимался только ты, — признался Ишинори позже. Ученики собрались во внутреннем дворе попрощаться с теми, кто уходил. Сборы не заняли много времени, Ишинори все необходимое уже собрал в походный мешок и деревянный короб на лямках, а самому Хаято и брать-то было особо нечего. Он вообще пока до конца не понимал, куда, а главное, зачем он идет. Он — едва разбирающийся в собственной голове.

Рюичи уверенно кивнул словам Ишинори.

— И ты туда же?! — обиделся Киёхико. — Вот и готовьте себе сами! Я из рода Сога, берущего начало у императоров древности, готовить должны слуги, а не я.

— Простите, юный господин, — притворно извинился Ишинори и отвесил неглубокий поклон.

Хаято наблюдал за ними со стороны, пытаясь разобраться, какие тут между всеми отношения. Несмотря на крики, Сога Киёхико не обиделся всерьез, а Ишинори подтрунивал над ним без злости. Они походили на группу школьников, а это Хаято было отлично знакомо. Он повернулся к Рюичи, и тот чуть приподнял брови и плечи, как бы говоря “что с них возьмешь”.

— Хаято, если тебе больше ничего не нужно, то идем, — Ишинори закинул короб за спину и расправил сбившийся хвост, спадающий на грудь, хотя он и так был идеально гладким.

— А учитель…

— Он не любит прощаться, ты же помнишь.

Если честно, такого Хаято не помнил.

Они вышли в передний двор и, помахав на прощание пустому крыльцу, прошли под перекладиной торий и ступили на тропу, уводящую вниз с горы. Утреннее солнце, ярко освещавшее просыпающуюся землю, потускнело после обеда, зато не так сильно припекало. Без гривы спутанных волос стало гораздо удобнее, но теперь Хаято мешал меч. Сначала он пробовал нести его в руке, потом засунул за пояс хакама, но при ходьбе ножны задевали бедро, и это раздражало. Он почти решил сказать Ишинори, что отнесет меч обратно, пока они не ушли далеко, но тут в уме всплыли удивленные и пораженные лица, с которыми все смотрели на его стрижку, и решил потерпеть. В конце концов, раньше почти каждый носил оружие, было бы странно, откажись он от него без причины.

— Ты много молчишь, — заметил Ишинори. Тропа шла все ровнее, скоро появится развилка.

— О чем мне с тобой говорить? — буркнул Хаято.

— Например, о том, что у тебя после болезни провалы в памяти. Ты же не думал, что я этого не замечу?

А вот и та самая развилка: одна дорога сворачивала к деревне, другая вела прочь от горы. Им нужна была вторая, и Ишинори свернул на нее, вынуждая Хаято следовать за собой. В тусклом дневном свете нежно-розовое кимоно поверх красной оокатабиру и белых кукури-хакама, подвязанных под коленом, делали его силуэт каким-то нереальным, воздушным. И Хаято знал каждую его черту, каждый жест — но видел едва ли не впервые в жизни. Он был сбит с толку и не понимал, что чувствует и что должен чувствовать.

— Долго придумываешь ответ, — усмехнулся Ишинори и, зайдя вперед, обернулся. — Не бойся, я ничего не расскажу учителю и остальным. Сначала хочу понять, что это за недуг и как его лечить.

— Эй! Я тебе не подопытный кролик!

Ишинори беспечно пожал плечами и поспешил вперед, будто мнение Хаято его не особо-то и заботило. Он всегда был таким, но легче от этого не становилось.

“Он обманщик. Обманщик и хитрец, — зудело в мозгу. — Он улыбается тебе, как лучшему другу, но он уже однажды обманул. Теперь он твой злейший враг”.

Хаято схватился за голову и надавил на виски. Как избавиться от этого внутреннего голоса, говорящего гадкие вещи? Да и был ли он? Звучал точно как сам Хаято, это были его собственные мысли, и он не контролировал их. Но не хотел, чтобы они начали контролировать его.

Разговор никак не продолжился, а Ишинори и не настаивал. Они вскоре добрались до идзакаи[5] на обочине, где их ждала крытая повозка с хмурым здоровенным возницей, отправленным доставить их к месту назначения. Ишинори первым забрался внутрь по приставным порожкам, за ним Хаято. Повозка тронулась.

— Окамото-сама весьма щедр, — заметил Ишинори, покачиваясь в такт движению. — Вернее будет сказать, весьма нетерпелив.

— Кто он такой? — спросил Хаято. Сидеть на коленях было неудобно, и он согнул одну ногу, а другую свободно вытянул, почти касаясь примостившегося напротив Ишинори. Тесновато, но все лучше, чем тащиться пешком не пойми сколько.

— Я думал, ты уже и не спросишь. Окамото Такаюки — богатый купец, сделавший себе состояние на торговле с заморскими странами. По происхождению не из старых родов, но говорят, что спеси в нем хватит на целого императора.

— И чего этому торгашу надо?

Ишинори приподнял светлые брови.

— Ну… Можно быть сколь угодно богатым, но останутся вещи, которых не купить за деньги. Куматани-сэнсэй сказал, старик болен, и никто не может найти причину недуга.

— А ты можешь?

Хаято не скрывал недоверия, и Ишинори сразу напрягся.

— Вот и посмотрим, могу или нет. Учитель бы не отправил меня просто так.

Глядя на его возмущенное лицо, Хаято испытывал удовлетворение. Захотелось еще как-то задеть, но так долго думал, что задремал. Повозку мягко покачивало, от Ишинори сладко пахло персиками, а ночь выдалась непростой, так что Хаято не стал бороться с сонливостью и закрыл глаза, продолжая сидеть, опираясь на ножны с мечом.

Ему не снилось ничего, только вязкая серая хмарь, в которой он тонул, как в трясине, и проснувшись, чувствовал себя безумно уставшим, будто прожил во сне целую жизнь. А судя по настроению, была она не очень счастливой. Ишинори, кажется, тоже дремал, так и не сменив позы, но стоило Хаято пошевелиться, как он тут же уставился на него немигающим взглядом. И в полумраке закрытой со всех сторон кабинки на миг почудилось, что глаза у него пронзительно голубые.

— Когда ты так пялишься, у меня мурашки по всему телу, — пожаловался Хаято и размял затекшую шею. Снова не получилось по-человечески поспать. Вот бы у этого Окамото были нормальные кровати…

— Мы подъезжаем, — сказал Ишинори спокойно и постучал в заднюю стенку. — Эй, уважаемый! Высадите нас в деревне, мы прогуляемся.

— Куда ты гулять собрался? — начал было Хаято, но Ишинори шикнул на него, а тут и повозка встала, качнувшись напоследок вперед-назад. Пока Хаято выглядывал за занавеску, Ишинори проворно выбрался наружу, не дожидаясь подножки. Звук, с каким он приземлился, Хаято не понравился. И действительно — недавно тут прошел сильный дождь, и дорогу, никогда не знавшую асфальта, размыло, и она превратилась в хлюпающую грязную жижу. Тут Хаято и порадовался, что их хакама ниже колена затягивались шнурком, иначе на светлой ткани остались бы коричневые брызги.

Возница поторопил лошадку, и повозка, поскрипывая двумя большими колесами, покатилась по единственной улице вперед и вверх. Хаято не понимал, зачем им месить грязь, если их ждут в другом месте, но Ишинори деловито осмотрелся и пошел по следам колес.

Хаято давно не бывал за городом. Впрочем, все стало неважно, когда он сделал с десяток шагов под хлюпанье, с которым сандалии погружались в быстро затягивающиеся лужи за его спиной. Эти ощущения, запах мокрой земли были ему знакомы не по картинкам из памяти, а на каком-то другом, более глубоком уровне. Он так задумался над этим, что чуть не врезался в Ишинори, замершего посреди дороги.

— Я чувствую болезнь, — сообщил он, втягивая носом влажный воздух.

— Ты собака, что ли? — хмыкнул Хаято.

— А ты принюхайся, тоже залаешь. — Ишинори снова пошел вперед.

Хаято и правда принюхался, но запах ему просто не понравился, поэтому он решил предоставить это другим.

Деревенька была небольшой, вытянутой вдоль дороги, поднимающейся на холм, унылой и как будто заброшенной. Не дома — нищенские хибары. Хаято поежился, ощутив на себе невидимые взгляды. Здесь точно обитали люди, и они напряженно следили за чужаками из глубины своих жилищ. Ладонь сама собой легла на оплетку катаны. Оглядевшись, он заметил колодец недалеко от крайних домов. Он торчал из земли и буквально приковывал к себе взгляд.

— Смотри, — Хаято кивнул на него. — Странный он какой-то.

— М? — Ишинори едва удостоил его вниманием. — Колодец как колодец.

И пошел дальше. Хаято напоследок еще раз оглянулся, не понимая, что заставляло его испытывать беспокойство. Впрочем, было бы странно в его ситуации не нервничать.

Ишинори ушел вперед, осторожно выбирая места почище, и у него даже отчасти получалось. Хмурое, низко нависшее небо пожирало дневной свет, которому и так осталось жить недолго, и разлившаяся вокруг серость будто нарочно выделяла его фигуру из однотонного пейзажа — такую вызывающе светлую.

Интересно, как со стороны выглядел сам Хаято?

Тут Ишинори вдруг ускорился, наплевав на брызги, осевшие на белых штанинах, свернул направо и остановился возле чьего-то дома. Хаято услышал тихий стон, а после разглядел лежащего на земле человека. Сначала он даже не разобрал, мужчина это или женщина — все видимые участки его тела покрывали нарывающие язвы. Их было так много, что казалось, будто вся кожа содрана и кровоточит. И запах… Только подойдя достаточно близко, Хаято уловил сладковатый душок гнили, тошнотворный до невозможности. Он отшатнулся, а Ишинори, наоборот, наклонился к бедолаге и тронул за плечо.

