Сто тысяч владык Крайяноса

Благодарности и эпиграф

С благодарностью Механьяку, старику Тиразану, хитрой лисе из города Тулы и Великому Магистру Ордена Св. Дятла. Спасибо, что вы есть, ребята.

Одни столько лет,

Мы возводим замки и храм,

Рождённые по воле рока жить.

Богам веры нет:

Снова каждый выберет сам

Свой путь, свой крест, свою судьбу и нить.

Сергей Маврин. «Рождённые жить»

Пролог

Полуразрушенный переулок, петляя, уходит вдаль. Под ногами шуршит, хрустит, постукивает разнообразный мусор, порой образуя настоящие завалы – скалистые гребни, на которые приходится взбираться, чтобы пройти дальше. Тут и там завалы примыкают к стенам некогда величественных зданий, словно перетекая в них напрямую, спаивая разрозненные следы катастрофы в единый нерукотворный ландшафт. Развалины громоздятся по обе стороны дороги – страшные полубесформенные груды, в которых местами угадываются следы былого порядка: прямоугольные очертания кирпичей и бетонных блоков, круглые сечения труб, тусклые блики на уцелевших стёклах. Но все эти остатки разумного замысла не могут уничтожить впечатление каньона, проложенного в горах слепыми безжалостными силами.

Солнце, ещё полусонное, лишь приступает к осмотру – крыши домов уже тронуло яркой кистью, но внизу ещё плещутся тени, прохладные и густые, скрадывающие очертания предметов. Укрытый сумраком каньон кажется рекою забвения, оазисом тайны, которую не успели ещё потревожить бесцеремонные солнечные лучи. Свет лишь сочится капля за каплей с бледного неба, разбавляя собою тень, медленно добавляя прозрачности её мутным водам. И проступающие детали речного дна не могут не вызывать удивления.

Потому что у этих руин нет возраста. Или напротив – столько возрастов сразу, что ум, непривычный к такому положению вещей, теряется и бродит кругами, не в силах ухватить суть проблемы. Огромный город с равной вероятностью мог пасть минувшим утром и тысячу лет назад. По мере того, как небо становится ярче, а за спину уходят всё новые изгибы переулка, взгляд выхватывает больше и больше озадачивающих деталей.

Ржавые в неверном свете кирпичи раскрошились и выветрились, словно под нескончаемым натиском эрозии – но ни в разломах мостовой, ни в щелях пола лишённых крыши домов не пробился ни единый росток. Не видно ни трав, ни мелких цветов, не говоря уж об огромных деревьях, которые могли бы вырасти за срок, что здесь царило запустение. Слишком сухо? Но нет – замерев, в отдалении можно заслышать плеск полноводной реки. Влаги тут явно хватает, и всё же могучее царство растений не спешило завоёвывать новую территорию.

А вот по соседству дом нетронутый, словно оставленный ещё вчера. Да и полно, оставленный ли? Быть может, хозяева ещё вернутся? Трещина, наискось пересекающая одно из оконных стёкол – единственный тревожный штрих, роднящий безупречное здание с его соседями. Следующий дом сгорел дотла – и тут до сих пор пахнет гарью и стоит чад, словно пожар отбушевал совсем недавно. Но только решишь, что несчастье, постигшее город, едва отгремело – увидишь, что развалины следующего дома наполовину ушли в землю, словно за бесчисленные века. Рядом – проржавевшая груда металла, слишком бесформенная, чтобы сказать что-то определённое, но видно, что когда-то на ней ездили. Торчащее под странным углом новенькое, блестящее колесо выглядит потрясающе неуместным.

Из-под ржавого металлолома видна нетронутая тлением человеческая рука. Нет – рука деревянного манекена, выполненного с необычайным тщанием. Каждый сустав – рабочий и изготовлен анатомически достоверно. Лакированное дерево сохранилось безупречно.

Обойти машину и придавленного ею деревянного болвана не так-то просто, а рельеф меж тем подкидывает новые испытания – скажем, в виде валяющегося среди битых кирпичей и извёстки старинного кресла с ножками в форме львиных лап и узорчатой обивкой. Та разорвана в паре мест, но это, похоже, единственный урон, понесённый благородной мебелью от падения с большой высоты: слева над головой виден распахнутый балкон с разбитым ограждением; обломки балясин валяются под креслом и вокруг него.

Парадоксы и странности множатся с каждым шагом вглубь мёртвого мегаполиса, и от громоздящихся несуразностей постепенно начинает кругом идти голова. Солнце поднимается выше, освещает всё больше, а тени сжимаются и отползают – и кажется, что даже они не везде ложатся правильно в этих руинах, в руинах, не имеющих возраста, словно в огромном городе когда-то нарушился бег самого времени: с треском вывернулся сустав эпохи, порвались сухожилия событий – и кровоток побежал не туда, иссушая одни ткани и переполняя другие. Процессы разные, итог же одинаков.

Новый террикон щебня, искрошившегося бетона и острых стеклянных осколков пересекает путь от стены до стены, но, покорив его, можно увидеть, что переулок наконец-то закончился. Впереди залитый светом нового дня широкий проспект – столь же разрушенный и столь же безвременный. У разбитой витрины стоит человек – первое живое существо за это утро. Задумчиво разглядывая ничем не примечательный угол, человек потирает подбородок.

– Вот здесь, – говорит он тихо, сам для себя, – я и умер.

Часть первая. НАЧАЛА

Говорят, в начале не было ничего.

Они врут.

Вначале было ничто.

Потом оттуда, где было что-то, пришёл Норсайяк, уселся поудобнее и стал созерцать вечность. Однако затем с неудовольствием отметил, что забыл прихватить с собой время, так что вечность и мгновение ничем не отличались. Поэтому он ненадолго отлучился, вернулся с большим мотком времени – такого ты никогда в жизни не видел, – вновь сел и стал созерцать вечность с бо́льшим комфортом.

Затем Норсайяк изрёк ТХАНГ. Тот был красным и тяжёлым, поэтому рухнул вниз и заполнил низ целиком, как прообраз опоры. После этого Норсайяк изрёк лёгкий синий РЛИНГ, который воссиял над головой. И наконец Норсайяк провозгласил ЁНГ, давший начало вращению. Краснота внизу и синева наверху закрутились и стали смешиваться, переливаясь оттенками зелёного и коричневого, пока в конце концов не стали каменным диском.

Тогда Норсайяк стал изрекать слово за словом, обрушивая их на вращающийся каменный диск, и слова ложились на него и друг на друга, образовывая новые и новые сочетания, которым несть числа. Эти начертания на поверхности диска легли в основу Крайяноса и положили начало Библиотеке Безумных Богов.

Глава 1

– Огмахал? Серьёзно? – недоверчиво переспросил Джол и дёрнул себя за мочку уха.

Шейела кивнула.

– Просил заглянуть к нему в кабинет, – повторила она.

– Зачем?

Девушка пожала плечами.

В душе Джола пытались перекричать друг друга удивление и недоверие. С Трао Огмахалом, доктором исторических наук, он прежде лишь пару раз сталкивался в коридоре и ни разу не перемолвился с ним даже словом. В университете Джол Тимна учился четвёртую неделю. Иными словами, трудно было представить себе, для чего прославленному историку потребовалось вызывать к себе никому не ведомого студента.

Сочтя свою задачу выполненной, Шейела развернулась и смешалась с потоком соучеников, утекающих из лекционного зала. Проверив, не забыл ли чего, Джол тоже направился к выходу. Занятия закончились, и коридоры в последний раз, особенно бурно вскипели жизнью перед тем, как опустеть до следующего утра. Пусть даже исторический факультет был не самым популярным, народу здесь хватало. Тимна пробирался сквозь толпу, намётанным глазом высматривая отдельные яркие мазки. Вон у того незнакомца волосы стянуты пучком на затылке, и из этого пучка торчит перо. У широкого окна стоит четвёрка в характерных плащах – государь подземный, теперь в университете учатся ухламлоты? Чешуйчатый ильпанг с оживлённым видом что-то рассказывает компании хохочущих девушек. Хмурый бородатый мужик продвигается осторожно, придерживая на голове целую стопку книг. По потолку проносятся по своим делам закованные в хитин тлатчтли. А там и вовсе рафкарий, похожий на длинношеего пса, помахивает многочисленными языками. Порой казалось, что в широкие коридоры набился весь Крайянос. Удивляться в такой толчее уж точно ничему не следовало.

– Давайте не будем ссориться, пока не успели поссориться, – донёсся чей-то голос. Предложение было встречено молчанием, мигом позже превратившимся в смех. Говорившая, осознав парадоксальность собственной реплики, смеялась громче всех.

Джол ухмыльнулся. Он уже начал привыкать к тому, что за обителью учёности тенью следовал легчайший аромат безумия, привнося в повседневную жизнь крупицу гротеска. Вспомнилось, что первыми словами, которые он услышал в стенах университета, придя на учёбу, была возмущённая тирада: «Запретили пару! Сейчас буду разбираться, что такое. А то надо же – не пускают на работу!» Не удержавшись, он взял дивную фразу на карандаш, хотя понимал, что вряд ли где-то сумеет её применить. При всей красоте, она была лишена ценности вне контекста – а Джол сильно сомневался, что когда-нибудь сумеет его узнать.

А это там что в конце коридора, страус?.. Да нет, померещилось. Или?.. Безусловно, можно сколько угодно твердить себе «не удивляйся», но на практике всегда отыщется что-нибудь, к чему ты не был готов.

Свернув, студент оказался в менее людном Старом коридоре, воспроизводящем интерьеры прежнего здания университета – того, что сгорело девяносто лет назад. По счастью, реставраторам хватило благоразумия не заменять электрические лампы на газовые рожки – но даже с учётом такой уступки современности коридор выглядел довольно… впечатляюще. Обшитые деревом стены, вычурная отделка дверей, но главное – доски объявлений. Это сейчас все привыкли к приколотым бумажкам – беглым запискам и официальным документам; однако век назад к вопросу подходили совершенно иначе. Доски, встроенные в стены на высоте человеческой груди, были грифельными, и их покрывали наслаивающиеся друг на друга начертания мелом, оставленные сотнями рук.

В наши дни, конечно, такой подход кажется смехотворным. К каждому объявлению надзирателя не приставишь – и сколь велико в душе бесшабашной молодёжи желание подправить в словах всего одну буковку, чтобы изменить смысл на прямо противоположный, или вовсе затереть неудобный текст и написать поверх что-нибудь своё!.. Или не поверх – ввернуть рядом, как бы про себя, тонкий иронический комментарий. Даже угроза розог не спасала от подобных проказ.

Учитывая всё это, ныне грифельные поля Старого коридора всецело оставили на откуп молодёжи. Так на них воцарился хаос, удалой, развесёлый и вполне бессмысленный. Автографы, неумелые вирши и признания в любви чередовались с площадной бранью, просьбами найти потерянное и грубыми рисунками. А порой и не совсем грубыми – Джол приостановился, чтобы получше разглядеть изображение незнакомой городской площади, набросанное небрежной, но уверенной рукой. Интересно, что же это за художник такой? Уже не в первый раз попадаются его работы, надо бы однажды познакомиться.

Однако куда больше Тимну занимало нежданно полученное приглашение. Что могло за ним стоять? И – неприятная мысль, от которой невозможно отделаться – а не розыгрыш ли это? Джол всегда опасался, что его обманут – или, того хуже, обманывают прямо сейчас, или уже обманули. Это порождало недоверчивость, заставлявшую пристально вглядываться в собеседников, выискивать второе дно в каждом слове и каждом жесте. Как правило, необоснованная подозрительность лишь смутно маячила за спиной, но в таких ситуациях властно вырывалась вперёд и захватывала всё его внимание. Что, если соученики его надули? Если не было никакого приглашения, и сейчас он в лучшем случае выставит себя на посмешище, а то и навлечёт неприятности?

Другая часть сознания резонно возражала: он пока не давал повода для подобных бессмысленных и жестоких шуток. Знакомств успел завести совсем немного; ни с кем не ругался и не ссорился. С Шейелой Хаэннат буквально перебросился парой слов за всё время обучения. В том всё и дело? Попытка привлечь внимание? Ну да, конечно. Много о себе думаешь, сердцеед злосчастный…

Проблема скептического ума: дай ему волю, и он с радостью сожрёт сам себя.

Кабинет Огмахала пристроился в конце Старого коридора, по левую руку. Массивная дверь из морёного дуба с изящной формы бронзовой ручкой – Джол машинально отметил добротную стилизацию под творения Баринде-младшего, аутентичность соблюдена – всем своим видом словно бы вопрошала: юноша, впрямь ли вы уверены, что вам сюда? Джол прикрыл глаза, глубоко вдохнул, на всякий случай помолился про себя подземному государю и решительно постучал, затем приоткрыл дверь и заглянул внутрь.

– Тимна? – донёсся изнутри звучный голос. – Входите, пожалуйста.

Успокоенный хотя бы в одном отношении, Джол с опаской шагнул за порог, бегло оглядывая кабинет и его хозяина. Вдоль стен с обеих сторон тянулись высокие полки, заставленные книгами и разнообразными диковинами – масками, статуэтками, небольшими ларчиками. Внимание студента сразу привлёк изукрашенный рельефами глиняный цилиндр – он представления не имел, чем это может быть, но сразу понял, что вещица не просто старинная, а по-настоящему древняя. Полкой ниже красовался глобус, демонстрируя всем желающим одинокую кляксу Троона посреди бескрайней синевы. Четыре других материка была были отвёрнуты к стене, словно не желая привлекать к себе ничьего внимания.

За широким столом у окна, выходящего во двор, сидел сам Трао Огмахал, молодой, одиозный и бесстыдно талантливый, чего не могли отрицать даже те, кто в глаза называл коллегу «выскочкой». К своим тридцати годам он успел многого добиться и прочно вписать своё имя в историю науки Гдароана. Джол удержался от искушения поискать взглядом среди полок ту, на которой доктор держал собственные работы – насколько он знал, монографий за плодовитым Огмахалом было не меньше десятка, и парочку студент даже сумел раздобыть.

На знаменитого учёного доктор походил мало – скорее, на светского щёголя, из праздного любопытства заглянувшего в университет. Одет он был с потрясающей небрежностью человека, не следующего за модой, а милостиво позволяющего ей на цыпочках следовать за ним самим. Тёмные волосы и бакенбарды были аккуратно причёсаны – Джол, обычно равнодушный к собственной внешности, испытал иррациональное желание пригладить растрёпанную шевелюру. Правую руку Огмахала заменял блестящий многофункциональный протез – Тимна не хотел даже думать, сколько тот стоит.

– Присаживайтесь, – гостеприимно взмахнул искусственной рукой Огмахал, продолжая перебирать левой какие-то бумаги. – Рад, что вы выкроили время ко мне заглянуть. Хочу обсудить с вами несколько вопросов.

Джол повиновался. Его настороженность никуда не делась, и дружелюбие доктора ничего не меняло – он по-прежнему не мог понять, в чём же вообще дело. Затем он увидел, что некоторые из бумаг выглядят весьма знакомо, и ему стало совсем уж нехорошо. Кровь отхлынула от щёк, заставив ярче проступить веснушки.

– Я тут просматривал результаты ваших вступительных испытаний, – размеренно говорил Трао Огмахал, продолжая перебирать бумаги. – Весьма, весьма многообещающе. Конечно, в стипендиаты кого попало не берут, но даже на общем фоне вы выделяетесь.

Иррациональный страх, что доктор задним числом отыскал в его ответах какую-то ошибку, которая позволит выпнуть Тимну из университета, улёгся, но понятнее ситуация по-прежнему не делалась.

– Но куда больше меня интересует другое. Ага, вот оно, – удовлетворённо кивнул учёный, извлекая из кипы бумаг потрёпанную газету. – Скажите, не вы ли это в прошлом месяце написали для «Пробуждения» исторический очерк об Аенарии?

Вот теперь Джол удивился уже по-настоящему. Статью в самом деле написал он. Журналистикой Тимна подрабатывал уже несколько лет, с большим удовольствием. Неясно было, однако, как Огмахал об этом узнал: студент никогда не подписывался полным именем, считая его недостаточно солидным, и предпочитал ограничиваться скромными инициалами: «Д. Т.».

– Я, – наконец кивнул он. – Позвольте спросить, а как вы узнали?

Доктор одобрительно кивнул.

– У меня свои источники, – лукаво усмехнулся он. – Но речь сейчас не об этом. Если ваши ответы и вступительное эссе просто хороши, то этот очерк – совсем иное дело. Настоящая научная работа, видны и интерес, и умение добывать информацию – вы явно консультировались со свидетельствами очевидцев, хоть их осталось не так уж много. Написано хорошим языком, живым и точным…

Огмахал скользнул взглядом по газетной странице и кивнул, будто снова убедился в справедливости этих слов.

– Не буду томить, – наконец, произнёс он. – В этом году я набираю кружок по углублённому изучению Длеозеопа. Вы, думаю, вполне подходите – буду рад видеть в наших рядах столь одарённого студиоза. Да и вам, полагаю, это будет небезынтересно.

Небезынтересно? Что за преуменьшение! Длеозеоп, тёмная сторона города, изнанка Длодвотраака – значительная часть его катакомб возникла ещё до Переправы! Одна только мысль о древностях, которые там могут скрываться, заставляла сердце убыстрять ход. Джол никогда прежде не бывал под землёй – простых горожан не пускали туда, где сосредоточены основные промышленные мощности и протекает полулегендарная река Траск. Даже книги не рассказывали в деталях о том, что происходит в многоярусных туннелях. Возможность изучать этот край под руководством Огмахала, увидеть его своими глазами… Фантастика!

Какая-то часть души по-прежнему отказывалась верить в происходящее, и надо сказать, у неё были на то основания – очень уж абсурдно было происходящее. Поверить в злонамеренный обман со стороны доктора, однако, было довольно трудно – даже злопыхатели и ненавистники эксцентричного учёного не отрицали, что он честен с собой и с другими, как в науке, так и в быту. Честность-то, надо сказать, и нажила ему столько недоброжелателей. Проще было усомниться в происходящем в глобальном масштабе – а в самом ли деле Джол сидит сейчас в кабинете и слушает это невероятное предложение, или вокруг лишь сон… Но от таких мыслей легко тронуться умом и угодить в славное заведение на Колодезной улице, и он всегда гнал их прочь от себя.

– Я буду рад такой возможности, доктор, – кивнул Тимна, стараясь не выдать, что за цирк творится у него в голове.

– Что ж, в таком случае добро пожаловать, – улыбнулся учёный. – Занятия начинаются со следующей недели, по четвёртым дням.

– В какой аудитории?

– Ещё не успели согласовать, – лукавое выражение его лица словно говорило: сами понимаете, ох уж эти бюрократы, всё-то делают в последний момент! – Первые лекции, разумеется, будут посвящены технике безопасности, но со временем все мои студенты получат надлежащие пропуска, и мы сможем перенести занятия непосредственно в нижний город.

Преподаватель и студент какое-то время умиротворённо помолчали.

– Что ж, если у вас нет других вопросов, не смею больше задерживать, – наклонил голову Огмахал. – До грядущих встреч.

– До грядущих встреч.

Домой Джол шёл в приподнятом настроении.

Глава 2

Посреди извилистой горной дороги из воздуха выступил человек. Проделал он это просто, буднично, словно ему каждый день доводилось появляться из ниоткуда. Сухощавый мужчина лет сорока пяти был одет по-походному, в немаркую удобную одежду со множеством карманов. Объёмистый рюкзак за спиной и частично окованный металлом дорожный посох в деснице довершали образ бывалого путешественника. Ко внутренней стороне запястья левой руки ремешком крепилась маленькая записная книжка. Узкое породистое лицо несло пытливое выражение, глаза за круглыми стёклами очков смотрели цепко и внимательно. Однако куда более примечательной чертой внешности путника были уши – раза в полтора крупнее, чем то обычно водится у людей, почти лишённые мочек, тяготеющие по форме к правильному овалу. Такими мог бы похвастаться облысевший лев. Иными словами, это были поистине выдающиеся уши.

Следом из небытия на горную тропу шагнул зверь… какой-то зверь. Кажется, это была белоснежная кошка, очень крупная кошка, почти по грудь своему владельцу – но в пластике движений нет-нет да мерещилось что-то чуждое, совсем не кошачье, и походка то и дело едва заметно менялась, словно создание не могло решить, как ему лучше двигаться в новых условиях. Очертания странного животного постоянно неуловимо ускользали, не давая в полной мере ухватить его облик, но всё же это была огромная кошка, да, несомненно, кошка, разве что на голове то и дело чудилось что-то неуместное… рога?

Диковинный зверь с любопытством огляделся, присел у ног человека и вопросительно мурлыкнул.

– Да, Дианора, ты совершенно права, в Меоленее таких гор не увидишь, – согласился мужчина, потрепав свою спутницу по голове. – Так что, полагаю, мы всё-таки в Крайяносе. Другое дело, что я вовсе не ожидал увидеть гор, так что, боюсь, мы с тобой махнули слишком далеко к северу, а то и вовсе ошиблись материком.

Говоря это, путешественник оглядывался по сторонам, внимательно изучая открывавшуюся картину. По левую руку вырастала стена незнакомых деревьев, за ней – ещё одна, и ещё, словно растения силились взглянуть поверх макушек соседей. Лес взбирался по склону, уходил вдаль, вытягивая кроны к солнцу и небу. Справа же от дороги был обрыв, за которым вздымались иные лесистые громады – зелёные, округлые, мохнатые. Цвет и текстура что-то неуловимо напоминали, и человек едва не рассмеялся, ухватив за хвост нежданную ассоциацию: точь-в-точь громадные соцветия брокколи! Право слово, такими их мог бы увидеть крошечный муравей. Приземлённость сравнения, однако, не умаляла масштабов открывающейся панорамы. Плоть земли шла здесь бесчисленными складками и морщинами, формируя лабиринты, в которых букашке по имени человек ничего не стоило затеряться. Дальше, впрочем, виднелись хребты ещё более величественные, столь высокие, что лес уже не доходил до макушек титанов. Горизонт заслоняла полоса острозубой синевы, горделиво выступавшая из-за моря зелёных склонов. На одну из вершин медленно карабкалось косматое облако.

Человек постоял, изучая пейзаж и к чему-то прислушиваясь, левое ухо едва заметно подрагивало. В конце концов, вычленив что-то среди порывов ветра и птичьих трелей, путник уверенно зашагал вперёд, вниз по тропе. Дианора скользнула следом. Несколько минут спустя она, видимо, окончательно освоилась и теперь перебирала ногами вполне определённым манером. Облик её незаметным образом переменился, и теперь в ней едва ли можно было признать кошку – вслед за человеком семенила горная коза. Да, определённо, коза, хотя в изгибе хвоста и шеи то и дело мерещилось что-нибудь… эдакое.

Пройдя несколько сотен шагов, мужчина принялся насвистывать. С его уст не срывалось мелодий, придуманных людьми – послушав шумы леса, путник виртуозно вплёл свою песню в многоголосый птичий хор, да так, что, не зная правды, никто не заподозрил бы фальшивку.

Виннего Скангаль любил петь, но мир дикой природы требовал определённых предосторожностей.

***

Несколько часов спустя Скангаль объявил привал. Место под него он выбрал вдумчиво – дорога здесь хорошо просматривалась в обе стороны. Над склоном избранной горы витало какое-то неуловимое присутствие, но оно казалось скорее доброжелательным, так что причин беспокоиться не было. Сгрузив на землю тяжёлый рюкзак, путешественник присел спиной к нагретой солнцем скале и призадумался. Дианора принялась щипать подорожную травку, порой сменяя козьи зубы на острые клыки и хватая хищной пастью зазевавшихся ящериц.

Да, подумал Скангаль, похоже, ему тоже следует подкрепиться. Кажется, он недооценил расстояние до города – впереди по меньшей мере такой же переход, тут хорошо бы управиться до темноты. Теперь он слышал гораздо отчётливее – сквозь какофонию шумящей листвы, птиц и насекомых, которую услышал бы всякий, сквозь журчание далёких рек и потрескивание веток в чаще, различить которые было куда труднее, до него всё яснее доносился шум большого поселения: бормотание многочисленных голосов, шум в мастерских ремесленников, громыхание колёс по мостовой. Если в начале пути всё это было не более чем смутным эхом, и можно было усомниться в правильности выбранного направления, то теперь Скангаль вычленял эту мелодию в общем хоре так же отчётливо, как звук собственного дыхания. Ещё пара лиг, и он начнёт разбирать отдельные слова. Другой вопрос, узнает ли он язык?

Пообедав галетами с сушёным мясом и запив всё водой из фляги, странник решил, что готов двигаться дальше. Снова взвалив на спину нелёгкую ношу, он подобрал посох, всё это время лежавший под рукой, жестом подозвал Дианору и продолжил путь.

Как и прежде, Скангаля никто не беспокоил, но время от времени ощущение чьего-то присутствия возвращалось. Очередная незримая граница – и вот он вновь в поле зрения каких-то скрытых сил. Порой этот взгляд охватывал весь склон огромной горы, порой – бамбуковую рощицу, через которую проходила дорога, а иногда и вовсе едва ощущался в паре шагов от валуна причудливой формы. Кое-где чужое внимание было рассеянным, равнодушным и незаинтересованным, где-то – любопытным и доброжелательным, а подчас раздражённым и откровенно враждебным – в таких местах Скангаль ускорял шаг, стараясь побыстрее уйти. Что он чувствовал, переходя незримые грани? Человек и сам затруднился бы сказать. Резкий переход из тёплой воды в стылую и наоборот, шаг из густой тени на яркий свет, из штиля на пронизывающий ветер – всё это было похоже, но всё равно отстояло от истины несказанно далеко. С тем же успехом можно было говорить о переходе из минора в мажор, или даже из альтового ключа в скрипичный. Несмотря на зыбкость ощущений, путник знал, что им следует доверять.

В конце концов, вокруг Крайянос.

Дорога спустилась к самым подножьям гор, пересекла небольшой мостик над узкой речушкой, бегущей по камням. По левую руку та сливалась с ещё одним горным потоком и дальше бежала веселее. В другое время Скангаль непременно полюбовался бы игрой струй, отметил бы ясный переход в том месте, где сливались воды разного оттенка. Однако теперь его заставило замереть нечто совсем иное – едва вступив на мост, он снова ощутил чужую власть, и вместе с этим пришло осознание: даром его через эту реку не пропустят.

Что ж, даже странно, что до такого дошло только сейчас. Он успел пересечь земли по меньшей мере десятка незначительных владык – удивительно, что ни один из них не затребовал пошлины. С другой стороны, едва ли дорогу просто так проложили именно в этих краях, верно? Не так уж легко странствовать, встречая препоны на каждом шагу.

Дианора свернулась у ног клубком на змеиный манер, настороженно поглядывая по сторонам – тоже чувствовала чью-то невидимую руку. Скангаль тем временем рылся в рюкзаке, подыскивая уместное подношение. Хм, хм, хм… Что ж, пожалуй. Жалко, конечно, но должно подойти. Странник достал из шкатулки небольшой сапфир – один из драгоценных камней, что припас в дорогу, дабы обменивать на местные валюты. В воздухе разлилось удовлетворение – хозяин реки одобрил дань. Но читался в нём и оттенок сожаления – божку явно хотелось затребовать больше, но он знал, что в таком случае путник скорее повернёт назад. Опустив камешек в воду, Скангаль собрал рюкзак, навьючил его на себя и пересёк мост, твёрдо зная, что больше его никто не задерживает. Краем глаза он заметил, как по речным валунам скачет нечто несуразное, похожее на помесь лягушки и сома – он не брался гадать, действительно ли речной властитель имел столь нелепый облик, или это просто какое-то местное животное.

Покинув ущелье, тропа снова начала взбираться в гору. Скангаль неодобрительно поджал губы: лишние усилия. Городская разноголосица была слышна уже отчётливо, порой в ней проскальзывали смутно знакомые слова, но преобладали странные нечеловеческие тембры – высокие, клекочущие. Их наречие путешественнику ни о чём не говорило. Скверный знак. За городской симфонией проступила ещё одна, прежде не слышимая тема – шум волн, совершенно отличный от журчания рек. Большой водоём, даже не озеро – море. Скангаль с сомнением обернулся в сторону речной долины – потоки бежали совершенно в другую сторону. Дальше делают крутой поворот? Возможно… К тому же в пении волн было что-то очень странное – путник не мог облечь в слова разницу, но был готов поручиться, что обычное море шумит не так.

Что ж, всякой загадке – свой черёд. Сперва нужно добраться до города – Скангаль планировал выйти на равнине Атана и совершенно не рассчитывал на ночлег в горах. Если не выйдет достичь обитаемых мест до темноты – ему предстоит одна из самых скверных ночей в жизни. Велико было искушение прибавить шаг, но путешественник знал, сколь важно беречь силы.

Сменялись часы, солнце неумолимо кренилось к горизонту, Скангаль обдумывал варианты. Иронично выйдет, если его в самом деле закинуло на другой конец мира, где о людях разве что слышали краем уха, а выученный им язык совершенно бесполезен. Такое положение вещей может быть чревато… не самыми приятными инцидентами. Конечно, всегда можно попробовать отступить и пересечь границы заново, в этот раз постаравшись задать вектор точнее, но путнику сильно этого не хотелось. Отступать в самом начале похода – всё равно что признать поражение, а в поиск Библиотеки было вложено слишком многое, чтобы сдаваться.

Городской гомон делался всё громче, постепенно вытесняя остальные звуки. Постаравшись, Скангаль уже мог различить в бесконечном полотне отдельные нити человеческих голосов – или, во всяком случае, похожих на человеческие. Теперь он улавливал уже не отдельные слова, а обрывки фраз на несомненном эмгирийском, и услышанное внушало успокоение – в городе есть как минимум несколько индивидуумов, с кем он при случае сможет объясниться.

Совсем уже близко… Подумав, Скангаль перехватил посох за окованную середину и уверенным движением сложил его на манер подзорной трубы, так что тот сократился едва ли не вдвое. Теперь в руках у путника осталась безобидная на вид трость – ни к чему смущать местную стражу видом потенциального оружия.

Дорога оборвалась внезапно. Очередной поворот – и седловину между двух заросших вершин перегородила каменная стена. Высота преграды и размеры составивших её белокаменных блоков внушали уважение, но ещё сильнее поражало искусство отделки. Безукоризненно пригнанные друг к другу камни сверху донизу покрывала затейливая резьба – потрясающей красоты растительный орнамент. Скангалю не доводилось видеть ничего похожего – узор был гиперреалистичным и в то же время предельно условным. Листья и стебли, изображённые с дотошностью ботанического атласа, сплетались в сложную геометрическую композицию. От этого странного сочетания и изощрённых игр перспективой захватывало дух – породившая это художественная школа определённо была далека от всего, созданного людьми.

На всё это, однако, путник обратил внимание уже позже – сперва оказалось не до того. По обе стороны от ворот, чьи створки покрывала не менее прихотливая гравировка, высились часовые. Поистине высились – в этих существах было почти пять метров роста. Понять, какой формы у них тела, было довольно-таки трудно – их покрывала густая переливчатая поросль, напоминающая не то перья, не то ветвистые шерстинки, не то листья папоротника, не то тончайшие коралловые ветви, а скорее даже всё это сразу. Тулово, похожее на величественное полихромное облако, покоилось на пяти тонких изящных ногах с причудливо расположенными когтистыми пальцами – такая лапа при случае может послужить и рукой, и грозным оружием.

Скангаль немедленно узнал их по изображениям в книгах – кло-ирге, жители гор Троона. Что ж, кажется, континентом он всё-таки не промахнулся! Уже хорошо. Убрав застёжки с записной книги и придерживая страницы пальцами, чтобы она не захлопнулась, путник бегло записал: «Прибыл в Крайянос – гористая часть Троона – город кло-ирге». Писал он собственным перстнем – если особым образом повернуть закреплённый на нём цилиндрик, с одного конца телескопически выдвигался заточенный грифель.

Довершив заметку, Скангаль запер книжку, убрал грифель и зашагал к воротам. С каждым шагом нарастало знакомое чувство присутствия, на сей раз куда более значимого, чем прежде. Присутствия силы, накрывающей собой целый город. Чувствовалось, что до приближающегося человека в периферическом зрении ей нет никакого дела – на то есть часовые, а нашего внимания требуют несколько тысяч подданных.

Кло-ирге, стоящий слева, вытянул из-под перистой мантии не то шею, не то хоботок, увенчанный загнутым клювом, и что-то проклекотал. Путнику потребовалось несколько секунд, чтобы отбросить посторонние шумы и осознать, что ему был задан вопрос.

– Кто? Откуда? – вот что спросил часовой. На чистом, хоть и причудливо звучащем эмгирийском.

– Виннего Скангаль, профессор Вольного университета Алабанти, что за разомкнутыми границами! – ответствовал человек, приподняв шляпу и надеясь, что его собственный акцент не слишком силён. – Не подскажете ли, достопочтенные, как называется этот город?

– Верхний Ильтр, – теперь, когда Скангаль знал, что именно слушать, понимать речь стража было куда легче. – Стремишься попасть внутрь?

– Да, достопочтенные, – согласился Скангаль. – Уже темнеет, а ночь в горах тягостна и опасна.

Он уже был готов к тому, что потребуется заплатить ещё одну входную пошлину, и прикидывал её размеры, но ответ стражей его удивил.

– Пройти в Верхний Ильтр может лишь тот, кто умеет петь, – провозгласил часовой справа.

– Петь? – вскинул брови профессор, не уверенный даже, что его собеседники воспринимают человеческую мимику.

– Да, – ответствовал всё тот же правый кло-ирге. – По-настоящему петь. Спой нам, и если твоё умение соответствует вкусам князя, мы дозволим тебе проход.

Неожиданное требование, но, с другой стороны, почему бы и нет? Впрочем, если вдуматься… Он огляделся. Горы вокруг не слишком высокие, до линии снегов далеко, но рисковать всё-таки не хотелось. А ну как шум вызовет обвал? Впрочем, тут же стало очевидно: ну разумеется, местный правитель попросту не дозволяет такому случаться – иначе, при таких пристрастиях, его город погребло бы давным-давно.

Посему Скангаль выпрямился и исполнил арию Отшельника из классического «Средоточия зла» – он всегда любил старинные оперы. Акустика перед воротами оказалась потрясающей – словно выступаешь в концертном зале, и даже лучше того: не раз и не два профессору казалось, что фоновый городской шум очень удачно совпадает с его пением, словно бы превращаясь в аккомпанемент. Что ж, кажется, в этом мире ему уже начинает нравиться.

Правый часовой поднял одну из ног и проделал ей какой-то сложный жест, вероятно, выражающий согласие – Скангаль не был уверен.

– А твой зверь? – вмешался левый часовой.

Профессор воззрился на него недоверчиво, затем перевёл взгляд на Дианору. Та, последние минуты больше напоминавшая кошку, нежели козу, словно поняла, что от неё хотят. Химера приняла величавую позу, чуть повернула голову – и преобразилась, сменив шерсть на перья, а пасть на клюв. Смутно проступившие крылья довершали образ сказочного грифона. Запрокинув голову, Дианора выдала несколько музыкальных трелей, после чего выжидательно уставилась на стражников.

– Проходите, – сказал правый часовой.

Створки ворот с гулом повернулись на петлях, и путешественники шагнули в город.

Глава 3

Выброшенный на берег яви, Старик разевал рот, словно рыба, и до рези в глазах вглядывался в полумрак комнаты. Воспоминания о жутком сне быстро тускнели и расточались, вскоре не оставив и смутного намёка на то, что грезилось этой ночью. Старик знал – что-то изменилось. Знал сердцем, знал нутром, сжавшимся, словно земля, высохшая под летним зноем. Это глубинное понимание внушало ему куда больший ужас, чем забытый кошмар – он уже много лет не мог запомнить ни единого сна, но теперь костями чувствовал: сегодняшние грёзы важны, но они лишь отголосок подлинного знамения наяву. Что-то изменилось. Что же?

Уняв дрожь и приподнявшись на одном локте, он снова и снова вертел головой, разглядывая спальню. Зрение, с годами не утратившее остроты, заверяло, будто всё в порядке. Невредимы тростниковые стулья и вещи, расставленные на столе, цела и плотно закрыта дверь, ведущая во внутренний двор. Но всё же что-то не так. Пытаясь разрешить эту загадку, Старик сел, рассеянно стряхивая с руки какой-то сор. Что бы это могло быть, кстати говоря? Лишь бросив взгляд вниз, понял он, какую на самом деле перемену принесла эта ночь.

Циновка, на которой он спал, рассыпалась в мелкую гнилую труху.

Едва сдержав порыв немедленно вскочить на ноги, не заботясь о последствиях, Старик медленно встал, отряхнулся и осторожно опустился на корточки, вслушиваясь в угрожающие поскрипывания суставов. Зачерпнул горсть праха, медленно пропустил сквозь узловатые пальцы. Тот струился, чуть слышно шурша, словно время в колбах часов. Скорбно. Грозно. Мрачным напоминанием.

Да, напоминанием. Случившееся ему не в диковинку – Старик знал это, поскольку вид гнили, ещё вчера бывшей отличной циновкой, не вызывал ни малейшего удивления. Лишь лёгкий страх, горечь и неясную решимость. Словно далеко не в первый раз то, чего он касался, оборачивалось прахом; словно не впервой ему сеять вокруг гибель и разложение. Когда-то это было его обязанностью, и теперь светила давали знать, что его служба снова потребовалась.

«Что уничтожено, принадлежит богам, – вспомнил он старую пословицу. – Обратно не заберёшь». Алтарь в доме Старика не пустует: здесь соблюдаются надлежащие обряды, и Ме жертвенника неизменны. Коли боги берут себе сверх причитающегося, значит, устои вещей нарушены, и закон находится в небрежении. Где-то гарза остаются незавершёнными, и долг Старика – выяснить, в чём дело, и исполнить свои жреческие обязательства. Восстановить мировой порядок.

Размах предстоящей задачи – даже не сам размах, а лишь смутный намёк на него – обдал старца зябким холодом. Но прежде, чем браться за великое, нужно завершить малое. Поднявшись на ноги, он проделал несколько нехитрых упражнений, призванных поддержать крепость не дряхлого ещё тела. Привычные, совершаемые ежеутренне движения и размеренное дыхание вернули ему толику былого спокойствия. Повинуясь тому же рутинному ритму, он справил нужду в большой керамический горшок. Подошёл к столу, зачерпнул в ладони холодной воды, умылся. В чаше отразилось смуглое морщинистое лицо с прямым носом. Проведя рукой по макушке, на которой вновь пробивалась седая поросль, Старик негромко окликнул:

– Кильма!

Дверь во внутренний двор отворилась, впуская в комнату дуновение свежего воздуха и благословенные лучи Уту. Вместе с ними внутрь шагнул слуга в домотканой рубахе до пят, уже несущий принадлежности для бритья. «Скоро и на него придётся смотреть снизу вверх». Мальчишка рос не по дням, а по часам – Старик, никогда не отличавшийся высоким ростом, уже был с ним вровень, и недалёк день, когда и этот гуруш окажется выше своего господина.

Юнец захлопотал вокруг усевшегося на тростниковый стул старца, принимаясь за привычный труд – голову нужно было выбрить так, чтобы на ней не осталось ни единого волоска. Пока Кильма работал, на уме у хозяина дома вертелись праздные мысли. Старика всегда интересовало, как это мать вообще угораздило дать родному сыну такое имя. Кильма – самый популярный сказочный герой, мудрый дурак, странствующий по всему Крайяносу и то смекалкой, то везением ускользающий от всевозможных передряг. Рассказы о нём ходили столь широко, что никто не мог с уверенностью сказать, кем был Кильма – гионгиафом, нби или вообще ракчамая. Не было согласия и о самом имени – где-то говорили «Кинма», где-то «Кельма», но везде и всюду всяк сразу понимал, о ком речь.

На своего сказочного тёзку, даже если предположить, что тот в самом деле был человеком, Кильма походил мало – не было в нём ни хитроватой глупости, ни наивной мудрости, ни той неугомонности, что заставляла героя баек скитаться там и сям, берясь за всевозможные ремёсла и занятия. Самый обычный юнец, не хватающий с неба звёзд, но толковый и исполнительный. Нескладный, синеглазый, с соломенного цвета волосами, он ничуть не походил и на своего хозяина. То же самое, впрочем, можно было сказать и про другую прислугу – казалось, они происходят из разных миров, до того рослая светлокожая дворня не напоминала невеликого смуглого Старика. Во взглядах на мир они тоже не сходились – в других условиях люди столь разные наверняка бы не ужились. Однако здесь, среди этих пустошей, кишащих отродьем Хендурсанги, перед Стариком, способным оградить дом от демонов, благоговели.

– Всё готово, господин, – кротко сообщил Кильма, отступив на шаг. Старик провёл ладонью по выбритым черепу и подбородку, бросил взгляд на отражение в чаше и милостиво кивнул.

– Хорошо. Приберись, – он махнул рукой в сторону дальней стены, – пока я приношу утреннюю жертву.

Подойдя к месту стариковского ночлега и обнаружив, во что превратилась циновка, слуга буквальным образом оцепенел – казалось, кто-то втихомолку подменил его искусно вырезанной статуей и скрылся прежде, чем обнаружилась подмена.

– Как же это, господин… – в конце концов выдавил он. В голосе звучало бесконечное удивление. – Что…

– Имущество как перелётная птица – никогда не задерживается, – пожал плечами Старик, натягивая шерстяную тунику без рукавов. – Приберись, – повторил он, обул сандалии и шагнул во двор.

Уту-Солнце уже вышел из нижнего мира, светя на кроны растущих снаружи анчаров и раскидистых уншампуев. Воздух полнился трелями и чириканьем. В доме было принято вставать рано, и квадрат внутреннего двора уже кишел слугами, начавшими хлопоты по хозяйству. Завидев хозяина, его почтительно приветствовали, не прерывая, впрочем, насущных трудов. Люди пересекали двор во всех направлениях, возникая из одних дверей и исчезая в других. Один проход, впрочем, никто не тревожил – туда-то Старик и направился.

За этой дверью находилось святилище. Место, которого челядины избегали, как огня, со смесью страха и непонимания. Хозяин дома не винил их, хотя и немного жалел. В мире, где всякий может захватить Ме и устанавливать свой порядок-биллуда в отвоёванном месте, сложно сохранить память о настоящих богах и правилах их почитания. Слова «жрец» и «храм» давно стали для большинства жителей Крайяноса пустым звуком. Насколько Старик знал, дворня втихомолку почитала его богом, а святилище в их глазах превращалось в непонятное средоточие власти, вроде тронной комнаты, откуда он повелевал окружающими землями.

Отчасти дело обстояло именно так, хотя власть принадлежала кое-кому несоизмеримо выше Старика. Но в том и проблема с невежественными суеверами – их невозможно переубедить. Со вздохом жрец разулся, переступил порог и закрыл дверь за собой. Оставив позади шум кипящего жизнью двора, он благоговейно склонился перед изображениями на алтаре – палица и лев, священные символы господина заката. Настоящее имя своего владыки и повелителя Старик никогда не произносил без веского повода даже в мыслях. Нет вреда в том, чтобы возблагодарить за их милости Уту, Энлиля или Шаккана – но ни к чему поминать всуе хозяина страны без возврата, даже если являешься его последним жрецом.

Для искушённого взгляда помещение полнилось призрачным блеском, бесплотным сиянием, что заполняло всё вокруг – сами предметы и пространство между ними. Знак истинной святости места, присутствия в нём божественных сил. И чтобы не ушла благодать, дабы не осквернилась святыня, нужны жрецы, поддерживающие заведённый порядок. С этими мыслями Старик принялся возжигать на алтаре благовония. Когда символы бога окутал ароматический дым, его последний слуга принялся возглашать гимн на старом, как само время, языке, зная, что понимание сокровенного текста, как всегда, ускользнёт, едва отзвучит последнее слово. Но сейчас, пока гремел гимн, жрец не просто помнил его – он понимал, и звуки древнего наречия соединяли нынешнее богослужение со всеми прошедшими, уходя к началам жизни Старика и ещё дальше, в те времена, когда его не было на свете. Как и всегда, казалось, ещё чуть-чуть – и он сможет приоткрыть завесу, шагнуть за покровы забвения и увидеть, что скрывает прошлое, разглядеть очертания собственной несоразмерно долгой жизни. Пока вершится гарза, ритуал, кольцо времени замыкается, и мир возвращается на круги своя, ибо проносимый сквозь века обряд неизменен.

Не прекращая речитатива, Старик принялся сжигать на алтаре зерно. Время кровавых жертв ещё не настало; стада овец и коров могут пастись вволю, не опасаясь отточенного ножа…

***

Вкушая скромный завтрак, жрец выстраивал планы. Богослужение, как всегда, прояснило мысли и изгнало из сердца страх. За время церемонии Старик отчётливо понял – где-то в глубине сердца он уже знает, что именно потребовалось от него богам. Не нужно заклинать Нанше, толковательницу сновидений, не нужно и раскидывать внутренности жертвы и гадать по дымящейся требухе, чтобы найти ответ. Достаточно просто вспомнить. Минувшая жизнь содержит в себе отгадку.

Однако это не так легко, как может показаться. Призрачное понимание, что всегда сопутствует вершащемуся ритуалу, разумеется, ушло, и воспоминания, плясавшие так близко, что вот-вот, кажется, сумеешь ухватить, отступили. Остался лишь дом. Дом, в котором он прожил много десятилетий – но что было прежде, скрывал непроглядный туман. Старик не помнил, ни сколько ему лет, ни даже собственного имени – уже давно все знали его лишь по этому прозвищу. В минувшем было что-то, что он предпочёл забыть – скрыться вдали от обжитых мест с горсткой недалёких слуг, оставив позади и свою жизнь, и имя, сохранив только служение старым богам.

Но теперь прошлое протянуло из омута забвения костлявую руку и властно вцепилось в него, требуя внимания к себе. Настало время выяснить, что в нём скрывается, и где нарушился мировой порядок, который требуется восстановить. Нужно всё вспомнить, и значит, осталась одна дорога – на юг, к острову теней, которым правит мэтр Цхан Чиуань. В место, где можно забыть или вспомнить всё, что угодно – даже то, чего с тобой не происходило никогда. Но если где-то и сумеют развеять туман над жизнью Старика, то только там.

Доев, жрец поднялся из-за стола и громко хлопнул в ладоши.

– Хабира! – громко окликнул он. – Собери всех во дворе. Я буду говорить.

Толстая служанка сорвалась с места, торопясь выполнить поручение. Долго ли, коротко, её хлопоты увенчались успехом – разномастная толпа собралась слушать своего господина. Мужчины и женщины, пожилые, зрелые и совсем юные; у ног старших вертелись дети, не понимающие, что происходит. Впрочем, это и взрослые не слишком-то понимали – многие хмурились, на лицах читалось недоумённое выражение. Что это вдруг затеял их господин? Даже на памяти самых дряхлых такого ещё не бывало.

Обведя взглядом толпу, Старик приготовился к тому, что сейчас начнётся, и сухо объявил:

– Вскоре мне предстоит отправиться в путь. Я не знаю, сколько времени продлится моё отсутствие.

Как он и ожидал, собрание взорвалось криками.

– Чем мы прогневили вас, господин?!

– Не бросайте нас!

– Кто защитит нас от демонов?

– Милосердия!

– Мой сын ещё совсем мал!..

– Разве мы плохо служили вам?!

– Милосе-ердия-а!

Жрец молча поднял руку. Мало-помалу собрание стихло, и гомон превратился в едва слышный ропот. Десятки светлых глаз полнились отчаянием. Какая-то женщина в толпе рыдала в голос.

Их можно было понять. На памяти живущих Старик не покидал жилья никогда. Это лишь укрепило всех в мысли, что он – полноправный владыка, единый с местом, на котором живёт. В их представлениях, само присутствие Старика делало округу безопасной, уберегая от вздохновенных, Колесничих, хозяев чёрного ветра и прочих напастей, что водятся в ночи или ходят средь бела дня. Уход покровителя был в глазах слуг равносилен мировой катастрофе – это означало, что усадьба останется без его защиты и будет обречена.

Они заблуждались, и заблуждались сразу в нескольких отношениях. Старик знал, что на деле владыки могут покидать свои земли, по меньшей мере ненадолго, не чиня этим никакого вреда собственной власти или оставленной территории. Будь он одним из самоуверенных божков, которыми полнился Крайянос, дворне бы ничего не грозило. Но, ко всему прочему, таким божком Старик никогда не был, и защита, которую он обустроил для себя и для местных, не имела никакого отношения к тому, где он находится. Нет – ведь тут работали совершенно другие силы.

Но разве доступны все эти тонкости ограниченному крестьянскому уму?

– Вы останетесь в безопасности, – проговорил он, не мигая глядя в толпу. – Перед уходом я обновлю все печати, и, если будет на то милость неба, они сохранят вас до самого моего возвращения, и даже дольше. Ни одна тварь с пустошей по-прежнему не в силах будет посягнуть на ваш покой. А останется ли небо милостивым в моё отсутствие – это зависит от вас.

Старик оставлял выбитым из колеи слугам указания на время его отсутствия, прекрасно зная, что большая часть остаётся за гранью их понимания. Святилища они страшились, как всего тёмного и неясного, и уж точно не могли взять в толк, каким же образом сожжение там в определённые дни зерна или мяса может спасти их, если законный хозяин дома куда-то ушёл. Тем не менее, указания слушали внимательно, а кое-кто из тех, что потолковей, даже вёл записи. И всё же сомнения витали над толпой – Старик практически видел, как они клубятся графитово-серой тучей.

«А ведь эдак вскоре кто-нибудь решит захватить дом, – внезапно подумал он. – Подождут, подождут да обгадятся со страху, и будут из кожи вон лезть, чтобы кто-то да взобрался наверх и взял Ме в свои руки. И ведь глядишь да получится. Куда мне тогда возвращаться?» На этот вопрос Старик просто пожал плечами. У него не было ни малейших гарантий, что поручение богов было из тех, после которых возвращаются. Да что там! – в первую голову у него не было ни малейших гарантий, что он целым и невредимым доберётся до Воспоминалища. Путь предстоял неблизкий и полный опасностей.

Конечно, эти простецы даже не подозревают, сколь это непросто – жрец и сам не был до конца уверен, что именно нужно, чтобы заявить Право, – но, с другой стороны, это могла быть как раз одна из тех ситуаций, в которых неведение становится силой, и может хватить одной лишь природной наглости. Прямо как в старинной пословице: «Лис, помочившись в море, сказал: “Всё море – моя моча!”». Что ж, на деле даже во благо, если это всё-таки случится – тогда, пусть даже печати падут до его возвращения, на его совести не окажутся жизни этих ни в чём не повинных людей.

Впрочем, какое-то время они станут следовать его наказам – тем паче что раздавал он не только требования заботиться об алтаре, но и многочисленные хозяйственные распоряжения. Это было слугам куда ближе и понятнее, и, подобно всему хорошо знакомому, успокаивало. На это жрец и рассчитывал. Наконец, все распоряжения были оглашены и приняты к сведению, и дворня принялась разбредаться по привычным делам, уже не ропща, что господин их покидает.

***

– …Явился чёрный змей из Абзу, плевок ядом – его знак, пасть широко раскрыта, его пасть – его святилище. Он прибыл! Огромный змей, огромный дракон! Ниспроверг устои, освящённую воду разлил, пожрать нас хочет! Асарлухи связал его пасть для меня! Асарлухи язык его перетянул для меня! Змея со связанной пастью для меня изгнал он!

Высеченная в камне печать медленно налилась невидимым обычному глазу зыбким мерцанием. Облегчённо вздохнув, Старик отступил на шаг и прислонился спиной к стволу огромного уншампуя. Последняя. Наконец-то последняя. В обновлении охранных чар вокруг поместья прошёл весь вчерашний день, и то труд остался незавершённым. К закату солнца жрец был до того утомлён, что уснул практически мгновенно, ухнув в чёрный колодец сна без сновидений. В этот раз боги не стали посылать никаких знаков, и за это Старик был им благодарен. Утром же, в последний раз перед уходом отправив все положенные ритуалы, он решительно направился к северному частоколу, чтобы завершить начатый труд.

Несомненно, настоящий жрец Асарлухи справился бы с этим куда лучше. Но где сейчас сыскать подлинного слугу бога-заклинателя, повелителя магии и волшбы? Даже имя его забыто – да и само искусство чар давно не в почёте на землях Крайяноса. Колдуны слишком много знают и слишком много могут – всё это заставляет владык видеть в них соперников, и небезосновательно. Большая часть школ и носителей тайного знания подверглась истреблению тысячелетия назад, и лишь кое-где ещё тлели отдельные очаги.

Сам Старик был одним из подобных реликтов – жрец позабытых богов, хозяин утраченных заклятий. Безвестный отшельник, позабывший собственное имя и позабытый людьми. Иногда, в минуты малодушия, ему казалось, что и боги о нём позабыли… Но посланное вчера знамение явственно дало понять, что это не так. Хозяева не ушли; они помнят своего слугу и говорят, что он ещё нужен.

И слуга исполнит их волю, какова бы она ни была.

Пока что никто не чинит препон. Солнце ещё не вышло в зенит, а Старик уже заклял последнюю печать. Прежде он подновлял их в отдельности, по мере необходимости, и успел позабыть, до чего же их на самом деле много. Как оказалось – несколько десятков. Большие, высеченные на валунах, и маленькие таблички, вывешенные на деревьях. Пометки, нацарапанные со внутренней стороны частокола, и густо исписанные глиняные конусы. Поле, пастбище для скота, пруд – всё это нужно было окружить стеною надёжных чар, чтобы ни одна нечистая тварь, изблёванная нижним миром, не сумела проникнуть к жилью. Конечно, и у этих преград был предел – Старик не был уверен, устоят ли они, буде тут вздумает проползти Длинный Враг (не попусти Энлиль такое бедствие!) – но от большинства угроз домочадцы были охранены надёжно.

Переведя дух, жрец оторвался от ствола и направился к воротам. Несколько шагов спустя сияние ослепило отвыкшие глаза. Ни одно дерево не даёт тени гуще уншампуя – листья в его раскидистой кроне огромные, забирают весь падающий свет без остатка, не пропуская к земле и лучика. Даже в ясный полдень у корней уншампуя царят прохладные сумерки.

Со всех сторон раздавался привычный шум. С пастбищ доносился басовитый бычий рёв, птицы свивали над головой покрывало из песен, слуги перекликались и добавляли в общий гвалт мириады шорохов, поскрипываний, постукиваний – работа ткачих, мелкий бытовой ремонт, топот играющих в салки детей… С утра Старик тщательно проверил, как дворня запомнила его вчерашние наставления, и остался вполне доволен. Какое-то время проживут и без него, в этом можно не сомневаться.

Сморгнув выступившие слёзы и заново привыкнув к свету, жрец обогнул угол дома и зашагал к воротам, туда, где уже дожидался его Кильма. Слуга нервничал – ему ещё ни разу не доводилось далеко путешествовать, не говоря уж о том, чтобы сопровождать куда-то своего господина. Одетый по-дорожному – в штаны, рубаху и лёгкий плащ – мальчишка держал в поводу мула, навьюченного поклажей: припасами на шесть дней, одеялами и другим полезным скарбом. Животное время от времени дёргало ухом, отгоняя докучливых насекомых.

Кильму старик выбрал по двум причинам: гуруш был молод и крепок, что делало его надёжным подспорьем в пути; кроме того, ему предстояло, как и прежде, брить господина по утрам. В этом отношении Старик был бескомпромиссен: голова служителя богов не должна нести ни единого волоска, и раз в путешествие его отправило само небо, он тем более должен соблюдать установления.

Не дойдя нескольких шагов до ворот, жрец метнул быстрый взгляд в сторону дома. Одноэтажная кирпичная постройка с плоской крышей выглядела скучно и заурядно, но всё же за десятилетия он успел с ней сродниться. Возможно, сегодня он видит её в последний раз. Возможно также, что ей не суждено простоять долго. Как знать, не рассердится ли господин заката, когда жертвы ему станут приносить профаны, не знающие верных молитв? Не отвернётся ли, не оставит ли их своей милостью? Не лишатся ли тогда сил своих печати?

Старик покачал головой. Праздные мысли. Кому дано знать гишхур, предначертанное, и кому дано его изменить? Всё свершится так, как свершится, и человеку остаётся лишь следовать долгу, уповая на то, что его удастся выполнить.

– Всё взял, отрок? – спросил он у Кильмы.

– Да, господин, – ответил тот, помимо воли коснувшись шеи. На ней висела небольшая глиняная пластинка со знаками – ещё одна печать, амулет, призванный оградить путников в дороге. На шее у Старика висел такой же – он не собирался попусту рисковать.

Набравшись храбрости, слуга спросил:

– Позвольте узнать, куда мы идём?

Жрец помедлил с ответом. Шагнул за ворота, окинул взглядом открывавшийся за ними простор. Вокруг, насколько хватало глаз, тянулась пустошь. Ветер колыхал чахлую траву с невзрачными цветочками, в которой стрекотали невидимые насекомые. Унылый пейзаж кое-где разнообразили заросли язычника – длинные, извилистые полосы тянулись вдаль, пересекая пустошь багровыми шрамами. Этот странный кустарник – не то растение, не то зверь, дальний родич морских полипов – встречался в этих краях повсеместно. Его плоские, красноватые щупальца и впрямь напоминали человеческие языки. Отростки медленно шевелились без всякого ветра, порой с влажным звуком сталкиваясь друг с другом – зрелище в высшей степени непристойное.

– В Сумингар, – ответил наконец Старик. Это был ближайший к ним прибрежный город. Провизии, однако, взяли с запасом – выходя на бесхозные просторы равнины Атана, никогда не знаешь, чего ожидать.

– И что нам там предстоит? – осторожно спросил Кильма.

– Там мы взойдём на корабль, – ответил жрец, – и отчалим к острову Хай-Шу.

Глава 4

Посреди лесной чащобы из земли вздымался холм. Громадный, неправильных очертаний, он сплошь зарос низкорослыми кривоватыми деревьями нездешнего вида. Замшелая макушка холма была усеяна облетевшей с них хвоей – делом в этих краях почти невиданным. Обступающие земляной горб местные исполины – сплошь горделивые обладатели больших резных листьев и ярких плодов – казалось, поглядывали на колючих чужаков с презрительным неодобрением.

Если долго стоять рядом с холмом или решиться вскарабкаться на него, можно было заметить странную вещь – он медленно вздымался и опадал, словно кузнечные мехи. Если это откровение не принуждало пытливого наблюдателя сразу же бежать в ужасе, он мог бы обойти загадочное образование со всех сторон, приглядеться тщательнее и, наконец, постичь его подлинную природу.

Это был вовсе никакой не холм, а жаба. Исполинских, немыслимых размеров жаба, наполовину зарывшаяся в землю, а быть может, и вросшая в неё – кто теперь разберёт, под всей той зеленью, что затянула бугристую спину? Бороды мха опустились на затянутые плёнкой огромные глаза, словно зелёные ресницы, не давая сразу разгадать природу громадного создания. Широкий рот казался трещиной в земле. Над этим ртом посреди жабьей морды вырастало непропорционально маленькое, почти человеческое лицо – крючковатый нос и закрытые глаза, довольно странно смотревшиеся над громадной пастью и между расставленными по бокам головы очами земноводного.

И вот этот-то самый неуместный лик впервые за долгое время пришёл в движение. Нос кривился, будто готовясь чихнуть; веки затрепетали и наконец поднялись, открывая тёмно-лиловые глаза. Необъятная туша, незнамо сколько лет продремавшая в земле, заколыхалась, ходуном заходила, так что закачались наросшие на спине колючие деревья. Жабьи глаза, впрочем, так и не подумали открываться.

Зато стала отверзаться пасть. То было поистине роскошное в своей геологической медлительности зрелище; казалось, вот-вот раздастся ржавый скрип створок или даже скрежет трескающихся горных пород, но всё проходило в полном безмолвии. Громадный провал, ведущий в утробу чудища, просто становился всё шире… и шире… и ещё шире. Да и полно, в утробу ли? Клубящийся там мрак вовсе не походил на нутро живого существа, и веяло оттуда не пищеварительными миазмами, а свежим холодным ветром – будто пасть уводила куда-то далеко-далеко, в совсем непохожие на эту жаркую землю края.

Когда, наконец, жабья глотка распахнулась во всю ширь, чрез неё смог бы проехать целый эскадрон конных. Тем огорчительнее, что вместо этого её покинул лишь один тёмный силуэт, похожий на крупного пса. Смерив выскочившее создание взглядом, получеловеческое лицо снова смежило веки. Следом начала смыкаться и пасть – в том же величественно-неторопливом, наводящем на мысли о смене эпох, темпе.

Выскочивший оттуда путешественник переступил с лапы на лапу, восстанавливая равновесие, и отряхнулся. Он действительно напоминал угольно-чёрного, без единой светлой шерстинки пса, к спине которого кто-то привязал дорожную сумку, но более внимательный взгляд быстро выявлял отличия. Открывалась ему и длинная шея, заросшая густой гривой, и не по-собачьи умный взгляд жёлтых глаз, и самое главное – страшная, ни на что не похожая пасть. Вместо нижней челюсти у покинувшего жабью глотку создания были две зазубренные когтистые лапки, соединённые эластичной перепонкой, а воздух пробовали три мускулистых, похожих на щупальца языка.

Вдохнув полной грудью воздух лесной чащи, рафкарий запрокинул голову и тоскливо завыл в ночное небо.

***

Урага Ночь-посвящённая-Переменам имел все причины на то, чтобы так выть. На языках оседали ароматы бесчисленных неведомых птиц и насекомых, цветов и плодов. Непривычно тёплый и сырой воздух отвратительно лип к шерсти – каково же здесь днём? Урага очутился в местах, где весь его опыт практически бесполезен – лапы его попирали землю, отданную незнакомым народам, наречиям, думам и хозяевам.

Всё, что он знал, осталось на другом конце Крайяноса, на просторах далёкой Латабы. Горечь утрат до сих пор жгла ему нёбо. Родной город Хааро, где клан прожил столько веков, что дух их перемешался, и уже никому не понять – от города пахнет кланом или от клана пахнет городом? Шестиугольники низких домов, ферментные узоры на стенах, сразу дающие понять, что за семья тут живёт и каким ремеслом торгует. Песни играющей детворы и заунывные звуки ийшайлы1. Фонтаны, журчащие на крохотных площадях, где улочки сходятся по три, и громада Дома Славных, где нашли вечное пристанище достойнейшие из сынов Хааро. Раскинувшиеся кругом тёмные чащобы, пёстрая тундра и бегущие сквозь них студёные ручьи, родившиеся в горах. И стая, вместе с которой он пересекал и лес, и тундру – охотники Хааро, могучие, безупречные, от которых не уходит ни одна добыча…

Горечь стала совсем нестерпимой, и вой оборвался на резкой вибрирующей ноте. Святость Дома осквернена, и память героев опорочена. Город погрузился в траур и ужас. Просторы вокруг него больше некому бороздить – из охотников в живых остался один лишь Урага. Остальные полегли в ту страшную ночь, когда на площади перед осквернённым Домом плясала, корчилась ни на что не похожая серая тень, принимающая обличья одно другого гаже…

Демон, прокравшийся в город, опорочил всё, что дорого было носу Ураги, и ушёл – безнаказанным. Сгинул, считая себя победителем. Но Урага, закусив кость упрямства, не пожелал считаться с таким положением дел – недаром родился он в ночь, посвящённую переменам. Именно разысканиям о том, что и как можно переменить, посвятил он последние месяцы. Трижды луна возрастала и истаивала на небосклоне, и всё это время охотник расспрашивал мудрых и вкушал старинные книги. Лишь немногие пытались его отговорить – все понимали, что осквернённый Хааро вопиет об отмщении, и что у охотника, пусть даже лишённого стаи, больше всего шансов, чтобы принести месть.

О да, месть. Сложно отомстить тому, кто носит тысячи лиц и может очутиться где угодно, но в конечном счёте Урага решил, что нашёл способ. План был долог и сложен, и уводил поодаль от знакомых рафкариям земель – за бескрайний океан, из Латабы в самый Троон. Хорошо, что Норсайяк в мудрости своей давно измыслил способы, которыми путники могут пересекать пустыни и моря огромного мира. Нужно лишь договориться с ракчамая, и те укажут тебе нужного зверя, который на самом деле – дверь.

Урага вновь обернулся к огромному привратнику, пошире раскрыв пасть и насторожив языки. Судя по запаху, гигант опять спал – очевидно, этим путём ходили не так уж часто, и громадную жабу никто не тревожил уже много лет, а то и десятилетий. Эвон заросла-то как… Запах и вид деревьев на спине у чудовища несколько умиротворили Урагу, напомнив об оставленной родине. И ведь занятно-то как – откуда бы они здесь взялись? Это ведь совершенно точно не тот же самый зверь, что был дома – там охотник забирался в панцирь огромной речной черепахи. Северные семена занесло в панцирь ветром и вынесло уже из пасти жабы? Ну нет, тогда бы сосны да ели выросли перед мордой чудища, а никак не на его спине. Тогда, может, зверюга раньше тоже жила в Латабе, а в Троон перебралась потом – скажем, вплавь? А куда тогда вела её волшебная пасть-ворота? Тоже в Латабу? Или куда-то в другое место?

Покатав проблему во рту так и эдак, Урага в конечном счёте мотнул хвостом и выплюнул её прочь. Какая, в сущности, разница? Он-то уж точно не найдёт ответа на столь мудрёный вопрос. Пусть мыслят над ним седые мудрецы, кого мясом не корми, дай распробовать очередную тайну. А Урага – парень простой, ему подавай задачу да добычу.

Задача ясна – найти, загнать и покарать Тысячеликого Волка. Чудовищно опасная дичь и почти невыполнимая задача, особенно для одиночки. Однако охотник недаром столько времени корпел над планированием этой охоты – впереди ждали определённые приготовления, которые могут сделать её вполне посильной. В первую очередь необходимо сориентироваться на местности. Равнина Атана велика, и как знать, сколь далеко отсюда сад Умножения.

Побродив вокруг спящей жабы туда-сюда и тщательно принюхиваясь, Урага обнаружил звериную тропу. Не совсем то, что нужно, но на первых порах сгодится. Тропа рано или поздно выведет к водопою, и если повезёт, это окажется проточная вода – а по берегу реки как пить дать выбредешь в обжитые места. А там можно будет разжиться и картой, и другими полезными сведениями.

Придя к такому решению, охотник потрусил вдоль по тропе на юго-запад. Языки рафкария то и дело пробовали воздух, просеивали бессчётные запахи, проверяя: не таится ли где опасность? Пока что, однако, всё было спокойно. Пусть даже большая часть оседавших во рту вкусов была незнакома, он мог дать ухо на отсечение, что поблизости нет крупных зверей. Ни с чем не сравнимый смрад, обычно сопровождающий демонов, тоже его не тревожил. Дорога проходила легко и спокойно. Порой стрекотали ночные насекомые, иногда над далёкими кронами хлопала крыльями какая-то птица, в кустах по сторонам от тропы шебуршали мелкие зверьки. Парой таких, почувствовав голод, Урага подкрепился прямо на ходу. Конечно, с набитой пастью не очень-то последишь за дорогой – приходится полагаться на уши и глаза – но охотнику не впервой было питаться подножным кормом.

Иногда ночь тревожили более странные шумы, загадочные и недобрые. Один раз в отдалении слева раздались грохот и треск, словно рухнул огромный древесный ствол, прихватив с собой нескольких менее удачливых собратьев. Урага замер, прислушиваясь, но звук больше не повторился. В другой раз где-то на севере, с уклоном к востоку, раздался заливистый многоголосый хохот. Тонкий вибрирующий смех плыл по небу, поднимая на крыло недовольных побудкой птиц, и медленно стих, постепенно удаляясь.

Родные леса тоже полнились таинственных звуков. Местная нечисть, скорее всего. Урагу тревожило то, что повадки тварей в своих лесах он знал назубок, мог верно истолковать любой знак, определить, на какой звук можно не обращать внимания, какой обойти стороной, а когда и вовсе лучше повернуться хвостом и поскорее уйти из леса, покуда цел. Здешних же бесов охотник не знал совсем. Многие наверняка давно ему знакомы – те, что носятся по всему свету, не делая различий между землями пяти материков. Но наверняка есть и местные – те, что с давних времён облюбовали этот континент, эту равнину, а может статься, что и этот конкретный лес.

А вот и наглядное свидетельство. Урага приостановился, разглядывая следы, под углом пересекающие звериную тропку. Птичьи следы вдвое больше лапы рафкария, заполненные студёной водицей. Это он мог понять, даже не прикасаясь – от следов так и шибало застарелым холодом. Судя по всему, изначально они были заполнены инеем, а то и снегом, но за минувшее время тот успел хорошо подтаять. Запах – слабый, едва уловимый – тоже свидетельствовал, что неведомая тварь прошла здесь довольно давно, потому след и не удалось распробовать заранее.

Кем бы ни была огромная морозная птица, или что ещё за диво бороздит местные кущи, охотник не горел желанием с нею встречаться. Он потрусил дальше, раздумывая, сколько тут ещё таких и насколько опасно будет передневать за пределами жилья. Судя по всему, этого было не избежать – рафкарий нутром чувствовал, что близится рассвет, а он ещё не дошёл даже до водопоя, не говоря уж о каком-нибудь городке. Нужно отыскать лёжку, да поукромнее.

С тропы Урага сходил неохотно – все знают, чем это может быть чревато в лесу. Иные духи способны так заморочить – даже нюх не выведет. Помолившись про себя Великому Старцу, хоть и понимая прекрасно, что бессилен тот так далеко от Хааро, охотник принялся за поиски. Вскоре ему посчастливилось найти удобную ложбинку в паре дюжин шагов к северу от тропы – небольшую, глубокую, по краям заросшую густым папоротником. Вместе с растущими рядом деревьями тот должен был давать хорошую тень на протяжении всего долгого дня.

Свежих запахов не было – как видно, никто не облюбовал эту яму в качестве логовища. Вот и хорошо. Урага изогнул длинную шею, развязал дорожную сумку, вынул походную флягу с водой. Изготовленная рафкариями, та была хитроумно устроена так, чтобы её можно было открыть языками и клыками, не пролив ни капли мимо пасти. Утолив жажду, охотник убрал запас драгоценной влаги обратно в суму и принялся устраиваться на днёвку.

Когда солнце наконец взошло над Трооном, он уже крепко спал.

***

Снилась ему злополучная ночь, в которую всё началось. Снилась будто бы со стороны, хотя тогда Урага вкушал всё собственными языками. Теперь же он стоял поодаль, глядел сам-нынешний на себя-прежнего, не имея возможности ничего изменить и потому маясь от тоски, бессилия и злобы.

Раненого путника они отыскали, уже возвращаясь в город. Охотники выли победную песнь, каждый неся на спине часть добычи. Торжество, однако, не могло притупить годами выпестованной бдительности, и потому они остановились, когда Йиин заметил, что на обочине дороги лежит незнакомый рафкарий. Песочная окраска с тёмными поперечными полосами немедленно выдавала чужака – такая шерсть не встречалась ни у одного из семейств, живущих в Хааро. Запах тоже был незнакомым, с заметными нотами соли и йода, выдававшими уроженца далёких прибрежных земель. На боку у незнакомца была неглубокая рана, левая задняя лапа выглядела исключительно скверно, а сам он тяжело дышал, находясь в забытьи.

Урага и Йиин остались сторожить неведомого путешественника, пока остальные поспешили домой – сгрузить добычу и привести помощь. Вскоре они в самом деле вернулись с двумя лекарями. Старший из них, седеющий рафкарий по имени Рагай Третье-Полнолуние, после быстрого ознакомления подтвердил: будет жить. Молодой обработал ранение, наложил шину на повреждённую лапу, и только потом чужака осторожно привели в чувство.

Как оказалось, его звали Рхацил Йарак Первая-Ночь-Штормов. Оказалось, странствовал он с целым караваном путешественников, торговцев и музыкантов – и путь они держали как раз в Хааро, собираясь остановиться там хотя бы на полмесяца, прежде чем отправиться дальше, в предгорья. Дойти им, однако, было не суждено.

– Владыки чёрного ветра… – тихо рассказывал он, и уши его дрожали при воспоминании о пережитом ужасе. – Налетели с пылью, с вихрем, подняли бурю. Всё заволокло мглой, и в ней… – нотка страха в запахе раненного стала острее. – В ней были тени… и вкус смерти…

Рассказ, как это водится во сне, становился непосредственной реальностью, и Урага сам чувствовал этот вкус, был ослеплён и задушен наметённой пылью, слышал, как поднятая демонами буря разметала весь караван в щепы. Йарак не знал, уцелел ли кто-то ещё – его самого попросту сдуло, и он впал в беспамятство прежде, чем закончился полёт сквозь мглу и воющий ветер. Он даже не знал, как далеко потерпели крах его спутники – помнил лишь, что прибытие в Хааро ожидалось лишь завтра.

Поведанная Рхацилом история заставила целителей с новым вниманием обнюхать и осмотреть пострадавшего. Хозяева чёрного ветра не только вздымали вихри, но и переносили болезни, и хотелось удостовериться, что вместе с чужестранцем в город не придёт какая-нибудь эпидемия. Не удовлетворившись поверхностным осмотром, старый Рагай даже возжёг пучок синецвета рядом с головой раненого. Трава сгорела ровно, обычным красным огнём, свидетельствуя: никакой бесовской скверны Рхацил Йарак на себе не несёт.

Оставлять едва живого рафкария на произвол судьбы совершенно негоже, и хромающего путешественника повели в город. «Остановитесь! – кричал Урага-нынешний вослед удаляющейся процессии, но его, само собой, никто не слышал. – Одумайтесь! Это всё обман! Как вы не понимаете, обман!» Никто не остановился. Урага-прошлый был глух к голосам своего умудрённого будущего. Рафкарии прошли за ворота Хааро и скрылись с глаз.

Непоправимое свершилось. Будучи приглашён, Тысячеликий Волк хитростью проник в город.

1 Ийшайла – комплексный музыкальный инструмент, усложнённый вариант губной гармоники, приспособленный под ротовой аппарат рафкариев. Закономерным образом не получил распространения среди других народов.

Глава 5

Тревожной ночью, когда серп молодой луны навис над равниной Атана, а северный ветер приносил с гор беспокойные сны, в лесу Чжоунхэй состоялось собрание.

На поляну стекались тени. Одни прибывали на четвереньках, другие крались на двух ногах, третьи скользили невесомыми облаками тумана, иные же просто возникали из пустоты, словно всегда здесь были. Света звёзд и едва намеченной луны не хватало, чтобы разглядеть собравшихся в подробностях. Лишь тут и там вспыхивали золотистые искры глаз – парами или россыпями – нарушая мрак.

Некоторые прихватили с собой оружие. В руках, или в отростках, напоминающих руки, или в чём-то, что руки вовсе не напоминало, гости вертели изогнутые ножи из самых разных материалов, многие из которых едва ли годились для этой цели. Была тут кость, и слюда, и старинная бронза. Иные держали в руках лезвия из лунного света, обломки молний или кинжалы из цельного куска льда. Третьи оставались демонстративно безоружны, с насмешкой поглядывая на остальных. Дальше насмешек, однако, дело не заходило – серые тени, посмеиваясь и переговариваясь, скользили по поляне, но нарушать мир пока никто не собирался. Всех держало в узде любопытство. Они ждали.

Наконец посреди поляны соткался сидящий силуэт. Он грациозно поднялся на ноги, отсалютовав посохом. Со спины гостя было легко перепутать с человеком. Золотоглазая тень начала речь на странном, скрипучем языке. Собравшиеся внимали ей в безмолвии. Речь продолжалась почти час, а затем оратор вскинул к небесам посох и возгласил одно-единственное слово. Остальные в общем порыве встали и взметнули короткие ритуальные клинки – из кости, и нефрита, и обсидиана, и куда более странных веществ, – скрипучими голосами подхватив клич вожака. Древнее слово зашелестело по лесу, на разные лады отражаясь между деревьями:

– Реснаморглис. Реснаморглис. Реснаморглис.

Часть вторая. ПОИСКИ

Когда образ Крайяноса установился, Норсайяк снизошёл и принялся созерцать формы и очертания вещей, а его мысли заполнили всё вокруг. Праздные выпростались из-под земли побегами, деятельные принялись носиться средь них, дав начало разнообразным животным, иные же глубоко вошли в ткань сущего и приняли образ ракчамая, которые начали постигать этот новый и загадочный мир. Самые же беспокойные мысли были огнём и ветром, они плясали повсюду, сокрушая праздность мыслей-деревьев и подстёгивая дела мыслей-зверей, и так появилась порода демонов, и миру был задан верный темп. Теперь образ Крайяноса уже не был установившимся, но непрестанно меняющимся, и Норсайяк, насвистывая, удалился в свою обитель в море Лхого-Пхайят, зная, что теперь до самого конца огромного мотка времени ему всё равно будет, что созерцать.

Глава 1

Динири душераздирающе зевнула и помассировала виски. Опять снаружи скачет давление. Затылок ныл, немилосердно клонило в сон. Она ненавидела собственную зависимость от погоды, но ничего не могла с ней поделать. Не принимать же пилюли всякий раз, когда на город вздумает наползти грозовой фронт, верно?

В самих пилюлях, к слову сказать, недостатка не было – она сидела за прилавком аптеки, и полки за её спиной полнились микстурами, порошками и прочими полезными достижениями фармацевтики. Динири, однако, не считала правильным без веского повода пичкать здоровый молодой организм лекарствами – пусть борется сам, пока ещё есть силы. Кроме того – хотя над этим она сама втихую посмеивалась, – при мысли о том, чтобы потратить часть запасов на себя, её нередко одолевала иррациональная скупость. Она же не сможет сама себе возместить силы и средства, потраченные на изготовление или закупку медикаментов, верно? А потому всякое их использование на самой себе – это в первую очередь удар по их с братом благосостоянию.

До абсурда, конечно, не доходило, и захворав всерьёз, Динири Тимна бралась за дело в полном соответствии с наставлениями покойного батюшки. Точно так же, споро, эффективно и без жалоб на утекающие средства, она лечила и младшего брата, едва подступала такая необходимость. Но в остальное время лягушка бережливости – до полноценной скупой жабы-душительницы она так и не доросла – не позволяла забыть о себе, время от времени неодобрительно квакая.

Несмотря на дрянное самочувствие, девушка слабо усмехнулась. Какие образы, надо же!.. От Джола нахваталась, не иначе. Тот любил разукрашивать газетные статьи броскими метафорами, и теперь она, видимо, подцепила от брата эту привычку.

Вздохнув, Динири посмотрела на часы. До времени, когда она обычно закрывает аптеку, ещё два часа. Клиентов в эту пору дня немного, порой не бывает совсем, но она на всякий случай стоит на посту – мало ли, кому станет плохо на ночь глядя? Пару раз её бдение оказалось очень кстати. Но сейчас… Она снова зевнула и помотала головой. Сил нет. Она давно мечтала нанять помощницу, а лучше двух, и держать торговлю открытой круглосуточно, но на это не хватало скромных доходов.

Динири вышла из-за прилавка и выглянула в окно. «Аптека Тимны» стояла удачно, в этом ей не откажешь – на углу проспекта Эттенгена и переулка Инлоры. Пересечение главных улиц, хорошее, людное место. Сейчас, однако, снаружи виднелось не так уж много прохожих – видать, всех тоже распугала надвигающаяся гроза. Всего десятка два людей и ильпангов – ничто по сравнению с толпами, текущими по проспекту утром, и с деловитой суетой середины дня. Громада дома напротив уставилась в сгущающуюся мглу горящими окнами, уличные фонари заливали тротуар ровным оранжевым светом. Под одним из них замер постовой. Прихотливая поза, принятая марионеткой, до того напоминала человеческую, что, глядя издали, трудно было поверить, что на деле в ней нет ничего, кроме дерева со множеством хитроумно вырезанных сочленений.

Рокотнул отдалённый гром. Кое-кто из немногочисленных прохожих засуетился, видимая из окна «толпа» ещё немного поредела. Деревянный постовой запрокинул голову, немного постоял так, прислушиваясь, и вернулся к прежней позе. Пожав плечами, Динири заперла дверь и решительно перевернула табличку так, чтобы наружу уставился непреклонный знак «ЗАКРЫТО». Конечно, шанс, что кто-то отправится к фармацевту под стеной ливня, когда молнии одна за другой бьют в громоотводы, обеспечивая работу хитроумной машинерии в Длеозеопе, по-прежнему остаётся – но уже столь малый, что она не будет слишком терзаться совестью, покидая свой пост на два часа раньше обычного срока.

Динири бегло пересчитала дневную выручку, кивнула, заперла кассу. Потушив везде свет, она поднялась по лесенке на второй этаж – прямиком в их квартиру, расположенную над аптекой. За это стоило благодарить деда – жильё обустроил именно он, каким-то образом убедив возводившую многоэтажный дом бригаду слегка переменить изначальные планы. Динири подозревала, что «какой-то образ» имел вполне определённую форму увесистого мешочка монет – купюр в ту пору, кажется, ещё не выпускали. Эх, дедушка Янек, оставил бы ты потомкам своё богатство…

Квартира встретила её сквозняком, приносящим из открытого окна звуки улицы, и едва различимым на этом фоне шорохом страниц. Шелест доносился с кухни, где расположился Джол, читающий при свете лампы какую-то книгу. Одет со всегдашней небрежностью – тёмные брюки, зелёная рубашка с закатанными рукавами. Шевелюра, как обычно, растрёпана – и когда братец уже повзрослеет и научится причёсываться? Впрочем, буйные патлы справлялись с главной задачей, которую отводил им брат – прикрывали ушные раковины. Уши свои, слегка оттопыренные, он почему-то крайне не любил и всячески прятал от посторонних глаз.

Подняв глаза, Джол удивлённо вскинулся, заложил книгу закладкой и с улыбкой махнул рукой.

– Ди! Не ждал тебя в такой час.

– Да вот, решила закончить пораньше, – подавив зевок, ответила она и распустила светлые волосы. Она держала их недлинными, выше плеч, но на работе всё равно собирала в узел.

Бросив взгляд в открытое окно, брат умудрённо кивнул.

– Довлеет? – понимающе спросил он.

– Да, – вздохнула она, присаживаясь на соседний стул. – Работать нормально сейчас всё равно не смогу, ещё намешаю что-то не то… А ты чего читаешь на кухне, а не в библиотеке?

Джол осмотрелся, как кажется, с некоторым удивлением, словно только сейчас заметил, где, собственно, находится.

– Тут думается хорошо, – ответил он наконец. – Ну и вообще, днём было потрясающее освещение, я присел под окно, ну и зачитался. Потом уже не стал отвлекаться, просто перебрался к столу, зажёг свет и стал читать дальше.

Динири улыбнулась. В этом весь брат. Тем временем тот заботливо погасил настольную лампу, и кухня погрузилась в блаженный полумрак. Девушка облегчённо выдохнула. В таком состоянии яркий свет немилосердно резал ей глаза.

– Спасибо. Ладно, рассказывай, как первый месяц в университете?

В последнее время им не так уж часто выпадала возможность просто побеседовать друг с другом – очень уж по-разному брат с сестрой организовывали дни. Когда Динири обычно заканчивала рабочий день, Джол уже спал без задних ног – или, напротив, в поте лица корпел над заметками, поймав нежданное вдохновение, и просил не тревожить, только с утра пнуть под рёбра посильнее, чтобы занятия не проспать. А на выходных частенько уносился в город – рыскал в поисках материалов для новой статьи или навещал друзей в Аенарии. Потому семейные посиделки превратились в своего рода маленькую роскошь, наступающий от случая к случаю праздник.

– Противоречиво, – признал Джол, неопределённо повертев пальцами. – Сбылась, что называется, мечта идиота.

– Что-то не так? – вскинула брови сестра.

– Ну как сказать, – начал брат, откинувшись на спинку стула. – С одной стороны я, конечно, в восторге. Общая методология, источниковедение, начальный курс архитектуры – всё замечательно, именно то, чего мне недоставало, хотя я сам об этом не знал. Со следующей недели начнутся занятия у Огмахала – помнишь, я говорил? – обещают быть чем-то особенным. Но вот если говорить по существу вопроса… – тут он вздохнул. – Понимаешь, Ди, под видом курса с гордым названием «Общая история» нам читают историю Длодвотраака. Причём начиная с Переправы.

Джол пытливо заглянул ей в лицо и цокнул языком.

– Не понимаешь, – констатировал он. – Что ж ты так… Ведь Гдароан старше Переправы. Старше, Ди! Ещё никакого Пакта не было, а он уже стоял здесь, – студент взмахнул рукой, обводя пространство вокруг себя. – Ну, быть может, не совсем здесь, он был небольшой деревней, не достигающей нынешних границ… Но был!

Всплеснув руками, он уставился в потолок.

– И вот это почему-то игнорируется, – проговорил он. – Сколько времени пробыл здесь подземный государь до прихода Основателя? Как возник в первую голову Гдароан? Что ещё происходило в этих краях прежде?

Сколько Динири его помнила, брат всегда кипел вопросами в духе «как, откуда и почему». Должно быть, крайне обидно было поступить в университет и выяснить, что там на них тоже не в силах ответить.

– Так может, ничего особенного в таком случае и не происходило? – склонила голову набок она. – Ты же сам сказал – маленькая деревня. Такие места обычно долго остаются неизменными. Так какая польза вообще может быть от знания её истории?

Сестра с малых лет обладала практическим складом ума. Если при этом твой брат – созерцатель-теоретик, готовься жить в нескончаемых спорах. Те, впрочем, в основном выдавались беззлобными и приносили обоим немалое удовольствие.

– Самая прямая, – отозвался Джол. – Город Забвения же не на пустом месте взялся?

Динири медленно кивнула. Эту тему они поднимали не раз. Град Забвения – самый западный район Длодвотраака. Формироваться он стал в сороковые годы, когда город перестал справляться с потоком переселенцев. Валитан и Горний Град не открывали свои границы кому попало, Гдароан же, всегда бывший самым терпимым из трёх первоначальных участников Пакта, стремительно разрастался ввысь и вглубь, но всё же не мог вместить всех. Поэтому новые кварталы стали формироваться прямо у его западных границ. Все ожидали, что вскоре там родится новый город, и к Пакту о Переправе присоединится новый властитель…

Но этого не случилось. Вскоре выяснилось страшное: по соседству с Гдароаном раскинулась непонятная, выморочная область, на которую никто не мог заявить Право. Народные лидеры, волшебники, сохранившие какие-то крохи знаний, и просто властолюбивые выскочки – все пытались, утвердившись наверху, возгласить верховную власть – но земля оставалась глуха, не желая признавать новоявленного правителя. Вожаки оставались всего лишь вожаками – предводителями народных толп, лишёнными истинного, божественного контроля над местом.

И тогда начался настоящий ужас. Переселенцы всё прибывали – и оказывались собраны в месте, лишённом покровительства. У городских стен вдруг возникла беззащитная кормушка – и вскоре о ней прослышали демоны со всей равнины Атана. По улицам плясали огнём вздохновенные, поджигая всё на своём пути, из земли выныривали келлеары, когтя и пожирая неосторожных, рыскали в тенях адские псы. Место, которое могло бы стать новой жемчужиной Длодвотраака, обратилось в кошмарные трущобы. Вспыхнул бунт: горожане, не желая мириться с невыносимыми условиями, требовали пропустить их под защиту Основателя и Девятиокой. Было направлено посольство в Калс, откуда прибыл целый штат манов, призванных положить конец бесчинству нечисти на незащищённых улицах.

С тех пор прошло полтора столетия. Самые кошмарные времена давно остались позади, орден Ман Ло продолжал нести службу, по мере сил охраняя покой трущобных жителей. Но нескольких сотен обученных манов всё равно недостаточно, чтобы защитить от нечисти все закоулки и переулки. Место по-прежнему оставалось опасным. Страшным. Богооставленным. Небом забытым.

Градом Забвения.

– Технически как раз на пустом, – педантично поправила сестра. – Но согласна, у града Забвения должна быть какая-то причина. И что, на истфаке о ней никто не знает?

– Наверняка нет. Знали бы, в чём дело – наверняка уже нашли бы метод исправить. Это к вопросу о пользе, ага. Но даже если вдруг знают, то молчат, – пожал плечами Джол. – Видит Норсайяк, я спрашивал.

– А может, в нём всё и дело? – предположила Динири. – В Норсайяке. Он, как рассказывают, много чего начудачил. Равнину Атана лично ошкурил. Может, то местечко он для себя присмотрел? Хотел там, не знаю, дачу поставить, да позабыл.

Брат с сестрой негромко посмеялись. Полулегендарный творец Крайяноса, по сей день, как считалось, живший где-то среди полярных морей, в мифах отличался изрядной эксцентричностью, но версия про забытую дачу всё равно отличалась чрезмерным комизмом. Её едва ли одобрили бы даже ракчамая, сложившие о творце большую часть преданий.

– Оно может быть, но на Норсайяка можно свалить что угодно, – отсмеявшись, сказал Джол. – Такой подход научным не назовёшь. Государь подземелий, думаю, многое мог бы рассказать – всегда ли там была земля, которую нельзя завоевать, или всё же что-то её изменило…

– Да только лекции в университете он не читает, – заметила Динири.

– Не читает, – сокрушённо согласился брат. – И учёных лицом к лицу тоже обычно не консультирует. Вот и рассказывают нам первым делом историю Переправы… Причём заметь – те же побасенки, что были в школе!

– Побасенки? – вскинула брови Динири.

– Я не про общую канву рассказа, я про детали, – пояснил Джол. – Ты вслушайся сама в то, как это рассказывают! Мол, давным-давно, за Стружкой Мира, томился Основатель в плену у Горного Владыки. Томился, значит, томился, но сам был чародеем не последним, а потому, прямо как в сказке, превозмог. Украл, значит, одно из полудюжины сердец Владыки, которые тот заключил в ларцы и закопал в землю – уж Колесничие знают, зачем это понадобилось, – и пустился в бега. Обокраденный пленитель, соответственно, следом. Но беглецу повезло – он добрался до реки Девятиокой, а Хозяйка её была когда-то Владыке женой – да рассорилась с ним и с гор ушла. Ну и само собой – прослышала, от кого наш Основатель бежит, да и состроила бывшему козью морду: забросила беглеца на бесхозный остров в среднем течении и встала стеной, мол, не пущу тебя, муженёк. Стали они препираться, а Основатель наш тем временем поколдовал что-то да сердце похищенное сожрал. Посрамлённый Владыка, изнывая от боли, бежал, а Основатель получил остров в полное своё распоряжение. В благодарность Девятиокой он отпинал с излучины местного божка, предоставив ту землю ей в полное распоряжение, а затем они совместно пожелали, чтобы два моста соединили остров Длодвотраак с берегами. Так и возникла Переправа. А потом, значит, Основатель приснился своим соотечественникам, рассказал им, куда идти, вот они и пришли, положив начало населению города.

Динири не перебивала – в школе эту историю действительно рассказывали примерно так, только в куда более почтительных выражениях.

– И что же тебя не устраивает? – поинтересовалась она наконец.

– Подробности! Вернее, их отсутствие. Кло-ирге, видишь ли, просто «пришли». Как они преодолели весь путь от гор до города? Сплавились по Девятиокой? Прошли портальным зверем? Или, храни нас государь подземный, пересекли пешком половину дикоземья? Да и остальное не лучше. Ладно скрытые имена – многие правители их прячут, я читал, это какой-то способ магической защиты. Но почему замалчиваются места, где всё началось? Какими именно горами правил тот Владыка? Ими почти весь Троон оброс. Он что, всем материком правил?

– Вряд ли, – согласилась сестра. – Тогда бы от него даже Девятиокая не ушла, – она быстро сделала отвращающий жест, опасаясь собственных кощунственных слов, – не то что какой-то простой кло-ирге, пусть даже и чародей.

– Именно, – довольно кивнул Джол.

– Думаю, это было где-то к западу от Вывернутого моря.

– Почему?

– Там истоки Девятиокой, – пожатие плечами. – Если Хозяйка правда ушла от того Владыки, он должен был править где-то там.

– Интересная версия, – медленный кивок. – Логично, да. Уж точно гораздо логичнее, чем думать о хозяине всех гор континента. Там сейчас столько же владык, сколько у нас на равнине, кабы не больше, и ни о каком едином правителе никто не помнит – а ведь за такой краткий срок его бы всяко не успели забыть.

– Краткий?

– Краткий. И это тоже меня расстраивает. Как можно называть историю Длодвотраака «общей», если это какие-то злосчастные двести лет?!

– Тебе мало? Это огромный срок. Полдюжины поколений.

– С точки зрения истории, – покачал головой брат, – это ничто. В Красном городе…

– Фу, – сморщилась Динири. – Не надо о нём. Трупы не должны ходить, это противоестественно.

– Не о том речь. Там стоит зиккурат старше самого города – ему четыре тысячи лет. Понимаешь? Четыре тысячи! Говорят, столько же лет на Крайяносе люди. Возможно, именно оттуда они начали расселяться. Может быть, наши с тобой предки жили в тех местах.

Сестра призадумалась над этой перспективой. Назвать её воодушевляющей было трудно.

– Погоди, а откуда тебе знать возраст зиккурата? – сощурилась она. – Ты же говоришь, он старше города?

– И?

– Значит, никто из горожан не видел, как он строится – когда они пришли, он уже был. А как вообще можно определить возраст здания, если не осталось ни свидетелей, ни записей о постройке?

Брат хмыкнул и посмотрел на неё с весёлым изумлением.

– А как ты определяешь… не знаю, болезнь печени, проводя лишь внешний осмотр? Ты же не видишь самой печёнки.

Динири помедлила, улыбнулась, кивнула.

– Принимается. Значит, историки диагностируют здания?

– Что мы только не диагностируем, – согласился Джол. – По сути, только этим и занимаемся – докапываемся до причин, по которым всё выглядит так, как выглядит.

– Но не лечите.

– Не лечим, – сокрушённо признал брат. – Это не к нам. Ладно, а у тебя самой как дела?

– Ой, не спрашивай, всё по-прежнему, – вяло отмахнулась она. – Дела идут ни шатко, ни валко. Хотя, раз ты спросил… Слушай, ты не видел мамину брошь?

– Которая с зелёным камнем? Нет, а что?

– Третий день не могу найти, – хмуро ответила девушка, рассеянно вертя на запястье дешёвый браслет в виде змейки. – И вроде завалиться-то ей некуда… Не иначе твой монстр из шкафа прихватил.

– Динири! – возмутился Джол. – Сколько раз я просил, не называй его так! И уж тем более у тебя нет оснований в чём-то подозревать Квиха!

– Он сам виноват, что в тот, первый раз решил зайти таким путём, – пожала плечами сестра. – Честные люди такими маршрутами не ходят. Отсюда и мои подозрения.

– Ты прекрасно знаешь его обстоятельства…

– И знаю, что он сам себя в них поместил, – отрезала Динири. – Его никто не заставлял становиться линсардистом. Он это выбрал, и теперь пожинает последствия.

Брат с сестрой мрачно уставились друг на друга. В повисшей тишине стало слышно, как снаружи тарабанит дождь – прежде, поглощённые беседой, они и не заметили, как он начался.

– Квих не давал никаких оснований его подозревать, – сухо сказал Джол. – Если уж тебе приспичило выискивать вора – ищи в другом месте. Может быть, к нам какой-то тлатчтль забрался, вот и упёр…

– А чего сразу тлатчтль?! – раздался из-за окна оглушительный визг. – Ты ксенофоб, что ли, сука?!

Подпрыгнув от неожиданности, оба развернулись к окну. Там, уцепившись за раму и гневно потрясая свободными лапками, пристроился огромный бурый паук – размером в два человеческих кулака, не считая растопыренных конечностей. На брюшке у создания гневно кривилось карикатурное, почти человеческое лицо – именно его рот и издавал визгливые вопли. К головогруди скандалист привязал несколько крохотных непромокаемых сумок, вполне пригодных для транспортировки небольших обрезков бумаги.

Это был почтальон Нкайельт, и принадлежал он к гонимому племени тлатчтлей.

Тлатчтлей не любили практически нигде – и те, несмотря на свою многочисленность, мало что могли с этим поделать. Сложно сопротивляться дискриминации, когда смерть тебе может принести обычный домашний тапок. Нет, пожалуй, объединив усилия, членистоногая орда оказалась бы способна на многое – но природные склочность и неуживчивость заставляли тлатчтлей дробиться на крохотные семейные кланы, а заодно прибавляли остальным народам Крайяноса лишний повод для презрения и ненависти. От такого отношения тлатчтли ожесточались пуще прежнего, петля обратной связи замыкалась, и порочный круг делался всё порочнее на всяком витке отношений.

При отвращении, которое многие позвоночные питали к хитиновым братьям меньшим, и при отягчающем собственном гнусном характере, паучий народ с большим трудом мог найти себе респектабельную работу – не говоря уж о том, что не так много в крупном городе вакансий для сотрудника такого размера. Кое-кому удавалось пристроиться на заводах или в ювелирном деле, где малое тело служило лишь подспорьем для тонкой работы, кто-то, подобно Нкайельту, подрядился разносить почту, но многие – очень, очень многие! – были вынуждены искать заработок по ту сторону закона. И то! – можно ли найти более удобное обличье для вора или соглядатая? Пусть даже как домушники тлатчтли были ограничены воровством мелких драгоценностей (вроде уже упомянутой броши), то нашедший укромный уголок лазутчик… о, сколько секретов он может унести с собой, особенно если не станет полагаться на одну лишь память, а прихватит средства для записи! Это обстоятельство только усиливало всеобщее недоверие – найти у себя на кухне огромного паука уже достаточно неприятно, а если этот паук вдобавок разумен и может оказаться шпионом, который продаст сор из вашей избы за хорошую цену…

Нет, тлатчтлей никто не любил.

– Во всём мы виноваты, да?! – продолжал меж тем разоряться Нкайельт. – Так у нас нынче неблагодарная молодёжь рассуждает? Тимна, я хоть одно письмо твоё зажилил, скотина?! Расценки хоть раз завысил?! И ещё ведь интеллигент, мать его, в универ ходит, в газету пишет!.. Таких только пусти в газету, всему городу мозги засрут…

– Уважаемый Нкайельт, у вас есть для нас корреспонденция? – подчёркнуто вежливо спросил Джол.

– Что? – сбился тлатчтль. – Нет, сегодня нет ничего! Письма ему, да?! Как нужны письма, так сразу Нкайельт, а как…

– В таком случае не смеем вас больше задерживать, – улыбнулся Джол, поднявшись со стула. – Мы же видим, у вас ещё полные сумки, много работы – негоже вам тратить время на таких неблагодарных хамов, как мы.

Почтальон смерил его недобрым взглядом, но тираду возобновлять не стал и быстро усеменил куда-то прочь по стене. Дождь, как видно, не был многоногому курьеру помехой.

– Урод, – тихо выдохнула Динири. – Вот из-за таких, как он, их и не любят. И ведь как вовремя под окном очутился… подслушивал, небось…

– Не они такие, жизнь такая, – философски пожал плечами журналист. – Но окно я, пожалуй, всё-таки закрою.

– Согласна.

Брат с сестрой понимающе переглянулись. Мир был восстановлен. Иногда, когда недостаёт общих интересов или симпатий, одинаково направленная неприязнь справляется ничуть не хуже.

Глава 2

Удобно устроившись на скамье, профессор Скангаль любовался Вывернутым морем и поглаживал Дианору. Химера свернулась рядом кольцами, на змеиный манер, но вместо чешуи её покрывали светлые шелковистые перья, а в ответ на поглаживания раздавалось отчётливое кошачье мурлыканье – глубокое, басовитое. Кого иного подобное сочетание могло озадачить, но Скангаль успел привыкнуть к особенностям своей питомицы.

С продуманно устроенной обзорной площадки открывался прекрасный вид. Среди бессчётных красот Верхнего Ильтра профессор ценил это место превыше остальных, приходя сюда уже не первый день. Скамьи были расставлены так, чтобы никто не мешал друг другу, и громадные эстеты кло-ирге не заслоняли обзор низкорослым гостям города. А зрелище, право, стоило того, чтобы любоваться им без помех! По пути к городу Скангаль пару раз ловил его проблески за отдалёнными пиками, но принимал за оптический обман – и лишь здесь принуждён был смириться с невозможной, сокрушительной реальностью.

За морем гор вставало море настоящее. Вставало буквальным образом – тёмной стеной, наливающейся кверху глубокой бутылочной зеленью и прозрачностью аквамарина; вздымалось, попирая все законы логики и здравого смысла. Это не было ни громадным месторождением неведомого минерала, ни причудой отражения света от ледников, как тщетно пытался убедить себя профессор прежде – не было ничем, кроме миллиардов тонн солёной морской воды. Ветер гнал по склонам белые барашки волн; взбираясь на гребни вершин, они обрушивались вниз с шумом и грохотом, сталкивались с противонаправленными собратьями, порождая водовороты. Прихотливый рельеф поверхности и игра ветров направляли потоки самым причудливым, неестественным образом, заставляя волны шуметь, как нигде больше. Именно эту странность уловил чуткий слух Скангаля на подходах к городу, хотя в ту пору он ещё не смог её истолковать.

Профессор повидал на своём веку чудес. Он обошёл почти всю Меоленею, видел гигантских многоцветных червей в небе над джунглями Т’ра-гуна и участвовал в экспедициях к Золотому Расколу. Однако зрелище Вывернутого моря и то, что удалось о нём разузнать, дали ясно понять: этот новый мир, Крайянос, ещё не раз найдёт, чем поразить бывалого искателя тайных знаний. Само по себе наличие водяной горы было бы не столь удивительно, стой она на твёрдой земле – в Та Ирмези и Шиммишбайше Скангаль видел и не такое. Но нет – под ней разместилась громадная каверна, отделённая лишь почти безукоризненно ровной плёнкой поверхностного натяжения.

Именно так. Море было вывернуто буквально – вода и воздух в нём поменялись местами. По утверждениям местных, причудливая форма вассерберга полностью соответствовала рельефу впадины под ним. На дне же – Сухом дне, как говорили его обитатели – простирались леса и даже стояли поселения, большие и малые – в том числе город-побратим Нижний Ильтр, выстроенный совсем неподалёку от «берега», если только это слово по-прежнему было применимо к парадоксальной здешней топологии.

Движимый профессиональной деформацией, учёный пытался представить: какой склад ума и характера должен сформироваться у живущих под сенью необъятной толщи воды, способной заполнить их котловину целиком? В кромешной мгле, озаряемой лишь фотопланктоном да плодами фонарь-деревьев, измышленных некогда Морским царём? Размышления были сугубо праздными – этноэзотерика требовала наблюдений изнутри, не довольствуясь сколь угодно детальными свидетельствами со вторых рук, а посещать Сухое дно профессор не планировал – его маршрут пролегал в другом направлении. Но всё же любопытно было представлять существ, бестрепетно взбирающихся по склонам к «жидкому небу», чтобы поудить там рыбу. Или проходящих насквозь прибрежное «мелководье» – вести торговлю с ближайшими соседями.

По каким извращённым законам в Вывернутом море распространялось давление, если подобный акт никак не вредил здоровью путешественников, Скангалю даже думать не хотелось.

Впрочем, все неуютные мысли, которое зрелище порождало в душе путешественника, с лихвой компенсировал один простой факт: море было потрясающе красиво. Особенно вечером, когда солнце опускается за него и насквозь пронзает изумрудную глыбу прощальными лучами, делая филигранные верхние пики – точное отражение трещин далёкого дна – совершенно прозрачными, пропитанными ослепительным золотистым огнём. Основание же, беспросветное само по себе и вдобавок укрытое, будто периной, тенями соседних гор, неизменно хранит глубокий цвет обсидиана, давая приют несообразным бледным чудовищам и колоссальным левиафанам. В светлом небе же, на фоне тончайшей бахромы перистых облаков, скользят с пронзительными криками чайки, составляя разительный контраст тёмным ужасам глубин. Их тонкие вопли – контрапункт к глубокому рокоту волн.

Вот краешек солнца как раз коснулся одной из вершин вассерберга. Та озарилась, вспыхнула изнутри, окуталась радужным гало, раскрашивая город цветными бликами. Скангаль неуловимо улыбнулся и поправил очки: поистине, такое зрелище не может надоесть. Рассветы и закаты всю жизнь слали в его душу умиротворение и покой, но заход солнца над Вывернутым морем, несомненно, занял одно из почётных мест в копилке его переживаний. Пожалуй, если ему по каким-то причинам не захочется встретить старость в родном Алабанти, приобретение скромного домика в Верхнем Ильтре может оказаться стоящей идеей.

Профессор недоверчиво покачал головой и позволил себе негромкий смешок. Слышал бы эти крамольные измышления покойный отец, светлая ему память!.. Инзаре Скангаль всегда скептически относился к причудам третьего сына, променявшего честную торговлю на увлечение наукой и варварскими ухватками чужеземцев – но мысль о том, чтобы променять покойную старость в родовом поместье на прозябание не то что на чужбине, а в другом мире! Право, от такой эскапады почтенного негоцианта мог бы и удар хватить. По счастью, на встречу с Сокровенным синьор Инзаре отправился со спокойной душой, оставив семейное дело хваткому, словно краб, Гвидо и представления не имея, в какой прожект годы спустя ввяжется Виннего, в ту пору ещё далеко не профессор.

Солнце уже полностью скрылось. Зубцы короны Вывернутого моря продолжали полыхать прощальным хризолитовым огнём, но Скангаль знал, что это ненадолго. Скоро это сияние угаснет, и город укроют вечерние тени, повсюду начнут зажигаться фонари. В нижних районах, где тьма наступает скорее, они, должно быть, уже горят, и закон о запрете безмолвия вступил в силу. Профессор прислушался и кивнул: издали, с тех улиц, что можно увидать, перегнувшись через балюстраду обзорной площадки, уже доносилось пение.

– Пойдём, Дианора. – Учёный потрепал химеру по холке, если у пернатых змей, конечно, вообще есть холка. – В гостинице скоро ужин, негоже опаздывать.

Стоит заметить, что желанием Скангаля поспеть к трапезе двигал вовсе не заурядный плотский голод и даже не вежливость, побуждавшая к пунктуальности, хотя обе эти причины были достаточно важны, чтобы путешественник отдавал им должное. Основной интерес профессора лежал в совершенно иной, научно-исследовательской плоскости.

Сочно зевнув – удивительно богатый обертонами переливчатый звук – Дианора развернула кольца и, проявив лапы, по-кошачьи потянулась. Сейчас, когда все ипостаси расслабленной химеры проступили и колебались вокруг, не в силах определиться с первенством – кошка, коза, птица, змея – расплывчатый облик животного наводил на мысли о стремительных метаморфозах гонимого ветром кучевого облака. Встряхнувшись, Дианора сосредоточилась на козлином аспекте, позволив следам других обличий ускользнуть на второй план, и выжидательно уставилась на хозяина: идём, мол?

Они зашагали прочь. На дальнем конце площадки, угнездившись на огромных, сложной формы каменных скамьях, продолжали любоваться зрелищем несколько кло-ирге. Остатние солнечные блики заставляли укрывавшую их тело многоцветную поросль таинственно переливаться. Скангаль уже знал: этот ворс, похожий одновременно на перья, шерсть и коралл (тут он невольно покосился на собственную переменчивую питомицу) – на самом деле многофункциональный орган чувств. Пусть отсутствие видимых глаз не вводит в заблуждение, кло-ирге далеко не слепы – напротив, у них прекрасный обзор во все стороны. Вместо какой-нибудь жалкой сотни градусов эти существа охватывают сферу пространства вокруг себя целиком, причём с нюансами, недоступными большинству разумных обитателей Крайяноса. Оттенки, текстуры, особые геометрические принципы… Говорят, инородец не мог овладеть эстетическим словарём кло-ирге – просто потому, что не мог испытать на собственном опыте большую часть описываемых им явлений.

Таким образом, аксиоматично, что представители других народов могли увидеть лишь бледную тень искусства этих существ – но даже от неё захватывало дух. Профессор до сих пор помнил свою реакцию на резьбу у восточных городских ворот – а ведь они были лишь краешком общей картины! Архитектуру Верхнего Ильтра можно было постигать бесконечно – целыми днями бродить по улицам, отыскивать новые ракурсы, безуспешно пытаться найти хотя бы пару одинаковых строений… И всё это время плакать, рыдать от щемящего совершенства линий. Несмотря на собственные титанические габариты – пять метров во взрослом мужчине, три во взрослой женщине – кло-ирге вовсе не строили монументальных, подавляющих построек. Напротив, их дома отличались лёгкостью, воздушностью очертаний, которая скрадывала исполинские размеры, заставляя думать, будто попал в сердце миража. Стрельчатые окна, декоративные арки, соединявшие крыши противоположных зданий, продуманное расположение тонких колонн, прихотливые изгибы крыш, кованые фонари – и вездесущая резьба. Орнаменты, так поразившие Скангаля при первом знакомстве, в тысячах форм присутствовали всюду, кое-где сменяясь рельефами на исторические или мифологические темы. Тут и там резьба включала в себя естественный рисунок прожилок камня, становясь словно бы частью природного замысла; порой же белокаменных стен несколькими выверенными мазками касалась кисть живописца, и скупые штрихи цвета неожиданно сообщали рисунку несравненную глубину и объём.

Многое же, как и следовало ожидать, попросту бежало описания, отказываясь облекаться в слова. Иные ансамбли вырывали из души вопль восторга вкупе с полным недоумением: что, что такого скрыто в этой простой, асимметричной композиции?! Найти источник очарования не удавалось, ни сразу же, ни после, и всё же он был – что-то глубинное, совершенно нечеловеческое и вместе с тем достаточно близкое, чтобы быть пусть непознанным и неназванным, но замеченным и оцененным.

Смеркалось всё пуще, вдоль улицы, идущей под уклон, начинали разгораться фонари. Сами собой, без участия фонарщика – либо кло-ирге освоили автоматическую регулировку светильного газа (редкость даже в наиболее просвещённых странах Меоленеи), либо тут работал какой-то совершенно иной принцип – быть может, некие чары. Скангаль запел, сперва негромко, потом всё звонче; Дианора, сменив козью голову на птичью и став зверем, неведомым геральдике, аккомпанировала модулированными трелями. Топот копыт по брусчатке отбивал такт – сам собой, ибо химера явно не прикладывала к этому сознательных усилий; и вторили ему постукивания трости. Песня дуэта окрепла и влилась в общий многоголосый хор, медленно, но неумолимо охватывающий Верхний Ильтр.

Такова была причуда здешнего правителя. Князь Иннмаоде очень любил хороший вокал, и любви своей нисколько не стеснялся. На подвластной ему территории все рождались наделёнными певческим талантом, и чужеземцев он допускал только в том случае, если те не уступали одарённостью его верноподданным. Нет, после этого их не загоняли во дворец на потеху государю – князь вовсе не испытывал желания лицезреть всякого перехожего бродягу, что сумел миновать бдительную таможню. Нет, гости города могли заниматься своими делами спокойно… пока на улицы не опускалась вечерняя мгла.

Впрочем, им и тогда никто не возбранял заниматься своими делами – достаточно лишь не высовывать носу за пределы снятого жилья. Но коли тьма застала тебя под открытым небом… изволь соблюдать закон о запрете молчания. Безмолвно по ночным улицам передвигаются лишь тати да хитники – а закон Верхнего Ильтра крайне неблагосклонен ни к тем, ни к другим. Бредёшь по улице в темноте – изволь не молчать. Что говорить? Не нужно ничего говорить – пой! Пой ту песню, что тебе назначена – это твой главный документ на улицах нашего славного города! Пой громко, не умолкая, раз за разом, покуда не окажешься под крышей – там сможешь вздохнуть спокойно.

В каком другом месте всё закончилось бы в первую же ночь, самое позднее в первую же седмицу – жители города сорвали бы себе связки, и сумасброд-правитель вынужден был бы отказаться от нелепого постановления. Но здесь Крайянос. Мир, где воля владыки на подконтрольной территории обретает силу природного закона. В Верхнем Ильтре любители ночных гулянок могли драть горло с вечера до утра, никоим образом не заботясь о сохранности голоса или нехватке воздуха. Распевать во весь дух среди гор, не боясь потревожить даже маленький камешек с окрестных пиков. И даже не мешая никому спать – вот что самое удивительное!

Как всегда, уши Скангаля слегка ныли – его сверхчуткий слух находил городской ноктюрн чрезмерно громким. В то же время это почти не мешало ему искренне наслаждаться. Даже днём обычный гомон многонаселённого города был в Верхнем Ильтре неожиданно благозвучен, словно какой-то неведомый дирижёр направлял ход бесед и работ так, чтобы в их сочетании проступала скрытая гармония. Ночью же город и вовсе преображался в симфонический оркестр, где не звучало ни единой фальшивой ноты. Казалось бы, разноголосица уникальных песен – ни одного повторения среди тысяч аборигенов и гостей города! – должна мешаться в отвратительную кашу, но этого почему-то не происходило. Каждый голос вступал и умолкал в безупречное, единственно возможное время. Что там! – профессор не сомневался, что даже звук разбитого в кабацкой драке стекла не станет диссонансом, без помех вплетясь в общую полифонию.

Таким стало первое знакомство Виннего Скангаля с возможностями владык Крайяноса. Те, чьи земли он пересёк по пути к городу, никак не проявляли себя, за вычетом смутных ощущений. Случай на реке немного отличался, но тоже не слишком впечатлял, так что профессор начал думать, будто истории скитальцев сильно преувеличены. Однако безумная оратория Верхнего Ильтра, с которой он познакомился сразу по прибытии, поколебала эту мысль; на следующий же день, когда он нашёл площадку с видом на Вывернутое море и расспросил о нём местных… Пришлось признать: слухи, полученные от странников по мирам, не просто не преувеличивают – скорее наоборот, не дают полного представления о масштабах. Если кому-то оказалось по силам выворотить колоссальный водоём наизнанку вопреки законам природы и здравого смысла, то где в таком случае вообще пролегают границы их сил?

Не прерывая в раздумьях арию Отшельника, Скангаль наконец вышел к гостинице «У Иклитайди», где проживал последние девять дней. Белое здание, выдержанное в полном соответствии с канонами здешнего зодчества, всё же неуловимо выделялось среди соседних строений. Секрет был в пропорциях: гостиницу выстроили с расчётом на людей и сопоставимых с ними созданий. При этом хозяйка, правнучка увековеченной на вывеске Иклитайди, была из кло-ирге – впрочем, она редко посещала собственность, чтобы не стеснять себя и гостей собственной несоразмерностью, предпочитая контролировать дело издалека. И оно, смеем заметить, процветало.

Едва профессор переступил порог, хоровое пение почти смолкло, из всеобъемлющей симфонии оборотившись приятной мелодией, играющей где-то вдалеке. Скангаль и Дианора миновали просторный холл, прошли по коридору и окунулись в пестроту и сутолоку общего зала – разнообразные постояльцы уже спешили к вечерней трапезе. Преобладали люди различных оттенков кожи, но были и более экзотические создания. Некоторых Скангаль уже мог назвать по именам: ильпанги, рафкарии… Попадались и совершенно незнакомые. Такое общество просто обязано было звенеть десятками оживлённых бесед – но не звенело. По вечерам здесь было на удивление тихо – по крайней мере, поначалу. Ужин открывался не под громкие разговоры, а под едва заметный ропот, полный сдержанного предвкушения, который через некоторое время умолкал совсем.

Все знали, что «У Иклитайди» по вечерам выступал лучший в городе сказитель.

Так его обычно и называли – лучший сказитель. Несмотря на то, что он без малейшего акцента говорил на кло-иргском и эмгирийском, его собственное имя, происходящее из языка никому не ведомого и для большинства органов артикуляции не предназначенного, выговорить никто не мог. То же самое казалось и названия немногочисленного племени, коему принадлежал этот в высшей степени достойный индивид. Посему для общего употребления осталась лишь репутация, быстро превратившаяся в прозвище. Лучший сказитель не возражал. Скорее всего, такое прозвание ему даже льстило.

Войдя в общий зал, Скангаль немедля заприметил его – диковинное создание, будто сплошь состоящее из мембран, перепонок и кальянных трубок, исторгающих благовонный дым. В гостинице и на улицах города хватало причудливых существ, но никого более странного профессор пока не встречал. Лучший сказитель уже устроился на возвышении, не спеша приступать к рассказу. Он вообще старался прибывать в общую залу заранее – не любил передвигаться на публике, и та всемерно его в этом поддерживала. С места на место сказитель перемещался весьма непривычным, если не сказать противоестественным манером, которому даже не удавалось подобрать названия. Профессор, однажды имевший несчастье своими глазами наблюдать это зрелище, потом полдня мучился лёгкой мигренью – и, судя по всему, другие несчастливцы могли посетовать на то же самое.

Сев за стол и огласив вышколенному подавальщику заказ, Скангаль приготовился внимать. Врождённое чувство времени подсказывало: вот-вот начнётся. Судя по тому, как умирал, стихая, ропот, остальные чувствовали то же самое. Не обманывая их ожиданий, сказитель выпустил особенно густой клуб дыма и заговорил низким, хорошо поставленным голосом:

– На острове у самого края моря Лхого-Пхайят, где все пути перепутаны и куда нельзя доплыть, стоял дворец из разбитых надежд, рыданий и всхлипов…

«Интересно, насколько правдива эта байка? Я ведь теперь и такой архитектуре не удивлюсь…» Тихонько хмыкнув, чтобы никому не помешать, Скангаль расстегнул запястную книжку и без особой нужды сверился с заметками. Не утратившая цепкости память не подвела: как и вчера – повторение. Всего за неделю лучший городской сказитель исчерпал свой репертуар. Дело сделано, можно двигаться дальше.

Разумеется, скорее всего, сплетённый из трубок и мембран аэд рассказывает только лучшее, наиболее востребованное. Но это ничего не меняет: всё, что мог, профессор здесь уже получил. На третий день постоя он добился личной встречи со сказителем и попросил за отдельную плату поделиться всеми историями, в которых так или иначе упоминалась Библиотека Безумных Богов. Тот, как кажется, немного удивился подобной просьбе, но охотно её исполнил. В тот день Скангаль исписал стенографическими заметками почти десяток страниц. Тем не менее, вечерами он исправно слушал диковинного повествователя в надежде найти в каком-нибудь несвязанном на первый взгляд рассказе закамуфлированный судьбоносный намёк. Именно так действует этноэзотерика. Ещё за минувшие дни он успел несколько раз посетить городскую библиотеку и поговорить с некоторыми другими профессиональными сказителями из числа знающих эмгирийский. При желании путешественник мог бы выучить и кло-иргский, но на это у него попросту не было времени.

И, само собой, он просто слушал. Другим трудно понять, каково это: слышать каждое слово, произнесённое в городе, и тем более – сколько можно выяснить, просто отбросив дела и сосредоточенно внимая фоновому шуму. Незнание языка, разумеется, было существенной помехой, но пару десятков основных слов Скангаль успел подцепить. Кроме того, немало бесед в городе проходило на эмгирийском – и профессор с интересом просеивал обсуждения погоды, азартные попытки сбить цену, свежие сплетни, многое другое… Разумеется, отслеживать каждую нить в сотнях одновременно протекающих вокруг бесед было выше его сил, но отдельные обрывки, общие паттерны оседали в умудрённой голове. И ещё одна вещь, которую трудно скрыть даже за языковым барьером – настроение. Были, конечно, отдельные неурядицы, но если брать усреднённую температуру – вокруг раскинулся очень счастливый город. Нечасто попадаются столь благополучные места.

Хорошо было бы задержаться здесь подольше, но изыскания в Верхнем Ильтре можно считать завершёнными. Хотя ближайшие дни можно провести в праздности. Похоже, никто из местных не знает, где сейчас находится Эрмульбайдзон, и ракчамая в городе тоже нет. Поэтому какое-то время можно полюбоваться местными красотами в своё удовольствие, а на четвёртый день присоединиться к каравану, уходящему на юг, к Двойственной горе. Скангаль не раз слышал, как её хозяина почтительно именуют Всевидящим владыкой – возможно, это не пустая фигура речи. Можно надеяться, что там точно подскажут, куда двигаться дальше.

Вкушая принесённый заказ, профессор продолжал привычно вслушиваться – а ну как изменённых ушей коснётся что-нибудь интересное? Сказитель каждый вечер повествует три истории – вот идёт вторая, снова повтор… под столом кормится Дианора, сменяя аспекты, попеременно хрупая зеленью и заглатывая мясо… где-то шушукаются, обсуждают маршрут дальнейшего пути на север, в сердце гор… в дальнем углу зала упоминают проповедников из Огненной долины… остальные почтительно молчат, сосредоточены на сказителе и трапезе… тихий звон посуды, движение челюстей… поскрипывание стульев… шаги на лестнице, спускаются – кто-то сильно запоздал, какая бестактность… отрывистые переговоры прислуги в поварне… едва слышимое потрескивание рассыхающихся перекрытий… стук открываемого и закрываемого окна где-то на верхних этажах… с улицы – почти ни звука, князь бережёт сон своих подданных…

Утолив голод, Скангаль пригубил лёгкое ялан-дорское вино, не прекращая внимать. Третья история тоже оказалась уже знакома, но её, право, не грех послушать ещё раз – она того стоит, тем паче в столь артистическом исполнении. Затейливое повествование о Кильме, трёх демонах и потерявшемся городе было по-настоящему увлекательно, к тому же пестрело подробностями, которые профессор брал на заметку, подозревая за ними реальную основу. Венчала же нарративный торт кремовая роза остроумия – по залу то и дело прокатывались смешки, а то и настоящий хохот.

Но вот, наконец, рассказ отзвучал, а бокал опустел. Можно уходить. Скангаль направился к двустворчатым дверям зала, сопровождаемый по пятам верной химерой. Некоторые постояльцы тоже уже покидали трапезную, но для других, как всегда, всё только начиналось – для тех, кто не мыслил вечера без славной компании и обильных возлияний. Профессор, в винопитии более чем умеренный, подобных развлечений не понимал и не одобрял. С другой стороны, всякий отдыхает в меру собственных вкусов и возможностей, не так ли?

Поднимаясь на второй этаж, он слышал, как за спиной крепнет, голос за голосом, песня:

– На свете немало напитков, мой брат,

Которые я был бы выпить горазд,

Но есть лишь один на бескрайней земле,

Который ни с чем не сравнится в цене.

И я б целый мир опрокинул вверх дном…

Припев подхватил весь зал, и, казалось, стены дрогнули – так грянуло:

– ЗАРАДИ БУТЫЛОЧКИ С СИНИМ ВИНОМ!

Скангаль обнаружил, что насвистывает в такт. Мотив у песенки был на диво заразительный, в этом не откажешь. А ведь казалось бы, при таких рифмах, хромающих на обе ноги… С «брат» куда лучше рифмовалось бы «рад», о «земле» и «цене» вообще не стоило бы думать на ночь глядя. А меж тем – поют, и поют с удовольствием! Впрочем, попадались в песне и весьма достойные вирши – за минувшие вечера профессор успел выслушать немало куплетов этого шедевра народной словесности. Как он успел выяснить, в глаза пресловутого синего вина никто из поющих не видывал – оно было если не всецело мифическим, то уж как минимум легендарным. Вероятно, эта недостижимость и кружила голову – «Бутылочка с синим вином» была главной застольной песней всей равнины Атана.

Преодолев последние ступеньки, Скангаль, всё ещё насвистывая, прошёл по коридору, достиг двери номера… замер. Замолк. Ошибки быть не могло: внутри кто-то был. Профессор слышал дыхание, слышал сердцебиение. Определённо не кто-то из гостиничных служащих, проводящих уборку – неизвестный гость не хлопотал, не суетился в трудах праведных. Просто сидел и ждал, ничем не выдавая своего присутствия. Если, конечно, у вас не чутьё рафкария… или не слух Виннего Скангаля.

Профессор вопросительно посмотрел на Дианору. Химера, сейчас больше всего напоминавшая белую домашнюю кошку, по какому-то недоразумению вымахавшую размером со взрослого барса, ответила спокойным взглядом – неизвестный не таил злобы и не нёс угрозы. Несмотря на это, нежданный визит постояльцу всё равно не понравился – честные люди (как и, наверное, честные нелюди) в чужое жильё без спросу не проникают. Даже если не вор, не грабитель и не убийца – ждать чего-то хорошего не приходится. Не иначе как планируют втянуть в какой-то заговор? Впрочем, нет толку гадать – сейчас всё прояснится. Скангаль подошёл к двери и громко, выразительно в неё постучал. Трудно вложить в простой дверной стук иронию, но ему это сполна удалось.

– Входите, господин Скангаль, – раздалось в ответ. Незнакомый голос, низкий, но далеко не столь звучный, как у местного сказителя. – Я не собираюсь причинять вам вреда, заверяю.

Номер за дверью ничуть не изменился. Всё та же уютная, опрятная комнатка с тонкой росписью, украшающей потолок. Рисунок был гипнотический, его разглядывание успокаивало нервы. Все вещи, как установил профессор, окинув обстановку цепким взглядом, на своих местах. Единственное отличие – фигура, пристроившаяся на стуле у окна. Человеческая фигура… но это и всё, что можно сказать о ней с уверенностью. Незваного гостя словно закутали в несколько слоёв пыли, сажи и промышленного смога, непостижимым образом превратив их в тонкую ткань и завертев вокруг коренастой фигуры, словно бинты вокруг мумии. Особенно щедро замотана была голова – взгляд как будто бы сам соскальзывал с лица неизвестного, словно закрытого грязной клубящейся тучей. Скангаль не был великим экспертом в колдовстве, но и он мог распознать скрывающие чары, столкнувшись с ними лицом к лицу. Такие не сделают невидимым и не сотрут воспоминаний о заколдованном, едва тот исчезнет с глаз, но уж точно не дадут просочиться наружу ни единой примете, которая позволит потом опознать этого человека. Даже голос, скорее всего, подвергся искажению.

Подозрения лишь укрепились. Кем ещё может быть подобный индивид, кроме как заговорщиком?

– Добрый вечер, – сухо кивнул Скангаль незнакомцу, коротко привставшему, чтобы его поприветствовать. – Чем обязан, синьор?..

– Боюсь, специфика моей службы не позволяет разглашать имена, – правильно истолковал его интонацию визитёр. – Можете обращаться ко мне «комиссар».

– Наш гость невежлив, Дианора, – заметил профессор, обращаясь к химере. – Он приходит незваным, спрятав лицо, и даже отказывается представиться. Скажи, как после этого я должен доверять чему-либо из того, что он скажет?

Невежливый гость хмыкнул с оттенком одобрения.

– Быть может, это вас переубедит.

В тенях наметилось движение, и в правой ладони незнакомца блеснул металлический жетон, который и был продемонстрирован Скангалю. Изображённый на нём герб, равно как комбинация символов и чисел, выгравированная ниже, ни о чём не говорили профессору, но этого и не требовалось. Окружавшая город аура власти, к которой Скангаль за минувшие дни успел привыкнуть, с появлением жетона немедленно сгустилась, заполнила комнату, заставляя волоски на теле подниматься дыбом, а шторы потрескивать от присутствия невидимых сил. Не было никаких сомнений, что рискнувший взять вещицу без должного на то права быстро пожалел бы о своей опрометчивости. Иными словами, человек, сидевший напротив, был облечён властью говорить от имени самого князя Иннмаоде.

Профессор каким-то образом привлёк внимание на самом верху.

– Stoccata1, – признал он, кивком позволив безымянному гостю скрыть свои документы. – Это, безусловно, аргумент весомый. И чем же мы вас заинтересовали, синьор комиссар? Неужели скромные гости по недомыслию нарушили законы Верхнего Ильтра?

Удивление было неподдельным. Едва ли его досуг так сильно отличался от других путешественников и туристов на улицах города. Не столь уж многочисленных – странствия по дорогам Крайяноса трудны и опасны – но вполне типичных, таких же, как во всех других местах, с поправкой на местный колорит. Скангаль считал, что вполне вписывается в ту разномастную публику, и уж точно не совершал ничего предосудительного. Или это-то и привлекло к нему внимание? Да ну, абсурд…

– Насколько мы знаем, нет. Иначе с вами говорили бы в другом месте и другим тоном. Но когда в городе появляется человек с большими ушами, – эти слова посетитель выделил, давая понять, что имеет в виду не только внешность собеседника, – и всюду ведёт какие-то записи, это не проходит незамеченным.

Ах вот оно что… Ситуация стала проясняться. Кажется, его подозревают в шпионаже – таких случаев в практике исследователя раньше не было. Впрочем, всё случается впервые, не так ли? Экспедиция в одиночку, экспедиция в другой мир, нежданные политические осложнения… Просто такова жизнь, следует принять как должное.

– Тем более в текущей напряжённой обстановке, – продолжал гость. – Везде чужие агенты влияния. Калс, Огненная долина… Какое-то время мы ждали, что вы выведете нас на своих связных – если они существуют. Когда этого не случилось, было принято решение об очной ставке. Я намерен задать вам несколько вопросов. Должен уведомить, что располагаю средствами отличить правду от лжи. Всякая предумышленная неправда, произнесённая в моём присутствии, будет истолкована не в вашу пользу.

Скангаль мог бы сказать, что обстановка в городе самая что ни на есть благополучная, но это только повлекло бы за собой ворох лишних расспросов да укрепило гостя в его подозрениях. К тому же он оперировал малой статистической выборкой, меньше двух недель – как знать, может, обычно тут ещё спокойнее? Или, может, именно из-за крайней бдительности таких вот туманных индивидов здесь всё так тихо – учёный не был склонен думать, что подобные службы годны лишь сеять массовое устрашение. Вон как аккуратно действуют – не стали никого тревожить официальным визитом, распугивать клиентов почтенного отеля, наверняка приносящего в городскую казну немалый доход, просто заглянули на приватную беседу с сомнительным иностранцем… Профессор подозревал, что, если исход беседы не устроит гостя, поутру номер найдут пустым, а в регистрационной книге будет отмечено, что постоялец тихо съехал ранним утром. И, вероятно, даже Дианора тут не слишком пособит – скорее всего, комиссар хорошо подготовлен, и наверняка по первому его зову примчится подмога.

Скангаль уповал, что до этого не дойдёт.

– Это излишне, – холодно сказал он в ответ на последнюю реплику. – Дворяне никогда не лгут.

Он старался не выказывать раздражение и досаду сверх необходимого. Хрипловатый голос, изрекающий казённые формулировки, действовал ему на нервы.

– Прекрасно. Таким образом, вы согласны ответить на ряд простых вопросов?

– Да.

В руках неясной фигуры возникла тёмная прямоугольная форма – гость приготовился писать.

– Полное имя?

– Виннего Скангаль да Алабанти.

– Возраст?

– Сорок шесть лет.

– Видовая принадлежность?

– Человек.

Похоже, предстояло анкетирование по всем правилам.

– Семейное положение?

– Вдовец. Бездетный.

– Место рождения?

– Алабанти.

– Это город?

– И столица одноимённого государства.

В поскрипывании писчего инструмента по бумаге послышались неуверенные нотки – концепция крупных государств и столичных городов была знакома образованным крайяносцам лишь теоретически.

– Где находится Алабанти?

– В Меоленее. Это за разомкнутыми границами.

Скрип-скрип. Пауза.

– Почему в таком случае вы говорите на эмгирийском с акцентом?

А этот человек знает своё дело.

– Я учил язык естественным путём.

– Для чего?

– Не все способы межмировых перемещений дают мгновенное знание языка. С учётом доступных мне средств это был единственный выход.

– Каким образом вы выучили этот язык в другом мире?

– Занимался со знакомыми скитальцами. У них этот регион довольно популярен.

– Вы не причисляете себя к скитальцам?

– Нет. Это моё первое подобное путешествие.

Скрип-скрип.

– Род занятий?

– Профессор Вольного университета.

– Хм. Область знаний?

– Этноэзотерика.

– Поясните.

Сейчас следует проявить осторожность. В свете подозрений в шпионаже любая неудачная формулировка может оказаться роковой.

– Вам знаком круг интересов этнографии? Она описывает нравы, обычаи и взгляды других народов. Этноэзотерика – родственная дисциплина. Она стремится выявить то, чего народ о себе не знает.

Скрип-скрип. Пауза. Пристальный взгляд из глубин наведённой тучи.

– Например?

– У меня их много, но большинство вам ни о чём не скажет, – вздохнул Скангаль. – Они происходят из незнакомых вам культур, понимаете. Если вкратце: везде есть обычаи и представления, которые их носители попросту не обсуждают, воспринимают как должное. Если смотреть изнутри, они так же естественны, как восход солнца на востоке, – за минувшую неделю с небольшим он успел удостовериться, что со сторонами света здесь всё обстоит так же, как на родине, хвала Сокровенному. – При этом со стороны, в глазах чужака, они напрочь лишены смысла. Даже абсурдны. Если же спросить представителя культуры прямо… Скорее всего, он просто отмахнётся и посоветует не задавать глупых вопросов. Но если вам очень повезёт – он нахмурится, задумается всерьёз и наконец честно скажет: «Я не знаю». Вот такими вещами и поиском их истоков и занимается этноэзотерика.

– Весьма любопытно, – признал комиссар, закончив писать. – Но всё же хотелось бы услышать нечто более конкретное. Можно и из незнакомой мне культуры – так будет проще увидеть предполагаемую абсурдность.

К этому времени профессор уже успел подобрать удачный пример.

– Дни рождения, – отозвался он. – В некоторых странах считается, что в тот день недели, когда вы родились, не следует ходить в баню, бриться, стричь волосы и ногти, стирать свою одежду. Некоторые считают, что это к болезни, хотя другие соблюдают традицию, не высказывая даже такого обоснования.

– Надо же, – произнёс ночной гость после некоторой паузы. – И ведь не врёте, что самое удивительное.

Скангаль мысленно поздравил себя с успехом. Он достаточно удивил гостя, чтобы тот ненадолго оставил суконную фразировку, и заодно составил о себе впечатление, будто изучает безобидные чудачества, уж точно совершенно бесполезные для каких бы то ни было шпионов. Избранный пример балансировал на грани с более традиционной этнографией, но всё же вполне входил в сферу профессиональных интересов учёного. В случае, если собеседник захочет разобраться, он был готов углубиться в историю вопроса, изложить основные теории относительно истоков странного обычая и заодно привести набор аргументов за и против каждой.

По счастью, до этого не дошло.

– Цель вашего визита в Верхний Ильтр – проведение этноэзотерических исследований?

– Нет.

– Хм? Какова же она?

– Изначально я вообще не собирался посещать этот город, и даже не знал о его существовании. Вектор перемещения оказался некорректен, я пересёк границу севернее, чем планировалось. Я рассчитывал выйти на равнине Атана.

– И тем не менее вы задержались у нас. Почему?

– По ряду причин, – пожал плечами Скангаль. – Нужно выяснить, как и куда направиться дальше. Нужно подготовиться к пути. К тому же начальный этап изысканий можно провести и тут: фольклор, насколько я могу судить, тесно взаимосвязан. А ещё тут очень красиво – тоже весомый повод не уезжать сразу.

Скрип-скрип.

– Вы чрезвычайно спокойно отреагировали на мой визит. Вы знали о нём заранее?

– Нет.

– Тогда почему?

– Я доверяю Дианоре. – Химера утвердительно мяукнула. – У неё прекрасное чутьё. Замышляй вы что-то недоброе – она бы тут же бросилась в бой. Или умчалась бы в ужасе, тяня меня за собой, смотря по степени угрозы.

– Хм. Сколько вы ещё планируете у нас пробыть?

– Три полных дня. После этого отбуду с утренним караваном купеческого дома Майлафиде, с ними уже обговорено.

– Позволите посмотреть вашу записную книжку?

Неожиданно. Похоже, не выявив в ходе беседы ничего крамольного, комиссар всё-таки подозревает некий подвох. Что ж, отчего бы не удовлетворить его просьбу? Профессор принялся аккуратно расстёгивать ремешок, которым книжица крепилась ко внутренней стороне запястья. Замок, как и сама система ношения записей, был в своём роде маленьким шедевром – простым, долговечным и надёжным. Отсоединив наконец томик в непромокаемой обложке от собственной руки, Скангаль протянул его визитёру и принялся разминать сустав, с интересом ожидая реакции.

Само собой, писал он на лиммингальском – языке Алабанти, Трёх Королевств, Лиммингайла, Ирналя и восточной части герцогства Швабер. Встретить знатока родного наречия профессора в далёком Крайяносе было бы довольно неожиданно. К тому же записи пестрели сокращениями, а кое-где и вовсе переходили на стенографию.

Полистав книжицу, комиссар, как видно, тоже пришёл к неутешительным для себя выводам и сделал быстрый пасс рукой. Страницы начали стремительно перелистываться сами собой, над ними заклубилось тёмное облачко – вроде взвеси легчайшей тёмной пыли или тучи крохотной мошкары. Когда до Скангаля дошло, что происходит, он подался вперёд с полузадушенным возгласом. Это были буквы! Буквы слетали со страниц путевого дневника, чтобы отпечататься в бумагах посетителя!

Прежде, чем он успел что-либо вымолвить или предпринять, комиссар уже захлопнул книжицу и протянул обратно:

– Держите. Не волнуйтесь, я просто скопировал записи. С ними всё в полном порядке.

Профессор торопливо перелистнул несколько страниц – как кажется, с ними действительно всё было в порядке, записи никуда не исчезли и на первый взгляд остались неизменными. Несколько раз глубоко вдохнув и выдохнув, чтобы прийти в себя, Скангаль помимо воли поинтересовался:

– К чему вам это? – Он почти ожидал получить в ответ: «Вопросы здесь задаю я!» или нечто подобное, но вместо этого услышал:

– Вы почти убедили меня, но, чтобы разрешить последние сомнения, проведём ещё небольшую проверку. Покажем ваши записи одному… эксперту. У него нет проблем с языковыми барьерами. Полагаю, трёх дней ему вполне хватит, чтобы окончательно установить, шпион вы или нет. До истечения этого срока не пытайтесь покинуть город. Как мне кажется, если вы говорили правду, это не составит для вас труда?

– Ни малейшего, – согласился профессор.

– Тогда доброй ночи, господин Скангаль. Будем надеяться, что мы с вами больше не встретимся.

С этими словами незваный гость принялся выцветать, превращаясь в размытое серое пятно, и в конце концов вовсе истаял. Параллельно с этим смолкли звуки его дыхания и сердцебиения – они делались тише, будто удалялись во всех направлениях сразу, и вскоре исчезли совсем. Профессор хмыкнул, прошёлся по комнате туда-сюда, и наконец, повернувшись к химере, спросил:

– Как думаешь, Дианора, после такого визита мы вообще сумеем уснуть?

Та ответила невозмутимым кошачьим взглядом. Ей явно было невдомёк, отчего бы и нет.

1 «Укол снизу», в данном случае аналог восклицания «туше!»

Глава 3

Пробуждение в вечерних сумерках всецело оправдало опасения Ураги.

Во-первых, за день его успел кто-то изгрызть. Всё тело испещрили ранки крохотных укусов, и насекомые тут были совершенно ни при чём – присмотревшись к одной из таких, рафкарий отчётливо различил следы микроскопических зубов. Не довольствуясь своим гадким видом, загадочные повреждения будто на спор решили припомнить как можно больше способов причинить телу нешуточные страдания: они тянули, горели, словно набитые жгучей крапивой, посылали вдоль по мускулам острые уколы при любом неосторожном движении, иные распространяли вокруг себя неприятный холодок… В пасти пересохло, голова кружилась. Конечно, стоило поблагодарить предков, что Урага вообще пережил днёвку в незнакомом лесу, но, если он срочно не предпримет мер против отравы, может статься, что это ненадолго.

Во-вторых, проснулся он вовсе не там, где засыпал. Овраг, усыпанный прелой листвой, со склонами, оплетёнными корнями давно погибших деревьев, совершенно не походил на уютную ложбину с папоротниками. Пахло сыростью, несколькими разновидностями незнакомых грибов и застарелой смертью. Эти три аромата накатывали удушливыми волнами, заслоняя всё остальное – сейчас охотник не сумел бы даже отличить стороны света, не говоря уж о том, чтобы определить, где искать тропку, с которой он так неосмотрительно сошёл вчера.

Не важно. Потом. В первую очередь нужно вылезти из оврага. Дальше – заняться лечением. А там уже всё остальное. Пошатываясь на подгибающихся лапах, вцепившись в ускользающее чувство равновесия, Урага побродил туда-сюда, стараясь сориентироваться. Под стопами то и дело похрустывали мелкие косточки каких-то зверьков. Место определённо было прескверным, ощущение несомненного зла так и витало в воздухе. Неизвестно, почему житель этого логовища не закончил дело и куда-то отлучился, но стоит убраться подальше, пока тварь не вернулась закончить трапезу.

Наконец, сыскав достаточно пологий склон, Урага начал медленно карабкаться наверх. В лучшие ночи он бы, пожалуй, просто выскочил из этой ямы – она не столь уж глубока – но сейчас, одурманенный отравой и потерей крови из множества мелких порезов, не находил на это сил. Комочки земли то и дело осыпались под лапами, но густые корни, по счастью, пока держали почву достаточно крепко. Даже странно, откуда вообще в таком случае взялся овраг?.. Эту мысль охотник выплюнул, даже не успев толком распробовать – сейчас он был точно не в том состоянии, чтобы гадать о причудах устройства логовищ нечистой силы.

Когда трудный подъём остался позади, Урага рухнул в изнеможении, и его вырвало. Отдышавшись и с трудом встав на лапы, он старательно обошёл едко пахнущую оранжевую лужицу стороной – не хватало ещё оставить за собой след, по которому пройдёт и простуженный – и двинулся прочь куда нос глядит, лишь бы подальше от опасного места. Только б не потерять сознания прежде, чем можно будет остановиться и спокойно заняться ранами – в противном случае можно будет уже не очнуться. Вывалив распухшие языки, рафкарий брёл сквозь чащу, едва понимая, где он – вкусы земли, трав и деревьев смешивались в одну неудобоваримую кашу.

Неопределённое время спустя он тяжело опустился между двух могучих стволов с терпко пахнущей красноватой корой и решил, что к лечению пора приступать немедленно, иначе он уже точно не сможет ничего поделать. Не без труда развязав непослушными челюстями походный мешок – хвала Старцу, тот уцелел, – Урага начал сосредоточенно разбирать его содержимое, всеми силами гоня обволакивающий мысли смог. По счастью, долгий опыт охотничьей жизни не прошёл даром – наставления о свойствах и применении лекарственных трав рафкарий затвердил так, что те сами всплывали на язык, невзирая на застящий мир дурман. С трудом проглотив ком толчёной смеси кшанха и левангоя, он запил его водой из фляги и тяжело выдохнул. Он понятия не имел, какой отравой напоил его организм неведомой демон, так что ориентировался по доступным приметам, надеясь, что не прогадал с выбором средств. Не хватало только сделать ещё хуже…

К горлу подкатил комок, но быстро отступил – метать харч по новой не пришлось. И хорошо, а то противоядие ещё не успело усвоиться. Оправившись от дурноты, Урага принялся промывать раны. Дело оказалось долгим и утомительным – мельчайших укусов было невероятно много, и до некоторых он не мог дотянуться, даже изогнувшись совершенно противоестественным манером. Накладывать примочки и вовсе оказалось сущим мучением. По счастью, совсем рядом нашлись изобильные заросли подорожника, почти такого же, как на родине. Конечно, кто знает, какие свойства он мог обрести за девять морей и тридевять земель, в зачарованном лесу другого материка; с другой стороны, в родных чащобах, кишащих нечистью ничуть не меньше, охотник не встречал от этой доброй травы ничего дурного.

Мысли постепенно прояснялись – кажется, принятое зелье действовало, понемногу вытягивая из крови токсин. Многочисленные проколы кожи ещё давали о себе знать, но тут уж остаётся пустить дело на самотёк и дать им зажить естественным путём. Всё, что мог против заражения, Урага уже сделал, а прочим бедам сейчас не помочь. Осенённый внезапной мыслью, он снова порылся в запасах и зажевал пук синецвета. По правилам следовало бы сжечь заветную траву, проверив, не окрасится ли пламя голубовато-зелёным, да вдобавок окурить раны её благотворным дымом, но сейчас ему не до того, чтобы со всеми предосторожностями разводить огонь. Пока и так сойдёт. Синецвет отгоняет бесовские силы, и если тварь наградила Урагу какой-то порчей – поможет с нею сладить.

Не без труда поднявшись на ноги, охотник пошагал на север. Он уже чувствовал, что там лес редеет, а потом и вовсе сходит на нет. В степи запахи разносятся далеко, и видно тоже далече – пусть даже рафкарии никогда особенно не полагались на это чувство, оставляя его птицам да обезьянам. Если повезёт – если ему очень, очень повезёт! – где-то поблизости есть жильё. Там он сможет получить укрытие от сил, что враждебны всему живому, позарез необходимый отдых, может быть, даже помощь настоящего лекаря – а потом, оправившись, и необходимые знания… Урага очень, очень не хотел снова дневать в дикой глуши. Он не был уверен, что это переживёт.

Какая же горечь обожгла ему рот, когда степь встретила его пустотой от горизонта до горизонта! Лишь простор духовитых трав и кустов, тут и там разноображенный древом-другим. Над головой раскинулся тёмный купол, размеченный частыми искрами звёзд. Далеко на востоке метались янтарные всполохи – не иначе как вздохновенные играют. Не близко, можно не беспокоиться. Лишь бы травяной костёр не подпалили – мало на свете вещей страшнее, чем степной пожар…

Охотник издал тихий скулёж – на полноценный вой ему не хватило сил. Что ж, кажется, с мыслью об убежище придётся расстаться. Но всё же это не повод поджимать хвост. Время до рассвета ещё есть. Понурившись, рафкарий потрусил вдоль кромки леса на запад, высматривая добычу. Ослабевшее тело требовало подкрепления, хотя невозможно было гарантировать, что полученную пищу оно сразу же не отвергнет.

***

На следующий вечер, открыв глаза, Урага не сразу понял, где находится.

Пахло обработанным деревом, высушенными травами, застарелыми следами разных живых созданий. Нечто неуловимое в оттенке окружающей полумглы сразу давало понять, что над головой крыша, а не бескрайнее небо. Поднявшись на лапы, рафкарий огляделся, настороженно приоткрыв пасть, пробуя воздух.

Дом, в котором он очутился, состоял из единой просторной горницы с бессчётными лавками вдоль стен – под одной такой охотник и передневал. В окна, прорубленные в кривоватых стенах, ещё брезжил свет заходящего солнца. Посреди дощатого пола было проделано широкое восьмиугольное отверстие, откуда вздымалось незнакомое дерево – тёмный замшелый ствол скрывался в такой же прорехе крыши, несомненно, распускаясь над нею широкой кроной. Урага сделал пару шагов, чувствуя, как в досках под его стопами текут ручейки неспешной, но грозной силы. Воздух словно полнился дыханием незримого исполина, с каждым вдохом и выдохом комната то светлела и расширялась, то тускнела и сжималась. Чуть-чуть, едва заметно, так, что всё можно было списать на игру воображения.

Охотник делать этого не стал. Он уже понял: местечко из тех, которые его народ называет ёмким и грозным словом кереметь. Место, у которого есть хозяин: могучая и необоримая власть, не пускающая на свои земли зло, устанавливающая на них свой порядок. Место безопасное, место священное, место ужасное – смотря по тому, каков господин. Дом Славных – большая кереметь была, добрая, Старец оттуда весь Хааро в зубах держал. Да вот обманули, слышь, от Тысячеликого Волка не уберёг.

Катая во рту беспорядочные мысли из тех, что посещают, когда ты ещё не успел до конца проснуться, рафкарий начал припоминать, как он сюда забрёл. На излёте ночи, когда небо за хвостом уже тронули огненные краски зари, ему посчастливилось наткнуться на шлях. Утоптанный тракт уводил из леса, теряясь в степной дали – а у обочины вокруг древесного ствола был выстроен кривоватый деревянный домик. Из неказистого убежища дохнуло теплом и уютом, и Урага едва поверил своему счастью. Перевалочный пункт для странников, и притом под покровительством – можно ли было уповать на такую удачу?

Пережитая ночь оказалась мучительной. Охотнику не хотелось даже вспоминать, как он брёл наугад, то и дело проваливаясь в бредовое забытье. Поимка дичи, с которой он прежде управлялся играючи, теперь обратилась в испытание крепости мускулов и быстроты мысли. Худо-бедно он всё-таки подкрепился. Пару раз пришлось останавливаться, чтобы по новой заняться ранами. Запасы воды подходили к концу удручающе быстро – Урага извёл одну флягу и уже принялся за вторую, когда наткнулся на ручеёк, где довелось пополнить сосуды.

Последние часы он брёл на чистом упрямстве, уже не особо внюхиваясь в окружение и не заботясь тем, чтобы сыскать подходящее укрытие. Внезапно выросший на пути постоялый двор оказался столь несказанным подарком судьбы, что впору было принять его за порождение прокопчённого ума. Перейдя незримую границу, охотник незамедлительно принял позу униженного подчинения, умоляя пустить его на постой. Хозяин места так и не показался и не дал о себе знать – но прогонять Урагу не стал.

Дом пустовал, но не так уж долго – рафкарий чуял, что путники проходили здесь всего лишь дней шесть назад. Пришли из лесу, ушли в степь. Иные, застарелые следы, чей вкус едва удавалось распробовать, хранили то же направление. Похоже, на конце лесного тракта сидел ещё один зверь, подчас становящийся дверью – и его, как видно, тревожили куда как часто, раз проложили целую дорогу. Должно быть, там, на севере, стоит какой-то город, или ещё что-то важное. Как восстановятся силы, имеет смысл направиться туда.

Без воодушевления пережёвывая эти в высшей степени мудрые мысли, Урага пристроился на полу и забылся тяжёлым сном. Его лихорадило, грезилась всякая дрянь. Глумливо плясала серая тень, сгорали в золотистом пламени города под дождём из клинков, плавали в холодных глубинах отвратительные твари, ещё от рождения смердящие падалью. Охотник метался, тихо скулил, царапал когтями пол. Его стонам вторил ветер, посвистывающий в щелях кособокой хибары.

Тем удивительнее, что проснулся рафкарий бодрым, отдохнувшим и с ясными мыслями, хоть и изнывающим от голода. Для того, кто перенёс столько, сколько он вчера, Урага чувствовал себя просто фантастически хорошо. Многочисленные ранки почти затянулись – и хоть недаром бытовало мнение, что на рафкариях всё заживает, как на их бессловесных родичах, темпы всё равно казались небывалыми. Казалось, будто пережитое было не более чем страшным сном, в котором пустяковые в сущности царапины раздулись в фантасмагорической пропорции.

А быть может, он по-прежнему спит? Так подумал Урага, найдя под одной из лавок мёртвую птицу. Упитанная птаха с серо-чёрным оперением выглядела совершенно свежей и притом нетронутой: сколько ни разглядывал её рафкарий, он не смог различить ни единой раны. Охотник настороженно обнюхивал трупик, пробуя языками воздух, просеивая бессчётные ароматы. Как ни старался, он не мог уловить запаха болезни – похоже, пернатая была совершенно здорова. Как же она ухитрилась сгибнуть и оказаться под лавкой? На запасы, оставленные прошлыми путниками, не похоже – ни следа соли или каких-то других попыток уберечь мясо от тления. Похоже, неведомая пичуга скончалась нынче же ночью, неведомо отчего. Отрава? Некоторые яды совершенно неощутимы…

Снаружи поднялся ветер. Крона над крышей затрепетала, зашелестела на разные лады, напоминая какое-то невразумительное бормотание. Постанывая, посвистывая щелями, листьям вторили брёвна стен и доски пола. Почему-то жутковатая наголосица не тревожила Урагу – напротив, наполняя уши, она каким-то образом успокаивала, проясняла мысли. Внезапно вкус происходящего сделался для охотника совершенно внятен. Ну конечно же! Как он мог думать, будто хозяин не показывается, если всё это время тот был перед ним? Не просто же так, в конце концов, постоялый двор выстроили вокруг дерева! Именно он, древесный дух, и хранил под своей сенью постояльцев, оказывая гостеприимство. Кереметь помогла затянуться ранам обессиленного путника, а теперь и вовсе чудесным образом соблаговолила его попотчевать. Преисполнившись благодарности, Урага перевернулся на спину, вновь демонстрируя покорнейшее подчинение. Выждав какое-то время, показавшееся уместным, рафкарий снова поднялся на лапы и приступил к трапезе.

Утолив голод, он окончательно почувствовал себя живым и готовым продолжать путь. Тем не менее, неписаные правила требовали сперва отблагодарить хозяина за гостеприимство. Пусть древо умолкло, охотник нутром знал: так будет правильно. Необходимо отдариться. Но что же такого оставить полезного?.. В конце концов, пусть желчь его и окрасилась при этом в цвета огорчения, Урага оставил в домишке часть запаса лекарственных зелий. Пусть не сам хозяин, но кто-то из грядущих гостей уж всяко сыщет им применение.

Принеся дар, рафкарий выступил из странноприимного дома в сгущающиеся сумерки. Сбежал по ступенькам, остановился у ряда резных деревянных столбиков, которых вчера, в прокопчённом состоянии ума, не заметил. От столбиков тянуло острым запахом звериного пота – похоже, к ним привязывали какую-то вьючную скотину. Урага плохо разбирался в этих тварях – гривастых, ржущих и ревущих. Дома, в Латабе, такие почти не водились – там чаще приходилось иметь дело с круторогими горными бестиями, мохнатыми, на двойных копытах.

Не найдя больше ничего заслуживающего внимания, охотник припустил по утоптанной дороге на север. Это было всё равно что идти по руслу высохшей реки – напластования запахов повествовали длинную и ясно читаемую историю, словно проступающие из берегов и дна рыбьи скелетики, раковины и обломки затонувших лодок. В благоухании разнотравья отчётливо выделялись следы бессчётных созданий, шедших этим путём – в основном тех самых зловонных вьючных. К ним примешивался совершенно иной, но не менее едкий, смрад человека. С людьми Урага сталкивался всего пару раз в жизни – в Латабе они были редкостью, но порой в Хааро забредали торговцы из далёких земель. Да и вообще в большом Крайяносе этот двуногий народ был мало известен. Зато на равнине Атана, как говорили, этих родичей обезьяньего племени видимо-невидимо – больше, чем нби под землёй, хотя вот в это охотник не верил. Читались следы и других, незнакомых созданий – сухой запах чешуи, тревожный аромат чего-то пряного и влажного. Многие застарелые отдухи уже не удавалось распознать – выветрившиеся, стёртые, затоптанные.

По тёмному небу ползли прозрачные облака, ветер тихо шелестел в траве. Неведомые насекомые раз за разом выпевали цвиркающую мелодию. Урага шёл на север.

***

Поселение он заприметил издали. Встречный ветер доносил запахи многих существ, собравшихся в одном месте – а ещё обструганного дерева, металлов, дыма, готовящейся на огне еды… и камня. Большого, просто-таки фантастического количества камня. Так могла бы пахнуть скала. Или нет, скорее даже целая гора. Посреди равнины? Как это? Разглядеть пока ничего не удавалось. Какое-то время спустя на горизонте замаячила тонкая тёмная форма, расцвеченная редкими огнями, особенно густыми у подножья, но разобрать всё равно ничего не выходило.

Когда Урага подошёл достаточно близко, чтобы понять, что же всё-таки лежит в конце пути, то оказался совершенно к этому не готов. Он запрокинул голову, пытаясь вместить в себя это зрелище, ошалело вывалил языки и обгадился от благоговения. Никакого более уместного отношения он найти не сумел – картина попросту не умещалась у него во рту, ошеломляя как просто размерами, так и общей своей нелепостью.

Рафкарии обычно не строят больших зданий. В Хааро большинство домов одноэтажны, за редкими исключениями. Наиболее велик Дом Славных – целых три этажа. Ураге доводилось бывать там, подниматься по его пологим лестницам – а потому он знал, как поименовать увиденное. От этого, увы, встреча с архитектурным чудом – а может даже, с архитектурным чудовищем – ничуть не стала легче.

Посреди небольшого поселения в небеса возносилась лестница. Исполинская, необъятная, невесть как держащаяся, отвергающая своим существованием многотысячелетний опыт строителей и инженеров. Каменные ступени – каждая высотой в дом и шире нахоженного шляха – взбегали длинным пролётом, упирались в широченную площадку и под прямым углом поворачивали к следующей. И к следующей. И к следующей… Виток за витком, без видимой опоры, подчас скручиваясь в совершенно несказанные конфигурации, титаническая лестница уводила прочь, терялась где-то в заоблачной выси.

Немыслимое сооружение не пустовало. На громадных ступенях тут и там были разбиты лагеря, стоянки, откуда доносились свет и голоса. Повсюду выросли подобия строительных лесов – деревянные лестницы, облегчающие восхождение. Над первой из площадок – единственной, которую удавалось хорошо разглядеть – возносились кроны. Похоже, на неё натаскали грунта и обустроили сад, а быть может, и целую плантацию. А судя по мерцающим где-то в вышине огням, на этом освоение монструозной лестницы не заканчивалось – неизвестные энтузиасты вскарабкались, насколько хватало глаз…

Ошеломлённый, подавленный, Урага медленно приближался к необычному поселению. Голову он старался больше не задирать – монструозная конструкция вгоняла его в трепет. Забыть о ней, однако, не получалось – во рту яснее ясного читался привкус камня. Если небывалая лестница, выстроенная незнамо для каких гигантов, и была наваждением, то чрезвычайно убедительным. Однако помыслить существо, которое воздвигло её под свои габариты, охотник по-прежнему был не в силах.

Он сам не заметил, как пересёк зыбкую границу, отделяющую дикоземье от керемети – просто в какой-то момент осознал, что демонов можно уже не опасаться, а городок уже совсем рядом. Накатывали запахи жареного мяса, варёных овощей, какой-то другой, совершенно незнакомой снеди, смердело потом и навозом, слышались негромкие голоса, порой – фырканье и звонкий топот копытных тварей. Уже можно было отчётливо разглядеть дома – островерхие деревянные постройки в один-два этажа, отчего-то наводящие на мысль о странноприимной хибаре, хотя возведённые с несравненно большим искусством. В некоторых оконцах горел свет, другие стояли тёмные и тихие. Урага ещё был недостаточно близко, чтобы распробовать, пустуют они, или же обитатели попросту спят. Над кирпичными трубами лесом колонн города-призрака вставали дымные столпы.

По обе стороны прорехи в частоколе, в которую нырял тракт, стояли стражники – два человека, замотавшие свою безволосую шкуру в слои чужих кож и блестящего металла. В ветках – по-эмгирийски человеческие ветки называются «руками», словно чем-то отличаются от древесных – стражники держали какие-то причудливые стальные предметы. Должно быть, оружие – всем известно, что зубы у людей такие же бесполезные, как и нюх.

Завидев приближающегося путника, один из стражников что-то спросил. Ураге показалось, что речь идёт о каком-то паломничестве, но он не был уверен. Он подучил эмгирийский, прежде чем отправляться в путешествие, но всё же его знаний определённо не было достаточно. Впрочем, сейчас у него был иной выход.

– Понимать плохо, – Урага отрицательно изогнул шею. – Другой рафкарии… говорить… можно?

Он уже чуял, что среди бессчётных людей и гионгиафов, набившихся в этот город, а также других, незнакомых ему созданий, притаилась и горстка его сородичей. Скорее всего, не из Хааро – это было бы маловероятно, – но диалекты рафкариев не так уж сильно различаются между собой. С себе подобным охотник уж точно отыщет общий язык. Это гораздо проще, чем пытаться изъясняться… с этими. Те, как кажется, тоже не в восторге – пасть рафкария скверно предназначена для произнесения звуков людского языка; акцент его, должно быть, звучит для чуткого уха совершенно непереносимо.

Стражники негромко посовещались, и один из них крикнул, повернувшись к будке за воротами. Оттуда показался третий страж, на глаз Ураги ничем не отличавшийся от двух других. Зато аромат был заметно иной – от него пахло недавним спариванием, хотя при этом совершенно не пахло самкой. Охотник попытался это осмыслить, но быстро сдался. В конце концов, что он знал об обычаях людей? Первый стражник что-то быстро проговорил – но, кажется, в потоке слов промелькнули слова «привести» и «рафкарий», так что, видимо, просьбу Ураги всё-таки поняли и сочли разумной. Третий страж что-то недовольно буркнул, но развернулся и скрылся в сплетении улочек городка.

Ждать пришлось долго. Наконец, стражник вернулся, в самом деле ведя за собой сородича Ураги – по запаху охотник решил, что предки незнакомца были из Ганриезы. Не так уж плохо – с этим городом у Хааро всегда были хорошие отношения. В запахе местного читались также здоровье, спокойствие, уверенность в себе. Он оказался широкогрудым, бурошёрстным, с россыпью тёмных пятен по бокам и такой же полосой вдоль хребта. Выскользнул из-за спины человека, ступил за ворота, и оба рафкария незамедлительно распахнули пасти и растопырили языки, приветствуя друг друга и пробуя вкус незнакомца.

– Редко чуешь гостя из земли предков, – сказал наконец бурый. – К тому же охотника… Ты же охотник?

– Да.

– Зачем ты здесь, охотник? Паломничаешь, эр? Пришёл совершить восхождение?

– Восхождение? – не понял Урага. Хотел было спросить «куда», вспомнил про вкус камня на языке, бросил быстрый взгляд наверх и ничего спрашивать не стал.

Местный насмешливо дёрнул хвостом.

– Да. Восхождение на Лестницу, – последнее слово он выделил голосом, давая понять, что это имя, а не просто название. – Но уже слышу, что нет. Зачем тогда, эр?

– Ищу дороги, – кратко ответил охотник. – Новая земля, не знаю путей. Бесов местных не знаю. Нужны знания. Приют на пару ночей, карты, советы. Мне нужно найти одно место.

Бурошёрстный с любопытством повёл ухом, насмешливо фыркнул. Что-то пролаял стражам на их языке, потом обратился к Ураге:

– Иди за мной. Придём в нашу слободу, там поговорим.

Те не стали препятствовать. Рафкарии нырнули в лабиринт улиц. Охотнику прежде не приходилось бывать в людских поселениях, и первый опыт ему не понравился. Планировка бестолковая – дома разномастные, стоят как придётся, улицы петляют так и сяк. Невозможно понять, где чем занимаются – никому даже в голову не приходит пометить стены, чтобы всякий мог немедля понять, что за ними скрывается. Только тут и там попадаются таблички с какими-то закорючками – Урага от кого-то слышал, что двуногие так пишут. Смотреть на книги вместо того, чтобы вкушать их, читать глазами, а не пастью… Охотник вообще не мог представить, как это. Странное дело, должно быть.

Под лапами – булыжники мостовой. Над головой порхают крупные летучие мыши – от их криков побаливают чуткие уши. Откуда-то порой доносятся обрывки музыки гионгиафов, её ни с чем не спутаешь – не иначе как здешние садоводы работают и по ночам. Иной раз навстречу попадается прохожий с фонарём, но в основном улицы пустуют – двуногие явно предпочитают работать днём, каким-то образом уживаясь со слепящим светом солнца.

– Я Аув, – на бегу представился местный. – Аув Дождь-на-Празднике-Воинов. А тебя как звать, эр?

– Урага Ночь-посвящённая-Переменам.

Некоторое время спустя отчётливее проступили запахи рафкарийской слободы. Знакомые сочетания животных ферментов с остро пахнущими травами – основа настоящего письменного языка. Уже скоро можно будет различить отдельные слова. За двускатными крышами замаячили другие, похожие на шестисторонние пирамиды. Ну точно, выходцы из Ганриезы – Урага всюду узнает их архитектурный стиль. Где-то негромко, на грани слышимости, рыдала ийшайла – музыкант явно старался не потревожить соседей-человеков.

Кривые закоулочки сменились прямыми улицами между одинаковых шестиугольных жилищ, и Урага испытал приступ светлой грусти. Легко представить, будто он снова в Хааро, особенно если сменить остроконечные крыши на плоские. Конечно, иные клановые запахи игнорировать невозможно, но в чужеземном Трооне даже они оказались неожиданно, невыносимо родными. Надписи тоже не всегда были ясно читаемыми – некоторые латабские травы тут явно не росли, и их пришлось заменить местными – но и это не мешало гложущей ностальгии. Словно угодил в дом вдали от дома.

Аув шёл уверенно, не колеблясь выбирая нужный путь на развилке. Встречные уважительно его приветствовали, с любопытством принюхивались к чужаку. Впереди замаячила полукруглая арка входа, и проводник поведал, что тут-то он и живёт. Метки на стенах были не очень вразумительны, но было ясно, что живёт тут рафкарий не из последних, для всей общины важный. Если Урага правильно истолковал незнакомые травы, чей запах мешал интерпретации, Аув был кем-то вроде толмача, налаживавшего отношения слободы с соседями.

Внутри было тепло, сумрачно, пахло продовольственными припасами и тканями. Там их поджидала худощавая женщина с белоснежной шерстью и большими красными глазами. Альбиноска молча попробовала воздух и равнодушно вернулась к своим делам – кажется, она что-то шила.

– Моя жена, Хая Праздник-Размножения-рыб, – прокомментировал Аув. – Не веди на неё языком, охотник, уд вырву.

Урага не удостоил его ответом. Бесцветные вызывали в нём почти физическое отвращение, он не понимал, кто в здравом уме вообще на такую позарится… хотя, возможно, для местных она просто белая. Обыкновенно рафкарии видят мир в оттенках серого, и только жителям Хааро Старец подарил восприятие цвета, чтобы воистину не упускали ни одной мелочи. Поэтому несовершенство Хаи предстало перед гостем во всей полноте. Да и на рождённую в праздник Размножения рыб она походила мало – этот день традиционно сулил чадородие рождённым под его сенью, а детьми в этом доме и не пахло, хотя вместе эти двое жили, похоже, уже давно. Или это у самого хозяина семя слабое, хм?.. Охотник решил не вдаваться в детали. Он тут не за этим, да и обиду невзначай нанести проще простого.

– Значит, у вас тут часто бывают паломники? – спросил он вместо этого. Ему действительно было интересно странное место, в которое он попал.

– Постоянно! – подтвердил Аув. – К Лестнице со всего Крайяноса сходятся! А ты правда про неё никогда не слыхал, эр?

– Ни разу, – изогнул шею Урага. – Расскажешь?

Хозяин дома недоверчиво поворчал, поскрёб бочину, устроился поудобнее и принялся повествовать.

***

Началось всё давно, ещё задолго до Переправы, лет пятьсот тому назад. Нет, на деле наверняка гораздо раньше, но самого начала никто не застал, а коли застал – то не удосужился никому о том рассказать.

