Сто восемь неприятностей

Глава первая. Молодой хозяин возвращается к своим долгам, а незнакомый путник платит за чужую рубаху

Харчевня у переправы Тростниковый Ковш славилась прежде всего своим расположением: до неё было удобно добраться с реки, а от неё — уйти на большую дорогу. Покойный хозяин Лян считал это достаточным основанием для торговли и двадцать три года кормил перевозчиков, торговцев солью и людей, которые уверяли, что вскоре вернутся заплатить. Последние большей частью выбирали большую дорогу.

После его смерти заведением распоряжался сын, молодой Лян Вэнь, унаследовавший дом, два котла, шесть столов и привычку верить обещаниям. К тому времени, когда начинается наш рассказ, один котёл прохудился, два стола ещё не были оплачены, а привычка оставалась в полной сохранности.

Дом стоял на склоне выше пристани. Внизу помещались кухня и общая зала, наверху — две комнаты для ночлега, из которых сдавалась только одна: во второй протекала крыша. Вода приходила с родника по глиняной трубе, проходила через деревянный водосборник и наполняла кухонную кадку. Это устройство устроил ещё старший Лян, и всякий раз, когда оно исправно работало, его сын не находил причины заглядывать внутрь.

Но за три дня до описываемого утра вода исчезла. Лян Вэнь поднялся к водосборнику, взялся оторвать крышку, ступил на прогнившую доску и провалился между двумя балками. Стоявшая внизу бадья смягчила падение настолько, насколько способна смягчить падение бадья, после чего молодой хозяин лишился чувств.

Его перенесли в дом, позвали лекаря и разослали за людьми, которые должны были ему денег. Лекарь пришёл в тот же день; должники, узнав, что больной без сознания, решили не мешать лечению.

На третье утро Лян Вэнь открыл глаза.

У его постели сидела женщина в тёмной куртке, залатанной на локте более светлой тканью. Она держала перед собой счёт и водила ногтем по строчкам, возвращаясь к одной и той же с таким упорством, будто рассчитывала стереть её без ножа. На подоконнике стояла чашка, затянутая сверху полотном; над чашкой кружила муха, которой закрытая посуда внушала надежду на особенно хорошее содержимое.

Больной хотел спросить, где находится, но из пересохшего горла вышел лишь слабый звук. Женщина тотчас отложила бумагу, приподняла его голову и поднесла чашку.

Вода пахла варёным рисом. Он выпил немного, закашлялся и увидел собственную руку, лежавшую на одеяле.

Рука была молодая, узкая, с длинной царапиной на костяшках. У Ильи на этом месте должен был находиться старый ожог, полученный при замене горячего клапана; ожога не было, зато у запястья обнаружилась маленькая родинка, которой он никогда прежде не замечал.

Женщина спросила, узнаёт ли он её.

Он собирался ответить отрицательно, однако прежде, чем успел обдумать слова, произнёс:

— Тётушка Ду.

Она кивнула и снова дала ему воды, нисколько не удивившись, что больному потребовалось столько времени для столь простого ответа.

Вслед за именем пришло воспоминание: та же женщина, только без седины у висков, сидела у печи и зашивала детские штаны, сердито объясняя, что дырка сама по себе ещё никого не погубила, а вот лазанье по чужим садам до добра не доведёт. Илья помнил, что в кармане тех штанов лежали две неспелые груши. Он помнил также, что никогда не крал груш и в детстве жил в доме, где не было печи.

От этого несогласия заболела голова.

Он закрыл глаза, и перед ним на короткое мгновение возникли мокрые ступени насосной станции, поручень с облупившейся краской и белая полоса света, падавшая через открытую дверь. Кто-то внизу крикнул, что питание отключено. Илья успел поставить ногу на следующую ступень; дальше память не сохранила ничего.

Когда он снова открыл глаза, тётушка Ду уже убирала чашку.