— Где вы живете? Мы отведем вас домой.

Хаято опомнился и застыл, пристыженный. Человеку плохо, брезгливость тут неуместна.

Ишинори пришлось низко наклониться, почти прижимаясь ухом к слабо шевелящимся губам, чтобы услышать ответ. Он поманил Хаято, и вместе они подняли человека на ноги. Это оказался мужчина, и жил он за соседним забором, не добрался до дома буквально с десяток шагов.

Запах болезни — тот, о котором говорил Ишинори, — пропитал темное помещение. Зайдя с улицы, Хаято вообще ничего не смог увидеть, потом появились очертания предметов: округлая печь камадо, возле нее емкость для воды под крышкой, какие-то чаны и кувшины, у другой стены свалены соломенные корзины. Утоптанная земля заканчивалась у деревянного настила с расстеленным на нем одеялом. Тонкая полоска света падала из окна под потолком с неплотно прикрытой ставней. Одним словом, все было хуже, чем Хаято мог себе представить.

— Где ваша семья? — спросил Ишинори, укладывая мужчину на настил. Разулся и, перед тем как опуститься на колени рядом, поднял ставню и подпер прутом.

— Нет… никого, — раздался в ответ слабый шепот. — Все умерли…

Хаято поёжился и опустил взгляд. Таким горьким смирением веяло от этих слов, что хотелось оказаться как можно дальше. Мужчина сам не мог поднять руку, и Ишинори бережно взял его за запястье, чтобы проверить пульс. Кожа там была расчесана до кровавых, незаживающих борозд, но на лице Ишинори не отразилось ни капли брезгливости.

— Уходите… — простонал больной и попытался оттолкнуть Ишинори. — Мы прокляты!.. Берегите свои души!

Крик отнял последние силы, и мужчина затих, видимо, потерял сознание. Ишинори отпустил его руку и озадаченно нахмурился. Потянулся к ленте, стягивающей волосы, но так не дотронулся.

— Что это за болезнь? — рискнул спросить Хаято. — Она заразная?

— Вполне возможно.

— Тогда надо позвать врача! То есть я хотел сказать, лекаря.

— Я лекарь, — ответил Ишинори и, прижав рукав к носу и рту, наклонился к больному и по очереди поднял ему веки, повертел лицо за подбородок, разглядывая в тусклом сером свете. Хаято и со своего места видел, насколько жуткое было зрелище. Будто кислотой облили.

— Если это какое-то заражение, то оно зашло уже слишком далеко, — наконец изрек Ишинори и отстранился. — Я в силах облегчить боль, но спасти его могут только боги. Надеюсь, он усердно молится.

— А его семья… — Хаято вдруг понял. — Они умерли так же?

— “Мы прокляты”, — процитировал Ишинори, спустился с настила и обулся.

— Ты же не веришь в проклятия?

— Проклятия — это темная сторона оммёдо, странно в них сомневаться. — Ишинори подошел к баку с водой, зачерпнул, чтобы омыть руки, но так и замер с ковшом. — Проклясть могут люди и не люди тоже. И второй вариант не так страшен, как первый.

— Почему? — опешил Хаято. Даже не стал спрашивать, что значит “не люди”. Призраки, что ли?

— С людьми гораздо сложнее договориться, а человеческое слово — самая сильная магия на свете.

Пока объяснял, отставил полный ковшик, достал из своего короба маленький керамический флакончик и перелил часть воды в него, плотно закупорил. Хаято следил за его действиями с недоумением.

— Зачем тебе чужая вода? У нас с собой целая фляга.

Ишинори улыбнулся.

— Я рад, что хоть в чем-то ты не изменился. Все такой же недогадливый.

— Следи за словами, — мигом набычился Хаято.

— А в чем-то изменился, — спокойно продолжил Ишинори и прошел мимо на выход. Желание толкнуть его в спину стало таким сильным, что Хаято пришлось снова воспользоваться ножнами бесполезного меча, чтобы занять руки. Затевать драку сейчас будет глупо.

Снаружи стало будто бы еще пасмурней и тоскливей. Заморосил мелкий дождик, больше похожий на мокрую пыль, пленкой покрывающую кожу, волосы и одежду. Из-за такого не откроешь зонтик, но он делает все, что дальше десятка метров, размытым и серым. Да и зонта у них с собой не было. Ишинори задумчиво скользил взглядом по двум рядам домишек по бокам от дороги, и пальцы его левой руки беспокойно постукивали по локтю правой.

— Думаешь, я совсем тупой? — начал Хаято издалека. — Люди могли заразиться какой-нибудь инфекцией, напившись грязной воды.

— Я сказал “недогадливый”, а не “тупой”, — поправил Ишинори, даже не взглянув на него. — Это значит, что ты соображаешь медленнее, чем я. И да, большинство поветрий распространяется из-за плохой еды и воды, а также из-за грязи.

— Грязи тут достаточно.

— Но воду я проверю, когда появится возможность.

Хаято с трудом представлял себе, как он собирается проводить анализ питьевой воды в этом дремучем средневековье, но Ишинори уже пошел дальше по улице, и теперь его шаг стал широким и торопливым. Пришлось поспешить, чтобы не отстать.

За пределами деревни дорога повела их на холм с причудливым строением на самом верху, похожим на множество коробок, установленных в беспорядке друг на друга. Ниже холм опоясывал высокий каменный забор с башнями-бойницами, он вился серпантином, создавая многослойную защиту. А само авангардное строение тянулось к набухшему небу шестигранной башней с обвисшим в безветрии полотнищем на шесте.

— Что это за уродец? — не сдержался Хаято, хотя подумал, что явно видел что-то похожее прежде. Впрочем, красивее от этого строение не стало.

— Не ляпни такого в присутствии хозяина. Этот стиль называется “андзэн”[6], его привезли в Ямато лет двадцать назад. Кстати, очень распространенная архитектура среди феодалов и богатых землевладельцев. Кому делать нечего, так те перестраивают родовые усадьбы, лишь бы поспеть за модой.

— Выглядит кошмарно, — не оценил Хаято. В хаосе липнущих друг к другу пристроек и надстроек не было ни красоты, ни вкуса. Хаято жил в Киото и насмотрелся на замок Нидзё — вот где настоящее величие.

В очередной раз в голову закралось сомнение — куда на самом деле Хаято попал? Если это прошлое, почему такое странное? Почему ему упорно кажется, что все идет не так, как должно? Но, как и присутствие на горе четвертого ученика и немота Рюичи, авангардная постройка местного богача не вызывала у того же Ишинори никаких вопросов.

Хаято мысленно зафиксировал еще одну пока неразрешимую загадку (будто их и так было мало) и кивнул в сторону виднеющихся в ранних сумерках ворот.

— Да уж, безопаснее некуда. Его разве что с воздуха бомбить.

Ишинори бросил на него странный взгляд и пожал плечами.

— Спокойные времена заканчиваются. Может, только мы на своей горе до сих пор этого не заметили.

_______________________________

[1]Дзори — это традиционные японские сандалии, которые обычно имеют плоскую подошву, сделанную из рисовой соломы или дерева.

[2]Реставрация Мэйдзи — комплекс реформ в Японии 1868—1889 годов.

[3]Какуни — японское блюдо из тушеной свиной грудинки в соевом соусе, мирине и коричневом сахаре.

[4]Куриный намбан — жареная курица в кляре, уксусном соусе и поданная с соусом тартар

[5]Идзакая — это японское питейное заведение.

[6]Андзэн — в пер. с яп. “безопасность”

Глава 3. В этом доме только один хозяин!

Подъем к воротам был не таким суровым, как на вершину Канашиямы, и Хаято с Ишинори даже не сбили дыхание. В высоту две массивные створки были в полтора человеческих роста минимум, в двух сторожевых башенках по бокам сидели охранники, и на пару незнакомцев тут же уставились наконечники стрел.

— Кто такие? Чего надо? — раздалось из правой башни.

В Хаято еще ни разу в жизни не целились из того, что действительно способно убить, и ощущение ему не понравилось.

Ишинори поднял руки и миролюбиво ответил:

— Мы ученики оммёдзи Куматани Акиры, прибыли по просьбе вашего господина.

— Чем докажешь? — спросили слева.

Ишинори медленно, не сводя взгляда с бойницы с торчащей из нее смертоносной стрелой, сунул руку за пазуху и достал круглую бронзовую печать с выбитой на ней пентаграммой-фуин, самым главным знаком в оммёдо. Одного ее вида хватило ретивым охранникам, чтобы растерять пыл. Наконечники стрел скрылись во мраке бойниц, и вскоре заскрипели петли ворот. Ишинори не стал ждать и нырнул в образовавшуюся щель.

— Я капитан стражи Ватанабэ Хидэёси, — без предисловий представился высокий мужчина в легком кожаном доспехе поверх темной одежды солдата и в шапке лучника, на плече у него висел лук, а за спиной виднелся колчан со стрелами. — Мы ждали одного человека.

— Зовите меня Ишинори.

— А он кто? — Хаято достался невежливый кивок.

— Этого юношу считайте моим… — Ишинори на миг задумался, — помощником.

Пришлось проглотить его снисходительный тон, чтобы не позориться перед незнакомцем, да еще и таким суровым на вид. Быть чьим-то “помощником”, конечно, не хотелось. С каких это пор Ишинори ставит себя выше него? Кто ему дал такое право?

Взгляд капитана скользнул по Хаято и ненадолго остановился на прическе.

— Ясно. Хозяин велел проводить вас к остальным. — Ватанабэ отвернулся, не утруждая себя праздными разговорами.

— Остальным? — не понял Ишинори, однако капитан уже ушел вперед, широко шагая по траве, устилающей землю между каменными петлями стены. Ишинори поспешил вслед за ним, а Хаято чувствовал, что стоит задержаться. Не заблудиться бы только потом.