Поэтому официально городок вёл отсчёт дней с приснопамятного дня пять веков тому назад, когда горстка путешественников, шатавшихся по равнине Атана за какой-то надобностью, которую история не сохранила, наткнулась посреди дикоземья на Лестницу. Гороподобную каменную Лестницу, уводящую в небеса, на вид будто только что возведённую: ни скола, ни трещинки, ни следа мха. Виданное ли дело? Вокруг ни души, до ближайшего города – несколько дней пути, а тут вдруг на пустом месте Лестница. Стоит, понимаешь, помимо всяких видимых причин, здравому смыслу в глаза поплёвывает.

Озадачились путники. Стали рыскать вокруг, землю носом рыть: не найдётся ли каких руин? Ну мало ли, был тут прежде город сгинувшего народа, каких-нибудь немыслимых гигантов былых дней, да и вышел весь, только Лестница и осталась. Всё вокруг перекопали – ничего не сыскали. Не было вокруг следов городища, по всему выходило, что постройка эта – совершенно отдельная, самодостаточная. Отчего никто о ней прежде не слышал и откуда она взялась – загадка.

Да и не заброшенной вовсе она оказалась, вот что самое диковинное. Не сразу, да заприметили странники, что земли у подножья окружает та зыбкая, едва заметная аура, которую стороной обходят все демоны, духи нечистые да прочая бесовщина. Не пустая, стало быть, земля: есть у ней хозяин, пригляд ведёт, врагов не пускает. А где он прячется? Поискав ещё для острастки, поняли, что скрываться ему негде, кроме как – ну да, наверху Лестницы. Она у здешнего владыки, должно быть, заместо парадного крыльца.

На том начались промеж когда-то дружных первооткрывателей споры. Горячие головы в бой рвались – надо, мол, ступени незамедлительно покорить и узнать, а что же там, Наверху. Другие, кто поосторожнее, предлагали местечко на чертеже отметить да вернуться домой по своим следам – рассказать о находке. А там как следует подготовиться и уж после того штурмовать подъём. Ну а коли дело скажется опасным да сгинут они в пути, дома хоть будут знать, что сталося и где бедовых искать. Долго про то рассуждали, да и разделились в итоге натрое. Одни наверх полезли, иные на родину вернулись (а где именно та была – в том нынче легенды расходятся), остальные ж встали лагерем у подножья – дожидать первых да вторых.

Осторожные, как водится, оказались правы. Нет, на Лестнице не поджидали коварные ловушки или полчища жестоких басурманов. Просто оказалась она сильно длиннее, чем все думали. И сколько бы припасов ты с собой ни брал – их всегда оказывалось недостаточно, чтобы дойти до конца. Храбрецы карабкались, карабкались и карабкались, снедь таяла день ото дня, и вот в конечном счёте мешки оказывались пусты – а вокруг не было ничего, кроме бесплодного камня, и бесчисленные пролёты над головой по-прежнему уходили вверх, вверх и вверх…

Первая неудача, однако, лишь раззадорила услышавших о ней искателей приключений, которые начали стекаться к Лестнице отовсюду. Ведь, в конце концов, должна же она куда-то вести! Как знать, может, на том конце – загадочная Парящая земля, о которой все слышали, но где никто не бывал? А то и, чем фуа не шутят, обитель Норсайяка, скрытая в недостижимом море Лхого-Пхайят? Или ещё какое-то, совсем уж неслыханное, но не менее дивное место, где тоже стоит побывать? Недаром же ведь здешний владыка оставил эти ступени и не перегородил к ним ход! Нет, товарищи, вы как знаете, а надо бы попытаться!

Следующие попытки тоже провалились, да по тем же причинам. Тем временем у подножья Лестницы успел вырасти небольшой городок – частью лагерь, которым встали более осмотрительные авантюристы, частью – новый дом переселенцев, прослышавших про безлюдную и безопасную землю, откуда никого не гонят. Колодцы выкопали, хозяйство завели, частокол поставили от лихих людей да нелюдей – в конце концов, не одни бесы по пустошам шастают. Последив за судьбой неудачных восхождений, разношёрстные жители нового городка призадумались и решили, что тут нужен совершенно иной подход. Но вот какой?

И вскоре он был найден. Коли Лестница лишена жизни – отчего бы этого не изменить? Вы ведь посмотрите, какая она огромная – на каждой площадке уместится деревня немногим меньше этой! Зачем таскать еду от подножья наверх, если можно выращивать её там? Натаскать грунта и удобрений, обустроить грядки и пастбища для скота, выстроить дома – и так, ярус за ярусом… К тому же теперь можно не опасаться перенаселения – Лестница до того высока, что места всем хватит!

Так началось освоение. Легендарный, воспетый в сказаниях труд многих поколений. Гионгиафы, лучшие садовники Крайяноса, укрывали пышной зеленью всё новые витки неизмеримого сооружения, строители и инженеры возводили дома и наводили между огромными ступенями удобные переходы. Иные опасались, что невидимый зодчий воспротивится такому вмешательству в свой замысел – но нет, работа двигалась своим чередом, и на неутомимых тружеников не падал сверхъестественный гнев. Наладилась сложная система доставки удобрений для истощающегося грунта. Самые дальновидные опасались, что наибольшей проблемой станет доставка воды, но и с этим обошлось – дождь над Лестницей шёл регулярно, и влаги хватало всем.

Основатели лагеря давно сгинули, ушли из жизни их сыновья и сыновья их сыновей. Грандиозный труд, однако же, продолжался, и на нехватку рабочих рук никак нельзя было посетовать. Всё новые и новые паломники стекались к городку у подножья таинственной Лестницы, и для них всегда находились дома. А раз в год, в праздничный месяц, совершалось грандиозное переселение. Всякий бросал жильё и перебирался на ярус выше – жители земли наконец обретали возможность шагнуть на заветные ступени, а те, кто и так на них жил, перебирались ещё на пролёт ближе к заветной цели. Так, год за годом, век за веком, продвигался этот необычайный бесконечный фронтир.

Обычно жители поднебесья не спускались вниз, рождаясь, старясь и умирая среди облаков и бескрайней синевы. Зато вниз по всей длине Лестницы сбегали слухи, скорее всего, многократно искажаясь по пути, но всё же неся в сердцевине какие-то зёрна истины. Говорили, что вершины по-прежнему не видно. Говорили, что чем выше взбираешься, тем более странными вензелями закручивается подъём. Рассказывали о знаках неведомого языка, тут и там покрывающих ступени. А на последних пяти освоенных площадках находили странные, неслыханные вещицы – диковинные статуэтки и предметы вовсе непонятные, которые и не догадаешься, к чему бы приложить. Как минимум это последнее было правдой – первопроходцы отправили таинственные находки вниз, и те, проделав длительный путь, обрели пристанище в музее у подножья, где ими мог полюбоваться каждый желающий. Одни считали, что непонятное добро оставили участники прежних, давно забытых экспедиций, другие же кивали на самого неведомого создателя Лестницы.

Некоторые даже приняли их за знак, будто финал близко, но первопроходцы их радости не разделяли: вершина по-прежнему скрывалась в необозримой выси. Лет двадцать назад заезжий учёный-чхормальбаэк провёл какие-то сложные расчёты и вывел, будто бы колонисты давно уже поднялись выше той отметки, где кончается окружающая Крайянос воздушная толща. Там, мол, уже давно не может быть ничего, окромя тьмы, пустоты и хлада. На это пришедшие спустя много месяцев новости сверху сообщили, что кругом по-прежнему небо и облака, так что профессор из Эрмульбайдзона, должно быть, врёт – но, с другой стороны, теперь понятно, почему гионгиафы, вздумавшие отлететь далеко от Лестницы на такой высоте, больше не возвращаются. Видать, вокруг ступеней наросла своя воздушная оболочка, только вот простирается она не слишком широко. Но какая разница? Есть чем дышать, благословенный дождь всё равно выпадает – ну и ладно!

Пусть Лестница не торопилась выдавать свои тайны, энтузиастов это не смущало. Паломничество продолжалось.

***

Когда величественная повесть завершилась, какое-то время все почтительно молчали. Урага радовался, что стены и крыша заслоняют его от грозного зрелища: теперь, когда история дала намёк на его подлинный размах, оно сделалось бы совершенно непереносимым. Он попытался представить, каково это – провести всю жизнь, поднимаясь по ступеням от одного искусственного островка зелени к другому, лишь понаслышке зная, что где-то внизу есть настоящая земля, а вверху – некая заветная цель, которую никто в глаза не видел… Его слегка замутило, и он поспешил выплюнуть тревожные мысли куда подальше.

– Ну что, вот я потешил тебя историей, – проговорил Аув. – Теперь-ка ты расскажи. Что привело охотника из Хааро на другой конец света, коли ты не хочешь взбираться Наверх, эр?

– Месть, – ответил Урага.

– Вот как, эр? – встопорщил уши хозяин дома. – Тебе кто-то нанёс обиду?

Охотник отрицательно изогнул шею:

– Не мне, Аув. Всему Хааро, – он гневно пошевелил языками. – Дом Славных разорён. Память предков попрана.

На этом месте Хая вскинула голову, оторвавшись от работы, а её муж просто замер с ошеломлённым видом. Все рафкарии чтили пращуров, и пусть кланы Ганриезы исповедовали немного отличные традиции поминовения, им было хорошо понятно, о насколько ужасном святотатстве им только что сказали.

– Кто посмел? – хрипло выдохнул Аув. Тяжело, со свистом вздохнул, переменил позу. – Расскажи нам, Урага. Расскажи нам обо всём по порядку.

***

В самом сердце Хааро стоит дом, не похожий на другие. Он высится над соседями, и его видно из любой точки города. Стены снаружи облицованы зеленоватыми плитками, до того отполированными, что желающий может разглядеть в них своё отражение. И на этих стенах нет ни единой метки – ни один посторонний запах не пятнает стен твердыни. Все и так знают, кто внутри, и ничто не должно отвлекать посетителей от этого знания.

Ибо там их встречает минувшее.

У порога поджидает седовласый Гилрако Туманная-Ночь-Весной, отец Великого Старца и один из основателей города. Дальше угольными тенями притаились Кархай Перволуние и его стая – первые настоящие охотники Хааро, открывшие секрет единения и составившие городу его немеркнущую славу. И вслед за ними – прочие, прочие… Со всех сторон ошеломлённого гостя обступает история города от первых дней. Её вид. Её вкус и запах.

Лишь славнейшие из сынов и дочерей Хааро удостаивались такой посмертной чести. За их заслуги опытные мастера стягивали с почивших героев шкуры и бережно сохраняли на многие века. Ошибки нельзя было допустить: малейшая неточность в пропорции бальзамирующих составов – и их запах перебьёт всё, лишив работу смысла. Но в Доме Славных трудились настоящие умельцы. Быть может, как говорили некоторые, и впрямь не обошлось тут без благословения самого Старца, ибо раз за разом им удавалось невозможное: сохранить прижизненный вкус великих рафкариев, иногда – даже сделать его таким, каким он был в годы расцвета и наивысшей славы, избавив от ноток дряхлости и увядания. Оболочки, избавленные от тления, натягивались на хитроумные каркасы, и тогда новый образ достойного предка занимал своё место в бесконечных галереях Дома.

Добрые хаарийцы не препятствовали чужеземцам посещать их святыню. Напротив, с гордостью демонстрировали её всем, проявляющим интерес: вкусите, сколь великими были наши предки! Вреда не опасались: кому вообще может прийти в голову осквернить память покойных? На такое способна лишь бездушная нежить, но разве под силу ей войти в керемеченный город – и тем паче проникнуть в самое сердце святости?

Так продолжалось, покуда в Хааро не оказался Рхацил Йарак.

Последний уцелевший караванщик из далёкой приморской Юнгъи небыстро шёл на поправку. Похоже, столкновение с владыками чёрного ветра сказалось на нём сильнее, чем лекари думали поначалу. Но, по счастью, синецвет не обманул: заразы злосчастный путник в себе не нёс, поветрие обошло город стороной, а с остальными недугами лекари готовы были бороться сколько угодно. Их усилия приносили плоды: Рхацил всё больше приходил в себя, живо интересовался незнакомым городом – он впервые оказался так далеко от родины и теперь жадно впитывал всё, что мог выяснить о культуре, традициях и истории приютившего его места. Немудрено, что, окончательно окрепнув и встав на лапы, он пожелал навестить Дом Славных, чтобы вкусить историю во плоти.

В ту ночь Великий Старец отлучился из своих покоев на крыше Дома, чтобы лично благословить новорожденных в семье Унхая и Йинмы. Рождение близнецов – редкое событие, и по традиции сам правитель оказывал таким детям внимание. Многие потом судачили: преднамеренно ли враг избрал такой час? И переменилось ли бы что-нибудь, стой на страже Славных сам Старец, в полноте силы своей? О последнем шептались вполголоса, опасливо: уж очень ясной крамолой попахивало от подобных речей.

Но что проку гадать? Свершившееся свершилось. В ту ночь город огласили громкие крики, и доносились они из Дома. Столько смертного ужаса и агонизирующей муки слышалось в них, что многим померещилось: вопиют сами предки, предрекая потомкам горести и бедствия. Дети в ужасе прятались под защиту матерей, ремесленники бросали свой промысел, прижимая уши к голове. Наиболее отважные и сильные из мужей Хааро начали сбираться перед Домом, готовясь разобраться с неведомой напастью.

Крики постепенно захлёбывались, один за другим, и крепнущая тишина показалась многим ещё более зловещей. А потом из дверей дома выбежал рафкарий. Один из служителей Дома, поддерживавших благоприятные условия и наставлявших посетителей в тонкостях истории города. Узнали его не сразу – от ушей до лап он был забрызган чужой кровью, а единственным запахом, пробивавшимся из-под неё, был сбивающий с ног смрад панического страха.

Служитель кричал. Скуля и подвывая, он без конца твердил про ужас и святотатство и скверну и они все мертвы о Старец и это чудовище настоящее чудовище, безумная литания лилась из его уст нескончаемым потоком, словно в душе рафкария тоже открылось кровотечение, и теперь сама жизнь хлещет из невидимой раны струёй бессвязных слов. Еле стоящего на лапах прислужника повели к лекарям, а по городу был кинут клич, призывающий к более решительным действиям. Если Рхацил Йарак – а никто не сомневался, что это его зубов дело – действительно устроил бойню в священном месте, так просто с ним не расправиться. Нужны лучшие.

И они пришли. Охотники Хааро, лучшие из лучших, две дюжины угольно-чёрных бойцов. Площадь перед Домом словно накрыло невидимым плотным облаком – охотники входили в транс. Секрет единения, открытый Кархаем Перволуние и его соратниками – гоня добычу, эти рафкарии становились единым существом о множестве тел, распространяя вкруг себя ауру необоримого превосходства, вгонявшую жертву в апатию и безысходный ужас. От стаи добытчиков Хааро не уходил никто и никогда.

Но в этот раз всё вышло иначе.

Когда супостат объявился на крыльце, сперва никто даже не понял, что именно видит. На крыльцо будто скользнула прозрачная, серая тень, порождённая неярким светом – но эта тень была объёмной, точно облако, она расплескалась по крыльцу и вылепилась в десятки смутных, несхожих между собой форм, запутавшихся в сети из дымчатых верёвок и канатов. Формы клубились, перетекали друг в друга, переплетая бесплотные тенёта так и этак, в туманных глубинах там и сям вспыхивали желтоватые искры – и притом, что вгоняло в наибольшую дрожь, от наваждения пахло рафкарием. Это не был вкус Рхацила Йарака, знакомый многим из присутствующих – в конце концов, именно собравшиеся у Дома охотники когда-то ввели его в город – нет, всё было гораздо хуже. Непостижимым образом от чудовища пахло одним из чтимых предков – словно кто-то из упокоившихся в Доме Славных решил вернуться и избрал для этого столь непотребный облик.

Пляшущий ужас перекрутился ещё раз, и собравшиеся наконец вкусили разгадку. В паутине теней двигался рафкарий – нет, странное подобие рафкария, изломанное и противоестественное. Над толпой поднялся многоголосый вой негодования и ужаса. Шкура предка – вот чем это было. Шкура, сорванная с каркаса, похищенная из последнего пристанища и натянутая на один из придатков непотребной твари-облака!

Кто мог такое стерпеть? Стая ринулась в бой. Урага до сих пор помнил этот миг – десятки лап стучат по брусчатке, образ и вкус святотатца отражаются во множестве глаз, оседают на дюжинах языков. Единый рафкарий о множестве тел, само воплощение преследования добычи, бросился на святотатственную погань, выставив лапы, ощерив клыки.

И проиграл.

Урагу спасло лишь то, что он шёл во втором ряду. Дальнейшее он помнил плохо. Лишь вспышка боли – ослепительное множество вспышек, слитых в одну – когда идущие впереди перестали существовать, и стая ополовинела в мгновение ока. Бежавшие следом сбились с шага, деля меж собой эту невыносимую агонию, и достичь врага попросту не успели. Следом в толпу хлестнуло щупальце – или нечто на него похожее, длинное и тонкое, словно хлыст, свитый из ниточек тусклого дыма. Оно мелькнуло, рассекая уцелевших охотников как придётся, отсекая уши и лапы, распарывая животы и бока, и сгинуло в единый миг, словно его и не было. Уже не заботясь тем, что станет с добытчиками, многоликая тень подпрыгнула, возносясь на крышу ближайшего дома, и, издевательски хохоча, помчалась прочь, перескакивая со здания на здание. Хохот истаивал вдали. Демон покинул Хааро.

Но шрам позади он оставил заметный. Дом Славных обратился в место бойни. Свихнувшийся от ужаса служитель оказался единственным уцелевшим. Остальных отыскали внутри – они забрызгали собой полы, стены и потолки, клочьями и пятнами осели на священных шкурах. Те тоже пострадали – многие были надорваны, изувечены, стянуты с каркасов и сброшены в лужи крови и нечистот. Некоторые были полностью уничтожены – изодраны в мелкие клочья или сожжены почти дотла. И, наконец, одна была похищена – та самая, которую носил на крыльце беснующийся недруг.

И город лишился охотников. Половина погибла сразу же, и большую часть уцелевших выходить тоже не удалось – раны, нанесённые тварью, оказались слишком тяжелы. Кое-кого Рагай с соратниками сумел поднять на лапы, но вернуться на промысел тем было не суждено: разве по силам колченогому калеке угнаться за стремительной дичью? Одна была надежда на молодняк – среди ребятни уже подрастали несколько подходящих меланистов, и инвалиды обещали передать им свой опыт, натаскать в секретах мастерства.

Урага отделался легче других. Страшная плётка демона лишь скользнула ему по рёбрам. Боль была несказанной, но врачам удалось его выходить. Единственный из всех, он остался в полной форме, но что может охотник без стаи? Урага остался один.

***

– Тысячеликий Волк, – угрюмо подытожил Урага. – Вот кто это был. Тысячеликий Волк пробрался в Хааро и забрал у нас всё.

Аув и Хая переглянулись. Охотник чуял, что на этих словах их одолело сомнение.

– Почему ты так думаешь, эр? – осторожно спросил хозяин дома. – Как это мог быть он?

– А кто же ещё? – зло ощерился Урага. – С давних пор всем известно: он не выносит наше племя. Во всём Крайяносе нет ему никого ненавистней. Много рассказывают о вражде этого демона с рафкариями, да! Так кто же ещё, а? Что ещё за тварь о сотне обличий могла осквернить нашу святыню?

– Вот это меня и настораживает, охотник, – задумчиво промолвил бурошёрстный рафкарий. – Демон не может войти в город, вот какая штука. Даже будь он хоть самый Длинный Враг, не то что Тысячеликий Волк – не пройдёт, и баста. Кереметь не пустит, смекаешь, эр?

– Мы же пригласили его, – напомнил Урага. – Понимаешь, Аув? Поверили обману и сами пустили в город. Так он и проник под защиту.

– Не понимаешь, друг, – досадливо пошевелил ушами собеседник. – Что демона можно пригласить, и тогда он войдёт – это сказки. Бесы и кереметь – несовместимы. Она для них как яд в воздухе, как уголья в земле. Лапы жжёт, дышать не даёт, жить не получается. Иной демон, конечно, может на пустом месте свою кереметь сделать, Право заявить, но и тогда другим чертям ход туда заказан. Так вот оно. Не мог это быть Тысячеликий Волк. Никак не мог.

– Кто тогда?

Охотник чувствовал, что ему не нравится, куда зашла беседа. Что-то было в этом… странное, коренным образом неправильное, а где-то на самом дне, пожалуй, по-настоящему жуткое.

– Есть кое-какие истории, – задумчиво проговорила Хая. Урага впервые услышал её голос. Тот оказался под стать внешности – высокий, неприятный.

Аув повернулся и клацнул на неё зубами, призывая жену замолчать.

– Не знаю, охотник, – сказал он. – Никто, наверное, не знает. Тёмное это дело; тёмное и дурное. Но ты так и не объяснил толком, что привело тебя в Троон. Говоришь, что хочешь отомстить?

– Да, – ощерился Урага.

– И как же это, эр? Ты сам говоришь, эта тварь перебила почти всю вашу стаю. А ты даже без стаи, один как хвост. Как ты собираешься в одиночку воевать?

– А вот для этого я здесь. Мне нужно найти место, которое называют «сад Умножения».

– Вот как, эр? Да, это ты хитро придумал. Не уверен, что умно, но хитро.

– Ты знаешь, как его найти?

– Сейчас объясню.

Аув ненадолго отлучился и вернулся со свитком в зубах. Вдвоём, помогая себе лапами, они расстелили по полу карту равнины Атана.

– Кстати, запомни, правильно говорить «сад Удвоения», – заметил хозяин, пока они разматывали свиток. – Хотя вообще зря ты это задумал. Дурная кереметь, и хозяин у неё тоже дурной, сладкое от солёного не отличит.

– Так где же их искать? – спросил Урага. Предостережения он запомнил, но решил вернуться к ним позже.

– Ну вот вкушай. Мы сейчас здесь, – указал языком Аув. – Приблизительно в одной ночи пути отсюда на северо-запад будет большое озеро. Просто огромное, ни с чем не спутаешь. Двигайся вдоль по берегу на север. Реку, которая впадает с востока, игнорируй, по мосту перейдёшь, он должен быть где-то здесь. И дальше шуруй, как шёл. Тебе нужна следующая река, вот эта, которая впадает с севера, вкушаешь? Перейдёшь её вброд, он в паре часов хода вверх по течению будет, и дальше иди вдоль по правому берегу. Сад должен быть где-то там.

– Да тут не меньше седмицы пути, – прикинул охотник.

– Верно, а то и больше. Леса, по счастью, почти мирные, в озере кереметь сильная, бесы к нему ходить не любят. И еды в лесу тоже полно, голодать не будешь. А вот воды с собой прихвати побольше.

– Но ведь… – повёл языком в сторону карты Урага.

– Из озера не пей, – верно угадала его мысль Хая. – Худо будет.

– Верно, – согласился с женой Аув. – Такая дурная кереметь, что просто слов нет. Не могу объяснить, что с тобой сделается, но ты уж лучше поверь на слово, не пей ту воду. И из рек лучше тоже не пей, они тут странные.

– Из родников можно, – добавила бесцветная. – Они безопасны.

– Да. Если фляги закончатся, ищи лесной ключ. Большую воду лучше не пробуй, сам потом жалеть будешь.

Помолчали. Охотник в очередной раз подумал о том, в какие странные края его занесло. Бесконечная лестница, уводящая в небеса, реки и озёра, из которых нельзя пить, удушливая жара, непривычные обитатели… Думать, на что же похож хозяин сада Умножения – или Удвоения, не суть важно, – если уж местные жители считают его «дурным», хотелось ещё меньше, чем о размерах Лестницы. Тем не менее, Урага решил, что попозже следует всё же уточнить этот вопрос у хозяина и вообще навести справки. Неразумно будет соваться в полную неизвестность.

– Вот так вот как-то, – задумчиво проговорил Аув, убирая лапу с карты. Та незамедлительно свернулась, беззвучно стукнувшись о когти охотника. – Ну ладно, допустим, в саду тебе помогут, но дальше-то что, эр? Этого не хватит, чтобы такую толстую дичь взять.

– Правильно. На то у меня есть другой план. Но трепать о нём, извини, не буду, – Урага наклонил голову. – Не сготовив пищу, кухарь молчит.

– И то верно, нечего попусту удачу дразнить.

– Позволишь передневать тут пару раз? Задержусь у вас в городе, запасы пополню, может, ещё чего об окрестностях разузнаю…

– Спрашиваешь! Гостей прогонять – предков не уважать. Оставайся, охотник, раз впустил, не выгоню. Дело у тебя страшное, но праведное. Чем можем – пособим.

Глава 4

Старика разбудили отдалённый рокот и тревожный рёв мула. Земля под шерстяным одеялом, на котором спал жрец, подрагивала – едва заметно, но ощутимо. Старец распахнул глаза, проморгался, вглядываясь в усыпанное звёздами небо, сел, нашёл взглядом Кильму. Слуга пытался угомонить взбудораженное животное, без видимого, впрочем, успеха. Тяжело внушить кому-то чувство, которого сам не испытываешь, а гуруш был так же далёк от спокойствия, как умерший в стране без возврата – от солнечного света. В глазах юнца плескался страх – настоящее половодье; даже в неверном свете звёзд и молодого месяца-Нанны Старик видел, что чернота зрачка вышла из берегов и наполовину затопила радужку.

– Господин… – сдавленным голосом проговорил Кильма, видя, что жрец проснулся. – Господин, ваши печати правда нас защитят, ведь так?

Прежде, чем отвечать, Старик предпочитал разобраться, что именно происходит. Сделать это оказалось не столь уж трудно. С одинокого холма, на вершине которого они заночевали, открывался прекрасный обзор во все стороны. Посреди южного дикоземья холм был совершенно неуместен – впору было заподозрить рукотворную природу. Не стоял ли здесь некогда город, занесённый песками времени? Не была ли земляная глыба останками древнего зиккурата? Старик не знал, но рассудил, что заночевать на её макушке будет всяко безопаснее. Удобно и осматриваться, и обороняться в случае невзгоды. А если место и впрямь когда-то было святыней, возможно, отголоски былой благодати только поспособствуют хорошему сну путников и их защите от детей тьмы.

Сейчас эта надежда была как нельзя кстати. В отдалении пустошь пересекал Колесничий.

По земле катились громадные пылающие колёса. Ни одного одинакового – разнились количество спиц, толщина обода, размеры… Самое малое превышало два человеческих роста, самое большое равнялось, пожалуй, вековечной сосне. Два десятка колёс неслись с шумом и грохотом, ни к чему не крепясь, независимо друг от друга – они вихлялись, сталкивались, подпрыгивали, то сближаясь, то удаляясь, оставляя за собой ясно видимый выжженный след. Пересекающиеся чёрные колеи чадили, посверкивали оставшимися внутри угольками.

Высоко над колёсами парила голова. Голова чудовищного, поистине необъятного крокодила, охваченная зеленоватым фосфорическим пламенем. Тут и там оно подёргивалось желтизной или синевой, пробегало по чешуе болезненными всполохами. Глаза казались бездонными ямами, слегка приоткрытая пасть наводила на мысль о широкой сардонической ухмылке. Торчавшие вкривь и вкось клыки, видимые даже с такого расстояния, заставляли по-новому осмыслить расхожее выражение «на один зуб». Да, пожалуй, на каждый из них впрямь можно было насадить по человеку.

«Крокодил… Надо же, а о таком я даже не слышал». Колесничие были немногочисленными демонами – как говорили, их на свете не то двадцать три, не то двадцать пять. Голова у каждого отличалась – рассказывали о тех, что щеголяют обликом льва, козла, хищной птицы… Обычно эти чудовища возникали поодиночке – являлись из небытия на ночные дороги, чтобы гнать добычу. Уйти от бессчётных огненных колёс было практически невозможно, но обезумевшие от страха всё равно пытались, неслись сломя голову, выжимая из охваченного паникой тела все соки, и валились, наконец, бездыханными, немного не дотянув до рассвета. Порой Колесничий оказывался не расположен играть в салки и попросту съедал жертву, а то и походя переезжал её, но такое случалось редко.

Излюбленным же развлечением тварей был Большой Гон. Раз в два или три года Колесничие собирались все вместе и устраивали охоту на действительно крупную дичь. Стада слонов, огромные вооружённые караваны, мало отличимые от армий, порой даже другие демоны – все они обращались в бегство, когда по их следу пускалась охваченная преисподним огнём орда, торжествующе блеющая, ревущая и клекочущая на разные голоса. И кто мог вообразить их отчаяние, когда оказывалось, что чудища не просто идут по следу, а хитроумно заходят с флангов и отсекают все возможные пути отступления, а когда впереди уже маячит возможное укрытие – последние дотоле скрывавшиеся бестии выезжают из засады наперерез? О Большом Гоне рассказывали множество страшных сказок, но большей частью это были домыслы следивших за ним с отдаления или читавших оставленные следы при свете дня. Насколько знал жрец, ни одна жертва ещё не пережила Гон.

– Ему не до нас, – приглядевшись, негромко ответил Старик. – Он уже кого-то гонит.

И в самом деле. Ослепительный блеск колёс и нездоровое гало вкруг чешуйчатой головы не давали сразу это разглядеть, но от демона во весь дух удирал какой-то неясный четвероногий силуэт. Не то просто зверь, не то застигнутый врасплох верховой – расстояние и тени, мельтешащие в неровном свете огневой колесницы, мешали ясно разглядеть подробности. Увлечённый погоней монстр не обращал внимания на далёкий холм и заночевавших там людей.

Старец сам подивился собственному спокойствию. Одной уверенностью в печатях это было не объяснить. На изблёванный Хендурсангой кошмар он взирал с отстранённым равнодушием, будто видывал многократно худшие вещи. В душу закралось сомнение: впрямь ли он хочет вспоминать свою жизнь? Недаром же он предпочёл памяти забвение и удалился от мира. Какие мрачные откровения таятся в прошлом? Вынесут ли его плечи такой груз? Старик скрипнул зубами, прогоняя соблазн. Боги изъявили свою волю – и кто он такой, чтобы противиться? Он вспомнит, даже если ценой воспоминания станет рассудок или жизнь.

К этим мыслям примешивались другие, более насущные: не ждать ли пожара? Не раз и не два случалось так, что бессчётные десятины степей и леса выгорали от бесчинств демонов, и огонь останавливался лишь там, где ему препятствовал установленный владыками биллуда. Но сейчас, похоже, такого исхода можно не опасаться – иначе пожар давно бы уже вспыхнул. Вдали, ближе к горизонту, виднелась широкая лента реки, блестевшая в лунном свете. Видимо, пойменные земли были достаточно сырыми и болотистыми, чтобы не дать заняться травяному ковру – так рассудил про себя Старик. На таком расстоянии нельзя также полностью исключать и волю хозяйки реки. На деле даже странно, что Колесничий осмелился заехать так близко к Девятиокой. Самая могущественная владычица равнины Атана требовала к себе почтения.

Какое-то время они безмолвно следили, как мрачное пламенеющее видение удаляется прочь, постепенно делаясь всё меньше и меньше.

– Ложись спать, отрок, – наконец сказал жрец. – Дальше постерегу я. Всё равно уж теперь не засну, коли пробудился. Возраст…

Судя по положению звёзд, до обговоренной смены стражи оставалась ещё пара часов, но Старик не кривил душой: без толку лежать, тщетно ожидая возвращения дрёмы, ему не хотелось.

– После такой жути я тоже едва ли засну, – буркнул Кильма, тем не менее забираясь в одеяла. – Спасибо, господин…

В скором времени над холмом звучало тихое дыхание спящего. Мул тоже успел успокоиться и смежить веки. Чему-то улыбаясь, Старик смотрел на звёзды.

***

Лодка пристала к набережной, и угрюмый челночник принялся споро её швартовать. Кильма озирался с распахнутым ртом – видимо, всё никак не мог поверить тому, что открывалось глазам.

– Уймись, отрок, в раскрытый рот влетают мухи, – добродушно напомнил жрец. Старая пословица проняла: гуруш, смутившись, плотно сжал челюсти и для верности ещё и прикрыл рот ладонью. Впрочем, бескрайнего удивления, где ужас мешается пополам с восторгом, в его глазах нисколько не поубавилось.

За всю свою жизнь, помимо Стариковского дома, Кильма видел лишь деревеньку Химаб по соседству – крошечное селение в дюжину дворов, взятое под покровительство божком близлежащей священной кущи. Ме чахлого духа едва хватало, чтобы держать под своей дланью столько лишней земли, и сельцо не сказать чтобы процветало. Однако в глазах челяди, никогда не забиравшейся дальше Химаба – сторговать всё недостающее можно было и там, к чему же тащиться куда-то ещё? – в подобных красках рисовался весь Крайянос. О, без сомнения, они слышали о больших городах, но при этих словах перед взором их возникало то же село, только раздутое в пять-шесть раз.

Ничего удивительного, что Сумингар оказался для Кильмы настоящим потрясением.

Путь до города оказался извилист. Достигнув Девятиокой, они долго шли вверх по течению, прежде чем нашли рыболовецкую деревеньку, где их согласились сплавить до Сумингара. Согласились, надо заметить, не слишком охотно – мрачные местные с речными травами в волосах, не то вплетёнными, не то растущими прямо на живых людях, лишь поджимали губы и качали головами, слыша просьбу пришельцев. Сговорчивый лодочник нашёлся далеко не сразу. Как выяснилось, дело было в нраве богини. «Не любит госпожа наша, когда кто-то наперекор её течению идёт, – объяснял рыболов с нитями алых и фиолетовых водорослей в бороде. – Неуважением почитает. Оттого и не любим мы так далеко вниз сплавляться: туда довезём, а обратно – либо берегом шагай, лодку на горбу тащи, либо плати дань щедрую, чтоб смилостивилась богиня, пропустила. Уловили, степняки?». Не то ему было чем отдариться, не то двужильный мужик и впрямь собирался возвращаться домой посуху, с лодкой на хребтине, но доставить Старика и его слугу к дому детей Алхала он согласился быстро и за разумную цену.

Мула пришлось продать – в долблёнку скотина всё равно бы не влезла, да и в предстоящей морской дороге была совершенно бесполезна. Старик заранее знал, что так выйдет, а вот Кильма оказался захвачен врасплох и искренне огорчился, здраво, впрочем, рассудив, что господину виднее, как распоряжаться собственным имуществом. В лодку, однако, забирался недоверчиво – такой способ путешествия был для него в новинку. Тем не менее, слуга не роптал, молчаливо ждал, к чему же всё это придёт.

Путь оказался долог. Пусть даже челн влекло течение могучей реки – дельта Девятиокой велика, и запутанны её лабиринты. Перевозчик то и дело направлял судёнышко в едва заметные, укрытые в тени прибрежных деревьев протоки, уверяя, что так выйдет быстрее. Дело своё он, похоже, и впрямь знал: лодка ни разу не села на мель, не застряла меж узких берегов, хотя несколько раз это казалось совершенно неизбежным.

Чем южнее они заплывали, тем гуще становился туман. Влажная дымка поднималась от воды, карабкалась на берега, душила в мокрых объятьях деревья и кустарники, раскидывала над головами тяжёлый полог. Уту-Солнце, высоко стоявший в безоблачном небе, отчего-то не мог разогнать стылую хмарь. Окружающий мир быстро оборачивался недорисованной картиной – смутные, едва намеченные острова обрывались в сотне шагов, и дальше не было ничего – только серые воды сливались с серым небом без видимой границы. Нарастало неясное напряжение. Казалось, в сердце тумана их поджидает нечто необъятное и величественное.

– Госпожа, – прошептал пурпурнобородый. – Поклонитесь…

Все почтительно опустили головы и не смели поднять их, покуда лодка шла вдоль берега, на котором замерла долговязая нечеловеческая фигура. Рыболов возглашал тихую молитву. Никто не отрывал взора от дна лодки, но почему-то каждый всё равно видел: огромная величавая цапля провожает их ничего не выражающим взглядом множества глаз. Туман окутывал её подобно мантии, а неожиданно вновь проступивший Уту расчертил ту множеством радуг, окружив богиню переливчатым ореолом.

Хозяйка реки носила множество обличий. Порой она представала Девятиокой Цаплей, порой – Девятиокой Рыбой, иногда парила Девятиокой Чайкой, изредка снисходила до простых смертных в человеческом облике, но и тогда прекрасную деву все узнавали благодаря трижды трём глазам, не портившим холодный, безупречный облик. Временами её в один и тот же день видели в верховьях и в устье, иногда даже в один и тот же час. Правительница полноводнейшей из рек южного Троона могла позволить себе наблюдать за всем течением собственной вотчины.

И власть её простиралась гораздо дальше пойменных земель. Своим могучим телом Девятиокая делила надвое всю равнину Атана, и всякий, кто хотел пересечь эти земли с востока на запад или наоборот, должен был либо искать портального зверя, либо считаться с самовластной богиней. А та вовсе не упускала представляющихся возможностей, облагая путешественников немалой данью. Попытки проскочить на пароме или бродом без обязательного подношения сурово ей порицались. А уж дерзновение выстроить мост, хотя бы навести гать между парой островков дельты… Тут она впадала в беспощадную ярость, снося ненавистные сооружения и жестоко карая строителей. Основатель Длодвотраака, большого города в среднем течении, стал первым и единственным, кто каким-то чудом сумел убедить Девятиокую в необходимости создания мостов. Недаром многие стали считать годы именно от Пакта о Переправе – он круто изменил многое, очень многое в жизни равнины.

– Почти на месте, – проговорил лодочник спустя некоторое время. Девятиокая Цапля осталась позади, но все знали, что богиня незримо присутствует везде вокруг них. – Смотрите – маяк Сумингара!

И впрямь – по курсу всё ярче разгоралось какое-то зарево. Дрожащее, многоцветное, неприятно напоминающее болезненный нимб вокруг головы Колесничего, оно всё увереннее рвало туман в клочья, справляясь с задачей, отчего-то оказавшейся непосильной для солнечного света. Дымка истончалась, и пусть она не исчезла совсем, за деревьями замаячили высокие угловатые силуэты – дома портового города.

Тогда-то Кильма раскрыл рот и ещё долго не в силах был его закрыть. Дом Старика, Химаб, безымянная деревня травоголовых рыбаков – всего опыта его недолгой жизни оказалось мало, чтобы подготовить юношу к этому зрелищу. Ни размерами, ни очертаниями Сумингар не напоминал те поселения, да и на город, выстроенный для людей человеческими руками, он походил очень мало. Сказать по правде, он и вовсе не был таким городом.

Каменные здания вздымались прямо из воды. Высокие, узкие, несимметричные, они напоминали кривые клыки какого-то окаменелого чудища, чью вырванную нижнюю челюсть прибило к берегу. Башни, выше любого из дерев дикоземья, были напрочь лишены окон и видимых стыков между камнями – словно бы странные монолиты, игра природы, по прихоти воды и ветра изукрашенные изысканно-неправильными текстурами, выступавшими из тумана по мере того, как лодка углублялась в город. Россыпи выбоин, змеящиеся канавки и длинные разветвлённые выступы, напоминавшие изваянные в камне древесные корни или кровеносные жилы, усугубляли болезненное впечатление чего-то некогда живого, давно умершего, застывшего в смертном окоченении. При этом на всём якобы бесформенном нагромождении очертаний читалась явственная печать какого-то непостижимого замысла. Пятна лишайника и мха, испещрявшими тусклый серо-зелёный камень, казались не случайной порослью, а украшениями, продуманно размещёнными в соответствии с какими-то чуждыми представлениями о прекрасном.

За бессчётными рядами рукотворных клыков облизывал небо языками огня маяк. Даже в этом мире необозримых башен он был невообразимо велик, явственно давая понять: я тут главный. Основные элементы беспорядочного каменного узора на поверхности башни были видны даже с окраины, неприятно напоминали мускулатуру и каркас некоего живого существа – словно бы исполин с ободранной кожей воздел руку к небесам. В бесформенной ладони трепетало пламя – громадный разноцветный костёр, несомненно, издали заметный в море Аллали. Буйство огня на крыше ничто не закрывало – что бы ни питало красочный пожар, дождя и ветра тот не боялся.

Тут и там можно было заметить местных жителей – дети Алхала переползали-перетекали по стенам, струились в воде каналов. Кильма нервно вертел головой, стараясь хоть раз как следует разглядеть эти диковинные создания прежде, чем они скроются с глаз. Старик тоже цепко оглядывался по сторонам, но по другой причине. Когда-то ему несомненно довелось бывать в Сумингаре – но город помнился ему значительно меньше. За минувший срок (какой же?) порт заметно разросся, раздвинулся вширь и вглубь суши, явно возникли новые каналы, вдоль которых поднялись новые дома. Кое-где можно было заподозрить следы перепланировки. Сколько же времени прошло? Да что там – не изменился ли сам язык, покуда ты, Старче, кис вдали от перемен?

Впереди наконец показались сухие улицы, и лодочник, чьего имени они так и не узнали, направил челнок к причалу. Уже вскоре двое шли по извилистой мощёной набережной вдоль домов, не похожих на дома. Где-то надрывалась чайка – тонкий пронзительный голос звучал жалобой души из нижнего мира, превращая хмурый город в подобие Иркаллы, страны без возврата. По счастью, в реках и каналах Сумингара всё-таки текла вода, а не сухая пыль. И жители его вовсе не носили одежду крыльев – напротив, трудно представить существо менее похожее на птицу, нежели дитя Алхала.

Теперь, стоило углубиться в город, они были повсюду. Одни замерли на поверхности стен, иные скользили по мостовой. Струились, перетекали, перестраивались, ни на минуту не оставаясь прежними, пробуя на прочность границы собственных тел и умов. Тело дитяти Алхала прямо отражает его мышление, и, вглядываясь в непрестанное мельтешение струй, понимаешь, что думы этого народа не любят проторенных троп. Мудрость предков, традиции? Для них это пустой звук – вернее, пустой жест, ибо дети Алхала почти глухи и общаются языком тела. О каких традициях может идти речь, когда для подобного создания лишено сокровенности даже собственное «я»? Дитя может обдумывать проблему с трёх, пяти, дюжины новых точек зрения – или по собственному желанию уничтожить их все до одной, приходя в бессловесное, растительное состояние.

Тело жителя Сумингара похоже на сеть. Широкую неправильную сеть, распластавшуюся примерно на четыре локтя. Каждая ниточка в этой сети – струя мерцающей полупрозрачной слизи. Опалесцирующая жижица то почти застывает на месте, то устремляется быстрым потоком, сама по себе прокладывает новые русла прямо сквозь воздух. Тут и там в местах слияния возникают узлы, похожие на крупные жемчужины – в это же самое время в других местах они расплетаются, уступая место целой россыпи новых тонких канальцев, устанавливающих между жемчужинками новые связи. Одни узлы держатся минутами и даже часами, другие завязываются лишь на краткий миг – и всё это время вокруг них вяжет сама себя полужидкая сеть, странное кружево телесных флюидов, лишённых тела, но всё равно бегущих по невидимым сосудам.

Так выглядит дитя Алхала – и так оно думает. Всем своими телом, гоняя мысли туда-сюда, от одного кончика щупальца к другому, по-всякому преломляя их в бесчисленных узелках, заплетаемых на собственном теле. Так кто-то объяснял это Старику – годы, долгие годы назад. Объяснения жрец памятовал по сей день, но едва ли мог честно сказать, будто их понимает. Вместилищем ума и чувств он всегда почитал сердце – каковы же они, когда сердец много, то возникающих, то исчезающих? Когда всё тело больше похоже на речную дельту или ожившую паутину, всей своей поверхностью и видящую мир, и пробующую его на вкус? Что за странная, должно быть, жизнь…

Однако следовало признать: этой странной жизнью полнился весь Крайянос. На берегу любого из пяти материков, на бесчисленных островах – везде можно было встретить детей Алхала. Они пересекали океаны, принося с собой истории о чудесах пучин – и рассказы эти с лёгкостью затмевали все истории о диковинах суши, – и строили на берегах города, как бы отмечая границу, где земля смыкается с морем. Удобно пристроившись на этой грани, способные равно жить в солёной пучине и на берегах речного устья, они служили посредниками в торговле между двух миров, держали порты для тех, кто рисковал пересечь Крайянос морем. Для торгового братства, опоясавшего весь мир, дети были немногим менее важны, чем ракчамая, знатоки кратких путей.

Любопытно, что происхождения их имени никто толком не знал. Старик был знаком с азами жестового наречия морских жителей, и потому ведал – сами они называют себя совершенно иначе. И кто такой Алхал? Кто-то пытливый пытался отыскать следы владыки с таким именем, но потерпел неудачу, а сами дети пребывали в полном недоумении, в честь кого же обитатели суши их так прозвали. И всё-таки – имя, несмотря на туманные истоки, прижилось и широко распространилось. Сам Старик всегда подозревал, что имя «Алхал» пришло из-за разомкнутых границ. Кто-то нарёк странных существ в честь морского бога, которого чтил на родине – а потом, как это бывает в Крайяносе, культ угас, а вот имя осталось.

– Какие странные создания, господин, – шепнул Кильма, опасливо поглядывая на текучих горожан, переливающихся оттенками серебра и зелени всюду вокруг них.

– Можешь не шептать, они нас не слышат, – в полный голос ответил жрец. – А если и слышат, то едва-едва, и для них в этом столько же смысла, сколько для нас – в шуме реки.

– Это хорошо… наверное, – с сомнением произнёс гуруш. – Но как тогда с ними договариваться, господин? Вы же хотели разузнать дорогу, договориться с корабельщиками…

– Есть способы. К тому же в Сумингаре живут не только дети Алхала.

Но пока что вокруг были только они. Если в отдельности дома-клыки и их строители казались чем-то странным и противоестественным, то вместе они подходили друг другу, будто плуг и землепашец. Морские жители перетекали по неровной поверхности обелисков, то и дело замирая, заполняя канавки и выбоины стен переплетениями собственного тела. Оставалось лишь гадать, что это для них значило. Ритуальное действие? Подобие чтения? Или что-то другое, совершенно непостижимое для черноголовых и вообще рода людского? Странный, ни на что не похожий запах студенистых созданий заполнял всё вокруг. Он то и дело терялся за другими – речной воды, гниющих водорослей, рыбы, йода и соли, приносимых ветром от близкого моря – но никогда не пропадал полностью.

– Тут странный воздух, – словно подслушав мысли Старика, заметил слуга. – Он как будто искрит…

Ах вот он о чём. Жрец, признаться, до этого мига даже не обращал внимания – давно уже принимал эту особенность Сумингара как данность. Но Кильма, конечно же, никогда прежде не бывал в подобных местах и никак не мог знать, что же это значит.

– Это Ме. Ме хозяйки реки и хозяина города. Здесь они вечно спорят.

Юнец заметно поколебался, явно не уверенный, уместно ли столько времени досаждать господину вопросами, но, видимо, рассудив, что странное положение вещей хоть немного, да оправдывает подобную дерзость, набрался храбрости и спросил:

– А что такое эти «ме», господин? Я часто слышал от вас это слово, но никогда не понимал…

Старик едва не сбился с шага, удержал себя в последний момент. Объяснить, что такое Ме… А как объяснить, что такое «синий»? Или «боль»? Нечто настолько очевидное, всеобъемлющее, ясное, что никаких объяснений просто не требуется. Ме – это просто Ме. Когда пользуешься этим словом с детства, таких вопросов даже не возникает. Но Кильма, как и вся его родня, не имел никакого представления о вещах, которые их господин впитал с молоком матери – пусть даже совершенно не помнил, какой та была.

Попытаться объяснить? Жрец задумался, подбирая слова.

– Ме – это то, что есть, – начал он, сбился и попробовал заново: – Нет, не так. Ме – то, что правильно есть, так, как присуще только хозяину этих Ме. Нахождение на своём месте, определение порядка вокруг. То, что определяет гишхур и нам, определяет судьбу – это Ме. Высокий рост – это Ме. Божественный свет с неба – это Ме. Царская мантия, изукрашенный скипетр – Ме. Обряды и правила, жертвы на алтаре, размножение скота в верное время – всё это Ме.

Судя по растерянному виду, от этих слов гуруш только запутался ещё больше. Но задавать уточняющие вопросы поостерёгся, явно опасаясь, что новые ответы окончательно собьют его с толку, а то и вовсе сведут с ума. Поэтому дальше шагали в молчании. Шумела река, стенали чайки. Вдали, как бы ни петляла набережная, неизменно полыхал маяк. «Я мог бы просто ткнуть пальцем туда, – подумал жрец. – Смотри, отрок – вот они, Ме, в наглядной красе!» Правитель Сумингара не жил на маяке, как думали некоторые – он и был этим маяком, оставив изменчивую плоть дитяти Алхала и заместив её чудовищным столпом нерушимого камня. Высота и ужасное сияние, о да. Наглядные знаки власти, которые знает даже Крайянос. Градовладелец воздвигся над переплетением каналов, словно заявляя: пусть это твоя дельта, Девятиокая, но это сплетение каналов и дома вокруг них принадлежат мне, и никому больше – пусть даже в них плещется твоя вода! Ничего удивительного, что даже в мирное время воздух практически трещал от переполнявших его соперничающих сил. А когда хрупкое равновесие всё-таки нарушалось… Старик как-то слышал, что Сумингар по меньшей мере два или три раза отстраивали заново. Упрямству и могуществу живого маяка можно было лишь позавидовать.

Меж тем кое-что привлекло внимание жреца. Среди бесчисленных горожан он заприметил знакомый рисунок сети. Разумеется, это не значит, что с этим дитятей Алхала он прежде встречался – их изменчивый облик ничего не значит, а сами они отличают друг друга… да одни боги знают, как они это делают, на самом-то деле. Нет, знакомый узор означал нечто иное: мышление этого существа сейчас достаточно похоже на человеческое, чтобы с ним можно было пообщаться. Главное, успеть, пока оно не начало переплетать себя заново, стремительно отдаляясь от всего человеческого в пользу того, чтобы обдумать проблемы сущего с позиций рафкария и устрицы.

Поспешно подойдя к стене, где замер возможный собеседник (пришлось постараться, чтобы ни на кого не наступить в процессе), Старик припомнил всё, что знал на этот счёт, и начал плавно жестикулировать, воспроизводя традиционное приветствие в приспособленной для людей форме, надеясь, что за минувшие годы (сколько их всё-таки было?) этот язык не претерпел значительных перемен. Какое-то время прошло в молчании, и жрец решил было, что всё зря – но тут местный пришёл в движение, сплетая ответные любезности и спрашивая, чем может помочь сухопутному гостю. Облегчённо вздохнув, старец принялся хитроумно изгибать собственные руки и пальцы, стараясь не обращать внимания на протестующие поскрипывания суставов. Беседа предстояла долгая.

Наконец, выяснив всё необходимое, Старик исполнил прощальный жест, повернулся и пошёл прочь, поманив за собой Кильму. Усталые руки повисли плетьми, в плечах и ниже поселилась ноющая боль. Даже здоровому человеку пришлось бы нелегко, а уж в его-то возрасте, уже годы без должной практики… Нужно было делать упражнения на путевых стоянках, сегодня было бы ненамного, но легче. Но что теперь поделаешь? Минувшего не вернёшь.

– Что он… она… сказал? – решился уточнить слуга.

– Оно, – поправил жрец. – У детей Алхала нет пола. – Вгляделся в ставшее совершенно несчастным лицо гуруша и ответил: – Просто объяснило дорогу.

Вскоре, следуя полученным указаниям, Старик свернул с набережной и углубился в переулки сухой части города. Шершавые глыбы домов угрожающе нависали с обеих сторон, но теперь в них хотя бы появились окна. Пограничье между основным Сумингаром и районами инородцев оказалось ещё более странным, чем сердце города – именно за счёт сопоставления чуждого с привычным и знакомым. Бельевые верёвки, протянутые между исполинскими термитниками зданий, прямоугольные вывески поверх изощрённо-неправильных фактур стен, кривоватые надписи на эмгирийском по соседству с узорами из лишайника – контрасты создавали впечатление болезненного сна, где реальность мешается с бредовой выдумкой. Два чумазых человеческих ребёнка играли во что-то с совсем юным дитятей Алхала – всего-то локоть в поперечнике, должно быть, недавно отпочковался. Малыши двигали по криво начерченному в пыли полю какие-то камушки.

Найдя между двумя домами каменную лестницу, жрец принялся взбираться наверх. Шёл медленно, не торопясь. Щадил не только себя, но и Кильму. После продажи мула вся оставшаяся поклажа очутилась на плечах юноши. Сосредоточенно пыхтя, тот поднимался следом.

Лестница свернула влево под прямым углом и вывела на неширокий мост, перекинутый высоко над руслом канала. Видно было далече, и, приглядевшись, Старик мог даже различить порт. У подножья маяка на волнах покачивались многочисленные суда различных форм и очертаний. Дерево, металл, блестящие шкуры неведомых зверей; паруса, вёсла и гребные колёса; небольшие кораблики с плавными обводами и громадные грубые плоты; мореходные приспособления, похожие на дельфинов, на жуков, на плавучие дома и, наконец, не похожие решительно ни на что. Совсем простые, аскетические – и вычурно, богато изукрашенные, превращённые в подобия дворцов или фантастических морских чудовищ. Отсюда ещё не было слышно того кипения жизни, которым полнятся доки, но жрец мог с лёгкостью дорисовать его в своём воображении; пожалуй, мог даже представить, как всё это пахнет. Он постоял немного, разглядывая ковчеги со всех уголков Крайяноса. На одном из них ему скоро предстоит отчалить.

На другой стороне моста обнаружилась широкая крыша, превращённая в площадь. Посреди пристроился небольшой рынок – несколько лотков со скромным набором товаров. Основная торговая жизнь кипела дальше, у порта, где вели между собой дела мореходы и купцы со всех концов света. Жрец вышел на самый край и двинулся вдоль стен соседних, более высоких домов, выглядывая искомое. Тут и там на крышу-площадь выходили двери, порой даже крылечки, украшенные вывесками. Цирюльник, костоправ, мастер-механик, лавка старьёвщика… Не то, не то… Но вот, наконец, Старик замер у неподписанной деревянной двери под тенью кованого настенного фонаря.

Отсутствовавшего фонаря.

Это было трудно объяснить. Фонарь был и его не было. Казалось, когда-то его аккуратно сняли со стены, и осталось одно лишь воспоминание. Очень яркое, живое, убедительное воспоминание. Настолько, что создавалось полное впечатление, будто фонарь в самом деле был – несмотря на очевидность его отсутствия. Тень фонаря покачивалась на слабом ветру. Плоско лежащая на стене? Объёмная? Вчерашняя, нынешняя? Ничего нельзя было сказать с уверенностью. Настоящее наваждение – вот что это было такое.

– Жди здесь, – велел Старик Кильме. Стукнул тяжёлым дверным молотком, откуда-то вспомнил, что внутрь можно пройти беспрепятственно, и шагнул за порог.

Три вниз ведущие ступени привели его в просторную комнату. Там было тихо, сумрачно и прохладно. Пол устилал богато украшенный ковёр – жрец поймал себя на желании разуться и пройтись по нему босиком, ощутить ворс босыми ступнями. В углах легонько дымили бронзовые курильницы, наполняя воздух едва заметным духом благовоний. Тот же самый запах, если это только ему не мерещилось, Старик всякий раз обонял у алтаря. Высокие деревянные полки вдоль стен полнились разнообразными предметами… когда-то, без сомнения, полнились. И теперь взгляд мог выцепить одну-другую реальную вещицу – кувшинчик, скульптуру, книгу. Широкие промежутки между ними заполонили тени-воспоминания – точно такие же, как фонарь у входа. Воспоминания о книгах, о зеркалах, резных ларцах и инкрустированных шкатулках, о перстнях, медальонах и широких медных блюдах, о старинных монетах и о бутылях изысканных вин… Тени были повсюду – тонкие, бесплотные, незримые и отсутствующие, но притом неоспоримо реальные. Глаза и сердце внимали двум совершенно разным мирам. Старик едва ли когда-то бывал в этой комнате, но при этом знал её обстановку наизусть.

Центр комнаты занимал массивный стол из незнакомого жрецу дерева. Тень-чернильница над стопкой чистых бумаг, призрак увесистой папки по соседству. За столом сидела худощавая женщина в просторном халате или мантии из узорчатого тёмно-синего шёлка. Поверх него тоже ложились тени… слишком много теней. Воспоминание о перекинутой через плечо сумке, о протягивающихся из неё проводах, оплетающих всё тело и соединяющихся с какими-то мнимыми приборами, об очках, к которым эти провода были подключены… Нет, очки были всё-таки настоящими. Или?.. Старик вгляделся в стёкла цвета ночного неба, сморгнул, но так и не смог понять, были ли массивные защитные очки, закрывавшие половину лица женщины, настоящими или очередным наваждением. Скорее всего, и тем и другим. Якорем, от которого, словно рисунки чёрной тушью, разбегались воображаемые провода и прочая паутина видений.

Кстати, что такое «провод»? Жрец сомневался, что знал это слово прежде, чем шагнуть за порог, и не был уверен, что вспомнит снова, оказавшись снаружи.

– Добрый день. Добро пожаловать в официальное представительство острова Хай-Шу, – изрекла женщина. Язык, как видно, не был для неё родным – уж очень чудно́ звучали интонации. Разгадать её возраст по голосу, как и по лицу, ни за что не получалось. – Гильдия Помнящих внимательно слушает вас.

Помнящие. Эмиссары острова Хай-Шу, посланцы мэтра Цхан Чиуаня. Их знали по всему Крайяносу – в разных обличьях, но в одной роли. Помнящим мог стать едва ли не кто угодно – человек, ильпанг, гионгиаф, даже чхормальбаэк… Рассказывали даже о Помнящем-ракчамая, хотя в это трудно было поверить. Укутанные в тени, в специальных очках, назначения которых никто не ведал, Помнящие странствовали по свету, всюду предлагая свои услуги. Их представительства были в каждом крупном городе, а волонтёры-одиночки с риском пробирались по дикоземью, посещая затерянные в глуши хутора и деревушки.

Везде и всюду предлагая измученным один и тот же бесценный дар: возможность забыть.

Если на душе лежит тяжкий груз, если воспоминания отравляют жизнь, превращая дни в агонию, а ночи в пытку – обратись к слугам Цхан Чиуаня. Они охотно избавят тебя от гнёта памяти, быть может, даже доплатят – и отвезут тень, лежавшую на твоей душе, на свой остров, где ей самое место. Никто не знал, для чего хозяин Хай-Шу собирает чужой опыт, но рассказывали, что Помнящие не только облегчали жизнь страдальцам, но и старались заполучить свидетельства любых значимых событий, соблазняя очевидцев баснословными ценами. Рассказывали и о том, что эмиссары острова теней наведываются в хладный город Калаоган, скупая там воспоминания мертвецов. О кутающихся в морок негоциантах в защитных очках сочиняли много мрачных историй, но все признавали, что подчас без них не обойтись. Многие души, опасно подошедшие к грани безумия, были спасены их своевременным вмешательством.

– Я забыл почти всю свою жизнь, и мне необходимо её вспомнить, – проговорил Старик. – Я прошу дозволить мне посетить Воспоминалище.

Так называли самое сердце острова – причудливый дом, целиком сплетённый из обрывков памяти бессчётного множества живых существ. Годы, века, тысячелетия, преломлённые во множестве точек зрения и составившие зеркальный лабиринт. Говорили, что за ночь там можно прожить целую жизнь, и даже не одну. Говорили, что в этих стенах можно вспомнить даже то, чего никогда не было, а можно утратить всякую память. Говорили, что на самом деле Воспоминалище – это и есть мэтр Цхан Чиуань, его непостижимое тело. Говорили… Говорили многое, но все сходились в одном: остров теней может не только дарить забвение, но и рассеивать его. Но для этого нужно ступить на его землю.

– Позвольте вашу руку.

Жрец сделал пару шагов к столу, протянул ладонь. Старик немедленно вспомнил, как на ней лежала тяжесть какого-то груза, затем – погружение в тёплую жидкость, прикосновения крошечных игл… Всё это время Помнящая проделывала с окружавшими её тенями какие-то плохо понятные действия – сложно было сказать, шевелится ли она вообще, или вокруг снова колеблется память о её былых действиях. Мнимые руки поднимают мнимый лист бумаги из призрачной папки, по бесстрастному прежде лицу пробегает блик чувства – что это, удивление? – из-за очков не понять; вокруг протянутой ладони возникают очертания каких-то измерительных приборов, чтобы затем снова исчезнуть вместе с памятью об их имени и назначении. Мир плывёт, пол тоже тихо плывёт, пытаясь ускользнуть из-под ног. Полки переполнены чужими воспоминаниями, жрец не помнит своей жизни, зато помнит вчера, и другое вчера, и третье, четвёртое-пятое-шестое, о да; множество не похожих друг на друга вчерашних дней, и позавчерашних, и случившихся две луны назад, и в чьём-то далёком детстве; мир дробится на осколки, память пускает корни во тьму, в густой перегной, в жизни сотен и тысяч мертвецов; их соки текут по стволу, гудят полноводной рекой, грозясь выйти из берегов, захлестнуть, переполнить…

– Да, гильдия прежде с вами работала, – голос женщины выдернул Старика на свет, разогнал тени. В нём слышится странная нотка, наподобие блика, прежде скользнувшего по лицу. Кажется, что-то в гильдейских записях её весьма удивило. – Вы предвидели, что вам может понадобиться вернуться, и сделали все необходимые распоряжения. Взгляните на свою руку.

Жрец бросает взгляд на массивное стальное кольцо, невесть откуда взявшееся на среднем пальце, и уже привычным образом вспоминает: этим знаком гильдия показывает, что берёт на себя все расходы за транспортировку этого человека на Хай-Шу. Теперь он знает, что всякий при взгляде на этот перстень припомнит то же самое, как и то, что отнять, украсть или даже выкупить украшение невозможно. Потому что и перстня как такового, по сути, нет – просто ещё одно воспоминание, мазок тени, украсивший узловатый стариковский перст.

– Согласно записям, корабль капитана Хан-ре, «Миркат», отчаливает к нашему острову завтра, – женщина переплела пальцы и едва заметно улыбнулась. – Полагаю, вам это подойдёт.

– Спасибо, – Старик поклонился. – Я благодарен гильдии Помнящих за помощь. Стало быть, я прежде к вам обращался… Значит, в записях сохранилось моё имя?

Женщина едва заметно склонила голову на бок:

– Да, достопочтенный Ушумгаль, сохранилось.

Жрец покатал это сочетание звуков на языке. Да, оно было знакомым. Очень знакомым. Настолько, что он почти мог вспомнить, что это значит – точно такое же чувство он испытывал, припоминая слова старых гимнов вдали от алтаря.

– Да, пожалуй, это моё имя. Не знаете, что оно означает?

Помнящая развела руками, широкие рукава колыхнулись на сквозняке.

– Откуда мне знать? Полагаю, на Хай-Шу вы сами всё вспомните. По счастью, тени не изнашиваются со временем – ваша память хранится уже давно, но, заверяю, вы найдёте её нимало не потускнелой.

Прежде, чем уйти, Старик… нет, Ушумгаль не удержался от последнего вопроса:

– Насколько давно? Когда я обращался в гильдию?

– Согласно записям, несколько веков тому назад.

Глава 5

Погожими вечерами Джол Тимна любил гулять по территории университета.

Пряди апельсиново-оранжевых облаков в белёсом небе, ветер, доносящий запахи цветущих деревьев, расплавленное золото бликов, стекающее по стёклам верхних окон… и особого рода тишина. Университет занимает целый огромный квартал – даже конгломерат кварталов – и большая часть его улочек и дворов слишком узка, чтобы здесь можно было ездить. Шум моторов, грохот колёс и копыт остаётся снаружи, слышимый лишь из окраинных корпусов – до сердцевины же квартала он не долетает, теряясь где-то в запутанных лабиринтах подворотен и переулков. Птичьи трели, голоса припозднившихся студентов и преподавателей – всё ничтожно в сравнении с гулом и грохотом вечернего Гдароана.

Джол любил представлять университет как маленький город в городе, или, с учётом условий Пакта, скорее даже город-в-городе-в-городе, наподобие вложенных друг в друга шкатулок. Конечно, ректор – никоим образом не владыка, но всё же, как ни крути, власть; и угодья его по сложности не уступят настоящему оживлённому городку. Ибо чем устав не закон, и чем факультеты не районы? Есть здесь и жильё – кампус для иногородних студентов, квартиры, снимаемые кое-кем из преподавателей, дворницкие…

И, разумеется, история. Пусть университет младше города, но ненамного. Старейшие из домов, те, что пережили пожар сто тринадцатого, просели под собственной тяжестью, так, что окна первых этажей почти касаются земли. Кое-где нижние этажи и вовсе плавно переходят в катакомбы, скрытые переходы между корпусами. Есть там и двери, ведущие ещё ниже, но открываются они отнюдь не для всех. Джол слышал, что существуют дворики настолько укромные, что попасть туда можно только так, под землёй, или вылезая через окна, потому что изначальные проходы заслонили стены выросших полсотни лет назад флигелей. Пока он ни одного такого не обнаружил, но, сказать по чести, за минувшие недели студент успел освоить едва ли треть здешних хитросплетений.

Благо посмотреть тут есть на что. Скамейки под тенистыми уншампуями – некоторые преподаватели не прочь в ясный день устроить лекцию на свежем воздухе, как раз в каком-нибудь таком уголке, хоть руководство и косится на это неодобрительно; кривые белоствольные шемелы, величавые магнолии, зубастый рисунок острых крыш над головой. Тут и там – мемориальные таблички, профили и слова корифеев науки, деятелей искусства, благодетелей общества. Есть и полноразмерные памятники – во дворе истфака, например, стоит с гордо выпрямленной спиной знаменитый меценат Кай Эттенген, улыбается в усы каким-то своим мыслям, глядя вдаль. А ближе к инженерным корпусам, в центре окружённого терновником газона, припала к пьедесталу гротескная фигура, раскорячив на паучий манер четыре ноги и раскинув перед собой ветвистые руки-усы. Ачхайгур, маститый учёный из Эрмульбайдзона, которого переманили в молодой университет в далёком тридцать четвёртом году Переправы. С ним научная мысль Гдароана, а там и всего Длодвотраака, шагнула далеко вперёд. Электрическое освещение, моторные экипажи, в последние десятилетия и поразительные протезы вроде того, которым щеголяет доктор Огмахал – всего этого не было бы, кабы не академик-чхормальбаэк, согласившийся поделиться с молодым городом своими познаниями. Перед этим памятником Джол обыкновенно замирал надолго – странный облик давно почившего светила будил в нём различные мысли.

Сегодня, блуждая на задворках филфака, он сыскал прежде незамеченный мемориал. Высокий цилиндрический постамент из красного гранита был совершенно пуст, и лишь лицевую сторону украсили строки Раккалайде: «Памятник тем, кто ещё не рождён, / Где и когда будет сооружён?», высеченные размашистым уставным почерком. Оценив задумку, Тимна уважительно хмыкнул и решил, что на сегодня, пожалуй, хватит: монумент грядущим поколениям вполне тянул на достойную кульминацию дня. К слову, а из какой пьесы это двустишье? «Залог здоровья»? «Бирюзовый шёпот»? Нет, должно быть, что-то другое, не настолько на слуху. Журналист покопался в памяти, но так и не смог припомнить источник; строки, однако, прочно засели в голове. Процитировать как-нибудь в статье, что ли? Взять, например, в качестве эпиграфа… Однажды наверняка подвернётся подходящая тема.

Бормоча на ходу врезавшийся в память дистих, Джол привычно пересёк путаницу дворов. Пару раз срезал путь, проходя корпуса насквозь. Выйдя в город, он на миг замер, привыкая к новой обстановке. Отличия были до того разительны, что впору поверить, будто ректор – и впрямь тайный владыка, непостижимым искусством ограждающий университетский городок от внешнего мира. Голоса и движение, гром и блеск, бензиновый запах, огни фар – на контрасте все они обрушивались на чувства, будто гидравлический пресс. Тряся головой, Тимна мимолётно подумал: не так ли, часом, чувствует себя старшая сестрица, когда давление выкидывает коленце? А то и вовсе когда настают месячные. Хорошо, что вот этого ему точно не доведётся испытать на своей шкуре.

Эта мысль повлекла за собой другую. Можно ли вообще на самом деле понять, как ощущает мир кто-то другой? Даже Ди, самый близкий ему человек – недели не проходит, чтобы они не озадачили друг друга по новой несходством взглядов, хотя провели бок о бок всю жизнь. Что тогда говорить о других людях? А о тех жителях города, которые людьми вовсе не являются? Задумчиво оттянув мочку уха, Джол разглядывал город.

Над домами на той стороне проспекта экзотическим цветком распустился закат – по небу рассыпались розовато-янтарные лепестки. Севернее к этим краскам примешивались иные, фантастические тона – пурпурные, зелёные, лиловые. Это чадили заводские трубы. В промышленных районах, подальше от реки, воздух был до того отравлен смогом, что рабочие ходили по улицам в масках и защитных очках. Фильтр-деревья, специально выведенные гионгиафами, массово высаженные вдоль Девятиокой и, небольшими группами, по всему городу Чёрного Сна, по мере сил тянули яды из воздуха, но их всё равно не хватало. Когда приходили ветра с далёких гор, кашлять и тереть глаза начинал весь Гдароан.

И всё же Тимна любил эти края. Здесь, на этих прямых улицах, в тени многоэтажных домов, он вырос, тарахтение моторов и визг тормозов были ему роднее буколической тишины. Позже он успел повидать и щемящую красоту Горнего Града, и утопающие в зелени кривые улочки Валитана, и эклектичный, но уютный Аенарий, но улицы детства остались в его сердце навсегда. Порой он сам дивился тому, что так любит этот высокотехнологичный гадюшник. Какое ему, любителю прошлого, дело до места, где его неустанно пожирает будущее?

С этими мыслями Джол шёл на юг – до дома было ещё топать и топать, – не переставая вертеть головой. Шагать по проспекту Эттенгена было всё равно что путешествовать во времени. Чем ближе к реке, тем новее становилась застройка. Кирпич сменялся бетоном, дома становились выше, рельефы и скульптурная орнаментация уступали место простым геометрическим формам, где-то элегантным, где-то откровенно уродливым. Переход осуществлялся достаточно плавно, чтобы не оскорблять глаз, и везде прослеживался какой-то общий стержень, некое единство, восходившее не иначе как к зодческим традициям старого Гдароана до Переправы.

По тротуару текли ручьи прохожих – хвала всем владыкам, без защитных масок! – не смешиваясь друг с другом; кто-то чинно прогуливался, помахивая тростью-зонтом, кто-то суетливо перебегал от одной витрины к другой, вглядывался в неоновые вывески. В людской реке то и дело попадались другие существа – коренастые разноцветные ильпанги, мохнатые рафкарии, вон величаво проплывает гионгиаф – вокруг, повинуясь песне садовника, клубится зелёное облако фитопланктона… А это ещё что? Приостановившись, журналист с удивлением смотрел, как на самой границе с проезжей частью, бок о бок с разноцветным потоком сверкающего металла, целеустремлённо бегут куда-то пять засёдланных страусов. Верхом на быстроногих птицах сидели какие-то крохотные жёлтые создания, растопырив во все стороны студенистые конечности.

Джол таких в жизни не видел. Припомнилось видение на прошлой неделе, в коридорах исторического. Неужели один из этих птичьих наездников?.. Он проводил удаляющуюся кавалькаду задумчивым взглядом.

На перекрёстке с улицей Памяти ему встретился постовой. Облачённый в серую униформу, сработанный с большим изяществом, всего с десятка шагов он казался обычным живым человеком, и лишь вблизи делалось ясно, что это огромная, в рост взрослого мужчины, марионетка из полированного дерева. Парик из натуральных волос, венчавший резную голову, укреплял иллюзию – и делал ещё более неприятным финальное откровение. Кивком ответив на вежливое приветствие журналиста, деревянный дозорный продолжил вглядываться во вверенный ему перекрёсток немигающими стеклянными глазами. Высматривал превышения скорости и иную возможную крамолу.

Слуги подземного государя, выходящие из его тайных сакральных мастерских… Надо сказать, в детстве Тимна ужасно их боялся. Чуть завидит фигуру в сером – в рёв. С годами привык, но до сих пор помнил, какой панический страх вселяли в него эти неподвижные квазичеловеческие лица. Многие приезжие тоже шарахались от божьих кукол, особенно если доводилось столкнуться с ними на ночных улицах. В гигантских игрушках, движущихся со всей плавностью живого создания, им виделось нечто безотчётно жуткое.

Меж тем деревянные манекены не чинили никому вреда. Напротив – были неотъемлемой частью города Чёрного Сна, как сами дома и улицы. Следили за порядком, подсказывали дорогу заблудившимся, помогали рабочим на фабриках, беря на себя излишне опасный труд, служили устами самого хозяина Гдароана, когда он желал доставить на поверхность новое откровение… По сути, это и был облик, в котором государь подземелий, многочтимый Ур-Ишан-Азарил, являл себя подданным. Сам он не покидал тайное святилище, сокрытое где-то глубоко под землёй, в Длеозеопе.

Длеозеоп! Мысли Джола скакнули к первой лекции доктора Огмахала, которая состоялась вчера. Надо сказать, она всецело оправдала ожидания – журналист до сих пор оставался под впечатлением. Прежде знание о нижнем городе оставалось для него абстрактным, но Трао Огмахал каким-то образом сумел облечь его в плоть и кровь. Теперь Тимна шагал по городу, остро осознавая, что корни того уходят не только в бездну лет, но и глубоко под землю, что там, ниже подвалов и фундаментов, ниже канализационных труб, пролегают туннели, которые являются частью Гдароана не в меньшей степени, чем высотные дома. Всё это время, что он идёт по мостовой, где-то под его ногами кишит жизнь. А далеко у городских стен, между Хладной и улицей Дыма, дороги подземелья и поверхности сливаются воедино – странные переулки-канавы, одним концом выходящие на уровень мостовых, другим – ныряющие во тьму, где трудятся нби и лаолао…

Отвлёкшись на момент от разглядывания прохожих, Джол предался воспоминаниям. В ушах звучал низкий вкрадчивый голос:

– Длеозеоп. Впервые это имя появляется в письменных источниках в двадцать пятом году. Тогда три поселения, раскинувшиеся под городом, разрослись достаточно, чтобы начать граничить друг с другом, и потребовалось имя для этого нового Длодвотраака-подземного. И имя явилось! Откуда? Возникло само, вылепившись из грязи, оформившись с новорожденным городом? Или бытовало уже давно, таилось в почве, как семя, ожидая только благоприятного часа, чтобы взойти? Очевидно, что слово это не эмгирийское. Велико, конечно, искушение усмотреть в нём звукоподражание – слышите? Тут и хлюпанье слизи, и осыпь комьев земли. Кое-кто отстаивает эту версию по сей день.

– Вы с ней несогласны? – спросил тогда кто-то.

– Это версия слабая. Красивая? Да – но этого мало. Такое слово мог бы соорудить экстравагантный поэт вроде Инлоры – но могло ли оно сложиться в народе? Едва ли. Нет подобного слова и в диалектах кло-иргского. Не обманывайтесь поверхностным сходством с «Длодвотрааком» – тут нет решительно ничего общего. Профессор Лембел с филологического провёл на этот счёт скрупулёзное исследование. И он же высказал самую, на мой взгляд, весомую гипотезу. Он убедительно показал, что слово это – из языка нби, до того архаичное, что непонятно современникам, и означает «древнее место под землёй». И если достопочтенный Лембел прав, история подземелий уходит даже не на века – на тысячелетия назад…

Аудитория уважительно молчит, пытаясь охватить внутренним взором этот едва мыслимый срок.

– Свидетельств такой давности у нас почти нет. Те, что есть, мы пока не можем расшифровать. Но что подземелья существовали ещё до города на поверхности – бесспорно. Если мы откроем первую редакцию Пакта, прочтём: «Неприкосновенность же и цельность оной Переправы должно блюсти всем соседям её, богам Дневным яко же Сумеречным». Слышите, а? Здорово, – это слово он резко выдохнул, почти не вкладывая голоса, и это отчего-то придало особую вескость. Чувствовалось: Огмахал упивается старым слогом, смакует всякое слово. – Сумеречные боги – так в старину звали владык, чьи вотчины находятся под землёй. И в годы, непосредственно предшествовавшие Пакту, вблизи нашей излучины уже царили два Сумеречных божества.

Из воспоминаний Джола выдернула задорная скороговорка, раздававшаяся неподалёку:

– Кручу-верчу, запутать хочу, треплюсь-болтаю, с толку сбиваю, шарик туда-сюда катается, где располагается?

У самой стены высотного дома пристроился, скрестив ноги прямо на асфальте, напёрсточник, похожий на нагого тощего человечка, с ног до головы заросшего короткой бурой шерстью, почти незаметной на подвижном узком лице. Длинные руки мелькали с непостижимой скоростью, переставляя туда-сюда яркие стаканчики. Вокруг уже собралась горстка азартных зевак, готовых если не рискнуть содержимым собственных кошелей, то уж всяко полюбоваться, как с ним расстаются другие.

«Вот уж верно, что “с толку сбиваю”», – беззлобно хмыкнул Джол. Он без особого одобрения относился к ракчамая. Да, для путешественников эти развесёлые бродяги, знающие Крайянос ровно собственные пять пальцев, были поистине незаменимы – но вот для чего эти прирождённые перекати-поле задерживаются в городах, этого журналист взять в толк не мог. Тем более понятия не имел, для чего они пробиваются подобными жульническими ремёслами, коль скоро промысел проводников и, того паче, умение всюду сыскать еду, могли прокормить их куда вернее. Но, похоже, ракчамая наслаждались самим процессом, не видя особого смысла в деньгах как таковых. Эта беззаботная пройдошистость вызывала в Тимне внутреннее отторжение.

И всё же плутоватый речитатив вернул его в реальность, заставив вновь сосредоточиться на разглядывании улицы и прохожих. Публика на проспекте Эттенгена пестра и многолика во всякое время суток, но журналист привычно выделял в этом салате пятна одного цвета, раскладывал его на ингредиенты, проводил систематизацию, прикидывая, какими словами лучше описать этот мельтешащий калейдоскоп. Взять хотя бы одежду – разве мало она говорит о носителе своём? Разве не делит толпу на отчётливые слои? Местные жители одеты просто и без претензий – лёгкие штаны и рубашки, порой – футболки, иногда взгляд цепляет спецовка рабочего из северных районов. Яркими мазками выделяются гости с другого берега, облачённые по изысканно-изобретательной моде Валитана. Жителей города Забвения легко распознать по россыпям защитных амулетов – хотя есть ещё и нечто особенное в лице, и поступи, и в самой повадке их, что немедленно выдаёт их во всякой толпе. Всегда напряжённые, всегда начеку – даже понимая умом, что здесь страшиться нечего, всё равно не могут отринуть наработанную поколениями вечную настороженность.

К слову о поколениях, прошлых и будущих – Тимна поймал себя на том, что положил строчки про «памятник тем, кто ещё не рождён» на мотивчик популярной песенки и тихонько выпевает себе под нос, раз за разом. Это он незамедлительно пресёк. Наткнёшься ещё ненароком на ценителя поэзии или музыки – всяко скандалу не оберёшься, лучше не рисковать.

Интересно, а что сказал бы Ирло Ацулахт? С владельцем «Пробуждения», газеты, где Джол публиковал свои статьи, он виделся всего пару раз, мельком, но знал, что тот – большой ценитель Раккалайде и притом изрядный эксцентрик. Слухи о нём гуляли противоречивые, и по ним выходило, что Ацулахт мог с равным успехом как оскорбиться подобным отношением к виршам драматурга, так и прийти в неистовый восторг и самолично переложить пару-тройку монологов из «Старика и вёсен» на бульварные мелодии. Журналист представил себе подобное, невольно хихикнул и поспешно вернулся к разглядыванию толпы, покуда праздно играющая мысль и впрямь не начала переаранжировку классики.

А вон и характерные светло-серые плащи – четвёрка ухламлотов. Эта диковинная секта зародилась в городе лет сто назад – и незамедлительно пошла в бурный рост. Джол призадумался, с чем его лучше сравнить. «Как грибы после дождя»? «Как на дрожжах?» Или вовсе – «как плесень по протекающему потолку»? Он дёрнул себя за мочку уха – последнее неплохо бы доработать, отшлифовать, но определённая новизна тут точно есть. Впрочем, усмехнулся он, даже если вернуться к более традиционным сравнениям, без микологии всё едино не обойтись.

Говорят, перегноем послужил тот самый жуткий кризис перенаселения, что приключился незадолго до – когда рос по соседству, корчился в агонии богооставленный город, и жители его волна за волной шли на штурм границ Гдароана, мечтая пробиться под защиту владык; когда старые здания массово сносились, чтобы уступить место новым высоткам, но пространства всё равно не хватало. Время было мрачное, и в душах горожан оставило след неизгладимый. Кризис миновал, но шрамы продолжали саднить – и, словно корка на рубцующейся ране, явилось новое религиозное учение.

Корнем доктрины ухламлотов стал следующий догмат: загробный мир ничуть не более бесконечен, нежели Крайянос, а ведь количество умерших многократно превышает число живых. И посему при жизни следует подготовиться к грядущему «уплотнению» – научиться делать многие души душой единой, чтобы занимать меньше места в посмертии. С этой целью адепты объединялись четвёрками – и с тех пор неразлучно ходили вместе. Всякий подобный квартет воспринимался как в будущем единая душа, и его члены учились чувствовать друг друга, понимать с полужеста, с полувзгляда, так, чтобы глава четвёрки во всякий миг мог выражать общее волеизъявление, отвечающее глубинным стремлениям всех участников. Должность лидера регулярно переходила из рук в руки, так что ни один член коллектива не чувствовал себя ущемлённым.

При всей своей странности, вероучение оказалось неожиданно живучим, обрело множество последователей в городе и за его пределами, среди людей и других народов. Владыки, обычно подозрительные ко всякого рода культам, если те не возводят на пьедестал их самих, сочли ухламлотов достаточно безобидными чудаками и позволили им жить. С той поры серые плащи искателей единения душ стали достаточно привычным зрелищем на улицах города. Многие посмеивались, спрашивая, например: неужели всего лишь четырёхкратного уменьшения числа душ хватит, чтобы избежать перенаселения на том свете? Ухламлоты непоколебимо отвечали, что четвёрки – лишь тренировка, а настоящее единение и уплотнение, вновь и вновь, начнётся уже за чертой. И блажен тот, кто окажется готов!

Тимне однажды довелось писать об истории движения статью, и в процессе он уяснил множество мелких деталей их мировоззрения – положа руку на сердце, даже больше, чем ему хотелось бы, но он всегда стоял за добросовестность. К слову сказать, а ведь эту четвёрку он знает! Этих ребят он не раз интервьюировал, и они успели пусть не сдружиться, но по крайней мере стать хорошими знакомыми.

– Добрейший вечер! – заметив приближающегося журналиста, глава четвёрки приветственно взмахнул рукой. – Как твоё ничего, студиоз?

Сегодня в тюрбане лидера щеголял Джао Хмейглист. Рыжий, высокий и тощий, с лицом вытянутым и слегка надменным, он временами так и напрашивался на то, чтобы его фамилия была переделана в «Хмель-глиста», а то и попросту «Глиста» безо всяких скидок. Джол, однако, его щадил, находя саркастичного меланхолика довольно разумным и временами приятным собеседником. И в качестве ведущего он определённо был не худшим кандидатом – куда неприятнее был, например, Браден, раздражительный и драчливый.

Квартет ухламлотов – зрелище запоминающееся. Может показаться, что лидер должен непременно занимать авангард, но на деле всё обстоит ровно наоборот – Хмейглист высился позади, внимательно наблюдая за тремя спутниками, ловя всякий знак, любой невербальный сигнал. Те тоже не теряли друг друга из виду, к тому же постоянно смещались, чтобы не мешать ходу окружающих – и всё время перемигивались, жестикулировали, бегло касались друг друга. Это напоминало какую-то необычайную пантомиму. Тем более дико смотрелась она оттого, насколько несхожи все её участники. Улыбчивый Аффл Кау, кудрявый брюнет в круглых очках. Хмурый Браден Тальмаред, низенький и толстый, с пшеничного цвета усами. Невозмутимый Нич Хазнуртат с роскошной тёмно-русой бородой. Словно бы все четыре темперамента сошлись вместе, обрядились в одинаковые плащи и теперь силились понять друг друга без единого слова.

Насколько знал Тимна, все четвёрки были настолько же разнородными – это считалось необходимым условием подготовки к дальнейшему единению душ предельно несхожих, – и все состояли либо строго из мужчин, либо строго из женщин. При этом целибат уставом секты не предусматривался, но любовные и тем более брачные связи дозволялись только в кругу единоверцев. Подобные семейства из восьми человек нередко вызывали косые взгляды и всяческие спекуляции о приверженности ухламлотов свальному греху и другим перверсиям, однако все нападки на сей счёт высокомерно игнорировались. «В конце концов, речь идёт о спасении душ, – высказался кто-то из идеологов движения, – так отчего вас волнует лишь бренная плоть?».

– Вполне ничегошное ничего, – отозвался Джол, радушно кивнув. – И вам блистательного вечера, други. Как успехи на тропе единства?

Журналист практически невольно подцеплял особенности манеры речи собеседника, тон, характерные обороты; в беседах с ухламлотами, однако, это порой приводило к весьма странным последствиям. Четыре голоса мешались между собой, философия Хазнуртата и поэтические излияния Кау накладывались на цинизм Хмейглиста и грубость Тальмареда; отвлечённые понятия переплетались с уличным жаргоном. Тимна сознавал дикость итога, но поделать мало что мог.

Быстрый обмен взглядами и жестами. Журналист следил за ним столь же внимательно, как сами участники ансамбля; подмечал уже знакомые, выученные знаки – и новые, явно сформировавшиеся совсем недавно. По мере того, как искатели единства лучше узнавали друг друга, закономерным образом видоизменялся и связывающий их язык – делался точнее, экспрессивнее, тоньше; многое из того, что прежде требовало детальных объяснений, упростилось до краткого взмаха рукой или едва заметного движения лица; объявились новые, невиданные прежде слова, в которых теперь возникла необходимость.

– Путь благ, но труден, – объявил Хмейглист. – В конце концов, ты же не думаешь, студиоз, что так просто не разлучаться круглыми сутками, стараясь понять душу чужую? Я знаю, ты никогда не жил в общаге, но уж поверь опыту моему: она в сравнении с нашей тропой добрая сказка.

Браден Тальмаред потряс кулаком.

– Нет, брат, я никоим образом не насмехаюсь над верой. Я объясняю нашему другу тягость духовного самосовершенствования, и объясняю на доступных ему примерах. В конце концов, не станешь же ты отрицать, что не всё ещё гладко у нас, и немало препон на пути?

Переглядывание, едва уловимая смена выражений лиц… «Подрались, – прикинул Джол. – Синяков не видно, так что или не слишком серьёзно, или избегали лупить по лицу. Скорее всего, снова Браден и Нич. Холерик – почти всегда слабое звено любого коллектива». Последнюю мысль он захотел записать, но сдержал порыв.

– А как твоё самосовершенствование, студиоз? Не обломал ещё клыков о гранит наук?

– Нет, точу зубы свои аккуратно. Читаю книги, хожу на лекции, постигаю историю Длеозеопа под руководством доктора Огмахала…

Хазнуртат дёрнул себя за бороду и совершил витиеватый жест. Хмейглист вскинул брови, кивнул, коснувшись уха, и спросил:

– Это который железнорукий? Напрасно ты это, студиоз.

Ухламлоты не признавали протезов. Лет двадцать назад, когда кибернетика достигла высот и начала широко распространяться среди рабочих слоёв Гдароана, искатели единства были одними из первых, кто заявил протест. Аугментации они отвергали единодушно, утверждая, что подобное вмешательство навсегда закрывает путь единению душ. Конкретные богословские аргументы, призванные объяснить связь между одним и другим, однако, разнились; Джол в своё время собрал пять или шесть радикально отличных версий. Как бы то ни было, время выдалось горячее; помимо ухламлотов, нашлись и другие противники модификаций, и почти на пять лет город Чёрного Сна то и дело оживлялся акциями протеста и даже нападениями на протезные фабрики. Со временем волнения улеглись, а улучшения вошли в моду и среди других слоёв населения – теперь и почтенный доктор исторических наук мог щеголять хитроумной стальной рукой со множеством скрытых полезных устройств. Таким уже давно никого не удивишь, и Тимна, родившийся как раз на исходе волнений, не мог и помыслить Гдароана без искусственных рук и ног, дополнительных конечностей и жидкокристаллических глаз. Одни только ухламлоты продолжали косо глядеть на эту грань прогресса.

– Рука доктора Огмахала – его личное дело. Я-то по-прежнему хожу при своих. – «Потому что мы с сестрой даже близко не такие богатеи», – прибавил он про себя. – Кстати, слышал я, что недавно начали продавать специальные перчатки и рукава, на вид неотличимые от протезов; самое то для карнавала. Не планируете затариться? Отлично выйдет единоверцев попугать…

– К слову о карнавале, – оживился Хмейглист. – Ты слыхал, будто его намереваются отменить?

– Что? – поперхнулся Джол. – Карнавал негодяев? Отменить?! Серьёзно?

Ежегодное празднество было славной традицией всего Длодвотраака, когда веселье на три дня захлёстывало даже град Забвения. Отменить его, тем паче теперь, на юбилейном шестидесятом году… в этом было что-то противоестественное, почти святотатственное. Журналист ощутил себя почти так же, как если бы узнал об очередном старинном здании, которое решили снести вместо того, чтобы реставрировать.

– Ходит по городу такой слушок, – кивнула увенчанная тюрбаном голова. – То ли в казне средств недостаёт, то ли ещё в чём-то дело… Никто пока ничего толком не знает, но словечко тревожное ползёт, ползёт.

Задумчиво похмыкав, Джол порылся в сумке и вытащил тетрадь для заметок, чтобы увековечить там этот слух и пометить дату. Никогда не знаешь, что потом окажется ценным для очередной статьи, это уж точно. Ручку пришлось искать дольше. Громоздкость системы для записей давно несказанно его раздражала, но ничего более компактного, что можно было бы носить в кармане штанов или рубашки, ему пока не попадалось.

Наконец обретя необходимое, он споро черкнул пару строк, попутно увековечив и афоризм о холериках.

– Всё строчишь? – одобрительно хмыкнул Хмейглист. – Это правильно; дерзай, щелкопёр. Бывай, рады были повидаться, но у нас ещё дела. Брат Тальмаред потерял где-то трубку, идём прикупить новую. До грядущих встреч!

– До грядущих встреч.

Новость, походя сообщённая рыжим ухламлотом, тенью легла на душу, и домой Тимна шёл хмурый, то и дело дёргая себя за мочку уха. Мысль о Карнавале негодяев не оставляла его. Наверняка не более чем пустой слух – но всё же, ужели и впрямь возможно такое? Какой-то злосчастный финансовый вопрос – и крах более чем полувековой традиции? Да нет, чушь – какие проблемы с казной вообще могут быть в Длодвотрааке? Нескончаемый поток купцов и негоциантов, пересекающих из конца в конец равнину Атана и волей-неволей вынужденных вести дела свои близ Переправы; транзит усопших с правого берега в Калаоган; скитальцы; промышленность Гдароана и мудрёные товары Аенария… Говорили даже, что месторождения под городом пополняются сами собой по воле Ур-Ишан-Азарила – так какие вообще экономические беды могут пасть на город, которым правит столько владык?

Но всё же тень оставалась. Джол знал, что слухи, пусть многократно приукрашиваясь по мере распространения, не рождаются на пустом месте. Обычно у них есть причина – невзначай оброненное и неверно понятое слово, или намеренное желание ввести в обман, или… В любом случае, если на улицах раздался такой шепоток – где-то дело нечисто. Он пожалел, что не может проследить всякий такой слух до самого его истока. Вероятно, такая способность бесповоротно изменила бы его понимание города, заставила бы взглянуть совершенно другими глазами. Журналист представил, как окунается в бесконечное море слов, плывёт против течений, отслеживая их прихотливые извивы, обнаруживает подводные каверны и донные гейзеры, испускающие пузыри праздных мнений и дезинформации… Картина его захватила. Интересно, возможно ли вообще такое? Кем нужно быть, чтобы так видеть мир? Доступно ли это самим владыкам?

Джол Тимна попробовал носком ноги прочный асфальт, памятуя о трубах и проводах, коридорах и залах, залегающих далеко под этой коркой – ровно сосуды и нервы, костяк и мускулы под кожей человека. Так и везде – глазам предстают фасады, поверхности, тонкая плёнка, а большая часть того, что составляет самоё жизнь, скрыто во тьме, вдали от глаз и ушей. Роятся в черепе потаённые мысли, сердце гонит по жилам кровь, отсчитывая мгновения жизни – сплетни переходят из уст в уста, деньги кочуют из рук в руки, приближая или отдаляя чей-то финансовый крах; подводные течения настоящего исподволь очерчивают контуры будущего.

Журналист озадачился, почему столь очевидная мысль прежде не посещала его голову. Он давно сроднился с идеей, что день сегодняшний – не более чем побег, выпущенный спутанной массой корней бесконечных «вчера»; но увидеть в этом побеге прообраз дерева бесчисленных «завтра» ему отчего-то прежде не доводилось. Уже иначе он оглядел обелиски громоздящихся вокруг зданий – многооких гигантов на фоне стемневшего неба. Памятник тем, кто ещё не рождён, вот уж точно. Пустой пьедестал, на котором однажды взгромоздится грядущее.

Оттянув мочку уха, Джол улыбнулся. Пожалуй, он действительно украсит этим эпиграфом статью.

Глава 6

Наутро профессор Скангаль не сразу постиг, что удивительная перемена стряслась не с окружающим миром, а с ним самим.

Сориентироваться удалось не сразу. Сперва потребовалось стряхнуть остатки сна, выбросить из головы тягостный разговор с закутанной в пыль и грязь фигурой, напомнить, что Верхний Ильтр остался во многих лигах позади и в нескольких седмицах в прошлом. А уж потом – пристально вглядеться в снятую комнату, пытаясь понять природу свершившихся ночью метаморфоз.

Помещение, оставаясь в прежних границах, будто бы сделалось шире. Очертания серванта и шкафа кое-где расплылись, раздвоились – эти смазанные места при пристальном взгляде словно бы разворачивались, открывая анфилады дополнительных ящиков и полостей, допрежде скрытых. Все вещи сделались ярче, тут и там отливая странными, нездешними красками, не имеющими отношения к знакомому спектру. При этом вся комната то приобретала удвоенную, неправдоподобную резкость, то туманилась и искажалась, будто один вид накладывался на другой. Зрелище пробуждало головокружение и лёгкую тошноту.

Вскоре профессор понял, как трактовать эту последнюю переменчивость: у него появилась новая точка обзора. Не замирая на месте, та озирала всю комнату – и, когда поля зрения совпадали, картина набирала дополнительный объём, в остальное же время Скангаль одновременно созерцал мир прямо перед собой и сбоку, а то и позади себя. К подобной странности нужно притерпеться. А вот гадать о её природе отныне не приходится – учёный поджидал этого дня довольно давно.

Покосившись наверх, он увидел именно то, на что рассчитывал: над головой неторопливо нарезал круги крупный, размером с кулак, человеческий глаз. Теперь, когда Виннего Скангаль смотрел прямо на него, зрение раздвоилось окончательно, и он испытал новый приступ головокружения. Слегка пошатнувшись и уцепившись за столбик кровати, на которой сидел, профессор зажмурился, предоставив новому оку взять на себя всю работу. Стало полегче. Тошнотворное наложение картин ушло, новые цвета проступили отчётливее.

Таков был дар Двойственной горы. Всякий, проживший на её склонах некоторое время, получал в подарок от Всевидящего владыки новое зрение. Порхающий вокруг головы глаз без век со стороны виделся, безусловно, жутковатым, но открывал своим обладателям множество потаённых вещей, недоступных простым смертным. К тому же одарённых им нельзя было застать врасплох во сне – днём иль ночью волшебное око несло неустанный дозор, мгновенно пробуждая владельца, если к нему кто-то подкрадывался.

Увы, только во владениях Иррпе подарок и действовал. Даже местные жители, родившиеся и выросшие с чудесным зрением, теряли его, стоило им покинуть отчизну. Правило это не касалось разве что послов – особо доверенным слугам владыка позволял уносить своё благословение во внешний мир. Ходили слухи, что это не просто жест доброй воли и что из третьего глаза всякого посла смотрит сам Иррпе, подглядывая, что там делается в сопредельных землях.

Оставаться здесь на всю жизнь Скангаль не планировал, но покинуть гору, не вкусив в полной мере её чудес, никак не мог. Пришлось, завершив исследования, задержаться ещё ненадолго, поджидая, что вот-вот…

Размеренно дыша, профессор сперва чуть приоткрыл глаза, разглядывая мир сквозь щёлочки, затем приподнял веки ещё. Постепенно он начал приноравливаться к беспрестанному смешению картин, отличать, что находится прямо перед ним, а что – позади. Припомнил, что, как всегда, снял на ночь очки – нашёл их на прикроватной тумбе, нацепил на нос. Встал, сделал первый шаг, пошатнулся, но устоял. Потянулся к пространственной складке, скрывавшейся от него все эти дни, уцепился за изгиб, осторожно дёрнул на себя, выдвигая пустые потайные ящики. То, что в новом зрении виделось вполне незамысловатым, в родных очах рисовалось жуткой фантасмагорией. Когда подаренный глаз отворачивался, ясная структура пропадала, оставляя лишь перекошенную пустую коробку, выступающую из воздуха и стенки шкафа под странным углом.

К тому же вместо одной ручки в его хватке постоянно норовили оказаться две-три, от разных ящиков. Учёному доводилось сталкиваться с тем, чтобы предметы двоились в глазах, но вот «двоится в руках» – это было нечто новое в его практике. Решив поэкспериментировать со всем этим позже, набрав сноровку, Скангаль задвинул потайное отделение обратно в мешанину искажений. Удалось не сразу – соизмерять движения в непривычных координатах оказалось очень трудно.

Припомнилось собственное преображение, горячий шёпот Неи: «Ну же, милый, тут нет ничего страшного, достаточно сделать всего один шаг…» Со временем он привык и даже перестал понимать, как можно жить иначе, но первые дни превратились для него в настоящий ад. До сих пор помнилось учёному, как он паниковал, пытаясь сладить с лавиной, нет, с водопадом новых впечатлений, под который по недомыслию встал. Как шевельнуться, если даже шорох собственных одежд – оглушает? Как можно шагу ступить, если вослед неминуемо раздадутся громовые раскаты? Шёпот за россыпью толстых стен звучит, словно за самым плечом, отовсюду несутся голоса, голоса, голоса… Скангаль перестал распознавать расстояния на слух: всё далёкое мнилось невероятно близким, действительно близкое – невыносимо громким. Казалось, всю прежнюю жизнь профессор был глух и лишь теперь обрёл умение слышать: пустота заполнилась, то, что прежде казалось тишиной, обернулось морем разновеликих шумов. Это даже не было больно: это было чуждо, невозможно, мучительно непривычно. В пору было сойти с ума: как можно спать, как можно вообще жить, если целый мир спрессовали в тугой комок и вложили тебе в уши?!

Но с ума он так и не сошёл. Даже не поссорился с супругой, соблазнившей его на эту авантюру. Выжил, приноровился, начал находить в новой способности не только удовольствие, но и немалую пользу. А уши его навсегда изменили форму, став меткой, отделяющей Скангаля от простых людей. В Алабанти, чей университет недаром носил имя Вольного, на преображённых всегда глядели сквозь пальцы, и профессор продолжал работу как ни в чём не бывало. В странах менее терпимых, вроде Орболтара или Ламода, заклеймённых вроде него могли и казнить.

Почему магия влияет на тела практикующих, оставляя неизгладимые следы, чем дальше, тем больше удаляя их от племени человечьего? Этого никто не знал, хотя многие придерживались мнения, что во всём виновата близость Золотого Раскола. Огромный излом пространства-времени, рассёкший вдоль южную Меоленею, был в ответе за множество странных вещей – и едва ли стоило удивляться, если он влиял и на свойства самих магических эманаций. Эту мысль поддерживали и проходящие Расколом скитальцы, говоря, что в окрестных мирах, сколько бы они их ни повидали, магия таких следов не несёт. Ни у кого не вырастают хвосты, не меняется цвет кожи и не деформируется нос; волшебник может творить чудеса хоть всякий день и оставаться в толпе неузнанным.

В Крайяносе, как уже знал Скангаль, магия не в чести – но общее правило, похоже, работало и здесь. По пути от Верхнего Ильтра до Двойственной горы, занявшего дюжину долгих дней, он пристально наблюдал за манами – адептами ордена Ман Ло, профессиональными защитниками от демонов. Отряд из десятка мужчин в островерхих широкополых шляпах синего цвета выглядел совершенно заурядно, ни на одном профессор не усмотрел какого-либо клейма – и всё же они были чародеями, и притом знающими своё дело. Скангаль припомнил синие вспышки молний и рёв умирающих чудовищ. Да, определённо знающими.

Тут внимание его привлекло какое-то движение. Свернувшаяся под окном Дианора спала беспокойно. Химера недовольно шевелилась во сне, то и дело перетекая из аспекта в аспект, перья и шерсть поочерёдно пробегали по телу, будто поднятая ветром рябь на поверхности лужи. Но не это удивило профессора. Неожиданным было то, что над головой Дианоры размеренно кружил глаз – тёмно-зелёный, с вертикальным зрачком.

Да, такого он предположить точно не мог. Скангаль уставился на питомицу с естественнонаучным интересом – если только подобное слово вообще применимо к непостижимым деяниям владык. Та, словно почуяв взгляд хозяина, открыла глаза, незамедлительно вытаращила их, явно не в силах уразуметь, что происходит, вскочила, несколько раз крутанулась вокруг собственной оси, то и дело меняя облик – и наконец с истошным мявом выскочила в окно. Осколки брызнули во все стороны.

Скангаль плотно сжал губы, что в его исполнении было равносильно дюжине крепких ругательств, и припустил следом.

Брусчатка болезненно ударила в босые стопы – второпях профессор не успел даже обуться. Подумать было страшно, во что скоро превратятся ноги, но сейчас на это не было времени. Дианора неслась вниз по улице огромными скачками, то и дело оглашая округу паническими воплями. Мяуканье и блеяние, птичий крик и едва заметное шипение змеи – всё мешалось в них, порождая неслыханные, кошмарному сну подобающие звуки. Прохожие, все как один увенчанные порхающим глазом, шарахались, а потом провожали украшенную на тот же манер химеру изумлёнными взглядами. Зверь, удостоенный дара владыки, явно был для них в диковинку.

Следом бежал учёный. Какая-то часть его понимала тщетность такой погони – при всей подготовке Дианоре он не соперник и выдохнется куда быстрее, а скорее всего, куда раньше собьёт в кровь ступни; однако оставлять заполошную химеру без присмотра на улицах города было неразумно и недостойно. А потому Скангаль не прекращал преследования. Куда труднее было не отвлекаться. Улица вокруг менялась с каждым шагом – затейливые домики смещались и расступались, открывая улочки, которых мгновенье назад здесь не было, ткались из утреннего воздуха новые фасады, в мгновение ока обретая плоть и кровь, поворачивались на нездешнем ветру флюгеры; всё беспрестанно двигалось, словно в сердцевине часового механизма. Над головой маячила каменная твердь, отовсюду неслись голоса прохожих – буквально отовсюду, даже из решительно пустых мест. Мир переливался новыми красками, а точка зрения постоянно менялась. Последнее отвлекало сильнее всего, но эта помеха, по счастью, быстро исчезла – уловив вставшую перед хозяином задачу, новый глаз перестал вертеться и замер, глядя непосредственно на беглянку. Теперь из помехи он обратился в подспорье, и профессор был ему за это благодарен.

Возле очередного поворота петляющей улочки химера совершила головокружительный прыжок и сгинула с глаз. Ещё вчера Скангаль не понял бы, что произошло, но теперь отчётливо видел зависший над брусчаткой перегиб ткани реальности – гхималь, ведущий в какую-то другую часть города. Туда-то и нырнула Дианора. Профессор знал, что подобными искажениями пронизана вся гора, но видеть их, а тем паче пользоваться ими, ему прежде не доводилось.

Подпрыгнув в нужном месте, Скангаль пережил очень странное чувство, для описания которому слов не нашлось бы, пожалуй, ни в одном из известных ему языков, и очутился на зелёной траве. Вокруг раскинулся ухоженный парк. В нескольких шагах от учёного, у подножия статуи Иррпе, валялась на земле химера – взбудораженная животина явно догадалась, где скрыт корень неприятностей, и теперь, лёжа на спине, безуспешно пыталась поймать летающий глаз. Тот неизменно уходил от когтистых лап хищницы, к вящему её огорчению.

Повезло. Прямо-таки несказанно повезло. Ещё немного, и он просто не сумел бы продолжить погоню – питомица остановилась на удивление вовремя. Тяжело дыша, профессор опустился рядом с Дианорой на корточки и принялся гладить, размеренно приговаривая: «Тихо… тихо… всё хорошо…» Постепенно она унялась и прекратила буянить, хотя на порхающие очи – что своё, что хозяйское – по-прежнему косилась с недоброжелательным интересом.

Только теперь до Скангаля начало доходить, что на улицу он выскочил в чём был – босоногий, в одной лишь пижаме да очках. Учёный поджал губы, чувствуя, как к ушам приливает кровь. Какой срам. Честное слово, какой срам. Если он не сумеет вновь отыскать нужное искажение, в таком непотребном виде придётся возвращаться через весь город – а даже если сумеет, всё равно он уже немало эпатировал почтенную городскую публику, и эпатирует вновь, идя от портала к съёмному жилью. Ещё и разбитое окно… Что только подумает домовладелец…

Эти мысли Скангаль решительно пресёк. Положение неприятное, конечно же, но, упусти он паникующую химеру, всё могло обернуться много хуже. Он повёл себя, как подобает дворянину, и это само по себе основание и награда всем лишениям и унижениям. Учёный проинспектировал собственные ступни, грязные и ободранные. Не помешает аптечка, конечно, но она осталась во временном пристанище. Возвращаться следует с осторожностью. Трава парка – это, конечно, далеко не булыжная мостовая, но и в ней могут таиться осколок стекла или острый сучок…

Унявшаяся Дианора тем временем тоже обратила внимание на плачевное состояние хозяйских ног и принялась зализывать раны. Какому другому зверю Скангаль бы этого не позволил – наслушался от друзей с медицинского, чем это может быть чревато, – но с химерой дело обстояло совсем иначе. Среди прочих достоинств она могла похвастаться и целебной слюной, всецело благотворной для человеческого организма, обеззараживающей и заживляющей. Любопытно, кстати, что в её производстве принимали деятельное участие ядовитые железы змеиного аспекта – укус этой ипостаси в чистой форме мог свалить наповал медведя. Волей-неволей вспомнишь старое кредо фармацевтов: яд и лекарство отличаются друг от друга лишь дозировкой.

Ладно, покамест следует воспользоваться минуткой и разглядеть поподробнее, где они очутились. Профессор принялся с любопытством озираться – вертящийся глаз сослужил тут неплохую службу. Первым в поле зрения очутился монумент, под которым они пристроились. Величавого вида мужчина в парадной мантии стоял, широко раскинув руки, чело и ладони украшали дополнительные глаза. Учёный представления не имел, в самом ли деле Иррпе, Всевидящий владыка, выглядит именно так, или же это просто образ, метафорически отражающий всеведение правителя.

Парк, раскинувшийся вокруг, являл зрелище завораживающе странное. Прежде Скангаль даже не подозревал, что на самом деле означает слово «раскидываться». Он словно бы очутился на дне огромной зеркальной чаши – поблизости всё будто бы ровно, но чем дальше, тем более края загибаются вверх, творя бесконечную галерею образов… по крайней мере, такова первая утешительная иллюзия. На деле, чем дальше, тем больше вокруг становилось всего – аллей, деревьев, изящных скамеек и аккуратно подстриженных живых изгородей. Парк расползался во все стороны во множестве измерений, раз за разом накладывался сам на себя, каждая дорожка и каждая лужайка разбегались веером отражений, и гуляющие там проходили друг сквозь друга, а порой перешагивали со складки на складку, вежливо кивая встречным и возвращаясь к променаду. Завершали картину штрихи и пятна незнакомых расцветок, имён которых профессор, само собой, не знал и теперь безуспешно пытался называть по аналогии. Получалось скверно: итог наводил на мысль о дурной символистской поэзии. Цвет смеющейся тени, оттенок завтрашней листвы, цвет скрученного воздуха – куда, скажите, это годится?

Чуткие уши привычно ловили фон городского парка. В гобелен обычных звуков (цвирк-цвирк-цвирк; добрейшего утречка вам; пти-пти-пти – фьюу-у-у-у; красота какая; гав! гав! гав!) тут и там вторгались чужеродные нити – громыхание колёс по мостовой, звук молотка, музыкальные фразы… Зажмурившись и прислушавшись – как к наружным шумам, так и ко внутренним ощущениям – Скангаль задумчиво кивнул. Посторонние ноты доносились из пространственных искажений, ровно как то, через которое он сюда проник. Он и прежде слышал на улицах города загадочные, невесть откуда доносящиеся обрывки разговоров и песен, не зная, в чём тут дело. Понял бы раньше – давно уже научился бы ориентироваться в гхималях на слух.

Впрочем, немудрено, что он не разгадал эту загадку самостоятельно – Двойственная гора припасла для него немало потрясений, и без всякого нового глаза голова кругом. Профессор поднял взгляд ещё выше, туда, где полнеба заслоняла огромная, подавляющая масса камня. Это зрелище до сих пор его нервировало, а уж впечатления первого дня и подавно останутся с ним надолго.

***

Дорога вместе с караваном Майлафиде не баловала учёного экзотическими видами. Конечно, у себя на родине он не видел подобных гор, но что такое простые хребты рядом с чудесами наподобие Вывернутого моря? День за днём Скангаль без устали вертел головой, надеясь высмотреть что-нибудь эдакое, но большей частью напрасно. Немногочисленные мелкие владения, которые они проезжали, не могли похвастаться зрелищным обликом. Дни тянулись один за другим, похожие, ровно горошины из стручка: однообразный распорядок подъёмов, переходов и привалов, типичная экспедиционная рутина. Один раз на них напали демоны – змеевидные многоногие твари, известные под именем келлеаров. Это был незабываемый опыт, но профессор с радостью бы без него обошёлся.

Впервые его любопытство оказалось вознаграждено, когда дорога, много дней петлявшая промеж гор, наконец спустилась на равнину Атана. В тот день Скангаль впервые увидел баснословную Стружку Мира – и впечатление оказалось куда сильнее, чем он мог ожидать. Одно дело – слышать старые враки о том, как Норсайяк лично ошкурил южную оконечность Троона, прошёлся какой-то немыслимой наждачной бумагой, сточив все неровности и только оставив по краям заусенцы. Но совсем другое – увидеть эти заусенцы собственными глазами. По обе стороны от дороги из скальных пород выпрастывались два широченных каменных языка, полого взмывая ввысь и там закручиваясь правильной спиралью – словно и впрямь окаменелая деревянная стружка непредставимых размеров. «Если мне не мерещится и тут и впрямь соблюдено золотое сечение, – думал профессор, стремительно набрасывая увиденное в записной книжке и на глаз прикидывая масштаб, – то, выходит…» Полученные быстрым исчислением цифры его ошеломили, и он почёл за благо оставить точные значения в покое.

На нижних склонах Стружки могли бы разместиться целые города, но там было бесприютно и пустынно. Лишь к югу от дороги виднелась россыпь унылых угловатых домов с яркими флагами на высоких шестах. Как оказалось, это храмовый комплекс, посвящённый Норсайяку. Как уже знал Скангаль, подобным проявлениям религиозности владыки обычно не препятствовали – порой и их самих охватывало подобие пиетета перед загадочным и могучим творцом. В конце концов, именно он дал им Право устанавливать законы и распоряжаться границами…

В который раз профессор задумался: был ли творец Крайяноса создателем также и Меоленеи, и всего Юатафа? Было ли «Норсайяк» одним из имён Сокровенного? Или же в разных мирах действовали совершенно различные силы? Церковники наверняка осудили бы еретичность самой постановки такого вопроса, но Скангалю было искренне любопытно. Увы, внятно ответить на этот вопрос не могли даже скитальцы. Возможно, правда сыщется в Библиотеке, если её всё-таки получится найти…

Величественное зрелище Стружки Мира провожало их ещё несколько дней, пока дорога шла в виду гор. С отдаления длинная цепь каменных спиралей казалась орнаментом – будто ряд стилизованных волн, украшающий поля карты. «Даже если их породила какая-то неслыханная игра природы, – думал профессор, – неудивительно, что они дали толчок целой волне мифотворчества. А если их и впрямь сотворила чья-то рука…»

Такие измышления вертелись в его голове денно и нощно, и оборвались, лишь когда на горизонте объявилась Двойственная гора.

Вновь Скангаль не сразу осознал, что видит. Но караван шёл, видение приближалось, и наконец контуры его прояснились настолько, что профессор, не сдержавшись, удивлённо присвистнул. Переливчатый птичий свист заставил насторожить уши задремавшую было Дианору, а спутников – завертеть головами. Сам учёный, даже не отдавая себе отчёта в том лёгком переполохе, который учинил, не сводил глаз с торчащего посреди равнины горного пика… на вершине которого балансировал ещё один, точно такой же. Широчайшее основание нависало над пологими склонами, бросая на них густую тень, и нисколечко не шаталось в своём сугубо противоестественном положении.

Удивление Скангаля продлилось недолго. В конце концов, разве ж это удивительнее моря, где вода и воздух поменялись местами? Нисколько – удержать воду от проливания, если вдуматься, гораздо труднее. Так что вид, безусловно, потрясающий с эстетической точки зрения, но не столь уж красочный – как демонстрация божественных полномочий здешнего Всевидящего владыки.

Так думал профессор, участвуя вместе со всеми в разбиении лагеря. На завтра был назначен последний переход – до горы оставалось рукой подать, но кло-ирге, людям и животным требовался отдых. Легли длинные тени, закатилось солнце, выкатилась на небо луна… Нет, тут что-то не так. Вся сила воли потребовалась Скангалю, чтобы не заорать.

Вместо луны ночное небо озарил огромный человеческий глаз.

Совершенно круглый, с голубовато-серой радужкой вокруг чёрной кляксы зрачка. Присмотревшись, можно было различить парочку алых сосудов. Когда онемевший профессор нашёл в себе силы отвести взгляд от страшного небесного ока, то увидел нечто такое, отчего ему поплохело пуще прежнего. Звёзды тоже исчезли. Вместо чужих созвездий Крайяноса, к которым он уже успел привыкнуть и чьи названия постепенно начал учить, в небе высыпали глазки помельче. Или – совсем уж неприятная мысль – многократно больше, просто куда отдалённее. Разноцветные глаза смотрели на путников с вышины. Хорошо хоть, не моргали за неимением век – этого рассудок Скангаля, пожалуй, уж точно бы не вынес.

– Пробирает? – спросил оказавшийся рядом седоусый ман, чьего имени профессор не знал. – Меня, когда я впервые тут оказался, тоже знатно разобрало. Эх! Молодой ещё был.

– Что это? – тихо, раздельно спросил Скангаль. Голос его не дрожал – профессор уже начал брать себя в руки, хотя откровенно инфернальный вид неба по-прежнему вгонял его в ужас.

– Небо Всевидящего владыки! Так он всем показывает – мол, на горе сижу, на вас сверху гляжу, поплёвываю. Эх! Знать, дикоземье закончилось, раз его небо видим; знатно. Этой ночью можем не дежурить, под небом владыки бесы не ходят.

И действительно, в воздухе уже чуялся намёк на знакомое присутствие, от которого учёный за последние дни успел отвыкнуть. Несмотря на это, ночью профессор спал беспокойно – вертелся с боку на бок, и точно так же ворочались в клетке черепа неугомонные мысли. Шебуршали, гонялись друг за дружкой, норовя цапнуть за хвост. Это какую же власть имеют здешние правители, коли могут изменять даже внешний вид неба? Или даже… эту мысль Скангаль поспешно отогнал. Он не жаловался на воображение, но представить, что в небе над Двойственной горой, и только над ней, действительно парят огромные глаза, а над остальным Крайяносом горят всё те же светила, не мог. Или опасался, что может, но незамедлительно сойдёт с ума.

Но даже если это просто иллюзия, всё равно – какая власть! Какое баснословное, невообразимое могущество! Громоздить гору на гору, изменять вид небес… Где пролегают пределы? Только ли материя откликается на повеления? Что насчёт свойств пространства как такового? Что насчёт хода времени? Профессору мечталось всё это исследовать, хотя он не представлял, как к этому подступиться. Едва ли он сумеет избороздить весь Крайянос. Стать владыкой самому?! Заманчивая мысль, но едва ли осуществимая. Встать во главе целого города – да или хотя бы деревни, причём так, чтобы не нашлось никого, кто смог бы оспорить эту власть… Нереально. Да и нет у Скангаля времени на игры в политику, пусть даже с исследовательскими целями.

Ночь прерывистого сна и тяжёлых дум была утомительной, но это оказалось и к лучшему – когда вместо солнца на востоке взошёл ещё один глаз, у профессора попросту не нашлось сил на это реагировать. Несмотря на то, что горел он столь же ясно, как настоящее светило, разглядывать его почему-то можно было безбоязненно, в упор, даже не щурясь. Дневное око выглядело куда более здоровым, нежели ночное, без единого лопнувшего сосудика, с радужкой насыщенного чайного оттенка. Красновато-карий глаз всматривался в Двойственную гору, как если бы, наравне с путешественниками-новичками, видел её впервые.

Тут и там начали появляться отдельные домики, в одиночку и россыпями, с непременными садами и огородами, появились пашни и пастбища. Их дарами, вероятно, и прокормлялось необъятное население горы – уже теперь было видать, что склоны плотно застроены, и кривые улочки так и петляют по ним, в особо крутых местах сменяясь вырубленными в камне лестницами. А вскоре караван въехал на огромное торжище, распростёртое у скальной подошвы, и было там всё.

Нет, это, пожалуй, всё-таки преувеличение – но не слишком сильное. Глаза немедленно разбежались (Скангаль некстати вспомнил здешнее ночное небо и гадливо передёрнулся), не в силах охватить здешнее изобилие. Ближайшие прилавки полнились снедью – рыбой, овощами, сдобой, фруктами, мясом, сластями и многим другим, порой подпадающим сразу под несколько определений, – а также посудой, украшениями, ножами, книгами, замысловатыми приборами и многим, многим другим. А ведь это только в шаговой доступности! Меж тем торговые ряды продолжались, насколько хватало глаз. Прохаживались по ним существа самые разные – в Верхнем Ильтре профессор видел едва ли треть, об остальных прежде даже не слыхивал. Что там за многоглавый гигант в хитиновом панцире, несущий огромную бочку? А то угловатое создание, будто бы сделанное из веток дерева, на котором вместо цветов распустились осколки зеркал? Или вон то, фиолетово-зелёное, которому даже описания не подберёшь?

Отовсюду неслись азартные выкрики: торговцы нахваливали товар, покупатели пытались сбить цену. Велись и другие разговоры – праздные, сердечные, озлобленные. Здесь царил эмгирийский, и теперь, невзирая на вкрапления незнакомых наречий, Скангаль мог внимать литании базара – о, теперь он мог по-настоящему слушать! Прощаясь с предводителем каравана, внося остаток платы, выслушивая рекомендации о том, где можно будет сыскать жильё, профессор жадно вбирал звуки окружающей жизни, зная, что среди этих обрывков могут оказаться бесценные фрагменты мозаики.

Глядите, и с этими маны пришли, проклятые агенты Анархона, всюду они, (грохот катящейся бочки), цены на воду из Траска растут, да, почтенный, из надёжных источников мне сообщили, ужасно, согласен, о чём они там вообще думают в своём Длодвотрааке, (металлическое бряцанье), (свист, улюлюканье и хохот), слыхала, в Синем дворе объявился новый гхималь, нужно проверить, куда он ведёт, (переливы флейты), хорошие сны, недорого, вай, не проходите мимо, обладателям таких красивых глаз – скидки, не проходите мимо, покупайте хорошее время, (лошадиное ржание), а я говорю, юариды, не смотри как на безумца, (резкий щелчок – удар бича), в море несколько дней бушевала буря, из Зимады и Сытого города не могли выходить корабли, иные до того отчаялись, что пошли в обход Салтилиона, вот как оно, (хриплое карканье), и тогда я поймал сюрикен рукой! – что, мой напарник? ну, тоже поймал, но есть нюансы, (удар гонга), открылся новый бордель, (оглушительный ржавый скрежет), раз ты такой герой, почему бы тебе сразу не отправиться на штурм Римкаллы? – (приятный перезвон множества маленьких колокольчиков), хмарундра, драухалайг! – (хлопок выбиваемой пробки), не понимаете чужих шуток, надоело хмуро жить? – купите воду из Смешной реки! – (детский плач), приходите на поэтические состязания, (продолжительный сухой шорох – кто-то пересыпает зерно), мы прошли волосатые пустоши, выжили в саблезубой хищной степи, (барабанная дробь), пожертвуйте на благое дело, сколько не жалко, (череда резких хлопков), (краткое завывающее гудение), вечерний ырдай – эй, друг, налетай!..

В эту круговерть и ухнул Скангаль, ухнул на многие дни. Не в торгашество на базаре, само собой – будучи опытным путешественником, он прекрасно знал, с какой лёгкостью обирают в таких местах чужеземцев, не знающих настоящих расценок, – в саму жизнь Двойственной горы, её нижней ипостаси, куда был открыт путь всем и каждому. Снова общался со сказителями, посещал библиотеки и злачные места, навестил состязание поэтов и решил в дальнейшем обходить подобные мероприятия десятой дорогой, и, разумеется, ловил чуткими ушами разговоры на улицах, зачастую даже помимо собственной воли. Было нелегко – здесь к чужаку относились куда как настороженнее, чем в поющем горном городе, Скангалю приходилось изворачиваться змеёй, платить звонкой монетой или беззастенчиво пользоваться обаянием Дианоры, пред коим, как неожиданно выяснилось, мало кто мог устоять. Постепенно перед ним вырисовывался образ места, куда он попал: живой и беспокойный, слегка параноидальный город – вечно оглядывающийся через плечо, всегда ожидающий подвоха, неизменно опасающийся слежки.

Для этого, надо сказать, были основания. И дело даже не в том, что у всякого коренного местного жителя и у многих иммигрантов порхал над головою всевидящий глаз, а на каждом углу притаился гхималь – выворот пространства, ведущий куда-нибудь в другую часть горы, быть может, самого трущобного толка. Это была подозрительность иного, куда более глубокого свойства. С самого рождения они жили в тени Верхней горы – грозной, загадочной и недоступной. Скангаль уже знал, что это не просто другой пик, утверждённый на вершине первого – это самое наглядное свидетельство переконфигурированной спатиальной структуры города, та же самая гора, выкрученная и отзеркаленная по принципам некоей извращённой геометрии. Некоторые улицы, начинаясь у подножья Нижней горы, заканчивались на противоположном склоне Верхней – но пройтись по всей их длине дозволялось не каждому.

Верхняя гора, обиталище Иррпе, была местом сакральным, а потому элитарным. Никто из чужеземцев не имел права и даже возможности ступить на её склоны, да и среди местных эта привилегия доставалась отнюдь не всем. Это порождало недоверие и зависть, усугубляли которую назойливые слухи о том, что вот на верхних-то склонах начинаются настоящие чудеса, не чета всем этим летучим глазам и гхималям, доступным и всякому приезжему быдлу. В том, что же такое прекрасное и удивительное творится на запретном пике, слухи между собой не сходились, но эта неопределённость делала запретный плод лишь слаще – ровно как в случае с песней о синем вине, сделал вывод Скангаль, и был совершенно не удивлён выяснить, что про заветную бутылочку распевают и здесь.

Сколь бы ни велико было недоверие местных друг к другу, на мир вокруг они косились ещё настороженнее. Мало кому хотелось покидать родину – как, отказаться от даров истинного зрения, практически ослепнуть? К тому же вместе с торговыми караванами извне приходил и нескончаемый поток иммигрантов – многие во внешнем мире, прослышав о чудесных свойствах этого места, стремились сюда переселиться. Благо правитель никого не гнал! – напротив, радушно оставляя границы открытыми, он привечал у себя всех и каждого, раз за разом искривляя пространство, чтобы всем хватало места, неустанно увеличивая число подданных.

И, разумеется, оставался сам Иррпе. Могущественный и загадочный Всевидящий владыка. Из своих палат на самой вершине он практически не выходил – но знал всё, что происходит в его владениях, и не стеснялся об этом напоминать. Зловещие аналоги солнца и луны, пырившиеся с местных небес – профессор поморщился, произнося про себя эту фразу, но более удачного слова подобрать так и не сумел, – служили наглядной иллюстрацией, зримым воплощением немигающего божественного взора. Для тех, кому этого было мало, по городу циркулировало множество жутких историй о всяких неблагонадёжных гражданах, слишком уж недовольных положением дел на нижних склонах – и о том, какая участь их неизбежно настигала, невзирая на все принятые меры предосторожности.

Как бы то ни было, Всевидящий владыка оставался всевидящ лишь в пределах собственных земель, так что надежда обратиться к нему за помощью в поисках Библиотеки или хотя бы Эрмульбайдзона была изначально бессмысленна. Впрочем, обдумывая эту вероятность в Верхнем Ильтре, Скангаль ещё многого не знал – ни ограничений, положенных местным правителям, ни того, что Иррпе даёт аудиенцию лишь местным уроженцам, имеющим допуск на верхние склоны. Впрочем, была официальная возможность получить гражданство на следующую жизнь, чтобы с гарантией родиться вновь на Двойственной горе, с полным пакетом положенных привилегий – но профессор не намеревался ждать так долго, к тому же искренне сомневался, что всё действительно так работает.

В конце концов, как такое вообще проверишь?

А значит, необходимо всё-таки искать Эрмульбайдзон. В этот раз Скангалю повезло – в огромном городе было множество ракчамая, и найти сговорчивого проводника не составило труда.

Выглядел тот неказисто, но профессор не дал себе обмануться внешностью. Все скитальцы, с которыми он говорил и чьи книги читал, единодушно уделяли весёлым бродягам немало внимания. С их слов выходило, что облик мохнатых человечков, в котором они разгуливают по равнине Атана – не более чем удобная одежда, которую они не раздумывая сменяют в других уголках Крайяноса, с той же небрежностью подстраиваясь под местное население. На самом деле ракчамая вообще никак не выглядят. Они – не создания из плоти и крови, а скорее ожившее пространство, крохотные частицы самого мира, обрётшие жизнерадостную самостоятельность.

И кому, как не им, знать назубок весь Крайянос?

– Вай, куда путь ищешь? – спросил ракчамая, отрекомендовавшийся как Угафу́.

– В Библиотеку Безумных Богов, – ответил Скангаль: не столько попытать счастья, сколько проверить рассказы других.

– Если очень надо будет, сам найдёшь, – отмахнулся Угафу, полностью подтвердив всё, что профессору довелось услышать: на вопрос о Библиотеке ракчамая неизменно реагировали в подобном ключе – не отрицали её существования, но давать какие-либо указания отказывались. – Да почему бы и не найти? Умный человек, по ушам видно, такому на роду написано!

– По чему видно? – слегка опешил учёный. На его уши внимание обращали часто, но к признаку могучего интеллекта их приравняли впервые.

– Ну так потому что вай, уши-то какие! Великие уши! Царские уши! – оживлённо всплеснул тощими руками ракчамая. – В старину на всей равнине считали, что у кого большие уши – тот и умный, потому что старших слушает хорошо. Так и говорили про умников: широкоухие, мол. Ну да это давно было, Ирикалаг ещё стоял…

Эту тираду профессор выслушал с интересом и даже сделал пометку в блокноте. Ракчамая настолько занимали всех путешественников сами по себе – бессмертием, самобытным фольклором, непостижимой тягой к бесполезным для них деньгам, общением с портальными зверями и неистребимой жуликоватостью, – что из поля зрения как-то выпадал более широкий контекст. А меж тем исколесившие весь свет болтуны-долгожители, помимо прочего, таили подлинный кладезь этнографической и исторической информации. Целые эпохи сменились перед их глазами, народы заступали на место друг другу… Решив тщательно обдумать эту линию исследования чуть позже, Скангаль вернулся к более насущным делам.

– Ладно, оставим пока в покое Библиотеку и мои уши. Ты знаешь, где сейчас находится Эрмульбайдзон?

– Ай, я же говорил, умный! – возликовал Угафу. Вскочил на ноги, проделал несколько танцевальных па. – В такое место идёт, компанию других мудрецов ищет! Город-головоломка, перекати-поле, по всей равнине катается, поди пойми где обретается? Проведу и к Эрмульбайдзону, не вопрос. Он сейчас недалеко, и ещё пару месяцев будет. Когда выдвигаемся, о широкоухий?

– Ещё не знаю точно, – задумчиво потёр подбородок Скангаль. – Пожалуй, я задержусь в городе примерно на две недели, плюс-минус. Я смогу тебя найти по истечении этого срока?

– Как знать? Угафу сейчас свободен, завтра нанят, – плутовато ухмыльнулся ракчамая. – Дашь сегодня задаток – точно отыщешь, деньга деньгу любит. Сколько дашь аванса?

Спустя полчаса ожесточённого торга, за время которых профессор успел накопить достаточно жалобных прибауток, чтобы хватило пусть не на монографию, но на пару обстоятельных статей как пить дать, вымотанный, но довольный итогом переговоров учёный вернулся к повседневным делам.

***

Поток воспоминаний и размышлений был прерван образом самым прозаическим и тривиальным – желудок профессора негодующе заворчал, напоминая, что Скангаль сегодня ещё даже не завтракал. Дианора явно была солидарна, но химере было проще: скользнув в козий аспект, та уже вовсю щипала траву, позабыв на время и про раздражающий новый глаз, и про собственного хозяина. Тот укоризненно покачал головой, впрочем, адресуя упрёк не питомице, а самому себе. Замечтался, замечтался… Плоть, несомненно, следует закалять, но и напрочь игнорировать её нужды – совершенно не дело. Как любил говаривать Джамгар, старший из четырёх сыновей Инзаре Скангаля, «война войною, обед же по расписанию!»

Эта житейская мудрость, как и множество других, не помешала ему сложить голову в возрасте тридцати с небольшим лет, но это уже совсем другая история.

Тем не менее, прислушавшись к себе, профессор заключил, что в целом промедление пошло несомненно на пользу. Дыхание и сердцебиение нормализовались, израненные стопы, чудесное дело, почти уже зажили – слюна химеры оправдывала все ожидания. Вернувшись, нужно будет ещё раз поблагодарить Гвидо. Тем не менее, возвращаться босиком всё равно будет большой ошибкой – нужно что-нибудь придумать… Ага. Повертев головой, Скангаль заприметил ровно то, что требовалось: молодой уншампуй, достаточно низкий, чтобы сорвать лист-другой, не карабкаясь по гладкому стволу.

Тщательно отслеживая дорогу, выверяя каждый шаг – учёный не хотел ни запутаться в смятой пространственной ткани, ни занозить едва зажившую ногу – он подобрался к дереву и, приложив усилие, с хрустом отодрал два громадных плотных листа. Превосходно. Остаётся лишь надеяться, что такие мелкие проступки Всевидящий владыка не карает. Пристроившись спиной к стволу, чтобы не терять из виду пасущуюся Дианору – чуть позже он сообразил, что мог бы просто следить за ней летающим глазом, но, поистине, старые привычки умирают долго, – Скангаль начал оборачивать широченные зелёные листы вкруг стоп и голеней, в несколько слоёв, до того они были велики. Вскоре он соорудил себе нечто вроде шуршащих изумрудного цвета бахил и скептически на них уставился. Всё равно, что разгуливать по улице в носках, конечно, но уже какая-никакая защита.

Держатся только уж очень ненадёжно – надо бы чем-то перевязать. Уж да уж, проблема. Собираясь в экспедицию, учёный прихватил немало полезных вещей, в том числе и для подобных ситуаций, но все они по понятным причинам остались в снятом жилье. Даже будучи сторонником принципа «всегда готов», Скангаль не распихивал походное снаряжение по карманам пижамы. Как видно, напрасно; похоже, этот принцип стоит пересмотреть. При себе у профессора не было ни верёвки, ни шнурка, ничего близко похожего. Рано начавшие седеть волосы он стриг коротко – носи он хвост, как младший брат Иллеско, всё было бы куда проще.

Что ж, ничего больше не остаётся. С тяжёлым вздохом учёный принялся зубами отдирать полоску ткани от рукава. Хуже его внешний вид всё равно уже не станет, посему сейчас нужно заботиться не о презентабельности, но о практичности. Хорошая ткань рвалась плохо. Несколько минут спустя, однако, Скангаль стал обладателем двух лоскутов подходящей длины и, удовлетворившись этим, принялся со знанием дела обвязывать ими свою импровизированную обувь – крепко, но не туго, чтоб не нарушить нигде кровообращения. Оглядев плоды трудов своих, профессор встал на ноги, прислушался к ощущениям и кивнул, удовлетворённый результатом. Непривычно, конечно же, но итог вполне пристойный. Если шагать аккуратно, можно без всяких неудобств добраться до дома – если не считать реакции окружающих, конечно же. Здесь, в парке, он уже ловил на себе шокированные взгляды.

Шурша уншампуевыми бахилами, Скангаль направился обратно к химере и памятнику, намереваясь отвлечь пасущуюся питомицу и начать розыск нужного гхималя. У него были основания полагать, что задача окажется по плечу. Ещё задолго до того, как у него открылся новый глаз и профессор буквальным образом прозрел, этноэзотерик собрал немало знаний о навигации по Двойственной горе, пусть даже на тот момент чисто теоретических. И откуда бы вы думали? – из детских песенок.

Удивительно, что порой можно найти в образцах фольклора, даже самых непритязательных, вроде стишков, знакомых всем и каждому. Памятки по технике безопасности, следы ритуальных песнопений, порой даже осколки целых забытых мифологий. Зачастую незамысловатые рифмы и навязчивый ритм облекали в удобную для запоминания форму полезные в быту знания – простой и надёжный способ учить детей с колыбели. Так случилось и на Двойственной горе – много дней вылавливая из общего фона на первый взгляд бессмысленные строки, прилаживая их одну к другой, однажды Скангаль сообразил (и позднее специалист подтвердил его вывод), что перед ним подробный сборник инструкций по ориентации в гхималях.

«Правый угол у ворот нас на север приведёт: три версты с высоты и открытый поворот!» – таких невразумительных для непосвящённого виршей профессор записал и проанализировал десятки. В них излагались основные принципы сопряжения пространств во владениях Иррпе, указания, как определить, куда выведет даже незнакомый гхималь, на основании его положения и твоих собственных действий. Направление, расстояние – всё это поддавалось расчёту. Имея перед глазами карту или хорошо зная округу, при помощи этих стишков можно было определить даже точный адрес.

Конечно, многого Скангаль по-прежнему не понимал – например, различие между открытым и закрытым поворотом до сих пор оставалось для него совершенно тёмным, и даже чужие объяснения практически не помогли. Такие вещи можно постичь только на собственном опыте. Тем не менее, профессор полагал, что даже доступных знаний окажется достаточно, чтобы выйти обратно на Столярную улицу – особенно если учесть чуткий слух, позволяющий услышать, что происходит на дальней стороне искажения. К тому же учёный успел увидеть достаточно, чтобы понять, что очутился в Большом западном саду – а значит, дальнейшее было делом техники.

– Среди спутанных ветвей затерялся соловей… – негромко бормотал себе под нос инструкции Скангаль, пока новое зрение вбирало структуру искажений окрест, но тут его прервал радостный голос:

– Мэтр Скангаль! Какая встреча! Неужто вы всё-таки решили остаться здесь жить?

Ну разумеется. В самом деле, можно ли вообще выбежать из дома в неглиже, сбить в кровь босые ноги и уповать, что не натолкнёшься ни на кого знакомого? В такой день небеса непременно расстараются, и даже те, о чьём существовании вы давно позабыли, могут вновь вынырнуть из небытия, чтобы засвидетельствовать ваш конфуз.

По дорожке к профессору семенило создание в высшей степени странное, ни на что толком не похожее. Две кривоватые когтистые лапы с мощными бёдрами и изящными щиколотками несли на себе грузное, яйцевидное тельце, замотанное во множество слоёв пёстрой ткани, перетянутых изобилием тонких ремешков. Больше у создания практически ничего не было. Голова, руки – про всё это природа словно бы позабыла. Куцая тушка возвышалась примерно по грудь взрослому человеку, а в полуметре над ней парила светло-серая корона из странного губчатого материала. Вокруг неё витал непременный волшебный глаз Иррпе.

По этой-то короне Скангаль и опознал приближающегося знакомца. Ни голос, ни тем более облик помочь в этом никак не могли – ибо радикально изменялись каждый день. Ло Йонд Акальжа, почтенный учёный-фольклорист и единственное создание на Двойственной горе, которое профессор мог бы счесть своим другом, принадлежал к народу Шигайза – а это племя ещё называют Трёхсотликими.

На деле обликов у них не ровно три сотни, а триста двадцать один – по одному на каждый день крайяносского года. За этот срок они успевают перебывать каждым из разумных существ, населяющих этот странный мир – и даже несколькими такими, которых здесь никогда не водилось. Неизменной всегда остаётся лишь странная ноздреватая диадема. Акальжа однажды по секрету сказал Скангалю, будто это и есть их настоящее тело. Великая государыня Мшетракавы создаёт такие венцы из собственной грибной плоти, а дальше те уже творят для себя носителей, новых на всякий день года. По правде сказать, учёный не знал, была ли это истина, изощрённый розыгрыш или просто ещё один образчик фольклора, поданный в такой необычной форме.

В Крайяносе бывало сложно отличить одно от другого.

Познакомились они практически случайно, но быстро прониклись друг к другу симпатией и уважением. Исследователи виделись регулярно, дружески беседуя, обмениваясь знаниями и опытом. Скангаль выспрашивал подробности фольклора о Библиотеке у специалиста – Акальжа с интересом выяснял легенды, предания и обычаи земель за разомкнутыми границами. Скангаль прояснял в деталях особенности быта и традиций Двойственной горы и сопредельных мест – Акальжа старался усвоить основы этноэзотерических методик. Порой целые вечера пролетали в дискуссиях о том, как расширенное зрение местных влияет на суеверия, связанные с зеркалами, или в полемике, впрямь ли можно свести все до единого сказочные сюжеты к единой структуре – или она всё-таки реализуется лишь в определённом наборе случаев?

Иными словами, профессор был даже рад видеть Трёхсотликого, невзирая на изрядную неловкость ситуации. К тому же не стоило забывать, что тот – не человек, и у него совершенно иные представления о приличиях и границах допустимого. Того, кто ежеутренне меняет всю физиологию, трудно фраппировать небрежением в одежде.

– Доброе утро, синьор Акальжа! – искренне поприветствовал его Скангаль. – Рад вас видеть. Нет, мои планы остаются в силе – ещё день-другой, и я отправлюсь дальше.

Дианора, уже закончившая пастись и шествовавшая у ног хозяина, втянула ноздрями воздух, признала знакомца и благосклонно мурмекнула – профессор призадумался, но так и не смог подобрать этому звуку лучшего определения. Шигайза, казалось, только теперь обратил внимание на химеру – его летучий глаз на миг замер, вглядываясь в случившуюся с ней перемену.

– Мать грибная, – озадаченно произнёс фольклорист. Голос его, вопреки ожиданиям Скангаля, доносился не из-под короны – как если бы там была невидимая голова – а откуда-то из недр яйцевидного тела. – Простите, мэтр Скангаль, я просто никогда не видел, чтобы бессловесного зверя удостоило даром Всевидящего – хотя всегда знал, что Дианора умна, куда как умна! Но полно – у вас никак неприятности?

Ага, видимо, даже в подобной форме Трёхсотликий способен распознать, что собеседник выглядит как-то не так.

– Небольшие. Просто немного заблудился, – улыбнулся учёный. – Я ещё не так хорошо ориентируюсь в гхималях, как вы, синьор Акальжа. Не поможете мне выйти на Столярную?

– Конечно же, я вас проведу. Придём к вам домой, и всё обстоятельно расскажете.

***

– Всё ещё уважаемый мною господин Скангаль! – с порога загремел Бунчуд Хамбир, хозяин сорок восьмого дома по Столярной улице, едва пара учёных объявилась перед его взором. – Я – понимающий и многотерпеливый человек, но должен уведомить: ныне вы переходите всякие рамки!

Рокочущий бас негодующего домовладельца заполнял всё доступное пространство, не подпуская к чутким ушам профессора ни единого постороннего звука. Казалось, улицы остались позади: двое знакомцев очутились в оперном зале, и исполнитель главной роли распевается в начале длительной арии. Хамбир всегда производил такое впечатление. Речь – нарочито театральная, с преувеличенными интонациями и вычурным подбором слов, им вторит язык тела: ни одного лишнего жеста, всякий подчёркивает каждую произнесённую фразу. Грива чёрных волос рассыпалась по плечам, густая ухоженная борода ниспадает на грудь, глаза пылают из-под насупленных бровей. Третий глаз тоже, мерещилось, смотрит неодобрительно – хотя казалось бы, как можно понять это при отсутствии век?

Несмотря на всю эту утрированность, Хамбира не получалось воспринимать иначе как серьёзно. Он не был пародией на настоящую жизнь – скорее, был более реален, нежели сама реальность.

– Разбили окно! Скрылись неведомо куда! Оставили все вещи, безусловно – но какой в них прок при разбитом окне?! Входи, кто хочет, забирай что угодно – не заметь я вовремя, мне бы успели обнести весь дом! И теперь ещё возвращаетесь в совершенно непотребном виде! – домовладелец шумел всё пуще, окна в рамах мелко подрагивали, словно подумывая, не разделить ли судьбу неудачливого товарища. – Обретение дара Иррпе – радостное событие, но боюсь, эта радость опьянила вас чрезмерно!

– Для кого радость, а для кого – потрясение, – ровным голосом заметил Скангаль, покуда бородач прервался, чтобы набрать ещё воздуха в грудь, и потрепал по холке химеру. – Дианора была к нему совершенно не готова.

Хамбир бросил недовольный взгляд на питомицу постояльца – и замер, как видно, совершенно ошеломлённый.

– Вот как… – негромко пробормотал он. С его обычным рокотом это совершенно не вязалось.

– Верно. Она была ошарашена не меньше вашего, а скорее всего, даже больше, и выпрыгнула в окно, едва понимая, что происходит. Конечно, я счёл своим долгом остановить её и успокоить, пока она в панике не натворила дел.

– Хмм… Да, дела, дела… Тут, конечно, обстоятельства действительно неодолимой силы и непредвиденной натуры… – судя по возвращающейся велеречивости, выбитый из колеи хозяин стремительно приходил в себя, и следующая фраза это немедленно подтвердила: – Однако разбитое окно вы оплатите из собственного кармана! – прогрохотал Хамбир и притопнул ногой, восстанавливая ускользнувшее было ощущение оперной сцены. – Как ни крути, это ваш зверь, и вы несёте за его поступки полную ответственность!

– Позволите ли предложить свою помощь в этом, мэтр Скангаль? – вмешался было Трёхсотликий, но профессор покачал головой:

– Прошу, не утруждайтесь, синьор Акальжа, это совершенно излишне. Конечно же, синьор Хамбир, я всё уплачу. Но сперва позвольте вернуться в комнату – как вы понимаете, в погоню я отправился без кошелька. К тому же там я смогу привести себя в более благопристойный вид.

– Разумеется, – улыбнулся в усы хозяин. – Как закончите, приходите в столовую – там и оплатите, и за завтраком расскажете подробнее о своих приключениях. Ло Йонд, присоединишься?

– Конечно же. Я заинтригован не меньше вашего.

Хамбир и Акальжа знали друг друга давно – собственно, именно благодаря этому фольклорист и этноэзотерик познакомились. Бунчуд Хамбир, обладатель обширной домашней библиотеки, любил компанию образованных лиц – Скангаль сыскал его по объявлению «сдам комнату степенному джентльмену книжных наклонностей». Как выяснилось, другие такие джентльмены, не испытывавшие нужды в жилье, порой заглядывали в гости к театралу-бородачу – причаститься сокровищ печатной мудрости или поучаствовать в высокоучёном диспуте. В ходе одного из таких визитов и столкнулись Шигайза и гость из Меоленеи, вскоре распознав друг в друге коллегу и родственную душу.

Уточнив у домовладельца стоимость ущерба, учёный направился вглубь дома. По пути в комнату Скангаль навестил другое помещение, редко упоминаемое в приличном обществе – по дороге до дому успели напомнить о себе и иные потребности, самого вульгарного свойства. Случись это раньше, пришлось бы хорониться в укромных кустах – обыденное дело в походе, но едва ли допустимое – среди публичного парка. Решив эту проблему и вымыв руки, профессор наконец вступил в снятые апартаменты. Разбитое окно уже было заколочено фанерой, и в комнате стало изрядно темнее – Скангаль, впрочем, не удивился, обнаружив, что новый глаз прекрасно видит и в темноте. С облегчением расставшись с рваными одеждами и импровизированной обувью, учёный принялся облачаться как подобает. Сменной одежды он взял, пожалуй, даже больше, чем следовало бы, но профессор заботился о своём внешнем облике. Пусть даже каждый такой свёрток ткани, лёгкий в отдельности, ложится лишней тяжестью на плечи, оказавшись в рюкзаке – Скангаль считал это не слишком высокой ценой.

Застегнув на запястье ремень записной книжки, учёный окончательно счёл себя готовым к выходу в свет. Теперь можно заняться и финансовыми вопросами. Отыскав кошелёк, профессор принялся отсчитывать нужную сумму. Запасы здешней валюты, приобретённой в первый же день, подходили к концу, но реализовывать ещё один из припасённых драгоценных камней Скангаль покамест не собирался. Их следовало экономить – впереди ещё Эрмульбайдзон, и кто знает, какие остановки следом за ним… По счастью, стоянка на Двойственной горе подходит к концу, и оставшейся горсти монет, предсказуемо украшенных чеканкой в виде стилизованного глаза, должно хватить на эти несколько дней.

***

– …И вот мы все здесь, – завершил Скангаль повествование о событиях нынешнего утра и отхлебнул ещё горячего травяного отвара.

– Красиво излагаете, – протянул Бунчуд Хамбир, степенно оглаживая бороду. Внесённая учёным плата привела его в благодушное настроение. – Увидеть родину глазами чужака – всегда любопытно. Увидеть же её третьим глазом чужака!.. – он негромко, со вкусом рассмеялся: так ворочается гром где-то вдали, на горизонте. – Хотя, право, мне больше любопытно, как нашла её Дианора. Но она ведь нам ничего не расскажет?

Все трое, не сговариваясь, посмотрели на химеру. Вытянув козлиную голову на змеиной шее, огромная кошка играла в гляделки с собственным третьим оком. Никто из присутствующих прежде и не знал, что такое возможно: никому не приходило в голову развернуть его на самого себя. Что бы за зрелище ей ни открывалось, оно явно поглотило бестию без остатка: не отреагировав на своё имя, она продолжала пристально таращиться в собственный глаз. Или в собственные глаза.

– Не расскажет, – согласился профессор. – У неё много достоинств, но дар членораздельной речи в их число не входит.

– Простите моё любопытство, мэтр Скангаль, – проговорил Акальжа, стараясь поудобнее устроиться на стуле. С его странной формы тельцем это было не так уж легко. Ещё большую загадку представляло то, как он в этой форме ест, но с этим Трёхсотликий каким-то образом справлялся. Чашки и другая посуда на миг-другой словно бы выпадали из фокуса, а потом возвращались на стол частично опустевшими. Механику процесса никто не понимал, но расспрашивать прямо сочли бестактным. – Я много расспрашивал о вашей родине, но больше о культуре, нежели о природе, о чём теперь жалею. Дианора… что она такое, если позволено так задать вопрос?

– Вполне правомочно, – кивнул учёный. – Помните, что я рассказывал о магии в наших местах? – он легко дотронулся до правого уха; оба собеседника кивнули. – Дело в том, что животные тоже бывают преображёнными. Конечно, не сами по себе: тут нужны определённые условия среды… и эти условия можно воссоздать человеческими силами. В некоторых странах из этого сделали настоящее искусство.

Скангаль задумчиво помолчал. Его не торопили.

– Среди таких государств – Синь. Могучая держава, с которой мы граничим на северо-западе. Но, несмотря на общую границу, между нами нет почти ничего общего. Как и с кем бы то ни было ещё – несмотря на своё положение почти в сердце полуострова, Синь – очень закрытая страна, пузырёк воздуха в центре кристалла Меоленеи. Даже родственные связи для синьского языка не прослеживаются… впрочем, это сейчас не столь важно. Куда важнее для нас другое – синьская эстетика.

Профессор поднял чашку на уровень глаз:

– Белый фарфор, простые линии, никаких украшений. Вот тут, с краю – тончайшая трещина. Не хмурьтесь так, синьор Хамбир, я это не в упрёк говорю, а привожу пример. В Синь сказали бы, что эта чашка прекрасна: она отвечает своим задачам и притом своим тонким несовершенством намекает на бренность всего сущего. Или нечто подобное – признаюсь честно, моё знание этой культуры далеко от идеала. Итак, чашка их восхитила бы, но наше поведение за столом привело бы в ужас. Для них чаепитие – сейчас мы пьём не чай, но аналогия достаточно близка – это церемония, ритуал, священнодействие, регулируемое сотней невысказанных правил и ещё более неуловимым умением знать, когда эти правила можно и нужно преступить. Для них наша светская застольная беседа, сколь бы вежливой она ни казалась нам самим, не отличается от грубейшего варварства и дикарства.

Сделав ещё глоток, учёный продолжил:

– То же касается и других их искусств. Кажущийся минимализм и несметная тьма нюансов, почти недоступных чужаку. Принципы составления букета из сухих цветов могли бы свести вас с ума – я не утрирую, один знакомый вашего покорного был к этому близок. Украшение дома, разбиение садов – во всём недосказанность, скрытые слои смысла, каждый скупой штрих намекает на нечто гораздо большее. Синьцы наполняют окружающий мир символизмом.

– И через это создают своего рода… магический ландшафт?

– Ловите налету, синьор Акальжа. Да, выведение химер, возведённое в ранг искусства, и зиждется на принципах искусства, как его понимают в Синь. Вместо того, чтобы, как поступают преображённые в некоторых странах, просто взять новорождённое – или даже нерождённое – создание и подвергнуть его прямому воздействию чар, синьцы берут целую популяцию и укрощают среду, в которой та обитает. Здесь посадить дерево, там разбить сад камней, тут украсить кустарник россыпью бронзовых колокольчиков… Казалось бы, мелочи, но, мелочь к мелочи – и место обретает особую… ауру, можно сказать. Почти нечто подобное тому присутствию, что ощущается в землях владык Крайяноса – но творит его не один правитель, а работа множества человек. Как вы понимаете, это долгий и кропотливый труд, но зато вместо единичной химеры создаются настоящие новые виды, способные плодиться и размножаться – уже даже не в столь пронизанных магией условиях. Синьцы – подлинные знатоки, умельцы совмещать на первый взгляд несовместимое, и экспериментируют в этой области уже тысячи лет, постоянно совершенствуются, изыскивают новые методики… Таких красавиц, как Дианора, они вывели совсем недавно. Должен вам сообщить, что мне посчастливилось стать хозяином одной из химер первого чистого приплода.

– Поистине поразительно, – пробасил Бунчуд Хамбир. – Целая культура, которая силами декоративного искусства меняет мир, подобно воле правителя? Слышали бы это в Калсе! Но погодите, вы сказали, первый приплод? С учётом приложенных ради его создания усилий – страшусь представить, каких же денег это должно было стоить!

– Ваша правда. Скажу откровенно: я и сам страшусь мыслей на этот счёт. Моих собственных средств на такое приобретение не хватило бы.

– Откуда же тогда у вас такая питомица? – заинтересовался Ло Йонд Акальжа. – Неужели ваш университет профинансировал?

Скангаль тонко улыбнулся.

– Когда я изложил цель своих исследований руководству, синьор Абутирекки, ректор, сказал, что финансирование полноценной экспедиции университет позволить себе не может. Нецелесообразно, сказали мне, расходовать ресурсы на официальный поиск того, что кажется мифом даже многим преображённым, а в глазах обывателей и вовсе должно быть погоней за миражом. Поэтому, подмигнул синьор Абутирекки, отчего бы такому опытному путешественнику, как вы, не отправиться в оплачиваемый отпуск и не попытаться установить истину в частном порядке? А Вольный университет Алабанти, который, конечно, не имеет никакого отношения к этой авантюре, покроет все связанные расходы. Разве можно отказать заслуженному учёному в хорошем отдыхе за границей?

Хамбир одобрительно фыркнул, усмехаясь в усы.

– Тем не менее, синьор ректор явно не представлял, что за путешествие мне на самом деле предстоит. Дикоземье Троона – это вам даже не экспедиция в Колху или Т’ра-гун. В этот раз я не мог просто позволить себе наёмных охранников – их пришлось бы обучать, натаскивать в знаниях по Крайяносу, и всё равно едва ли я сумел бы подготовить их достойно: ведь и сам я знал этот мир только теоретически. Нанимать кого-то имело смысл лишь на месте – но сперва всё равно нужно было хотя бы дожить до какого-нибудь города, я не имел гарантий, что меня не забросит куда-нибудь в лесную чащу. Нужно было придумать что-то другое – и вот, смекнув так и эдак, я измыслил вариант, который едва ли смогла бы потянуть и университетская казна, и, не видя иного выхода, обратился к брату моему Гвидо.

Скангаль допил уже почти остывший взвар и поставил чашку на блюдечко.

– Унаследовав дело и богатство отца, Гвидо баснословно приумножил то и другое. Один ракчамая не так давно сказал мне, будто «деньга деньгу любит»; ручаюсь, брат мой подписался бы под каждым словом этого замечательного афоризма. Финансовые интересы его обширны и велики, и немалая их часть сосредоточена в уже упомянутом государстве Синь – при всём культурном изоляционизме, они ведут активную внешнюю торговлю. Итак, я обратился к брату с просьбой о сторожевой и охотничьей химере, способной послужить подспорьем в пути. Гвидо честно сказал мне, что его деловые интересы больше сосредоточены на разведении борамцев, но ради безопасности родного брата он посмотрит, что можно сделать…

– Простите, что перебиваю, мэтр Скангаль, но кто такие борамцы?

– Это, синьор Акальжа, такие любопытные существа, объединяющие черты животных и растений. Например, бараны, у которых вместо шерсти растёт первосортный хлопок. Право, я так и не понял, в чём же заключается особая выгода последних; впрочем, потому-то семейное дело унаследовал Гвидо, а я пошёл по научной части. В общем, тот обещал справиться, что можно сделать, и слово своё сдержал: на день рождения мне была представлена Дианора. Понимаете? В великодушии своём Гвидо специально подгадал так, чтобы я ни в малейшей степени не оказался ему должен – просто подарок от чистого сердца. И какой! Синьор Хамбир верно сказал: страшно подумать, сколько она стоит. Не ведаю. Знаю одно: мой дорогой старший брат не поскупился и сыскал действительно идеальную спутницу в подобном путешествии. К тому же – не подозревал, что у него такие связи – ему позволили приобрести химеру безымянной и наречь лиммингальским именем.

– Именем? – вскинул бровь Хамбир. – Разве это так важно?

– Предельно.

– Ваш брат – достойнейший человек, мэтр Скангаль, – задумчиво произнёс Трёхсотликий. – Не то что некоторые богатеи. Некоторые из них вечно считают, что мир им обязан, а мир отчего-то им потакает. Вот взять хотя бы Тлави-таулкуена…

– Чу! Знакомое имя! Чем он вновь тебе насолил? Опять проплатил статью?

– Да, мэтр Хамбир! Проплатил публикацию статьи! И думаете, это всё? Его ещё и наградили, удостоив звания – вдумайтесь в это! – фольклориста десятилетия! Этого ленивого собирателя страшных побасенок о демонах и юаридах, шагу со склонов горы не ступившего! А Хатароки с его исследованием инвариантов сказок о Кильме? А моя монография о региональных представлениях Парящей земли в фольклоре?! Мать грибная! Я работал над ней пять лет, а награждается Тлави-таулкуен, лениво чесавший задницу на диване – только за то, что у него закрома от монет ломятся!

– Кто порочен душой и уродлив лицом,

Статью сходен с горбатым хромым жеребцом,

Туп и злобен, как гад, но безмерно богат –

Мы зовём того мудрым прекрасным отцом!

– продекламировал Скангаль. Собеседники уставились на него в немалом удивлении, после чего хозяин дома гулко расхохотался.

– Да вам на язык не попадайся, живого места не оставите, – после паузы согласился Акальжа. – Сами сочинили, мэтр?

– Ну что вы. Это перевод. А написал эти строки Маруни Скорпион, известнейший эпиграмматист Джайкана. Под конец жизни, правда, был вынужден перебраться в Зирбайн, потому как на родине, должно быть, не осталось никого, кто бы не сделался мишенью для его ядовитого языка… В переводе это лишь бледная тень, поверьте.

– И всё же отменно. Неужели это вы перевели на эмгирийский?

– Я, недостойный. Много лет назад я усвоил: ничто так не подтверждает овладение языком, чем способность сложить на нём стихи. Поэтому, когда мне начинают удаваться переводы поэзии, я понимаю, что больше с этим наречием серьёзных проблем не будет.

– Замечательное правило, мэтр Скангаль, я запомню, – промолвил Акальжа, болтая длинными ногами. – И всё же, вы уверены, что не планируете больше задерживаться на Двойственной горе? Мне будет не хватать наших бесед.

– Мне тоже. И тем не менее – долг зовёт! Я и так задержался тут куда дольше, чем следовало, просто ради одного взгляда третьим глазом.

– Уверены, что сможете отказаться от такого искушения?

– Знаю. Воля дворянина твёрже стали, – величаво ответил Скангаль и тут же рассмеялся: – Но сперва я дождусь вечера, отправлюсь на западные склоны и полюбуюсь на закат дневного глаза. Такой шанс я уж точно не могу упустить.

– О-о-о-о! – со знанием дела протянул Трёхсотликий. – Да, это того стоит. Значит, ещё день-два, и вы отправляетесь в путь. Куда вы дальше? В Эрмульбайдзон?

– Да.

– Никогда там не был. Надо тоже как-нибудь будет… Может, прямо в день Зельмаха и вылететь? В этот день никому из Шигайза не усидеть на месте, – доверительно сообщил он. – Просто чудо, как я продержался у Иррпе столько лет. Всё же с этим зрением очень трудно расстаться, помяните мои слова, мэтр Скангаль! Но всё же я и впрямь порядком засиделся – наверное, в этом году тоже отправлюсь в путь. Но сперва, пожалуй, навещу Длодвотраак.

– Длодвотраак? – вскинул бровь Хамбир. – А ты там прежде бывал?

– Тоже пока не довелось. Вот и планирую исправить: в конце концов, почти что сердце равнины Атана…

– Вот как. А вы, господин Скангаль? Не планируете навестить Переправу в ходе дальнейших штудий?

– Не знаю, – откровенно пожал плечами профессор. – Мои изыскания могут закончиться в Эрмульбайдзоне, а могут и только начаться. Всё может быть. А к чему вы ведёте?

– К тому, что в Длодвотрааке у меня есть парочка добрых знакомцев. Мы с ними уже много лет переписываемся. На случай, если ветром судьбы вас всё же занесёт в те края, могу черкнуть своим друзьям пару строк, дать кое-какие рекомендации, чтобы, оказавшись в городе Облаков Разума, вы уж точно не остались без крыши над головой и общества единомышленников.

– Это очень великодушно с вашей стороны, синьор Хамбир.

– Да, мэтр Хамбир! Премного благодарен!

– Что ж, значит, так и поступлю. Будете в Аенарии, навестите магазин «Магия Книг и книги о магии», скажите, что от меня. Букинист – бесценный кладезь знаний, его знакомство вам пригодится. – Хамбир отодвинул стул, готовясь встать из-за стола. – Благодарю за приятную компанию за этим столом, друзья. К слову, господин Скангаль! Вижу, хоть ваши утренние приключения закончились благополучно, вас по-прежнему что-то гнетёт. Неужто расставание с лишними деньгами подействовало так удручающе?

Учёный бросил на домовладельца быстрый взгляд поверх очков:

– Вы наблюдательны, но деньги тут совершенно не при чём. Дурные сны, только и всего. Порой они выбивают из колеи.

– Хм! – задумчиво дёрнул себя за бороду Хамбир и, поднявшись на ноги, принялся собирать посуду со стола. – Что ж, может быть, может быть…

Вскоре он исчез в дверях, а Скангаль, глядя ему вслед, потёр подбородок. Он слукавил, но лишь отчасти.

– Кто эти двое?

– Тайная служба Верхнего Ильтра. Прошмыгнули в город, закутанные в тени и тишину, но очей Всевидящего владыки никто не избежит.

– Цель выяснена?

– Да. Сознались, что пасли одного из приезжих, некоего Виннего Скангаля.

– Причина?

– Он искатель Библиотеки Безумных Богов. Иннмаоде приказал следить за каждым его шагом и держать в курсе всех открытий.

– А, снова… Ну, обойдитесь с ними по стандартной процедуре. Пусть на следующие несколько рождений запомнят, что шпионить на Двойственной горе дозволено лишь её властелину.

– А что со Скангалем?

– Оставьте в покое, пусть делает, что хочет, пока не нарушает закона. Государя Иррпе Библиотека не интересует.

До профессора донеслись лишь обрывки этой беседы, а также эхо воплей, сопровождавших сперва допрос, а затем «стандартную процедуру», но их хватило, чтобы крепко отравить сны. Похоже, поиск Библиотеки сопряжён куда с большим риском, чем он раньше думал.

Глава 7

Кромка.

За последние ночи весь мир свёлся для Ураги к этому слову, острому, точно осколок кремня.

Повсюду были границы – следуя вдоль одних, охотник пересекал другие. Под лапами шуршали мелкие камушки, меж которыми иногда пробивались побеги незнакомых растений. Берег. По левому боку – бескрайняя гладь озера Линсадро, из глубин подмигивают пойманные в ловушку отражения луны, звёзд и облаков. По правому, всего в нескольких шагах – лес. То приближается, то отступает глухая чаща, и кажется, что это не рафкарий бредёт вдоль неё – это само тело леса вдыхает и выдыхает, медленно расширяясь и сжимаясь в такт.

Вдоль кромки воды проходит другая граница – незримая, но явственная. Черта между кереметью и дикоземьем. Не только лишь рыбой и водорослями тянуло с водного простора, когда налетал ветер – веяло мощью, и обещанием защиты, и древней загадкой. Клубились эти испарения над берегом, оседали на камнях, на неприхотливых кустарниках, мелкой моросью ложились на шерсть, обещая защиту от порождений зла. Те таились поодаль, в хитросплетении ветвей, за рядами стволов, под сенью широких листьев, где клубится непроглядная, голодная тьма. Выжидали.

Пошевелившись, охотник зевнул, открыл глаза и понял, что только что пересёк ещё одну границу – сна и яви. С этой последнее время творилось что-то неладное. Дневные грёзы сделались непривычно душистыми, вкусными, яркими – притом навязчиво однообразными, повторяя до мелочей события ночи, но щедро сдобрив пряностями. Явь после этого будто бы преснела, теряла запах и цвет, словно настоящая, ночная жизнь исподволь вылиняла.

Рафкарий помотал башкой и поднялся на лапы, вдыхая полной грудью, прислушиваясь к движениям собственных мышц и сухожилий. Наваждение постепенно отступало. Охотник шевельнул языками, осторожно ступил пару раз, сделал выпад длинной шеей, ловя зубами небольшую ящерицу. Перекус оказался кстати – солёная кровь во рту, похрустывание мелких косточек окончательно убедили его в подлинности происходящего. Над дальним, невидимым отсюда берегом озера ещё тлела янтарная полоса, тонкие росчерки облаков пересекали небо свежими царапинами. Пахло кувшинками, галькой, водной птицей; раскинувшаяся над озером кереметь была спокойна и безразлична. Ничего необычного. Это однообразие сопровождало его с самого пересечения Оцила.

Некоторое время спустя, поймав ещё нескольких зверушек и сочтя завтрак законченным, Урага достал из сумки флягу, с горечью убедившись, что воды осталось на донышке. Тоскливо дёрнув ушами, охотник покосился в сторону озера, размышляя, что же с ним всё-таки станет, коли он в итоге не выдержит и напьётся здешней заклятой воды.

О, за ночи, проведённые у подножья Лестницы, он успел узнать многое! Он знал, что громадный лес по правому боку называется Чжоунхэй. Знал кое-что об обычаях и повадках местных нечистых тварей – не всех, но самых распространённых. Ведал, что к югу от этих мест, далеко за хвостом, протекает река Смешная, вода из которой дарит всем чувство юмора, даже тем, кому на роду не написано. Идёшь, бывало, вдоль её берегов, а птицы в ветвях не поют – хохочут-заливаются над чем-то своим. А коли сам, охотясь, впросак попадёшь… Тут уж не сомневайся – осмеют тебя и добыча, и случайно заставшие позор жуки и пичужки, а быть может, даже и кусты, заповедной водой налившиеся. Нигде в Крайяносе так не понимают твари бессловесные природу комического.

Слышал Урага и о том, что впадает в Смешную река Безымянка – выпивший из неё лишался имени. Не просто забывал его, а именно терял; Урага не вполне понимал, что бы это значило, но звучало жутковато. Тем не менее, охотно готов был поверить в любую странность и любую гадость. На днях он пересёк речку Оцил, в которой жили чересчур самостоятельные отражения – его собственное даже вылезло из воды и несколько вёрст шло следом, пока не растеклось лужицей. Недолговечность отражения только порадовала – оно оказалось надоедливым и скудоумным, ровно немыслимый гибрид репья и пробки.

А вот в чём секрет озера? Этого охотник выяснить так и не сумел. Собеседники либо не находили слов, либо переходили на язык цветистых поэтических иносказаний, которые Урага разумел плохо. Он никогда не слыл знатоком песен и преданий своего народа, не находя в поэтических формулах ничего, помимо зубной боли. Посему могучая кереметь, чьё дыхание он чувствовал, оставалась для него нерешённой загадкой.

Пожалуй, охотник гнал бы от себя рискованные мысли куда надёжнее, кабы не нехватка воды. Запас во второй фляге уже подходил к концу, первая, само собой, закончилась ещё раньше, а отходить от озера в поисках родника Урага теперь боялся. Минувшей ночью он предпринял такую попытку и теперь вспоминал её со вздыбленной от ужаса шерстью.