Она сообщила, что лекарь велел избегать тяжёлой пищи, сильных волнений и всякого напряжения ума. После этого сложила счёт вчетверо и спрятала за пояс, явно считая, что последнее предписание относится прежде всего к чтению этой бумаги.

Илья спросил, давно ли лежит. Женщина ответила, что пошёл третий день, затем поправилась: если считать вечер падения, то четвёртый. На ночь она ставила возле него лампу, поэтому расход масла был такой же, как за четыре полных дня, и это следовало иметь в виду, когда ему станет лучше.

Он слушал её голос, в котором забота соседствовала с точным знанием убытков, и постепенно различал за словами всё больше знакомого. Тётушка Ду работала здесь ещё при его отце. Она умела готовить, лечить мелкие порезы, торговаться с людьми, которые считали себя искусными торговцами, и находить муку в доме, где молодой хозяин уже объявил, что муки нет.

У него не было отца, содержавшего харчевню.

Он осторожно приподнялся, ощупал затылок и тут же получил по пальцам. Женщина велела не тревожить повязку; лекарь за неё взял отдельно, хотя ткань принёс не свою.

За стеной скрипнула половица, и в дверь заглянул мальчик лет двенадцати, босой, в коротких штанах, с деревянной ложкой за поясом. Увидев сидящего хозяина, он сперва распахнул рот, потом оглянулся, словно собирался позвать свидетелей, но тётушка Ду жестом остановила его и велела принести тёплой воды.

Мальчик замялся.

В кухонной кадке оставалось на дне, а носильщик с пристани пока не пришёл. Он обещал поднять два ведра за прежнюю плату, однако утром сообщил, что склон стал круче.

Тётушка Ду сказала, что склон не менялся со времени её замужества. Мальчик передал ответ носильщика: за это время менялись его колени.

Больной невольно улыбнулся, отчего снова потянуло затылок.

Имя мальчика нашлось в чужой памяти не сразу. А-Шу, кухонный помощник; спит у печи, умеет разделывать мелкую рыбу, собственную ложку вырезал из обломка доски. Ложка получилась широкой, зато при еде ею приходилось поворачивать голову.

Илья попросил принести ему одежду.

Тётушка Ду возражала долго и подробно, но, когда он сказал, что хочет только посмотреть на воду, принесла куртку и собственноручно завязала пояс. Он не знал, как именно здесь завязывают пояс; его пальцы, однако, попробовали помочь ей привычным движением. Он отвёл руки и позволил закончить.

***

Спускаясь по лестнице, он держался за перила обеими руками. Каждая ступень имела свою высоту, и две верхние были скользкими от многолетнего употребления. Внизу тётушка Ду пододвинула скамью к двери, но он прошёл дальше, остановившись у порога.

Перед ним лежала река.

У пристани покачивались плоскодонные лодки, на противоположном берегу тянулся камыш, а за ним начинались поля, разделённые земляными валиками. По дороге шёл человек с коромыслом; к одному концу была привязана корзина овощей, к другому — ребёнок в плетёном сиденье, мирно спавший среди свёртков. Возле навеса двое перевозчиков спорили о разнице между намерением переправиться и самой переправой: один полагал, что платить следует за место в лодке, другой хотел сначала убедиться, что лодка вообще отойдёт.

Третий лодочник, не желая ждать окончания спора, подхватил мешок и прыгнул с кормы на берег.

Между лодкой и пристанью оставалось не меньше четырёх шагов. Человек коснулся носком торчавшего из воды кола, перенёс вес и легко оказался на суше, почти не раскачав мешка.

Илья ухватился за дверной косяк.

Тётушка Ду спросила, не закружилась ли голова, и, проследив за его взглядом, заметила, что племянник старого перевозчика опять портит пристань. Кол давно следовало вытащить, но юноша не позволял: ему было удобно.

Где-то в памяти Лян Вэня нашлось слово «лёгкий шаг», связанное со скучными утренними упражнениями и почтением к учителям боевых школ. Илья попытался сопоставить это с увиденным, но тётушка Ду уже просила не стоять на сквозняке.