Ворота спешно закрыли на тяжелый — его держали двое крепких мужчин — засов, и Хаято поинтересовался:

— От чего такая защита? Вы как будто в осаде.

На него недовольно покосились, и один из охранников нехотя ответил:

— Бедняки вконец обнаглели. Лезут и лезут, сколько их ни гоняй.

— И чего им надо?

— Знамо чего, — узкое лицо презрительно скривилось. — Можно подумать, у нашего господина жизнь легкая.

Сравнив масштабы бедняцких лачуг под холмом и многоэтажное сооружение этого Окамото, Хаято чуть не рассмеялся в голос. Сразу видно, кто тут “бедствует”.

— Хаято! — позвал издалека Ишинори.

— Поторопись, иначе твой господин рассердится, — обратился к Хаято охранник постарше.

— Он мне не… — начал было Хаято, но все начали расходиться по постам, и пришлось на этом закончить расспросы.

Дороги как таковой между витками стены не было, шагали прямо по травяному ковру. Пройдя сквозь очередную калитку еще ближе к сердцу владений Окамото Такаюки, Хаято заметил первые признаки цивилизации — сад. Хотя скорее уж целая роща. Деревья росли густо, многие были старыми и высокими, и их раскидистые кроны шапкой накрывали деревца помоложе. Случайному человеку заплутать тут было проще простого, чем, возможно, хозяин и пользовался. Если бы не решительно вышагивающий впереди капитан Ватанабэ, путь до главного здания затянулся бы до вечера. Хаято не нравилось не понимать, где он и как далеко от дома, учитывая, что в голове у него их целых два, и на данный момент оба они были за много-много километров и, судя по всему, десятилетий отсюда.

Хаято поднял голову в тот момент, когда тень от замка — он решил называть его так — упала на их компанию. Высокий фундамент был сложен из множества серых камней, плотно подогнанных друг к другу. К нему боком примыкала лестница без перил, ведущая на первый ярус с чем-то вроде террасы с лакированными колоннами, ярко алеющими на невыразительном серо-коричневом фоне. Еще выше на разном уровне относительно друг друга громоздились кубы-помещения, добраться к ним можно было по лесенкам поменьше, натыканным в будто бы совершенно случайных местах, а еще некоторые кубы соединялись короткими крытыми коридорами-галереями. Иные располагались под таким наклоном, что по ним, наверное, проще скатываться, чем спускаться шагом.

А на самом верху к небу, постепенно сужаясь, тянулась башня из того же камня, что и фундамент, с шестью четкими гранями. Ее венчала пагода с традиционно вздернутыми карнизами. Она смотрелась там так дико, будто ее занесло на крышу ураганным ветром. Основание пагоды было шире вершины башни, и она нависла над ним и остальным замком, точно корабль, напоровшийся днищем на подводную скалу.

— О чем болтал с охраной? — тихо спросил стоявший рядом Ишинори прямо на ухо.

Хаято не успел бы ответить, да и не хотел. Ватанабэ строевым шагом добрался до нижней ступени лестницы, поставил на нее ногу и обернулся.

— Запомните, наш господин не любит, когда его перебивают и перечат ему. В эти дни он принимает гостей и не желает, чтобы об истинной цели вашего прихода стало известно посторонним. Это ясно?

— Мы скажемся странствующими оммёдзи, которых добрый господин пригласил погостить, — понятливо кивнул Ишинори.

— Скорее уж на оммёдзи и его слугу, — возразил капитан. — А, впрочем, как знаете.

Хаято вспыхнул и едва удержал себя в руках. Было заметно: им не рады, как и в целом тому, что в поместье Окамото вообще есть кто-то лишний. Интересно, а они тут вообще в курсе, как обстоят дела за толстыми стенами? Хаято вдруг стало любопытно, что за болезнь заставила такого серьезного человека нанимать оммёдзи, а не врача откуда-нибудь из столицы.

Перед ними распахнули высокие двустворчатые двери. В этот раз Ватанабэ не пошел первым, а пропустил нежеланных, но все же гостей. После ненастья снаружи внутри было довольно-таки светло благодаря многочисленным напольным лампам вдоль стен. В остальном же, кроме круглых колонн, поддерживающих потолок, смотреть было не на что. Хаято перевел взгляд на встречающих их слуг: пожилую пару, одетую в простые хлопковые кимоно одинакового темно-серого цвета, только на женщине еще был светлый передник.

— Они задержатся на несколько дней, — бросил капитан Ватанабэ. — Касуми-сан, приготовьте им комнату в зале Грома.

— Гости господина будут в надежных руках, — поклонилась женщина по имени Касуми.

— Кем мне их представить, если молодой хозяин… — начал старик, но глаза капитана так сверкнули, что вздрогнул даже Хаято.

— В этом доме только один хозяин, Таро! Еще раз услышу, пеняй на себя.

Слуги застыли в глубоком поклоне, и Ватанабэ, резко выдохнув, тяжелым шагом удалился и загрохотал сапогами по ступеням снаружи.

Ишинори повернулся к неподвижным людям и заулыбался.

— Мы счастливы воочию лицезреть владения столь известного господина, — польстил он, желая расслабить стариков. — Понимаете ли, мы с другом всего лишь странствующие оммёдзи. Месим дорожную пыль да помогаем людям в меру сил. Мы глубоко тронуты благородством и сопереживанием господина Окамото. Кстати, наши имена Ишинори, — он указал на себя, — и Хаято.

— Хаято-сама, Ишинори-сама, — еще ниже поклонился Таро, стараясь не глазеть на них. — Наш господин бесконечно добр и мудр и, верно, разглядел в вас хороших людей. Прошу, ступайте за мной. Хозяин не покинет своих комнат до ужина.

А язык-то у Ишинори ловко подвешен. Так плетет, что заслушаешься, только сахар на зубах скрипит. Хаято пропустил его, желая наблюдать со стороны, как будет складываться ситуация. Он чувствовал себя неуютно, не только потому что был чужим в этом месте и в этом времени, а потому что глубоко внутри ощущал неприятие. Незнакомый ему Окамото Такаюки уже вызывал острую нелюбовь.

Слуга провел их по крутой лестнице наверх, в коридор с белеными стенами и панелями из темного дерева. Свет проникал сквозь большие решетки на окнах. Таро сдвинул сёдзи в конце коридора, и в лицо пахнуло свежим, влажным от мороси воздухом — отсюда начиналась крытая галерея, соединяющая “кубы”. Проходя по ней, Хаято быстро осмотрелся.

Высота была уже достаточно большой, чтобы видеть прилегающий к зданию пустынный двор сверху, а вот то, что располагалось ниже по склону, скрывали деревья запущенного сада. С другой стороны часть обзора загородили выступы уродливой постройки.

В следующем помещении было сумрачно, и Таро снял с крюка бумажный фонарь и зажег свечу.

— Здесь редко кто бывает, — оправдался он виновато. — Постоянных гостей селят не здесь.

— И часто господин принимает гостей? — осведомился Ишинори как бы между прочим. Таро поглядывал на него с опаской, наверное, из-за необычной внешности. Любого смутит молодой парень с полностью седыми волосами.

— Это как богам будет угодно.

— Наверняка боги обожают вашего хозяина, — не удержался Хаято. — Людям в деревне не так повезло с божьей любовью.

Ишинори ткнул его локтем в бок, пока Таро отвернулся.

— Заткнись!.. — шикнул он.

Хаято отпихнул его плечом и прошел вперед. Увиденное на подходах к владениям Окамото неприятно поражало. Хаято не доводилось видеть настолько нищенских условий жизни, а тут под боком кто-то явно не считает денег и не знает слова “благотворительность”.

— Раньше в этой части усадьбы жила госпожа со своими служанками, — как ни в чем не бывало продолжил негромко говорить Таро. — Пока не умерла.

Ишинори догнал их и протиснулся мимо Хаято.

— Так господин Окамото вдов? А у него разве нет второй жены?

— Да вот как-то не срослось. Очень хозяин госпожу любил, видно. Да и путешествия эти…

— А как госпожа умерла?

Таро не услышал вопроса или притворился глухим, а настаивать на ответе было бы грубо с их стороны. Тут они миновали темную комнату, и перед ними открылась новая, маленькая и пустая, примечательной в ней были только сёдзи, за которыми пряталась внешняя галерея. Таро погасил фонарь и повесил на крючок, после чего вышел и указал влево:

— Тут поднимемся, а там уж недолго осталось.

На улице похолодало, морось прекратилась, но того и гляди начнется полноценный дождь. Небо потемнело раньше времени, и ветер продолжал гнать по нему тяжелые тучи. Хаято остановился на середине прижавшейся к внешней стене каменной лестницы, ведущей на следующий уровень, и оглянулся: отсюда была видна деревня, сиротливо ютившаяся у подножия холма, а серпантин стен казался обвивающей его змеей. На ближайшем к замку кольце начали зажигать фонари. Ветер усилился, забрался под распахнутое на груди рыжее кимоно, и Хаято поспешил закончить восхождение.

Старик и Ишинори уже ушли далеко вперед. Хаято оказался на галерее под навесом еще более высокого яруса, и карнизы по всей длине были увешаны позвякивающими на ветру металлическими подвесками в виде полых трубочек. Возможно, в спокойную погоду их перезвон был приятен слуху, но надвигающаяся буря превратила его в хаотичное лязганье. Хаято ускорился и успел увидеть, как светлая фигура Ишинори скрывается за одной из дальних дверей. За ней располагались уже вполне привычные комнаты в традиционном стиле — конец их путешествия по странному дому Окамото.

— К условленному времени я пришлю за вами кого-нибудь, — Таро поклонился и задвинул за собой створки двери.

Ишинори разулся, снял со спины короб и поставил к стене, нашел взглядом домашний алтарь и поклонился. И только после этого повернулся к Хаято.

— Здесь все очень подозрительно. Очень подозрительно.