О, сперва-то всё шло хорошо! Уверенность и спокойствие сопутствовали ему. Охотник всё лучше ориентировался в запахах чужой земли, самонадеянно полагая, что теперь его так просто с толку не сбить. Выступив из-под керемети, он углубился в чащу, поводя в разные стороны языками, просеивая воздух в поисках звериных троп, чутко прислушиваясь, не раздастся ли где журчание пробивающейся из-под камней струи. Его уже не страшили громадные серебристые сколопендры, чей запах тоже отдавал металлом – завидев его, они спешили укрыться в густых кронах. Не пугали и таинственные огни, зелёные и голубоватые, подчас вспыхивавшие между стволов. Тёмный лес отовсюду струил многообразные вкусы, но не было слышно ни ядовитого смрада демонов, ни мерзкого хитинового запаха кьёрлмах – с этими тварями ему довелось столкнуться невдалеке от Лестницы, хвала Старцу, был заранее упреждён!.. Урага ощущал горькую и сладковатую кору, влажные листья, тёплые запахи древесных зверьков и птиц, острые ноты насекомых… Но тут ветер переменился, и весь мир сдуло.

Только что: лес, ночь, путь. Теперь: ничто. Только что: я ищу родник. Теперь: я… я! Где я?! Существую ли я вообще?! Запах и звук, свет и тепло, ноша на спине и почва под лапами – всё исчезло в короткий страшный миг. Да что там! – исчезли сами спина и лапы. Сгинуло всё остальное. Лишь нарастающий кромешный ужас: куда всё делось? Куда подевался я сам?! Сердцебиение? Тишина. Дыхание? Не раздувает грудь воздух, да и самой груди нет, нечего раздувать, ни одной мышцы, ни одной косточки не осталось, и ничего вокруг. Ничто снаружи, ничто внутри. Пресность и тишина, тьма и пустота. Голое «я», которое даже не знает, а есть ли оно – ибо куда делось всё, что Урага привык считать собой?! Хотелось бежать, хотелось кричать, сделать хоть что-нибудь – но как это сделать, оказавшись одним лишь бесплотным криком среди бескрайнего небытия?

Вдруг мир вернулся, и Урага понял, что лежит на боку, бешено дёргаясь, суча лапами и воя на пронзительной ноте. Запахи, звуки и свет вновь ударили со всех сторон, пьяня, кружа голову. Поспешно поднявшись на все четыре, рафкарий торопливо сделал несколько больших скачков подальше от страшного места, растопырив языки и надеясь, что ветер не принесёт вновь запаха фуа.

Демоны бывают разные. Есть среди них могучие горделивые твари, о которых говорят только шёпотом, уважительно величают с больших букв и делают охранительные знаки – таких горстка, но слышал о них весь Крайянос. Есть стайные, те, что носятся здесь и там, сея разрушения, ища добычу или же предаваясь тому, что сами считают смешными шутками – владыки чёрного ветра, келлеары, вздохновенные и иже с ними, слишком многочисленные, чтобы их перечислять. А есть иные – скрытные, территориальные, затаившиеся в каком-нибудь укромном углу и прилагающие все силы, чтобы никогда оттуда не вылезать.

К числу таких затворников относятся фуа. Эта нечисть поселяется в урочищах подальше от нахоженных путей, ценя уединение. Глухой овраг, заброшенное ущелье, сердцевина чащи или болота – самые подходящие для них места, и если по собственной глупости или упрямству пересёк их границу – винить некого, кроме как самого себя. Фуа безразличны ко внешнему миру и никогда не вредят целенаправленно, но нарушителей границ карают мгновенно и беспощадно.

Каким образом – Урага только что испытал на себе. Фуа лишают чужаков чувств – всех до единого, отсекают тело от мира, а быть может, агонизирующую душу от тела. Спастись легко – достаточно вернуться, выйти из заповедной зоны, и проклятье быстро рассеется само собой – и в то же время невероятно трудно: как ты отыщешь дорогу, не чуя ни собственных лап, ни тверди под ними?! По свету ходит не один десяток историй о злосчастных, которые бесповоротно сошли с ума прежде, чем сумели каким-то чудом выбраться из ловушки, выкатиться, выползти, завывая дурными голосами, которых сами до последнего не слышали, а услышав – уже не могли опознать.

Охотнику повезло – он границ не переходил. Однако ветер, по всей видимости, просвистел сквозь угодья фуа и вынес оттуда запах нечистой твари – этого оказалось достаточно. Скрытные демоны до того дорожат своим уединением, что не позволяют никак себя воспринять: даже немногие чародейные умельцы, способные прозревать на дальние расстояния, не могли развеять сотканный фуа покров. Никто в целом мире не знал, как же они выглядят. Как теперь уверился Урага, учуять их загодя тоже не суждено: фуа не столько пахнут, сколько уничтожают все запахи, и мир с ними в придачу. К счастью, стоило ветру перемениться и унести прочь запретные миазмы, охотник снова пришёл в себя.

Помедлив, рафкарий потрусил обратно к берегу. Он знал, в каком направлении притаилась берлога нечисти, но о расстоянии оставалось только гадать, да и размеров логова он не знал. Как можно быть уверенным, что он в любой момент не пересечёт запретную границу? И можно ли быть уверенным, что ветер с той стороны не оглушит его вновь, принеся вкус и запах небытия? Как бы ему ни претила мысль остаться без воды, вновь погрузиться в беспросветное ничто хотелось ещё меньше.

Сегодня он жалел о вчерашнем малодушии, но и одолеть его по-прежнему не мог. При мысли о возвращении в этот лес его желчь незамедлительно окрашивалась в цвета ужаса. Как знать, достаточно ли далеко позади осталось окаянное место? Нет уж, лучше отойти ещё подальше, для надёжности, и уже потом… Не на каждом же углу в этом лесу фуа… Они совершенно точно не сидят в каждом овраге… Почти наверняка не сидят… Да…

Урага трусил, презирал себя за эту трусость – и всё равно поворачивался к лесу хвостом. Бесконечный простор влаги манил. До сих пор никаких следов скверности от этой керемети Урага не видывал, но как знать – может, от этой воды теряют память? Или сходят с ума? Что-нибудь такое, чего никак не заметить на бессловесных птицах и растениях. А может, именно соседство озера повинно в странных снах – как знать, какой вид они обретут, если не вдыхать пары, а сделать настоящий глоток, тем более не один? Рафкарий колебался. Сейчас не помешало бы яркое, наглядное знамение. Какой-нибудь, скажем громовой глас, рекущий: «Остановись, не пей эту воду, безумец!..»

– Остановись, не пей эту воду, безумец! – одновременно с этой мыслью раскатилось над берегом, да так, что над озером с громким кряканьем поднялась на крыло стая уток. Охотник подпрыгнул от неожиданности, не удержался на лапах, упал, осторожно поглядел в сторону жуткого голоса, ожидая увидеть что угодно, хоть сошедшую с небес тучу, объятую пламенем снаружи и изнутри…

Ожидания сполна подтвердились. На берегу и впрямь клубилось огненное облако. Красновато-оранжевое, с отливом в кипящее золото, до того пышущее жаром, что трава вокруг темнела и осыпалась, а вода бурлила и исходила горячим паром. В сердце ослепительной тучи то и дело посверкивали ещё более яркие молнии, иссиня-белые, порождающие грозовой рокот. И рокот тот складывался в слова:

– Эй-эй, полегче! Не надо тут этих выкрутасов! А ну быстро выкинь всю эту дурь из головы! Закрой глаза и взгляни на меня как подобает!

Разговорный рафкарийский до того не вязался с величественным образом говорившего, что Урага и впрямь зажмурился и затряс головой, пытаясь как-то уместить в пасти противоречивые впечатления. Ноздрей коснулся знакомый запах, и, раскрыв глаза, охотник увидел перед собой низкорослого рафкария невнятного смешанного окраса. Это вязалось с прозвучавшей речью значительно лучше.

– Уже лучше, – будто эхом откликаясь на его мысли, проворчал незнакомец. – Хотя далеко от идеала, конечно. Ну да, послышалась родная речь, вот и решил, будто я тоже… Ладно, так тоже сойдёт, хотя лучше бы ты представил меня человеком.

В следующий миг вкус и вид резко сменились, и на берегу перед Урагой очутился стражник, охранявший подступы к Лестнице – тот самый, третий, от которого несло спариванием. Опешив, как кажется, не меньше самого охотника, человек быстро оглядел себя и от души выругался – как ни странно, на чистом, без малейшего акцента рафкарийском. Урага увидел, что челюсть у него осталась как была – клыкастая, трёхдольная, с длинными языками. Ощупав её, странный человек присовокупил ещё одно витиеватое ругательство и тяжко вздохнул.

– Хорошенького же ты мнения о людях, – пробормотал он. – Превратил меня в какого-то… – тут последовало непонятное слово на эмгирийском. – Ладно, хватит всего этого. Как бы там ни было, ты правильно опасаешься – из озера не пей. Ни в коем разе. А то станешь, как я.

– И что это значит – как ты? – осторожно спросил Урага. Он уже понял, что облако, рафкарий и человек с правильными зубами были одним и тем же существом, но до сих пор не мог уразуметь, что же оно такое.

– Вот таким вот. Линсардистом. Воображаемым.

– Как это?

– До сих пор не понимаешь, да? – тоскливо вздохнул человек. – Воображаемым. Таким, каким тебя видят другие. Хотят видеть другие. Ожидают. Если ты, допустим, представишь, что у меня рога, – человек огладил правый витой рог, пара которых незаметно украсила его макушку, – они там будут, не сомневайся. А если кто-то представит что-то другое, оно тоже появится. Или исчезнет, кому что в голову втемяшится.

Урага попытался уместить это в пасти. Получалось до сих пор плохо. Запах человека нежданно сменился ароматом крепкой настойки на траве левангой – и правда, происходящее больше всего напоминало порождаемые этой выпивкой грёзы. Потом снова вернулся запах человека, но как-то неуверенно, размыто, смешиваясь с левангойным запахом. Контуры рогача подёрнулись рябью, расплылись, но никуда не делись.

– Ага, сомневаешься. Не понимаешь ничего. Неудивительно, – согласился странный тип. – Ты ожидал знамения, я был рядом – я и превратился в знамение. Потом тебе показалось, что ты слышишь сородича – и вот я рафкарий. – Пока он говорил, его охватило было клубящееся огнистое сияние, грозя растворить в себе, потом он заколыхался и исказился, на миг снова превратившись в давешнего безродного замухрышку. – А сейчас стараюсь остаться человеком, хоть этот тип в кольчуге совсем не похож на то, каким я родился. Но к чему я веду, чернявый: выпьешь из Линсардо – станешь ровно таким же. Ненадёжным. Изменяемым праздными мыслями других. Короче, выдуманным.

Охотник пытался представить, каково это должно быть. Шерсть на хребтине начала медленно подниматься дыбом. А он-то думал, это прошлой ночью был ужас.

– Ага, начинает доходить. Да, это вообще ни разу не легко. Когда рядом кто-то есть, быть линсардистом – страсть кромешная, – он негромко рассмеялся. – Одно только и остаётся, что в озеро нырять. Нет, не топиться, ты не думай. Там, на дне – целый город. Тоже выдуманный, само собой. Его местный владыка таким придумал, чтобы всем там было хорошо. Ну-у, так себе получилось, скажу по правде, потому что лорд Линсардо всё же завшиветь какой странный и вообще чокнутый, но нам там безопаснее, чем в снаружном Крайяносе, по чесноку. Так что ежели не хочешь быть расплывчатым и нырять, из озера лучше не пей. Верняк тебе говорю.

В водах озера блеснуло мимолётное видение – тонкие, устремлённые ввысь здания, словно состоящие их одних только разноцветных окон и кованых балконов… Мелькнуло и пропало. Урага слушал разглагольствования, перемежаемые незнакомыми идиомами, невесть как перелагаемыми на рафкарийский, и пытался понять, не обманывает ли его это странное создание. Ноздри вдруг обожгло страшное подозрение: а ну как перед ним Тысячеликий Волк? Обманывает, сбивает с толку, надеясь отвратить охотника от планов мести?

Из живота говорливого линсардиста, или как там величал себя нежданный собеседник, вдруг разом выросли полдюжины собачьих голов, заходящихся диким лаем. Охотник стремительно отскочил, сам обитатель озера от неожиданности свалился на спину, одновременно без видимого успеха стараясь затолкать новые головы обратно в живот.

– Сдурел, что ли?! – пронзительно заверещал он. – Перестань меня в этом подозревать, тебе же хуже будет! Хватит меня таким выдумывать!

Урага смешался, не зная, что думать. В ноздри ударила совсем уж ни с чем не сообразная мешанина запахов, контуры крикуна расплылись окончательно, превращая его в нечто невообразимое. Развернувшись, рафкарий большими скачками помчался в чащу, не оглядываясь и надеясь, что встреченное на берегу нечто не станет его преследовать. Лучше уж он ещё раз наткнётся на фуа, чем выпьет хотя бы каплю воды из этого проклятущего озера.

Глава 8

В последнее время Ушумгаль чувствовал себя неуютно, словно утратил нечто важное. Так, говорят, ощущают призрачные боли в усекновенных членах – уже вроде и нет правой кисти, ан всё равно чувствуешь, как ноет на ней мизинец. Нечто подобное ощущал и Старик, только неудобство его не имело касательства к телесным немощам. Качку он переносил спокойно, суставы тревожили не больше обычного, а лёгкие, казалось, только радовались, вбирая солёный морской воздух. Причины беспокойства гнездились глубже, на дне души.

Ушумгаль выпал из заведённого распорядка. То, что он сделал это по воле богов, ничего не меняло: жрец чувствовал себя нарушителем и преступником, и от этого ему было худо. Алтарь со священными символами остался далеко позади, негде было приносить ежедневные жертвы, да и нечего, строго говоря, было жертвовать: прихваченные в дорогу пожитки следовало расходовать бережно. Старик возносил положенные молитвы, заставлял зеленоватого от морской болезни Кильму дочиста выбривать господскую голову и всё равно чувствовал, что этого недостаточно. Он оставил храм, он презрел ритуалы, он попрал Ме! Боль в призрачной руке? Не так – он сам был этой призрачной рукой, вырванной из тела Закона, и теперь сотрясался от спазмов. Это неясное осознание, лишь формировавшееся во время сухопутного пути, окрепло на островах Сумингара и с полной силой обрушилось на борту судна.

Мир казался Ушумгалю плоским, ненастоящим, обессмыслившимся. Всё словно превратилось в смутный туманный сон – можно было подумать, что сотни и тысячи забытых грёз решили взять своё и хлынули единым потоком, затопив собой реальность. Морское путешествие переродилось в череду бессвязных гнетущих эпизодов, в которых едва ли сыщется смысл.

***

Над головой кричат чайки, пронзают небеса высокие мачты – Старик со слугою восходят на борт «Мирката». Изящный парусник, следующий на Хай-Шу, принадлежит ильпангам, и ими же укомплектован весь экипаж. Матросы носятся по палубе, лазают наверху по мудрёной оснастке, названий которой Ушумгаль не знает, выполняют громогласные распоряжения офицеров. Кильма смотрит по сторонам почти равнодушно – на фоне того, что он успел увидеть в Сумингаре, ильпанги его практически не удивляют. Невысокие, крепко сбитые, они напоминают людей, при создании которых боги крепко задумались о ящерицах и допустили пару огрехов. С ног до головы их покрывает тусклая чешуя, становящаяся яркой и пёстрой на макушке и на кончике хвоста. Хвост этот ильпангам позарез нужен – помогает держать равновесие, ибо головы для их тел немного великоваты. При этом, несмотря на облик сущих гадов, яиц эти создания не откладывают – родят, подобно черноголовым, живых младенцев.

Ещё они славятся дружелюбием и изрядной болтливостью, сделавшей бы честь и ракчамая. Капитан Хан-ре, однако, не отвечает ни тому, ни другому представлению. Хмурый, неразговорчивый, облачённый в тёмную униформу, похожую на нечто среднее между кителем и пальто, он изучает перстень Старика, соглашается, что для того это означает бесплатный проезд, однако о слугах гильдия Помнящих ничего не говорит, поэтому за Кильму придётся всё-таки заплатить.

Торг продолжается долго.

***

Прислонившись спиной к стене – или к переборке, как настаивали чешуйчатые мореходы, – Ушумгаль разглядывал каюту, не переставая предаваться мрачным мыслям. Тёмное узкое помещение, озарённое единственной лампою странного вида, напоминало усыпальницу. Вопреки ли этому, а может, напротив, благодаря, засыпать в ней отнюдь не хотелось. Постоянно мерещилось, что и без того узкие стены сдвигаются ещё пуще, готовясь погрести жреца. А то мнилось, будто судно вот-вот затонет, и все отправятся на дно морское, чтобы держать оттуда путь в страну без возврата… Старик тихонько начитывал молитвы всем божествам, отгоняя пустые страхи, но преступные мысли рано или поздно всё равно возвращались.

Прибавляло беспокойства и откровение, полученное от Помнящей. Приятно было после стольких веков вновь узнать своё имя – но само осознание, что минули века, повергало в трепет. Людям не положено жить такой срок: поистине он как никто заслужил своё прозвище. Как он смог прожить столько? И сколько он прожил до того, как отречься от воспоминаний? Что за открытия ждут на острове теней? Сумеет ли он вообще их вынести? Коря себя за малодушие, жрец тем не менее раз за разом возвращался к этим вопросам, не находя на них ответа. Оставалось лишь стиснуть зубы и напомнить себе: всё это – во исполнение воли богов. Лишь она одна имеет значение, метания же его невежественной человечьей душонки – не более чем прах и тлен на этом фоне.

Докучал и Мин-ке. И без того заядлый охотник поболтать, утонув, матрос сделался совершенно невыносим. Утопленникам вахт не назначают, и мёртвый ильпанг обзавёлся небывалым количеством свободного времени. Не спеша отправляться в Иркаллу, откуда не возвращаются, беспокойный дух ходил по кораблю, без умолку треща о чём-то своём. Навещать пассажиров ему отчего-то особенно полюбилось – должно быть, имена по нраву пришлись. Едва команда узнала, что слугу зовут Кильма, как все немедленно принялись зубоскалить, упражняясь в остроумии на этот счёт. Ушумгаль и гуруш до поры не обращали на это внимания, но, когда Мин-ке повадился заглядывать днём и ночью, непременно проходясь по этой теме – устали довольно быстро. Сперва гуруш с криками шарахался от неупокоенного, но быстро понял, что вреда от того не больше, чем от докучливой мухи, разве что прихлопнуть не получается.

А мёртвый матрос зудел. Заглянет сквозь переборку, а то по потолку прохаживается, да всё каверзные вопросы задаёт или вслух рассуждает. Была, мол, у Кильмы волшебная сеть, что ни пожелаешь, то ей из моря и выудишь – хорошая, знать, вещица! Не прихватили с собою? Досадно. А вот ещё что: парень, коли ты такая голова, что самого́ свободного ильпанга извести додумался, может, придумаешь, как кораблю над мелями пролететь, чтобы крюк не делать? Или, может, тебе на Парящей земле рассказали, как их остров летает, чтобы мы тоже могли так сделать? Не? Жалость какая. А ещё рассказывают, когда ты у трёх шаманов учился демонов заклинать, приходилось тебе в женском платье ходить, да задом наперёд надетом… Как не слыхали? Да я сейчас расскажу!..

Сказки болтливого мертвеца по каким-то причинам страшно удручали Ушумгаля. Жрец не раз взывал к господину заката, дважды будучи на грани обращения к подлинному имени, но тот не спешил прибрать отбившегося от рук беспокойника. Посему тот продолжал разгуливать по судну, своими байками и просто нежеланием уходить угнетая души живущих, а заодно пуще прежнего отравляя Ушумгалеву душу сомнениями. Не оставлен ли он, в самом деле, милостью бессмертных, если не может прогнать злосчастное привидение? Не осерчал ли хозяин мёртвых на нерадивого слугу?

Старик пересыпал в ладони воспоминания, думал: знай ильпанги, как обернётся дело, были бы они столь же скоры на расправу? Отчего-то он в этом сомневался.

***

«Миркат» третий день идёт через туманы. В это время года и в этих широтах их не должно быть; все ходят мрачные, подозревая, что по безопасной прежде акватории протянулся новый пояс духов.

Есть для угрюмости и другая причина. Прошлой ночью с корабля исчезли все деньги. Все до единой монеты, будь то презренная медь, благородные металлы или ходящая кое-где загадочная «платина». Из кают, из кошельков, из капитанского сейфа – добро попропадало отовсюду, сгинуло бесследно. Обыски и дознания ни к чему не привели. Матрос по имени Мин-ке клялся и божился, будто бы видел: за полночь из переборок вытянулись полупрозрачные, ровно из этого проклятущего тумана свитые щупальца и принялись повсюду шарить, залезая в малейшие щели, покуда он таращился ни жив ни мёртв. Не иначе как они все деньги украли! Свидетелю сперва выговорили за пьянство, потом заподозрили, что он-то всех и обокрал, быстро обыскали карманы (безуспешно) и выкинули за борт, после чего пошли исследовать койку смутьяна.

Тот оказался не богаче всех остальных.

Капитан Хан-ре топорщит яркие чешуи на хвосте и макушке, отчего те обретают сходство с птичьим плюмажем, и сулит стрясти с гильдии Помнящих компенсацию за все лишения, что они претерпели уже практически в виду их территориальных вод! Даже если кого-то и берут сомнения, никто не решается высказать их вслух.

«Миркат» идёт через туман.

***

– Изрядное время назад и за семижды семь земель, а может, всего на днях и за парочку вёрст отсюда – словом, забыли мы, когда да где, но жил на свете хитроумный Кильма-охотник. Был он в своём ремесле искусен да на вымыслы всякие силён: ни один зверь не мог его перехитрить, ни один торговец – обсчитать, и имел он со своего промысла доход да благополучие. Все его ценили да уважали. И вот, отправился он как-то в лес промышлять зверя. Шёл по тропе лесной и встретил старца древнего, на посох дубовый опирающегося.

Ой, вы же знаете этих сказочных старцев! Все они как один – великие мудрецы, да через одного – великие волшебники, да на каждый десяток небось по одному богу приходится! Ну, или полубогу на худой конец. «Куда путь держишь, добрый молодец?» – спросил этот мудрец. «Охочусь, мол, зайцев ловлю». «И не страшно же в этом лесу охотиться?» Удивился Кильма вопросу такому. Впрочем, был он уроженцем не местным, в края те едва-едва вместе с семейством перебрался. Заслышал про улов хороший, али что. «Чего ж тут бояться? – спрашивает. – Али есть в этом лесу что-то недоброе?» «Никак про свободного ильпанга не слыхал?» – вопросом на вопрос старик отвечает. Не понял его Кильма, и принялся почтенный путник рассказывать.

Мол, жил-был некогда в местах этих лихой ильпанг, который законы не чтил, совести не имел. Ох уж и наделал зла сей разбойник, потому как ни с кем не считался и только по своему хотению поступал! Осерчали на него все, да никак не могли изловить супостата. А тот в один ненастный день взял да подумал: а какой же я, братцы, свободный? Я же законы природы чту! Законы творца соблюдаю! Свободы мне, ещё свободы! И так истово пожелал он освободиться, что преступил закон тяги земной и взмыл в небеса, аки птица бескрылая… «Чудное глаголешь, старче, – перебил тут изумлённый охотник. – Неужто он, в самом деле, и законом смертности пренебрёг? Ведь все мы смертны!» «Истинно так, – вздохнул мудрец. – Нет ему смерти, окаянному! Уж скоро шестой век пойдёт, поди, как небо коптит… И ничего-то с ним, злыднем, не сделаешь – ему даже боги укорот дать не смогли. Беззаконная душа, право слово, от всего свободен…»

Запали слова мудрого старца Кильме в душу. Наловил он зайцев, домой вернулся – да всё размышлял, правду ли ему неведомый мудрец сказал. А ежели правду – то как чудищу ужасному укорот дать? Долгую жизнь прожил с того дня охотник, многое с тех пор повидал. Видывал и абсолютную свободу, и деяния её страшные. Содрогались земля и небо от дел ильпанга летучего и бессмертного – грабил тот путников и поселян, объедал, жёг города и жильцов уничтожал… А ежели иногда доброе дело и сделает – так на то и беззаконный, чтоб на всеобщее мнение не оглядываться! Многие герои могучие, витязи статные и волшебники мудрые пытались в то время ужасное чудовище убить, а ежели не убить, так хоть пленить. Но свободный ильпанг по-прежнему был свободен, в полон не давался да воителей одного за другим в могилу сводил. Устал мир от зловредного лиходея, ой и устал!..

Отжил Кильма свой век, почил в деревне своей. Предстала его душа на суде в преисподней. Заместо присяжных, вишь, духи предков сидят, а судьёю-то – сам Норсайяк, великий и ужасный. «Кто таков? – спрашивает. – Как жизнь свою прожил?» «Простой охотник я, – отвечает. – И не было в моей жизни ничего особенного, вот только на склоне лет понял я – как извести свободного ильпанга!» «Да неужели? – Норсайяк спрашивает. – А что ж ты тогда сам его не победил, умный такой, а?» «Потому что я не был богом, – развёл руками Кильма. – Не под силу мне такое было. А вот тебе, могучему – в самый раз… Хочешь, секрет поведаю?» Не сумел отказать творец, выслушал со всей внимательностью. Не понравился ему выход, ой и не понравился, сложен был да непорядочен… Но только вот лиходей беззаконный надоел уже всем чище горькой редьки, и пришлось главному судье согласиться!

Вскоре возникли два новых небесных закона.

Первый: отныне все должны жить вечно.

Второй: а ежели кто всё-таки умрёт, волен в любой момент воскреснуть.

Через день-другой поглядели – батюшки! Нету свободного ильпанга! Нарушил законы снова, стервец, да и сгинул. И не вернуться ему теперь – какой же он будет свободный, если по закону поступит?! Не можно, никак не можно! Подождал Норсайяк годик-другой, вздохнул с облегчением, да и отменил первый закон. Второй же оставил работать – во избежание.

Ну а правило, что души должны возрождаться в другом теле да без памяти, оставил неписанным: а то оформишь по всем правилам, и свободный человек тут как тут – нарушать!.. Даже исключение разок сделал: выпустил Кильму с того света в награду за хитрость свою, каким был при жизни, в том же теле да здравой памяти. Так и шатается с тех пор по свету.

Здесь сказка и заканчивается. А мораль сами додумаете, ежели не совсем дураки…

***

Туман продолжается. Нигде ни следа суши, хотя остров теней давно уже должен был объявиться. На судне царит уныние: никто уже не сомневается, что «Миркат» угодил в пояс духов. И не в одном только мёртвом матросе дело, который вернулся со дна морского и изводит всех несмолкающими разглагольствованиями. На это указывают и другие знаки: днём и ночью в полутёмных каютах и коридорах вспыхивают холодные синие огоньки. Индиговые цветы распускаются прямо в воздухе, пару мгновений висят там, а потом медленно истаивают. Иногда за кормой раздаются музыка или пение. Ничего общего со старыми моряцкими россказнями об обольстительных морских девах, заманивающих к себе на рифы неодолимо чарующими звуками: фальшивая скрипичная мелодия, дополняемая звуком трещоток, или не менее фальшивое гортанное хриплое пение на непонятном языке. Как ни свети фонарями в млечную муть, никого позади не разглядишь. Звуки несутся из ниоткуда, будто их порождает сам пронизанный сырыми испарениями воздух.

Ушумгаль молится, пытаясь разогнать пелену видений.

Безуспешно.

***

И всё же, думал Старик, отчего я никак не могу выкинуть из головы эту дурацкую сказку? Уж точно я не вижу себя ни одним из действующих лиц, и не в том дело, что я не ильпанг, всякий народ слагает сказки о своих, и зерно правды, если оно и было, теряется в тысяче пересказов. Я верный слуга богов, верный, верный, я возношу хвалы и провожу нужные церемонии всякий день, даже вдали от жертвенника, какой из меня, Уту ради, свободный человек, и на Кильму я тем более не похож, и слуга мой тоже, хоть и тёзка; в этой глупой басне я мог быть разве что встречным-поперечным старикашкой, и даже если так, какое мне до того дело? И всё же есть тут что-то такое… Жрец не сомневался, что в сказке на слово истины приходится под сотню слов лжи – но от самого осознания, что оно там есть, делалось зябко.

Ушумгаль был угрюм и мрачен, не хуже остальных. Видя, что просто мольбы и даже заклинания не помогают, он предложил нанести на борта защитные печати, подобные тем, какими Старик окружил собственный дом. Предложение было встречено с гневом и недоверием; капитан наотрез отказался «поганить обшивку колдовскими знаками». О Асарлухи, и что же соделаешь с этими глупцами? Коли они так стремятся навстречу Хендурсанге и господину заката, кто в силах им помешать?

С такими мыслями, глядя слипающимися глазами на синие огни, что нынче вспыхивали чаще обычного, жрец всё-таки уснул.

***

Разбудили его грохот и крики. Старик попытался сесть и чуть не свалился с койки: корабль шатало из стороны в сторону так, как ещё никогда на его памяти. Стена то и дело норовила стать потолком, а полу, вздымающемуся отвесно вверх, всякий раз недоставало самой малости, чтобы повторить этот подвиг. Кажется, рядом что-то крикнул Кильма, но Ушумгаль едва мог его слышать: всё заглушал неумолкающий рёв. Слагался он, как позже понял Старик, из бушующих волн, бьющихся о корабельные борта, завываний ветра и раскатов грома…

Тогда у него не было времени что-либо понимать: вдарил оглушительный грохот, одна из переборок разлетелась, и внутрь хлынула вода.

Непростая вода. Пронизанная ярким синим свечением, наподобие того, что последние дни досаждало команде и пассажирам «Мирката», она несла с собой не только холод и соль, но и что-то ещё. Что-то древнее, жуткое, непостижимое, ворох нечеловеческих страстей и воспоминаний: хохот ширящихся разломов на океанском дне, в которых клокочет лава, мрачное веселье неистовствующих ветров. Краткая вспышка несла в себе больше, гораздо больше, чем может вместить человек. Жрец на мгновение словно бы перестал существовать, а возникнув вновь, обнаружил, что вцепился в одинокую доску, качающуюся на волнах.

Судна больше не было. Кое-где играющие буруны вздымали на пенных гребнях обломки дерева, некогда слагавшегося в борта, палубы и переборки прекрасного корабля, забавлялись с обрывками парусов и такелажа. Порой Ушумгалю казалось, что он может различить крики и даже заприметить в волнах других жертв кораблекрушения, но он сразу же терял их из виду. Светящиеся волны то подкидывали его к небесам, то вновь обрушивали вниз, брызгали сверху, стремясь утянуть на дно; казалось, будто жрец очутился середь пьяных, сошедших с ума гор, что тронулись с насиженных мест и затеяли дружную пляску. Высверки молний в тёмном небе ненадолго ослепляли; всё смешалось; ничего нельзя было разобрать.

Поистине, добыча пламени горит ярко, да исчезает бесследно: ни кораблю, ни тем, кто на нём шёл, уже не спастись. Ишкур, хозяин дождей и бурь, разгневан, и никому из смертных не уберечься от его ярости. Очередная волна, высокая, ровно столетний уншампуй, вознесла Старика, и он увидел. Далеко-далеко, там, где привычные расстояния теряют смысл, двигались они, заслоняя тушами полгоризонта. Бесформенные тела слагались из морской воды, и каждое венчало по нескольку голов – облака сбегали вниз с макушек по шеям на холку, оборачиваясь клубящейся гривой. О подобных демонах Ушумгаль прежде даже не слышал. В вышине, почти касаясь туч, извивались слоновьи хоботы – кружащиеся смерчи. В сердцевину тёмных вихрей то и дело били молнии: их бело-синий огонь наполнял неизмеримых бестий изнутри, высвечивая словно бы мерцающий каркас, остов из призрачного серебра. Шторм, разметавший «Миркат», был не более чем рябью, поднятой шествием колоссов.

Над головой сверкнуло, громовой раскат отдался в каждой косточке тела вибрирующей дрожью, и Старик вдруг понял: это не океан встаёт на дыбы, грозя дотянуться до самых небес – это одно из чудовищ очутилось совсем близко. Слишком близко, чтобы жрец сумел сразу осознать его присутствие, разглядеть единство очертаний за игрой стихии. Огромные валы? – нет, крошечные морщинки и едва заметные рытвинки на боку, что больше кедра, горы и тучи, больше жизни и судьбы. Пожранная молния разбегалась по венам и костям существа, вычерчивала над головой Старика необъятные контуры, подчёркивала волны, обернувшиеся складками плоти, и непонятные органы, окаймлённые морской пеной.

Поугасший было синий огонь полыхнул вновь, разлился вокруг, отравляя жреца новой порцией демонических видений и страстей. Ушумгаль успел подумать, что это, верно, и в самом деле конец, прежде чем его сознание смыло волной чужих переживаний. Цепляясь за доску окоченевшими пальцами, бесчувственное тело неслось по воле волн.

Глава 9

Вот дом, построенный Янеком Тимной.

При всей соблазнительности этой преамбулы, от неё следует отказаться. Не укладывал Янек кирпичи один к одному, смазанные раствором, не проводил хитросплетения труб, и кровлю над многоэтажною громадой тоже не крыл. И план многоквартирного дома составлен был также не им – он только пару корректив в него внёс, да монетой звонкой дополнил: чтоб уж точно всё сделали как надо. Говорить же «дом, проплаченный Янеком Тимной»… нет, не станем. Привкус на языке противный, да и звучит как-то не так. И даже если переименовать его в «спонсора»… да нет, пустое, оставим.

То ли дело: вот библиотека, собранная Янеком Тимной!

Задержите дыхание, приглушите шаги: мы вступаем в святая святых, где шуметь неуместно. Для того и ковёр под ногами – густой ворс смягчает поступь, вбирает посторонние звуки, как годами и десятилетиями вбирал библиотечный дух. Вдохните поглубже. Чувствуете? Так пахнут знания: выделанной кожей, старой бумагой, свежей типографской краской. Вот они, вместилища мудрости, со всех сторон: шкафы тёмного дерева, громоздятся до потолка, теснятся, почти не оставляя на виду ни клочка стен – уступка была сделана только двери и окнам, да и то лишь потому, что библиотека, куда не войти и где не увидать ни зги, теряет самый смысл. На полках – книги: совсем старые, ветхие, и новые, недавно отпечатанные. Посреди комнаты – стол, такой же тёмный, как обступающие его шкафы, идеально круглый, будто очерченный гигантским циркулем.

Сердце квартиры, а может быть, даже её душа. Всю жизнь пополнял Янек Тимна свою коллекцию. Главная страсть, услада беспокойной старости. «Всё преходяще, а знание вечно», – посмеивался дедушка, приобретая очередной редкий том, прочитывая от корки до корки, ставя на подходящую полку и аккуратным почерком занося в каталог. Девиз оправдался в полной мере: легендарное состояние Янека, некогда казавшееся неисчерпаемым, оказалось столь же преходящим, как всё на свете, истаяло, уступив место подборке вечных знаний.

Внуки богача балансировали на грани нищеты.

Навестила ли их хоть раз мысль распродать легендарное собрание? С тем же успехом можно спросить, не подумывал ли кто из них поправить дела, продав в рабство другого. Библиотека была для них всем. Да, она стоила, пожалуй, на порядок больше самой квартиры – но это означало, что Джол и Динири скорее расстанутся с остальными комнатами, чем с этой святыней знаний. Оба выросли, роясь на полках дедушкиной сокровищницы, неизменно находя в ней что-нибудь для души и ума: книги забавные или поучительные, таинственные или страшные.

Воспоминания детства и восторги первых открытий – всё жило здесь. За свою недолгую жизнь брат с сестрой освоили лишь небольшую часть этой вселенной из бумаги, пергамента и чернил – многие тома были на языках, которых они не знали. Но и написанного на эмгирийском хватало за глаза: поэзия, драма, беллетристика, трактаты по географии, астрономии, биологии, истории, медицине… Значительная часть фармацевтических познаний, которые аптекарь Зуух Тимна передал дочери, была некогда почерпнута именно из этих премудрых томов. Интерес Джола к древностям тоже произрастал из долгих часов, проведённых за чтением малых книжиц и тяжеловесных фолиантов.

Именно один из таких фолиантов в тёмной обложке листала с хмурым видом Ди, временами делая пометки в блокноте, когда в библиотеку зашёл Джол. Заметив брата, девушка заложила неподъёмный кирпич и приветственно взмахнула рукой:

– Доброе утро.

– Доброе, – согласился он. За окном светило солнце, выходной вступал в свои права. – Как спалось, как самочувствие?

– Спасибо, последние дни всё хорошо. Нет ощущения, что ушная сера пытается вылезти через левую глазницу, – тут она скорчила уморительную гримасу, и Джол помимо воли хихикнул, – ну и хвала на том Девятиокой.

– Мы не на том берегу, – напомнил брат.

– Я тебя умоляю, какая разница? Если Хозяйка вздумает выйти из берегов, снесёт и Изначальный Длодвотраак, и Гдароан, и ничего тут Основатель с государем подземелий не смогут поделать.

– Пожалуй что, – после недолгой паузы согласился Джол. – Чего читаешь? – он постучал пальцами по переплёту без надписей.

– Историю медицины. Видишь, не только тебе доводится лазать в прошлое, – мимолётная улыбка. – Иногда попадаются полезные вещи, но в основном… Сколько мусора, ох, сколько мусора, ты бы знал! Сплошная магия, какие-то заговоры, амулеты, суеверия… Всё вперемешку, причём видно, что эти знахари на деле не знали, что творили: везде противоречие на противоречии.

– Но ведь магия существует, – осторожно заметил брат. – В том числе в медицине.

– Это ты сейчас про хеклей, что ли? – скривилась сестра. – При всей их пользе, гнусь всё-таки невероятная. Определённо, только в Калсе могли додуматься до подобного извращения.

Город Калс лежал далеко на западе равнины Атана, за Салтилионом. Его ещё называли городом тысячи учений, а иногда – имя это возникало из уст недоброжелателей, и звучало предельно ядовито – Анархоном. Другого такого места нельзя было сыскать на всём Трооне, а быть может, и во всём необъятном мире. В Калсе не правил единый владыка – не правила им даже россыпь владык, заключив соглашение, подобное Пакту о Переправе. Городом тысячи учений без всякого преувеличения правил народ – общее мнение жителей, диспутировавших на площадях и голосовавших по различным вопросам, определяло политику и саму природу Анархона. А когда жители расколоты на десятки партий с самой разной идеологией, и даже внутри них то и дело вспыхивают разногласия и конфликты – о какой стабильности можно говорить? Порой Калс буквальным образом скручивался и разрывался, раздираемый на части противоречием общественных мнений, отголоски онтологических бурь и катаклизмов, разгоревшихся из единого политического диспута, разносились далеко над лесом Биолхар, подчас достигая морских берегов. Не раз и не два кто-либо пытался положить конец дикой вольнице, захватив единоличную власть, но общественное мнение горожан Анархона неизменно раскатывало самозваных тиранов в лепёшку.

В Калсе нашёлся приют множеству гонимых и инакомыслящих, не сошедшихся во взглядах с владыками и бежавших прежде, нежели их настиг сверхъестественный гнев. Нашлось там местечко и для недобитых волшебников – последних представителей великого некогда искусства. Не все знания удалось сохранить, но некоторые семена дали всходы – странные, причудливые побеги на суровой почве Анархона. То, без чего нельзя представить город тысячи учений – магические ордена.

Основателей некоторых помнят до сих пор – так, например, суждено было Ман Ло, чьи последователи по сей день стерегут путников от нечисти и бесов. Начало же других орденов теряется в безвестности. К их числу относится славная на весь Крайянос секта хеклей – бродячих целителей, способных вылечить любой недуг, поднять на ноги безнадёжно больных и смертельно раненых. Но у всего, как известно, есть цена, и тут она особенно высока. Забирая чужие хвори и увечья, хекли, прозванные также Впускающими Смерть, принимают их на себя. Благодаря изнурительным тренировкам и особым практикам, обучение которым начинается с раннего детства, всякий хекль может перенести куда больше простого смертного. Так и ходят они по всему Крайяносу, в глухих тёмных одеждах, под которыми не видно ни клочка кожи – как говорят, всякий хекль под этим одеянием немыслимо обезображен.

Никакие тренировки не спасали бы монахов-чародеев от мучительной смерти в первые же месяцы нелёгкого пути, если бы Впускающие Смерть не умели заодно её и выпускать. Ходили слухи, что за хорошую плату самоотверженные лекари становились совершенными убийцами, передавая заработанные немощи и раны другим. Но сами хекли с негодованием отрицали такие сплетни. Собрав свою дозу скверны, они отправлялись в Калаоган, великий хладный город-склеп, где единственным живым существом был невозмутимый владыка. На пустых белых улицах выпущенная смерть, как говорили, попросту медленно растворялась.

– Медик должен быть самоотверженным, это верно, – продолжила Динири. – Но это, уж прости, какая-то показная флагелляция. Поди пойми, они правда хотят другим помогать, или скорее выставиться: а вот глядите, какие мы жертвенные? Серьёзно, кем надо быть, чтобы на такое идти?

Поёжившись, она продолжила тише:

– Вот скажи, Джол, ну почему за рубежом сплошной рассадник безумия? Красный город с его ходячими трупами. Вайкласт, который переделывается чуть ли не каждый год. Скотобойня, в конце концов – что за кошмар вообще должен твориться в головах и сердцах, чтобы назвать так город?

– Есть Маэн, – напомнил Джол.

Город Маэн, один из старейших на равнине, был необычен… полным отсутствием какой бы то ни было необычности. Едва было объявлено о Праве, реализовавший его владыка не стал скручивать небо и землю, а попросту оставил всё как есть, повелев своей вотчине только одно: оставаться стабильной и благополучной. Вот уже больше тридцати веков Маэн процветал, вызывая завистливые взгляды соседей.

– А тут уже другая крайность – нехватка воображения. Сам посуди: если уж их правитель так хотел сделать всем хорошо, почему не подарил подданным долгую жизнь, как в Горнем Граде? Или совершенное здоровье, как в Валитане? Да никто из владык равнины так не заботится о простых смертных, как Основатель и Девятиокая.

– А Сытый город?

– В него я вообще не верю. Ладно круглогодичный урожай, но съедобные дома? Съедобная земля, как говорят некоторые? Чушь, сказки для ребятишек. Если бы это было возможно, почему тогда у нас не сделали такого же?

«Чтобы мы не обленились и не погрязли в роскоши. Чтобы в жизни был смысл», – подумал журналист, оттянув мочку уха, но проговаривать вслух не стал: видел, что сейчас сестру не переубедить.

– Пропаганда Калса – вот что всё это такое, – решительно закончила Динири. – Мало им, что их хекли и маны шляются повсюду: они везде сеют недовольство, хотят, чтобы у нас была такая же анархия. Отсюда и небылицы про Сытый город, чтобы мы мечтали о чём-то лучшем, и прочие слухи. Ты заметил, я думаю? Всюду ползут какие-то мрачные шепотки.

– Вроде отмены Карнавала? – предположил Джол. Ему не хотелось признаваться, что это был единственный мрачный слух, дошедший до него за последнее время: это выглядело бы распиской в журналистской некомпетентности.

– Да, и это тоже. В конце концов, это одна из главных городских традиций. И отмечает, кстати, как раз победу над силами Анархона. Неудивительно, что им хотелось бы отменить праздник.

Джол неопределённо хмыкнул. Рука Калса за знаменитым покушением на Основателя в сто сорок втором году подозревалась с самого начала, но доказать за более чем полсотни лет никто ничего не смог. Поэтому официальная версия выглядела так: горстка недовольных и амбициозных горожан решила захватить власть над Переправой, свергнув одну из ключевых фигур пакта. Не так-то легко уничтожить владыку, но заговорщикам это удалось… почти. Кло-ирге, которого все давно знали только как Основателя, погиб в страшной силы взрыве – но, как выяснилось, дальновидный правитель давно готовился переселиться в новое, более совершенное тело, и бунтовщики лишь помогли ему сделать решающий шаг. Впрочем, Основатель не счёл это достаточным основанием для пощады. В тот же день все они с криками сгинули в сверкающем разноцветном вихре – вихре драгоценных камней с бритвенно-острыми гранями, между которыми распределил своё сознание владыка.

Через год кому-то пришло в голову отпраздновать возрождение Основателя и победу над незадачливыми конспираторами. В их честь развернувшийся на улицах карнавал назвали Карнавалом негодяев – и название прижилось, ушло в народ, закрепилось на многие годы, вместе с традицией праздновать знаменательную дату вновь и вновь. Три дня разгула, веселья, разноцветных масок и театральных представлений под открытым небом были самой яркой страницей календаря, жили в сердцах множества людей и нелюдей.

– Уже придумала, как нарядишься, Ди?

– Не знаю. Хочется чего-то эдакого, не похожего на то, что в прошлые года, но как-то фантазии не хватает… – на слове «фантазия» по лицу пробежала тень, и девушка явственно помрачнела. – Сегодня опять должен прийти этот твой… Квих?

– Да.

Сестра вздохнула.

– Твоё дело, конечно, с кем общаться, но я его не одобряю. Подозрительный он.

– Ди, тебе не приходило в голову, что неразумно думать плохо о том, кто отражает чужие ожидания? По сути, своими подозрениями ты делаешь хуже и себе, и ему.

Динири моргнула.

– Знаешь, с этой точки зрения я не смотрела, – призналась она. – Спасибо. Буду иметь в виду, хотя сам знаешь…

– Переделать себя непросто, – согласился Джол. – Если ты не владыка.

– Или не линсардист, – грустная улыбка.

– О, поверь, им куда тяжелее нашего.

***

– Что читаешь?

От неожиданности Джол выронил книгу, и та с грохотом шлёпнулась на стол. За пределами светового круга, очерченного абажуром, сгустился сумрак. Как это? Уже вечер? Студент потряс головой. Он смутно припомнил, как по настоянию сестры оторвался от книги, чтобы пообедать, а потом вновь с головой ушёл в работу. Тут до него окончательно дошло, что из-за спины раздался чей-то напрочь незнакомый голос, и юноша замер.

– Кто здесь? – осторожно спросил он, не спеша оборачиваться.

– Ну, знаешь ли! – раздался из-за спины тот же баритон. – Сам пригласил, а теперь удивляешься?

– Квих! – понял Джол и улыбнулся. – Извини, не признал сразу. Раньше ты звучал совсем иначе.

– Это потому, что ты в кои-то веки смог услышать мой настоящий голос. Наверное, от неожиданности: вижу, ты так зачитался, что забыл о моём приходе. Поэтому у тебя не было никаких субъективных предустановок… Но слушай, ты так и будешь сидеть ко мне затылком или всё-таки развернёшься?

– Момент, – со смешком ответил Джол. Пару раз глубоко вздохнул, сосредоточился – и развернул стул к окну, так, чтобы оказаться лицом к лицу с гостем. Парой мгновений спустя он раздосадованно вздохнул: – Нет, знаешь, всё-таки совершенно невозможно не представлять лица. Проще представить отсутствие лица… Что я сейчас и вижу.

Силуэт на фоне окна не казался безликим за счёт контраста – он действительно таким был. Всего лишь сероватый человекообразный контур, лишённый каких бы то ни было примет – и, кажется, даже объёма, хотя тут трудно было что-то сказать с определённостью. Тут и там мельтешили какие-то бесформенные пятна цвета, клочья текстуры, но все они проявлялись на периферии зрения, чтобы немедля пропасть. Иногда казалось, что они проплывают по поверхности, иногда – что мелькают в глубине… если только у гостя вообще были поверхность и глубина. Такие парадоксы и ходячие абстракции нередки во сне, где не вызывают ни малейшего удивления – но мало приятного столкнуться с подобным наяву.

К тому же по краям силуэта беспрестанно надувались и лопались пузыри, похожие на мыльные. Последнее было совсем уж неожиданно – журналист и не подозревал за своим подсознанием таких выходок.

– Нужно больше тренироваться, – философски отметил Квих, пододвигая к себе стул и усаживаясь на него. Это чисто человеческое действие явно подбросило дровишек в топку ассоциаций: серая фигура конкретизировалась, став более антропоморфной, наметились контуры костюма, чтобы тут же сгинуть среди помех. В районе головы проступил коллаж из нескольких человеческих лиц, сменился перекошенной зверообразной мордой, снова сгинул. – В конце концов, это основа твоей журналистской профпригодности: умение смотреть непредвзято, без заблаговременных ожиданий.

– Легко тебе говорить! Сам пробовал когда-нибудь обуздать своё бессознательное, мудрила?

– Попрошу без нападок на благородное любомудрие, знаешь ли!

– Такое благородное, что тебя едва с факультета не выперли?

Еккуих Биллихо, известный друзьям как попросту Квих, аспирант философского факультета, на глазах помрачнел, словно стягивая на себя весь полумрак этого вечера. Слова Джола против истины нисколько не грешили: философом Квих был довольно странным, можно сказать, радикальным, не чуравшимся сочетать абстрактное умозрение с практическими экспериментами. Один такой эксперимент, последствия которого пожинал нынче сам Еккуих, и все его близкие заодно, так скандализовал профессуру, что сперва его действительно готовы были гнать взашей, передумав в последний момент.

Намереваясь не то доказать, не то опровергнуть какие-то философские построения, которых Джол всё равно практически не разумел, дерзостный аспирант раздобыл где-то воду из огромного зачарованного озера на востоке и от души ею напился. Так он и стал линсардистом – по имени чудесного водоёма. («Если Линсадро, то почему линсардист?» – спросил как-то журналист. «Потому что иначе не звучит, – был ответ. – Да и озеро всё чаще зовут Линсардо, чую, станет новой нормой…») Наполовину бесплотным, ирреальным существом, обитателем чужих фантазий, пленником субъективного восприятия. Не слишком страдая от всех этих неудобств, Еккуих Биллихо увлечённо анализировал и систематизировал свои переживания, намереваясь сделать их основой будущей диссертации.

С Джолом его познакомил Йонсом Толливер – эксцентрик из Аенария, во многом не менее странный тип, чем сам Квих. Первая встреча была исчезающе краткой, и журналист пригласил нового знакомца при случае заглянуть в гости. Конечно, он загодя предупредил сестру о грядущем визите, но чего в ту пору Джол никак не мог учесть – это маршрутов, которыми ходят линсардисты. Избегая лишних влияний, они сторонятся людных улиц и общественных мест, зато располагают доступом к таким путям, где едва ли сможет пройти кто-то другой, и вовсю пользуются этим, чтобы поменьше изменяться, попадаясь кому-то на глаза.

Короче говоря, в тот приснопамятный день Квих шагнул в квартиру семейства Тимна прямо через шкаф. Массивный, старинный платяной шкаф из тёмного дерева, зловещее скрипучее чудовище на львиных лапах, герой половины детских ночных кошмаров Динири, некогда исто верившей, что в его недрах обитает прожорливый монстр. Когда дверца шкафа принялась с протяжным стоном открываться прямо у них на глазах, детские страхи ожили в один миг – и линсардист, отражая вспыхнувший в чужом сознании образ, вывалился из шкафа огромным косматым чудищем…

Ничего удивительного, что Ди завизжала как лаолао при виде этакого зрелища. Недоразумение быстро разъяснилось, но осадок остался: сестра крепко невзлюбила нового знакомца Джола и редко называла его иначе как «монстром из шкафа». Того, вероятно, это задевало, но сказать с уверенностью было трудно.

Про Еккуиха Биллихо вообще тяжело было хоть что-то сказать с уверенностью.

– Твоя сестра дома, да? – уточнил Квих, на миг покрываясь призрачной шерстью. – А то что-то из меня чудовищность лезет.

– Погоди, так на тебя не только прямое наблюдение влияет? – заинтересовался Джол. – Я думал, чтобы был эффект, человек должен непосредственно тебя воспринимать.

– Это было бы слишком просто, знаешь ли! Понимаешь, когда ты воображаем, это значит, что расстояние значения не имеет. Ты – то, чем считают тебя другие. Где бы они ни были, понимаешь? Если кто-то о тебе вспомнил и дал оценку – живи с этим, теперь это часть тебя, как минимум пока о тебе не забудут. Ну, отвлекутся на что-нибудь, скажем. Хорошо, что все эти сторонние воспоминания воздействуют не слишком сильно, а противоречия взаимно гасятся – остаётся в основном наиболее объективное, что у всех отложилось в сознании.

– Ишь ты. Слушай, а если кто-то во сне тебя увидит?

– Даже не спрашивай!

Журналист аж дёрнулся от этого крика и почёл за благо не вдаваться в детали.

– Жуть, – выдал он наконец. – Зачем ты вообще на это подписался? До сих пор не могу понять!

– Ну ты что? Это, знаешь ли, гносеологическая революция! Тут пахнет пересмотром феноменологической редукции, не меньше. Я могу изучать интенциональные процессы в обратном направлении! Кто раньше о таком подумать мог? В каждый момент времени я отождествляюсь с ноэмой трансцендентного мне «Я», оказываясь в позиции объекта познания и притом оставаясь способным изучать его, как субъект! А значит…

– Пощады! – взмолился Джол. – Я первокурсник истфака, а не доктор философии!

– Так и я не доктор, – хмыкнул Квих, из нагромождения фиолетовых геометрических абстракций вновь становясь неким подобием гуманоида. – Но слушай, вам что, вообще философию не читают?

– Только философию истории.

– Пфф-ф-ф. Эти историографы-историософы – снобы, все до единого, – убеждённо заявил линсардист. – Руководствуются принципом: «если факты не подходят к теории, тем хуже для фактов». Ну кто так делает? Только бумагу впустую переводят. Каждый их кирпич – это памятник тщеславию автора, и только-то.

– «Памятник тем, кто ещё не рождён»?

– Раккалайде цитируешь? – Биллихо склонил голову набок. Или, возможно, Джолу подумалось, что склонил голову набок, и линсардист отразил эту мысль. Никогда нельзя было полностью понять, что он делает по собственному почину, что – отражая твои мысли, а что – чьи-то чужие ожидания. Во время беседы туманный облик постоянно и прихотливо видоизменялся, реагируя на обычную круговерть мыслей и ассоциаций в сознании собеседника. Журналист не мог даже решить: сам ли гость так часто говорит «знаешь ли?», или Джол постоянно от него этого ждёт? – Скорее уж, памятник тем, кто не будет рождён – прогнозы этих теоретиков обычно не сбываются. Ты лучше припомни, что тот же Раккалайде писал в «Старике и вёснах». Забыл? «Весь мир есть сон: материя и память – лишь дымка чьих-то небывалых грёз». В корень прозревает! Мы живём во сне, под пёстрым покровом иллюзии, – он махнул широкими рукавами просторной радужной одежды. – И история, как и сюжет сна, не подчиняется разумным правилам. Она просто течёт, порой выкидывая нежданные коленца.

– Тогда бы весь этот мир выглядел бы куда как безумнее, – фыркнул Джол. – Если бы Крайянос был сном, выходки владык нам бы с овчинку показались. Всё бы текло, изменялось… Да что там – это был бы, натурально, мир-линсардист!

Мысль была захватывающей. Журналист вспомнил сон, который увидел на днях: будто он бродит по домашней библиотеке, которая одновременно книжный магазин неподалёку и университетская библиотека. Потолок уходит куда-то в непроглядную высь, к нему устремляются бесконечные стеллажи с книгами, и повсюду разбегаются коридоры с ещё большим количеством типографских сокровищ или таятся уютные альковы. Расположение тех и других вечно менялось, стоило отвести взгляд, но Джол не обращал внимания на такие мелочи, увлечённо изучая содержимое полок. Вот так бы и выглядел мир, окажись Квих прав – пластичной, метаморфической мозаикой, в которой ни одно место и ни один предмет не были равны сами себе…

Открыв рот, чтобы сообщить другу свои умозаключения, Тимна осёкся, заметив какую-то неправильность. Взгляд, привычно скользнув по знакомому с детства книжному шкафу, устремился выше, и выше… и ещё выше. Куда делся потолок? И что стало с верхними этажами?! Голова закружилась. Студент будто очутился на дне библиографического колодца – уставленные полками стены вздымались куда-то ввысь, кривясь и подрагивая в неясном сумраке, царящем где-то под невидимой крышей. С трудом оторвав взгляд от этого невозможного зрелища, Джол растерялся ещё больше, обнаружив, что собеседник куда-то исчез, а помещение, оставаясь знакомым, обрело какие-то неуловимые новые черты. И кстати, в какой стороне выход?

– Квих? – хрипло окликнул журналист. – Ты где? Что тут вообще творится?

В ответ окно ему подмигнуло. Зрелище было дикое, словно кирпичная кладка на миг затянула раму и вставленное в неё стекло, и вместе с тем Джолу не пришло в голову усомниться, что это было именно подмигивание. Мигом спустя невидимая с его места дверь отстучала и отскрипела голосом линсардиста:

– А не догадываешься? Ну и фантазия у тебя, знаешь ли! Слушай, это презанятный опыт, но я его лучше в контролируемых условиях повторю, ладно? А пока придумай меня как было, хорошо?

Пару мгновений Тимна ошеломлённо моргал, потом его лицо озарилось совершенно мальчишеской улыбкой внезапного понимания.

– Момент! – воскликнул он, сорвался с места, пробежался маршрутом, который проделал во сне, и принялся шарить взглядом по полкам. Ну где же, где же… а, вот оно! Трясущимися руками Джол благоговейно снял с полки пухлый том, озаглавленный «История Гдароана от первых дней». Очень обидно было проснуться и вспомнить, что наяву подобной книги не существует. Но уж теперь…

Журналист с трепетом раскрыл книгу – и разочаровано застонал.

– Не сложилось? – сочувственно спросил Квих скрипом и стуком ещё одной двери. – Следовало предвидеть. Если бы ты знал, чего ожидать от этой книги, имел какие-то внятные представления о её сути… А так извини, всё закономерно.

Со вздохом Джол поставил вымышленную книгу, исписанную бессмысленной тарабарщиной, на место и побрёл обратно. Теоретически, он мог бы представить прежнее положение вещей сразу же, но ему отчего-то боязно стало проверять, что с ним станет, если вымышленная часть квартиры исчезнет, пока он находится в ней. Поэтому, лишь усевшись обратно на тот же самый стул, юноша закрыл глаза и как можно яснее представил, что библиотека вернулась к прежним очертаниям, а Еккуих Биллихо в человеческом облике сидит напротив.

– Другое дело, – облегчённо выдохнул линсардист. Раскрыв глаза, журналист убедился, что всё вернулось на круги своя. – Чокнутый же ты тип, Тимна! За то и любим тебя, но всё равно будь поосторожнее. Это ж надо было додуматься!

– Зато теперь наглядно видишь, в какой степени реальность расходится с твоими философствованиями, – довольно отозвался Джол. – И вообще, чего ты жалуешься? Тебя вроде как такие состояния и интересуют?

– Да, ты прав, – признал Квих. – Это я от неожиданности. Так-то, конечно, ты сейчас знатно угля подкинул, я ещё пару месяцев осмыслять буду, не меньше. Так что, в принципе, о моей прошлой просьбе можешь пока забыть…

– Так я из-за неё тебя и позвал! – оживился журналист. – Тебе точно уже не интересно, или всё же показать, что я нашёл?

– А покажи! – линсардист махнул расплывчатой рукой: мол, была не была! Кивнув, Джол отправился к угловому шкафу и вскоре вернулся с небольшой потрёпанной книжечкой, озаглавленной: «Опiумныя медитацiи».

– Язык немного архаичный, но, думаю, после философских трактатов будет тебе нипочём. Как раз то, что ты просил – необычные галлюцинаторные переживания, трансперсональные опыты и тому подобная дичь. Не очень много, но очень ярко и убедительно.

Квих быстро полистал книжицу и кивнул:

– То, что нужно. Спасибо большущее.

– Я правильно понимаю – ты собираешься представлять описанное в книге и проверять, как это на тебе скажется? – уточнил Джол.

– В общих чертах да. Когда я один, мои представления о самом себе – основной конститутивный фактор, и уже на втором месте идут чьи-то воспоминания и предубеждения. Так что я могу в некоторых ограниченных пределах экспериментировать над собой. В том числе пытаться в одиночку повторить наш сегодняшний подвиг, – он раздулся грозовым облаком, обводя широким жестом библиотеку.

– И часто ты так прячешься ото всех?

– Частенько. Эх! От анахоретства порой устаёшь не меньше, чем от метаморфоз в сердце толпы. Иногда чувствую себя гонимым, как тлатчтль…

Мгновенно сжавшись и выбросив в сторону восьмёрку крохотных лапок, Квих шлёпнулся на сиденье стула с высоты собственной головы.

– Тимна, твою мать, что ты творишь?!

– Сам виноват, осторожнее надо быть с примерами! – огрызнулся журналист. Он сам не ожидал, что так ясно представит слова собеседника. Джол закрыл глаза и, чтобы отвлечься, укусил себя за ладонь. От резкой боли слёзы выступили на глаза, журналист глухо ойкнул и на какое-то время перестал слышать, что ему говорят.

– …В подобном разрезе, – донеслось до него.

– Что? – спросил Тимна, открывая глаза – и осёкся. Напротив сидел незнакомый темноволосый человек с аккуратно подстриженными усами, облачённый в серый костюм. Впрочем, не прошло и пары мгновений, как облик незнакомца подёрнулся чередой искажений и вскоре окончательно расплылся.

– Поздравляю, – с уважением сказал Квих. – Это был кратковременный, но успех. Ты смог увидеть меня как есть.

Джол уставился на собственную ладонь, на которой краснели отметины зубов.

– Боль истребляет всякую ложь, – задумчиво проговорил он.

– Не скажи, – возразил линсардист. – Во многих случаях ложь выступает как великий анестетик, знаешь ли.

– Анестетик не лечит, Ди не даст соврать. Так и ложь не исправляет мир. Только маскирует его недостатки.

– Только недоброкачественная. Настоящая – ещё как исправляет. Ведь что такое искусство, как не ложь, претворившая себя в реальность?

Тимна только головой покачал.

– Как же тяжело с вами, философами. Всё вывернете наизнанку.

***

Пару часов спустя, насладившись увлекательной беседой и ужином (он вполне мог вкушать настоящую пищу, к тому же по старой студенческой привычке никогда не отказывался поесть на халяву), довольный Квих оставил гостеприимного хозяина и отправился по своим делам.

Если и есть в положении линсардиста какие-то весомые преимущества, так это особая свобода перемещений. Кроме настоящих путей, которыми может воспользоваться каждый, в его распоряжении – целая россыпь маршрутов, существующих лишь в чьём-то воображении. Вы когда-нибудь раздумывали над тем, чтобы прикупить смежную квартиру и проделать связующую дверь? Представляли, что в шкафу скрывается путь в волшебную страну? Или что под напольным ковром скрыт потайной люк? Любым из этих путей в ваш дом может проникнуть линсардист. И покинуть его, само собой. По сути, для них любой город существует как бы в двух ипостасях – телесной и вымышленной, тут и там переходящих друг в друга.

Выпорхнув в переулок Инлоры секретным ходом гномиков из детской сказки, которую мать рассказывала Джолу и Динири в детстве, Еккуих Биллихо, как всегда, восхищённо замер – а потом с улыбкой покачал головой.

– Если бы ты только видел, Тимна… Если бы ты только видел…

История этой улицы и её имени была весьма интересна и удивительна. Инлора был величайшим поэтом в истории Гдароана, потрясающе разносторонним творцом, чьи вирши находили отклик как у тонких ценителей, так и у простой малообразованной публики. Признанным шедевром стихотворца был «Переулок» – таинственная, пьянящая поэма, где каждый находил что-то своё. Когда пиит преставился, решено было увековечить его на городской карте – и так помимо «Переулка» Инлоры возник и переулок Инлоры. Позднее, в ходе перестройки южного Гдароана, он заметно расширился и обратился одной из главных улиц, но старое название решено было сохранить – из уважения к легендарному творцу.

Зрелищем, которое, как сетовал Квих, не мог увидеть Джол Тимна, был сам переулок… вернее, целая череда, бесконечная вереница сосуществующих переулков. Каждый из читателей, декламаторов и слушателей поэмы воображал нечто своё – и все эти представления витали вдоль одноимённой улицы, предоставляя всякому линсардисту бескрайний выбор безлюдных дорог, где его не потревожит ничей взор. Эта паутина вымысла пронизывала весь город – стоило кому-то, читая поэму, вообразить знакомый ориентир, и он тут же впрядался в общую сеть ниточками ассоциаций. Многие убегали и в далёкие города – Инлору читали по всей равнине.

«Вот она, сила искусства, – думал Квих, в который раз разглядывая собственный вариант «Переулка» – фиолетовый сумрак, витающий между призрачными угловатыми домами, погасшие фонари и мерцающие бледным светом окна. – Ложь, претворённая в истину, не меньше. Давно уже нет ни Инлоры, ни самого переулка – но сила имени и пары тысяч отточенных стихотворных строк творит чудеса… Творит всё это великолепие». Улыбающийся линсардист скользил из одного воображаемого ландшафта в другой, привычно меняясь с каждым переходом, ощущая, как его облик и одежда неуловимо подстраиваются под палитру и настроение окружающей среды. Менялась погода – ветер сменялся штилем, ясность – туманом. Прихотливо чередовались времена суток – сумерки вечерние и утренние, пасмурный день и звёздная ночь. Недосказанность всякий восполнял в меру своих предпочтений – только впервые пройдясь по этим улицам фантазии, Квих понял, сколь же виртуозно Инлора владел искусством полунамёка, сколь мало сказал напрямую. Мир продолжал меняться. Архаика и современность, меланхолия, предвкушение и экстаз, монохром, приглушённые пастельные тона и неистовое многоцветье – всё это сменялось внутри и снаружи. Так мог бы выглядеть путь через цепочку картин в разных манерах, где путешественник сам становится органичной частью изображения. Философ шагал, отмечая про себя: вот здесь всё по-прежнему, этот маршрут успел слегка поменяться, о, смотрите-ка, а тут выдумали кое-что новенькое! Ого, и здесь тоже! Не теряя бдительности, некоторые места, что заметно отличались фактурой и нюансами распределения света, он обходил стороной – их порождали те, кому снилась сама улица или образы из поэмы. В такие края лучше без нужды не соваться.

Еккуих недаром так взвился, когда Джол затронул эту тему. Ему и впрямь доводилось становиться персонажем снов некоторых знакомых – случилось даже побывать кое в чьих эротических грёзах, и это оказалось далеко не столь приятно, как можно подумать. Сон почему-то оказывался не менее сильным фактором формы, чем прямое наблюдение, но притом отличался совершенно извращённой логикой, которую не встретишь наяву… у здорового человека, по крайней мере. Для линсардиста присниться кому-то означало стать пленником чужой галлюцинации, почти лишённым какой-либо свободы до самого окончания сюжета. Да и после пара-тройка часов уходила на то, чтобы избавиться от ложных воспоминаний и других искажений, навязанных онирическим процессом.

Да уж, действительно, можно было понять удивление журналиста. Кому, знаете ли, придёт в голову добровольно обречь себя на подобные мытарства? Рассуждая о великой услуге, которую он этим самопожертвованием оказывает философской мысли, Квих не кривил душой, но и всей правды не говорил. Пусть даже исследование и впрямь его увлекло, не оно – о, отнюдь не оно было главным! А главным было то, что впервые в своей жизни Еккуих Биллихо был по-настоящему счастлив.

Что такое «солипсизм», он узнал на собственной шкуре задолго до того, как познакомился с этим мудрёным словечком. С ранних лет мир вокруг казался Квиху каким-то ненастоящим. Наверное, дело было в окружающих – он совершенно не понимал их, не мог разгадать. Что скрывается за масками лиц? Что они думают о нём? А друг о друге? Насколько слова соответствуют тому, что в действительности творится у них на душе? Какая-то непостижимая преграда мешала ему разгадать этот секрет, и близкие (не говоря уж о дальних) стали казаться всё менее и менее реальными – словно марионетки Ур-Ишан-Азарила, только выполненные с бо́льшим тщанием. Вокруг вершился таинственный кукольный спектакль, неведомая мистерия, и Квих не мог постичь замыслов кукловода, разглядывая движения деревянных болванов.

Мудрено ли, что отношения с ними у него не задались? Друзьями он не обзавёлся – только мимолётные знакомства, с родителями же в конечном счёте разругался по оставшейся непостижимой причине, и не виделся с ними уже несколько лет. Утешение находил в книгах. Надеялся с помощью мудрецов, вскрывавших тайники своей и чужой души, хоть немного разобраться в них и сам. Упоённо зачитывался театральными пьесами (о да, он уж точно не сомневался, что мир на самом деле театр!), читал поэзию и мемуаристику, в надежде добраться до ускользающих истоков сущего поступил на философский факультет.

Последнее сперва показалось страшной ошибкой. Квих быстро выяснил, что вотчина любомудрия – это не упорядоченная гегемония и даже не прочный союз наподобие Длодвотраака, а хаос противоборствующих школ, каждая из которых, твердя своё, настаивает на непреложной истине собственных положений и совершеннейшем мракобесии чужих. Только теперь он в полной мере оценил уместность и гармоничность двух имён Калса: город тысячи учений и Анархон. Поистине, философский факультет был Калсом в миниатюре. Позволь ему разрастись до городских размеров – и анархического безумия не миновать.

К тому же глубоко неприятным потрясением для Квиха стало удушливое засилье скептицизма. Сомнения во всём подряд, с которыми он безуспешно воевал всю жизнь, здесь возносились на пьедестал как вершина мудрости. Благородные искатели истины, как выяснилось, давно возложили на истину детородный отросток и кичились тем, что не могут с уверенностью утверждать, будто есть что-то помимо субъективных чувств и восприятий. «Нам достаёт смелости это признать, – с апломбом говорили они, – другие не могут даже этого». Еккуиху стало противно. Искал он отнюдь не этого.

По счастью, неукротимый дух склочности и противоречия проявился и здесь – на всякую господствующую парадигму, сколь бы убедительно аргументирована она ни была, всегда находились оппозиционеры с букетом возражений. Ненадолго это стало отдушиной. К сожалению, изощрённая метафизика всех сортов, в постижение которой углубился Квих, не принесла ожидаемого утешения. Положения её, пускай соблазнительные, не обладали в его глазах той же внутренней силой, казались пустой выдумкой, призванной прикрыть общую тщету. Назревал внутренний кризис.

Поменяло всё случайное в сущности знакомство. Некто Йонсом Толливер из Аенария был чрезвычайно необычным созданием – построения Размахала и прочих скептиков казались насмешкой над его диковинной жизнью. Удостоверившись, что его не разыгрывают, молодой философ как следует призадумался. Таким, как Толливер, можно было только родиться – но нет ли других путей? Прежде он не придавал особого значения тому немногому, что слышал об озере Линсадро и городе Витражей, но теперь принялся сознательно копить и изучать информацию. Пальцы рук шевелились без ведома хозяина, в глазах поселился опасный огонёк – Еккуих Биллихо понял, что наткнулся на нечто по-настоящему важное. Что-то, что сможет не только перевернуть его жизнь, но и как следует встряхнуть философскую картину современности.

Осталось только найти способ – добыть воду из Линсадро было ничуть не проще, чем из Траска: иными словами, вполне возможно, но весьма дорого. Пособил, как ни странно, всё тот же Толливер: узнав о затее молодого философа, Йонсом проникся к новому знакомому изрядным уважением и предложил свою помощь. Слухи о богатствах его клана оказались не преувеличены – некоторое время спустя у Квиха объявилась заветная бутыль.

Около недели Еккуих Биллихо собирался с духом. Кризис кризисом, но не так уж легко просто взять и отказаться от привычной жизни, превратившись в нечто предельно иное, подчиняющееся совершенно другим законам. Причём не в водах самого озера – в месте, что специально выдумано для комфорта таких созданий – нет, посреди густонаселённого города, полного самых разных существ с отличным менталитетом и органами восприятия. С другой стороны, не он ли всю жизнь сомневался в самом их существовании? Сумеет ли бутылка озёрной водицы развеять эти сомнения – ещё вопрос, но если отказаться от риска – постылый скепсис точно останется с ним на всю жизнь.

Поставленный эксперимент переменил всё. Привыкать к новой реальности пришлось долго – гораздо дольше, чем он мог изначально предположить, но Квих не жаловался. Иногда, тёмными ночами или в середине дня, оставшись наедине с собой, он безудержно хохотал, смаргивая выступившие слёзы. Он сполна оценил восхитительную иронию: чтобы в должной мере признать реальность мира за пределами своего воображения, нужно было стать воображаемым самому.

Наконец-то ему не приходилось сомневаться и гадать, что же думают о нём окружающие: он это просто знал, доподлинно и мгновенно! Что там: в какой-то мере теперь он и был тем, чем его считали! И всё же не до конца: в самом центре вихря метаморфоз, каким была жизнь любого линсардиста, сохранялся островок покоя и неизменности, око бури, не затронутое переменами. Там, где стоило опасаться утраты, Квих неожиданно приобрёл: постоянно балансируя на краю потери собственного «я», он стал гораздо отчётливее различать границы своей личности, отделять от подлинного наносное, шелуху внешних привычек – от того, что составляло самый стержень его бытия. Нечто стабильное, фундаментальное, что оставалось непреложным, какие бы дикие фантазии ни оформляли раз за разом его облик и мышление.

Отказавшись от стабильности, Квих получил весь мир – звучало как затасканный слоган или строчка из проповеди, но суть от этого не делалась менее верной. Там, где прежде его встречала непостижимая тьма, о наполнении которой можно было лишь догадываться, теперь цвели чужие чувства и эмоции. Интерес, симпатия, равнодушие, неприязнь, удивление – ныне линсардист уже не мог перепутать одно с другим, откликаясь на чужое мнение всем своим существом. Порой, когда оценка Другого входила в глубокое противоречие с внутренним убеждением самого Квиха, он впадал в странное раздвоение, наблюдая изнутри, как его тело совершает предельно несвойственные поступки, или глядя с живейшим интересом на то, как в мозгу формируется навязанная извне мысль. Да, теперь уж он точно не мог отрицать бытие Других! Ловушке глобального солипсизма тоже не суждено было больше его поймать – прогулявшись по придуманным кем-то улицам и домам, он сам мог лекции читать о том, как отличаются мир и его представление.

Впервые в жизни у него появились настоящие друзья – первым стал Толливер, но и другие не заставили себя ждать. Да, вне всяких сомнений, он был счастлив, хотя не обходилось и тут без подводных камней. Были в новой жизни и свои проблемы, огорчения, приступы экзистенциального ужаса. Многих его новое состояние отпугивало – и этот страх, само собой, отражался на нём, оформляя тело и душу причудливыми, отвратительными формами. Особенно, надо отметить, огорчало такое отношение со стороны Динири Тимны – сестра Джола была умна и привлекательна, и обстоятельства их знакомства, будь его воля, Квих с удовольствием бы переиграл. Но сделанного не воротишь – что бы там не говорили на этот счёт философы трансцендентального диахронизма.

Тревожило линсардиста и многое другое. Взять хотя бы природу мест, по которым он шёл. Где они на самом деле располагаются? Вопрос на миллион. Традиционно гносеология отводила представлениям, фантазиям и сновидениям место в душе созерцающего, однако же вот он шагает по многократно выдуманной улице, коллективной фантазии множества разумных существ, не в силах проникнуть отсюда в святая святых их разума – даже разобраться, кому принадлежит тот или иной образ. Также и сны настигают объект представлений в любой точке Крайяноса. Либо душа каждого из нас многократно обширнее, чем мнится почтенным господам философам, либо этот постулат тоже требует решительного пересмотра.

Да и сам он – разве он не представление, гуляющее снаружи чьей бы то ни было головы, взаимодействуя с реальными предметами? Пусть на него влияет всякая мимолётная мысль, пусть плоть отражает игры чужого воображения – он внешен, объективен, реален!.. Тут Квих замедлил шаг, поражённый неожиданной мыслью. Ему вспомнилось, как ассоциативный ряд Джола превратил его сегодня в библиотеку. Ощущение было потрясающе странное, непривычное – но отчасти и знакомое. Теперь, анализируя, что чувствовал, становясь стенами и дверями, книгами и полками, пространством и светом, линсардист понимал: нечто похожее творится с ним, когда вокруг возникает чужой сон. Так значит, он не попадает в чужую грезу? Значит, он становится ею? Из его собственной эфемерной плоти сплетаются сцена и занавес, декорации и статисты? Просто раньше он этого не осознавал?

Присвистнув, Квих сделал пару шагов назад и с новым интересом огляделся. И не происходит ли это с ним прямо сейчас? Он не переходит из картины в картину – сам становится и портретом, и задником? Не блуждает внутри объективно существующих вымыслов – просто отражает их, творит из самого себя? На самом деле нет никакой воображаемой двери в шкафу: но можно представить, что сквозь неё проходит линсардист, и тогда сам онстановится дверью, и тем, кто сквозь неё проходит, и даже актом прохождения, потому что всё это – содержания ноэмы, которую отражает суть вымышленного человека.

Еккуих быстро осознал, что эта гипотеза приносит гораздо больше проблем, чем ответов. Он знать не знает, где живёт большая часть тех, кто выдумывал несуществующие двери, потенциальные маршруты по непроходимым местам и дома на городских пустырях – и тем паче они не знают о нём, а потому едва ли могут его представлять и тем самым влиять. Если Квих каким-то образом может отражать мечтания о том, каким мог бы быть Длодвотраак, дистанционно, без того, чтобы о его существовании вообще знали… Тут выходит что-то совсем уж пугающее и непостижимое. Линсардист ещё не мог разглядеть все импликации, но уже видел, что результат запутан и тёмен.

И всё же надо проверить. Он закрыл глаза, сделал несколько размеренных вдохов и выдохов – несколько часов назад так же сосредотачивался Джол, готовясь обернуться – и попытался не просто припомнить, но преобразить те давешние ощущения. Выйти за границы собственного тела, раствориться в окружении, осознать себя как переулок: со всеми домами, стенами и окнами, брусчаткой под ногами, изгибами, грудами мусора, рядами фонарей…

И осознание пришло. Плавного растворения, на которое рассчитывал Квих, не вышло: новые чувства и переживания хлынули половодьем, размывая акварельную кляксу эфемерного тела, растворяя её в себе. Рассредоточившись, линсардист вобрал в себя «Переулок» Инлоры – все его ипостаси, сколько их ни было в тот день и час. Каждый из бесчисленных нюансов света, каждую конфигурацию домов, всякую рифму и каденцию, всякий эпитет и метафору вместе с их зримыми отражениями, каждую цепочку убегающих вдаль ассоциаций. Квих глухо охнул – и порыв ветра промчался по всем его длинам, поднимая облачка пыли и сухие листья, покрывая рябью лужи и отправляя в полёт скомканные страницы выброшенных газет.

Какое-то время он ничего не осознавал – шок от метаморфозы был слишком велик, куда больше, чем от превращения в библиотеку. Бесконечные улицы чужих фантазий не заполняло ничего, кроме бескрайнего удивления и смутного осознания собственного «я». Но в конце концов по ним побежали мысли – медленные, тягучие. Новая оболочка оказалась для линсардиста слишком велика, и думы проделывали долгий путь от одной частицы метафизической взвеси до другой. «Это ничего не доказывает, – думал Еккуих Биллихо, чувствуя вместо рук и ног строчки пространства, камни и заглавные буквы, полутона освещения и знаки препинания. – Я уже установил, что в одиночестве могу выдумывать сам себя, я просто воспроизвёл уже знакомое представление, вот и всё. Точка в вопросе об объективности вымышленных мест далеко не поставлена, нужно проводить дополнительные исследования…»

Он уже даже наметил контуры подходящего эксперимента. Всё это время он отождествлялся с несуществующими местами, объял собою цепочку фантазмов – а вот сможет ли он выйти за их пределы? Отождествиться с улицами вокруг – улицами, о которых не писали поэм и рассказов – с районом, с городом? От последней мысли его обдал неясный трепет. Но вместо того, чтобы кинуться её проверять, Квих принялся целенаправленно сокращаться, отсекая от себя переулок за переулком, пока не сконденсировался настолько, чтобы относительно уверенно вспомнить, каково это: быть человеком.

И шагнуть на растрескавшийся асфальт в привычной двуногой ипостаси.

Линсардист пошатнулся, шумно выдохнул и затряс головой. Короткий эксперимент оказался куда утомительнее, чем можно было предположить, но плодотворным. Уже сейчас видно, что на эту тему можно написать по меньшей мере главу, а то и две. И к тому же эта последняя мысль… Нетвёрдо шагая от отражения к отражению, переходя с асфальта на брусчатку, с брусчатки на щебень, Квих размышлял над неожиданным предположением. Отождествиться с городом. А не в этом ли, часом, состоит секрет могущества владык? Не являются ли наши города и сёла, реки и горы плодами их единоличного воображения? Не так ли они придают миру все эти затейливые формы?

Перспективная мысль. Но опасная. Боги, «Дневные яко же Сумеречные» – спасибо, Джол, за славную цитату! – не любят, когда подданные докапываются до истоков их величия и просто слишком много судачат о них. Поразмыслить на досуге, пожалуй, вреда не будет, но вот отдавать подобные измышления в печать – лучше не рисковать.

Раздумывая, Еккуих Биллихо цепко разглядывал убегающие вдаль ассоциации, выискивая дорогу в нужную часть города. Вот многочисленные переулки Аенария – в этом районе с первых же дней селились книжники и интеллектуалы, и ничего удивительного, что многие из них увидели образы поэмы Инлоры на знакомых улицах. Вот какой-то глухой и тёмный проход между парой многоэтажек промышленного квартала, где пристроился полуподвальный кабак. Изнутри неслось нескончаемое:

– Мальчишка пьёт воду, сок выпьет юнец,

Дурак в пенном пиве найдёт свой конец,

Бирюк левангойки дерябнет стакан,

И ночь напролёт его крутит дурман.

Но кто знает жизнь, тот твердит об одном:

«Подай мне бутылочку с синим вином!»

Содрогнувшись, Квих поспешил прочь. Питейных заведений в своём нынешнем состоянии он всячески избегал: нетрезвые мысли, особенно коли обладатель их дошёл до горячки, могли творить с линсардистом жуткие вещи. Вспоминать о любителях настойки на траве левангой, приносящей самые настоящие галлюцинации, и вовсе не хотелось. Биллихо не возражал, чтобы люди и нелюди радовались жизни, но предпочитал, чтобы это происходило не за его счёт. Тем паче что сейчас он и без того нетвёрдо держится на ногах.

Поймав краем глаза знакомый силуэт, Квих притормозил. Все до единого маны носят широкие островерхие шапки синего цвета, но этого философ опознал бы везде: коренастую широкоплечую фигуру, посадку головы, особую манеру держать себя ни с чем не спутаешь. В узком проходе между глухой кирпичной стеной без окон и бетонным забором с колючей проволокой поверху (Норсайяк, неужели кому-то поэма Инлоры приводит на память этакий ужас?) стоял Миоко в привычной серой одежде, мешковатой, но не стесняющей движений. Чёрные глаза на малоподвижном лице были совершенно непроницаемыми – и, поскольку внимание мана было направлено не на него, линсардист едва ли мог предположить, о чём тот сейчас думает.

Философ тихонько просочился из вымышленного города в реальный. Оставшийся за спиной переулок сменился ещё одной стеной, в ноздри шибанул узнаваемый смрад – места где-то к северу от Университетской, в промышленных районах. Подходить и здороваться со знакомцем Квих пока не стал – тот был не один. Выход из мрачного тупика преграждал долговязый силуэт божьей куклы, марионетки государя подземелий, а рядом с Миоко замерла пара официального вида типов. Один был человеком в сюртуке чиновника неизвестного Еккуиху ведомства – плюгавый, лысеющий, он то и дело отирал костистое лицо платком. Казалось, он весь состоит из натянутых нервов, хотя эту иллюзию могло порождать соседство невозмутимого мана. Вторым же было некое таинственное создание – таких Квиху прежде видеть не доводилось. Защитный скафандр странных очертаний, явно изготовленный не из расчёта на человеческую фигуру, скрывал практически всё, и лишь за тёмным стеклом в передней части можно было различить сизоватую складчатую массу без определённых черт – только несколько хаотично разбросанных вертикальных щелей, которые то открывались, то закрывались. «Должно быть, кто-то с нижних уровней Длеозеопа, – решил линсардист. – Вреден воздух поверхности… Но почему тогда забрало почти прозрачное? Разве им не должен мешать свет?» Броню тоже украшали какие-то неведомые, но грозные инсигнии.

Еккуих Биллихо затаился, буквальным образом слился с тенями, размазавшись по стене тонким бесцветным пятном. Он не хотел терять из виду мана – так и так рассчитывал его сегодня отыскать, – но понимал, что привлекать внимание остальных будет не слишком разумно. Что бы ни заставило такую компанию собраться подальше от посторонних глаз, повод наверняка весомый. Хорошо хоть, не смотрят по сторонам – нет шанса, что случайная тень разбудит у кого-то игру фантазии, что выдаст Квиха с головой. Что это они такое разглядывают у себя под ногами, к слову?.. Ох.

– Для чего вы позвали мана, Трамлейс? – недовольно спросил носитель скафандра. Говорил он тоже странно, как бы на два голоса сразу: в унисон звучали булькающий бас и свистящий писк. – К чему лишние глаза и уши?

– Не нужно оскорблять мой профессионализм. Я не болтлив, – сухо заметил Миоко. – Впрочем, мне тоже хотелось бы знать, для чего я здесь.

– Сами не понимаете, инспектор? – кисло спросил названный Трамлейсом у подземного жителя. – Я пригласил господина Миоко для профессиональной консультации. Это уже пятый случай, и зацепок до сих пор нет. Мы должны удостовериться, не имело ли место… вмешательство.

Миоко моргнул, и Квих понял, что ман удивлён.

– Нет зацепок? – повторил он. – Простите, какого хрена? Это произошло в городе Чёрного Сна, и владыка ничего не знает? – он мотнул головой в сторону патрульного-марионетки.

– Вы никогда не думали, почему его зовут именно государем подземелий? – спросил инспектор. – На поверхности его осведомлённость… ограничена. Глаза патрульных – всё, что у него есть.

– Именно патрульный и обнаружил тело, – добавил Трамлейс, – и принял меры, чтобы эти сведения не разбежались. Нам не нужна паника, тем более накануне городских празднеств. Мы были немедленно поставлены в известность, а я счёл, что необходимо послать за вами…

– И я до сих пор считаю, что это чушь, – оборвал инспектор. – Мы не в городе Забвения! Откуда тут взяться демонам?

– А вы посмотрите на это! – взвизгнул Трамлейс, тыча пальцем в кошмарное месиво на асфальте. – Это, по-вашему, сделал человек? Или рафкарий?! Клянусь владыками чёрного вет…

– Заткнитесь, мать вашу, – не повышая голоса, бросил Миоко. Чиновник осёкся. – Хотите браниться – материтесь, как я, а демонов всуе не поминайте. Ни к чему.

– И тем не менее, – буркнул Трамлейс, в очередной раз отирая лысину. – В жизни не видел ничего страшнее. А вы?

– Нет, – признал инспектор.

– Да, – после паузы отозвался ман. – Небо над Башней. Но признаю, расхреначило его знатно.

Квих не понял, что он хотел этим сказать. Остальные, по всей видимости, тоже, но решили, что сейчас есть более важные вопросы.

– Работа какого-то безумца, вот и всё, – заявил инспектор. – До недавнего времени главным подозреваемым был доктор Билли Чайк, старый женоненавистник из Аенария…

– Но теперь жертва – не женщина, – бросил Трамлейс.

– Значит, у нас случай другого рода помешательства, вот и всё. Все знают: бесы бессильны в землях под покровительством!

– А юариды?!

Услышав это слово, Квих содрогнулся. Встреченный в лесу оборванный незнакомец, говорящий, что стал жертвой разбойников, просящий подкинуть его до города. По пути половина путников отправится в мир иной от разных несчастных случаев, а сам найдёныш исчезнет в конце пути, вернувшись в лес, из которого и вышел. Чужеземец из дальних краёв, который на поверку окажется совсем не тем существом, за которое выдавал себя. Подкидыш, который растёт вполне обычным ребёнком – только вокруг вдруг почему-то начинают пропадать животные… Подобные истории вам расскажут в любом уголке Крайяноса. Страшные сказки о тварях настолько хитрых, что могут обмануть кого угодно, втереться в любую компанию, любое сообщество. О беспощадных демонах, чья главная сила состоит в том, что их коварство обманывает даже владык. Они спокойно заходят на территории под покровительством и живут там, как ни в чём не бывало… порой разнообразя жизнь непостижимыми проказами, от которых кровь стынет в жилах.

Еккуих Биллихо не слишком-то верил этим историям, но зрелище вывернутого наизнанку трупа способно заронить в душу ещё и не такие сомнения.

– Наслушались детских сказок! Ха! – инспектор как-то странно дёрнулся всем телом – видимо, какой-то жест, которому у людей нет аналога. – Никаких юаридов не существует. И никогда не было.

– Есть свидетельства, – неожиданно твёрдо ответил Трамлейс. – И многочисленные. Полно случаев, которых не объяснить никак иначе.

– Я им не верю. Между нами, – понизил голос подземный, явно так, чтобы слова не долетели до стоявшей в отдалении марионетки, – я полагаю, Трамлейс, что эти якобы необъяснимые случаи происходят с попущения владык, когда тем хочется устранить неугодных.

Ничего себе. Отборная крамола. И это говорит правительственный чиновник? Лихие времена настали в Длодвотрааке, надо же. Квих задумался, не поделиться ли теорией заговора с Джолом… аккуратненько, конечно же. Даже не намекая на источник. И о трупах лучше бы не говорить. Тем более о том, что это – какой там сказали? Пятый случай? Нет, журналисту точно не следует об этом знать. Тем более, как совершенно верно заметил чиновник, накануне Карнавала негодяев.

– Как бы я ни одобрял ход ваших мыслей, инспектор, – вмешался Миоко, уроженец Анархона, – отмечу, что вы напрасно смеётесь. Всякое бывает. Всякое…

– Вы верите в юаридов?

– Всякое бывает, – повторил ман. – Раз уж меня вызвали сюда, я проведу проверку.

Он извлёк из глубокого кармана трубку и кисет. Трамлейс хотел было что-то возразить, наткнулся на непроницаемый взгляд тёмных глаз и промолчал. Набив чашу, Миоко добыл огонь – как кажется, просто прищёлкнув пальцами – и принялся сосредоточенно раскуривать трубку. Глубоко затянувшись, он опустился на корточки рядом с телом и выдохнул. Белый искрящийся дым окутал умершего густым покровом – его было много, гораздо больше, чем могло бы поместиться в лёгких одного человека. Все замерли, не отрывая глаз от происходящего – не так уж часто увидишь вблизи настоящую магию.

Дым пузырился, кипел, словно оставленная на огне манная каша. Не сводя с него взгляда, ман достал из другого кармана листок бумаги, парой отточенных движений сложил из него птичку и отправил в полёт. Та запорхала в воздухе, скользя над беззвучно клокочущей тучей, порой ныряя и быстрыми росчерками оставляя на ней какие-то странные знаки.

Через пару минут дым унялся и начал развеиваться. Миоко выхватил птичку из воздуха, и, встав, принялся разминать затёкшие мышцы.

– Ну что? – хмуро спросил инспектор. По крайней мере, Квиху в его двойном голосе почудились недовольные нотки.

– Вы думаете, это можно определить так быстро? – вскинул бровь ман. – Поверхностный осмотр оставьте халтурщикам. Результаты полной экспертизы я предоставлю вашему ведомству завтра, после полудня.

– И всё это время вы планируете держать тело у себя?

– Нет, тело может отправляться в морг, как того требует процедура. Все необходимые сведения я уже собрал, – Миоко с прищуром уставился на бумажную птицу, словно надеясь уже сейчас высмотреть в ней все ответы. Взгляд у него был… Квих поёжился. В голове всплыли слова, сказанные маном несколько минут назад. Короткая зловещая фраза ещё долго вертелась в голове – после того, как останки запаковали в мешок для трупов и увезли, после того, как чиновники ушли, вполголоса поминая какие-то музейные кражи, после того, как линсардист будто бы невзначай вынырнул навстречу Миоко посреди людной улицы и радостно его поприветствовал…

«Напрасно смеётесь, – говорил взгляд, устремлённый на фигурку из бумаги. – Всякое бывает. Всякое».

Глава 10

Негромкое, едва различимое хлюпанье подсказало Скангалю, что с тропинкой делается что-то неладное. Приостановившись, учёный задумчиво потыкал перед собой тростью. Та с лёгкостью входила в обманчиво твёрдый грунт, оставляя за собой быстро наполняющиеся водой лунки. Хмыкнув, профессор обернулся и кивнул своим мыслям: хорошо, право, ходить в добротной непромокаемой обуви! Следы постигла та же участь. Ближние отпечатки едва увлажнились, те, что чуть дальше – успели превратиться в блестящие лужицы. А остальные скрыл туман, начинавшийся всего в нескольких шагах – учёный мог поручиться, что только что его тут не было. Ага, ага… Белоснежная кисея заботливо укрыла большую часть пейзажа. Наверняка под этим пологом местность успела полностью перемениться.

Вновь бросив взгляд вперёд, Скангаль присвистнул: гипотеза подтверждалась быстрее, чем хотелось бы. У него на глазах тропинка плавно сменялась речкой. Утоптанная колея делалась всё глубже, и поодаль между обочин плескалась вода. Переход выглядел на удивление естественным: как будто сменить пешую прогулку на заплыв – самое заурядное в мире дело! Тонкая грань двух сред мнилась неподвижной – да только вот считанные мгновения назад её тоже не было и в помине. Царили сушь и ясность. Покачав головой, учёный шагнул в сторону, не дожидаясь, пока превращение завершится.

Будущий берег, заросший травой, оказался надёжен – острый слух Скангаля не ловил фальшивых нот, а ноги попирали твёрдую землю, не пытаясь увязнуть в ней. Уже хорошо. Отойдя на пару шагов от дорожки-ручейка, учёный пытливо огляделся. В этот самый миг дохнуло свежим ветром, в вышине блеснуло солнце, и большой пласт тумана снесло в сторону, открывая преобразившийся пейзаж.

Профессор сжал губы, сдерживая рвущиеся наружу ругательства. Ни следа жилья! Так радикально местность на его памяти ещё не преображалась. Исчезли дома, пропали сады, поменялся даже рельеф. Учёный очутился посреди обширной системы петляющих рек и ручейков, разбегающихся и сливающихся вновь. Здесь и там из редеющего тумана проступали очертания приземистых холмов. На макушке одного из них растопырилось сухое корявое дерево.

Уловив краем глаза движение, Скангаль вздрогнул было, но быстро взял себя в руки. Это всего лишь догоняла хозяина Дианора – хотя выглядела она, надо признать… непривычно. Главным аспектам нежданная сырость пришлась не по нраву, и они отступили в тень, признав безоговорочное первенство птицы и змеи. Химера вышагивала на длинных когтистых лапах, прижав к бокам оперённые крылья, балансировала змеиным хвостом, настороженно поводила головой на длинной чешуйчатой шее. Казалось, по мелководью ступает порождение тёмных доисторических эпох, в которые Сокровенный ещё не измыслил человека – или же порешил, что пока не время выпускать любимое чадо в мир, коли по нему ещё разгуливают подобные твари.

Погладив подошедшую питомицу по шее и отметив, как тепла чешуя (а заодно подивившись мелким зубам, усеивавшим клюв), учёный вернулся к обдумыванию положения. В какой-то мере, пожалуй, ему стоит ощущать себя польщённым – его допустили на новый этап игры, можно сказать, сочли готовым. С другой – а в самом деле, как тут ориентироваться? В населённых секторах довольно легко находить подсказки – но как понять соотношение с городом невесть откуда взявшегося клочка дикой природы? Ининзе́… Ишь, прицепилось словечко-то! Ладно, стояние на месте делу всяко не поможет.

– Пойдём, Дианора. Поищем выход из этого неожиданного тупика.

Сопровождаемый по пятам верной химерой, профессор Скангаль двинулся вперёд, прощупывая тростью почву и тщательно прислушиваясь. Увы, метод Двойственной горы тут не работал: тихое журчание и плеск нигде не нарушались чужими голосами или шумом механизмов, что указали бы на наличие скрытых переходов. Детские стишки про гхимали тут тоже ничем не помогут. Остаётся искать спрятанные знаки – но где?

Учёный подошёл к скоплению крупных прибрежных валунов, обошёл кругом, пристально вглядываясь: никаких надписей или отметин, которые могла бы нанести чья-либо рука. Трещины возраста, пёстрые пятна лишайника. Напрягшись, он отвалил самый крупный из булыжников, который мог бы скрывать соразмерный человеку люк. Потребовалось время, но наконец валун с чваканьем покинул насиженное место. Ни следа. Путник прошёлся вдоль ручья, вглядываясь в рисунок камешков на дне и мельтешение рыбок. Поднялся на ближайший холм, обошёл вокруг древесного ствола – ни дупла, ни надрезов, складывающихся в условный знак. Простучал его тростью, ощупал шершавую кору, проверяя, нет ли замаскированной двери. Вновь ни следа!

Скангаль почувствовал азарт. Он решит эту загадку, не будь он профессором Вольного университета! Взгляд с вершины дал понять, что унылый ландшафт тянется, насколько хватает глаз. Он может целыми днями бродить здесь в поисках замаскированных указателей и всё равно ничего не находить – а значит, нужно менять тактику. Исходя из обычных человеческих представлений, он тут ничего не добьётся. Пора сменить предпосылки; необходимо взглянуть на проблему как местный. В конце концов, этноэзотерик он или нет?

Виннего Скангаль раздумчиво огладил подбородок, потянулся было к запястной книжице, чтобы освежить в памяти заметки последних дней, но рука замерла, парализованная неожиданной мыслью. Учёный вернулся к беседе с Дзаэйдой, на пути из дома которого его и застигло преображение местности. Как говорил ваятель? Синкретизм восприятия… Профессор вспомнил диковинную здешнюю письменность, вспомнил скульптуры Дзаэйды, кивнул собственным мыслям. Уставился на пейзаж уже новым взглядом, не всматриваясь в частности, а стараясь охватить целое. Раскинул руки, ловя кончиками пальцев ветер, прислушался, глубоко вдохнул, пробуя мир ноздрями и языком. Обратился ко всем органам чувств, попытался составить из разрозненных впечатлений единую картину.

И та пришла. Не сразу, но Скангаль постиг паттерн, что сопровождал его всюду – раз за разом, итерация за итерацией. Он читался в поворотах речек, слышался в плеске и журчании их вод, перекатывающихся по камням, проступал за порывами ветра, то и дело меняющего направление. Учёный негромко рассмеялся. Отлично, гипотеза подтвердилась, но что нам это даёт? Как нам применить полученную закономерность?! Единственный приходящий в голову вариант был настолько дурацким, что профессор решил незамедлительно его опробовать – он вполне мог оказаться правдой.

Хуже уж всяко не станет.

Скангаль пробежал вперёд дюжину шагов, скакнул в сторону, сделал два прыжка назад, едва не упав, ещё три шага, теперь крутануться на месте… Попутно он насвистывал мелодию, чей рисунок в общих чертах вторил алогичным перемещениям. Рисунок, который читался в посвисте ветра и бурлении бегущих по камням ручейков – ручьёв, чьи хитрые повороты учёный пытался воспроизвести. При этом он старался не терять концентрации, не забывать о текстуре земли под ногами, о сырой свежести воздуха, о биении собственного пульса; удерживать перед оком разума цельный образ мира вокруг…

Левая ладонь мазнула по чему-то холодному. Скангаль, едва удержав равновесие, попытался вновь нашарить источник металлического холода, подключив к делу и шуйцу, и десницу…

И перед ним возникла дверь.

Круглая раздвижная дверь в полтора человеческих роста проступила прямо из воздуха. Серый металл тускло поблёскивал в неярком свете. Ни косяка, ни порога, ни ручки и замка – только мерцающий зелёным овал, к которому требуется приложить руку, чтобы створки раздвинулись, открывая путь в просторную кабину. Скангалю уже доводилось такими пользоваться, хотя прежде он видел подобные двери на положенном месте – в стене, а никак не висящими в пустоте.

К слову, действительно в пустоте ли? Осторожно постучав по двери тросточкой и услышав в ответ металлический гул, учёный на всякий случай проверил пространство вокруг неё – не встроена ли дверь в невидимую стену? Ничуть не бывало – профессор преспокойно обошёл кругом, попутно отметив, что с обратной стороны створки совершенно невидимы. Заинтересованно хмыкнув, Скангаль пошёл на второй круг, но не докончил его – резко шагнул вбок, туда, где, как он помнил, разместилась невидимая дверь. Ну-ка – и как же, интересно, это будет выглядеть со стороны?

Если учёный ожидал, замерев на полпути, увидеть собственный торс, вырастающий из гладкого металла, его ожиданиям не суждено было сбыться. Коварная дверь когда-то успела сдвинуться на пару шагов. Другой бы решил, что промахнулся, но Скангаль доверял своему чувству пространства. Нет, створки действительно очутились в другом месте, словно бы профессор каким-то образом сдвинул их своими манёврами. Презанимательно, куда как презанимательно…

Дианора, ошалело следившая за дикими прыжками хозяина, осторожно подошла, придирчиво рассмотрела дверь и издала вопросительный скрежет. Звук был такой, словно химера подавилась токарным станком.

– Необычно, согласен, – кивнул Скангаль. – Но мы такими уже пользовались, разве нет? Или ты чуешь какой-то подвох?

Питомица снова изучила дверь и выжидательно уставилась на учёного. Подвоха она, по всей видимости, не чувствовала. Профессор коснулся ладонью зелёной панели, и двери плавно скользнули в стороны, исчезая, оставляя лишь идеально круглый проход. Ступив в широкую комнату, где светился сам воздух, путешественник изучил набор пиктограмм на стене – список доступных маршрутов. Так-так-так… Ага, пожалуй, этот вариант будет оптимален. Скангаль коснулся изображения алой окружности. Красное Кольцо велико, скорее всего, придётся дать хорошего крюка, но это надёжный, стабильный маршрут, можно не опасаться досадных неожиданностей.

Двери закрылись, и кабина, приютившая учёного и химеру, тронулась с места – плавно, бесшумно. Тёмные гладкие стены начали постепенно высветляться, пока не сделались совершенно прозрачными. Щурясь от бьющего в глаза сияния и крепко держась за поручень, профессор тем не менее пристально следил за маршрутом. Когда ещё такое увидишь?

Всё набирая и набирая ход, кабина рушилась вперёд и вниз – сквозь кипящее золото облака, плавящегося в горне низкого солнца, вечно заходившего и никогда не касавшегося горизонта. То и дело взгляд ловил в этом великолепии бело-серебристые высверки – одни напоминали мелькающие болиды, другие – несомую ветром паутинку… О да, это была та ещё паутинка, такой впору запеленать иную страну! Хрустальный лабиринт, прозрачный терновник, кровеносная система призрака – эфемерные артерии города, переплетение прозрачных туннелей, подобных тому, сквозь который мчалась кабина Скангаля. Они протягивались и изгибались во все мыслимые стороны, кое-где разветвляясь и перестраиваясь прямо на глазах. И по этим жилам двигались сотни, тысячи кабин, вверх, вниз, наискось, то мелькая в считаных шагах друг от друга, то лишь примечая других путешественников издали – на таких скоростях, что казались друг другу мимолётными видениями.

Непогрешимость этой странной системы транспорта по сей день потрясала Скангаля, но её он фиксировал лишь на периферии внимания – как всегда, его полностью захватило другое, несравненно грандиозное зрелище. Ошеломительная панорама, на фоне которой мельтешили шахты стремительных лифтов. Кабина рушилась сквозь ослепительно горящую пелену, пронизывая слой за слоем – охристые, огненно-янтарные, сочно-оранжевые и мглисто-лиловые – а башни и ярусы облаков на глазах уплотнялись, вылепливались под пальцами незримого скульптора в несхожие между собой пейзажи. Они открывались один за другим и вновь расточались, уступая место новым. Оживлённые улицы и дикие скалы, хитросплетения труб и дремучие леса – виток за витком неохватной спирали миражей, сквозь сердце которой падали Скангаль с Дианорой. Иные всплывали неожиданно близко – так на реке вдруг проходит мимо борта несомая течением коряга, – другие мелькали в разрывах облачной плоти, словно далёкие и грозные туманности. Кабина закладывала виражи, облака вокруг клубились и перестраивались, разрушая удивительные пейзажи, чтобы пересоздать их наново в каком-то ином месте, и где-то далеко за всем этим шумели огромные машины, проворачивались исполинские шестерни, обеспечивая работу этого немыслимого, безумного, совершенно безупречного механизма-головоломки, сотканного из тысяч и тысяч мест.

Пронизанный лучами вечного заката, вокруг простирался безграничный Эрмульбайдзон.

***

…Двойственную гору покидали ранним утром, зябкими предрассветными сумерками.

Заверяя, что деньга деньгу любит, Угафу не солгал: накануне отбытия Скангаль отыскал его без труда. Ракчамая снова устроил торг, театрально заламывая руки и горестно причитая на разные голоса, но всё же согласился провести «широкоухого» по цене, которую называл не иначе как «грабительской», громко сетуя, что эдак пойдёт по миру. Учёный не стал ни указывать, что Угафу и без того бродит по свету туда-сюда, ни спрашивать, за каким бесом ему сдались эти монетки. Все путешественники по Крайяносу были единодушны – таких вопросов ракчамая лучше не задавать. Всё равно не ответят, а если встали не с той ноги – так ещё и обидятся.

Условленным утром путник и проводник встретились на перекрёстке Столярной и Пьяных Медников, после чего пустились в путь. Дело было на среднем склоне, петлять по его кривым улочкам пришлось бы не меньше часа – но Угафу показал, что ориентируется в гхималях ничуть не хуже, чем в дикоземье. За считанные минуты они оставили позади ярко горящие окна и уличные фонари, очутившись на широкой грунтовой дороге, что петляла между садов у подножья.

Скангаль с интересом прислушивался, осматривался, не поворачивая головы. Ночью Двойственная гора не умолкала, и даже не сказать чтобы затихала – но звуки её перерождались, делаясь незаметнее и таинственнее. Мнилось, что на свету какая-то алхимическая реакция побуждала их набухать и разрастаться, заполняя всё вокруг – во тьме же они будто съёживались, забиваясь в укромные щели. Бормотание, шорох, стеклянное позвякивание, прерывистые вздохи… Тут и там объявились невиданные прежде вывески, суля сомнительные услуги и невразумительные соблазны. Некоторые были самодельными картонными табличками, иные – вовсе начертаны слабо светящимся мелом. Всё это расточится, сгинет, как небыль, ухнет на тёмное дно с первыми же лучами дня – до поры, до вечерних сумерек, до многоглазого неба…

Вершилось здесь и многое иное. За минувшие трое суток учёный неплохо наловчился пользоваться подарком Всевидящего владыки. Да, поистине синьор Акальжа был прав: жалко будет с ним расставаться! Впрочем, разглядывая ночной лик Двойственной горы и её окрестностей, профессор почти обрадовался, что покидает эти края. Порхая вокруг, волшебный глаз подмечал вещи странные и неожиданные. Из окон или печных труб выбирались бесплотные тени, грузно взмывали в воздух и плавно улетали куда-то к верхним склонам. Многие растения окрашивались в какие-то совсем уж странные цвета и дружно поворачивали листья на север, подставляя их лучам особо яркого ока-звезды. А один раз гхималь неподалёку вдруг потемнел, запульсировал и стремительно умчался, перебирая чем-то, что казалось десятком полупрозрачных ног.

– Что это было? – озадаченно спросил Скангаль, глядя вослед улепётывающему искажению. Дианора замерла, тоже ошарашенная неопознанным явлением.

– Да кто его знает? – беззаботно пожал плечами проводник. – Тайн много не бывает! В Эрмульбайдзоне убедишься, да!

– Мы идём на северо-восток, – отметил учёный. – Он в той стороне?

– Не-а, он нынче к западу. Пара дней, если идти по прямой. А мы срежем и доберёмся к обеду.

Скангаль хмыкнул, но промолчал. Подумав, разложил трость на полную длину дорожного посоха – грунтовка вроде надёжная, но предосторожность не помешает. Дианора белым пятном скользила вдоль заборов и зелёных изгородей, то и дело поводя ушами на хлопанье крыльев ночной птицы, принюхиваясь к чему-то. Один раз из-за забора бешено залаяли – сторожевой пёс почуял поблизости непростительно огромную кошку. Химера зашипела, и лай смолк, как отрезало. Что там! – Скангаля самого передёрнуло. Нечасто услышишь, как в одной глотке мешаются шипение кошки и змеи. Пёс оказался понятлив, не стал искушать судьбу.

– Славная зверушка, – одобрил Угафу. – Нам за те холмы, к слову.

Сады наконец закончились, и вдали в самом деле показалась недлинная цепь холмов. Небо над ними успело частично высветлеть, но солнце всё ещё пряталось за невидимыми отсюда горами.

– Холмы? – переспросил учёный, шагая вслед за проводником. – Мне казалось, равнина Атана не зря называется равниной. Вроде бы до самой Стружки Мира не должно быть возвышенностей?

– Насыпные, широкоухий! Жили тут… разные. И давно. Не ко всем Крайянос был добр.

Дальше шли в молчании. Светало, наконец, над вершинами брызнули лучи зари. Но в тот же миг Скангалю отчего-то померещилось, будто стало холодно и темно. Ровно туча закрыла солнечный свет; ровно порыв ледяного ветра налетел с севера. Мир словно съёжился в страхе, сжался в тусклый невыразительный комок. Учёный на миг растерялся, сбился с шага, но тут же всё понял, услышав ликующий крик Дианоры. Хлопая проступившими крыльями, химера на все голоса праздновала избавление от назойливого третьего глаза.

Вот, значит, и осталась позади граница. За более чем месяц, проведённый на Двойственной горе, Скангаль так свыкся с присутствием в воздухе, что вновь шагнуть в дикоземье было сродни потрясению. «А ведь местные рождаются в таких условиях, – подумал он вдруг. – Как им вообще духу хватает путешествовать?» И сам же себе ответил: да точно так же, как уроженцам Меоленеи и других обитаемых краёв по всей вселенной – менять страны и климатические пояса, поднимать паруса и отдаваться на волю ветров и волн. Любопытство, азарт и жажда наживы – человек всегда сыщет повод сорваться с места, найди только нужную пропорцию искушений.

Но расставаться с волшебным глазом было, конечно же, куда более огорчительно. Ракчамая правильно подгадал время, позволив им перейти границу уже при солнечном свете: в сумерках профессору наверняка показалось бы, что он ослеп.

– Ого, – вдруг замер проводник. – Ого-го.

– В чём дело? Опасность? – насторожился учёный. В утренних лучах пустынная равнина выглядела совершенно безмятежно.

– Напротив, – развеял его опасения Угафу. – Видишь вон то деревце? Обожди чуток, сейчас метнусь до него и обратно, и дальше пойдём…

«Вон то» дерево едва различимо маячило у самого горизонта по правую руку, далеко в стороне от намеченного пути. Скангаль хотел было весьма язвительно высказаться о предложении ракчамая и возразить против задержки, но не успел. Проводник вдруг в мгновение ока… отрастил ноги. Пары три дополнительных ног, неотличимых друг от друга. Торча по соседству, из одного почти человеческого таза, они смотрелись исключительно дико. Очевидно было, на таких не то что ходить – ковылять нельзя. Профессора аж передёрнуло от этого зрелища.

Не дав путешественнику и мига, чтобы опомниться, Угафу сдвинулся с места… и исчез! Нет, умчался, сгинул вдали – как вихрь, как молния! Лишь воздух разрываемый вскрикнул. Ни одно четвероногое не поспело бы за той скоростью, которую развил восьминогий ракчамая! Куда там призовым скакунам! В ту пору Скангаль не был знаком с понятием «гоночного болида», но если бы был – подумав, уверенно сказал бы, что тот тоже не выдюжит конкуренции.

Так что «метнулся» Угафу действительно быстро. Вернулся счастливый, приплясывающий, держа в каждой руке (коих по такому поводу было целых шесть) по крупному красноватому плоду.

– Йакат созрел! – радостно кричал он. – Рано в этом году! Не ждал! Будешь, широкоухий?

– Спасибо, нет.

– Смотри, дело твоё, – отозвался ракчамая, вгрызаясь в первый фрукт. – Мне бохэ доханехя.

Деревья йакат учёный за своё путешествие встречал не раз. Высокие, прямоствольные, с красноватой, как будто чешуйчатой корой и узкой заострённой кроной, они чем-то напоминали ему кипарисы. Но о том, что йакат приносит плоды, учёный прежде не знал, и решил не рисковать. Мало ли, какое отличие в физиологии человека и ракчамая может оказаться фатальным? Едва ли у проводника были причины его травить, но всё же осторожность не помешает.

К тому же Скангаль как следует позавтракал и ещё не был голоден.

К тому времени, когда странники достигли холмов, Угафу успел сгрызть все до единого фрукты и разбросать косточки – «пускай прорастают». Проводник легко взбежал на вершину, учёный и Дианора последовали за ним. Увидев, что поджидает их на той стороне, химера нервно забила хвостом, а профессор переливчато присвистнул.

– Ого, – невольно повторил он слова проводника. – Ого-го…

– Ага, – жизнерадостно подтвердил ракчамая. – Впервые такое видишь, широкоухий?

– Впервые, – кивнул Скангаль.

Он и впрямь никогда прежде не видел портального зверя.

Вид за холмами был обычен для этой части света – степь, смутное марево гор на самом горизонте. Но вот существо, ступавшее по этому пейзажу, потрясало воображение. Оно напоминало льва, если бывают на свете львы размером со слона. Зеленоватая шерсть оттенком сливалась с травой, а роскошная изумрудная грива придавала чудовищу сходство с громадным ходячим деревом. Великий зверь шёл неспешно, без видимой цели. Длинный хвост медленно ходил из стороны в сторону.

– Чем он питается? – негромко уточнил учёный.

– Чем найдёт, – хихикнул Угафу, но тут же посерьёзнел. – На самом деле, ему это и не нужно. Норсайяк их такими выдумал, чтобы им не нужно было есть, достаточно просто – быть. А то ну где сыщешь мяса, такую-то тушу прокормить?

Это уж точно, подумал Скангаль. Это уж точно.

– Норсайяк, стало быть… Послушай, а владыки таких творить могут?

Ракчамая озадаченно поскрёб затылок.

– А вот чтоб я знал. На моей памяти никто не пробовал. Ну так что, пошли?

Теперь они с Дианорой следовали за проводником не без трепета. Чем ближе они подходили, тем крупнее казалось удивительное животное. Слон? Да какое там! – больше, намного больше! Зелёное чудище брело своим путём, не обращая пока внимания на приближающихся путников, будто и впрямь бесстрастное ходячее дерево. Теперь было видно, что громадный лев от широкого носа до кончика хвоста порос мягкой травой и мхом, тёрном и мелкими ягодками. Грива оказалась массой длинных спутанных лиан, колышущихся в такт поступи зверя. Некоторые из лиан цвели, и у белых чаш вертелись крохотные пёстрые пичуги. Стаи птиц покрупнее вились над спиной царственной бестии – учёный не удивился бы, узнав, что они на нём гнездятся. Гомон пернатых слышен был издали – учёный ловил его ещё из-за холмов, но и подозревать не мог, с чем он связан.

– Вот это, право, борамец так борамец… Но как же, хотел бы я знать, этим путешествовать? Никак придётся лезть ему в пасть?

– А в ухо не хочешь? Мыслю, пролезем – эва, они у вас почти одинаковы, только тут пошире будут! – Глядя на лицо Скангаля, Угафу рассмеялся: – Случается так, случается эдак, но нет, нас ждёт маршрут поинтересней. Хедре! Вао кса!

Эти непонятные слова проводник выкрикнул, когда они подошли совсем близко. Вот теперь лесистый великан стал медленно к ним разворачиваться – не головой, всем туловищем. Растительный мех на груди тоже пришёл в движение… Ох! Ради Сокровенного! У Скангаля аж дыхание перехватило. Нечасто увидишь, как у кого-то на груди распахивается глаз. Широкий и глубокий, словно пруд, такой же влажно блестящий. Веки, растущие не по-людски, вертикально, расходились в стороны дверными створками, открывая круглый, беспросветно чёрный зрачок. Не зрачок даже – дыру, бескрайнюю бездну, заслоняющую весь мир. Не в силах отвести взгляд, путник почувствовал, как ноги отрываются от опоры, и заскользил в тёмный туннель…

Несколько мгновений дезориентации и полёта сквозь пустоту, пронзённую лишь вибрирующим криком Дианоры – и профессор обнаружил себя на коленях на дне неглубокого оврага. Подташнивало, тяжёлый рюкзак пригибал к земле, но, нашарив поблизости посох, Скангаль опёрся на него и встал. Эге, грязища-то!.. Хорошо хоть, штаны не порвал. Пока путник отряхивался, химера, сбитая с толку скачком в пространстве, сплелась в странный клубок, перемешав кошачий и змеиный аспекты. Учёный огляделся в поисках Угафу. Тот как раз показался из громадной норы в корнях дуба, угрожающе нависшего над оврагом. Не иначе как из этой дырищи путешественники и вывалились. В сумраке между корнями шумно ворочалось и гудело что-то неясное, отчего-то густо пахнущее морской солью.

– Ты не хочешь знать, как выглядит зверь на этой стороне, – беззаботно заверил ракчамая, перехватив взгляд исследователя. – Давай, приводи в чувство свою зверушку, и будем выбираться. Мы почти на месте! Сейчас такое увидишь – слов нет!

Очень скоро, покинув овраг и увидев, что скрывали его склоны, Скангаль молчаливо признал правоту проводника. Слов действительно не было. Никаких.

Пожалуй, их не хватило бы, даже выучи он все слова, придуманные жителями Двойственной горы для описания второго зрения. Что там! – изощрённая эстетика кло-ирге, и та бы не помогла. Профессор думал, что уже привык удивляться, но в очередной раз усвоил: пределов совершенству нет, и на каждое чудо сыщется своё, стократ чудесней. Воспоминания о прошлых сюрпризах померкли, выцвели до прозрачности, подёрнулись сетью трещин и осыпались ливнем стеклянных осколков.

Странствующий город Эрмульбайдзон бежал всякого описания, и кисть замерла бы над холстом, не в силах положить первый мазок. Пожалуй, он напоминал одну из тех картин, что дурачат зрение, громоздя двусмысленности и обманы, и то, что сперва видится так, в следующий миг предстаёт совершенно иначе. Но нет, всё это было потом – сперва мысль цепенела перед размером. Вот эта громада на горизонте, касающаяся облаков… да не сама ли она облако? Или нет, смерч, вихрь… густой туман, пронизанный низким солнцем, золотящийся в его лучах… Полно, какой же туман, какие вихри – это ветки, неохватный ком светящихся ветвей, бескрайняя металлическая чащоба… Да нет же, не лес, а строительные леса, бесконечная череда разноуровневых переходов и мостков…

Колоссальное видение на горизонте дрожало, переливалось, ни на миг не оставаясь прежним, преображаясь, стоило лишь слегка переменить угол обзора. Над чем нависает эта громада? Что там, в основании? Это огромные здания со множеством окон, глухие стены или нагромождение скал? А меж ними? Хитросплетение дорог, паутина ущелий или сеть рек, над которой встал густой туман… вихрь… облако… паутина строительных лесов… А, проклятье! Эрмульбайдзон словно кружился волчком сразу во множестве осей, поворачиваясь то тем, то этим боком, обманывая, не позволяя сосредоточиться. Учёный, машинально гладя химеру, подумал, что не зря, ой не зря Угафу сравнил это место с перекати-полем… Будто и впрямь клубок-глыбища из разнородных скрученных стебельков, только не высохших, а живых, цветущих, бурлящих молодым соком, даже без ветра пребывающих в непрестанном движении…

– Говорю же, к обеду дойдём, – сообщил ракчамая, с удовольствием разглядывая лицо путешественника. – Добро пожаловать в город-лабиринт!

***

Двери плавно разъехались, и Скангаль с Дианорой шагнули из кабины в гром, пестрядь и круговерть Красного Кольца.

Лабиринт – действительно, мало есть слов, которые бы лучше описывали Эрмульбайдзон. Но, пожив здесь, путешественник нашёл пару сравнений поинтереснее. Перешивающее само себя лоскутное пальто, где заплата со спины сегодня оказывается на рукаве, а завтра – спереди на подоле. Или игровое поле, клетки которого перемешиваются с каждым ходом по сложным правилам. Перекати-город беспрестанно менялся: словно речной божок из старых легенд, не мог усидеть в одной форме. Дороги всечасно находили новые сопряжения, старые перекрёстки прекращали существование, невесть как соположенные слои-ярусы непредсказуемо тасовались колодой в руках опытного шулера. Притом городские районы нимало не походили один на другой – заплаты этого диковинного лоскутного поселения были из разных тканей, выкрашенных по-всякому да расшитых каждая своим узором. Путь от шума и света в таинственную тишь и обратно был необычайно короток – и зачастую совершенно внезапен.

Разумеется, за все эти чудеса отвечал здешний правитель. Истинный сын своего народа, поднаторевшего в создании неожиданностей, Дзармайлок любил так распоряжаться дорогами, чтобы терялись не только иноземцы, но и коренные местные жители. Те, впрочем, отнюдь не роптали, принимая неизбежные плутания как бесплатное развлечение. Да и то, захоти кто-то возроптать – где станешь искать командующего, чтобы высказать свою жалобу? Иннмаоде, князь Верхнего Ильтра, жил во дворце на главной площади. Иррпе, Всевидящий владыка, проживал на верхней половине Двойственной горы, куда ход есть лишь избранным. А Дзармайлок? Загадка. Хочешь пообщаться с ним – думай, ищи, разгадывай сам; сюзерен любит сообразительных собеседников.

К счастью, даже в круговороте преображений Эрмульбайдзона были свои узловые точки, очаги спокойствия, которые всеобщая игра обходила стороной. Одним из таких средоточий и было Красное Кольцо – широченная, амфитеатром облегающая Метель улица, стабильная и неизменная, в отличие от паутины разбегающихся во все стороны проспектов, улочек и переулков.

Заблудиться, однако, и тут было легче лёгкого.

Движение на Кольце – в десятки ярусов. На дне, по гладкой дороге, мчатся экипажи – сами собой мчатся, перебирая блестящими металлическими лапами, словно орда гигантских заводных тараканов. Скрытые движители трудятся совершенно беззвучно, но топот суставчатых ног – пуще звона подков, поднимается к самым небесам. А выше, между оглушённым небом и закатанной в покрытие землёй, мухами вьются другие машины – ещё страннее, ещё диковиннее, мчат с присвистом по воздуху безо всяких крыльев, сверкают огнями, блестят обтекаемым корпусом. Порой мелькает транспорт и вовсе несуразный – шаровые молнии, облака, гигантские капли… А по обе стороны, вдоль бесконечной дуги Кольца – террасы. Хитрый узор террас, малый лабиринт внутри большого. Вместо того, чтобы идти рядами, они бесконечно меняют высоту, сбегая и вновь вздымаясь по лестницам и пандусам, связываются воедино и опять разбегаются. Идти по прямой не выйдет при всём желании – гуляющий по Красному Кольцу неизменно снуёт вверх и вниз, подчас спускается очень долго, чтобы потом, попетляв, снова подняться на половину утерянной высоты.

И разве эти террасы пустуют? О нет! Странно было бы ожидать такого от одной из главных городских улиц. Пешеходные дороги лишь немногим уже заполненного чудо-машинами коридора, да и будут, пожалуй, куда удивительней. Скангалю доводилось бывать в местах, кипящих жизнью, но только на Красном Кольце всё, что могло кипеть, давно выкипело – а остальное горит-полыхает весёлым неугасимым огнём. Этот край не спит ни днём, ни ночью. Светятся прямо в воздухе яркие вывески – порой надписи на нескольких языках, но чаще геометрические узоры-шифровки и движущиеся картинки-ребусы. Всплывают у дверей и подворотен, подчас песни поют, только что за полу не дёргают. Поди угадай, куда зазывают! Может, в магазин. Может, в музей погоды. А то, быть может, на один из сотен изощрённых способов досуга чхормальбаэк, о которых на остальной равнине не имеют ни малейшего представления.

И сами они – повсюду. Чхормальбаэк, местные жители. Сбоку, за спиной, по курсу, сверху, снизу… Голова кругом! Прежде Скангаль их не встречал, хотя слышал многое, в том числе – что они странствуют по всему Крайяносу. Но так уж сложилось, что с этим диковинным народом учёный познакомился лишь в естественной среде обитания, зато теперь мог слышать со всех сторон речь, полную щелчков и постукиваний, и созерцать беседующих во всей красе.

Что и говорить, оказались они… жутковатыми. Профессору уже довелось пожить в городе непохожих на человека созданий, но кло-ирге выглядели красиво и отчасти даже забавно, словно какие-то экзотические нелетающие птицы. Чхормальбаэк же… Они, по правде сказать, толком не походили ни на что. Скангаль встречал в Крайяносе куда более странных существ, но никогда – в таком количестве. А здесь они кишели. Как тараканы – на которых, положа руку на сердце, тоже не походили, но избавиться от этой мысли Скангаль не мог. Четыре лапы с длинными цепкими пальцами вздымают морщинистые колени (локти?) выше покрытой тусклым панцирем спины. Лицо усеяно щитками или чешуйками, словно огромная шишка – из-под них порой высовываются склизкие дрожащие отростки, на манер рожек улитки или слизняка. А по сторонам рта – длинные мускулистые усы, что были бы похожи на сомовьи, не делись они на конце на семь побегов помельче: длинных и гибких пальцев. Эти странные щупальца заменяли чхормальбаэк руки.

Размерами хозяева Эрмульбайдзона не слишком-то уступали людям, но из-за четвероногой своей повадки на гостей города им приходилось смотреть снизу вверх… почти всегда. На своих гротескных лапищах чхормальбаэк отлично лазали даже по отвесным стенам, не хуже тех же тараканов, и в этом явно никто не видел ничего зазорного. Серые и бежевые панцири вкупе с разноцветными усами и щупиками мельтешили, куда ни кинешь взгляд – что за наваждение!

Как будто мало того, далеко не все местные гуляют по улицам во плоти. Иные носятся огненными призраками, наподобие здешних вывесок, создают себе тела прямо из воздуха, контролируя их откуда-то издали, может, прямо из дому. А если кто и впрямь в толпе плотью и кровью – это вовсе не значит, что он только здесь, что не присутствует в то же время где-нибудь ещё. На каждом втором – хитроумная сеть из металлических кружочков, связанных проводками, открывающая путь в Нексус. У других и вовсе протезы – стальные конечности, выборочно замещённые пластины панциря, таинственные дополнительные органы, не предусмотренные природой… Порой мелькающие в толпе люди и другие иноземцы лишь усугубляют ирреальность зрелища.

Будем честны: в этом городе выдержка и сам рассудок Скангаля подвергались непрерывному испытанию, и пейзажи стали лишь первой каплей. Знакомство с жителями и их укладом – вот что гораздо тяжелее. Пытливый, доброжелательный и несколько насмешливый менталитет чхормальбаэк разительно контрастировал с их гротескной внешностью – учёный далеко не сразу сумел к ней привыкнуть и подавить инстинктивную гадливость, хотя, разумеется, воспитание не позволяло хоть как-то её проявлять. Да и сама ткань здешней повседневности… Скангаль всегда скептически относился к концепции «варварства»; считал, что далёкие народы слишком различны в сути своей, чтобы можно было мерить их одной меркой, а тем более сравнивать культуры с позиций «лучше-хуже». Тем неприятнее, что, очутившись в Эрмульбайдзоне, профессор пару раз ловил себя на мысли: это я – варвар. Совершенно не понимаю, что у них тут творится. Их наука и культура для меня – тёмный лес, и ещё долго такими останутся. А ещё ведь этноэзотерик…

Последний удар наносил тот факт, что загадочность здесь была не мнимая, порождённая невежеством чужеземца, а намеренная, тщательно рассчитанная, входящая во все аспекты жизни. Подобно тому, как в Синь всё пронизывали этикет и ритуал, здесь самый воздух пропитывала игра – подчас спонтанная и непринуждённая, но чаще вдумчивая и сложная, рассчитанная на долгие годы. Создавалось впечатление, что чхормальбаэк намеренно усложняют собственную жизнь, превращая её в подобие шахматной партии, выстраивая далеко идущие комбинации из самых заурядных действий – и этому самозабвенно предавался целый народ. Как другие нации забывают себя в разврате, пирушках, войне или спорте, тут все упивались переосмыслением повседневности по правилам старым и новым. Ни слова, ни жеста в простоте. На каждом шагу – головокружительные загадки и шарады. Простая прогулка всякий раз – сродни мифическому походу за край света, сквозь тернии и испытания.

Безусловно, везде припрятаны подсказки – но попробуй-ка ими воспользуйся, будучи уроженцем совсем иной культуры!

Но отдадим ему должное, Виннего Скангаль старался. Доступные знания он впитывал с привычной живостью – а их, доступных, оказалось на удивление много. Пусть даже вслушивание не слишком помогало – Эрмульбайдзон не так уж часто говорил по-эмгирийски, кроме как с гостями города – нашлись другие источники, да такие, о которых профессору прежде не доводилось и мечтать…

Но сколь же многое здесь отвлекает! Одесную мельтешит и грохочет поток машин, ошуюю, в просветах между зданиями, то и дело можно заметить нечто и вовсе фантасмагорическое, на чьи переливы и смотреть-то без тошноты нельзя. Скангаль так и не сумел выяснить, что же такое Метель, вокруг которой выстроено Красное Кольцо – вернее, просто не понял предложенных объяснений. Не хватало фундамента, теоретической подготовки.

И такая будничная непостижимость – куда ни плюнь.

Следуя системе примет, скрытых в вывесках, настенных росписях и размещении уличных фонарей, профессор добрался до транспортной остановки. Ну наконец-то. Сейчас можно будет поймать извозчика и доехать до номеров, не тратя душевных сил на утомительную городскую навигацию. Право слово, даже в Пестролесье, наверное, было проще!..

Усмехнувшись пришедшей мысли, учёный положил руку на загривок химеры и принялся вспоминать.

***

К югу от Синь, отделённая от Алабанти Хфра и Ракашем, лежит Сомбрия. Страна как страна – в меру крупная, в меру богатая, в меру спокойная и в меру волшебная. Далеко ей до того же Шиммишбайша, где чудо на чудовище сидит да сказкой погоняет; далеко и до сопредельных синьцев, растворивших магию в каждом вдохе и каждом ритуале вежества. Но и отказаться от волхования совсем, как некоторые на севере полуострова, им отнюдь не с руки. Да и как можно? – ведь совсем близко Золотой Раскол! Не будешь бдеть – и не заметишь, как продуют державу потусторонние ветра, не оставив ни дома, ни жителя…

Вот и не переводятся в Сомбрии преображённые. Одни в укромных углах и дальних скитах таятся, иные бродят по городам и весям. Бдят, как бы не учинили лихих дел нездешние сквозняки. Кумекают: как бы приспособить вредные дуновения на пользу государственную? Век кумекали, другой; гляди-ка – что-то и напридумали. Вскипела на юге страны работа. Семь лет и три месяца рассчитывали и строили, вот, вишь ты, и вырос там новый лес. Да не простой, а Пёстрый. Посмотришь в первый раз: экая глупость! Понатыкали столбов, ленточками цветными обвязали, канатов повсюду натянули. Вроде как безделка, детишкам забавляться разве; было на что семь лет тратить. А побродишь рядом, нутро своё послушаешь, да с умными людьми побеседуешь – эва!.. Только и останется, что головой покрутить.

Далеко славится сомбрийское Пестролесье. Даже из-за моря, бывало, прибывали искусники – на работу подивиться, опыт перенять. Ай, что там из-за моря! – скитальцы, так те через одного долгом своим считают в Сомбрию заглянуть. Иные из неё уже и не выезжают. Пришли Золотым Расколом или какими своими дорогами – а ушли тропками Пёстрого леса.

Куда ушли? Да, уважаемый, а вот тут-то и начинается самое интересное! Преображённые сами не верили, когда за работу брались, что всё получится – однако ж сделали. Поймали в ловушку эманации Раскола и пустили кружить по лабиринту, новые ходы торить. Ух, они и проторили! Было Пестролесье редкой рощицей, стало – чащобой, хоть век блуждай. Разрослось – не вширь, а вглубь, на множество миров разбежалось. Ветвятся тропки, по краям да временам разбегаются, границы стирают, быль с небылью мешают… Свистит меж столбов золотистый ветер, лентами цветными играет. Дразнится: эй, путник! Прогуляться не хочешь?!

Многие, надо сказать, хотели. Вспыхивали глаза у мальчишек, у юнцов безбородых; да и у зрелых мужей плясала подчас бесовская искорка в глубине зрачков, едва зайдёт речь о диковинной сомбрийской выдумке. Это ж понимать надо: не пропасть непостижимая, как тот Раскол! Не билет в один конец! Дорога ухоженная, нахоженная, и волшебство-то в ней, почтеннейшие, не дикое, а прямо-таки прирученное – вот что главное! Хоть ты сто раз всё Пестролесье обойди (ай, ладно вам! сами знаем, что и за сто лет не обойдёшь!) – а клейма шельмовского, магического, на тебе так и не объявится! Клубится чудо, сам мир вокруг наново переплетает – а внутрь не заходит, тело не отравляет. Это ли не соблазн?

Вспыхивали глаза некогда и у малого Виннего Скангаля. А потом? Не погасли, не волнуйтесь – в другую сторону просто уставились. Увидел будущий учёный, что под боком чудес ничуть не меньше, чем в далёких сказочных мирах – и махнул до поры на те миры рукою. Всю Меоленею исколесил, навидался такого, чего многие мечтатели – «Эх!.. Мне бы!.. Из этого тараканьего угла – прочь!..» – и представить себе не могли. Несколько книг по итогам своих путешествий написал, заметим между делом.

Словом, мог ли кто подумать, что почтенный профессор этноэзотерики не просто вспомнит о мальчишеских мечтах, но и воплотит их – равно по зову сердца и долгу службы?

Вот ведь оно как бывает…

Да и чего таить? – Виннего Скангаль и сам не мог того подумать, листая на досуге книги Фатезия. Но вот взгляд зацепился за беглую обмолвку, ниточка ассоциаций немедля протянулась к обрывку разговора, слышанного в одной из южных экспедиций… Дальше были месяцы поисков, бесед со скитальцами, лихорадочной охоты за редкими изданиями и вдохновенного упорядочивания обрывочных знаний, которые, как это всегда оказывается, долгие годы лежали под рукой, ожидая, пока кто-нибудь не поленится и сложит их воедино.

Убедившись, что преследует не фантом, не мимолётную грёзу, что легенда о Библиотеке приобретает вполне отчётливые контуры, Скангаль начал готовиться к экспедиции. Одним из труднейших вопросов было: как попасть в Крайянос? Большинство традиционных скитальческих техник профессору явно не подходили – они требовали либо радикальных психологических метаморфоз, либо весьма сомнительных магических практик. Тогда-то и пришлось кстати детское увлечение – и вот, закончив сборы и получив свой «оплачиваемый отпуск», учёный отправился в Сомбрию.

Там ему довелось провести больше месяца. Шутка ли? – найти из мириад миров конкретный, да ещё и выйти аккурат в нужном его уголке! Только профан думает, что тут довольно заучить один маршрут и тем удовольствоваться. Нет, ориентирование в Пестролесье – ремесло не из лёгких, научиться ему не проще, нежели хождению под парусом или делу следопыта. Даже ради короткой прогулки надо хоть в общих чертах, да уразуметь главные принципы, научиться понимать, что говорит тебе Пёстрый лес. Всё равно что новый язык освоить! И даже не один: ощупью читать узлы, распознавать сочетания цветных лент, разгадывать логику поворотов…

Виннего Скангаль всю жизнь считался учеником способным. Не посрамил он своего доброго имени и в этот раз, успешно превзойдя мудрёную науку. В урезанном, надо признать, объёме, но для задуманного профессором, как заверили сомбрийцы, этого должно оказаться более чем достаточно. И вот, хорошо выспавшись и плотно позавтракав, учёный выдвинулся в путь около часу дня. По расчётам здешних экспертов, в этом случае он выйдет в Крайяносе аккурат утром – если, конечно, не промахнётся полушарием.

Весь скарб пришлось тащить на себе – обычные животные на дух не выносили близости Пестролесья, впадая в паническое буйство. По счастью, на химер, взращённых в пронизанной волшебством среде, это не распространялось. Более того, такие, как Дианора, обученные идти за хозяином след в след – и под следом тут разумелось нечто более метафизическое, нежели простой отпечаток в земле, – могли не затеряться даже в здешних хитросплетениях, сопровождая хозяина буквальным образом всюду.

Увы, в качестве вьючного охранница и охотница не годилась никуда. Но где наша не пропадала?

Ну что же, приступим. Скангаль глубоко вздохнул, собирая в кулак решимость. Смерил взглядом два высоких резных столба, отмечающих проход в Пёстрый лес. Велел Дианоре следовать, поудобнее перехватил дорожный посох левой рукой и шагнул внутрь, ухватившись десницей за натянутую справа верёвку с навязанными через разные интервалы хитрыми узелками. Так, не отпуская её, двинулся от столба к столбу, тщательно следя за вехами и стараясь игнорировать сторонние ощущения. С каждым шагом вокруг нарастал ветер, и на этом ветру реальность начинала подёргиваться и размываться, словно отражение в воде. Мир за пределами леса утратил чёткость и отдалился, угасли звуки, столбы лабиринта же, напротив, стали ощутимо умножаться в числе, словно раздваивались или лезли из-под земли…

Сосредоточиться! Не отвлекаться!

Шаг, шаг, шаг. Прямо, прямо, прямо… Развилка. Шесть жёлтых лент и одна красная, вторая, если считать снизу – значит, не отпускаем верёвки, сворачиваем направо… Пальцы чутко ощупывают наузы, читают спрятанные в них инструкции. Двадцатый, сотый, семьдесят второй, снова двадцатый… Ага, пятьдесят третий. Замереть на восемь ударов сердца. Скангаль застыл, чувствуя, как крепнущий ветер сносит Пестролесье вокруг него, выстраивая по новым лекалам и не трогая замершего в неподвижности человека и застывшего за спиной зверя. Семь, восемь… Идём дальше. Восемь синих и восемь зелёных лент, двумя ладонями ниже – белая? Эге, да мы уже близко! Кстати, этой вехи только что на глазах не было.

Дальше, дальше… Правая рука натыкается на узел триста один. Теперь – сложный манёвр. Зажав посох между колен и стараясь не думать, как это выглядит со стороны, профессор вытянул опустевшую шуйцу, нашарил параллельную верёвку, побежал вдоль неё пальцами, нащупывая… Ага! Вот он. Триста первый узел, парный. Вцепившись в него, Скангаль наконец смог позволить себе отпустить правое вервие и снова взять посох в руку. Постоял немного, переводя дыхание; снова проделал неудобный манёвр, разворачиваясь и перехватывая канат правой рукой, и пошагал назад – по собственным следам.

Ан нет. Какие там следы, если лес за спиной успел полностью перемениться? Другие тропы, другие вехи. Теперь уже действительно – недолго. Парой минут спустя, чуть пригнувшись, учёный прошёл под серебристой и кирпично-бурой лентами, натянутыми между двумя столбами крест-накрест. Вход в Крайянос. А теперь – читать узлы особенно тщательно. Каждый из них соответствует какому-то месту, и там, где отпустил верёвку, ты и окажешься… Именно поэтому ни в коем случае нельзя терять соприкосновение с канатом на полпути – выкинет Сокровенный знает где.

Обрезок похожей верёвки, с тремя сложными узлами, припрятан у профессора в одном из карманов. Это – обратный билет. Развяжешь один узел – окажешься в Пестролесье, неподалёку от выхода в Сомбрию. Это значит – две повторных попытки, если промахнёшься в первый раз, да ещё возможность вернуться домой. Страховка, что ни говори, греет душу, но Скангаль не намеревается допускать ошибок.

Впрочем, всем ведомо, что никакую шутку Сокровенный не ценит так, как попытку поделиться с ним планами на завтра. Разжав ладонь поверх узла, который обязан был обозначать равнину Атана, путешественник сделал ещё один шаг и очутился на горной дороге. Вокруг вздымались зелёные лесистые хребты.

Шагнувшая следом химера с интересом огляделась, присела у ног и вопросительно мурлыкнула.

– Да, Дианора, ты совершенно права, в Меоленее таких гор не увидишь, – согласился Скангаль, потрепав свою спутницу по голове. – Так что, полагаю, мы всё-таки в Крайяносе. Другое дело, что я вовсе не ожидал увидеть гор, так что, боюсь, мы с тобой махнули слишком далеко к северу, а то и вовсе ошиблись материком.

***

С комфортом устроившись на заднем сидении многоногого экипажа, салон которого надёжно отсекал внешние шумы, профессор перечитывал заметки в запястной книжке. Наверняка с точки зрения водителя это выглядело довольно забавно: пользоваться бумагой, когда под рукой есть Нексус. Отчасти Скангаль был с ним согласен, но учитывал, что с собой эрмульбайдзонский репозиторий знаний не прихватишь – а значит, без старых методов никуда.

«Инкорпорирующий язык. Чхормальбаэк – этноним, а не название вида; «народ лабиринта». Тот же корень, что в Эрмульбайдзоне. Письменность – не могу припомнить аналогов».

Сухой тон конспекта не передавал эмоций. Здешнее наречие, как оказалось – сплошная головная боль! В нём не было фиксированных слов – только россыпь корней, которые сочетались друг с другом по сложным правилам, с помощью кучи аффиксов и внутренних флексий образуя новые единства в момент создания фразы. Подлежащее могло включать в себя россыпь определений, накрученных вокруг основы существительного, сказуемое становилось единым целым с обстоятельствами и дополнениями. Парой-тройкой скрипучих слов чхормальбаэк умудрялись выражать сложные синтаксические единства.

Но это ещё не было худшим: запись велась и вовсе из ряда вон выходящим способом. Буквы? Силлабы? Логограммы? Ха! Письменность народа лабиринта учёный, как следует поразмыслив, осторожно назвал «супрасегментной». Чхормальбаэк длинной изогнутой линией рисовали интонационный рисунок фразы, тем самым нивелируя необходимость пунктуации, и размещали на нём морфемы. Разумеется, строчки при таком подходе плясали, как пьяные, вызывая у незнакомого с языком законное недоумение.

«Культура – сформировалась до прибытия в Крайянос. 471 год назад – исследовательский ковчег “Эрмульбайдзон” пересекает разомкнутые границы в море Аллали».

Подобно Скангалю, местные жители пришли в этот удивительный мир по доброй воле, воспользовавшись для этого не менее удивительным средством. Насколько понял профессор из бесед с местными и открытых источников, кочующий город был поразительным сооружением ещё до того, как командующий Дзармайлок заявил Право и получил доступ к могуществу владыки. Уже тогда огромный корабль состоял из нескольких взаимно независимых реальностей, существующих вокруг единой оси – того самого пространства с бесконечными лифтовыми шахтами, через которое Скангалю уже не раз довелось путешествовать. После долгих раздумий учёный перевёл название этой оси как «Арбореальность» – вполне уместное имя, если учесть неудержимое ветвление, начавшееся потом.

Очутившись в Крайяносе, ковчег незамедлительно выполнил то, что предписывала программа: влился в пейзаж, словно всегда там был. На дне укоренился лабиринт коралловых рифов, поднявшийся над волнами россыпью атоллов, над ними выросли здания… Несколько лет переселенцы налаживали связь с детьми Алхала, собирая сведения об окружающем мире, и противостояли океаническим демонам – тут-то обретение Права стало насущной необходимостью. А удовлетворив первичное любопытство и решив, что на этом месте вдали от судоходных путей их ничто не держит, Эрмульбайдзон снялся с места и тронулся по волнам – словно плавучий остров Шаменшальт.

Путь продлился недолго. Неуклонно двигаясь на север, перекати-город добрался до материка, который ракчамая называют Пху, всему Крайяносу более известного под кло-иргским именем Троон. Изящно взрезав берег к востоку от устья Салтилиона, он в очередной раз преобразился сам и преобразил рельеф, обернувшись паутиной каналов и перекинутых над ними многоуровневых мостов.

Если чхормальбаэк полагали, что достаточно просто сказать: «Мы пришли с миром» и обживаться дальше, их надеждам не суждено было сбыться. Густая приморская чащоба, на границе которой пристроился Эрмульбайдзон, в ту пору считалась протекторатом Ялан-Дора – могущественного города, во дни своей славы превосходившего современный Длодвотраак. Не желая мириться с новым соседом, царь ялан-дорский послал несметную орду на покорение…

Вот это, к слову, Скангаля сильно удивило. Прежде он думал, что границы владений определяются раз и навсегда, откусить больше своего предела невозможно, и владыки живут относительно мирно, ведя лишь дипломатическую и экономическую борьбу. Оказалось, ничего подобного – свары из-за границ были обычным делом. Не раз и не два схватывались правители из-за спорных территорий, и далеко не однажды кто-нибудь проигрывал в этих сватках всё, а победитель удваивал территорию и могущество. Порой таким путём какой-нибудь мелкий божок, истребляя столь же ничтожных соседей, со временем превращался в фигуру, с которой приходилось считаться. Например, в гостевой версии Нексуса нашлась статья о Лесных войнах – её профессор прочёл с большим интересом. Надо же, какие тут коллизии бывают.

Но семилетняя эпопея с хозяином леса Чжоунхэй приключилась куда позже – а борьба Эрмульбайдзона с Ялан-Дором была куда проще и скоротечнее. Посылая свои войска в бой, царь явно не ожидал, что столкнётся с батальоном бронированных шагоходов, вооружённых по последнему слову иномирной техники. Не ожидал он и того, что совсем недавно заявивший Право Дзармайлок успел так хорошо освоиться в новом статусе, и что власть его над суверенной территорией была куда прочнее: ведь её не приходилось распылять над огромными лесными просторами. Завоевательная армия с позором отступила. В Ялан-Доре поднялись волнения и позже даже вспыхнул бунт, едва не уничтоживший правителя и будто бы сопровождавшийся какой-то сверхъестественной катастрофой. Сведения, впрочем, были отрывисты и противоречивы.

Ковчег же вновь снялся с места и проследовал в глубину суши. Больше ему никто не препятствовал – все поняли, что с новичком стоит считаться. По счастью, Дзармайлок старался никому не мешать. Странствовал осторожно, пристраивался на пустом месте, подальше от чьих-то границ. Девятиокую перекати-город обошёл с севера, катаясь по горам и то и дело останавливаясь в них сетью ущелий и каменоломен: пополнял запасы руд и других ценных ископаемых; потом снова вернулся на равнину. А его любознательные жители путешествовали туда-сюда, ведя оживлённую торговлю и исследуя всё подряд. Постепенно за ковчегом укрепилась слава центра науки и просвещения. Даже странно, что почти никто не пытался переманивать оттуда специалистов – исключением стал именно молодой Длодвотраак, лет двести назад.

«Эрмульбайдзон – процесс, не место? Глагольные признаки в потоке речи (?герундий?)».

Эта заметка озадачивала Скангаля на протяжении нескольких дней. Хотя он в общих чертах мог понять логику описания обжитого места как деятельности – что там, само слово «поселение», если всмотреться в этимологию, носит именно такой характер! – не оставляло ощущение, что тут кроется нечто ещё, что он упускает что-то важное. Изменчивость, переходы с места на место, загадки-шарады… Общий знаменатель ускользал, но сегодня, кажется, учёный наконец начал его нашаривать.

«Восьмой встречный. Закономерности по-прежнему не видно. Кто такой Неукротимый?»

Профессор хмыкнул. Одна из милых здешних традиций, ставящих чужеземцев в тупик – игра в «восьмого встречного». Всё очень просто: если тебя остановят на улице, назвав восьмым встречным, и произнесут загадочную фразу – ты должен принять эстафету и передать послание восьмому по счёту встреченному субъекту. Не важно, местный он или приезжий – Скангаль уже трижды становился восьмым встречным и был вынужден передавать дальше невразумительные сентенции, к счастью, заботливо переведённые на эмгирийский. Жемчужиной, несомненно, оставалось «Чёрная Мышь только кажется трансцендентной», хотя фраза «Возвращается Неукротимый» звучала не менее загадочно и как-то угрожающе. На этом фоне «Повар в «Трезубце» проворовался» звучало болезненно тривиально, но общую ситуацию делало только непонятнее. Кто именно и зачем запускает эти фразочки изначально – учёный так и не понял.

В Эрмульбайдзоне вообще сложно было понять, что откуда берётся и как к этому относиться. У местных, казалось, была какая-то неискоренимая тяга к переосмыслению всего и вся, зачастую многослойному. За века, если не тысячелетия собственной истории чхормальбаэк успели выработать бездну традиций, освятить их поколениями неукоснительного соблюдения, усомниться, иронически переосмыслить, отвергнуть как наследие тёмного прошлого, создать на обломках легион новых, позабавиться с ними, отряхнуть от пыли обломки прежних, тщательно отреставрировать их, не забыв о паре косметических правок для лучшего соответствия времени, и снова ввести в обиход. Попутно существовали десятки и сотни малых культур Нексуса, видоизменявшихся и эволюционировавших с пугающей быстротой. «Старьё», – могли пренебрежительно сказать чхормальбаэк о веянии, которое было популярно в Нексусе всего год назад. Не переставая при этом обращаться к наследию, скажем, полутысячелетней давности!

Особенно Скангаля удивляло, что в здешней паутине знаний сформировался свой, совершенно особый фольклор. Кажется, Чёрная Мышь из другого измерения относилась именно к нему, но чтобы разобраться в нюансах, чужеземцу пришлось бы потратить годы.

Оторвавшись ненадолго от записей, профессор бросил взгляд на дорогу. Бесконечная дуга Кольца разворачивалась навстречу. Узоры террас и огни вывесок мельтешили по обе стороны дороги, и Скангаль вдруг понял, что они почти повторяют друг друга, но не совсем – как зеркала на противоположных стенах, слегка смещённые относительно общей оси. Эта намеренно неполная перекличка создавала поток объёмных узоров из света и тёмных плоскостей, один за другим проступавших перед лобовым стеклом. Чтобы оценить это, нужно было отвлечься от частностей и посмотреть на картину целиком.

Профессор хмыкнул. Зеркала. Гештальты. Мысль возвращается, проделав полный круг, мотивы постепенно проясняются. А вон, кстати, и ворота Скульптурного парка виднеются. Конечно, когда едешь по Кольцу, неудивительно, что всё замыкается само на себя – и всё же приятно снова увидеть отправную точку, которая привела к сегодняшнему познавательному разговору…

***

Фатезий, пристроившись в ветвях дерева, молча разглядывал посетителя. Молчал и Виннего Скангаль, не зная толком, что тут сказать.

Один из величайших чудотворцев в истории Меоленеи, казалось, лишь приостановился на минутку, чтобы бросить мимолётный взгляд вниз и карабкаться дальше. Нагой, как при рождении, преображённый демонстрировал миру свою метаморфозу. Длинный и гибкий хвост обвивал крепкий сук, на который опирались кривые когтистые ноги – задние лапы ящера или дракона. Серебристая, слегка переливчатая кожа приобретала на них чешуйчатую фактуру, но делалась гладкой на соразмерном, совершенно человеческом торсе и изящных руках – одна опиралась на ствол, другая задумчиво оглаживала белоснежную бородку.

Глядящее вниз одухотворённое лицо словно бы примиряло собой химерическую натуру преображённого. Лоб, нос, подбородок и губы, обычные сами по себе, вместе складывались во что-то столь радикально нечеловеческое, что захватывало дух. Раздвоенные уши и жёлтые глаза казались на этом лице совершенно обыденными, не вызывала удивления и корона недлинных рогов, золотых и ветвистых, растущих не на макушке, а из затылка, спускающихся к спине вместе с волосами.

С одного из нижних сучков свисала мятая бурая ткань – присмотревшись, Скангаль опознал в ней мантию простого кроя. Завершив метаморфозу, Фатезий, как и многие другие, далеко зашедшие по тропе преображений, оставил одежду позади – так бабочка оставляет позади опустевший кокон, расправив крылья и отправляясь в полёт…

Захваченный внезапной мыслью, учёный снова вскинул глаза, всматриваясь в квазичеловеческую фигуру над головой. Да нет, почему же «квази»? Скорее уж наоборот. Со всеми странными излишествами своего облика, Фатезий выглядел законченным. Неуклюжая гусеница переродилась и обрела предназначенные судьбой крылья. Видоизменившись, чародеи не просто скидывали с себя условности и приличия – они сбрасывали всё то, из чего уже выросли, представая перед миром во взрослой, зрелой форме.

Поискав нужное слово, профессор медленно кивнул. Перед ним красовалось имаго. И надо же было так случиться, что на понимание, до которого всю жизнь было рукой подать, его навела всего лишь продуманная композиция скульптуры.

Да, просто статуя! Трудно было в это поверить – до того выразительно, правдоподобно была она выполнена. Казалось, мудрый чародей просто глубоко задумался: вот-вот встряхнётся, задерёт голову, заберётся на пару веток повыше… Дело было не только в доскональном внешнем подобии: Скангаль не сомневался, что, дотронувшись до экспоната, ощутит тёплую живую кожу. Да и как тут усомниться, если усиленный волшебством слух слышал даже доносящееся от скульптуры сердцебиение?! Неизвестный механизм, скрытый внутри, идеально имитировал шумы человеческого тела, делая иллюзию совершенно полной.

В Скульптурный парк учёный забрёл по большому счёту случайно. Ему мимоходом порекомендовал навестить эту достопримечательность Борайдзол… или всё-таки Биагзай? Профессор так и не научился уверенно различать двух братьев-чхормальбаэк, держателей гостиницы. Расцветка и телосложение у них практически не отличались, а более тонкие нюансы были путешественнику покамест недоступны. Как бы то ни было, осваивая нелёгкую науку городского ориентирования в Эрмульбайдзоне и ностальгически поминая Пестролесье, однажды Скангаль очутился у самых ворот парка. Отчего бы в таком случае и не зайти? Этноэзотерику не следует пренебрегать никакими проявлениями культуры.

Вход, к некоторому удивлению путешественника, оказался бесплатным. Огромных толп это не создавало, но было всё равно весьма оживлённо. Не все посетители были здесь во плоти – кое-где порхали огненные призраки, проецирующиеся через Нексус, – но и таких хватало. Одни чинно прохаживались по земле, другие же ловко лазали среди переплетающихся ветвей – для чхормальбаэк это было в порядке вещей. На первых порах мельтешение над головой нервировало Скангаля, но он быстро привык и сосредоточился на просмотре.

И надо отметить, здешний музей скульптур под открытым небом его потряс. Учёный не один час бродил по дорожкам и аллеям, подолгу останавливался, разглядывая экспонаты. Здесь явно представляли пластические искусства иначе, чем мы, да и инструментарий существенно расширили, тут и там дополняя резец, долото и молот достижениями своих немыслимых наук. И рамки раздвигались так далеко, что уже нельзя было с уверенностью сказать – да скульптура ли это вообще, или впору подбирать новое слово?

У самого входа гостей встречали изваяния из световых лучей и музыки – сложные, движущиеся абстракции, поражающие совершенством линий, но ни на миг не замирающие, чтобы их можно было рассмотреть подробно. Дианоре, судя по хитрому виду, явно хотелось поиграть с этими странными узорами из пляшущих лучей, но умная химера сразу догадалась: этот поступок понимания не найдёт. Кошачьи лапы, однако, то и дело непроизвольно подёргивались: охотница всякий раз осаживала себя в последний момент.

Быстро разобравшись, как вызывать в воздухе иллюзорную справку и переводить её на эмгирийский, Скангаль принялся читать имена композиций, изредка сопровождавшиеся ещё и авторскими комментариями. Как выяснилось, такими средствами здесь стремились запечатлеть понятия отвлечённые – эмоции, состояния души и ума, сложные математические концепции. Профессор только головой покачал, не зная, то ли восхититься масштабом замысла, то ли осудить за претенциозность.

Аллея, ведущая под уклон, привела его на обширный луг, где выставлялись огромные диорамы – тщательно, до мелочей проработанные пейзажи, над которыми сложная система светильников и подачи пара имитировала смену дня и ночи, погоды, времён года. Фрагменты Эрмульбайдзона, различные уголки Крайяноса, кажется, даже пара изображений родины чхормальбаэк и других миров… Побродив по этой секции парка, Скангаль нашёл поразительно точную копию Верхнего Ильтра и постоял, глядя, как в ускоренном темпе сменяют друг друга свет и тьма, слушая замолкающий и снова вздымающийся хор. Попутно он без труда отследил дорогу от восточных ворот к постоялому двору Иклитайди, а оттуда – к обзорной площадке, отметив безупречность деталей.

Учёный припомнил своё недолгое знакомство с тайными службами поющего города. Интересно, знают ли они о существовании этой диорамы? Едва ли – иначе наверняка бы уже по дипломатическим каналам забросали Дзармайлока требованиями прекратить экспозицию, в то же время торопливо перестраивая город в случайно выбранных местах – чтобы свести на нет тактическое преимущество, которое макет даёт гипотетическому неприятелю.

А потом дошла очередь до ростовых скульптур, и тут уже профессор опешил совершенно – до того сильна была в первый момент иллюзия, что перед ним живые, дышащие индивиды. Скангаль мог бы заподозрить, что здесь царит недоброе колдовство, которое превращает в статуи посетителей музея – но поведение Дианоры развеяло всякие сомнения. Такую ловушку она бы всяко учуяла. Химера же вела себя как обычно – мемекнула удивлённо, тоже впечатлённая иллюзией, и потрусила рядом, как ни в чём не бывало.

Эту часть экспозицию путник рассматривал с особенным интересом. Тут не было пьедесталов и постаментов – только невидимые границы, мешавшие подходить к экспонатам слишком близко. Вместо этого все были словно бы вплетены в пейзаж – сидели, полулежали, любовались цветущим кустарником… Преобладали чхормальбаэк, изваянные в разнообразных позах, но были и другие создания – подчас настолько странные, фантастические даже по меркам Крайяноса, что учёный не был уверен, существуют ли они за пределами воображения создателей. Помедлил он и перед странным изображением, согласно подписи, Дзармайлока: владыка был изображён в виде чхормальбаэк, словно бы выраставшего из скопления цилиндрических устройств. Тут было над чем поломать голову.

А потом профессор столкнулся нос к носу с Фатезием, и ему стало совсем не до того.

Безусловно, Фатезий был велик. Фатезий был несравнен. Но встретить его изваяние посреди Эрмульбайдзона – это… Скангаль поискал слова. Это всё равно, что причалить к неизведанному острову, которого нет ни на одной карте, и найти на скалах автограф своего однокашника, с которым сиживал за одной партой. Неуместно. Немыслимо. Невозможно. Откуда, нет, откуда могли его здесь знать?!

И ладно бы кто-нибудь. Это Фатезий. Тот самый, с книг которого всё началось. Тот, кто подвигнул профессора на авантюру по поиску Библиотеки Безумных Богов. Могло ли это быть совпадением? Трезво поразмыслив, Скангаль решил: могло, и даже было им почти наверняка. В конце концов, многие скитальцы посещали оба этих мира. Кто-то мог и завести сюда некоторые знания из истории Меоленеи, вдохновившие в свою очередь здешних творцов. И всё же… слишком уж удивительное происшествие, чтобы так просто от него отмахнуться.

Хорошо бы познакомиться со скульптором и неспешно с ним побеседовать.

Вызвав справку, профессор быстро выяснил, как зовут творца: Дзаэйда. Учёный не в первый раз задумался: как местные не путаются? Короткие имена без фамилий, при том, что населён перекати-город очень густо… Скангаль сделал быструю пометку в запястной книжке: поинтересоваться при случае – и вернулся к более насущным делам. Имя оказалось знакомым. Дзаэйда явно был плодовитым художником: его работы путешественник обнаружил в каждой секции парка, но больше всего – именно здесь. Ваятель явно предпочитал живую натуру пейзажам и абстракциям.

И ему явно удавалось, что называется, «вдохнуть душу» в свои творения. За каждой скульптурой чувствовалась не просто глубина, а целая история. Даже в диковинных контурах чхормальбаэк профессору удавалось различить знакомые аффекты и страсти – что уж говорить о более привычных существах? Всю жизнь революционера Камояга, наверное, можно было прочесть по пересекающимся шрамам, усталой позе и единственному глазу, пылающему бешенством. Притаившийся поодаль р’Вел-и-дыв явно прятал от мира какой-то секрет, но ухмылялся так заразительно и хитро, что самому хотелось в ответ захихикать. Ну и Фатезий, расправивший невидимые крылья, заставивший Скангаля переменить сложившийся взгляд на природу волшебства. Учёный невольно коснулся уха. Интересно, каким стал бы он сам, осмелившись пройти весь путь до конца?..

Да уж, с обладателем такого таланта, пожалуй, и просто так побеседовать не грех. А уж информатор, у которого есть точки соприкосновения с твоей культурой – для этноэзотерика дело и вовсе незаменимое. Такой может рассказать немало интересного. Опять же Фатезий – это ниточка к Библиотеке… Скангаль несколько раз задумчиво притопнул ногой. Что ж, вернувшись в гостиницу, он поищет контактные данные Дзаэйды в Нексусе – его заверяли, что это совсем нетрудно. Но этим стоит заняться позже, а пока… Право, пора бы уже и подкрепиться.

Остаток дня прошёл без потрясений. Профессор пообедал в обнаружившейся неподалёку столовой для гостей города – люди и другие жители равнины навещали Эрмульбайдзон не столь уж редко, – уже почти уверенно нашёл дорогу в гостиницу и, пошерстив Нексус, действительно сумел вступить в переписку со скульптором. Тот предложил встретиться послезавтра во второй половине дня, у себя дома. Учёный принял приглашение, несколько раз перечитал адрес и хмыкнул. Да, когда живёшь в постоянно метаморфирующем месте, приходится идти на те ещё ухищрения, чтобы описать положение собственного жилья.

***

…В назначенный день Скангаль вышел в путь с большим запасом: успел хорошо усвоить, как легко здесь заплутать. Предосторожность оказалась кстати. Вот только что ты шёл по людному проспекту – и вдруг оказываешься в узеньком переулке, выбираться откуда приходится чередою дворов. Ты бредёшь по ним, всё яснее понимая, что каждый двор располагается в своей части города – и вдруг снова на том же проспекте, только вот в самом его начале, тогда как ты был примерно в середине, да и шагал совсем в другую сторону. О, нежданная удача! – лифт Арбореальности! Но радость преждевременна: в списке доступных маршрутов нет ни одного подходящего, разве что вот этот поможет немного сократить путь, и не придётся снова одолевать весь проспект, не зная, в какой момент тебя оттуда выбросит.

Наверное, не придётся.

Лифт выводит тебя в какое-то полузаброшенное строение с запутанной планировкой, и ты уже готов поступиться принципами и дать волю наичернейшим из ругательств, выученных в десятке стран, как вдруг понимаешь, что небрежные рисунки и сколы на обшарпанных стенах скрывают довольно внятные инструкции, куда идти. Недоверчиво хмыкнув, ты решаешься последовать этим указателям и быстро достигаешь ещё одного лифта, который – о чудо! – может довести тебя аж до Белой Агоры. Более удачно срезать путь едва ли получится. Вы с Дианорой снова пересекаете непостижимое метапространство Эрмульбайдзона, полное миражей и стремительных кабин, и вот уже вокруг шумная площадь, высотные дома которой и впрямь слепят безукоризненной белизной. Шум и гам стоят такие, что легко могут посрамить большой базар у подножья Двойственной горы, но ты уже почти на месте и не даёшь сбить себя с толку. Где-то должен быть знак… А вот и он! Идём, ищем следующий… и ещё… и ещё…

Похоже, учёный наконец поймал принцип: дорога словно сама стлалась под ноги, и вот наконец он у цели: Шестнадцатый старый противусолонный от Белой Агоры. Оказавшись там, Скангаль с шумом выдохнул, негромко возблагодарил Сокровенного и улыбнулся. Накопленное дорогой раздражение стало понемногу отпускать. Было отчего: райончик оказался тихим, опрятным и очень зелёным. Пахнет свежескошенною травою, маленькие уединённые домишки окружены в основном живыми изгородями, немногие металлические заборчики густо увиты разноцветными лозами. Вековечные деревья тут и там дают густую тень, но растут не столь часто, чтобы полностью застить белый свет. Рай, да и только! Словно из шумного центра угодил в дальний пригород. После дикой какофонии Кольца и Агоры слух здесь прямо-таки отдыхал, вбирая смесь звуков природы и негромких бесед за стенами.

Дзаэйда проживал в округлой двухэтажной башенке, заросшей плющом сверху донизу. Обойдя кругом и присмотревшись, учёный понял, что привычность архитектуры обманчива: судя по размещению окон, этаж был всего один, но спиральный. А окна, даже верхние, наверняка защищают далеко не только фигурные решётки, но и средства понадёжнее. Когда соседи легко бегают по вертикальным поверхностям, иначе никак.

Скульптор отворил сразу, стоило коснуться панели звонка. Что-то мелодично звякнуло, дверь скользнула в сторону, и на пороге объявился хозяин. Был он средней конституции, бежевый панцирь на голове и спине темнел до густого буро-коричневого. Руки-усы, тёмно-малахитовые у основания, к пальцам выцветали до нежно-салатового, каждая возле кисти перехвачена тремя белыми отметинами-кольцами, словно браслетами. В глазах соплеменников он, должно быть, выглядел чрезвычайно эффектно, хотя учёный не мог пока претендовать на понимание здешних канонов красоты.

– Добрый день, – приподнял шляпу путешественник.

– Добрый. Вы и есть… господин Скангаль? – уточнил Дзаэйда низким, хрипловатым голосом. Говорил он на весьма сносном эмгирийском, хотя и излишне неспешном, явно порой подбирая слова. – Что ж, проходите, проходите, добро пожаловать в берлогу… скромного анахорета…

– Не возражаете, если Дианора тоже зайдёт? Или попросить её попастись снаружи?

– Что вы, пусть заходит…

Шагнув за порог, учёный едва не оступился, ухнув в густую, совершенно не похожую на царивший за стенами светлый день атмосферу. В ноздри ударил тяжёлый аромат благовоний – сандал, морская соль и что-то ещё, неопознанное, но ароматное, сливались в невозможную в природе смесь. Из полумрака прихожей яркими пятнами проступали разноцветные узорчатые драпировки, металлические кадильницы и странные украшения, явно собранные из всего, что подвернулось под руку – монет, верёвочек, перьев, мелких костей, деталей сломанных приборов… Амулеты? Поделки абстрактного искусства? Слегка покачиваясь на сквозняке, они шуршали, бряцали и постукивали.