Он прошёл за дом.

Родник бил под каменным уступом, в небольшой чаше, куда падали листья с росшего наверху куста. Оттуда вода должна была уходить в трубу, но теперь стекала поверх края, смачивала землю и исчезала между корнями. Ниже стоял водосборник с разошедшимися досками; под ним ещё валялись обломки бадьи.

При виде бадьи Илья невольно прикоснулся к затылку.

Тётушка Ду предложила вернуться в дом, обещая впредь не пускать его сюда без верёвки. Он попросил принести ковш и тонкую палку, а сам присел возле родника.

Воды было достаточно. Заборное отверстие находилось чуть выше дна и было прикрыто решёткой из прутьев; между прутьями застряли листья, а вокруг них накопилась вязкая тина. Он снял решётку, осторожно очистил её и посмотрел, как ведёт себя вода.

Под мутной поверхностью тянулась узкая светлая полоска, будто кто-то протянул прозрачную нить от самого родника к трубе. На изгибе нить собиралась в маленький клубок.

Илья повернул голову, пытаясь понять, откуда падает свет, но над чашей лежала густая тень. Он провёл ладонью над водой; полоска оставалась на прежнем месте, а за глазами появилось знакомое после падения нытьё.

Тётушка Ду вернулась с ковшом и стала спрашивать, можно ли начинать черпать. Он перестал смотреть на странный клубок и указал на трубу.

Первое колено было обмазано глиной с соломой. Замазка растрескалась; если бы не корень, проросший внутрь стыка, вода давно вымыла бы её целиком. Илья поддел корень палкой, но тот не поддался. Пришлось развязать удерживавший трубу шнур, осторожно снять колено и вытянуть из него длинную склизкую прядь.

Тётушка Ду держала ковш и молчала с таким выражением, с каким люди наблюдают за вскрытием сундука, где надеются найти давно утраченную вещь.

Для соединения потребовалась ткань. Женщина принесла ветхое полотенце и предупредила, что оно ещё годится вытирать руки. Илья оторвал полосу, обмотал треснувший край, вернул колено на место и затянул шнур. Когда он снова наклонился над чашей, светлая полоска шла дальше, однако смотреть на неё уже было неприятно.

Он поднялся слишком быстро. Склон покачнулся, тётушка Ду подхватила его под локоть, и несколько мгновений оба стояли, глядя на собственные ноги.

Снизу прибежал А-Шу и сообщил, что вода идёт.

Мальчик говорил громко и хотел объяснить, как именно она идёт, но женщина велела ему бежать обратно и подставить вторую кадку. Затем она отвела хозяина в кухню, усадила возле печи и дала чашку, наполненную из трубы.

Он пил медленно. Вода пахла камнем и мокрым деревом; впервые с пробуждения у него появилось дело, которое было сделано и не требовало дальнейшего объяснения.

Тётушка Ду тем временем развернула остаток полотенца, оценила его новую длину и убрала в сундук.

***

Денег в доме оказалось семнадцать медных монет, ещё четыре нашлись за счётной доской. Тётушка Ду утверждала, что эти четыре уже записаны в пропавшие и потому прибавлять их к выручке следует с осторожностью.

На стол положили лекарский счёт.

Илья узнавал знаки, хотя не помнил, когда учился их читать. Некоторые слова давались легко; над другими приходилось задерживаться, и тогда в голове возникало чужое ощущение школьной скамьи, сухого голоса учителя и пальцев, испачканных тушью.

За осмотр, лекарство и повязку полагалось сто двадцать монет. Отдельной строкой значилось «успокоение жизненного дыхания». Тётушка Ду объяснила, что лекарь с этой целью велел открыть окно.

Она не думала отказываться от уплаты: больной всё-таки очнулся. Но полагала справедливым вычесть стоимость ткани и того масла, которое лекарь пролил, поправляя лампу.

Илья посоветовал пока отложить спор и спросил о муке.