Объяснить, что имеет в виду, не успел — Хаято налетел на него и схватил за грудки.

— Какого черта ты вздумал мной командовать?!

Слишком долго сдерживал гнев, и он буквально взорвался в нем. Ишинори пришлось встать на цыпочки, но он не сделал ни единой попытки освободиться или хотя бы ухватиться за держащие его руки.

— Это для твоего же блага, Хаято-кун.

— Какого еще такого блага?

Ишинори смело вздернул подбородок и посмотрел ему в глаза.

— Помнишь же, что я кое-что о тебе знаю, о чем другим лучше пока не знать, — не дрогнув, ответил он и положил ладони на предплечья Хаято, мягко надавливая.

— Шантажировать меня вздумал? — от наглости Хаято даже опешил.

— Учитель велел мне заботиться о тебе, что я и планирую делать. Ведь мы же друзья. Или забыл?

Хаято оттолкнул его и мысленно чертыхнулся. Мелкий паршивец и впрямь угрожал ему! Разве так поступают друзья?

— Успокойся и сядь, — велел Ишинори. — У нас есть немного времени до ужина, чтобы обсудить увиденное и услышанное. Какие у тебя впечатления об этом месте и людях?

— Да пошел ты.

Ишинори вздохнул и, расслабленно устроившись на подушке за низким квадратным столиком в центре комнаты, начал сам:

— Окамото Такаюки искал помощи оммёдзи, потому что его мучает некая хворь, однако, судя по всему, от остальных он эту хворь скрывает. Поместье хорошо охраняется, но я не понимаю, чего им тут бояться? Денег у Окамото что листьев на клене, и он явно не прочь свое богатство всем показать. При этом он вдов, а старый слуга избегает говорить о причине смерти госпожи. Интересно.

— Поместье охраняют от деревенских.

— Откуда ты знаешь? — удивился Ишинори.

— Спросил, пока ты лебезил перед капитаном, — со всем доступным ему презрением ответил Хаято.

— Я проявлял вежливость. Кто-то же из нас должен помнить об этикете. Или мне и правда стоило назвать тебя своим слугой, а не помощником?

— Только попробуй! — Хаято ткнул в него пальцем.

Ишинори вдруг рассмеялся.

— В детстве ты был таким же. Чуть что не по-твоему, сразу лез в драку.

Упоминание детства отозвалось теплом в груди, и этот негромкий смех Ишинори был таким… родным. Хаято схватился за висок, будто в него гвоздь воткнули, причем так внезапно, что он пошатнулся.

— Тебе плохо? — всполошился Ишинори. — Подожди, я сейчас!

Он метнулся к коробу и достал из него плоский кожаный чехол, раскатал на столе, и сквозь вспышки боли, застилающие глаза, Хаято увидел тонкие серебряные иглы.

— Только тронь… меня… — попытался остановить он, но Ишинори уже схватил его за руку и отточенным движением вогнал длинную тонкую иглу в ладонь между большим и указательным пальцем. Хаято даже ничего не почувствовал, а Ишинори уже взял его за подбородок, фиксируя голову в одном положении, и вторую иглу воткнул ему за ухом.

— Эй, я тебе не ёж какой-то!

— Нет, ты не ёж, — Ишинори отпустил его лицо и щелкнул по носу, — ты осёл. Почему не сказал, что мучаешься головными болями?

Хаято поморщился. Ощущать в себе иглы было неприятно, но, как ни странно, приступ и правда отступил, перед глазами прояснилось.

— Ты их хоть дезинфицируешь? — спросил он в ответ.

— Не пытайся казаться умнее, чем ты есть, — осадил Ишинори. — Впредь сообщай мне обо всех изменениях в самочувствии.

Хаято покосился на покачивающуюся в ладони иглу. Впрочем, помогло же. Он хотел вытащить ее, но Ишинори остановил.

— Нет. Сиди так, пока не разрешу шевелиться.

— То есть мне еще и двигаться нельзя?

— Нежелательно. Да и зачем? Мы все равно отдыхаем. Расслабься.

— Только не в твоей компании.

— Я знаю несколько точек, которые снимают тревожность. Игл у меня много…

Хаято захлопнул рот. В глазах Ишинори появлялся пугающий блеск, стоило ему заговорить на любимые темы, и коварная память — откуда бы она ни взялась — подсказывала, что сейчас они затронули одну из них.

Он даже отвернуться не мог, поэтому просто с досадой скосил взгляд и уставился на фусума с изображением горного пейзажа, разделяющую помещение на несколько комнат. По крайней мере, можно будет на ночь отделиться перегородкой, хотя после демонстрации владения иглами в принципе страшно не проснуться поутру.

Ишинори меж тем сидеть не стал и прошелся по выделенным им покоям, заглянул за фусума, крикнул оттуда, что тут есть выход во внутренний коридор. Хаято с трудом досидел до момента, когда иглы отправились обратно в чехол, и раздраженно удалился на свежий воздух — подальше от Ишинори. Со стуком задвинул за собой створку и прижался животом к ограждению. Подумалось, что если свалиться отсюда, точно сломаешь шею. А ветер, как специально, громче зазвенел железными подвесками и несильно пихнул Хаято в плечо.

И все же тут стало немного легче, спокойнее. Хаято сильно терзала невозможность с кем-то обсудить положение, в котором оказался. В нем как будто помещалось две личности с разными воспоминаниями и разной жизнью до, но сейчас они толкались и спорили в нем: он узнавал людей и места, но не чувствовал с ними связи, знал, что не отсюда, но не испытывал желания вернуться. Повис где-то посередине, как сейчас стоял на тонкой границе между узкой галереей и свободным падением.

Если бы еще эти тупые подвески так не звенели!

Он отвлекся всего на мгновение, а внизу уже появился движущийся огонек. Он перемещался со стороны, противоположной той, откуда пришли они с Ишинори, стало быть, это кто-то свой. Хаято перегнулся через хлипкие перила и попытался рассмотреть, что там внизу, в сгустившихся сумерках. Кажется, человек нес фонарь, и дорогу ему преградила фигура с колчаном за спиной — Ватанабэ Хидэёси. Между ними состоялся короткий разговор, и фонарик двинулся в обратный путь и скрылся в ненастном мраке. Хаято готов был поклясться, что Ватанабэ поднял голову и посмотрел прямо на него.

— Хаято? — Ишинори с тихим шорохом сдвинул створку и выглянул наружу. — Что ты там разглядываешь?

— Не твое дело.

— Ошибаешься. Пока мы тут, все твои дела касаются меня, а мои — тебя.

— Или что? — Хаято повернулся к нему. — Иголками меня затыкаешь?

Ишинори поджал губы и промолчал. Надо же, не такой уж он и непробиваемый. И, если подумать, конкретно сейчас он даже прав.

— Ватанабэ с кем-то говорил только что, — все-таки рассказал Хаято. — А потом этот с фонарем ушел обратно туда, — он махнул рукой.

— Может быть, это ничего не значит, — предположил Ишинори, но светлые брови задумчиво нахмурились. — А знаешь-ка. Давай прогуляемся перед ужином.

— Но за нами скоро придут.

— Я бы хотел успеть составить собственное впечатление.

Ишинори полностью отодвинул створку и вышел из комнаты, обулся и поправил сбившийся хвост. Красные кисточки сережек покачивались, пока он возился с завязками сандалий. Хаято смотрел на них, и ему казалось, что это очень важно для него. Но стоило Ишинори выпрямиться, как странное ощущение схлынуло, смытое потоком прохладного воздуха.

— Так ты идешь? — спросил Ишинори. Хаято кивнул.

Они попробовали повторить недавний маршрут, но в темном коридоре Ишинори замешкался. Хаято держал фонарь и вынужден был вслед за Ишинори притормозить и медленно пройтись вдоль стен.

— Любопытная роспись, — заметил Ишинори. — Смотри. Разве это не картины даосского ада?

— С чего ты так решил? — Хаято поднес фонарь ближе, и свет отразился от ярких красок. — Бр-р-р… Могли лучше, вон, журавлей каких нарисовать.

— Это бессмертный Император Восточной Горы, — пояснил Ишинори, указывая на мужчину в роскошных одеждах, — повелитель восемнадцати адов.

— Тогда тем более странно. Зачем он здесь?

— Говорят, Окамото Такаюки много путешествовал по делам торговли, в том числе в империю Юань. Может, в одном из таких путешествий он проникся даосизмом?

Хаято пожал плечами. В даосизме он был не силен.

Они добрались до конца темного коридора, погасили и повесили фонарь на крюк и вышли на открытую галерею. Тут Ишинори принялся озираться, задрал голову, придерживая волосы возле шеи, и долго вглядывался в массив верхних ярусов. В общем, вел себя так, будто они пришли не болезнь лечить, а расследовать убийство.

— У тебя голова не отвалится? — спросил Хаято. Ветер крепчал, мелкие капли начинающегося дождя залетали под крышу, и на галерее стало совсем неуютно и мокро.

— А? — Ишинори обернулся и захлопал белесыми ресницами. — Разве ты ничего не ощущаешь?

Хаято ощущал, как его пробирает дрожь, но едва ли имелось в виду именно это.

— Ладно, — Ишинори перестал таращиться вверх и сложил руки перед собой, зябко потирая кисти, — тогда идем дальше.

Ишинори будто только и ждал вопросов, поэтому Хаято промолчал, чтобы не доставить ему такого удовольствия. Они снова погрузились в сумрачные недра замка, но там, где стоило бы идти прямо, Ишинори зачем-то свернул и спустился совсем по другой лестнице, нежели надо. Впрочем, Хаято не готов был поклясться, что верно запомнил дорогу.

Зато они попали в просторный зал с лабиринтом стеллажей, в которых хранились свитки и деревянные таблички. Должно быть, это библиотека. Ишинори восторженно вздохнул и устремился вперед, но его остановил негромкий голос, нараспев декламирующий стихи:

— Чувства мои к тебе

Что вишня в саду.