Спрашивать на этот счёт Скангаль пока не стал: боялся, что просто не поймёт ответа. Он и так уже отметил чёртову дюжину бытовых мелочей, недоступных никакому разумению, несмотря на любезные объяснения местных – к чему ж прибавлять к ним ещё одну? Успеется. С хозяином у него есть другие точки пересечения – с них и начнём в свой черёд, наладим мосты… К тому же прихожая была примечательна отнюдь не только загадочными висюльками. Анахорет действительно был избыточно скромен – слово «берлога» мало подходила к этому пышно убранному, хоть и мрачноватому жилищу. По мере того, как глаза адаптировались к полумраку и выхватывали больше деталей, брови гостя помимо воли медленно ползли вверх. Даже проведя в Эрмульбайдзоне без году неделю, он мог ощутить редкостную… эклектичность вкусов хозяина. В прихожей, казалось, мешался десяток разнородных художественных стилей. Выставленные здесь вещицы явно были созданы в разных местах и в разные эпохи. В паре кадильниц, выделявшихся среди прочих сложностью гравировки, Скангаль опознал явную работу кло-ирге.

– Да, – перехватил его взгляд ваятель. – Всегда, знаете ли, тянулся к разной… чужеземной экзотике. Страсть всей жизни, можно сказать. Ну да вы и сами заметили – оттого и пришли, верно?

Дианора подошла к одной из курильниц, принюхалась с интересом, чихнула, отошла, шевеля ушами. Дзаэйда тем временем сдвинул одну из драпировок, открыв взорам нишу стенного шкафа. Учёный расстался с курткой и головным убором, поставил рядом с вешалкой трость, после чего последовал за хозяином в гостиную.

Привыкшие было к полумраку глаза пришлось прикрывать ладонью: внутри оказалось значительно светлее. Шторы были раздвинуты, впуская лучи дневного света, посему ни одна из многочисленных свечей, расставленных по всей комнате, не горела. Скангаль задумчиво хмыкнул: вкусы хозяина не переставали его удивлять. В Эрмульбайдзоне давно ведь никто не нуждался ни в свечах, ни в лампах – сам воздух в помещениях можно было заставить светиться, простыми командами регулируя интенсивность и направление. Достигалось это за счёт взвеси особых микроскопических машин, витающих в атмосфере. Путешественника до сих пор тревожило, что он миллионами вбирает их при каждом вдохе, хоть его и заверили, что это совершенно безопасно для здоровья.

Мешаясь с ароматом воска, в воздухе витал тот неповторимый, особый запах, что обычно сопутствует лавке старьёвщика или букинистическому магазину. Выдыхали его развешанные на стенах карты: большие и малые, бумажные, пергаментные или начерченные на неизвестных Скангалю материалах. В паре мест композицию зачем-то нарушали странные плетения из прутиков.

– Замечательная коллекция, – отметил гость, оглядываясь. Тут его взгляд упал на одну из карт: – Подождите, это то, о чём я думаю?..

– Да-да. Меоленея… Ваша родина, не так ли? Кстати, сторговать эту карту оказалось непросто. Ининзе!.. До сих пор не знаю, отчего у Анзара в тот день было такое паршивое настроение.

– Анзар? – День становился всё интереснее. – Генрих Анзар? Скиталец, запойный пьяница, дебошир, химик от бога и безбожник?

– А, вы с ним знакомы? – тут оживился и Дзаэйда. – Всегда удивлялся, как тесны миры… Кстати, что ж мы до сих пор стоим? Присаживайтесь.

Гость пристроился на одной из устилавших пол подушек – другой сидячей мебели здесь не было. Дзаэйда же опустился прямо на пол, привалившись спиной к стене, и вдруг сделался очень похожим на человека по общим очертаниям, несмотря на длинные, как у палочника, конечности. Выбивались только руки-усы, которые, вместо того, чтобы висеть, оживлённо жестикулировали, сопровождая речь ваятеля.

– Да, Анзар! Я его тут часто принимал, беседовали с ним… О разном… Отличный на самом деле собеседник…

– …когда трезвый…

– …и не отходит от очередного эксперимента.

– Да, особенно по созданию новых личностей. По правде сказать, кому угодно имеющихся бы за глаза хватило.

– Ининзе, это уж верно… В прошлый раз, кстати, он говорил, что хочет опять сменить облик…

– А когда это было?..

– Года полтора назад, он давно к нам не забегал.

– Уже сменил. Выглядит совершенно несолидно, но он доволен. Радуется компактности и тому, что кредиторы не узнают.

– Рад за него.

Собеседники умиротворённо помолчали. Дзаэйда покрутил пальцами правой «руки» и неожиданно спросил:

– Слушайте, а почему мы до сих пор не на «ты»? Мне как-то неловко… выкать тому, кто хорошо знаком с Анзаром. Неестественно, можно сказать.

–Imbroccata!1 – крякнул Скангаль. – Да, что Анзар умеет – так это внести непринуждённость в обстановку. Даже из другого мира. Хорошо, будем на «ты».

Ваятель протянул щупальце, гость осторожно его пожал. Всего второе на его памяти рукопожатие с чхормальбаэк: первое было с Борайдзолом по подписании договора. Ощущение странное, хотя не сказать что неприятное: кожа у них тёплая, чуть шершавая.

– Отлично, – удовлетворённо произнёс скульптор. – Так говоришь, тебя привёл сюда мой Фатезий? За эту работу я сильно беспокоился. Ваять по портретам и описаниям – это… хах… непросто. Книги… не очень подспорье, а лучшего не было. Рассказы Анзара не в счёт – он всё же родился не у вас… Ининзе, да я до сих пор не знаю толком, откуда он родом, скрытный щеовзамеш… Прошу прощения. Так как он, удался ли?

– Удался? Ну, можно и так сказать – но это значит здорово преуменьшить. Не сочти за грубую лесть, но, увидев твою скульптуру, я понял его лучше, чем прочитав три биографии. Такая глубина…

– Глубина? Да как бы не так! – неожиданно развеселился Дзаэйда. – Страшная тайна, о которой мало кто любит говорить: на деле в искусстве… нет никаких глубин, только внешняя гладь. Это работа с поверхностями.

Скангаль не стал возражать, только скептически поднял бровь. Спохватился было, что человеческие гримасы не обязательно должны быть внятны чхормальбаэк, но хозяин явно прошёл отличную выучку на чрезмерно живой мимике Анзара.

– Да-да, всё именно так и есть. Внешне мои поделки ничуть не отличны от живых, даже звучат так же, но, думаешь, под этим слоем кожи ты найдёшь мышцы и кости, сердце и лёгкие? Да как бы не так! Там схематичный каркас, совершенно… как это… неприглядный, задающий лишь общую конфигурацию. Система подогрева, несколько насосов для звукового фона, ещё кое-какие технические хитрости… И всё! Но вот нужный контекст… вот свет падает под нужным углом на тщательно выбранную… ининзе… текстуру… И вот! Начинается волшебство! – Дзаэйда изобразил трепетанием пальцев нечто эфемерное. – Вернее, начинается оно позже, когда приходит зритель и – зрит! А что? Да то, что готов увидеть!

Дзаэйда с шумом выдохнул, помолчал немного и продолжил чуть более спокойно:

– Изготовители зеркал – вот мы на деле кто. Есть ли глубина у зеркала? Ничуть! Амальгама, стекло, рама, вот и всё – три не слишком толстых слоя, из которых самый важный – и самый тонкий. Но увидеть там можно бездонную бездну… увидеть целый мир, и себя в нём! Каждый видит в зеркале то, что вложил сам, не больше – но и не меньше.

– Теория красивая, – признал Скангаль, постучав пальцем по коленке. – Но сомнительная. Из твоей концепции выходит, что автор вообще ни на что не влияет. Отчего же тогда произведения так отличаются?

– Отчего же не влияет? Мы можем поменять кривизну. Форму. Вычурно отделать раму… или ограничиться изящной простотой. Выбрать материал, в конце концов; не все отражают одинаково! Но угол, под которым смотрят, – наставительно воздетый палец, – каждый выбирает сам.

– Если уж можно выбрать кривизну – тогда ведь ничто не мешает подобрать её так, чтобы внятное отражение открывалось лишь с одного ракурса.

– Да. Но! В таком зеркале будет отражаться лишь его создатель. Оно будет навязывать единую точку зрения. А значит… ининзе… потеряет свою функцию.

– А тут, должен заметить, ты уже смешиваешь аналогии. И к тому же признаёшь, что автор может выразить в произведении себя и свой взгляд.

– Так разве спор был об этом? – удивился Дзаэйда. – Речь шла о том, что в искусстве всё на поверхности. И эта последняя аналогия… только лучше иллюстрирует тезис. Там по-прежнему всё дело в поверхности… но при этом нет простора для интерпретаций. О какой глубине тогда можно говорить?

Учёный помолчал и бросил на собеседника пытливый взгляд поверх очков.

– Надо сказать, я по-прежнему не убеждён, – промолвил он наконец. – Но у меня временно закончились аргументы. Беру паузу на обдумывание… Хотя нет, кое-что могу заметить уже сейчас. Не слишком ли твои скульптуры… как бы это сказать… сложны для зеркал?

– Сложны? – теперь скульптор удивился ещё сильнее. – Разве? По-моему, они очень понятны… И ты, насколько я вижу, с этим согласен…

– Да нет, я не в смысле трудности, – Скангаль поискал слова. – Дело-то в чём… Зеркала отражают только свет – а тут и звук, и температура, и даже запах, наверное, хотя я и не принюхивался…

– Но ведь так и должно быть! Они не сложные. Они… ининзе… целые.

Судя по довольному тону последней реплики, Дзаэйда был уверен, что нашёл единственно верное эмгирийское слово. Поглаживая лежащую рядом химеру, учёный призадумался. В его опыте это слово можно было отнести ко всем скульптурам, не повреждённым безжалостным временем. И вряд ли собеседник перепутал слово, намереваясь сказать «цельные»: он сам недавно перечислил, какой хитроумной начинкой набито их нутро. Хотя постойте-ка, если вспомнить контекст…

– В смысле законченные? – переспросил Скангаль. – Отражают целый образ?

– Нет. Да, – чхормальбаэк помедлил. – Они отражают целиком, правильно. Но законченными они быть не могут… и это хорошо.

– Почему?

Скульптор встал в тупик. Судя по всему, учёный спросил о чём-то само собой разумеющемся. Этноэзотерик почувствовал, что разговор неумолимо выходит в профессиональное русло.

– Ининзе, – пробормотал он наконец. – Как же тебе объяснить-то… А, пословица есть. Лаожарипах эдзанниэръед. В переводе… Ну да, «как рождает аож». Примерно.

Профессор подождал продолжения. Его не последовало.

– Кто такой аож? – спросил он наконец.

– А, так у вас они не водятся? Ининзе, вот незадача! – чхормальбаэк негромко посмеялся. – Тут по равнине все знают, мы тоже привыкли… Аож – это такая зверюга, не важно. Главное, что она рождает мёртвых детёнышей… а чтоб они ожили, мать должна откусить им хвост. Теперь понимаешь?

Скангаль удивлённо хмыкнул. У себя на родине он встречал очень похожие представления: дескать, львица рождает потомство мёртвым, а на третий день приходит отец, чтобы вдохнуть жизнь им в морды. Генезис у этого предания был прелюбопытнейший… Только вот в Крайяносе и эта кажущаяся нелепица может обернуться правдой. «Ещё один вопрос, который стоит проверить».

– То есть законченность – смерть? – уточнил профессор. Во всяком случае, откушенный хвост выглядел довольно прозрачным символом незавершённости.

– Да! – взмахнул рукой Дзаэйда. – Хотя нет, тоже не совсем… Неудачная аналогия… Тут долгий разговор, на самом-то деле…

– Мы куда-то торопимся? – спросил учёный, расстёгивая запястную книжку и готовясь писать. Чхормальбаэк одобрительно фыркнул, устроился поудобнее, задумчиво сплёл пальцы в замок, и те стали походить на спутанную выгоревшую траву.

– Пойдём с корней, стало быть… Это, конечно, вопрос эстетический, – размеренно начал ваятель. Раздвинул щитки лица, выдвинул ненадолго улиточьи рожки, снова спрятал. – Но в какой-то мере и философский. Мировоззренческий. Ининзе… С чего бы начать… Да, пожалуй, вот так. Насколько я знаю, вы, люди, мир в первую очередь видите, затем – слышите, а остальная горстка чувств… играет вспомогательную роль. Так?

– Примерно. В большинстве случаев. – Скангаль не стал развивать тему, с интересом ожидая продолжения.

– Но так… дело обстоит не у всех. Многие живые существа, например, в первую очередь мир обоняют. Порой это чувство оказывается срощено со вкусом… до полной неразличимости… Иные полагаются на слух, рисуя мир по картине отражённых звуков… А о том, что воспринимают кло-ирге, у нас по-прежнему есть только теоретические модели…

Ого. Надо будет потом разведать, что за модели такие.

– У нас тоже есть по меньшей мере одно чувство, которого нет у других. Такое… как бы сказать… осязание? Нет, осязрение. Мы чувствуем поверхности вокруг себя, не прикасаясь к ним. Знаем форму комнаты… и предметов в ней. Сразу. Спереди и сзади. Но дело не только в этом. Мы… не отдаём предпочтения ни одному ощущению. Опираемся на все чувства разом. Это… синкретизм, да. Синкретизм восприятия. Понимаешь? Вместо того, чтобы воспринимать частности, мы вбираем целое. Как это объяснить? Мы… синтезируем образ, цельный, богатый, но при этом… ининзе… не мешая восприятия в кашу. Каким словом это назвать?..

Профессор попытался было перевести на эмгирийский слово «синестезия», не преуспел, попутно сообразив, что собеседник толкует не о ней. Подумав ещё, осторожно переложил с родного языка высказывание одного из первых теоретиков этноэзотеризма:

– Нераздельно-неслиянно?

– Красиво, – оценил скульптор. – Но нет, я искал другое. Подкидывал Анзар одно такое хорошенькое словцо… Как же там было? Вспомнил: гештальт. Знаешь такой термин?

Учёный кивнул:

– Значит, ваша скульптура пытается передать как можно более полный гештальт?.. Так. Ага. Понимаю. Ей даже это удаётся. Но при чём тут незаконченность?..

– А вот тут работает интересный нюанс, – Дзаэйда издал негромкий смешок. – Уже даже не философский, а голо-психологический. С одной стороны, мы стремимся достичь возможно большего постижения того, с чем сталкиваемся. Познать, вобрать в себя, так сказать, вчувствовать… вжиться… Но – парадокс! – как только нам это удаётся, мы тут же теряем интерес. Игра закончена, нужно что-нибудь новенькое.

Ваятель широко развёл руки:

– Конечно, постичь что-либо целиком – задачка… ининзе… нетривиальная, почти что невыполнимая… Но кто хочет рисковать? Отсюда закономерно вытекают… две вещи. Во-первых, мы всегда стремимся оставить недосказанность… неясность… простор для толкования. А во-вторых, мы любим вещи неповторимые… непредсказуемые… в которых слишком много переменных, чтобы можно было составить единую модель. То, чем можно наслаждаться бесконечно и не видеть повторений, понимаешь?

– Вроде заката солнца? – предположил Скангаль.

– В точку! Восход… закат… рисунок облаков… игра земли и воды… тектоника… Природные явления, да. Сложная, комплексная, синергическая система. Именно это мы стараемся схватить в искусстве… в быту. Такова жизнь. Такова смерть.

– Смерть?

– Да. Что может быть недосказаннее смерти? – в голосе художника мелькнули, как показалось, театральные интонации. – Она одновременно конец… и начало чего-то другого. Ответ… сам по себе ставящий множество новых вопросов. Граница и порог. Одна из самых будоражащих воображение тем. Когда я не работаю на чужеземном материале… я часто черпаю вдохновение в могильной тематике.

– Не припоминаю подобного в парке, – осторожно заметил гость.

– Конечно! Там же дети бывают! – удивился Дзаэйда. – У меня сейчас нет ничего в работе, но могу показать кое-что из старых…

Привычным жестом разгладив воздух, формируя округлое окно в Нексус, чхормальбаэк проговорил в него запрос, некоторое время рылся пальцами в желтовато-белом светящемся облачке, после чего развернул его к учёному, демонстрируя подборку гротескных изображений.

– Отвратительно, – ровным голосом прокомментировал Скангаль через некоторое время, аккуратно сворачивая окно. Скульптор слегка поклонился, очевидно, приняв эту характеристику за комплимент.

– Смерть – это дверь, – продолжал он. – Заглянуть за неё раньше времени мы не можем... когда время наступает – редко можем даже постучать обратно… и потому она нас пугает. Зеркала… лучшие из них… тоже двери, в той мере, в какой они раскрывают новые горизонты. Когда художник обращается к теме смерти… он надеется приподнять завесу. Для себя… или для зрителя. Чтобы хоть кто-то, но смог бросить взгляд за грань.

– И успокоиться?

– Например. Или преисполниться ещё большего ужаса. Ужас – чувство высокое… почти священное… сродни религиозному экстазу. Это… ининзе… его изнанка, тёмная сторона. Между ним и благоговением – единственный шаг. И один шаг от любого из них – к любовной страсти… к вожделению. Что сильнее воспламеняет тягу к жизни… к буйству… нежели тишина некрополя? И что в то же время лучше располагает к мыслям о вечном?

Гость хотел заметить, что рассуждения эти – довольно-таки декадентские, но понял, что на эмгирийском нужного оттенка не выразишь: понятия ещё не размежевались, и прозвучало бы так, словно он просто обвиняет скульптора в упадочности. У чхормальбаэк наверняка нашёлся бы необходимый термин, но Скангаль пока успел нахвататься здешнего языка лишь по верхам: пяток корней и горстка простейших грамматических правил – всё, чем он мог похвастать.

– Тяжело вести беседы об эстетике на языке, который неродной для обоих, – вздохнул он вместо этого. – И в ближайшие годы я вряд ли выучу твой. Ты, я так понимаю, тоже не знаток лиммингальского?

– Верно понимаешь. У вас там слишком много языков, и твой… уж прости… не самый распространённый. От Анзара у меня есть пара книг на туанаде… но и их я разбираю со словарём.

Туанад Виннего Скангаль разумел весьма неплохо, но для Дзаэйды тот явно был более далёк, чем эмгирийский. Значит, придётся довольствоваться тем, что есть… Кстати, а откуда вообще взялся словарь, который связывает туанад хоть с каким-то из здешних языков? Не сам же Анзар его составлял? Профессор сделал очередную заметку: уточнить позже.

Тем временем Дианоре явно наскучило лежать: она встала на ноги и потянулась, пустив по всему телу волну метаморфоз. Кошачий облик зарябил, то и дело уступая место козлиному, но не меняя принятой позы.

– Ух ты, – искренне удивился скульптор, разглядывая бестию с новым интересом. – Как она это делает? Такого я, признаться, ещё не ваял…

– А это возможно? – заинтересовался Скангаль. – В смысле, именно изваять, а не сделать… как это называется? Те пляшущие иллюзии у входа в парк?

– В эмгирийском нет нужного слова. Не знаю, можно ли, но тем интереснее. Тут есть, над чем поразмыслить, ининзе… Схватить сам процесс перемены, ограничившись неподвижным материалом… – Дзаэйда явно на глазах воспламенялся идеей. – Твоя… Дианора, так ты сказал? Это же химера, да? Так их у вас называют?

– Верно.

– Сколько у неё обликов?

– Четыре основных аспекта, – любезно пояснил Скангаль. – Не считая комбинаций – их я даже не берусь предположить сколько.

Скульптор оживлённо пошевелил лицевыми щитками, выбрасывая в разные стороны неприглядные отростки.

– Я бы не отказался увидеть больше, – проговорил он. – Можно ли об этом попросить?..

– Тут нужно спрашивать не меня, а её. Ну как, Дианора, согласишься попозировать нашему новому знакомому?

Химера призадумалась, после чего издала протяжный и томный мяв.

– Кажется, она торгуется и просит еду авансом, – истолковал учёный.

– Ни слова больше!.. В самом деле, где моё… гостеприимство? Следуйте же за мной…

Ловким движением поднявшись на все четыре, скульптор засеменил прочь, показывая дорогу. Пройдя немного вверх по коридору, хозяин и гости очутились на просторной кухне. Господствующий аромат вновь сменился: теперь всё заполняла щекочущая ноздри смесь приправ, явно собранных хозяином на все случаи жизни. Скангаль подумал, что запах для кухни самый что ни на есть уместный, и кивнул про себя: всё верно, именно об этом и толковал недавно Дзаэйда. Пряный дух входит в гештальт поварни – точно так же, как блестящая утварь всех мыслимых габаритов и очертаний. Чего почти не было заметно, так это уже ставших привычными в Эрмульбайдзоне автоматических систем. Мысль метнулась обратно к свечам в гостиной. Похоже, гостеприимный хозяин действительно очень сильно любил экзотику, а заодно и архаику; любил работать собственными руками.

Впрочем, кабы не последнее, стал бы он скульптором?

– И чем же угостить… нашу многоликую красавицу? – поинтересовался чхормальбаэк, открывая одну из встроенных в стены дверец. Внутри вспыхнул бледный свет. – Мясом? Приготовленным, сырым?

– Полагаю, сырая дичина будет как нельзя кстати.

Пройдясь по кухне пляшущим вихрем, в чьих извивающихся щупальцах так и мелькали тарелки, ножи и что-то ещё, Дзаэйда поставил перед Дианорой блюдце с мелко нарубленным мясом. Благосклонно урча, химера принялась за угощение. Какое-то время мужчины помолчали: зрелище было неизъяснимо умиротворяющее.

– А ты как? Голоден? – спросил наконец скульптор.

– Нет, благодарю, я недавно обедал, – ответил Скангаль.

– А как смотришь на предмет… лёгких возлияний? Отметить, так сказать, знакомство.

– А что есть? – проявил лёгкий интерес учёный.

– У меня тут есть хорошо выдержанная настойка на траве левангой…

– Благодарю покорно, нет, – помимо воли содрогнулся профессор. – Я не большой любитель видений.

– Ининзе!.. Постоянно забываю, что на вас она так действует, – огорчился Дзаэйда. – Впрочем, Анзар никогда не отказывался, но то Анзар… А уж если от души сдобрить перцем… и щепоткой корицы… просто нектар, напиток богов!..

Скангаль никогда прежде не слыхал, чтобы левангойку пили с пряностями. Либо вкусы чхормальбаэк и в этом отличались от общепринятых, либо гостеприимный хозяин – и впрямь знатный декадент и гедонист, изыскавший тьму способов борьбы с пресыщением. Впрочем, одно могло не исключать другого.

– К слову о богах, – заметил профессор, задумчиво оглаживая подбородок. – Стало быть, ты любишь экзотическое, странное и недосказанное. А почему я не видел у тебя работ по местному фольклору? Я имею в виду предания ракчамая. Это же кладезь загадок и двусмысленностей! И Фатезий, к слову, проявлял к нему некоторый интерес…

– О! Мифический цикл Норсайяка! – протянул ваятель, смакуя каждое слово: точно так же, со вкусом, он только что распространялся о достоинствах левангойной настойки. – Да, замечательная тема, ты прав! Замечательная… но трудная… Я как-то экспериментировал в этом направлении… Да… Но итог никто не оценил, так и пылится у меня в мастерской… Можем сходить, как Дианора доест. К тому же там мне будет удобнее… ининзе… снимать её параметры.

Разумеется, Скангаль согласился. После потрясения, вызванного скульптурой преображённого, он был готов к любым откровениям, проливающим свет на глубинные тайны Крайяноса. Даже если принять спорную точку зрения, согласно которой произведения искусства – не более чем зеркала, Дзаэйда был без преувеличения гениальным зеркальщиком.

Ещё выше по винтовому этажу, и перед гостями предстала мастерская. Учёный поборол порыв уважительно присвистнуть. Рабочее место скульптора оказалось не одним помещением, а целой вереницей связанных цехов, отведённых под разные стадии процесса. Двери здесь были вдвое шире обычного, сквозь них проходил рельс для удобной транспортировки неоконченного произведения туда-сюда. Оценив просторы, Скангаль смутно заподозрил, что с пространством снова творится что-то не то: снаружи башенка казалась значительно меньше. Эх, как же всё-таки жаль волшебного глаза Двойственной горы!.. С ним можно было бы разузнать доподлинно.

Дзаэйда вёл гостей быстро, никак не комментируя причудливое оборудование, пристроившееся здесь и там. Либо не хотел раскрывать тайн мастерства больше нужного, либо торопился возобновить интересную беседу. Наконец, он остановился, торжественно взмахнул руками, призывая воздух пролиться бо́льшим количеством света – на рабочем месте любовь к старине уступила практичности, – и широким жестом указал на миниатюрную скульптуру, пожалуй даже, крупную статуэтку, пристроившуюся на одной из полок.

Учёный с любопытством уставился на непризнанное творение. Что и говорить… необычно. Не сразу удавалось понять, что видишь, да и прочие чувства пребывали в растерянности и смятении. Взгляд выхватывал разрозненные детали. Око. Крыло. Ещё одно око. Две пары крыльев… Глаза скользили по изгибам бесформенного туловища, пытаясь соотнести детали. Творец Крайяноса, каким изобразил его Дзаэйда, не походил ни на человека, ни на чхормальбаэк, ни на что-либо иное, виденное когда-нибудь Скангалем. Полубесформенное, но странно гармоничное существо тут и там было покрыто крыльями – их было несколько разномастных пар, хаотично раскиданных там и сям. Неким чудовищным пестиком аморфная туша вздымалась из чаши искусно выполненного цветка с несметным множеством накладывающихся лепестков.

На кончиках крыльев, хорошо заметные даже в рассеянном свете, трепетали крошечные огоньки, ещё горстка таких мерцала над макушкой Норсайяка. Откуда-то изнутри скульптуры неслась медленная, басовитая музыка, настраивающая на благоговейный лад. Внушала она и тревогу, даже трепет: прислушавшись, Скангаль понял, что некоторые ноты уходят ниже той частоты, что воспринимает обычный человеческий слух. Ай, Дзаэйда, какое коварство…

– Присмотрись к лепесткам, – присоветовал тем временем скульптор.

Учёный последовал совету, нагнувшись к скульптуре. Не сразу, но он сообразил, на что смотреть – каждый покрывала едва видимая филигранная резьба. Надписи. Профессор опознал эмгирийский, кло-иргский и местный, а где-то в углу, полускрытый соседями, притаился текст на туанаде – очевидно, художник не удержался от скрытой персональной шутки. Остальные письменности гостю не были знакомы: вероятно, другие языки Крайяноса и соседних миров. Учёный не исключал также, что некоторые значки были попросту выдуманы: очень уж их было много.

Но как бы то ни было: Норсайяк восседал не на цветке, а на книжных листах.

– Библиотека Безумных Богов, – полуутвердительно произнёс Скангаль.

– Точно так, – довольно ответил ваятель.

– Очень интересная трактовка. Она основана на каком-то мифе?

– Честно сказать, нет. Мне просто подумалось… что это будет хорошо смотреться.

– Соглашусь. Но всё-таки, что конкретно навело на мысль? Это может быть важным.

– Постой-ка… так ты ищешь Библиотеку? – Дзаэйда не на шутку заинтересовался. – До этого ты не производил впечатления… ининзе… авантюриста. Знаешь, даже Анзар давно в неё не верит… а он среди скитальцев один из самых безбашенных.

Глаза гостя лукаво блеснули:

– Просто он не знает того, что знаю я. Не всегда ему хватает терпения погружаться в книги. Хотя мог бы, мог бы и сопоставить… Кстати, к Фатезию всё это имеет самое непосредственное отношение.

– Вот как?.. Я заинтригован.

– Что ж. Видимо, мой черёд поведать длинную историю…

Скангаль припомнил, как рассказывал её в прошлый раз. Это было ещё на родине, на шумном ежегодном приёме…

***

Здание Вольного университета Алабанти само по себе могло выступать учебным пособием ко многим дисциплинам и вольным искусствам, что преподавались в его стенах.

Роскошное палаццо не всегда было обителью знаний. Испокон веков им владело семейство Киракари, богатое и могущественное. Выстроенный в соответствии с замыслом Джузеппе Киракари несколько веков назад, кричаще пышный дом ещё несколько поколений обрастал всевозможными пристройками, пока кто-то наконец не принял волевое решение это прекратить. Не исключено, что со временем неудержимое разрастание началось бы вновь, и с новым пылом, но истории угодно было рассудить иначе. Род прервался на знаменитом Лысом Инзаре, большом эксцентрике и совершенно удивительном для такой династии аскете. Двоюродные братья и сёстры, носившие другие фамилии, с нетерпением ждали кончины лысого беса, чтобы прибрать великолепный дворец к рукам, но их ожидало разочарование: неприятный родственник состроил гримасу и из могилы, завещав, чтобы в его доме был основан большой университет, с распростёртыми объятьями принимающий чудаков и вольнодумцев вроде самого Инзаре. Огромное состояние, которое при жизни покойник тратил разве что на книги (составившие в дальнейшем начало университетской библиотеки), пущено было на этот совершенно возмутительный в глазах семьи прожект.

Но то было тогда, а ныне никто и помыслить не мог Алабанти без достижений его университета, без славы почтенных профессоров и невоздержанных школярских выходок. Бурши, как их порой называли на заграничный манер, и впрямь бурлили и буянили знатно, особенно после экзаменов; однако, в конце концов, когда это алабантцы были тихим народом? Почитайте у историков, как в стародавние, ещё языческие времена почтенные горожане сходили с ума во время гонок колесниц… Прочитали? Кровь заледенела? Волосы встали дыбом?! То-то же! Коли ваши достойные предки вели себя так, то уж тем паче негоже пенять на невинные забавы молодых школяров.

Глядишь, наберутся ещё ума!

Ума беспокойная молодёжь и впрямь набиралась, и от большого ума принималась порой за затеи самые странные. Например, за тщательное изучение бывшего палаццо Киракари, служившего, как уже упомянуто, нагляднейшим пособием разом в инженерном деле, истории архитектуры, изящных искусств, мифологии и магии. Расписные своды, роскошные колоннады, фрески и рельефы на сюжеты из древней истории, скульптуры и маски богов, в которых перестали верить так давно, что уже даже церковь не усматривала в них ничего кощунственного; двери, которые открываются только в полнолуние, и картины, фигуры на которых переходят с места на место, когда никто не смотрит; замысловатая лепнина, вычурные светильники… От одного выпуска к другому передавалось заветное предание: всё это неспроста. В кричащей роскоши таится шифр, и сумевший его разгадать найдёт заветный тайник Лысого Инзаре – а может, даже его знаменитой бабки, беспутной Лукреции, которую сожгли на костре в те времена, когда добрые алабантцы всё ещё косо поглядывали на тех, кто чересчур явно заигрывает с неведомыми силами.

Впрочем, был ли тайник или нет, на пустом ли месте измыслила его досужая молва или на чём-то основываясь, Лысого Инзаре в университете не забывали. Пусть даже аскетизма его было недостаточно для причисления к лику святых – очень уж спорными областями знания он увлекался, – университетские всё равно с полным правом считали последнего из Киракари своим покровителем, всякий год устраивая на его день рождения пышное празднество.

Сердцем его вот уже на протяжении многих лет становилась большая зала на втором этаже. Здесь произносились торжественные речи, здесь проходил грандиозный банкет, а позже начиналась менее официальная часть мероприятия, во время которой гости могли свободнее общаться друг с другом. На торжество приглашались и постоянные меценаты, и видные учёные из окрестных стран, так что финал дня становился для иных везунчиков весьма плодотворным. Это было время обмена идеями, обретения грантов и заключения полезных знакомств.

Виннего Скангаль неспешно шёл вдоль стены, в который раз за эти годы любуясь непотускневшими фресками и вновь находя незамеченные прежде детали. Как и подобало, сегодня он щеголял парадным профессорским одеянием: сюртук в широкую сине-белую полоску, такие же брюки, рубашка и галстук, на голове – той же сине-белой расцветки фуражка. От скитальцев учёный знал, что в некоторых мирах подобный окрас носит матросская униформа, но подобное сопоставление его нимало не смущало. В конце концов, разве ж не бороздят подобные ему океан знаний? Скорее наоборот: лишний повод своей формой гордиться. Как и тем, что портрет его, где он изображён в профиль и в том же форменном облачении, украшает в числе прочих одну из лестниц в западном крыле.

– Синьор Скангаль! – окликнули его. – Добрый вечер!

Ухо профессора едва приметно дёрнулось за миг до того, как он повернулся поприветствовать говорившего. Густой баритон с лёгкостью перекрыл множество голосов, шорох платьев, неспешную поступь бесчисленных ног и позвякивание посуды – а это не так-то легко! И ведь владелец его даже не повышал, не пытался кричать на весь зал, что было бы, согласитесь, верхом неприличия – просто таков уж был этот глас. Словно весенний гром, закатанный в дубовую бочку – никак такое чудо не проигнорируешь.

Само собой, учёный заранее знал, кого увидит, и не был обманут в ожиданиях – к нему с достоинством семенил Альфонсо, средний из братьев Доннайоло, купцов и негоциантов, старинных университетских меценатов, а также деловых партнёров клана Скангалей. Двое других вовсю наслаждались дамским обществом – братья никогда не упускали возможности для флирта. Весьма странно, что третий сейчас не с ними.

Все трое выглядели горошинами из одного стручка – и совершенно не вписывались как в блистающее окружение, так и в изысканные наряды, подобранные для выхода в свет. Если по внешности Виннего было ясно, что он слегка замочил ноги в мутных водах чародейства, то Доннайоло явно искупались там с головой – и продолжали совершать регулярные заплывы.

Что и говорить, облик у Альфонсо был несуразный. Невысокий и грузный, даже тучный, с коротенькими ручками и ножками, комплекцией негоциант напоминал оживший стог сена, и впечатление это лишь усиливалось гривою соломенного цвета волос, спускавшейся ниже плеч. Лицо же его, и вовсе жутковатое, напоминало какую-то обезьяну из северных джунглей. Тёмная глянцевитая кожа, грубые, словно бы карикатурные черты лица; морщины и складки – что горы и ущелья. Из-под массивных бровей и морщинистого скошенного лба, однако, взирали неожиданно умные глаза, живые и цепкие, не упускающие решительно ничего. Они преображали весь облик купца-колдуна, и оскал широченного рта оборачивался обаятельнейшей улыбкой.

Брюки и элегантный тёмный смокинг поверх белой сорочки, старательно подогнанные по нелепой фигуре, щегольские туфли и бокал вина в кургузой лапке совершенно довершали образ.

– Впрямь добрый, синьор Доннайоло, – ответил на приветствие Скангаль, приподнимая фуражку. – Чем обязан?

– Слышал, вы отправляетесь в путешествие? И не в обычную экспедицию, а… – Альфонсо пошевелил коротенькими пальцами, подбирая слова, – за пределы полей, которые мы знаем?

– Верно, – кивнул учёный. – Позвольте полюбопытствовать, где вы услышали? Не то чтобы я делал из своего намерения секрет, но уж всяко не думал, что весть распространится настолько широко.

– Ваш брат ненароком обмолвился, – любезно пояснил преображённый, пригубив вино. – Вот как… Нежданно, нежданно. Наш дом время от времени ведёт дела со скитальцами, это бывает выгодно, но, признаться, нам никогда не приходило в голову снарядить за грань целенаправленную экспедицию. Надо думать, наскучила размеренность академической жизни? Решили пополнить ряды неприкаянных?

– Напротив, – покачал головой Скангаль. – Преследую решение частной научной проблемы.

– Вот как? – пытливо посмотрел на него Доннайоло. – Не расскажете ли детальнее?

Учёный не менее пытливо посмотрел на него в ответ. Что кроется за этим интересом, хотелось бы знать? Простое любопытство? Или братья решили разузнать, нет ли в неожиданном предприятии какой скрытой выгоды? В конце концов, раз сам Гвидо решил вложиться – может быть, на кону что-то очень ценное?

Что ж, в определённом смысле да, но человек торговый, скорее всего, окажется разочарован.

– Почему бы и нет, – откликнулся наконец Скангаль. – Что ж… Среди миров, о которых говорят скитальцы, нередко упоминается один, называемый «Крайянос». У них там есть нечто вроде перевалочного пункта – место, где можно отдохнуть, собраться большой компанией, обменяться новостями и тому подобное… Но речь сейчас не об этом, и не о других чертах этого в высшей степени примечательного мира. Там повествуют весьма необычный цикл мифов – и вот в нём кое-что меня действительно заинтересовало. Позвольте, я зацитирую…

Учёный прикрыл глаза, сосредотачиваясь, и заговорил нараспев:

– «Затем Норсайяк изрёк ТХАНГ. Тот был красным и тяжёлым, поэтому рухнул вниз и заполнил низ целиком, как прообраз опоры. После этого Норсайяк изрёк лёгкий синий РЛИНГ, который воссиял над головой. И наконец Норсайяк провозгласил ЁНГ, давший начало вращению. Краснота внизу и синева наверху закрутились и стали смешиваться, переливаясь оттенками зелёного и коричневого, пока в конце концов не стали каменным диском.

Тогда Норсайяк стал изрекать слово за словом, обрушивая их на вращающийся каменный диск, и слова ложились на него и друг на друга, образовывая новые и новые сочетания, которым несть числа. Эти начертания на поверхности диска легли в основу Крайяноса и положили начало Библиотеке Безумных Богов. Но когда пришли боги, кривляясь и гримасничая, они посмотрели на диск и сказали, что ничего не понять. Пообещал Норсайяк, что всё станет ясно, и изрёк слово ЛАЕН. От этого вертящийся диск раскололся, породив яркое пламя. Под музыку, порождённую эхом, пламя и боги стали танцевать, и их пляска породила три шарика, большой, поменьше и совсем маленький – Солнце, Крайянос и Луну. Так и пляшут до сих пор, нарадоваться не могут».

– Звучит как типичные языческие россказни, – отметил Альфонсо. – Хотя если они ясно понимают, что Солнце больше – это как минимум необычно.

– Пожалуй, но это не мой профиль. Что меня заинтриговало – это упоминание некоей «Библиотеки Безумных Богов». Очень странная деталь, вы не находите? Демиург творит мир и возглашает: вот, да будет библиотека.

Негоциант призадумался и хрюкнул:

– Если так посмотреть – да, пожалуй.

– Однако те самые боги – уж трудно понять, действительно ли они такие безумные, приходят, говорят, что ничего не понять, Норсайяк обещает всё исправить и… всё. Дальше миф рассказывает о совершенно других вещах, к этой самой «Библиотеке» больше не возвращаясь. Странная аномалия. Казалось бы, это место вообще не нужно и должно было потеряться за столько пересказов – однако нет, держится.

– Остаток более ранней, забытой мифологии? – предположил преображённый.

– Мог бы быть, но в этих условиях – вряд ли, – раздумчиво ответил Скангаль. – Дело в том, что рассказчики вот этого конкретного мифа, если верить скитальцам, чуть ли не бессмертны, да и живут там дольше любых других народов и культур…

– Ого-го, – подался вперёд Доннайоло, глаза его заинтригованно взблеснули. – Бессмертие? Им открылось знание заветной философской тинктуры? Или…

– Боюсь, что нет – это врождённое, природное свойство. Знаете ведь, как некоторые деревья и животные не подвержены старению и могут жить веками, а то и тысячелетиями?

– А!.. – с заметным разочарованием протянул Альфонсо. – Но простите великодушно, я вас перебил.

– Ничего страшного. Итак, несмотря ни на что, в их эпосе существует эта странная вставка – и существует уже очень давно, быть может, с самого начала, не исчезая – но и не порождая вокруг себя новой мифологии. Однако в фольклоре других народов порой появляются сюжеты о том, как кто-то эту Библиотеку находит… Как правило, ничего серьёзного, просто сказки про Кильму – это такой персонаж, вроде нашего Джанни. А порой кто-то всерьёз берётся за поиски, но ничего не находит, разочаровываясь в мифе сам и разочаровывая окружающих… Но до конца представления о Библиотеке не забывают, – профессор поправил очки. – Долгое время такие разрозненные упоминания не представляли для меня интереса. Но некоторое время назад я читал рукописи Фатезия… Не нужно ведь пояснять, кто он такой?

Негоциант уважительно возвёл очи горе. Конечно, ему не нужно пояснять, кто таков был Фатезий. Никому на свете не нужно пояснять, кем был Фатезий Правдивый, один из величайших преображённых, которых носила эта земля.

– А знаете, за что его прозвали Правдивым? Нет, не за то, что он никогда не лгал, как иногда говорят. Просто его дар был столь велик, что Фатезий настолько приблизился к формуле «слово – дело», насколько она вообще доступна простому смертному. Если он невзначай упоминал в разговоре что-то несуществующее, или даже что-то, что полагают невозможным, часто вскоре выяснялось, что теперь оно где-то да существует. Рассказывают, что с годами он стал крайне молчаливым и осторожным в выборе слов – что ж, в это можно поверить…

– Так что же вы у него вычитали?

– А как вы думаете? Упоминание. Всего лишь беглое упоминание в списке «чудес этого мира и сопредельных ему», где бок о бок шли Золотой Раскол, Эманорн и Библиотека Безумных Богов. Мне не надо вам пояснять, что такое Раскол; об Эманорне есть множество свидетельств со стороны скитальцев… И в одном ряду с ними – Библиотека. Из уст Правдивого. Понимаете? Это уже почти подтверждение! – Скангаль широко улыбнулся. – Вот теперь, когда дело перешло в плоскость менее умозрительную и более практическую… Теперь я понял, что не имею права оставаться в стороне. Да, за последнюю пару веков уже было много искателей Библиотеки… Но разве это повод отступать?

– Это, конечно, презанимательная история, – признал Альфонсо, неожиданно ловко вертя в пальцах-культяпках полупустой бокал. – Но как она связана с вашей областью исследований? Я, признаться, не слишком понимаю.

– А чем, по-вашему, вообще занимается этноэзотерика? – ответил вопросом на вопрос учёный, с интересом глядя в лицо собеседнику.

– Вот так вопрос!.. Мне всегда казалось, что это та же этнография, только с большим уклоном в тайные знания. Поиск древних магических традиций других народов, которые они сами уже почти забыли и превратили в суеверия. Разве не так?

– Отчасти, – подумав, признал Скангаль. – Но только отчасти. Могу объяснить детальнее, но начать придётся несколько издалека.

– Так обычно выходит только нагляднее, – широко оскалился негоциант. – Излагайте же, слушаю вас со всем вниманием.

– Что ж, тогда взгляните вокруг, – обвёл жестом блистающую залу Скангаль. – Вы ведь слышали старый миф о том, что всё палаццо – это какой-то архитектурный шифр, содержащий указание на некое сокровище – материальное или духовное? Наши студенты уже не одно поколение стремятся его разгадать.

– Слышал, – пренебрежительно взмахнул короткой лапкой Доннайоло. – Совершеннейшая ерунда. Палаццо достраивали, перестраивали и зачаровывали столько раз, что давно нашли бы любой тайник, что мог скрываться в этих стенах. И даже будь здесь заложен какой-то шифр, его давно исказили бы до полной неузнаваемости всё теми же перестройками.

– Всё верно… вот только вот на деле скрытый смысл есть, пусть и не такой, какой мнится нашим студентам. Джузеппе использовал планировку своего дома как основу для дворца памяти.

– Напомните?.. Я где-то слышал это название, но не более того.

– Старинная мнемоническая техника. В голове выстраивается некое пространство – как правило, рекомендуют брать за основу хорошо знакомые, сложно организованные локации – и заполняется символами, означающими то, что требуется в памяти сохранить. В зависимости от целей можно поместить непосредственное изображение чего-либо, или образ, связанный ассоциативно, или даже зашифровывать отдельные звуки, чтобы дословно запоминать тексты… Целая наука, как вы понимаете. Зато потом, даже годы спустя, можно пройтись по коридорам воображаемого дворца и найти, допустим, список товаров, полученный утром девятого дня девятого месяца с карго из Т’ра-гуна, если вам за какой-то надобностью потребовалось его заучить, не доверяя бумаге…

– Кажется, понимаю, – задумчиво кивнул Альфонсо. – Таким образом, перед нами не сама запись, а её как бы… каркас? Нечто вроде линеек в тетради?

– Хорошая аналогия, – кивнул Скангаль. – Примерно так и обстоит дело. Самих записей нам, разумеется, не достичь: всё осталось у Джузеппе вот здесь, – он постучал пальцем по виску. – Но, в то же время, мы можем кое-что предположить, разглядывая саму организацию строк. Неспроста ведь это пышное убранство! Отчасти, конечно, оно тривиально объясняется тем, что Джузеппе Киракари любил роскошь – в этом не может быть сомнений, – но всё же не только. Каждый предмет обстановки, каждая барочная деталь может служить якорем для ассоциации. Джузеппе мог прятать воспоминания в этих нишах. Мог мысленно раскрашивать лепестки фриза, шифруя тем самым буквы и цифры. Мог в воображении перемещать скульптуры, что-то означая их сочетаниями, или про себя дописывать что-то на задник картин. И, разумеется, нельзя исключать, что некоторые детали интерьера он изначально подбирал с умыслом, уже зная, что хочет запомнить наверняка, и вписывая напоминание в саму плоть дома. Конечно, мы не можем знать доподлинно, к тому же – тут вы правильно подметили – позднейшие перестройки и перестановки, предпринятые потомками, могли безвозвратно нарушить множество подобных знаков, но всё-таки…

– Эге, да вы никак оседлали конька! – шутливо воскликнул Альфонсо. – Знал ведь, знал же я, что опасно задавать вопросы профессорам, особливо в стенах альма-матер! Непременно прочтут тебе лекцию!

–Stoccata! – рассмеялся Скангаль. – Да, я несколько увлёкся. Однако вы совершенно правы: спохватываться нужно было прежде. Уж коли спросили – держитесь!

– Держусь, – отсалютовал бокалом собеседник. – Продолжайте, я положительно заинтригован.

– Так вот, как я уже сказал, студенты не так уж неправы, считая, что здесь есть, что искать, да только вот ищут не то, – продолжил учёный, задумчиво поглаживая подбородок. – Несмотря на то, что техника дворца памяти часто применялась чудотворцами и мистиками, Джузеппе всё это было чуждо – его в основном заботило, как бы так приумножить богатство, чтобы тратить без всякой опаски. Насколько мы знаем, дворец был нужен ему, чтобы держать в голове всю экономическую картину того периода и быстро отслеживать влияние любых изменений на глобальный паттерн. Так что, даже сумей мы увидеть дворец его глазами, едва ли это помогло бы нам озолотиться…

– Ну не скажите, – возразил Альфонсо, и глазки его сверкнули. – Если применить эти же принципы к имеющейся картине да сравнить её со старой, учитывая, что мы знаем о промежутке… Тут может быть недалеко и до прогноза следующей стадии, а это бесценно!

– Быть может. Тут вам виднее. Но брат мой, помнится, говаривал, что легче предугадывать капризы беременной жены, нежели поведение рынка.

Доннайоло гулко, сочно расхохотался.

– О да, с мудростью почтенного Гвидо Скангаля не поспоришь!.. Но простите, я снова вас отвлёк.

– Ничего страшного. Как бы то ни было, мы видим, что здание нашего славного университета можно рассматривать как тайнопись, как зримое воплощение чужого ума… Но самое прелестное, что, убери мы из рассмотрения дворец памяти Джузеппе Киракари, забудь о самом его существовании, мы всё равно сможем заявить ровно то же самое.

– Вот как?

– Да-да. Вот посмотрите хотя бы сюда. Что скажете?

– Гм-м… Похищение удвеанок, как я понимаю. Ваятель… Меццари, кажется?

– Да вы знаток!.. – слегка удивился Скангаль. – Да, всё так. Видите? Уже давно нет ни Меццари-отца, ни сына, а развалины Удвеана поросли быльём задолго до рождения их обоих, но мы по-прежнему читаем всё это в камне. Мы видим эту историю – причём так, как видел её Меццари-младший. И так по всему палаццо – обрётшие плоть краски, образы, геометрические соотношения, дотоле хранившиеся лишь в душах их достойных создателей. И даже сгинь мы сами, вместе с памятью и языком, какое-то время послание останется здесь – шифром в камне, гипсе и холсте. Наша история, наши легенды, наши мысли – какой-нибудь другой народ, явившись на смену, увидит их, и что-то да сумеет извлечь. Впрочем, архитектурою ли единой?

Профессор расстегнул запястную книжку, выдвинул грифель из перстня.

– Вам доводится считать в столбик? – риторически спросил он, набрасывая вычисления. – Допустим, перемножать четырёхзначные числа. Слишком громоздкие, чтобы держать их в голове, но стоит поместить их на бумагу… – Скангаль записал очередную строку, провёл горизонтальную черту и выписал под ней результат. – И вуаля! Но вот скажите мне тогда. Если такие операции не даются нам в уме – где протекает наше мышление, когда мы считаем в столбик? Здесь…

Он постучал себя по лбу.

– …или здесь?

Выразительное помахивание блокнотом.

Собеседник выглядел озадаченным.

– Хороший вопрос, – признал он наконец. – Хотите сказать, когда мы переносим мысли на бумагу… мы думаем бумагой? – в голосе его прозвучало сомнение.

– Бумагой. Чернилами или графитом. Но, в первую очередь – знаками, – торжественно объявил Скангаль. – Смысл не существует, кроме как в духе, и, наделяя вещь смыслом, мы волей-неволей вкладываем в неё душу – или же находим ей место в своей душе, что, в сущности, одно и то же. Мы мыслим символами, а символ, по исконному своему значению, есть связь. И потому, оперируя символами, мы непрерывно выстраиваем связь со всем миром… и мысль наша не затворничает под сводом черепа, а носится вокруг…

Альфонсо молчал, пытаясь осознать, что делать с нарисованной перед ним картиной.

– Ошибкой, впрочем, будет думать, что наши записи и наши творения будут всегда оставаться едины с душою и разумом, – неожиданно переменил тон Скангаль. – Такие конструкции, как дворец памяти – исключение, да и доступны они лишь владельцу. А в остальных случаях, разумеется, прямая связь держится только в непосредственное время создания, когда мысль претворяется в материале. Потом… о, всегда настаёт потом. Конечно, всегда можно вернуться и перечитать, даже внести исправления, но перед этим обнаружить, что само записанное тебе не принадлежит. Это уже не ты. О, несомненно, останется отпечаток – и тем более точный, тем яснее отражающий первоначальный замысел, чем талантливее создатель… Но открепление неизбежно. За ним следует самостоятельная жизнь – а насколько она полноценна в отрыве от творца, опять же есть мерило дарования.

Профессор задумчиво помолчал, неспешно запирая книжку и складывая писчий перстень.

– А теперь самое время вспомнить, что мир есть, как ни крути, результат Откровения, – продолжил он наконец.

Негоциант вздрогнул, пронзённый внезапной мыслью, и уставился на учёного во все глаза.

– Да. Любое творение с неизбежностью есть овнешнение мыслительных процессов его создателя. Даже мир… вернее, в первую очередь мир. То, в чём Сокровенный являет нам самоё себя, – кивнул Скангаль. – И это значит, пусть даже только теоретически, что его можно прочитать. Или хотя бы различить руку Творца… и понять, что говорит о Нём Его почерк.

– Вы уверены, что это не ересь? – наконец, осторожно спросил Доннайоло.

– А это смотря у кого спросить! – неожиданно развеселился профессор, сверкнув стёклами очков. Губы его тронула залихватская ухмылка. – Святые мужи одно время много спорили на сей счёт и взаимно друг друга анафематствовали… Давняя история, и довольно скучная, если в неё углубляться. Если вам действительно интересно, рекомендую заглянуть в восьмую книгу Арвазия, он излагает эту тему довольно-таки подробно.

– Спасибо, воздержусь.

– Так вот, из той трудно-сказать-еретической-ли предпосылки, что я вам только что расписал, растут корни сразу нескольких наук, и моя этноэзотерика в их числе. Мы не просто так роемся в скрытых, наиболее иррациональных частях культуры. Может показаться, что мы всего лишь выполняем частную этнографическую задачу, но это отнюдь не так. Отнюдь! – Он наставительно воздел палец. – Мы просеиваем эти лежалые культурные пласты в поисках крупиц памяти, фрагментов первобытного знания… Тех, что основаны на принципиально – принципиально! – иных взаимодействиях с миром. На интеракциях, что были забыты или иначе поняты с развитием культуры и цивилизации. Многие считают, что так нельзя добиться ничего, разве что лучше понять «примитивную ментальность первобытных дикарей», – большие саркастические кавычки вокруг цитаты были почти видимы, – и тем расширить наше знание истории. Но практика показывает иное.

Скангаль пытливо уставился на собеседника.

– Так выясняются новые, незримые пласты бытия, принципы залегания под культурой мистических сил, – негромко закончил он. – Сил, неразрывно связанных с самой природой. Их даже нельзя назвать в строгом смысле магическими, пожалуй, хотя определённая связь есть всегда… И, узнавая о них больше, мы делаем новый шаг к лучшему пониманию мира… Приближаемся к тому, чтобы лучше постичь Откровение.

– Так вот почему вас так заинтересовала Библиотека, – протянул негоциант наконец.

– О да. Божество, которое творит мир, чтобы разместить там собрание книг. Такое впечатление, словно мифы Крайяноса складывались на основе постулатов этноэзотерики. – Учёный негромко рассмеялся. – Совпадение? Подтверждение? Я обязан это выяснить. Если это представление просуществовало в неизменности на протяжении многих веков – а у меня есть этому доказательства, – то это важно. Если оно проникло из мира в мир – это ещё более важно. И, наконец, Фатезий… ну, это вообще больше никаких комментариев не требует. Единожды узнав о существовании этой проблемы, я уже не могу отступиться. В конце концов, я посвятил этноэзотерике всю жизнь! Тем более что здесь меня, в сущности, ничто больше не держит, – негромко закончил он.

– Понимаю, – медленно наклонил голову Альфонсо. Мужчины немного помолчали. – Что ж, благодарю за интереснейшую беседу, профессор. И успехов в ваших начинаниях!

***

Всё это, а увлёкшись, и многое сверх того поведал Скангаль Дзаэйде. Попутно рассказ обрастал деталями, подробностями, примерами. Почему некоторым числам придаётся большее значение, чем другим? Отчего у колыбельных подчас такой текст, что, если вдумаешься, впору всю ночь не сомкнуть глаз? С чем связан запрет на некоторые виды пищи, хотя они совершенно точно не ядовиты? Откуда взялись крайне строгие каноны одежды для обоих полов? Каждый из таких вопросов куда-то да выведет. Одни дороги рано или поздно приходят к полузабытым этиологическим мифам. Другие оказываются следами потерянных магических традиций, и преображённые поют в экстазе, чувствуя, как откликается мир на отголоски древнего знания. Третьи, очищенные от наносного, приводят в возбуждение фармацевтов и натурфилософов. Четвёртые… В разные стороны бегут пути, но рано или поздно завершаются там, откуда приоткрываются невиданные прежде просторы. Они всегда останавливаются чуть раньше, чем хотелось бы, позволяют лишь бросить беглый взгляд под непривычным углом. Но всё равно кажется: вот-вот приоткроется завеса, проступит другое, куда более изобильное и полное значения царство, которому наш мир служит не более чем тонким покровом… Буквы перестанут быть замысловатыми кляксами на поверхности листа, обнажая глубину и таящийся в ней смысл. Увы, видение всякий раз ускользало, не позволяя себя схватить – но возвращалось раз за разом, оставляя всё новые и новые намёки, давая этноэзотерикам понять: тут действительно есть, что искать.

Скульптор остался под глубоким впечатлением, но не преминул указать на слабые места в построениях гостя. Разве утверждается где-то в самом мифе, что Библиотека хоть как-то отлична от самого Крайяноса? Напротив – а значит, это ничуть не более привилегированное поле исследования, нежели любой иной мир бескрайней вселенной. Да и вообще, есть ли смысл искать глубину в мире, отличную от самого мира? Зеркала, всё это снова вопрос зеркал. Тайный смысл, если он и есть, лежит на поверхности.

Скангаль не согласился. Ведь мнимая глубина отражения – всё равно глубина, только не внутри, а снаружи. Так же точно знак раскрывает своё содержание лишь у нас в душе, что далеко не означает, что содержания этого вовсе нет. У творения есть трансцендентная сторона, так или иначе, хотя формы она может принимать самые различные.

Говоря об этом, учёный испытал укол сомнения. Нет, не в тезисах, которые излагал. Подумалось: что, если скрытая суть Крайяноса как Библиотеки организована отнюдь не так, чтобы прочесть её мог любой посторонний? Быть может, это – своего рода огромный дворец памяти, не пригодный ни для кого, кроме владельца? Правдоподобная мысль, и до крайности неприятная. Но с другой стороны, не обещал ли сам Норсайяк, что всё станет понятно?

Профессор и ваятель ещё некоторое время подискутировали, а потом не без труда уговорили Дианору устроить показательный сеанс превращений. Чхормальбаэк настроил парящие в воздухе машины так, чтобы те запоминали движущееся изображение сразу с нескольких ракурсов. Скангаль даже не удивился особенно: свыкся с высотами научной мысли Эрмульбайдзона. Сессия затянулась порядочно, к концу её скульптор, гость и модель заметно утомились и всё же отужинали вместе, на чём профессор почёл нужным откланяться. Получив радушное предложение заходить ещё, Скангаль прошёлся по Шестнадцатому старому противусолонному, неожиданно обнаружил себя среди холмов и рек и принялся искать выход из неожиданного затруднения, о чём на этих страницах уже повествовалось.

***

Экипаж остановился почти у самых дверей странноприимного дома Борайдзола и Биагзая. Расплатившись с извозчиком странной здешней валютой, которую не удавалось даже толком описать, учёный в сопровождении химеры поднялся по ступеням, шагнул в холл и облегчённо выдохнул: наконец-то, теперь точно не окажешься за тридевять земель. В жилищах чхормальбаэк случаются другие скрытые подвохи, но не здесь: хозяева понимали, что гости города не слишком хорошо воспринимают местный топологический юмор.

Этот дом был выстроен в совсем иной манере, нежели башня скульптора-анахорета. Казалось, он вырос сам, будто бы огромный коралл, до того не напоминал он произведение чьих-то рук. Плавные изгибы потолка и стен, ни единого угла, шероховатая поверхность незаметно для глаза меняет тон в тех местах, где пол перетекает в стену, стена – в потолок. Нигде не видно ни стыка, ни шва, спирально завитые колонны вырастают сразу из пола и врастают непосредственно в округлый свод, помимо всяких баз и капителей. Впечатление, словно очутился в гроте или храме, а не там, где сдают меблированные комнаты. Само это словосочетание кажется возмутительно, до неуместности человеческим.

– Добрый вечер, – поприветствовала постояльца Шумшуйюр, жена Биагзая. Она чем-то занималась за похожей на риф стойкой, распахнув сразу несколько окон в Нексус. – Как прогулялись, успешно? Не заблудились ли?

Её Скангаль научился отличать давно: у совладелицы были очень приметные руки, снежно-белые, с изысканным узором разных оттенков синего. Такое сочетание, как он успел узнать, встречалось довольно редко. В остальном она не выделялась из толпы – тусклый серый панцирь, ординарное телосложение. Не будь они представлены, учёный не догадался бы, что это женщина – до сих пор не приноровился распознавать половые отличия чхормальбаэк.

– Благодарю, несколько раз очень увлекательно заблудился. А в вашем городе можно иначе?

Шумшуйюр негромко рассмеялась:

– Вижу, осваиваетесь! Шутите уже почти по-нашему. Будете ужинать?

Заверив хозяйку, что подкрепился в гостях, Скангаль обменялся с ней пожеланиями спокойной ночи и направился в номер. Оказавшись внутри, химера утомлённо растянулась на ковре и блаженно прикрыла глаза. Скангаль же не торопился почивать: устроившись в кресле, он задумчиво барабанил пальцами по подлокотнику, рассматривая комнату, словно впервые видел. Выстроена она была в той же органической манере, что и весь дом, но совершенно человеческая обстановка, не то закупленная где-то на равнине, не то тщательно сымитированная, творила чудеса, делая странную архитектуру понятной и уютной.

Ну да, в конце концов, что всё это такое, как не знаки человеческого пребывания, удачно встроенные в чужой контекст? Символические системы поистине повсюду, и многие из них не только укрощают хаос дикой природы, но и становятся инструментом мысли, расширяющим ту далеко за пределы тела. Порой такие образования пронизывают собой буквально всё. Таков этико-эстетический кодекс Синь.

Такова информационная система Эрмульбайдзона.

Нексус – так перевёл для себя её название Скангаль. Паутина распределённых знаний, бездна бездн информации, накопленной народом Эрмульбайдзона за долгую свою историю. Разумеется, более чем девяносто процентов этого немыслимого хранилища данных – на языке чхормальбаэк, наречии, которое профессор даже не начал толком учить, да и не имел, в сущности, на это времени. Но за века, проведённые в Крайяносе, пользователи Нексуса разработали «гостевой сегмент» – на эмгирийском и ещё паре самых распространённых местных языков. Разумеется, в него попала лишь ничтожная часть того, что было доступно местным, но даже эта капля поражала воображение.

В частности, Скангаль нашёл большой корпус фольклорных текстов и обнаружил там почти всё, что сумел собрать в Верхнем Ильтре и на Двойственной горе, а заодно кое-что, о чём никогда прежде не слышал. Открыв блокнот, он пробежал взглядом заметки.

Во-первых, конечно, сказки о Кильме. Благодаря найденной в Нексусе статье он выяснил, что имя «Кильма» или «Кельма» через более архаичный вариант «Кинма» восходит, вероятно, к ракчамайскому «kimun». Слово это было труднопереводимым, означая, если интерполировать различные словарные толкования, нечто вроде боговдохновенного дурачка. Порывшись в памяти, Скангаль с удовольствием нашёл предельно точный аналог: в Ёло существовало ёмкое слово «юродивый».

Множество вариантов истории с различным местным колоритом содержали, в сущности, одну и ту же фабулу: скитаясь по свету, Кильма нечаянно находит Библиотеку и набирается там разных полезных знаний, которые неизменно пригождаются ему в дальнейших приключениях. Казалось, эту сказку сочинили специально, чтобы объяснить разнообразие занятий и промыслов героя, упомянутых в других историях. Какого-то общего знаменателя в том, где именно он отыскивал сокровищницу знаний, тоже не было. Порой речь шла о затерянном городе, иногда – о потайной пещере, вход в которую скрывался в лесу или на дне колодца, порой помещали Библиотеку на дно морское. Иные варианты были изобретательнее – Скангалю особенно понравился образ огромной лесной поляны с птицами-библиотекарями. Несколько историй рассказывали, будто Библиотека Безумных Богов находится на Парящей земле – полулегендарном небесном острове, который многие видели, но куда мало кто ступал.

Чаще всего упоминался Туманный Квартал – скрытый район Длодвотраака. Но эту версию развенчали давным-давно. Дело в том, что именно его с давних пор облюбовали скитальцы, устроив там что-то среднее между коммуной и клубом путешественников. И трудно представить публику более неугомонную, нежели путешественники по мирам! Само собой, прирождённые авантюристы давно облазили собственную гавань вдоль и поперёк, применяя заодно достижения науки и магии со всех уголков вселенной. Анзар когда-то тоже поддался этому порыву, но так и не смог измыслить ничего, что не было бы опробовано раньше. «Глухо, – говорил он. – Если и есть где на свете эта окаянная Бэ-бэ-бэ, то всяко не там».

Но были и другие истории. Полулегендарный рассказ о том, как трое владык состязались в своей власти над природой, и каждый обращался к Библиотеке за подсказкой и вдохновением. В этом повествовании ничего не говорилось о том, где она скрывается, не говорилось даже ни слова о затраченном пути. «Обратился царь мощный к мудрости Библиотеки, оставленной Норсайяком…» И всё. К сожалению, история была очень старой. Из трёх правителей, названных там, двое пали в междоусобицах, третий же пару веков назад замкнул границы своего города. Пообщаться ни с кем из них – или хотя бы их подданных, – чтобы уточнить детали рассказа, не представлялось возможным.

Существовали также истории о том, как некий персонаж – что характерно, не Кильма – отыскал Библиотеку Безумных Богов и сделался владыкой. Этот сюжет повествовали по меньшей мере в пяти вариантах на трёх разных материках, и все они были тщательно запротоколированы Скангалем для дальнейшего вдумчивого анализа.

Была ещё и странная мифическая поэма, дошедшая из окрестностей Красного города, настолько архаичная, что могла быть старше Права. В ней повествовалось, как «гром-птица» похитила откуда-то «таблицы судеб» и вознеслась над всеми богами, потрясая землю и небо. Какой-то бог-воитель выступил наконец против неё, но чем закончилось дело, никто не знает – конец произведения был утерян. Библиотека тут прямо не упоминалась, но мотив «обожествления через знания» был тем не менее очевиден. Учёный не был уверен, действительно ли загадочные «таблицы» эквивалентны самой БББ или рукописям из неё – если в ней и правда содержатся некие рукописи, – но учёл на всякий случай и это свидетельство.

Завершали тематический корпус две малоизвестные страшноватые байки из разных регионов. В обеих читатель Библиотеки делался чудовищем без души и совести. Несмотря на маргинальное положение, обе истории отличались пугающим и тревожным реализмом, если не сказать натурализмом. Учёл Скангаль и их – как предостережение о возможном риске, который следует иметь в виду.

Сам по себе материал богатый и интересный, уже достойный как минимум статьи, особенно если привлечь более широкий контекст… но вот о том, где искать настоящую Библиотеку, если таковая и впрямь существует – а судя по словам Фатезия, обязана существовать, – он не сообщает практически ничего. Есть лишь два более или менее устойчивых ориентира. Первый – дискредитированный скитальцами Туманный Квартал.

Второй же – это владыки.

Действительно ли они связаны с БББ? Если да, то все ли – или лишь некоторые? Нелегко простому смертному узнать ответ на этот вопрос – как нелегко и в принципе повидаться с кем-либо из всесильных правителей Крайяноса. Те обычно не любят, когда им докучают. Скрываются в запертых дворцах… или неведомо где, как Дзармайлок, невидимый архитектор города-лабиринта.

Тут, впрочем, у Скангаля была догадка.

Листая накопленные в Эрмульбайдзоне заметки, профессор пытался упорядочить их в голове, постигнуть, так сказать, очередной гештальт, на сей раз куда более объемлющий. Чхормальбаэк стремятся к синкретизму, к нераздельно-неслиянному восприятию мира, синтезируя из разрозненных признаков и акциденций единую целокупность… по меньшей мере, стремясь к этому. Даже их язык проникнут этим стремлением: инкорпорирующий строй, супрасегментная запись. Не потому ли, вдруг осознал Скангаль, в самом имени Эрмульбайдзона представлены глагольные признаки, что его жители воспринимают как единствоместо жизни, процесс жизни истиль жизни? Не просто место, но и характер пребывания в нём; не «лабиринт», но «лабиринтность». Это слово со щелчком заняло положенное место, словно деталь пазла, и многое незамедлительно прояснилось. Шарады, метаморфозы, тупики, страсть к незаконченности и непредсказуемости… лабиринтность была стилем мышления и бытия, и город просто отражал её, а может, и воплощал.

Лабиринт Арбореальности; паутина Нексуса, пронизывающая весь город. Всё под контролем Дзармайлока. Дзармайлока, чью скульптуру путешественник видел в парке: чхормальбаэк, сросшийся с нагромождением каких-то устройств. Является ли это просто восприятием художника – или намёком, подсказкой для решения загадки? Есть лишь один способ выяснить. Учёный поднял руки и разгладил воздух. Рои невидимых глазу машин, повинуясь командному жесту, принялись изменять плотность и прозрачность, формируя в заданных границах округлое светящееся пятно. Окно в Нексус.

Скангаль помедлил, не решаясь начать эксперимент. Сделал несколько быстрых движений, вышел в собранную за последние дни коллекцию музыки. Не все мотивы чхормальбаэк были понятны вкусу меоленейца, но немало приятных для себя записей учёный сыскал. Подумал, выбрал одну из них и погрузился в гармонию звучания, не думая ни о собственных гипотезах, ни о чудесах здешней технологии.

Когда композиция отзвучала, учёный уже полностью взял себя в руки. Коснувшись значка, обозначавшего голосовое управление, Скангаль проговорил:

– Поскольку объединение машины с плотью предстаёт здесь повсеместным явлением, а стремление к знаниям и новизне – одной из доминирующих черт менталитета, я предполагаю, что Дзармайлок, владыка Эрмульбайдзона, мог реализовать обе тенденции, став единым целым с информационной сетью города, которая пронизывает все его слои. Разве есть более удобный инструмент для отслеживания всех изменений и перемещений, вносимых как господином, так и подданными? Если моя гипотеза верна, то сейчас я говорю прямо вам в ухо, достопочтеннейший государь Дзармайлок, и буду премного благодарен, если вы откликнетесь.

Комнату наполнил смех. Не громовой хохот торжествующего божества – просто жизнерадостный смех человека, услышавшего остроумное замечание, только вот доносился он не из какой-то конкретной точки, а со всех сторон сразу. Окно перед учёным замерцало и принялось плавно отдаляться, попутно вытягиваясь и меняя форму. Очертания усложнялись, появлялись новые краски и черты… Несколько мгновений – и в соткавшемся из воздуха кресле напротив Скангаля сидел он сам.

Или не вполне. Профессор, в глубине души не ожидавший столь быстрого отклика на свою выходку, с удивлением разглядывал результат. Выстраивая себе облик из машинного роя, Дзармайлок принял облик молодого Скангаля – такого, каким тот был лет тридцать назад. Волосы, ещё не тронутые сединой, медно-рыжие и блестящие, кожа без единой морщинки, уши… самые обычные человеческие уши, ещё не затронутые преображением. Как чхормальбаэк смог предугадать или просчитать это – было решительно за гранью понимания учёного.

Химера вздыбила шерсть и приоткрыла глаза, настороженно уставившись на гостя. Было отчего: воздух в комнате бурлил и искрился, оставаясь совершенно неподвижным. Присутствие сгустилось, как никогда прежде на памяти Скангаля – даже памятным вечером в Верхнем Ильтре оно не ощущалось так ясно. Теперь же… теперь учёный словно бы очутился в сердце воспоминания об урагане, которому не хватало самой малости, чтобы обрести плотность и материальность. Дзармайлок обратил на него внимание, и оно оказалось неожиданно весомым.

– Хороший анализ, – похвалил двойник на безукоризненном лиммингальском. В голосе его сквозила странная смесь снисходительности и уважения. – Небезупречный, грубоватый, но в целом верный. Что ж, синьор гость, добрый вечер.

– Добрый, – осторожно ответил Скангаль. Сочетание сокрушающей ауры и собственного молодого отражения сбивало с толку – они плохо вязались между собой.

– Да, согласен, как-то несолидно вышло, – согласился Дзармайлок, словно подслушав его мысли. – Пожалуй, попробуем вот так.

Встав на ноги, двойник рывком заметно повзрослел, попутно обзаведясь чародейской меткой, и принялся меняться дальше. Уши, сдвинувшись к макушке, сделались ещё больше и вместе с тем словно бы тоньше, прозрачнее. Мелкие морщинки в уголках глаз и рта углубились, пересекли всё лицо, избороздили увеличившийся нос, превратив лицо в маску добродушного гоблина. Потемневшую кожу во множестве мест пересекли тонкие, мерцающие рыжеватые полоски – в тон огненным волосам, гривой спустившимся на спину, по плечам и бокам захватившим грудь, словно щегольской меховой жилет. Ноги укоротились, а руки, наоборот, вытянулись: для пальцев их, длинных, подвижных, казалось, не было работы слишком тонкой. Сутулость, как и сморщенный лик, казалось, должны были старить, но нет: в глазах по-прежнему горел молодой огонь, они прямо-таки светились юношеским, если не мальчишеским задором, любопытством и озорством. Оно же сквозило и в каждом движении. Узнать его было трудно, но не узнать и вовсе нельзя: это был Виннего Скангаль, и притом больший Скангаль, чем Скангаль настоящий.

«Так вот каким бы я стал, кабы завершил преображение, – потрясённо подумал профессор, глядя на двойника. – Итог пути, бабочка, вышедшая из кокона… Каким бы я сейчас видел мир? Слышал? Обонял?»

– Другое дело, – удовлетворённо проговорил Дзармайлок. Голос его, пускай изменившийся, всё ещё звучал незнакомо, однако Скангаль хорошо знал: между тем, как мы слышим себя, и тем, как нас слышат другие – огромная разница. – Ну что же, синьор Скангаль, не будем впустую тянуть время. Я прекрасно знаю, кто вы и откуда, и знаю, что вы ищите Библиотеку Безумных Богов. Вопрос лишь один – почему вы решили искать помощи именно у меня?

– У вас довольно… благоприятная репутация, – осторожно ответил Скангаль. Беседовать с собственным богоподобным образом оказалось довольно-таки жутковато. – Все скитальцы отмечают, что вы… как ваш народ, так и вы сами… очень любите тайны и постижение нового. И склонны поощрять любопытство других. К тому же вас называют самым просвещённым из всех владык…

– Преувеличивают, – беззаботно прервал правитель чхормальбаэк, отмахнувшись длинной рукой. – Тот же мэтр Цхан Чиуань в разы осведомлённее меня… хотя из него ничего клещами не вытянешь, это верно. Я, в самом деле, и рад был бы помочь… но, по правде, знаю о Библиотеке немногим больше любого другого. Просто никуда не спешу, понимаете? – Он неожиданно подмигнул, и воображаемый ураган ненадолго сменился освежающим бризом. – В этом мире ещё столько чудес, а мы повидали так мало… Предпочитаем оставить самые жирные тайны на сладкое.

Пожалуй, решил Скангаль, если в ходе экспедиции вдруг становишься бессмертным божеством, в такой позиции действительно есть резоны.

– Впрочем, одну подсказку я всё-таки дам, – задумчиво переплёл пальцы двойник. – Не поленитесь, посетите Длодвотраак. Все нити слухов так или иначе уводят туда, кроме того, недавно пошли шепотки о неких новых открытиях… Кстати, замечу, что скоро туда направляется Дзаэйда, с которым вы так замечательно нашли общий язык – некоторые свои работы он продаёт именно у Переправы. Можете договориться с ним – заодно и на дороге сэкономите.

– Длодвотраак? – искренне удивился Скангаль. – За эти века скитальцы, должно быть, прочесали его вдоль и поперёк. Не только Туманный Квартал, а весь город, что верхний, что нижний.

– Наверняка, – улыбнулся правитель. – Но вряд ли у кого-то было такое везение, как у вас. Как знать, может, и наткнётесь на что-то такое, мимо чего они прошли. В конце концов, вы благословлены, вам и карты в руки.

– Благословлён? – недоумённо переспросил учёный.

– Конечно. А разве вы сами не замечали, с какой немыслимой лёгкостью вам всё даётся? С какой простотой избегаете трудностей? – Скангаль вспомнил, как без больших усилий получил от ректора «оплачиваемый отпуск», а от брата – Дианору. Как сумел до темноты достичь Верхнего Ильтра, не встретив ни единого горного демона. Убедить власти Верхнего Ильтра в собственной законопослушности. Догнать всполошившуюся на Двойственной горе химеру прежде, чем та натворила дел. Быстро наладить нужные связи на новых местах. Убедить выйти на беседу самого Дзармайлока, наконец! Теперь, в ретроспективе, всё действительно казалось невероятно, почти пугающе лёгким. Бывает ли такое в жизни? – На вас чьё-то благословение, синьор Скангаль. Чары, отвращающие беду и привлекающие удачу. Судя по отсутствию притока сил, благословившего вас уже нет в живых, и чары однажды растают, но по меньшей мере несколько месяцев у вас ещё есть. Дерзайте, покуда есть такая возможность.

В другое время, несмотря на тягость присутствия, учёный постарался бы узнать ещё многое – в конце концов, так ли часто выпадает шанс побеседовать с владыкой?! – но это известие чересчур выбило его из колеи. Беседа скомканно и быстро завершилась, и сотканное Дзармайлоком видение рассеялось, вновь обратившись в хаотично роящуюся машинную пыль. Невидимые токи в воздухе улеглись, аура комнаты просветлела, рассеявшись до общегородского уровня.

Скангаль обессиленно откинулся на спинку стула, массируя виски. Всё это нужно было переварить. Он знал только одного покойника, так желавшего добра ему и вообще всем окружающим… Вернее, покойницу.

Покачав головой, профессор сокрушённо прошептал:

– Эх, Нея, Нея…

1 «Укол сверху», ещё один аналог восклицания «Туше!»

Глава 11

Проблески сознания. Дрожь. Рвота.

Тошнило морской водой, долго, неудержимо. Даже когда чрево давно опустело, старческое тело всё равно содрогалось, тряслось в омерзительных судорогах, раз за разом пытаясь вновь вывернуться наизнанку. Мокрая одежда, знобкая дрожь, ломота в костях – немощи и горести плотской оболочки нахлёстывались друг на друга, грозя снова затушить едва разгоревшуюся искру разумения. Старик на берегу сейчас не назвал бы и собственного имени. Хотелось растянуться на камнях и забыться, оставив бренную тушу на поживу падальщикам.

А может, падальщики уже давно сделали своё дело. Разве помнят свои имена те, кто очутился в стране без возврата? Оттого и отторгает беспамятная душа чуждую подземным чертогам воду: здесь не пьют ничего, кроме пыли…

Горло наконец перестало сжиматься в попытках выметнуть наружу что-то ещё; затуманенное зрение немного прояснилось. Первыми перед глазами очутились упёртые в гальку кисти рук: тёмные, морщинистые, узловатые. На десницу откуда-то падает странная тень, и пересекает средний палец, и кажется, будто на нём красуется тёмное стальное кольцо… Да нет, это и есть кольцо, вдруг вспоминается при взгляде на него: кольцо гильдии Помнящих, знак той оплаты, что ждёт каждого, кто доставит носителя на остров теней.

Мысли Ушумгаля прояснились. Перстень всё ещё при нём. Это может означать только одно: он всё ещё жив. В Иркалле он точно был бы ни к чему: зачем мёртвым деньги? Невзирая на немощь, жрец ухитрился породить слабый смешок. То-то было бы забавно… За смехом последовал приступ кашля. Всё ещё дрожа от холода, Старик начал с трудом подниматься на ноги.

Он выжил. Он всё-таки выжил. Вопреки всему. Ловушка в поясе духов, шторм, уничтоживший «Миркат», буйство морских демонов, странствие по холодным волнам… И всё равно он жив. Жив! Жив!!! Осознание постепенно разгоралось в груди, как яркий костёр, прогоняя прочь и мерзкий озноб, и тьму сомнений. Боги не оставили своего верного слугу! Он всё ещё нужен! Его по-прежнему ведут и хранят! О, как же слеп и неблагодарен он был, ропща на мелкие невзгоды, на свой жребий в каюте погибшего корабля!..

Не без труда распрямившись, Ушумгаль запрокинул голову, воздел руки к лазурному, отделанному барашками облаков небу. Славься, Уту, чьи лучи согревают нынче мою кожу! Славься, Ишкур, уберёгший меня в буйстве шторма! Славься, господин заката, не спешащий призвать верного жреца в гостеприимные твои чертоги! Да славятся вечные неизменные боги, и грозный их свет, и нерушимые Ме!

Только теперь Старик позволил себе оглядеться. Он очутился на небольшом галечном пляже – не более десятка шагов в длину. С обоих концов к воде подступали серо-сизые скалы в три человеческих роста, обступавшие каменистую низменность полукольцом. Везде они были отвесны, и лишь в одном месте топорщились серией высоких уступов, которые едва ли можно было счесть лестницей. Где-то в вышине, на макушках скал, почти сливаясь с негромким рокотом моря, в невидимых кронах шелестел ветер.

Несмотря на кажущуюся безвыходность, падать духом Ушумгаль не стал. Он твёрдо знал, что после чудесного спасения из пучины попросту не имеет права не выполнить возложенную задачу, в чём бы та ни заключалась – и это знание придавало ему сил. Он справится, он со всем справится. Сперва следует просушиться. Отойдя к скалам, подальше от воды, жрец стянул тунику и обувь, разложил на камнях. Солнце ещё не в зените, но уже ощутимо припекает. Можно не опасаться, что нагишом замёрзнешь ещё сильнее.

К сожалению, на берег не вынесло больше ничего полезного. Несколько сырых досок, наверное, обломков «Мирката», да длинные спутанные пучки водорослей – вот и всё, что удалось различить на пёстрых округлых камнях. Ни следа поклажи, разумеется: всё сгинуло в волнах. Как и Кильма… Старик тяжело вздохнул. Гуруш был совсем молод. Сложись всё иначе, ему была бы суждена долгая, спокойная жизнь. Семья, дети… Но боги судили иное. Коснувшись висевшего на груди охранного амулета, Ушумгаль негромко прочёл надгробную молитву, прося господина заката смилостивиться над душой невежественного слуги, не знавшего верных преданий и ритуалов.

Скорбно покачивая головой, жрец прошёлся по пляжу, раздумывая, как быть дальше. Отполированные водой камни неожиданно приятно ощущались босыми ступнями. Как ни крути, а он пока слишком слаб, чтобы даже пытаться штурмовать каменную лестницу. Старые кости ноют, опустевшее брюхо стенает от голода, голова кружится, и самого его шатает из стороны в сторону. И эти проблемы стоит решить, пока не начался прилив – Старик не был уверен, останется ли тут хоть один сухой пятачок при наступлении большой воды.

Именно тут правая ступня погрузилась в сырую прохладу. Ушумгаль опустил взгляд и недоверчиво прищурился, не сразу сумев принять то, что видит. Но нет, всё было взаправду: по камешкам сочился ручеек, тоненькая, едва заметная струйка – немудрено, что её не видно всего в нескольких шагах! Затаив дыхание, жрец медленно двинулся вверх по течению, к отвесным стенам, едва веря в то, что предстояло обнаружить…

У подножья скалы бил родник.

Возблагодарив Энки, Старик рухнул на колени; ссадил одно из них, но не обратил на это внимания. Ключ едва заслуживал этого имени – одни слёзы, по правде сказать, но всё же это была пресная вода, настоящая, драгоценная. Ушумгаль подставлял ладони, ждал, пока горсть наполнится, жадно пил, смывая отвратительный привкус рвоты; позже принялся смаковать каждый глоток, катая бесценную влагу на языке. Жрец почти чувствовал, что с каждым глотком возрождается к жизни, как ликует измученное тело.

Напившись, Ушумгаль снова встал. Подышал размеренно, задумчиво глядя в синюю даль; проделал несколько ежеутренних упражнений, настороженно вслушиваясь в работу суставов и связок. Напившись и размявшись, он чувствовал себя заметно лучше – но и голод теперь давал о себе знать с новой силой. Старик нахмурился. Припасов он лишился, рыболовецких снастей у него тоже нет. Крабы на этот пляж, как видно, не забредают – и это к лучшему, не то обглодали бы человека прежде, чем он пришёл в себя. Птичьи гнёзда, если и есть они поблизости, прячутся на верхушках скал – туда на голодный желудок не взобраться. То же касается и каких-либо съедобных плодов, если таковые произрастают на этом острове – а это скорее всего остров, хотя определённо не тот, на который он держал путь. Что же остаётся?..

Ушумгаль смерил валявшиеся на камнях водоросли хмурым взглядом. Выглядели они неприглядно, а смердели и того гаже, но, похоже, выбора у него не оставалось. Снова опустившись на камни возле одной из таких охапок, он на пробу вытянул один стебель и принялся жевать. И на вкус дар моря оказался далеко не подарком, к тому же жёстким – челюсти старца едва справлялись с трудной задачей. Возможно, была бы помягче, коли отварить – да как, без огня, без котелка… Заглотив противную массу, Старик поморщился, но выцепил из комка следующую горсть. Сейчас не до роскошеств, нужно только восполнить запас сил.

Неприятная трапеза продолжалась долго, с несколькими перерывами, но к тому времени, когда с моря задул прохладный бриз, Ушумгаль ощутил нечто напоминающее сытость. Ёжась на ветру, он отступил к камням, проверил разложенную одежду. Ещё сыровато, но уже можно надевать. Облачившись, жрец направился к каменным ступеням, чтобы как следует их изучить.

Первый уступ будет труден – в рост самого Старика. Дальше будет попроще – несколько ступеней, словно бы вырезанных из камня с расчётом под человеческую ногу. Но дальше ещё одна ступень, Ушумгалю по пояс, и дальше стена в человеческий рост – да не невысокого Старика, а кого-то из его статной дворни. Присмотревшись, жрец понял, что в ней есть выбоины, уступы – за них можно будет цепляться руками и ногами… Но, великие боги, что же это будет за восхождение!

Взмолившись Нингирсу, чтобы могучий воитель придал ему сил, Ушумгаль вцепился в край первого уступа и принялся подтягиваться. В глазах потемнело, мышцы налились болью, но хватку он всё-таки не ослабил. Превозмогая себя, цепляясь носками дорожных сапог за неровности, жрец лез вверх. Сам не заметил, в какой момент всё закончилось – просто понял, что лежит на первом уступе, бессмысленно глядя вверх, слушая колотящееся сердце.

Отдыхал долго. Потом взошёл по ступеням, вскарабкался на следующий уступ. Этот дался полегче, но всё равно утомил Старика сверх всякой меры. Лёжа на нём, жрец думал, как славно было бы сейчас поспать. Тут же возражал себе, что узкая каменная площадка – не лучшее место для ночлега. Одно неосторожное движение – и что потом? А если пройдёт дождь? Сейчас от него нечем укрыться. Там, наверху, есть хотя бы деревья – не самая надёжная защита, но всё же лучше, чем под открытым небом. Доколе будешь малодушничать, Старче? Вставай!

Покряхтывая, Ушумгаль снова поднялся на ноги. Он не знал, что именно позволило ему прожить такой противоестественный срок, но побаивался, что нынешние усилия могут оказаться непосильными даже для его чудесного долголетия. Подумал – и сам устыдился этой мысли. Не он ли только что восхвалял богов за чудесное спасение? Не он ли уверял себя, что не усомнится больше? Его путь выше немощей плоти, выше невзгод и препятствий, что выпадают на долю всякого путника. Нужно просто собраться с духом и завершить восхождение.

Старик уставился на серый склон. Шершавый, морщинистый, он выглядел боком какого-то громадного чудовища. Кто знает, может, он им и был – жрец не мог забыть шествие океанических демонов. Трещины, складки, неровности. Там и сям – неубедительные пучки травы. Высоко над головой пронзительно горланит чайка. Жрец размеренно задышал, успокаиваясь, отрешаясь от всего постороннего. Только он, стена и подъём. Для начала ногу нужно будет поставить сюда. Потом уцепиться рукой вот здесь. Подтянуться, опереться ногой вот тут, оттолкнуться, ухватиться там… Наметив маршрут, Ушумгаль кивнул сам себе: выглядело трудно, однако же преодолимо. Можно приступать.

Помогай, Нингирсу!

Вверх. Вверх. Нога не находит опоры: намеченный выступ оказался далеко не столь удобным, как казалось. Нужен другой… Нету! Ах, незадача! Спуск. Отдышаться. Снова на штурм, уже опираясь на другие вехи. Вверх. Вверх. Вверх! Грудь разрывается. Вдох. Выдох. Вдох. Пальцы дрожат. Не сметь! Нужно продолжать. Рывок. Ещё рывок! Измождённое тело протестует, от макушки до пят, но дух Старика не сломлен, и боги глядят с вышины. Ещё уступ. И ещё… Да! Вот уже одна рука уцепилась за край. Теперь перенести вес…

Опора уходит из-под ног. Руки тщетно цепляются за камень: им одним не удержать вес тела. Падение! Нет! Ушумгаль вскрикнул, сам едва слыша свой голос. Удар. Боль! О, всесильные боги, какая боль! Из Старика вышибло дыхание, он лишь разевал рот, как рыба, чувствуя, как катится по ступеням. Зубы клацнули, рот наполнился горячим и солёным. Хруст. Ещё. Боль. Боль. Боль! Рухнув на нижний уступ, жрец хрипло заорал, и эхо заметалось в скалах. Всё горит. Пошевелиться невозможно. Похоже, перелом, и даже не один. Наверное, всё-таки конец.

Ему померещилось, что в ответ на последний вопль раздался странный звук, напоминающий пение, но не уделил этому внимания. Ему уже было всё равно. Сознание меркло, уплывая на волнах боли, и Старику было плевать, что пение не затихает, а делается громче, а откуда-то сверху к нему планируют причудливые, нечеловеческие фигуры…

Темнота.

***

Когда Ушумгаль ненадолго очнулся, то выяснилось, что его куда-то тащат на носилках. Мимолётно подивившись, что ещё жив, жрец снова впал в забытье. Ещё несколько раз выныривал из темноты, ничего не соображая от боли; единожды – на достаточный срок, чтобы выпить чашу какого-то травяного отвара. После неё он крепко уснул, и уже надолго.

Когда Старик разлепил вежды в следующий раз и уставился в тёмный потолок, в первую очередь его удивило самочувствие. Словно и не было переломанных костей, прикушенного языка… только родные, привычные недуги, с которыми он так сроднился за много лет, что уже не всегда обращал на них внимание. Несколько минут Ушумгаль просто лежал, наслаждаясь покоем и новообретённым чувством целостности, безмолвно благодаря богов. Но вот он достаточно пришёл в себя, чтобы в груди разгорелся интерес: куда же его занесло на сей раз, и чем объяснить чудесное исцеление?

Голову жрец поворачивал осторожно, опасаясь… он сам толком не мог сказать, чего. Что всё-таки умер, и тело не откликнется на приказ? Или что боль лишь заглушена лекарскими зельями, переломы никуда не делись, и неосторожным движением он может что-нибудь повредить? В глубине души он понимал, что оба опасения смехотворны, ясно сознавал, что жив и здоров, но всё равно осторожничал. Возможно, это просто привычка, въевшаяся с возрастом.

Оказалось, что пристанищем ему стала лежанка в углу небольшой тёмной комнаты. С потолочных балок свешивались пучки душистых трав; окон не было, но в открытую дверь лился яркий солнечный свет и неясная музыка. А рядом со Стариком, на кривоватом табурете, пристроилась бесформенная тёмная фигура. Не сразу Ушумгаль понял, что сидящий закутан во множество слоёв одежды, не оставляющей на виду ни клочка кожи. Даже лицо было замотано тусклой синевато-фиолетовой тканью, в единственном просвете виднелась полоска закопчённого стекла. Сидел незнакомец сгорбившись, искривив спину до того странным образом, что мнилось: позвоночник несколько раз повреждён.

Хекль!

Жрец не припоминал, чтобы ему доводилось обращаться к Впускающим Смерть, но он, несомненно, знал, кто они такие. Орден целителей-подвижников, принимавших на себя чужие хвори и увечья. Вот, оказывается, кого следует благодарить за спасение!.. Хотя наверняка не только его – кто-то ведь нашёл Старика, подобрал, послал за лекарем… Ушумгаль пошевелил пересохшими губами, попытался заговорить.

– Спасибо, – выдохнул он. – Где я?..

Хекль покачал головой, с видимым усилием поднялся с табурета и направился к двери. При ходьбе он заметно припадал на одну ногу, и казалась, что сгибается та как-то странно, в большем количестве мест, чем положено. «Да она же сломана! – дошло вдруг до жреца. – Он забрал себе мой перелом». Похоже, слухи и легенды о сверхчеловеческой выносливости хеклей не лгали – подвижник действительно шёл так, словно не ощущал никакой боли, и разбитая кость была для него не более чем досадным неудобством.

Закутанная кособокая фигура скрылась в сияющем проёме. Некоторое время ничего не происходило, только музыка снаружи сделалась громче, проступили какие-то неясные, но певучие голоса. А потом связки растений на потолке странно заколыхались, словно готовясь пуститься в пляс, и внутрь одна за одной вплыли ещё три фигуры, на хекля ничуть не похожие. Да и на людей – будь то черноголовые или другое племя – они нимало не походили. Старик приподнял брови: его приютили гионгиафы.

Гионгиафов в Крайяносе было много. Многократно больше, нежели людей. Их поселения встречались на каждом из пяти материков и на многих островах – так что, пожалуй, не стоит так удивляться, что шторм вынес жреца именно к их поселению. И всё же Ушумгаль много лет не видел ни единого, и теперь к их облику нужно было привыкнуть заново.

Гионгиаф похож на летающего червя. Хотя нет, не так: на парящую колонну высотой примерно в пару локтей, покрытую гладкой глянцево-голубоватой кожей с едва заметными узорами. Сородичи читают их столь же уверенно, как люди – черты лиц. У верхнего и нижнего основания колонны, а также ровно посередине, по бокам произрастают грозди пальцев – по семь длинных подвижных пальцев, растущих из туловища помимо всякой ладони, всего сорок два перста. А на самом верху, там, где ожидаешь увидеть голову, красуется кожистый веер. Изнутри каждой складки смотрят на мир два круглых немигающих глаза, по одному наверху лопасти. Когда веер полностью раскрыт, всякое око смотрит прямо вперёд; когда сложен – каждый глаз может вглядываться только в своего соседа.

Старик даже вообразить не пытался, как же это должно выглядеть для них самих.

Ртов гионгиафов никто никогда не видел. Они есть, но где именно они таятся на теле – неведомо: этот народ полагает вкушение пищи делом глубоко личным и предаётся ему в одиночестве. Зато всем известно, что гионгиафы почти всегда поют. Откуда-то из недр их бочковидных тел доносятся волшебные мелодии, и в такт им клубятся, пляшут вокруг гионгиафов зелёные облака, тончайшая взвесь крошечных, как пылинки, растений.

Гионгиафы – первые садовники Крайяноса. Всё, что произрастает из земли, повинуется их напевам, послушно пускаясь в буйный рост, принимая удивительные формы, перерождаясь от поколения к поколению. Множество удивительных трав и деревьев, цветов и плодов было выведено этим народом за долгую историю их пребывания в Крайяносе – и как знать, сколько всего они успели достичь у себя на родине, прежде чем очутиться за разомкнутыми границами?..

Странное дело: при виде вплывающих в комнату садоводов Ушумгаль ощутил укол вины. Смутное, но совершенно неоспоримое чувство: будто когда-то давно он серьёзно согрешил против этих диковинных созданий. Хотя нет, понял Старик, прислушавшись к мятущемуся сердцу: не против них самих, а против их сородичей, очень давно и далеко отсюда. Понять, в чём именно состоял грех, не выходило: воспоминания, как всегда, не давались, утекали сквозь пальцы. Не в первый раз Ушумгаль задумался: сколь же всего он предпочёл забыть?

К сожалению, толком пообщаться со спасителями не вышло. Эмгирийский почти не был известен в этих краях. Старик немного разумел наречие гионгиафов, но здесь, как видно, в ходу был другой диалект, и потому изъясняться приходилось с пятого на десятое, едва понимая друг друга. Попытались даже прибегнуть к жестикуляции детей Алхала, только чтобы понять, что в исполнении столь разно устроенных существ она превращается в два совершенно различных языка.

Час спустя Ушумгаль по-прежнему не знал ни истории своего спасения, ни мотивов благодетелей. Те, казалось, сами толком не уверены были, что с ним делать – чувствовались нерешительность, опаска, но и смутная угроза. Словно бы прямо на месте пытались разобраться и решить – а нужен ли им вообще Старик живым? И если да, то в каком качестве? Ощутив эту недоговоренность, жрец напрягся было – но тут же с лёгким удивлением понял, что не испытывает ни малейшего страха. Казалось, способность бояться давно оставила его – сгорела в костре веры, когда он штурмовал прибрежные скалы. Или ещё прежде, годы назад. Более того: откуда-то Ушумгаль знал, что, если дело дойдёт до прямого противостояния, у троицы гионгиафов нет ни единого шанса, как нет их и у всего поселения. Их постигнет участь циновки тем памятным утром, или даже нечто несоизмеримо худшее. Нужно лишь вспомнить несколько правильных слов…

Доводить до этого, впрочем, Ушумгаль не хотел. Куда полезнее сейчас были бы несколько нужных слов на здешнем языке – гионгиафы по-прежнему настойчиво пытались выяснить, кто же таков Старик, но не очень понимали его объяснения. Толмачом мог бы стать хекль – в конце концов, уроженец Калса не мог не знать эмгирийский – но тот пока не мог говорить. И дело было, насколько уразумел жрец, не столько в забранном у него прокушенном языке, сколько в том, что на днях Впускающий Смерть принял на себя чужую немоту.

В конце концов, до хозяев дошло, что так они многого не добьются. Один из троицы издал досадливый гул, крутанулся трижды вокруг собственной оси, пролетел в угол комнаты и принялся нижними пальцами рыться в сундучке, которого Ушумгаль прежде не замечал. Наконец, выудив оттуда маленький бронзовый колокольчик, гионгиаф на пробу встряхнул им, закрыл-раскрыл глазастый веер и вылетел прочь, названивая сложный мотив, словно бы споривший с его собственной песней.

Старик устало прикрыл глаза. Ну что теперь?

На сей раз ждать пришлось дольше. Двое ещё пытались расспрашивать жреца и что-то объяснять, но уже без прежнего рвения, скорее из чувства долга. Воспользовавшись одним из долгих периодов молчания, жрец одними губами прочёл покаянную молитву – за все свои сомнения, за все проступки, совершённые прежде, до утраты памяти. «Твоё гневное сердце, господь мой, да утихнет опять… Грех, что совершил я, я его не знаю; вины, что совершил я, я её не знаю; доброе имя пусть бог мой назовёт, доброе имя пусть богиня моя назовёт… Чистого яства я не отведал, светлой воды я не испил; не зная, отведал скверны перед богом, не ведая, вступил в скверну перед богиней. Господи, многи грехи мои, велики преступленья… Человек ограничен, ничего не знает. Люди, сколько их есть, что они понимают? Зло он творит или благо, не знает никто. Раба своего, владыка, не отвергай, упавшему в воды разлива, подай ему руку! Грех, что я совершил, обрати мне во благо, вину, что я совершил, пусть ветер развеет. Многие скверны мои сними, как одежду, боже, грехов моих – семью семь, отпусти мне грехи!..»

Читал долго, исступлённо, все пять с лишним дюжин строк. И с каждой строкой, с каждым словом, что-то менялось. Не только тяжёлый груз покидал сердце – происходило что-то иное. Казалось, встретив хекля и летающих садоводов, попросив прощения за былую забытую вину, он словно дал зажить старой ране, навёл мост между днём минувшим и нынешним. Прочнее встал на нём обеими ногами. Он так ничего и не вспомнил, но цель, поджидающая в Воспоминалище, вдруг стала отчётливей, ближе, осязаемей. Старик понял: боги действительно не оставляли своего верного последователя, даже эта остановка не была случайной, даже в ней таился сокровенный смысл.

Ожидание всё тянулось. Минуты превращались в часы. Но, наконец, дверной проём снова затмился, и внутрь впорхнул новый гионгиаф. Ушумгаль ни на миг не заподозрил, что это вернулся третий – очень уж новоприбывший отличался внешне. Был он не голубоватый, а какой-то буро-пятнистый, с шершавой, будто бы волосатой кожей, и вообще была в нём какая-то неуловимая странность – не то в соразмерности тела, не то в самих движениях…

Увидев жреца, странный гионгиаф издал переливчатый свист и весь словно бы перекрутился. Старика аж передёрнуло – до того странным, вызывающим гадливость и тошноту было это зрелище. Гость будто замкнулся кольцом, вобрав в себя все выступающие части тела, несколько секунд вертелся на разные лады, как будто сматывая в клубок сам простор комнаты – казалось, стены и пол заколыхались, стягиваясь к бесформенному крутящемуся комку, – затем в разные стороны вдруг выметнулись длинные, ровно паучьи, конечности. В последнем кувырке новоприбывший развернулся и приземлился на ноги, оказавшись тощим нагим человечком с глумливейшей физиономией, от макушки до пят покрытым пятнистой, как у гепарда, шерстью.

– Э-ге-ге! – весело протянул ракчамая, разглядывая Старика блестящими глазками. – Какие дела творятся, а меня позвали только сейчас! Ну да ладно, – посерьёзнел он вдруг, усаживаясь прямо на пол рядом с лежанкой и скрещивая ноги. – Знакомы будем. Тебя как звать?

– Ушумгаль.

– А я Холо-Хоро.

Теперь, в присутствии ракчамая, знавшего едва ли не все наречия Крайяноса, дело пошло на лад. Как оказалось, крик Старика услышали из деревни и, найдя израненного человека – явно морехода, пережившего недавний кошмарный шторм, – решили не оставлять его без помощи. Со всей осторожностью перенеся жреца в деревню, они предоставили лечение местному знахарю, а поняв, что лучше чужаку не становится, послали к соседям – не то в город, не то в большое село – за единственным на весь остров хеклем.

– И ведь понимаешь, какое дело, – объяснял Холо-Хоро, – видели твой перстень, прекрасно поняли, что он значит, и даже не почесались! Домоседы, певуны сраные, окопались на своих грядках и знать ничего не хотят. Остров Риэш – самая зажопинская дыра в море Аллали, сюда корабль раз в пять лет по ошибке заходит. Местным Хай-Шу до одного места, и деньги их большей частью тоже… Меня вот тут позвали, а ни одна собака не чухнулась мне сказать, что у тебя за колечко! Знал бы – из кожи б вылез, а домчался к тебе ещё вчера. Я бы смог, будь уверен.

Ушумгаль усомнился, но промолчал. Известно, легче перегородить реку, нежели остановить поток красноречия ракчамая. Пусть себе треплется, лишь бы дело говорил.

– В общем, смотри, дед Ушумгаль, какой у нас расклад. Местным, как уже сказал, на деньги плевать, зато им нужны работники. Они подумывали тебя закабалить, да вот непонятки берут. На вид вроде дряхлый, пользы мало – проще на перегной пустить; а с другой стороны – эдакую бурищу пережил, могуч, зараза; а с третьей – экое колечко при нём непростое; а всё вместе – а ну как вовсе злыдень чародейный? Такого оставишь, а он ка-а-ак заколдует! – Холо-Хоро весело рассмеялся, видя выражение лица жреца. – Не ссы, дед Ушумгаль, я им живо всё растолкую. Ты хоть знаешь, какую деньгу можно срубить, проведя на Хай-Шу такого, как ты? Словом, доберёшься ты до своего острова – спокоен будь, уверен, как утёс! А местным я наглядно разъясню, что на те монетки, что я с тебя зашибу, я им пяток работников найму и обратно приведу – здоровых, надёжных, основательных; ну и в целом попроще, чем ты, мутный и непонятный дед Ушумгаль.

Весело подмигнув, ракчамая развернулся к гионгиафам и принялся что-то объяснять на их родном языке. Старик внимательно слушал, вылавливая знакомые или просто узнаваемые слова. Похоже, Холо-Хоро не врал – он действительно излагал летающим садовникам примерно те же доводы, что только что были предложены Ушумгалю. Гионгиафы задали несколько уточняющих вопросов – и в конце концов, вроде бы удовлетворившись, выплыли прочь. Человек и ракчамая остались вдвоём.

– Ну вот и славненько, уговорились, – довольно зажмурился пятнистый проводник. – Сейчас тебе принесут поесть – хекль хеклем, а покорёжило тебя всё-таки знатно, надобно тебе ещё чуток отлежаться, накопить сил. А где-нибудь эдак послезавтречка выдвинемся – Риэш, конечно, глубокая жопа, но одна зверь-дверь тут есть. Выведет аж в Багале, но в паре часов ходу оттуда есть прямой портал до острова теней. Ну-ка?.. Не, уходить в ближайшее время не собирается, крепко спит. Так что живём, дед Ушумгаль!

Холо-Хоро от души потянулся и добавил:

– Скоро всё вспомнишь, это я тебе гарантирую.

Глава 12

Мыльный пузырь пролетел у самого лица Джола Тимны, на пару миллиметров разминувшись с носом. От неожиданности студент отшатнулся, едва не стукнувшись затылком о стену.

– Бодрый день! – поприветствовал его Ир-та, запуская соломинку в банку с раствором и выдувая ещё несколько переливчатых сфер.

– Не «бодрый», а «добрый», – машинально поправил журналист.

– Да, точно, – согласился ильпанг. – До сих пор не могу переучиться.

Джол смерил приятеля взглядом, помимо воли усмехнулся. Он ещё не успел как следует привыкнуть к новому знакомому. С Ир-та они столкнулись на занятиях Огмахала и даже, как кажется, нашли общий язык – но то, что ильпанг творил с родным джоловым эмгирийским, было поистине неописуемо. Говорил он грамматически правильно, почти без всякого акцента, зато регулярно путал слова по созвучию, порождая иной раз перлы странные и восхитительные. Первым, что журналист услышал от сокурсника, стало: «Эта парта… давайте её разорвём». Парту, стоявшую у самой стены, требовалось не более чем развернуть – но оговорка стала искрой в пороховой бочке. Хохотали долго, не в силах остановиться. Ильпанг не обиделся – смеялся вместе со всеми, осознав ошибку.

В его обществе Тимне приходилось следить за своей речью, как никогда. Не хватало ещё подцепить чужие оговорки! Тут уж точно сочтут, что дразнится… Приходилось брать паузу, обдумывая каждую фразу. Для журналиста это был новый опыт.

– Раненько ты сегодня, – отметил чешуйчатый студент, выдувая новый пузырь. – Не терпится?

Джол проводил радужный шарик взглядом, затем вернул внимание к его источнику. Как ни крути, а детская забава смотрелась довольно-таки чужеродно в руках студента-историка, к тому же одетого в традиционный ильпангский наряд – крохотную островерхую шапочку и нечто вроде фартука странного покроя. Не тяготясь производимым впечатлением, Ир-та продолжал творить новые пузыри, явно наслаждаясь процессом. Тимна внезапно позавидовал этой детской беззаботности.

– Конечно, не терпится! – ответил он. – Огмахал сказал, что сегодня у нас первый спуск, помнишь? Как тут не поспешать? В конце концов, ты и сам-то, – журналист хмыкнул, – не особо-то припозднился.

– Скверно, – согласился ильпанг. – В смысле верно, прости. Конечно, мне не терпится вниз. Мы вообще народ полуподземный, ты знаешь? Но наша семья перебралась сюда поздно, когда в нижней слободе уже не осталось места.

Джол кивнул, оттянув мочку уха. Об этом Ир-та уже упоминал. Он работал над большой историей иммиграций и этапов формирования в Длодвотрааке нелюдских диаспор – её наброски он и предъявил при поступлении. Профессура сполна оценила задатки абитуриента; обратил на него внимание и Трао Огмахал, пригласив в свой спелеоисторический кружок.

– К тому же мы прядём не куда-нибудь, а в Большой Отвал, – мечтательно добавил ильпанг. – Там коллекция богаче, чем во всех музеях верхнего города разом. Хмарундра! Говорят, там есть даже старые астрологические таблицы – вот бы поглядеть!

– Ты увлекаешься астрологией? – слегка удивился Тимна.

– У нас в роду ей увлекались все вплоть до Ним-хе Реформатора, – веско ответил Ир-та, взмахнув баночкой с раствором. – Моего двоюродного деда – назовём так, чтобы не пугать тебя количеством «пра».

– А что потом? Реформатор отменил увлечение астрологией?

– Почти так! – рассмеялся ильпанг. – Долгая история, знаешь.

– Могу представить. Но у нас тут целый факультет любителей долгой истории, разве нет?

– Хорошо, слушай, – Ир-та задумчиво прошёлся туда-сюда, помахивая хвостом. – Когда ильпанги ещё жили загранично, то считали звёзды и планеты богами. Что они – там, наверху – руководят вообще всем. Представляешь? – чешуйка отслоилась, и то луны виноваты!

– Луна? – переспросил Джол.

– Луны, – не принял поправку ильпанг. – Там их было две… А когда перестали жить загранично и стали жить в Крайяносе, тут-то и наругались… напугались.

– Луна пропала?

– Да если б только! Думали, всё пропало. Звёзды не те, луна не та, солнце – и то подменили. Вот и скажи, как теперь верить в то, что Дзеругем и И-рех-тан правят временем и смертью во всём вероздании, если они пропали с неба, а время и смерть никуда не делись?

Джол хмыкнул.

– Вот достопочтенный Ним-хе и постановил, что поклоняться звёздам больше не следует. И искать в них причины событий – тоже, – подытожил Ир-та. – Кстати, не все унялись… то есть вняли. Хотя унялись тоже не все. Особенно когда оказалось, что какая-то ворожба от звёзд всё-таки зависит, и местные волшебники это подтверждают…

Ворожба? Волшебники? Джол прикинул. Точный срок предоставления Права не был доподлинно известен, но сходились на том, что это случилось больше трёх тысяч лет назад. Тогда же началось планомерное истребление чародеев владыками – а значит, история ильпанга восходила к временам ещё более ранним. Журналист вспомнил, что ильпанги живут примерно столько же, сколько и люди, задумался над количеством «пра» – и ещё сильнее зауважал товарища, так далеко прослеживающего генеалогические связи… если только это не розыгрыш. Не розыгрыш ведь? Определиться Тимна так и не сумел, а спрашивать прямо было неловко. Надо будет проверить в независимых источниках, решил он наконец.

– В общем, до конца астрология так и не лопнула; у нас в роду к ней отношение смешанное. Так что посмотреть на местные древние таблицы было бы столично, – проговорил Ир-та, выпуская пару слипшихся пузырей. Врезавшись в стену, они замерли на пару мгновений, прежде чем коллапсировать.

– Да хватит тебе уже, – прокомментировал Джол. – Ещё застукает кто.

– И что? Это же мыло. Я скажу, что мою стены! – ильпанг остался весел и невозмутим.

– Логично. Но под землёй точно не стоит. Там своих «пузырей» хватает.

– Ай-яй-яй, – укоризненно встопорщил чешую Ир-та. – И не стыдно тебе так лаолао обзывать? Это, между прочим, неприлично.

– А ты знаешь, о чём они верещат? – пожал плечами Джол. – Может, они сами всех всё время обзывают, а мы и не в курсе. Ладно, ты чего стоишь-то? Присел бы, что ли, вон сколько стульев свободных.

– Хвост мешает, – честно признался ильпанг. – Будь скамьи, присел бы, а так неудобно. Лучше ещё поброжу.

– А ты петицию в деканат подай, против ущемления прав неантропоморфных студентов, – посоветовал новый голос. – Привет, ребята.

– Здравствуй.

– Привет, Нати.

Высокая девушка молча кивнула, присаживаясь на один из свободных стульев.

– Петицию, говоришь… – задумчиво протянул Ир-та, прохаживаясь туда-сюда. – Столичная мысль!.. Но нет, не буду. Пощадим деканат, им и так неспокойно, все на нервах. Им возмущения тлатчтлей на той неделе во так хватит.

Тимна машинально пригнулся и огляделся, ожидая, что в уши ударит визг: «А чё сразу тлатчтли?!» Но нет, обошлось. Видимо, в этот коридор ни одного паукообразного соглядатая не занесло – или же он отличался отменной выдержкой, не чета почтарю Нкайельту. Если так, то это даже хорошо. Вонь бастующие тлатчтли и впрямь недавно подняли знатную, вспомнишь – вздрогнешь. Свидетельствовать это непотребство Джолу совершенно не понравилось, но за оперативную статью с места происшествия «Пробуждение» приплатило ему больше обычного – хоть какое-то утешение.

– Как знаешь, – пожала плечами Нати и в беседе больше не участвовала. Она вообще была не слишком словоохотлива.

Время близилось, и у аудитории собиралось всё больше народу. Студенты были взбудоражены, то и дело нервно посмеивались. Грядущий спуск под землю не оставил равнодушным почти никого, и в компании общее возбуждение закономерным образом лишь усиливалось – аж воздух заискрил. В конце концов, идут не куда-нибудь – в Длеозеоп! Место, о котором они выслушали пропасть сказок и небылиц с самого детства!

Но вот послышалась знакомая уверенная поступь, и в конце коридора показался сам доктор Трао Огмахал. Всегдашняя щеголеватость уступила на сей раз одежде тёплой, практичной и немаркой – то же он советовал и остальным, и большинство вняло рекомендации. Присмотревшись, Джол понял, что одёжка у преподавателя всё равно дорогущая, скорее всего, пошитая по индивидуальному заказу, и тихонько хмыкнул про себя. Всё-таки у Огмахала нет никакой совести. Ладно быть просто бесстыдно талантливым или бесстыдно богатым – но быть тем и другим, да ещё тыкать этим в глаза!.. Тимна это про себя порицал, но решил, что причуды простительны, покуда не мешают науке. Что вообще может быть важнее науки?

Внутренний скептик немедля перечислил с десяток таких вещей, но Огмахала решил пока всё-таки не осуждать. Или, по крайней мере, не слишком сильно.

– Добрый вечер, коллеги, – кивнул доктор. – Все собрались? Прекрасно. Что ж, в таком случае извольте получить…

Выудив из глубокого кармана стопку тёмно-синих прямоугольников, он принялся раздавать их студентам. Получив свой, Джол довольно кивнул своим мыслям: так и есть, именной пропуск в Длеозеоп, даже с фотографией, ещё тёплый. Ну наконец-то!.. Этого дня они ждали очень долго. Теперь каждый из них может посетить подземный город в любое время! Впрочем, на занятиях Огмахал советовал в ближайшее время воздержаться от самовольных нисхождений – лучше сперва поосвоиться, пообвыкнуть в присутствии опытного проводника.

Убедившись, что каждый получил карточку и никто не оказался перепутан, доктор поздравил всех с этим знаменательным событием и пригласил следовать за ним. Миновав аудиторию, сегодня так и оставшуюся на замке, взбудораженная стайка историков потянулась следом, вглубь и вниз.

Попетляв по факультетским катакомбам, они миновали дверь, запертую на кодовый замок (Тимна не преминул заметить, что комбинацию кто-то процарапал рядом), и оказались в преддверии – в Нижнем университете.

Джол поёжился и застегнул куртку. Многие последовали его примеру – внизу и впрямь оказалось зябко. Легко одетый Ир-та, наоборот, довольно прикрыл глаза и встопорщил чешуи – знать, и впрямь был привычен к подземной прохладе. Тимна уже знал, что ильпанги только кажутся хладнокровными гадами – под чешуями их плоть столь же горячая, сколь у человека.

Здесь никто из студентов пока не бывал. Разговоры утихли окончательно, учащиеся заинтригованно и настороженно оглядывались по сторонам, стараясь притом не отставать от Огмахала, единственного, знавшего дорогу. Здесь всё было другим, непохожим на мир наверху – первый намёк на то, что ожидает посетителей дальше в глубинах.

Прямые углы сгинули, коридор сменился округлым туннелем, шедшим слегка под уклон. Тут и там он ветвился, и большая часть этих ветвлений отнюдь не была соразмерна человеку: ямы и отнорки диаметром едва больше человеческой головы уходили в стороны под любыми мыслимыми углами, щадя разве что пол. Изредка попадались ответвления более широкие, какой-нибудь малыш, пожалуй, смог бы пройти там, не пригибаясь – только вот нечасто встречаешь таких карапузов, чтобы разгуливали под потолком. Казалось, студенты угодили в странно большую кроличью нору… или даже в скопление неприятно огромных червоточин.

Однако же нет: это были коридоры, вполне приспособленные к нуждам самых многочисленных обитателей Длеозеопа. Вокруг мельтешили огни – красные, зелёные, синие; порой они пересекали пол, лавируя между ног студентов, и можно было разглядеть, что же их порождало. По Нижнему университету сновали нби.

Внешне любой нби напоминает камушек. Совсем маленький, способный уместиться в кулаке, гладкий, будто речная галька. А сверху его, подобно шапке, венчает цветной огонёк размером примерно с самого нби. Оттенок его, говорят, уникален и не повторяется ни у одного подземного обитателя, но во всём Крайяносе столь неуловимые различия тона доступны разве что кло-ирге… да ещё самим нби, конечно же. Они не только не путают друг друга, но ещё и вполне способны различать обитателей поверхности – те редко способны ответить той же любезностью.

Джол ступал с осторожностью, припоминая, что читал об этих созданиях в дедовых книгах. С точки зрения классической биологии нби мало напоминает живое существо. У него нет внутренних органов, конечностей и даже метаболизма, как минимум, в традиционном смысле слова. Это просто кусок породы, которому полагалось бы лежать смирно и не посягать даже на статус простейшего организма, не говоря уж о разуме и цивилизованности. Однако, вопреки здравому смыслу, нби не лежат спокойно. Они очень даже деятельно преображают мир вокруг себя – средствами, всё ещё ставящими современное естествознание в тупик.

Потому что вокруг нби меняется физика.

На макроуровне это почти незаметно… но этого «почти» вполне достаточно. Каждого нби окружает тоненькая прослойка, внутри которой непрерывно перестраивается сам континуум. В непосредственной близости от нби структура пространства-времени словно вскипает, в доли секунды проходя череду поразительных метаморфоз, обретая десятки новых конфигураций. Удивительные, ни на что не похожие реакции, протекающие в зонах искажений, обеспечивают всё – и снабжают нби энергией, и отвечают за их мышление. По сути, микроскопический метаморфоз континуума, разнообразный и непрерывный – это и есть нби, а камешек в сердцевине выступает неким подобием стабилизатора. Для него царящая вокруг неразбериха пространства и времени совершенно безвредна.

Чего нельзя сказать о любой другой материи.

В самом деле, что сделается с веществом, если законы, прежде обеспечивавшие его структуру, вдруг радикально изменятся? И ещё раз. И ещё… Скорее всего, оно распадётся, став чем-то другим, так, что вы не сыщете и следа, а всё-таки сыскав – в жизни не поверите, чем это было прежде. По счастью, плёнка возмущённого континуума вокруг нби действительно очень тонка – значительно тоньше волоса… но этого более чем достаточно. Нби скользят под землёй, словно рыбы в воде, раздвигая и видоизменяя почву вокруг, а при необходимости, собравшись большой толпой, формируют в толще целые залы, укрепляя их стены. И этим их возможности не ограничиваются. Сотни, а то и тысячи нби трудятся на производствах Длеозеопа, участвуя в создании поразительных материалов, бесценных в разных отраслях промышленности… Конечно, одиночный нби способен выдать очень мало – но что может коллектив!

У Джола от всего этого ум заходил за разум. Он вообще смутно представлял, как может выглядеть искажение времени и пространства – не говоря уж о сотнях видов таких искажений. Оставалось полагаться на тех, у кого воображение и теоретическая подготовка получше. Он знал: учёные, достаточно хорошо понимающие, что такое нби, беспокойно вздрагивают и плохо спят по ночам. Потенциально это силища, способная радикально преобразить всю планету. Многомиллиардные полчища всесильных трансформаторов, кишащие в подземельях всего Крайяноса. Крошечные чудовища, на которых нет управы, опричь волеизъявления владык – да ещё, пожалуй, какого-нибудь хитроумного колдовства, – потому что любой материальный поражающий фактор распадётся и исчезнет бесследно, сгинув в крохотном субатомном промежутке, где физика сходит с ума.

На общее счастье, нби не торопятся завоёвывать Крайянос. Им и так хорошо. Поверхность их не слишком интересует, а недра и без того принадлежат им. Этот мирный, трудолюбивый народ безропотно служит тем Сумеречным богам, в чьи пещеры им довелось забрести, и спокойно уживается с соседями, налаживая взаимовыгодные отношения. С этим проблем не возникает – нби легко учат чужие языки и без труда ими пользуются. Управляя пространством-временем, даже на таком крохотном промежутке, ничего не стоит произвести звуковые колебания любого диапазона – а значит, подражать любому голосу, рафкарийскому, кло-иргскому или гионгиафскому.

Подражали они человеческим голосам и прямо сейчас: пробегающие по полу или по стенам светящиеся камни то и дело вежливо приветствовали доктора Огмахала, прежде чем вновь скрыться в боковых туннелях. Тот степенно кивал в ответ, и оставалось загадкой, различает ли он говоривших или же, подобно своим подопечным, не может даже предположить, кто тут преподаватель, а кто студент.

Под потолком неспешно продрейфовал склизкий серый пузырь размером с человеческую голову, под которым болталась россыпь коротеньких бесформенных ножек. Его проводили настороженными взглядами, кое-кто приготовился заткнуть уши, но «пузырь земли» промолчал и скрылся в одном из ответвлений. Во все языки Крайяноса недаром вошла поговорка «верещать, как лаолао» – других звуков эти существа издавать попросту не умеют, а хоть раз услышавший их пронзительный визг ни за что не захочет услышать его снова. Прямого солнечного света эти создания не выносят, наверху если и показываются, то ночью – впрочем, от этого никому не легче, ведь чего только не успеешь подумать, проснувшись от того, что где-то во тьме раздаётся душераздирающий крик?..

По счастью, «пузыри земли», как именовали их недружелюбно настроенные обитатели поверхности, вполне довольствовались соседством нби – эти народы были неразлучны испокон веков, говорят, ещё даже до пришествия в Крайянос. В одной книге журналист вычитал, что лингвисты возводят само название «лаолао» именно к языку нби – и позднее Огмахал на занятиях согласился с этой версией, заодно посоветовав студентам хорошее пособие по этому наречию. В Длеозеопе, дескать, лишним не будет. Тимна уже успел полистать эту книгу, узнав кое-что новое – в частности, что у нби было целых три пола, причём на эмгирийский их названия адекватно не переводились. Люди обычно называли их просто «синими», «зелёными» и «красными», по цвету излучаемого сияния.

Джол долго пытался это осмыслить, потом с некоторым трудом отыскал в университетской библиотеке специализированное издание об общественной жизни нби, вчитался, запутался окончательно и решил на досуге обсудить этот головоломный вопрос с Квихом. Философ, в конце концов, да ещё и линсардист – глядишь, что-нибудь поймёт…

Впрочем, это ещё не значит, что сам Тимна сможет понять его объяснения.

За всеми этими размышлениями было трудновато не отвлекаться и запоминать маршрут. Группа миновала несколько перекрёстков, и впереди наконец показалась будка охранника: выход из университета в город. Проходили по одному, предъявляя пропуска. Охранник, немолодой, с бородавкой на носу, тщательно сличал каждую физиономию с чёрно-белым фотоизображением, делал пометку в журнале и только потом давал добро на проход. Процедура затягивалась, и в душе всё прямо бурлило и клокотало от нетерпения: сколько ж можно-то уже, ну?

Однако и этому, казавшемуся вечным, мытарству подошёл конец. Вслед за Огмахалом студенты вышли на просторную площадку, заменявшую Нижнему истфаку крыльцо. Металл содрогался и гудел под ногами. Облокотившись на перила, доктор широким взмахом протеза обвёл панораму:

– Смотрите, коллеги. Чуете, а? Потрясающе!

С ним никто не спорил. Действительно потрясало.

Просторный зал уходил куда-то вдаль. Чувствовалось, что удивительное строительство нби тут ни при чём: над этими сводами потрудилась природа. Наплывы камня поблёскивали в желтоватом свете фонарей, их формы дурачили взор, будоражили воображение, порождая нескончаемые цепочки ассоциаций. Джол переводил взгляд туда и сюда, и всюду мерещились изваянные в камне гротескные, асимметричные морды или странные, бессмысленные часовые механизмы… Далеко по правую руку протянулась целая колоннада сталагнатов; один из них, обломанный, затейливых очертаний, напоминал скульптуру сродни тем, что во множестве украшают дворы университета.

Пол то вздымался, то отвесно рушился вниз; ходить по нему, не переломав ноги, без должной подготовки было бы затруднительно. Именно потому от платформы, где они стояли, ряд ступеней спускался к металлическому мосту, поодаль соединявшемуся с другими такими же. Целая система переходов пересекала пещеру во всех направлениях, делая её пригодной для путешествия людей и соразмерных им созданий. Местным, однако, такие ухищрения не были нужны: повсюду на голом камне мельтешили знакомые огоньки нби, глянцево отливали в электрическом свете парящие лаолао. Издали время от времени доносился их визг, и эхо долго не могло затихнуть среди каменных стен.

Так выглядели улицы Длеозеопа.

Дав студентам попривыкнуть к ошеломительному подземному ландшафту, Огмахал снова предложил следовать за ним. Крыльцо и ступени протяжно запели под десятками ног. Шли медленно, вертя головами по сторонам, хватаясь для надёжности за перила. Карст выглядел жутковато, ирреально, огромные тени самих студентов, проходивших мимо фонарей, скользили по изгибам породы, усугубляя впечатление зыбкости всего вокруг. Холодный металл поручня под пальцами становился хоть какой-то опорой чувству, остужая горячечную пляску воображения. И всё равно: удивление, ужас и восторг мешались при каждом взгляде на эти своды, на оплывшие свечи сталагмитов, замерших, будто часовые, по сторонам от моста. Что успели повидать эти стены, вымытые подземными водами в незапамятные времена? Не здесь ли когда-то проходило русло реки Траск, не знающей конца и начала? Сколько веков не ведала света эта мгла, как давно таился в ней государь подземелий, Ур-Ишан-Азарил, некогда решивший облагодетельствовать своими знаниями поверхность?

В благоговении, обуявшем его, Джол ощущал нечто большее, нежели просто трепет соприкосновения с древностью. Прислушиваясь к себе, вглядываясь в игру теней, журналист постепенно понимал: не было ощущения, будто они спустились вглубь, очутились внутри земли, под её толщей. Мерещилось обратное: из университетских катакомб они шагнули наружу. Пещера казалась разомкнутой, она зияла, и не верилось, что у неё действительно есть пределы и границы. Света фонарей недоставало, дабы рассеять темень, дальние концы каверны терялись вдали, и мнилось: эти непрозрачные для взора омуты черноты отверзаются в бесконечную бездну, пропасть, что неизмеримо больше всего Крайяноса. Словно под землёй обнаружилось своё ночное небо, нимало не уступающее тому, что раскинулось над поверхностью.

Вглядываться в эту мглу не хотелось – казалось, она начинает всматриваться в ответ, выискивая соразмерные себе пропасти. Хуже того, она их находила. Тимна не мог отделаться от мысли, что где-то в потайных закоулках разума и души приоткрылись двери, о существовании которых он и не подозревал, и теперь оттуда тянет промозглым сквозняком, а скрип петель порождает неумолкающее эхо. Квих однажды толковал о каком-то мыслителе, которого пугало вечное молчание бесконечных пространств, и уточнял, что трактуют это по-всякому – кто говорил о звёздном небе над головой, а кто о глубинах внутреннего мира. Сейчас журналист как никогда ясно понимал, как вообще могло прийти в голову их сопоставить. Не хватало только добавить третий пункт: каверны Длеозеопа.

Воля Ур-Ишан-Азарила была здесь стократ сильнее, чем на поверхности. Чувствовалось: дома Гдароана пристроились лишь на периферии государева внимания, средоточие же власти и силы – здесь. Дыхание невидимого божества наэлектризовывало воздух, заставляло волоски на теле подниматься дыбом. Не отсюда ли все странные и пугающие мысли?

По мере того, как экскурсанты углублялись в огромный зал, камень вокруг делался всё менее сухим и голым, появились следы несомненного обживания. Поодаль глубокие расщелины заполняли целые озёра какой-то серебристой слизи, следы её появились и на стенах; вдоль длинных, уводящих вдаль проходов уходили грибные плантации, над которыми суетились лаолао. Мелькали какие-то незнакомые существа, колючие, в бледной чешуе, или белые, размытые, стремительные, которых глаз не успевал толком рассмотреть. Нередко попадались знакомые силуэты божьих кукол, спешащих по каким-то своим делам. То и дело природная пещера соединялась с искусственно возведёнными туннелями, вдали металлическими зарослями выходили из пола и стен фрагменты запутанных трубопроводов.

– Тут – особенно осторожно, – предупредил Огмахал, когда под очередным мостом разверзся глубокий разлом. – Это ход прямиком на третий ярус, лететь далеко.

Мост над бездной пересекли с немалой опаской. Усугублялась она тем, что со дна провала поднимался дым и доносились смутные крики.

– Что там? – не выдержал кто-то. – Демоны кого-то пытают?

– Нет, там гигантские тараканы топят биореактор, – с непроницаемым лицом ответил Огмахал и пошагал дальше, оставив студентов гадать, шутка это была или нет.

«А вдруг правда?» – подумал Джол, бросив осторожный взгляд за перила, но не смог ничего разобрать в дымном сумраке – только глаза защипало. За несколько лет журналистской своей практики он успел наслушаться всякого. О третьем ярусе Длеозеопа вообще ходило несметное множество слухов, побасенок и откровенных небылиц, по преимуществу мрачных. Имени его на поверхности и то не знали – слишком уж глубоко залегает, слишком уж далеки от всех его тёмные и непонятные дела. А неизвестность обычно рождает страх.

Большая часть слухов была совершенно неправдоподобной, но Тимна полагал, что дыма совсем уж без огня не бывает – что-то скверное там наверняка да творится. Ведь даже на втором ярусе, в Оршонле, о третьем предпочитали лишний раз не вспоминать – а Оршонла сама по себе не была тихим и благопристойным местом. Сотню лет назад её владыка загадочным образом умер, и внизу вспыхнула война между двумя его сыновьями, братьями Мезенг. Конфликт бушевал почти шесть лет и до сих пор ещё тлел: Оршонла оставалась расколотой на Север и Юг, и наверх время от времени просачивались известия о новых пограничных стычках.

Первый ярус – тот, где они находились теперь – не в пример безопаснее, особенно здесь, в самом центре района. Это, конечно, успокаивало, но Джол знал, что и верхний Длеозеоп далёк от единства. Нижний Гдароан, как и Верхний, простирался лишь до берега Девятиокой. В неверных коридорах Ризомы под Валитаном царил Великий Червь, недружелюбно относившийся ко всему, что приходило из-за пределов его владений, и в особенности из-под соседнего берега. А к северо-восток-востоку от обоих пристроился Сонби, якобы нейтральный, живущий по странным законам, которые привёз с собою клан Лакко в двадцать третьем году Пакта…

Словом, история и политика нижнего города были ничуть не менее запутаны, чем наверху – даже напротив, казались куда сложнее. С каждым шагом Джол яснее и яснее осознавал, что все вводные занятия и инструктажи были необходимы в первую очередь для того, чтобы подготовить студентов к мысли: на самом деле Длеозеопу Длодвотраак не особо-то нужен. Да, жители поверхности могли сколько угодно кичиться своей важностью и по тысячному разу повторять легенду о том, как договор Основателя с Девятиокой переменил облик равнины… Но правда состояла в том, что для обитателей глубин эта тонкая плёночка наземных построек и драмы их жителей не имели ни малейшего значения. Город во мгле был многократно больше – и многократно населённее. У него были свои транспортные артерии, связывавшие его с внешним миром: портальные звери, древние и хтонические, жили в тёмных берлогах, отверзая врата в отдалённые пещеры по всему Крайяносу. Рудники уходили в неизмеримые недра, обеспечивая пещерников богатством, на многоярусных плантациях произрастали грибы всех мыслимых видов и форм, насыщая ничуть не хуже репы и хлеба.

Длеозеоп был самодостаточен, и гостей сверху здесь не более чем терпели. Но государь Гдароана издавна взял верхних людишек на своём берегу под покровительство, и потому связь между дневным и сумеречным мирами никогда не рвалась окончательно.

И совершенно неудивительно, что крупнейший городской музей приютился именно в Длеозеопе. Выброшенное жителями поверхности рано или поздно окажется под землёй – а куда деваться тем, кто и так живёт в её чреве? Горожане Длеозеопа буквальным образом жили в прошлом, видели, как оно оседает, слой за слоем, путешествовали вверх-вниз, словно взад-вперёд во времени, пересекая разные археологические страты. То и дело при строительстве и прокладке новых туннелей обнаруживалось что-нибудь интересное – и большая часть этого интересного рано или поздно находила свой путь в главный музей.

Назывался он, пожалуй, даже поэтично, хотя была это странная поэтика бессолнечных недр: Большой Отвал.

Он-то и замаячил наконец впереди. Мост превратился в пологую лестницу, ведущую вниз, туда, где прямо в каменной стене был высечен треугольный фронтон, опирающийся на четыре колонны. Подсвеченная снизу надпись уведомляла всех любопытствующих, что перед ними главный вход в центральный городской музей Гдароана. Джол в который раз задумался, сколь это несправедливо: большая часть наземных горожан за всю жизнь не может получить право прикоснуться к этой богатейшей сокровищнице истории.

С другой стороны, в сравнении с теми, кто живёт здесь, в окрестностях музея, эти обездоленные – капля в море.

В гостеприимно распахнутые двери музея зашли без всяких препон. Журналист принялся во все глаза разглядывать просторный холл. Люстра под сводчатым потолком растопырилась тысяченогим спрутом, лия во все стороны электрический свет; под ногами мозаика – белые, жёлтые, синие и красные плитки складываются в спиральный узор. Красиво… Машинально отмечая расположение кассы, гардероба и буфета (ну ничего себе! уж буфета Тимна здесь всяко не ожидал) и прикидывая, как получше описать всё это в статье, буде появится такая необходимость, Джол увидел, что к ним торопливо семенит пузатый до шарообразности коротышка с благообразной песочного цвета бородою.

Студент приготовился было к очередной проверке документов, но на сей раз грозу пронесло стороной – оказалось, доктор обо всём договорился заранее, так что даже за билеты платить не придётся. Комичного бородача волновало нечто другое. Джол прислушался. Коротышка тараторил негромко, едва ли не на ухо склонившемуся Огмахалу, но удалось разобрать что-то в том смысле, что Малахитовый зал по-прежнему закрыт, и пройти туда никак не представляется возможным. На породистом лице учёного отразилась досада, и он что-то резко спросил – кажется, почему так долго. Бородач взволновался сильнее и залопотал что-то о сложностях реставрации…

«Врёт, – с удивившей его самого уверенностью решил Тимна. – Однозначно». Суетливость, постоянные попытки отвести глаза, ещё горстка признаков… Штришок к штришку, готов портрет: в речах ни слова правды нет. Журналист негромко хихикнул и полез в сумку за блокнотом: записать удачный экспромт. Однако… На деле так-то ничего смешного тоже нет. Сотрудник музея юлит и изворачивается перед университетским светилом, но не хочет сообщать, почему так долго закрыт один из залов. Что это вообще может значить? Проворовались тут, что ли? Покрутив так и эдак перед внутренним взором эту занятную мысль, Джол не без сожаления с ней расстался. Даже если так, доказательств у него никаких, одно только нервное враньё бородача к делу не пришьёшь…

Трао Огмахал явно остался недоволен разговором. Отпустив бородатого, он постоял немного с видом мрачным и задумчивым, пощёлкал стальными пальцами и, видимо, пришёл к какому-то решению. Доверительным тоном сообщил студентам, что по причинам совершенно непостижимым (похоже, объяснениям смотрителя он тоже не поверил) один из главных выставочных залов уже больше месяца закрыт, и потому весь план экскурсии летит прямиком к владыкам чёрного ветра – ударно завершить её экспозицией чудес ювелирного дела не выйдет. А стало быть, придётся импровизировать и исследовать музей совсем другим маршрутом – впрочем, у доктора были кое-какие намётки на такой случай, так что ничего совсем уж страшного не произошло. Словом, коллеги, за мной!

Очень скоро замысел Огмахала стал ясен: он решил двинуться от конца экспозиции к началу, от современности – в глубь веков. Предметы знакомые и повседневные постепенно сменялись более архаичными, выставленные на стенах фотографии и картины показывали, как менялся облик города. Доктор выразительно комментировал, подсвечивал встроенной в протез указкой предметы, достойные особого внимания, ткал из нитей разрозненных экспонатов единое полотно. Намекнул мимолётно, что кому-то, быть может, представится возможность написать курсовую о чём-то из здешней коллекции.

А коллекция действительно была богатейшая, нельзя не признать. Залы и комнаты, посвящённые науке и технике, чередовались с выставками культуры и искусств, прагматика и эстетика дополняли и перетекали друг в друга – традиционный декор на бытовых приборах и инструментах, посуда из современных материалов, старинные одежды самого разного кроя… Вот несколько витрин с протезами – от примитивных железок и деревяшек к прототипам кибернетических, а там и к современным моделям вроде той, какой щеголяет Огмахал; стенд, посвящённый эволюции светильников; зал истории трамвая… Целая стена фотографий, этюдов и зарисовок – переулок Инлоры сквозь десятилетия – а рядом в витрине первое издание поэмы и… да неужели? Действительно авторская рукопись! Джол подумал, что дедушка Янек руки бы не пожалел ради такого пополнения своей библиотеки. Поблизости нашлись ещё несколько реликвий, оставшихся от знаменитого поэта. А вот и зал, посвящённый Раккалайде, живой легенде театра. Издания и переиздания, несколько автографов, декорации и костюмы с премьер… В привычные и знакомые дела поверхности то и дело вторгаются выставки с материалом более загадочным – культурные артефакты жизни Длеозеопа, никогда не видевшие света. Их разглядывать особенно любопытно, но и слегка жутковато, словно кладбищенские реликвии незнакомого народа.

Но встречались и экспонаты более экзотические. Долго стояли у витрины, где был выставлен полный, хотя и немного повреждённый скелет сикливву. Огромная рыбина, не менее трёх с половиной метров в длину, могла похвастаться всего двумя плавниками – спинным и хвостовым – зато природа расщедрилась, выдав ей аж три пары хорошо развитых лап, причём передние, пожалуй, стоило по совести наречь руками. История того, как скелет морского обитателя оказался в глубине суши, была весьма познавательна и изложена на ближайшем стенде мелким шрифтом.

Восходила она к печально известному времени Лесных войн, пришедшихся на года с семьдесят пятого по восемьдесят второй от подписания Пакта. К тому времени какой-то изначально мелкий владыка путём длительного и упорного труда ухитрился подмять под себя весь лес Чжоунхэй и отстоять на него Право – засим, возгордившись, принялся облагать грабительскими пошлинами проходящие сквозь лес товары. Надо ли говорить, что это никому не пришлось по вкусу? Фироэ, хозяйка Вайкласта, бессмертный лич Красного города, все боги Длодвотраака – таков был состав коалиции, обратившейся против много о себе возомнившего лесовика. Особенно постаралась Девятиокая, отрезавшая лес от своих вод – тот начал иссыхать с одного краю, но долго не сдавался: его питали воды системы Линсадро и прилегающих рек, чьи эксцентричные владельцы не лезли в политику. Не собираясь сдаваться, Лесной царь продолжал выдаивать проходившие его владениями караваны, а когда их поток иссяк окончательно – все предпочитали рисковать и делать крюк дикоземьем, нежели расставаться с прибылью, – начал растить в недрах чащобы жутких чудовищ и посылать их на города противников, требуя покориться и принести вассальную присягу.

Противостоять властителю столь огромной территории было бы нелегко даже десятку владык, и кто знает, насколько затянулись бы Лесные войны, кабы не обстоятельство никем не предвиденное. В ту пору у южных берегов Троона очутился плавучий остров Шаменшальт, вотчина сикливву. Слухи о беспорядках на равнине дошли и дотуда – не иначе как доставили весточку дети Алхала из Сумингара – и, подумав, там тоже решили принять участие.

Земля затряслась, когда громадный остров принялся выползать на берег.

Любой владыка может сказать о себе: «Государство – это я!» Но лишь немногие, подобно Шаменшальту, воплощают тезис настолько буквально. Один из огромнейших обитателей всего Крайяноса, владыка просторов собственной спины, поросшей густым лесом и несущей на себе целую экосистему. Всё это и впрямь напоминает остров – до того самого момента, пока какая-нибудь блажь не побудит Шаменшальта вылезти на сушу. Тогда уж пропадут всякие иллюзии, и останется только молиться, чтобы он залез в море поскорее, потому что никому,решительно никому не нравится, когда в окрестностях разгуливает владыка, способный вплотную разглядывать Калс, накрывая хвостом Зимаду!

По счастью, до подобных бедствий в тот раз не дошло – Шаменшальт выбрался из моря к западу от Гиальтайского залива, в краях довольно пустынных, и добрался лишь до Калаогана, где его вежливо, но непреклонно попросили остановиться и дальше не идти. Однако лес Чжоунхэй, от края до края, был виден океаническому чудовищу и так, с высоты своего немыслимого роста. И смотрел на него Шаменшальт до того недобро, что никаких сил противостоять у лесного хозяина не осталось – очень уж несопоставимыми оказались весовые категории…

Вопрос о том, какая конкретно судьба постигла зарвавшегося лесовика, текст на стенде ловко обходил стороной, лишь давая понять, что тот сделался величиной сугубо исторической. Джол, читавший когда-то несколько версий одна другой страшнее и красочней, только хмыкнул над этой фигурой умолчания. Как бы то ни было, коалиция могла праздновать победу, а героя, внёсшего основной вклад в дело борьбы, поспешили нервно спровадить подальше, пока минувший кризис не показался всем детской сказкой. Шаменшальт, по счастью, спорить не стал, не намереваясь задерживаться на суше, но и лишнего альтруизма не проявил. Забрав в качестве контрибуции изрядный запас драгоценной воды из Траска – большую часть того, что присвоил жадный владыка Чжоунхэя за минувшие годы, – гигант величаво удалился обратно в море Аллали, где продолжил своё нескончаемое плавание.

Рядом на стене красовалась картина того периода – Шаменшальт, высящийся на горизонте. Зрелище было грозное и неописуемое – Тимна попытался облечь увиденное в слова, но быстро махнул рукой. Коряги, долгое время обтачиваемые водой, и те не принимают столь несказанных очертаний, как эта зеленоватая туша. Студент перевёл взгляд на витрину и лишь головой покачал: да, вряд ли правы те, кто считает сикливву мальками Шаменшальта, они совершенно не похожи. Но откуда же скелет?.. Ага, вот: этот бедолага, оказывается, свалился со спины титанического хозяина и помер – не то разбился, с такой-то высоты, не то просто высох на суше; когда какие-то авантюристы нашли тело, было уже трудновато понять. Справедливо решив, что такая экзотическая находка может принести немало денег, они отвезли тушу в Длодвотраак, где продали учёным мужам. В конечном счёте костяк находки окончил свой путь в Большом Отвале.

Биологическая справка в конце мало что говорила журналисту, но кое-что он всё-таки уяснил: по словам учёных, это экземпляр сравнительно некрупный, вероятнее всего, молодой – а взрослые сикливву достигают целых пяти метров. Тимна лишь головой покачал: надо же, сколько на свете великанов! Кло-ирге, таалвонты, сикливву… Люди с ильпангами на этом фоне смотрятся настоящими пигмеями. С другой стороны, а о тлатчтлях, лаолао и нби что тогда говорить?

Разумеется, осмотреть всё это богатство и великолепие в один присест не представлялось возможным – Огмахал умело дирижировал происходящим, расставлял акценты, не позволяя обзорной экскурсии затянуться, но давая увидеть главное, чтобы всё сложилось пусть в набросочную, но общую картину, не оставаясь чередой разрозненных впечатлений. Студенты-историки забирались всё дальше в прошлое, покуда не очутились в не слишком большом тихом зале, витрины которого полнились тем, что неспециалист наверняка заклеймил бы «старым хламом» – невразумительными глиняными и металлическими поделками, многие – в очень плохом состоянии. Но когда Джол вспомнил, что предыдущая экспозиция была посвящена полутора векам до Переправы…

– Совершенно верно, коллеги, – прокомментировал доктор, словно подслушав его мысли. – Здесь – один из самых драгоценных и малоизученных наших фондов. Пласт, предшествующий основанию города. Старейшим из здешних находок около четырёх тысяч лет…

Столь седую древность разглядывали в благоговейном молчании. Браслеты и кольца, ожерелья и пекторали – медь, бронза, кое-где – проржавевшее железо. Бусы из кости, лазурита и сердолика. Статуэтки людей с забавно гипертрофированными глазами и ушами – одни щеголяли завитыми бородами и волосами до плеч, другие были лысыми, словно коленка; не все сохранились полностью, у некоторых были отбиты руки и ноги. Одной статуэтке недоставало головы. Глиняные цилиндры с искусной рельефной росписью – Джол узнал их, один такой стоял на полке в кабинете у Огмахала. Сопроводительная надпись поясняла: это старинные печати. Обломки кирпича-сырца, миниатюрные реконструкции домов, которые стояли когда-то на месте современного Гдароана…

И на месте града Забвения.

Находки из обоих регионов были представлены в зале примерно поровну – и демонстрировали явную культурную общность, хотя артефакты из града Забвения были значительно старше. Более того, самые ранние находки под городом Чёрного Сна принадлежали примерно к тому же слою, где материальная история города Забвения прерывалась. Значит, когда-то там всё-таки жили люди! Жили – но что-то побудило их уйти. Что же такое произошло на зачумленной территории? Что заставило предков нынешних гдароанцев уйти восточнее и сделало землю непригодной для владычества?

Ответа на этот вопрос, скорбно прокомментировал Огмахал, не было до сих пор. Никаких письменных или устных свидетельств о той эпохе не сохранилось.

– Вернее сказать, кое-какие письмена у нас всё-таки есть, – негромко поправился он, подводя группу к большой, хорошо освещённой витрине. – Вот только нет ни единой зацепки, что позволила бы их прочитать.

Витрину занимали глиняные таблички. Целые, склеенные из осколков, фрагментарные; размещены они были в примерном соответствии хронологическому порядку создания, в той мере, в какой их удалось датировать; каждую сопровождал численно-буквенный индекс, указывающий на место обнаружения. Тимна оценил скрупулёзность подхода. Все таблички были покрыты странными угловатыми значками, немного похожими на птичьи следы. Присмотревшись, Джол понял, что они складываются из множества пересекающихся клиновидных пометок, продавленных в глине. В этом ему померещилось что-то знакомое, но ухватить ассоциацию не удалось.

– На самом деле, мы понятия не имеем, что перед нами, – говорил Огмахал, разглядывая собрание вместе со всеми. – Возможно, переведя всё это, мы получим огромную гору торговых расписок. Или историческую хронику. Или эпос, наподобие ракчамайского, или философскую поэму, или трактат о медицине, или всё это вместе. Что бы это ни было – наше понимание прошлого обогатится во много раз. Мы узнаем, чем жили и что думали наши предки, что находили достаточно важным, чтобы потратить столько труда на запись, а потом и на обжиг.

Доктор помолчал, прошёл к соседней витрине.

– Единственный документ, о содержании которого мы можем худо-бедно догадываться – вот этот. Большую его часть занимают астрономические… или, быть может, астрологические изображения звёздного неба и планет. К сожалению, уцелело слишком мало сопровождающего текста, чтобы мы могли предпринять хоть какую-то попытку перевода.

Услышав о карте небесной сферы, Ир-та заметно оживился и подскочил к витрине одним из первых. Джол усмехнулся про себя. Что ж, может, и не привирал ильпанг, рассказывая о древних заморочках своего клана; вон, тут древность столь же седая, и тоже пялятся в звёзды, расчёты какие-то проводят…

Соприкосновением с нелетописной стариной экскурсию решено было завершить. Покинув музей, студенты отправились прочь, молчаливые и задумчивые. Время обмена впечатлениями ещё не пришло, увиденное следовало переварить. Так, прочитав поразившую до глубины души книгу, на какое-то время уходишь в себя, прежде чем осмеливаешься обсудить прочитанное…

Ах ты ж! Конечно же! Книга!

Джол едва не споткнулся и вцепился в поручень моста, чтобы не упасть. Ну конечно, конечно, конечно же! Как он мог сразу не вспомнить?! Двести десять малых бесов да в придачу Длинный Враг, никогда ведь не жаловался на забывчивость! С другой стороны, хмыкнул Тимна, а сколько лет назад это было?! Неудивительно, что воспоминание притаилось в самых дальних закромах памяти, за дверью запертой и заросшей паутиной. Но сегодня тенёта смахнули, ключ повернулся в замке… А теперь в чулане вспыхнул свет.

Впервые стало по-настоящему ясно, отчего Гдароан называют городом Чёрного Сна. Аура государя подземелий не продлевает жизнь и не врачует болезни – зато срывает покровы с тайников разума, позволяя находить ответы. На поверхности это ощущается не столь явно, но под землёй… Сегодня студент впервые ощутил дар владыки в полной мере. Заглянул в дремотную тьму внутри себя – и выяснил, что хранит она не только ужасы, но и чудеса.

– Тимна, с вами всё в порядке? – встревоженно спросил Огмахал. Группа остановилась, все глядели на него. Журналист оценил, как выглядит со стороны – замер, согнувшись, цепляется в перила так, что костяшки пальцев побелели, ошеломлённое лицо человека, шагнувшего за дверь и понявшего, что это было окно двадцатого этажа – и встряхнулся всем телом, стараясь прийти в себя. Вышло, как кажется, не очень-то.

– Знаете, мой дед никогда не бывал в Длеозеопе, – отрешённо проговорил Джол наконец. – Он мог бы, наверное, выбить разрешение, но не хотел спускаться под землю… Я первый из семьи, кому довелось.

– К чему вы ведёте? – терпеливо уточнил доктор.

– В дедовой библиотеке я видел книгу с образцами точно такой же письменности.

Глава 13

Женщина неподвижно лежала на левом боку. Перевернуть её на спину никто не успел, поза казалось совершенно естественной – и всё же спящей её не счёл бы никто, как бы ни просилось на уста навязчивое книжное клише. Лицо её было, точно выгоревшее полуденное небо – белёсое, с лёгким намёком на синеву. Деликатные черты заострились, словно череп рвался наружу, из оков кожи и плоти, резче обозначились еле видные при жизни неправильности, придававшие всему облику неуловимую бесовщинку, обертон чего-то нечеловеческого. А главное – чувствовалось, что в комнате стало пусто. Свечу задули; свет, некогда так ярко наполнявший покойную, непреклонно тлевший даже в долгие дни болезни, угас.

Нея Скангаль, в девичестве Ангалат, тихо скончалась во сне в собственной постели. Ей не было и тридцати лет.

***

Не открывая глаз, Скангаль сморщился от застарелой боли, губы поджал. Снова снилась покойница-жена, не первый раз за последние ночи. Подробности ускользали, но в том, кого в первую очередь касался сон, сомнений не возникало. У, Дзармайлок злосчастный, разбередил душу!..

Кто тогда, десятилетия назад, мог предвидеть, чем всё обернётся?.. Разве что Сокровенный да ангелы Его. По-прежнему не размыкая вежд, профессор вспоминал, чем всё начиналось и к чему пришло, шаг за шагом; виток за витком раскручивал нить воспоминаний.

…Заключался брак сугубо и исключительно по расчёту. Союз с Ангалатами, старинным и богатым родом из небольшого города Ламентриш, сулил семейному делу Скангалей небывалую выгоду – и что может скрепить клановую дружбу прочнее, чем родственный союз? Тут-то, однако, всесильному патриарху Инзаре Скангалю пришлось крепко задуматься. Старший из четырёх сыновей, Джамгар, бравый вояка, к тому времени уже сложил голову в приграничной стычке. Следующий по старшинству, Гвидо, отцова гордость и будущий наследник дел и состояния, к сожалению, успел жениться, пусть и не столь выгодно, и в браке был вполне счастлив, успев к тому же нажить двоих детей. Остались ещё двое холостых братьев – но младший, Иллеско Скангаль, уродился до того непутёвым, что его кандидатуру родня невесты с негодованием отвергла бы, не будь у синьора Инзаре достаточно такта, чтобы воздержаться от её озвучивания.

Хотя какой тут такт? Слава гуляки и кутёжника бежала впереди него, и об иных выходках весельчака Иллеско к тому времени прослышали даже в ближней загранице. Старший Скангаль давно безоговорочно отрёкся от блудного отпрыска, лишив его всякого финансового вспоможения и доли в наследстве – дабы не позорил доброго имени семьи. Даже это, стоит отметить, не помогло меньшому образумиться – тот продолжал куролесить, добывая деньги какими-то совершенно немыслимыми способами и лишь для того, чтобы вновь просадить их в пух и прах. Оставалось дивиться, как безобразника до сих пор не прирезали кредиторы – несколько раз угроза расправы была пугающе близка, но покамест Иллеско всякий раз удавалось выкручиваться.

Одним словом, пропащий человек, сорванный лист на семейном древе; и говорить-то не о чем. Оставался лишь третий сын – многообещающий молодой учёный Вольного университета. Быть может, кандидат не столь солидный, как два старших сына, но всё же весьма достойный, притом безупречной репутации, чего всяко не скажешь об Иллеско, не к ночи будь сорванец помянут. Посему, более не колеблясь, синьор Инзаре призвал пред очи свои сына Виннего и изложил ему вышеприведённые соображения, подкрепив многими иными, излишне утомительными для перечисления на этих страницах. Семья, как известно, превыше всего, блага, которые может принести ей союз с Ангалатами, изобильны и несомненны, и только ты, сын, можешь стать гарантом их воплощения в жизнь. Твоё решение?

Тон подразумевал однозначный ответ, но Виннего Скангаль тщательно взвесил все «за» и «против», прежде чем дать согласие. Договорной брак с провинциальной дворянкой, которую он и в глаза не видел, отнюдь не был предметом мечтаний молодого человека, но ссора с отцом прельщала его того меньше: он хорошо представлял и тяжёлый характер почтенного родителя, и средства, какими синьор Инзаре способен отравить жизнь неразумному отпрыску, сорвавшему столь выгодное предприятие. Достаточно лишь представить, как негоциант грозно хмурит брови, и взлетает к потолку негодующее: «Да как ты смеешь?.. Воля родителя – закон!..» Как? Недостаточно? Что ж, пример братца Иллеско всегда перед глазами, а если ещё и вспомнить, что в знакомых у почтенного родителя – половина бенефакторов Вольного университета…

Тяжёл был нрав Скангаля-старшего.

Ангалаты приняли согласие Скангалей с радостью и, как кажется, с облегчением. Дочь на выданье в семье у них была всего одна, притом стоявшая уже в шаге от того, чтобы заработать звание старой девы. Не клеилось что-то у Неи Ангалат, задумчивой уроженки Ламентриша, с ухажёрами; судачили втихую о том, как почти уже было сосватали её под венец пару лет назад, да жених разорвал помолвку за пару дней до торжества – причины же тому сплетники называли самые дикие, хотя правды, как водится, никто не знал. В одном сходились: непроста синьорина!.. Ох непроста!..

Свадьбу сыграли шумную, радуясь объединению великих капиталов и прибыльных торговых дел, не слишком заботясь мнением молодых. Роль свою сыграли, чего же теперь от них хотеть? Те в свою очередь общего веселья не разделяли, изображая ликование лишь в той мере, в какой требовали приличия; приглядывались осторожно друг к другу, к тому, с кем свела судьба, быть может, на долгие годы.

Новобрачная была тиха и задумчива. Худая, среднего роста, с волосами цвета свежепролитых чернил и обликом изысканным, как старинный сервиз – но сквозило за этой благовоспитанной отрешённостью нечто иное, дикое, странное. Так думал Виннего Скангаль, порой ловя мимолётные проблески во время торжества, и всякий раз потом пытался понять: не примерещилось ли?

День померк, и единство, возглашённое словом, настало время скрепить и делом. Новобрачные остались одни. В сумраке спальни жених… нет, теперь уже молодой муж смотрел, как невесёлая девушка раздевается – обречённо, словно ожидая чего-то грустного и страшного, куда хуже обычных ужасов первой ночи, перед которыми трепещут благовоспитанные девицы из хороших семей. Что-то совсем другое тяготило её. Скангаль молчал, не зная, чего ожидать.

Борьба со свадебным нарядом заняла не одну минуту, но вот она предстала перед ним, нагая, закусившая губу, ожидающая его реакции. Родинка на правой ключице. Невеликая грудь. Узкая талия…

Хвост.

Длинный изящный хвост с тёмной кисточкой на конце, обманчиво неподвижный, лишь самый кончик подёргивался, выдавая владевшее хозяйкой напряжение.

Теперь Скангаля уже не удивляли косые взгляды, которые родня порой бросала на новобрачную, и гулявшие повсюду дикие слухи; не удивляла и разорванная помолвка – прознал, видать, каким-то образом бывший жених!.. Жители просвещённого Алабанти не так уж плохо относились к преображению и считали магию жребием не хуже прочих… ну разве что чуть-чуть… самую малость на обочине… да и вообще, если вдуматься, надо держать с этими штукарями ухо востро, попомните, синьоры, мои слова… Но разве колдовство – занятие для знатной девушки?! Да кому в голову придёт мысль столь скандальная?! Кому хочется, чтобы их дочь равняли с деревенской ведьмой?! Это… да ведь это хуже, чем отдать её в бордель!

Заклеймённая молчала. Ждала удивления, гнева, отвращения, отторжения.

Помолчав, Скангаль опустился на одно колено, взял её руку в свои и негромко спросил:

– Так вы умеете творить чудеса, госпожа моя?

С этого мига начался их настоящий союз. Хрупкий и непрочный поначалу, он укреплялся медленно, исподволь, по мере того, как они лучше узнавали друг друга, как давали первые всходы зароненные тогда семена доверия. Впрочем, могло ли это не состояться? Ведь мало что объединяет крепче, нежели общая тайна.

Не сказать, впрочем, что первые месяцы были легки. Готовность принять ещё не даёт способности мгновенно понять. Подобрав и выходив раненую сову, вы заручитесь её благодарностью – но она всё равно ещё не раз найдёт, чем вас удивить. Волшебница, избавленная что от публичного поношения, что от ежедневного презрения и порицания в стенах нового дома, оставалась чем-то не от мира сего – ночная птица, живущая среди людей и так до конца и не способная освоиться. Проще людям привыкнуть к её диковинным повадкам и обыкновениям – но на это требуются терпение и время, время и терпение…

Много того и другого.

Скангаля всегда интриговало волшебство. В семье, однако, испокон старались держаться от этого ненадёжного поприща подальше. Нет, кто возбранит вести дела с преображёнными? – вспомним хотя бы почтеннейших Доннайоло! Но предаваться искушению самим? При нашей-то старинной фамилии?.. Давайте-ка сменим тему. Книги в домашней библиотеке тоже не касались специально этого предмета: обмолвка здесь, упоминание там… Кое-что удалось разведать у нанятых отцом учителей, но ни один из них не соприкасался с магией напрямую, ни на ком она не оставила свою метку. А очень хотелось узнать из первых уст: каково это? Скорее всего, в университете он рано или поздно свёл бы близкое знакомство с кем-то из преображённых или хотя бы слегка изменённых, но так уж легли карты, что первой на его пути оказалась Нея.

У той судьба сложилась в чём-то похоже, а в чём-то – иначе. Ангалаты столь же чурались всякого волшебства, сколь родственники самого Скангаля – однако глубоко просчитались, принимая в дом нянюшку для маленькой Неи. Дар у старушки был мизерным, буквально с ноготок мизинца, и она сама едва-то верила, что её нехитрые заговоры помогают тесту всходить быстрее, а рукоделью – не рваться невпопад. Зато память у неё была завидная – целая палата ума, и ломилась та палата сокровищами народной мудрости… да и другого народного добра, не столь уж, пожалуй, и мудрого, хотя иной раз и несомненно мудрёного. Прибаутки, считалочки, весёлые игры… Какой от этого вред, правда? Рукодельничает дочурка, куколок сама делает, узоры мудрёные учится вышивать, песенок много знает…

Так все и думали, пока Нея не посетовала матушке на растущий хвостик. Известие вызвало знатный переполох: конечно, на пороге женственности девочки открывают в себе много разного удивительного, но не до такой же степени!.. Спешно предпринятое семейное расследование выяснило ещё немало интересного, включая причины необычных перемен погоды в последние месяцы и того, почему прадедова табакерка исчезла на две недели, а потом объявилась снова аж в трёх экземплярах, до того одинаковых, что определить подлинник не было решительно никакой возможности. Пришедшие в тихий ужас от творившегося под самым носом родители спешно отослали перепуганную не меньше их самих няньку куда подальше, а саму девочку, несмотря на протесты и слёзы, заставили сжечь тетрадки, где та прилежно записывала наставления старушки.

Выслушав эту историю, Скангаль только головой покачал, посетовал: надо же, какое богатство пропало! Это же наверняка клад для этноэзотерика!.. Супруга в ответ лукаво улыбнулась и спросила: хочешь, воспроизведу? Времени, конечно, займёт немало, но… В конце концов, ужели я не вспомню игр своего счастливого детства?! Записывала я только потому, что нравился сам процесс. Почерк-то мне поставили славный, почти каллиграфический. Потом тетрадочку откроешь, взглянешь, и на душе потеплеет: приятно…

Так что Ангалаты быстро поняли, что сожжением «гримуаров» делу не поможешь, и схватились за головы уже всерьёз: у них в семье подрастала самая настоящая ведьма. Тихая, добронравная и благовоспитанная, не станем отрицать – в конце концов, наша кровь! – зато с полной головой деревенских заговоров и обрядов, усвоенных ничуть не хуже этикета, и пока смутным, но крепнущим подозрением, что пользы от них может быть куда как больше, нежели от великосветской церемонности. И вообще, что плохого в том, чтобы сплясать в саду и накликать дождь? Эта противная жара уже так надоела!..

Увы, единожды запущенное изменение уже не обратишь вспять. Подумывали было ампутировать хвост, но знающие люди отговорили: даже если девочка переживёт операцию, на всю жизнь останется калекой. Вы этого хотите?.. Этого Ангалаты не хотели, хотя поразмыслить всё-таки поразмыслили, кто дома нужнее: калека или меченая колдунья. Но слова о смертельном риске всё-таки не прошли даром; поостереглись загубить молодую жизнь.

Пришлось браться за дело трудное, почти невозможное: объяснять душе, уже отравленной соблазном волхования, отчего этот пагубный путь лучше оставить. Выручила мать, подойдя к делу с чисто женской смекалкой: это ведь так не останется, будешь дальше чудить – станешь страшной и некрасивой. Тут тебе не только хвост – тут и копыта вырастут, и нос крючком загнётся, и горб вырастет, и уши лопухами! Девочка пригорюнилась от обрисованной картины, но тут же спохватилась: а если я сейчас перестану играть в эти игры, хвостик так и останется таким маленьким? «Конечно-конечно!» – поспешили заверить родители. Как оказалось, рано обрадовались. Нея рассудительно заявила, что оставлять этот куцый охвосточек тоже будет совсем неприятно, а коли резать его нельзя, значит, надо за ним ухаживать. Почудесить ещё, аккуратненько, чтобы вырос большой и красивый!

Но угроза стать страшной-страшной, как Дед Илюр с южной окраины, только без фиолетовой бородищи, всё же взяла своё: в дальнейшем Нея обращалась к урокам любимой нянюшки куда осторожнее, по чуть-чуть, всякий раз прислушиваясь: не зреет ли в организме новая, нежеланная перемена? Остановиться совсем было превыше её сил. Единожды услышав мелодию мира, уже нельзя для неё оглохнуть – и как можно бороться с искушением подпевать? Вот девушка и не справлялась: вплетала тут и там в общую симфонию две-три свои ноты, с наслаждением чувствуя, как бытие принимает её в свою великую мистерию. Мироздание откликалось, давало понять: я тут, слышу тебя! – и восторг от этого превышал радость любого полученного волшебством чуда. Но и чувствовать себя доброй феей ей тоже очень нравилось, надо признать. Помог кому-нибудь, отвёл горе, принёс радость – ну разве может это быть грехом?

Скангаль не раз пытался выяснить: что чувствуешь, когда поёшь вместе с миром, меняя реальность вокруг себя? На что похоже соприкосновение с магией, меняющей тебя изнутри? Супруга честно пробовала объяснить, не находила слов, сдавалась; пыталась привести сравнения, в которых путался не только Виннего, но и она сама; в конечном счёте взглянула ему в глаза и спросила: а почему бы тебе не попробовать самому? У вас в университете есть и несущие клеймо, и даже парочка целиком преображённых; уволить тебя точно не уволят, на то университет и Вольный, чтобы не отрекаться от научных интересов. Ты хочешь узнать? Ну так познай сам себя! Начать несложно, я тебе всё объясню. Ну же, милый, тут нет ничего страшного, достаточно сделать всего один шаг…

Уговоры были долгими, но однажды первый свой шаг учёный всё-таки сделал. До следующего, однако, так и не дошло – Скангаль испугался. Не новых потрясений – привыкнуть можно ко всему – и не дальнейших метаморфоз, а чего-то иного, куда более фундаментального, скрытого в самой природе волшебства… а может, и просто в природе как таковой. Словно без спросу заглянул в дом с чёрного хода и увидел что-то, совсем не предназначавшееся для твоих глаз. Отрёкшись от обходных путей, Виннего Скангаль решил сделать стези свои прямыми и сосредоточиться на науке. Этот путь куда более честен, хоть и более тернист.

Нея не стала уговаривать – видела, что пользы от этого не будет. В конце концов, и сама-то она не слишком злоупотребляла своим знанием… ну разве что иногда… когда совсем невозможно сдержаться. Ловила в банку особо вредный сквозняк, негромко пела колыбельную собственной тени, сплетала ловушки для хороших снов и беззаботного настроения – обычные хозяйственные мелочи, да в какой семье о них не заботятся, не о чем говорить.

В университете уши Скангаля и впрямь не произвели большого переполоха. Синьор Инзаре, конечно, не преминул проявить недовольство: это что это, сын, ты такое удумал? Виннего невозмутимо ответствовал, что так проще держать в узде студентов в больших аудиториях и рабочую силу в экспедициях, на что почтенный родитель не нашёлся с возражениями. Впрочем, он и так-то ворчал более для порядка: после союза с Ангалатами дела и впрямь двинулись в гору, да такими темпами, что только знай барыши подсчитывай; сыну, чей брак стал залогом сделки, можно было спустить с рук некоторую эксцентричность. Сам Виннего тем временем фонтанировал идеями и успешно двигал учёную карьеру, дети Гвидо успели подрасти и стать всеобщими любимцами, погоды стояли удивительно благостные, плохие новости словно позабыли дорогу к крыльцу, а Нея, оставив в прошлом былую меланхолию, просто радовалась жизни.

Первые годы она то и дело разнообразила досуг и быт мелкими чарами. Потустороннее мерцание во взгляде стало заметнее, черты лица едва уловимо переменились, и Скангаль не раз советовал супруге быть осторожнее, пока соседи и близкие не начали что-то подозревать. В очередной раз взглянув на себя в зеркало и крепко задумавшись, Нея решила, что действительно пора бы приостановиться и найти в жизни иное хобби – после чего принялась рисовать. Как и многие благородные девицы, началам графики она была обучена с детства и даже проявляла к тому некоторый талант, коий, впрочем, прежде не имела вкуса развивать. Теперь же снова взялась за карандаш и пастель, разрисовывая руку, увлеклась, вошла в раж, осторожно попробовала акварель… Новое занятие всерьёз захватило женщину, картины её становились всё лучше и лучше, а в свободное время она с пылом и жаром обсуждала сюжеты ещё не написанных.