Мука имелась. Кроме неё нашлись сушёные грибы, редька и остаток соевого соуса. Масло тётушка Ду достала из горшочка, который прежде стоял на виду, но считался пустым.

А-Шу отправили за луком и солью. Женщина замесила тесто, а хозяин, сколько позволяли силы, расчистил место у печи и вынул золу. Потом он нашёл дощечку, на которой прежде писали цену ночлега, перевернул её и вывел: «Горячая лапша. Три монеты».

Тётушка Ду предлагала четыре, ссылаясь на расходы, но он не стал менять надпись. У пристани хватало людей, способных пройти мимо четырёх монет и зайти ради трёх.

Первым пришёл старик, торговавший верёвками. Он долго рассматривал хозяина, спросил, действительно ли тот сам стоит перед ним, и получил миску раньше, чем успел объяснить причину сомнения. За еду старик предложил кусок хорошей пеньки.

Илья хотел отказаться, но сверху хлопнула ставня.

Верёвку приняли.

Следом за стариком появились двое лодочников. Они поели, похвалили бульон и попросили записать расход до следующей недели. При этих словах в памяти Лян Вэня нашёлся целый ряд подобных недель; Илья подвинул к ним пустую чашку и сказал, что сегодня деньги складывают сюда.

Лодочники нашли монеты, хотя поиск сопровождался возмущёнными замечаниями о том, как меняется человек после болезни.

К полудню зала наполнилась паром и голосами. А-Шу носил миски, тётушка Ду раскатывала тесто, хозяин принимал плату и всё чаще ловил себя на том, что отвечает на имя Лян Вэнь без задержки.

Он ещё не понимал, что с ним произошло. Временами ему казалось, что достаточно закрыть глаза и дождаться знакомого звука насосов за стеной. Но каждый раз с кухни доносился стук ножа, посетитель просил воды или мальчик спрашивал, можно ли выбросить треснувшую чашку. На эти вопросы он отвечал здесь.

Ближе к вечеру возле двери остановились две женщины.

Старшая была одета в серо-синюю накидку без украшений; на поясе висел меч в потёртых ножнах, а волосы удерживала простая тёмная шпилька. Её спутница, совсем молодая, несла под мышкой тубус с бумагами и смотрела в залу так внимательно, будто опасалась пропустить важную вещь.

Тётушка Ду поспешно вытерла руки.

Хозяйку речных судов Шэнь Цин она знала. Покупала у неё однажды партию сушёной рыбы, проданную с повреждённого груза, и до сих пор помнила, что вес был верный.

Шэнь Цин пришла спросить о воде.

На её судне, стоявшем у пристани, расшаталась кормовая кадка, а воду предстояло запасти перед дорогой. А-Шу успел сообщить лодочникам, что хозяин харчевни исправил родник; лодочники передали новость дальше, добавив, что сделал он это без инструмента и едва поднявшись с постели.

Лян Вэнь объяснил, что вода обычная, труба была засорена и бесплатно носить вёдра они не могут. Он произнёс последнее с некоторым усилием, заранее ожидая недовольства.

Шэнь Цин спросила цену и согласилась с нею без торга.

Это расположило его сильнее, чем похвала.

Пока люди с судна наполняли вёдра, женщина осмотрела кухонную трубу и спросила, кто соединял глиняные колена. Он признался, что только перевязал трещину, а до настоящего ремонта дело ещё не дошло.

Она присела рядом с кадкой, придерживая ножны, и провела пальцем по влажной ткани. Потом предложила прислать плотника: на судне имелись запасные доски, а человек всё равно ожидал здесь доставки канатов.

Тётушка Ду, стоявшая позади хозяина, очень выразительно посмотрела на его затылок.

Он поблагодарил и сразу спросил об оплате. Шэнь Цин сказала, что её людям тоже придётся приходить за водой; можно вести общий счёт.

Спутница развернула бумагу, но чернила оказались в другом тубусе, оставленном на судне. Лян Вэнь принёс свою счётную книгу и хотел освободить ей место, однако поднялся со скамьи слишком резко.