Сколько бы зим ни прошло,

В памяти вечен

Розовых гроздей цвет.

Хаято встал рядом с Ишинори, и в просвет между свитками они увидели за столом молодого человека. Устремив затуманенный взгляд в пустоту, он водил в воздухе кистью, рисуя невидимые иероглифы. На вид он был уже не так чтобы юн, с широким, немного опухшим, но очень вдохновенным лицом. Его облачение — зелёное верхнее платье-икан, из-под которого виднелся красный нижний слой, — выдавало в нем человека со вкусом, ведь эти цвета отлично подходили сезону.

Хаято вышел из-за стеллажа, и парень вздрогнул и выронил кисть, чудом не опрокинув тушечницу.

— Кто здесь? — Он заметил Хаято и сердито цыкнул: — Кто пустил слугу в эту обитель вдохновения?

Он угрожающе поднялся из-за стола, но даже высокая шапочка эбоси не дала ему возвыситься над Хаято, на котором головного убора не было вообще.

— Простите великодушно, — выплыл вперед Ишинори и учтиво склонил голову. — Боюсь, мы невольно помешали вам упражняться в стихосложении. Примите наши глубочайшие извинения. Поэзия любит одиночество.

— И… именно, — важно поддакнул парень в зеленом и зыркнул на Хаято уже не так враждебно. — Сразу видно воспитанного человека. Но что-то прежде я вас не встречал. Моя тетя была замужем за двоюродным братом господина Окамото. Вы тоже с ним в родстве?

При этом в его глазах появилась тень настороженности.

— Не совсем, — уклончиво ответил Ишинори, — скажем так, мы лишь пользуемся его благосклонностью и добротой.

Хаято помалкивал, позволяя Ишинори профессионально умасливать очередного местного обитателя. Сам же пока предпочел наблюдать.

— По вашим речам слышно человека образованного и в высшей степени воспитанного, — расслабился тот. — Мое имя Сёхэй, я скромный раб слога.

— Вы преуменьшаете свой талант! Мы с другом имели честь услышать ваше стихотворение, и оно задело струны наших сердец. Хаято-кун, подтверди.

— Типа того, — буркнул он, не желая влезать в этот обмен любезностями.

Сёхэй как бы между прочим бросил взгляд на разложенные на столике чистые листы, и Ишинори снова поклонился.

— Ну, не будем и дальше стеснять вас. Полагаю, снова свидимся за ужином.

— Да-да, свидимся, — кивнул Сёхэй и тут же, усевшись за стол, принял величественную позу мыслителя. Ишинори тихо фыркнул, так чтобы услышал только Хаято, и вышел из библиотеки.

Там он позволил себе еще и наморщить нос, будто почувствовал дурной запах.

— Какое самомнение. “Скромный раб слога”, — передразнил он. — Бездельник.

Хаято, признаться, такого не ожидал и уставился на Ишинори с удивлением.

— Что? — дернул плечом тот. — Не заметил, как поменялось его лицо, когда он подумал, что грубит родственникам хозяина? Наверняка живет тут нахлебником.

— Ну, тип он неприятный, — согласился Хаято.

И уже второй, кто принял его за слугу.

Они вернулись к лестнице, ведущей в холл. У подножия их поджидал красивый юноша в неброском темно-синем хлопковом кимоно. Одежда — а еще прическа в виде узла на макушке, стянутого тканевой лентой — выдавала в нем человека из простых.

— Вы гости господина Окамото? — с поклоном спросил он, когда они спустились. — Мое имя Ютака, я личный слуга господина. Позвольте мне проводить вас в обеденный зал. Все уже начали собираться.

— Твоя речь хороша, — похвалил Ишинори. — Ты довольно образованный юноша, иначе не служил бы столь незаурядному человеку, как господин Окамото.

— Вы мне льстите. Я лишь сопровождаю господина повсюду, вот и выучился кое-чему. Сюда, пожалуйста.

Он пошел впереди, и поэтому только Хаято мог видеть, как Ишинори хмурил брови, поглядывая ему в спину. Хаято уже понял, что мысли и слова у него не всегда сходятся: вслух он мог петь льстивые песни, а про себя презрительно кривиться. И это бы оставило Хаято равнодушным, если бы не досадное ощущение, будто его обманули. Будто раньше все было совсем не так.

Но когда это — раньше?

В обеденном зале хватило бы места для целого собрания, но сейчас за длинным столом сидели лишь трое — поэт Сёхэй и еще пара молодых людей напротив, оба в роскошных платьях из расписного шелка и черных шапочках. Один, придерживая широкий рукав, подливал в рюмку другого, а тот опустошал ее с неприличной скоростью и частотой.

— Вы, Нагава-сан, наверняка весьма образованы и всесторонне одарены, — льстил ему Сёхэй. — Как смотрите на то, чтобы вместе посвятить этот чудесный вечер стихосложению?

— Чудесный вечер? — фыркнул названный Нагавой и со стуком поставил рюмку. — Ты, я вижу, совсем спятил? Или нам выгнать тебя под дождь, раз ты сам его не замечаешь?

Ютака со стуком задвинул сёдзи, и все трое обратили внимание на пришедших.

— Это еще кто? — с недовольством протянул изрядно поднабравшийся Нагава. — Если тоже пришли в родственники набиваться, так я этого не позволю. Старик еще не помер, а уже тянутся не пойми кто.

— Пасть заткни, — велел Хаято. Гадости, лившиеся изо рта этого хлыща, стали последней каплей. — Или я за себя не ручаюсь.

Нагава смешно захлопал глазами, застигнутый врасплох. Его товарищ виновато поклонился, не вставая с места.

— Простите Нагаву, господа, он немного не в себе от переживаний за дядю. Меня зовут Мацуда Кодзи, прошу, присаживайтесь с нами.

Хаято еще злился, но Ишинори воспользовался приглашением и опустился рядом с этим Мацудой, а Хаято оказался с самого краю стола. Ютака остался стоять на коленях у входа.

— Так, значит, Окамото Такаюки ваш дядя? — вежливо поинтересовался Ишинори.

— Да, и что с того?

— Ничего. Мы тут случайно, — он повернулся к Хаято, — путешествуем с другом, по мере сил помогает людям. Мы оммёдзи.

Эти слова возымели действие, и теперь на них смотрели иначе: поэт Сёхэй с испугом, Нагава — с подозрением, а его друг Мацуда — с интересом.

— Воистину с нами за столом достойные э-э-э… мужи, — первым заговорил Сёхэй.

Ишинори мило улыбнулся.

— Мы лишь в начале длинного и сложного пути, прошу вас, не преувеличивайте наши заслуги.

Хаято перестал вслушиваться. Заскучав, он скользил взглядом по свиткам на стенах, пока не добрался до красивой ширмы на возвышении во главе стола. И в тот же миг из-за нее вышел пожилой мужчина, которого язык бы не повернулся назвать стариком. Он был одет в темно-синее платье из тяжелой дорогой парчи, расшитое цветами ирисов, строгое морщинистое лицо обрамляла седая борода, взгляд из-под кустистых бровей смотрел на собравшихся сурово и неприязненно.

Больным или тем более умирающим он точно не выглядел.

— Ну что, дорогой племянник, быстро же ты приехал меня хоронить, — хмыкнул он и, огладив бороду, чинно сел во главе стола. — Да только ни тебе, ни стихоплету этому не видать моего богатства. Смотрите, раньше меня не помрите.

И махнул рукой, веля слугам выносить блюда с закусками.

Глава 4. Вещь куда ценнее золота

Грубость хозяина осталась без ответа, никто не посмел ни словом, ни взглядом выказать ему неуважение, впрочем, Хаято их понимал. Выросший в дружеской атмосфере, он все равно был воспитан в почтении к старшим, а этот Окамото выглядел так, что в случае непочтения может отрубить голову.

Ну хотя бы кормили сносно: наваристый рыбный суп, рыба на пару, маринованные овощи и тофу, яйца, морская капуста, суши и, конечно же, рис. Учитывая, что в последний раз Хаято ел еще на горе, его бы удовлетворило и меньшее. Хотя южные корни требовали большего количества приправ и остроты.

Пока он уминал за обе щеки, Сёхэй принялся осыпать хозяина комплиментами. Ютака, пересевший поближе к господину, подливал тому сакэ по первому же движению густых бровей и даже не вздрогнул, когда тот громогласно велел:

— Попридержи свое красноречие для девиц из питейных домов! Если думаешь, что отдам дочь за пустого словоблуда, то ты не только беден, но и глуп! Ты бы вылетел отсюда, не будь в тебе хоть капли крови рода Окамото.

Хаято даже жевать перестал. А этот дед за словом в карман не лезет, знает, что никто ему поперек не скажет. Вот уже второму за столом досталось, а они только начали.

Тяжелый взгляд остановился на них с Ишинори. Хаято торопливо запил вставший комом рис и поморщился. Сакэ было крепковато.

— Ну а вы двое? Много ли зла повидали, много ли славных побед одержали? Смотрю я, мельчают нынче оммёдзи. Скоро на демонов будут детей выпускать.

Хаято напомнил себе, что терпение — это благодетель, пусть он и был ею обделен. Да и толку спорить со стариком?

— Ваш глаз зорок, — подольстился Ишинори, — мы едва ли смеем хвалиться славными подвигами, да и с демонами пока не сталкивались, слава богам. Всего лишь читаем по звездам да гоняем зловредных ёкаев. Нет тут у вас таких?

Все замерли в напряженном ожидании, но Окамото внезапно гулко рассмеялся.

— А парнишка-то не промах! Ютака, ну-ка наполни мне рюмку, чего рот раскрыл? Ну а ты, юноша, назови мне свое имя.

— Меня зовут Ишинори, господин.