В горячке творчества и бытовых заботах Нея и сама-то не сразу заметила, что с ней творится что-то неладное. Ну, притомится иногда, приляжет отдохнуть – с кем не бывает? Придёт в себя и вернётся к обычным делам. Кстати, какая потрясающая светотень! Век бы смотрела! О Сокровенный, сколь много чудес у Тебя на земле и на небе; и как можно не вторить всему мирозданию, когда то поёт Тебе осанну и хвалу? Сложно заподозрить особую немочь в ком-то, кто так смотрит на мир. Однако же приступы усталости понемногу делались чаще. И продолжительнее. В конце концов, игнорировать их стало попросту невозможно. Нея подолгу спала – иногда целыми сутками – и потом по стольку же не могла оправиться от слабости и подняться с постели.

Вначале подозревали переутомление – слишком много часов с кистями и красками, слишком много умственных сил и душевной энергии вложено в оттачивание очередного замысла. Потом заподозрили более глубинное расстройство нервов – недаром же она порой с грустью и лёгкой завистью поглядывала на шумное семейство Гвидо, сетуя, что им самим так и не удалось завести детей. Потом… Усложняла задачу ещё и необходимость найти не просто врача – найти того, кому можно поверить тайну Неи, не опасаясь, что даже полутень слуха выйдет в свет. Ещё лучше – того, кто сам что-то разумеет в тайных искусствах и прогулялся по дороге превращения, на тот случай, если недуг как-то связан сэтой стороной её жизни.

Не без труда, но такой лекарь и в самом деле нашёлся. Преображённый отшельник, живший в лесу к северу от столицы и редко навещавший Алабанти – и чтобы не шокировать благопристойных горожан фантастическим своим обликом, и потому, что в последние годы видел мало интереса в общении с простым людом. Но тем, кто отваживался обратиться за помощью, старый мудрец обычно не отказывал – таково было его кредо.

В дом Виннего Скангаля он пришёл вечером, скользнув по улицам незаметно, словно лёгкая тень. Высокий, статный, он был с ног до головы покрыт серебристыми перьями, а на щиколотках и запястьях трепетали небольшие крылья. Смотрелись они на удивление гармонично, как и пятёрка оранжевых совиных глаз, глядевших с пернатого лика бдительно и грозно – чего нельзя сказать о прикрывавшей чресла волшебника повязке. Эта дань приличиям казалась исключительно неуместной, и было очевидно, что вдали от посторонних глаз чародей предпочитает обходиться без неё, довольствуясь собственным оперением.

Пробыл он под крышей недолго и ушёл опечаленный. Причину недуга он объяснил, но помочь не брался – по его словам, для этого было уже слишком поздно.

Всё дело было в картинах, сказал он. В них, и ещё в недостатке знания: понимания, что именно делаешь, и сознания пределов собственных сил. Пение и пляс, игра и заклинание – не единственные способы говорить с миром так, чтобы он услышал и откликнулся. Нея Скангаль не просто рисовала – она изображала мир лучше, чем он есть, вкладывая в это всю душу, всё жгучее желание сердца. Всю себя. И мир откликнулся – как игнорировать послание, которое пишут собственной кровью, пылающей так, что строки прожигают бумагу?

Мир. Благополучие. Свет. Урожай. Успехи и везение. Всё это сошло с напитанных магией полотен и захлестнуло тех, кто близок. Жизнь и сила, сила и жизнь…

Некогда принадлежавшие Нее Скангаль, в девичестве Ангалат. В порыве вдохновения и желании сделать всем как можно лучше волшебница растратила себя – и теперь тихо, неизбежно угасала.

Оставшиеся месяцы выдались особенно горькими, отмеченными чувством обречённости. Нея, впрочем, отыскала в себе не только смирение, но даже силу для тихой радости. Не впустую ухожу, слабо улыбалась она. Что-то хорошее я всё-таки принесла всем, кто был мне близок, а благ или дурен путь, которым я ради этого прошла – пусть Сокровенный рассудит, когда придёт надлежащий час. Но встречусь я с Ним без ложного стыда.

Со вздохом Скангаль разлепил веки, сел и потянулся. Вспоминать дальнейшее было слишком тягостно и невыносимо. Пора вернуться в настоящее – не самое худшее, надо заметить, хотя и весьма необычное. Если верить Дзармайлоку, за это следовало благодарить покойницу: благословение, которое её картины принесли обеим семьям, до сих пор оставалось в силе, даже после стольких лет, даря успех в различнейших начинаниях.

Эх, Нея, Нея!..

– Проснулся? – спросил Дзаэйда. – Рано ты…

– Походная привычка, – пожал плечами профессор, спуская ноги на пол шагохода.

Тут он не соврал, хотя должен был признать, что это была одна из самых комфортных дорожных ночёвок на его памяти, за вычетом разве что подвернувшихся постоялых дворов… да и то не всех. Доводилось ночевать то в разбитой на скорую руку палатке, то просто под открытым небом, в одном лишь спальном мешке да с подстеленным ковриком; порой удавалось вздремнуть на телеге, если повезёт, гружёной чем-нибудь мягким, на что можно прилечь, не опасаясь повредить чей-то ценный товар; а особенно запомнилось путешествие в кибитке, по сути своей маленьком домике на колёсах…

Надо отметить: эрмульбайдзонский шагоход превосходил ту кибитку решительно во всех отношениях.

Просторный, с мягкими кожаными сидениями, при необходимости легко трансформируемыми в постели (к счастью, несмотря на диковинную анатомию, представление чхормальбаэк об удобном сне не отличалось от человеческого), и множеством полезных бытовых устройств (камера для хранения припасов в квазистатичном времени произвела на учёного должное впечатление), он обладал ещё двумя неоспоримыми достоинствами: плавностью хода и его скоростью. И то, и другое Скангаль вполне успел оценить на примере эрмульбайдзонских кэбов, но сложно, право, ожидать такого же от махины, напоминающей одноэтажный домик на лапищах гигантского таракана.

Как оказалось, в этом отношении учёный здорово заблуждался.

Напроситься в попутчики Дзаэйде оказалось довольно просто, не пришлось даже ссылаться на авторитет всесильного правителя. Скульптор, как видно, не возражал продолжить интересное знакомство и уверил, что в его машине место найдётся, ни малейших проблем. Обговорив сроки, они разошлись довольные, чтобы за несколько дней подготовиться к совместному странствию. Скангаль, привычный к быстрым сборам, провёл большую часть оставшегося времени, бороздя эмгирийский сегмент Нексуса и гуляя по Эрмульбайдзону – понимал, что всё равно успеет увидеть лишь малую толику здешних чудес и тайн, но пользовался всякой возможностью приумножить запас впечатлений. Одна прогулка, правда, завела его в район до того странный, что профессор едва не остался заикой, но в целом учёный считал, что результат того стоил.

Стальное чудовище, обнаружившееся у башни Дзаэйды в день встречи, привело Виннего Скангаля в глубокую задумчивость. Припавший к земле металлический жук был заметно больше тех, что учёный встречал прежде, напрочь лишён окон и покрыт тяжёлой на вид бронёй, к тому же украшенной какими-то таинственного и мрачного вида гравировками. У одной из дверец возился сам скульптор – отправлял в грузовой отсек последние изделия, тщательно упакованные, так что угадать, что именно таится под многочисленными покровами, не представлялось возможным.

Дианора поприветствовала ваятеля дружелюбным мурмеканьем. Когда тот обернулся, Скангаль вежливо приподнял шляпу и пожелал доброго дня.

– А, вот и вы! Здравствуйте, здравствуйте… Ещё немного…

Поволховав немного над грузом и удостоверившись, что всё лежит как должно, Дзаэйда с глубоко удовлетворённым «Ининзе!» закрыл грузовой отсек, проделал замысловатый жест обеими «руками», и на крыше многоногого транспорта с едва слышимым даже профессору гудением начал открываться пассажирский люк.

– Что ж, добро пожаловать!

– Хм-м… – протянул учёный, прикидывая, как лучше взбираться на эту обтекаемую махину. – Кстати, а все эти символы по броне – они что значат?

– Эти… – поискал слово Дзаэйда, – печати, против демонов. Броня тоже против них.

Звучало логично – в конце концов, странствовать нужно было через дикоземье. Необходимые для этого меры обороны, безусловно, угнетали, но само их наличие успокаивало: в конце концов, ехать они будут без мана и без проводников-ракчамая. Скульптор уверил, что хорошо знает дорогу, так что дня за два – за три они будут на месте. Скангаль, успевший найти на карте нынешнее местоположение Эрмульбайдзона и замерить расстояние до Длодвотраака, позволил себе усомниться, впрочем, исключительно про себя. Он уже навидался достижений эрмульбайдзонской техники, так что не исключал, что она снова сумеет его удивить.

Не без труда забравшись в салон вместе с питомицей, профессор вскоре устроился там с немалым комфортом – Дзаэйда же, усевшись на место водителя, принялся за малопонятные манипуляции с приборами управления. Учёный следил с немалым интересом – он до сих пор даже приблизительно не понял, по каким принципам тут всё организовано, тем паче что здесь система заметно отличалась от более компактных экипажей. Наконец, верхняя часть стен и крыша начали медленно выцветать, истаивать, пока не сделались совершенно прозрачными – Скангаль припомнил, что точно так же вели себя кабины местных лифтов. Так вот, оказывается, что заменяет этому чудищу окна! Пара мгновений, и они начали подниматься – машина разгибала ноги, отрываясь от земли. Движение совершенно не ощущалось – казалось, картинка за прозрачными стенами не имеет никакого отношения к подлинному положению вещей снаружи. Скульптор же, бегло убедившись, что всё в порядке, запустил самый малый ход.

Оставаясь в сонных пределах Шестнадцатого противусолонного, шагоход двигался неспешно, едва перебирая ножищами, но, выйдя на крупную транспортную артерию, заметно ускорился. Вскоре виды за окном принялись беспрестанно меняться: виртуозно ориентируясь в многомерной изменчивой топологии родного города, Дзаэйда изящно срезал дорогу, перескакивая из района в район. В большинстве случаев Скангаль не мог даже предположить, на какие ориентиры тот опирался в том или ином случае – приходилось напоминать себе об отсутствии осязрения, наверняка дававшего немалое преимущество. Как бы то ни было, им ни разу не потребовалось сокращать путь через Арбореальность (учёный успел выяснить, что там есть и просторные грузовые лифты, специально для крупных единиц транспорта или особо гигантских гостей города) – менее чем за полчаса они пересекли несколько дюжин районов и оказались в пригороде, там, где лабиринтность перекати-города срастается с обычными пространствами Крайяноса. Профессору померещилось, что он узнаёт некоторые из мелькающих зданий: вроде бы именно здесь проходили они с Угафу, когда учёный впервые ступил в фантасмагорию города чхормальбаэк… А потом кончились и они – лабиринт отпустил их, и вокруг раскинулись пустоши равнины Атана.

И лишь теперь Скангаль понял, на что в действительности способен шагоход Дзаэйды! Выйдя на простор, он резко ускорился… ускорился… ещё сильнее ускорился! Корпус впервые стало слегка покачивать из стороны в сторону – видимо, загадочные амортизаторы переставали справляться с нагрузкой – зато картина снаружи… Профессору оставалось лишь присвистнуть, глядя, как горизонт несётся им навстречу. Учёный не был уверен, что шагоходу под силу угнаться за бегущим ракчамая – воспоминания об Угафу, «метнувшемся вон к тому деревцу», были ещё свежи, – но в гонках себе подобных, которые Скангаль из любопытства посетил несколько дней назад, имел неплохие шансы.

– На простор выбежали! – не оборачиваясь, пояснил скульптор. – В городской… черте разве разгонишься? Сейчас на дорогу выйдем… шатать перестанет!

И впрямь: вскоре шагоход выбрался на отменно укатанный тракт, и качка снова стала совершенно незаметна. Море травы раскинулось до горизонта, тут и там разноображенное рощицами, кустарником и отдельно стоящими деревьями. Других путников пока не было видно, но, как уверил ваятель, это ненадолго, рано или поздно они начнут попадаться: эта дорога вела аккурат к Длодвотрааку – не самый короткий, но всяко самый удобный путь.

Тем не менее, когда на горизонте начал стремительно разрастаться город, Дзаэйда негромко выругался (Скангалю показалось, что он распознал в потоке звуков смутно знакомое «щеовзамеш») и принялся разворачивать машину левее, к югу, явно намереваясь сойти с дороги.

– В чём дело? – уточнил учёный.

– Это Проходной, – глухо пояснил Дзаэйда. – Лучше обойти стороной, это… ининзе… нездоровое место. Нам не повезло, он не всякий день бывает.

Скангаль не совсем понял, как город может бывать не всякий день, но переспрашивать не стал – в конце концов, Эрмульбайдзон тоже далеко не всегда стоит на месте. Правда, городок на обзорной иллюзии выглядел куда зауряднее, серые островерхие дома смотрелись вполне по-человечески и пришлись бы ко двору в родном Алабанти или какой-нибудь из соседних стран… Но, приглядевшись, профессор ощутил лёгкий неуют. Здания Проходного выглядели как-то неуловимо… неправильно. Пропорции казались какими-то вытянутыми, фасады – неправдоподобно плоскими, будто нарисованными, и даже перспектива улиц – какой-то надуманной (учёный сам не понял, что имел в виду под этим последним, но слово мнилось правильным). Больше всего город напоминал… да, скопление декораций, притом давно брошенных, старых, грязных, источенных паразитами. Невольно приходило на ум, что за фасадами нет ничего – только мусор, пыль и изъеденные опоры, поддерживающие видимость.

Скорректировав курс, Дзаэйда снова пустил стального скакуна галопом, явно решив обогнуть подозрительное местечко по широкой дуге. В чём бы ни была закавыка с этим городком, чхормальбаэк определённо хотел убраться от него как можно дальше. Скангаль не стал перечить: на такой скорости крюк был не слишком-то значим, да и вид произвёл на него впечатление не самое благоприятное.

Наконец, когда Проходной уже минут пять как скрылся из виду, Дзаэйда буркнул «достаточно, а то так мы вообще в Красный город приедем» и начал снова разворачиваться в сторону тракта. Скангаль с интересом вгляделся в пейзаж – не видать ли на горизонте знаменитой ступенчатой пирамиды. Ничего подобного он так и не разглядел – видимо, город ходячих мертвецов был ещё далеко. Только смутно темнела вдоль горизонта какая-то полоса – скорее всего, лес.

Остаток дня прошёл без происшествий. Пару раз останавливались на привал, снедали на свежем воздухе, чтобы не сорить в нутре шагохода, отдохнув, снова пускались в путь. Видели несколько караванов – приходилось всякий раз немного подождать, пропуская их. Наконец, когда уже начало смеркаться, Дзаэйда приземлил машину чуть в стороне от тракта, чтобы не перегораживать его почём зря, и объявил ночёвку. Из них двоих вести шагоход мог лишь он, к тому же забираться по пути дальше не было смысла – скоро начинался лес Чжоунхэй, куда как менее удобный для ночлега. Словом, самое время вкусить заслуженного отдыха. Что? Распределить вахты? Нет нужды, системы наблюдения умные, чуть что – такой хай подымут, что всяко не проспишь. Проверено. Так что, новообретённые мои друзья, двуногие и четвероногие, укладывайтесь безо всякой опаски: сон ваш под надёжной охраной.

Вопреки опасениям, он оказался прав: ночь прошла спокойно. Профессор отменно выспался и теперь заново разглядывал салон – чуть вытянутый, с сиденьями вдоль стен (кроме передней, напротив которой пристроилось водительское место) и просторным пустым пространством посередине, где при необходимости можно было сформировать из роевых машин столешницу любой требуемой формы. С потолка свисал пяток поделок из верёвочек и мусора, наподобие тех, что висели у скульптора в прихожей; со стен скалились разноцветные маски – учёный прикинул, что ни на человека, ни на чхормальбаэк они рассчитаны не были.

На полу дремала Дианора: химера не захотела лезть на кожаную меблировку и привычно устроилась на твёрдом, свернувшись в плотный клубок, не позволяющий толком опознать, на что она нынче похожа. Впрочем, заслышав голоса, она сперва навострила уши, потом приоткрыла зелёный глаз и вопросительно уставилась на говоривших.

– Да, Дианора, уже утро, – подтвердил Скангаль. – Не знаю, как ты, а мы намереваемся выйти наружу и перекусить. Составишь нам компанию или дальше будешь спать?

Питомица задумчиво прищурилась, а затем милостиво развернулась, как бы делая одолжение. Процесс занял немало времени – химера явно не могла определиться между кошкой и змеёй, растягиваясь совершенно невообразимо: зрелище сюрреалистичное, но увлекательное, учёный и скульптор следили за ним с равным интересом. Распрямившись во всю длину и потянувшись, вспенившись на миг сонмом потенциальных форм, Дианора собралась в бородатую кошку с легчайшим намёком на призрачные рога и выжидательно уставилась на человека и чхормальбаэк: так мы идём, мол, или как?

Дзаэйда отворил люк. Внутрь дохнуло зябкой сыростью. Химера первой вспорхнула на крышу, ради такого дела проявив ненадолго крылья. Путешественники выбрались следом, воспользовавшись лестницей, прихватили кое-что из пожитков.

Утро выдалось хмурое. Над головой в несколько слоёв громоздились тучи, тёмные клочья на сером фоне казались катышками свалявшейся шерсти поверх тёплого одеяла. Но тепло это было мнимым, задувал стылый ветер, пригибая к земле траву. В его многоголосой песне терялись все остальные звуки. Птицы молчали, шебуршали в траве мелкие зверьки, где-то надсаживался одинокий овод. Извилистая полоса язычника поодаль неожиданно остро напомнила Скангалю, как далеко он от дома: растущие из земли красноватые щупальца придавали в остальном заурядной картине подчёркнуто чуждый вид, а тусклый свинцовый свет с небес делался словно бы ещё угрюмее. Профессор вдохнул влажный воздух, подумал: будет дождь.

Дзаэйда негромко что-то сказал на родном языке.

– Что-что? – переспросил Скангаль.

– Атмосферно, говорю, – перевёл чхормальбаэк. – На самом деле, не так, но в эмгирийском нет слова для нужной категории. Уршарадз – это… ининзе, как бы объяснить… когда ночью осязришь кого-то за спиной, но, оборачиваясь, не видишь. Когда в грозу гуляешь по старому и запустелому месту… кладбищу или руинам, думая… о памяти и скорби, что там скопились… не зная, где пролегают границы между сном и явью, между… реальностью и ожиданием… и от этого тебя разом наполняют ужас и восторг. Когда один во мгле… и ожидание тянется бесконечно. Когда пропасть… неизведанного и отвращает, и манит. Словом, уршарадз.

– То есть те твои скульптуры на тему смерти – это уршарадз? – уточнил учёный.

– Да. В значительной мере.

Профессор призадумался, пытаясь понять, как обозначить это на родном лиммингальском. Гротеск? Макабр? Близко, но явно не то. Видя его затруднение, Дзаэйда добавил:

– Когда я говорил с Анзаром, он приводил из какого-то языка слово “gothic”… Правда, всякий раз потом смеялся… иногда даже ржал… словно пошутил удачно. Так и не смог выпытать, в чём соль. Он даже пару книжек из иных миров притаскивал… вместе с самоучителями, само собой…

– Погоди, пожалуйста, – прервал его Скангаль, припомнив давно мучивший его вопрос. – А где он брал все эти самоучители? Не на вашей же исторической родине? – если я правильно понял из Нексуса, вы до сих пор каким-то образом поддерживаете связь, так что знали бы о колонизации миров наподобие наших. Откуда мог взяться тот же словарь туанада с переводом на эрмульбайдзонский… или хоть на тот же эмгирийский! Он их что, сам писал?

– А вот хотел бы я знать! – хохотнул скульптор. – Молчал, как Баршаэдз на допросе. У него, мол, свои источники. И ухмылялся эдак… глумливо. Сам знаешь, как он умеет ухмыляться.

– Знаю, – не мог не согласиться учёный. – Так что, стряпать будем, или продолжим питать себя баснями?

В четыре руки они принялись готовить место для костра. Кострище с прошлой стоянки осталось далеко позади: броня бронёй, а правило «не спи там, где ешь» путешественники соблюдали свято. Мало ли кого запах приведёт? Вытоптали траву, приготовив место. Дзаэйда заверил, что собирать по округе растопку нет ни малейшей необходимости, и оказался прав: вынул из прихваченной с собой тары небольшой брусок какого-то светлого кристаллического вещества, поместил в центре вытоптанного круга и аккуратно капнул из небольшой тёмной бутылочки. Брусок издал резкое шипение и в следующий миг занялся ровным ярким огнём. Чхормальбаэк заверил, что хватит его надолго, и температура самая что ни на есть подходящая.

Скангаль следил за этими манипуляциями с лёгкой завистью. Право, добавить такое добро к снаряжению не повредило бы! Ведь огонь в походе – это всё. В рюкзаке у профессора было несколько приспособлений для его добычи, с таким расчётом, чтобы в любой передряге хоть одно, да уцелело бы: упакованные в непромокаемый мешок спички, огниво, увеличительное стекло, даже пара ритуальных дощечек для добывания огня – напоминание об экспедиции в Т’ра-гун. Он подумывал ещё прихватить с собой недавнюю хитрую выдумку – браслет для высекания пламени – но поостерёгся носить нечто подобное в опасной близости от путевых заметок. Однако следовало признать, эрмульбайдзонская наука в который раз оказалась впереди.

Разумеется, можно было не громоздить подобные сложности и просто разогреть еду в салоне – была там и такая возможность, – но какой же смысл целые дни проводить в четырёх стенах, вдыхая и выдыхая мириады крошечных механизмов? Какой прок странствовать, если нет возможности размяться, подышать свежим воздухом? Да и в неповторимой пляске огня, в пище, приготовленной на костре, есть совершенно особая прелесть – в этом отношении учёный и ваятель были совершенно солидарны. Поэтому в скором времени они ждали, пока закипит вода в котелке, негромко переговариваясь о том о сём, а Дианора пощипывала траву поодаль.

Не сразу Скангаль понял, что его беспокоит, но наконец сообразил: шорох. Едва слышимый даже ему отдалённый шуршащий звук, перемежающийся с тихим хлюпаньем, зародившийся где-то в недрах земли и неуклонно приближающийся к поверхности. Узнавание пришло сразу: ему уже довелось такое услышать. Вскочив на ноги, профессор скомандовал:

– Лезем внутрь! Быстро!

– В чём дело? – смешался Дзаэйда.

– Келлеары! – профессор уже карабкался по обшивке, срываясь и вновь принимаясь за восхождение. – Не мешкай, ну!

Повторять не пришлось – Дзаэйда пауком промчался рядом и скрылся внутри. Скангаль не без труда взобрался на крышу, и тут-то начался пандемониум. Наполняя воздух острым химическим смрадом, бестии показались на поверхности.

Из всей нечисти, которой так богаты пустоши Крайяноса, келлеары, если верить словам сведущих, в числе самых примитивных. Под этим они понимают следующее: просто голодные дикие звери, не особо умные и даже, в общем-то, смертные. Опытных путников это не слишком утешает, потому что опасными стайными хищниками они быть не перестают. Особенно если учесть неподражаемую манеру атаковать.

Первая змеевидная тварь вынырнула из недр, словно дельфин, крутанулась, позволив учёному разглядеть восемь растопыренных лап с кривыми когтями, и погрузилась снова, не оставив ни малейшего следа. В своей способности проницать грунт келлеары оставили далеко позади даже нби – какой-то учёный однажды пошутил, что они просто слишком тупы, чтобы понимать, что в почве нельзя плавать, как в воде.

Ещё двое вынырнули по бокам от Дианоры и обрушились вниз синхронно. Один немедленно отлетел, получивши тяжёлым копытом, другой вскоре валялся с перекушенной шеей. Беда в том, что стаи келлеаров обычно вдвое-втрое больше. Схлопотавший копытом, рухнув на землю, немедля в неё ушёл, явно намереваясь позже взять реванш, а вокруг химеры уже мелькали четверо или пятеро. Та кипела, точно облако горячего пара, сдерживая всесторонний натиск полным своим арсеналом, но этого явно было недостаточно.

Скангаль поджал губы, кровь отхлынула от лица. Один или даже два таких демона не стали бы для Дианоры проблемой – но теперь ей в одиночку приходилось противостоять целой стае. И у той, как на грех, не было более сговорчивой добычи, чтобы отвлечь – покрывавшие шагоход печати, видать, и впрямь отпугивали бесов. Не было и серьёзного подспорья вроде манов, которые могли бы внести посильный вклад в истребление нечисти.

О да, маны. В тот первый и единственный раз, когда профессор видел их в деле, на караван торгового дома Майлафиде напали именно келлеары – стоило достаточно удалиться от города, из-под земли вынырнули две или даже три стаи. Тогда химере тоже довелось попробовать на зуб демонической плоти – правда, потом она весь день ходила с кислой миной, явно неудовлетворённая вкусовыми качествами врага. Знающие люди потом сказали, что вообще-то слизь келлеаров ядовита, но Дианоре такие мелочи были нипочём. Ещё одного отогнал сам Скангаль – ранил скрытым в трости-посохе клинком, после чего бес решил поискать добычу посговорчивее. Но это была лишь капля в море – остальное же сделали именно последователи Ман Ло.

Люди в синих шляпах работали спокойно и сосредоточенно, без суеты – каллиграфически выписывали на листах бумаги некие знаки, негромко выпевали заклинания… и воздух рвали синие огни и белые вспышки, монстры гибли на месте или отшатывались, не в силах преодолеть невидимые барьеры. Следить за этим было страшновато, но в то же время и завораживающе: маны работали слаженно, как единое целое, всякий знал свою задачу и не мешал другим. В итоге обошлось почти без жертв – трое путешественников погибли в первые мгновения атаки, ещё с десяток отделались ранами, остальных же охранники-чародеи смогли защитить.

– Почему вы их пропустили? – шумел тогда предводитель каравана, чьё имя профессор успел запамятовать за ненадобностью. – Вы же умеете колдовать стены, которые их не пускают, я сам видел!

Сердитый клёкот, исходящий от четырёхметровой туши, отнюдь не смутил главу отряда чародеев, и объяснения он дал совершенно спокойно:

– Эти барьеры едва держатся триста ударов сердца. Если обновлять их постоянно, мы тут в кровавом поту сдохнем. А это были келлеары, они всегда приходят внезапно – хрен их заранее засечёшь, тварей.

Слышавший этот диалог Виннего Скангаль не стал говорить, что способ есть – нужно лишь иметь достаточно хороший слух. В конце концов, тогда бы все камни обрушились на него. Ах, слышал? Так отчего же не предупредил?! Увы, услыхав что-то настолько непривычное и незнакомое, профессор растерялся, не зная, как реагировать – атака началась прежде, чем он принял решение кому-то сказать о странной активности под землёй. Но теперь-то, зная, что происходит, он не дал застать себя врасплох.

А вот как помочь Дианоре?

Безусловно, это химера должна была защищать хозяина, а не наоборот – и всё же, пребывая в безопасности на крыше и глядя, как питомица ведёт неравный бой, Скангаль чувствовал себя настоящим предателем. Однако что он мог сделать? Посох остался в салоне – уж очень неудобно совершать с ним восхождение и спуск, да и длина его, хоть внушительная, была всё же недостаточной: чтобы орудовать им, учёный должен был спуститься наземь. Но в одиночку он много не навоюет, скорее, лишь помешает химере. Две бессмысленных жертвы вместо одной – велика ли радость?

Бездействовать, однако, дворянин тоже не мог – это противоречило всему, что Скангаль знал о чести, всему, что олицетворяли поколения знатных предков. Он обязан был что-то придумать и что-то предпринять. Единственная, впрочем, идея, пришедшая на ум, выглядела подлинным безумием.

Из люка на крыше выглянул Дзаэйда. Судя по встопорщенным лицевым щиткам и лихорадочно дрожащим выростам, он был в крайней степени волнения.

– Предпринять нечего, – мрачно бросил он. – Я могу, конечно, навести орудия, но они тут все так мелькают, что Дианору иарзайджэ… как пить дать заденет. Плохо.

Орудия? Учёному даже удивиться было недосуг. Задаться вопросом, какие ещё сюрпризы и неожиданности скрывает шагоход ваятеля, можно и в более спокойной обстановке. А пока нужно что-то предпринять. Совершенно необходимо. Скангаль глубоко вздохнул, чтобы прояснить мысли, и ровным голосом попросил:

– Передай мою трость, пожалуйста.

Скульптор явно удивился, но переспрашивать или спорить не стал. Голова чхормальбаэк снова скрылась внутри, но вскоре оттуда показалась зелёная в полоску рука, сжимая требуемый предмет. Поблагодарив, учёный принял его и стал задумчиво вертеть в руках, не сводя глаз со сражения. Несколько демонов валялись мёртвыми, но остальные продолжали наседать – а химера явно чувствовала усталость. Дзаэйда пристроился рядом на крыше, явно не собираясь следить из салона.

Что ж, значит, время безумствовать. Слабым утешением может послужить тот факт, что, если он всё-таки выживет, метки на нём не останется: в Крайяносе это правило не работает. Или же?.. А вдруг это врождённое, свойственное всем уроженцам мира, приходящее с неизбежностью, где бы они ни находились? А впрочем, какая разница!.. Делай, что должно, и будь, что будет.

Всё очень просто. Нужно сделать всего лишь шаг. Точно такой же, как годы назад, даже немного проще, если учесть усвоенный с той поры опыт. Просто сосредоточиться, отбросить всё лишнее и услышать, о чём говорит мир. Позволить сознанию погрузиться туда, где у всего есть смысл, и наполниться им. Самому стать смыслом. Впустить в себя магию. Загореться невидимым обычному глазу огнём – и прожечь дыру в тонкой завесе, отделяющей возможное от небывалого.

Скангаль не стал прыгать. Он просто разложил посох на полную длину – а затем ещё и ещё, ровно столько, сколько требует необходимость, и не прислушиваясь к возражениям, которые у здравого смысла вызывают взявшиеся из небытия метры. Нужно просто вложить внутрь толику горящего в тебе огня… и разжечь его, направив в грозно блестящее на конце остриё… а потом, не двигаясь с места, лишь лёгким движением руки вонзить посох, который также копьё и молния, прямо в сердце одному из демонов, твёрдо зная, что не промахнёшься.

И профессор не промахнулся. Непомерно длинный, сверкающий ослепительным пламенем шест вошёл точно в сердцевину нечистой твари – и келлеар завизжал, изошёл нутряным клёкотом, когда его внутренности обратились в прах, а тело от зубов до кончика хвоста объяло бледное, но обжигающее сияние, от которого другие бесы шарахнулись в стороны.

А следом пришла отдача, и агония отлетающей души демона ударила в ноздри и уши Виннего Скангалю, отравляя самоё естество. Могильный смрад, нескончаемый скорбный визг и круговерть туманных, ни на что не похожих образов, намекающих на древние ужасы подземных недр – всё это пришло и сгинуло, но в следующий миг учёный понял, что теряет равновесие. В обоих смыслах – что понимание скрытой игры бытия, в которой он только что участвовал, покидает его… и что сам он всё стремительнее соскальзывает по гладкому борту шагохода, увлекаемый стремительно сокращающейся тростью, чей дальний конец по-прежнему оставался в дымящихся останках келлеара.

Дзаэйда метнулся было его подхватить, но не успел.

– Stronzo, – поступился принципами Скангаль, кратко и ёмко высказав всё, что привёл ему на ум вид стремительно приближающейся земли.

Он успел отпустить трость и сгруппироваться, так что падение обошлось без последствий – хотя быть болезненным от этого не перестало. Учёный глухо охнул, перекатился… а вот подняться уже не успел – в лицо пахнуло едкой вонью и тухлятиной, а ноги придавил тяжёлый хвост – даже сквозь одежду чувствовалось жжение от покрывавшей его ядовитой слизи. Испуга, вызванного необычайной гибелью члена стаи, хватило ненадолго. Судя по звукам, химера завязла в бою поодаль, не в силах прийти хозяину на помощь, так что келлеару ничто не мешало. Вот-вот скользнут по телу кривые, иззубренные когти…

«Ну вот и всё, – подумал учёный. – Похоже, кончилось твоё благословение, Нея. Глядишь, там свидимся».

Однако туда он, как видно, всё-таки поторопился.

– А ну прочь пошли, змеегадины! – вмешался в дело новый голос – бас до того низкий и гулкий, что Бунчуд Хамбир из зависти поступился бы третьим глазом. – ПРОЧЬ, КОМУ СКАЗАНО!

Могучая акустическая волна, казалось, заставила каждую кость в теле профессора завибрировать наособицу, будто в попытке составить необычайный симфонических оркестр. Что до насевшего демона – того, похоже, и вовсе смело, по крайней мере, давящая тяжесть хвоста и бьющее в нос зловонное дыхание пропали в мгновение ока. Жжение, оставленное ядовитыми касаниями, никуда, впрочем, не делось и резко усиливалось при каждой попытке шевельнуться, так что расслабляться было рано. Стиснув зубы, Скангаль сел и огляделся, чтобы составить впечатление о новом и нежданном развитии событий.

Стоит признать, оно впечатляло. На сцене объявился незнакомый актёр – и, небо, что за фактурный типаж то был! Учёный никогда не считал себя низкорослым, но тут почувствовал себя мелким и незначительным – и дело не только в богатырском, за два метра, росте новоприбывшего, державшегося к тому же с истинно военной выправкой. Он был по-настоящему огромен. Объёмен. Дороден. Изобилен телом. Любое определение казалось слишком мелким для этой грандиозной человеческой туши, где недюжинные мускулы и немыслимые запасы жира, на которых можно прозимовать три голодных года кряду, складывались в триумф плоти масштаба поистине легендарного. Хотя полно, можно ли назвать эту тушу человеческой? Ибо венчала широкие плечи, без сомнений, кабанья голова.

– Проваливайте! – продолжал бушевать этот секач в образе человека, разгоняя бесов буквальным образом пинками. Скангаль заметил, что ноги у него оканчиваются раздвоенными копытами. – Пошевеливайтесь, покуда хвосты не оборвал!

Не дав неизвестному привести угрозу во исполнение, келлеары стали один за другим уходить в глубину. Обошлось без зрелищных прыжков и картинных заныриваний – бесы просто тонули на месте, словно под ними вдруг разверзалась земля. Всего несколько мгновений – и поле боя опустело. Возле шагохода остались лишь несколько змеевидных трупов, утомлённая химера, потрёпанный учёный да неведомый спаситель, явно чрезвычайно довольный собой.

Теперь Скангаль мог рассмотреть его поподробнее. Первое впечатление не обмануло – он и впрямь был необычайно громаден, и, распрямившись, учёный оказался бы ниже его плеча. Вместо лица у него была гротескная кабанья харя с внушающими страх кривыми клычищами, вздымающимися над нижней губой, но лоб был неожиданно высок, а глазки под ним смотрели весело и цепко – Скангалю вдруг припомнился Альфонсо Доннайоло. Под выдающимся брюхом, тугим, ровно барабан, можно было разглядеть голубоватый набедренник, прикрывавший срам. Другой одежды на свиноподобном великане не было – зато за плечами красовалась огромная деревянная котомка, скорее даже торба, габаритов до того внушительных, что там мог бы поместиться взрослый человек.

Дианора, всё ещё размазанная между аспектами до полной невразумительности, явно не сразу поверила, что живые враги закончились. Некоторое время она подозрительно вглядывалась, внюхивалась и вслушивалась в нежданного спасителя, перетекая из облика в облик, но, наконец, признала, что опасности нет – и облегчённо растянулась на земле, где принялась зализывать полученные раны.

Тем временем по корпусу шагохода уже спускался Дзаэйда, явно выбитый из колеи всем, что успело свершиться за какую-то пару минут.

– Хо-хо! А неплохо вы их потрепали! – одобрительно заметил двуногий кабан, разглядывая обугленные останки. Он поумерил эпохальный рёв, которым впору раскалывать небеса и повергать горы в пыль, но даже так его бас всё равно поражал воображение. – Ну что ж, будем знакомы, стало быть. Я – Чжунша, странствующий коробейник.

Скангаль не без труда поднялся, критически оглядывая себя. Рубаха и куртка разодраны, ещё вопрос, удастся ли зачинить – и когда только успел?.. Но серьёзных травм нет… почти нет. Правую штанину на бедре прожгло, в разрыве виднеется формирующийся химический ожог.

– Виннего Скангаль, профессор Вольного университета, – кратко отрекомендовался он. – А это – Дианора.

– Дзаэйда… скульптор, – присовокупил свой голос чхормальбаэк, осторожно приблизившийся к собранию. После паузы он обратился к учёному: – Знаешь, когда ты затребовал трость… не знаю, чего я ожидал, но точно не такого.

– Всякий дворянин Алабанти учится обращению с холодным оружием, – слегка рассеянно отозвался учёный – мыслями он явно был где-то не здесь. – Рапира, шпага… Но я всегда предпочитал древковое. Копьё, протазан, гвизарма – проще держать дистанцию. Поэтому, когда встал выбор, как вооружиться в дорогу, посох с секретом был лучшим вариантом. В пути полезен, лишнего внимания не привлекает…

Говоря так, профессор разглядывал павших от зубов, когтей и копыт Дианоры келлеаров – в прошлый раз у него не было возможности детально их рассмотреть. Экая, однако же, пакость!.. Голова по форме напоминает розовый бутон – несоразмерно широкое основание на тонкой шее, постепенно сужающееся к пасти со множеством одинаковых зубов. Зубы, кстати, удивительно похожи на человеческие резцы – это точно пасть хищника?.. Крохотные глазки, зелёная склизкая чешуя, четыре передних и четыре задних лапы… Совершенно неправдоподобные уродцы, натурфилософы едва ли поверят, предоставь он описание. А тащить с собой труп нет никакой возможности – да и желания, по правде сказать, тоже.

– Я не об этом, – странным тоном пояснил Дзаэйда, разглядывая посох-трость, всё ещё торчащий из горелой туши. Целый и невредимый, нимало даже не закопчённый.

– А, – пришёл в себя Скангаль, осторожно извлекая трость из останков. В первый миг едва не отдёрнул руку – показалось, что внутри сохранился отблеск колдовского огня, в ушах прозвенел фрагмент незнакомой песни… нет, померещилось. Никто даже не заметил секундной заминки. – Скажу честно, я сам от себя до последнего не ожидал. Поговорим об этом позже, если не возражаешь; мне ещё нужно прийти в себя.

– Хорошо, – проявил покладистость ваятель. – Пошли проверим, там наш завтрак ещё не выкипел?

– Хорошая мысль. Синьор Чжунша, составите компанию?

– С удовольствием.

Опираясь на трость, учёный поковылял вслед за Дзаэйдой к костру. Осторожно присев, он взял флягу и принялся осторожно промывать ожог на ноге.

– Не пускали бы вы это дело на самотёк, – заметил коробейник, устраиваясь неподалёку. – Раны от демонов – дело скверное. В Длодвотраак едете, правильно?

Не было смысла скрывать очевидное.

– Далековато. Штука у вас, конечно, быстроходная, но всё равно лучше не затягивать. Тут Вайкласт гораздо ближе – сделайте крюк, покажитесь врачевателям.

– Не повредит, – согласился Дзаэйда. Содержимое котелка, как он выяснил, вполне было пригодно в пищу, издавая соблазнительные ароматы – так что чхормальбаэк пришёл в благое расположение духа. – Глядишь, хекля отыщем. Дианору тоже не помешает… осмотреть… Что такое?

– Нет, ничего, – поспешно отозвался Скангаль. При упоминании о хеклях его передёрнуло. Он уже успел выяснить, кто такие Впускающие Смерть, и увидеть в них довольно мрачную карикатуру на судьбу Неи. Конечно, не уважать столь аскетический подвиг было трудно… но всё равно учёному не хотелось лишний раз даже вспоминать о существовании этого ордена, не говоря уж о том, чтобы прибегать к их помощи. – А что за город – Вайкласт? Мне, помнится, что-то рассказывали о нём, но обрывисто и противоречиво.

– Лучше один раз увидеть, – хмыкнул скульптор. – Красивое место. Ининзе, переварилось слегка!.. Но ничего, не отравимся. Садимся есть.

Чжунша с интересом шевельнул кабаньим рылом, но отказался:

– Не буду вас объедать. Вы тут на двоих стряпали, а мне и одному мало будет. Да и не так я голоден пока, в сущности…

– А вы куда путь держите, синьор коробейник? – поддержал беседу профессор, сняв пробу со своей порции и найдя варево и впрямь недурным. – Во всей этой суматохе я даже не заметил, с какой стороны вы подошли. И чем торгуете, если не секрет?

– Да куда глаза глядят, – махнул ручищей свиноголовый. – По сёлам да весям, в сторону Двойственной горы, там торг хороший. А чем торгую… Ну вот, например.

Он не глядя приоткрыл котомку за спиной и очень осторожно извлёк оттуда несколько небольших предметов. Человек и чхормальбаэк склонились к нему, чтобы посмотреть, что лежит на широкой узловатой ладони.

Как оказалось – украшения. Две миниатюрных, филигранной работы серьги и тонкая серебряная цепочка. Присмотревшись, Скангаль едва удержался от удивлённого присвиста: каждое звено было покрыто тончайшей гравировкой – чтобы рассмотреть её во всех деталях, понадобилась бы ювелирная лупа. Узор на серьгах был покрупнее и позволял насладиться поразительной детализацией – стилизованные звери и птицы, сплетение ветвей… Что и говорить, работа была мастерская.

– Феноменально, – проговорил учёный. – Вы уверены, что «по сёлам да по весям» на такое найдутся покупатели?

– Когда как, – пожал плечищами Чжунша. – Но там я и по-другому заработать могу – дрова наколоть, ещё что…

– А где закупаетесь… если не секрет? – включился в диалог Дзаэйда. Скульптор сполна оценил мастерскую работу, то и дело оживлённо выпуская «улиточьи рожки». – Я не узнаю манеру.

– Закупаюсь? Ха! – развеселился коробейник. – А вы догадайтесь, где я это беру! Догадайтесь!

– Неужели сами куёте? – поразился чхормальбаэк. Виннего Скангаль сравнил эфирного вида вещицы с лопатоподобной лапищей их нового знакомого и сполна это изумление разделил.

– Хорошая попытка, но нет, – оскалился Чжунша. – Другие догадки? Никаких? Хорошо, тогда смотрите.

Он вернул украшения в котомку, но руку вынимать не стал – напряжённо ждал чего-то. Наконец, с куда большей осторожностью он снова извлёк ладонь на свет и с гордостью проговорил:

– Вот. Видите?

Спутники не сразу сообразили, что видят, сообразив же – не сразу поверили глазам. К ладони коробейника благоговейно припадали… какие-то создания. Скангаль таких прежде не видел, но были они достаточно малы, чтобы небольшой компанией прокатиться на спине у тлатчтля. То один, то другой время от времени поднимал голову, отбивал несколько поклонов и снова замирал в униженной позе. Рассмотреть толком, сколько у них рук и ног, не получалось, но видом они больше напоминали крошечных ящерок, а не насекомых.

– Мои подданные, – возгласил Чжунша, бережно возвращая малюток обратно в котомку. – Я время от времени снабжаю их кусочками металла, а они куют и выплавляют из него разные чудеса. Для них это огромные произведения искусства, которые не поднять в одиночку! А для нас… сами видели.

– Подданные? – переспросили Скангаль и Дзаэйда с поразившей их самих синхронностью.

– Именно. Позвольте представиться: Чжунша, Владыка Большой Котомки, – гигант негромко засмеялся, и жировые складки по всему телу заходили ходуном – казалось, гроза рокочет над морем. – У них там целый мир… маленький, правда, тесный, но всё-таки свой мирок. О том, что снаружи, у них очень смутное представление, но они туда и не рвутся – таким малюткам внутри спокойней и безопаснее.

Так вот, значит, каким образом коробейник распугал демонов! Скангаль по-новому взглянул на недавнюю сцену. Громогласный великан, пинками разгоняющий келлеаров… владыка, отгоняющий бесов от границ своего царства. Крохотного и ничтожного, носимого на собственной спине, но всё-таки царства. Конечно, Скангалю доводилось бывать около совсем маленьких, в несколько шагов в поперечнике владений… Но ни одно из них нельзя было положить в багаж и отправиться путешествовать вместе с ним!

– Удивительно, – заметил Дзаэйда, которому изумление не помешало, впрочем, уже управиться со своей порцией. – Хотя, конечно, в Крайяносе бывает разное… Слыхал я, например, про реку Урдаззу…

– Как же, есть такая, – осклабился Чжунша.

– А что не так с этой рекой? – поинтересовался учёный.

– А там владыка – зверь, – пояснил коробейник.

– Буквально, – присовокупил чхормальбаэк. – Какая-то… ининзе… реликтовая тварь. Вроде бы когда распределялось Право, в той речке не оказалось ни одного завалящего духа… и владыкой стал самый крупный хищник. Во всём мире такие уже вымерли, а этот ничего, выжил… бессмертен, вроде бы, как и полагается. Зверь-владыка. Но ума это не прибавило.

– Точно так, – согласился Чжунша. – Но это что! Знаете, гулял я как-то по лесам, – он кивнул в сторону зелёной стены на горизонте, – и наткнулся на владыку муравейника.

Ответом стало недоверчивое молчание.

– Ей-Норсайяк, не вру! Заново, правда, вряд ли найду, очень уж в глушь меня тогда занесло, чащоба лютая – но под деревом муравейник, а вокруг него присутствие так и пышет, так и полыхает! По-моему, над ним даже клочок своего неба был – махонький, вот такой, – коробейник расставил руки: вышло и впрямь немного. – На высоте эдак в пару ладоней над самим муравейником болтался. Я, честно, не стал там зря задерживаться: мало ли. Муравьи – они, други, всякие бывают…

Удивительную историю коробейника комментировать никто не стал. Скангаль снова принялся за еду, Дзаэйда же вдруг попросил снова показать те украшения и начал прицениваться. Похоже, изделия крошечных ремесленников не на шутку его зацепили. Профессор не без интереса слушал, как двое ведут торг, думая, что Угафу непременно одобрил бы некоторые наиболее удачные обороты. В конце концов, ударили по рукам: скульптор разжился той самой цепочкой, а Чжунша, получивший взамен какую-то эрмульбайдзонскую диковину (у ваятеля был с собой запас длодвотраакских монет, но он приберегал их до прибытия в город; в самом Эрмульбайдзоне наличный расчёт использовался крайне редко), пожелал им обоим лёгкого пути и неторопливо пошагал дальше по тракту.

– Хорошая покупка, – прокомментировал чхормальбаэк, пропуская узорчатые звенья между бескостными светло-зелёными пальцами. – Вдохновляет. Что скажешь?

– Хорошая, – согласился Скангаль. – Но меня гораздо больше занимает другое.

– Что именно? – вопросил скульптор.

Профессор некоторое время просто разглядывал его, словно не понимая, как настолько простые вещи могут быть неочевидны. Перевёл взгляд на удаляющегося Чжуншу, задержавшись на огромной котомке, потом окинул взором припаркованный шагоход, и наконец спросил:

– Ты что же, не понимаешь, какие возможности открываются?..

Часть третья. ПРЕВРАЩЕНИЯ

Когда затихли последние отзвуки слова ЛАЕН, Норсайяк разомкнул границы. Сделал он это столь хитро, что сперва никто ничего не заметил. Но здесь и там приходили в Крайянос племена чужих земель, морей и небес, и не сразу понимали, что объяты не своей почвой и не своим ветром, и оставались, не в силах найти дорогу обратно. Их жребий был тяжёл, ибо пустоши Крайяноса негостеприимны, оттого были бедствия и испытания. Кто-то даже хотел найти творца и призвать его к ответу, но Норсайяк, разомкнув границы, подобрал хвосты так, что все морские дороги сплелись и перепутались, и нельзя более отыскать путь к морю Лхого-Пхайят.

Новые гости изнемогали, и не всем ракчамая могли помочь, и некоторые роды пресекались, но иные держались; и так продолжалось несколько поколений. Но вот однажды от полюса подул ветер морозного огня, и Норсайяк покинул чертоги, проходя над миром в крыльях многоцветного сияния. Там, где он проходил, узнавали о новом Праве, дарованном каждому. Всякий волен был объявить своим клок земли, воды или неба, который мог удержать, и если некому было оспорить – на том клоке владелец становился подобен Норсайяку и мог лепить из него, как из глины, придавая очертания, какие пожелает, и решая, для кого замкнуть, а для кого отомкнуть границы.

Совершив путешествие, Норсайяк вернулся домой, оставив гостей спорить за подаренную игрушку. Земля щедро напилась крови и других соков, а потом Крайянос начал становиться удивительнее, чем когда-либо прежде.

Глава 1

Господин и-Цаан, полномочный посол Сокатль-ни-Мальха в Длодвотрааке, изволили открыть глаза. Прервав краткий отдых, господин посол изволили встать, потянуться и пройтись по кабинету, проделав несколько простых танцевальных па.

Оговоримся сразу: господин и-Цаан отнюдь не спали. И не потому, что почивать на рабочем месте отнюдь невместно, а по той весомой причине, что жители Сокатль-ни-Мальха никогда не спят. Или же, напротив, беспрерывно спят всё время – обе точки зрения верны и правомочны. Такое мудрое решение принял философствующий царь Атла-Чакани ещё на заре истории города, и чем ещё оно обернулось, мы с вами увидим совсем скоро.

Прямо сейчас послу снилось, будто стены кабинета вертятся вокруг него. Они усеяны зеркалами, и в каждом видно по отражению, подхватывающему каждое выкинутое коленце.

– Вертись, серебряный поток! – каркал клюв. – Вода втекает в ванной слив, идя войной на водомерок, для пляски времени и масок нужны копьё и контрамарка, почём нынче стоимость луны?

Клюв этот, большой, зубастый и чуть загнутый, произрастал у господина и-Цаана из затылка, не замолкая ни на минуту, беря лишь небольшие паузы. Так украшен всякий житель Сокатль-ни-Мальха: этот клюв – уста спящего разума. Это наш ясный, бодрствующий ум может позволить себе роскошь выбирать, что озвучить, а что нет, молчать и отделять важное от нестоящего. Тёмное же подсознание, будучи освобождено от ига рассудка, вовсе не таково. Этот поток неудержим и беспрерывен, для него нет более или менее значимого, не существует несочетаемого, это вихрь идей и оргия нескончаемых ассоциаций.

Покуда обыденный ум занимается делами простыми и будничными, его сумрачная и потаённая изнанка вбирает в себя всё без исключений, даже ускользнувшее от внимания яви, и перерабатывает в череде тайных алхимических процессов, порой являя блистающее золото истины, пламя гениального откровения или хотя бы недурную творческую идею. У простых людей эта работа скрыта от глаз, являя себя лишь во сне да порой подбрасывая результаты в виде интуитивных прозрений. Но жители Сокатль-ни-Мальха видят всю кухню от начала и до конца – их грёзы не прекращаются ни днём, ни ночью, и клюв, озвучивающий внутренний голос, не замолкает.

Господину и-Цаану снилось, что стены прекратили вращаться, а в зеркалах теперь отражается дом его детства. Оставив пляску, господин полномочный посол всмотрелись за спину одному из своих отражений, уперев руки в бока.

– Получи тумака! – клацал клюв. – За каким шкафом запретный плод, красная груша и синее яблоко в саду жизни, деревья карабкаются вверх по склону, и разве не скрывают их облака?

Росту господин и-Цаан были среднего, конституции невидной, что прятали под одеянием просторным оттенка тускло-кирпичного. Обликом они были бледны, ликом костисты, волос напрочь лишены; глаза же были водянисто-зелёными и моргали редко, с жутковатой медлительностью. Знакомые в Длодвотрааке нередко говорили, что взгляд господина посла заставляет их нервничать, ибо смотрят они не на собеседника, а словно бы куда-то в дали нездешние. А то, быть может, внутрь самих себя.

На родине подобных эмоций ни у кого не возникало. Там у всех был такой же взгляд, и все хорошо знали, что он означает. У каждого перед глазами было больше одного мира, которому стоило уделить самое пристальное внимание. В конце концов, ну как можно игнорировать отражение детской, в которой вырос? Оно ведь неспроста появилось, и неспроста веет от него грустью луны, повёрнутой на ущерб. Ну точно: любимый игрушечный аож исчез с верхней полки. Сразу понимаешь: что-то не так. Господин и-Цаан кивнули: ясное указание, мол, спасибо – и отвернулись от одинокого зеркала, смотря, что ещё переменилось в кабинете.

– Бодливая луна пыряет брюхо неба, – каркал клюв. – Но кровь или моча идут с дождём? Под каждым упавшим листом живёт по зайцу, блохи в их шерсти – разбойники бесконечного леса.

Конечно, не слишком-то удобно быть послом, когда клюв на затылке без конца озвучивает самые сокровенные ваши мысли. Пусть даже на языке, который в Длодвотрааке мало кто знает, и в форме, что заставит призадуматься самого опытного толкователя – но ужель в делах политических поскупятся на настоящего эксперта, если увидят в том выгоду? По счастью, для выходов в свет давно придумана маленькая хитрость, много раз спасавшая господина и-Цаана и его предшественников от дипломатических конфузов.

Опасаться же слежки в посольстве отнюдь не следует. Это обговорено уже давно: послам сопредельных держав предоставлена улочка в Изначальном Длодвотрааке, откуда Основатель добровольно самоустранился, избавив от своей власти. Его всеведение на эти стены не распространялось. Зато заверенные официальными печатями и подписями документы, доставленные послами со своей родины, несли на себе часть могущества далёких владык. Тем самым посольства становились государствами в государстве, подлинными анклавами далёких земель. Мудрое и благожелательное присутствие его величества Атла-Чакани чувствовалось во всякой комнате, особенно близко – возле хартии, оговаривающей статус посольства, и верительных бумаг самого господина и-Цаана.

– Охранные грамоты присутственных мест! – клацал клюв. – Бумажным мечом поразим мы врага, хоть буря кружится над нами, вздымаются лица волнами и воет в камине пурга! Призраки дел кровавых и бледных, переверни карту – это Берсерк Мечей!

Господину послу и впрямь снилось, что из незажжённого камина в кабинет вплывает сонмище бледных призрачных лиц, растекаясь приливом по полу и уносясь куда-то в коридор. Проводив грязную загробную пену взглядом, господин и-Цаан изволили цокнуть языком и покачать головой: недоброе что-то затевается, несомненно.

Жизнь на два мира ведь не делает их рассеянным чудаковатым глупцом, отнюдь. Напротив: господин полномочный посол видят столько же, сколько средний длодвотраакский обыватель, и ещё многое сверх того. Там, где простой человек может позволить себе игнорировать и забывать, потом удивляясь, откуда вырастают причудливые неврозы и как он мог столько лет не замечать проблему под самым носом, житель Сокатль-ни-Мальха не скрывает от себя ничего. Пусть даже толкование не всегда однозначно, о том, что ветер переменился и попахивает тухлятиной, нескончаемые грёзы донесут непременно.

И в последнее время ветер на Переправе задувает неприятный. Пока неясно, что именно затевается, но очевидно: решительно ничего хорошего. Повышение цен на воду из Траска, о котором скоро будут говорить на Ассамблее – лишь один из факторов, далеко не самый значимый, хоть и весомый. Господин и-Цаан подняли со стола веер, украшенный изображениями синих и зелёных цветов, с треском раскрыли его, пару раз обмахнулись на пробу. Никакого скрытого смысла, вложенного в орнамент, так и не приснилось, так что господин полномочный посол отложили веер в сторону и продолжили обход кабинета, ища новые знаки и откровения.

Снилось, будто шторы заросли тяжёлым мхом, некогда густым и зелёным, теперь же тускло-жёлтым и гниющим. Осуждающе покачав головой, господин и-Цаан взяли со стола спички и решительно подожгли умирающий предмет декора. Тот быстро занялся ярким пламенем, но, вместо того, чтобы перекидываться дальше, огонь превращался в весёлых красных бабочек, которые запорхали по всему кабинету.

– Свет в окне, цветы заката! – каркал клюв. – Любая площадь открывается прямо в небо! Прямая плоскость, кривые объёмы! Зачем Норсайяк нарисовал эклиптику?

Господин полномочный посол призадумались: тут было что обсудить с и-Лькасой. Надо будет написать брату при случае. Красных бабочек становилось всё больше, они порхали тут и там, принося своим видом некоторое умиротворение. К слову сказать, сном они вовсе не были: это просто действовало законодательство Сокатль-ни-Мальха, мудрые постановления философствующего царя. За стенами посольства то и дело приходилось себя одёргивать и не пытаться, например, сунуть понравившееся дерево в карман, чтобы посадить потом у себя на подоконнике.

Кстати, на площадь в ближайшее время надо будет всё-таки сходить, проверить. Господин и-Цаан задумчиво почесали нос, с лёгким недоумением покосились на оставшиеся на пальцах следы шелушащейся кожи. Кстати, сколько там времени?.. Мерное тиканье сердца подтвердило: ну да, ну да, адъютант уже должен был прийти. Ох, напрашивается холоп, ох, настаивает на своём радикальном переосмыслении!.. Или тут вмешалось что-то неучтённое? Вызревающий гнойник событий наконец стало нарывать? Господин посол прохаживались туда-сюда, взвешивая возможности – как бодрствующим, так и спящим разумом.

Последний видел, будто мебель за спиной оживает и пускается в пляс, смеясь над людскими невежеством и слепотой.

– Ибо не гонит ли ногу нагайка? – клацал клюв. – Хромой бес в овраге тёмном, кто погнал его с болота? Очень зря, очень зря занимается заря! Чжоунхэй и Ялан-Дор – неожиданный набор!

Господин и-Цаан не успели в полной мере оценить мудрость нового высказывания, поскольку в этот самый миг глухая стена кабинета загнулась с одного угла, будто лист бумаги, и в образовавшуюся лазейку прошмыгнул долгожданный адъютант, чьё имя господин посол никак не удосуживались запомнить. Адъютант был коренаст, облачён в тёмную униформу и мог похвастаться жиденькими усиками и бородкой неопределённого цвета.

– Нарушаем регламент, – попеняли господин посол. – Отчего не через дверь?

– Виноват! Спешил! – отрапортовал адъютант. – Срочная внеочередная депеша с самого верха!

– Лавина приходит, когда не ждали! – поддакнул его клюв. – Так спляшем ли с шалью на синих углях?

И в самом деле, в руках у посетителя был небольшой переносной террариум, где восседала важная и надутая жаба. Ну надо же! Какая неожиданность! Господин и-Цаан повелительно махнули рукой: ставь, мол, на стол, есть немного свободного места. Резервуар со всей осторожностью был водружён на столешницу, но жаба всё равно изволила недовольно квакнуть. Кого, однако, интересовало её мнение? Отомкнув крышку, господин полномочный посол отточенным за годы движением схватили амфибию, склонили голову – и отправили болотную тварь прямиком в затылочный клюв. Тот прихватил её зубищами, словно на пробу, подбросил вверх и заглотил целиком.

Господину и-Цаану приснилось, что послание, недавно проглоченное жабой, гласило: «Стрижи небритые слетаются на юг сквозь шахматную сетку перемен. Осенний ветер гонитучи кораблей из коры, зелёный сокол, песнь маяка в глубинах! Почему небо смеётся над вечностью? Почему пальцы такие длинные? Почему внутри барабана спрятана тишина? Зачем восьмёрка? Кто поймал ежа? Куда несёт неукротимый вихрь? Дожди и грозы есть манифест, отражённый в мутной луже». О, не перевелись на родине мудрецы! Далеко видят, скоро думают, подмётки, можно сказать, на ходу отрывают! Разглядывая приснившиеся ему бумажные листы, срывающиеся с древесных ветвей и порхающие на ветру в роще, господин полномочный посол быстро составили нужный ответ.

– …пеной бездны моря! – каркал клюв синхронно с тем, как перо скользило по бумаге; надиктовывал текст. – И церемониям конец!..

Исписав мелким почерком бумажную ленту, господин и-Цаан свернули её в трубочку и протянули адъютанту:

– Отправляй ответ, и жду с докладом.

Коротко поклонившись, тот прихватил с собой террариум и покинул кабинет – на сей раз как положено, через дверь. Сейчас спустится в питомник на цокольном этаже, скормит записку какой-нибудь жабке или квакше, посадит её в тот же террариум и отправит в Сокатль-ни-Мальх с курьером-ракчамая – о расценках и сроках доставки с этим ушлым племенем всё давно было обговорено. Можно не бояться, что кто бы то ни было, посмевший перехватить послание, сумеет его прочесть. А на родине его проглотит тот, кому положено.

– Брекекекекекс! – клацал клюв. – Брекекекекекс! Брекекекекекс!..

Глава 2

В тот миг, когда к ароматам леса и реки примешалась стена – смесь запаха камней и строительного раствора – Урага остановился и выдохнул: неужели дошёл?

Когда берег Линсадро наконец-то закончился, охотник не столько обрадовался, сколько насторожился пуще прежнего, уж очень не понравилась ему река. Поток, на карте жителей Лестницы обозначенный труднопроизносимым именем «Ишшль», был чёрным. Не просто тёмным или мутным – насыщенно, ослепительно чёрным, как тушь, как ярость кальмара, как пустота промежутка между звёзд. Ночная тьма изливалась по руслу и клубами, прядями волос утопленника вливалась в прозрачность озера, чтобы раствориться бесследно всего за пару шагов. Пить из этой реки Урага не стал бы, даже не получив заранее никаких предупреждений, а от мысли, что вскоре придётся пересечь её вброд, и вовсе делалось не по себе. Даже если чёрная вода безвредна – а верилось в это слабо, – скрываться в ней может всё, что угодно.

Хотя вот об этом лучше не думать – озеро ещё слишком близко. Того и гляди, объявится очередной линсардист. Охотник уже уяснил, что привлечь их в этих краях легче лёгкого. Пару ночей, минувших со странной встречи, Урага раз за разом возвращался к пугающим воспоминаниям, катал их на языке, опасливо стряпал про себя вкус другой такой встречи… и в конце концов, разумеется, с неизбежностью оплетал своими опасениями очередного подводного обитателя. Как шутили дома, в Хааро – не думай зелёном кролике, а? Однако рафкарий быстро сыскал выход и вместо того, чтобы не думать о линсардистах, перестал думать вообще: опустошил пасть, впав в охотничий транс, сосредоточился лишь на дороге и насущных потребностях. Наяву помогало.

Впрочем, словно того мало, потом приходили сны, яркие и убедительные. Ненароком увидишь в таком линсардиста – полбеды. Куда хуже, проснувшись, обнаружить его совсем рядом, привлечённого и сформированного твоим сном, и удирать в ужасе, опираясь только на нюх и слух, потому что глаза слепит ещё слишком высокое солнце… Спать далеко от озера, как оказалось, тоже не выход – где слабело дыхание Линсадро, начинали хозяйничать демоны. Столкнувшись со странной тварью, сделанной из веток, лиан и ржавых цепей, и едва унеся лапы, охотник сделал вывод, что с линсардистами как-то спокойнее.

Поспешно сосредоточившись на пути и отбросив всё, кроме него, охотник быстро сыскал обещанную переправу. К счастью, брод был действительно лёгким – тут и там из воды поднимались обкатанные валуны, достаточно крупные, чтобы можно было попытаться не замочить лап. Это до конца не удалось – разок-другой рафкарий всё же промахнулся и угодил конечностью в жидкую мглу, коснулся донных песка и ила. На ощупь отличий от воды не было, но охотник всё равно брезгливо дёргался и старался поскорее вынуть лапу на свет, пока ею не заинтересовался кто-то или что-то из речных обитателей. По счастью, обошлось – речная кереметь никак не всколыхнулась за время переправы, и никакой житель глубин не явился, чтобы затребовать плату.

Оказавшись на правом берегу, Урага решил как следует выспаться перед последним рывком. Отыскал лежанку поукромнее, но не слишком далеко от реки, в надежде на защиту близкой керемети, и забылся сном.

Кажется, он наконец-то отошёл достаточно далеко от заклятого озера – сны были самые обычные, ничуть не затмевающие явь, и незваные гости не являлись, чтобы воплотить их. Перейдя Ишшль, Урага впервые после Лестницы полноценно отдохнул. Пружинисто поднялся, потянулся, чувствуя, как полнятся силой мышцы, как ясен и остр вкус событий, без особого труда загнал пару некрупных зверьков и, дожёвывая на ходу, пустился по берегу реки. Ветер был слабый, едва слышимый, нёс откуда-то запахи гниющего дерева и болота; откуда-то издали порой доносился заливистый бесовской хохот и загадочные жужжащие трели. В кронах среди цветов, похожих на бабочек, дремали птицы, похожие на цветы. В густом папоротнике посверкивали янтарные и голубоватые огни – ещё иногда оттуда доносились обрывки тихой музыки, замолкая прежде, чем рафкарию удавалось понять, мерещится это или нет. Шорохи, поскрипывания, постукивания, редкое хлопанье крыльев, сопровождаемое писком или уханьем; многообразие оттенков вкуса смолы и листвы, мокрого камня и чёрной воды, бестий сухопутных и водных. Привычный запах леса Чжоунхэй, насколько успел узнать его охотник.

Стена вклинилась в общий букет совершенно неожиданно, когда ночь перевалила за середину. Урага не сразу даже поверил – не примерещилось ли? Помедлил, сделал ещё несколько шагов – нет, всё правильно. Запахи раствора и камня, далёкие, но уже совершенно ясные, и вперемешку с ними – изобилие душистых плодов, тяжкий дух удобрений, немного металла, ещё что-то, не столь многочисленное и потому не слишком ясное… Рафкарий растопырил языки, ловя послание переменчивого ветра, и коротко, негромко взлаял. Этот довольный звук выражал в себе: осталось недолго.

Идти пришлось ещё несколько часов, но вот за деревьями и впрямь показалась стена, от которой доносился вкрадчивый шёпот спрятанной за ней керемети. Высокая, едва ли не в половину Дома Славных, сложенная из множества разномастных глыб, плотно подогнанных друг к другу, с едва заметными швами раствора. Что-то было в ней необычно, но что именно – Урага осознал далеко не сразу. Лишь некоторое время спустя, неспешно идя вдоль стены в поисках входа, он осознал: цвет. Голубоватая поверхность камней пестрела разноцветными жилками, разводами и пятнами – охра, зелень, багрянец, белизна, многие другие… Абсолютно стихийный, бессмысленный узор – если брать всякий камень в отдельности. Но кто-то приложил немалые усилия и подобрал их так, что из естественных разводов, переходивших один в другой, складывались большие и цельные рисунки. Роща деревьев на фоне синего неба, олень с рогами в цвету, змея, похожая на птицу, ещё какие-то незнакомые создания… Поскольку рисунки ничем не пахли, Урага не сразу их признал. Теперь, уже подготовленный, он видел, и даже был готов согласиться, что это красиво. Но что же это за камень с таким богатством оттенков, и сколько труда ушло, чтобы сложить эту мозаику? Или же всё гораздо проще, и сам здешний владыка повелел камням принять такие цвета? Возможно, потом удастся это выяснить.

Обойдя стену по кругу в первый раз, охотник сперва не поверил себе и пошёл на второй обход. Однако вновь пройдя вдоль берега чёрной реки Ишшль, он вынужден был признать: всё действительно так, ему не примерещилось. Стена была сплошной. В ней не было ни ворот, ни калитки, словно хозяин сада решил замуровать себя навеки.

Вкус проблемы оказался до того комплексным, что Урага плотно сомкнул челюсти и задумался. Надо попасть внутрь – но как это сделать? Просто постучать в дверь и попросить о помощи – вариант, который он рассматривал в числе остальных, не рискуя ссориться с владыкой, тем более непредсказуемым и с дурной репутацией, – как выясняется, не получится. Подкоп? Едва ли, и даже не потому, что рафкарии не столь уж умелы в рытье земли. Стена такой высоты наверняка опирается на твёрдый скальный слой, так что охотник может изображать крота сколько угодно – проку не будет. Взобраться по стене? Чрезвычайно смешно. Ха-ха. Деревья вокруг тоже не помогут. Хотя…

Урага двинулся в третий обход, втайне надеясь, что сработает какое-нибудь магическое правило, и три круга, проделанные по вращению луны, сделают явной прежде скрытую дверь. Этой надежде, к сожалению, не суждено было сбыться. Теперь, однако, рафкарий изучал не только подножье, но и далёкий верхний край стены. Как оказалось, не то из-за неровности рельефа, не то по нерадивости строителей ограда была неодинаковой высоты – тут и там были явственные перепады, несоразмерные пики и заметные впадины.

Хорошенько запомнив расположение последних, Урага принялся за осмотр близрастущих деревьев. Приходилось нелегко, прикидывать высоту получалось только на глаз – дело крайне ненадёжное. Готовясь к походу, на подобное рафкарий не рассчитывал. Сделав несколько кругов, тщательно всё сопоставляя и запоминая, охотник решил, что наконец сыскал необходимое. Вот это дерево, если постараться, можно повалить так, чтобы макушка легла аккурат в одну из впадин. Угол должен выйти как раз такой, что рафкарий вполне может взойти по стволу, как по пандусу, чтобы потом спрыгнуть в заповедный сад Умножения… или Удвоения, смотря кому верить. Задача трудная, но осуществимая.

Приниматься за неё сегодня не следует: уже скоро рассвет, Урага устал, а хозяин, наоборот, наверняка скоро проснётся и будет во всеоружии. За работу лучше приниматься завтра, со свежими силами. А пока нужно проделать несколько необходимых вещей: нанести отметки на избранное дерево, чтобы навечер ничего не перепутать, да найти хорошее место для днёвки. И ещё, пожалуй, истово помолиться Старцу: завтра предстоит одна из сквернейших и наиболее рискованных авантюр в нынешнем путешествии…

***

Семнадцать часов спустя Урага начал восхождение.

В наспинной сумке охотник держал множество полезных вещиц. Там были не только фляги с водой и подбор лекарственных трав. Была там и реликвия, без которой нынешний поход терял бы смысл; был и целый набор инструментов более мирских – в том числе пила. Рафкарийская пила – причудливый для постороннего взгляда инструмент, рассчитанный на то, что ручку будут держать тройными челюстями. Этим-то стальным чудовищем, которому по зубам было то, чего в жизни не разгрызть Ураге, охотник тщательно надпилил ствол с нужной стороны, стараясь не слишком шуметь, а потом долго бился в него грудью и боком, пока тот наконец не сдался. Со скрипом и шумом листвы дерево ухнуло точно неровность стены – словно деталь вошла в паз. Помедлив немного – не поднимется ли за стеной переполох? – рафкарий ступил на шершавый ствол.

Идти приходилось медленнее, чем хотелось: ствол был не слишком широк, следовало внимательно следить, чтобы не оступиться. Когда началось ветвление, стало ещё хуже: гибкие отростки опасно покачивались под лапами, каждый шаг давался всё труднее. Хорошо хоть, что уже недалеко. Языков и нёба касались душистые вкусы сотен незнакомых цветов и плодов, оттеняемые более привычными запахами коры, мокрых травы и листвы, всевозможных грибов, а также привкусами каких-то незнакомых существ. Трудно было не отвлекаться на всё это изобилие, сосредоточившись на точности передвижений.

Богатое благоухание делалось всё отчётливее, и сильнее с каждым шагом ощущалось присутствие керемети. Она шептала и бубнила на разные лады, кружилась в воздухе невидимым маревом, дурманила воспоминаниями о незнакомых вкусах. С таким присутствием Урага прежде не встречался, и это тревожило. Спит ли владыка? И даже если так, не разбудит ли его мгновенно вторжение?.. Рафкарий, как это ни претило его натуре, мысленно был готов извиняться, умолять и упрашивать. Честь Хааро превыше всего, собственным достоинством можно и поступиться ради благого дела отмщения.

К чему Урага оказался не готов, так это к тому, что наверху в глаза ему ударит солнце.

Даже не так: сразу два солнца! Одно стояло в зените, прямо над головой, изливая невыносимый полуденный свет. Другое садилось – почему-то на севере, хотя в тот момент охотник не обратил на это внимания. Охотник заскулил, плотно зажмурившись: для его глаз это оказалось слишком. Лапа скользнула, рафкарий понял, что теряет опору и рушится вниз. Ветки поваленного дерева здесь и там хлестнули по шкуре, затем несколько мгновений свободного падения и растерянности, постепенно переходящей в ужас – и незваный гость тяжело приземлился.

Немедленно стало ясно, что его уже поджидали.

– Так-так-так, ну-ка, ну-ка? – протараторил чей-то высокий голос.

– Кого мы застрелим из лука? – присоединился с другой стороны… тот же самый голос, в сопровождении точно такого же, лишь немного отличающегося запаха.

– Кто тут нарушил наш покой… – уже с третьей.

– …своей рискуя головой? – завершил вопрос первый уже совсем рядом, и прямо в грудь дезориентированному Ураге врезался страшной силы пинок, от которого едва не остановилось сердце. Рафкарий подлетел в небо, кувыркнулся в воздухе, задел какую-то верёвку… и в считанные мгновения оказался оплетён от морды до кончика хвоста. Хитроумно пересекающиеся верёвки или канаты – поразительно гладкие, прохладные, текстурой больше напоминающие листья – связали туловище и лапы, растянув их в крайне неудобной позе, захлестнули шею, обхватили пасть. О том, чтобы освободиться самостоятельно, не могло быть и речи: стоило лишь дёрнуться, и загадочные верёвки начинали затягиваться туже, врезаясь в конечности и выдавливая воздух из горла.

– Не пытайся даже, тать, – довольно подтвердил кто-то из обладателей одинакового голоса. Язык был совершенно незнакомый, и всё же Урага отчего-то понимал каждое слово. – Это Паутинка, моя гордость, я её восемь лет выращивал. И скажи спасибо, что не угодил левее – там посажена увидимка, она бы тебя так пощекотала, что разговаривать уже было бы не с кем.

Внимательно слушая, рафкарий осмелился понемногу открывать глаза, стараясь привыкнуть к ослепительному свету. Видно было плохо, но всё же удалось уразуметь, что висит он в развилке крупного дерева, где натянута целая гибель каких-то безлистных лиан. Под деревом столпились люди, низкорослые, с огромными головами. Три карлика… или один карлик, но в трёх местах сразу? Запах от них шёл совершенно одинаковый, различия вносила лишь одежда. В покроях человеческих одеяний Урага не разбирался, да и видно ему было плохо, но один был в чём-то белом и свободном, другой – в тёмно-зелёном с чёрными вставками. Третий же был безобразно и возмутительно наг, демонстрируя безволосую непристойность собственного тельца. Из одинокого кустика тёмного меха свисал уд.

Что ж, в этом рассказы, похоже, не врали. Знакомься, охотник: перед тобой Восемь маленьких богов, хозяин сада, единый владыка во многих телах. Правда, пока что Урага видел лишь троих, но это не значило, будто у пяти других не нашлось дел поважнее или поинтереснее.

– Глупый тать, – заметил один из троицы.

– Не говори, – поддержал другой. – Думал, раз снаружи ночь, то можно и обнаглеть? У меня всегда солнце! Хотя бы одно! Чем он вообще думал?

– А сейчас и узнаем. Будешь каяться, тать, а мы тебя послушаем.

Лианы, стягивающие горло и пасть, стали понемногу слабеть, потом и вовсе отпали. Охотник смог вздохнуть свободнее и размять затёкшую шею. Восемь маленьких богов тем временем не переставали (не переставал?) разглагольствовать:

– И ведь нет бы попросить вежливенько, постучать в дверь, так нет же, нужно непременно лезть через ограду… Ты почему даже не подумал в дверь постучать, охламон? А?

– Там не было двери, – с трудом выдал Урага на родном языке, даже не пытаясь изображать эмгирийский. Он рассчитывал, что то же непонятное волшебство, позволяющее понимать каждое слово садовника (садовников?), сработает и в обратном направлении.

Ответ его вызвал некоторые замешательство и переполох. Троица карликов переглянулась, запах переменился, и рафкарий понял, что они растеряны. Вот только отчего – из-за непонятного языка или из-за самого ответа?

– Как это не было? – переспросил один – тот, что в белом.

– Сейчас проверим, – посулил голый, не сдвинувшись, впрочем, с места. Не сошли с него и двое других.

Минута или две прошли в молчании, после чего один из маленьких богов присел, хлопнув себя по бёдрам, а другой головой покрутил:

– И правда нет! Забыл её вернуть после того случая. Но ты точно её искал?

– Трижды обошёл, – хмуро сообщил Урага. С каждой минутой происходящее всё больше напоминало ему дурное скоморошество.

Троица снова переглянулась.

– Поверим?

– Поверим. Сочтём за смягчающее обстоятельство.

– И обходил он посолонь, уважительно.

– Прощаем, тать. Слезай, поговорим.

Лианы расплелись, и Урага снова рухнул на почву сада. Полежал, тяжело дыша, шевеля затёкшими лапами, потом очень осторожно встал. Рёбра, кажется, уцелели, но грудь после божественного пинка ныла страшно. Одно солнце успело полностью зайти, но другое всё ещё палило с вышины, поэтому охотник мало что видел сквозь прищуренные веки, почти целиком положившись на нюх и слух.

– Ладно, будем знакомы, – заявил один из коротышек, с любопытством разглядывая приходящего в себя рафкария. – Я – Восемь маленьких богов, если ты вдруг не в курсе. Но раз лез – наверняка в курсе. А тебя как звать?

– Урага Ночь-посвящённая-Переменам.

Задумчивая пауза.

– Не, очень уж длинно. Раз, говоришь, ты не тать, буду звать тебя просто «гость».

– Это я хорошо придумал, – добавил владыка-садовник устами иного тела.

– И да, я очень скромен, можешь не говорить.

– Но я почему-то сомневаюсь, что ты пришёл поведать мне, какой я классный.

– Воспеть осанну.

– Снять мерку для памятника.

– И вообще пёрся ты явно из какой-то несусветной дали.

– Так что прозреваю корыстный мотив.

– Дюже своекорыстный!

– Иными словами…

– …будешь у меня что-то просить.

– Не то чтобы меня это совсем не развлекало.

– Всегда приятно, когда твои достижения востребованы большим миром.

– Тем не менее, я жаден и эгоистичен.

– У меня своя корысть имеется.

– Так что скажи-ка, гость…

– …с чего это нам вообще тебе помогать?

Урага почувствовал, как начинает болеть голова. Перебрасывание репликами из одних уст в другие, а из тех – в третьи, само по себе утомляло и выводило из себя, а перескоки с множественного числа на единственное и обратно запутывали дополнительно. Чувствуя, что скоро окончательно перестанет вкушать, что же здесь происходит, он поспешил воспользоваться шансом вклиниться в беседу божка с самим собой:

– Я пришёл просить не ради себя. Я поступился своей корыстью ради общего блага… и прошу о том же.

– О как, – хмыкнул Восемь маленьких богов.

– Красиво завернул.

– Однако да.

– Пытается поймать нас на чувстве долга.

– Которого у нас сроду не было, но попытка хорошая.

– Забавная.

– Оригинальная.

– Не то чтобы совсем, но давно никто не пробовал.

– Так что же там у нас?

– Какой-нибудь безнадёжно больной щеночек-сиротка, которому поможет только волшебная ягода из моего сада?

– Никогда не пробовал лечить ими рафкариев.

– Но всё бывает в первый раз.

– Или что-то другое?

– Ладно, не морщись ты так.

– Сейчас мы захлопнем пасть.

– И ты, гость, подробно и с самого начала расскажешь нам, кому намерился помогать, что творится и каким боком к этому наш сад.

– Вещай.

Воцарилась тишина. Хозяева сада выжидательно глядели на него. Убедившись, что его действительно слушают, рафкарий принялся за рассказ.

– Я – один из охотников города Хааро, – заговорил он, взвешивая слова. – Тех, что умели ходить стаей, будто единое существо, и загонять любую добычу. Но однажды в наш город проник враг. Под личиной раненого рафкария он прошёл под кереметь и опозорил нас. Тысячеликий Волк осквернил Дом Славных, саму память наших великих предков. Он перебил и искалечил моих братьев и скрылся. Уцелел лишь я, окрасив желчь свою в цвета мести…

– Чушь.

– Это не мог быть Тысячеликий Волк.

– Демоны не могут проникнуть под кереметь, чему вас учат в вашей хаарской школе?

– Что-то вы напутали.

– Или сжевали что-то не то.

– Но давай, бреши дальше.

– При чём тут мы?

Урага тяжело выдохнул. Да, дело оказалось нелёгкое. Впрочем, всё могло обернуться куда хуже. В конце концов, он ведь всё ещё жив!.. Пока.

– Позор Хааро должен быть отмщён. Я обязан найти и покарать Волка. Я представляю, как это можно сделать… но я не могу сделать это в одиночку. Мне снова нужна стая, – он выдержал вескую паузу. – Даже если это будет стая из меня одного. Это место называют кто садом Умножения, кто садом Удвоения. Я пришёл за этим. Стать как вы. Одним и многими.

Трое карликов переглянулись – и восхищённо расхохотались.

– Ну ничего себе.

– Заявочки.

– Амбиции, я бы сказал.

– А мы ещё про свою скромность шутили.

– Это ж надо, чего удумал!

– Стая из одного!

– Поохотиться на демона!..

– И тебе ведь небось ещё и вместе с сумкой надо удвоиться, да?

– А это возможно? – заинтересовался охотник.

– А сейчас узнаем, – подскочил к нему голый божок и принялся водить руками над сумкой. – Так, ага… понятно… гхм, хороший набор трав, одобряю… Ну, с этим проблем не будет... Инструменты… Э, а тут что у тебя ещё за гадость? Заметил бы сразу, на порог бы не пустил! Хотя ладно, меня таким не проймёшь… Волка, значит, хочешь этим брать? Успехов.

– Где цацку-то взял? – добавил тот, что в белом. – Они на дороге-то не валяются.

– И не уверен, что её можно удвоить.

– Но поглядим.

– Старая реликвия, – коротко ответил Урага. – Давно хранилась у нас в городе.

– В этом, как его… Хааро? – с сомнением переспросил Восемь маленьких богов.

– В Латабе, значит.

– Давно хранилась.

– Как только занесло.

Внезапно посерьёзнев, хозяин сада внимательно, с прищуром уставился на гостя.

– Что-то с тобой не так, – пробормотал тот, что в зелёном. – Вроде бы не врёшь, а вроде и…

– А, впрочем, какая разница, не моя это забота! – махнул рукой тот, что в белом, и трио вернулось к прежней своей весёлости.

– Нас заботит другое.

– Тебе, стало быть, нужны плоды удвоения.

– Даже не один плод, ишь.

– Стаю ему подавай, понимаешь.

– Нет уж, даром тебе это не пройдёт.

– Отработаешь.

– Каждый фрукт отработаешь, гость.

– И ещё уроки.

– Какие уроки? – не понял Урага.

Ответом стал заливистый смех.

– Какой наивный!

– Прелесть, а.

– Думает, что можно просто так покушать наших фруктов, удвоиться и жить как ни в чём не бывало.

– Ага, ага.

– Пусть так и думает дальше.

– А мы поглядим.

– Но сперва всё равно придётся заплатить.

– А то.

– Даром делиться итогом многолетних усилий?

– Размечтался.

Рафкарий настороженно пошевелил ушами и опасливо поинтересовался:

– Так чем же я могу оплатить?

– Пока не решил, – весело ответил Восемь маленьких богов. – Пошли, гость, я тебе сад покажу. А пока идём, я заодно и подумаю, к чему тебя приспособить…

Двусмысленность формулировки до крайности не понравилась охотнику, но всё же он повиновался – вновь ссориться с божком-садовником не хотелось, тот успел показать, на что способен. Поэтому Урага потрусил вслед за облачённым в белое, пригласительно махнувшим веткой… рукою, напомнил себе рафкарий. Видеть он по-прежнему мало что видел – глаза не желали привыкать к столь возмутительно яркому свету – но слух, нюх и вкус всё ещё оставались при нём. Так что он сосредоточенно внимал разглагольствованиям хозяина, с гордостью демонстрирующего свои владения.

– Вот тут, как я уже сказал, увидимка. Страшная штука, кровь хлещет, как лошадь воду. Давно я её не поил, кстати, жаль всё-таки, что ты в Паутинку упал… Тут магнолия, просто для красоты. Тут у меня йакаты, девять сортов, сам вывел. Тут… Эй, да ты же не видишь ничего! Так ведь не интересно! У, что же с тобою делать… Ладно, убедил.

Восемь маленьких богов резко хлопнул в ладоши, остановился и стал ждать. Сперва Урага не понял, чего, но тут его накрыла тень. Небо с удивительной стремительностью затягивалось тучами. Несколько минут – и рафкарий уже мог приподнять веки выше, не боясь ослепнуть. На сад опустился свинцовый сумрак – всё равно светловато, но можно видеть.

– И чтоб смирно там! – погрозил пальцем в небо садовник. – Внеочередной полив не устраивать! Ну что, зенки продрал, гость? Пошли.

Обзор владений оказался долгим. Божок и его гость взбирались на холмы и спускались в низины, проходили насквозь обширные бамбуковые рощи, пересекали по мостикам крохотные ручейки, разглядывали водоросли и камыш на берегу пруда. Припоминая, как трижды обошёл вкруг ограды, даже не притомившись, охотник удивлялся всё сильнее. Похоже, сад Удвоения внутри был многаждыкратно шире, чем снаружи.

– Ага-ага, верно всё понимаешь, – заметил его удивление Восемь маленьких богов. – Мне не нужна водица из Траска, чтобы разместить всё как подобает! Настоящий садовник и без того знает, как проложить дорожки, чтобы никому не было тесно. Нужно только терпеливо следить за кошками и подмечать.

– За кошками? – не сдержался Урага. При чём тут кошки? Он уже несколько раз чуял запах этих зверьков в зарослях, но они всякий раз удалялись, стоило ему оказаться поблизости – демонстрировали стойкую неприязнь к псовому племени.

– Да-да-да. Зря не веришь – братишка мой младший тоже не поверил, на том и погорел, дурилка… Ни один зверь не знает столько о пространстве и времени, сколько кошка. Пройти за неделю столько, что другим не одолеть и за три луны, ходить и уходить как вздумается, даже если заперты все двери и окна – тут кошка непревзойдённая мастерица. Да и кот тоже. Говорят ещё, комары знают толк, да комары глупые и мелкие, что с них возьмёшь?.. К тому же пищат и кусаются, окаянные. Так что следи за кошкой, которая гуляет на воле, и узнаешь о месте столько, сколько никто не знал.

– А ракчамая?

– А что ракчамая? Они тут редко бывают, мне от них проку мало… Кошки надёжнее. А их секрет мне когда-то рассказал один бритый старикашка. О, гляди, а вот это моя гордость! Одна из.

Деревце, на которое указывал садовник, и впрямь было необычным, рафкарий таких прежде не вкушал и не видывал. Запах был странноватый, но приятный; однако главная особенность заключалась во внешнем виде. Тёмный ствол раздваивался почти у самой земли, красивой симметричной вилкой. Венчали странное дерево две кроны – одна обыкновенная, зелёная, другая же кроваво-красная.

– Гебуру, – возгласил Восемь маленьких богов. – Очень, очень редко встречается. До того редко и до того при этом красиво, что многие даже полагают эту корягу священной. Зря, кстати. Духи его любят, конечно, так что в дикоземье вокруг обычно возникает кереметь – но жиденькая, жиденькая, плюнуть насквозь можно. Такую разве золотушный бес стороной обойдёт.

Полюбовавшись ещё немного диковинным деревом гебуру, двинулись дальше. Мелкий гравий дорожки скрипел под сандалиями хозяина, под когтями Ураги. Путь снова шёл под уклон, в траве по обе стороны от дороги запестрели шляпки разных форм и цветов.

– А вот это – мои любимые грибочки! – указал на россыпь бледных грибов хозяин. – Вкуснющие!

Урага крайне настороженно пошевелил языками в их сторону.

– Они ядовитые, – наконец проговорил он.

– Конечно, ядовитые! Ну и что? Когда у тебя восемь тел, съесть поганочку – вполне позволительная роскошь! Телом больше, телом меньше… Я в любой момент снова удвоиться могу.

Рафкарий захлопнул пасть и ошеломлённо помотал головой, не зная, что на это ответить. А садовник тем временем продолжал:

– К тому же я всё-таки бог, меня яды не берут. Чтобы убиться, мне нужно что-то поинтереснее. Например, вот.

Он ткнул рукой куда-то вдаль. Охотник проследил взглядом – в конце аллеи свисало с ветки что-то непонятное, слишком крупное для плода. Карлик решительно засеменил по дорожке, Ураге ничего не оставалось, кроме как последовать за ним. С каждым шагом запах и вид делались всё очевиднее, но гость долго поверить не мог, что чувства его не обманывают.

На дереве покачивался Восемь маленьких богов. С посиневшим лицом, выклеванными языком и глазами. Набедренная повязка – единственное одеяние трупа – смердела куда сильнее тела, давая понять, что в момент смерти карлик обделался.

– Видишь верёвку? – указал садовник, и Урага заметил, что она покрыта дюжинами хитроумных узлов. – В каждом наузе смерти столько, столько – как в стакане гадючьего яда! И ты гляди, сколько пришлось навязать! Я три месяца это безобразие крутил, даже в Аенарии книги заказывал, чтобы больше по теме узнать! Зато каков итог, а? Теперь я точно знаю, что ощущает висельник. До самого конца.

Повествовалось это с радостным воодушевлением, с оживлённой жестикуляцией. Восемь маленьких богов подпрыгивал, размахивал руками, распространял запах чистого восторга… И тут охотник с пугающей ясностью осознал, что имеет дело с полным, законченным безумцем. Жители Лестницы были совершенно правы. Рафкарий уже сомневался, что сможет позволить себе плату, которую назначит божок, ликующий при воспоминаниях о собственной смерти. Но отступать было поздно.

– Да ладно, это была необходимость, – пожал плечами карлик, словно подслушал чужие мысли. – Ты что думаешь, я вырастил такой вкусный плод удвоения, чтобы не кушать его просто из демографических соображений? Нет уж, приходится самого себя изредка прореживать. А то сад просторный, но это не повод забивать его собой.

Дорожка резко повернула. Языков коснулся терпкий вкус многочисленных душистых ягод, прежде забиваемый грибным духом – впрочем, примешивалось к нему и пакостное зловоние. Впереди показались густые, усыпанные красными, оранжевыми и иссиня-чёрными ягодами кусты, за рядами которых вздымалась знакомая каменная стена. А рядом с посадками поджидал Восемь маленьких богов – этого тела Урага ещё не встречал, можно было точно сказать по спускавшейся на спину гриве сальных волос, гнуснейшим образом вонявших. Человек, мерзкая двуногая обезьяна, и без того не самое благоуханное создание в Крайяносе, но этот превзошёл соплеменников на многие порядки.

– Ты в курсе, что над тобой мухи кружатся? – хмуро спросил Урага, не обращаясь ни к одному из воплощений конкретно. Над сальными патлами и впрямь кружилось несколько мух, синих, зелёных и золотистых.

– В курсе, – рассеянно отмахнулся один.

– Хотя погоди… – призадумался вдруг второй, и оба хором воскликнули:

– Пчёлы!

– Я сегодня не проведал ульи!

– Забыл, совсем забыл…

– И вовсе не совсем, а лишь частично! А значит, дело наше не критично!

– Спасибо, что утешил, добрый брат! Весь этот светлый день я буду рад!

Патлатый неожиданно широкими для его коротких ножек скачками умчался куда-то – очевидно, проведать те самые ульи – перестав терзать рафкария своим запахом. Одетый в белое карлик меж тем продолжил хвастаться, как ни в чём не бывало:

– А вот тут я выращиваю целебные ягоды, говорил уже. Любого человека ставят на ноги на раз-два, чем бы ни хворал. С ильпангами то же, я проверял. С гионгиафами была возможность, но они болеют редко, а жаль… А вот с вашим братом проверить пока не довелось, – Восемь маленьких богов оценивающе уставился на гостя, и тот испугался, что садовник изувечит его прямо сейчас, чтобы потом вдоволь кормить чудо-ягодами и проверять их действенность. Внеси, друг Урага, вклад в копилку мудрости – коли выживешь, так плата, считай, засчитана! Но карлик уже пригасил опасный огонёк в глазах и бросил: – Ладно, это потом как-нибудь. Пошли дальше…

Обойти весь сад, впрочем, они в тот раз так и не смогли. Осмотрена была едва половина территории, а охотник уже с лап валился от усталости. Божок топал ногами и негодовал, но в конце концов принуждён был согласиться, что да, не все могут себе позволить спать поочерёдно в разных телах и оставаться деятельными сутки напролёт. Раздосадованный садовод покачал огромной головой и посулил, что завтра на спокойную прогулку гость может не надеяться – уж за то время, что он спит, Восемь маленьких богов уж всяко выдумает плату. А пока вот место для ночлега, вот немного дичи из запасов – раньше не мог сказать, что голоден, дармоед? – и до встречи.

Когда Урага проснулся, Восемь маленьких богов уже вдвоём сидел неподалёку и ухмылялся. Охотник не был великим знатоком человеческой мимики, но оба карлика ухитрились вложить в свою гримасу столько беспримесного паскудства, что он уверился: с платой они уже определились и теперь едва ли не лопаются от переполняющего их безоговорочного превосходства.

– Утречко, гость.

– Хотя на деле скорее часа два дня.

– Или четыре, если по другому солнцу.

– Но раз проснулся, значит утро.

– Или рафкарии ночные?

– Тогда вечерок.

– Добрый.

– Для нас.

Они переглянулись, ухмыльнулись ещё паскуднее и снова сосредоточили своё внимание на уроженце Хааро.

– Как ты мог вчера догадаться, мне тут немного скучно. Я люблю свой сад, и мне интересно над ним трудиться, но порой недостаёт разнообразия.

– Кошки – это хорошо, но они сами по себе.

– От слуг толку мало в плане увеселений.

– Книжки у меня закончились, следующая посылка будет только через луну или две.

– Поэтому будешь нас развлекать, Урага Ночь-посвящённая-Переменам, – подытожил Восемь маленьких богов, впервые назвав гостя по имени. – Любыми способами, которые сможешь придумать… или мы сможем придумать.

– Возможно, тебе проще было бы удобрять посадки, но извини, с удобрениями у нас и так всё хорошо, посему перебьёшься.

– Поработаешь буффоном.

– Клоуном.

– Паяцем.

– Сказителем и певцом.

– И ещё кем придётся.

– Устроишь нам культурный досуг.

– Будешь стараться – будет тебе стая.

– Но я не знаю ни песен, ни легенд… – ошеломлённо выдавил Урага. Кажется, настало время действительно проявить готовность унижаться, о которой он думал, подбираясь к этому невменяемому месту.

Один карлик резво вскочил на плечи другому, ухватил рафкария за ухо и потянул вверх. Тот почувствовал, что сейчас произойдёт одно из двух: либо его лапы оторвутся от земли… либо разорвётся хрящ, и он останется без уха.

– Не прекословь, – задушевно проговорил карлик на плечах собрата, покрепче сдавливая пальцы. – Твоя жизнь в наших руках. Если скажем, будешь певцом. Скажем – будешь нам пятки вылизывать. Понял?

– Понял, – проскулил Урага, понимая, что ухо вот-вот и впрямь оторвётся.

Восемь маленьких богов разжал пальцы, спрыгнул наземь и повелел:

– Снимай сумку и оставь здесь. Никто её не украдёт.

Охотник повиновался. С ликующим воплем карлик запрыгнул на косматую спину:

– А теперь покатай меня, большой рафкарий!..

***

Следующие две или три седмицы слились для Ураги в один непрекращающийся кошмар.

Поездка верхом оказалась лишь безобидным началом, хотя и в ней не было ничего радостного: карлик постоянно требовал изменить скорость, дёргал охотника за шерсть и за уши, вопил в них всякую невразумительную околесицу или принимался прыгать. Впрочем, это ему быстро наскучило, и вот тогда Восемь маленьких богов принялся развлекаться всерьёз.

Урага пел песни далёкой родины, вынужденный импровизировать забытое на ходу, потому что при запинках и пропусках божок-садовник начинал швыряться какими-то колючими плодами, притом крайне метко. Рассказывал истории из своей жизни и из быта Хааро. Учился ходить на задних лапах; потом на передних. Ходить по натянутому между деревьями канату. Плясать на этом канате (этому выучиться так и не удалось – впрочем, неоднократные падения достаточно подняли настроение хозяину, который, вдоволь полюбовавшись на неуклюжесть рафкария, продемонстрировал класс и станцевал что-то зажигательное, балансируя на высоте семи собственных ростов). Рыхлить и вскапывать землю, причём не просто так, а попадая в ноты, пока один из карликов бренчал на скверно настроенном струнном инструменте…

Когда Урага бывал так измождён, что едва переставлял лапы, неугомонный Восемь маленьких богов всё равно находил ему занятие. Например, выставлял третейским судьёй, устраивая вольную борьбу с самим собой – мне, мол, не достаёт беспристрастности, нужен непредвзятый наблюдатель со стороны. Или требовал оценить, насколько гармонично обустроен тот или иной уголок сада, высказать замечания о композиции и предложить улучшения. Молчать или отнекиваться – ничего-де не понимаю в садоводстве (чистая правда!) – было себе дороже: сумасшедший владыка приходил в крайнее недовольство и начинал драться, а охотник в первые же минуты знакомства уяснил, как больно он это умеет делать.

Приходилось отвечать, быстро и не задумываясь. Вскоре стало ясно, что и тут поджидают опасности, причём куда большие. Похвалить участок, который карлик втайне считает неудачным? Наоборот – предложить улучшение в месте, которое он давно провозгласил идеалом и вершиной трудов? Поберегись! – такие ответы ярили хозяина пуще молчания, и тогда он впадал в буйство всерьёз.

Удар. Пинок. Удар. Тресь. Тресь. Хлюп – а это уже не перелом, а куда хуже; кажется, лопнул какой-то внутренний орган. Урага отлетал и падал наземь, принимался скулить и харкать кровью, изредка радуясь, что пострадала лишь кость-другая, а потроха остались целыми. Восемь маленьких богов, остыв, приходил некоторое время спустя со своими целебными ягодами и с интересом замерял, с какой скоростью они заращивают повреждения.

На взгляд охотника, работали они на удивление быстро, но любви к садовнику это не прибавляло.

Через пару ночей Урага наловчился обходить подводные камни таких бесед: вместо того, чтобы обсуждать конкретные достоинства и недостатки внешнего вида, он наобум предлагал, какими дикими свойствами можно наделить здешние растения. Эта тема карлику всегда была по нраву, он довольно жмурился и согласно кивал – и чем более нелепая дичь срывалась с пасти утомлённого охотника, тем благосклоннее принимал её Восемь маленьких богов. Кажется, на ближайшие годы нехватка идей для экспериментов ему не грозила.

Увы, рано или поздно болтать хозяину надоедало. Он давал Ураге наесться и выспаться, восстановить силы – а потом с новым энтузиазмом принимался гонять его с заданиями нелепыми и возмутительными, испытывая чистую детскую радость как от них самих, так и от затаённого гнева гостя. Ну же, у тебя такая длинная шея – давай проверим, может ли рафкарий поймать себя за хвост? А вылизать собственный зад?..

Порой ярость от нескончаемых унижений заполняла не то что всю пасть, а всё нутро охотника, окрашивая желчь в цвета ненависти. Тогда Ураге остро мечталось проверить: а может, припасённая реликвия всё же способна покончить с мучителем? Не зря ведь он так испугался, почуяв её?! Останавливал не столько страх провала, сколько обратное: охотник опасался, что со смертью владыки растения сада потеряют свои чудесные свойства. Если же ему так и не удастся удвоиться и утроиться, стать новой стаей, вся миссия потеряет смысл, и Хааро останется неотмщённым.

Поэтому рафкарий смирился и терпел, стойко перенося побои, поношения и насмешки. Всё ради долга. Всё ради родины.

Одно слегка утешало – мучить глаза больше не приходилось. Держать тучи на протяжении многих дней хозяин не намеревался, слепой гость его тоже не устраивал (ещё цветы ненароком потопчет, слеподырый! – на счастье Ураги, карлик не задумывался, что нюх поможет охотнику с лёгкостью обходить драгоценные посадки), поэтому ещё во время прогулки верхом он нацепил на рафкария очки: пару тёмных стёкол в мудрёной оправе, которая отлично держалась на морде гостя. И где только взял? Восемь маленьких богов не стал вдаваться в подробности, отговорился, что на дереве вырастил – хотя, навидавшись в саду всякого, Урага готов был поверить и такому объяснению. Стёкла действительно позволяли выносить свет одного и даже двух солнц, так что охотник мог ходить не жмурясь.

За время своих мытарств рафкарий выяснил о саде Удвоения многое – едва ли эти знания могли ему когда-либо пригодиться, да и большая часть всё равно быстро забывалась от непрерывных усталости и раздражения, но всё же теперь Урага сам мог наставлять живущих у Лестницы сплетников и подарить им слухов на сто лет вперёд. Кроме самого бога-садовника и кошек («Кажется, их двадцать три, а может, уже двадцать шесть, не считая котят – откуда мне знать, они постоянно плодятся!»), здесь постоянно жили те, кого Восемь маленьких богов называл просто «слугами». Охотник таких прежде не встречал и подозревал, что во внешнем мире подобных им попросту не водится. Эти маленькие несуразные создания, пахнущие прелой листвой и похожие на шестилапых клювастых белок, кишели по всему саду, выполняли для хозяина разнообразную работу – чинили и шили одежду, поддерживали в порядке и чистоте беседки и домики, укрытые по всей необъятной территории, оставляли для кошек блюдечки с молоком – короче говоря, занимались всем тем, от чего сумасбродный карлик отмахивался («Не божье это дело!»), чтобы полностью посвятить себя саду.

Слуги были прилежны и исполнительны, однако робки, пугливы и неразговорчивы – словом, не то, совсем не то общество, чтобы веселить скучающего безумца. Но тот не терял надежды – Восемь маленьких богов старался и их привлечь к своему «культурному досугу», невзирая на то, что от рафкария малютки убегали с тихим ойканьем. Тот явно виделся им громадным косматым чудовищем – каким, собственно, и был, если смотреть с высоты подобного роста.

Но владыка-садовод явно не привык отступать и всё же добился своего – поэтому в двойные сумерки (большое солнце садится, малое восходит) Урага и восемь прислужников, чувствуя себя невероятно глупо – таково, во всяком случае, было мнение охотника, хотя он подозревал, что крохотные создания его разделяют, только к их неловкости примешано значительно больше страха – разыгрывали на помосте одноактный фарс. Все то и дело путались в репликах и терялись, что делало постановку ещё более нелепой. Восемь маленьких богов, драматург и постановщик в одном лице (хотя на премьере присутствовал сразу в четырёх) заливисто хохотал и пребывал в неистовом восторге. Гром аплодисментов сопровождал каждую промашку, суфлёр – четвёртый лик божества – подсказывал реплики, и несравненное оскорбление всему театральному искусству продолжалось.

Когда постановка всё-таки закончилась, и «труппа» утомлённо застыла на сцене под шквал оваций (все эти нелепые слова: труппа, сцена, овации – Урага выучил за время подготовки действа), суфлёр вылез из будки, довольно потянулся и сказал:

– Ну ладно, будем считать, что на первый плод ты всё-таки наработал. Пошли.

До охотника не сразу даже дошло, что ему говорят. За карликом он поплёлся просто по привычке, хорошо усвоив, что в саду лучше делать, что говорят. Лишь шагу на двадцатом он осознал вкус происходящего и едва не подавился откровением. Первый плод! Заработал! Мытарства прошли не зря! Сейчас он узнает, каково быть двумя! Или нет?.. Однако мысль о розыгрыше Урага едва надкусил, чтобы сразу выплюнуть. Восемь маленьких богов порывист и жесток, но прямодушен, хитрить – не в его привычках.

Идти по саду пришлось долго, но впереди наконец объявились они – три дерева, похожие на малорослые уншампуи. Гость уже видел их издали пару раз, но подобраться не имел возможности – карлик сперва хотел сполна получить свою плату.

– Главное моё достижение, – проговорил садовник, остановившись под одним из деревьев. Шутовство снова слетело с него, сейчас он был тих и задумчив. – Братишка мне очень завидовал, клянчил саженцы – сам не смог повторить, даже когда на вершину залез. Мог бы попробовать отнять у меня весь сад, как поступил с остальными, но постыдился – родня всё же…

Помолчав, он подпрыгнул и приземлился, держа в каждой руке по фрукту. Ароматно пахнущие плоды были большими, тёмно-оранжевыми, полупрозрачными, будто мерцающими изнутри. Восемь маленьких богов подержал их в вытянутых руках, любуясь своим творением.

– Вот твоя награда, гость, – торжественно возгласил он. – Заслужил. А чтобы ты не думал, что тут какой-то подвох – гляди!

И впился зубами в сочный бок одного из фруктов.

Урага насторожил языки и навострил уши, пристально глядел сквозь тёмные линзы. Карлик с аппетитом доел свою добычу, сплюнул семечки, облизал липкие пальцы. Пять или шесть ударов сердца ничего не происходило… и вдруг воздух зашевелился. Урага отскочил назад, вздыбил шерсть на загривке. Казалось, рядом с божком-садовником выплетается кокон… невидимый кокон из воздушных струй, который можно услышать и потрогать, но не увидеть и не учуять. Хотя нет, увидеть уже возможно – уплотняясь, воздух мутнел, проступали контуры чего-то вроде громадной куколки или стручка… Кокон созрел, вспучился нарывом – и с громким треском раскрылся, выпуская второго карлика, точно такого же.

Оболочка из твёрдого воздуха, вопреки ожиданиям, не рассеялась, а легла на землю грязно-серой полупрозрачной плёнкой. Теперь у неё был даже запах – запах перезрелой кожуры, но что-то в нём было и от благоухания съеденного фрукта.

– Убедился? – спросил Восемь маленьких богов устами новорожденного тела, довольно потягиваясь.

– Принимай, – добавил суфлёр, когда по дорожке примчалась троица слуг, волоча оставленную в другом конце сада сумку. – Ты же хотел проверить, удвоится поклажа или нет?

Урага помолчал. Не без труда навьючил на себя походное снаряжение, о котором почти успел забыть в суматохе дней. Помолился про себя Великому Старцу.

И с решимостью смертника надкусил протянутый ему плод.

Глава 3

Детская загадка. Что за зверь: рогатый, в железной одёжке, понизу гром гремит, поверху молнии горят? Ответ: городской трамвай.

С шумом, звоном и грохотом металлическое чудовище приближалось: громадный локомотив и цепочка вагонов поменьше, словно какая-то макроцефалическая гусеница нарядной расцветки – состав явно недавно перекрасили. Подойдя к проспекту Эттенгена, рукотворный зверь громыхнул и замер, с лязгом распахнул двери в собственное нутро, исторгая поток пассажиров. Но опустеть железному брюху не грозило: новые жертвы уже спешили восполнить нехватку.

Посмеиваясь над самим собой и нежданным разгулом метафор в голове, Джол Тимна взошёл по ступеням второго вагона. Трамвай с детства казался ему чем-то сказочным, удивительным, будоражил мысль – особенно гигантский первый вагон. Какой оттуда, должно быть, вид!.. Детская мечта прокатиться на нём, к сожалению, так и не исполнилась, и едва ли сбудется хоть когда-нибудь. Первый вагон – для кло-ирге, и разработан специально под их титанические габариты, инородцев туда не пускают. Хорошо же быть соотечественником Основателя – столько льгот!..

Когда-то в детстве Джол даже мечтал стать вагоновожатым. Вот уж работа так работа! Кло-ирге с машинами не ладят, стараются пристроить на эту вакансию кого-то другого – а уж из самой кабины такой вид открывается! Сидишь важный, в большой фуражке, смотришь на панораму, на прохожих поглядываешь свысока, на пассажиров и головы не поворачиваешь. Славно!.. С годами мечты изменились, но детский восторг время от времени вспоминался.

Купив билет, журналист пристроился у окна и стал следить за дорогой. Высотные здания поплыли мимо окон, сперва неспешно, потом быстрее. В промежутках мелькало синее небо с пышными белыми облаками – утро выдалось на загляденье. Дома далеко на севере окутывала лёгкая мерцающая дымка, превращая их в подобие сказочных замков. Тимна блаженно зажмурился, упиваясь благодушием и поэтической игрой ума. Выходной! Домашней работы на этой неделе выдалось немного, а значит, можно развеяться. Например, выбраться навестить Толливера – давненько уже не виделись, пора исправить.

За окнами мелькали улицы, улочки и переулки, бульвары и скверы, чьи названия Джол выучил с детства. Половину стоящих за этими именами историй он знал назубок, ещё примерно о трети догадывался, остальные же надеялся однажды узнать. Синяя, Песочная, Старая Кузнечная, Семнадцати Бутылок, Фарфоровая, Обувной тупик, Долголетняя, Дубовая аллея, Тонкий переулок, Сдвоенная, Задумчивый сад… Длодвотраак значительно больше, чем можно предположить, видя на карте лишь главные улицы, и вот уже семьдесят с лишним лет трамвай остаётся самым надёжным и быстрым способом пересечь его из конца в конец, не разоряясь на частных извозчиках. Увы, проект дополнительных линий, хотя бы в пределах одного лишь Гдароана, так и не был реализован. А жаль!

Несёт, мчит железное чудище, питаемое грозной электрической силой – не так быстро, как мчатся сами разряды, но всё же куда быстрее, чем в баснословные времена, когда по рельсам ещё бегала конка. Катится сквозь город Чёрного Сна, который, вопреки имени, не спит, а полнится жизнью – даже сейчас, этим беззаботным и праздным утром. Снуют за окнами люди, снуют во множестве и иные создания, многоцветные и многообразные. Лишь немногих из них Джол знает, остальных видит впервые. Кто это такие, как их назвать? – многоголовые, светящиеся, полурастительные и вовсе бесформенно-неописуемые… Гости из дальних уголков Крайяноса – а быть может, даже из-за разомкнутых границ.

Конечно, если верить преданиям, все народы когда-то пришли оттуда, кроме разве что бесов да ракчамая, и по сей день ещё, случается, забредают в неосвоенные края. Но Длодвотрааку довелось познакомиться с особенной породой – профессиональными путешественниками по мирам. Скитальцы, как они называли себя, принялись посещать город уже лет через шестьдесят после открытия Переправы, и постепенно к ним привыкли. К тому же они всё равно предпочитали основным туристическим местам какие-то свои маршруты и лежбища. До Тимны неоднократно доходили слухи о каком-то «Туманном Квартале», но никогда не выходило разузнать что-то более конкретное, чтобы начать полноценное расследование.

Ради интереса Джол пытался угадать, кто из причудливых созданий в толпе – местный уроженец, а кто – скиталец, ради разнообразия не ставший таиться. Это было всяко веселее, чем считать остановки. За этим занятием он едва не пропустил, как трамвай пересёк широкий проспект Козерога и нырнул в гущу высаженных вдоль реки фильтр-деревьев. Паутина тончайших веток, похожих на укроп-переросток, замельтешила за окнами, отбрасывая в салон зелёные блики. Студент затаил дыхание, готовясь к непередаваемому, ни с чем не сравнимому мигу. Три… два…

Трамвай вылетел на мост – и воздух заискрился, вспыхнул изнутри, когда привычная аура Гдароана сменилась могуществом Девятиокой. По салону прокатился общий вздох. Всякий раз ощущение такое, словно тебя сбивает с ног приливная волна – нежданное, пугающее, но в то же время захватывающее, переполненное гибельным восторгом. Невидимая волна расплескалась между креслами, осела бесплотной искрящейся пеной. Сила, что сходит с далёких гор и впадает в море Аллали, лишь прирастая по мере приближения к устью… и небольшой изгиб её русла рассекает пополам огромный город.

Несколько минут казалось, что воздух в салоне – прямое продолжение искрящейся на солнце глубокой синевы за окнами. Но бурлящая аура с каждым мигом отступала, сменяясь другой – тихой, выдержанной, спокойной. На мосту та лишь вступала в свои права, когда же раскрылась в полной мере – мелькавшие снаружи перила сменились зданиями, вырастающими прямо из каменистой почвы, словно утёсы. Дома щемяще-прекрасных очертаний, воздушные, изысканно-орнаментированные постройки кло-ирге. Удивительный ансамбль, ничуть не похожий на архитектуру оставшегося позади Гдароана.

Горний Град, Длодвотраак Изначальный – крохотный пузырёк в водах Девятиокой, вотчина Основателя, место, где всё началось. Переправа, давшая имя Пакту, центр города, самый маленький из его районов – и самый престижный. Пусть Основатель не мог подарить своим подданным истинное бессмертие, жизнь на острове длилась необычайно долго. Мудрено ли, что многие мечтали о заветном домике в этих местах? Но увы – ценз был необычайно суров, а свободная жилплощадь со временем лишь убывала, по вполне понятным причинам.

Кому она досталась без труда, так это самим кло-ирге. Право жить в Горнем Граде – одна из главных привилегий народа Основателя. Многие из здешних насельников ещё помнят исход с гор, хоть и не любят об этом говорить. Но есть и поколение помоложе, для кого те времена – такая же легенда, как и для Тимны. Например, именно здесь родился и по сию пору живёт Раккалайде, величайший драматург города – в его честь давно уже порывались воздвигнуть прижизненный памятник или переименовать какую-нибудь улицу. Последние несколько лет гениальный кло-ирге, к сожалению, ничего не писал – затворничал, не выходил в свет и не давал интервью. Одни поговаривали, что на деле он корпит над новым шедевром, что затмит все предыдущие – не хочет, мол, чтоб отвлекали. Другие считали, что дала о себе знать усталость – всё же за без малого полвека мастер слова сотворил более сотни блистательных пьес и вполне имел право на законный отдых, осмысление сделанного и прожитого.

Джол с лёгкой завистью подумал, что Раккалайде видывал все до единого Карнавалы негодяев. Ходила даже легенда, будто бы и стезю свою он избрал именно в это сказочное время. Якобы на самом первом Карнавале будущий драматург – тогда ему было всего двенадцать – увидел представление уличной труппы из города Чёрного Сна. Как водится, они представляли публике священные мистерии государя подземелий, строго канонизированные задолго до Пакта – но юного кло-ирге непривычное действо поразило в самое сердце. Тогда-то, как говорят, и поклялся он посвятить жизнь этому искусству, столь недооценённому на родном острове.

Так это или не так, Тимна не знал. Свой первый спектакль Раккалайде поставил лишь через девять лет, в сто пятьдесят втором. Колоссальный успех дебютанта мог свидетельствовать как о недюжинном врождённом таланте, так и о том, что все эти годы он неустанно оттачивал и совершенствовал мастерство. Лично Джол не знал, на что тут вернее поставить.

Трамвай в очередной раз остановился. Снаружи замельтешили оперённые великаны – одни вернулись домой, другие, наоборот, стремились на левый берег. В солнечных лучах их покровы красиво переливались, и казалось, что по улицам снуют искрящиеся разноцветные облака. Когтистые ноги-ходули не могли испортить очарования картины. Тимна представил, как это должно смотреться на горных склонах… Дивное, должно быть, зрелище. Он с удовольствием взглянул бы своими глазами, но на столь дальнюю дорогу не было ни денег, ни желания рисковать.

Снова тронулись, пересекли проспект Достойных, за ним принялись мелькать улочки поскромнее, со скрипучими кло-иргскими именами, которые Джол знал, но большей частью не понимал. Впрочем, и здесь встречались названия общепонятные – Совиная, Гастрономическая… эмгирийский был основным языком города, и даже в этой сплочённой диаспоре были заметны его следы. В конце концов, на нём здесь говорили задолго до Основателя… Чуть усмехнувшись промельку кощунственно-приятной мысли, студент продолжил сквозь полуприкрытые веки любоваться блистательной архитектурой. Уж в чём-чём, а в этом они знают толк, не откажешь! Далеко за плывущими снаружи крышами вздымалась тонкая игла Шпиля.

Но всё однажды заканчивается, и зодческое пиршество Горнего Града – не исключение. Новый мост, гулкое молчание гор после обвала снова сменяется пенным беспокойством реки. Прежде, чем оно успевает захлестнуть душу, трамвай достигает берега и оказывается в Валитане, городе Водных Песен. Здесь тоже власть хозяйки, но не столь деспотично-навязчивая, как над главным руслом. Можно спокойно выдохнуть и просто любоваться пейзажем.

Трамвай впервые отклоняется от строгой оси «запад – восток» и начинает забирать к северу, следуя изгибу улицы Странников. Здесь очень мало прямых дорог – улицы и переулки змеятся и петляют, да к тому же то и дело заканчиваются совершенно неожиданными тупиками. Этим планировка Валитана разительно отличается от города Чёрного Сна… да и не только этим. По размерам город Водных Песен раза в полтора уступает промышленному центру, но заселён гораздо менее плотно. Никакой высотной архитектуры – снаружи видны лишь небольшие домики и виллы с остроконечными крышами, отделённые друг от друга садами и парками. Свободного места не просто много, а очень много – но получить его немногим проще, чем прописку в Горнем Граде, а может быть, даже сложнее.

Девятиокая брезглива. Жильцов на свою территорию она допускает не абы каких, а лишь удовлетворяющих её вкусам, не оскорбляющих тонкое чувство прекрасного. Одного богатства тут мало – нужны и почтительность, и степенное поведение, и безупречный облик. Не повредило бы ещё и непогрешимое здоровье, но тут речная хозяйка явила милость, даровав его всем, кто поселился в Валитане. Любая хворь бежит живущего в этих краях, счастливые обитатели не жалуются на пульс, стул, аппетит, давление и хандру, а о заразных заболеваниях знают разве что умозрительно. Раны и переломы, если кому-то удаётся их заработать, срастаются с удивительной скоростью.

Одну из тех, кто тайком мечтает скопить на переселение в город Водных Песен, студент отлично знает – то его родная сестра. Жить под сенью сильнейшей из богинь, в тиши, поодаль от шума и грохота, не знать болезней и горечей… Но эта слабость никогда не владела ей долго: после кратких мечтаний, сколько брат себя помнил, Ди немедленно делала строгое лицо и добавляла: только тогда, когда уже больше не смогу заниматься аптекой! Пациенты важнее! Только в старости, даже если скоплю денег раньше!.. Вид у неё при этом был такой, словно она уговаривает саму себя.

А вот Джол сюда не рвался. Отнюдь. Слишком хорошо знал, сколь неприглядные истории стоят за этой пряничной картинкой. Взять хотя бы улицу Странников – что ждёт в её конце, там, куда трамвай не доезжает, резко сворачивая к югу, на безымянный отрезок пути? Она сужается до узкого переулка и сходит на нет, обращаясь глухим тупиком. И там, в тихом углу, куда редко забредают местные, притаился санаторий «Шемелова роща». Открыт он был в сто семнадцатом году – после долгих, очень долгих переговоров между владыками. В конце концов, в Валитане идеальные санитарные условия и способствующий выздоровлению климат… так отчего же не дозволить навещать его жертвам производственных травм – поправить пошатнувшееся здоровье? На рабочих держится благосостояние Гдароана, а с ним – и всего Длодвотраака… Разве можно им в этом отказать?

Девятиокая полагала, что ещё как можно. Грязные землекопы и сталевары, к тому же изувеченные и обезображенные, возмущали её эстетическое чувство. Не можешь помочь им сам, Ур-Ишан-Азарил? Ну вот и от других того не требуй! Но всё же при поддержке Основателя государь подземелий смог переубедить строптивую богиню – скрепя сердце та согласилась на открытие санатория (сама выбрав место подальше от берега и от жильцов, на краю большого паркового массива), а дюжину лет спустя позволила протянуть по своей территории трамвайный путь до самого Аенария.

Туда-то Джол и ехал. Аенарий, город Облаков Разума – ещё одно порождение брезгливости и строгости Девятиокой. Самый южный район города, едва превышающий своими размерами Горний Град. Уникальное в своём роде интеллектуальное гетто.

Началось всё вскоре после бунта окраин, когда ужасы первых лет града Забвения были ещё свежи в памяти, но маны уже несли службу, по мере сил противостоя демонам и нечистой силе. С приходом людей из Калса в учёных кругах вспыхнул интерес к давно позабытому искусству – магии. Одни начали наводить мосты к пришельцам, надеясь что-то разведать, другие стали поднимать старые документы и анализировать народные предания, рассчитывая обрести подсказки там… Движение постепенно оформлялось, и в пятьдесят втором году в Валитане открылся «Клуб Облаков Разума».

Автора названия история не сохранила, но все сходились на том, что каламбур был вполне намеренным. Словом, на тихих зелёных улочках города Водных Песен заклубилась дерзновенная оккультная мысль – и очень скоро стало ясно, что Девятиокая не намерена терпеть этот очаг вольнодумства. Сперва колдовские исследования, потом неизбежное вмешательство в установленный ею ход вещей – а дальше что, бунт? Вода великой реки угрожающе поднялась, суля обоим берегам наводнение, если недозволенная деятельность не прекратится. На своей земле богиня видеть разгул чародейства не желала. Всё ясно?

Ясно было как день, и в пятьдесят пятом начался исход. Учёные мужи покидали излучину, над которой царила Девятиокая, и селились южнее неё. У границ Длодвотраака снова начал вырастать городок – небольшое поселение, гордо назвавшее себя в память о разогнанном клубе. Чуть позже возникло и другое название – Аенарий.

Район вольнодумцев прирастал неожиданно быстро. Первые четыре года там пытались прожить вообще без покровительства, по анархонской модели, обходясь силами коллективного волеизъявления и новооткрытых заклинаний, но быстро отказались от этой стратегии. Как и все, они нашли владыку – но и тут ухитрились выкинуть коленце. Город Облаков Разума заключил пакт с одним из вольных демонов – случай редчайший, но всё-таки не неслыханный. Бес обязался отгонять своих сородичей от города волшебников, в обмен получив дозволение шалить на вверенной территории: в меру, без членовредительства и особенно без препятствия научным трудам (всякий истинный член распущенного клуба с большей готовностью поступился бы рукой, нежели неоконченной рукописью).

Демон оказался на удивление покладистым: Аенарий процветал, хотя и почёсывал временами в затылке от проказ своего патрона. Со временем на северо-востоке он даже стал граничить с рекой, но Девятиокая уже махнула на строптивцев рукой (а может, плавником или крылом): пусть занимаются чем угодно, лишь бы не в Валитане. И о положенных ритуалах не забывают, когда воду берут!

Таков сверхкраткий пересказ истории, но при необходимости Джол мог бы дополнить его огромным количеством деталей. Имена, лица, вдохновенные идеологи и осторожные скептики. Восторг открытий, которым делились на заседаниях клуба. Растущие страх и недоверие. Косые взгляды соседей. Анонимная и жестокая расправа над волшебником, учинённая на тихой аллее. Сгоревший среди ночи дом одного из видных членов клуба – доказать поджог так и не удалось. Начало исхода, первые годы жизни в дикоземье, отстройка домов… О, Тимна мог рассказать многое, очень многое. Так, словно был там, видел своими глазами – и глазами ещё очень и очень многих. Старые дневники, рассказы очевидцев; брань, процарапанная на кирпичах сгоревшего дома…

И обо всём этом редко кто вспоминал за пределами самого Аенария. Да и о нём самом обычно старались забыть. Улица Странников, одна из самых длинных в городе, начиналась ещё в граде Забвения, проходила насквозь Гдароан и Изначальный Длодвотраак… и обрывалась в Валитане, словно намекая: некуда дальше идти. Нет никакого Аенария, всё это блажь и выдумки. Но можно было трактовать это и иначе: как подспудный знак, что сам город Водных Песен запутался в своих путях, не зная, куда двигаться дальше. «Странствие, зашедшее в тупик» – журналист не удержался, ввернул эту ядовитую фразу, когда сводил накопленное богатство знаний в небольшой, но вдумчивый исторический очерк. Ту самую статью для «Пробуждения», что заметил доктор Огмахал. Этой своей работой Тимна по-настоящему гордился. Конечно, кое-где ему помогли – но, с другой стороны, когда это умение искать информаторов перестало быть добродетелью для журналиста?

Студент-историк бросил взгляд за окно и помимо воли зевнул. Даже до улицы Сумерек ещё далековато, а потом ещё и по ней петлять… Буколический пейзаж Валитана нынче отчего-то навевал скуку. Проще будет вздремнуть – выходить всё равно на конечной, мимо не проедешь. Джол нередко так поступал, но не думал, что придётся прибегать к этой тактике сегодня: ведь вроде выспался, и денёк ясный… Пожав плечами, журналист смежил веки.

Видимо, он и впрямь отключился, поскольку в момент пересечения границы подпрыгнул и дезориентировано замотал головой, пытаясь понять, что происходит. Аура Аенария была совершенно другой, непохожей на валитанскую, а пересечение всегда напоминало вспышку молнии – краткий миг, а потом полминуты пытаешься проморгаться, пока перед глазами пляшут цветные пятна. Только тут промаргиваться приходилось… душой? Всем естеством? Встряска короткая, но неприятная.

Ещё не вполне проснувшись, Тимна, охваченный внезапным подозрением, зарылся в сумку – на месте ли самое необходимое. Облегчённый выдох: и зонтик, и маска на месте. В принципе Джол ничего не имел против дождя, но в городе Облаков Разума без зонта не обходились даже самые рисковые. Респиратор требовался куда реже, это вам не северный Гдароан, но перестраховка всё равно не повредит.

А вот и конечная. Трамвай выехал на площадь Солнечного ветра. Сейчас оставшиеся пассажиры сойдут, а трамвай отправится в близлежащее депо.

Выйдя наружу, Джол выдал громкое «Фу-у-у-у!», сморщился, передёрнулся всем телом и торопливо натянул маску. Подавил тошноту, потряс головой. Одно хорошо – под осадки не попал. Куда ни кинь взгляд, брусчатка была устлана рыбой. Причём, по виду и характерному амбре – уже успевшей подгнить. Ковёр из разлагающихся тушек вгонял в депрессию и наводил на мысли о глубинной тщете бытия.

– Клянусь владыками чёрного ветра, это кошмар… – протянул журналист, осторожно ступая в тщетной надежде не испачкать ноги.

Но куда вообще уборщики смотрят? Если рыба успела провонять, лежит тут уже давно. У, бездельники!.. Хотя, с другой стороны – а птицы? Они, похоже, тоже не успели расклевать добычу – вон, первые ещё только опускаются, пробуют клювами. А значит… а значит это две вещи, одна печальнее другой. Во-первых, дождь только что закончился, того и гляди снова пойдёт, а во-вторых, рыба с небес падала уже тухлая.

Омерзительно.

По демоническим меркам Шсоо́о, покровитель Аенария, был личностью довольно приличной. Он не переворачивал кверху ногами дома, не потрошил случайных прохожих и не вывешивал гирлянды из их кишок, напевая при этом водевильные песенки. Но всё это не означало, что его представления о чувстве юмора хоть как-то соотносятся с хорошим вкусом смертных. Больше всего он любил изощряться с погодой, демонстрируя в этих вопросах остроумие ученика младших классов. Особенно его радовали дожди из всякой дряни – червей, лягушек, крови, чернил и мочи – и зловонные туманы, пахнущие утечкой из химической лаборатории или гальюном. Худший из них, легендарную Зелёную Мглу, по сей день вспоминали с содроганием.

Случались эти осадки нерегулярно, держа обитателей и гостей района в постоянном тонусе. Зазеваешься и помедлишь раскрыть зонт – будешь ходить грязный и униженный.

Тимна посетовал, что из-за очередной диверсии погодного демона глядеть приходится под ноги, а не по сторонам: он любил любоваться площадью. Своего рода витрина Аенария: на границе с Валитаном, да ещё и соединена Сквозной улицей прямо с южными городскими воротами. Немудрено, что здесь так много примечательного: ратуша, академия, малый театр… К тому же среди крупных городских площадей эта – единственная, что может похвастаться не круглой, а ромбовидной формой.

Хорошо хоть, идти не так далеко, и маршрут давно памятен наизусть. Выйти на Ветвистую, пройти немного к востоку, свернуть в один из южных переулков, потом ещё немного попетлять – и вот ты уже у цели. Небольшой опрятный домик с белёными стенами и красной асимметричной крышей. Джол с облегчением поднялся на крыльцо – из-за фигурного козырька сюда не попала ни одна рыба, и новых осадков здесь тоже можно не опасаться. Трижды бухнув тяжёлым дверным молотком, журналист принялся ждать.

Откуда-то из глубины дома донеслось кряканье, захлопали крылья, потом какое-то время было тихо – гость знал, что ковры на полу отлично гасят звук шагов. Наконец щёлкнул замок, и входная дверь распахнулась.

– Джол! Добрый день! Прошу, входи, входи… – отвесив лёгкий полупоклон, хозяин посторонился.

Как обычно, Йонсом Толливер был одет в чёрный, с иголочки, наряд. Худощавый, на пару сантиметров выше гостя, на вид лет двадцати семи. Лицо узкое, лоб высокий, нос прямой, тёмные волосы аккуратно расчёсаны. Так выглядел хозяин дома, и никто, увидев его, не усомнился бы, что перед ним человек.

Проблема в том, что на самом деле Йонсом был двуглавым фламинго.

Верили не все – во всяком случае, не сразу. Если фламинго превращается в человека всякий раз, когда оказывается под чьим-то прямым взглядом, с чего вообще верить столь дикому утверждению? Наверняка это розыгрыш. Или того хуже – не стоит ли провериться достопочтенному Толливеру в Скорбном приюте, что на Колодезной улице? Впрочем, такие скептики быстро меняли мнение – переубедить их помогал ряд простых, но эффективных проверок, которые сам Йонсом или кто-то из его родственников придумал много лет назад, специально для упрямых и недоверчивых.

Даже знатоки, назубок ведавшие биологию Крайяноса, пасовали, не зная, куда причислить создание столь странное. Некоторые отваживались прямо спросить у самого субъекта споров, но ответное пожатие плечами ничего не проясняло: семья, дескать, такая. Тут он душой не кривил: семейка действительно была та ещё, один другого краше, и хотя нынче Толливеры расселились по разным городам, старожилы хорошо помнили родню Йонсома. И сестрицу – трёхглавую цаплю, и братишек – ворона и виверна, каждый о двух головах… Впрочем, кому какое дело? – люди как люди, если глядеть на них прямо. Но более всего, разумеется, памятен был Толливер-старший, отец семейства. Этот двуглавый филин, казавшийся всем грозным седобородым мужем, состоял в «Клубе Облаков Разума» и был одним из основателей Аенария.

Его записки, некогда любезно предоставленные Йонсомом, стали для Тимны настоящим кладезем информации. Взгляд изнутри, от непосредственного участника всех ключевых событий!.. Конечно, нельзя исключать субъективного элемента – но если привлечь ещё и сторонние источники, да поговорить с некоторыми ещё живыми свидетелями (как ни странно, парочка таких сыскалась, хотя разговорить их было непросто), да тщательно сопоставить… Всё это отъело немало времени и сил, но определённо стоило того. К тому же за это время Джол и Толливер, на момент начала штудий едва знакомые, успели сдружиться.

– Добрейший, – согласился журналист, с облегчением снимая маску. – Фух!..

– В чём дело? – бросил обеспокоенный взгляд в окно прихожей хозяин. – Вновь день канализационного тумана?

– Нет, рыбий дождь недавно прошёл. Притом просроченный.

– Соболезную тем, кто под него попал! Тебя, вижу, обошло стороною, и это отрадно – но разуться всё же не забудь.

– Когда это я твои ковры в уличных башмаках топтал? – фыркнул Джол, запуская ноги в гостевые тапочки и удручённо разглядывая собственные ботинки: совсем без потерь пройти не удалось, и теперь к обуви прицепился смутный, но несомненный рыбий душок.

Толливер картинно прищёлкнул пальцами, и пострадавшие башмаки вдруг засияли безукоризненной чистотой. Посторонний запах тоже пропал, как не бывало.

– Ого. Спасибо… Не знал, честно говоря, что ты так можешь.

– Решительно не за что, друг мой. Просто злоупотреблять опасно, подошва от этого портится. Наверняка есть способ как-то это обойти, да мне неведом, – Йонсом пожал плечами. – Ладно, чего впустую топтаться на пороге! Пройдём в столовую.

Чародеем Толливер был не из первых – так, умел немножко бытовых мелочей для облегчения жизни. Вот его почтенный батюшка знал толк и слыл одним из первейших чудотворцев города, но бумаге свои знания не доверял – или же сын проявил немалую избирательность, показав Джолу только лишь мирскую часть отцовых дневников. Тимна, надо сказать, не особо упорствовал в попытках выяснить правду: перебираться в Аенарий насовсем он не был готов, а в других районах, даже в родном Гдароане, знания о прикладном волшебстве могли оказаться чрезмерно опасными.

Как бы то ни было, в доме с порога чувствовалось, что живут здесь создания непростые – была в самом воздухе какая-то неуловимая чудинка, от которой казалось, что предметы обстановки втихомолку перемигиваются и посмеиваются у вас за спиной, когда вы проходите мимо. Хотя в самом интерьере не было ничего столь уж экстравагантного – напротив, всё отобрано с тонким и безупречным вкусом. Немного выбивались из общей картины разве что ковры – они были повсюду, не оставляя на виду ни клочка пола. На то, впрочем, была весомая причина. Птичьи когти оставляли царапины на паркете, а вот густому ворсу почти не вредили. Йонсом жил один, без слуг – хоть и мог без труда их себе позволить, но очень уж ценил одиночество и возможность большую часть дня расхаживать в родном облике. Где-то в глубине дома он даже обустроил уголок дикой природы, с небольшим прудом посредине, но гости в святая святых не допускались.

Зато в столовой Джол бывал не раз. Сюда, напротив, Толливер пускал гостей весьма охотно – любил как готовить, так и хвастаться новыми достижениями в этом искусстве, полагая кулинарию тоже чем-то сродни волшебству. Будучи в настроении, Йонсом любил рассуждать о том, что надлежащая диета может творить настоящие чудеса, изгоняя телесные немощи и возвышая образ мыслей. Тимну, впрочем, в такие моменты обычно занимали материи более прозаические, но он никак не мог собраться с духом и задать бестактный вопрос: а как, собственно, Толливер ухитряется готовить в своём истинном облике? Применяет какое-то волшебство? Или – какая жуткая мысль – орудует прямо ногами?

Как бы то ни было, стряпня у него выходила и впрямь восхитительная, а правила гигиены в доме соблюдались неукоснительно, как минимум при гостях. Вымыв руки, друзья приступили к трапезе – как обычно, Джол добрался в Аенарий как раз к обеду. В этот раз, правда, вышла лёгкая заминка – выходка Шсооо и так не прибавила журналисту аппетита, а тут вдобавок оказалось, что на сегодня Йонсом сготовил запечённую рыбу с пряностями – за что незамедлительно извинился, памятуя о сообщённой гостем сводке погоды. Впрочем, Джол героически поборол тошноту, а первый же осторожно попробованный кусочек внушил организму, что отказываться от такого чуда будет несусветной глупостью.

Как было заведено, обед прошёл довольно формально – Толливер искренне считал, что за хорошей едой обсуждать можно разве что её саму, но и это лучше отложить на десерт, а вот там уж можно и перемыть каждую обглоданную косточку. Тимна был с ним искренне не согласен, но утешал себя мыслью, что в чужой университет со своим уставом не ходят. Вот загляни Йонсом к ним в гости… но вот это было явлением куда как маловероятным. Не в последнюю очередь оттого, что гражданам Аенария всякий раз приходилось идти на массу ухищрений, чтобы раздобыть разовое разрешение на посещение других частей города.

Владыки им по-прежнему не доверяли.

Лишь воздав должное съестному и напиткам, друзья заговорили более непринуждённо.

– Ладно, повествуй, что у тебя там такое приключилось, – с улыбкой предложил Толливер, отставляя бокал. – Я же вижу, ты, почитай, лопаешься от нетерпения – прости, что так долго не давал выговориться. Ты в письме намекал, что у вас там какое-то открытие?..

– «Какое-то»? Не преуменьшай наши заслуги! – погрозил ему пальцем Джол. – Это по меньшей мере открытие века…

– Умоляю, он едва начался.

– …а то и, быть может, вообще главное в истории нашего факультета, – непоколебимо заявил журналист. – И я к нему причастен!

– Неужто? Теперь твоё имя напишут в золоте на каких-нибудь скрижалях?

– Это вряд ли. Но строчку в учебнике, наверное, я всё-таки получу.

– Похоже, не шутишь, – с интересом взглянул на него Йонсом. – Ладно, прости, больше не перебиваю. Внемлю и трепещу.

Тимна широко улыбнулся. Он и в самом деле горел желанием обсудить недавние события. Конечно, за минувшие несколько дней он уже излил свою радость Ди, плюс эта тема стала одной из главных в коридорах истфака – но разве ж этого достаточно?! Хочется обсудить с кем-то более близким, чем студиозы, с которыми едва успел познакомиться, и лучше способным понять восторг, чем далёкая от этих штудий сестра. Впрочем, надо признать: даже она ощутила определённый трепет от причастности к тайне.

– История действительно потрясающая, – начал журналист, щурясь, как сытый кот. – Ты ведь слышал о Большом Отвале?

– Главный музей Нижнего Гдароана, я ничего не путаю?.. Ага. К слову сказать, всегда интересовало, почему он так называется.

– Неужели не знаешь?

– Вообрази.

– Всё просто, друг мой, – Джол поймал себя на том, что опять помимо воли начинает копировать собеседника. – Когда углубляешься в землю, поднятая пустая порода сваливается с одной стороны раскопа. Эта груда постоянно растёт, а если надо – ещё и сдвигается, но неизменно сопровождает процесс, пока тот длится…

– Постой, пожалуйста. Верно ли я понимаю, что дзеозеопцы назвали главный музей «кучей мусора»?

Джол смущённо кашлянул:

– В некотором смысле да. Но, с другой стороны, метафора хорошая. Жизнь постоянно оставляет материальные следы – порой шлак и отходы, порой что-то более ценное. И многое из этого оседает в Большом Отвале.

– Допустим.

– Так вот, некоторые из артефактов музея значительно старше Пакта о Переправе, и я имею в виду – значительно старше. В их числе – собрание глиняных табличек, найденных на территории Гдароана и города Забвения, с текстами на языке, не являющемся эмгирийским. Даже письмо его ни на что толком не похоже. Ключ к этой загадке не могли отыскать несколько десятилетий… – Тимна выдержал драматическую паузу, ухмыльнулся шире прежнего и завершил: – …пока на экскурсии в Большой Отвал не очутился я.

Толливер вскинул брови, но от комментариев воздержался.

– Ты ведь знаешь, какую библиотеку собрал мой дед, – это не было вопросом: Йонсом не просто знал, но и не раз одалживал труднодоступные книги. – Так вот, однажды в детстве мне попалась книга, которую я разглядывал просто из-за картинок – там были разные занятные домики. Но в числе прочего… там были образцы тех самых знаков. Много образцов. С переводом!

– Ничего себе… – после паузы протянул хозяин дома.

– Мягко сказано, – довольно кивнул журналист. – Когда я сообразил, что за воспоминание меня тревожит, и объяснил Огмахалу, все просто на уши встали. Ты не представляешь, как меня торопили, чтобы я нашёл эту книжку – а я ведь даже не помнил, как она называется! Хорошо хоть, дед тщательно вёл каталог… Словом, я сумел отыскать её прежде, чем особо склочные и недоверчивые коллеги обвинили меня в преднамеренной лжи для привлечения внимания – а у них на рожах было написано такое желание, государем подземным клянусь! Но книжечка нашлась, нашлась! На факультете её принимали так торжественно, словно это ключ от сокровищницы Ялан-Дора. Сразу бросили клич коллегам с филологического, словом, работа закипела… Ух, чую, узнаем скоро много нового!

– А тебе с этого перепало ли что-нибудь, помимо всенародной известности? – уточнил Толливер.

Тимна бросил на собеседника колючий взгляд:

– Поставили на повестку вопрос, не повысить ли мне стипендию, – ответил он с таким сарказмом, что стало ясно: в положительное решение вопроса он не верит.

– Это прискорбно, – посочувствовал Толливер. – А, постой же, ведь ты про главное не сказал. Что за книга-то такая?

Джол на глазах повеселел.

– Поверишь ли? «Краткий курс истории и архитектуры Красного города».

Йонсом приоткрыл рот. Йонсом закрыл рот. Йонсом подпёр кулаком подбородок и впал в глубокую задумчивость. Разумеется, он слышал о Красном городе – да и кто не слышал? – но знал о нём не слишком много. Мрачные слухи населяли это место полчищами живых мертвецов, свидетельства более объективные говорили, что живут там в основном всё же живые люди и ильпанги, однако государевыми послами действительно выступают исключительно ходячие покойники – ведь их не подкупишь и не перевербуешь. С вершины многоступенчатого зиккурата, более древнего, чем сам город, правил Бессмертный, прозываемый также Вечным – колдун, победивший саму смерть, ходячая мумия, сохранившая острый и беспощадный ум.

Думать о том, что твою родину с подобным местом связывают общие исторические корни, было довольно неприятно.

– Красный город стоит на реке Ишшль, – заметил наконец Толливер, констатируя очевидное. – Это довольно далеко отсюда. И ты хочешь сказать, что там найдены следы одного и того же языка?

– Калс ещё дальше, но там говорят на эмгирийском, – парировал журналист. – Что на этом языке говорит вся равнина, тебя почему-то не удивляет?

– Хм-м… Что ж, допустим.

– И более того, – продолжил Джол, всё более воодушевляясь. – Работы ещё много, но первые исследования дают предположить, что, несмотря на другую письменность, этот язык – предок эмгирийского! Очень-очень дальний, сильно видоизменившийся за многие тысячи лет, но всё же несомненно родственный. Даже реконструировали примерное название – если наши лингвисты не ошиблись, то когда-то он называлсяэме-гир.

– Звучит прелюбопытно, – признал Йонсом. – Но всё же, как его знаки очутились в архитектурной книге?

– Не догадываешься? Эпиграфика. Надписи на внутренних стенах зиккурата и остатках некоторых иных древних построек; с переводом. В приложении ещё копии старых глосс, толкующих эту клинопись на современный алфавит. Правда, составлялись они для другого диалекта, к тому же по нынешним меркам он тоже довольно архаичен… Но для начала и это – огромное богатство!

– Могу согласиться. Но всё же – и неужели им так трудно было сразу взять и обратиться к Букинисту?

Собеседники в унисон вздохнули и удручённо помолчали. Для административных работников других районов жители Аенария ничем не отличались от приезжих из Калса – попадали в слепое пятно, и только что-то из ряда вон выходящее могло заставить их обратиться за официальной помощью к тем или иным. Волшебники и вольнодумцы опасны для устоявшегося порядка, особенно если оба качества воплощаются в одной фигуре. Их можно терпеть на окраинах – но допускать до общественных дел? Замарать общением с ними репутацию университета?! Пустить в Длеозеоп, святая святых городской промышленности?! Помилосердствуйте, какая вздорная мысль!

– Сам понимаешь, – досадливо пожал плечами Джол. – Поговаривают, что, если даже с подспорьем книги перевод встанет, с ним всё-таки свяжутся – втихую, неофициально, – но это только слухи. И мне, кстати, очень прозрачно намекнули, что в газету не должно попасть не то что ни тени этих слухов, а даже воспоминания о том, какой формы эта тень была.

– Ценю оказанное доверие.

– Все знают, что ты неболтлив.

– Неверная формулировка, – наставительно поднял указательный перст Толливер. – Я просто твёрдо знаю, с кем можно поделиться информацией, а с кем нет, это другое.

Журналист покосился на него с подозрением – в этих словах ему померещился какой-то неясный подтекст – но решил не вдаваться в детали и вместо этого спросил:

– Ну вот и поделись информацией – сам-то как?

– Жив, милостью неба, и даже вроде бы здоров. Но меня, представь себе, обокрали.

– Что?!

– Вообрази! Из коллекции пропали нефритовые чётки, старинные, южной работы, очень редкая вещь. Ничего кроме, кстати, не тронули – вот что удивительно! Иногда подумываю даже, что сам их где-то обронил, но все места, где они могут быть, я уже обыскал. Даже почаровал немного – без толку.

Джол оттянул мочку уха. Который раз ему уже жалуются на потерю предметов? Не первый, это уж точно. Подозрительная закономерность прослеживается. Особенно если припомнить закрытый зал в Большом Отвале – если он закрыт по той же причине… Что ж это делается-то, а? В Длодвотрааке завелся вор-виртуоз, чьи хищные лапы орудуют от Гдароана-нижнего до Аенария?! Представить себе такую фигуру студент не мог – воображение пасовало, хотя прежде он на фантазию не жаловался. Нет, наверное, всё-таки череда совпадений. Случается ведь, что разумные существа что-то теряют, верно?

Хотя если Тимна вдруг угадал – сенсация вышла бы… Скверная, правда, да и кому нужны такие сенсации? И так по городу слухи ползут один гаже другого. Словно бы мало шепотков об отмене Карнавала – поговаривали уже даже об убийствах, о зверски истерзанных трупах, найденных в разных уголках города. Будто бы из-за неведомого душегуба праздник и прикроют. Самих трупов и даже свидетелей никто, правда, не видел – это всегда был чей-нибудь знакомый знакомого знакомого. Словом, очередная беспочвенная страшилка – но вместе со множеством других таких же, порхающих из уст в уста, настроение она портила изрядно, настраивая на мрачный и настороженный лад.

– Впрочем, – продолжал тем временем Йонсом, знать не зная, что занимает голову друга, – у меня зато другое пополнение. Гляди, какой экспонат! Просто чудо, не так ли?

Протянув руку, он снял с полочки изящный подсвечник и продемонстрировал гостю. Тот бегло оценил возраст, внимательно рассмотрел кло-иргский орнамент и потом полминуты молча глядел на клеймо, борясь с собственным неверием. Однако все приметы совпадали, похоже, не подделка.

– Это что, подлинник Баринде?! – полузадушенно спросил Джол наконец, стараясь не думать, во сколько эта вещица обошлась хозяину. – Убери немедленно, негодяй, ты будишь во мне классовую ненависть!

Они рассмеялись, но пополнение коллекции Йонсом отставил всё же несколько виновато. Он действительно порой забывался, не учитывал, что собеседник не просто «не столь обеспечен», а вообще слишком хорошо знает, что такое «считать каждый грош». Толливер же воспринимал всё это слегка отстранённо – и не только потому, что вырос, не зная нужды. Просто смотрел на вопрос, так сказать, со своего насеста. По-птичьи, не до конца понимая эти человеческие заморочки, несмотря на двойную голову.

– Ты бы предпочёл, чтобы он тоже хранился в Большом Отвале, запрятанный от всех?

– Ну, знаешь, у тебя его увидит куда меньшее число гостей, – хмыкнул Джол. – И, кстати, там ему нашлась бы хорошая компания. Там даже рукописи Раккалайде и Инлоры есть, представляешь?

– О! К слову о Раккалайде! «Балаганчик» почти решил, что будет ставить на Карнавал.

– Ну-ка, ну-ка? Я весь внимание.

Существование «Балаганчика» отчасти примиряло Джола с возмутительным богатством Толливера – да и не его одного, кажется. Волшебник не чах впустую над финансами и не роскошествовал почём зря – он спонсировал многие достойные учреждения и любительские начинания. Гордостью Йонсома как мецената был «Балаганчик» – небольшая труппа театралов-энтузиастов, кою фламинго взял под своё крыло. К слову сказать, входил в этот кружок и философ Еккуих Биллихо – так и довелось этим двоим свести знакомство.

Справедливости ради, Толливер не раз порывался и поправить благополучие семейства Тимна, но тут уже непреклонно запрещал сам Джол. Давалось ему это немалым трудом, но он понимал: решение правильное. Одно дело – порой интервьюировать неблагонадёжного субъекта. Другое — получать от него деньги. Стоит кому-то представить дело так, словно журналист получает взятки из Аенария – и в печати больше не появится ни одной его статьи.

– Свели выбор всего к двум пьесам, – кивнул Толливер. – Спорят из-за них. Пока что лидирует «Красный четырёххвосток».

– Красный… чего? Это как плеть-трёххвостка, только кнут-четырёххвосток?

– Нет-нет. Это такой… штандарт? Знамя? Не знаю, как правильно перевести слово «бунчук», некоторые в труппе вообще подумывают адаптировать. Это, как понимаешь, материал не местный – пьеса написана на Хай-Шу.

– Южная экзотика? Твоя инициатива небось была?

– Нет, но я поддержал всемерно, – невозмутимо ответствовал Йонсом. – К тому же тебе ли не знать, публика любит новизну, ей подавай блюдо свежее, с пылу с жару, а если с заморскими пряностями – то уж точно не уйдут, пока не сметут подчистую! Да и вообще, история не только экзотическая, но и действительно интересная, могу потом дать почитать.

– Непременно. Только не забудь заодно справочную литературу, чтобы реалии понимать.

– Ценю твою дотошность, – искренне сказал Толливер. – Все бы такими были…

– Не отвлекайся, друже, ты говорил, что есть и второй вариант.

– А!.. Да, спасибо. А второй – Раккалайде, как ты уже мог понять, когда я сказал, что он тут очень кстати. «Балаганчик» всё же не теряет надежды поставить «Старика и вёсны».

Джол попытался изобразить одновременно уважение и скепсис, неуверенный, насколько ему это удалось – уж он-то точно не метил на театральные подмостки, с его-то невзрачной физиономией. Названная пьеса считалась вершиной творчества драматурга – и именно потому была самым банальным вариантом из мыслимых. Требования же к актёрам сами собой завышались – признанный шедевр, настоящая классика, попробуй-ка сфальшивь, фигляр, сразу познаешь гнев взыскательной публики!..

– Да-да, понимаю, – верно истолковал гримасу Йонсом. – Но, сам понимаешь, для ребят это вызов их мастерству. Будь уверен, со «Стариком» они на сцену шагнут не раньше, чем будут уверены, что представят само совершенство. Или хотя бы убедительный намёк на него.

– То-то Квих мне давеча цитировал, – припомнил Тимна. – Монолог Иерофанта, помнишь?

– Конечно, как не помнить! Но мнится мне, я слышу в твоём голосе неодобрение. Признавайся, чем он тебе не угодил?

– Да ведь глупости этот самый Иерофант несёт, положа руку на сердце – а некоторые, тот же Квих, из них чуть ли не программу делают. Мир есть сон, ничто не истина, всё нам кажется – это, по-твоему, то, что следует поднимать на знамя?

– Ну, уж я-то точно кому-то приснился! – негромко хохотнул Толливер. – Но ты утрируешь, там всё значительно сложнее и глубже.

– Погоди, хочешь сказать, и ты разделяешь эту ересь? – журналист преувеличенно схватился за голову. – Куда я попал! Кругом солипсисты, верящие, что всё вокруг сделано из галлюцинаций! Ох, не зря же я взялся за статью про Скорбный приют! Глядишь, хоть выясню, как с вами всеми обращаться…

– Статья о Скорбном приюте? Серьёзно? – Йонсом вскинул бровь.

Джол вспомнил, что некоторые всерьёз пытались упечь туда не одного и не двух Толливеров, и запоздало устыдился. Не следовало поднимать здесь эту тему. Но раз уж заговорил, следует объясниться.

– Не принимай на свой счёт, пожалуйста, – торопливо попросил он. – Это часть моих длеозеопских штудий.

– Хм? Он же на поверхности.

– Именно. Потому что выстроили его первоначально именно для тех, кто не выдерживал пребывания внизу.

– Вот как? – В голосе хозяина послышался неподдельный интерес, и студент понял, что гроза миновала.

– Да. Понимаешь, для наземных жителей это ведь постоянный стресс. Вечная темнота, отсутствие видимой смены суток и естественного освещения, замкнутое пространство… – тут гость слегка помедлил, припомнив собственный жутковатый опыт разомкнутости, – обострённое ощущение ауры государя подземелий, которая воздействует на спящий разум, непривычный микроклимат, множество других факторов… Словом, не все выдерживают. Ограничение на спуск – это не только для безопасности и секретности производств, хотя это тоже. Это ещё и для блага нас самих, наземников – не каждый способен вынести подземелье, особенно надолго. Сперва об этом не думали, но когда количество срывов стало слишком заметным – я пока не смог найти точных дат, документация плохо упорядочена, сложно работать, – решили свободный спуск вниз пресечь, а лечением пострадавших заняться вплотную. Тогда-то на Колодезной улице и открылась первая версия того, что сейчас именуют Скорбным приютом.

– Но теперь там держат и лечат всех сумасшедших без исключения, не только свихнувшихся шахтёров.

– Верно. Но это нововведение более позднее, всего-то прошлого века. До этого с безумцами обходились… по-разному. В конце концов решено было держать их там, где они никому не навредят и им никто не навредит – так что тюрьма, пожалуй, всё же не лучший вариант…

– Сумасшедших сажали в тюрьму? – удивился Йонсом. – Хм… Кажется, батюшка мне что-то об этом говорил, но я думал, что он так шутит.

– Никаких шуток, – отрезал Джол, вынимая из сумки блокнот. Его он пытался найти всё то время, что излагал историю приюта. – Всё отражено в документах. У меня даже выписки есть…

– Верю на слово.

– То-то. Словом, узнав, что возникновение «колодца» прямо связано с нижним городом, я решил разузнать обо всём этом поподробнее. Как было, как стало; какой нынче процент страдающих «глубинным недугом» в сравнении с другими умалишёнными, и на какой почве вообще наши сограждане чаще всего сходят с ума…

– Я так понимаю, одними документами ты не удовлетворился и решил навестить это гостеприимное заведение лично?

– Конечно! А как же иначе? – удивился Тимна. – Врачи, кстати, были очень рады моему интересу, мол, вечно о них всякие страшилки и небылицы рассказывают, пусть хоть кто-то представит непредвзятый взгляд…

– Гляжу, уже много выяснил? – Толливер видел исписанные бисерным почерком страницы.

– Ещё не настолько много, чтобы публиковать. Но кое-какие интересные наблюдения уже есть. Например, знаешь ли ты, что в Гдароане очень распространена боязнь божьих кукол?

– Помнится, ты говорил, что сам их в детстве боялся.

– Не сравнивай. Несмышлёный ребёнок, детский страх, что с меня было взять? Я про настоящую, паническую боязнь с переходом в параноидальный бред. Представляешь, некоторые считают, что постовые за ними следят. Шпионят. Даже дома – прячутся в шкафу, за ковром, под половицами, да где угодно, и подглядывают. Везде и всегда. Даже в сортире.

Пауза.

– Ага, у меня было примерно такое же лицо, – согласился Джол, листая блокнот. – Что ещё интересного… А, вот: есть пациент, который считает, что у него в голове флюгер. Как ветер переменится, так, мол, у него настроение и меняется.

– Знаешь, а это даже красиво. Инлора бы одобрил образ, я полагаю. Он один такой?

– Конкретно с такой иллюзией – один, но врачи говорят, что само расстройство не такое уж редкое. Просто проявляется по-разному. О, а вот это тебя всяко заинтересует: ваш брат-театрал, – журналист помимо воли хихикнул, но тут же взял себя в руки. – Извини, это, конечно, совсем не смешно… Просто человек заигрался.

– И в чём же это проявляется? – осторожно осведомился Толливер, словно заранее прикидывая, нет ли в «Балаганчике» пары-тройки обладателей таких же симптомов.

– Он постоянно проговаривает реплики «в сторону». Обращается, понимаешь ли, к невидимой аудитории. Всё бы ничего, но если ему на это указать, сразу начинает гневно шипеть: не нарушайте, дескать, сценической условности!.. И это ещё в моменты прояснения. При обострении он вообще отказывается верить, что кто-то «слышит его мысли».

– А его точно нужно изолировать? – растерянно протянул Йонсом. – Конечно, эксцентрично, но вроде бы безвредно для окружающих…

– Не догадываешься? Это ради его же пользы, – хмыкнул журналист. – Он же озвучивает своё мнение о каждом встречном. Совершенно без прикрас и без внутренней цензуры, полностью уверенный, что его не должны слышать. Просто представь, к чему это должно приводить.

– Ох. Об этом я, должен признать, не подумал. Может выйти… некрасиво.

– И очень, очень больно, – подтвердил Джол. – Когда он только-только к ним попал, лечить приходилось отнюдь не только его умственное состояние. Сперва пришлось озаботиться ушибами и переломами.

Помолчали.

– Впрочем, при всём при том он ещё тихий, мирный. И это очень хорошо. Врачи рассказывали, что буйных сумасшедших очень тяжело угомонить: у них прорезается какая-то совершенно экстраординарная силища. Предполагают, это потому, что они вообще не задумываются, будто им что-то не по силам, и выжимают из своих тел такое, что здоровым и не снилось. Рассказывали дикие истории: например, как хрупкая женщина в одиночку ворочала тяжеленную мебель…

– Зачем?

– Ребёнка своего искала. Которого, к слову, у неё сроду не было. И таких примеров в их практике очень-очень много.

– Хм-м-м… – глубокомысленно протянул Толливер. – Знаешь, а ведь в этом может скрываться больше, чем кажется на первый взгляд. Не верят, что не преуспеют – и преуспевают? А не думаешь ли ты, что владыки могут быть в этом очень на них похожи? Они свято уверены, что мир не может не подчиниться их капризам. И мир, само собой, подчиняется.

– Эгей, полегче! – предостерёг журналист, опасливо покосившись по сторонам.

– Не бойся, до берега далеко. А Шсооо своей собственной дурости не просто не скрывает – он, знаешь ли, бравирует ею. Поэтому не трясись, а попробуй вдуматься: действительно ведь интересная аналогия выходит. Богатая возможностями. Не является ли Право результатом особой формы безумия? В конце концов, много ли ты способен припомнить вменяемых владык?

– А много ли ты помнишь невменяемых?

– О, да их множество, один краше другого. Фироэ…

– Она просто взбалмошная.

– Линсадро, Восемь маленьких богов, Рмиарми…

– Ну, пожалуй…

– Атла-Чакани…

– Хорошо, сдаюсь! Ты победил. – На упоминании о короле-философе Джола передёрнуло. По безумию он обгонял всех вышеперечисленных с большим отрывом.

– Таким образом, – развил успех Йонсом, – мы видим, что Крайяносом правят преимущественно безумцы. Способные подправлять законы самой природы в меру собственного разумения… или же неразумия. Так скажи мне – это ли не свидетельство в пользу Иерофанта? Если мир оформляют чьи-то наваждения – то что же тогда он сам?

– Опять ты за своё… Ладно, давай посмотрим на это с такой стороны. Допустим, всё вокруг – эфемерная иллюзия. А значит, не произойдёт решительно ничего страшного, если я возьму вот эту тарелочку, – журналист приподнял блюдо, с которого недавно ел, полюбовался тонкой голубовато-зелёной росписью, представил, сколько оно должно стоить, – хряпну её об угол стола, а потом пройдусь по дому, всаживая по осколку в каждый встреченный портрет…

– Не вздумай даже!

– Почему? – невинно спросил Джол. – Это ведь всё просто иллюзия, никакого настоящего вреда не случится!

Толливер смешался, не сразу найдясь с ответом.

– Вот то-то же, – довольно зажмурился Тимна. – Это называется «редукция до корысти». Мой персональный метод борьбы с заблуждениями, работает безотказно.

– Да при чём же здесь корысть? – досадливо спросил хозяин. – Это вопрос о чувстве прекрасного. Вот оно как раз пострадает, причём в обоих случаях. Какой смысл менять красоту на уродство, а хороший сон на ночной кошмар?

– А, так ты хочешь сказать, что этот ваш субъективный идеализм, или как там в философии оно называется – просто способ утвердить на первом месте эстетство? Что ж, с этой стороны концепция действительно рабочая, наверное…

Йонсом вздохнул.

– Иногда меня всё-таки удивляет, – заметил он, – как чередуются в тебе крайности. Вот только что ты совершенно по-детски брызгал восторгом, а теперь вдруг спокойно и рассудочно пытаешься анализировать совершенно иррациональные, в сущности, явления. Друг мой, тебя самого-то это не настораживает?

– Ещё как, – честно признал гость. – Когда замечаю, конечно. Человеку свойственно не знать о себе такие вещи, ты же в курсе? И уж тем более не пытаться, как ты верно заметил, рационально осмыслять собственные непредсказуемые перегибы. Да и у кого их нет? Вот ты, с твоей любовью к красоте и экзотике, почему всегда предпочитаешь пересидеть Карнавал негодяев дома?

– Я тебя умоляю, что ж тут неясного? Моя жизнь – и без того непрестанный карнавал, стоит только выйти в люди. Или пустить их на порог, не столь важно. Так почему же несколько дней из множества должны становиться для меня праздником, если ничем не отличаются от других?

– Потому что в это время маски надевают все, уравниваясь с тобой, – коварно ответил Джол.

Как оказалось, недостаточно коварно.

– Какое же тут уравнивание? Они выбирают личину по вкусу и ненадолго, я же с ней родился. К тому же, даже выйди я на улицу – все так к моей маске привыкли, что начнут осыпать упрёками: старина, что ж ты эдак осрамился-то, что без костюма?

– Так отчего бы тогда не надеть личину поверх личины? Надеть хоть маску фламинго – тогда получится, что ты делаешь вид, будто без маски, хотя на самом деле дважды в маске.

– Интересная идея, – признал Толливер после паузы. – Рекурсивная. Но именно маску фламинго я бы всё-таки не стал, слишком лобовая подача. Работать нужно изящнее.

– А как бы тогда ты нарядился?

– Над этим стоит как следует поразмыслить. Отвернись-ка ненадолго, пожалуйста.

Джол исполнил просьбу. Сзади немедленно стали доноситься странные высокие звуки, несколько напоминающие кряканье, притом из двух мест сразу – Толливер совещался сам с собой. Наконец дискуссия умолкла, и послышались три чётких удара когтистой лапой по ножке стола. Тимна, уже привычный к этому сигналу, развернулся.

– Вот потому я не слишком люблю бывать человеком, – с улыбкой сообщил Йонсом. – Одна голова, как известно, хорошо, но две – совсем иное дело!.. Да, есть способ куда более изящный. Просто выточить себе грибную корону.

– И притвориться Трёхсотликим? – сообразил Джол. – А что, остроумно! Но разве день человека у них приходится на Карнавал? И уж точно нельзя изображать одинакового Шигайза три дня подряд.

– По правде, не знаю, – легко признался Толливер. – А что до второго возражения… Уверяю, этому горю нетрудно помочь. Недаром же это место прозвали городом Облаков Разума…

***

Парой часов позже, когда гость откланялся и пошагал к площади Солнечного ветра, Толливер с удовольствием ощутил, как за закрытой дверью к нему возвращается прежний облик. С Джолом всегда любопытно побеседовать, но как же утомительна эта человеческая личина!.. Покрутив шеями и размяв крылья, Йонсом направился в свою комнату.

Да, определённо никакого сравнения. На эмгирийском даже слов нет, чтобы описать, что он видит – ни взгляд четырьмя глазами сразу, ни тонкое взаимодействие двух разумов, не вполне независимых, но достаточно автономных, чтобы обладать некоторой индивидуальностью и возможностью взглянуть на проблему под разным углом. Сводить это богатство к плоской определённости одного-единственного «Йонсома Толливера» всякий раз необычайно досадно. Впрочем, а каково сестре? Как известно, две головы хорошо, а три – лучше, и всё это богатство приходится сводить к одной-единственной девичьей головке с каштановыми волосами. Неравноценный обмен, что и говорить. Впрочем, Ятая не жалуется, последнее письмо было вполне воодушевлённым…

Мысль податься на Карнавал, что ни говори, занятна – но это при условии, что тот вообще состоится. Толливер не зря сказал Тимне, что точно знает, с кем можно делиться информацией, а с кем нет. Например, совершенно ни к чему журналисту знать о творящихся в городе убийствах – тут Еккуих Биллихо совершенно прав. Тревожную находку философ обсудил только с меценатом – линсардист тоже знал, что в ненужные руки эта информация не попадёт.

А вот в нужные… Джол Тимна так и не догадался, кто намекнул Трао Огмахалу об авторстве статьи в «Пробуждении»; не подозревал даже, что волшебник-фламинго и историк знакомы. Толливер не торопился его просвещать – пусть мальчик взращивает проницательность, для его профессии это полезно. Впрочем, кто вообще догадывается, насколько широк круг знакомств у Толливеров, и для чего клан так расползся по материку? Йонсом сам не знал, насколько разветвлено его фамильное древо, но его это не беспокоило – тем надёжнее конспирация.

Фламинго помедлил у двери, из-за которой доносилось кваканье. Кратко посовещавшись с самим собой, он решил, что в сегодняшней беседе всё же нет ничего, о чём стоило бы знать влиятельным друзьям с острова. Значит, можно просто отдохнуть.

Открыв дверь условным постукиванием клюва – все проходы в доме были зачарованы, чтобы повиноваться этому сигналу – Толливер прошествовал к пруду и с наслаждением окунул обе ноги в чистую воду, смывая призрачные воспоминания об обуви. Как же всё-таки приятно просто быть самим собой!..

Глава 4

Среди множества улочек Аенария выделяется одна, называемая Змеиной. От начала и до конца этот кривой, извилистый путь замощён квадратными тёмно-зелёными плитами – полупрозрачными, красиво сверкающими на солнце. Многие, впервые очутившись здесь, хватаются за сердце при виде такого богатства – впрочем, их быстро успокаивают. Разумеется, это не настоящий изумруд. Всего лишь очень качественная подделка, полученная в тиглях алхимических мастерских – они притаились там, дальше, в мешанине переулков. Так что не колупайте попусту мостовую, гости дорогие, не озолотитесь, дотошную проверку этот камушек не пройдёт. В лучшем случае сможете продать по цене поделочного камня, в худшем – угодите в темницу за попытку сбыть фальсификат.

Руки прочь, сказано же! Не портите красоту улицы!

Красота, конечно, и так регулярно бывала испорчена злодейскими сюрпризами, которые посылал с небес Шсооо, но Змеиную убирали особенно быстро и оперативно. Изукрасили улочку не просто так – она была центром местной торговли, и попадались здесь такие вещи, каких не сыщешь нигде больше в Длодвотрааке. Среди знающих путешественников, особенно скитальцев, Змеиная улица входила в перечень обязательных к посещению мест Переправы.

Ведь, честное слово, лучше спустить половину сбережений, чем потом кусать локти, что так и не заглянул сюда.