Шэнь Цин придержала его за локоть.

Он почувствовал под тканью уверенные пальцы и замер, пережидая головокружение. Женщина не задавала вопросов, пока он снова не сел, а затем посмотрела на повязку у затылка.

Тётушка Ду охотно рассказала о водосборнике, бадье и лекаре. О полотенце она упомянула тоже.

Шэнь Цин выслушала её, подвинула счётную книгу к своей спутнице и сказала, что плотник придёт утром, а до того хозяину лучше не подниматься к роднику. Илья собирался возразить, что там уже нечего делать, но поймал себя на желании выглядеть перед ней здоровее, чем был.

Ему подали чашку. Он выпил, не споря.

Когда женщины уходили, край накидки Шэнь Цин зацепился за торчавший из косяка гвоздь. Она остановилась, не дёргая ткань; хозяин осторожно снял её с острия. На пальце выступила капля крови.

Шэнь Цин достала из рукава платок, но он уже зажал царапину краем собственной куртки. Она убрала платок и указала на гвоздь.

— До завтра он ещё кого-нибудь поймает.

После её ухода Лян Вэнь попросил молоток и загнул гвоздь. Тётушка Ду наблюдала за этим с кухни, затем вынула из горшочка немного масла и добавила в его вечернюю миску.

***

К закату посетители разошлись.

А-Шу подвязал ставню полученной от старика верёвкой, тётушка Ду пересчитала медь и отложила деньги на муку. Лян Вэнь сидел возле двери, чувствуя усталость в непривычно лёгких руках. Перед ним лежала открытая книга: рядом с мелкими записями за лапшу впервые появилась строка о воде для судна.

Последний путник поднялся со стороны пристани, когда мальчик уже собирался убрать дощечку.

На нём был серый дорожный халат, запылённый у подола, и мягкая шапка, надвинутая на лоб. Узел с вещами он держал в левой руке, правую спрятал в рукав. Он остановился под вывеской, посмотрел на освещённую залу и спросил, найдётся ли еда.

Тётушка Ду ответила, что лапша ещё есть.

Путник попросил две миски, горячую воду и место для ночлега. Наверх он подниматься отказался, объяснив, что привык спать поближе к дороге.

Он сел у стены так, чтобы видеть переднюю дверь и проход на кухню. Узел положил под ноги; к столу придвинулся боком, стараясь не задеть правую руку.

Лян Вэнь заметил тёмное пятно возле запястья.

Гость ел левой рукой, уверенно, но несколько медленнее, чем хотел. На середине первой миски попросил прикрыть ставню: от воды тянуло сыростью. Хозяин выполнил просьбу и вернулся к счётной книге, однако продолжал смотреть на рукав.

В конце концов он сказал, что в кухне есть чистая вода, а тётушка Ду умеет перевязывать раны.

Путник поднял глаза. Лицо у него было обветренное, с глубокой складкой между бровями; несколько мгновений он рассматривал хозяина, потом ответил, что беспокойство не требуется.

Тётушка Ду подошла с тазом.

Ей было достаточно увидеть рукав, чтобы понять: без беспокойства здесь не обойдётся. Она велела гостю положить руку на стол и предупредила, что за испорченную циновку придётся платить отдельно.

Порез оказался длинным, от кисти почти до локтя. Его уже пытались стянуть узкой тканью, но узел затянули плохо, отчего повязка пропиталась кровью и сползла. Женщина осторожно размочила её тёплой водой; путник смотрел на дверь, не меняясь в лице.

На внутренней стороне его запястья шёл ряд старых круглых шрамов.

Лян Вэнь держал таз. Когда раненый пошевелил пальцами, хозяин снова почувствовал странное неприятное усилие за глазами. Под кожей словно тянулся тугой поток, упиравшийся в повреждённое место.

Он отвёл взгляд и поставил таз на скамью.