— Чудно ты выглядишь, Ишинори, да чего я только в своих путешествиях не повидал. И чуднее вас с приятелем встречал. Правду говорят — оммёдзи от простых людей отличны.

Он выпил, и Ишинори повторил за ним, но глоток сделал небольшой.

— Окамото-сама, — обратился к нему Сёхэй, видно, решил, что тот подобрел, — поведайте нам о своих странствиях. Каких диковинок вы привезли в последний раз?

Хаято в этот момент по чистой случайности смотрел не на хозяина, а на его слугу и заметил, что тот едва не расплескал сакэ из маленького фарфорового кувшинчика. Заминка была секундной, и вот он наполняет рюмку, и Окамото опрокидывает в себя ее чуть мутноватое содержимое.

— Диковинок?.. — протянул он задумчиво. — В чужих краях есть много того, что привлекает глаз, радует сердце и пробуждает страсти. Если ты о сокровищах, то и не думай услышать от меня правду.

— Но что-то же вы привезли, дядя? — с надеждой спросил Нагава.

— Что-то привез, однако эта вещь куда ценнее золота и самоцветов.

— Что же это за вещь? — вытянув шею, поинтересовался Сёхэй.

— Талисман, который приносит мне удачу, — все-таки признался Окамото. — И однажды даже спас жизнь.

Его взгляд подернулся пеленой воспоминаний, но делиться ими упрямый старик не пожелал. Хаято считал, что в таком возрасте вредно налегать на выпивку, однако на ногах Окамото держался весьма твердо.

— Продолжайте без меня. Ютака, после ужина приведи ко мне новых гостей.

Ишинори приподнялся с места, когда речь зашла о них, но Окамото Такаюки уже направился прочь. Ютака проводил его, не разгибая спины, и лишь хозяин скрылся за ширмой, выпрямился и просеменил к выходу, где смиренно опустился на колени.

— Проклятый скряга! — негромко выругался Нагава и ударил ладонью по столу. — Наверняка даже спит на деньгах, а единственному близкому родственнику лишней горсти риса не предложит.

— Тише, дружище, тише, — успокоил его Мацуда. — Твой дядя не тот человек, кого можно разжалобить или принудить силой.

— Это мы еще посмотрим! — в сердцах выкрикнул Нагава и стремительно покинул зал. За столом остались четверо, и Мацуда, извинившись, поспешил вслед за другом. Сёхэй радостно принялся поглощать оставшиеся угощения, не забывая самому себе подливать в рюмку.

Делать тут больше было нечего.

— Идем, — Ишинори явно подумал так же. — У меня что-то пропал аппетит.

Они вернулись в комнаты, куда их поселили, не перемолвившись по пути ни словом. Вокруг Ишинори витал дух едва сдерживаемого раздражения, и Хаято подумал, что видит его таким впервые. А если и видел когда-то, то забыл. Куда подевалась милая улыбочка? Без нее Ишинори казался незнакомцем.

— Похоже, все только и ждут, когда старик откинется, — поделился мыслями Хаято, едва они остались наедине. — А мне он даже понравился.

— Тебе не понравился его алчный племянник, в этом все дело, — хмыкнул Ишинори, изучая содержимое дорожного короба. Там обнаружилась настоящая переносная аптека с разными колбочками, порошками и минералами. У всего имелись бирки с подписями.

— Можно подумать, тебе понравился.

Ишинори пожал плечами, перекладывая часть вещей в тканевый мешочек с вышивкой и завязками с шелковыми кисточками.

— Он не должен нравиться нам или не нравиться. Помни, что мы здесь по просьбе учителя Куматани, а наша цель — здоровье Окамото Такаюки, а не его семейные дрязги.

Хаято последние слова задели.

— Это твоя цель — чье-то там здоровье. Меня можешь не приплетать.

Разозлившись, он снова вышел на галерею, впуская в комнату сырую прохладу. Дождь разошелся не на шутку, и его монотонный шорох заполнил уши, даже перекрывая звон металлических подвесок. Ветер качал верхушки деревьев вокруг замка, и некоторые из них достигали уровня их этажа. Капли срывались с карнизов выше, и одна залетела Хаято за ворот, когда он неосторожно приблизился к перилам.

Где-то там, над головой, нависала пагода на башне, и Хаято вдруг с каким-то странным чувством ощутил ее давление. Перегнувшись через перила, он извернулся, стремясь посмотреть вверх, и тут его схватили за пояс и дернули назад, при этом случайно ударив лицом об ограждение

— Ты с ума сошел? — громко возмутился Ишинори, убрав руки. — А если бы тебя сдуло ветром? Никакое заклинание не вернуло бы тебе жизни. Умереть захотелось?

Хаято замер, озадаченный и отчего-то смущенный. Когда Ишинори говорил о смерти, становилось не по себе, как будто для него это не пустой звук, не что-то абстрактное, о чем не задумываешься в таком возрасте.

— Я же не кошка, чтобы меня ветром унесло, — огрызнулся он и потрогал подбородок. — Ты меня сам чуть не прикончил!

— Прости, — сказал Ишинори голосом, далеким от раскаяния. — Пришел Ютака, он ждет нас за дверью.

— Я там обязательно нужен?

— Мне спокойнее, когда ты рядом, — признался Ишинори, — но если не хочешь, не ходи. Но будь осторожен, не нарвись на неприятности. Помни, что мы здесь представляем учителя.

Хаято даже отвечать не стал. Они с Ишинори считай были ровесниками, но вел он себя раздражающе покровительственно.

— Ладно. Вижу, ты понял, — заключил Ишинори и вернулся в комнату. Почти сразу в глубине стукнули сёдзи, оповещая о его уходе. Хаято еще немного подышал вечерней прохладой и нырнул обратно в тепло. Короб Ишинори стоял в углу, и Хаято с любопытством присел рядом на пол и собрался изучить загадочное содержимое, пока владельца нет. Но не тут-то было. Несмотря на отсутствие замка, как ни крутил Хаято несчастный короб, не смог его открыть. Кажется, есть скрытый замок или механизм. Если внутри всего лишь лекарства, зачем такие сложности?

— Дерьмо! — выругался он и хлопнул себя по колену. — Что еще ты там прячешь?

Разумеется, ответить было некому, а спрашивать у Ишинори Хаято бы все равно не стал. Поднявшись, он заглянул в помещение за перегородкой, но там лежали только свернутые в рулон постели.

Хаято быстро заскучал, а меж тем прошло от силы пятнадцать минут. Кто знает, может, Ишинори еще даже не дошел до Окамото. Не спать же ложиться. И тут Хаято аж подбросило — пока за ним никто не следит, можно попробовать подняться в башню на вершине замка и посмотреть, что за странная пагода ее венчает. Хаято вышел во внутренний коридор и столкнулся с первым испытанием — как найти нужные переходы и лестницы? Проще, наверное, двигаться только по внешним, чтобы держать башню в поле зрения, но выйдя за стену, Хаято убедился, что ни одна лестница не ведет туда, обрываясь на этаж ниже. Странно... Наверное, там удобно что-то прятать.

В итоге, бродя без особой цели, он оказался в “адском” коридоре. Скорее всего, подсознательно запомнил туда дорогу, но, в любом случае, раз он уже здесь, почему бы и не поглазеть на картинки.

Хаято взял фонарь с крюка и пошел вдоль стены.

Художник не скупился на изображение всякого рода пыток и истязаний: всевозможные устрашающие демоны с клыками и рогами варили грешников в котлах, растягивали на огненных колесах, били палками и рвали на части. Хаято пробрала дрожь, хотя он не считал себя впечатлительным. Особым холодом веяло от картины выкалывания глаз веренице обнаженных белокожих женщин с распущенными волосами. Наверное, их наказывали за подглядывание или любопытство. Если честно, Хаято был не силен в теме. Но автор очень постарался — дрожь не отпускала, и Хаято, дойдя до конца коридора, собрался уже повесить фонарь на крюк, как что-то его остановило.

Загасив огонь, он замер, вслушиваясь в нарастающий шорох.

После того, как погас фонарь, темнота стала абсолютной. Прижавшись к стене, Хаято надеялся, что и его не увидят, а ему повезет узнать, кому тоже не сидится в комнате ненастным вечером.

Странный шорох стал громче, и Хаято угадал в нем скрежет камня о камень. Он затаил дыхание и скорее ощутил, чем заметил, что часть стены открылась, и из образовавшегося прохода вышел человек. Если при нем и был фонарь, сейчас незнакомец предпочел двигаться в полном мраке. Тихо, как мышка, он выскользнул из тайного хода, и плиты с сухим скрежетом встали на место. Послышались торопливые, совершенно точно не женские шаги, на короткое мгновение на фоне открывшейся двери мелькнул силуэт. Хаято не мог даже предположить, кто это был.

Когда он снова остался один, сразу зажег свет и принялся водить ладонями по фрескам. Но то ли механизм оказался сложным, то ли Хаято — слишком глупым, но толку это не принесло. Надо было сразу идти за тем человеком, но разве его сейчас догонишь? В переходах и галереях, среди кучи лишних лестниц, затеряться проще простого. Хаято раздосадовано сжал кулаки и в итоге выбрал продолжить путь.

Непогода за стенами поутихла, ливень больше не хлестал бешено, направляемый злым ветром в самоубийственную атаку на каменный бастион. Однако на открытом пространстве кожа быстро покрылась мурашками. Хаято стоял на очередном переходе между жилыми "кубами", а на него набрасывала тень короткая галерея этажом выше. Когда из-за туч выглянула больная бледно-желтая луна, она осветила две фигуры, замершие, точно два актера театра теней. Мужчина и женщина. Посмотри они вниз, непременно увидели бы невольного зрителя, но, к счастью, они были увлечены лишь друг другом.

— Дорогая Ханако-сан! — этот голос Хаято узнал даже на расстоянии. — Что мне ещё сделать, чтобы вы поверили в мою преданность? Чувства мои — не сакуры цвет. Время придет облетать всему, но только не ей.