Помимо прочих заведений, достойных всяческой похвалы и удивления, нашёл здесь приют и магазин «Магия Книг и книги о магии». Об этом очаровательном полуподвальчике хоть краем уха слышал каждый, кто интересуется заветными искусствами – во всяком случае, по эту сторону разомкнутых границ. Книг о тайных науках тут было и впрямь немало, но ими собрание далеко не исчерпывалось – хозяин, степенный и уважаемый волшебник, известный всем и каждому сугубо как «Букинист», отличался разносторонними интересами и богатой эрудицией. В посетителях недостатка не было, и каждому Букинист помогал найти то, что нужно – или хотя бы мог подсказать, где искать.

Он действительно хорошо знал, что нужно покупателю – а чего покупатель, может, и хочет, но лучше бы этим желаниям так и остаться несбыточными. Общеизвестно, например, что некоторые магические книги убивают читателей. О таких ходят легенды и страшные сказки. Букинист подобного в продаже не держал, справедливо полагая, что это сокращает число постоянных клиентов. Общеизвестно, что опасные книги, не выставленные в общий доступ, обычно хранятся в подвальном помещении, за трижды запертыми и заколдованными дверями. Однако под этим магазином такого подвала не было. И уж конечно, его владелец не носил просторную хламиду с глубоким капюшоном.

Букинист был начитанным чародеем и старался избегать штампов.

Поэтому в лавке покупателей встречал высокий сухопарый старик в застиранной клетчатой рубашке и потёртых джинсах, со стянутыми в хвост длинными седыми волосами и с часами на правой руке. Где-нибудь в городе Чёрного Сна он ничем бы не выделялся, но в магазине волшебной литературы подобный типаж выглядел инородным и неизменно вызывал у клиентов оторопь. Иные даже принимали его за такого же покупателя – и очень смущались, когда на вопрос «А где продавец?» странный старик представлялся и протягивал ладонь для знакомства. Букинист явно был доволен производимым эффектом и менять имидж не собирался, но и не злоупотреблял им, не разыгрывал новичков попусту.

В конце концов, к чему распугивать потенциальных покупателей?

Поутру, как обычно, посетителей не было – ранние пташки среди книгочеев редки, – и чародей предавался эпистемологическому разврату, совмещая приятное с полезным: прохаживался между рядов, с гордостью разглядывая собственные книги, и попутно пытался разработать критерии новой системы каталогизации по дормантным признакам, включая типографские особенности, тип переплёта и резонанс вторичной семантики. Задача была лишена какого бы то ни было практического смысла, но услаждала душу красотой замысла и служила прекрасной гимнастикой для ума. Да и вообще, разве не восхитительно ощущать себя архитектором бесконечных концептуальных пространств?

Так, это ещё что? Лакуна? Букинист пристально вгляделся в небольшой просвет на верхней полке, чуть было не прошедший незамеченным. Действительно лакуна, и старик был уверен, что книгу, стоявшую там ещё вчера, он никому не продавал. Переставить её он тоже не мог: по всем разработанным за долгие годы системам классификации, которыми полнилась умудрённая голова, именно там для книги было идеальное место, полностью отвечавшее её букве и духу. Не в силах поверить в случившееся, Букинист легко, как молодой, взбежал по ступеням под самый потолок и долго разглядывал верхнюю полку и прилегающие территории, всё ещё надеясь, что произошла ошибка, что он просто недоглядел, и томик вот-вот отыщется.

Но поиск был тщетным, и старик был вынужден признать немыслимое и беспрецедентное.

Кто-то осмелился украсть у него книгу.

Между бровями залегла глубокая складка, и чародей, приблизив лицо к самому месту пропажи, одно за другим прошипел Семнадцать Слов. Всё ещё хмурясь, он принялся спускаться. Этому негодяю ещё икнётся, кем бы он ни был! Его радость могильные черви пожрут! Ещё никто и никогда не смел воровать книг у Букиниста! Кому только в голову пришло такое святотатство?

Размышляя над пропавшими «Записками о Камояге», волшебник отыскал ещё несколько принципов новой классификации, но настроение ему это не улучшило. Кто же всё-таки посмел? Кому хватило дерзости, и, что таить, умений – в охране своего магазина Букинист не сомневался? Конкуренты и завистники? Перебрав в памяти подходивших под эти определения, книготорговец с сожалением покачал головой: отпадают. У одних кишка тонка, для других же, напротив, слишком мелко. Кто-то из вчерашних покупателей? Чародей перебрал в памяти и их, потом, для надёжности, вызвал пред внутренним взором журнал посетителей и книгу бухгалтерского учёта, чтобы перепроверить данные. Взял на заметку пару новичков: выглядели они достаточно безобидно, но первое впечатление не всегда бывает верным.

На всякий случай проявил схему защитных чар – нет ли сбоев? – намётанным взглядом оценил безупречную правильность синтаксиса и пробежался по ключевым узлам, проверяя, не вкрались ли где двусмысленности и ошибки. На первый взгляд всё было в порядке, и Букинист задумался было о полной вычитке, но тут паутина смыслов ожила, сигнализируя, что по ступенькам спускается клиент.

Чародей удивился, но схему скрыл – не хватало ещё светить секреты безопасности перед посторонними. Скорее всего, иногородний путешественник или даже скиталец – у этих за время пути суточные ритмы сбиваются самым причудливым образом. Что ж, самое время как следует успокоиться и подготовиться к радушной встрече: пропажа пропажей, а клиент – это всё-таки святое.

Дверь открылась, впуская статного мужчину за сорок, обладателя необычайно крупных ушей. Это, впрочем, Букинист отметил лишь мельком – его вниманием сразу завладело иное создание, тенью скользящее за посетителем. Белоснежная кошка необычайных размеров, способная посрамить и некоторых овчарок, но словно бы лишённая обычной кошачьей грации: в её странной, неровной походке мерещилось что-то чужеродное, будто бы птичье. Чародей всмотрелся пристальнее, пытаясь понять, в чём дело, но странная бестия словно расплылась перед глазами, так, что не выходило даже понять: что это у неё, мех?.. Или всё-таки перья?..

– Заходя в магазин, животных следовало бы сажать на поводок, – механически заметил Букинист. Кошка-птица взглянула на него укоризненно, и старик тотчас понял свою ошибку. Такая и без поводка прекрасно поймёт, чего не следует делать. Но всё же, шерсть это или перья?.. А, ну конечно же! Зачем «или»? Чародей перестроился и взглянул уже профессионально. Очевидно же, налицо неснятая полисемия – теперь, когда он знал, что искать, все приметы бросались в глаза. По косвенным признакам продавец быстро достроил основную парадигму и залюбовался, развернув её перед мысленным взором. Изумительная работа, просто изумительная. Не грех бы выяснить, что за техника тут была использована – незнакомо выглядел не только почерк, но даже поэтика и отдельные особенности грамматики.

– Уверяю вас, Дианора совершенно благовоспитанна, – ответствовал гость, кладя руку на загривок питомицы и пытливо глядя на волшебника сквозь очки. – А вы, надо полагать, синьор Букинист? Доброе утро, и привет вам от синьора Хамбира!

Имя давнего корреспондента встало на место, как запятая в двусмысленную фразу. Книготорговец наконец понял, кто перед ним, и взглянул на гостя уже значительно внимательнее и благосклоннее. Мысленно сопоставил всё и взвесил: да, ошибки быть не может.

– А вы, стало быть, профессор Скангаль? Что ж, рад знакомству. – Мужчины обменялись крепким рукопожатием. – Простите, что так накинулся: непростое утро, был слегка выбит из колеи.

– Ничего страшного, – заверил путешественник, с интересом оглядываясь. – А у вас тут и впрямь богатое собрание, должен отметить! И, признаться, удивительнейшая планировка.

Букинист позволил себе улыбнуться краешком губ. Расположение стеллажей, проходы меж которыми петляли, словно улочки Аенария, ставило новичков в тупик не менее, чем внешность продавца. Тем, кому удавалось войти в постоянный круг, волшебник рано или поздно рассказывал: помимо квадратно-гнездового, есть множество куда более толковых способов организации пространства. Например, запустить в только что купленное помещение Фонарщика, проследить, как он вальяжно расхаживает туда-сюда, подозрительно принюхиваясь к новому месту, закартографировать маршруты – и уже потом приняться за расстановку…

А вот, кстати, и он тут как тут: пришёл осведомиться, кто это опять нарушает границы его территории. Из-за угла объявился мохнатый рыжий котина – далеко не столь огромный, как Дианора, но всё же в высшей степени внушительный представитель своего племени. При виде химеры он замер, сузил жёлтые глаза и негромко зарычал, давая понять: может, ты больше и страшнее, но это место – моё, так что даже не думай, ясно?

– Фонарщик, – укоризненно протянул Букинист.

Тот не отреагировал, продолжая сверлить незваную гостью взглядом, только нутряной рык стал громче. Дианора какое-то время молча щурила зелёные глаза, потом пригнула голову и ответила. Книготорговец невольно отступил на шаг: даже вид развёрнутой парадигмы не мог его к такому подготовить. В переливчатом звуке мешались змеиный шип, клёкот разъярённой птицы и гневное блеяние козы, идущей на таран. Фонарщик, однако, даже не дрогнул, лишь распушился пуще прежнего, став похожим на шар. Приблизившись на пару шагов к химере, он пару раз выразительно взмахнул хвостом – будто пальцем погрозил: смотри у меня! – и неспешно удалился, всем своим видом демонстрируя презрение.

– С характером зверь, – одобрительно заметил Скангаль, глядя вслед недовольному животному. – Это его так зовут – Фонарщик? Из-за масти?

– Не только. Ещё он очень любил гасить свечи и опрокидывать лампы, один раз чуть пожар не вышел. Хорошо хоть тут кругом электричество, можно этого не бояться.

Профессор поднял глаза к потолку и кивнул, соглашаясь: с флуоресцентными лампами коту вряд ли получится что-то сделать. Тем временем оповещающие чары вновь дали о себе знать.

– Ещё один покупатель приближается, – извиняющимся тоном сообщил Букинист, давая понять, что на светскую беседу сейчас немного нет времени. Оживлённое же выдалось утро! – Вы ищете что-то конкретное, или?..

– Сперва предпочту просто осмотреться, если не возражаете. – Скангаль с неподдельным интересом окинул взглядом ближайший стеллаж.

– Как можно? Осматривайтесь на здоровье, – широким жестом обвёл свою вотчину чародей и поспешил навстречу старой клиентке. Илу Тугаю его сеть распознала ещё на подходе, а эта гостья не из тех, что легко переносят невнимание и необходимость ждать.

***

Профессору и впрямь было интересно осмотреться. Он слышал много лестного о закромах МКИКОМа – да и когда, в конце концов, он отказывался покопаться в книжной премудрости? По пятам преследуемый Дианорой, он неспешно двинулся вдоль рядов, вчитываясь в надписи на корешках. Взял с полки книгу с загадочным названием «Бавкиджхармен», полистал, пожал плечами и поставил обратно.

Попутно он пытался понять систему, которой руководствовался продавец, расставляя книги – и всё чаще задумчиво потирал подбородок. На первый взгляд казалось, что никакой системы нет вовсе, и размещение книг совершенно хаотично. Затем в кажущемся хаосе начинал проступать паттерн, несколько контринтуитивный, но странным образом гармоничный. Но стоило к нему привыкнуть, как тот внезапно нарушался, словно был лишь частным случаем более запутанной системы – или та складывалась из наложения нескольких принципиально разных подсистем. Чтобы понять стоящие за всем этим принципы, явно нужно было провести в магазине не один день – так что учёный с сожалением перестал набрасывать в запястной книжке гипотетические схемы и сосредоточился на самих книгах.

Магазин оправдывал своё название и репутацию – полки и впрямь ломились от эзотерических знаний. «Девятьсот мантических методик», «Травник», «Звездочёт», «Образ законов мёртвых», «Толкование снов», «Книга слоновой кости», «Двойной допрос», «Изумрудная скрижаль», «Фундаментальная философия фантазмов», «Книга закона»… Названия очевидные и тёмные теснились вокруг, суля не то раскрытие всех тайн мироздания, не то безумие в попытках понять, что же такое наплели на этих страницах. К тому же Скангаля отчего-то не оставляло подозрение, что как минимум часть этих книг – откровенные подделки и шарлатанство, перемешанные с настоящим знанием по необъяснимой прихоти продавца. Подливало масла в огонь то обстоятельство, что среди всех этих загадочных названий мелькали заглавия совершенно прозаические: «Секреты садоводства», «Десять книг об архитектуре», «Кристаллография и ювелирное дело». Конечно, как этноэзотерик, учёный знал, что во всех этих областях могут крыться отголоски тайных знаний… Так не в этом ли ключ? Он взглянул на собрание с новым интересом.

По мере того, как они с химерой продвигались вглубь магазина, им неоднократно встречался Фонарщик. Рыжий котище с независимым видом сновал туда-сюда, явно контролируя все перемещения чужаков. На его морде была написана столь сосредоточенная подозрительность, что легко было поверить: учини гости что-нибудь в ущерб магазину, и он немедленно отправится доносить хозяину.

Скангаль мало удивился бы, получив этому подтверждение, но куда больше его заинтересовало другое. Траектории кошачьих перемещений подчас казались совершенно невозможными – вот он скрылся далеко позади, а уже вскоре снова идёт навстречу всё той же барственной походкой, явно намекающей, что спешить отнюдь не в его привычках. Не то кот отменно блефовал, не то обзавёлся полчищами двойников, не то ведал тайные способы срезать путь. Профессор не знал, что и думать. Полуподвал, конечно, выглядел удивительно просторным, но понять, действительно ли тут изменено пространство, не получалось. Эх, как же жаль третьего глаза!..

Оставалось полагаться на слух, но тот ничего особенного не сообщал. Эхо было вполне обычным, посторонние звуки из пустоты не раздавались, и вообще в помещении царила удивительная тишина. Тут поскрипывает рассыхающееся дерево, там гудят в стене водопроводные трубы – и всё. Где-то на фоне – звуки улицы, шаги, стеклянное позвякивание и разговоры на верхних этажах; плюс, разумеется, синьор Букинист беседует с посетительницей далеко позади – та возмущённо выясняет, отчего заказанной месяц назад книги до сих пор нет, да что мне до вашего «очень редкая», я что же, мало плачу?! За такие деньги вы должны были доставить её ещё в прошлом году!..

Магические труды постепенно сдавали позиции всё более и более приземлённым. О, а ну-ка, что тут у нас? Эти стеллажи, похоже, посвящены Крайяносу, его природе, географии и населению. Некоторые заглавия просто-таки дышали местным колоритом. «От хеклей до ухламлотов: история религиозных движений равнины Атана», «Лхого-Пхайят: факты, предположения, домыслы», «Иллюстрированный справочник портальных зверей с атласом ареалов и комментариями», «Устроение подводных монастырей», «Расцвет и крах города оборотней», «Племена камнеедов Багала»… С любопытством покосившись на том с особо многообещающим названием «Дентальная и эпидермальная классификация мест на материке Энме», Скангаль снял с полки средних размеров книгу под названием «Определитель демонов» и открыл введение.

«Пускай понятие “демон” интуитивно понятно каждому, дать ему строгое научное определение нелегко, как хорошо знает всякий, интересующийся вопросом. Только среди недавних работ можно припомнить труды Вешацена (183), Ю. Нилота (190), Ят-тама (191), К. Адмахал (191), К. И. Я. О. Миацеланти (194) и Ань Янши (196). Определения, которые дают эти исследователи, сильно несходны между собой, подчас даже противоречивы. Ни одно не может быть названо исчерпывающим. Удивляться этому не следует. В самом деле, есть ли вообще критерий, позволяющий нам произвольно объединять одним словом такое многообразие созданий: от существ из плоти и крови до эфемерных и неосязаемых духов, от диких животных до индивидов, наделённых не только разумом, но и своеобразной мудростью? Если дело исключительно в их вредоносности – отчего мы не записываем в число бесов саранчу и львов? Если в необычайных свойствах – отчего же не привратников, иначе называемых портальными зверями?»

Сперва учёный читал с интересом, но быстро понял, что введение не слишком-то полезно. Авторы тоже не знали, как же подвести единый знаменатель под всю неисчислимую нечисть Крайяноса, но прямо признавать это не хотели, и вводные страницы тонули в научном словоблудии. Единой теории не было – лишь щедрая порция гипотез, пересыпанных контраргументами. В конечном итоге единое определение подменила классификация – между строк ясно читалось не проговорённое вслух: «Мы не знаем, что общего между этими большими группами, но всё это точно демоны!» Скангаль скользил взглядом по схемам и пояснениям, пока один пассаж не привлёк его внимание:

«…несомненно одно: выделение ракчамая в обособленный класс существ является совершенно неправомочным. Подобно буйным демоническим силам, они представляются неотъемлемым свойством самой среды, зримым персонифицированным проявлением, и потому должны рассматриваться как особая разновидность демонов – наиболее здравомыслящая и отчасти даже благотворная».

Эге! Тут есть, о чём поразмыслить. Заинтригованно хмыкнув, профессор перелистнул страницу, только чтобы обнаружить, что введение закончилось и начался собственно определитель. Вот как справочник том оказался действительно хорош – богатый, подробный, пускай и не иллюстрированный. О большинстве перечисленных чудовищ Скангаль даже не слышал, о других – только краем уха: Колесничие и владыки чёрного ветра, лярвы и фуа, вздохновенные и нигаренну… Статьи сильно отличались по объёму. Келлеары, с которыми учёному дважды довелось столкнуться, удостоились всего трёх с половиной страниц. Другие получили по десять-двенадцать, некоторым избранным доставалось и несколько десятков.

«Два надёжных источника также зафиксировали безымянную хворь, переносимую чёрным ветром. При ней глаза выгнивают изнутри и лопаются, оставляя глазницы зарастать диким мясом. Эта ранняя фаза длится от одного до полутора месяцев и допускает попытки излечения (наиболее надёжным представляется обращение к Впускающему Смерть, об альтернативах см. Адмахал, цит. соч.). Неудача в этом начинании означает необходимость немедленной эвтаназии, поскольку далее болезнь начинает стремительно прогрессировать во всё более омерзительных формах, равно опасных для пациента и окружающих. Первым признаком становится изменение пигментации покровов, а также заметные искажения пропорций, свидетельствующие о начале деформации костей…»

Почитав ещё немного, Скангаль поморщился и принялся листать дальше. Имена чудовищ, зловещие, нелепые или попросту непонятные, чёрными кляксами пятнали страницы. Неожиданно взгляд зацепился за одну статью, поражавшую своей краткостью. Она состояла ровно из двух строк:

«Длинный Враг

Худший из всех».

Помедлив немного, учёный решил, что с радостью переживёт без деталей. Как бы то ни было, книга выглядела полезной. Профессор подумал даже, не прикупить ли этот справочник, задумчиво взвесил в руке, но, поколебавшись, всё-таки поставил обратно. В ближайшее время его изыскания всё равно будут сосредоточены здесь, а не в дикоземье, и нет никакой гарантии, что из Длодвотраака он отправится в дальнейшее путешествие, а не развяжет один из узлов, чтобы вернуться в Пёстрый лес. В таком случае «Определитель демонов» будет лишней тратой. Судя по тому, что книга стоит на полке аж в пяти экземплярах – не такая уж редкая, если всё-таки понадобится, шанс наверняка ещё будет.

Кстати, а вот не случилось ли здесь чего-нибудь более близкого к самой теме исследований? Ага, например, «Устное творчество ракчамая» – вполне подойдёт. Книга на вид увесистая, есть шанс узнать что-то новое. А конкретно о Библиотеке?.. После тщательного осмотра Скангаль сыскал лишь пару тоненьких книжек в мягком переплёте, всем своим видом не внушающих никакого доверия. Тем не менее, со вздохом добавил и их. Золото добывают, просеивая песок; жемчужины и безоары таятся в склизких внутренностях. Неизбежные издержки.

Что ж, на первое время этого должно хватить; быть может, Букинист ещё что-нибудь посоветует – судя по всему, они со сварливой посетительницей как раз прощаются. Учёный двинулся на голоса, попутно пытаясь понять, не переменились ли книжные ряды, пока он на них не смотрел – приобретённая в перекати-городе привычка. Беглый взгляд не сумел выявить ничего крамольного, но лёгкое сомнение всё равно осталось. Виннего Скангаль заподозрил, что эта недоверчивость с ним теперь надолго.

– Считаю долгом заметить: брошюрки – дрянь, – подтвердил опасения профессора чародей, когда тот выложил добычу на прилавок. – Но, как говорится, ваше время и ваши деньги, моё же дело – предостеречь…

– Притом не слишком настаивая, чтобы не мешать деньгам сменить владельца, – в тон поддержал Скангаль, раскрывая кошель. – Может, в таком случае подскажете по теме что-то более дельное?

– О! Боюсь, сразу ничего и не припомню, – поскрёб затылок Букинист. – В этом вопросе я поотстал, давно уже не слежу.

– А раньше следили?

– Да, в молодости очень интересовался, были причины – но с годами интерес притупился. Если хотите быть в курсе последних новостей по теме – пожалуйте в Туманный Квартал, там эта тема никогда не выходит из моды. Дорогу знаете?

– Мне сообщили основные ориентиры. Сейчас, если не ошибаюсь, всё ещё Белый сезон?

– Да, и продлится до конца следующего лунного месяца.

– Вот и славно. Я ещё поработаю с источниками, а если это не принесёт плодов – навещу скитальцев.

– Успехов вам. А, к слову об источниках! – вдруг что-то припомнил Букинист. – Пожалуй, вот это может вас заинтересовать. Не прямо по теме, но есть интересные параллели…

На прилавок шлёпнулся пухлый журнал, озаглавленный «Вестник Гдароанского университета», судя по проставленной дате – свежайший.

– Обратите внимание на страницы с двести сороковой по двести семьдесят пятую, – добавил книготорговец. – Там интересная статья. Впрочем, вообще номер любопытный – большей частью посвящён переводу некоторых древних текстов… Главная научная сенсация этих дней! – хотя без ложной скромности замечу, что, обратись они ко мне, все те таблички были бы переведены гораздо раньше. Однако сами понимаете – политика…

При чём тут политика, профессор, надо признаться, не понимал, но больше заинтересовался другим.

– Вы ещё и переводите? С какого языка, если не секрет?

– Со всех и на все. – Букинист широко улыбнулся, видя замешательство собеседника. – Я семиомант.

– Как это?

– Ну вот такая полезная магия. Работа со смыслами. Увы, я не умею проверять их соотношение с реальностью – зато умею перевыражать. Простая матричная трансформация. Вы же ходили среди этих книг, – он махнул длинной рукою в сторону торговых рядов. – Думаете, все они написаны в Крайяносе? Отнюдь. Тут более чем половина привезена из-за разомкнутых границ и, гм, адаптирована мною под условия среды. На оригиналы спрос невелик, но иногда скитальцам требуются именно они, так что порой приходится обращать трансформацию. А если удаётся заполучить больше одного экземпляра, распределяю их поровну – часть перевожу, часть оставляю как есть.

– Вот как, – осенённый внезапной мыслью, Скангаль спросил: – А составлением словарей и учебников вы случайно не занимаетесь?

– Скорее, компиляцией. Я вполне могу выстроить связи между толковыми словарями на разных языках и создать на их основе третью книгу, например… Некоторые варианты популярнее других, так что для самых востребованных случаев у меня есть готовый запас. А какие языки вас интересуют?

– Не обращайте внимания, просто теоретический интерес. – Про себя учёный улыбнулся. Вот, оказывается, где Анзар добывал для Дзаэйды все эти словари и пособия. Ещё одной тайной меньше. «Свои источники», ну конечно же… – Хотя, не стану врать, будь я помоложе, не отказался бы сам такому научиться.

– Не спешите хоронить возможности, учиться не поздно никогда, – пожал плечами семиомант. – Хотя, конечно, дело не быстрое… Так, боюсь, приближаются ещё покупатели. Рад был бы продолжить, но сейчас недосуг. Захотите ещё потолковать о лингвистике и библиотечном деле – по вечерам пятого дня я обычно бываю в «Синей птице».

– Всенепременно, – кивнул Скангаль. Меж тем к прилавку уже приближалось сборище в одинаковых плащах. Три или даже четыре четвёрки ухламлотов, профессор ещё ни разу не видел этих сектантов в таком количестве. Мужчины и женщины беспрестанно переглядывались и жестикулировали, трудно было понять, кто к какой группе принадлежит.

– Один вам вопрос напоследок. Каким вы нашли Длодвотраак?

Скангаль помедлил, пытливо взглянул на собеседника.

– Какой ответ вы бы предпочли услышать: вежливый или правдивый? – спросил он наконец.

Букинист ничуть не обиделся, только наметил улыбку кончиками губ:

– Понятно. Что ж, как бы то ни было – хорошего вам дня!

***

…Город кричал.

Подошвы тихо клацали по изумрудным плитам мостовой. Дома по обе стороны красовались островерхими черепичными крышами и резными наличниками, изобретательными вывесками и богатыми витринами. Посвист ветра, поскрипывание флюгеров и висячих фонарей добавляли приятное разнообразие в неумолчный рокот торгового места, складывающийся из голосов покупателей и негоциантов, лишь немного приглушённых стенами. Тут и там клумбы и небольшие садики услаждали взор и обоняние.

И всё равно город кричал.

А ведь, казалось бы, иди да радуйся. Но нет – Длодвотраак учёному действительно не понравился, сразу и по многим причинам. Удаляясь от «Магии Книг», он перебирал в памяти места, где побывал за последние месяцы, и сравнение выходило отнюдь не в пользу Переправы.

За три дня, прошедшие с приезда, Скангаль успел реализовать ещё парочку камней в обмен на местную валюту, снять жильё, прогуляться по Аенарию и даже отправиться в небольшую обзорную экскурсию по городу – последняя проводилась на дребезжащей пролётке, занимала почти весь день и истощала не только терпение, но и кошелёк (хорошо хоть, богатый опыт торгов позволил сбить цену почти втрое), но, благодаря говорливому гиду, оказалась довольно информативной.

Об этом городе профессор слышал немало. Многоликий Длодвотраак, знаменитая Переправа, сердце равнины Атана и один из крупнейших перевалочных пунктов скитальцев в окрестных мирах. Тем горше, пожалуй, оказалось разочарование. После громадного, наполненного чудесами и тайнами улья чхормальбаэк город на Девятиокой казался… не просто скучным, хотя это слово, наверное, тоже подходило. Больше того, он виделся глубоко отсталым, ограниченным и провинциальным.

Хотя почему «виделся»? Таким он и был.

Да, размеры его были исключительно солидны, а богатство главного торгового перекрёстка – несомненно. А вот индивидуальности заметно недоставало. Конечно, два века для города – это не срок, и всё же можно было ждать, что за такое время при перекрёстном опылении стольких культур сформируется что-то неповторимое. Но этот процесс, похоже, едва начинался. Казалось, отними у Двойственной горы особенности, которыми наделил её Иррпе, и подари жителям взамен жалкие крохи старых эрмульбайдзонских технологий – выйдет нечто похожее. Длодвотраак, увы, не был лицом равнины – скорее, мутноватым зеркалом, где более или менее отразилась она вся, почти без изъятия, но и не приобретя никаких неповторимых деталей.

А ещё город кричал. Не переставая.

Город нескольких владык на поверку оказался… Скангаль не знал, как точно это назвать, но едва ли городом. Союз нескольких деревень, тесно льнущих друг к другу? Отчасти похоже – присутствия здесь были слабы и эфемерны, и лишь Девятиокая, чувствовалось, не просто держала излучину в крепкой хватке, но могла бы и с лёгкостью подмять весь мегаполис, прояви богиня к этому хоть малейший интерес. Только вот «льнущие» – неправильное слово. Скорее, сшитые на скорую руку, без анестезии, вопящие от воспалённых швов. Длодвотраак пытался изобразить единое целое, но выходило у него плоховато, что очевидно каждому, умеющему держать уши открытыми.

О, разумеется, с первого же дня учёный слушал. Здесь снова царил эмгирийский, и профессор мог без труда пропускать сквозь себя тьмы и тьмы бесед, возгласов и перепалок, проникаясь общим настроением города. И услышанное угнетало его в особенности. Даже сейчас, шагая по переулкам города Облаков Разума под чистым и ясным небом, Скангаль вбирал отовсюду мрачное гудение, напоминающее о растревоженном улье или раскатах отдалённой, но приближающейся грозы.

Почём репа? – (шум каких-то механизмов), проклятые марионетки, всякий раз из-за них мороз по коже, (грохот раздвигаемых ставень), ах, душечка, какое платье! – (звук убегающего варева и громкая брань), да, представляешь, сорвался с привязи и убежал, третий день ищу, думаешь, правда живодёры поймали? – (металлический скрежет), подай мне бутылочку с синим вино-о-м! – (лающая речь на рафкарийском), где ты только раздобыл такое чудо? – (надсадное пение рога), а я говорю, Карнавала в этом году не будет, нечего выряживаться и бросать деньги на ветер, (рёв моторов), чудесная погода сегодня! – сплюньте, сосед, не то услышит ещё, (звон бокалов и звуки льющейся жидкости), ах ты, мразь, да я же тебя порежу! – (тонкий призрачный звук на грани слышимости), в этом году надену зелёный бархат с алыми вставками, (возбуждённые крики играющих детей), да, уже самое меньшее восьмой труп, и скрывать всё труднее, не сегодня-завтра будет во всех газетах, (шорох и поскрипывание), да они задрали с этими кордонами, дождутся ведь, что полыхнёт, (прихотливый барабанный ритм), Реснаморглис, (бряцанье ключей, с трудом поворачивается проржавевший замок), был у Норсайяка на посылках, катался на летающих носилках, да носилки, сволочи, сломались – вот теперь я с вами обретаюсь! эгей, ротозей, найди шарик поживей! – (звуки потасовки, на фоне безутешно рыдает какая-то женщина), новая подземная война, в Оршонле снова неспокойно, это всё Калс воду мутит, слово моё помяни, (шорох тасующихся карт), встали на постой проповедники из Огненной долины – три «свечи» и «факел», (надсадный хриплый кашель), начнём после дня Зельмаха, (звук рвущейся ткани), развелось ворья, просто спасу нет, уже прям обувь на ходу сымают, (хлюпанье, бульканье, чваканье), ладно, ныряем в Туман, тут очень уж шумно…

С тем, что шумно, учёный не спорил, но хмурился вовсе не поэтому. Что его действительно тревожило – так это общее умонастроение. Даже подозрительность Двойственной горы выносить было куда легче – там она была давно привычным фоном, здесь же явно вызревало что-то менее стабильное. На каждом углу открыто осуждали владык – с таким Скангаль прежде не сталкивался. В виденных им городах этой темы избегали – где из страха, где из довольства жизнью. Здесь, как видно, не нашлось места ни тому, ни другому – и лодку опасно закачало. Отовсюду ползли слухи один мрачнее другого. Где-то в глубине, под ними, смутно различались беседы тех, кто их распускает – невнятные, но оттого лишь ещё более зловещие. Отовсюду примешиваясь к обычной рутинной болтовне, эти миазмы исподволь отравляли всю обстановку. Практически зримо копились недовольство и напряжение.

Весь город звучал как натянутая струна, которая рано или поздно лопнет.

Оставалось только гадать, с чего это Дзармайлок решил направить путешественника именно сюда. Профессор заподозрил даже, что этот поступок не имел ничего общего с собственными интересами путешественника – возможно, командующий лишь сделал ход в какой-то запутанной внешнеполитической игре. В конце концов, он ведь чхормальбаэк, разве не так? С другой стороны, он обмолвился о каких-то недавних открытиях – и вот Букинист вручает свежий «Вестник Гдароанского университета» со словами, что там может найтись нечто связанное. Возможно, Скангаль впустую взялся искать скрытый смысл – просто на него самого уже действует здешняя нездоровая атмосфера. Честное слово, жаль, что не было возможности вместо этого остаться в Вайкласте.

Этноэзотерик заметно просветлел лицом. В городе Летящих они с Дзаэйдой задержались всего на пару дней, но впечатлений хватило надолго. Устремлённые ввысь белоснежные здания – сплошь арки, стрельчатые окна и острые шпили! Парящие между ними горожане! Солнце и луна в форме огромных сияющих птиц! Владычица Фироэ создала удивительно красивое место. Как следует присмотреться и прислушаться Скангаль не успел, и вообще большую часть времени провёл под крышей, получая компетентную медицинскую помощь, но этого хватило, чтобы очередной удивительный город нашёл место в его сердце.

После воздушной архитектуры Вайкласта приземлёнными казались и аккуратные островерхие домики Аенария с Валитаном, и грубоватые высотки Гдароана – разве что кло-иргская архитектура Горнего Града сохранила присущее ей очарование. После технологических чудес Эрмульбайдзона уже не впечатляли трамваи, водопровод и электрическое освещение. В перекати-городе главным активом была информация, а здесь её явно не собирались даровать кому попало. Вершиной коммуникаций оставался проводной телефон, охватывавший один только город Чёрного Сна. В остальном приходилось полагаться на старую-добрую бумажную почту, которую доставляли из одного конца города в другой курьеры – порой на транспорте, но нередко пешком. Вычислительная техника в основном применялась на нужды промышленности и была до того громоздкой, что хитроумные протезы местных не иначе как работали на одной только воле господина подземелий. И, разумеется, не стоило забывать про климат. В день приезда город Облаков Разума встретил их туманом, нисколько не соответствующим столь возвышенному названию – ибо видом, консистенцией и запахом тот более всего напоминал подгоревшую манную кашу. Зрелище внушало омерзение даже сквозь стены шагохода – а уж когда пришлось выйти наружу…

Поселились странники порознь. Дзаэйда заблаговременно забронировал себе комнату в небольшой эрмульбайдзонской слободке, пристроившейся возле городских стен к западу от Сквозной улицы. Мест там была горстка, и сдавать одно человеку никто не собирался – поэтому Скангаль с Дианорой отправились по одному из адресов, указанных Бунчудом Хамбиром. Там обнаружился постоялый двор, чей владелец – неопределённого пола создание, похожее на скульптуру из переваренных морепродуктов – предложил за весьма скромную цену снять опрятную комнату на втором этаже.

– Сможете пользоваться всем, кроме этого шкафа, – меланхолично добавил(а) он(а), вяло шевеля свисающими с лица суставчатыми лапами.

– А что не так со шкафом? – Профессор бросил на последний оценивающий взгляд.

– Он уже сдан. Там квартирует семейство тлатчтлей.

В ответ изнутри мебели донёсся отчётливый скрежет и негромкие голоса. Учёный чуть поджал губы, рассматривая тёмную громаду с лёгким неодобрением. Он давно успел усвоить, кто такие тлатчтли, и вполне понимал всеобщую неприязнь к этим склочным и вороватым созданиям. Неудивительно, что комната сдаётся за бесценок – кому охота терпеть таких сожителей и трястись над каждой ценностью, не имея гарантии, что она будет на месте завтра утром или после возвращения с прогулки?

Из щели между шкафом и стеной показался крупный рыжеватый паук с человеческим лицом на брюшке. Пристроившись на передней дверце, он уставился на посетителей с опасливым интересом.

– Соседа подселяешь, начальник? – спросил он наконец.

– Наш гость ещё не решил… – тягуче заговорило владевшее домом существо, но утомлённый дорогой Скангаль позволил себе бестактно прервать его:

– Пожалуй, меня всё устраивает. Вот задаток за первую седмицу.

Они рассчитались, и хозяин, кажется, озадаченный, ушаркал прочь. Профессор принялся разбирать рюкзак, явственно чувствуя направленные на него любопытные взгляды. С одной стороны за ним следила химера. С другой – пристроившийся на шкафу тлатчтль… нет, уже два тлатчтля… три… ишь, ишь, как полезли-то! Приглядываются, бесово семя. Прицениваются. Перешёптываются уже тишком – не зная, насколько остёр слух у нового соседа, наивно полагают, будто их не слышно. Судачат, чего относительно ценного постоялец не сразу хватится.

Напрасно же они думают, что Виннего Скангаль да Алабанти спустит им подобные вольности.

Выгрузив всё необходимое и поставив рюкзак в угол, профессор потянулся, обернулся к питомице и заговорил:

– Ну что, Дианора, запоминай как следует, где что лежит. Если чего-то недосчитаешься… Видишь этот шкаф? В этом случае можешь считать его запасной кормушкой.

Химера сощурила зелёные глаза, медленно осмотрела всю комнату, перевела оценивающий взгляд на замолкших тлатчтлей – и демонстративно облизнулась. Затем сменила кошачий аспект птичьим и громко щёлкнула клювом. Судя по перекосившимся лицам жителей шкафа, намёк оказался более чем достаточным.

Припомнив этот эпизод, Скангаль позволил себе лёгкую улыбку. Мелкая, но всё-таки победа – многоногие соседи нутром почуяли, что с Дианорой лучше не шутить, и вели себя тише воды, ниже травы, а вещи учёного третий день пребывали в неприкосновенности. Этому способствовало и то, что всякий раз по возвращении в комнату химера устраивала тщательный досмотр, подозрительно принюхиваясь и временами грозно посматривая на шкаф.

Скользя мыслью от воспоминания к воспоминанию, Скангаль не переставал прислушиваться и вглядываться, изучая раскинувшийся вокруг город – и немудрено, что на следующем шаге он чуть не споткнулся, едва удержав равновесие. Наверняка это просто совпадение… но до чего же странное! Что может связывать эрмульбайдзонскую игру в «восьмого встречного» и улочки Аенария? На облупившейся белой штукатурке одного из домов кто-то размашисто написал углём единственное слово:

«Неукротимый».

Глава 5

Свеча в бумажном фонаре прогорела до середины, но в замене пока не нуждается. Светит неярко, но достаточно: выхватывает из мрака то наплыв камня, то изломанную трещину. Самый конец слепой каменной кишки, где царят тишина, безмолвие и неподвижность.

Но не пустота, отнюдь. Напротив – единственный жилец заставляет тупичок казаться куда теснее, чем есть. Сами тени жмутся к стенам, подальше от косматой туши. Вцепившись в громадный сталактит когтищами, наполовину вросшими в камень, с потолка свисает ленивец. Голова безвольно покачивается на длинной шее, морда едва не касается пола. Густую чёрную шерсть тут и там испятнала бледная, слегка фосфоресцирующая грибная поросль. Такие же пятна обильно изукрасили и потолок, не давая сразу понять, где заканчивается пещера и начинается её житель. Тот, без сомнения, постиг великую тайну гармонии с природой, и ничто теперь не может поколебать его спокойствия.

Но нет – вот правое ухо спящей бестии едва заметно шевелится. Дотоле плотно прижатое к голове, оно не выдавало своей странной формы – но теперь движется всё беспокойнее, и становится ясно: вместо ушей голову ленивца украшают крылья. Тёмные перепончатые крылья летучей мыши. Вот одно из них расправляется со скрипом и шорохом, распахивается во всю ширь, едва не коснувшись стены, снова сворачивается… Размяв отвыкшие от движений мускулы, нарушив длительное недеяние, крыло-ухо начинает целенаправленно сгибаться в самых неожиданных местах. К полу протягивается лестница из плоти и костей.

И по ней, шагнув прямо из воздуха, спускаются двое. Приплясывающий от возбуждения пятнистый ракчамая и невысокий старец с головой, поросшей короткими седыми волосами. Первый, как водится, наг, второй закутан в наброшенный поверх туники шерстяной плед.

– Вот мы и на месте, дед Ушумгаль, – довольно возглашает Холо-Хоро. – Пещера Лайсан на острове Хай-Шу, таможня уже близко. Не забудь, о чём уговаривались!

Жрец молча кивает. Замысел проводника ему не по вкусу, но нельзя отказать ему в разумности. Сам Старик едва ли сумел бы породить подобный план, и обратный путь очень здорово бы осложнился.

Туннель изворачивается змеёй на раскалённых углях, и путь, который по прямой уложился бы в несколько шагов, занимает несколько минут. Закреплённые там и тут на стенах светильники не позволяют споткнуться на неровностях пола, заодно успокаивают, сразу давая понять: место обжитое. За очередным лихим поворотом стены резко раздаются в стороны, и там путешественников в самом деле поджидает обещанная таможня.

Ещё один стол из незнакомого дерева; ещё один чиновник-Помнящий сидит за ним, как подобает, лицом к югу, вглядываясь в гостей сквозь тёмные стёкла очков. Снова нынешний день переплетается с минувшим; комната в Сумингаре – с пещерой на острове. На сей раз, впрочем, за столом мужчина. Прямая спина, лазурный халат без излишеств, аккуратно подстриженные усы и бородка, высокая шапка с красным околышем, из-под которой спускается на спину косица в пять уставных цуней длиной – иными словами, всем своим видом он воплощает пять сановных добродетелей: верность государству, знание закона, честность, неподкупность и безупречный вкус.

Ушумгаль чувствует, что вновь подпадает под власть наваждений, и здесь она куда сильнее, чем в Сумингаре. Отличить собственные воспоминания от чужих? – о, да здесь едва ли можно отличить настоящие тени от призрачных. По обе стороны от стола высятся два стеклянных сосуда, горя ровным белым светом. В этом резком сиянии тени особенно глубоки – ложатся крест-накрест поперёк столешницы, как творение умелого каллиграфа, сложившего из иероглифов картину. Одни тени порождены каменными уступами вокруг, другие – предметами на столе. Третьи возникают в пересечении первых, словно намекая на то, чего поблизости нет, но что могло бы быть. Четвёртые, наконец, решительно ничему не принадлежат – но они столь нахальны и убедительны, что сами отбрасывают призраки своих обладателей в воздух над столом, где те маячат дразнящим намёком среди вещей плотных и осязаемых.

И удивительно ли, если почётное место среди этой чехарды предметов мнимых и подлинных занимает набор каллиграфических принадлежностей? Того и гляди чиновник степенным жестом обмакнёт кисть в жидкую мглу и начнёт дорисовывать новые видения поверх старых. В конце концов, взгляните на эту бронзовую тушечницу – разве может она служить целям более мирским, чем те, что только что описаны? Отделка её была бы безыскусной, даже грубоватой, если бы не крышка: на ней замерло, словно в середине пляски, чучело крысы, до того убедительное, что лишь неподвижность отличает её от живой. Поблёскивая бусинами глаз в безжалостном белом свете, пляшущая крыса свидетельствует: при всей безупречности вкуса, её хозяин бывает не чужд экстравагантности.

Старик спешит отвести взгляд: вокруг набитой опилками тушки животного чужие воспоминания роятся особенно густо. Достаточно взглянуть на неё, и вся немудрящая жизнь крысы предстаёт перед глазами, словно призрак, танцующий вокруг собственного трупика. Иногда на краткий миг тень крысы полностью сливается с застывшим оригиналом, повторяя его позу в потоке движений. Тогда воздух по необъяснимой причине наполняется тяжёлым запахом лилий.

– Драгоценных гостей приветствуют на острове Хай-Шу, – склоняет голову Помнящий. Воспоминания об оплетавших его проводах едва заметно покачиваются в такт движению. – Чем недостойный ученик мэтра может вам помочь?

Драгоценные гости кланяются в унисон. Это выверенный, церемониальный поклон, столь безукоризненный, словно оба разучивали движение всю жизнь. Распрямившись, Ушумгаль едва заметно трясёт головой – изгоняя из ушей шорох чужих долгополых одежд. Традиционных халатов и платьев всех тех, кто совершал подобные поклоны задолго до его прихода на остров.

– Я Холо-Хоро, и я провёл клиента гильдии Помнящих на остров, – молвит ракчамая неожиданно степенно. – И предъявляю право на плату, уговоренную от века между моим народом и мэтром Цхан Чиуанем.

– Я Ушумгаль, идущий в Воспоминалище, и подтверждаю его право этим перстнем, – демонстрирует руку с кольцом жрец. – А также предъявляю право на плату, половинную от той, что уговорена от века меж ракчамая и мэтром Цхан Чиуанем.

Вот. Слово сказано, обратной дороги нет. Чиновник хмурит брови. Складки, обозначившиеся на лбу, складываются в подобие триграммы «Чжэнь» – не иначе как предвестием близкой грозы.

– На каком основании?

– Не от своего имени, но от имени команды судна «Миркат». Держа курс на остров Хай-Шу, корабль затерялся в поясе духов, а после был сокрушён демонической бурей. Я, недостойный, был на его борту и лишь волей богов спасся, вынесенный на берег острова Риэш, откуда выведен почтенным проводником.

Помнящий продолжает хмуриться. Старик бестрепетно глядит в тёмно-синие стёкла, по-прежнему не в силах понять – существуют очки в действительности или являют не более чем часть морока?

– Вы не родственник погибшим и не член команды, – отмечает очевидное сановник. – Отчего вы претендуете на часть доли погибших?

– Их тела не погребены, и их души не знают покоя. Как жрец, я обязан провести молебен о погибших, чтобы они отыскали путь в страну без возврата.

– Несомненно, ваша благодарность и чувство долга перед ними столь велики, что вы заслуживаете получить за них мзду, – невозмутимо отвечает чиновник. Насмешка в его словах исчезающе тонка и остра, как игла в пальцах мастера чжэнь-цзю. Коснулась на пробу, сразу отдёрнулась, теперь медлит: вонзиться ли по-настоящему? Поискать более удачную точку?

И впрямь:

Когда и там, и тут – грозящий «чжэнь»,

Спасёт тебя лишь следованье жэнь.

– Нижайше прошу простить недостойного! – вновь кланяется Ушумгаль. Чужие слова вежества сами просятся на язык. – Дело лишь в том, что отправление должного обряда требует немалых трудов. На чужбине не найти алтаря – его нужно воздвигнуть заново. Разве этот труд по силам одному старику? Нужна и достойная жертва – а разве может принести её тот, чьи последние пожитки унесла пучина? Эти достойные мореходы заслужили, чтобы всё было выполнено как подобает.

Этот план они с Холо-Хоро разработали в Багале, устроив привал на полпути между двумя зверями. В речах, которые нынче ведёт Старик, содержится достаточно правды – он действительно хочет замолвить за павших словечко перед господином заката, и сделать это как следует. Тонкость же состоит в том, что суммы, о которой просит Ушумгаль, хватило бы, чтобы покрыть куда большие расходы. Плутовство? Да – но рождённое необходимостью. Ведь гильдия обязалась оплатить лишь дорогу на остров. Возвращаться – или отправляться куда бы то ни было ещё – он должен самостоятельно, рассчитывая лишь на собственные средства и силы. Меж тем Ушумгаль не сомневается, что дело, к которому призывают его боги, поджидает вовсе не здесь. А все пожитки – вновь чистая правда! – сгинули в бездне вод во время неистовства шторма. Те деньги, что были у них с гурушем, пропали ещё раньше – как и у всех на «Миркате» незадолго до расправы над злосчастным матросом.

Совестно добывать средства столь бесчестным путём, но долг перед богами важнее. Старик хорошо помнит, во что обошлись давешние сомнения. Больше он не допустит подобной слабости. А значит, предложение ветротекучего ракчамая стоит принять, как бы ни претило это всем представлениям о достойном. В конце концов, вершится это отнюдь не в целях наживы – во всяком случае, не стариковой наживы. Да, долю от полученного Ушумгаль обязался уплатить Холо-Хоро как создателю хитроумного замысла – несомненно, именно ради этого проводник и затеял всю канитель, – но остатка должно было хватить, чтобы добраться от Хай-Шу в любую точку Крайяноса и жить ещё некоторое время.

Беседа продолжается ещё долго. На торг она походит мало – напротив, это чинный, степенный разговор, в котором этикетные формулы и риторические прикрасы делаются всё пышнее и запутаннее с каждым новым поворотом. Всё крепче застревая в тенётах чуждого ему ритуала, Старик понемногу отчаивается: да закончится ли утомительное витийство хоть когда-нибудь? Но наконец Помнящий степенно кивает, ставит роспись на очередном листе и проходится снизу тяжёлой яшмовой печатью.

Не нужно даже подносить руки к глазам: Ушумгаль и без того уже вспомнил, что теперь его пальцы украшают не одно, а два кольца. Одно, беспросветно-чёрное, объявилось на безымянном персте – точная копия того, каким обзавёлся и Холо-Хоро. В любом городе Хай-Шу его можно обменять на сумму, которую указал чиновник в бумагах. Кольцо на среднем пальце никуда не исчезло, но переменилось. Мазок тени? Кусочек стали? Билет на остров?! – вместо всех них палец обвивала свёрнутая кольцами дорога. «Троперстень», – приходит в голову чужая шутка. Знание пути отсюда до Воспоминалища – достаточно быстрого взгляда, чтобы не бояться заблудиться.

Ещё несколько минут проходят в церемонных прощаниях, извинениях и заверениях в искреннем удовольствии от утончённой и познавательной беседы, после чего, откланявшись в прямом и переносном смыслах, путники минуют таможенника, проходят последним витком коридора и оказываются в главном туннеле пещеры Лайсан.

Он похож на пушечное жерло – округлый, прямой, идущий под уклон. На дне с лёгкостью разъедутся две колесницы, свод потолка теряется где-то в выси – света бумажных фонариков у входа в боковые каверны не достаёт, чтобы его различить. Старик зябко кутается в плед, по настоянию Холо-Хоро выпрошенный у гионгиафов – подземный сквозняк недружелюбен к старым костям.

– Отлично сработал, широкоухий дед Ушумгаль, – одобрительно шепчет ракчамая, ухмылка его похожа на серп Нанны. – Увидимся, когда всё вспомнишь. Бывай!

Проводник вроде бы делает один-единственный шаг, но мгновенно теряется из виду. Панибратство его, ещё большее, чем прежде, должно бы вызывать досаду, но Старику отчего-то приятно услышать «широкоухого» – и даже не оттого, что лестно. От этого слова стало как-то особенно светло и спокойно, хотя и немного грустно – словно различил мельком отголосок детства или юности. В таких случаях обычно замечают с улыбкой: «Сто лет не слышал!..»

Да, лет сто. А может, и куда больше.

Подстёгиваемый мыслью, что вскоре все тайны должны разъясниться, Ушумгаль поворачивает на восток и начинает осторожное восхождение. Перстень ведёт его, не даёт сбиться в прихотливых изгибах пола, указывая кратчайшую и легчайшую дорогу, словно путь сам стелется под ноги – но жрец всё равно не спешит, прислушиваясь к собственному телу: не подведёт ли? Вот странно, думает он, живу на свете несметную тьму времени этакой вот ходячей руиной, и всё равно чего-то боюсь…

Вперёд, вперёд, вперёд. Фонарики по курсу – словно далёкие звёзды. Старик трясёт головой: кажется, что каменные стены текут ему навстречу, как несомые ветром облака, или как если бы камень обратился рекой, где есть свои волны и течения. Но нет, это лишь тени, тени, снова проклятые тени и блики множества фонарей из разноцветной бумаги, играющие в догонялки вокруг… Ещё одна иллюзия лукавого острова.

Словно в ответ, ближайший фонарь подмигивает: иллюзия? Ой ли? Не удостаивая насмешника даже кивком, жрец бредёт сквозь игривую тьму. «Всё в этой жизни возникает из темноты, в темноте всё становится правдой, – приходят на память незнакомые слова. – Темнота – это иной, удивительный мир: в нём возможен любой поступок, любое слово». Глядя на игру черноты и синевы, там и сям взрезанную жёлто-оранжевыми искрами, Старик склонен им верить.

– С возвращением, – шёпот обжигает ухо. – Старина, неужели за такой срок ты так и не выучился читать?

Дёрнувшись, Ушумгаль разворачивается – никого. Коридор позади совершенно пуст. Но он же точно слышал! Незнакомый голос, вкрадчивый, чуть надтреснутый – но совершенно реальный. Ничуть не похожий на чужие воспоминания, что так и роятся вокруг гильдейских с их жуткими синими стёклами.

Смешок. Уже над другим ухом.

– Кто здесь? – Старик снова дёргает головой, пытаясь различить говорившего – ничего. Пустота и тени.

– Не выучился, – вместо ответа шепчет незнакомец. – Ай-яй-яй. И не стыдно до сих пор не уметь?

– Я знаю грамоту, – отвечает жрец, сам едва понимая, ради чего обращает внимание на невидимку.

– Так разве я об этом?.. – шёпот раздаётся прямо над макушкой, так, что хочется пригнуться, оказаться подальше от его источника. – Ну да, конечно же, ты не понимаешь. Ты и раньше не много-то разумел, а теперь даже не помнишь, о чём мы прежде беседовали.

– Кто ты? Я тебя не знаю.

– Ты меня не помнишь, – поправляет невидимый собеседник. Выдыхает прямо в затылок: – Зато так уж случилось, что я хорошо помню тебя, Ветхий. Помню прах на твоих руках. Пыль городов и гниль мертвецов…

Ушумгаль беспокойно оглядывается, шагая к выходу, а шёпот длится и множится, перемещаясь от одного уха к другому, раздаваясь из-за сталактитов, поднимаясь к потолку вместе с эхом шагов:

– Я помню боль в твоих глазах, разрушитель. Горечь и стыд. Ты так и не смог справиться с ними и пришёл, чтобы забыть. Отчего же ты рвёшься их вернуть? Полагаешь, что сможешь их выдержать?

– Такова воля богов. Не мне им перечить, – цедит Старик, шагая к выходу. Бесплотный голос пытается заморочить его, сбить с толку, вновь заронить сомнения в душу. Но жрец больше этого не допустит.

Теперь негромкий смех слышится отовсюду – из каждой тени, из всякой щели, из-за любого тёмного угла. Как будто слова пришельца развеселили саму пещеру. Шелестящее хихиканье дробится между стен, накатываясь само на себя, как волны в трясущемся сосуде, и в наложении смешков рождаются обрывочные слова:

– …послушайте его… не умеет читать… и думает… трактовать слова… безумных богов!..

Провожаемый самозабвенно смеющимся эхом, Ушумгаль шагает на поверхность.

Мешкает, удивлённо моргает. Необозримый коридор уже закончился? Разговор с насмешником продлился так долго?.. Чудны, чудны дела на этом странном острове. Одно лишь ясно: звёзды-фонарики успели смениться звёздами настоящими. Плотнее кутаясь в плед, прижимая к груди охранительный амулет, Старик принимается бормотать молитву, прося вразумить и оборонить. Так, прося о заступничестве Уту, Ана и Энлиля, он устремляется по дорожке, что одновременно разворачивается в памяти и под ногами.

Серебристый песок поскрипывает под подошвами. По обе стороны высятся деревья, неподвижные и строгие. Их тонкие голые ветви разбегаются в вышине, словно узор трещинок на старой эмали. За колоннами стволов всё теряется в дымке, кажется едва намеченным акварелью. Мнится, что даже ход времени там размылся: все движения медленны и плавны. Жрец, впрочем, отнюдь не поручился бы, что там в самом деле хоть кто-то движется: он ловит всё лишь краем глаза, прямой же взгляд находит одну пустоту. Но стоит отвернуться, всё начинается опять: танцуют в глубине чащи невысокие, изящно очерченные фигурки, медленно скользят, неспешно вздымая руки к небу, словно подражая деревьям… Плывут под звуки негромкой музыки: где-то в отдалении звучит цинь, семь струн выпевают что-то одновременно светлое и грустное, как протяжный крик морской птицы.

И опять Ушумгаль не может понять, слышит ли он игру в действительности или вспоминает мелодию, что некогда здесь звучала – как вспомнил название «цисяньцинь», которого никогда прежде не знал. Не понять и того, кем или чем являются танцующие, существуют ли они вообще – и существовали ли хоть когда-нибудь? В придачу сбивает с толку, что сама дорожка кажется знакома, как путь из собственной спальни в святилище. Оттого ли, что он уже ходил этим путём прежде? Или просто ещё один морок завладел его сердцем?

Старик продолжает молитву, подумывая, что вместо Уту стоило бы, наверное, призвать Нанну. Над островом Хай-Шу не восходит солнце. Здесь царит ночь, вечная ночь, озаряемая лишь сиянием звёзд и луны… вернее, лун. Их над островом теней целых четыре, разных цветов и размеров. Ветер гонит по небу клубящиеся сиреневые тучи, и в их разрывах показывается то одна, то другая луна, преображая всё до неузнаваемости.

Прямо сейчас светит млечно-опаловая, очень похожая на настоящий лик господина Нанны, которому, впрочем, в этот день никак не полагается быть столь круглым. Её свет падает невесомыми белыми хлопьями, превращая песок под ногами в густой свежий снег. Ушумгаль подставляет ладонь, ловит несколько лунных снежинок. Неосязаемы, совершенно бесплотны. И всё же в лунном свете дыхание жреца становится видимым, окутываясь паром, лицо пощипывает от воспоминаний о крепком, ядрёном морозце, а сердце при виде порхающих хлопьев захлёстывает настоящим половодьем удивительно непосредственных, ярких чувств: радость и восторг, предвкушение чего-то неясного. Хотелось отбросить осторожность, пуститься бегом, прыгать и плясать под гром хлопушек и фейерверков, как в беззаботном детстве. Нырнуть в сугроб, умыться снегом…

На светило наползает туча, стирая с холста наброски зимнего пейзажа. Старик только головой качает: он почти поверил, что вспоминал собственное детство. Меж тем равнина почти не знает подобных зим: снег редко успевает даже целиком скрыть от взгляда траву, прежде чем превращается в слякоть на южном ветру. И ни один из известных Ушумгалю праздников не включал столько грома и огня, чтобы отвадить злосчастья и недобрых духов. И всё же: радость от снежка, прилетающего в лицо соседскому мальчишке, захватывающее дух скольжение по льду… Всё это ненадолго оказалось таким же знакомым, как рисунок вен на собственных ладонях.

Тени-плясуньи всё скользят, выгибаются по сторонам от дороги, и жрец не готов поручиться, что каждый силуэт – человеческий. Лиловый сумрак вновь расступается: теперь в просвете объявились сразу две луны. Одна, поистине огромная, ало-оранжева, словно персик, другая, самая маленькая из четырёх, отливает ярким золотом. В их смешанном сиянии голые деревья облеклись звенящей осенней листвой, мелодия циня сменилась оглушительной литанией цикад. Но разве эти насекомые поют не в разгар летней жары?.. Наверное, кроны лишь кажутся жёлто-оранжевыми в этом странном освещении.

Да как же ты поймёшь здесь, что к чему? Печаль рождает журавлиный крик, играет ветер рваной паутиной, и терпкий запах скошенной травы касается ноздрей, покуда дятел своим кроваво-огненным челом всё бьёт сосне на дальнем горном склоне, чтоб та послала досыта ему жуков, и гусениц, и разной прочей снеди; с протяжной песней где-то дровосек с топориком проходится по чаще, и мерно вторят издали ему жнецы-крестьяне на далёком поле… Родимый край, тебе тут каждый дом, и всякое лицо тебе знакомо, готов ты перечесть по именам соседа всякого и всякую скотину. А дома тихо ждёт старуха-мать, просиживая вечера за пряжей; и всех их, всех их хочется воспеть в стихе прозрачном, как ручей долины…

Только новая туча выдёргивает Ушумгаля из очередной грезы, на сей раз действительно больше похожей на сон, чем на воспоминание – текучей, размытой по краям, тягомотно вертящейся вокруг одних и тех же мотивов. Некоторое время уходит, чтобы понять, не сошёл ли он ненароком с дороги. Быстрая сверка с перстнем показывает, что нет, он всё ещё придерживается верной тропы, хотя поверить в это трудно: он незаметно успел выбрести на берег и теперь идёт на восток по узкому белому пляжу вдоль цепочки невысоких голубоватых скал. На юге расстилается море, сладострастно облизывает кромку берега пенистыми языками. Где-то играет свирель, под её напев кто-то пляшет на вершинах скал. Старик готов поклясться, что время от времени до него доносится смех танцующих.

Снова ненадолго показывается золотистая луна, но в одиночку её чары недостаточно сильны, чтобы заморочить путника. Дорога снова забирает севернее, вглубь суши, и жрец оказывается среди невысоких, поросших жёсткой травой холмов. На вершине одного замечает декоративные ворота: крыша с лихо загнутыми коньками, примостившаяся на деревянных столбах. Ни дверей, ни створок: к чему они только нужны? Чужая память на сей раз молчит, и от этого почему-то делается ещё неуютнее. Дорога ведёт в другую сторону, и скоро Старик теряет странную постройку из виду.

Тропа понемногу забирает вверх, жрец ловит себя на том, что дышит тяжелее прежнего, а ноги переступают всё медленнее. Приостановиться, отдышаться. Вдох, выдох. Перед глазами всё мерцает, будто на пороге обморока, но скоро взор проясняется, и Старик понимает, что может идти дальше. Вперёд!..

Облака расступаются, открывая вид на ещё одну луну, и Ушумгаль, как ни старается, не может определить её цвет: она кажется полупрозрачной, словно вообще лишённой красок, и вместе с тем отливает свежей сиренью. Её свет коварен, ничего на первый взгляд не меняя, но пробуждая безотчётные тревогу и томление. Весь остров словно напускает на себя особо многозначительный вид, будто каждая вещь, каждый камень и каждое дерево являются не только самими собой, но и чем-то ещё – быть может, даже кем-то ещё; и у каждого припрятано тайное предписание от инстанций самых значительных и сиятельных. В следующее мгновение кажется, что это не более чем розыгрыш, и они все перемигиваются у тебя за спиной, чтобы в следующий миг разразиться хохотом и приняться хлопать тебя по плечу: а славно это мы тебя разыграли, старина!.. А, а?.. И не распить ли теперь по чарочке горячего вина? Потом остров накидывает следующую маску, затем – ещё одну; кокетничает и дразнит, словно красотка, молодая и ветреная.

Уже даже перстень-напоминание не вызывает прежнего доверия – и, как скоро выясняется, не зря. Развилка. Но ведь в памяти нет ничего подобного! Здесь тропа должна вести прямо, а никак не раздваиваться… Жрец медлит. Что-то в восточной дорожке, уводящей в тёмную ложбину между холмами, кажется странным. Движимый неясным предчувствием, Старик медленно протягивает руку… и отдёргивает, наткнувшись на твёрдую шершавую поверхность. Ширма! В следующий миг фальшивый пейзаж складывается гармошкой и исчезает – это кто-то отодвинул ширму изнутри, выпуская наружу тёплый свет вместе с запахами риса, рыбы, гвоздики и кардамона.

Ушумгаль отшатывается от неожиданности. В проёме объявляется гибкая фигура, и сердце вдруг заходится внезапным узнаванием, воспоминанием о первой, ещё юношеской любви… Но нет, блажь проходит столь же быстро, сколь началась, оставив смутное разочарование. В женщине из-за двери-обманки нет ничего знакомого. Высокая, стройная, в просторном шёлковом халате поверх платья, расшитого лотосами, и в маске, скрывающей лицо. Вежливо поклонившись незнакомцу, она закрывает ширму за собой – рисунок на ней снова не отличить от настоящей дорожки – и спешит прочь по своим делам, изящно обмахиваясь веером.

Тень бежит впереди хозяйки, и полы халата предстают у неё полудюжиной хвостов. Облако находит на сиреневую луну, и всё пропадает – лишняя дорожка, ширма, на которой та нарисована, и женщина, что из-за неё вышла. Остаётся лишь тень на земле, несущаяся, как черно-бурая лисица, но и та в пару прыжков скрывается из виду.

Сбитый с толку, замороченный и усталый, жрец плетётся дальше, с удивлением находя, что зевает на ходу. Сколько он уже так ковыляет? Когда в последний раз спал? Так трудно отслеживать ход времени в этом царстве предательских лун и вероломных теней… Ничего, он ходил по этой дороге тысячу раз и твёрдо знает: цель уже близка… осталось пройти совсем немного… ещё бы этот мельтешащий свет не бил в глаза… Старик жмурится, бредёт, спотыкается; прикрывая глаза, упрямо бредёт дальше, и наконец, поражённый какой-то внезапной мыслью, поднимает голову и прямо смотрит на источник света перед ним.

Это определённо дом, но самый странный из всех, что Ушумгаль когда-либо видел. Он весь создан из бликов и пятен света: багряных и шафрановых, аметистовых и янтарных, прозрачных, как рыбий жир и отражение луны в стекле, и густых, как чад от сгорающих лесов. Блики эти скользят, танцуют, меняются местами, ни на секунду не оставаясь в покое, и сам дом тоже не остаётся прежним, беспрестанно меняясь, но так, что глаз не успевает ухватить перемену. Вот это трёхэтажный особняк с каменными стенами… а вот изысканный открытый павильон… пагода… многоступенчатый зиккурат… круглая хижина под соломенной крышей… Воспоминалище, сотканное из памяти и само память о мириадах домов и мест, переменчивей отражения в воде и всё же неизменно: оно радушно стоит в самом сердце острова, своим тёплым светом зазывая внутрь гостей. Призрачные ленты сияния отходят от него во все стороны, медленно скручиваясь и неспешно скользя в неподвижном воздухе; касания их тёплые и умиротворяющие.

Глубоко вздохнув и снова помолившись, Старик решительно шагает в двери… нет, к широким воротам с деревянными колоннами. Сверху вниз бегут иероглифы. Правая колонна гласит: «Позади анфилады закрытых дверей, впереди рыщут стаи голодных зверей»; левая вторит: «Вчера ароматы цветущей сирени, назавтра лишь чад погребальных огней». Новый шаг проводит его между колоннами, но те уже исчезли, на их месте глухая стена, а теперь окно, а теперь он шагнул уже слишком близко, чтобы не видеть, что всё это блажь, двери-стены-окна, нет и не было, есть только свет, тёплый свет, что умиротворяюще качает гостя на своих волнах, туда-а-сюда-а, в ритме океанского прибоя, в ритме деревянной зыбки под звуки старой-престарой колыбельной: житель потёмок прочь из потёмок ушёл поглядеть на солнечный свет, что ж дитя осерчало так, что мать его плачет, в небесах у богини струятся слёзы? Это кто же такой – тот, кто на земле заводит рёв? Если это собака, пусть отломят ей ломтик, ежели птица, пусть ей выбросят крошек, если ж это строптивец – дитя людское, пусть споют ему заговор Ан и Анту, чтоб отец его спал, свой сон довершая, чтобы мать-рукодельница довершила урок свой…

***

Мальчишка упрямо дёрнул чернявой головой – словно муху отгонял. К чему ему мамкина колыбельная? Он уже большой, сам засыпает. А сейчас тихонько, легонько крадётся на кухню, надеясь умыкнуть лакомый кусок в неположенное время. Если поймают, взбучки не миновать, но он хитрый и проворный, как лис, ни за что не попадётся!.. Тайком, тишком, по тенёчку, вдоль стены внутреннего двора, не торопясь, чтобы не привлекать лишнего внимания – но и не слишком мешкая, дядька Нисабаси не весь день будет занят, рано или поздно вернётся – и уж если обнаружит, что Ушумгаля в урочный час нет на месте!..

Ага, вот и кухонная дверь. Ну-ка, лис, насторожи уши: не возится ли за ней старая Мегиримта? Нет, вроде бы тихо: как водится в этот час, рабыня пошла за водой. Вот и отлично, слава Уту! Вот ещё удумали, урок отвечать на голодный желудок… Да ещё когда возможности ответить ждать невесть сколько! Осторожненько тянем дверь на себя…

– Ага, вот ты где, прохвост! – торжествующе каркает с вышины, а в следующий миг правое ухо оказывается в безжалостной хватке. Мальчишка верещит, но не вырывается: по опыту знает, что так будет только хуже. – Ох, Ушум, змеёныш ты мелкий, вот что с тобою делать?

Полным именем – Ушумгаль, Большой Дракон – его пока никто не зовёт. Не дорос, вестимо – даже до обычного дракона и то не дорос, если уж честно, а до большого и подавно. Вообще-то имечко непростое, царское – негоже простому горожанину, пускай авилуму, с таким ходить. Но теперь такие часто дают – всем без разбора. Имена грозные, сильные, стойкие – в надежде тем самым укрепить нам, судьбу, и привлечь взоры благожелательных божеств.

Всё больше шанс выжить.

Мальчишке очень хочется быть настоящим большим драконом, которого никто не смеет хватать за уши, а кто всё-таки посмеет – того зубищами, зубищами!.. Но замечательной зубастой пасти, способной перекусить пополам птицу Имдугуд, у него нет, поэтому остаётся мрачно пыхтеть и исподлобья глядеть на пленителя.

Дядька Нисабаси похож на птицу, но никак не на сказочную Имдугуд. Скорее уж на нахохлившуюся ворону. Носище-клюв, волосы и борода смоляные, тёмными глазами посверкивает, ходит эдак вразвалочку, и голос резкий – кар-р!.. И хватка тоже как у когтистой птицы – ворона, как есть ворона.

Поймала змеёныша, смотрит: заклевать или ну его?

– Так что с тобой делать, скажи? – повторил мучитель, склонив голову к одному плечу.

– Дядь Нисабаси, отпусти ухо, а? – тоскливо спросил пленник – без особой, впрочем, надежды. – И так распухло…

И правильно – в ответ родич только от души крутанул кистью, не разжимая пальцев, и мальчишка заверещал пуще прежнего.

– Ничего, тебе только на пользу, – наставительно сказал Нисабаси. – Глядишь, ещё трёпка-другая – и в ушах у тебя окажется достаточно места, чтоб задержалось хоть что-то из того, чему тебя учат старшие. Пошли-пошли! Пока урок не ответишь, брюхо не набьёшь…

Ушум едва поспевал за длинными шагами взрослого – а поспевать приходилось, ведь многострадальное ухо-то никто так и не отпустил! Ничего не поделаешь – чтобы получить вожделенную пару лепёшек, придётся-таки сперва рассказать, что затвердил вчера… вернее, попытался затвердить… А потом снова весь день корпеть над табличками, разбирая бесконечные клинописные значки до рези в глазах и ломоты в затылке и учась выдавливать их в сырой глине. Родня очень хотела вырастить из мальчишки писца – ремесло нужное всегда. Раньше – сорванец очень смутно представлял это «раньше» из разговоров взрослых, кончившееся задолго до его рождения, – его отправили бы в э-дуб-ба, дом таблиц, где он бы лет до двадцати горбатился с ордой таких же несчастных, кому назначили нам-дуб-сар – судьбу писца.

Да только не было в Ирикалаге дома табличек. Недосуг было пока обустроить, да и некому. Писцов осталось всего-ничего, и Нисабаси – один из немногих. Не уверенный, что увидит на своём веку открытие должной школы, он был полон решимости воспитать хотя бы одного преемника.

Ну почему именно Ушум?! Уж лучше бы кого другого себе присмотрел!..

– Сбегу от вас, – буркнул мальчишка себе под нос. Тихо-тихо, даже кошки громче топочут.

Но дядька всё равно услышал.

– Дурак, – припечатал он племянника. Ушум ожидал услышать об опасностях эден, дикой земли вокруг города, и о кишащих вокруг демонах, но дождался совершенно иного, внезапного: – Беглая рабыня только делает вид, что спит.

– Какая ещё рабыня?! – он сам не понял, чего в вопросе больше: изумления или возмущения. – Я авилум, свободный мужчина, не хуже тебя!..

Писарь смеялся долго. Казалось, целая стая ворон затеяла где-то перебранку.

– Ой, дурак… – фыркнул он, отсмеявшись. – Мужчина выискался, тоже мне. Молчи лучше, мальчуган, и слушай, что тебе широкоухие говорят. Это пословица, дурень. И значит она: от долга своего не убежишь. Даже за триста вёрст, где никто знать тебя не знает, ты всё равно не сможешь уснуть, потому что Ме затемнились. Твои собственные Ме, понимаешь ты это, дурак?

– У меня есть Ме? – поразился Ушум. Ему казалось, что Ме – это что-то такое, что есть у богов… царей… храмов… но он-то тут при чём?

– Раз есть нам – есть и Ме, – ответил Нисабаси, закрывая за ними дверь. Прощай, двор; здравствуй, комната писца. – Раз ты живёшь и дышишь, раз родился среди черноголовых – значит, где-то есть и гишхур, который всё это предначертал.

Помолчал задумчиво, потом широко осклабился:

– Но о начертаниях богов мы поговорим как-нибудь потом, змеёныш ты мой изворотливый! А нам с тобой пора заняться начертаниями попроще и понужнее.

Исподлобья уставившись на давно опротивевший вид – скамейку, лохань с водой для смачивания глины и стопку таблиц – мальчишка глухо застонал. Остро захотелось во двор или на улицу, подальше отсюда, где не пахнет пылью, вместо этого ноздри наполняют…

***

…гарь и чад, мертвечина и кровь, тяжёлый мускусный дух и испарения серы. Ядрёная смесь, от которой нутро скручивается тугим узлом, готовясь выбросить наружу всё содержимое. Глаза лучше и вовсе не открывать: как бы ни воротило от запаха, вид всё равно многократно ужаснее…

Обучать отрока дядька Нисабаси так и не закончил. Через пару лет после разговора о дураках и беглых рабынях он сгинул на празднике в доме Гимиль-Нингирсу. Не один сгинул – вместе с домом, его хозяином, всем семейством последнего и другими гостями. Не то охранные чары оказались недостаточно надёжны, не то нашёлся лиходей, тайком похитивший ближайшие печати с частокола – этого так и не узнали. От писаря удалось сыскать только левую руку, от многих других – и того меньше. Нет, оставил после себя неведомый демон не так уж мало, но поди разбери, кому принадлежат мизинец с ноги или обрывок кишки?..

Хоронили всех в общей усыпальнице. Ушум был на церемонии. Молчал. Думал.

Нелёгкие это были времена для санг-нгиг, черноголовых, настоящих людей; нелёгкие и тяжёлые. Злые времена и чужие края. Ещё живы те, кто помнят жизнь в Ки-эн-ги, долине двух рек полноводных, Идигны и Бурануны; жизнь среди настоящих людей, говорящих на истинном языке эме-гир и чтящих верных богов. Та жизнь закончилась, но отнюдь не смертью. С ними всеми приключилось нечто иное.

Вода – так рассказывали пережившие страшный день. Словно повторился потоп, который пережил благочестивый Зиусудра. На сей раз не было бури, гнева Ишкура, ливней и зарниц, гремящих с неба. Не было и разлива могучих рек. В то утро вода просто пришла – не то со всех сторон сразу, не то попросту ниоткуда. Словно земля покрылась изобильным потом, надеясь таким образом утопить скачущих по её шкуре блох, словно воздух решил обратиться жидким. Воды натекали, серебрясь по траве, поднимаясь выше и выше: прохладные, сверкающие, кристально чистые… смертельно опасные. Вот только что они были по щиколотку, теперь уже струятся по колено, а вот уже встали на несколько локтей.

Где искать прибежище от такого нежданного бедствия? Самонадеянные думали переждать на крышах своих домов. До поры они ликовали, потом приумолкли, потом ужаснулись, а потом кричащих смельчаков смыло. Другие искали убежища на зиккурате. В конце концов, разве не господин земли остерёг когда-то мудрого Зиусудру? И разве есть в городе строение выше и место священнее? И люд взбирался по лестницам, теснился на платформах, самые дерзкие залезли даже на крышу. В самом святилище набились жрецы – сгрудились вокруг престола божьего, возносили мольбы об укрощении бедствия. Когда умолкали, охрипнув, одни, вступали другие. Так и тянулось священное песнопение, заглушая ропот и стоны теснящегося люда – лишь иногда перекрывал его вскрик, когда кто-то не удерживался на полной людей площадке и падал вниз, где его немедля уносили волны.

Боялись, что неумолимый прилив достанет и здесь, но воды всё-таки остановились в опасной близости у края. К вечеру от них начал подниматься туман, скрывая мир от черноголовых – или черноголовых от мира? Ночь провели на вершине рукотворной горы, укрытые туманом, как облаками – многие так и не сомкнули глаз, боясь свалиться во тьме, другие ухитрились ненадолго прикорнуть, третьи, рассказывали, тихо скончались от страха, что было обнаружено только наутро. Но когда вышел Уту, всем оказалось не до того. Его лучи разогнали туман и возвестили конец потопа… и начало чего-то совершенно необычайного.

Привычный мир смыло. Пропали остатки домов, сгинули следы прокопанных каналов – вокруг простиралась лишь девственная степь. Бурануна, Идигна? – какое там! Река поблизости была всего одна, огромная, бурная и незнакомая, с недоверчивым нравом. Казалось, на волнах неведомого прилива зиккурат отчалил с насиженного места и завершил плавание в неведомых заморских краях, где даже звёздное небо над головой выглядит иначе. По крайней мере, так глухо поговаривали звездочёты, сверяясь с памятью и немногими уцелевшими табличками. Не иначе как сами боги там, вверху, затеяли междоусобицу, по новой споря из-за главенства…

Но мало у кого было время вникать в вопросы горние. Тут бы обустроить хозяйство по новой! Отстроить дома, возделать поля… Землица-то здесь хороша, плодородна! Но оттого-то, видимо, и присмотрел этот край Хендурсанга. Хмурый бог ночи, хромоногий привратник мёртвых, которому принадлежит всякий седьмой день – время, когда следует сидеть за запертыми дверями, пережидая бесчинство зла, – явно не собирался мириться, что по облюбованным им пажитям гуляют смертные, чей удел носить корзины и петь хвалы, а не радоваться земному изобилию. И потому даже не думал держать на привязи собственных детей.

Зловредных духов и демонов.

Сквозь высокие и плотные ограды проходили они, как поток. Они бросались из дома в дом, двери не останавливали их, и запоры не заставляли повернуть назад. Змеёй скользили сквозь дверь, сквозняком врывались сквозь половицы. Они налетали верхом на смерче или облаке пыли, а оттуда перепрыгивали на спины козам, загоняя перепуганную скотину до смерти или оставляя с нечитаемыми надписями на шкуре – сотней пересекающихся порезов. Они лезли из земли – прорастали лесом клыков и когтей и скрывались обратно, унося с собой добычу. Надевали тела недавно умерших и стучали в двери окоченевшими руками, напевая песни, от которых седели дети и впадали в оцепенение кошки, а собаки сходили с ума. Они приходили с лихорадкой и чумой, травили воду и губили посевы. Они вспыхивали пламенем и с хохотом прыгали с крыши на крышу, разбрасывая кругом искры – эти даже не замечали истошно кричащих людей в своих забавах…

После первых таких посещений едва возникший город приходилось отстраивать заново, а рук для этой задачи всякий раз становилось всё меньше. Но стоило уяснить, что демонов в этой земле больше, чем рыбы в реке, черноголовые стали принимать меры – и новую напасть встретили уже во всеоружии. Жрецы Асарлухи, бога ведовства, показали, что неспроста столетиями копили тайные знания – перед их оберегами демонам пришлось отступить.

И, конечно, оставался ещё престол божий, тот, что торжественно перенесли в новое святилище из отсыревшего, постепенно разваливающегося зиккурата. Престол, который никто не осмеливался вслух назвать гробом, если не хотел узнать, каково живьём свариться в кипящем масле. Главная городская святыня, какой не было ни у кого из соседей.

Господин земли был стар и древен. Господин земли был очень плох. Некогда один из величайших богов, отец Асарлухи и создатель людей, ныне он не мог даже самостоятельно передвигаться и почти беспрерывно спал на собственном престоле. Но всё же он не давал своих детей в обиду. Воспользовавшись его советами и могуществом, черноголовые смогли оборонить молодой город того крепче, и тот постепенно начал разрастаться вокруг храма, откуда давал наставления древний бог. Времянки становились постоянными домами, молодые начали обзаводиться своими семьями, и вот уже у города появилось имя: Ирикалаг.

Из окрестных степей начали захаживать торговцы – странные дикари, волосатые, как легендарный Энкиду, но без его богатырских статей. Ракчамая – так они звали сами себя. Черноголовые много раз пытались разузнать у них, что же приключилось, но объяснения их оказались не более вразумительны, чем загадочные откровения господина земли. Какие-то разомкнутые границы ни о чём не говорили честным горожанам, равно как и непонятный бог Норсайяк. Удалось уяснить лишь, что землю, в которую их занесло, зовут «Крайянос». Махнули рукой – Крайянос так Крайянос, главное, что не Кур, хотя звучит и похоже! До бога, живущего в каком-то далёком море, и вовсе никому не нашлось дела. Нам собственных Ана с Энлилем хватает!

Нам-то их хватает, думал Ушумгаль, а вот хватает ли нас им? Достаточно ли хвалы и почёта достаётся вечно могучим богам с их вечно неизменными Ме? Прежде подобные мысли не забредали отроку в голову, но тогда, жмуря глаза и зажимая рот у чудовищной бойни, он впервые взглянул на Ирикалаг как бы с высоты. Крошечное пятнышко в необозримости эден, открытое всем ветрам, пылинка, которую смахни – не заметишь. Пылинка, чьё существование зависит только от милости вечно сияющих обитателей небес…

А много ль мы делаем, чтобы заслужить эту милость? О, древнему прародителю не на что жаловаться – жрецы его, окружавшие престол, пережили потоп все до единого! А остальные Ануннаки и Нунгалене? Ладно Ан с Энлилем, да славятся они, величайшие – что же Уту и Нанна, Нинмах и Дингирмах, Инанна и Энлиль, Шаккан и Нингирсу? Хендурсанга и Асарлухи получают сытные требы, тут не поспоришь – а много ли кто вспоминает Львоголового, господина заката, и его безжалостную супругу? Разве что в такие моменты, как этот, когда приходится кого-то хоронить. А разве не должны мы беспрестанно помнить о хозяевах страны без возврата, где рано или поздно окажемся все? Меж тем служила им лишь пара дряхлых жрецов, и неясно было, откуда подоспеет смена.

Вспоминая ужас мимолётного явления демонов, слушая надтреснутый голос старого Ишаррума, читавшего заупокойное слово, отрок чувствовал: бездонная пропасть Иркаллы всегда рядом, оступись один раз – окажешься там. Что уничтожено, принадлежит богам: обратно не заберёшь. Старая пословица не лгала, но умалчивала: все мы изначально принадлежим бессмертным властителям, дары и дань – лишь способ откупиться. Не получив причитающегося одним способом, хозяева простирали руку и брали его иным. Все мы здесь – беглые рабы, понял он тогда. Вдали от родины, принёсшие с собой лишь часть Ме храма и города, уповающие на милость небесных хозяев, которых едва успевали должным образом удовлетворять.

Ужас переплавлялся в решение медленно, незаметно для самого Ушумгаля. Просто однажды он проснулся с ясным пониманием, что следует делать. Его желание обрить голову родные встретили с одобрением – дело, пожалуй, немногим менее полезное, чем писчее. Конечно, в школу жрецов поступают сызмальства, но до мелочей ли сейчас, когда молодой город едва встаёт на ноги? Так что отрока благословили, спросили только: отчего именно такой выбор?

– Хочу спать ночами, а не делать вид, – ответил он тогда.

***

И ночами он действительно спал – крепко, как убитый. А днём продолжалась учёба… ох, что за учёба! Ушумгаль накрепко запомнил первый день в храме. Дряхлый Ишаррум бросил один цепкий взгляд, кивнул каким-то своим мыслям и будто бы утратил всякий интерес. Сухощавый Тукульти-Син наклонился, посмотрел будущему послушнику в глаза и спросил: «Уверен?». «Да», – ответил тогда отрок. «Что ж, раз собака забежала в печь, горшечник имеет право развести огонь».

К тому времени, как смысл слов сделался ясен, огонь полыхал уже вовсю.

Да, возиться с табличками больше не приходилось. Жрецы сами обычно не утруждались ведением записей, поручая их другим – из двух морщинистых наставников Ушумгаля грамоте разумел только один, другой полагал её не более чем излишеством. Зато память!.. о, память широкоухих старцев была острее бритвы, срезавшей буйные чёрные лохмы с головы Ушумгаля – и того же они стремились добиться от послушника. Днями напролёт он заучивал предания и гимны, сперва сами по себе, потом вместе с церемониями, которые они призваны сопровождать. Одного этого хватило бы, чтобы голова к вечеру казалась сделанной из кирпича-сырца – такой же тяжёлой и угловатой; но этим учёба не исчерпывалась. Уклад храмовой жизни – это, знаете ли, не одни церемонии и песнопения! Отвечай, сорванец: чем отличается земля кормления ашаг-кур от земли возделывания ашаг-нам-уру-лаль? Не помнишь? Ну так слушай снова и повторяй за старшими, обалдуй, столько раз, сколько потребуется, и чтобы завтра в лицо встающему Уту повторил каждое слово!..

Словно этого мало, кроме зубрёжки и тренировок для памяти были упражнения, смысла которых Ушумгаль до поры вовсе не понимал. Слушать тишину. Часами вглядываться в случайно выбранный участок стены, пока рисунок трещин и пятен на штукатурке не отпечатается с изнанки век. Или в дальний угол кельи, не теряя при этом из виду собственных широко расставленных ладоней. Сохранять полную неподвижность, удерживая на темени плошку с водой. Дышать в определённом ритме – лёжа, сидя, стоя; позже – хлопоча по хозяйству, и не приведи боги сбиться… Ушумгаль мучился сперва один, потом… потом, когда в храме объявились новые послушники, одиночество никуда не делось – разница в возрасте мешала установлению дружбы. На первых порах новичков странные задания не касались, и недоучившийся писец готов был заподозрить, что коварные старцы измываются целенаправленно над ним. Впрочем, к тому времени, когда к диковинным тренировкам допустили и зелёную молодь, юноше уже не было дела – наставники наконец сочли, что этот этап его обучения завершён, и допустили Ушумгаля в святилище.

Свершилось это в конце трёхдневных бдения и поста, когда юноша едва стоял на ногах, а с голодом практически сроднился. Всё вокруг было тонким и прозрачным, мстилось что-то невнятное – послушник то мнил себя мышью, то впадал в какую-нибудь другую странную блажь. В этот-то час, когда исполнение заветной мечты о циновке было уже совсем близко, Тукульти-Син и поманил за собой старшего ученика:

– Пойдём.

Не говоря больше ни слова, бритоголовый старик развернулся и пошаркал прочь. Ушумгаль покорно двинулся следом. Вскоре стало ясно, куда лежит их путь. В другое время будущий жрец обрадовался бы, возможно даже, возгордился б: его ведут в святая святых, его сочли достойным!.. До этого он бывал у главного алтаря лишь пару раз, мельком, по каким-то малозначительным поводам. Сейчас явно было что-то иное, но сил на радость не было.

Несколько шагов по ступеням – никогда не удавалось запомнить, вниз или вверх; зато всякий раз казалось, что и внутрь, и наружу он идёт по этой лестнице в одном направлении. Недлинный полутёмный коридор – и вот наконец оно. Святилище. Оба – стар и млад – пали на колени и поклонились в пол перед изваянием в полтора человеческих роста, что грозно смотрело на них от дальней стены. На пьедестале у ног статуи красовались священные символы.

Палица и лев.

Выждав положенное время, жрец и его послушник встали.

– Закрой глаза и слушай, – повелел Тукульти-Син.

Ушумгаль безропотно повиновался. Его слегка повело в сторону, но он быстро восстановил равновесие и очистил сердце от мыслей. Бессвязные думы и так держались не слишком крепко, а уж после стольких упражнений избавиться от них не составило труда. Самое простое дело на свете! Поначалу осталось лишь голодное урчание брюха, а там смолкло и оно.

И заговорило нечто иное.

Сперва Ушумгаль подумал, что ему просто слышится. Ток крови в ушах, собственное дыхание, еле слышимый шорох одежд – за минувшие годы он хорошо уяснил, сколькими шумами полнится тишина, сколько всего мы упускаем за каждодневными хлопотами. Но нет – он слышал что-то иное. Голоса, ещё более тихие, чем всё перечисленное – где-то на грани слышимости или даже за ней: послушник не мог сказать, доносятся они из необычайной дали или раздаются прямо под сводами его же собственного черепа. Не то стоны, не то пение – слишком смутно, чтобы разобрать… и ещё тише, ещё дальше – шорох множества крыльев…

– Ты слышишь, – ровно заметил Тукульти-Син. – Открой глаза.

Комната светилась.

Ушумгаль удивился – но не сиянию, а тому, что не заметил его сразу же, едва переступив порог. И что не замечал прежде. Оно было тут всегда, изначально, или даже до самого начала времён, если у тех вообще было хоть какое-то начало, призрачный блеск, которым искрились стены и пол, отражая прозрачный огонь, горевший внутри статуи и алтаря, бросавших в воздух вокруг невесомые колючие блики, словно острые осколки слюды. Свет наполнял святилище и людей в нём, и в то же время шёл откуда-то издалека – из страны без возврата, где одеты мёртвые одеждой крыльев.

– Ме… – благоговейно выдохнул Ушумгаль. Подумал о трёпке, которая ждёт его за то, что подал голос без спроса, но отстранённо. Здесь, в преддверии Иркаллы, эта мысль не могла испугать.

– Мелам, – подтвердил жрец, словно не заметив оплошности. Это слово он проговорил на чужеземный манер: меламму. Ушумгаль давно привык и к странному говору, и к непривычному имени: знал от старших, что жрец вырос в далёких северных краях, где не знают истинного языка. – «Ужасное сияние». Высший знак власти, одеяние из огня и света. Когда боги являют себя в силе и славе, оно сожигает стены и ослепляет глаза. Но и в храме его может увидеть всякий… если умеет смотреть.

И как прежде он удивился, что не разглядел сияния сразу, так и теперь послушник не мог понять: как он давно не распознал суть упражнений, что казались бессмыслицей? Поклонился наставнику – за науку.

– Мелам, – протяжно, певуче повторил Тукульти-Син, словно стараясь уложиться в ритм далёких голосов. – Или, иначе –ллаарна.

Ушумгаль помимо воли дёрнулся: незнакомое слово будто обожгло ухо огнём. Казалось, за ним можно различить какой-то другой смысл, более тайный и страшный, чем в знакомом мелам, но тот ускользнул, оставив лишь тень беспримерного страха.

– Повтори, – велел жрец.

Он повторил, наполовину опасаясь, что не сможет выговорить незнакомое слово, а на другую половину – боясь, что то сожжёт ему язык. Обошлось – слово слетело с уст легко, как стрела у опытного лучника, и даже на мгновение стало яснее, чтобы затем снова сделаться непонятным и грозным.

– Ты привыкнешь, – посулил Тукульти-Син, и его уст коснулась редкая улыбка. – И не забудешь. Иафат создан не для того, чтобы его забывали.

– Иафат? – переспросил Ушумгаль.

– Иначе эме-дингир. Язык богов.

Звучало разумно. Коли есть эме-саль, язык женщин, отчего бы богам не иметь собственного?

– Отчего, по-твоему, отрок, жрецы редко учатся письму и чтению? Не только затем, чтобы давать прокорм орде писцов, хоть те этим и довольны. Нет, просто главное на глине всё равно не запишешь. Иафат – наречие бесписьменное. Но корни, которое оно пускает в памяти, столь глубоки, что не нужны никакие записи. Но главное не это. Главное – что это язык, который понимают Они.

Оба помолчали, глядя на статую. Господин заката, иногда прозываемый Эррой, грозный Нергал Месламтаэа, свысока глядел в ответ.

– Сегодня ты узнал уже два слова, – продолжил Тукульти-Син. – Пока достаточно. Поживи с этим, привыкни к ним. Потом продолжим твоё обучение. Но я вижу, у тебя назрел какой-то вопрос? Спрашивай.

– Этот язык понимают боги… Но воззвания, что я учил, молитвы, что знают все – они на эме-гир! Неужели их…

– Боги не понимают? – легко закончил кощунственную мысль жрец и сухо хохотнул. – О, конечно, понимают. Но какое им до них дело, отрок? К чему им слушать стоны рабов, которые даже не знают, как правильно обращаться? Именно потому черноголовым нужны мы. Всем – от последнего раба до самого эна.

– Эна?! – поразился Ушумгаль. Поистине сегодня был день открытий. – Разве он сам не сродни богам?

Снова смех. В святилище, мешаясь со скорбной песней Иркаллы, он звучал несравненно жутко.

– Самому ему хочется думать, что сродни. Отчасти это так и есть. Он приобщается к божественности, каждый год совершая священный брак, и Ме его сродни Ме города и храма, выделяя его средь прочих людей. В глазах знающего царская особа полыхает, и ещё как! Но при всём при том эн может сколько угодно ждать, что небо с ним заговорит.

***

Но минуло ещё двадцать три года, и настал день, когда небо всё же заговорило. Не только с правителем – с каждым на свете. Не обязательно было даже поднимать голову.

Встав с престола, эн Шулмешарраду смотрел в окно. Небосвод полыхал – разноцветные всполохи переливались от окоёма до окоёма. Прямая спина, окаменелый лик – всё это делало государя похожим на статую, и вспышки за окном довершали сходство, превращая истукана то в ляпис-лазурь, то в малахит, то в алую яшму. Шуйца заложена за спину, десница замерла на окладистой завитой бороде. Лишь притоптывание правой стопы выдавало жизнь – и охватившее царя напряжение.

Ему не нужно было объяснять, что это значит. И никому другому не требовалось. День, когда мир объявил о Праве владычества, попросту нельзя было пропустить. О нём кричал ветер и пела земля, стаи птиц и ветви деревьев вычерчивали в воздухе клинописные знаки. Просто сумей отстоять Право – и больше не придётся опасаться ни демонов, ни чужеземцев, ни самой смерти…

Шулмешарраду чувствовал, как нарастает в зале напряжение. Каждый удар сердца играет против него. Чем больше он колеблется, тем вернее кто-то помыслит о бунте. Нужно немедленно брать всё в свои руки. Да, поистине всё. Всю полноту власти.

– Шакушанна! – гаркнул он, развернувшись на пятках.

– Да, эн! – вытянулся в струнку полководец.

– Взять восемь отрядов воинов. Провести по всему городу с кличем: «Нет меж землёй и небом царя, кроме Шулмешарраду!» Разрушить все до единого храмы!

Военачальник отступил на шаг, глядя на владыку с ужасом.

– Но… – начал было он.

– Исполнять! – громыхнул эн, и Шакушанна обнаружил себя коленопреклонённым прежде, чем осознал, что делает. Зала вдруг наполнилась запахом бури. Старший над войском не смел поднять глаз на царя – от того словно бы исходили волны ослепительного жара. – Пусть падёт всякий храм, да умрёт всякий жрец! Всякий кудесник и чародей, знаток трав, амулетов и духов! Весь калам да приветствует дингир-Шулмешарраду!

Так он провозгласил себя богом. И небо раскололи пять алых молний.

***

Их раскат прогремел над всем Ирикалагом, и никому не нужно было объяснять, что он значит.

Он отразился от каждой стены и вернулся эхом будущего: топотом множества сапог на тяжёлой подошве… В тот день свершившееся и минувшее переплетались странным образом, как будто в змеиной свадьбе, и смутная возможность становилась непреложной былью. Правда в том, что военачальник Шакушанна в тот день так и не успел отдать распоряжение: движимые необъяснимым порывом, воины бросились исполнять приказ, едва он сорвался с уст эна, хотя государь был далеко, и они никак не могли его слышать.

– Меж небом и землёй… – дом Асарлухи вспыхнул одним из первых. Кто, как не слуги бога-чародея, искушённые в тайных искусствах, может бросить вызов могуществу Шулмешарраду и оспорить его Право? И они падали один за другим, пока бойцы, безжалостные, как скорпионы, разили их жалами из бронзы.

– …нет царя… – храмы богинь-матерей безжалостная напасть тоже не обошла стороной. Стены предали огню, жрицы же, которых выволокли наружу, могли лишь позавидовать убитым заклинателям. И крик их ещё долго не стихал, пока рослые и бородатые воины, сейчас больше похожие на косматых животных, брали их силой в кощунственной пародии на священный брак.

– …кроме Шулмешарраду! – рушился небольшой храм Шаккана, и слуги пастыря сами стали добычей для волков.

– Нет меж небом… – не встретили пощады ни Уту, ни Нанна, померкло сияние храмов, и скорбно глядели сиятельные с разноцветных небес.

– …и землёй царя… – иные из жрецов воинственного Нингирсу нежданно для самих себя впали в священную ярость, но и этого не хватило, чтобы дать отпор святотатцам.

– …кроме Шулмешарраду! – и неизменный клич стоял над городом, заглушая вопли и стоны жертв, перекрывая даже рёв ненасытного пламени.

Даже храбрейшие из храбрецов, ведомые волей правителя, помедлили, прежде чем ворваться в Э-Энгуру, храм господина земли, и бросить вызов полумёртвому, но всё же подлинному богу, живущему там во плоти. И всё же пала даже эта святыня – однако внутри никого не нашли. Позже стало известно, что жрецы отступили в систему пещер, обнаруженную близ города ещё дюжину лет тому, и прихватили престол бога с собой. Бойцы осмелились продолжить преследование и там, но закончился их поход бесславно. Несмотря на всю выучку, они потеряли друг друга в пещерах, и если некоторые выбрели на свет в разных местах, никого не найдя, другие так никогда и не вернулись.

Вместе с почитателями Козерога город покинули храмовая прислуга и немалая часть горожан, не желавших мириться с попранием исконных святынь. Все они скрылись в подземном мраке, куда не простиралась рука властителя.

Но Ирикалаг тот держал в кулаке – и сжимал его всё крепче.

***

Что-то из этого долетало до храма господина заката слухами, что-то – с криками и зарницами вдалеке, что-то – приходило тем нутряным пониманием, что в тот день оповестило всех о праве владычества. Царили страх и смятение. Дом одному из мрачнейших богов хоть и выстроили поодаль от царских жилищ, чтоб не напоминать чаще необходимого о бренном, но и от ворот в городской ограде он был далёк. Бежать, не столкнувшись с обезумевшим царским войском, было попросту невозможно.

Всё указывало на то, что встреча с господином ждёт их куда раньше ожидаемого, и в той стране, откуда обратно уже не возвращаются.

И всё же Ушумгалю, вот уже пятый год остававшемуся старшим священнослужителем Нергала, удалось призвать братьев к порядку. Недостойно, сказал он, хранителям таинств и священного языка стенать и причитать о своей участи. Оценить землю, сказал он, удел богов, мы же усыпаны прахом. Сейчас Шулмешарраду вершит Эрре великую жатву, и давно уже в Иркаллу не приходило столько новых мертвецов, как в этот день. Но нужно ли господину заката столько новых покойников, умерших раньше срока, а потому особенно неуёмных? И нужно ли ему, чтобы во всём каламе не осталось никого, кто может совершить над ними погребальный обряд и успокоить скорбные души, никого, кто должным образом восславит гимном и жертвой самого Нергала и грозную супругу его Эрешкигаль?

Решать это не нам – но и не Шулмешарраду. Решать должен он сам, двуликий Месламтаэа-Лугальгирра. Воззовём к нему, и его судом да свершится!

Бритоголовые священнослужители, совсем юные и уже немолодые, собрались у изваяния смерти и вознесли к нему мольбы, прося дозволить им жить и дальше, не прерывать своего служения. Повествуя о постигших Ирикалаг бедах, Ушумгаль заглянул в самую глубину своего сердца, остановившись на краю ещё более глубокой бездны – тёмной и не имеющей конца.

И бездна уставилась на него в ответ.

***

…Не только слуги Козерога ушли в тот день от расправы.

Воины, пришедшие уничтожить храм, валялись у его ступеней. Одни казались мумиями, много дней пролежавшими на солнце, с кожей, туго обтянувшей череп, другие покрылись безобразными язвами и струпьями, третьи осыпались прахом, не оставив даже костей, от четвёртых остались только кости, тогда как остальное стекло зловонной пузырящейся жижей. Тяжкий дух смерти и разложения стоял до самых небес, и даже падальщики, кружившие над городом на тёмных крыльях, облетали это место стороной.

Они уходили прочь, зная, что остановить их будет некому. Уходили, прислушиваясь к непривычному поскрипыванию суставов, к незнакомому колотью в боку, к тому, как быстро заканчивается дыхание. Останавливались, переводили дух, перехватывали поудобнее священную утварь – всё, что удалось унести на себе – и продолжали путь, с каждым шагом старея.

Боги подземного мира откликнулись на плач своих слуг – и милостиво позволили им служить и дальше. Сколько влезет. Хоть вечность. Правда, никто не обещал им, что эта вечность станет приятной… но разве кто-то на это рассчитывал, правда? Ушумгаль и его братья в тот день соприкоснулись с божественным куда теснее, чем когда-либо раньше, и оно оставило на них неизгладимый след.

Когда пришли солдаты, жрецы показали им толику увиденного и пошли прочь без всяких помех.

Мальчишки, юноши и мужчины, состарившиеся в один день и оттого почти неотличимые друг от друга, тоже нашли себе приют в подземных залах и переходах. Очень скоро стало ясно, что власть Шулмешарраду за пределы Ирикалага не простирается, и Право на поверхность над пещерами принадлежит господину земли ничуть не меньше, чем сами подземелья. Люди начали выходить на свет и отстраивать у реки новый город.

К этому дню за отмеченными Эррой успело закрепиться прозвище: Ветхие.

***

…Ушумгаль, Большой Дракон, недоучившийся писарь, жрец господина заката, Ветхий, Старик, сидел на холодной земле, глядя в никуда. Постепенно взгляд его прояснился, стало понятно, что за спиной продолжает меняться и лить свет Воспоминалище, а впереди, всего в нескольких шагах, сгущается меж деревьями непроглядная мгла.

Долой наваждения. Теперь он был куда в большей степени собой, чем ступив на остров. Он помнил всё, что когда-либо видел – и ещё многое из того, чему свидетелем быть никак не мог, но в чьей истинности не сомневался. Миг воцарения Шулмешарраду, расправа над храмами… Он помнил, как разрастался неподалёку от молодого Ирикалага ещё более молодой Гуд-шар-ан. Помнил, как Ирикалаг пал; помнил, куда сгинули другие Ветхие. Помнил собственные скитания. Помнил дождь из клинков над городом, который пожирало золотое пламя. Вспомнил и причины, побудившие его искать забвения и в конечном счёте приведшие его на этот остров. Вспомнил сон, посланный в ночь, когда циновка рассыпалась в труху.

Теперь всё было ясно, как день – даже здесь, на Хай-Шу, погружённом в бесконечную ночь.

– Гора упала и меня повалила,

Придавила ноги, не даёт подняться;

Мы перед нею как малые мошки…

Процитировав это, Ушумгаль помолчал – не то по новой осмысляя древние строки, не то заново привыкая к звуку собственного голоса – и твёрдо закончил:

– Вспыхнул тут свет, мне муж явился,

Прекраснейший в мире красотою великой,

Из-под горы меня он вынул,

Напоил водою, успокоил сердце,

Дал мне встать на землю ногами.

Да, именно так, и никак иначе. Из самой необоримой беды нас вызволят, и в самой непроглядной тьме сияет свет.

– Неужели? – ехидно спросили из-за рослой сосны. – Уверен, Ветхий? По-моему, тебе больше сгодятся слова чуть дальше.

И с другой стороны, с макушки высокого дерева:

– И сон, что я видел – весь он страшен.

Вопияло небо, земля громыхала,

День утих, темнота наступила,

Молния сверкала, полыхало пламя,

Были густы тучи, смерть лила ливнем –

Погасла зарница, погасло пламя,

Гора, что валилась, превратилась в пепел.

Помимо воли жрец содрогнулся. Он хорошо знал эти строки; знал и то, что они с пророческой силой рисуют то, что ему однажды довелось увидеть – и, если он не поспешит, доведётся вновь. Но, во всяком случае, теперь его уже не удивляли ни всеведение, ни невидимость собеседника. Уже много веков никто не мог разглядеть мэтра Цхан Чиуаня. Наставник гильдии Помнящих и хозяин острова неизменно прятался в тенях, из которых сотканы его владения, ведя оттуда насмешливые речи.

– Не будем спорить об учёности, мэтр. В конце концов, чтобы понимать богов, не нужна грамота. Они не пишут, а только говорят вслух.

– Лысый осёл, – дружелюбно откликнулся Цхан Чиуань. – Ничего не разумея, упрямишься так, словно восседаешь на алмазной колеснице истины. Когда я встречу твоего учителя на дороге, непременно изобью его палкой за то, как скверно он справился с задачей.

– Мой учитель давно мёртв.

– О враге своих богов ты недавно думал то же самое. Что с того?

Старик скрипнул зубами. Да, здесь мэтр не ошибся.

– Он твой враг тоже.

– Пожалуй, да. И что ты намереваешься делать теперь? – в этот раз голос доносился с другой стороны, из густого кустарника.

– Пойду в город. Получу деньги. Обращусь к цирюльнику. – Ушумгаль провёл ладонью по начавшей зарастать голове и досадливо поморщился. – А потом надо вернуться в Гуд-шар-ан…

Старик помедлил, грустно покачал головой и исправился, назвав изменившееся за долгие века имя:

– Нет. В Гдароан.

Глава 6

В этой комнате живёт линсардист.

Едва ли, конечно, вы сумеете определить это на глаз, когда комната пустует. Обычная мансарда, каких полным-полно в старых кварталах Гдароана. Единственное окно в скошенном потолке льёт свет на доски пола. Узкая кровать вдоль стены, рядом, на столике – торшер и затёртая книжка об опиумных медитациях. Простой деревянный стул поблизости, да ещё комод – деревянное чудище на медных лапах, выглядящее так, будто внутри можно упрятать труп если не целиком, так по частям, – вот и вся обстановка. Простая, можно сказать, аскетичная. А, ещё книги и записи, само собой – целые стопки на комоде и на полу, аккуратно выстроившиеся вдоль стен, чтобы не мешать ходить.

Но когда хозяин дома, и тем паче когда он спит… о, в этом случае вы не обратите никакого внимания на всё перечисленное выше. Доведись вам проникнуть в спальню Еккуиха Биллихо, когда он почивает, глазам вашим предстанет удивительное зрелище. Кровать не пустует, но понять, что в ней происходит, довольно трудно. Кажется, будто там распускается громадный цветок: тонкие лепестки из фиолетового пламени плывут на неощутимом ветру, текут узорами и картинами – на первый взгляд абстрактными, но стоит мелькнуть хоть тени узнавания, окажется, что вы смотрите именно на то, что вам примерещилось. Бесформенные пятна становятся тиграми, птицами, глазами и улыбками, нотами и кострами в ночной чаще, подсвечниками и переулками Валитана. А словно этого мало, во все стороны тянутся стебли и побеги: лоза золотистого огня обвила столбики кровати, дымные плети алого и кремового окраса оплели стену, цепочка голубоватых огней убегает куда-то в зеркало, хотя зеркала в комнате и нет. И вообще весь цветок словно бы не здесь, или не до конца здесь, разрастаясь в какие-то невидимые продолжения комнаты.

Иногда Квиху снится его мансарда, и тогда на миг может показаться, что он проснулся – весь цветок или большая его часть преображается в человеческую фигуру, которая начинает бродить по комнате… Но эта иллюзия быстро пропадает, ведь действия линсардиста механичны, как у лунатика, а руки его беспрепятственно проходят сквозь предметы, прихватывая вместо них их призрачные, несовершенные копии. Вот философ листает собственную тетрадь, недоумённо хмурится, не в силах найти нужное место, и даже не замечает, что слова и фразы перемешиваются и видоизменяются прямо на глазах. Отчаявшись, он кладёт строптивую бумагу на несуществующую полку, а та растворяется, стоит лишь вниманию сновидца переключиться на что-то другое. Потом сюжет сна увлекает линсардиста в какие-то иные края, и вот его образ снова теряется в метаморфозах многомерного цветка посреди кровати.

На трепетных лепестках продолжают сменяться картины. Вот потекли коридоры философского факультета – далеко не все они существуют в реальности, но узнавание тем не менее незамедлительно. Мелькают преподаватели, мелькают студенты-однокурсники; в их толпе – карлик с переплетёнными змеиными хвостами вместо ног. Потом, в полудрёме, Квих попытается припомнить хоть одну беседу с этим карликом, так и не сможет и, наконец, сообразит, что тот ему попросту приснился – но сейчас не замечает никакого подвоха, кивает несуществующему знакомцу и идёт дальше.

Поверхности призрачного тела замедляются и тускнеют, становясь из окон картинами, а из картин – бесцветными занавесями. Тут и там снова вспыхивают яркие образы, но не задерживаются, соскальзывают прочь и исчезают. Лепестки и побеги постепенно втягиваются один в другой, структура на глазах складывается и упрощается. Сознание медленно, но верно вступает в свои права. Пара минут – и на кровати объявляется вполне человекообразная, пускай и расплывчатая фигура.

Еккуих Биллихо проснулся.

Некоторое время он просто лежит, приходя в себя. Пробуждение – отнюдь не всегда резкая грань. Между сном и явью пролегает порой целая череда промежуточных состояний, слоёв дрёмы и немощи разного качества – когда органы чувств уже бодрствуют и извещают разум о творящемся вокруг, но тот ещё мыслит туманными и алогичными категориями, конечности же ленятся прерывать ночное оцепенение. Вдвойне и втройне это относится к линсардисту, у которого в сновидении приключается не только разум, но и плоть. Сейчас он лежит, нащупывая границы, пытаясь отделить реальное от ирреального, усмотреть в круговороте перемен искру собственного «Я».

В последние дни это давалось ему дольше и труднее обычного. Философ был вынужден признать: он немного перестарался. Эксперименты над собой были на редкость продуктивны и увлекательны, но бесследно не проходили. Квих выяснил о себе немного больше, чем рассчитывал, и теперь временами терялся в тех регионах самого себя, о которых прежде и не подозревал.

Книжка безвестного опиомана прошлых веков тоже сыграла свою роль, хотя многие описанные в ней состояния были довольно-таки безобидны, пусть зачастую и увлекательны. Особенно философу понравилось представлять, как голова становится большой и лёгкой, словно воздушный шар, и отправляется летать над городом. Ощущения были потрясающие, обзор – тоже, реакция заметивших его прохожих неизменно забавляла (хотя пару раз он пережил несколько неприятных минут, когда его голова превращалась в лаолао), а главное – достичь этого отчего-то оказалось гораздо легче, чем взлететь самому, целиком. Наверное, дело было в убедительности описания – слишком легко было поставить себя на место повествователя и разделить его опыт.

Другие изложенные в книжке медитации были не столь заурядны, а уж наложившись на новые мысли самого линсардиста, порождённые приключением в библиотеке Джола, дали и вовсе неожиданные всходы. Представить себя комнатой, осознать самого себя не как точку, а как место – далеко ли тут до буквального воплощения метафоры «внутренний мир»? Квих становился мансардой, та становилась Квихом, и оба они разворачивались внутрь себя в огромный запутанный дом со множеством комнат, коридоров и лестниц, по которому философ и бродил осторожно, изучая хитросплетения и лабиринты самого себя.

На первых порах он даже пытался рисовать карту, но быстро понял, что дело это гиблое. Дом не был равен самому себе, никогда не оставался неизменным. Он словно бы двигался в бесконечном, причудливом танце, вместо торса, головы и конечностей поводя крыльями и этажами, перебирая помещениями, как пальцами. Сперва Квих пытался заучивать фигуры этого танца, но быстро понял непродуктивность и стал вместо этого вслушиваться в мотив, чтобы предугадать новое коленце. Вместо отдельных помещений он принялся картографировать способы их сопряжения. Пространство, в котором плясал дом, задавалось осями сотен ассоциативных связей – в них-то аспирант и принялся постепенно разбираться. Как сцепляются между собой детские воспоминания, цитаты из пьес, имена классических философов, цвета, вкусы, выражения лиц, мелодии, играющие летом в парке, пыль, оседающая на зеркале, и узоры обоев? Кое-что линсардист знал за собой давно, но многое оказывалось настоящим откровением.

Немалая часть внутренних пространств оказалась отведена под память. Тут можно было бродить даже не часами – днями напролёт, дивясь изощрённости (а подчас и извращённости) этой структуры. Кое-где стены были прозрачны, позволяя из одного воспоминания разглядеть ворох других, из разных периодов жизни. Кое-где, наоборот, почти не было света, коридоры петляли, выводя всякий раз на одно и то же место, а проходы в неизведанные части комплекса скрывались за маленькими неприметными дверками под лестницей, или в задней стенке чулана, в полу шкафа, в других немыслимых и неудобных местах, тёмных и заросших паутиной. Некоторые к тому же оказывались заперты на замок, и Квиху приходилось рыскать по всему внутреннему дому, разыскивая ключ от забытого и заодно терзаясь сомнениями: а стоит ли вообще туда заходить?..

Иногда, что особенно удивляло философа, ключ оказывался без надобности, или просто принимал неожиданную форму: порой, взяв неожиданное направление в хорошо знакомых и изученных краях, он одно за другим выходил во всё более забытые и запущенные помещения, в конце концов достигая одну из запертых дверей с другой стороны – замка на ней уже не обнаруживалось. Прямые пути и чёрные ходы то и дело менялись местами, это сбивало с толку. Правила, по которым они это делают, хотелось назвать произвольными, но за ними чудилась какая-то система.

Ещё более запутанным всё стало, когда Квих полностью проникся осознанием, что блуждает внутри самого себя. Медленно, но верно перед его мысленным взором проступал пугающий парадокс: он воспринимает как «Я» лишь то «Я», которое окрестил Путешественником, разглядывая то, что снаружи. Но ведь все эти комнаты, по котором бродит Путешественник – это тоже Я! Я хожу сам по себе, и почему Я-Путешественник воспринимаю Я-Мир, но Я-Мир не воспринимаю, как Некто бродит внутри Меня Самого?!

Осознание этой раздвоенности не сразу, но дало плоды, причём куда более причудливые, чем линсардист предполагал изначально. Выяснилось, что дробить своё собственное сознание можно даже не надвое – на куда большее число ипостасей. Как оказалось, за собой можно не только наблюдать – для этого, в конце концов, не нужны даже линсардистские метаморфозы; этим занимался всякий, кому не понаслышке знакомо понятие «рефлексия»! Оказывается, с самим собой вполне можно встретиться и содержательно пообщаться.

Процесс был прелюбопытный. Квих как Мир с жадностью отслеживал, как некоторые из его помещений там и сям перестают быть местами, пассивным фоном – и становятся одним из деятельных аспектов его же собственной личности. У этих ипостасей нередко отличались характер, привычки, взгляд на мир, психологический возраст, даже некоторые определяющие воспоминания! – но все они были гранями единого Я, имя которому Еккуих Биллихо. Путешественник общался с ними, бродя по видоизменяющемуся Миру, покуда Квиху – сложно судить, в какой именно ипостаси – не пришла в голову новая мысль. И тогда Квих-Путешественник исчез, обратившись чередой комнат и лестниц, куда ни за что бы не сумел пробраться сам – а Придира, Фантазёр и Боягуз отправились копаться в его нутре.

Всё это, как он подозревал, можно отыскать в любой человеческой психике, была бы подходящая оптика. Нашлись, однако, и области, за которыми философ подозревал чисто линсардистскую природу. Они окружали его, словно сад – Квих не сумел отыскать туда выход, но не раз видел сквозь окна собственного воображаемого дома. Те были слишком узки, чтобы пролезть сквозь них хоть в какой-то из ипостасей – тем удивительнее было, что сад порою сам вторгался внутрь, неся за собою вихрь перемен и обновок. Одни исчезали, как только сад отступал прочь, другие застревали, органично вливаясь в интерьеры, подчас освежая их, подчас уродуя. Философ для себя решил, что Сад этот – совокупность представлений Других, отсюда его разнообразие, непокорность и очевидная обособленность ото всей структуры. Заговорить с Садом, превратить его в разумную ипостась тоже не удавалось, но линсардист не терял надежды. Наладить прямой, не опосредованный контакт с Другим – вот была бы сенсация!

Только перечисленного хватило бы на несколько полноценных глав – но ведь открытия Еккуиха Биллихо на этом далеко не заканчивались. Бесконечным танцем перемен можно было отчасти управлять сознательно (если не считать вторжений Сада – те были совершенно вне его контроля). Но главное – несмотря на вечную пляску, некая стержневая структура всё равно оставалась неизменной. Ведь и танцор может изгибаться как угодно, но у него всё равно останется пара рук, пара ног и одна голова, верно? Столь же неизменные черты философ обнаружил и здесь. То были несущие стены постройки, остававшиеся на месте при всех реорганизациях. То были границы, которые Квих не мог переступить. Он, впрочем, и не слишком стремился: напротив, радовался обогащению знаний о том, что составляет ядро его истинного Я, вечную, неизменную суть. Радовался, находя среди текучей игры перемен нерушимый закон.

Другие откровения радовали куда меньше. Кроме несущих стен, у всякого дома есть ведь ещё и фундамент – и вот в знакомстве с ним философ не обнаружил ничего хорошего. Вернее будет сказать даже, что до самого фундамента он так и не смог добраться, невзирая на все старания. Положенным ему пределом оказались двери в подвал – а за ними кипел хаос.

«Сам пробовал когда-нибудь обуздать своё бессознательное, мудрила?» – так вопросил однажды Джол. Несмотря на грубость формулировки, Квих вынужден был признать: в этот раз журналист глядел в корень, в самое нутро проблемы, тёмное и неприглядное. В пропасть, о которой большинству приходилось лишь догадываться по косвенным свидетельствам, он заглянул собственными глазами – и увиденное линсардисту предсказуемо не понравилось.

Образ подвала в его внутреннем мире был тесно связан с незапертым подвалом многоэтажки, куда будущий линсардист заглянул ещё подростком. Запах плесени и мочи, трубы вдоль кирпичных стен, выщербленные бетонные ступени уводят куда-то во мглу. Именно это и лежало за порогом двери на ярусы, что ниже сознания – только вместо мглы на конце лестницы было… всё разом. Свет, тьма, сумрак, звон, вкус корицы, смех железа, двойное уравнение теплоты, зелёный ф-ф-ф-ф, рыжий ф-ф-ф-ф, пушистая змея на велосипеде, день рождения двоюродной тётки, ухо Йонсома Толливера, разбитый абрикос и страшная театральная маска. И много-много-много всего ещё, бежавшего слов и описания. Квих постоял, глядя, как ступени колеблются и растворяются в этой мути – или наоборот, кристаллизуются и произрастают из неё?! – и захлопнул дверь в подвал, чтобы долго к ней не возвращаться.

Теперь, однако, зная, куда смотреть и что искать, он видел новые следы игривого хаоса повсюду. Краны с водой в разных комнатах дома, что иногда фонтанируют идеями и озарениями – не туда ли, вглубь, спускается их водопровод? И не на волнах ли подвальных метаморфоз покачивается всё строение Квиховой личности, переживая очередную перемену? Чем больше Путешественник рыскал, тем крепче становилось у линсардиста подозрение, что истоки большинства процессов лежат там, в этих тёмных сияющих бесцветно-зелёных яростно спящих глубинах, в самом диком фрагменте его…

Нет. Что бы ни случилось, здесь философ поставил себе решительное вето. Ни за что, даже под угрозой смертной казни, он не хотел признавать эту жуть частью своего Я. Нечто – вот что это такое. У него много имён – бес-сознательное, под-сознание; все так или иначе верны, но не передают его радикальную инаковость сознанию, такую, что называть его производным от сознания словом недопустимо и попросту нелепо. Это Нечто, Нечто Иное, и никак иначе.

В этом открытии было что-то по-настоящему возмутительное. По какому праву такое безобразие вообще там находится? Руководит мною, подкидывает какие-то сумасбродные идейки, о которых я не могу даже дать себе отчёт – каким это образом и откуда они тут взялись? Устраивает непредсказуемые вторжения Сада, в конце концов! – ведь у Других тоже есть Нечто Своё, столь же неизведанное и неподконтрольное им, из-за чего Квих на людях всё время перетекает из одного состояния в другие, превращаясь невесть во что. Да с этим попросту нельзя мириться! Рано или поздно мы обязаны положить этому конец. Долой Нечто, на его месте тоже должно быть Я!

Последний тезис вполне тянул на краткую формулировку программы, однако для претворения её в жизнь требовалось значительно больше исследований. Тем не менее, просыпаясь нынче утром, линсардист понял: пока хватит. Надо дать себе отдых. Побыть какое-то время простым и обычным Еккуихом Биллихо, аспирантом и театралом, не разделяясь на легион полусамостоятельных сущностей. Иначе такими темпами он если и не доведёт себя до ручки, то всяко разучится разговаривать с окружающими.

Некоторое время спустя Квиху удалось в достаточной мере убедить себя, что, хоть кровать и является частью комнаты, сам он – отнюдь не часть кровати. Расставаться с заблуждением было жалко, очень уж уютно лежалось – но это как раз и помогло развенчать морок. Стоять на четырёх деревянных ногах явно не так уютно, как нежиться под одеялом на матрасе, значит, те ноги точно не мои. Отличная новость! Проведя таким образом границы тела и идентичности, он сел, сморгнул пару раз. И глазами, слышишь, глазами, а не окном! Молодец, умничка, вот так. И одеяло, пожалуй, всё-таки не тога, его лучше оставить на кровати. Теперь обычная утренняя проблема – надеть что-нибудь или просто представить себя одетым? В последнее время она стояла довольно остро, вещи, поношенные им достаточный срок, сами становились не очень-то настоящими, своевольно кочуя из комода на тело и обратно.

В конечном счёте ограничился настоящим исподним, остальное приложится. Ещё некоторое время спустя линсардист смог убедить себя, что выглядит он не сонной тетерей, а вполне бодро и представительно, ощутил, как проясняются мысли и прибавляется резвости в членах, и, окрылённый подобным успехом, принялся спускаться вниз. Нет, не скользить тенью по стеночке – ногами шевелим, ногами! И лицо сделать попроще, а не из блуждающих бликов света. У людей такого не бывает, знаешь ли! Знаешь ведь? Давай, антропоморфируй, не позорься перед хозяевами…

Квартировал он, уже не первый год, у семейной четы инженеров. Люди многоопытные, они отличались не столько избытком воображения, сколько практической смёткой и технической смекалкой, не раз и не два приводившей Квиха в восхищение. Превращение философа в линсардиста они восприняли куда спокойнее профессуры – более того, быстро надумали, как можно обратить его на пользу и себе, и самому аспиранту. С тех пор за жильё Биллихо не платил, а изредка даже сам получал плату от хозяев.

Лесенка выводила к открытым дверям кухни, из-за которых веяло соблазнительными ароматами.

– Доброе утро, Квих, – приветствовала его Ярста Лод, хозяйка. Крепко сбитая женщина за пятьдесят, с коротко стриженными седеющими волосами, колдовала над электрической плитой. – Завтракать будешь?

– А что есть? – заинтересовался философ.

– Планировалась яичница с беконом. А вышла… – женщина оценивающе заглянула в сковороду. – Да она и вышла, на вид даже прилично.

– Не откажусь, – отозвался Квих. На запах вышло так уж точно весьма прилично.

В ответ ему была презентована тарелка с куском шкворчащей яичницы, и линсардист пристроился за столом. Неспешно уминая и впрямь весьма удавшийся завтрак, он прямо-таки чувствовал, как уплотняются его контуры, стабилизируется апперцепция. Простые будничные действия всегда способствовали его вочеловечению в собственных и чужих глазах, так что Квих нисколько не торопился – закреплял эффект.

Эти усилия, впрочем, едва не пошли прахом, когда хозяйка, оторвавшись ненадолго от хлопот, смерила жильца тем же задумчиво-оценивающим взглядом, что недавно достался стряпне. Кто другой от такого смутился бы, Квих же просто попытался разобраться в мимолётном вихре незавершённых метаморфоз.

– Опять придумали что-то? – риторически спросил он.

– Пока не до конца, – пожала плечами та. Улыбнулась: – Не волнуйся, пущу я тебя на твою репетицию.

Линсардист едва не поперхнулся, на миг пророс множеством призрачных рук – одни закрывали глаза, другие били по лбу, третьи просто изламывались всевозможными жестами досады и стыда. «Точно, ведь сегодня репетирует “Балаганчик”! Хорош же я, едва не забыл…»

Значит, совсем без странных превращений не обойтись – сегодня они хотели попробовать на сцене новый фокус. Ещё у хозяев очередная задумка, надо же… Те быстро поняли, что теперь им достаточно держать в голове, что у них есть квалифицированный помощник – и именно таким Квих и будет, сам удивляясь, с какой сноровкой работают его руки. Всё это, разумеется, оставалось частью Сада, исчезая, как только хозяева ослабляли внимание – но кое-чему линсардист успевал научиться, запомнить, намотать на призрачный ус, сделав частью багажа собственных знаний.

Кому другому хватило бы и этого – но Лоды быстро сообразили, что заодно постоялец может заменить и более экзотические инструменты… или даже природные условия. Однажды, например, он ночь напролёт заряжал солнечную батарею, сияя в ультрафиолетовом спектре – это был один из случаев, за который хозяева приплатили особо. Доводилось исполнять и более редкостные работы, для которых, как прежде считалось, человек в принципе не пригоден. Целеустремлённости Лодов оставалось только позавидовать: малейшее сомнение могло всё погубить, но те не позволяли сбить себя с толку. Мы ведь уже видели, что ты это можешь – так к чему же нам сомневаться?

Особенно часто что-нибудь эдакое приходило в голову именно Ярсте, та вообще была гораздо более энергичной и изобретательной. По молодости она вместе с однокурсницей, Элей Я́лон, даже запатентовала какую-то остроумную установку, не вышедшую из применения до сих пор, о чём вспоминала не без удовольствия. Супруг ей достался флегматичный и прямолинейный, не столь богатый на выдумки – зато хорош был в обуздании слишком далеко уносящихся порывов жены, указывая, что того или иного результата можно добиться в пять раз проще.

Словом, жить у них оказалось довольно интересно, хоть и утомительно. Материал для книги прибавлялся, но после некоторых экспериментальных трудов приходилось весь день отлёживаться в постели – на большее не оставалось сил, ни умственных, ни душевных, ни физических.

– Надеюсь, вам не очень к спеху, – вежливо заметил Квих. – Вы знаете, я всегда рад помочь, но, кажется, я себя немного загонял. Надо бы побыть просто человеком, хотя бы недельку, а то вообще забуду, как это.

– Бедняжка, – посочувствовала хозяйка. – Хорошо, кушай пока, я помню, тебе на пользу. Яичница хоть удалась?

– Божественно, – не покривил душой Квих и получил в ответ улыбку.

Время ещё было, так что пару часов линсардист потратил на обычные, рутинные дела, входил в ритм повседневной человечности. Удалось настолько хорошо, что на репетицию он едва не отправился пешком по улице – но вовремя передумал, решив, что сотни незнакомых наблюдателей сейчас отнюдь не пойдут на пользу. Тут лучше срезать – и, по счастью, специально для репетиций у него есть отличный способ это сделать.

Способом был старый шкаф, высокий и узкий, покосившийся, в котором Лоды ничего не держали, опасаясь, что перекладина не выдержит веса вешалок с одеждой – боялись повредить антикварный предмет. Родной брат-близнец этого странного предмета мебели, разве что капельку покрепче, стоял аккурат в гримёрке «Балаганчика». Невероятно легко было шагнуть в один, постоять немного в темноте, а потом вообразить, как выходишь из другого.

Так Квих и поступил в очередной раз. О да, вот и они – знакомые запахи грима и нафталина. Возблагодарим Норсайяка и всех владык, я снова среди своих.

***

Темнота. Напряжённое молчание. Наконец, звучный, хорошо поставленный голос размеренно декламирует:

– Лесная поляна, озарённая светом трёх факелов, поставленных немного асимметрично. Правее центра постелен ковёр, на нём лежат несколько подушек. В небе полная золотая луна.

Занавес медленно скользит в стороны, открывая сцену… сцену? Да полно, так ли это? Перед ошеломлёнными зрителями простирается самый доподлинный лес, уходящий вдаль, со всеми его запахами и таинственными ночными шумами. Треск факелов заглушает их, но не прячет до конца; жёлтый глаз луны пристально смотрит с бездонного неба. Откуда-то издали доносится музыка – едва заметная, гармонично вплетающаяся в общую канву ночных звуков.

Потрясённые зрители молчат, а справа на сцену уже вступает первый актёр. Движется он нарочито плавно, словно медленно танцуя, еле слышно шелестит шёлк расшитого халата, покачивается тяжёлая тёмная коса. Мужчина выходит на середину сцены, вскидывает голову, замирает; трижды медленно обмахивается веером и, наконец, неспешно опускается на подушки.

– Гремят барабаны, и флейты поют, весь город охвачен огнями, – напевно начинает говорить он, глядя не то в зрительный зал поверх голов аудитории, не то просто куда-то вдаль. – Три дня и три ночи продолжится праздник, три дня и три ночи пробудет в веселье мой царственный брат. О да, у него юбилей, достославное время! – но разве же повод при этом забыть о державных делах? Война на западе и броженье на севере, варварские князьки поднимают головы на юге и на востоке, а что же делает брат мой, государь царственный ван? Ликует и веселится!

Вскочив на ноги, оратор несколько раз проходится по сцене, заложив руки за спину. Отсветы факелов мечутся по его лицу, и кажется, что с каждым шагом на нём сменяется выражение, хотя на самом деле оно там одно – глубочайшая сосредоточенность.

Наконец, замерев, он вскидывает над головой полураскрытый веер:

– Позор! Небо должно поразить меня громом за такие слова о властителе, что в своём Праве, и всё же я повторю: позор! Огонь должен разгореться в горле моём и дойти до мозга, испепелив к тому же язык, что изрёк хулу на старшего своего брата, и всё же я повторю: позор! позор! Пусть даже смерч разорвёт мне грудобрюшную преграду, размечет внутренности и вырвется через девять отверстий, не откажусь я от своих слов.

Несколько ударов сердца – полное молчание. Человек обратился в статую: ждёт, что небеса пошлют дерзкому перечисленные кары. Ничего не происходит, и рука с веером медленно опускается.

– Поистине, Небо и Земля умолкают пред гласом правды, – печально говорит оратор. – Стал бы я поносить государя вана, коли в остальное время он неустанно занимался бы державными делами, прилежно изучая наставления мудрецов и неукоснительно следуя Пути? Однако и другие дни он проводит в праздности, не слушает советников и нарушает устои! За одним лишь следит он: чтобы никто не оспорил его власть, не посягнул на небесное Право. Нет в Ючжоу совершенномудрого мужа, который влиял бы хоть на что-то, а государь брат мой меж тем лишь пирует и забавляется с певичками!

С каждой фразой голос звучит всё громче, а на лице всё отчётливее проступает страшная решимость. Мужчина выдыхает и продолжает уже тише:

– Поистине, коли действовать, то теперь. Три дня он не будет знать ничего, кроме своих неистовых увеселений, гром барабанов и хлопушек скроет всё остальное. Ничего не заметит и чернь, захваченная весельем, и никому не будет дела до того, что опустели казармы армии, что грозные военачальники отлучились из города. Пока глаза города залиты вином и подбрюшье его открыто врагам, настало время этих врагов сокрушить – прежде, чем они сокрушат нас! Придите же, верные!

Между деревьев возникает движение, и, словно бы ниоткуда, на поляну начинают выходить новые люди. Все они в доспехах и звериных масках. Самый рослый, в свиной личине, несёт древко, с которого свисают четыре мохнатых хвоста, выкрашенных в алый.

Обозрев свою армию, мужчина широко взмахивает веером:

– Начнём же поход, Сыны Славы, и пусть будет оправдано ваше имя! Принимайте вид диких вепрей, коварных лисиц, стремительных нетопырей. Вселяйте неодолимый ужас в сердца врагов. Пусть они удирают, едва заслышав о нашем выступлении. Пусть этот лес от края до края именуется в честь Ючжоу! И наше знамя о четырёх хвостах да вознесётся под самое небо!

Воины несколько раз салютуют своему предводителю оружием и строевым шагом удаляются в ночь. Человек провожает их взглядом, снова вскидывает голову к небу, говорит:

– Поистине, трёх дней должно хватить, чтоб разорвать тенёт враждебных нить. Как благосклонна к нам сама луна! И вскоре налюбуется сполна, как кровью напитается земля и сыто отрыгнёт густой туман, весь лес ручьями алыми деля и истребляя всяческий обман!

Актёр топает ногой… и из-под его стопы брызжет кровь! Явно не ожидая такого развития событий, он отшатывается, плюхается на землю – и под ним растекается новая алая лужа. Крики из-за деревьев свидетельствуют, что остальная труппа столкнулась с теми же проблемами. От луж во все стороны разбегаются ручьи, истекающие красным дымом, в котором постепенно начинают таять факелы и деревья.

– Квих, какого фуа ты вообще творишь?! – вопит человек, выйдя из роли. – Прекращай это!

– Пытаюсь! – отвечает клубящийся алый туман, медленно конденсируясь в похожую на человека фигуру. – Я не виноват, знаешь ли! Вы сами так ярко всё представили!

Обычно в «Балаганчике» Еккуиху Биллихо доставались главные или по меньшей мере значимые роли. На сцене проявлялась необычная грань линсардизма: если спектакль хорошо знаком публике, если она заранее знает историю и персонажей – актёр-линсардист отражает все эти чаяния, становясь идеальным воплощением драматического характера, принимает безукоризненный образ. Этот трюк труппе всегда на пользу. Но с «Алым четырёххвостком», почти не известным за пределами узкого круга, ничего не вышло бы – публика всё равно не знает, чего ожидать, и здесь изменчивость линсардиста оборачивается слабостью.

Но в свете недавних экспериментов Квиха было решено попробовать новую стратегию. Не рисовать задники, не выстраивать декорации – проговорить сценические ремарки во тьму зрительного зала, и пускай линсардист, отождествившийся со сценой, снова отобразит всеобщие ожидания! Если всё выйдет – это ли не прорыв?!

И всё действительно получилось – значительно лучше, чем кто-либо мог предположить. Или даже скорее так: гораздо лучше, чем стоило бы.

– Я теперь халат вообще отстираю? – спрашивает Итан, разглядывая забрызганные рукава. – Всё в кровище…

– Лучше просто забудь о ней, – сварливо просит философ, всё ещё несколько расплывчатый. – Я из-за вас всё ещё размазан по всей сцене и не могу собраться, пока вы не забудете об этих пятнах!

– Тупоумный линсардист! – весело вопит Агжень из-под волчьей маски. – Прекрасно знаешь, что лучший способ что-то навсегда запомнить – изо всех сил стараться забыть!

– А ты не пытайся забыть, а просто забудь! – смеётся Квих.

– Легко сказать!

– Весь мир есть сон! – с той же интонацией откликается философ.

– Материя и память – лишь дымка чьих-то небывалых грёз! – взмывает бас из зрительного зала, подхватывая цитату.

– Во что же нам иллюзию поставить?

– Трагедию как воспринять всерьёз?

«Алый четырёххвосток» забыт; присоединяются всё новые и новые голоса, и вот уже все собравшиеся декламируют монолог Иерофанта:

– Мы – буква лишь в великой книге жизни,

Легчайший росчерк кончиком пера;

Едва мы родились – как время тризне,

И уходить в забвение пора…

Остатки кровавой пелены окончательно истаивают, алые пятна высыхают, на миг в зале повисает переливчатая дымка, грозя превратить его не то в декорацию к «Старику и вёснам», не то в изменчивый мир-грезу, о которой толкует Иерофант, но тут же пропадает, стянувшись к Квиху – тот очень старательно держит себя в руках, в границах собственного тела. Оно оборачивается нагромождением полупрозрачных многогранников, в основном кубов, вкривь и вкось припаянных друг к другу и дрожащих, как мыльные пузыри, но хотя бы не занимает собой сцену и не пачкает одежду окружающих. Линсардист цепляется за воспоминания о сегодняшнем завтраке – они настолько мирские, до того связанные с плотью, что держат лучше всякого якоря. Театральная иллюзия ещё пару раз пытается выдернуть Квиха из сосредоточенности и в конце концов оставляет эти попытки. Связи с залом окончательно рвутся, и геометрическая абстракция начинает принимать человеческие черты.

Сосредоточенный на собственных метаморфозах, философ не сразу замечает конца декламации. Повисает тишина – и разрывается громкими аплодисментами.

– Браво! – гулко кричит из зрительного зала Ирло Ацулахт, рукоплеща стоя. – Браво!

Серьёзен он? Или ёрничает? Трудно сказать. Владелец газеты «Пробуждение» и один из спонсоров «Балаганчика» вечно всё делает как-то нарочито, играя на публику. А ведь, казалось бы, такой солидный господин! – в тёмном костюме, грузный, с круглой лысой головой, небольшими ушами и крупным носом. Разве что синие глаза за стёклами очков даже в самые спокойные минуты таят какую-то опасную хитринку – а уж когда Ацулахт по-настоящему разойдётся… Тогда кипучая энергия, дремлющая до поры, развеет всякую иллюзию солидности в пух и прах. Вот и сейчас – владелец газеты неистовствует, кривляется, гремит органной трубой.

Сидящий рядом племянник разглядывает дядю с лёгкой иронией. Долговязый, с вытянутым, мосластым лицом, Брай Ацулахт – пока что загадка для собравшихся, ни у кого ещё не было возможности как следует с ним познакомиться. Иногородний юноша лишь недавно перебрался в гости к родне из самого Маэна, и на репетиции «Балаганчика» его видели впервые. Но уже сейчас можно сказать – на дядю он похож мало. Господин Ирло так и фонтанирует идеями, Сад Квиха в его присутствии сразу заполняет разноцветная поросль всех мыслимых размеров и форм, чтобы вскорости отлететь. Брай же… линсардист не может даже предположить, о чём тот думает. Сад словно бы никак не реагирует на его присутствие, как будто юноша вообще не обращает на линсардиста внимание или же видит таким, каков он есть. Это необычно, интригующе и немного жутко.

Кроме Ацулахтов, в зрительном зале сидит невозмутимый ман, положивший на колени уставную синюю шляпу. Миоко с давних пор консультирует труппу – его опыт странствий многократно богаче, чем у кого-либо ещё в этом зале, и он всегда даёт ценные подсказки относительно чужеземного колорита. А иногда и замечания о самой постановке – борец с демонами любит театр и посмотрел немало представлений в различных уголках Троона. Квих любит его присутствие за некоторую парадоксальность – ман ухитряется сочетать живое воображение с невероятно осторожной и трезвой оценкой всего вокруг. В его присутствии Сад не столько меняет линсардиста, сколько подчёркивает его основные черты, ярче высвечивая идентичность.

Ещё двоих, кого философ рад был бы видеть, в зале нет. Не сумел прийти второй спонсор, Йонсом Толливер – регулярно путешествовать из Аенария в Гдароан нелегко даже такому феерическому богатею, как двуглавый фламинго. Не показался и Джол – сколь помнил Квих, в эти выходные он корпел над какой-то домашней работой.

Остальная горстка зрителей – друзья и родственники актёров. А поскольку создавался «Балаганчик» преимущественно энтузиастами из числа университетских студиозов, то и публика на репетиции подобралась соответствующая. Их о запланированном эксперименте никто не предупредил, и преображение сцены они встретили в молчании. Теперь, когда наваждение спало, они начали переговариваться между собой – обсуждать, делиться впечатлениями.

Актёры, сбросив маски – в смысле как прямом, так и переносном – переходят к тому же самому.

– Что ж, по-моему, это провал, – констатирует Итан, стянув с головы парик с длинной косицей и обмахиваясь веером.

– Да ладно тебе, неплохо вышло, – с ухмылкой возражает Агжень. – Мы просто готовы не были. Вообще, дичь, конечно, но… Это же зашибенный спецэффект!

– О да! – тянет Та-а-ли, миниатюрная девушка-ильпанг. – Вышло просто волшебно. Квих, ты молодчина!

Линсардист перекручивается сразу по нескольким осям, вскипев изнутри маревом неразборчивых образов, но молчит. Экзальтированная девица до сих пор его нервирует. Очень хорошо, что ей не хватает сосредоточенности – так пришлось бы куда труднее, – но и без того нескончаемый круговорот праздных её фантазий изрядно выматывает философа, стоит Та-а-ли оказаться поблизости. В начале знакомства ту даже угораздило влюбиться в Квиха – ненадолго, по счастью, но один из снов чешуйчатой девицы линсардист по сию пору вспоминает с содроганием. Как бы по новой не началось, так что нечего попусту беса дразнить.

– Вы всерьёз хотите каждый раз в этой сцене теряться в кровавом тумане? – кисло спрашивает Итан. – Я вам честно скажу, мне не понравилось. Хоть выбрасывай эти стихи из либретто ко всем… – он покосился на Миоко, крайне не любящего упоминания демонов, – …собакам.

– Тут много чего можно выкинуть, коли на то пошло, – замечает Дункайс, выбираясь из суфлёрской будки с кипой листов. – Вот зачем они в каждой сцене указывают, какого цвета луна, например? Да ещё красят её в разные дикие цвета! Вот где вы видели фиолетовую луну?

– Над Хай-Шу их несколько, все разных цветов, – неожиданно подаёт голос Миоко. – В их театре давняя традиция – передавать настроение сцены через набор лун. Даже если пьеса, как эта, происходит не на их острове.

– А, вот оно как. – Дункайс озадаченно чешет ломанный нос, чихает. – Тогда тем более надо вырезать, как чёрный грим. У нас этого культурного кода никто не поймёт, всех только запутает. Тем более если над историческим Ючжоу никакие цветные луны никогда не светили.

– Миоко, а ты что же, бывал на Хай-Шу? – заинтересованно спрашивает Та-а-ли, помахивая хвостом. – Ты не рассказывал!

– Все маны там бывают, – пожимает плечами тот. – У нас договор с гильдией Помнящих.

– Какой? – девушка уже положительно заинтригована. По ней видно, что она сама не знает, чего хочет больше – узнать ответ или услышать, что с непосвящёнными об этом разговаривать запрещено, и придумать собственную версию, таинственную, ужасную и романтичную.

– На Хай-Шу под конец своей жизни вернулся Ман Ло, – неспешно отвечает Миоко. – И отдал весь накопленный опыт Воспоминалищу, завещав, чтобы будущие члены ордена всегда могли учиться на его ошибках. Позднее эту традицию продолжили. Теперь всякий опытный ман, доживший до старости, перед уходом на покой оставляет свой опыт будущим поколениям. И каждый из нас, заканчивая обучение, приходит на остров, чтобы погрузиться в их память. – Помолчал; добавил: – Тогда-то точно выясняется, кто готов стать маном. На этом этапе, бывает, ломаются.

Какое-то время все уважительно молчат, пытаясь представить, каково пережить десятки (или даже сотни?) жизней профессиональных бойцов с демонами. Во взглядах на старого знакомца прибавляется почтения.

– Скажи, а бывает так, чтобы ман, полностью прошедший обучение, потом обращался к Помнящим, как и все, желая забыть что-то неприятное? – задумывается Квих.

– Редко, но бывает. Я сам разок был близок, но передумал. Поэтому небо над Башней я помню до сих пор.

Линсардист вздрагивает. Вот опять это загадочное «небо над Башней»! Миоко вспоминал его, глядя на растерзанный труп. Сам философ, наверное, не решился бы уточнить, но тут уже заинтересован оказывается Брай Ацулахт:

– Башня? Это где-то в северном дикоземье?

– Да, там.

– Как-то ман к Тёмной Башне пришёл… – играя голосом, тянет старший Ацулахт. Затем, сменив театральный баритон на обычный свой голос, немного скрипучий, заинтересовано спрашивает: – Так что же там такое с небом?

– И что это вообще за место? – присоединяется к любопытствующим Агжень.

– Башня – она, собственно, Башня и есть, – задумчиво начинает чародей. – Здоровенная такая каменная дурища, почище здешних высоток будет. Вокруг неё городок небольшой. Правит там такой Алохим Анаваш – говнюк, как и все владыки, но в целом ещё довольно приличный говнюк. Я его пару раз видел: жирный такой, угрюмый, в зелёной рясе или хламиде, и рук шесть – три пары плечей, растут рядком. Народишко особо не гнобит, в дела не мешается, только погода вечно дрянь. Клубятся тучи, через день ливень, гроза не реже раза в седмицу…

– И что тут такого жуткого, чтобы забывать? – не понимает Агжень.

– Погоди, я ещё к сути-то не перешёл. Погодка, говорю, дерьмищенская, но местные даже не думают жаловаться. А вот как только облака начинают хоть немного расступаться – тут же прячутся по домам. Я тогда ещё молодой был, дурак, вот и увидел, что за теми облаками… – тут обычно невозмутимого мана передёрнуло, но продолжил он прежним тоном: – Мне потом объяснили ситуацию так. Этот самый Анаваш, оказывается, такой мудак, что какую-то несусветную тьму лет назад ухитрился поссориться с солнцем. Или не поссориться, а за что-то обидеться на него, местные сами уже толком не знают. В общем, разошёлся, психанул и отменил небо.

Пауза.

– Чего?.. – растерянно переспрашивает кто-то.

– Ага, знаю, хрен представишь, а я это видел. За этими облаками над Башней неба нет. Совсем. Вообще. Никакого. Просто пустота. Ничего. Никак. Она даже не чёрная, там вообще цвета нет. И ни хера вообще нет. Даже направления такого нет – смотришь… ну как будто внутрь собственного черепа, ровно глаза вывихнуло. Это больно. И страшно, как звездец. Я в тот день чуть не рехнулся.

– …А я бы посмотрел, – задумчиво нарушает гнетущую тишину Брай. – Скажите, Миоко, если этот уважаемый линсардист снова станет сценой, вы сможете представить, как всё было?

Все начинают говорить разом, поднимается гомон, а Квих, чувствуя, как даже первая реакция на это предложение распускается в Саду целой рощей новых представлений, торопливо ускользает подальше, стремясь затеряться в тенях и складках занавеса. Уж в подобном эксперименте, знаете ли, участвовать точно не хочется! Пусть ман достаточно благоразумен, чтобы не давать своего согласия, но кто контролирует своё Нечто в достаточной мере, чтобы хоть отчасти не поддаться на такую провокацию?..

А младшего Ацулахта теперь точно нужно бояться без всяких вопросов. Страшный тип.

Занавес скрывает линсардиста от глаз посторонних и обращается бесконечностью горных хребтов и длинных бездонных ущелий. Квих гуляет по крутым склонам, увязая в сугробах из пыли, и думает: если я могу так уменьшиться, запрещает ли мне кто-нибудь разрастаться? Могу ли я просто возомнить себя Шаменшальтом и созерцать всю равнину, как небольшую ямку в земле? И соблазнительно было бы провести эксперимент, да владыки едва ли одобрят… Электрическое солнце неподвижно стоит в небе над горизонтом. Главное, не слишком держаться за мысль, что в противоположной от светила стороне – пол. Ничего страшного, муравьи же не падают, вот и Квих не упадёт… Философ обходит стороной шестиногих зверей и продолжает прогулку вдоль каньона. В любом случае, хорошо, что это небо хоть и ложное, но не пустое, и что пустое небо – всё-таки не Еккуих…

Ой, вот это лишняя мысль. Лишняя! Но уже поздно. Сны, преображение в сцену, прятки в микромире – сегодня линсардист всё-таки переусердствовал. Попытка вдуматься в предложенный Браем эксперимент оказывается последней каплей, и Квих чувствует, как всё его существо теряет равновесие – в прямом, фигуральном и ещё в нескольких смыслах, о которых не подозревает эмгирийский язык. Равновесие не удержа-а-а… А! А-а-а-а-а-а!

Еккуиха Биллихо нет. Есть спираль, которая разматывается во все стороны. Снова скручивается. Ищет центр. Течёт. Течёт. Движется. Крутится. Вьётся. Опора? Нет. Синее. Пыльное. Шумное. Вчера. Сегодня. Быстро. Медленно. Виток, виток, виток. Воспоминание: воздушный шар в небе. Высоко, не ухватить. Дальше. Течение, кружение. Малый масштаб, большой масштаб. Щель, улица. Существительные: хорошо? Да. Течём дальше. Разговор: центр? Часть Квиха замедляется, сужает витки, прислушиваясь к беседе, пока остальная спираль продолжает бушевать невидимым никому вихрем.

– Душа моя, напомни, как тебя зовут?.. – это Ацулахт.

– Та-а-ли.

– Та-а-ли, скажи, тебя кто-нибудь заставлял сюда приходить?

– Нет! – Искреннее удивление.

– А кого заставили? Смотрите, Миоко – все молчат. И даже вы молчите! А меж тем эти достойные юноши и барышни пришли сюда, чтобы разыграть сценарий, придуманный каким-то мертвецом много лет назад, не будучи вправе изменить даже букву. Букву! – громыхает газетчик. – Где тут свобода, за которую вы так ратуете? Её нет! И она есть – потому что все по доброй воле и с удовольствием запирают себя в кандалы сюжета!

Ман пытается возразить. Тщетно. Ацулахта несёт:

– Вы все меня хорошо знаете. Если кому-то потребуется объяснить другу, что значит слово «либерал», просто укажите на меня: я – ваш либерал! – Рисуясь, вскидывает руки. – И что же, возражаю я против тирании древних слов? Нет! – потому что именно в ней, этой безжалостной тирании, и кроется вся ценность и красота того, что мы зовём «искусством». Только так оно выполняет свою задачу!..

Пауза: набирает воздух в грудь. Миоко вклинивается:

– Ну вы таки сравнили хрен с пальцем. – Вздох. – Я про способность выбора между добром и злом, а мне про бирюльки. Я вам про владык – а вы мне про игры. Игры мы выбираем сами – а кто выбирает владык?

Очередной политический диспут!.. Нет, это плохой якорь, не соберёшься, не воплотишься. И всё-таки какая-то часть линсардиста продолжает вихриться рядом, вслушиваться, набираясь смыслов человеческого языка, пока остальная его личность продолжает развёртку в нескольких измерениях, тщетно стараясь собраться. Взад-вперёд, вверх-вниз, вьяль-вьёль… Куда? Вчера? Нет, всейчас. Определённо всейчас.

– Да кто угодно, – Агжень. Хмыкает, включается в беседу. – Не понравился один – перебрался к другому. Вот, Брай тут не даст соврать.

Младший Ацулахт смеётся. Дядя, по всей видимости, тоже доволен:

– Видите, Миоко? Стр-р-рашные люди, вот стр-р-рашные! Палец им в рот не клади!

– Вы так говорите оттого, что не живёте, допустим, в Скотобойне. Так вам там и позволили куда-нибудь перебраться… – неспешно отвечает ман. Вслушивается в ответную тишину, веско припечатывает: – Одни могут быть лучше, другие хуже, но сути это не меняет. Владыки – зло. И притом не оставляющее возможности выбора.

– Как одно зло может быть лучше другого зла? – резонно вопрошает Дункайс.

– Хороший вопрос, – хмыкает Агжень. – Старина, ты точно не на философский поступил?..

– Непра-а-авильный вопрос, – довольно тянет Брай Ацулахт. – Правильный вопрос – что такое зло вообще? И, в сущности, а есть ли оно?

Вопрос?.. Вопрос! Поймать! Петля затягивается вокруг реплики. Новые воспоминания: коридоры философского факультета. Его атмосфера. Да, такие беседы можно подслушать в аудиториях и коридорах. Всё ещё недостаточно, чтобы воплотиться, но это зацепка. Факультет, университет. Коридоры, стены. Надпись. Да, была какая-то надпись. Вот кого нужно вспомнить. А этот пусть треплется, в его вопросе ничего нового. С какой стороны только не обсасывали.

А эти, гляди, рты разинули! Слушают. Просят раскрыть мысль.

– Зло – оно как холод и тень, – изрекает Брай сравнение. Борода. Ох и борода! У сравнения, да. Такая бородень, что хватит связать всех собравшихся и подвесить под потолком. – Не что-то само по себе, а отсутствие его. Тепла, света… добра. Где добра не хватает – там, стало быть, и царит зло. Так? Так. Но ведь то же тепло никуда не пропадает – оно переходит из одного места в другое. Если где-то нынче холодно, значит, где-то нынче жарко. А что из этого вытекает? Если где-то есть добро, для кого-то это непременно оборачивается злом!

Ерунда. Чушь. Недомыслие. Зло есть. Не пустота, не отрицание. Есть, только на контрасте, но есть. Тень, холод? Не так. Зло – болезнь. Дисгармония, разлад. Как заметишь? – только в сравнении со здоровьем и порядком. Но разве болезни нет? Скажи простуженному! Скажи чахоточному! Скажи Квиху! Спираль вертится, не в силах найти опору. Текут соки тела, не в силах найти прежний баланс. Тут избыток, там недостача – да, пожалуй, только смысл другой. Тонкая регулировка температуры? Сбой! Тело – пылающая печь! Перегретый мозг плодит горячечные фантазмы! Единство Я распадается, когда противоречивые стремления тянут в сотни направлений! Зло! Вот вам и зло! Баланс души – разве не тоньше он, чем у плотского тела? Внеси раздор! Всесжигающая страсть! Неудержимая похоть! Вырви у колесничего вожжи, позволь коням нести, как заблагорассудится!

Мысли о дисгармонии души только распаляют хаос и круговращение спирали, но Квих не в силах остановиться. Радуется лишь – тем узлом, что зацепился вокруг полемики и обращается с языком почти по-человечески: хорошо, что я не могу принять участие в споре! Если б меня таким вообразили? Страшно представить!.. Страх. Ужас. И восторг. Да, восторг. Зло – болезнь, но иным хворям свойственны свои наслаждения. Сперва гибельный восторг – потом эпилептический припадок! Что обостряет чувства, как лихорадка? Свой экстаз есть и у зла. Свои взлёты. Так не воспаришь в здоровом, невозмущённом состоянии. Сильнейшие аффекты – спутники расстройств.

Шалжетва. Миоко, ты же читал Шалжетву? Чую, читал. Это он писал о свободе, как о способности выбирать между добром и злом. И он писал, что зло – дисгармония и разлад. Не только в душе, в мире. Разлад законов, разрыв причины и следствия, сон, прорастающий в явь тысячью кошачьих голов на каменной грядке. Верно следуешь Шалжетве? Тогда признай: владыки – зло! Болезненное искажение Крайяноса. Неизбежный вывод. А Норсайяк? Разве не дал он им Право менять всё, как заблагорассудится? Или нахождение в своём Праве не делает их менее греховными?..

– А, вот ты где!

А! Это ещё что? Квих вьётся узлами вокруг беседы в зрительном зале. Квих вихрится по зданию театра. Квих стоит в коридоре у гримёрки. Итан. Как углядел? Какую тень принял за линсардиста? Какой ассоциацией воплотил? Еккуих Биллихо чувствует себя странно. Или, прямо сказать, кошмарно. Большая его часть всё ещё размазана вдоль десятка противоречивых идей, не в силах скрутиться в единый клубок. В то же время он стоит в полном сознании перед Итаном, даже не подозревающем о плачевном состоянии линсардиста. Сейчас, без парика с косицей, актёр уже мало похож на величавого ючжоусского вельможу, гремящего со сцены обличительными речами. Просто высокий старшекурсник, отчего-то наряженный в экзотический чужеземный халат.

– Понимаю, чего ты спрятался, я тоже не любитель политических дебатов. – «Да что ты понимаешь!» – хочет возмутиться Квих. Не возмущается. Молчит. Ещё никогда он не испытывал настолько дикого раздвоения: Итан не подозревает о хаосе, который скручивает естество собеседника, и вот Квих не может даже о нём намекнуть, скованный горизонтом ожиданий. Но зато эта его ипостась мыслит совершенно здраво! Ведь буря действительно кружит где-то там, за горизонтом – что нам до неё? – Но раз уж встретил тебя… Слушай, все эти споры о свободе навели на интересную мысль. Тебе как философу будет интересно, а как линсардист раскритикуешь, если я что-то понимаю неправильно.

Спираль скручивается вокруг люстры и издаёт панический агонизирующий вопль. Выходит скорее комариный писк, спорщики внизу не обращают внимания. В коридоре Еккуих Биллихо вскидывает брови:

– Вот как? С этого места поподробнее.

Зачем я это спрашиваю?! А, ну конечно – оттого, что собеседник надеется: мне интересно.

– Обычно, когда речь заходит о линсардистах, людям на ум в первую очередь приходит куча ограничений, – Итан задумчиво потирает подбородок. – И мы этим беззастенчиво пользуемся, превращаем тебя на сцене во всякое… Так, соберись, не растекайся туманом! Я не о том. Этот вброс Ацулахта про то, что мы сами выбрали театр, заставил меня взглянуть на всё несколько по-другому. А потом я ещё припомнил, как ты пару раз рассказывал о своих прогулках по выдуманным местам.

– Всё ещё не до конца понимаю, к чему ты ведёшь.

И не хочу понимать! Заткнись, заткнись, заткнись, заткнись, заткнись! Меня сейчас расплетёт пуще прежнего, вьёль по всем вымыслам Длодвотраака!

– А к тому, что мне вдруг подумалось: а что, если линсардист на самом деле более, а не менее свободен, чем любой из нас? В конце концов, ты сам выбрал напиться той волшебной воды и принять все ограничения – уже очко в твою пользу… Но есть ведь ещё и все эти воображаемые улицы. Это ведь целое дополнительное измерение мира, а может, даже и не одно! А значит…

Петля! Стянуть!

– …И новые степени свободы, – кивает Биллихо. – Да, рассуждаешь… смело будет сказать «верно», но как минимум созвучно со мной – я в одном из черновиков набрасываю похожие выводы. Да, если рассматривать свободу не в этическом плане, а с точки зрения чистых потенций, у линсардиста она неизмеримо больше. Вдобавок к трём осям пространства и одной оси времени нам ещё есть, куда взглянуть и куда шагнуть…

– Погоди! Времени? – перебивает Итан. Глаза у него квадратные. – Уж не хочешь ли ты сказать, что можешь вообразить себя в прошлом… и оказаться там?!

Нет, не надо вчера, сказано ведь уже. Остаёмся всейчас. Помни, что вы сейчас сказали с этим типом: ты свободен, понимаешь, Квих? Сво-бо-ден! Посвободнее всех этих, запертых в одном теле. Значит, свободен и собраться. Возьмёшь и сделаешь. Главное, запомни: никогда даже не заикайся про время Джолу. А то всё насмарку.

– …Этот вопрос труднее, чем тебе кажется. В какой-то мере да, в какой-то мере нет, тут уж как посмотреть…

– Не томи! А то я успею навыдумывать такого, что все твои ответы устареют.

– Аргумент, знаешь ли! – лающий смешок. – В общем, смотри, насколько я успел разобраться, дело обстоит примерно так. Время – оно бывает объективное, а бывает и субъективное. Знаешь ведь, как порой минуты тянутся, а порой дни пролетают стрелой? Вот этим-то субъективным временем, или «длительностью», как говаривал один тип, я и могу махинировать… в некоторых пределах… Я не могу повлиять на ход реального времени, но сам могу двигаться в нём быстрее или медленнее. И попасть в прошлое не могу. Только вспомнить и…

– И?..

– И, в некотором смысле, очутиться в нём… только это не настоящее прошлое. Это тот же выдуманный город, только не как он сейчас, а каким был раньше. Мешанина из воспоминаний – причём преимущественно из моих же. Попасть раньше собственного рождения не могу, хоть ты тресни. А знаешь, что самое забавное?

– Ума не приложу.

– Психологический возраст меняется соответственно. Попадая в собственное прошлое, становишься его обитателем, таким… почти таким, каким был тогда. Опыт никуда всё-таки не девается, но отношения, оценки, приоритеты… В общем, если хочешь изучить дела минувших дней – не лучший инструмент, знаешь ли! Ты просто удивишься, как тебя могла интересовать такая занудная скукота, и побежишь ловить бабочек.

– Ничего себе… А как ты только там не потерялся?

Квих на глазах мрачнеет, впитывая окрестные тени, как губка чернила.

– Не будем об этом, – ровным голосом просит он.

«Кто другой, наверное, и мог бы… Но у меня было не слишком весёлое детство».

– Извини.

– Ничего страшного.

– Кстати, а вот если это твоё прошлое сделано из воспоминаний, можно ли там наткнуться на что-то, о чём никто не помнит, или такие вещи в нём не сохраняются?

– Вот это интересный вопрос. Стыдно, но я никогда об этом не думал. А что?

– А давай сейчас и проверим. Я на прошлой репетиции куда-то расчёску заныкал и никак не могу вспомнить, куда именно… Не посмотришь там, куда именно я её дел?

Квих от души хохочет. Раскаты пробегают по всем виткам спирали, вспыхивают предгрозовым огнём – и вдруг линсардист обнаруживает, что наконец снова стал целым. Стоит посреди коридора, согнувшись в три погибели и держась за живот, светится изнутри и ржёт, словно чокнутый конь. Интересно, а кони вообще бывают чокнутые?.. Так, и не отращивать никаких грив да копыт!

– Так вот к чему все эти рассуждения о новых измерениях и линсардистской свободе! Эксплуататор!

– Да ладно, мне ведь и в голову не приходило, что ты так можешь!

– Рассказывай!

Продолжая смеяться, Еккуих падает на колени, на миг превращается в расплывчатую жёлто-зелёную вспышку и наконец успокаивается. Черты лица плывут, левая рука никак не может определиться с количеством пальцев, а где-то в глубине живота продолжается неясное спиральное круговращение, но это ничего, это можно пережить.

– Давай не в этот раз. – Линсардист поднимается на ноги, тяжело дыша, опираясь на стену. – Я сегодня слишком много превращался, боюсь, такой эксперимент выйдет мне боком. Напомни где-нибудь через недельку, ладно?

– Да к этому времени я небось сам найду… Слушай, тебе что, совсем плохо? – Итан обеспокоенно вглядывается в лицо Квиху. Тот чувствует себя странно: от беспокойства друга ему делается хуже, но это привычная,человеческая хвороба, которая гонит прочь странные линсардистские недуги. – Может, на воздух выйдешь?

– Хорошая мысль. Подождёшь здесь?

Философ выходит чёрным ходом в пустой переулок, и там его долго рвёт. Желчью, воспоминаниями и мёртвыми стрекозами.

Глава 7

Этим утром господин полномочный посол были изысканно рассеяны. Формально не нарушая регламента, они попирали его в тысяче мелочей. Срезали путь, проходя длинными коридорами, половина которых не была отмечена на плане посольства. Там и сям можно было услышать, как за углом шумит лес или облизывает галечный пляж море. Чуть приплясывая, господин и-Цаан порой сдвигали с места мебель, чтоб не мешалась – совсем чуть-чуть, на вершок-другой, но и этого хватало, чтобы смена ракурса переписала всю комнату. У стула обнаруживались торчащие во все стороны ножки, вокруг которых порхали маленькие синие бабочки. На освободившемся участке пола обнаруживались потерянные вещи, чьих хозяев, впрочем, никогда не существовало на свете. Книги по экономике раскрывались на страницах с картами далёких лун, игральные карты планировали на пол, в полёте увеличиваясь вдвое, а растения в больших цветочных горшках просто принимались пахнуть сильнее прежнего, безоглядно соревнуясь с густым запахом земли.

– Тот дом, в котором жил шакал, теперь рисунками захвачен! – клацал клюв. – Найдёшь ли нужный поворот, что не ведёт в чужую спальню? На рынке пусто, тишина торгует колбасой из тени, гляди же в оба, не зевай, таится кто-то за спиною!

Вот господин посол и глядели, нарочно ослабив вожжи, позволив сну и яви мешаться по краям в калейдоскопических комбинациях. Сейчас, накануне Ассамблеи, важно было понимать картину целиком, а тут всякие искусственные границы только во вред. День да ночь (сутки прочь), депеши сверху и доносы осведомителей в разных районах (не забывай о воронах), рисунок трещин на стене (и паутина на окне, кто не убрал? размыслить гада!) и чередование плиток паркета – всё нужно учесть, взвесить и измерить.

Господин и-Цаан залезли в большой шкаф, постояли там пару минут, прислушиваясь к недовольному ворчанию шуб и хихиканью нафталина, который тайком пробрался в шкаф из словаря в надежде, что никто его не заметит. Затем вылезли, задумчиво вертя в руках сложносочинённую шляпу – пирамидка полей разнообразной формы, насаженных на высокую кручёную тулью. Шляпа была тёмная, вытершаяся и пыльная, её явно давно уже никто не на́шивал. Открытым оставался вопрос, носил ли её кто-то хоть когда-нибудь, принадлежала она кому-то в посольстве – или пригрезилась господину полномочному послу специально ради такой оказии? Так и не решив для себя эту в высшей степени интригующую проблему, господин и-Цаан нахлобучили на себя диковинный головной убор и устремились дальше.

– Цепной орёл! – прокаркал клюв. – Поднимайся и распахни окно двойному дождю! Заключённые в клетках пледа изнемогают от жажды!

Дельный совет. Господин полномочный посол отперли ближайшее окно, вдохнули полной грудью воздух Горнего Града – свежий, словно и впрямь высоко в горах, на родине кло-ирге. Порыв ветра чуть не сорвал чудо-шляпу, унеся её с собой на улицы города, но господин и-Цаан своевременно перехватили беглянку. Воплощённые сны, порхающие за пределами посольства – это было бы уже не просто нарушение регламента, тут и до дипломатического скандала недалеко.

Впрочем, снаружи и так было неспокойно – во всяком случае, именно так это открывалось зеленоватым глазам господина посла. В тени здания напротив прямо из мостовой прорастал лес рук – зловещие конечности тянулись к небу, гнули узловатые пальцы и норовили ухватить зазевавшихся прохожих. Те даже не замечали грозящей им опасности, но чудом избегали её в последнюю секунду и продолжали путь в блаженном неведении.

– Клай-ни-р’Йойотт иластазам! – позволили себе господин и-Цаан весьма недипломатичное высказывание. – Я надеялся на какую-нибудь менее очевидную подсказку.

– Надежда надевает снедь, а вьюга кружится в стакане! – клацал клюв. – Когда сгорит газетный год, тут скомороху не до шуток!

Ага, а вот это уже доходчивее… Захотелось раскурить флейту, но это удовольствие, пожалуй, лучше отложить на вечер, после Ассамблеи. На ней расслабляться не стоит. Господин полномочный посол прислушались к тиканью сердца: да, пожалуй, можно уже выдвигаться, если неспешным шагом. Дополнительные подсказки в этих стенах уже вряд ли найдутся. А значит, надо готовиться к выходу в свет.

Господин и-Цаан сморгнули, и сон с явью послушно расплели объятья, так что снова стало возможно отличить одну от другого. Оставив в покое заморочную и выморочную шляпу, которая всё равно возникла только этим утром и исчезнет вместе с ним, господин полномочный посол направились в сторону гардероба, чтобы облачиться в подобающий ситуации наряд.

Одеяний для выхода в свет у представителей славного Сокатль-ни-Мальха было несметное множество, на любой вкус и для всякого повода, но все роднила одна-единственная черта. Каждое было снабжено капюшоном, что скрывал равным образом уши и затылочный клюв. Особое свойство этого капюшона состояло в том, что бесконечная болтовня клюва не покидала его пределы, касаясь лишь ушей его владельца и никого больше. Чрезвычайно, чрезвычайно необходимый предмет, коли вам приходится быть послом в чужеземной державе!.. И хвала умудрённым портным отечества за то, что изобрели нечто столь дельное! В давние времена ещё до этого ценнейшего изобретения послам приходилось связывать свои клювы верёвкой – и как же, судари мои, раскалывалась от этого голова!..

Господин полномочный посол были чрезвычайно рады, что эти времена минули задолго до их рождения.