Тётушка Ду принесла остаток утреннего полотенца, посмотрела на него, посмотрела на руку гостя и пошла за другой тканью. Из сундука достала нательную рубаху старшего Ляна, давно отложенную на ветошь, хотя до сих пор никто не решался её разрезать.

Лян Вэнь придержал рукав, пока она отрывала полосу. В чужой памяти мелькнула спина отца, сидевшего летом у открытой двери в этой самой рубахе, и ему вдруг стало жаль вещь, которой час назад он не знал.

Он промолчал. Полоса легла поверх раны чисто и ровно.

За перевязку тётушка Ду назначила пять монет.

Гость вынул из-за пазухи маленький свёрток и положил на стол кусочек серебра. Женщина не взяла его сразу; сперва вытерла пальцы, потом придвинула лампу.

Сдачи в доме не было.

Лян Вэнь предложил утром сходить к меняле, но путник велел оставить серебро за еду, ночлег и хлопоты. Женщина аккуратно завернула его в бумагу и лишь после этого стала раскладывать циновку.

Снаружи послышались шаги.

По дороге шли трое; один нёс фонарь, другой держал длинную палку с крюком, а у третьего под мышкой белел свёрнутый лист. Они остановились возле двери, и свет проник в щель между ставнями.

Путник опустил здоровую руку на узел.

Лян Вэнь услышал, как один из прохожих спросил, не поздно ли поесть. Другой ответил, что прежде следует проверить лодки: последняя ещё не ушла. Третий постучал крюком по земле, поторапливая товарищей, и шаги двинулись к пристани.

Тётушка Ду осталась возле циновки, держа подушку обеими руками.

Путник дождался, пока голоса стихнут.

— Мне нужна только эта ночь, — сказал он.

Хозяин посмотрел на повязку, на узел под столом и на закрытую ставню. Теперь просьба звучала иначе, чем при входе. За одну ночь могли прийти снова; лекарский долг, крыша и заказ на воду никуда от этого не исчезали.

Он хотел спросить, за что гостя ищут, но не был уверен, что сумеет отличить хороший ответ от искусного. Вместо этого указал на дальний угол, куда не падал свет из окна, и попросил А-Шу перенести циновку туда.

Затем объяснил, как открыть заднюю дверь: деревянный крюк нужно сначала приподнять, иначе он заклинит.

Гость слушал внимательно.

Он назвался Чжоу и поклонился, насколько позволяла раненая рука. Лян Вэнь ответил поклоном, чуть более низким, чем собирался: затылок снова заболел, и некоторое время ему пришлось смотреть на край стола.

Тётушка Ду принесла ещё одну чашку горячей воды.

Когда хозяин поднялся наверх, она спрятала серебро за счётной доской и заставила его перед уходом запомнить, в какую щель кладёт свёрток. После этого забрала лекарский счёт из кухни, расправила его и положила рядом: теперь у бумаги появилась надежда быть оплаченной.

В комнате Лян Вэнь лёг, не снимая куртки.

Он попытался снова вспомнить свою прежнюю жизнь, но память возвращала то металлический поручень, то глиняную трубу, то пальцы женщины, придерживавшей его за локоть. Внизу негромко скрипнула скамья: господин Чжоу передвинул её поближе к двери.

За окном шуршал камыш. Ставня не стучала, а из кухни доносилось редкое падение капель в наполненную кадку.

Перед тем как погасить лампу, тётушка Ду заглянула наверх и велела хозяину снять куртку, если он не намерен завтра принимать посетителей в мятой одежде. Он послушался. Она забрала чашку, поправила край одеяла и сообщила, что к утру придёт плотник, поэтому вставать рано ему незачем.

Спустившись, женщина поставила возле постели Чжоу чистую воду и оставила на краю стола две медные монеты. Их хватало на первую переправу.

Путник посмотрел на деньги, потом на неё, но она уже уносила лампу.

У печи спал А-Шу, прижав к животу свою ложку. Тётушка Ду накрыла его старой накидкой, подложила в очаг последнее сухое полено и замочила грибы для утреннего бульона.