— Ах, не смейте говорить мне таких красивых слов, — вторил ему высокий женский голос. — Отец узнает и немедля убьет вас.

— Вас это огорчит?

— Разумеется! Ведь вы... Вы же...

Хаято уже почти решил избавить себя от созерцания любовных драм, но пока девушка кокетливо прятала лицо за широким рукавом, ее ухажёр обронил фразу, остановившую Хаято в шаге от того, чтобы незаметно вернуться в здание.

— Тогда нам надо найти способ убедить его дать согласие на свадьбу, — обрадовался поэт.

— Но как же это сделать? Нет! — Девушка отшатнулась. — Я ни за что не переживу позора и бесчестья!

— Не будет никакого позора, — Сёхей вмиг поменялся, куда-то подевалась сладкоречивая мягкость. — Всем известно, что ваш отец прячет некое сокровище. Его талисман. Если... — он понизил голос, и часть слов унесло ветром. — ...у него не останется выбора.

Девушка громко ахнула. Можно только догадываться, какую подлость задумал Сёхэй, — облака затмили диск луны, оба заговорщика вмиг стали невидимы.

Хаято увлекся подслушиванием, и тут на плечи сзади легли чьи-то руки.

— Не меня ищешь? — спросил Ишинори и отстранился раньше, чем Хаято успел в ярости развернуться. — Или любуешься луной? Как думаешь, она сегодня хороша?

И посмотрел хитро из-под ресниц. Свет именно сейчас решил вернуться и отразился в серых глазах, превращая их в холодно поблескивающее серебро.

— Ничего подобного, — хмуро ответил Хаято и легко толкнул его в плечо, вынуждая отступить ещё на шаг.

— Может, ты и прав. — Ишинори перестал кривляться. — Идём. Я не хочу говорить о деле там, где и стены могут иметь уши.

Хаято хотел было сказать про Сёхэя и, вероятно, дочь Окамото, но в последний миг передумал. Да тех уже и след простыл: может, заметили свидетелей, может, на этом их ночная встреча закончилась сама собой. В любом случае, Хаято решил придержать эту информацию.

Ишинори и так слишком много на себя берет. Если разговор любовников важен, пусть выясняет сам.

В комнате еще не остыли жаровни, и густой запах тепла приятно обнял тело. Хаято буквально упал на циновки и, скрестив ноги, плеснул себе в чашку из маленького керамического чайничка — похоже, его принесли слуги в их отсутствие.

— Окамото Такаюки не болен, — без предисловий начал Ишинори, потом замолчал и достал из рукава полоску бумажного талисмана. Хаято не успел присмотреться, как Ишинори на мгновение поднес его лицу, дунул и хлопком ладони закрепил над входом.

— По крайней мере, мне эта болезнь не известна. Больше похоже, — он задумался и продолжил: — на проклятие.

— Проклятий не существует, — возразил Хаято, и, как нарочно, вспомнилось предупреждение деда "никогда не гадай сам себе, будешь проклят". Может, все это безумие вокруг оно и есть? Страшное проклятие рода Сузуки?

Да ну, бред какой-то.

Ишинори его неуверенность тоже заметил.

— Слышал бы тебя учитель и все те люди, которым он помог избавиться от проклятий. Ну да ладно. Если честно, я и сам пока ни в чем не уверен.

И он поведал о визите к Окамото Такаюки.

С его слов выходило следующее: как только он вернулся из торговой поездки в Чжунго (так тут называли современный Китай), в дом стеклись нахлебники — непутёвый, жадный до денег сын его младшего брата и бездарный поэт, едва закончивший императорский университет в столице и покинувший факультет классической литературы со скандалом. Семейный лекарь советует молиться богам или совершить паломничество. Дочери — все как одна пустоголовые вертихвостки, и старшая два года назад понесла от ронина[1] и была изгнана. А сыновьями небеса Окамото Такаюки обделили.

— Да он всем недоволен, — возмутился Хаято. — Так и помрет, сидя на своих сокровищах.

— Ну, умирать в ближайшее время господин Окамото точно не планирует, — хмыкнул Ишинори. — Но опасается, что кто-то из окружения может помочь ему поскорее встретиться с богами.

— И чего ему от нас надо? Разве не нужно для этого вызвать... — Хаято замолчал. — Не оммёдзи точно.

— По-моему, он и сам не знает, зачем ему оммёдзи, но настроен решительно. Если не хотим опозорить учителя, надо найти способ помочь Окамото.

— Да чем?! — не выдержал Хаято. — Расследование провести? Мы не в долбанном детективе. Если старика не от чего лечить, давай просто уйдем.

Ишинори покачал головой, рассеянно теребя кончик ленты, стягивающей волосы.

— Не все так очевидно. Я сказал, что Окамото не болен, но я не сказал, что он в порядке.

— Ты можешь говорить проще? Бесишь, — процедил Хаято недовольно. Он сидел на полу возле столика, расслабленно на него навалившись и вытянув ногу.

Ишинори оставил ленту в покое и принялся разливать чай.

— Окамото преследуют кошмары ночью и пугающие видения днем. Порой зрение подводит его, и он будто оказывается в полной ужасов темноте. Можно было бы заподозрить безумие или грешить на возраст, но Окамото не настолько стар, да и его разуму позавидуют некоторые молодые. К тому же иногда он слышит странные голоса, его вещи оказываются испорчены. Еда и вино потеряли прежний вкус и стали похожи на отбросы из сточной канавы. Поэтому я и упомянул проклятие. Кто-то явно не гнушается тайком вредить хозяину. И первым делом нам надо убедиться, что на Окамото Такаюки не наложено никакое зловредное заклятие.

Он только закончил, как за дверью раздался женский голос:

— Хозяин распорядился проводить господ оммёдзи в купальню.

Хаято бросил взгляд на талисман у двери.

— Мы слышим ее, а она нас нет, — ответил Ишинори на невысказанных вопрос.

Он поднялся и сорвал листок, и он тотчас же осыпался пеплом и растворился в воздухе, не долетев до земли. После этого громко произнес:

— Ваш хозяин так добр и заботлив. Дайте нам немного времени, мы сейчас выйдем.

"Ваш хозяин так добр и заботлив", — мысленно передразнил Хаято. А Ишинори тот ещё лицемер, в глаза такие песни поет, а в спину проклятиями сыпет.

Блекло-серый взгляд остановился на нем, и сложилось впечатление, что он способен проникнуть прямиком в голову.

— Я пойду купаться первым. Жди меня тут. И, пожалуйста, никуда больше не ходи один.

Но едва прошуршала створка сёдзи и за ней послышались удаляющиеся шаги, как Хаято сразу же собрался вдогонку. Ишинори слишком много на себя берет, решая даже, когда именно Хаято стоит купаться.

Он вышел в коридор и поначалу растерялся — они попадали сюда по внешней галерее, и другие пути ему были незнакомы. Однако не успел расстроиться, как уловил нотки легкого персикового аромата. Так пахли волосы Ишинори.

Хаято знал наверняка.

Он устремился по ускользающему следу, а как у него это вообще получилось, он подумает после.

Купальня находилась довольно далеко — по внутренней лестнице вниз, по ощущениям, ниже первого этажа. По крайней мере, не надо было петлять по куче коридоров. Хаято убедился, что не потеряется, и поотстал.

Навстречу ему вышла молодая служанка с корзиной постиранного белья, и Хаято окликнул ее:

— Простите! Простите, мне нужно в купальню, я правильно иду?

Она подняла на него испуганный взгляд и отшатнулась.

— Не бойтесь, — он показал пустые ладони. — Я просто...

Девушка крепче вцепилась в корзину, ловко прошмыгнула мимо него и убежала.

— Вот чудная, — удивился он и снова сосредоточился на запахе, раз других вариантов не осталось, но странное чувство отпустило, и сладкий аромат персика растаял, как не бывало.

Хаято закончил спуск, нашел искомое. Вошёл внутрь и неловко застыл.

Ишинори уже разделся и аккуратно сложил одежду на полку, где стоял тазик с мыльными принадлежностями. Распущенные белые волосы водопадом спускались до самых ягодиц, и Ишинори как раз закинул руки за голову, чтобы скрутить их в узел. Открылась молочно-белая спина со сведенными острыми лопатками. Но Хаято заставило застыть вовсе не это, а испещряющие кожу посветлевшие шрамы. Они хаотично пересекали спину, несколько длинными росчерками тянулись ниже, но Хаято не стал смотреть.

Качнулись, будто потревоженные его взглядом, кисточки в ушах, Ишинори выпустил тяжелый узел волос и резко развернулся.

— Что ты здесь делаешь?! — воскликнул он зло и будто бы испуганно. — Выйди! Немедленно выйди!

Он швырнул в Хаято тазиком, но тот ударился о вовремя закрывшуюся дверь.

Хаято не знал, как реагировать. Стоя в растерянности, он понимал, что должен был это предвидеть. Сейчас он точно знал: Ишинори не любил мыться с кем-то вместе, даже с ним, хотя фактически они выросли вместе, но минутой назад в голове ничего не щелкнуло.

— Да что же со мной творится? — пробормотал он и попятился.

Он все еще думал об этом в комнате, когда Ишинори вернулся, вымытый, порозовевший от горячей воды, но очень и очень злой. Его хрупкую фигуру в серой гостевой юкате с ромбами буквально окутывало черное облако негатива, словно кадр из манги. Потяжелевшие от влажного пара волосы были привычно собраны в свободный хвост, скрывающий ухо и перекинутый через плечо.

Хаято ждал, когда Ишинори напустится на него, но тот подозрительно помалкивал и делал вид, что в комнате больше никого нет. Это было даже обиднее, чем ожидаемая ругань.

— Так и будешь дуться? — не выдержал он, сам себя кляня за несдержанность.