– Вздымаются флаги в забытом овраге, и павшие тени стремятся в поход! – каркал клюв. – Прячь голову в угол от каверзных пугал – их злая ищейка вдохнёт и найдёт! Прыжок! Прыжлок! Скрипит замок! Бонакон – друг человека!

Господину и-Цаану снилось, что гротескные костлявые силуэты кривляются вокруг, передразнивая облачение в официальный камзол. Они примеряли обновки, болтавшиеся на их долговязых фигурах, вертелись на месте, демонстрируя свои наряды со всех сторон, и то и дело запрыгивали на спины зверей, следивших за происходящим с флегматичным недоумением.

Вот туалет и завершён. Верительные бумаги надёжно скрыты во внутреннем кармане, позволяя унести толику ауры родного города за пределы посольства. Господин полномочный посол придирчиво изучили собственное отражение в пяти зеркалах – одном настоящем, трёх приснившихся и ещё в одном, которое никак не хотело разглашать собственную природу, – остались вполне довольны и, насвистывая прихотливый мотивчик, что подслушали у одной не в меру скрипучей двери, устремились на улицы, навстречу чужедальним снам, чужеземным послам и запутанному клубку интриг, чьей основной целью, как иногда казалось, было поддержание собственного ничем не оправданного существования.

– Змеи засыпают летом и просыпаются по третьей луне! – клацал клюв. – Разве жизнь не забавна? Желток знает больше, чем рассказывает, не доверяйте уличным разносчикам, запах западни не имеет отношения к сосиске!

Ослепительный солнечный свет. Сквозь открытое окно он отчего-то не казался таким ярким. Отвернувшись от солнца, господин и-Цаан смерили взглядом бледную луну, уцепились за смутное пятнышко рядом с ней. О, да он уже показался? Ну надо же! Стало быть, день Зельмаха уже совсем близко. Господин посол сверились с тиканьем внутренних часов: да, всё правильно, в этом году так же пунктуально, как и всегда. Славно, славно – на что-то в нашем изменчивом Крайяносе всё-таки можно положиться.

Хотя Зельмах, конечно, не в Крайяносе, Зельмах парит в небесах, в чёрных космических безднах, в прибежище звёзд и комет… Только вот сам он – не комета и даже не планета, а труп. Мёртвая туша огромного чудища, до крайности напоминающего ската. Год за годом Крайянос с неизбежностью проплывает мимо него, в день максимального сближения позволяя вдоволь разглядеть диковинную зверюгу. Во многих местах этот день празднуют, кое-где даже приурочивают к нему новый год. На недоверчивое ворчание астрономов никто не обращает внимания. А те бормочут себе под нос, что такой регулярности быть не может, Зельмах также должен бы обращаться вокруг солнца и возникать в наших небесах куда как реже… Что-то тут нечисто, господа и дамы – а такая ли уж в самом деле эта манта дохлая?..

Господину послу снилось, что крылатая туша заслонила полнеба, приблизившись, как никогда в истории, и на белёсо-голубоватой плоти горят оранжевые огни далёких городов.

– Отверзлось небо, пал огонь! – каркал клюв. – Дождь из мечей идёт над нами! Зверь приближается и несёт перемены, его тени подпевают странные города!

Вокруг высились кло-иргские здания – даже на Посольской улице, находящейся вне власти Основателя, архитектурное единообразие острова не нарушалось. Разве что были эти дома пониже, покомпактнее остальных, в расчёте на мелкорослое равнинное население… Прихотливые крыши, вздымавшиеся позади посольств, словно напоминали о зависимом положении гостей. А ещё дальше за ними сверкал на солнце золочёный Шпиль.

Господину и-Цаану снилось, будто рядом идёт родной брат их и-Лькаса. Видный математик с живостью разглядывал разбегающиеся по камням узоры, восхищаясь их геометрической гармонией и пытаясь на ходу вычислить фундаментальные её принципы. Коварные узоры старались всячески его отвлечь, приходя в движение и покрываясь всевозможными яркими красками, но брат господина посла был неумолим, и тайны кло-иргской зодческой эстетики сдавались одна за другой. Тогда узоры замирали, превращались в сетку белых чисел и улетали в небо.

– Весь космос дышит пустотой, которой отделяет цифры! – клацал клюв; знать бы ещё, чей именно? – Проводя границы геометрической фигуры, будь готов заводить загранпаспорт. Математик и бюрократ повелевают сущим, не считая перерыва на обед! Восемь куриных ножек лучше одной коровьей, а Норсайяк лучше знает…

В конечном счёте и-Лькаса свернул и устремился к ближайшей площади – проверить, впрямь ли та открывается в небо, – оставив брата одного перед главным входом в здание Ассамблеи, что высилось в самом конце улицы, так, что его фасад был виден от самого начала. Церемонно раскланявшись с привратниками и предъявив верительные бумаги, господин полномочный посол шагнули внутрь одного из самых фантастических мест на всей Переправе.

Политика – царство вымыслов; ядовитые фантазмы прорастают на обломках здравого смысла, тянут всюду корявые лапищи. Здесь заключаются эфемерные союзы и витают в воздухе неродившиеся войны, пелена тоньше лезвия тени отделяет задуманные предательства от воплощения в жизнь, всюду беззаботно резвятся химерические концепты, не существующие нигде, кроме как на устах дипломатов. Царящий здесь регламент куда строже того, что приходится соблюдать в посольстве, бессмысленные обряды и условности во множестве сопровождают каждый жест и каждое слово, к сути вопроса приходится подбираться сквозь череду пустых любезностей и расшаркиваний – часто обнаруживая, что достиг цели слишком поздно, и паразитический политес успел высосать из него всю жизнь, оставив пустую шелуху или скорлупку…

Словом, господин и-Цаан чувствовали себя здесь как дома. В непостоянной стихии отравленных слов и шкатулочных интриг они с младых лет были словно келлеар в земле, за что и удостоились наконец служить философствующему царю в самом сердце равнины, в средоточии нынешней геополитики. И пусть роль их состояла в первую очередь в наблюдении и анализе, и государь, и слуга знали: когда приспеет необходимость действовать, господин полномочный посол не подведут.

Изукрашенное фойе, просторная лестница, ярко освещённый коридор… В главный зал господин и-Цаан прибыли отнюдь не первым, но и далеко не последним. Под потолком уже парил посол Вайкласта. С ног до головы покрытый серебристым мехом, он напоминал одетого ракчамая, невозмутимо попыхивающего трубочкой. Вот уже и пора включаться в танец обманов и лести. Не подавая вида, сколь не нравится им варварская привычка коллеги, господин полномочный посол любезно приветствовали:

– Добрейшее утро, достойный Анаксигар!

– И вам, господин и-Цаан!

Теперь же – черёд посла Ронмайолы, который (или, быть может, которая?), как всегда, очутился в зале раньше всех никому не ведомым способом. Официального здания посольства Ронмайолы в городе не было, но вот посол объявлялся, как только возникала нужда. Имени, пола и видовой принадлежности этого создания никто не знал – его облик был вечно скрыт мельтешением геометрических плоскостей.

– Долгих вам лет жизни, арао.

– И ваш путь да будет долог, – донёсся из-за геометрической чехарды искажённый голос.

Господину полномочному послу снилось, будто на декоративном балконе снаружи зала стоит и-Лькаса и пытается выразить на окне маскировку посла Ронмайолы в формулах кло-иргской геометрической эстетики. Выходило, по всей видимости, плохо, поскольку брат хмурился, а из ушей у него вылетали шмели.

– Где тайный город, как ни здесь, под самым хоботом слоновьим? – каркал клюв. – Среди картографов есть свои шулеры, читая легенду, проверяйте мифический крап!

Никто точно не знал, где находится Ронмайола. Этот город порой видится путникам на пути в Мшетракаву или из неё, но приблизиться к нему не выходит – далёкий город неизменно обманывает глаз, мешая верно оценить расстояние и даже направление, в котором двигаться. Многие, думавшие, что вот-вот достигнут похожих на мираж блестящих башен, вдруг обнаруживали, что те давно остались за спиной и чуть левее – или, наоборот, всё ещё маячат далеко на горизонте, не приблизившись ни на шаг. Рассказывали о сошедших с ума, тех, кто предпринял сотни безуспешных попыток достичь города-видения – или просто слишком долго рассматривал в подзорную трубу пугающую красоту неестественно искривлённых домов, с лестницами, что замыкались сами на себя, и арками, расположенными под неожиданными углами.

Всё это порождало множество мрачных слухов, и жизнерадостное зарево, окутывавшее Ронмайолу по ночам, многим не внушало доверия. Что творится в этом городе? Кто вообще там живёт? Таятся ли за ускользающей недостижимой красой удивительные чудеса – или напротив, немыслимые кошмары? Представители странного города, что изредка появлялись по всей равнине, не спешили приоткрывать завесу тайны. Их волновали вполне конкретные и практические задачи, а остальное прятала от любопытствующих пляска пентагонов и треугольников.

Международная торговля. Политика. Уступки и компромиссы. Именно здесь отчётливее всего проступает проблема, над которой обыватели редко задумываются, но которая перед участником Ассамблеи встаёт в полный рост. Зачем хоть как-то взаимодействовать между собой могучим владыкам? Разве не всесильны они на собственной территории? Разве не сталкиваются они только в бою, стремясь её приумножить?

Достаточно посмотреть на реальное положение вещей, чтобы удостовериться: всё не так просто. Мало какой из городов может заявить о полной самодостаточности. А всё потому, что власть Правомочных – в теории совершенно безграничная! – на практике проявляется очень и очень индивидуально, и один лишь Норсайяк знает, какое эта индивидуальность может выкинуть коленце.

Всяк слыхал, например, о Сытом Городе, где съедобна сама земля, из которой прорастают дома из воздушного теста и сладкой глазури, где урожай круглый год и где нет смысла закупать еду у соседей, ибо всяк сыт и ни в чём нет дефицита. Многоглавый и необъятный Иурмиамарими желал всегда держать под рукой какой-нибудь лёгкий перекус – и предоставил нескончаемый его запас как себе, так и подданным. А многим ли удалось повторить этот подвиг? Пытались многие, но мало кто хотя бы близко преуспел – а ведь это лишь один пример! Истории неравенства владык и их владений можно множить – и там, где неравенство и порождаемую им зависть не может пресечь быстрая и победоносная война, неизбежно возникает торговля. Оттого и потянулись из города в город караваны, меняя излишки одного на избыток другого, везя сквозь дикоземье редкие пряности и предметы роскоши…

Где торговля, там поиски выгоды, где поиски выгоды – там стремление обмануть, где замешаны владыки, всякая мелочь возрастает до космических масштабов, и в этой формуле как в капле воды представлена вся суть происходящего на Ассамблее.

– На трупах одинаково растут грибы, цветы и черви! – клацал клюв. – Букет из почек нуждается в вазе с формальдегидом! Покровитель пастухов носит белое, чтобы сойти за овцу, и удивляется, когда волки верят его обману.

Господин и-Цаан видели во сне, что стол, вкруг которого собираются делегаты, есть огромная кадка с землёй, отчасти напоминающая исполинский гроб. В жирной земляной утробе что-то чавкало и хлюпало, новая, пока неведомая жизнь готовилась прорасти навстречу воздуху и свету.

Тем временем подходили всё новые и новые участники. Вот вошла Тумарата Атабан в длинном белом платье с бежевой шалью на плечах, изящно очерченное лицо строго и малоподвижно. Вокруг сложной высокой причёски мерно крутится немигающий глаз. А вот зашёл раздутый пучеглазый утопленник с вислыми усами – Плешивец, посол Красного города. Во взглядах, которыми обменялись эти двое, как всегда, нет ни малейшей приязни – не столь уж далеко их города друг от друга, всегда найдётся, что делить. Но время взаимных упрёков и полемики ещё не пришло, и воздух наполняют лишь безукоризненно вежливые приветствия и подчёркнутая любезность.

Скрип, скрип, скри-и-ип! Под протяжные стоны древесины, заглушающие еле слышную песню, в зал заполз неуклюжий трон, перебирающий ногами-корнями. Собравшиеся наперебой стали приветствовать посланника Ялан-Дора. Умудрённый гионгиаф уже слишком стар, чтобы парить в воздухе, и вынужден перемещаться иным способом. Никто не говорит вслух, что теперь несуразное тело как никогда больше напоминает гусеницу на древесном стволе.

А вот и следующий гость. С мало свойственной его племени чинностью в двери шагнул полосатый ракчамая. На него самого, однако, никто не обратил внимания – всё оно досталось большому зеркалу, которое тот нёс в руках. Вместо присутствующих там отражалось нечто многоногое, со множеством сочленений, состоящее из цельного куска льда. Тлакхотал, хозяин хладного города Калаогана, предпочитает выражать своё мнение лично, и для этого ему вовсе не требуется покидать собственных владений.

– Корявый краб и броненосец схватились в драке в рачьих норах! – каркал клюв. – Дракон выступает тварью земли и неба, а потому успешнее других мутит воду, что же говорить о винограде?

Господину полномочному послу снилось, что с каждым новым гостем в зале удваивается число чудовищ. Твари с лукавыми мордами разрастались во все стороны, обрастая головами, пастями и конечностями, запускали корни в мебель и мешались с прислугой, разносившей делегатам воду (вот уж без чего никуда, когда предстоит упражняться в красноречии на протяжении многих часов!). Мешались они порой в самом буквальном смысле, и вот уже у пригожей сотрудницы прорастает из плеча улиточья голова, а многоглазый полип обзаводится десятком графинов, и его щупальца принимают деятельное участие в процессе снабжения.

Господин и-Цаан прислушались ко внутренним часам, оценили степень вызревания атмосферы – так, уже самое время, теперь с минуты на минуту… Ага, вот и они. Двери на противоположном конце зала наконец отворились, впуская тех, чьей милостью существует Переправа – или, как минимум, их полноправных представителей. Подобный массивному цветущему кусту, шагнул внутрь кло-ирге, окружённый присутствием, равного которому не дадут верительные бумаги никого из собравшихся. Браслеты на пяти ногах светили во все стороны драгоценными камнями – частицами тела Основателя, следящего за происходящим. Не в первый раз господин полномочный посол задумались: каково быть столь близко к божественному? Осталось ли в этом теле хоть что-то от изначальной личности, или всё заглушили и подавили эманации камней?

Следом, теряясь по соседству с огромной фигурой, неспешно шагала деревянная марионетка, изящно выполненный манекен, не сразу отличимый от человека. Посланец государя подземелий нёс в руках прозрачный сосуд с высоким горлышком, заполненный искрящейся водой. Девятиокая могла бы прийти и лично, но решила не пугать смертных букашек полнотой собственного присутствия, решив ограничиться говорящей бутылью. Само её пришествие даже в такой форме, однако – серьёзный знак: хозяйка реки не столь часто уделяет внимание этим собраниям.

– Возвеличивая скалу, вырезают на ней лицо, – каркал клюв. – Нет ничего оглушительней тишины, спуск в трещину неизбежен, когда постигаешь путь Таракана!

Господину полномочному послу снилось, что за окном наступила беспросветная ночь, и лишь фосфорический свет каждого из участников рассеивал мглу, добавляя ей свой оттенок. Да, уже по собравшимся можно много сказать о ситуации. Все три главных члена Пакта пришли в той или иной форме, тогда как Аенария и большей части Длеозеопа на свете словно бы не существует. В прошлые годы на таких больших собраниях появлялась хотя бы парочка подземных делегатов. Кто-нибудь из родичей Лакко, с фарфорово-бледными человеческими лицами, в сложной одежде, скрывающей тела насекомых; жители Оршонлы в скафандрах, защищающих от света… В этот раз никого из них. Показательно, более чем показательно.

Рутина текла своим чередом. Витиеватые приветствия и благопожелания, заверения в верности всех присутствующих Пакту и желании сохранить Переправу (в последнем даже почти не было лжи, уж слишком много выгод несло её существование), традиционные фразы, объявляющие начало заседания Ассамблеи… Здесь можно не прикладывать почти никаких усилий: плыть по течению, отвечать по заведённой привычке и лишь внимательно слушать да вглядываться, высматривая подспудные течения и неявные подтексты. Мелкие паузы, акцент на том или ином слове, положение губ и прищур, жесты и наклон головы… Мимика, язык уст, язык тела – из этих мелочей рисуется картина, которой не восстановить ни по одному стенографическому протоколу.

Даже когда с этой фазой было покончено, собравшиеся не торопились перейти к делу. Первый виток беседы – об успехах, достигнутых с минувшей Ассамблеи, о том, как успешно воплощаются в жизнь достигнутые договорённости, насколько благополучнее делается с каждым годом жизнь всей равнины… Обычное пустословие, половина которого не имеет отношения к происходящему за этими стенами и обретает смысл лишь в интригах горстки заинтересованных лиц, большая часть которых собралась за этим столом. Скучно, скучно. Посол Ялан-Дора произносит длинную и торжественную речь, в которой сравнивает достижения Длодвотраака с величием его родины в дни расцвета. Все вежливо аплодируют, словно слышат её впервые.

– Игра не горечью гремит, коли подходить к делу с умом! – клацал клюв. – Родник чая может взбодрить до пляски целый лес, так отчего бы не пройти и дождю из гешира?

Господину и-Цаану снилось, что море, которое он слышал сегодня в одном из коридоров посольства, теперь плещется за порогом зала. В ушах отдавался прибой, ноздрей касались соль и йод, и ещё что-то – мускусное, тревожное. В мелководье за дверью залегла в ожидании огромная туша, прислушиваясь к каждому слову, готовясь сделать первый ход. Сейчас могучие мускулы придут в движение, стена содрогнётся…

– Кстати, должна заметить, – безмятежно ввернула Тумарата Атабан, продолжая текущую линию переговоров, – что удивлена усилением присутствия Калса на Переправе. Как кажется, представителям Анархона нынче многовато позволяется.

Господину полномочному послу не нужно даже было слышать плеск вод приснившегося моря, чтобы понять: начинается. Ещё не само дело, ради которого все собрались, но уже поворот в соответствующем направлении – хотя, стоит признать, совсем не тот, которого господин посол ожидали. День постепенно становится интересным…

– Чем продиктовано ваше наблюдение, госпожа Атабан? – спросил Основатель клювом своей креатуры. Камни на ближайших к столу ногах словно бы сфокусировались на женщине, как будто решив поиграть в гляделки с порхающим вокруг неё глазом. – Насколько нам известно, никто из присутствующих не нарушал соглашений и не поощрял активность магических орденов сверх на то необходимого.

– О, неужели? – изогнула одну бровь посланница Иррпе. – А как же привлечение манов к уголовным расследованиям на территории Гдароана? Разве это обычная практика в городе Чёрного Сна?

Господин и-Цаан сделали целый ряд интересных выводов. Во-первых, раз Тумарата приоткрывает карты, которые обычно держит втёмную, значит, сегодня ей позарез необходим рычаг воздействия. Во-вторых, судя по продолжительности паузы – на один-другой тик сердца больше, чем следовало бы, – удар нанесён точно в цель. Причём, как кажется, для Основателя события на правом берегу оказались сюрпризом, и наверняка где-то в другом месте прямо сейчас иной конгломерат камней беседует с другой марионеткой, выясняя детали. Многозадачность: вот ещё один полезный навык, который давался отнюдь не всем владыкам. Хозяева Переправы отточили его до изрядных высот, и это всегда давало им преимущество… Но что-то мы отвлеклись. Третий вывод господина полномочного посла: судя по новым данным, то донесение Толливера, хоть информация в нём и получена из вторых рук, следует трактовать как достоверное. На досуге надо будет тщательно проанализировать вкус той жабы, проверить, не ускользнули ли какие-нибудь нюансы.

– Это был следственный эксперимент, – ответил манекен низким, чуть хрипловатым голосом. Господин и-Цаан задумались, заметил ли кто-то ещё лишние мгновения в его молчании. – Однако цель его состояла вовсе не в привлечении мана в качестве консультанта. Напротив, он проходит фигурантом по одному из дел, и случай, на который вы ссылаетесь – часть процедур, призванных установить степень его вины, не вызывая до поры настороженности у подозреваемого.

Господин полномочный посол практически не сомневались, что это ложь, но доставлена она была весьма убедительно. Кажется, госпожа Атабан тоже оценила качество игры и приготовилась принести вежливые извинения, но государь подземелий, оказывается, ещё не закончил:

– Однако позвольте поинтересоваться, не многовато ли осведомлённости вы проявляете о внутренних делах города? За некоторыми особо оговорёнными исключениями, вопросы уголовного следствия и правосудия не входят в перечень сфер сотрудничества с Двойственной горой.

В переводе на общепринятый: не совали б вы нос не в своё дело.

– Наш государь не зря прозван Всевидящим, – женщина осталась невозмутима, лишь чуть заметно приподняла плечи. – Мы лишь доносим суждения о тех мелочах в общей картине, что привлекли его внимание. Я, несомненно, передам ему, что в глазах окружающих это порой предстаёт свидетельством недостатка такта.

– Кстати, госпожа Атабан! – вмешался сиплый голос Плешивца. – Коль скоро ваш могущественный патрон столь всеведущ, не подскажет ли он нам, что ему известно о том случае на Белом яру?

Господин и-Цаан представления не имели, где располагается Белый яр и что за случай на нём приключился, но реакцию Тумараты оценили сполна. Судя по всему, она и не подозревала, что утопленнику что-то известно про этот самый яр, и теперь очутилась в том же положении, в какое сама только что поставила государя подземелий. Госпожа Атабан быстро взяла себя в руки, но на миг её лицо полыхнуло искренним гневом – и сразу помолодело на добрый десяток лет, чтобы затем снова вернуться к маске без страстей и без возраста.

– Однако, хороша послица, когда беснуется и злится! – каркнул клюв. – На эдакой дурной ослице не худо было б прокатиться!

В очередной раз господин полномочный посол порадовались, что вертящийся в воздухе глаз, сколь бы много он ни видел, не в силах заглянуть в те сны, что разворачиваются пред его внутренним взором. Вопрос о том, составляют ли ему преграду столешница и одежда, по сию пору оставался открытым.

– Этот вопрос не входит в повестку текущего заседания, советую вам обратиться к нему позже, в установленных регламентом рамках, – с улыбкой предложила Тумарата Атабан. – Пока предлагаю вернуться к установленному плану.

– Разумеется, – кивнул мертвец. – Полагаю, как раз черёд проблем международной торговли?

– Пожалуй. Мне кажется, самое время.

На сей раз всевидящая посланница сумела остаться невозмутимой, но господин и-Цаан следили за этими двумя с интересом, пытаясь понять, какую игру ведёт Красный город. Нанести удар заклятому соседу и тут же отступить без боя, заодно впервые озвучить тему, которая означенному соседу как раз выгодна… Впрочем, выгодна она подавляющему большинству собравшихся. Кажется, Ассамблея подбирается-таки к обсуждению основного вопроса.

– Согласен с вами, достойные, – степенно кивнул Анаксигар. – Здесь есть немало интересного.

– И значительного, – веско добавил из-за зеркала Тлакхотал.

– Так, полагаю, все присутствующие заметили, что за последнее время цены на воду из Траска существенно выросли.

– Кто-то мог бы добавить: неоправданно выросли, – ввернул посол Ронмайолы.

– И, должно быть, всем собравшимся хочется знать…

– …чем вызвано подобное положение дел.

Надо отдать им должное: преследуя общую цель, делегаты могли действовать изумительно слаженно и чётко, передавая друг другу реплики, как сработавшаяся команда – мяч. Все взгляды сосредоточились на троице во главе стола, ожидая их реакции. Итак, ход сделан, слово прозвучало: Траск.

– Пусть трещат и ассамблеют, да хвосты раскроют веером! – клацал клюв. – Искры разгоняют тьму, но мешают видеть, гребень – плохая замена вёслам, праздник островитян заброшен!

Господину и-Цаану снилось, как вокруг на всех поверхностях прорастают разноцветные перья, разворачиваясь и демонстрируя фантастические узоры. Господин посол бегло оценили состояние собственных рук – на тыльной стороне ладоней прорастали мелкие белые и зелёные пёрышки, складываясь в волнообразный рисунок.

Глубоко под городом, где-то в Длеозеопе, течёт по каменному руслу река Траск. Или – так, наверное, будет правильнее – там течёт небольшой её отрезок, потому что у реки этой нет ни конца, ни начала. Она струится из-за разомкнутых границ и утекает сквозь них же, её русло пересекает несчётное множество миров. Тем, кто на свою голову решает сплавиться по Траску, очень редко удаётся найти дорогу назад. Даже скитальцы нечасто пользуются столь ненадёжным маршрутом, хотя есть, говорят, среди них и такие умельцы.

Подземные жители раскопали странную реку в двадцать седьмом году Переправы, когда Длеозеоп стремительно расширялся. Понадобилось время, чтобы разобраться в природе находки, но уже четыре года спустя открытый ресурс пошёл на экспорт – и вот тогда позиции Длодвотраака действительно устремились в гору.

Вода из Траска – ключ к управлению границами.

Всякий владыка вправе размыкать и замыкать границы собственных владений, расширяя или ограничивая вход в них – но более сложные манипуляции пространством даются далеко не всем. И тут на помощь может прийти запечатанная бутыль, за солидные деньги доставленная с Переправы. С помощью её содержимого Правомочный может сделать свою обитель многократно больше изнутри, нежели снаружи, связывать между собой её отдалённые точки, менять топологию – и всё с удивительной лёгкостью. Стоит ли удивляться, что, как только достоинства нового товара стали очевидны, соседи Длодвотраака поспешили включиться в торговлю?

Благо что хозяева не пытались оставить всю воду себе! Этому препятствовало одно досадное обстоятельство – на территории самой Переправы чудо-водица, как оказалось, не действовала. Или же действовала, но как-то не так – господин полномочный посол никак не могли разузнать подробности, подобные нюансы скрывались очень тщательно. (Интересно, а что знает об этом Тумарата Атабан…) Иронично, что через двадцать лет после открытия, когда соседи вовсю пользовались его благами, расширяя собственную территорию, Длодвотраак столкнулся с перенаселением и бунтом окраин.

– Саранча-барин! – каркал клюв. – Железо пробуждается весной, а стареет осенью, павианы смеются, когда у лягушки мыслей полон рот!

Господину и-Цаану снилось, что теперь за окнами теснятся ночные джунгли, красные, зелёные и синие огоньки глаз пристально смотрят сквозь сплетение ветвей и прорези листьев. Сами господин посол меж тем размышляли, что всё-таки отсутствие иных лиц не менее показательно, чем присутствие других. Шамиадзай, например, сегодня и кончика щупальца не показал – остался в слободе чхормальбаэк, явно давая понять, что повестка нынешней Ассамблеи его не интересует. А разве есть не то что на равнине – во всём Крайяносе более искажённое и перекрученное место, нежели Эрмульбайдзон? Разве что Ронмайола, и то писано вилами по воде. Однако командующий Дзармайлок никогда не интересовался закупками воды из Траска – ему вполне хватало собственных талантов. Не показались и представители портовых городов юга – у детей Алхала свои хитрости, им и так достаточно места в глубинах.

А вот собравшиеся… у них в импорте чудо-воды был самый что ни на есть непосредственный интерес. Калаоган, город-склеп, где уже много веков с почётом хоронят выдающихся или родовитых жителей равнины. Двойственная гора, чьи гхимали и ульфаны усложняются с каждым годом. Родной Сокатль-ни-Мальх, само собой – государь Атла-Чакани всегда стремится углубить и расширить понимание «города» по максимальному числу осей… И никто всяко не мог смолчать, когда установившиеся за полтора с лишним столетия цены вдруг пошли в бурный рост. И увеличились почти вдвое.

Стоит ли удивляться, что в обсуждении столь животрепещущего вопроса дипломатическая сдержанность дала некоторую трещину?

– Подобные необоснованные махинации совершенно недопустимы! – зычным голосом ораторствовал Анаксигар, сурово взирая на хозяев Переправы из-под потолка. – Вы подрываете политическую стабильность!

– Уж кто бы говорил о стабильности и постоянстве. Ху. Ху. Ху, – злорадно булькнул посол Красного города себе под нос.

Оратор его расслышал и слегка сконфузился, но проповеди не прекратил. Его хозяйка была могущественной, но крайне мечтательной и взбалмошной особой. Нынешний облик «города Летящих» Вайкласт принял лишь пять лет назад, а до того был землёй благородных воинов, где всякий с рождения умел ездить верхом и всегда готов был сразиться на турнире ради Прекрасной Дамы – самой госпожи. Ещё за дюжину лет до того на месте города стоял зачарованный лес. А прежде… Кому другому такое непостоянство грозило бы повторением участи Ялан-Дора, но странное дело: Фироэ верила, что её подданные всем довольны и искренне любят её – и так оно и было. Большинство соседей по-чёрному ей завидовали – казалось бы, дурное дело нехитрое, но подобный фокус во всём Крайяносе давался считаным единицам. Третье наглядное свидетельство неравенства Правомочных – и ведь всё это в пределах одной равнины!

Со всем вниманием выслушав Анаксигара, голос Основателя прочёл ответную речь. Она была по-настоящему восхитительна – в своей области бриллиант чистой воды. Это было долгое, обстоятельное, глубокомысленное и риторически безупречное рассуждение ни о чём, из которого при должном навыке можно было вычленить следующее: добыча воды из Траска столкнулась с некими непредвиденными трудностями геологического свойства, конкретную природу которых говорящий не утрудился уточнить. Ясно было одно: ресурс стал куда более труднодоступным, а потому и цены на него взлетели соответственно.

Эту простую мысль кло-ирге ухитрился развернуть на десять с лишним минут, создав при этом довольно убедительную иллюзию, что исчерпывающе ответил не только на поставленный вопрос, но и на десяток незаданных. Собравшиеся были слишком опытны, чтобы на это купиться, но всё равно отдали красивому ходу должное, как того требовали правила игры.

– Лающая кошка коварнее летающей каракатицы! – клацал клюв. – Чернильница и перечница сговорились против солонки, туман – каша, а не приправа!

Господину и-Цаану снилось, будто стол и стулья сделаны из чаинок, главный же зал обернулся нутром пузатого чайника. Вот-вот внутрь устремится кипяток – и мебель распадётся вихрем крутящихся чёрных штрихов. Хотя нет, кипяток возникает уже в чайнике… Значит, это будет в море – оно всё ещё плещется за порогом, ждёт, когда впустят. Интересно, много ли на свете ценителей солёного чая?

Не подозревая, что грезится господину полномочному послу, собравшиеся, однако, единодушно решили, что самую соль, в чём бы она ни заключалась, хозяева Переправы от них несомненно скрывают. Начинать атаку, впрочем, никто пока не спешил – все громко выражали соболезнования по поводу столь неприятного поворота дел. Господин и-Цаан предложили направить в помощь группу геологов и инженеров из Патафизического университета – наверняка те смогут устранить затруднения и сделать доступ к чудо-реке лёгким, как никогда прежде. Вежливый отказ не стал ни для кого сюрпризом – даже в лучшие времена границы Длеозеопа оставались на замке даже для большинства местных. Что уж говорить о допуске чужаков к одному из стратегических объектов?

– Вы поразительно неконкретны в описании проблемы, – наконец, отметила очевидное госпожа Атабан, знаменуя переход к новой стадии переговоров. – Вплоть до того, что можно заподозрить, будто геология тут вовсе ни при чём. В конце концов, разве помеха она тому, чей титул – государь подземелий? – ненавязчиво показав, что от внимания собравшихся не ускользнуло, что о подземных проблемах повествовал совершенно не тот владыка, в чьей юрисдикции находились связанные с Траском дела. – Впрочем, если мы вспомним об активности Калса на территории Гдароана и сопоставим эти события, мы будем вправе усомниться в… валидности объяснений, данных нам сегодня по обоим вопросам.

Тишина. Ошеломлённая пауза в несколько ударов сердца. Такого хода от Тумараты никто явно не ожидал, но теперь, задним числом, становилось очевидно, к чему она подняла тему Анархона раньше – именно готовя почву для нынешнего момента. Представить кризис цен как часть сговора с силой, что враждебна любому Правомочному и при этом представлена по всей равнине… Даже тот, кто не поверит столь дикой версии, поневоле призадумается. Призадумаются и боги Переправы. Для них это ясный намёк: в ваших же интересах вернуть статус-кво или хотя бы более убедительно объяснить причины его нарушения, если не хотите, чтобы против вас обернулась вся равнина.

– Забор за бортом, за бурёнкой со ртом! – каркал клюв. – Зелёный зверь зевает зычно, красная пустыня полна осколков кварца и обсидиана!

Господин полномочный посол не смогли бы внятно сформулировать, что им снится в настоящий момент, но чувствовали – представительница Двойственной горы просчиталась. Сразу в двух отношениях. Высказанная ею провокационная гипотеза неверна, хотя, подозревали господин и-Цаан, ответ и лежит где-то в близком направлении. Во-вторых, предпринятый ею ход, бесспорно эффективный, в долгосрочной перспективе приведёт лишь к ухудшению ситуации. Тень над Переправой только что сгустилась, хотя её очертания по-прежнему нелегко было различить.

– В конце концов, – продолжала женщина – разве сама природа Пакта не делает этот город наиболее близким по своей природе к Калсу? Почти десяток владык не земле и под землёй – гораздо ближе ко множеству фракций, нежели к единовластию…

– Достаточно.

Присутствующие содрогнулись. Все разом. Даже посол Основателя, даже марионетка подземного правителя. Руки последней, по счастью, были уже пусты – бутылка с водой Девятиокой давно стояла на столе. И именно из неё доносился всесокрушающий женский голос.

– Тумарата Атабан, – продолжила богиня, – ты не будешь произносить вслух таких сравнений, пока находишься в этом городе, а равно и где-либо ещё вблизи моего русла. Моему долготерпению есть предел, и сейчас ты подошла к нему до опасного близко. Это понятно?

– Да, властительная, – посланница Иррпе согнулась в низком поклоне.

– Я рада. Можете продолжать.

Напряжение медленно спадало. Присутствующие неуверенно переглянулись. Похоже, подумали господин полномочный посол, сегодняшняя Ассамблея закончится раньше ожидаемого – дипломаты явно не чувствовали себя в состоянии дальше идти по повестке. Точно не после вступления Девятиокой, чьё присутствие ненадолго полыхнуло на всё здание.

– Буль! – клацал клюв. – Буль! Буль!..

Глава 8

Осторожный шаг. Ещё один. Урага сосредоточился на «здесь и сейчас», прислушиваясь к ощущениям от каждой лапы, удостовериваясь, что всякая из них попирает один, и только один клочок земли. Языки чутко пробовали воздух, уши настороженно двигались. Ступаем тихо, неспешно, чтоб ни один листик не шелохнулся, ни одна предательская ветка не хрустнула… Так, ближе, ещё ближе… Ага, вот здесь, наверное, подойдёт.

Охотник замер на краю ложбины, у густого кустарника с тёмными глянцевыми листочками, и позволил своему вниманию соскользнуть, рассредоточиться. Со всех сторон сразу хлынул поток новых ощущений, мир зарябил, делаясь нечётким… Рафкарий сфокусировался на богатстве запахов, на вкусах, что касались пастей, принося знание о местности в удивительном объёме и полноте – прежде такое было доступно, лишь когда Урага охотился стаей…

Теперь, впрочем, у него тоже есть стая. В каком-то смысле.

Да, несомненно: они его нашли, цель именно здесь. Охотник начал спуск… начал спуск… начал спуск… потом продолжил… и снова продолжил… и снова продолжил…

– Ну наконец-то, – сварливо прокомментировал Восемь маленьких богов, когда Урага оказался вокруг него. – Я уж заждался.

Карлик был в зелёном балахоне, дополнительно обмазанном грязью – видимо, чтобы затеряться в листве и отбить запах. Разумеется, с каверзного божка сталось бы просто стать пресным и незримым, чтоб никто вовек не сыскал, но такую задачу он перед собой и не ставил. Он и так был недоволен тем, как всё прошло.

– Всё ещё ходишь по очереди? – приподнявшись на локте, он оглядел троицу чёрных рафкариев. – Сперва эти лапы, потом те лапы, потом вон те? Это слишком медленно, кретин, слиш-ком мед-лен-но! Учись быть везде и сразу, иначе толку никакого не выйдет! Видишь, сколько времени ты потратил?

Карлик вытащил из кармана золотые часы на цепочке, отщёлкнул крышку и продемонстрировал циферблат. Читать его Урага не умел, но благоразумно удержал это соображение при себе.

– Пока я тут тебя дожидался, мне стало скучно, – Восемь маленьких богов широко осклабился. – Понимаешь, что это значит?

Ещё бы не понимать.

Охотник побежал.

***

…Урага помолился про себя Великому Старцу и с решимостью смертника надкусил протянутый ему плод.

Тогда он думал, что готов ко всему. Что сумасшедший карлик его всё-таки обманул. Что фрукт – отрава, от которой он умрёт в судорогах, превратится в восьмиухого зайца или просто будет отплёвываться весь день, тщетно ожидая хоть какого-то эффекта. Или к тому, что сейчас у него действительно объявится двойник, с которым можно будет войти в охотничий транс…

К чему он оказался не готов, так это к тому, что удвоение означает на самом деле.

Сперва объявился странный дискомфорт. Охотнику вдруг показалось, что он заперт в тесном и тёмном пространстве, зажатый в неудобной позе, с рюкзаком, который давит на позвоночник, упираясь при этом в какую-то упругую стенку. При этом Урага продолжал стоять на том же месте, разглядывая залитый светом сад сквозь тёмные очки. От противоречивых ощущений рафкарий с трудом устоял на лапах и едва заметил, как рядом формируется из воздуха точно такой же кокон, как тот, что недавно породил нового карлика…

А затем куколка лопнула, и мироздание захлестнуло Урагу.

Чувство было такое, словно он только что вырвался от фуа – только в этот раз территорией фуа был весь вкушаемый мир. Всего неожиданно стало больше – гораздо, гораздо больше! Набирали ли вы когда-нибудь в пасть одновременно пригоршню соли и сладкий ягодный сок? Нечто подобное ощутил охотник, когда противоречивые вкусы и запахи хлынули разом в две пасти. Будто этого мало, уши стали слышать вдвое чётче, сад перед глазами сдвинулся, наложился сам на себя с разных сторон – сумятица, хаос, неразбериха! Урага тяжело шлёпнулся на живот, попытался встать – и дело приняло ещё более скверный оборот. Два сердца, прежде бившиеся в унисон, заколотились вразнобой, и охотник остро, как никогда раньше, ощутил скрытую деятельность всей той требухи, что прячется под покровом шкуры и мышц. Всего этого тоже стало вдвое больше – равно как и лап, и на попытку пошевелить правой передней откликнулись сразу две из них! Именно так Урага выяснил, что упало лишь одно из двух тел – то, что вывалилось из кокона. Сохранялось такое положение дел, впрочем, недолго. Лапы, неуклюже двигавшиеся в унисон, не смогли удержать его стоймя. Новое падение. Теперь охотник чувствовал землю сада одновременно пузом и левым боком. Под рёбра упиралась кедровая шишка, невесть как занесённая сюда с дальнего конца сада.

Урага захлопнул пасть, плотно зажмурился, прижал уши. Всего этого было много. Слишком много! Объединяться с другими рафкариями было гораздо проще. Словно воду из многих бутылей выплеснули в единый котёл – вот на что была похожа стая. Находясь в беспрестанном обмене с каждым из её членов, чуя и слыша их пастями и ушами, почти растворяясь в этом единстве, Урага всё равно управлял лишь собственным телом, тогда как сородичам оставались свои. Или, возможно, каждый управлял телом каждого?.. Ладно, жевать эту проблему можно долго и без толку, важно, что задача была каждому по силам. Здесь же… Это было всё равно, что наполнять котёл из одной бутыли – вода разливалась по дну тонким слоем, не в силах достичь краёв. Урага оказался в двух местах сразу.

И его на это не хватало.

– Убедился, гость? – пробился сквозь прижатые уши довольный голос Восьми маленьких богов. Звучал он с каким-то эхом – то ли говорил сам с собой хором, то ли просто теперь доносился до Ураги сразу с двух направлений. Или с одного, но до разных Ураг… Хватит. Этих вопросов достаточно, чтобы повредиться в уме. – Такая мелочь, а ты уже задрал лапки и хочешь к маме. А ведь у тебя ещё всё впереди!

– Настоящие сложности даже не начались! – Ага, так он всё-таки говорит не хором.

– То ли ещё будет!

– Тебе многому предстоит научиться.

– Научим.

Пауза, достаточная, чтобы оба тела Ураги пробил холодный пот.

– А учёбу ты ещё отработаешь! – и оба карлика залились жизнерадостным смехом.

***

И ночи унизительных мытарств потянулись снова, на сей раз сдобренные щепотью новых пряностей. Поначалу, к счастью, карлик даже особо не издевался, а действительно помогал освоиться – видимо, ему правда было в радость и интересно поделиться с кем-то собственным опытом.

Справившись с первым потрясением, охотник начал постепенно перестраивать себя под новое положение вещей. Как оказалось, это просто вопрос сосредоточенности – говорить себе: вот сейчас я двигаю вот этими частями этого тела, а сейчас – этими частями другого тела. Делать обе эти задачи одновременно, особенно если они сильно отличались, пока не выходило, но Урага со временем наловчился переключать внимание так быстро, что заминка почти не была заметна.

Восемь маленьких богов – не то действительно стремясь помочь, не то просто из присущей ему зловредности и несомненного безумия – добыл где-то краски и покрасил шерсть одного тела охотника в розовый с жёлтым зигзагом, а другого – в оранжевый с зелёными квадратами. Он заявил, что на первых порах так будет легче отличать одно тело от другого. Уж не оттого ли сам он наряжал всякое собственное тело по-своему? Сейчас подобные костыли были ему явно без надобности, но карлик, должно быть, сохранил привычку со времён первых экспериментов. Думать «розовый, оранжевый» действительно было проще, нежели «первое тело, второе тело» (тем паче что рафкарий быстро запутался, где какое), но в и без того звонкую кубышку унижений добавилось ещё одно.

Были, впрочем, в новом положении вещей и действительно славные новости. К вящей радости Ураги, оказалось, что рюкзак его тоже раздвоился вместе со всем содержимым – включая реликвию, на которую он возлагал такие большие надежды. План, измышленный им ещё в Хааро, становился всё более и более осязаемым… что, к сожалению, не означало, что его исполнение можно назвать в полной мере близким.

Восемь маленьких богов развлекался от души, сочетая обучение гостя с собственными увеселениями. Теперь он мог кататься верхом сразу на двух рафкариях, и, разумеется, старательно отдавал им как можно более противоположные распоряжения, стремясь отучить охотника от пагубной синхронности. Ещё он при всяком поводе разлучал два тела, чтобы те оказывались в как можно более несхожих уголках сада – приучал к восприятию противоречивого. А ещё, разумеется, заставлял петь песни, плясать на задних лапах, участвовать в театральных представлениях и критиковать достижения божественного садоводства – всё то же самое, что и прежде, но теперь карлик старался добиться от Ураги двух зрелищ сразу. Кроме того, возникли в его уме и новые забавы, подчас совершенно омерзительные – по счастью, от некоторых замыслов он отступился, выяснив, что они чисто физиологически невозможны. Впрочем, и остального хватило, чтобы охотника ещё долго трясло от отвращения. Если бы не мысль о Хааро, он давно пресёк бы собственный путь, с пониманием, что его запятнанная шкура уже никогда не будет достойной оказаться в Доме Славных.

Но месть должна свершиться. Забудь о себе, Урага Ночь-посвящённая-Переменам, и перегрызи горло стыду. Всё ради города и чести предков!

За седмицу с чем-то рафкарий более или менее научился жить в двух телах сразу, спать по очереди и худо-бедно поддерживать одновременно две не связанных меж собою беседы. За это время краска, нанесённая Восемью маленькими богами, успела большей частью поистереться, оставив яркие разводы тут и там, но Урага уже приноровился и путал два тела не больше, чем прежде – право и лево. Так что не слишком удивился, когда однажды карлик объявился рядом с мерцающим плодом в руках.

Удивило его, что плод был всего один.

Увидев это, Восемь маленьких богов едко рассмеялся.

– Думаешь снова удвоиться?

– Не спеши, гость.

– Ой, не спеши.

– Это потруднее, чем ты думаешь.

– По шажку за раз, далече прыгнешь – расшибёшься.

– А, да что я.

– Сейчас попробуешь – сам всё поймёшь.

Снова странный, нездешний вкус плода – в этот раз охотник, уже не терзаемый сотней предчувствий, смог уделить ему внимание. Снова беспокойство и неудобство, когда вдруг начинаешь чувствовать новое тело в тесноте кокона. Вот он раскрывается, и…

Урага снова оказался не готов. Казалось бы, два тела и три – велика ли разница? Теперь на собственной шкуре выяснилось: не просто велика, но огромна. Снова подвернулось на язык прежнее сравнение: про попытку заполнить котёл содержимым одной бутыли. Он снова прочувствовал всю его точность: рафкарий отчётливо понимал, что его не хватает.

Уже почти привычное раздвоение ушло, сменившись чем-то другим. Сейчас охотник вкушал мир из одного только места, ощущая два других лишь смутно, отдалённо – как конечности, скованные сонным оцепенением. Вроде бы вот и есть они, а словно бы и принадлежат кому-то другому, и нужно напрячь всю волю, чтобы побудить их к движению. Урага напряг… два набора вкусов, слухов и образов объявились снова, зато третий Урага вдруг вовсе куда-то пропал – во всяком случае, охотник перестал его ощущать и знать, что с ним вообще происходит. Мысль метнулась туда – третье тело объявилось вновь, зато сгинуло второе… или первое? Да что ж такое! Рафкарий утробно зарычал. Ну уж нет! Если научился быть в двух местах сразу – научишься оказываться и в трёх! Лап у тебя, в конце концов, и вовсе четыре – ничего, справишься!

Эта мысль неожиданно помогла – Урага действительно очутился в трёх местах сразу, ощущая дюжину лап, биение трёх сердец… Но что вокруг? Зрение померкло, оставив лишь пляшущие в темноте цветные точки и узоры. Когда охотник попытался вглядеться в мельтешащую тьму – зрение вернулось, зато пропали запахи и вкусы, словно всё вокруг немедленно опреснело. Попытка сразу и видеть, и чуять предсказуемо обернулась звоном в ушах, неумолимо заглушившим всё остальное…

Потом чувства снова вернулись во всей полноте… если, конечно, так можно говорить об ограниченном восприятии одной-единственной тушки. Урага с ужасом понял, что успел привыкнуть к раздвоению и его выгодам – прежнее существование теперь казалось каким-то ущербным, неполноценным, незаконченным. Однако теперь оба дополнительных тела остались где-то на краю внимания, непослушным мёртвым грузом.

А рядом стоял Восемь маленьких богов, в красном плаще поверх зелёной туники и в одной набедренной повязке, и с ухмылками его разглядывал.

– Понимаешь теперь?

– Понимает, сам не видишь?

– Вижу, знамо.

– А ты представь-ка, гость…

– Кабы тебя теперь было не трое, а четверо.

Рафкарий содрогнулся.

– Вот то-то же.

И карлики возгласили хором:

– А теперь продолжим учёбу!

***

Урага мчался прочь, ни о чём не думая – лишь бы очутиться подальше от заскучавшего карлика. Если повезёт, погоня развлечёт безумца достаточно, чтобы он не принялся выбивать скуку другими способами. Сбегая вниз по гладкому склону, охотник петлял между деревьями, перепрыгивая через извилистые корни, и нёсся сквозь бамбуковую рощу. Тут и там достижения садоводческого гения пытались обратить на себя внимание – необычайными запахами или яркими красками, а то и тем и другим сразу. Не отвлекаться на них! Что угодно, лишь бы оторваться от утомлённого ожиданием безумца!..

Хохочущий карлик вдруг спрыгнул с дерева прямо перед ним. Кишки медвежьи! Разумеется, он же везде, его восемь! Охотник затормозил всеми четырьмя лапами, продолжая петлять между деревьев и пересекая ручей по мосту… Что? Ещё две ошеломлённые остановки, и только теперь Урага сообразил, что всё это время удирал в трёх разных направлениях, даже не думая о том, в каком теле сейчас находится.

– Вот это правильно! Так и надо – не думая. Страх – отличный учитель.

Подпрыгнув, карлик от души хлопнул рафкария ладонью по носу. Тот отскочил – вышло болезненно.

– А это – чтоб не смел убегать. Ишь, удумал! А ну иди сюда, весь целиком!

А что ещё оставалось делать? Где бы Урага сейчас ни находился, поблизости всё равно наверняка был по меньшей мере один карлик, и это даже не вспоминая о том, что на территории собственного сада владыка всевидящ. Теперь, когда всепоглощающий страх ушёл, распоряжаться тремя телами было не столь легко, но воспоминания о бешеном бегстве помогали. Теперь уже не приходилось метаться между всеми точками по очереди – худо-бедно, но охотник мог координировать все свои тела разом. Некоторое время ушло на то, чтобы сориентироваться, кого в какую часть сада занесло, но наконец все трое очутились рядом.

– Уже быстрее, – одобрительно кивнул Восемь маленьких богов. – Но мне всё ещё скучно. Ты – отойди в сторонку. Вон за тот холмик, например.

Урага повиновался, не переставая меж тем подозрительно изучать божка шестью языками и четырьмя глазами.

– Вы двое – деритесь.

– Как? – не понял рафкарий.

– Насмерть! – карлик аж привзвизгнул от удовольствия, так что вышло скорее «нясмерть». – Грызите друг другу глотки! До первого трупа! А если оба сдохнут – не страшно, жив останешься. Я специально контрольный экземпляр подальше отправил.

Урага неуверенно переглянулся сам с собой. Он подозревал, что рано или поздно до такого дойдёт – насмотрелся уже, как сумасшедший садовник развлекается сам, – но не думал, что этот момент наступит так скоро. И даже не знал толком – как к этому подступиться? Сможет ли он рвать собственную плоть, чувствуя каждое увечье? Ощутить собственную смерть? Пережить её, как бы дико это ни звучало?..

Восемь маленьких богов смерил колеблющегося гостя хмурым взглядом и звонко хлопнул в ладоши. Бормотание садовой керемети, к которому охотник успел уже привыкнуть, набрало силу, роем жужжащих пчёл наполнило уши. Колючие, злые слова заметались внутри черепа, призывая рвать, метать, истреблять всё на своём пути. Бесплотный перец пророс на языке, распространился, словно пожар, по пасти и пищеводу, заполнил нутро, окрашивая желчь в цвета ненависти. Подземные корни выпустили на свет сотню крохотных игл, что впились в лапы Ураги – не стой на месте! Вперёд!..

Рафкарий вскинул глаза, растопырил пасть: перед ним стоял его худший враг. Он сам. Идиот и подонок, который купился на очевидную хитрость и провёл Тысячеликого Волка в Хааро, не сумел погибнуть с честью, как остальные братья, и придумал сумасбродный план мести, который завёл его сюда, на край света, превратив в игрушку чокнутой двуногой обезьяны. Тварь, ничтожество, отродье, не имеющее права жить! Получит за всё!..

Два прыжка слились в один.

Дальнейшее охотник запомнил плохо. Ярость битвы. Кураж. Вопли и хрипы. Хруст. Горячее и солёное. Кто наверху, кто внизу? Я. Кто проигрывает, кто побеждает? Какая разница? Я. Мы. Он. Оба. Плевать. Враг. Я. Враг. Убью себя. Сожру потроха. Или он мои потроха. Оба я. Оба враг. Выиграю. Проиграю. Оба сразу. Укус. Рва-а-а-ать!.. Горло! Голень! Боль! Убить врага! Арр-р-р-р-р!..

Очнулся Урага не сразу. Чистый. В кровище. Так, чистый – это который за холмом. Цел. Нет, не совсем – охваченный общей яростью, укусил себя за лапу. Переднюю. Не так уж страшно, хоть и больно. Но тоже не слишком – на том теле, которое в кровище, задняя левая вообще прогрызена до кости, сухожилия в клочья, кровища ручьём. Что-то много. Что? А… это вон его. Третий Урага лежит рядом, и его охотник не чувствует. Совсем. Но он уже не мёртвый груз, а просто мёртвый. Совсем. Вон как горло разодрано. Неудивительно, что так всё забрызгано. И карлика вон забрызгало.

Восемь маленьких богов сидел рядом с совершенно счастливым видом, не обращая внимания на алые пятна на белой ткани, и с блаженной улыбкой глядел то в ясное небо, то на зрелище бойни перед ним. Источаемый им запах вдохновенного покоя – странное сочетание, но другое имя не приходило на ум – был так силён, что перебивал даже кровавый дух. Увидев свет, горящий во взоре божества, Урага с кошмарной обречённостью понял: это далеко не в последний раз. Не такие ли забавы в своё время свели хозяина с ума?..

И сможет ли покинуть сад в здравом уме сам рафкарий?

– Отлично потешил, гость, – карлик встал и умиротворённо потянулся. – Лежи пока, схожу за лечебными ягодами.

Глядя вслед удаляющемуся божку, охотник думал, что наверняка какое-нибудь из его тел было гораздо ближе к кустарнику и могло бы принести ягод заранее – всё лучше, чем терять время на пеший поход туда и обратно. Но, само собой, карлика такие мелочи не волновали…

***

Поединок с самим собой действительно оказался не последним, так что вскоре Урага, грешным делом, усомнился: а живо ли ещё то тело, в котором он сюда пришёл? Его душа, витающая меж множеством вместилищ, давно перестала различать, в каком порядке те появились. А их со временем делалось больше: охотник учился, Восемь маленьких богов кормил его удваивающими фруктами, веселился оплошностям, давал советы и придумывал новые утомительные задания.

А ещё не переставал разглагольствовать, демонстрируя свой несравненный сад – в нём для Ураги по-прежнему открывались новые уголки.

– Наконец-то заплодоносил! – ликовал карлик, ведя рафкария в какой-то огороженный закуток. – Уже не чаял! Даже думал, что меня обманули, и готовил страшную месть!

– Боюсь ильпангов, даже дары приносящих!

– Я себе-то, без прикрас, доверяю через раз!

Ради неведомой оказии Восемь маленьких богов собрался почти целиком, так что значительная часть Ураги осталась без присмотра. Впрочем, охотник прекрасно знал, что глаз за ним по-прежнему следит множество, и никаких глупостей выкидывать не собирался.

В закутке, куда привели его приплясывающие карлики, обнаружилось… дерево. Наверное, дерево. Рафкарий долго пытался понять, что это такое перед ним.

Из земли вертикально вверх торчал толстый металлический столб. На высоте примерно трёх ростов Ураги и выше из него вкривь и вкось торчали изогнутые стальные прутья – некоторые достаточно толстые, чтобы из них торчали другие палки, поменьше. Обводы, однако, были удивительно плавные, словно у настоящего дерева – если бы не запах и не металлический блеск, трудно было бы опознать фальшивку.

Ни единого листочка на странном сооружении не было, зато на некоторых ветках красовались небольшие стеклянные сосуды. Они источали немигающий жёлтый свет.

– Фонарное дерево! – возгласил Восемь маленьких богов. – Нигде не растёт, только на Сухом дне – а теперь ещё и тут у меня!

– Долго пытался добыть саженец!

– Так и не смог, но в конечном счёте мне доставили семена!

– Нити накаливания, если точнее!

– Я решил, меня дурят, но одно всё-таки посадил.

– И тщательно о нём забыл, чтобы мои ожидания не влияли на результат.

– И оно всё равно взошло!

– А теперь и заплодоносило!

– Ликуем!

– Танцуем!

– Пляшем!

– Слыхал, гость? Пляши!

А что оставалось делать? Урага заплясал.

Плодоношение фонарного дерева карлик явно решил отпраздновать с размахом. Челядь по его указанию вытащила из закромов аж две винные бочки. Одну он повелел выставить всем желающим – сказано это было тоном, не оставлявшим сомнений: если отыщутся нежелающие, бог-садовод крепко обидится, – другую же оставил себе. Вдевятером собравшись вокруг неё – количество тел не всегда строго соответствовало имени, – карлик предался винопитию, затянув на несколько голосов какую-то нескончаемую песню.

– Когда от простуды возник в горле ком,

Его изгоняют парным молоком,

Горячим отваром из трав луговых

И разным другим, чтоб остаться в живых.

Но только поправишься – крик на весь дом:

«Теперь же – бутылочку с синим вином!»

Самая длинная песня, которую прежде доводилось слышать Ураге, длилась около двухсот ударов сердца. Столько он бы, пожалуй, пережил. Но эта тянулась уже дважды по столько же, и прекращаться явно не собиралась.

Она длилась.

И длилась.

И длилась.

– Вода из Линсадро – волшебный нектар,

Водица из Траска – божественный дар,

Парящей Земли потаённый родник

Навек обессмертит того, кто приник…

Хвалите их громче – а нам всё равно:

Мы жаждем бутылочки с синим вином!

Охотник терпел. Потом мучился. Потом страдал. Потом всерьёз задумался над тем, чтобы разогнать прислугу и в одиночку вылакать остаток бочки, чтоб забыться в милосердном беспамятстве. Восемь маленьких богов голосил громко и исключительно немузыкально, причём не умолкая ни на миг – стоило кому-то выдохнуться или отвлечься на новый ковш вина, песнопение подхватывал кто-то другой. Длилось это часами, и, если Ураге не показалось, за всё это время куплетист ни разу не повторился.

– Мужик сиволапый идёт за сохой

И соком берёзы спасается в зной,

А вечером в чёрную баньку пойдёт

И квасу ржаного на камни плеснёт.

И я посидел бы с ним в этой парной —

Но нет там бутылочки с синим вином!..1

Урага запрокинул голову и тоскливо завыл.

***

Тел постепенно становилось больше. Три… четыре… пять… Держать под контролем эдакую ораву было непросто, но охотник неуклонно учился справляться. Помогало представлять себе пятиугольник, на каждой из вершин которого держишь по лапе, и твердить себе, что расстояние между ними значения не имеет. Как ни странно, представлять лишнюю лапу было довольно легко – с другой стороны, теперь их у него значительно больше, так в чём же проблема? То и дело один или другой Урага выскальзывал из хватки, превращался в туманное ощущение где-то на краю внимания, но теперь это происходило всё реже.

Рафкария тревожило другое. Восьми маленьким богам явно становилось скучно, ночь от ночи… или день ото дня? С этими двумя солнцами ничего не поймёшь! Похоже, карлику надоело возиться с гостем и объяснять вещи, которые тот и сам начал улавливать, или просто утомило само его присутствие – Урага точно сказать не мог. С одной стороны, это было не так уж плохо… С другой – охотник опасался, что карлик прогонит его прежде, чем удастся собрать полноценную стаю. Или вовсе избавится от него – каким-нибудь способом, о котором лучше даже не задумываться.

Моля про себя Старца и всех предков, а заодно, на всякий случай, и загадочного Норсайяка, рафкарий продолжал потакать капризам могущественного безумца. Играл сам с собой в прятки, разыгрывал театр одного актёра во многих телах, забирался сам себе на спину, дрался с самим собой, пел песни, рассказывал сказки, придумывал новые свойства для растений, гонялся за кошками, получал от кошек изощрённую месть («Поделом!» – ликовал Восемь маленьких богов, словно это не была от начала до конца его собственная идея), учился писать картины собственной рвотой и проделывал сотню других глупых, утомительных и возмутительных выходок, перечислять которые в полном объёме не хватит никакого терпения.

Счёт времени он давно потерял, ибо, подобно садоводу, приучился спать по очереди, сперва в одном теле, потом в другом. Довольно странно было не только вкушать мир с четырёх сторон сразу, но при этом ещё и грезить во сне – да при том, что происходящее наяву вплеталось в сон, и отличить их порой становилось нелегко. Карлик только посмеивался: мол, к востоку отсюда есть город, где все так живут! Как тебе такое, гостюшка?

Урага уже делал про себя ставки, что случится прежде: он будет выгнан из сада, истреблён божком со скуки или сойдёт с ума от его общества. Сомнения его разрешились двойным утром – изредка здесь всё же наставала настоящая ночь, когда оба светила уходили на покой. Охотник радовался возможности ненадолго снять очки. Теперь оба солнца медленно вставали из-за невидимого горизонта, пока проявляя себя лишь оттенком неба.

В то утро – хотя кто знает, было ли оно утром снаружи – в дверь сада, которую хозяин вернул на место вскоре после прибытия Ураги, раздался стук. Заслышав его, Восемь маленьких богов пришёл в немалое возбуждение и, ликующе подпрыгивая, помчался открывать. Заинтригованный рафкарий, на пятую часть оказавшийся рядом, следил за происходящим.

Гостем оказался ракчамая – сперва, впрочем, охотник этого не понял. Он привык, что дома, в Латабе, бродяги принимают вид рафкариев или гионгиафов – немного странных, чтобы можно было распознать их природу, но всё-таки. А тут в дверях объявилась всамделишная обезьяна – или, пожалуй, волосатый человек, хотя разница не столь уж велика, как думают некоторые. Лишь только запах позволил недоумевающему Ураге распознать, кто перед ним.

Гость был нагружен двумя тяжёлыми сумками. При виде их карлик звонко хлопнул в ладоши, потом по собственным бёдрам, запрокинул голову, расхохотался, в три прыжка подскочил к посетителю и принялся, судя по всему, торговаться. Торг предсказуемо затянулся – ракчамая, само собой, были большими любителями этого дела, а Восемь маленьких богов обожал слушать собственный голос. Спорщики повышали голос, оживлённо жестикулировали, то и дело вынимая из сумок то один, то другой странный предмет и размахивая им. Несмотря на непривычную конфигурацию и запах, Урага быстро сообразил, что это: книги. Ракчамая явился нагруженный двумя сумками книг.

Наконец, кажется, всё завершилось к обоюдному согласию: ладонь ударила в ладонь, карлик пронзительно свистнул, и из-за деревьев показалась пара служек, несущих какой-то тёмный мешок. Книготорговец изучил его содержимое, остался доволен, отсалютовал и был таков. Божок с вожделением уставился на оставленные им сумки, потом заметил рафкария и поманил его к себе.

– Сколько там тебя нужно для твоей большой охоты? – спросил он.

Урага опешил. Он ожидал услышать новую порцию хвастовства или разглагольствований ни о чём, и внезапный серьёзный вопрос по существу застал его врасплох.

– Дюжина… Может, десяти хватит… – осторожно ответил он наконец.

Восемь маленьких богов призадумался.

– Нет, дюжина – это многовато, – решил он наконец. – А десяток… Пять плодов, да? Столько я тебе в дорогу выдам.

– В дорогу?!

– Да. Достал ты меня, рожа кислая. Я тебя держал только оттого, что делать больше нечего.

– Но теперь у меня есть книжки! – ликующе присовокупил второй карлик, выламываясь из кустов.

– Книжки-книжечки, книги-книгочки…

– Ты сейчас только отвлекать будешь.

– Поэтому нагрузим тебя, и проваливай.

– Доучиваться будешь в самостоятельном порядке.

– Испортиться они вроде не должны.

– Но лучше не затягивай, мало ли?

– А то обидно будет, если последняя парочка возьмёт и сгниёт, пока ты там возишься.

– Лучше съешь всё сразу и свихнись. Будешь всегда весёлый.

– Прямо как я! – крикнул из ветвей третий карлик, и все они в унисон засмеялись.

Урага не мог поверить собственному счастью и решил, что сейчас мудрее всего держать пасть на замке, покуда взбалмошный садовник не передумал. Все пять охотников торопливо собрались у дверей сада. Вскоре их языков коснулся знакомый аромат. Один из рафкариев повернул голову: так и есть, четвёртый божок и впрямь несёт корзинку, в которой лежат уже привычные Ураге фрукты. Один из охотников слегка покачнулся, но устоял на лапах. Ну теперь исполнение задачи у него в зубах!.. Только бы не передумал, только бы не передумал в последний миг!..

В ответ на эту мысль карлик подпрыгнул и нацепил корзину прямиком ближайшему Ураге на шею.

– Всё.

– Ты получил, за чем явился.

– Спасибо скажи.

– Теперь изыди, ради немеркнущей славы Ючжоу!

– Мне пора отдохнуть.

– От тебя.

– И вообще.

– Набраться новых идей.

– У тебя их маловато, хоть ты и стараешься.

– Кстати, а почему «спасибо» всё ещё не сказал?

– Сколько месяцев я с тобой возился?

– А добра сколько на тебя перевёл?..

– Так что благодари меня, Урага Ночь-посвящённая-Переменам.

– Благодари, пока я не разозлился.

Понимая, что ещё легко отделался, охотник рассыпался в многословных благодарностях. Он сам не запомнил, что наплёл в тот миг – хорошо уяснивший, как карлик беснуется при запинках, тараторил всё, что на язык взбредёт, громоздя славословие на славословие, нелепицу на нелепость, говоря то одной пастью, то другой, то третьей, не позволяя пересохшему горлу или запнувшемуся языку себя прервать. Когда Урага наконец выдохся, Восемь маленьких богов помолчал немного и милостиво кивнул:

– Сойдёт.

– Будем считать, я поверил.

– А теперь гуляй.

– Плодись и размножайся.

– Сходи с ума.

– Лови своего демона.

– И вообще.

Скоро невдалеке от берега реки Ишшль в разноцветной каменной стене отворилась дверь, которую покинула стая из одного. Пять одинаковых рафкариев, ведомых общими разумом и волей, вышли в лес Чжоунхэй, отошли от ограды на почтительное расстояние, за которым кереметь уже не ощущалась, запрокинули головы и огласили чащобу торжествующим воем.

У себя в саду один из карликов пристроился под деревом, раскрыл первый пухлый том и начал читать.

1 Куплет написан Назаром Кротовым.

Глава 9

Джол медленно провёл пальцами по кирпичам стены, пёстрым от покрывающих их надписей. Прохладные, шершавые. В одних местах шершавее обычного: там не писали чернилами, а процарапывали.

– Ты что, и впрямь никогда здесь не был? – удивился Еккуих Биллихо. И припечатал: – Эх ты, Тимнота!

После стольких месяцев университетский квартал всё ещё подбрасывал неугомонному журналисту сюрпризы. Сегодня вот раскрыл ещё один – на сей раз прибегнув к помощи философа-линсардиста. Своим ходом Джол ещё нескоро обнаружил бы этот закуток – он притаился вдали от нахоженных маршрутов, нужно было долго петлять тесными подворотнями или же знать чёрный ход одного из корпусов.

– Не был, – смиренно сказал журналист, оглядываясь по сторонам. – Ещё раз – как, говоришь, это называется?

– По-разному. Я предпочитаю «музеем мысли». Иногда ещё зовут Якорем. Но чаще, знаешь ли, кличут Шпаргалкой или Шпорным тупиком.

Тимна хмыкнул. Сделал пару шагов, с удовольствием ощущая, как пружинит под ногами зелёный мох – мощёный дворик скрылся под ним почти полностью. Низкое солнце отражалось в уходящих тучах, погружая всё вокруг в призрачный жёлтый сумрак. В этом ирреальном освещении – словно мир залили рыбьим жиром или янтарной смолой – музей мысли и сам казался вымыслом. Сильное впечатление он явно производил в любое время суток, но сейчас казался особенно нездешним.

Чем-то Шпорный тупик напоминал о Старом коридоре с его грифельными досками, только вот атмосфера здесь была какая-то иная. Джол оттянул мочку уха, пытаясь подобрать нужное слово. Вдумчивая? Возвышенная? Трагическая? Нет, едва ли трагическая, но какая-то меланхолия в этом месте всё равно чувствовалось. Или это просто свет виноват?

Пять стен, составлявшие тупик, изогнутый кочергой, покрывали надписи, оставленные сотнями рук – совсем свежие и старые, вытершиеся, полускрытые новыми начертаниями. Автографы, стихи, афоризмы и изречения… Тут цитата из классики, там – из источников более тёмных, а здесь явная импровизация. «Помните о Плахо Яко! 8.3.195», «Я жил здесь слишком мало, чтобы достичь просветления», «Из меня растёт рука, а чего добился ты?», «Возле южного кольца у гхималей три лица, на закате их четыре, у дороги нет конца»… Надписи теснились, карабкались вверх – размашистые и бисерные, каллиграфические и едва читаемые. Бродить здесь, вчитываясь в заветы поколений студиозов, явно можно было часами.

В конце тупика снискала приют странная композиция. Два разновеликих стола, составленных вместе, пристроившаяся к ним полуразвалившаяся тумба и пяток обшарпанных стульев – у одного недоставало ноги. Явно мебель, которую выволокли из аудиторий за негодностью, но отчего-то не донесли до свалки. Здесь ей сыскалось новое применение. Подобно тому, как вокруг теснились надписи – ровно пёстрый узор на коже татуированного дикаря, – на столах, стульях и тумбочке сгрудился разнообразный хлам, которому трудно было подобрать общий знаменатель. Несколько бутылок разных форм и размеров, тёмных и прозрачных – все запечатанные, внутри можно различить свёрнутую бумагу. Глиняная статуэтка. Сломанная авторучка. Бюст Инлоры. Зеркальная рама, в которую вместо стекла вклеен детский рисунок. Высокий башмак, в нём засохший букет. Ваза, покрытая спиральным узором. Старая монетка и рядом с нею ключ. Будильник. Нечто непонятное, при ближайшем рассмотрении обернувшееся сломанным пальцем кибернетического протеза. Большая и пустая масляная лампа в художественной оплётке. И многое, многое другое.

– Это всё оставляют студенты? – риторически спросил журналист. – Зачем?

– Память, – ёмко ответил Квих. – Примета хорошая. Считается, что, пока тут есть твоя надпись или принесённая тобою вещь, из университета ты не вылетишь. А почему, по-твоему, Якорь? Так что перед сессией здесь начинается особое паломничество – одни пишут, другие подновляют…

– И давно эта традиция?

– Порядочно. Точно не скажу, но пару-тройку десятков лет всяко. Может быть, вообще вскоре после пожара начали собирать.

Джол присвистнул. Снова подошёл к столу, задумчиво посмотрел на палец от протеза. Интересно, не Трао ли Огмахал в своё время его оставил? Тимна не знал точно, когда учёный заменил себе руку. Так что очень, очень может быть…

– Я тут тоже отметился, смотри, – подошёл к одному из участков стены Квих. – Теперь у меня это тоже якорь, но в другом смысле. Помогает вспомнить, каким я был тогда. Очень хорошо держит в человеческой форме.

Журналист посмотрел на друга с лёгким сомнением. Сегодня у него было вполне человеческое усатое лицо – Джол сумел удержать в памяти облик, виденный в библиотеке, и теперь более или менее научился его различать, – но на голове у линсардиста вместо волос клубилось пушистое кучевое облако. Тело словно состояло из прозрачной текучей воды, а внутри медленно поворачивались колёса из золотистого света. Как бы Тимна ни старался выбросить их из головы и вообразить что-то другое, эти детали упорствовали в своём наличии – не иначе как были частью нынешнего глубинного самоощущения Квиха.

А ещё рядом с ним постоянно пахло травой и цветами, и шумела на ветру невидимая листва.

Решив никак всё это не комментировать, журналист подошёл и вгляделся в надпись, которую театрал когда-то оставил в память о себе. Читалась она по-прежнему хорошо, но после пары попыток Джол всё равно сдался.

– Я тут половину терминов не знаю. Это из какого-то философского трактата?

– Да. Сейчас я довольно скептически отношусь к этому автору, но на первом курсе он меня здорово впечатлил.

– Не хочешь оставить что-то более актуальное?

Линсардист призадумался, ненадолго превратил даже кончик указательного пальца в перьевую ручку…

– Нет, пожалуй, – решил он наконец. – Общий эффект это только ослабит. А ты? Не хочешь отметиться? Первая сессия, знаешь ли, не за горами!

– А почему бы, собственно, и нет, – протянул Джол. Порывшись в рюкзаке, он извлёк оттуда небольшой ножик и тетрадку, после чего, старательно сверяясь с записями, вырезал на свободном участке несколько клиновидных значков, пересекающихся под разными углами.

– Моё имя слоговой азбукой древнего эмгирийского, – довольно пояснил он. – Ну или эме-гира, так вроде бы правильнее. Имею право. В конце концов, я нашёл ключ к тем табличкам!

– От века и на века, – одобрил Квих.

***

…а ещё, разумеется, можно вспомнить кафе «Яблони Тегарнпа» на улице Долголетней. Про него тоже часто спрашивают: какие яблони? Это на улице-то, где ни одного кустика, не говоря уж о деревьях? Внимательные посетители могут обнаружить фреску с пресловутыми яблонями на одной из стен, но у тех возникает другой вопрос – а кто таков Тегарнп? Нынешний владелец, увы, разговорчивостью не отличается и до клиентов снисходит редко, а наёмные служащие и сами теряются в догадках.

С радостью открою вам этот секрет, читатель. Полтора века назад район ещё не был застроен так плотно, как сейчас – и на этом месте держал свой яблоневый сад Ялло Тегарнп. Соседи любили захаживать к нему в гости – деревья давали хорошую тень, а из яблок хозяин сада делал отменный сидр, коим потчевал посетителей. Господин Тегарнп был всемерно любим и уважаем близкими, и тем печальнее оказалось для всех, что в 28 году он тихо скончался у себя в постели, не оставив наследника. Осиротевший сад пришёл в запустение, а спустя пять лет был полностью вырублен в ходе масштабной перепланировки. Старики, однако, ещё долго вспоминали сидр, который доводилось им пить под яблоневой сенью.

Разве не прекрасно, что кто-то решил воздвигнуть памятник тем временам? Кажется, просто замечательно.

Кстати, хотя тех самых яблонь давно уже нет, у «Тегарнпа», как и положено, подают сидр. И он там действительно отменный.

Д. Т.

***

– Смотри! – воскликнула Нати. Джол в ответ только удивлённо присвистнул – не всякий день такое увидишь. По улице, мешая проезду автомобилей и притягивая взгляды прохожих, неспешно вышагивали таалвонты.

Один из самых могущественных народов во всём Крайяносе обитает очень далеко – на северной оконечности материка Онго, где у берегов теснятся плавучие глыбы льда и, как рассказывают, рукой подать до недостижимого моря Лхого-Пхайят. В Трооне их увидишь редко даже поодиночке – а тут целых пятеро! Немудрено, что вся улица застыла, глядя на это шествие.

Двигаются таалвонты мягко, по-кошачьи. И немудрено, ведь и сами они очертаниями немного напоминают бесхвостых львов – да только вот холка у них на высоте четвёртого этажа. Гладкое белое туловище увешано драгоценностями, которые глухо позвякивают при каждом шаге. А головы у великанов нет вовсе. На её месте пылает костёр – яркий султан белого пламени, широкий в основании и плавно сужающийся кверху. Смотреть на него больно, и не сразу замечаешь парящий в воздухе обруч, заключающий пламя в широкое кольцо.

– Откуда их здесь столько? – прошептала Нати.

– Не знаю… Хотя… погоди-ка! – Джол прищурился. Разобрать что-то в ослепительном сиянии головных костров было трудно, но журналисту казалось, что что-то не так. Согласно описаниям книг, драгоценные венцы таалвонтов были бронзовыми или золотыми, с большими прозрачными камнями – а тут… тут что-то серое, ноздреватое… – Ну конечно же! На днях же день Зельмаха был, помнишь? Это Шигайза!

В день Зельмаха жители Мшетракавы превращались в подобие гигантских бабочек – и тут многих из них одолевал нестерпимый зуд странствий. Огромные крылья разносили их на удивительные расстояния, и вскоре после этого Трёхсотликих странников можно было обнаружить в самых непредсказуемых местах.

Сейчас, глядишь, занесло на Переправу.

– Ха! Конечно! – девушка просветлела лицом. И тут же опечалилась: – Эх, жаль. Никогда не видела живого таалвонта, думала, хоть теперь повезло…

– Я тоже не видел. Но разве зрелище от этого хуже? Лови момент! Это как Шаменшальт на горизонте – на твоей жизни обычно не повторяется.

– Это да.

Понимающе переглянувшись, первокурсники стали молча следить за неожиданным парадом, стараясь запомнить как можно больше. Фальшивые таалвонты постепенно удалялись, и проспект стал возвращаться к жизни. Загудели клаксоны автомобилей, пришли в движение колёса, разрушая чары и прерывая оцепенение.

– Занятно, – промолвил Джол, глядя вслед, туда, где ещё виднелись отблески горящих голов. – Гусеницы превращаются в бабочек. Шигайза становятся кем-то новым каждый день. Линсардисты отражают чужие ожидания. Один мой друг, когда никто не видит, становится двухголовым фламинго. Хотел бы я знать, почему люди ни в кого не превращаются?

Нати промолчала. Студенты устремились дальше. Прошло несколько минут, когда девушка снова заговорила:

– Зря ты так думаешь.

– Что? – журналист не сразу сообразил, о чём речь.

– Зря ты думаешь, что люди не превращаются. Видишь их? – Нати мотнула головой в сторону сада, где с воплями гонялись друг за другом дети. – Мы тоже такими были.

Она подняла глаза к одинокому облаку в зените:

– Думаю, мы постоянно меняемся, просто так плавно, что обычно и не заметишь.

***

Не каждый день в одном и том же помещении открываются разом медицинская клиника и художественная выставка. Нетривиальный поворот, не так ли? Спешу поделиться с вами, читатель, рассказом о том, как же так вышло.

Учреждение, о котором пойдёт речь – это протезная клиника профессора Я́лона на углу Янтарной и Тростниковой, открытая на щедрые пожертвования благотворителей и оснащённая по последнему слову кибернетики. За счёт стороннего финансирования профессор и его коллеги рассчитывают существенно снизить расценки на свои услуги, сделав модификации значительно доступнее для всех желающих. «Мы верим, что этот первый шаг ко всеобщей киборгизации мостит дорогу в светлое будущее, – прокомментировал решение профессор. – Запертые в ограниченных, данных нам от рождения телах, мы никогда не достигнем высот того же Эрмульбайдзона».

Разумеется, не все согласятся с суждениями столь радикальными. Более того, как стало известно, несколько групп ухламлотов уже удостоили это место своим визитом, чтобы выразить решительное неодобрение. Что ж, как минимум до тех пор, пока есть на свете сторонники культа единства, всеобщего распространения аугментаций Гдароан так и не увидит. К лучшему это или к худшему? Не берусь судить.

А вот кто берётся – так это художник Имре Даогил, чья выставка как раз и проходит в фойе клиники Ялона. «Будущему – быть!» – заявляет он, и раскрывает этот несколько туманный лозунг на своих полотнах. Не нужно даже знать его биографии, чтобы понять: Даогил всецело на стороне профессора. Его картины населяют создания, в которых бывает трудно опознать людей, кло-ирге и ильпангов – видоизменённые самым причудливым образом, однако странным образом гармоничные… и даже, пожалуй, одухотворённые. Их лица и позы, занятия и весь город на заднем плане дышат спокойствием и красотой. Редкостный авторский взгляд: ничего общего с острыми геометрическими формами, которые нынче в почёте у предвестников искусства будущего.

Но и от классической живописи манера Даогила тоже весьма далека. Над её особенностями, как успел выяснить ваш покорный слуга, ломают головы не только любители, но и профессиональные искусствоведы, часами споря о нюансах построения перспективы и выбора красок.

А разгадка проста: Даогил сам отчасти уподобился тем, кого рисует. У него искусственные глаза, предоставляющие более широкий обзор и спектр: один из первых подобных протезов во всём городе. Кроме того, художник превратил свою правую руку в многофункциональный инструмент живописи, в проектировании которого сам принимал непосредственное участие. Живой символ идей машинного улучшения – мог ли сыскаться лучший декоратор для новой клиники и лучшая для неё реклама?

Как бы вы ни относились к идеалам модификаторов, навестите фойе клиники Ялона. Полюбоваться настоящим искусством никогда лишним не будет.

Д. Т.

***

– Ты же понимаешь, Джол: от этого только хуже, – продолжал Аффл Кау, не сбавляя шага.

Сегодня тюрбан лидера достался именно ему. На буйных волосах он сидел несколько криво, но ухламлот этим обстоятельством нимало не смущался. Переглядывался с соратниками, оживлённо жестикулировал, принимая участие во внутренней жизни четвёрки, и втолковывал журналисту:

– В том-то и проблема, друг, что Даогил – это настоящее искусство! Высшей пробы, если я что-то в этой жизни понимаю! А я понимаю, и Нич со мною согласен, а он понимает ещё поболее моего, да и всех нас, по правде сказать. Да, этот Имре Даогил – большой художник, и потому своими картинами может наделать много вреда, потому как мысли в них вредные. Да, Браден, даже зловредные, спасибо. Этими своими картинами во славу будущего он это будущее убьёт, сам того не заметив. Построит мир, где все будут ходить без души.

– Говоришь, протезирование убивает душу? – переспросил Тимна. Это была одна из пяти основных версий, и Джол успел подзабыть, которой конфессии придерживаются его знакомцы.

– Вне сомнений, вне всяких сомнений! – Аффл оживлённо закивал, чуть не уронил очки, торопливо подхватил их и надвинул поглубже на нос.

– А ты мне скажи, как это Даогил без души творит настоящее искусство? Он смотрит на мир машинными глазами и пишет машинной рукой. Разве ж не должны тогда его картины быть столь же бездушными, сколь и он сам?

Этот аргумент собеседника, похоже, озадачил. Судя по воспоследовавшей жестикуляции, остальную четвёрку тоже. Журналист с интересом вглядывался в беззвучную беседу, порой поглядывая под ноги, чтобы не запнуться. Кажется, сбитым с толку не был только Браден Тальмаред: жесты решительные, в усатом лице непреклонность. Ну да, этому только дай ввязаться в драку – ему, как сказал бы Квих, некогда диалектику разводить. Нич Хазнуртат обеспокоен, на лице Джао Хмейглиста глубокая задумчивость.

– Должно быть, он это по памяти… – наконец, задумчиво протянул Аффл Кау.

– Это как?

– Воспроизводит то, что наработал прежде, уже не вкладывая ничего нового? – неуверенно пояснил свою гипотезу ухламлот. – Как… о, смотри! – они остановились возле памятника Ио-нде. – Хорошее сравнение, да. Открыл приют, что там ещё хорошего этот ильпанг сделал, а теперь осталась от него одна бронза. Вроде всё тот же, даже величавей и прекрасней, а добра уже не делает, и ничего уже не делает. Думаешь, памятник тем, кто ещё не рождён – это тот пустой постамент, про который ты рассказывал? Нет, это любое такое вот изваяние. С лёгкой руки таких вот даогилов и ялонов все они станут эдакими истуканами. Красота снаружи и пустота внутри.

– Картина жуткая, – признал Джол. – Но все критики говорят, что именно после аугментации в творчестве Даогила случился настоящий прорыв. И не только технический, идейный тоже.

– Это ещё более страшная мысль, друг. Если принять постулат Тракайского, что протезы не убивают душу, но отсекают путь к единству – скольких блистательных душ они лишат возможности блаженного слияния? Какой полноты лишат грядущего Всечеловека? Но если правы Дайплатт и Фиозен, и в искусственном сосуде подлинный дух жить не может…

Аффл Кау вгляделся в бронзовое лицо ильпанга и содрогнулся:

– …какая же сила тогда порождает иллюзию, что он там есть?!

***

…и кстати о моде. А доводилось ли вам, читатель, замечать на улицах густые завитые бороды, каких никто не носил ещё месяц назад? Не все из них, кстати, накладные, есть и натуральные. А искусственно состаренную посуду с необычным орнаментом, что недавно объявилась в магазинах? Хотите знать, к чему это всё? Сразу скажу: я тоже теряюсь в догадках, к чему оно приведёт; но всё-таки могу поделиться кое-каким контекстом, который мог от вас ускользнуть.

Наша газета уже писала о недавней находке, сделанной историками университета и позволившей начать расшифровку клинописи древнего Гдароана. Чего тогда ещё никто не мог предположить – что новость вызовет такой широкий резонанс. Каждое известие о подвижках в переводе встречалось публикой с неослабевающим интересом; на поверхности стали широко расходиться музейные каталоги Большого Отвала, посвящённые старейшим частям экспозиции.

Короче говоря: мы едва начали постигать наше древнейшее прошлое, а оно уже успело войти в моду. По мотивам древнего искусства начали творить современные украшения. То немногое, что удалось узнать о мифологии былых дней, уже попало в нынешний фольклор, обрастая новыми деталями. Создаётся впечатление, что Гдароан, уже пару веков стремительно несущийся в грядущее, до того стосковался по прошлому, что, стоило ему получить первый скудный намёк, каким оно было, взялся додумывать детали самостоятельно. Параллельно с тем, как учёные и специалисты кропотливо восстанавливают картину древнего города по осколкам и намёкам, другой древний город, ничуть на него не похожий, вырастает в воображении современников.

Коли это поветрие продержится достаточно долго, наверняка подрастёт целое поколение, заворожённое нашим прошлым. И это прекрасно – но не испытают ли они жгучее разочарование, обнаружив, что сотканный молвой романтический образ и реальность имеют меж собой весьма мало общего?..

Д. Т.

***

– Хмарундра, драухалайг!

– Пять ноздрей хромого беса! – поперхнулся от неожиданности Джол. – Нельзя же так вопить над ухом! Что тебя так развеселило?

– Ты погляди, что я нашёл! – Приплясывающий от возбуждения Ир-та сунул в руки приятелю раскрытую книгу.

Журналист вгляделся в схему, пытаясь разобраться в переплетении линий и бисерных подписях. Когда в них начал проглядывать смысл, Тимна присвистнул – и тут же недовольно подумал, что надо бы избавляться от этой привычки. Есть в ней что-то… вульгарное.

– И тебе позволили вынести это из библиотеки? – недоверчиво переспросил Джол, проверив штамп.

– Да я сам не думал такого найти! Кажется, библиотекари тоже не прозревали.

– В смысле, не подозревали?

– Да, точно.

– Бардак, – веско заявил Тимна, снова пробегая взглядом по схеме подземных лабиринтов. – И что теперь?

Ильпанг широко ухмыльнулся, демонстрируя мелкие острые зубы:

– Может, прогуляемся на экскурсию? Выйдет столично!

Джол крепко призадумался. Предложение было, что греха таить, заманчивым. Кого не посещали мечты увидеть своими глазами знаменитую подземную реку Траск? Ключ к благосостоянию города, ресурс, сделавший Переправу одним из богатейших городов равнины, средоточие множества слухов и легенд!..

Но оттого-то в душе Джола немедленно подняла голову настороженность. Как такие секретные сведения оказались в общедоступной книге? – недовольно спрашивала она. Это либо дезинформация, либо чья-то преступная халатность, и тут ещё попробуй пойми, что хуже. Кроме того, что вы вообще рассчитываете увидеть? Подступы наверняка охраняются. Ах, говоришь, увидеть саму охрану – уже прикоснуться к легенде? Ну-ну. Хорошо, раз это тебя не убеждает, посмотри-ка ещё раз на эту подземную карту повнимательней. Что скажешь теперь?

– Далековато от нас, – отметил очевидное Тимна, ведя по карте пальцем. – Доктор Огмахал просил нас пока не лезть на рожон, помнишь? А тут… – он постучал по ключевой точке. – Сам видишь: по Нижнему Гдароану Траск течёт совсем немного и сразу уходит вглубь. И тут же прямой проход в Оршонлу. Причём… ну да, ещё и Южную Оршонлу. Тебе вообще нужно такое счастье?

– А что там такое? – не понял Ир-та. Встретив изумлённый взгляд приятеля, ильпанг пояснил: – Я пока застрял на книгах про первый ярус, запутался в политике. Недорук было про глубины Длеозеопа почитать, про них всегда в конце пишут.

Джол вздохнул. Да, привычка изучать материал по порядку подвела не одного исследователя. Он и сам на этом не раз обжигался.

– В Оршонле гражданская война. Непрекращающаяся, – устало пояснил он. – Сейчас скорее тлеет, чем горит, но не гаснет никогда. Братья Мезенг не оставляют попыток объединить второй ярус под одной властью, как когда-то их папаша. И если на Севере правит Аклуш Мезенг, он ещё относительно законопослушный, вменяемый… словом, соблюдает договорённости… то Онгир Мезенг – попросту выродок. При том, что оба они кровопийцы.

– Фигурально?

– Буквально. Ты их изображения когда-нибудь видел? Я как-то наткнулся на фотографии, потом едва заснул. Они жирные и лысые, как евнухи, а вместо языка – комариный хоботок в пару локтей длиной. И они регулярно используют его по назначению.

Это, кажется, произвело на Ир-та некоторое впечатление. Он приумолк, потом заметил:

– Но они ведь не сидят в засаде на границе, так и поджидая, кого бы сцапать? У них наверняка большие резиденции где-нибудь в глубине владений. А мы вообще будем оставаться под властью государя подземелий. Разве не так?

– Так, – признал Тимна. – Но ты не учитываешь, что под Онгиром ходит куча всякой мрази. Ты знаешь, почему нелегальный бизнес называют когда «подпольным», а когда «подземным»? Потому что на юге Оршонлы он разрешён. И эти ребята время от времени поднимаются наверх, чтобы, скажем, потратить денежки в более спокойной обстановке.

– Так не здесь же. Тут должен быть правительственный объект, разве не так? Им выгоднее обходить там, где потише.

– Хмм… Да, это верно…

– Хотя… значит, нас ведь тоже не пустят? – запоздало сообразил Ир-та и пригорюнился. – Эх!.. Такая мысль была. Но ты ещё подумай, складно? Вон как у тебя в музее красиво вышло! Вдруг и здесь что придумаешь?

Журналист польщённо усмехнулся. Стипендии находка ему, может, и не прибавила, но кое-какую славу и репутацию в местных кругах он всё-таки получил.

– Подумать я подумаю, – не стал отказывать он. – Но едва ли из этого что выйдет. Там внизу тоже не дураки живут, верно? Едва ли мне придёт в голову что-то, чего не пробовал и не предусмотрел никто до меня.

На том и закрыли тему, но мысль надолго поселилась в голове, время от времени давая о себе знать. День ото дня Тимна ловил себя на искушении: славно было бы и впрямь сходить прогуляться!.. Сумасбродная мыслишка всплывала, быстро уступала место чему-то более насущному, вроде учёбы, общения с друзьями или вылазки в магазин за продуктами, но в минуты праздности давала знать о себе вновь: может, ну всё-таки, а?.. Студент отмахивался от соблазна, но возможные – хотя скорее невозможные – подступы всё равно обдумывал. Это же просто мысли, в них нет никакого вреда, правильно?.. До тех самых пор, пока он не воплощает их на практике – а воплощать их на практике он не собирается.

Иногда фантазия разыгрывалась особенно сильно, и Джол представлял, как приносит в газету уникальные кадры или даже украдкой прихватывает в качестве сувенира бутылочку заветной воды, которой можно похвастаться перед друзьями, а на старости лет продать за большие деньги… В следующие минуты он начинал задорно смеяться над собственным мальчишеским тщеславием. Напоминал себе, что фотографии всё равно не пропустит цензура, вода сама по себе для простого человека бесполезна – это вам не озеро Линсадро! – а за торговлю из-под полы могут и вовсе объявить изменником родины.

Впрочем, гордыня вообще никогда не была особо сильна в его душе – чего отнюдь не скажешь о любопытстве. Сколько он себя помнил, всегда хотел разведать: что, как, почему?.. Да, особенно почему. Сестра, закатив глаза, могла бы устало подтвердить: сколько она его помнит, а это заметно дольше, нежели сам Джол. Редкостно неугомонный был ребёнок, с первых же дней.

Тайны и загадки влекли его с младых ногтей, а много ли в городе загадок больших, нежели мистическая подземная река? По пальцам одной руки пересчитать можно! Скрытая в недрах недоступного Длеозеопа, она была недоступна вдвойне – и теперь, когда Огмахал снял первую преграду, а Ир-та отыскал маршрут… Искус, невыносимый искус!

По счастью, жизнь была достаточно насыщена, чтобы держать ум занятым. Доделать статью к ближайшему выпуску «Пробуждения», упорядочить заметки для следующей, не забыть вернуть в библиотеку книги в срок – и набрать стопку следующих; начать уже работу над рефератом, помочь сестре навести порядок на полках в аптеке, выкроить время сходить-таки на очередную репетицию «Балаганчика» – где уж тут предаваться авантюрам?! Когда свободное время всё-таки выдавалось, он обычно проводил его с друзьями, чаще всего с Квихом или Нати. С последней они разговорились вскоре после случая в музее – и вскоре стали подолгу гулять вместе.

Эта-то привычка в конечном счёте Джола и подвела. Когда подруга не вышла на учёбу – захворала, что ли? – а последнюю пару отменили, Тимна вдруг обнаружил перед собой поистине неприличное количество досуга. Куда деть полдня? Тот ещё вопрос! В Аенарии, говорят, открылась новая выставка заезжего скульптора, Дзаэйды… Джол прикинул, во сколько обойдутся билеты и дорога в оба конца, после чего с сожалением оставил эту мысль. После недавней Ассамблеи гдароанцам вдруг стало крайне невыгодно пересекать реку – цены взлетели чуть ли не в два раза. Не иначе как Девятиокая за что-то взъелась на государя подземелий… Нет, это совершенно не вариант.

Попробовал было отыскать философа, но линсардист словно сквозь землю провалился – ни в одном из обычных мест аспирант не обнаружился, и общие знакомые тоже не могли подсказать ничего путного. Не иначе как проводит новую серию экспериментов… или, наоборот, отлёживается после них вдали от постороннего внимания.

Как сквозь землю… а может, туда и отправиться? – прикинул вдруг Джол. Что-то сегодня солнце припекает, идти сквозь эдакую топку весь путь до дома радости мало. Так отчего бы не переждать внизу? Под землёй всегда прохладно – в этом он уже успел убедиться. Две мишени одним броском – и от жары спрячется, и прогуляется по городу… вернее, под городом.

Ты чего? – с подозрением спросило благоразумие. Я ничего, спасаю организм от перегрева. Это дело нужное, Ди не даст соврать. Поброжу по холодку, посмотрю на виды. Послушаю молчание бесконечных пространств – авось да снова чего дельное подскажет, сгодится для газеты или домашки. А даже если нет, будет, что Нати рассказать, когда снова выйдет. Благоразумие недоверчиво покривилось, но продолжать полемику пока не стало.

Уже скоро Тимна шагал по Нижнему истфаку, следя, чтобы не наступить ненароком на какого-нибудь нби. Здесь он не боялся заблудиться, знал: просто следуй большими коридорами, и те выведут. Там, где есть шанс заблудиться, человек всё равно не проползёт – не на его габариты строено.

– В этот раз без группы? – без особого интереса спросил охранник.

– Индивидуальное задание, материал для реферата собираю, – прозвучало, на взгляд самого Джола, не слишком убедительно, но страж дверей равнодушно кивнул, сделал пометку в журнале и пропустил студента наружу. Привык, видимо, что разрешения получали лица сугубо благоразумные.

А ты благоразумный? – вновь напомнил о себе въедливый внутренний голос. Что там говорил Огмахал о самоволках, помнишь?

Я только по знакомым местам! Осмотрюсь немного подробнее, и только-то!

Ну-ну.

А ведь ты говоришь сам с собой, знаешь ли! – эта мысль прозвучала голосом Еккуиха Биллихо. Журналист был вынужден признать очевидное: да, ещё как говорю, хорошо хоть не вслух, это уже вообще ни в какие ворота бы не лезло. Разнервничался что-то. Не иначе как за Нати беспокоюсь. Серьёзно, куда она делась? Раньше занятий не пропускала. Надо будет ей позвонить, когда домой вернусь, выяснить, не случилось ли что.

Но эти беспокойные измышления постепенно отступали прочь, оттесняемые величием Нижнего Гдароана. Джол так и не сумел привыкнуть к этой ошеломительной картине. Стальные мостки и перила казались последним артефактом, привязывающим его к человеческой цивилизации – за их пределами начинался какой-то иной, непостижимый мир, где органика, механика и геология перетекали друг в друга, претворяясь в неименуемое единое целое. Бегущие по стенам трубы казались кровеносной системой – стальными жилами каменного исполина; их гудение – пульс самого города. Причудливо изогнутый каменный наплыв превращал трещину в оскаленный рот под огромным кривым носом. Суета нби вокруг – разноцветные огоньки кажутся потерянными душами во мгле загробного мира. Жёлтый электрический свет странно мешается с оранжевым и тускло-фиолетовым, который испускают широкие шляпки грибов, взбирающиеся по стенам в несколько ярусов.

Гудят под ногами мостки. Следуя указателям, Джол углубляется в подземелье. Поодаль видна громада завода – бетонный блок наполовину встроен в каменную стену. Над огороженной впадиной поднимается ядовитого оттенка сияние; вокруг трудятся божьи куклы. Эти марионетки Ур-Ишан-Азарила уже не столь похожи на людей, как глашатаи, которых он посылает наверх. У некоторых – сразу несколько пар рук разного размера, которые заканчиваются всевозможными инструментами, у многих странные, нечеловеческие пропорции, большинство закованы в матовую белую броню, призванную защитить дерево от агрессивных сред. Производства, лишь краешек которых выступает на поверхность в северном Гдароане.

Журналист бродил без всякой цели, кружил по знакомым местам, лишь немного высовываясь за их пределы – ведь всегда было интересно посмотреть, а что таится за этим поворотом? А за этим?.. И до дальнего конца вот этой залы мы тоже никогда не доходили, надо взглянуть, что там такое? Расширив немножко контуры собственной Ойкумены, Тимна благоразумно возвращался. В конце концов, это Длеозеоп. Технику безопасности вколачивали в них не просто так.

Во всяком случае, так продолжалось, пока очередная вылазка не привела его в странную пещеру. Дальнего её конца Джол не видел, но освещение позволяло разобрать достаточно, чтобы уяснить: главную здешнюю примету составляли три огромных сталагната. Каменные колонны были столь велики, что обхватом соперничали с небольшой квартирой. И, в самом деле, они были населены: в камне виднелись окошки, сквозь которые лился электрический свет. Какая же тонкая инженерия потребовалась, чтобы просверлить эти столпы и не обрушить потолок?.. Не иначе как без нби с их противоестественной физикой не обошлось.

Минуты две Тимна просто стоял, облокотившись на поручень и любуясь странным ансамблем, но в душу постепенно закрадывалось беспокойство. Ёжась на знакомом внутреннем сквозняке, он чувствовал: за дверями внутреннего разума опять вершится работа по сопоставлению далёких идей. Бездны Нижнего Гдароана снова резонировали с безднами человеческой души, и Джол с трепетом ожидал, что же явится в результате.

Озарение пришло, как вспышка молнии. Да это же площадь Трёх Кедров! Заметив её на карте, журналист недоумевал, откуда какие-то кедры под землёй? Но сейчас, глядя на дома-колонны, он был вынужден признать – с такого ракурса они действительно чем-то напоминают древесные стволы, и действительно достаточно необычны, чтобы назвать в их честь этот уголок Гдароана. А мысль меж тем неслась дальше: всё верно, с этим названием он уже сталкивался на карте… и помнил, что от площади не так уж далеко до места!

Эй-эй-эй! – попытался осадить он себя. Полегче, приятель! Ты что же, действительно хочешь отправиться-таки на поиски реки Траск? Прямо сейчас, в одиночку? Рехнулся, что ли?

Поставленный перед прямым вопросом, Джол замер в нерешительности, вцепившись в шершавые от отслаивающейся краски перила. Он думал было, что уже победил искушение – но теперь, стоило оказаться так близко к непосредственной цели, оно снова воздвиглось перед ним в полный рост… и какой рост! Теперь слово «искушение» рисовалось фантазии Тимны чем-то вроде громадной бледной ящерицы вышиной почти с один из домов-сталагнатов. Присев на дальнем конце пещеры, тварь не сводила с него выжидательных глаз, облизываясь длинным гадким языком, словно заимствованным у какой-то жабы. Или клейкие языки у лягушек?..

Студент неистово затряс головой. Какие ящерицы, какие лягушки, какие жабы, о чём ты, Длинный Враг тебя заешь, вообще думаешь?! Так, дружище, ты слишком много времени провёл в присутствии государя подземелий, ещё немного – и по тебе Скорбный приют возрыдает. Пора отсюда выбираться! Рассуждая таким образом, Джол спускался по лестнице, ведущей на площадь Трёх Кедров.

Только издали на охрану посмотрю, – уговаривал он себя. И там сразу назад. Увижу, что дальше не пройти, и успокоюсь. Уймусь. Можно будет выкинуть из головы всю эту авантюрную ерунду, а то уже которую седмицу отвлекает. Так будет правильнее всего. В конце концов, тут на самом деле действительно совсем недалеко – я едва вышел из Медной галереи, а сюда доктор Огмахал водил нас полдюжины раз, дорогу с закрытыми глазами найти можно! Так что от Трёх Кедров я всяко не заблужусь, а теперь главное – следить за ориентирами и вывесками… Хм, подножье ближнего Кедра занимают магазины… Так, а на среднем что тут у нас?.. Ого, это вообще законно? На поверхности таких заведений точно нет. На миг Тимна задумался даже, не заглянуть ли полюбопытствовать, покраснел, осадил себя и торопливо двинулся дальше.

Указатель до следующего ориентира – Аожской каверны – он обнаружил почти сразу. Но за дорогой следил в оба: в этой части Длеозеопа ему бывать ещё не доводилось. Здесь всё выглядело вдвойне непривычно и ново. Кое-где на стенах виднелись следы старинной резьбы. В одном месте, где сохранность была особенно хороша, Джол присмотрелся и ахнул: стены покрывала древняя клинопись! Первым порывом было немедленно всё зарисовать в тетрадь, но он быстро спохватился: раз уж здесь проложены мостки, значит, это обжитая, нахоженная и давно изученная часть Длеозеопа, всё, что можно было, давно скопировали, и сейчас оно ждёт очереди на изучение. Так что в тетради он только пометил место – не забыть справиться при случае.

Дорога медленно шла под уклон. Снова пришли на ум неприятные мысли о соседстве со вторым ярусом. Да, Ир-та был прав, говоря, что здесь нет резонов опасаться нежелательной публики, но всё-таки… Опять же, смотря что понимать под «нежелательной». Средний Кедр помнишь? То-то же. Возле очередного поворота Джол помедлил, почти решил развернуться назад, но потом представил, как остаток жизни грызёт собственные локти от досады, что сдался практически на пороге – и со вздохом продолжил спуск.

Электрического света здесь было мало, зато сами стены покрывал какой-то мерцающий зелёный налёт. Выглядел он на редкость неприятно и не слишком-то разгонял сумрак, но в достаточной мере очерчивал контуры предметов – уже и на том спасибо. Оставалось надеяться, что эта гадость не ядовитая и журналист не надышится в этом проходе никакой дрянью. На всякий случай Тимна ещё раз повертел головой в поисках предупреждающих знаков – нет, ничего, проход для жителей поверхности безопасен.

Но по спине всё равно бежал тревожный озноб – и делался всё отчётливее по мере того, как Джол углублялся в эти изумрудные туннели. На журналистском поприще он отлично натренировал память и не сомневался, что крепко запомнил нужный сегмент карты – и теперь всё яснее понимал, что эти коридоры не соответствуют тем, что отмечены на схеме. Либо карта устарела, либо это всё-таки намеренный обман… Сглотнув комок в горле, Тимна решительно повернул назад. Теперь точно нужно возвращаться – пока ещё не поздно, пока не заплутал окончательно.

– Поздно… – с обречённостью прошептал он минуту спустя. Он тщательно запоминал приметы, повороты и расстояния и потому точно знал, что возвращается правильно – вот только в этом месте не было никакой развилки. Ровный и прямой туннель теперь словно бы… раздвоился посередине, словно гадючье жало. «Язык, – машинально напомнил себе студент. – Кусают они клыками». Тимна растерянно переводил взгляд с одного туннеля на другой, пытаясь понять, как быть. Они были одинаковы. Совершенно идентичны, вплоть до расположения мелких камешков на полу и асимметричного узора люминесцентных пятен. И пещера с фонарями на дальнем конце каждого из них с этого расстояния тоже выглядела совершенно идентично.

Внутренности медленно завязывались в узел. Что произошло? Как? Бесовщина… Во всяком случае, Джол всё ещё в Гдароане – уж это-то он чувствовал безошибочно. Уже хорошо, но раздвоенный туннель оставался необъяснимым. Сложные меры безопасности? Неприятная мысль… Но как ни крути, выбирать-то надо, пускай оба туннеля одинаковей близнецов. Ладно, предположим, что из лабиринта можно выбраться, следуя правилу одной руки – тогда направление не важно, достаточно сохранять последовательность… Вздохнув, он повернул направо.

В следующее мгновение он не смог сдержать крика. Присутствие исчезло! Он оказался в дикоземье!!! Джол шарахнулся, больно врезался плечом в перила, развернулся – конечно, развилка уже пропала… Трясущийся, бледней свежевыстиранного полотна, веснушчатый журналист постарался занять место по центру моста – подальше от любой из стен.

Происходящее совершенно перестало укладываться в голове. Откуда тут, посреди города, кусок незанятой территории?.. Впрочем, плевать, главное, выбраться отсюда как можно скорее! Как и многие потомственные горожане, Джол испытывал понятный страх перед диким, неосвоенным, безвластным Крайяносом. В детстве им с друзьями случалось играть в пустынном дворе на границе районов и на спор перебегать черту, отделяющую город Чёрного Сна от града Забвения. Журналист до сих пор помнил детский восторженный страх этого действа: пустой, бессмысленный воздух, осознание такой близкой, такой реальной опасности – и предчувствие далёкой, призрачной, но ещё более страшной взбучки, которую могут учинить родители, если узнают о таких забавах…

Сейчас ни следа восторга не было, зато ужас был куда как более веским. Если это не отдельный пузырёк безвластия, если он связан с остальным Крайяносом – то в любой момент здесь могут объявится демоны. Расступится камень, выпуская чешуйчатых келлеаров… стая наверняка побрезгует такой некрупной добычей, но может ведь попасться и одиночка…

Обливаясь потом, журналист тронулся с места. Выбирать не приходилось – за спиной коридор истончался и вскоре становился кривой трещиной, куда не пролезет и ребёнок. Мостки заканчивались рядом перил – как будто намёк на обзорную площадку, хотя трещина живописностью вовсе не отличалась.

Пещера на дальнем конце тоже никак не приближалась. Прошагав какое-то время, Тимна с дрожью осознал ещё одну странность: туннель был словно бы многократно отражён, и журналист раз за разом проходил совершенно одинаковые вехи. Да что же это за кошмар? Знаменитые головоломки Эрмульбайдзона, наследие тех времён, когда в университете преподавал Ачхайгур?! Да нет, чушь, отчего тогда здесь дикоземье? О, государь подземный, оборони и защити!..

Не выдержав, Джол понёсся вперёд очертя голову, мечтая об одном: лишь бы выбраться, лишь бы найти отсюда выход!.. Или, быть может, вход – обратно в город… Закольцованный туннель подёрнулся туманной пеленой; в ней иногда мелькали очертания призрачных дверей, но неизменно исчезали, стоило взглянуть на них прямо. Может, он всё-таки сходит с ума?.. Когда монотонность бесконечного хода нарушилась боковым ответвлением, Тимна метнулся в него не задумываясь.

И замер, понимая, что ничего ещё не закончено и бешеное сердцебиение унять пока не получится.

Воздух полнился присутствием – но отнюдь не привычным, с детства знакомым духом Ур-Ишан-Азарила, мудрого государя подземелий. Здесь в воздухе разливалось нечто иное – жирное, маслянистое, алчное, вечно голодное. Да, демоны здесь никому не угрожают… зато остаётся множество иных рисков.

Его занесло в Оршонлу.

Джол глубоко задышал. Необходимо успокоиться. Совершенно необходимо. Страх только провоцирует. Только провоцирует… Нет. Даже не думай об этом. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Вот так. Или ещё лучше: Вдох. Пауза. Выдох. Пауза. Вдох. Джол где-то читал, что так лучше. Вроде бы действительно помогло – напряжение понемногу стало отпускать. И правильно. Оршонла – это ещё не конец света. Это просто Оршонла. Просто неблагополучный район города. Если этот бесовской туннель, чем бы он ни был, не завёл его в какие-то совсем неожиданные места, где-то рядом по-прежнему должен быть один из подъёмов, соединяющих с Нижним Гдароаном – а оттуда Джол сумеет вернуться в университет. На поверхность. Домой. К свету, сестре, друзьям и книгам. И всё будет хорошо. Непременно.

Придя в себя, журналист осмотрелся. Прежде ему было как-то не до того – ауры места хватило, чтобы всё понять. Теперь Тимна разглядел, что стоит в узком – двое с трудом разойдутся – коридоре из белого камня. Позади всё тонуло в беспросветной мгле, впереди же коридорчик обрывался выходом в какую-то хорошо освещённую пещеру. Джол пожал плечами: у него есть какой-то выбор? Лезть в неведомую нору, вполне возможно, тупиковую, полагаясь лишь на батарейки фонарика в сумке – затея сомнительная. Журналист пошёл на свет.

В проёме он остановился, заморгал – и от ослепительных огней, и от удивления. Представшая его глазам каверна была колоссальной – сводчатый потолок терялся где-то в вышине. Повсюду тянулись строительные леса – на них в свете мощных ламп кипели инженерные работы, многочисленные ильпанги и какие-то иные создания в компании сотен нби явно трудились над какой-то сложной реконфигурацией помещения. Лебёдки таскали вверх-вниз грузы и работников, тут и там раздавались команды на каком-то неведомом профессиональном жаргоне.

А посреди пещеры влекла свои сумрачные воды река.

Джол зачарованно уставился на неё. Не мог поверить, что все злоключения всё-таки вывели его сюда. И всё же ошибки быть не могло – вне всяких сомнений, это был легендарный Траск. Межмировая река, пересекающая разомкнутые границы. Журналист мог бы сослаться на странный вид воды, почти не бликующей, невзирая на всю иллюминацию, на необычную ауру, смутную, но явно отличную от присутствия кого-либо из братьев Мезенг – но в этом не было нужды. Все ответы давал конвейер, забиравший из реки воду и разливавший её по бутылям, которые в дальнейшем запечатывались и исчезали за пределами поля зрения. На том конце ленты их, очевидно, принимал склад – а быть может, какое-нибудь транспортное средство.

Нижнего конца Траска Тимна отсюда не видел, зато прекрасно различал, где именно он втекает в пещеру. Река изливалась из узкого прохода наподобие того же самого, где стоял сам Джол, только выглядел он как-то странно. Сперва журналист решил было, что от усталости и всех потрясений у него двоится в глазах, но вскоре заметил, что рабочие рядом остаются неизменными. Размывался сам проход – то казалось, что он единственный, то мерещилось, что рядом их два – совершенно одинаковых, зеркально идентичных.

И тут его осенило. Он уже видел такое – совсем недавно, меньше часа назад. Шагнул в невозможный, раздвоенный туннель, который нарушал все законы здравого смысла и вывел его прямиком сюда. О, хозяева чёрного ветра! Разве не рассказывали, что вода межмировой реки позволяет искажать пространство? Не Траск ли промыл тот странный коридор одним из своих разливов – а может, просто до того, как в очередной раз изменил русло? Промоина в камне, выводящая за пределы Крайяноса как такового, отражение настоящих коридоров… немудрено, что эту странную аномалию не заполнило ничьё присутствие…

И тут ещё несколько фрагментов головоломки встали на своё место, и Тимна понял, что видит перед собой. Изменившаяся планировка и пустые несуществующие туннели наверху. Неровности пола и стен в большой каверне. Явные следы направленных взрывов. Бессчётные рабочие на стенах, меняющие облик помещения… Видишь эту промоину в камне, Джол? Смотри и запоминай. Здесь Траск низвергался водопадом из Нижнего Гдароана. Низвергался, пока кропотливый труд не привёл к изменению русла.

Теперь всё течение Траска проходит через Оршонлу.

– Эй! Ты кто такой?! – в проёме выросла массивная фигура. Кто-то наконец заметил постороннего, наблюдающего за…

За тем, чего точно не следовало видеть. Развернувшись, Тимна бросился в темноту. Разумеется, не помогло. Первый же удар бросил его наземь. За первым последовал второй. И третий.

Скорчившегося журналиста выволокли на свет. Чужие пальцы нашли артерию на шее, надавили со знанием дела.

Джол Тимна потерял сознание.

Глава 10

– Просыпается, – взлаял Урфан.

Клунд не знал полного имени рафкария. Подозревал даже, что «Урфан» – просто кличка, и настоящее имя соратник попросту скрывает. Что ж, его право. В конце концов, сам он от рождения тоже далеко не Клунд… В одном разве Игалае не приходится сомневаться, очень уж бесхитростен, чтобы врать. У него что на уме – то и на языке, а коль скоро на уме не так уж много, так и язык слишком длинным не назовёшь.

Трое. На ногах осталось только трое. Разбери его понос, как же так? А ведь ещё недавно ватага была из сорока бойцов! Люди, ильпанги, рафкарии! Хорошее снаряжение, прикормленная хата в городе Забвения и достаточно звона, чтобы покупать у манов защитные амулеты и щипать караванщиков в дикоземье… Одним словом, жизнь!

Боком вышла та жизнь – подвернулся демон, да такой жирный, что никакая магия не уберегла. Будь с ними ман, наверняка опознал бы по имени, что за погань такая, а так для уцелевших она осталась Угрёбищем. А как ещё назвать слепую личинку размером с небольшой домик? Особенно если серый шипастый панцирь никакое оружие не берёт, а в круглой пасти, занимающей всю морду, места свободного нет – одни клычищи?! Угрёбище с немыслимой скоростью носилось на смехотворно коротеньких ножках, дико завывало и порой выплёвывало клубящийся чёрный смерч, который рос у него в пасти взамен языка. Вихревая воронка втягивала в себя кричащих ватажников и убиралась обратно в пасть.

Насытилось Угрёбище только половиной разбойничьей шайки и на том убралось под землю, откуда и вылезло. И то худо – помянем съеденных, с кем прошли зной и стужу! – но неприятности ведь не закончились, а едва начались. На остальных вскоре навалилась какая-то хворь – не иначе как надышались миазмами демона. Кашель, слабость, лихорадка, видения… Одних прихватило круче, других полегче. У Клунда до сих пор ещё першило в горле, и он ведь очень легко отделался. Дюжина бойцов сошла в могилу буквально за одну ночь, остальные отлёживались до сих пор. Клунд, Урфан и Игалай – вот и все, кто смог сегодня выйти на промысел.

Клунд прокашлялся, пока ещё была возможность, сплюнул на траву мокроту и зло оскалился. Трое в засаде, и ни один не умеет стрелять – вот потеха-то, а? Выжившие стрелки ещё не пришли в себя, в деле только три ближних бойца. Большой караван таким составом не возьмёшь, и даже средний – так, разве одиночку или небольшую группку.

А новый звон нужён позарез. На лечение уходит много, запасы скоро покажут дно. А ещё ж надо вербовать новых ребят, закупать снаряжение, потерянное по вине Угрёбища – то не разбирало, что летит ему в пасть, человек, валун или навьюченный конь с полной сбруей… Двести дубин бескорыстной праведности, да можно сказать, что всё приходится начинать с нуля! А ведь ещё недавно была такая сила, что хоть на Римкаллу иди!

Ватажник прищурил светлые глаза. Штурм Города Героев – то да, о нём любой искатель удачи от моря до Стружки хоть разок, да возмечтал про себя. Даже добраться до него, укрытого в сердце безводной пустоши – подвиг, а уж пересечь этот изощрённый лабиринт смерти – и вовсе задача на пределе человеческих сил, выполнить которую по плечу лишь лучшим из лучших, достойным стать бок о бок с легендарными героями древности. Но кто всё же сумеет… о, таких владыка одаривает сверх всякой меры, до конца жизни о звоне думать не будешь! И жизни долгой, намотайте на ус – выживших смельчаков хозяин отпускает с миром и едва ли не с почётной свитой. По крайней мере, так уж бают на всех углах.

А иные ещё балакают, что после смерти победители переходят в полное владыки распоряжение. Мол, в катакомбах под Римкаллой собирает он воинство бесстрашных мертвецов, с которым однажды завоюет весь континент или даже целый мир. Каких только историй не ходит.

Ай, ладно, одёрнул себя Клунд, чего душу бередить? После Угрёбища ещё долго ничего столь славного им и близко не светит. О деле думай! Сказал же Урфан: «Просыпается», а его чутью стоит доверять. Значит, скоро здесь объявятся путники, и, коли Норсайяк оглянется через плечо, выйдет их как следует потрясти.

Ватажники караулили одного из портальных зверей к северу от Города Забвения. Этот был удобен сразу по двум причинам – во-первых, очень славно пристроился, не слишком далече, не слишком близко; и идти недолго, и помешают вряд ли. Во-вторых, вёл он на остров Хай-Шу, а туда и оттуда редко ходили большими толпами. Конечно, всегда есть риск, что нарвёшься на Помнящих – с гильдейскими лучше не связываться, потом могут быть ого-го какие неприятности. Но Помнящих издали ни с кем не перепутать, так что худшее, что выйдет в этом случае – потянутся новые часы ожидания.

Нюх снова не подвёл Урфана: привратник явственно зашевелился, выходя из дрёмы. Даже для своей породы то была странная тварь. Если и птица, то громадная, наполовину вросшая в землю и ветвистая. Если дерево, то вместо листьев на нём росли перья, а вместо плодов свисали птичьи головы. Обычно безвольно болтающиеся, словно мёртвые, теперь они одна за другой приходили в движение, лупали бессмысленными круглыми глазами, щёлкали клювами, пронзительно вопили. Один вопль, другой – и вот уже все завели шумный грай, куда там стае ворон!

Кустистая поросль в основании ствола задвигалась, обнажая широкое дупло, и оттуда высунулся клюв – громадный, словно нос ладьи, окружённый гнусно колышущимися складками плоти, ровно индюшачий. Раскрылся широко, становясь дверью куда-то, где зябкий ветер и лунный свет.

И наружу шагнул… один-единственный человек. Клунд покривился: пришелец не выглядел стоящей добычей. Смуглый носатый старичок, мелкий и плюгавый, лысый, как коленка, зябко кутающийся в шерстяной плед поверх какой-то невзрачной хламиды. Зажиточным он совсем не выглядел – пожалуй, проще будет отпустить его с миром, чем марать о такого руки, всё равно ничего стоящего при таком не найдёшь.

– Золото, – негромко рыкнул Урфан, прервав мысли соратника. – Чую. При нём золото. Много.

– В сумке? – прищурившись, уточнил Клунд. Увесистую поклажу старикашки он заметил, но по задрипаному виду счёл, что вряд ли там что-то ценное. Выходит, обманулся.

– Да. И ещё… гниль. Смерть. От него пахнет смертью.

– Болен чем-то? Умрёт скоро? – насторожился ватажник.

– Не знаю. Мертвечина. Гниль. Кровь ягнячья. Чувствую.

– Ягнячья?.. Кухарь, наверное, недобросовестный, тухлятину в дело пустил. Проучим его?

Рафкарий на миг призадумался и согласно повёл ушами. Клунд дунул в глиняную свистульку, подавая сигнал Игалаю, притаившемуся на той стороне дороги – и они с Урфаном неслышно скользнули в разные стороны.

Вскоре одинокий путник обнаружил, что его окружили – и не выказал ни малейшего страха. Клунду это не понравилось. Сам он, небольшой, темноволосый и юркий, статями не вышел, всего на полголовы выше старикашки – но уж нож-то в руке держит умело! А когда за спиной припал к земле поджарый рафкарий, а по правую руку воздвигся дюжий верзила с безмятежным лицом святого и количеством боевых шрамов, которого хватило бы на целую армию… Тут же кто угодно дрогнет!

Старик не дрогнул.

– Отдавай сумку, и отпустим живым, – велел Клунд.

Путник призадумался и покачал головой:

– Нет. Там не так уж много осталось, а мне ещё может пригодиться.

– Тебе золото дороже жизни? – Клунд подступил на шаг. – Какое имя написать на твоей могиле?

Старик мимолётно усмехнулся, словно в голову ему пришла удачная шутка.

– Ллай-огг’Иддин.

Ватажник пошатнулся – странное слово будто полыхнуло в голове белым пламенем, ослепило на миг. И вместо того, чтобы напасть, зачем-то спросил:

– Это имя?.. Что оно вообще значит?

Ответ последовал с неожиданной стороны.

– Это значит… – проговорил Игалай – медленно, словно к чему-то прислушиваясь, – …Большой Дракон.

Соратники уставились на детину в немом изумлении. Путешественник тоже взглянул на него с мимолётным интересом – ровно на ребёнка смышлёного: эге! гляди, какие штуки знает! И снова перевёл взгляд на Клунда… ох и взгляд! Увидев кривоватую, злую усмешку, появившуюся на морщинистом лице, ватажник вдруг отчётливо понял, что их везение закончилось ещё в день Угрёбища. Бесповоротно. До дня нынешнего они дотянули одной только милостью неба – и та, кажется, только что иссякла. Страшное осознание пришло за миг до того, как узкие губы отверзлись, и прозвучал голос:

– А знаете ли вы, что делал Эрра после свадьбы?

***

Опасный вопрос. Лучше не задавать его вслух, а ещё лучше – вообще не знать о его существовании.

Как и всегда в таких случаях, мир выцвел и отдалился, стал однотонным и плоским, как натянутый лист пергамента. Бежево-охристый, покрытый сетью тонких трещинок от старости – вот-вот прорвётся, разойдётся, являя то, чему лучше бы остаться скрытым. Тонкий покров мира живой жизни натянут над пропастью того, что было и ушло – и что отнюдь не следует тревожить.

Ушумгаль хорошо это знал, и всё же позволил недозволенному вопросу сорваться с уст – уже далеко не в первый раз.

Мёртвые цари на пыльных тронах повернули головы. Натянутая кожа разошлась от усилия, кропя истлевшие одежды и вытертые подлокотники трупным ядом. Невесомая пыль взметнулась над бескрайними полями – в неподвижном воздухе Иркаллы она будет оседать ещё долгие годы. Ползающие в ней покойники, похожие на изувеченных птиц с перебитыми крыльями, подняли к небу слезящиеся глаза. Их далёкий полустон-полуплач достиг натянутого в вышине ветхого пергамента, невесомого покрова жизни…

И прорвал его. Снова Старик познал на себе, каково это – быть трещиной, язвой, провалом в ткани бытия. Могильный смрад, давно пропитавшей его от макушки до пальцев ног, усилился, взметнулся удушливым облаком. А по пергаменту откуда-то сверху уже текли струйки цвета тёмной сепии, разбегались множеством ручьёв, наливались объёмом, превращаясь в извивающиеся, хваткие щупальца. Они были вовне Старика и самим Стариком, одновременно снаружи и изнутри, протягивались в мир из бездн Кура сквозь дверь, которой он стал, присутствие переполняло жреца, отменяя его, делая его чем-то ненужным и незначительным в тени БОЖЕСТВА, которое впервые за долгий срок снова заглянуло в мир…

И Ушумгаль перестал существовать. Как и всегда, как и в самый первый раз, когда он пропустил сквозь себя смерть и встретил воинов Шулмешарраду, пришедших разрушить храм. «Свадьба» – так потом стали называть это Ветхие. Они намекали на предание о браке Нергала с Эрешкигаль, о завершении которого редко говорят вслух, но был и другой смысл – ведь как ещё назвать столь всеобъемлющее слияние с великим богом, когда он заполняет тебя целиком и являет через тебя свои грозные Ме?

Всякий раз в последние мгновения перед тем, как полностью раствориться, Старик успевал подумать: навсегда. Из этой страны нет возврата, а я не просто перешагнул порог – я и есть этот порог, и сама страна, и каждый страдалец на её полях. И он плыл на волнах скорбной песни, парил над недвижными облаками пыли, над развалинами мёртвых городов и деревень, чьи имена давно позабыты, над сокровищами, утерянными в толще земли незапамятные тысячелетия назад, над всеми, жившими после Потопа и сгинувшими до него, по обе стороны разомкнутых границ. Он парил над мраком Иркаллы. Он был Иркаллой.

А потом Ушумгаль открыл глаза и понял, что снова стоит посреди дороги. Трава вокруг него осыпалась прахом, чуть дальше – высохла и потемнела. В позах, выдающих мучительность агонии, вокруг лежали три обезображенных трупа. На самом крупном из них взгляд Старика остановился с некоторым сожалением – он никогда не видел, чтобы иафат так быстро пускал корни в чьём-то сознании. Пожалуй, из великана мог бы выйти недурной жрец… Но что уничтожено – принадлежит богам. Обратно не заберёшь. Старик знал это лучше других – он своими глазами видел поля, где скапливается всё уничтоженное, знал и бога, которому они принадлежат.

– Да будет милостив к вам господин заката, и да сыщет он вам достойную службу…

Едва ли, конечно, разбойники, не чтящие старость, могли рассчитывать в Куре на что-то хорошее, но с другой стороны, участь жертвы, поднесённой лично к стопам Лугальгирры после долгого перерыва, заслуживала совершенно особого отношения. В какой-то мере Ушумгаль их даже жалел – если бы не важность возложенной на него миссии, он бы предпочёл расстаться с деньгами, а не навлекать на лихих людей и нелюдей внимание грозного бога.

Но чтобы вершить дела в городе, средства понадобятся, и немалые. Закончив молитву над умершими, жрец зашагал на юг, к Девятиокой реке, в края, где он родился, вырос и состарился прежде времени.

Глава 11

Этим утром Шсооо разошёлся: над Аенарием выпал снег.

Конечно, этот демон не был бы собой, кабы тут, в полном соответствии с его знаменитым и превесьма сомнительным чувством юмора, не нашлось никакого подвоха. Если приглядеться, легко можно было заметить, что всякая снежинка не только уникальной формы – это, говорят, и без того справедливо в природе, – но формы при этом весьма изобретательной. И детям эти формы лучше бы не показывать. Многим взрослым, впрочем, тоже не следовало бы.

Однако в целом добрые жители Аенария отнеслись к этой выходке как к приятной экзотике. Равнина Атана с её жарким климатом снег видит редко, а уж город Облаков Разума и вовсе не был избалован осадками, от которых не хотелось немедленно выметать харч. Так что в целом неспешно тающие густые сугробы давали приятную прохладу, столь желанную после удушающей жары последних дней, искрились на солнце, превращая весь район в декорации к какой-то доброй сказке – так что взрослые невольно расплывались в улыбке, а дети увлечённо играли в снежки, не подозревая даже, сколь возмутительный свальный грех вершат под их руками фигурные кристаллики льда, сминаясь в один комок.

Всё это Скангаль слышал ещё из дому – и детский смех, и глухие шлепки приземлившихся снарядов, и поскрипывание сугробов под ногами, и негромкие голоса самых внимательных, обнаруживших-таки подвох и увлечённо обсуждающих порнографическую кристаллографию. Подошёл к окну, всмотрелся в налипшие на стекло снежинки, уважительно хмыкнул. Подумал: жаль, право, что не в силах человеческих рассмотреть и закаталогизировать каждый образчик из выпавших нынче – экое ведь богатство втуне пропадает! Такой трактат бы вышел – самые утончённые знатоки альковных искусств сгорели бы со стыда!

Крик города поутих, снизил накал – по крайней мере, в этом районе; выходка демона явно пришлась всем по вкусу. Подумать только, чего не бывает! Чудо, чудо как есть. И притом весьма своевременное: именно сегодня открывается выставка-продажа скульптур Дзаэйды. До этого скульптор подыскивал помещение, договаривался об аренде, готовил площадку и заодно обсуждал с кем-то из старых местных знакомых информационное освещение. Словом, не приходилось сомневаться: незамеченным мероприятие не пройдёт, отыщутся и простые гости, и желающие что-нибудь приобрести. Словом, событие обещало выдаться презанимательным, и выходка Шсооо отменно его оттенила, сделав просто примечательный день поистине незабываемым. Профессор с лёгкостью мог вообразить, как годы спустя кто-то вспоминает: а помнишь, ходили мы на ваятеля-чхормальбаэк, тогда ещё снег выпал?..

Если, конечно, спустя хотя бы год-другой тут ещё останется, кому обсуждать. Нахмурившись этой мысли, Скангаль тем не менее продолжил сосредоточенные сборы: не так-то уж легко одеться по такой парадоксальной погоде! На этой равнине климат и без того в целом странный – очень уж много условий сталкиваются вместе. Тут ведь играют роль не только обычные географические факторы – широта, рельеф, водоёмы, – но и капризы десятков владык, больших и малых. Многие из них поддерживают у себя уникальный микроклимат, собственную погоду – и наложение их воль, мелких в отдельности, перекашивает картину в целом. Влияет на ход воздушных масс, перелицовывает всю громадную равнину, порождая неожиданные оазисы и необъяснимые иссохшие пустоши. А уж Аенарий и без того держит в округе почётное первое место по части погодной оригинальности – поди-ка встреть его вызовы по достоинству!

Но в конце концов Скангаль остался доволен. Обувь сойдёт и для снега, и для грязи, что непременно возникнет, когда большая часть сугробов растает. Верхняя одежда сгодится для нежданной прохлады, но без труда может быть облегчена, когда станет теплее. И в зеркале весь ансамбль выглядит вполне благопристойно, что тоже немаловажно! В конце концов, выход в свет – дело ответственное. Может ли дворянин позволить себе выглядеть неподобающе на приёме, устраиваемом другом? Ни за что!

Скрипит лестница, скрипит и входная дверь, и вот профессор с химерой оказываются на улице. Дианора озирается с круглыми глазами – похоже, снега она совершенно не ожидала. Настороженно пробует сугроб лапой, затем копытом; решает остановиться на этом варианте. Скангаль полной грудью вдыхает удивительно весенний воздух, прислушивается: где-то уже звенит капель, бежит талая вода, окружающему великолепию не суждено продолжаться долго. Но пока – какой восторг! Деревья укутаны инеем, словно призраки, застывшие в картинных позах. Аккуратные домики города Облаков Разума оторочены белым холодным пухом, словно всамделишными облаками. Запах волшебства, которым пропитались здешние камни – не так, как в каком-нибудь Шиммишбайше, но всё равно заметно, – проступал сейчас особенно явственно, изумительно гармонировал с каждой деталью пейзажа и освещения, довершая впечатление доброй сказки.

Вперёд по блескучему хрусткому снегу, с песней на устах. Та сама подвернулась на язык – что-то из детства, учёный уж запамятовал половину слов и где импровизировал, где просто заполнял лакуны случайными междометиями. В конце концов, здесь вам не Верхний Ильтр, тут профессор просто мурлычет себе под нос для собственного же удовольствия…

Петь этим утром восхотелось не ему одному – уши тут и там ловили обрывки куплетов или рефренов, подчас точно так же негромко исполняемых себе под нос, иной же раз заливисто несущихся на несколько голосов. Эк всё-таки Шсооо всех сегодня развеселил, подумать только!.. Кстати, а ведь что характерно, о бутылочке с синим вином почти ниоткуда не слышно – пускай в городе Облаков Разума нынче живут уже не только учёные и чудотворцы, некогда составлявшие одноимённый клуб, культурный уровень всё равно высок – подавляющее большинство полагает пьянство с самого утра дурным тоном.

Большая часть песенок звучала незнакомо, и в конечном счёте Скангаль умолк, весь обратившись в слух. Тяжело просто взять и перестать быть этноэзотериком, даже на одно утро. А где душа выражается полнее, нежели в песне? Ха, а вот и любопытное свидетельство! Те же самые слова совершенно в унисон звучат с противоположных концов улицы. Поющие, само собой, друг друга не слышат, да и сам учёный едва разбирает их сквозь стены и фоновый гомон – однако от упоительной синхронности улыбка на лице сама собой делается шире. Прислушавшись, учёный фиксирует в запястной книжке пару строк припева и, для верности, набрасывает ноты. Потом надо будет непременно сыскать полный текст.

Интересно же, о чём поёт город.

Так, а вот и улица Вьюжная… Ха, а ведь символичное же название! Скангаль сверяется с записями – да, уже где-то близко. Дома на улице могут похвастаться белёными стенами и синей черепицей, узорные наличники в основном тоже придерживаются строгой синей гаммы, так что впечатление от неё и впрямь морозное даже в обычный день. Кое-где оконные стёкла и фигурные ставни призрачно искрятся, мерцают – не иначе какие-то мелкие чары для украшения, а может, заодно и для охраны. Над одной из крыш красуется кованый флюгер – не стрелка и не птица: согнутое ураганным ветром дерево. Скангаль едва заметно салютует остроумной выдумке и идёт дальше.

Так, теперь свернуть здесь, и дальше уже совсем близко… Ага, в самом деле, этот домик не пропустишь. Профессор окидывает взглядом фасад. Хорошую площадку отыскали Дзаэйде его здешние друзья! Широкое крыльцо, фронтон с колоннами, купол – впору принять здание за старинный храм, если не знать, что находишься в самом молодом районе и без того не слишком-то древнего города. И всё равно величавая постройка каким-то образом ухитряется источать ауру веков, хотя её даже не попытались искусственно состарить. Не иначе снова волшебство? Если так, тут живут редкостные молодцы. В их руках полузабытое искусство – действительно искусство, украшающее быт.

Сразу за гостеприимно отверстыми дверями притаился билетёр – ему Скангаль продемонстрировал именное приглашение и был пропущен без помех. В фойе оказалось уже довольно людно… насколько это слово применимо. Не в первый раз профессор задумался: если в толпе отнюдь не только люди, каким же словом это обозначить? Дома такая проблема обычно не вставала, зато здесь… Вот, например, бросаются в глаза несколько чхормальбаэк – явились из слободы на выставку земляка. После постоя в Эрмульбайдзоне и путешествия с Дзаэйдой их разноцветные руки-усы Скангалю уже вполне привычны, но некоторым из гостей явно в диковинку. Не иначе как впервые заглянули – скульптор навещал Аенарий уже в пятый или шестой раз.

Хватало и местных – выдавали их не столько непременные зонты, сколько общая манера держать себя: учёный всё ещё не мог сформулировать, в чём же именно выражается эта неуловимая «аенарскость», но уже готов был поручиться, что её ни с чем не спутать. Тем паче что в остальном местные выглядели кто во что горазд – одни рядились в практичные одежды Гдароана, другие подражали модам города Водных Песен, третьи и вовсе облачались во что-то фантазийное и не имеющее аналогов, словно карнавал уже начался. Некоторые виды и вовсе поражали: профессор помимо воли остановил взгляд на колоритной парочке – ильпанг в брюках и смокинге рядом с волосатым толстяком в традиционно ильпангских фартуке и шапочке. Хорошо хоть, фартук был напялен не на голое тело, а поверх некоего подобия пляжных шорт.

Ещё парочка – несомненные скитальцы. Один, кажется, человек, другой – скрюченное серое создание, похожее на дракона-недомерка или бежавшую с крыши собора горгулью. Сощуренные жёлтые глаза глядели куда-то вдаль, когтистые пальчики перебирали поверхности какой-то кубической игрушки, сделанной из кубиков поменьше.

Рассмотреть других гостей профессор не успел – двери в выставочный зал наконец отверзлись, и на пороге объявился безукоризненно одетый молодой человек, весь в чёрном – в тон аккуратно подстриженным волосам. По всей видимости, Йонсом Толливер, здешний меценат и один из устроителей мероприятия – Дзаэйда о нём рассказывал.

Оратором этот Толливер оказался не самым выдающимся, но, к его чести, точно знал, когда следует остановиться. Поблагодарил собравшихся за визит, ненавязчиво сообщил, что за выставка открывается сегодня в этих стенах – явно на случай, если кто-то забрёл из любопытства и не успел выяснить в толпе, – констатировал, какая же честь для Аенария в очередной раз принимать работы прославленного эрмульбайдзонского творца… И прежде, чем почтенная публика начала терять внимание, откланялся и уступил слово самому творцу, освободив место показавшемуся в проёме Дзаэйде.

– Доброе утро, – приветствовал гостей скульптор. – Я не любитель долгих речей… и потому не буду заставлять вас терпеливо ждать, пока я вспомню нужное эмгирийское слово. – Сдержанные смешки. – Спасибо, что пришли. Итак, всё, что вам нужно знать… Имя этой выставки – «Ритуалы». Каждый экспонат самодостаточен… но все они объединены этой темой. Поэтому попробуйте взглянуть на них вместе… разобраться, какие чувства экспозиция вызывает в целом. Чтобы у всех была эта возможность, как и всегда, первые три дня эта выставка будет работать только как выставка. Торги начнутся на четвёртый день. Впрочем, нетерпеливые могут начать прицениваться уже сейчас… На этом всё. Прошу вас внутрь!

Гости не заставили себя упрашивать.

Ритуалы, стало быть… Содержание экспозиции чхормальбаэк берёг в тайне до последнего, и Скангаль не знал, что увидит внутри. Не сомневался в одном: зрелище, несомненно, будет того стоить.

И оказался вполне прав.

По широкому залу во множестве рассыпались округлые столики – с достаточными промежутками, чтобы гости могли не толпиться. Присмотревшись, учёный заметил, что не обошлось без эрмульбайдзонских технологий. Высота столиков сама подстраивалась под рост зрителя, и никому из гостей не приходилось ни сгибаться в три погибели, ни вставать на цыпочки, чтобы спокойно рассмотреть все детали. Удобно? Не то слово. Витрины же, как и в Скульптурном парке, заменили незримые преграды – никаких лишних бликов от стеклянной поверхности.

Решительно ничто не должно отвлекать от просмотра, однако Скангаль поймал себя на мысли: во сколько же должно было обойтись оборудование здесь такой площадки? Прикидка вышла грубой, но учёный всё равно с уважением подумал о капиталах Йонсома Толливера.

Итак, что тут у нас на ближайшем столике? Ага, диорама – пожалуй, так это стоит назвать. Интерьер деревянной избы, полной людей. Центр композиции виден сразу – дородная старуха с торжественным лицом держит над купелью нагого младенца. Момент схвачен очень удачно: личико у малыша такое, словно он только что прервал длинный вопль и теперь набирает воздух для следующего. Все остальные фигуры тоже выхвачены посреди действия, за всяким читается какая-то история, можно с лёгкостью найти и родителей ребёнка, и угадать роли некоторых других участников происходящего. Разглядывая дотошно выполненную отделку костюмов, Скангаль думает, что наверняка Дзаэйда не удержался и спрятал в бытовых мелочах массу значимой информации – для всякого, кому хватит любопытства и выдержки закопаться в культурный контекст.

Сам он, например, уже по тем обрывочным знаниям, что удалось собрать от скитальцев и в ходе нынешней экспедиции, успел найти в композиции пару любопытных штрихов. Например, вот эта троица в углу, судя по их нарядам, не родственники семейства и даже не местные жители. Какие-то почётные гости, раз уж их не чураются, и ближайшие фигуры проявляют искреннее дружелюбие, а не натужное почтение или искреннюю неприязнь? Кем бы они ни были, их сочли возможным допустить на… учёный проверяет название экспоната. «Имянаречение». Да, что-то подобное он и предполагал.

Двинувшись вкруг стола, чтобы получше изучить детали, профессор заметил ещё один интересный момент. Задник у диорамы иллюзорный и сдвигается вместе с наблюдателем, всегда оказываясь напротив него. Эффект необычный, словно из четырёх стен избы три ближайших всегда оказываются прозрачны, независимо от того, с какой стороны ты подходишь.

Следующий макет обошёлся без фантомов. Широкая поляна с резным деревянным столбом в центре, вокруг которого замерла посреди круговой пляски группа (стая?) созданий, похожих на длинношеих волков. Рафкарии. Празднование первой охоты, если верить подписи. Запашок от экспоната шёл странный, и Скангаль удалился с подозрением, что в этот раз Дзаэйда оставил главные подсказки сородичам изображённых. Интересно, сколько времени ему пришлось затратить на изучение вопроса и воспроизведение нужных запахов? Ох, эта нескончаемая лабиринтность Эрмульбайдзона…

Новые и новые ритуалы представали перед гостями. Сватовство и свадьба, новоселье, братание, похороны… Множество ликов одного действа, множество народов Крайяноса – ильпанги и гионгиафы, чхормальбаэк и таалвонты, многоглавые багальские камнееды и совсем уж неведомые создания. Среди обрядов, что кажутся будто бы универсальными, присущими всем, попадаются и более редкие, странные, диковатые. Вот жертва на алтаре – вот-вот опустится занесённый нож, вскрывая грудную клетку. Вот замер в неестественной позе шаман, скрытый таким количеством одежд и такой непроницаемой огромной маской, что совершенно невозможно догадаться, к какому же виду он принадлежит и что делает. Лаконичная подпись «Превращение» ничего не проясняет, только внушает какой-то смутный ужас. А вот зрелище и вовсе непостижимое – уходящий вглубь земли спиральный котлован, словно застывший на мгновение смерч из твёрдой породы, весь переливается цветными огнями: синими, зелёными, алыми. Название гласит: «Нби в день размытия».

Как и в предыдущие разы, столкнувшись с чем-то любопытным и неясным, Скангаль остановился, чтобы сделать пометку – может, потом получится выяснить детали. Он как раз зафиксировал название экспоната, когда его внимание привлекли деликатным покашливанием.

– Извините, что отвлекаю, – покаялся очутившийся рядом Йонсом Толливер. – Бестактно с моей стороны, я понимаю… Но меня крайне заинтриговала ваша система ведения записи. Позволите ли рассмотреть её подробнее?

– Отчего же нет? – пожал плечами учёный. Не видя причин отказывать в такой мелочи, он продемонстрировал сперва устройство запястной книжки, а затем и писчего перстня. Меценат уважительно кивнул.

– Остроумное решение. Сами придумали?

– Ну что вы. У меня на родине это обычное снаряжение учёного.

– Вот как? Это не патентованная разработка? – Толливер явно оживился. – Скажите, а не станете ли вы возражать, если мы попытаемся внедрить такое новшество у себя? На ранних этапах, несомненно, пригодятся ваши консультации, и, разумеется, они не останутся неоплачиваемыми…

– Думаете, будет спрос? – спросил Скангаль, не успев одёрнуть себя. В тот миг за него говорили поколения предков-негоциантов, не склонных упускать выгоду.

– Ручаюсь, – на этом слове по лицу собеседника мелькнула усмешка, словно было в банальном выражении что-то неизъяснимо забавное. – Скажем, один мой друг-журналист не отказался бы от такого – он давно жалуется, что, как ни клади блокнот, он всё равно теряется на дне сумки…

– Журналист? Странно в таком случае, что он не здесь с освещением выставки.

– Увы, не сумел выбраться. После недавней Ассамблеи цены на проезд через реку для гдароанцев вдруг резко подскочили. Не иначе как боги опять из-за какой-то мелочи поссорились…

Поговорили ещё немного, Толливер с некоторым запозданием вызнал имя нового знакомца, вручил собственную визитку и вернулся к осмотру. Спрятав карточку в карман, профессор попытался отрешиться от беседы и сосредоточиться на выставке, но вышло это далеко не сразу. Состоявшийся обмен репликами был отнюдь не единичным – разговоры шли по всему залу, и совсем не замечать их учёный, конечно же, не мог. В основном обсуждали саму выставку и другие экспонаты, но всплывали и другие темы, более неожиданные.

– А видишь вон ту маленькую сковороду на второй сверху полке?.. Вот точно такая же у нас и пропала. – Голос, в котором слышен скрип мела по классной доске.

– А я говорил, дядюшка, это всё барабашка. – Елейный голос помоложе, полный неприкрытого дурачества.

– Такой невидимый вредитель, который бьёт посуду? Для этого, Брай, у нас дома слишком тихо.

– А это не тот барабашка, который гремит, – продолжает веселиться Брай. – А тот, который стучит. Доносит, значит, куда следует.

– Так он и сковороду донёс? – хмыкает старший. – Она была неблагонадёжна и злоумышляла против государя подземелий и всего Пакта?

– Несомненно, дядюшка, несомненно…

Скангаль краем глаза замечает говорящих – грузный господин в возрасте и долговязый юноша. Облик первого кажется знакомым, и наконец учёный вспоминает: это Ацулахт, местный газетчик и один из корреспондентов синьора Хамбира. Житель Двойственной горы рекомендовал его наряду с Букинистом, но заводить это знакомство профессор отчего-то не спешил, хотя уже несколько раз видел знаменитого эксцентрика издали. Должно быть, опасался, что беседа с владельцем «Пробуждения» непременно свернёт в сторону здешней политики, а эта тема учёного изрядно нервировала. Она и так кружила со всех сторон, являла себя в любых мелочах – вроде недавней краткой беседы с синьором Толливером. Знакомиться с человеком, который по роду деятельности обязан держать руку на пульсе здешних событий, Скангаль просто-напросто опасался. Отчего-то этот ход мнился ему неоправданно рискованным, пусть даже он и не мог ясно сформулировать, в чём именно заключается этот риск.

Учёный остановился над очередной композицией – «восхваление Солнца». Несколько зверообразных созданий в шафраново-жёлтых одеждах склонились перед десятком золотых изваяний – огромных в сравнении с ними самими, не более чем статуэток с точки зрения посетителей. Почти все изваяния с немалым искусством и выдумкой изображали каких-то драконоподобных существ – впрочем, Скангаль, хотя никогда в жизни и не видывал настоящего дракона, представлял их всё же несколько по-другому. Вот у этого змеевидного создания на коротких лапках – длинная выгнутая морда, словно у искалеченной щуки, и три глаза на стебельках. Золотые отростки выглядят столь тонкими, что учёный не удивился бы, узнав, что они гибкие, как настоящие. Другой чешуйчатый зверь, напротив, грузен и массивен, наводит на мысли о львах, медведях, массивных псах и, наверное, самую малость о бобрах. Уселся на задних лапах, подняв за шипастой спиною хвост, короткие передние вытянул параллельно земле, согнув птичьи когтистые пальцы, круглые глаза на гривастой голове смотрят свирепо. А вот эта пара скульптур на мысли о драконах не наводит вовсе – две золотые птицы, переплетённые так, что сложно понять, где заканчивается одна и начинается другая. И немудрено, ведь у каждой всего один глаз, одно крыло и одна нога, поодиночке бедняжкам не устоять и не улететь…

Вдоволь полюбовавшись диковинным ансамблем, профессор устремляется к следующей витрине – и в первую очередь оказывается поражён обликом стоящего рядом с нею посетителя. Хотя сперва даже и не понять – чему именно удивился? За время странствий по Крайяносу путешественник повидал всякого, смешного, пугающего и просто необычного – так что ему до самого заурядного человека? Низкорослый, бледный, с рассеянными зеленоватыми глазами – скользни взглядом и забудь. И всё же, несмотря ни на что, человек выделялся. Скангаль поискал слова – да, пожалуй, так бы выделялся посреди картины образ, написанный в совершенно ином стиле. Чужеродное вкрапление, которое совершенно невозможно не заметить – таким и был этот человек: контрастным, противоречащим, словно наперекор всему не находился в общей ауре Шсооо, окутавшей Аенарий.

Именно эта странность и останавливала на нём внимание, потом уж приходил черёд заметить все остальные. Ладно, пожалуй, не столь уж экстравагантны в городе Облаков Разума и тёмно-фиолетовые штаны, и куртка, расшитая зелёными и оранжевыми ромбами, и натянутый на голову треугольный капюшон, который… Учёный сморгнул, но ему это не показалось. Время от времени капюшон явственно шевелился, словно под ним что-то двигалось – но наружу при этом не проникало ни звука. Последнее оказалось для Скангаля особенно пугающим – за минувшие годы он решительно отвык чего-либо не слышать.

Ко всему прочему, в руках посетитель держал нечто и вовсе непостижимое, словно украденное с какой-то из самых странных диорам и увеличенное под людские габариты. Больше всего предмет напоминал флейту, но держал её человек скорее как сигару, время от времени поднося ко рту и попыхивая, как трубкой. Вырывались оттуда, впрочем, не дым и не ноты, а самый разнообразный и немыслимый вздор: разноцветные огоньки и звёздочки, смеющиеся спирали света, пузыри, медленно дрейфующие по воздуху яркие ленты ткани, кубики льда с мушиными крылышками… Учёный понял, что совершенно не знает, как на это реагировать. Обычному курильщику он сделал бы замечание – негоже, право, дымить за пределами курительного кабинета! – но как вести себя при виде занятия столь странного, Скангаль положительно не имел представления.

Незнакомец меж тем поднял на него взгляд, и молча таращиться было бы совершенно невежливо.

– Подобная вещица отлично пришлась бы ко двору на Карнавале негодяев, – заметил учёный, не покривив душой.

– Вот как? Вас макет на эту мысль навёл? – человек указующе качнул флейтой, и Скангаль лишь тут осознал, что витрина, у которой они встретились, и впрямь посвящена знаменитому длодвотраакскому празднику. Площадь посреди Горнего Града полнилась людом в многоцветных костюмах и диковинных масках, а на временном помосте шло театральное представление.

– Увы, нет – я не успел его толком разглядеть, – повинился профессор.

Незнакомец оценивающе уставился… куда-то сквозь профессора. Было в его взгляде что-то странное – не то глаза немного расфокусированы, не то…

– В таком случае у вас, похоже, незаурядная интуиция, – заявил человек в капюшоне, продолжая глядеть сквозь Скангаля. – Кстати, а что она говорит насчёт Карнавала? Состоится он в этом году, или политический климат помешает?

– Уже второй раз за последний час меня пытаются вовлечь в обсуждение политики, – подивился учёный. – Неужели на выставке не о чем больше поговорить?

Незнакомец вдруг сконфуженно улыбнулся:

– Простите покорно! Профессиональная деформация. – И протянул руку, следующими словами разом объяснив львиную долю окружающих его странностей: – И-Цаан, полномочный представитель Сокатль-ни-Мальха. Можете обращаться ко мне «господин посол».

***

– Пряный пёстрый парадокс истекает кровью с кос! Отчего идут дожди, если нет святой жерди?

Для подлинного мыслителя Аенарий подобен отточенному ножу великолепной ковки, но без рукояти. Полезен в хозяйстве, но пустив в ход – непременно порежешься. Интеллектуальное гетто, философский андеграунд города, сточная канава идей – сюда стекаются все нежелательные мысли и маргинальные концепции; поллюции интеллекта, экскременты воображения, менструальная кровь беспокойной души. Проходя незримыми стоками Гдароана и очистными фильтрами Валитана, здесь они проливаются с неба – дождь идей, снегопад снов!

Подданный короля-философа всегда отыщет здесь для себя что-то новое, и оттого господин полномочный посол любили бывать здесь, несмотря на все связанные риски. В этот тёмный котёл, куда стекаются все ментальные нечистоты, которые никто не хочет видеть на сверкающих улицах, Власть вглядывается особенно пристально, опасаясь утечек или угрожающих скачков давления. И всякий, кто отваживается окунуться в эту тёмную жижу, всегда под подозрением, всегда на особом счету. Иностранному послу опасно навещать эти края, и всё же иногда совершенно невозможно удержаться и пренебречь происходящим. Например, когда объявляется Дзаэйда с новой порцией скульптур.

– Наивысшая энтелехия таится в неподвижной форме! – клацал клюв. – Камень – это зерно статуи, поливайте его водой в поисках послания из трещин! Остерегайтесь ящериц! Хитрый геккон знает, что делает!

Господину и-Цаану грезилось, будто выставка – это город.

Видение огромного Длодвотраака со всеми его районами, улицами и кварталами ужималось в четыре стены, и творения Дзаэйды встраивались в этот пейзаж, обретая новый смысл. Тёмная мистерия нби вершилась в северных промышленных районах. Совсем рядом, аккурат близ улицы с подходящим названием, заклинали от нечистой силы колодезный сруб. Праздник памяти обрёл приют в стенах университета. Кровавое жертвоприношение – на границе Гдароана с городом Забвения, где-то рядом с тем местом, где Еккуих Биллихо видел труп. Молодые рафкарии праздновали охотничью удаль на руинах сгоревшего дома в Валитане… Взаимное расположение экспонатов, расстояния между ними – всё так и навязывало этот паттерн любому, кто готов был увидеть. Хотя господин полномочный посол и пришли сюда, чтобы изучить чужеземные сны, они обнаружили, что порядком обескуражены итогом. Сознательно ли Дзаэйда передавал всем такое видение? Или тут выразились процессы более глубинные и тайные?

– Ярятся яркие огни! – каркал клюв. – В ковре зашито тайное послание, не забудь покормить уток, чтобы не порвалась основа! Куча начинается после трёх, почём медимн зерна в лишний час суток?

В любом случае, размышляли господин и-Цаан, риск стоил того. Опасно объявляться в такой близости от информатора, на мероприятии, в чьём устройстве Толливер принимал самое деятельное участие – и всё же лучше своими глазами увидеть то, о чём не донесёт ни один соглядатай, лишённый даров философствующего царя. Господин посол бродили среди клубящихся видений, разглядывали онирические джунгли города, выискивая тайные смыслы. Ага, не одним лишь жертвоприношением! Похоронные миниатюры тоже притаились в местах, откуда доходили слухи о кровавых убийствах. А что же тогда творится в самом центре? Как господин скульптор соизволил передать всю спутанность и коварство Ассамблеи?

О, подумали господин и-Цаан, когда сон о Горнем Граде встретил их феерией Карнавала, сотворённой руками чхормальбаэк, логично, да, это, пожалуй, логично, и всё же я чего-то не понимаю, нет, определённо не понимаю. Тут есть некий иной смысл, таящийся от меня, и я не знаю, каким боком повернуться, чтобы он мне приснился. Господин полномочный посол сделали полный круг, осмотрев экспонат так и эдак, но тот не спешил являть свою изнанку. Ряженые кривлялись, актёры представляли на сцене никогда не бывавшую историю – о, всё это, несомненно, сопутствует Ассамблее, но есть ведь и что-то ещё? Почему мне снится, что дома похожи на хищные горные пики, а за ними прорастает лес, полный свирепых зверей? Как увязать это с разгульным весельем, что я упускаю?

– Кровожадный кот колючий катится с крыльца кривого! – клацал клюв. – А вы думали, ежевика? Ежели выклевать глаза ворону, сами вороной вы уже точно не станете.

Загадка захватила всё внимание, и, в отрешении поступившись регламентом и правилами приличия, господин и-Цаан извлекли курительную флейту. Сделав пару затяжек и успокоившись, господин полномочный посол сообразили, что по-хорошему так вести себя не следовало: пускай меманация не чинит такого неудобства и вреда здоровью, как табачный дым, всё равно это не слишком-то этикетно. Остаётся радоваться, что оплошали в далёком и вольнодумном Аенарии, а не где-нибудь в чинном Изначальном Длодвотрааке, где кипит политическая жизнь и регламент надлежит соблюдать особенно строго.

Чьё-то внимание, однако, флейта уже привлекла. Подняв глаза, господин и-Цаан встретили взгляд незнакомого рослого господина с ушами чрезвычайно примечательной формы и выдающегося размера. Что-либо ещё сказать о незнакомце пока что было тяжеловато – господину послу снилось, будто во все стороны от любопытствующего разбегаются вереницы несхожих отражений. А за спиной к тому же держится зверюга до того расплывчатая и неопределённая, что господин и-Цаан не сразу даже поняли, во сне её видят или же наяву. При виде эдакой диковины господин посол твёрдо решили, что совершили эту опрометчивую вылазку не зря. Назревали какие-то выгоды, хотя покамест совершенно неясного свойства.

– Твори жизнь из мусора и пустых бутылок! – каркал клюв. – Смешивай зверей, как краски, и рисуй новый пейзаж за границами подрамника!

За границами?.. А. Да. Это вполне возможно. В этой части города легче всего встретить скитальцев. Тем временем незнакомец, как и ожидалось, заговорил о флейте – и о Карнавале негодяев. Дипломатическая выучка позволила господину и-Цаану не вздрогнуть. Удивившись было, что человек подслушал их мысли, господин посол сразу сообразили, что всё ещё стоят над макетом, так что мысль незнакомца куда более поверхностна, нежели глубока – на что и не преминули указать. Однако природа миниатюры искренне застала человека врасплох, и господин и-Цаан взглянули на него с новым интересом. Не иначе как не только ушаст, но и прозорлив? Недурно будет и свести знакомство – и, мысля так, после пары светских реплик господин посол сочли нужным протянуть руку и представиться.

– Виннего Скангаль да Алабанти, – ответил на рукопожатие обладатель выдающихся ушей и интуиций. – И коли вы настаиваете на официозе, можете обращаться ко мне «профессор».

– Мой брат и-Лькаса тоже учёный. Видный математик. А у вас какая область знаний?

– Этноэзотерика.

– У колдуна истерика! – клацнул клюв. – Если дать народу нарды, к небу башни вознесутся! Тайные приветствия каменщиков скрыты в самой планировке города, жертвы откармливают виноградом!

– Эзотерическая этнография?.. – переспросили господин и-Цаан, напряжённо размышляя над этой тирадой. – Дайте предположу: она ищет в культуре и традициях что-то неявное и скрытое?

– В общих чертах так, – с лёгким удивлением признал учёный.

– Тогда, возможно, вы сумеете мне подсказать? Я уже полчаса стою над этим макетом и думаю: это, конечно, традиция, но почему скульптор решил причислить её именно к ритуалам? Остальные церемонии здесь производят впечатление более… сакральное, я бы сказал?

Сформулировав это, господин полномочный посол с изумлением осознали, что половина разгадки у них в руках. Именно это не давало им покоя – несоразмерность экспоната всей выставке. Это можно было трактовать избыточным указанием на мелочность и ненужность Ассамблеи, но дело несомненно было в чём-то другом.

– Для этого, пожалуй, не нужен этноэзотерик, сгодился бы и простой культуролог, – задумчиво проговорил Скангаль, оглаживая подбородок. – Этот Карнавал, насколько я знаю, не такой уж старый праздник, но уверен – если покопаться в истории, подобные празднества можно обнаружить в городе и раньше, только с меньшим размахом. В тех краях, откуда я родом, я не раз встречал подобные праздники, и их подоплёка, как мне представляется, хорошо изучена.

Господину и-Цаану грезилось, будто на голове у профессора балансирует яркий разноцветный комок – мешанина из дорог, городов, миров и стран, в которых тот побывал за всю свою жизнь. Одно неверное движение – и этот ком рухнет, расплетётся и погребёт под собою Длодвотраак, преобразив его до неузнаваемости.

– Лабиринт Эрмульбайдзона – зона особенная, согбенное пространство несёт на хребте ношу времени! – каркал клюв. – Художники и учёные наставляют друг друга, летучая мышь преследует морского котика, но где же земляная щука?

Вот как? Новый знакомец, оказывается, ещё и знаком с создателем выставки? Этому не было эксплицитных знаков, но что-то намекало достаточно ясно, чтобы подсознание завопило во всю глотку. В очередной раз господин полномочный посол возликовали, что сквозь капюшон не проникает ни звука.

– Многие народы считают, – Скангаль меж тем размеренно продолжал своё повествование, – что ряженье отпугивает злых духов. Замотавшись в тряпьё, скрыв лицо под страшной маской, утратив данный от рождения облик, мы как бы говорим всей окрестной нечисти: тут и без того есть своя нечисть, ещё страшнее вас! Не подходите, место занято!

– Не припоминаю таких праздников в Городе Забвения, – позволили себе усомниться господин и-Цаан. – Да и будь всё действительно так, зачем бы, профессор, тогда понадобились маны? Нарядись пострашнее и иди сквозь дикоземье спокойно…

– Верно рассуждаете, синьор посол, – кивнул Скангаль. – Но это лишь первая часть объяснения, его поверхностный слой. Разумеется, карнавал не сказать чтобы эффективен против внешних демонов, да и откуда бы им взяться на землях под покровительством? Но ведь у каждого из нас есть ещё и демоны внутренние. Страсти. Застарелые обиды. Потаённые страхи. Надевая маску, человек словно бы кричит: это не я! Это демон вышел наружу, я не в ответе за его дела! Но все вокруг подмигивают ему из-под личин, обступают хороводом перекошенных рож: кому ты это говоришь, сосед? Нас тоже нет, мы – нечисть! Отстраняя от себя, выражая глубинные порывы нелепым нарядом и гротескным обликом, карнавал – любой, не только здешний – позволяет выпустить пар. Не копить тьму в себе, признать и выпустить её – в общественно приемлемых формах. Коли вы в Длодвотрааке не первый год, вы, в отличие от меня, видели подобное празднество собственными глазами. Ну вот и скажите мне: в такой трактовке всё обретает смысл?

Господин и-Цаан помолчали, глядя, как со всех сторон их обступают немыслимые чудовища. Аморфные туши, ветвистые глаза, вложенные пасти… Они уже видели это, видели! – такой же сон снился во время недавней Ассамблеи, когда вереница чудовищ смешивалась с присутствующими. Так что же это, думали господин посол, дипломатия – это маскарад для сильных мира сего? Мистерия, помогающая с помощью лжи, притворства и скоморошества сбросить накопленное напряжение, унять самые гибельные порывы?

И насколько тогда велико значение Карнавала негодяев для всего Длодвотраака, коли всё недовольство жителей Переправы уже более полусотни лет находит выражение в оргиастическом трёхдневном празднестве? И если слухи окажутся верны, если из-за всего происходящего, явного и тайного, в этом году Карнавал всё-таки не состоится – какие же неистовые духи, внешние или внутренние, вырвутся с отменой?

– Изменой, пеной и вербеной! – клацал клюв. – Смысл деревьев не теряется и за страницами книг, листья перегоняют свет, ветер – это буквы, читаемые вслух!

Ответить на вопрос учёного господин и-Цаан так и не успели, ибо внимание их отвлёк сон о белых всполохах на периферическом зрении. Изволив повернуться в ту сторону, господин полномочный посол узрели, что к породившему столь интересные дебаты экспонату приближается третий посетитель. В окружении слов и знаков, снящихся господину послу, к ним шагал вполне плотский и явный Букинист, чей несравненный магазин был ещё одной причиной, побуждавшей господина и-Цаана время от времени отплывать в опасные воды Аенария.

Приблизившись, волшебник-семиомант поздоровался с обоими. Скангаль, выходит, и с ним успел свести знакомство? Хотя в этом и не было решительно ничего удивительного – каждый второй скиталец почитает собственным долгом навестить МКИКОМ, – интуиция просто-таки надрывалась: этого чужеземца нельзя упускать из виду! В чём бы ни заключалась предстоящая игра, ему из неё уже никак не вырваться. Он много знает и быстро понимает, и хотя самому обладателю эти качества ещё могут выйти боком, господин посол решили, что из этого человека выйдет флюгер получше иных осведомителей.

– Что, профессор, всё продолжаете собирать неблагонадёжные знакомства? – с улыбкой поинтересовался волшебник, пожимая Скангалю руку. – Сперва чародеи, теперь иноземные агенты? Не боитесь, что на вас станут косо смотреть Там, Наверху?

– Не больше, чем того велит простая осторожность, – пожал плечами учёный, потрепав по холке свою странную зверушку. Господину и-Цаану снилось, будто та дымится невесомыми белыми спорами, и те прорастают из пола симметричным узором грибных шляпок. – В конце концов, я пока не планирую снова покидать Аенарий. А если на меня действительно станут поглядывать косо – я всегда могу попросить политическое убежище в Туманном Квартале.

– Резонно, – кивнул Букинист. – Но а ну как потом окажется, что ключ к вашим исследованиям лежит где-нибудь на старых улицах Гдароана?

– Ну а что тут поделаешь? Как знать, может, это таков гишхур?

Оба негромко, в унисон рассмеялись.

***

Настроение у Букиниста выдалось не лучшим. За минувшие дни попытки найти и вернуть пропавшую книгу так и не сдвинулись ни на шаг. Семнадцать Слов словно бы ухнули в пустоту – тать не спешил возвращаться с покаянием, протягивая книгу в гниющих руках и моля избавить его от этих страданий. Отработанные мантические практики тоже указывали вникуда, не только не давая внятного ответа, но и даже не подсказывая направления – словно впервые за много лет верные, испытанные книги действительно открывались на случайной странице и фразе вместо того, чтобы откликаться на поставленный вопрос. Один лишь раз семиомант наткнулся было на след, увёртливый, серый и летучий, но утратил его почти мгновенно. При этом никаких ошибок в защитной сети он так и не нашёл, хотя провёл тройную вычитку.

Всё это приводило волшебника в сквернейшее расположение духа, заставляя чувствовать непривычно беззащитным самого себя, а того пуще – книжное собрание. Его гордость, труд всей жизни! Мысль о том, что кто-то может снова проникнуть туда и безнаказанно удрать с добычей, ужасала. Букинист и без того неохотно покидал магазин, своё средоточие силы. Тот был больше, нежели просто суммой всех своих книг – упорядоченный по законам библиографической магии, он сам порождал новые смыслы, выстраивал связи между сочинениями из разных пространств и эпох, и их мысли, соприкоснувшись, отливались в новый информационный синтез. Следить за танцем идей, наблюдать, как зарождается самородок нового знания, видимый лишь самому Букинисту, пока волшебнику не придёт блажь куда-нибудь его записать – что может быть умиротворительнее? Только знание, что другая собственноручно выкованная цепь смыслов оберегает эту сокровищницу от воров, завистников и немногочисленных врагов. И понимание, что большая часть этих врагов нажита по молодости, совершенно в иных краях, и осталась далеко позади, так что здесь они с Фонарщиком в полнейшей безопасности. Одной рукой наглаживая кота, а другой листая очередной фолиант, книжник чувствовал полнейшую гармонию между собой и миром.

Теперь эта гармония оказалась нарушена, и покидать МКИКОМ стало не только неуютно, но и попросту страшно. Букинист тешил себя надеждой, что, вернись незваный гость в хозяйском присутствии, он всё же сумеет что-то противопоставить наглецу. Оставлять же собрание без пригляда… от одной этой мысли у волшебника сводило зубы.

И в то же время он прекрасно понимал: забаррикадироваться у себя, перестать казать носа наружу – знак слабости, явный и недвусмысленный, как, скажем, вывеска над входом. Переход в глухую осаду только подтвердит беспомощность старца – уж это семиомант знал наверняка. Нет, уж лучше вывесить штандарт неустрашимости – пускай враги гадают, блеф это или нет! И потому чародей не менял прежнего распорядка дней – по-прежнему ходил за покупками, навещал «Синюю птицу» и любопытствовал, что нового приключилось в вечно изменчивом Аенарии.

Пожалуй, даже напротив – после кражи «Записок о Камояге» Букинист стал любопытствовать пуще прежнего, выбираясь на людные торжества и ловя обрывочные слухи. В конце концов, социум – тоже семиотическая система. Имена, этикет, иерархии – череда маркировок, наложенных на мир; а где, как не в океане знаков и смыслов, он плавает, словно рыба? Пускай его методы не позволяют отличить правду от лжи – зато чародей отменно наловчился отслеживать связи и производить взаимные трансформации. Главное, собрать информации побольше – а уж после этого можно заняться тщательной экзегезой.

Глядишь, где-нибудь в сноске отыщется, кого проклинать.