— Дуться? — Ишинори резко выпрямился и будто весь окаменел. — Что взять с человека, который даже простой просьбы ждать на месте выполнить не в состоянии?

Яд из него так и сочился. Хаято вмиг подскочил.

— А ты с чего взял, что можешь указывать мне на место, как собаке какой-то?

— Собаки хотя бы слушаются.

— Ты достал! — взревел Хаято и ринулся на Ишинори, теряя голову от гнева. Схватил за отворот юкаты, а вторую руку занес для удара. Однако кулак не добрался до цели — Ишинори вдруг весь обмяк, и в серой глубине его глаз Хаято на миг увидел свое искаженное яростью лицо. Оно было совсем не похоже на то, к которому он привык, и это вдруг отрезвило. Понял, что сгреб тонкий хлопок юкаты в кулак, стянув ее с одного плеча, а Ишинори даже не сопротивлялся, стоял с помертвевшим взглядом и часто и неглубоко дышал.

Хаято разжал пальцы и отступил назад.

— Ты… — он хотел сказать что-нибудь злое и резкое, но слова встали поперек горла. — Ненавижу.

Все его чувства сформировались в это признание, и Хаято ощутил холод, которое оно распространило, вмиг остудив хорошо прогретую комнату. И пусть то самое “тебя” так и не прозвучало, губы Ишинори дрогнули, их вечно чуть приподнятые уголки опустились. Он отвел взгляд в сторону и вниз, медленно поправил юкату, натягивая обратно на плечо.

— Уже поздно. День был долгим. Давай спать.

Он отвернулся и скрылся за ширмой, где вскоре зашуршал, раскладывая на полу постель. Не упрекнул, не уколол, не надерзил — и Хаято не мог отделаться от неприятного ощущения. Ему было стыдно, и вместе с тем он испытывал невероятное облегчение от того, что дал выход раздирающим его противоречиям хотя бы ненадолго.

Ополоснув лицо и руки водой из кувшина, он перенес свою постель по другую сторону перегородки, чтобы не видеть Ишинори, по крайней мере, до утра. Переоделся в юкату, найденную тут же, в сундуке, лег и закинул руки за голову.

Ишинори дышал ровно, возможно, уже уснул, но Хаято все гадал, глядя в потолок, притворяется он или нет.

Наконец, дрема сморила и его. Он какое-то время бродил в темных лабиринтах сна, а после очнулся, будто выдернутый оттуда рывком. Сел на матрасе и с недоумением огляделся, не узнавая обстановку, но постепенно разум прояснился. Кожа была влажной от пота и липкой — скорее всего, ему снился кошмар, не оставивший после ничего, кроме колотящегося сердца и холодной испарины. Он с силой потер лицо ладонями, сгоняя остатки вялой расслабленности.

Хаято тихо поднялся и плеснул себе из чайника остывшего чая. Луна пыталась заглянуть в комнату сквозь тонкие стены, и безумно захотелось выйти, посмотреть в ее круглое желтое лицо, поглубже вдохнуть ночной воздух. С каждый днем в новом (или нет?) мире Хаято незаметно для себя все легче принимал условия игры. Аура спящего за перегородкой Ишинори ощущалась как что-то теплое, словно огонек свечи, когда подносишь к ней ладонь. И Хаято уже не мог вспомнить причин своей недавней вспышки. Разве это слабое тепло — не все, что есть в его жизни настоящего и ценного?

Луна манила покинуть пределы каменной клетки, и Хаято поспешил подчиниться, боясь и дальше задумываться о том, о чем думать пока не было сил.

Путаясь и блуждая по бесконечным переходам, он в итоге выбрался к выходу. Никто из ничтожного для такого большого сооружения числа обитателей не заметил, что один из гостей бродит без присмотра. Хаято вышел за двери и впервые с их прихода сюда свободно вздохнул. Темнеющие на фоне неба стены тоже давили, но все же не так, и Хаято спустился по ступеням на усыпанную песком дорожку. Ночь была светлой, будто недавняя буря начисто умыла небосвод и натерла до прозрачности, как стекло. Серебристо-мерцающие участки пересекали густые тени, ветерок колыхал ветки деревьев, но самое страшное уже миновало. Хаято отошел от крыльца и запрокинул голову — на фоне луны четко выделялся силуэт загадочной пагоды. Кто и зачем поместил ее туда, Хаято все еще не мог понять. Но она манила его своей недоступностью.

Неспешно идя вдоль каменного фундамента, он вдруг почувствовал тревогу. Сад вокруг хранил ночное безмолвие, но Хаято казалось, он слышит звон маленьких колокольчиков, будто предупреждающих его о чем-то. Повинуясь интуиции, нырнул в тень и притаился.

Сначала ничего не происходило.

Но вот лёгкий серебряный звон приблизился, и Хаято увидел впереди огонек света. Это был фонарь, который на длинном шесте нес мужчина в темной одежде, и Хаято узнал капитана Ватанабэ. Обходит территорию дозором?

Мысль мелькнула и исчезла, когда вслед за Ватанабэ потянулась короткая странная процессия: облаченные в черное фигуры окружали богато, но не по погоде одетую девушку. Подол ее нарядного дзюнихитоэ на множество разноцветных слоев помогала нести давешняя служанка. Лицо девушки терялось в тени, но она определенно была молода и наверняка красива. Хаято из укрытия наблюдал за ее степенным, грациозным шагом. Должно быть, она замёрзла на ночном ветру, но свита не обращала на это внимание, больше напоминая призраков, нежели людей. Круглый фонарь покачивался на крюке, и свет от него вилял то вправо, то влево. И все это в совершенном, зловещем молчании.

Хаято вдруг захотелось прикоснуться к кому-нибудь из них, чтобы развеять тревогу.

Процессия поравнялась с ним, и Хаято затаил дыхание. Шаг, второй, третий. Впереди идущий уже прошел мимо, и Хаято увидел таинственную незнакомку настолько близко, насколько мог. Она была невероятно бледна и действительно очень молода, едва ли старше самого Хаято.

А ещё очень печальна.

Хаято так ясно ощутил ее тоску, будто та вилась за ней следом, как шлейф духов. Капризная луна снова показалась из-за скрывающих ее торопливых облаков, и, проводив девушку взглядом, Хаято почти решился выйти на свет. Но тут что-то навалилось на спину, и губы накрыла прохладная ладонь. Повезло, что Хаято вовремя понял, кто это, и не начал сопротивляться, только нетерпеливо мотнул головой.

— Ничего не говори, — шепнул Ишинори на ухо и опустил руку.

Хаято проглотил грубые слова — вообще-то он испугался! — и промолчал.

Одновременно с этим он ни с того ни с сего ощутил успокаивающее тепло, похожее на дуновение летнего ветра, не пойми откуда взявшегося глубокой ночью. Хаято точно уже ощущал его прежде, не так давно. Тогда он принял его за собственную ки.

И вот сейчас осознал, как сильно ошибался, ведь это была ки Ишинори...

Хаято оттолкнул его прежде, чем догадка превратилась в уверенность.

— Ты человек или юрэй? Зачем все время подкрадываешься? Тебе так нравится людей пугать?

— Прости, я не думал, что ты испугаешься, — с невинным взглядом ответил Ишинори. На нем не было верхней одежды, и влажная прохлада наверняка причиняла ему неудобство. Обычно он замерзал раньше Хаято.

— А о чем ты думал?

— Что один своевольный пес заблудится в незнакомом месте, — Ишинори даже не дрогнул, произнося этот бред. — И почти угадал.

— Какой еще... пёс... — начал Хаято, и в лицо ударил жар. — Ты кого псом наз...

— Шшш! — Ишинори мгновенно прижал палец к его губам. — Не вынуждай меня применять заклинания.

Ночная процессия окончательно скрылась вдалеке, и можно было больше не таиться.

— Ты следил за мной, — обвинил он Ишинори.

— Догадаться, что ты не остановишься, несложно. К тому же не одному тебе интересны тайны хозяина. — Ишинори передернул плечами и зябко поежился. — Но я бы предпочел обсудить это в тепле. А ты?

Хаято гордо прошел мимо, задев локтем. В нем клокотало уязвленное эго — еще бы, он как будто даже думать без разрешения Ишинори не может. Тот бдит за ним, точно за дитем малым. Или... Он что-то подозревает?

Хаято постарался не выдать волнения и весь обратный путь шел впереди, не оборачиваясь. В комнате Ишинори первым делом повторил трюк с талисманом на двери, но Хаято не собирался ничего обсуждать: едва вошёл, сразу лег, отвернулся и набросил одеяло сверху.

— Разве ты не хотел поговорить? — спросил Ишинори.

— Перехотел, — бросил Хаято, не оборачиваясь.

Ишинори немного постоял над ним, прожигая взглядом, потом вздохнул и ушел за перегородку.

Хаято, как ни странно, уснул сразу же. Сначала ему снились фонарики во мраке, силуэт пагоды на фоне огромной круглой луны, и человек, стоящий на коньке крыши. Хаято не чувствовал своего тела, и его относило все дальше, дальше и дальше. Мимо проносились смазанные лица и смутно знакомые места, пока Хаято не увидел себя на краю железнодорожной платформы. На нем была старомодная школьная форма в военном стиле — такие носили в начале прошлого века, — а в руках цветы. Хаято чувствовал волнение, даже трепет, ожидая спешащий к платформе поезд. “Простите”, — услышал он за спиной, и неосторожный толчок заставил его пошатнуться и сделать шаг вперед. Край платформы оказался вдруг слишком близко… Хаято смотрел со стороны, как другой он падает на рельсы, а белые хризантемы затаптывает толпа.

Проснулся от того, что его потрясли за плечо.

— Вставай скорее! — тормошил Ишинори. — Случилась беда!

_______________________________

[1]Ронин — воин феодального периода Японии, потерявший покровительство своего сюзерена.