И как тут пройти мимо выставки Дзаэйды? Сама по себе сокровищница символов, сейчас она в первую очередь ценна не этим. Уже не первый год творения заезжего скульптора привлекают любопытствующих, в том числе – персон весьма значимых, как в Аенарии, так и за его пределами. Юный Толливер, как всегда, в организаторах – кто бы сомневался? Старина Ацулахт тоже здесь, шутливо препирается с племянничком. Вычленив в полемике что-то про «кражу» и «барабашку», старый волшебник затянул в памяти узел – нить, за которую стоит потянуть позже. Так, кто тут у нас ещё… О, знакомые крылья – не иначе как Шкатулочка в город вернулась? Букинист с прищуром взглянул на скрюченную серую скиталицу – яимранские гварги отличались вороватостью. Не она ли? Да и след был в тон… Раньше ей такое дело было всяко не по зубам, но мало ли, чему научилась в последнем путешествии?

Да и выставка искусств, к слову, местечко не по ней, если только не собирается и тут что-нибудь стянуть. Но для этого ведёт себя уж очень заметно – вон, подошла к самому скульптору, выспрашивает о чём-то. Любопытная комбинация, нечего сказать…

А вот, право, сценарий ещё любопытней! Над макетом беседуют два в высшей степени примечательных индивида. И-Цаан, посол Сокатль-ни-Мальха, чокнутый, словно ожившая глава из психоаналитической книги, старый клиент – и Виннего Скангаль, искатель Библиотеки Безумных Богов, владелец огромных ушей и психоделической химеры, знакомец совсем недавний. Букинист замер на пару мгновений, просто чтобы по достоинству оценить диалектику сцены. Кричаще одетый курильщик флейты, построивший всю карьеру на лжи, недомолвках и увёртках, и облачённый с безупречным вкусом учёный, который разыскивает правду за древними ракчамайскими сказаниями. Антагонисты? – казалось бы; но нет. И-Цаан, подобно всем подданным Атла-Чакани, строил жизнь сообразно некоей философской системе, и все кажущиеся нелепицы и несуразицы его облика и поведения – лишь следствия этого пути. С этой точки зрения профессор, которого неортодоксальный путь к знаниям заводил порой в чрезвычайно странные края, был ему близнецом-братом.

Возвышаясь над миниатюрным изображением Карнавала, эти двое казались сном во плоти, самим духом маскарада, восстающим в небе над городом. От одного их совместного присутствия реальность неуловимо прирастала новыми смыслами – и обогащалась ими пуще того от разговора, который вели два необычных человека.

Только представив, какие искры разлетаются от столкновения этих двух бритвенно-острых умов – даже если один из них искривлён так, что не сразу найдёшь, к чему применить эту остроту, – книжник понял, что не простит себе, если не присоединится к этой беседе немедля, презрев всякие каноны вежливости. В конце концов, именно за этим он и пришёл на выставку, не так ли? Конечно, попутно он отдавал должное таланту чхормальбаэк, задерживаясь у наиболее примечательных экспонатов, но первой его заботой были именно гости.

Кроме того, в некотором, пускай местами и искажённом смысле, эти двое были для Букиниста единомышленниками: обитатели символической реальности, выстраивавшие собственную жизнь сообразно этому пониманию. Пускай один искал всюду почерк Творца, а другой преломлял всё через линзу неконтролируемых фантазий – по большому счёту семиоманту было куда легче найти язык с ними обоими, чем с кем-нибудь, для кого все вещи были непременно равны только самим себе. Два чужеземца пришлись бы вполне ко двору в городе Облаков Разума, возникшем именно благодаря горстке умов, решивших разобраться в магии – и увидевших мир как текст.

Когда-то такое понимание сущего было в порядке вещей. Книжник всегда это подозревал, а недавно получил наглядное подтверждение. Недаром ведь он так рекомендовал Скангалю ту статью!

Свежий «Вестник Гдароанского университета» содержал много презанимательных данных о прошлом земель на том берегу Девятиокой. Перевод даже небольшой части коллекции табличек, собранных в Большом Отвале, обернулся целым кладезем знаний. Долговые расписки, торговые расчёты, царские указы, хозяйственные записи, труды о ремесле горшечника, ювелира, кузнеца, подробные описания лекарственных и ядовитых растений, эфемериды и астрологические схемы – некоторые, кажется, даже с сопоставлением небес Крайяноса с небосводом за разомкнутыми границами, хотя повреждённость тех таблиц не даёт сделать окончательный вывод… Более чем достаточно, чтобы привести в восторг историков и этнографов – но Букиниста больше заинтересовало другое.

Это другое по крупицам таилось в бюрократических и хозяйственных текстах, ярче вспыхивало в мифических поэмах и религиозных гимнах – о, этого добра под землёй тоже обнаружилось немало! – но действительно недвусмысленно полыхало в одной статье посреди выпуска, чей автор, кажется, сам не понял, на какую богатую жилу наткнулся. С его точки зрения, он просто исследовал одну-единственную лексему со сбивающим с толку многообразием значений, пытаясь подвести под них какой-никакой общий знаменатель.

Лексема эта была: Ме.

Согласно глоссам Красного города, благодаря которым перевод наконец сдвинулся с места, это короткое словцо означало попросту: «быть». Сложная категория, над которой бьются высоколобые мудрецы; один из первых и элементарнейших глаголов, которые только появляются в языке. Ни то, ни другое обстоятельство не проясняло озадаченным переводчикам, почему этот клинописный знак то и дело использовался в настолько странных контекстах.

Как связать между собой эти, казалось бы, несопоставимые вещи? Высокий рост? Сельскохозяйственное значение календарного месяца? Ослепительное сияние? Строительство храмов? Пёстрая одежда? Правила поведения? Размножение людей и скота? Царский жезл? Атрибуты богов, доли, которые они между собой поделили, веления, что они отдают смертным? И при чём же конкретно здесь, скажите на милость, «бытие» или «сущность»? Да, все эти вещи существуют – или, по крайней мере, существовали в те времена, пусть даже некоторые, быть может, лишь в глазах носителей языка. Но ведь существует и многое другое – почему обозначения через Ме удостоилась именно эта странная мешанина признаков и вещей?

Многие исследователи предпочли махнуть на проблему рукой: э, да мало ли какие несуразицы попадаются в языке, тем более в такую старину? Ещё столько ненужных переусложнений не успело отмереть! А ведь разве мало их сейчас? Посмотрите на нынешние наречия – нелепица на нелепице! Грамматические роды, например – кто возразит, что они распределяются совершенно условно и произвольно? А супплетивизм? А как вам, скажем, слово «одни»? Это же оксюморон, множественная форма единственного числа, готовый парадокс, втиснутый в пару слогов! А вы нам распинаетесь про какое-то «бе», простите покорно, «ме». Да точно такая же аномалия, вывих языковой эволюции; не о чем рассуждать.

Учёный по имени Эмел Саоханд рассудил иначе. Нет уж, ежели язык что-то сводит – этому есть основание, заключил он. И давайте-ка посмотрим, с чем тут свела нас судьба и как сводили «сущность» с «судьбой» древние гдароанцы. Вот смотрите, эта группа значений – вещи, которые позволяют чему-то быть, питают собою. Еда, жертвоприношение… Эти – способ бытия, выделяющий это что-то из массы других предметов и явлений мира, заметный признак. Величина, яркость, свечение, украшения и амулеты. А всё остальное – проявление уже не просто зрелищное, но качественное. Демонстрация силы, власти, влияние этой сущности на мир. Это социальные функции – храмовая должность, царский титул и царские регалии. Это сфера, которой безраздельно владеет то или иное божество. Это законы общества, обряды и постановления. Это законы природы – время дождей и суши, время созревания посевов и размножения скота.

Тут, указывал Саоханд, подкрепляя свои рассуждения многочисленными примерами выписок с подстрочным переводом, рукой подать до концепции предначертания и судьбы, и наши предки действительно сводили эти два понятия вместе. Вернее, три – ибо для судьбы у них было два слова. Одно, нам, «то, что есть», обозначало личный удел, конкретное проявление Ме здесь-и-сейчас. Нам – это жизнь вещи и человека на протяжении отпущенного ей срока. Это тело, это место; возраст, статус, обстоятельства, в которые она вовлечена… «Так сложилась жизнь», «тяжкий жребий ему выпал», «счастливая у неё доля», говорим мы, подразумевая нам.

Но было и другое понятие – буквальным образом «предначертанного». Оно так и писалось – из клинописных знаков «гиш» и «хур», «дерево» и «царапать», чтобы показать, что это начертание просто так не сотрёшь, как с влажной глины. Гишхур – предназначение вещи, уготованное ей ещё до срока, до появления на земле в сиюминутности здесь и сейчас. План, начертанный самими богами, неукоснительный и неизменный, определяющий, каким же будет нам. «Это рок, – говорим мы о неотвратимости обстоятельств, – чему быть, того не миновать», подразумевая при этом гишхур.

Гишхур, начертанный богами, определяет нам, но даже те не берут его с потолка, ибо гишхур в свою очередь сам опирается на ту же неуловимую и сводящую с ума концепцию Ме. Сущность. Волю к бытию. Это предфилософская категория, настаивал Эмел Саоханд, и означает она стремление предмета к проявлению самого себя. К самовыражению. Потенциал его самораскрытия, если угодно! Всё стремится быть, и не просто быть, а особым, единственно правильным образом. Прорваться из безвидной пустоты первичного хаоса, войти в состояние оформленности. Обособиться от всех других, обрести статус, место в единой иерархии вещей. Вещь, человек, бог – все они стремятся к проявлению. Вслушайтесь в это слово, отрешитесь от затёртости, порождённой многократным повторением; постарайтесь восстановить изначальный смысл. Закройте глаза; представьте, как нечто новое приходит на свет, наливается яркими красками, приковывает к себе всё внимание: становится явным, очевидным, таким, что нельзя игнорировать. Сияние и украшения, которые способствуют этой неотвратимой явленности – это Ме. Власть, которую она демонстрирует – власть законная, в силу самой природы своей – это Ме. Правильные слова и жесты, сопутствующие этой власти, составляющие гарза, или ритуал – это Ме. Жертва, которую постоянно приносят в одно и то же время, дабы явленный подобающим образом насытился и мог дальше сиять и владеть – это Ме.

В заключительных абзацах он даже предполагал, что отголоски этой интуиции сохранились даже в современном эмгирийском – в конце концов, разве не прослеживается ли сходная мысль в простом слове«естественный»? Также происходя от бытийного глагола «есть», оно в равной мере означает предельно правильный способ пребывания в мире, соответствие его правилам, законам и изначальному замыслу. И даже группа значений, означающих украшения и прочие, казалось бы, насквозь искусственные атрибуты, не отмерла окончательно: разве не говорим мы, к примеру, «естественный макияж», когда он не малюет лицо наново, но лишь подчёркивает данное от природы?

Вокруг статьи развернулась изрядная полемика, лингвистическая и философская. Учёные мужи (а равно и некоторые учёные дамы) спорили об интерпретации отдельных пассажей и о правомочности обобщений Саоханда в целом. Букинист же думал, что за деревьями полемисты не видят леса. Правильно ли учёный объединил группы значений Ме или не очень правильно, дело, в сущности, десятое или даже двенадцатое. Куда важнее другое – древние гдароанцы воспринимали окружающий мир как язык. Или, во всяком случае, как знаковую систему. Каждый человек, каждый зверь, творение горшечника и драгоценный убор царя, сельскохозяйственный распорядок и законы города – всё было символом, отсылающим к другой, невидимой реальности; проявлением принципа Ме, которому повиновались даже боги, фиксируя его на своих жребиях, деля между собой, интригуя, чтобы чужие Ме затмились, а собственные воспылали ярче; хитростью выманивая чужие обереги и властные атрибуты, чтобы вознестись на недосягаемую прежде высоту…

О да, вот Виннего Скангаль прекрасно понял Букиниста. В «Синей птице» они провели славный вечерок, оживлённо обсуждая мировоззрение древнего народа. В этих беседах книжник выяснил много нового. Так, принцип Ме напомнил заезжему учёному о трудах Оттона Райнштадта, теолога из герцогства Швабер. Тот много внимания уделял понятию «нуминозного» – того, что возбуждает в душе религиозное чувство, проявлению в дольнем мире нездешней силы. Грандиозная тайна, перед которой немеют уста и умаляется человек, одновременно ужасающая и восхищающая – вот что такое нумен. Не это ли ощущали былые гдароанцы, восклицая: «Ме!»?

Связь же нуминозного с концепцией гишхур Скангаля особенно заинтересовала. Этноэзотерик увидел в той многочисленные параллели с теоретическими предпосылками собственной науки, а заодно – книжник вынужден был признать, что не видит тут такой уж сильной натяжки – с мифом о Библиотеке Безумных Богов. «Покрытый начертаниями каменный диск, лёгший в основу Крайяноса, – рассуждал профессор, – чем он, по сути, отличается от представления о гишхур?» К сожалению, к пониманию того, где же искать Библиотеку, или, скорее, как её прочесть, это не приближало. Если весь Крайянос, его нам, который отражает гишхур, который отражает Ме, и есть представление Норсайяка о собрании книг, трудно понять, каким образом смертный может причаститься собранных в такой форме премудростей.

Нашёл учёный и ещё одну прелюбопытную параллель, ускользнувшую пока от внимания местных университетских умов – вне всякого сомнения, до поры до времени. На некоторых табличках, разбитых почти до полной нечитаемости, сохранились фрагменты предания о том, как Нингирсу, божество-воитель, отправлялся противостоять некоей чудовищной птице Имдугуд, совершившей неслыханную кражу. В Эрмульбайдзоне Скангалю довелось ознакомиться с более полной версией этого эпоса, найденной в Красном городе – и там явственно говорилось, что могучая птица украла у богов «таблицы судеб».

Читая это повествование в первый раз, учёный ещё не подозревал о том, какие представления вкладывали носители эме-гир в понятие «судьбы», и добавил эту историю к своему собранию, руководствуясь более интуицией, нежели чем-то другим. Теперь же ценность этого мифа в его глазах существенно увеличилась. «Ах, отчего же он не сохранился целиком! – сетовал этноэзотерик. – Кто знает, что бы мы сумели выяснить из концовки… К слову, ваша магия тут случайно ничем не поможет?»

Букинист тогда только огорчённо развёл руками: ничем, мол. Восстанавливать утраченные и повреждённые тексты? – о, он бы не отказался! Только представить подобную власть… Ах! Замечтавшись на миг-другой, волшебник с сожалением покачал головою. Нет, он не сомневался: в принципе это возможно. Кто-нибудь где-нибудь когда-нибудь с гарантией такое делал; быть может, проделывает и прямо сейчас. Но для ограниченных дарований самого Букиниста это даже не недостижимая вершина – небесный купол высоко над нею. Учителя в Ламирнигези сказали бы то же самое – сказали бы со смесью тоски и неутолимого голода, поглядывая на южное крыло городской библиотеки, где лежали фрагменты свитков, уцелевшие в стародавнем пожаре…

Да, каждому – своё паломничество, своя недостижимая цель, своя библиотека, реальная или мнимая. В существовании пресловутой БББ, надо признать, книжник давно уже усомнился и сейчас подозревал, что новый знакомый гонится за химерой… (Тут мысль запнулась, когда Букинист припомнил о питомице Скангаля). Деля знание о том, что повсюду знаки, два высокоумных мужа толковали его по-разному. Гость из Алабанти не сомневался: весь мир – книга, природные объекты – знаки, обладающие имманентным, изначально присущим значением, которого можно достичь. Букинист готов был согласиться, что всё вокруг может нести смысл, но при этом не сомневался: этим смыслом наделяем его мы. Люди и другие разумные. Носители языков. В своей неуклонной погоне за смыслом мы сами создаём его, вкладываем во всё подряд, устанавливаем связи и категории, расчленяем монолитную непрозрачность мира на дискретные единицы. Сила Ме – это сила семиозиса, который ум непрестанно осуществляет вокруг себя. Стоит ли думать, что эта неукротимая воля к бытию, огонь проявленности, всегда пылала где-то до начала времён? Не проще ли предположить, что мы сами его зажгли, устремив свой взор на вещь и своим вниманием обособив от остальных?

Букинист склонялся ко второй версии и не видел в этом ничего дурного. Пауки плетут сети, птицы вьют гнёзда, человек и ему подобные творят смыслы. Миф – естественная среда нашего обитания, несмотря на то, что это продукт длительных усилий. Текст предшествует человеку. Мы рождаемся в нём, входим в него едва ли не прежде, чем научимся говорить и присоединимся тем самым к ещё одной знаковой системе; мы живём, примеряя на себя роли и маски, придуманные давным-давно, движемся в колеях архетипических сюжетов. Оглянись вокруг! – увидишь знакомый набор персон, которому уже тысячи лет: Скангаль-Паломник, и-Цаан-Трикстер, Ацулахт, вне всяких сомнений, Пророк, сбривший бороду и перековавшийся сообразно времени в народника-обличителя… Отнюдь не обязательно существовать какому-то вневременному, бессмертному Трикстеру, хозяину тысячи масок и десяти тысяч увёрток, чтобы его фигура углядывалась за пёстро одетым послом, карточным шулером из «Синей птицы», странствующим авантюристом вроде р’Вел-и-дыва и прочими им подобными во все времена.

А ведь кроме больших, фундаментальных текстов, архетипов и мифологий – масок и сценариев, – нас по рукам и ногам опутывает сеть слов и предложений покороче, составляющих мир, который мы именуем культурой. Этикет: традиционные приветствия и прощания, вещи, о которых говорить можно и о которых говорить нельзя, принятые обороты. Пища: в каком порядке подобает есть эти продукты, каким прибором, дозволено ли при этом что-то говорить. Одежда: что подобает мальчику, что девочке, что мы можем себе позволить, что подобает лишь зажиточным, а что и последний нищий постыдится натянуть на себя. Жесты. Праздничные блюда. Траурные наряды. Речь возвышенная и низкая. Кухня грубая и изысканная. Одежда нарядная и будничная, модная и устаревшая. Сами того не замечая, мы превращаем всё это в удобный инструмент, чтобы членить мир по живому: уже не равнодушную природу, но общество. Отличать своих от чужих. Этим мы не ровня, эти нам не ровня. А это – чужак, неместный, из чужой культуры, глухой и невнятной, как весь его тарабарский язык, и смотрим мы за ним с подозрением: а ну как что-то не то в его дремучую чужеземную голову взбредёт?..

Большинство принимает такую реальность совершенно безотчётно. Но некоторые – учёные, философы, особенно волшебники – дают себе труд взглянуть на картину со стороны, осознать положение вещей. Некоторые приходят в ужас. «Оковы, – бормочут они, оглядываясь в поисках просвета и не видя ни одного. – Задыхаюсь!.. Наш ум в цепях, и нам из них ни шагу…» Другие, как Букинист, относятся к этому более спокойно. Сам книжник предпочитал возвращаться к прежней аналогии с тварями меньшими. Помилуйте, ужель вы скажете, что паука приковывает к месту паутина? Так а что вы хотели, паук – засадный хищник. Бегая туда-сюда, он вернее помрёт с голоду, нежели терпеливо поджидая очередную муху на своей скромной сети. Так же и человек, запертый в лабиринте выстроенных им символик и мифологий.

Они делают нас – нами.

Хоть убей, Букинист не в силах был представить полностью разумное существо, напрочь избежавшее этих тенёт. Куда проще вообразить кого-то, кто избавился от недостатков бренной оболочки, пренебрёг необходимостью умирать, спать, есть, гадить, достиг полного телесного совершенства – нежели кого-то, кто оглох и онемел, стряхнул все привязанности и роли, шелуху мифов и путы грамматики, ради сомнительного счастья взглянуть на мироздание как оно есть.

Без малейшей искры смысла, тлеющей в глубине.

Без всяких вам Ме.

Нет, такой разум Букинист помыслить себе не мог. Или, во всяком случае, не мог помыслить нечто, обладающее всеми этими свойствами и при этом сохраняющее хоть что-то, что дало бы ему право по-прежнему называться разумом. Ум без категорий? Ум без способности к абстрагированию?..

Не бывает, и баста.

О, при этом нет недостатка в тех, кто думает, будто бы с ними дело обстоит именно так!.. О, мы-то народ здравомыслящий, говорят они. Мы-то знаем, что в мире к чему. Метафизика-шметафизика, философия-фиглософия – это умники, которым заняться больше нечем, пускай туман разводят, а мы – ребята деловые и конкретные. Вот репа, вот брюква, первая стоит столько-то, вторая столько-то, хотя вчера была дешевле, вздорожала, зараза. Всё чётко и ясно, и никаких вам скрытых смыслов. Довольные, что всё разложили по полочкам, эти люди и нелюди вернутся к своим делам, не подозревая, что те же деньги, на которые они только что ссылались как на апогей прочности и стабильности – одна из самых выморочных абстракций на свете.

Знаки владели ими, не подозревающими об этом.

А Букинист владел знаками. Сам оставаясь внутри бесконечно ткущейся паутины семиозиса, не имея, подобно всем остальным, выхода наружу, он хотя бы видел беспрестанное движение нитей – и мог дёргать за них, перекраивая сеть под себя. Легонечко, совсем чуть-чуть, растянем здесь, сократим там, отойди подальше – ничего и не заметишь; зато книжник не висел инертным комком, сдвигаясь, лишь когда паутина сама придёт в движение, а деятельно двигался в ней, катался туда-сюда, перебирался из узла в узел, так что узор, с фиксированной точки обзора представлявшийся одним, представал перед ним во множестве удивительных ипостасей.

Так он переводил книги. Так он выстраивал отношения между ними – усиливая уже существующие зацепки, позволяя воздушным, едва видимым петелькам стягиваться в тугие узлы. Так он поступал и прямо сейчас – шагая сквозь разговоры, улыбки, уважение к чужому личному пространству и хитрозакрученный символизм экспонатов. Превращал всё в семантическую матрицу и вращал по десятку осей, разглядывая под разными углами, проверяя, не мелькнёт ли где новый, незамеченный прежде смысл.

Измышления, приведённые выше, тоже были частью этой сети – одинокая ниточка, вытянутая наружу для детального рассмотрения. На деле, конечно, это был сложно сплетённый конгломерат ассоциаций, быстрый и компактный, куда как далёкий от неуклюжего линейного вида, в котором он уместился на прошлых страницах. Клубок мыслей крутанулся перед мысленным взором чародея и вплёлся в ту неутомимую часть фонового ума, которая анализировала происходящее вокруг, выискивая недомолвки и дополнительные толкования. А сам он тем временем миновал несколько диорам и макетов и радушно поприветствовал учёного и посла.

– Что, профессор, всё продолжаете собирать неблагонадёжные знакомства? Сперва чародеи, теперь иноземные агенты? Не боитесь, что на вас станут косо смотреть Там, Наверху?

– Не больше, чем того велит простая осторожность. В конце концов, я пока не планирую снова покидать Аенарий. А если на меня действительно станут поглядывать косо – я всегда могу попросить политическое убежище в Туманном Квартале.

– Резонно. Но а ну как потом окажется, что ключ к вашим исследованиям лежит где-нибудь на старых улицах Гдароана?

– Ну а что тут поделаешь? Как знать, может, это таков гишхур?

Букинист негромко рассмеялся, услышав эхо своих недавних мыслей. Рассмеялся и Скангаль. Господин и-Цаан с любопытством разглядывал их обоих, а заодно и какие-то неведомые порождения собственного спящего разума; затянулся курительной флейтой и выпустил стайку иероглифов – золотых, фиолетовых и изумрудно-зелёных.

– Забавно, – отметил он. – Кабы я не следил за научной периодикой, то решил бы, что вы, господа мои, составили заговор и сейчас использовали какой-то шифр. Весьма неосторожно, я бы сказал, в свете того, о чём вы только что беседовали.

– Да, господин посол, вы, пожалуй, правы, – неясная тень скользнула по лицу учёного. – В этих широтах и без того хватает заговоров, не хватало ещё создать на этом самом месте новый. Или вы намереваетесь втянуть меня в уже существующий?

– Как-то вы очень уверенно говорите о местных заговорах, – заметил Букинист. – Вас что, уже пытались куда-то втянуть?

– Не сказал бы, – дёрнул головою Скангаль. – Но, как вы понимаете, я многое слышу… Например, в последние дни до меня часто доносится одно любопытное словцо. Реснаморглис. Вам это о чём-нибудь говорит?

Перевод незнакомого угловатого слова произошёл практически мгновенно, без участия разума. Букинист ещё машинально качал головой, а из тайников сознания уже всплывала трактовка.

– Впервые слышу, но мне это, как вы знаете, не помеха. Это язык ракчамая, кажется, в довольно архаичной форме, хотя он мало изменился со временем. Возможных значений много, но общее направление… Большая свобода? Массовое освобождение? Бескрайний простор?

Господин полномочный посол молчал, глядя расфокусированными зелёными глазами куда-то в пространство.

– Должен признаться, не знаю этого слова, – заговорил он наконец. – Зато кое-кто из посетителей, несомненно, знает. Когда вы задали вопрос, он повернул голову и смотрел на вас на протяжении трёх с половиной секунд, хотя находился на противоположном от нас конце зала.

Букинист ничего не заметил, но в наблюдательности господина и-Цаана не сомневался. А вот в искренности… поди знай, какие цели он преследует?

– Кто же это был? – спросил Виннего Скангаль, не поворачивая головы. Со стороны казалось, что он полностью увлечён беседой и разглядыванием макета.

Господин полномочный посол обстоятельно объяснил. Букиниста обдало неясным холодом: теперь он склонен был поверить. Дипломат, конечно, продувная бестия, но едва ли он мог заглянуть в душу чародея, прочитать там все сокровенные мысли и опасения, подслушать те же разговоры, что и он, чтобы ввернуть столь убедительную мистификацию… По лицу учёного было ясно, что ему тоже не по себе. Наверное, не так худо подозревать вокруг заговор, чем получить подтверждение, что он действительно есть, но не понимать, каков и зачем.

Как назвать чувство, когда под ногой дала трещину реальность, и разлом расширяется? Это даже не нумен, тут нужно совершенно иное, хоть и родственное понятие. Чародей порылся в закромах памяти, но не обнаружил в эмгирийском подходящего слова. Но, в конце концов, зачем ещё нужна семиомантия? Букинист потянул нити, связывающие с другими языками, пытаясь найти как можно более точное выражение ассоциативного комплекса. Улов пришёл неожиданно быстро.

– Уршарадз, – попробовал он новое слово на вкус. Да, подходит, более чем.

– О да, – согласился Скангаль, словно подслушав его мысли. – Вполне уршарадз.

– А вот теперь вы точно шифруетесь, господа, – и-Цаан обвиняюще указал на них флейтой. Трудно было понять, шутит посол или серьёзен. Клоунский наряд заставлял видеть насмешку там, где её не было, в то время как аура верительных бумаг, которые дипломат держал при себе, напротив, придавала вес мельчайшим поступкам и словам. Пёстрая одежда и атрибуты власти, припомнил Букинист. Всё это Ме. – Право же, мне впору опасаться, что это меня намереваются вербовать.

– Никаких шифров, синьор посол, просто язык Эрмульбайдзона. В нём много нюансов, которые не передать на эмгирийском. Говорите, в курсе научной периодики? Припоминаете, какое множество загробных мифов нашли и перевели на том берегу? Брак Нергала и Эрешкигаль, нисхождение в преисподнюю, все остальные? Вот всё это чхормальбаэк и означают словом «уршарадз». К слову, надо будет предложить Дзаэйде почитать – ручаюсь, он был бы доволен…

***

Дзаэйда с удовольствием вбирал в себя экспозицию. Смотрел-слушал-обонял-осязрил. Звукотектура светоплясаний, каменная белоугольность купольного зала сообща направляют храмовеяние благовоний, подчёркивая ритуальную тематику. Тонкий аромат чуть варьируется от экспоната к экспонату ради прочного упамятования: эффект Чаульзи. Контекст и экспонаты взаимообусловлены: как в головоломке «Единственное число», у каждого элемента есть только одно подходящее место. Все диктуют расположение всем, полная гармония статичных и полустатичных компонентов.

Вкругосредь них текучее осмысляющее роение посетителей. Эмерджентная хаосинергия: из-за неё макрообраз бесцелостен и вечно изменчив, но лишь она одна животворит. Так рождает аож, о да. Беззрительное искусство пусто, со зрителем же исторгает бесконечность интерпретаций; зеркало ничтожно без смотрящего. Дзаэйда осязрит мельтешенье их форм вкруг себя, налосмежение дальнего и близкого, смыкание-размыкание проходов на линиях «он – стена», атомизацию и слияние толп. Лишь крохотный сектор пред глазами расцвечен, остаток лишён красок в той же мере, что текстур и температур – только формы, расстояния и смещения, чистая динамометрия залоключённых.

Дзаэйда не раз пытался объяснить любопытствующему Анзару, на что это похоже, но не мог подобрать верных аналогий. Скиталец предлагал свои – колыхание свободных одежд, изредка касающихся тела, течение воды вокруг – но тут сомневался сам скульптор. Круговая панцирокованность чхормальбаэк куда бесчувственней людской частьюволосой голокожести.

Ноднажды Анзар ухитрился-таки нексировать мнемограмму, адаптированную под центральную нервную систему высших гоминид, и причастился сенсорного гештальта чхормальбаэк – или, как он сам выразился, «грокнул» его. Громадно впечатлившись, скиталец осмыслял новый опыт несколько дней – а потом запаролил.

– Нельзя хранить такое в долговременной памяти, – твёрдо заявил он, фиксируя в дневнике пароль от воспоминаний. – Рехнусь пуще прежнего.

Дзаэйда не стал спрашивать: «Куда уж пуще?», хотя мог. Анзар и так был совершенно чокнутым – но не природно-спонтанно, а целенамеренно творчокнувшимся. Соотечественникам скульптора тоже была знакома расцветостремительность, но они предпочитали совершенствоваться через имплантаты и нейроинтерфейсы – а скиталец увлечённо препарировал и перекраивал собственный разум, модифицировал рефлексы, перепаивал каналы обработки информации, дробил своё «Я» на множество субличностей для специализированных задач, время от времени интегрируя их обратно, когда в инструменте отпадала надобность. В ход шли биохимия и нейролингвистика, самогипноз и другие техники, подчас неслыханные и в Эрмульбайдзоне – шляясь по времени и пространству, скиталец не переставал изыскивать новые способы надругаться над собственным рассудком.

Разумеется, не обходилось без неудач. Кустарное вмешательство такого порядка всегда оставляет шрамы. Ноднажды, отдадим должное, Анзар ухитрялся обратить сильной своей стороной и следы травмонументальных провалов. «Мало кто может похвастаться тем, что знает, как работает его мозг, – смеялся он, – а я знаю даже то, как мог бы работать мой мозг – и, круче того, как не мог бы!» Порой Дзаэйда думал, что, кабы не талант рифлессировать, двигаться сквозь вероятность событий, Анзар давно бы помер от безрассудных экспериментов. При этом, однако, сама способность опиралась как раз на лабильную, много раз искажённую психику.

Скульптор всегда ценил хорошие парадоксы.

Нынешний миг тоже был странно парадоксален: гештальт не сходился, чувства смутно противоречили друг другу. Крохотнеуловимое расхождение. Где? Тревожнаслаждение занялось любопытствогнём – что может скрасить жизнь больше, чем нечаянная головоломка, сама идущая в щупальца? Лабиринтность – основополагающий принцип, не суть важно, какой именно локус вокруг.

– А вы у нас, стало быть, и есть Дзаэйда?

Ининзе! С разгадкой придётся немного повременить. Следует уделить внимание гостю – или, быть может, гостье.

Разговоразвёртывание важно для выставки не менее, чем чистое созерцание. Не только обсуждение, но и любое вторжение повседневности полезно экспозиции, прочнее интегрируя её в структуру сущего. Акустектоника зала местабилизирует шепотки и громкие возгласы, не давая им разноситься далее пары шагов и отвлекать тех, кому не адресованы. Едва ли обманет Виннего Скангаля, но наверняка всех остальных – общая огнеголосица слышна лишь из нескольких точек, зато там сливается в оглушительный хор поющих жрецов. Механизмы безмолвнадёжны – ни гидравлика, ни стрёкот голографических эмиттеров не нарушают художественной иллюзии. Всё в целом – грандостижение при здешней куцей инфраструктуре; не иначе слободяне втихаря привлекли к трудам и кого-то из местных оккультистов.

– Да. – Скульптор повернулся на голос. – Это именно я. Кого же… это интересует?

По-эмгирийски он всегда говорил медленно, играя с этим языком, словно с изысканной головоломкой. Столько парадоксальных разделений! Такая непредсказуемая асимметрия! Минимум попыток выразить гештальт, навязчивое стремление акцентировать нечто одно, по той или иной причине сочтённое наиважнейшим! Пытаться выстроить фразу, которая прозвучит естественно для носителей – увлекательное развлечение.

Нодномоментно его увлекла другая головоломка – гостя или гостью он осязрел за спиной ещё до вопроса… но лишь расчастично, не целиком, остальное терялось в какой-то дымке. Это как же? Разворачивался Дзаэйда, уже будучи изрядно заинтригован.

Желтоглазый прищур и острозубая улыбка в обрамлении хитроморщинистой пепельно-серой кожи; голова ящера на шее змеи. Руки с когтистыми пальцами, перебирающие грани сегментированного кубика. Длинный хвост с кистью седеющих тёмных волос. Крылья – внутренняя сторона перепонки увита сложной татуировкой, яркий пурпур и белизна роз в переплетении колючих графических стеблей. Антропоморфный ощипанный гриф? Крылатая ящерица? – может быть; не разобрать до конца. Скрюченное создание, как гора в облако, кутается в белискрящую пелену. Обычный туман не был бы помехой осязрению, но этот явно непрост, вспыхивает призрачными миражами, не иначе порождён волшебством.

Незнакомое создание ростом по грудь человеку, но над ваятелем всё равно возвышается.

– Здесь меня знают как Шкатулочку. – Улыбка сделалась шире.

Скиталица. Миространники, подобно владыкам, часто ищут безопасности за кличками и псевдонимами, звучными или нелепыми (подчас теми и другими, ведь в разных местах разные представления на сей счёт). Анзар, смело щеголяющий данными при рождении именем и фамилией – редкая птица. Значит, не местная… ну точно, гварг – скульптор видывал картинки в Нексусе. Анзар несколько раз посещал их родину, мир под названием Яимран, и утверждал, что это очень запоминающееся местечко.

Он же говорил, что доверять гваргам стоит не больше, чем ракчамая, познавшему прелести клептомании.

– Рад знакомству. Что же вам нужно… от скромного художника?

– От скромного художника – каюсь, ничего. – Шкатулочка прикрыла глаза крылом в притворном стыде. – От гостя, недавно прибывшего из Эрмульбайдзона – пожалуй, кое-что. Я уже успела пообщаться с главою вашей диаспоры, но господин Шамиадзай не соизволил удовлетворить моё любопытство, так что я решила побеседовать с кем-нибудь, кто ближе к течению домашней политики.

Скиталица наклонила шею ближе к Дзаэйде:

– Скажите, каковы планы Метрополии на Крайянос?

Ининзе, вон куда метит!..

Диахайдзон, Сияющее Великолепие в грубом переводе на эмгирийский, или, в устах чужаков, Бриллиантовый Мир – метрополия Великого Множества, колоссальной межмиреспублики. Столица, которой подотчётны и полноценные колонии, и странствующие анклавы наподобие Эрмульбайдзона. Громадный торгово-политический перекрёсток, нейтральная площадка для переговоров – и не крохотный уютный пятачок сродни Туманному Кварталу, а широкая арена, где улаживали свои разногласия представители межмировых держав и организаций.

– Быть может, вам… сразу к командующему обратиться?

– Ой, помилосердствуй же, где уж бедной старушечке общаться с грозными владыками!

Шкатулочка переигрывала и прекрасно это знала.

– Будьте же великодушны, юноша, и просто поведайте – что слышно на этот животрепещущий предмет?

– Ровно то же, что и вам… Ничего. Миссия ковчега не изменилась.

– И миссия эта?..

– Исследовательская.

– Вот как. – Скиталица сгорбилась пуще прежнего, бесовской огонёк в глазах приугас. – Присоединение не рассматривалось?

– Насколько я знаю, нет. Крайянос сочтён гораздо интереснее… в нетронутом виде…

– В нетронутом? – елейно переспросила Шкатулочка, не скрывая насмешки, и обвела взглядом помещение, задержавшись взглядом на северной стене, далеко за которой лежал Гдароан.

– О да. Бог города Чёрного Сна и без того вёл паству этой дорогой… долго и упорно… Вмешательство профессора Ачхайгура минимально. Не говоря о том, что местные пригласили его по собственной… инициативе, без вмешательства с нашей стороны.

– Сплошное невмешательство. – Вздох. – И нет поводов ожидать изменений курса?

– Мне они неизвестны.

– Да клять же вас всех на семи перекрёстках!

Скиталица преобразилась. Плутовство? Наигранная вежливость? Стариковские ужимки?! Ничуть не бывало. Звериная ярость, безбрежное отчаяние. Остекленелый взгляд пучеглаз, слюна на клыках, летящие из пасти облака пара… Шкатулочка махнула когтистой рукой – и клуб тумана размазался тонкой пеленой, невесомым лезвием…

Лезвием, которое вспороло ткань событий, отсекая говорящих от зала.

Что? Дзаэйда опешил. Гештальт развалился, в трещины хлынула дезориентация, мешая понять, что происходит. Ну, казалось бы, велико дело – туман. Вот-вот полог развеется, опустится… Ничуть не бывало. Невесомая эфемера застыла камнем, неподвижная до последнего завитка, до мельчайшей капельки. Рисунок, не облако. В глазах темнеет, уши заложило, йжаэ отказали?! – нет, это за пределами очерченной границы всё выцвело, умолкло, застыло. Осязрение упёрлось в границы невидимого кокона – неестественное клаустрофобическое чувство.

Жизнецветный среди монохромотонности, свидетель превращения мира в статичную голограмму, Дзаэйда испытал острый приступ экстатического ужаса, сладостнеопределённости, попросту говоря, уршарадз. Когда незыблемое вдруг осыпается карточным домиком, и жуткровение наполняет душу восторгом пред масштабом катастрофы. Создать хроностазис в замкнутой среде? – такими приборами скульптор пользовался с детства. Схему по памяти не начертит, но привычка заменяет понимание. Но спроецировать безвременье вовне? Оставить в центре незатронутую область?! О, да тут попахивает низвержением научных устоев, распадом всех представлений о реальности!

Или это их самих выдернуло из потока времени, разместило между секунд? Версия более разумная – и всё равно на грани, на рубеже того, что известно эрмульбайдзонской науке о времени. Кажется, что-то такое рассматривает девятая релятивистская модель?.. Скульптор не был уверен, а проверить в Нексусе, не сходя с места, не мог.

Что на этом фоне внезапная вспышка гнева собеседницы?

Мелочь. Меньше, чем ничто.

– Слушай внимательно, мальчишка, пока нас никто не слышит, – говорила гварг, обеими руками удерживая полог на месте. Кубик-головоломку она успела спрятать куда-то в глубину облака, окружавшего её тело. – Если ваши не заинтересованы в ассимиляции, если вмешательство не планируется ни при каком сценарии – лучше валите отсюда. Проводи выставку, собирай земляков и отчаливайте все в Эрмульбайдзон, сообщить, что скоро здесь нечего будет изучать.

– Это предупреждение… или угроза?

– Мальчик, ты не хочешь знать, как старая Шкатулочка умеет угрожать. В первую очередь это крик души. Мне не хочется терять такую удобную лёжку, как Туманный Квартал, а она и пострадать может. Не уверена, что вмешательство Метрополии что-то бы изменило, но попытка не пытка. И уж точно я не хочу потом проблем с таможенниками, когда кто-нибудь выяснит, что я была тут накануне всего пекла и не упредила никого из ваших.

– Вторжение Беломраморной Гавани, что ли? – хмуросведомился Дзаэйда, пожалев, что под боком нет ни одного амулета, кроме крохотных копий на некоторых экспонатах. Есть вещи, которые лучше не поминать вслух даже эвфемистично.

– Нет. Но немногим лучше. Не успеваю сказать всего, кисея скоро порвётся, поэтому просто запомни кое-какие слова. Реснаморглис. Юариды. Неукротимый. Нексируй на досуге, как будет возможность. Получишь представление.

– Заодно скажите, что нексировать, чтобы понять, как работает эта кисея. Искривление мировых линий? Перераспределение хрононов?..

Шкатулочка колко рассмеялась:

– Дорогуша, я не физик. Я синкринетик. Мои иносказания тебе ничего не скажут – главное, чтобы они были понятны миру. Слушайся старших, береги себя.

Нежданный порыв сквозняка снёс туманную стену прямо на Дзаэйду, на какой-то миг лишив его всякой ориентации. Прозрев, чхормальбаэк обнаружил, что скиталица успела бесследно сгинуть. В единый миг со зрением обрушилось всё остальное – запах, слух, форма… Лихорадочно синтезируя целостность после разрыва, противоестественного выпадения из времени, скульптор неожиданно понял (грокнул?), что не давало ему покоя перед беседой.

Он видел больше посетителей, чем осязрил.

Не утихший уршарадз овладел им с новой силой, обвил душу жгучими чёрными щупальцами. Это что ещё может означать?.. Галлюцинация? Призрак? Бесплотная форма жизни? Что-то совершенно иное?! Глубинутряным чутьём, той областью психики, что отвечает за нераздельно-неслиянное восприятие бытия, Дзаэйда знал: аномалии не случайны, обе – звенья единой цепи, какой бы длины та ни была и что бы в конечном итоге ни сковывала. Что хотела Шкатулочка, о чём предупреждала? – ещё надлежит выяснить, но бесплотный (бесформенный?) гость с этим как-то связан. Союзник, столь же парадоксальный? Враг, о котором скиталица стремилась донести? Знала ли Шкатулочка о его присутствии; таилась ли, только смутно подозревая, что в зале может быть соглядатай?

Дзаэйда повторил про себя три подсказки. Реснаморглис. Неукротимый. Эти слова ни о чём ему не говорили. Юариды? О, с этим сюжетом он был хорошо знаком. Даже изваял по мотивам скульптуру, которая завоевала приз на конкурсе. Но есть ли у этих историй корни в реальности? Надо будет перепроверить. Спросить у фольклористов. У того же Скангаля. Отправить запрос в Нексус…

Чувствуя нарастающий азарт – от соприкосновения с тайной, от неясности ставок, от неведомого характера угрозы, – скульптор старался вычитать из формы ситуации как можно больше, пока была такая возможность. Бесплотный гость где-то в том конце зала. Ещё немного, и он поймёт, кто именно…

– Здравствуйте, господин Дзаэйда! Едва вас нашёл!

Какой щеовзамеш снова не даёт сосредоточиться?!

– Здравствуйте. С кем имею честь?

Не показывать раздражения. Не уклоняться от беседы. Не пренебрегать вежливостью. Вежливость – тоже ритуал, а значит, полноправная часть выставки, её незримый, но всеприсущий экспонат. В каком-то смысле, на метауровне, куда редко обращает свой взор обыватель, вся выставка – это ритуал. Храмоподобный зал, ясные сроки, регламент входа и поведения… Экспонаты – атрибутика церемонии, эзотерическая паутина, перекличка символов и тематик… Скульптор и посетители, все вместе, вершат мистерию, направленную на…

Что именно?

Этого скульптор пока и сам не знал. Одним из вопросов, которые ставила выставка, был следующий: «Ради чего этот ритуал? Как именно он сработает, и сработает ли вообще?»

А может, уже работает? – шепнул внутренний голос. – Чудеса уже начались, ты не находишь?

«Это я обдумаю позже».

А пока скульптор вбирал в себя впечатление от гостя. Тучнизковатый человек был облачён элегантнебрежно, артистическомбинировав небогатые и в отдельности невзрачные предметы одежды. Яркий шейный платок – безукоризненно в тон стальной деснице-мультитулу. Отменная игрушка для здешних условий! Того лучше глаза – тёмно-иридирующие круглые имплантаты, с изменяемой кривизной и расширенным спектром. Явный гдароанец – на этом берегу Девятиокой кибернетика не прижилась. Держался незнакомец с достоинством, источал слабые запахи туалетной воды, масляных красок и автомастерской.

– Имре Даогил, живописец, к вашим услугам. – Лёгкий поклон.

– Каюсь, не слышал о вас. У вас сейчас есть выставка, куда можно нанести… ответный визит?

– Что вы, я не о том! – Даогил явственно смутился. Кажется, он уже жалел, что ввернул в речь этого «живописца». – Не подумайте, я не ради саморекламы. Я… право же, неловко говорить…

– Уж договаривайте, коли начали.

Гость собрался с духом. Помолчал. Выпалил:

– Господин Дзаэйда, на что вы растрачиваете свой талант? Не побоюсь даже сказать – свой гений?!

Скульптор по достоинству оценил гремучую смесь похвалы и упрёка.

– На то, что вы видите вокруг, – невозмутимо ответил он, разведя в стороны щупальца.

– Именно! – нервно воскликнул Даогил. Он был явно задет за живое. – Послушайте, я всегда восхищался Эрмульбайдзоном. Его науками. Его культурой. Его устремлённостью в будущее. Со времён Ачхайгура он был для нас маяком, указующим путь вперёд! Ваши скульптуры – тоже такой маяк, господин Дзаэйда. Не могут не быть! На них смотрят. Ими восхищаются. На них равняются! По части исполнения, по части техники – мы все далеко позади и можем только восхищённо учиться! Но тематика? Тематика! Этого ли ждут от искусств просвещённого Эрмульбайдзона? Подобную ли… консервативность?!

Оратор горячился всё сильнее, ему уже не хватало воздуха.

– Художник должен живописать идеалы будущего! Творить образ нового мира! Наставлять на пути вперёд! А вы? Чему вы хотите научить зрителя через эту… эту… дремучую архаику?!

– Дремучая архаика, – с наслаждением протянул Дзаэйда, обрывая тираду. – При всём уважении… вы явно не представляете, сколько услад таит в себе «дремучая архаика». К слову спросить… вам доводилось бывать в Эрмульбайдзоне?

– Нет, – слегка растерялся художник.

– Это заметно. Потому что о культуре, которая вас так восхищает, вы рассуждаете… явно понаслышке. Как и о многом другом. Не видел ваших картин… не могу судить. Но искусство вы понимаете превратно. Или… поставим вопрос иначе… не так, как понимаем его мы.

– Мы – это «мы, чхормальбаэк» или «мы, Дзаэйда несравненный»? – хмуро уточнил Даогил. Похоже, ответ скульптора его задел.

– Ха! Первое. Но не будем… отвлекаться. Искусство – это в первую очередь «как». Во вторую… пожалуй, «зачем». Наставлять, учить? Оно может заниматься и этим… но это дело школы и храма. И только в третью, если очень повезёт, «о чём». Тематика?.. Ининзе! – тематика может быть любой! Птица в небе. Трещина в стене. Червь в компосте. Настоящий мастер… может сделать своей темой что угодно. Сделать так… чтобы захватило дух! Чтобы сдвинулся мир! Чтобы в тенях и контурах собственной комнаты… проступила иная страна. Чтобы в лице близкого… проступил нездешний облик. Чтобы расширились рамки. Чтоб изменилось понимание…

– И чем же меняют его эти ваши ритуалы?

– В ваших глазах? Возможно, ничем. В других… кто знает? Походите, поспрашивайте. А я делаю… то, что делал всегда… создаю и показываю зеркала. Что мы видим в произведении искусства. Чего мы не видим в нём. Всё это больше говорит о нас, чем о нём. Вопрос отражений. И в зеркале чужой культуры… мы тоже видим то, что готовы увидеть. Как зовут ваш протез?

– Что?..

– Есть ли имя у вашей новой руки? Удостоили ли вы церемонией день, когда отсекли родную плоть и заменили полимерами и сталью? Поздравляете ли их с годовщиной?

Художник уставился на протез, словно впервые его увидел.

– Ага… Можете не отвечать вслух. У меня на родине делают и то, и другое, и третье. И многое другое… о чём можно говорить седмицу кряду, ни разу не повторившись… Или что можно увидеть здесь. Только в других формах. – Скульптор снова раскинул щупальца, переплёл пальцы на каждом в эмфатическом жесте. – Искусство меняет восприятие мира. Ритуал меняет восприятие мира. Иначе организует его… повышает значимость лиц и вещей… обновляет их.

Молчание.

– Ритуал – искусство не хуже прочих… и даже получше многих. Ритуал… соединяет искусство с жизнью. Украшая её… преображает её. Саму превращает в произведение искусства. Побывайте в Эрмульбайдзоне. Он весь… одна большая шкатулка с секретом. Каждый день – игра.

– Игра, – горько повторил Даогил. – Ребячество. Юность цивилизации. Неужели вас совсем не привлекает зрелость?

– Самые мудрые старики снова впадают в детство. Кто ближе к вечности, чем ребёнок?..

– Но ведь любое дитя мечтает повзрослеть! Стремится в будущее!

– «Будущее»… Отчего тогда вы так старательно копируете наше прошлое? Ининзе! От вас слышен лёгкий запах бензина. Двигатель внутреннего сгорания – какой изысканный винтаж.

Художник пошёл красными пятнами. Мимо него явно не прошла параллель между «изысканным винтажем» и «дремучей архаикой». Дзаэйда прекрасно понимал, что наносит удар в больное место, но не стал себе в этом отказывать. В конце концов, это его отвлекли от размышлений ради порции весьма сомнительной критики – пусть же пожинают последствия.

– И я вас, заметьте, не осуждаю. Противоречия? Благослови Норсайяк всякое противоречие! Без них мы были бы слишком скучными… плоскими… одномерными… И уж точно не творили бы никакого искусства. Парадокс – вот главное топливо творения.

– Я остаюсь при мнении, что главное топливо искусства – гармония.

– Разве высшая гармония… не в единстве противоположностей?

– Вы это называете высшей гармонией? – Даогил с отвращением посмотрел на близлежащую диораму со сценой жертвоприношения. Над изображением внутренностей скульптор корпел несколько дней. – Уродство содержания, уродство внешнего вида, мастерство исполнения? И это, по-вашему, тоже образец искусства, перетекающего в жизнь? У себя дома вы тоже кого-то приносите в жертву?!

– Никого… если мы говорим о ножах и алтарях. Но если смотреть шире… это основной ритуал. Его проделываем все мы. Быть может, каждый день.

– Что за…

– Мы всё время чем-то жертвуем. Завтраком – ради того, чтобы успеть больше. Работой – чтобы выспаться и обрести ясную голову. Сном – чтобы провести время с близкими. Общением – чтобы закончить важное дело. Мы оба жертвуем праздностью ради искусства. Вы сами пожертвовали рукой и глазами, чтобы писать картиныпо-новому. Где я не прав?

– Но почему именно этот образ? Почему не подвиг аскета? Не жертвенность матери? Для чего этот аморальный ужас?

Дзаэйда вполне мог бы ответить понятными собеседнику словами. Сказать, например, что это призвано демонстрировать: та часть жизни, которой ты жертвуешь, тоже важна. Она жива и кровоточит. Принося очередную жертву, ты должен ясно понимать её цену. Но скульптор не видел смысла длить этот диалог. К чему? Если художник не хочет искать ответы сам, какую пользу принесут ему ответы готовые? Увлечение поиском важнее находки. Поэтому чхормальбаэк ответил совершенно честно – озвучив то, что думал:

– Ещё одно заблуждение… или то же самое заблуждение. Искусство не бывает моральным или аморальным. Оно бывает хорошим или плохим. Вот и всё. Я уже говорил: главное – «как». Остальное потом.

Даогил помолчал. Теперь его полный отвращения взгляд был адресован уже не экспонатам – самому собеседнику.

– Знаете, – заговорил он наконец, – меня называли чудовищем. Но теперь я вижу, что вы стократно хуже меня.

Развернувшись, он зашагал прочь, не думая прощаться. Смотря и осязря, как художник торит путь сквозь хаотичное движение посетителей, Дзаэйда неожиданно пересмотрел гештальт всей сцены – словно ряд костяшек домино упал, одна за другой, творя цепную реакцию. Череда бесед, череда точек зрения, череда уточнений… Сбежав по этим ступенькам и достигнув пола, теперь ваятель точно знал, кто из гостей присутствует здесь не во плоти… или не совсем во плоти. Понять бы ещё, что делать с этим знанием? А ещё разрешил совсем другой вопрос, казалось бы, не имеющий ничего общего с происходящим.

Он понял, какой скульптурной формой увековечить Дианору.

***

Химера переплавлялась из облика в облик – казалось, гончар, трудясь над статуэткой из глины, никак не мог остановить свой выбор на конкретной форме. Наметит контуры, помедлит – и примется лепить заново, с нуля. Дианора явно была чем-то взбудоражена, и метания мысли передавались телу – она то забегала вперёд, то возвращалась, молотила по бокам хвостом, хлопала крыльями. Профессор не знал, как толковать это поведение. Встревожена питомица – или, напротив, не в силах сдержать вызванную чем-то радость? Всё ещё переживает что-то на выставке? Упивается чарами, которые сегодня так и сочатся из здешних камней? Одно ясно – никакой непосредственной опасности прямо сейчас не грозит…

В остальных отношениях ясности ни малейшей.

Во что он сегодня ввязался? Скангаль не имел представления. Действительно ли вокруг ткался некий заговор? Заговор с целью… массового освобождения, если принять одно из предложенных Букинистом толкований? Учёный не брался судить. Конспирология казалась ведущей мифологемой Длодвотраака – в этом плане тот далеко обставлял даже параноидальную Двойственную гору. Можно было подумать, что местные жители если в чём-то и сговорились, так это винить в чём угодно чьи-то закулисные происки. Цены поднялись? Заговор. Проблемы с водоснабжением? Заговор. Коллега обошёл на карьерной лестнице? Ну разумеется, это заговор, он один из них, эта клика помогает своим в продвижении!

Кто виноват? Смотря где спросишь. На том берегу чаще вспоминали анархонцев, хотя не забывали порой с подозрением коситься на марионеток собственного бога – они ведь на каждом углу, и всё видят, всё слушают… В Горнем Граде и Валитане деревянные куклы соседей вызывали ещё большую нервозность, да и агенты Калса по-прежнему оставались не так далеко – но ещё более удобной мишенью для подозрений оказывался Аенарий. Он даже вырос из заговора, из этого вздорного Клуба Облаков Разума! – и сейчас наверняка строит козни! Целое гнездо чародеев, подпольных философов и маргиналов… Странно, что они сами-то себе доверяют!

Правда, однако, состояла в том, что Аенарий и без того себе не доверял – в столь разрозненном сообществе неизменно находилось место расколам, и всевозможные группировки взаимно подозревали во всех смертных грехах друг друга… когда такую роскошь позволяла обстановка. Ведь гораздо проще винить соседей, которые и так притесняют по всем фронтам. И о скитальцах ещё не следует забывать – прячутся вечно в своём Тумане, замышляют что-то…

По всему городу находились и те, кто был свято убеждён: всё вышеперечисленное – для отвода глаз, так прикрывает свои кошмарные махинации истинный комплот: могущественный и всеобъемлющий альянс тлатчтлей. С ними спорили те, кто помещал настоящие корни заговора в буквальное подполье – в Сонби, в Оршонлу или ещё глубже. Но и это, по мнению некоторых, было лишь прикрытием для истинной власти – девяти жрецов Норсайяка в фиолетовых мантиях (откуда был известен цвет мантий, если тайного жречества никто никогда не видел, оставалось загадкой)…

Всё это, передаваясь из уст в уста когда в шутку, когда всерьёз, обрастая по ходу дела новыми подробностями и перекрёстно опыляясь удачными находками, превращалось в чащобу настолько бескрайнюю, непролазную и дремучую, что во всех хитросплетениях не разобраться за целую жизнь – и уж тем более не разобрать, есть ли во всех подозрениях, недомолвках и гиперболах хоть зерно истины. Подобно резным шкатулкам из Ёло, вкладывающимся одна в другую, первая теория ссылалась на вторую, та на третью, третья на четвёртую и пятую, а те обе произрастали из шестой, бывшей незаконным порождением первой. Дурная головокружительная рекурсия множилась, путала следы и оставляла пытливого исследователя ни с чем. Сеть слухов и предположений подпитывалась сама от себя, словно бы в отрыве от всего остального – отдельная реальность, порождённая всеобщей недоверчивостью.

Когда что-то скверное действительно происходило, мрачная мифология стремилась присвоить это себе как можно скорее. В переулке нашли труп? На деле это уже двадцатый из серии кровавых убийств, часть ритуала, призванного навлечь несмываемое проклятие на весь город! Убийцу ловят? Нет, только делают вид, ведь на самом деле это один из приближенных Основателя, и правительственному сановнику всё сойдёт с рук. В толпе Карнавала ему будет самое раздолье убивать! Да нет же, наоборот: толчея и шум ему ни к чему, ему бы закоулки поукромнее. Потому-то и собираются Карнавал отменить: чтобы не мешать любимчику владыки развлекаться! Да хватит вам обоим! Заладили: убийства, Карнавал! Кто-нибудь своими глазами хоть один труп видел? Нет, кроме этого? Так, может, официальное распоряжение об отмене праздника читал? Вот то-то же! Дудки, это всё Калс слухи распускает. Хочет нас рассорить и отвлечь. От чего? Сам как думаешь? По-твоему, они там в Забвении народ спасают? Дудки! Они армию демонов дрессируют. Как мы перессоримся, как станет нас можно брать тёпленькими – так и набросятся, так и разметут всё…

Держите ухо востро!

Таков был неумолчный крик города. Но тем интереснее, что загадочное колючее слово «Реснаморглис» раздавалось поодаль от него, на фоне, негромким контрапунктом. Обмолвка там, упоминание здесь. Шёпот в запертом подвале, сухой смешок в пустом переулке. Непонятное слово всплывало нечасто: раз в день, иногда дважды. Резало слух.

Контекст был тёмен, неясен: день Зельмаха, писака, жирдяй, толкучка, жатва, колючий дождь… Усмотреть в этом какой-то условный язык можно было разве что под влиянием местной атмосферы, заставляющей всюду подозревать подполье. Хотя, быть может, это интуиция, опыт этноэзотерика, подсказывали, куда следует глядеть? Так или иначе, новая загадка не давала Скангалю покоя… «Дурак, будто тебе старых мало! Хочешь влезть в здешнюю политику? Забыл Верхний Ильтр и подслушанное на Двойственной горе?»

«Уже влез», – мрачно ответил он себе. Не сумел удержать любопытство. Как ни крути, случившееся на выставке было странным. Если посол не соврал… Чтобы расслышать слова учёного с другого конца зала, нужен слух не менее феноменальный, чем у самого профессора – а это необычно даже для здешних уроженцев, не понаслышке знакомых с волшебством, что уж говорить о…

Громкое карканье сбило путника с мысли. Вынырнув из раздумий, он огляделся, словно впервые увидел улицу. Отчасти так и было – чрезмерно углубившись в себя, Скангаль давал себе мало отчёта о происходящем. Солнце скрылось за бледной пеленой туч, и растаявший не до конца снег утратил ореол сверкающей сказки, вместо этого проникнувшись настроением более мрачным, даже трагическим. С крыши свисал каскад сосулек. Прямо над этой неровной ледяной гребёнкой пристроилась на карнизе нахохлившаяся ворона. Зыркая по сторонам антрацитовым глазом, птаха раскрыла клюв и снова размеренно каркнула – раз, другой, третий.

Дианора, замершая внизу, вдруг проявила птичью голову и точно так же каркнула в ответ. Профессор, не сдержавшись, переливчато присвистнул – таких звуков он от питомицы прежде не слышал. Пернатые не обратили на него внимания – поиграв несколько мгновений в гляделки, они синхронно наклонили головы, словно кивнули. В следующий миг ворона сорвалась с места и улетела, хлопая крыльями.

Скангаль задумчиво огладил подбородок: в случившемся виделся едва ли не какой-то загадочный ритуал. Мысль вернулась к выставке, оттуда устремившись дальше. Ритуалы, обряды и церемонии… А не этого ли, собственно, не хватает для успеха эксперимента? Символического жеста, не позволяющего усомниться в своей значимости? Конечно, что-то подобное он уже пробовал, но без ясного понимания задачи, с недостаточной торжественностью антуража…

Да, пожалуй, стоит проверить, поскорее испытать идею, пока она не ускользнула. Учёный заторопился к снятому жилью, позволяя цепочке мыслей, прерванной карканьем, умчаться прочь. Чего-то он, конечно, всё-таки не учёл, какую-то связь упустил. С чем-то ассоциировались у него эти «бескрайние просторы» и «большая свобода», о которых толковал Букинист, с чем-то не менее посторонним и загадочным… Ладно, ладно, не сейчас. Потом.

Налетел порыв ветра, поднял неубедительную позёмку. Скангаль машинально проверил, с собой ли зонт – он сполна проникся здешней привычкой всюду таскать его с собой. Одно дело, когда с неба льётся вода, совсем другое – когда бес знает что! По счастью, Шсооо решил пока повременить с новыми каверзами, облака хранили сюрпризы при себе.

А вот и крыльцо. Профессор взлетел по ступенькам, поскользнулся на наледи, чудом устоял, уцепившись за кованые перила. Постоял, переводя дух. Сохраняйте спокойствие, синьор Скангаль! Азарт и вдохновение – это хорошо, но наука ценит холодную голову! Дождавшись химеры, учёный шагнул внутрь и устремился к лестнице наверх.

В комнате всё было по-прежнему. Дианора походила туда-сюда, раздувая ноздри, и устроилась в углу, всем своим видом сообщая: никто не заходил, шкаф пуст, тлатчтли не возвращались.

Виннего Скангаль смерил упомянутый шкаф тяжёлым взглядом. Первые дни тлатчтли вели себя тише воды, ниже травы. До поры учёный думал, что спектакль, ежедневно разыгрываемый химерой, более чем достаточен, чтобы держать их в узде – пока, перебирая вещи, не обнаружил недостачи в походном снаряжении. Ритуальные дощечки для добычи огня – немалая редкость, синьоры! – бесследно пропали со дна рюкзака. Потеряться в пути они не могли – перед отбытием из Эрмульбайдзона странник проверил все пожитки, а практической надобности во время поездки на шагоходе для подобной экзотики не нашлось. Значит, сгинуть они могли только в городе. Виртуозности неведомого вора можно было лишь позавидовать: не потревожив ничего из лежавших выше вещей (или же уложив их обратно с идеальным соблюдением хозяйского порядка!), он умыкнул один-единственный предмет, обладающий немалой научной и коллекционной ценностью – хотя попробуй-ка найди на него ценителя в Крайяносе! При этом запас нереализованных драгоценных камней остался совершенно нетронутым – вот что совсем удивительно!

Само собой, в кражу профессор сперва не поверил. Решил, что по ошибке положил злополучные дощечки куда-то не туда, перевернул рюкзак вверх дном, обыскал все карманы одежды. Однако ошибка исключалась: т’ра-гунский артефакт как свозь землю провалился. Мрачнея с каждой последующей неудачей, в конечном счёте Скангаль насупил брови и призвал Дианору. Удивлённая химера приблизилась, сунула нос в горку принадлежностей для добычи огня, неуверенно подошла к окну, помедлила у него… Повернулась к шкафу – и мотнула головой.

Тлатчтли были тут ни при чём.

– Это не мы, начальник! – поспешил заверить один из пауков, опасливо следивших за манипуляциями соседа.

– А кто же тогда? – Профессор уставился на говорившего поверх очков.

– Не знаем! Не было тут никого, вообще никого!

– Никого, кроме вас? – подчёркнуто спокойно уточнил учёный.

– Не мы, начальник, не мы!

– Так расскажите, кто. Тут же всегда остаётся кто-нибудь из вас.

– Погулять все ушли, наверное! Старуха Караачи осталась, так она глухая и близорукая!

– А Лиота? – вмешался кто-то.

– Нишкни! У Лиоты семья, ей дитёв блюсти надо! Они как зачнут верещать, так ничего снаружи и не услышишь!

Верещать, справедливости ради, юные паучата и впрямь умели здорово – хоть и не чета людским младенцам, но всё же…

– Как-то вовремя все ушли гулять. Впору заподозрить сговор…

– Напраслину шьёшь, начальник!

– Не мы, как есть не мы!

– Ну так выясните, кто. Трёх дней вам хватит?

Трёх дней тлатчтли выжидать не стали. Во время первой же отлучки Скангаля они рассчитались с домовладельцем и куда-то дружно отчалили всем многочисленным кланом. То ли и впрямь были виноваты, то ли не хотели вводить в искушение химеру и её владельца. Никакой другой собственности учёного они с собою не прихватили.

Что ж, по крайней мере, профессор избавился от посторонних глаз. Именно тогда он решил наконец начать исследование, мысль о котором заронила в нём встреча с Чжуншей. Ведь если оказывается, что можно быть владыкой деревянного короба… каким дураком нужно быть, чтобы упустить подобный шанс?

Для экспериментов Скангаль избрал самую крупную тару, что была у него в рюкзаке – шкатулку для драгоценных камней. Она и так успела отчасти опустеть – теперь же учёный освободил её полностью, рассовав содержимое по холщовым мешочкам. Установив опустевший ящичек в центре стола, он уставился на него и сосредоточился, воображая себя правителем объёма, заключённого в эти деревянные стены.

Разумеется, ничего не произошло.

Надо сказать, учёный не слишком-то удивился. Много ли он знает о том, как работает Право? Первый результат – отрицательный; но он – тоже результат. В конце концов, иначе все вокруг были бы владыками, разве не так? И тем не менее коробейник смог превратить свою котомку в полноценное имение, а значит, это вполне достижимо – осталось только понять, как.

К следующему эксперименту Скангаль уже тщательно подготовился. До трети засыпал шкатулку землёй; разместил на ней несколько домиков, которые на протяжении нескольких вечеров выстругивал ножиком из дерева… Окинул результат критическим взглядом: далеко не диорамы Скульптурного сада, но сойдёт. Кривоватые очертания даже придавали игрушечным домишкам какой-то особый натурализм… Как бы то ни было, теперь содержимое шкатулки действительно напоминало некое место, там был пейзаж, пусть даже предельно голый и условный. Созерцая творение своих рук, Скангаль снова сосредоточился.

Ничего.

Не помогло ни торжественное объявление вслух («Отныне от сих и до сих эта земля моя!»), ни капля собственной крови, выдавленная в землю из пальца. Профессор рискнул даже ненадолго погрузиться, взглянуть на шкатулку глазами чародея – узнал о ней несколько интересных вещей, но по большому счёту… В целом не изменилось решительно ничего. Шкатулка оставалась просто шкатулкой, а Виннего Скангаль – напыщенным дураком, который пытается объявить её своим доменом.

Отвернувшись от шкафа и подходя к столу, профессор вспоминал эту череду неудач. Приоткрыл крышку, поглядел на копошение внутри. Следующий шаг мысли: в конце концов, в каждом владении должны быть подданные. Хотя бы какие-нибудь букашки. Рассуждая так, Скангаль поселил в домиках и их окрестностях нелетающих насекомых и червей. Чувствуя себя невероятно глупо, учёный объявил, что отныне он – их владыка, ибо они проживают на подконтрольной ему территории. Насекомые не обратили на него никакого внимания. Шкатулка тоже осталась безучастной.

Подкармливая пленённых тварей, чтобы не дохли, Скангаль днями и ночами размышлял, что же тут ещё предпринять. Чего требуется достичь, чтобы, как говорили местные древние, обрести Ме? Не принести, но получить жертву? Не стоит ожидать её от безмозглых жуков. Яркий внешний вид тоже едва ли поможет. Что же тогда?..

Выставка Дзаэйды подсказала новый путь… и одновременно напомнила старый, хорошо знакомый, мысль о котором должна была навестить голову значительно раньше.

Ритуал. В конце концов, разве коронация, интронизация, вступление в должность не сопровождаются всегда пышными церемониями? Не звучат ли там торжественные речи, не вручаются ли регалии? Символы – вот что всегда сопровождает обретение законной полноты власти… да и вообще переход в любой новый социальный статус.

А мы сами, продолжил про себя этноэзотерик, продолжаем себя в знаках. Распространяем через них на мир собственный дух, свои мысли. Расширяемся сами, меняем и преображаем среду. Так действуют язык и искусство, так действует магия. И стоит ли удивляться, если окажется, что и власть Правомочных распространяется подобным же образом? Нужно не просто объявить место своим – нужно символически продемонстрировать эту властную нерасторжимость, показать, что это не просто место, но произведение, на котором лежит твой собственный почерк.

Итак, нужен обряд! Что ж, не зря полдня прошло за разглядыванием скульптур Дзаэйды: теперь учёный намеревался почерпнуть в них как можно больше вдохновения.

Весь вечер он набрасывал план необходимого действа. Порядок действий, реплики, атрибутику – всё должно было работать на единую идею и сверхзадачу, передавать общий смысл. Исписывал страницы текста, вычёркивал, правил, добавлял рядом мгновенные озарения… К закату глаза уже покраснели и слипались от усталости, но Скангаль был полон решимости покончить со всем этим, пока вдохновение его не оставило. Умывшись, учёный облачился в лучшие из взятых с собой одежд, воткнул в грунт своего будущего майората несколько зажжённых спичек – факелы, освещающие обряд! – и принялся торжественно читать заготовленную речь. В неё он вложил весь многолетний опыт лекций и торжественных выступлений на университетских мероприятиях. В ней он постарался выразить всё, что подобает говорить монарху при вступлении на трон. Попутно он, раб и господин в одном лице, выступал служкой на собственной коронации, выполняя остальные действия ритуала, внося в рукотворный пейзаж маленькие, но значимые изменения. И наконец – завершающий штрих! Звучат финальные слова – и в грунт вонзается штандарт: насаженный на зубочистку кусочек бересты с фамильным гербом Скангалей из Алабанти.

Ничего.

Он подождал.

По-прежнему ничего.

Церемония, в которую он вложил душу и всю отведённую Сокровенным изобретательность, обернулась пустой клоунадой, никому не нужным шутовством.

Плечи бессильно опустились. Учёный стоял в какой-то апатии, опустошённо глядя на бесполезное творение рук своих. Продолжалось это недолго: в пустоте полыхнула искра, Скангаля обуяли досада и гнев, густо замешанные на стыде. Вся отведённая Сокровенным изобретательность, говоришь? Именно что Сокровенным, остолоп ты эдакий! Возгордился? Творцом захотел себя возомнить?! Радуйся, что не выходит! Бесу под хвост все эти ужимки и нелепые в своей дерзости потуги! Долой никчёмный мусор!

Он забыл об эксперименте. Ему хотелось раздавить копошащуюся в грязи мелочь. Снести дома. Предать их пламени – не зря же он предусмотрительно воткнул туда «факелы» спичек! Да падёт очищающий огонь на творение богохульника! Кипя упрёком, адресованным одновременно и себе, и упрямой шкатулке с её содержимым, он взметнул руку, готовясь обрушить её, одним ударом положить всему конец…

В следующий миг Крайянос сдвинулся, и Скангаль осознал себя богом.

Глава 12

Кривоватые дома с обшарпанными стенами. Грязные улицы. Следы погромов и пожарищ. Измождённые люди с бледными недоверчивыми лицами не ходят, а шныряют – передвигаются быстрыми перебежками, втягивают голову в плечи, с подозрением вглядываются в прохожих и животных, чуть что – хватаются за какой-нибудь амулет, бормочут что-то. Тут и там – сосредоточенные люди в островерхих синих шляпах: ходят дозором, несут пригляд. Кажется, что от их внимательных глаз ничто не укроется. Один впился взглядом в лицо Ушумгаля – словно почувствовал что-то недоброе. Или просто заметил чужеземца? В таком месте чужаки всегда под подозрением. Подходить ман не стал, но его взгляд ещё долго обжигал жрецу затылок.

Улица Призраков. Град Забвения.

Три с половиной тысячи лет назад здесь стоял Ирикалаг.

В город он пришёл в сумерках, скрепя сердце решил не рисковать ночной дорогой, встал на ночлег. Постоялый двор был скверный, кишел насекомыми и подозрительными шумами, но на покой жреца никто не посягнул. И лишь наутро, подкрепив силы соразмерно дрянной снедью, Ветхий пустился в путь. Теперь, при свете дня, он мог рассмотреть это место как подобает.

«Что ж, верно говорят – купец ушёл, рынок сгнил», – думал Старик, глядя по сторонам. Он не узнавал этих мест. Глинобитные дома давно обратились в дорожную пыль, а ту унесло ветром или занесло новыми напластованиями. Быть может, где-то там, в глубине, всё ещё лежат черепки и обломки – последнее напоминание об умершем городе. Наверху не осталось ничего. Даже высокая стена, ограждавшая город с севера, ничуть не походила на укрепления первых переселенцев. Иная кладка, иная соразмерность… Что говорить об улицах? Ушумгаль помнил узкие запутанные проходы, дома в два-три этажа, с внутренними дворами и плоскими крышами, над которыми маячили вдалеке поднятые на возвышения храмы и дворец эна. Теперь же, куда ни глянь – громады самое малое в пять этажей, из обожжённого кирпича или бетонных блоков, наседают со всех сторон удушливой серостью. Половина выглядит нежилой – закопчённые стены, разбитые окна. Чтобы увидеть небо, приходится задирать голову – и оно всюду перечёркнуто крест-накрест натянутыми чёрными канатами… нет, напомнил себе Старик усвоенное на Хай-Шу, «проводами». Да, это называется провода.

Всюду рисунки. Звёзды с изломанными лучами, солнца с лицами или с крыльями, геометрические построения из букв и цифр разных наречий. Углём, мелом, краской; чем-то бурым, похожим на засохшую кровь. Над многими дверными косяками прибита подкова или просто кусок железа. К одному окну подвешены мелкие косточки – скелетик какой-то птицы. Покачиваются на ветру, бьются друг о друга. Ниже всех висит череп, смотрит клювом вниз. Иногда Старик ловит краем глаза отблеск чужого, нездешнего сияния. В некоторых оберегах дремлет настоящая сила.

Чужие чары, незнакомое ведовство – и всё же было кое-что общее, напоминавшее путнику не просто об Ирикалаге, а ещё об отроческих днях. Разрушенный дом Гимиль-Нингирсу, тяжкий тошнотворный дух, липкий ужас, объявший каждого, шепчущий на ухо: это может случиться с любым, оно всегда где-то рядом, эта участь ходит за вами по пятам… Жрецов-кудесников Асарлухи сменили маны из далёкого Калса, но настроение осталось то же. Ужас перед бескрайним дикоземьем эден и тем, что может в любой час нагрянуть из него. Такими же глазами, как у людей вокруг, смотрели люди во времена его детства.

Здешние всегда прислушиваются к наработанному поколениями чутью – порой это спасает жизнь. Вот и сейчас – высокий бородач шарахается в сторону, на бегу потрясая целой связкой талисманов и амулетов, а неприметный юноша, рядом с которым он только что стоял, раскидывает в стороны руки, громко смеётся – и вспыхивает в прыжке. Наливается изнутри светом, сминается, как сжатый в кулаке лист, и разворачивается полотнищем ало-оранжевого пламени, дуновением знойного ветра. Облизывает стену, оставляя горящий след, перепрыгивает на крышу дома напротив. Всё это время не смолкает заливистый, жизнерадостный смех.

Вздохновенный играет. Этих бесов повсюду больше всего, говоря «демоны» – разумеют обычно именно их. Буйные дети огня и ветра, они не знают ничего, кроме своих развлечений – и им нет дела до того, сколько невинных страдает в ходе таких забав. Это же весело, вы что? Вздохновенные не глупы – такой может и прикинуться человеком, и поддержать вполне разумную беседу… Но в неистовом сердце у них нет места ни жалости, ни сомнению, ни состраданию. Все их с лихвой заменяет жажда жизни и неудержимый восторг от каждого мгновения, что она длится. О чём тут грустить?! Веселитесь с нами!

Вздохновенный скачет, вздохновенный танцует, порхая туда-сюда. Словно мотылёк, летящий на пламя, и в то же время сам пламя – лёгкий, неистовый, сверкающий слепящими красками. Хохот превращается в песню на неведомом языке, слова перетекают одно в другое, не разобрать. Течёт и сам демон – из формы в форму, ни на миг не оставаясь прежним, подвижный, как языки костра. То опадает до крошечной искры, то распускается пышным цветком. Легонько касается одной крыши, другой, третьей – те занимаются чадным огнём, а бес уже спешит дальше. Всё занимает считанные мгновенья – Ушумгаль едва успел понять, что происходит, а демон уже пересёк целый квартал. К алым вспышкам присоединились голубоватые – значит, в дело вступили маны: пытаются уничтожить или изгнать тварь.

Значит, вмешательства Старика не потребуется. И то хорошо: он ещё не отошёл как следует от прошлой свадьбы, не хватало тотчас же сыграть новую. Этим опасно злоупотреблять. Думая так, жрец сворачивает на улицу Памяти. Вдалеке песнопения демона и заклинания манов смешиваются в общую жуткую мелодию. Невпопад жрец вспоминает старую легенду – будто бы на далёком острове живёт огромный древний змей, из чьих огненных выдохов и рождаются игривые демоны – и думает, что она вполне может быть правдой. В конце концов, ведь это Крайянос.

А вот тут какой-то демон отбушевал совсем недавно: в открытом дворе по правую руку складывают высокий погребальный костёр, поодаль на носилках – полдюжины трупов. Разумно – ибо в Крайяносе опасно предавать мёртвых земле, какая-нибудь нечисть может надеть покойника и в таком виде отправиться к живым. Глупо – потому что на этой земле, хоть и лишённой заступничества, никогда больше не встанет ни один мертвец. Уж об этом-то Ветхие позаботились!

На миг вспыхивает уязвлённая гордость. Его деды и отцы первыми осваивали эту землю, сам он спасал их потомков от вечных страданий, а сейчас никто даже не помнит этих событий! Не уцелели ни деяния, ни имена! Само это имя – Град Забвения – насмешка над жизнями черноголовых, чьим искажённым языком теперь говорит вся равнина! Стократная же насмешка – имя улицы Памяти! Полыхнув ненадолго, гордыня угасает, прячется в угли смирения, а там и стыда. Оценить землю – удел богов, напоминает себе Старик, я же усыпан прахом. Даже я, недостойный, отрёкся от воспоминаний, которые обязан был беречь, как драгоценность! Позор, позор несмываемый! Так где уж, в самом деле, местным сохранить память? Минуло тридцать пять веков. Сгинули прадеды и прадеды прадедов. От былых песен осталась едва ли строчка-другая, и даже от той позабылся истинный смысл. Никто не помнит, что здесь стоял Ирикалаг, никто не знает, каких трудов стоило оборонить ещё и Гуд-шар-ан.

Но Ушумгаль теперь помнит прекрасно. Он был там.

***

Ирикалаг и Гуд-шар-ан соседствовали долго. Несколько веков.

За это время успело измениться многое. Города не всегда жили дружно, но обычно поддерживали вооружённое перемирие и соблюдали границы. Демоны обходили стороной владения Правомочных. Времянок становилось всё меньше, потом не осталось совсем. Храмы и дворцы воздвиглись в камне – на века. Открылась наконец школа писцов – сперва в Ирикалаге, позднее и в Гуд-шар-ане. Завязалась торговля с соседями подальше – в основном через посредство ракчамая, хитрых и не склонных упускать выгоду, зато гуляющих сквозь дикоземье, как по собственному дому. Города богатели, поколения сменялись, ужасы первых лет в Крайяносе постепенно уходили в прошлое, становились достоянием легенд.

Помнил государь земли, Козерог, которого всё чаще называли государем подземелий с тех пор, как он отказался покидать пещеры и потребовал оставить там его престол. Теперь его волю доносили до поверхности жрецы – а порой ещё глиняные болваны, которые оживляло дыхание бога. Помнил и Шулмешарраду, захвативший Ме – действительно породнившись с богами, войдя в их сонм, он уподобился древнему Зиусудре, снискав бессмертие. Горе тебе, Бильгамес! – чего не сумел царь Унуга на берегах Бурануны, добился эн Ирикалага у неведомой Девятиокой! И, разумеется, помнили Ветхие. Вечные старцы продолжали исправно служить богам подземного мира и провожать умерших на тот свет, внушая гурушам и авилумам благоговейный ужас своим долголетием.

И если на оставленной родине по-прежнему не было меж небом и землёй царя, кроме Шулмешарраду, то в новом по-прежнему держались старые культы – и возникали прежде невиданные. Легко ли обойти почитанием реку, если её богиня теперь сама может прогуляться по улицам – и смыть полгорода по одной лишь мимолётной прихоти? Заявившая о себе в тот же день, что и Шулмешарраду, Девятиокая оказалась не более терпимой, чем он, и требовала почитания и задабривания. Вскоре у неё объявились свои жрецы и жрицы, свой ритуал, а там и воздвигся полноценный храм.

Нашлись и те, кто возвеличил неведомого Норсайяка, о котором говорили ракчамая – и который столь незабываемо явил себя несколько поколений назад. В конце концов, шептались люди, разве можно не почитать того, кто своей десницей раздаёт Ме, возводя смертных в ранг небожителей? Не он ли впрямь творец этой неведомой земли – а может, и всех остальных земель? Как знать, не он ли когда-то наделил Ме и Ануннаков с Нунгалене, создателей человечества? Не он ли их и создал?!

На этом месте рассуждения обычно обрывались громогласными обвинениями в богохульстве. Кое-кого из кощунников, помнится, даже заклали на алтарях во славу истинных богов. Новое учение, однако, упорствовало, поднимало голову то здесь, то там. Но в подавляющем большинстве люди хранили верность государю подземелий. Отец людей – вот он, рядом, исправно являя знамения и чудеса. А Норсайяк, если и есть он? Где-то далеко, в никому не ведомом холодом море, ничего не делает для живущих и ничего не требует взамен. Что до него?

Эти рассуждения, как ни странно, внушали Ушумгалю не меньшую тревогу, чем кощунства неумеренных норсайяковцев. Проходили десятилетия, потом и вовсе века, и он всё отчётливее видел, как старые культы постепенно отмирают. По тем же самым причинам – Нингирсу и Уту далеко, государь же наш подземный близко! Кудесники Асарлухи? – а к чему они нам, если воля государя и без того не пускает сюда бесов? Пастухи ещё поминали Шаккана, влюблённые – Инанну, а повитухи – Нинмах, но верность постепенно ослабевала. Слабела верность… утрачивалась вера. Близкое и ощутимое могущество прародителя, Девятиокой и Шулмешарраду затмевало свет далёких Ануннаков. Скудели приношения на алтарях, и затмевалось сияние храмов. Старик видел ночами: грозный ореол ллаарны – или мелам на языке смертных – уже далеко не так ярок над святынями. И в сердце его змеёй вползала печаль.

Но уж загробным владыкам опасаться этого не приходилось. Праотец не стремился упразднить смерть, и потому раздумья о том, что ожидает всех за чертой, всё же омрачали порой думы черноголовых. Другие боги могли отдалиться от тебя, но господин заката всегда был где-то рядом, поджидал с радушной львиной усмешкой, и опричь сверкала мёртвыми глазами его грозная супруга.

И, разумеется, оставались ещё они сами, Ветхие – живым свидетельством о могуществе своих повелителей, ходячим напоминанием об Иркалле. Глядя на этих неподвластных времени стариков, которые выглядели так же и при деде, и при прадеде, люди исполнялись благоговения и смутного ужаса – тот самый настрой, с которым надлежит мыслить о божественном. И, разумеется, оставались другие знамения – более редкие, но и более грозные. Единожды пропустив сквозь себя яд небытия, Ветхие оказались отравлены им навсегда – и время от времени капелька-другая просачивалась наружу. Тогда в присутствии жреца Нергала рассыпалась прахом ткань или ржавел металл, иссыхало растение или падала замертво птица. В такие моменты ужас из смутного делался вполне ясным – а благоговение захлёстывало душу целиком.

Но однажды и этому пришёл конец. И положил его Шулмешарраду.

Могучий царь грезил полным владычеством над черноголовыми, и непокорный град почти у самых границ был ему, ровно бельмо на глазу. Не раз и не два слал он отряды воинов, чтобы привести соседа к покорству и обрушить чужие храмы, возглавить всё единолично – но всякий раз получал достойный отпор. Государь подземелий мог быть иссохшим полутрупом, тенью былого могущества – но всё же он был богом искони, и его могущества, подкреплённого Правом, вполне хватало, чтобы противостоять выскочке как минимум на равных.

Получив этому достаточно свидетельств, эн понял, что действовать нужно иначе. Пока силы заведомо равны, он так и вынужден будет мириться с соседством непокорных. Чтоб ярче воссияли его собственные Ме, чтобы получить право не только на Ирикалаг, но и на землю соседа, он должен увеличить собственное могущество. Стать не просто царём, назначенным свыше – стать чем-то большим, нежели просто человек!

Дальнейшее пришлось складывать по кускам, словно разбитую табличку, прилаживая друг к другу разновеликие фрагменты. Что-то смогли рассказать уцелевшие, что-то пришлось додумать. Как бы то ни было, в конце концов Шулмешарраду утвердился в мысли: чтобы превзойти праотца людей, он должен покорить и пожрать одного из могущественных демонов, коими так богаты эти причудливые земли. Присвоив себе силу убитого чудовища, он непременно станет чем-то другим – грозным, могущественным, непобедимым…

Измыслив этот план, он стал посылать в эден гонцов – следить за обстановкой. Не все возвращались, не все вернувшиеся могли похвастаться известиями, но однажды двое всё-таки сообщили: государь, желание твоё услышано небом, ведь к северу отсюда рыщет Тысячеликий Волк – рождённый, как говорят ракчамая, на заре времён из ядовитой слюны Длинного Врага. Поистине, час настал.

И Шулмешарраду собрал воинов, и благословил их, дав им крепость и бесстрашие львов, а оружие наполнив блеском и жаром всесжигающих молний. И взошёл на колесницу, что шла во главе войска. И покинул крепкие стены Ирикалага, чтобы начать охоту.

Не нашлось уцелевших, чтобы воспеть в веках дерзостный поход царя. Не станем воспевать его и мы.

Скажем только: демон победил.

Великий стон поднялся над городом, когда омрачилась крыша дворца и затмились Ме города, и вот: стоит он, пустой и осиротелый, открытый всем ветрам. Одни поспешили испросить убежища в соседнем Гуд-шар-ане, другие же со стенанием и плачем держались за такие обжитые, такие родные дома, за хозяйство, нажитое великим трудом, надеясь, что буря пройдёт стороной, что найдётся могучий муж, который отстоит Право для себя – и снова наступит порядок. И могучие царедворцы и военачальники, не взятые царём в поход, и впрямь вступили в борьбу за престол – но ни у кого не вышло его занять.

Ведь победителем – и оттого полноправным преемником – Шулмешарраду был сам Тысячеликий Волк. И теперь он шёл на Ирикалаг.

Не для того, чтобы возглавить, отнюдь. Буйному чудищу, что много раз пересекло Крайянос из конца в конец, не было интереса сидеть на месте и повелевать скоплением каких-то убогих глиняных хижин. Нет, им двигало совершенно иное – месть. Эти букашки осмелились посягнуть на него, могучего и необоримого! Какая дерзость! За это они сполна изопьют чашу его гнева!

И вот Тысячеликий Волк обрушился на город, и с ним шли дети его, адские псы. Отец крушил здания и сотрясал землю, щенки же загоняли людей, как дичь, и грызли насмерть. Но и со смертью игра не прекращалась – ведь иные из гончих были призрачными и гонялись за тенями покойников, не давая им найти пути в Иркаллу. И рыдания умерших на разрушенных улицах сменились криками привидений.

И те дальновидные, что первыми пришли под защиту стен Гуд-шар-ана, взмолились сильным града сего: спасите! Пускай не восстанет уже Ирикалаг, нельзя допустить поругания мёртвых! Допустимо ли, чтобы наши братья и сёстры, отцы и матери не достигали страны без возврата, но сходили с ума здесь, в каламе, и сеяли гибель и раздор среди живущих?!

Слова эти достигли ушей и взволновали сердца. И тогда Ветхие выступили в поход.

Ушумгаль, верховный жрец, шёл во главе, и остальные следовали за ним. Яд растекался от них, и земля под стопами иссыхала и трескалась, а воздух густел и приобретал вкус пыли. Чем дальше отходили они от стен Гуд-шар-ана, тем сильнее распространялась пагуба, пока наконец не повисла вокруг них тёмным облаком, до того зримым, что стражи со стен испуганно перешёптывались, глядя вслед бритоголовым. А те шли и шли вперёд, навстречу новым беглецам, вздымающимся столпам пыли и нечеловеческому вою. И наконец вступили в умирающий город.

Здесь они замедлили и прежде небыстрый шаг – никогда прежде с ними не случалось ничего похожего. Впервые на их памяти видимый и невидимый миры смешались почти до полной неразличимости. Плотское и земное затмилось, ушло в несвязанность – укрытое кисеями дыма, тучами праха и вихрями разлетающегося щебня, на глазах теряющее форму, стремящееся к первородной безликости Абзу. И напротив – призрачное и скрытое здесь не таилось, а бросалось в глаза и уши. Мёртвые не взывали из-за тонкой, но нерушимой грани – они были тут, рядом, руку лишь протяни. Стон их – в ушах, обличье – то проступает в клубах пыли и чада, то возникает промельком на краю зрения. Заломленные руки, разинутые в ужасе рты…

Сквозь смятение и разрушения носятся они. Тоже не разберёшь – живые или мёртвые, во плоти или без неё? Истинно есть – или только мерещатся, чудятся в кошмарной неразберихе?! Псы – если можно назвать этих тварей псами. Одни мелькают вдали, другие проносятся совсем близко, но отшатываются, почуяв яд, снова скрываются в клубящемся мраке. Косматые, гладкошёрстные и лысые, угольно-чёрные и ярко пылающие, поросшие змеями или длинными иглами. У той образины четыре глаза, у этой – всего один, но громадный, размером с целое блюдо. У этого кобеля две головы, у того вообще три, а этот преспокойно обходится и без единственной – из обрубка шеи бьют снопы голубоватых искр. Над головами проносится чешуйчатая тень – парит на широких крыльях.

А вдали, за всем этим бесчинством, ровняет с землёй царский дворец сам прародитель этой своры, Тысячеликий Волк. В первую очередь его слышно – даже до стен Гуд-шар-ана доносится его голос: оглушительная смесь лая и воя, смешанная с рёвом пламени и клокотанием яда. Но различить самого демона тоже немудрено – выше самого большого зиккурата, выше любого существа, которое можно помыслить, Тысячеликий Волк вздымается над пожарищами и тучами, восстаёт из моря разрушения, отовсюду можно различить, как проступают вдали его контуры.

Одного взгляда достаточно, чтобы понять, как он заработал своё имя. Бесформенное тело словно кипит, беспрестанно вспучивается изнутри буграми, которые оборачиваются новыми головами, лапами, хвостами… Другие в то же самое время уменьшаются и прячутся обратно в плоть, чтобы хватило место новым. Тысячи морд, и ни одна не похожа на другую – широкие и узкие, плоские и вытянутые, извергающие серный дым и бурлящую отраву. Здесь волки и шакалы, фенеки и корсаки, гончие борзые и пастушьи псы, и сотни других, которым и названия не подобрать. Столь же разнообразны и лапы – длинные и короткие, тощие и массивные, однотонные и полосатые. Разноцветная шерсть – волнами по телу. Хвосты – лес, где нет ни одного одинакового дерева. Своим обликом демон как будто готов посрамить и легендарного Хуваву, стража кедрового леса.

У того, говорят, были грозные лучи сияния – внушающая ужас ллаарна – но и в этом Тысячеликий не отстаёт. Земля готова повиноваться ему, и, чувствуя гнев и ярость демона, сама принимает посильное участие в разрушении. Воздух дрожит и закручивается от скрытых сил, горит невидимым огнём, дрожит под ногами твердь – и здания обращаются в ничто, словно и не стоял здесь никогда город. Люди погибают на месте – и становятся игрушкой для адских псов, которые и здесь продолжают мучить и терзать их длинными зубами. Воля господина заката хранит жрецов, но даже им не по себе в этом буйстве нечеловеческого и бесчеловечного.

И они знают, что падением Ирикалага всё может не закончиться. Сейчас, на пике ярости и на покорной ему земле, сам без малого владыка, Тысячеликий Волк вполне может обратить внимание и на Гуд-шар-ан – и кто поручится, что город устоит? Отродье Хендурсанги уже истребило одного владыку, а государь подземелий всё-таки очень плох. Стража на стенах, оставшихся за спиной, замерла в оцепенении, сжимает древки копий побледневшими пальцами. Знает: случись неминуемое, противопоставить бесам будет нечего.

Ветхие переглядываются и кивают друг другу. Замысел обговорен ещё в городе, пора приступать. Ни слова не вымолвив, жрецы расходятся в разные стороны, углубляясь в город… и не только в город. Каждый из них до малой степени остаётся дырой, крохотной прорехой, ведущей из калама в Кур – и сейчас они позволяют краям этой прорехи расползтись, как бы гостеприимно отверзая дверь: все сюда! Всем рады, всех ждут! Бесовские гончие шарахаются в стороны от жрецов, истекающих ядом небытия – зато умершие стекаются к ним со всех сторон. Проводники на ту сторону, сегодня Ветхие выполняют свою задачу в последний раз, сами превращаясь во врата, которыми сонмы погибших уйдут в страну без возврата.

Все они – кроме Ушумгаля. Тот идёт прямо к Тысячеликому Волку и держит дверь плотно закрытой, как и обычно – но за ней копится тьма, набирает силу присутствие. Сам Эрра, Нергал, Месламтаэа-Лугальгирра смотрит сейчас глазами верховного жреца – и взгляд его становится всё более внимательным и пристальным. Внимание божества собирается за плечами слуги, как тяжёлая грозовая туча – и хотя она пока ещё там, за гранью, её тень уже накрывает весь город недвусмысленным предзнаменованием.

– Уходи, – говорит он, не сводя взгляд с Тысячеликого, не заботясь, слышит бес или нет. Тень за его плечами должна быть и так внятна чудовищу. – Уходи, тварь, пока я не задал вопрос, о котором ты даже не хочешь думать. Пока сюда не пришёл тот, кто выше меня, и не забрал с собою всех твоих щенков, а то и тебя самого. Уходи, слышишь меня?

И тот уходит. Разворачивается на месте – там, где росли головы, прорастают хвосты, на месте хвостов же вспучиваются новые головы – и устремляется прочь, в эден. За ним, гавкая и завывая, несётся многоликая стая. Стоя на месте, верховный жрец глядит на этот исход, смотрит, как демоны покидают разрушенный город, оставляя его соседа нетронутым.

Но уходят они не до конца. Тысячеликий Волк бежал, но остался непобеждённым – и Право осталось за ним. Пока он жив, никто не сможет оспорить у него эти руины – а сам Волк защищать их точно не станет. Ирикалаг пал навсегда. Больше не калам, не освоенная людьми земля. Отныне и навсегда – эден. Или, как говорят ракчамая – дикоземье.

И ещё другой исход притягивает к себе внимание Старика. Даже два исхода. Исход мертвецов, чьи бесплотные тени одна за другой исчезают в Иркалле, чтобы больше не тревожить живущих. И исход его учеников – других Ветхих. Углубляясь в призрачный мир, уводя за собою мёртвых, они сами оказались так глубоко, что для них тоже не нашлось возврата. Их двери распахнулись так широко, что поглотили и косяк, и стены – а есть ли дверь без стен и косяка? Есть лишь пустое место. Спустя века господин заката объявил служение Ветхих оконченным и принял их к себе. Проводив в последний путь Ирикалаг, они выполнили свою задачу.

Все, кроме Ушумгаля.

За что?! – забывшись, кричит он, не зная, исходит ли вопль из уст или из одного лишь сердца. – Чем я провинился, что ты оставляешь меня, владыка?! Ответ бросает жреца на колени – не потому, что господин заката разгневан. Лишь потому, что тот всё ещё стоит за плечами, и его голос слишком тяжёл. Память, отвечает Львоголовый. Кем же я буду, если не останется никого на земле, чтобы помнить и чествовать меня? И каково будет собратьям твоим, если некому будет дорожить их беспримерным подвигом? Оставайся, старик. Последний день Ирикалага – твоё наследие, и ты пронесёшь его сквозь оставшиеся тебе века.

Возвращение в Гуд-шар-ан выдалось безрадостным. Все ликовали, что родной город удалось отстоять – но и сетовали, что павший Ирикалаг не выйдет прибрать к рукам. Что до Ушумгаля – и прежде-то встречаемый с опаской, теперь он вызывал в людях ужас. А как ещё воспринимать человека, который прогнал самого Тысячеликого Волка, убившего живого бога Шулмешарраду?! Да и возвращение в одиночку не прибавило ему сочувствия в глазах горожан. Вскоре на всяком углу шептались, будто Ушумгаль принёс всех младших жрецов в жертву Нергалу, и лишь тогда-то, мол, ужасающий господин заката согласился явить свою силу и отвести чудовище от порога.

Старик быстро понял, что объяснять им, как обстояли дела в действительности, бесполезно. Он продолжал нести службу в храме – теперь уже в одиночку. Его боялись – но остаться без должного захоронения боялись ещё больше, поэтому храм продолжал стоять. Один из первых. Один из последних. Шли десятилетия, и Ушумгаль с грустью следил, как погасает ореол над одной святыней… над другой…

А потом настал день, когда пришли посланники от Тлакхотала, основавшего на другом берегу великий город Калаоган. Город для мертвецов. Привозите ваших мёртвых ко мне, говорил он, и там их не коснутся ни демоны, ни тлен. В моих хладных склепах они будут вечно лежать, окружённые почётом, и память о них не прейдёт, как не прейдут надписи на несокрушимых белых камнях. Заключим же нерушимый договор – и ваши мёртвые пребудут в покое под моим присмотром, покуда стоит Крайянос.

И Ушумгаль понял, что дни его храма тоже сочтены.

Конечно, это случилось не сразу. Было недоверие, были переговоры и проверки, были обсуждения безопасного и кратчайшего пути с ракчамая – того, что позволит без хлопот доставить мертвеца в Калаоган прежде, чем тело начнёт гнить. Но в конце концов Гуд-шар-ан подписал договор – как и многие другие города равнины.

В тот день последний из Ветхих оставил город. Так начались его скитания.

***

Ушумгаль вынырнул из воспоминаний. Что было, то прошло. Да, после ухода Ветхих ни одна нежить не могла задержаться на этой земле – грань была слишком тонка, и всякий беспокойный дух или бес, надевающий мёртвую плоть, проваливались в Кур быстрее, чем успевали учинить какой-то вред. Пепелище Ирикалага могло бы стать лучшим в Крайяносе кладбищем, но ни у кого не хватило духу претворить подобный замысел в жизнь. Потом возник Калаоган, а со временем о случившемся и вовсе забыли… Как долго, интересно, здесь ещё будут жечь трупы прежде, чем это кто-то заметит?

В переулке ошуюю валяется ещё один покойник. Он присыпан мусором, но чутьё Старика, обострённое недавней свадьбой, с лёгкостью проницает этот обман. Ещё жрец чувствует, что на сей раз демоны ни при чём – кто-то аккуратно перерезал человеку глотку заточенной сталью. Люди, скорбно качает головой Ушумгаль, неужели вам недостаточно тяжело здесь живётся, если вы добавляете ко внешней угрозе собственные мелочные склоки?

А ещё через несколько шагов Старик замирает – вне себя от изумления и гнева. Среди защитных символов, заклинаний и молитв, испещряющих стены, кто-то черканул углём единственное слово: «НЕУКРОТИМЫЙ». Ушумгаль знает, как это следует трактовать. Яростно шипит сквозь стиснутые зубы, позволяет толике яда просочиться наружу – и надпись осыпается вместе с куском штукатурки. Подумать только, уже и сюда дотянулись твои гнусные клешни? Сюда?! Этим людям ты проповедуешь свою «свободу»? На земле, которая уже тысячи лет знает, каково жить не только без истинных богов, но и вообще без владык? Жрец оглядывается на переулок, где лежит жертва какой-то ничтожной свары, озирает окружающий его упадок. Таким ты хочешь видеть Крайянос, тварь?

Что ж, видно – местом он не ошибся, послание богов истолковано верно. Но коли дошло уже до начертаний на стенах – нужно спешить.

– В прошлый раз я добился, чтобы от тебя остались лишь сказки… – бормочет на ходу Старик. – Не добил. В этот раз не останется даже сказок.

Вперёд, вперёд по улице Памяти, сколь бы смехотворным ни казалось её название в свете древней истории этих мест. Вот впереди уже видна и застава, что отграничивает Град Забвения от города Чёрного Сна. Мёртвый Ирикалаг – от живого и процветающего Гуд-шар-ана, превратившегося в Гдароан. Аура государя подземелий, несомненно, не допустит отсюда никаких бесов, и вздохновенных его подданные могут не опасаться… но странники тоже бывают разные, за иными требуется глаз да глаз.

У заставы двое чиновников людского племени, но всё внимание Ушумгаля уделено третьему, который полнится невидимым простому глазу присутствием. Огонёк мелам наполняет изнутри искусно выточенную деревянную фигуру, издали неотличимую от человека – если тебя, конечно, не выучили смотреть и слушать, как некогда Старика. Вот и ещё одно воспоминание старых лет. Тогда, давным-давно, праотец лепил своих посланцев из глины, как некогда первых людей… что ж, со временем меняются не только имена городов.

Под удивлёнными взглядами Ушумгаль земно склонился перед деревянным посланцем и проговорил на иафате:

– Нижайше прошу дозволения предстать у престола Ур-Ишан-Азарила и держать пред ним слово.

В стеклянных глазах куклы будто бы мелькнул интерес.

– Кто просит об этом? – спросила она на том же языке.

– Ллай-огг’Иддин, – второй раз за последние дни Старик перевёл своё имя на язык богов.

– Твоя просьба услышана, Ветхий.

И, перейдя на эмгирийский, чтобы поняли остальные:

– Следуй за мной.

Глава 13

Не всё спокойно в нашем университете. Читателю, должно быть, ещё памятны недавние волнения тлатчтлей в связи с притеснениями, подлинными и надуманными. В этот раз, однако, повод для беспокойства дал студент рода людского, и притом повод настолько весомый, что виновника сочли нужным исключить.

Что же такого сотворил этот Трао Кимал, чтобы подвергнуться остракизму? Прежде, чем изложить детали, позвольте мне представить вашему взору небольшую предысторию.

В начале учебного года приключилась следующая оказия: у третьего курса историков обнаружились досадные несоответствия в расписании. Во-первых, два разных предмета в разных аудиториях оказались поставлены на одно и то же время. Словно этого мало, преподавателем одного из них был поставлен вовсе не профессор Саоман, признанный эксперт в области, читающий этот курс не первый год, а обладатель созвучной фамилии Саоханд с филологического.

Полагаю, читатель, вы вполне можете представить себе великую радость и воодушевление, с которыми сперва студенты, а там и администрация разбирали эту путаницу. Представили? В красках? Хорошо, так давайте же прибавим яркость: это был далеко не первый случай. Особую пикантность подобные смешения приобретают во время сессий, особенно если учесть, что расписание экзаменов нередко появляется в самый последний момент. Сюжет «студенты ищут распорядок сессии» уже стал темой по меньшей мере двух самодеятельных спектаклей, встретивших оглушительный успех, и, по мнению знатоков, вполне достоин бессмертного пера Раккалайде.

Но что это? До меня доносится голос читателя? Кто-то, переворачивая страницу, бормочет: «Я бы не выдержал»? Ну что же, любезный читатель, заверяю: вот коллега Трао Кимал тоже не выдержал. Благо он точно знал виновника: финальным утверждением расписания занимается проректор по учебной работе, и все итоговые недочёты оказываются в его сфере ответственности. Неоднократные жалобы руководству за минувшие годы эффекта не возымели, поэтому третьекурсник решил двинуться другим путём…

Доказать вину коллеги Кимала удалось не сразу, но по итогам расследования, включавшего сопоставление показаний камер наблюдения в нескольких коридорах, стало ясно: именно он, и никто иной, заложил в кабинет проректора устройство отложенного действия, которое в назначенное время принялось распылять смесь ирритантов и сероводорода, заставившую проректора спешно покинуть кабинет буквальным образом в слезах.

За эту-то «выходку», классифицированную как «злостное хулиганство», третьекурсник и был с треском исключён. Что ж, должно быть, нашей мудрой администрации виднее, но всё же позвольте спросить: а что же так? Отчего бы, напротив, не поставить коллеге Трао Кималу «отлично» за знание родной истории и возрождение традиций? В конце концов, в ранние годы университета некомпетентных сотрудников было принято «выкуривать», во время торжественной церемонии отлучения возжигая эссенцию с неприятным запахом.

Как кажется, если не буква, так дух отлично соблюдён, не находите ли?

Д. Т.

***

Динири перевернула страницу. Что тут у нас? Девушка закатила глаза: ну кто бы сомневался, очередной заговор. Ну хорошо, давай-ка вчитаемся…

Как небо обдувает ветер,

Как землю обдувает песок,

Так тело человека пусть обдувает заклинание!

Как южный ветер связан,

Как северный ветер связан,

Так в теле человека болезнь пусть связана!

Она шёпотом повторила слова заклинания, вдумываясь в структуру. Да, всё сходится. Ещё как сходится. Текст выглядит ужасно архаично – едва ли сильно моложе тех табличек, о которых никак не может замолчать её брат! – но в нём есть те же черты, что роднят все до единого врачевательные заговоры, что Ди только видела в своей жизни. Девушка довольно зажмурилась, улыбнулась триумфально, гордая тем, что сформулировала что-то, чего не замечал никто до неё.

Или, во всяком случае, никто из тех, кто писал книги по стародавней медицине.

Несмотря на все нелепицы и противоречия, которыми полнились все эти народные средства, было в них нечто общее, принцип, объединявший их все в систему не менее стройную, чем знакомая ей фармацевтика, просто совершенно иную. И принципом этим был параллелизм.

Сравнения, уподобления, зеркальные структуры. Возьми что-то уже свершившееся, хорошо знакомое и несомненное – и приравняй к нему желаемый результат. Конечно, Динири никогда не слышала, чтобы кто-нибудь вязал ветер, независимо от его направления, но кто знает, как дело обстояло в глазах древних людей? Кроме того, не исключено, что переводчик мог попросту ошибиться или не счесть нужным пояснить поэтическую вольность. Возможно, заклинание просто говорило о штиле. Быть может, его применяли лишь в подходящую погоду или в определённое время года?

То же самое с ингредиентами всяческих зелий и оберегами. Большая их часть с медицинской точки зрения совершенно бесполезна – и спасибо, если не откровенно вредна! Однако если встать на позиции параллелизма – их символика оказывается ясной, как день. Каким-нибудь своим аспектом – чаще всего внешним видом, хотя бывали и исключения – они напоминали либо пострадавший орган, либо один из симптомов болезни. Подобное – подобным, клин клином вышибают, и всё такое. Хочешь избавиться от бородавок – проводи какие-нибудь манипуляции с жабой, страдает зрение – тритоньи глаза и родниковая вода тебе в помощь.

Теперь девушка, возникни у неё такое желание, сама могла бы десятками писать такие смехотворные рецепты. Смехотворные, да – ибо что в них проку? Как теперь поняла Динири, магия мало чем отличалась от детских игр – всё понарошку, берём грубую подделку и притворяемся, что она самая что ни на есть настоящая. Единственная разница – волшебник способен заиграться так, чтобы поверила сама реальность.Так притворяться Ди не умела – и сомневалась, что научится, оставшись в своём уме. В дедовых книгах об этом не было ни слова. В паре давались совершенно невнятные советы – их авторы явно считали неудобоваримую терминологию самоочевидной, – большинство же компиляторов принимало действенность жабьих припарок и колдовских скороговорок как должное, даже не задумываясь, что надуманной поэтической ерунды совершенно недостаточно.

Отложив книгу, Динири встала, потянулась, крутанулась на одной пятке, раскинув руки. Всё-таки можно понять Джола, когда он прыгает до потолка, раскопав какую-нибудь генеалогическую мелочь или выяснив старое имя улицы вместе с историей переименования. Кусочек мира вдруг обретает смысл, и ты, как первооткрыватель, чувствуешь себя сопричастным. Сам как будто становишься более значимым – чуть-чуть, самую капельку. Но всё равно ведь приятно!

Что там у нас на часах?.. Отлично, можно с чистой совестью закрываться. Перевернём табличку, запрём замок. Книга пусть дальше лежит за прилавком – помогает коротать паузы между клиентами. Как там выручка за сегодняшний день?.. Мда, бывало и лучше. Огорчение, однако, было не сильным, и по лестнице Ди взбежала легко – радость открытия была ещё слишком сильна.

Решив отпраздновать интеллектуальную победу, девушка отправилась на кухню – намыть винограда. Правда, мысль, пришедшая на ходу, едва не перебила ей весь аппетит. Она подумала о хеклях. При всей их противоестественной омерзительности, Впускающие Смерть отлично вписывались в новую теорию. Тот же самый параллелизм, только доведённый до крайностей: предельной простоты цепочки и предельной же радикальности уподобления. «У меня боли, а у пациента не боли» – так, наверное, можно в общем виде описать методику хеклей. Никаких тонкостей, страховок, перераспределений, скидок на естественные темпы выздоровления организма. Полное исцеление здесь и сейчас, цена значения не имеет.

Вот уж точно детская непосредственность! Обычные ребятишки, играя во врачей, тоже временами творят такое…

Умеренности им не хватает, вот чего, хмуро подумала Динири, споласкивая виноградную гроздь. Впрочем, это же Калс, о какой умеренности там можно говорить? Там каждый пестует собственный эгоизм, всякий сам себе владыка, каждая идеология превозносится до небес и ни на пядь не уступит соперницам. Ничего удивительного, что даже благой в сущности идеал лекарской самоотверженности превратился там в подобную нездоровую карикатуру.

По одной отщипывая зелёные ягодки и отправляя их в рот, девушка продолжала неспешно размышлять о том и о сём. Сама она познакомилась с принципом меры и его значимостью лет в пять… или всё-таки шесть? Как бы то ни было, Джола ещё на свете не было, разве что планировался на подходе – Ди если и знала, что у неё скоро объявится братик, принять это близко к сердцу ещё не успела. Они тогда всей семьёй выбрались в большой парк… как его? Ну тот самый, к югу от Праведных? Нет, вылетело из головы.

Название вылетело, а вот день остался. Ясный день, раскалённый до звона, полный веселья и задорных криков другой ребятни.

День, когда девочка встретила Девятиокую Змею.

Богиня выползла на берег, подставляя прихотливые извивы собственного тела солнцу. Серебристая чешуя ослепительно сверкала, искрилась, загоралась звёздочками сотен тысяч оттенков – у маленькой Ди не хватило бы слов, чтобы назвать их все. Да она и теперь бы не взялась! Девочка стояла, заворожённая невиданным зрелищем. Ничего прекраснее и быть не могло! Раньше она не встречала змей. Со слов других знала, что их надо бояться, но разве можно бояться такую красоту? Такое чудо! Страшно хотелось подойти и тронуть ладошкой драгоценную чешую, но Ди не решалась. Так и застыла, не в силах ни убежать, ни приблизиться. Смотрела. Смотрела.

А змея, подняв голову, посмотрела на ребёнка в ответ. Глаз у неё было много, больше, чем бывает у зверей, и даже больше, наверное, чем бывает у букашек, раз-два-три-пять; малышка попыталась сосчитать, сбилась, начала сначала, сбилась опять; глаза были необыкновенные, глубокие и мудрые, они были как расплавленное золото, нет, сердолик, или аметист, да нет, всё не то; эти слова она выучила уже в школе, а тогда просто смотрела в глаза богини, уже понимая, что это богиня, одна из хозяев всего большого города, и надо бы, наверное, поклониться, но как же страшно оторвать взгляд, не потому страшно, что нападёт, а возьмёт да исчезнет, и больше никогда в жизни Ди не увидит снова такой сказочной красоты…

Девятиокая попробовала воздух раздвоенным языком. Движение было совершенно нечеловеческим, но ребёнок отчего-то не сомневался: богиня смеётся. Опустив голову на камни, змея заструилась к воде – так ручей вливается в широкую реку. Широко распахнутыми глазами Ди смотрела ей вслед, пока последняя чешуйка хвоста не скрылась в сверкающих волнах. И потом ещё долго не сводила слезящихся от бликов глаз: не покажется ли в воде снова удивительное гибкое тело?.. Нет, так и не показалось.

Тем вечером девочка набралась храбрости и спросила у отца: почему на многих его книжках нарисована змея, обвивающаяся вокруг чаши?

– Потому что змеиный яд, девочка, это очень ценное лекарство, – объяснил Зуух Тимна.

– Как – лекарство?! – захлопала она глазами. – Это яд! От него умирают!

Даже ногой, кажется, топнула от возмущения. Взрослый человек, а такие глупости врёт!

– От лекарств тоже умирают, если принять слишком много. Да, а ты как думала? Всё дело в дозировке. Важно не просто дать больному лекарство – важно отмерить, сколько нужно. В малых дозах и яд, бывает, становится лекарством. А в больших, знаешь, и лекарство ядом…

Это был первый урок фармацевтики, полученный Динири Тимной в жизни.

Даром тот день не прошёл. Кажется, именно с той поры дочка аптекаря так полюбила змей. Рисовала их в альбоме и тетрадях, подолгу разглядывала в живом уголке школы. Плавные движения, шершавые чешуи и неподвижные глаза пленяли её так же, как иных, бывает, умиляют новорожденные котята. В каждой безногой рептилии она словно видела смутный отблеск давней теофании, касаясь же шкуры, думала: интересно, а на что было бы похоже, осмелься я тогда тронуть её чешую?..

Ходить полюбоваться на гадов, как брезгливо называли их остальные, она, наверное, могла бы и чаще – но не делала этого. Как оказалось, принцип умеренности во всём – в малых дозах лекарство, в больших отрава – крепко запал ей в сердце. Она и сама не заметила, как стала руководствоваться им в любом отношении. Работать упорно – но не загонять себя. Отдыхать как следует – но не купаться в бессмысленном безделье. Сдерживаться в проявлении чувств – к чему навязывать другим свою радость или печаль? Не слишком форсить одеждой. Да и вообще тратить поменьше, как можно разумнее, и по возможности что-нибудь откладывать, хотя бы какую-нибудь мелочишку – пригодится, когда действительно настанет нужда.

Разумеется, это вовсе не был какой-то сознательный принцип, кредо, чётко сформулированная жизненная программа. Девочка просто поступала так, как казалось правильным, не всегда отдавая себе отчёт, что именно побуждало её так вести себя. Понадобилось больше десяти лет, чтобы однажды она оглянулась на пройденный путь, вспомнила не только встречу на берегу, но и разговор после неё, и от души рассмеялась: так вот к чему всё это было!

Её смех редко слышал кто-то, кроме родных – а из тех нынче остался один лишь Джол. Иные даже считали, что Динири Тимна вовсе не умеет веселиться. Мало что может быть дальше от истины! Говорившие так просто ни разу не встречали её на Карнавале. Три дня всеобщего веселья раз в году – это, считала девушка, вполне приемлемая дозировка. Время отпустить поводья всегдашней практичности и как следует подурачиться, побесноваться, посумасбродствовать, попробовать что-нибудь новенькое, чтобы было потом, о чём вспоминать. Быть может, с несколько смущённой улыбкой – но никогда с явным стыдом.

Мера во всём, помните ведь?

И всё-таки, размышляла Ди, продолжая смаковать виноградинки, как же нарядиться в этом году? Карнавал уже близко, и все, утверждающие, что он может просто взять и отмениться – дураки и паникёры. И ещё, возможно, продажные сволочи. Первым, кто запустил эти слухи, явно заплатили лазутчики из Анархона, не приходится сомневаться. И они, как ни горько признать, из всех сплетников наиболее разумные: по крайней мере, в их делах прослеживается несомненная логика, только, к сожалению, не обременённая совестью. А вот все те, кто подхватил их байки и сделал общим достоянием, особенно те, кто всерьёз в них поверил… По многим из них наверняка плачет длинный трёхэтажный дом на Колодезной улице.

Кстати, а что, если нарядиться санитаркой Скорбного приюта? Динири помедлила, не донеся ягоду до рта. Мысль была новая и интересная. Отчасти даже остроумная. Она, в конце концов, тоже медик, и нельзя сказать, что стараниями Джола этот дом не видит своей порции эксцентриков. Да и покупатели порой бывают… Девушка разжевала виноградину, поморщилась: та оказалась с кислинкой. Да, мысль неплохая, непохожая на наряды прошлых лет – но какая-то чересчур сдержанная. Карнавал требует большего буйства воображения. Хотя… а что, если изобразить пациентку, которая прикидывается санитаркой? Ди прищурилась, глядя куда-то в неведомую даль. Костюм не по росту и не по фигуре, какой-нибудь элемент, возможно, надет задом наперёд, горсть пятен, немного художественных разрезов, растрёпанная причёска, немного грима… На лице помимо воли расплылась широкая улыбка. То, что надо. В ближайшие дни можно заняться подготовкой.

Надо решить, рассказать Джолу сразу или сделать сюрприз? В любом случае, брат оценит…

Кстати, а где это Джол?

Девушка недоверчиво уставилась на часы и нахмурилась. Перевела взгляд в сторону прихожей и нахмурилась сильнее. Она не сразу сообразила, что показалось в квартире неправильным, но теперь ясно поняла: по всем признакам братца до сих пор нет дома. Куда только провалился? Он обычно возвращается домой задолго до закрытия аптеки. Правда, были пару раз исключения… Но задержаться настолько? Снова недоверчивый взгляд на часы. Загулялся со своей новой подружкой? Или – взглянем правде в глаза – остался у неё ночевать? В конце концов, вырос сорванец, на первом курсе уже… Но в этом случае мог бы и позвонить, предупредить. Да что «мог бы»? – так бы и сделал!

Динири перевела взгляд на тарелку с виноградом, поняла, что следующая ягода встанет поперёк горла, и отодвинула в сторону. Нет, серьёзно, куда подевался Джол? На него это уже совершенно не похоже. Что с ним могло стрястись? Ничего путного в голову не приходило. Всё-таки застрял с кем-то из друзей? Или забыл обо всём где-нибудь в читальном зале? Хотя нет, к этому времени тот уже должен быть закрыт…

Прошло ещё полчаса. Сестра в конец извелась. Пробовала снова сесть за чтение, но сосредоточиться не выходило: она по десять раз читала одну и ту же строчку, прежде чем в сознании оседал хоть какой-то смысл, и немедленно точно так же застревала на следующей. Сна не было ни в одном глазу. Если так будет продолжаться, заснёт она только под утро. Потом выйдет на работу сонной тетерей, что-нибудь напутает, кто-нибудь из клиентов помрёт от заворота кишок или гипертонического криза, будут судить за убийство по неосторожности…

Да что ж за дрянь такая лезет в голову?!

Когда в замке наконец заскрежетал ключ, Динири тотчас сорвалась с места. Метнулась через всю комнату, споткнулась о порог, шёпотом выругалась, восстанавливая равновесие, подняла взгляд…

Джол выглядел ужасно. Наряд беглой пациентки, придуманный не так давно, выглядел исключительно благопристойно в сравнении с тем, во что превратилась одежда брата. Мятая, порванная в паре мест, вся в каких-то пыли и грязи… Шагал он нетвёрдо, держась за бок, на лице кровоподтёк… А особенно удручающее впечатление производила левая рука. Два пальца на ней искривились под неестественными углами, отекли и посинели.

«Ты цел? Где тебя носило? Кто тебя так?!» Ничего из этого Динири не спросила. На язык рвалась добрая тысяча вопросов, но все они могут подождать. Задавать их теперь – терять время. Вместо этого, горько вздохнув, сестра лишь протянула:

– Ой, дурак… – Голос прозвучал неожиданно тонко. – Надо было сразу идти к врачу, а не тащиться сюда… Пошли вниз, горе. Будем тебя осматривать и штопать.

Тот не стал возражать – ни против «дурака», ни против спуска. Бросил на пол сумку – такую же грязную, как и одежда, но в остальном невредимую. «Значит, не ограбили». В очередной раз возблагодарив про себя деда за личную лестницу, брат с сестрой спустились в аптеку. Ди щёлкнула выключателем. Джол доковылял до стула, медленно опустился на него, тяжело выдохнул и, помедлив, принялся расстёгивать пуговицы рубашки здоровой рукой. Поглядев немного на его мучения, сестра вздохнула и пришла на помощь. «Вот уж не думала, что мне придётся к этому вернуться…»

Торс оказался расцвечен живописными синяками под стать лицу. Отбросив в сторону грязную рубаху, Динири вымыла руки дезраствором и, помолившись шёпотом Девятиокой, приступила к осмотру. Брат временами шипел сквозь стиснутые зубы.

– …Здесь больно?

– Терпимо… Ай! – Джол перекосился, когда сестра убрала руку с правого бока.

– Переломов нет, насколько могу судить. Гематомы, вывих двух пальцев левой руки, – подытожила Динири. – Радоваться нечему, может быть куча осложнений… А пострадавшая печень – это вообще хуже некуда. Далеко до дому шёл?

Джол сморщился и промолчал.

– Понятно. Тебе сейчас вообще-то надо лежать и не двигаться. Кстати, ложись. Да, прямо тут. На спину, ноги чуть согни в коленях. Под голову… вот этот мешочек пока подложи, я потом поднимусь за подушкой. Сейчас выдам анальгетик, приложу к ушибам лёд и буду звонить врачу. На дому тут ничего не сделаешь.

– Всё настолько плохо?

– Да уж не радужно! – девушка наконец дала волю чувствам. – Джол, во что ты ввязался? Где тебя вообще так угораздило?

Брат крепко зажмурился. По одной щеке покатилась слеза.

– Не спрашивай, Ди… – горько прошептал он. – Даже не спрашивай…

***

Даже в гуще веселья, бывает, зреет зародыш трагедии.

Слышали ли вы, читатель, что произошло на последней еженедельной ярмарке в приграничье? Очень может статься, что нет – только слухи, которые успели всё переврать и исказить до неузнаваемости. Случившееся уже умудрились выставить чуть ли не разоблачением грандиозного заговора против всего города, проявлением народной смекалки и гражданского мужества.

Давайте я расскажу вам, что случилось на самом деле.

Трао Эсагил, пятидесяти семи лет от роду, уроженец Гдароана, как и последние десять лет, пришёл на ярмарку с тем, чтобы предъявить миру то, что хорошо умеет: искусство фокусника. Трюки, которым, при должном старании и сноровке, может обучиться всякий: «исчезновение» и «появление» предметов, ловкость рук и оптические иллюзии, обставленные с достаточным налётом театральности, чтобы создать впечатление настоящего чуда. На протяжении десяти лет, если позволяло здоровье, господин Эсагил непременно навещал ярмарку, радуя детей и взрослых, получая небольшой приработок в дополнение к скромной зарплате сторожа. Таково было положение вещей, и им были довольны все.

Во всяком случае, до прошлой недели.

Тем вечером некий подвыпивший индивид, ныне находящийся под стражей (его имя стараются не предавать огласке, но, насколько нам удалось установить, это некий Кай Ирлахт), во всеуслышание объявил фокусы «магией» и обвинил господина Эсагила в пособничестве Калсу, чьим агентом тот будто бы является. Ситуация накалилась на удивление быстро. На десяток здравомыслящих, вступившихся за фокусника, пришлось вдвое больше тех, кто готов был увидеть злокозненных агентов Анархона и их пособников во всяком, кто отличается от них.

Драку удалось разнять, однако тяжело пострадавший господин Эсагил сейчас находится в больнице – как и некоторые из его защитников и обидчиков; жизни пяти пострадавших сейчас под угрозой. Славно повеселились наши сограждане на ярмарке, не так ли? Вот итог пустого нетрезвого подозрения – и во что в итоге его превратила молва?

Восхищает ли вас народная смекалка?

Воодушевляет гражданская доблесть?

Д. Т.

***

Когда Джол очнулся, его уже куда-то волокли. Ещё не вполне придя в себя, он дёрнулся, попытался освободиться, пойти самостоятельно. В ответ ему молча выкрутили руку, так, что боль стрельнула далеко в плечо. Журналист подавился собственным хриплым криком и почёл за благо больше не вырываться.

Сознание медленно прояснялось, воспоминания всплывали на поверхность. Воспоминания. Вот напасть. Героический в своём идиотизме поход к реке Траск. Блуждания в промытых ею несуществующих туннелях. Оршонла. Огромный зал, в котором… Зрачки Джола расширились, когда он наконец полностью осознал масштаб произошедшего. «Клянусь владыками чёрного ветра, я влип. Нет, хуже: мне полная жопа».

– Я ничего никому не скажу, – торопливо залепетал он, не в силах сдерживаться. – Я ничего не…

Один из конвоиров молча съездил ему по лицу. Зубы клацнули. Было… больно? Нет. Хуже. Гораздо хуже! Последний раз он получал в морду в какой-то школьной драке, годы назад. Ну, фонарь под глазом, с кем не бывает? Этот удар был жёстче. Гораздо. А ещё с ним пришёл окончательный ужас. Бескрайний. Ледяной. Цепенящий. Тимна впал в прострацию, уже не пытаясь ни говорить, ни двигаться, лишь тяжело дыша, а под сводом черепа островерхими айсбергами дрейфовали мысли. Его тут не держат за человека. Не держат даже за животное. Он – переменная. Бросовый материал. Надо будет – изувечат. Надо будет – убьют. Если он ещё жив – значит, в нём пока видят какую-то пользу.

Его жизнь как таковая не стоит здесь и гроша.

Подавленное этим пониманием, сознание фиксировало обстановку лишь отстранённо. Вот коридор закончился, его втащили в какую-то каморку, бросили на деревянный стул. Руки завели за спинку, быстро и со знанием дела связали. Конвоиры продолжали держаться по бокам и сзади, так, что журналист их толком не видел, но у него создалось впечатление, что пленили его люди, или как минимум очень похожие существа.

Мысли всё возвращались к увиденному. Прекрасно понимая, что с таким знанием не живут, он по журналистской привычке всё равно анализировал доступные данные, раскладывал по полочкам и делал выводы. Подручные Онгира Мезенга изменили курс реки Траск. Запрудили русло, обрушили пол, не важно, что именно, главное, что теперь в верхнем Длеозеопе не осталось ни капли чудо-воды. Теперь вся она течёт через Южную Оршонлу. А что это значит?.. А означает это полновесный ушат густого, духмяного дерьма. Такой подонок, как Онгир, разумеется, своей выгоды не упустит. Наверняка накрутит цены – да, скорее всего, уже накрутил! Слухи о вздорожании заветной водицы до ушей Джола уже не раз доходили. И, скорее всего, этим он не ограничивается – выставляет условия, требует помочь ему против северного соседа, например, или что-нибудь ещё… Короче, всячески дестабилизирует лодку и раскачивает обстановку. Тьфу, наоборот…

И наверняка остальным участникам Пакта приходится идти у него на поводу. Как ни крути, а Траск – едва ли не основа длодвотраакского благосостояния. Тимна со стыдом припомнил свои же давешние размышления – как это такой могучий город может жаловаться на нехватку средств?.. Дурак, много ты понимал! Не видишь, что происходит у тебя под носом! Теперь увидел, доволен?

Доволен Тимна не был – сознание подкидывало сценарии один другого гаже. С таким рычагом давления Онгир, пожалуй, может подмять под себя всю Оршонлу, а это силища. Дальше он, глядишь, окончательно обнаглеет и попробует укрепить свои позиции наверху… может быть, даже на самом верху! Армия нби – это кошмар, о котором не хочется даже думать. Но это слишком брутальный и разрушительный подход, кровопийца, скорее всего, станет действовать тоньше. Пошлёт на поверхность лазутчиков и ассассинов? Жители подземелий слишком приметны, такие разве на карнавале затеряются…

Кровь кромешная! Карнавал негодяев. Он же уже совсем близко! В этой феерии может затеряться что угодно – толпа таалвонтов, эрмульбайдзонские экскурсанты, передвижная лаборатория патафизиков из Сокатль-ни-Мальха или даже гигантский тлатчтль! В это время даже самые параноидальные сквозь пальцы смотрят на заигрывание с магией, если та позволяет сотворить убедительную маскарадную иллюзию. Кто заметит несколько подземных тварей, вынырнувших из канализации для тёмных целей?

Слухи об отмене Карнавала, которые ходят уже не первый месяц. Ну конечно. Наверху сидят отнюдь не дураки – если уж Джол вообразил такой сценарий за считанные минуты, узнав один-единственный факт, там-то точно давно сложили два да три, прибавив заодно какие-нибудь четыре, пять и шесть, о которых студент и представления не имел. С точки зрения безопасности это, наверное, разумно, но стоит только вообразить реакцию добрых жителей… Он представил горожан, без объяснений лишённых любимого праздника, и содрогнулся. Представил, как подземные твари могут воспользоваться начавшимися беспорядками, и содрогнулся ещё сильнее. Хоровод кровавых мыслей вовлекал в себя всё новые и новые образы…

Чтобы отвлечься, Джол пытался понять, сколько прошло времени. Сколько он провёл в отключке, журналист не имел ни малейшего представления. Кажется, ему пережали сонную артерию… Как быстро приходит в себя мозг, когда возобновляется приток крови и прекращается кислородное голодание? Ди вроде что-то говорила на эту тему, или даже отец, пока был жив… Нет, не вспомнить. А по пустому коридору сколько он бежал? Казалось, часы – но Джол не атлет, чтобы столько нестись без передышки, он бы быстро запыхался… С другой стороны, кто знает, как время течёт в коридорах за пределами обычного пространства?

Короче, который нынче был час на поверхности, журналист не мог даже предполагать. Хватились ли его уже? Если нет – то когда хватятся? И даже если хватятся – какой шанс найти его здесь?! Да нет, нет ни малейшего шанса! Джол понял, что его бьёт крупная дрожь. На это, по счастью, охранники не реагировали. Но какая разница? С такими знаниями, как у него, долго не живут… Пусть даже он увидел только краешек картины – плевать. Я здесь сдохну, с неумолимой ясностью понял Тимна. Сдохну, и никто не узнает, что со мной стало. Ни Ди, ни Нати, ни Квих, ни Толливер. Ни Ир-та, вдохновитель этой безумной авантюры. Хорошо, что мы тогда не пошли вдвоём, а то оба бы сдохли ни за хвост крысячий…

Но всё равно. Милостивый государь подземелий Ур-Ишан-Азарил, господин Чёрного Сна и вдохновитель прогресса, я же скоро УМРУ!

Ты ещё жив, старина, напомнил он сам себе. Ну да. Значит, что-то им от тебя ещё надо. Смекаешь, что из этого следует? Не нуди. Разумеется, я на всё соглашусь. Хоть в рабство, Длинный Враг меня зажри, лишь бы живым! Не хочу подыхать так рано! Мне ещё девятнадцати-то не исполнилось!

Дрожь усилилась. Зубы выстукивали что-то аритмичное. Как назло, ничего не происходило. Тусклый свет одинокой потолочной лампы, молчание охранников за спиной, вездесущее липкое присутствие. Всё. Выжидают, сволочи, буркнул внутри кто-то злой и циничный. Маринуют, доводят до кондиции. И у них получается, тоскливо согласился со внутренним мудрецом Джол. Ещё как получается. Хорошо, что перед спуском я сходил в нужник, а то ещё и обделался бы, то-то эти мордовороты бы повеселились…

Это если они вообще умеют веселиться, хмыкнул внутренний циник и на этом умолк.

Время шло. Мысли в голове делались всё более сумбурными и бессвязными. Джол ещё подумал: чего доброго, ещё немного – и такими темпами он устанет бояться. Похоже, местные знатоки душ не зря ели свою грибную похлёбку: почти сразу снаружи раздались шаги. Размеренная поступь приблизилась, деревянная дверь со скрипом провернулась на петлях, и внутрь, странным образом пригнувшись, шагнул лысый двухметровый амбал. Гигант был раздет по пояс, словно бы для того, чтобы все желающие могли сполна оценить его великолепно развитую мускулатуру. Великан вполне мог бы подрабатывать живым анатомическим пособием.

Но всё это оставило Тимну безучастным, прошло почти незамеченным. Его вниманием немедленно завладело нечто иное – до такой степени, что он даже трястись перестал. Не моргая, студент не сводил глаз с конструкции, закреплённой на голове бугая. С помощью сложной системы ремней и уводящих к широким плечам подпорок там держалось небольшое, предельно комфортабельное креслице. На этом сидении пристроилось существо невеликого росточка – сидя в нём было, пожалуй, сантиметров пятнадцать, да и стоя коротенькие ножки едва ли делали его сильно выше. Грузное тельце покрывал пышный серый мех, чуть более короткий красовался на скрещенных ногах и на двух парах рук. На лице волос почти не было, но это обстоятельство не радовало – такое сюрреалистическое нагромождение складок и выростов надо было ещё поискать. К тому же половину его занимали огромные фасеточные глаза.

Помесь лемура и шмеля – вот на что это было похоже.

К своему великому сожалению, журналист знал, кто это такой.

Амбал уселся на пол, скрестив ноги. Даже так восседающий на нём косматый коротышка мог глядеть на Джола свысока.

– Вот он, стало быть, наш нарушитель. – Голос у него оказался высокий, с лёгкой жужжащей нотой, наводящий на мысли о комарином звоне. – Кто бил по лицу?.. Премиальных в этом месяце не получишь. Сказал же: незаметно… Ладно, давайте сюда его вещи.

Оставаясь вне пределов видимости Тимны, один из охранников протянул сумку. Амбал открыл её и по одной принялся подавать седоку найденные предметы. Тот молча анализировал их и вручал обратно. Особенного внимания удостоились именной пропуск в Длеозеоп и тетрадь для заметок.

– Итак, Джол Тимна. Студент Гдароанского университета. Пишет газетные статьи, – констатировал косматый наездник. – Понятно… Разрешаю тебе говорить. Ты знаешь, кто я?

– Вы – Пуддлоус Тринкаттулли, – глухо ответил Джол. – Более известный как Папаша Тринк.

Ошибка исключалась. Какой газетчик никогда не слышал про Папашу Тринка? Крупнейший из воротил преступного мира в Длеозеопе – вот кто это был. Промышлял на границе Нижнего Гдароана и Оршонлы, по слухам, пользовался покровительством Онгира Мезенга, за счёт чего и уходил раз за разом от карающей десницы государя подземелий. Игорный бизнес, контрабанда, притоны, и это, по слухам, ещё не худшее из того, что творилось под его руководством. В подземелья под Переправой он перебрался не так давно, с дюжину, вроде бы, лет назад, но быстро составил себе репутацию – и не только благодаря безжалостной эффективности. Одиозный облик и необычное имя тоже сыграли свою роль. Никто толком не знал, откуда Тринк такой взялся. Крайянос, в конце концов, велик, а простор за разомкнутыми границами – ещё больше.

– Умненький юноша! Соображает, – порадовался Тринк. – Значит, должно быть, договоримся. Вот и скажи-ка мне, умненький юноша: куда тебя такого девать, если ты даже знаешь, кто я?

«Длинный Враг тебя зажри, кретин. Не надо было давать виду, что знаешь, кто он! Теперь точно убьёт!»

– Я ничего не видел! – торопливо крикнул журналист. – Вообще ничего!

– Чего именно ты не видел? – ласково уточнил Папаша Тринк.

– Ничего! Никого! Меня вообще сегодня под землёй не было! Я весь день дома провёл! С лестницы упал!..

Тринк прищёлкнул пальцами. В следующий миг палец самого Тимны пронзило болью: один из охранников резко дёрнул за левый мизинец и вывернул его из сустава. Студент задохнулся от боли и молча разевал рот, как рыба.

– Вот вроде умненький, а дурак дураком, – посетовал крохотный преступник. – Конечно, ты был под землёй: это отмечено в журнале. Не могли не отметить, знаю я гдароанскую бюрократию. Если ты начнёшь кричать, что никуда не спускался, все сразу поймут, что дело нечисто.

«Точно… Я отмечался у охранника». Джол совсем об этом забыл. Что ж, по крайней мере, близкие будут знать, что он сгинул где-то под землёй. Невелико утешение.

– Так что проще тебя, конечно, пришить, – подтвердил его худшие подозрения Тринк. – Проще – но никак нельзя. Ты, сука, студент, а ваш брат у Ур-Ишан-Азарила на хорошем счету. Да ещё и журналист в придачу. Если тебя хоть одна камера засекла на подходах… Ты хоть представляешь, какая вонь поднимется: «Гдароанский журналист исчез в Оршонле»? Именно сейчас?! Ты хоть представляешь, как всем под кашу насрал, сука?!

Всякий намёк на вкрадчивость и степенность исчезли. Тринка трясло от ярости, фантасмагорическое бугристое лицо колыхалось, как студень или пудинг.

– Нет, не представляешь, – злобно процедил он после небольшой паузы. – Ладно, сейчас объясню тебе в деталях. Про обещания серых теней, про…

– Я не хочу ничего знать! – заверещал Тимна в ответ. Сдерживаться было выше его сил, начиналась истерика. – Я ничего не видел, ничего не слышал!!! Отпустите меня, я ничего никому не скажу!!!

Подпрыгнув на месте, Тринк щёлкнул пальцами сразу на обеих верхних руках. В следующий миг безымянный палец разделил участь мизинца, а правый бок взорвался болью. В глазах потемнело. В очередной раз крики обратились в невнятный хрип. «Ди говорила, что зажимать нос, мешая себе чихнуть, нельзя, от этого повышается внутричерепное давление, – тупо подумал журналист. – Интересно, а к чему приводит, когда регулярно давишься криком?..»

– Когда я говорю – ты слушаешь, – наставительно сказал Тринк. – Хотя ты прав, мы не в оперетте, чтобы читать злодейский монолог. Кратко: нам сейчас вообще, вообще не нужно ссориться с вашим владыкой… в смысле, больше прежнего. А ты, сука, просто-таки напрашиваешься стать поводом для славной ссоры. Кстати, а ты точно не провокатор? Разрешаю ответить.

Тимна помотал головой. Сил говорить не было. По счастью, косматый недомерок не увидел в этом очередного неуважения, порицаемого побоями.

– Не то чтобы я тебе верил… – задумчиво продолжил он. – В конце концов, ты сам можешь об этом не знать. На вашем ярусе вечно голова оказывается нараспашку, и сквозняком чего только не занесёт…

Думать было тяжело, но студент на миг испугался: а вдруг правда? Вдруг это государь подземелий заставил его пуститься в самоубийственную вылазку?! На смену испугу пришло равнодушие – Тимне было плевать. Своя глупость или навязанная – результат от этого не изменится, а это главное.

Сейчас бы в живых остаться!

И желательно без новых побоев.

– Провокация… Газета… Хм! – Кажется, размышляя вслух, Тринк наткнулся на какую-то идею. – А вот это можно. Но надо посоветоваться. Жди здесь и никуда не уходи, я быстро! – И, в явном восторге от собственного остроумия, криминальный лорд подёргал за упряжь. Невозмутимый великан поднялся на ноги и вышел, закрыв дверь за собой.

Ожидание потянулось снова. Пожалуй, если бы он уже не дошёл до предела, Тимна напугался бы ещё больше. С кем может советоваться на его счёт Пуддлоус Тринкаттулли, единоличный глава крупнейшей подземной банды? Неужели со своим покровителем? С самим Онгиром Мезенгом?! Или – ужасающая в своей абсурдности мысль, но последние часы были переполнены невозможными событиями – в этом заговоре последнее слово даже не за владыками?!

О каких это «серых тенях» говорил Тринк?

Не думать! Меньше знаешь – дольше живёшь!

Но раздумья – это всё, что отвлекало его от боли. Лицо. Пальцы. Колющая боль в боку. Ещё несколько ушибов полегче. Сердце частило, кажется, временами пропускало удары. Раздумья позволяли хоть немного заглушить, отодвинуть на задний план страдания организма – но и сами по себе мучали не хуже.

Джол не сомневался, что, если всё-таки переживёт этот день, навсегда запомнит его самым кошмарным в жизни.

Время тянулось агонически медленно. Но шаги в коридоре раздались вновь, отверзлась дверь, и лысый амбал снова внёс на своей голове Папашу Тринка. Мохнатый мафиозо явно был чем-то доволен и аж подпрыгивал на месте от возбуждения.

– Дождался? Молодец! – похвалил он связанного пленника. – Ну что, дружок, радуйся: тебе предстоит снова насрать под кашу, не под нашу, а под вашу! А для этого ты должен быть живым, что уже, согласись, весомый повод для радости. Согласись, я сказал!

– Ура, – выдавил из себя Тимна.

– Не слышу восторга, – отметил Тринк, – но спишем это на общую плачевность твоего состояния. Кстати да, придётся по уши накачать тебя обезболивающим, чтобы ты вообще смог доползти до своей норы. Перекрёсток Эттенгена и Инлоры, правильно?

Подтекст предельно ясен: мы знаем, где ты живёшь.

– Вижу, что правильно и что ты всё понял. Умница. Я же сказал, что сработаемся! Ну вот мы тебя и отпустим… спокойно работать. Писать дальше статейки в своё «Пробуждение». А мы тебе время от времени будем рассказывать, о чём писать. Пожалуй, я уже знаю, о чём будет твоя первая статья. Она замечательно объяснит, кстати, где тебя носило и почему ты вернулся в таком виде.

Тринк мечтательно помолчал и добавил:

– И заодно принесёт массу другой пользы.

***

Уже много месяцев никто не в силах попасть в Малахитовый зал Большого Отвала – центрального музея Нижнего Гдароана. В результате лучшая из экспозиций – выставка ювелирных изделий – закрыта для публики. Администрация музея официально заявляет, что всё дело в сложной и кропотливой реставрации нескольких экспонатов, требующих работы тончайшей и деликатной, а потому чрезвычайно длительной.

К сожалению, читатель, это может не быть правдой. Из конфиденциальных источников нам поступило другое возможное объяснение случившемуся.

Согласно им, несколько экспонатов бесследно исчезли. А именно – позолоченный церемониальный шлем, серебряная пектораль, пояс, украшенный изумрудами, а также золотые наручи. Вместе они, предположительно, составляли набор парадных царских регалий и выставлялись в одной витрине, надетые на манекен. Столь впечатляющая экспозиция закономерным образом заняла самый центр зала – и после её бесследного и кажущегося необъяснимым исчезновения его пришлось закрыть.

К этой, вне всякого сомнения, возмутительной и ничем не подкреплённой версии следует, тем не менее, добавить следующие факты.

За день до предположительной пропажи и несомненного закрытия зала из штата музея уволился некто Хашаха Имг. На работу он был принят по рекомендации старого сотрудника (к слову сказать, уволившегося в прошлом году), и потому ознакомление начальства с его жизнеописанием было не слишком внимательным. Меж тем стоит отметить, что господин Имг – не коренной гдароанец, а уроженец Ризомы.

Через три дня после закрытия зала двое свидетелей видели Хашаху Имга на территории Ручейни. Область грунтовых вод Девятиокой закономерным образом не принадлежит ни Гдароану, ни Ризоме, выступая продолжением владений богини в Длеозеоп, и порой служит, подобно Сонби, нейтральной территорией для переговоров, хотя чаще на ней происходят стычки между жителями районов. В этот раз, однако, налицо был первый случай: по утверждениям свидетелей, господин Имг оживлённо торговался с представительным мужчиной, облачённым по левобережной моде. Предмет торгов неясен, однако один из свидетелей показал, что неизвестный уходил с компактным, но тяжёлым грузом.

Если мы на миг допускаем недостойную инсинуацию о судьбе музейных экспонатов – как знать, не всплывут ли они в какой-нибудь частной коллекции Валитана?

К сожалению, вашему покорному слуге не удалось и вряд ли удастся выяснить больше. Ручейня – негостеприимное место, где маргиналы, вытесненные из подземных городов, пытаются выжить вопреки неодобрению Девятиокой (как правило, попытки эти оказываются недолгими). Сбор свидетельств не пришёлся им по вкусу, и в настоящий момент покорнейше ваш залечивает раны от этого досадного столкновения…

Д. Т.

***

Этим утром Динири вознесла молитву Девятиокой. Молилась долго, истово, от сердца, путаясь в словах и не обращая на это внимания, веря, что богиня услышит и поймёт. Сама не заметила, как впала в какой-то полутранс, заговорила почти стихами, прося: пусть как было раньше, так станет сейчас, как чисты воды твои, так чиста пусть сделается наша совесть, как полно русло твоё, да заполнится наша жизнь, и не утопи в яде своём, но исцели хвори наши… Поняла, что уподобляется какому-то аенарскому заклинателю, сбилась, с тяжким вздохом замолчала.

Облегчения молитва не принесла.

Джол лежал в больнице четвёртый день. Врачи заверяли, что жизнь его уже вне опасности, но риск осложнений всё ещё очень велик, как и шанс, что они останутся с ним на всю жизнь, если ничего не предпринять. Они и делали, что могли, но сразу предупреждали: мы не чудотворцы, и силы наши, увы, ограничены.

Она навещала брата каждый вечер. Было нелегко – настроение Джола оставалось крайне подавленным… даже хуже. Взгляд у него сделался каким-то опасливым, затравленным; на стены палаты, докторов и медсестёр, порой даже на саму Ди он поглядывал так, словно сомневался: действительно ли то, что он видит, именно то, чем кажется? Можно ли этому доверять?!

Девушка тяжело вздохнула. Вспоминать было неприятно. Знать бы ещё, что же с ним всё-таки приключилось?..

Лучше сосредоточься на работе, сказала она себе. Дельный совет, но не такой уж лёгкий в отсутствие клиентов. Вон, старый господин Иминхал уже который день не заходит. Поди узнай, что тут думать: то ли лучше стало, то ли в ящик сыграл? Хотелось бы думать, конечно, что первое, но как вспомнишь, сколько ему лет…

Дверь отворилась, впуская шум перекрёстка. Неужели всё-таки он? Динири прищурилась, разглядывая силуэт на фоне яркого проёма. Лица ещё не видать, но грузная фигура, старомодный коричневый костюм, шаркающая походка… Всё-таки жив. Девушка с облегчением улыбнулась: хоть что-то в этом мире в порядке!

– Здравствуйте, господин Иминхал!

– Здравствуй, Динири. Но сразу должен разочаровать: я не тот, за кого ты меня приняла. Во избежание дальнейших недоразумений, знаешь ли.

Она растерялась. Что? О чём это он? И голос какой-то… Улыбка медленно таяла, а Ди с растущим пониманием вглядывалась в лицо, расплывчатое, как воспоминание… а то, отвечая подозрениям, прорастало изнутри густой бурой шестью.

– Еккуих Биллихо? – мрачно спросила она.

– Виновен, – грустно признало чудовище из шкафа. – Прости, что ненамеренно ввёл в заблуждение. Я просто хотел узнать: как там Джол? С ним можно увидеться?

– Он в больнице.

– Всё настолько плохо?

– По правде? Да, дрянь дело.

Помолчали.

– Признаюсь, пару дней не видя его в университете, я не особо встревожился. Мало ли что бывает. Но когда Ацулахту пришло вот это… – линсардист извлёк откуда-то лист бумаги, – все мы изрядно встревожились. Ты читала?

Девушка скользнула взглядом по верхней строке: «Уже много месяцев никто не в силах попасть в Малахитовый зал…»

– Читала, – со вздохом признала она. – Он всех врачей на уши поднял. Они: вам покой нужен, и левую руку тревожить нельзя, куда тут писать?! Газета подождёт! А он упёрся: срочно, срочно, срочно! Словно его жизнь от этой статьи зависит!

– Ты в это веришь?

– Что она от неё зависит?

– В написанное в статье.

Новый вздох:

– Нет. Джол не умеет врать. Читатели, которые его не знают, может, и поверят, но я-то… Он ни в какую не хочет рассказывать, что с ним случилось и кто его так отмутузил. И… знаешь, по-моему, ему страшно. Во что бы он ни ввязался, это ещё не закончилось. Кажется, он сейчас никому не доверяет. Его хотели навестить ребята из этого их длеозеопского кружка – он их на порог не пустил. Ассоциации… Квих, может, ты к нему зайдёшь?

Сама от себя не ожидала. И глупый, вообще-то, вопрос: он же сам спросил, можно ли навестить Джола, нет? Первым делом. Дай адрес больницы, и пусть идёт прямым ходом…

– Нет, – после недолгих раздумий качнул головой линсардист. – Наверное, не стоит. В таком состоянии… Это навредит и ему, и мне. Мало ли в чём он меня заподозрит?

И за дело небось, мрачно подумала девушка. Мимолётная симпатия к малодушному философу разом испарилась. Превратился невесть во что, теперь больного «друга» навестить боишься! Некстати вспомнилась пропавшая брошь – найти её так и не вышло. Джол грешил на тлатчтлей, но откуда у них в квартире тлатчтли? Им запахи из аптеки не по нутру, проверено на почтаре Нкайельте. Нет уж, Еккуих Биллихо – кандидат куда вероятней…

– Раз больному нужен покой, – обеспечим покой, – продолжал Квих. – Ты сказала, рука? Перелом?

– Вывих двух пальцев. А ещё множественные ушибы и травма печени. Ему уже сделали операцию, но всё равно… – Динири одной выразительной гримасой передала, что проблема далеко не решена.

Философ в ответ содрогнулся всем телом. В случае линсардиста это была вовсе не метафора: видимая волна пробежала по косматой туше от макушки до пят, словно по отражению в воде только что ударили палкой.

– Чего-то подобного мы с Толливером и опасались. На такой случай он просил передать. Держи.

На прилавок легла пачка купюр. При виде толщины и номинала девушка почувствовала, как к горлу подступает комок. Закашлялась, спросила:

– Это ещё что?..

– Плата Впускающему Смерть.

Первым бессознательным порывом было отказаться, но разумная часть Ди тотчас выступила вперёд и закатила бунтующей дуре пощёчину. Потом кобениться будешь. Хекли тебе противны? А твоя брезгливость тебе дороже здоровья и жизни брата? Ты сама не обратилась к закутанным в чёрное целителям по одной-единственной причине.

Вот она, лежит перед тобой.

– Их средний гонорар выглядит примерно так. Йонсом знает, что вам такую сумму не собрать. И знает, что в обычных условиях принять такой подарок вам не позволит гордость. Но сейчас… он говорит, что это меньшее, что он может сделать.

– Спасибо, – тихо сказала Динири, убирая деньги. – Ему и тебе.

Монстр из шкафа только молча поклонился. Теперь в нём уже почти не было зверообразности – человек как человек, её ровесник, высокий, усатый.

Помолчали ещё. Квих медлил, не торопясь уходить. Казалось, он хочет сказать что-то ещё, но не решается. Знает, вдруг уверилась девушка. Знает, где пропавшая брошь, и собирается с духом, чтобы признаться. В следующий миг опалил стыд. О чём только думаешь?! Он пришёл, беспокоясь о твоём брате, принёс от их общего друга деньги на дорогостоящее лечение – сам, по доброй воле, даже не думая утаить и присвоить себе… А ты продолжаешь его подозревать, зная, что его плоть отражает всякую мысль!

Джол был прав. Надо бы это прекращать.

И Квих тоже прав. Не надо бы им сейчас видеться.

– Спасибо, – зачем-то повторила она. Подумав, добавила: – Спасибо, что зашёл.

Линсардист снова кивнул и вышел, не оглядываясь.

Глава 14

Зерно проклюнулось. Тонкие корешки раздвигали крупицы грунта, разыскивая питательные вещества и влагу, углублялись, а первый зелёный росток уже упрямо стремился в противоположном направлении – ввысь, к солнцу и ветру. Пробился наружу, воспрял, медленно расправляя зачаточные листики. Льющийся свет щедро одарил его теплом, любовью и силой. Да! Ещё! Какой… восторг! Безмолвная, тёмная суть растения трепетала в экстазе, который не могла выразить иначе как буйным ростом. Наливаясь соками, приходящими из-под земли, хрупкий побег делался крепче и выше, оборачиваясь гудящим стволом, выбрасывал всё новые и новые побеги, порождал десятками почки, из которых проклёвывались зелёные листья – огромные, широкие листья, чтобы уловить ещё больше драгоценного света, не упустить ни единого лучика! Что может сравниться с этим сладостным трепетом, когда поток тепла и сияния пронзает зелёную пластинку насквозь, принося умиротворение и сытость?

В считанные секунды на дне шкатулки распустилось крохотное, едва заметное глазу, дерево, и Скангаль это знал. Не просто видел – чувствовал каждый миг роста, направлял его своей волей, усекал одни порывы и пестовал другие, культивируя невиданную, невозможную во внешнем мире жизнеформу – микроскопический уншампуй.

Он снова и снова вспоминал собственное преображение, пройденное под руководством Неи, и дар Двойственной горы. Сравнивал… и понимал: бесполезно. Совершенно несопоставимые миры опыта, предельно разные языки. Слух, зрение? Он пользовался ими с рождения! Да, до поры он не подозревал, что те могут достигать подобной остроты, но в целом его картина мира не изменилась – просто стала богаче, полнее деталями и нюансами. Теперь же…

Теперь же оказалось, что он смотрел только на часть триптиха… нет, чушь! Никуда не годная аналогия. Скорее уж закуток в музее восковых фигур вдруг обернулся театральной сценой, набрав целое новое измерение: время! Концептуальная метаморфоза, радикальный сдвиг! То же самое испытал на себе и Виннего Скангаль. Совершенно внезапно теперь у него прорезалось новое чувство, аналогов которому он прежде не знал. Мир не просто обогатился – он вдруг раздвинулся в совершенно незнакомом направлении!

И в то же время – вот парадокс! – это направление было продолжением самого разума учёного. О, одно дело рассуждать о том, как мышление протекает вне тела, о том, что мыслишь знаками на листе бумаги или стенами дома, который превратил в дворец памяти… Другое же дело – испытать это не метафорически, но буквально! Чувствовать шкатулкой, думать шкатулкой, быть шкатулкой – осознать её частью собственного Я.

Сравнить каскад новых впечатлений и эмоций было действительно не с чем. В первые мгновения мозг не справлялся, пытаясь подобрать хоть какой-то адекватный способ отображения новых сведений и идей. Кроме общего осознания – я сделал, я сумел, заявил Право, я владыка, один из божков Крайяноса, я бог, бог, бог! – в первые секунды профессор не мог разобрать ничего больше, встреченный лавиной хаотичных, неоформленных образов. Перед глазами плясали пятна ярких красок, ноздри заполняли неуместные запахи – чернила, бекон, формалин, – в голове всплывали обрывки мелодий и песенок, левую руку от ногтей до плеча охватывала щекотка, чтобы потом превратиться в чередование жара и холода на правой ступне… Помутилось в голове, Скангаль попытался ухватиться за стол, промахнулся, упал. Встревоженная химера тотчас подбежала, заглянула в глаза, села рядом. Привалившись к тёплому боку, учёный зажмурился и попытался сосредоточиться.

В мешанине раздражителей проступала всё большая упорядоченность – кажется, мозг на лету учился интерпретировать новые данные, приспосабливался сам и приспосабливал их к себе. Вкус свежего хлеба исчез с языка, сгинули посторонние запахи и температурные ощущения. Поток постепенно интериоризировался, преображался из случайных внешних раздражителей в глубокое внутреннее понимание. В воображении бегло мелькнули огромная математическая таблица, запутанная инженерная схема; чуть дольше задержались лаборатория химика и студия художника. Явно шёл ассоциативный перебор образов.

Наконец, профессор понял, что перед его внутренним взором видна классная доска. Набор разноцветных мелков, влажная тряпка и чаша с водой – всё на месте. А половину огромного тёмного поля занимает большая красочная схема – множество слов, словосочетаний, картинок, заключённых в пузыри разных форм и связанных разноцветными линиями и стрелками. Подобные рисунки порой называют «ментальными картами» – Скангаль сам нередко рисовал такие, чтобы упорядочить знания по какому-то вопросу. Учёный пытливо вгляделся, разбирая отдельные надписи. Впрочем, с обычным зрением это не имело ничего общего – он просто сосредотачивался, и понимание очередного узла яркой паутины приходило само.

Линейные размеры: длина-ширина-высота. Общий объём. Наполнение: земля, домики, букашки и черви. Температурный режим. Влажность… Сила тяжести. Конфигурация пространства!Релятивный размер! Свойства границ!Ход времени!.. У Скангаля аж дыхание перехватило. Сотни параметров. Бесчисленные связи между всеми ними. Связи, которые он может переделать в любой момент – тряпка и мелки прямо перед ним! И на доске ещё полным-полно свободного места… Места, куда он может вписать собственные дополнения и законы!

Это всё было как-то слишком. Когда учёный открыл глаза, грифельная доска никуда не делась – отодвинулась вглубь сознания, но осталась на фоне. Так мы обычно игнорируем биение собственного сердца или ощущение прилегающей к телу одежды. Но стоит ритму сбиться или ткани – собраться в неудобную складку, причиняющую дискомфорт… Воображаемый рисунок ежесекундно едва заметно обновлялся, реагируя на малейшие изменения положения дел в шкатулке. Скангаль мог не сомневаться: стоит какому-нибудь жучку умереть или вылупиться из яйца, он немедленно об этом узнает.

Утешительно, нечего сказать.

Утомлённый подготовкой к церемонии и самой церемонией, вспышкой гнева, внезапным апофеозом и его откровениями, учёный решил, что самое время лечь спать, чтобы утром обдумать всё на ясную голову. На миг усомнился, что сумеет уснуть, но тем не менее встал с пола, переоделся в ночное и залез в постель. Сознание ускользнуло уже через пару минут после того, как голова коснулась подушки.

Полночи грезилась окаянная схема. Скангаль ворочался с боку на бок, недовольно ворчал, потом стёр какой-то особо надоедливый участок и принялся набрасывать вместо него домики родного Алабанти. Увлёкся, провалился в сон о родном городе, гулял какое-то время по его улицам, ненадолго проснулся и уснул уже без сновидений.

Наутро учёный озадаченно разглядывал содержимое шкатулки, почёсывая затылок. За ночь оно решительно переменилось. Кривоватые сарайчики, которые он собственноручно выстругал, сгинули бесследно. Вместо них сердцевину шкатулки занимал городской центр Алабанти – крошечный, но совершенно несомненный: вот площадь Серебряного Фонтана, вот Оленья улица, церковь Пятидесяти святых, Вольный университет… Микроскопических людей в домах и на улицах не было – вместо них копошились беспозвоночные, кажущиеся в этом окружении чудовищно громадными, – но в остальном детализация могла посрамить и лучшие из творений Дзаэйды.

Скангаль сосредоточился на воображаемой доске. Ого. Вон оно как… На том месте, где прежде были нарисованы деревянные домишки – так же тяп-ляписто и условно, как они были сделаны, – теперь красовалось гиперреалистичное изображение города. С общим стилем грифельной доски и меловых рисунков оно не вязалось никак – казалось, кто-то наклеил фрагмент масляной картины или прорубил в доске окно…

Или вписал фрагмент своего сна, подвёл итог профессор, вспомнив ночные грёзы. В конце концов, грифель, мел – всё это просто символы. Репрезентации, которыми сознание пытается совладать с совершенно нечеловеческим – и даже, возможно, недозволенным человеку… Отставить! – прикрикнул на себя учёный голосом старшего брата, военной косточки. Умыться, переодеться – и марш завтракать! А уж после, на сытый желудок, уже можно поупражняться в метафизике.

И в теоретической, и в прикладной.

Скангаль так и не выяснил, какого пола было владевшее домом существо и к какому виду принадлежало, но готовило оно отменно. Каша этим утром выдалась на славу – четыре вида круп, да ещё пряности!.. Профессор никогда не числил себя искушённым гурманом, но завтрак всемерно одобрил. Ел не торопясь, смакуя всякую ложку и позволяя ленивой цепочке мыслей скользить по ассоциации от одного предмета убранства к другому. Испытанный метод: учёный быстро отвлёкся, а там и увлёкся. Вот эта навесная полка явно отличается от остальных: несмотря на старательную попытку сохранить общий стиль, всё равно видно, что она была добавлена к интерьеру позже. Перестало хватать места? Или же предыдущая полка оказалась сломана за гранью восстановления, и её пришлось заменить? Интересно, что же за история могла приключиться, что привела к такому итогу… Буйный постоялец? Родственная ссора? Неудавшийся магический эксперимент – тут, в конце концов, Аенарий? Или даже порча, прилетевшая от недружественно настроенных соседей?

Тут Скангаль осадил себя. Такими темпами, чего доброго, он сочинит об этой полке целый роман! Ещё чего не хватало… Зато по возвращении домой, буде кто из знакомых господ-литераторов начнёт жаловаться на нехватку идей, этот случай можно ставить им в пример. Зёрна историй повсюду – только успевай записывать!

Отставив опустевшую тарелку, этноэзотерик встал и потянулся. Трапеза окончательно прогнала сонливость – Виннего Скангаль знал многих, кто жаловался на ровно противоположный эффект, но никогда их не понимал, – так что он полагал себя всецело готовым к подвигам. Итак, долой праздное сочинительство! Нас ждёт наука!

Словно только этого и дожидаясь, ментальная карта развернулась перед внутренним взором. Да, теперь-то – профессор по достоинству оценил каламбур – она действительно ментальная. Скангаль вдруг понял, что находится целым этажом ниже шкатулки и в полусотне шагов к юго-западу, однако по-прежнему воспринимает её продолжением себя. Призадумавшись, учёный мысленно взял в руку мелок, повертел в пальцах и добавил несколько слов, обвёл каждое из них и соединил стрелками с общей системой. Узор с лёгкостью принял дополнение. Профессору не нужно было подниматься и заглядывать под крышку, чтобы удостовериться: по улицам микроскопического Алабанти теперь гуляет северный ветер.

Однако… это на сколько же владыки могут удаляться от собственных владений, не утрачивая власти?

Лицо учёного тронула улыбка. А вот и тема первого эксперимента! Ну-ка, оценим, что у нас за окном? Вчерашнее великолепие целиком растаяло, солнце отражается в лужах, на небе ни облачка; сильный ветер. Что ж, подходящая погодка, чтобы прогуляться! Но всё равно не следует расслабляться и забывать зонт: Аенарий полон сюрпризов.

– Пойдём прогуляемся, Дианора. Негоже нам стеснять дух четырьмя стенами в такое славное утро.

На крыльце Скангаль остановился, медля сделать первый шаг. Накатила странная гадливость на грани рвотных позывов – впору было бы подумать, что на досуге съел что-то несвежее, кабы не отменное качество кухни. Что же тогда? Профессор сглотнул, сделал первый шаг, остановился снова. Казалось, подменили сам город вокруг. Он будто бы оставался прежним, и в то же время был совершенно, вопиюще неправильным. Всё было косо, криво, наперекосяк, неверно и неестественно! Ощущение было чем-то сродни головокружению: дома оставались на своих местах и в то же время бесконечно куда-то уплывали, дрожали, корчились. Не твёрдые стены – натянутые холсты, колеблемые ветром. Воздух тоже сделался нечист: его пронизывали сотни струй, невидимых течений, напоминающих океан ползущих друг поверх друга червей. На периферийном зрении то и дело что-то сверкало – словно зарницы беззвучных молний.

Дианора вела себя невозмутимо – спустилась с крыльца, выжидательно обернулась. Что ж, примем новую странность как должное.

Осторожно спускаясь с крыльца, учёный на всякий случай прислушался: не терзает ли вновь уши крик города? Но нет: пускай вчерашняя эйфория утихла, глубоких тоски и безысходности в голосах не слышалось. К тому же голоса жителей терялись в многоголосом стоне ветра – никогда прежде путешественнику не доводилось слышать в нём столько оттенков. Ветер? Да это, право, целый орган!

Лишь пройдя вниз по улице сотню шагов и решив проверить, не тускнеет ли ещё пред внутренним взором схема, он осознал внезапную параллель. Тошнотворные колебания сущего и непристойная подвижность воздуха наполнились смыслом. Оказывается, вчера восприятие расширилось куда сильнее, нежели он предполагал… Схема! Она была не только изнутри – её старшая сестра разворачивалась и снаружи. Только вот рисунок на грифельной доске воображения Скангаль уже принимал как должное. А вот спеленавшая всё вокруг паутина, сделанная из липких воздушных струй и неощутимых разрядов… Учёного помимо воли передёрнуло – такое чуждое и отталкивающее впечатление она производила. Подавляла самим своим видом. Грозила: только тронь! Словно вытащенные наружу нервы, переродившиеся в жгучие щупальца медузы и обернувшие собою дома…

Присутствие. Так теперь учёный интерпретировал присутствие Шсооо. Находясь на чужой, занятой территории, он не мог на неё влиять – зато теперь осознавал эту занятость гораздо яснее, чем раньше. Войдя в сонм владык, Скангаль и смотреть стал как владыка, замечая в однотонной прежде ауре сотни нюансов.

Это что же выходит, не дал он сбежать мимолётной мысли, на деле скачок снова количественный, а не качественный? У меня уже было интуитивное чутьё, позволявшее отличить дикоземье от подвластной территории; позволяющее чувствовать Ме или нумен (раз так, назовём, вслед за Райнштадтом, эту душевную способность «дивинацией») – теперь оно просто раскрылась в полной мере? А красивая версия! Да только как проверить? Убедительных экспериментов в голову не приходило. Он попытался понять, чувствует ли по-прежнему ауру демона вдобавок к осознанию ткущейся вокруг сети, но так и не пришёл к окончательному выводу.

Профессор не прекращал озираться, разглядывая город с новым интересом. Теперь, на своей шкуре испытав, каково простереть свою длань над одной-единственной небольшой шкатулкой, он с новым уважением к масштабу задачи призадумался: каково же охватить собой целый город? Или хотя бы крупный его район? Каково думать улицами и переулками, удерживать в поле внимания передвижения сотен живых существ? Подняв взгляд к черепичным крышам и кованым флюгерам, вглядевшись в изменчивую каллиграфию ветра над ними, Скангаль вдруг с удивившей себя самого уверенностью понял: осадков сегодня не будет, у беса не то настроение. Сегодня Шсооо расположен лишь дуть – он и дует во всю глотку, или даже во все глотки, ведь всякая улица для него – гортань и трахея! А если вчитаться в извивы воздушных потоков, можно даже понять, через сколько уличных поворотов он пляшет, наполовину облёкшись в плоть, взмахивая крыльями из сорванных листьев, брошенных газет и водяных брызг из лужи…

Тут Виннего Скангаль осознал, что не только он издали следит за владыкой – тот, в свою очередь, сам заметил соглядатая, незначительного, но незваного конкурента, объявившегося в Аенарии. Что подумает демон? Что предпримет?..

Налетевший порыв ветра толкнул учёного в спину, едва не сбив с ног, сорвал с головы шляпу и с гиканьем умчал вдаль. Разбрызгивая лужи, Скангаль помчал следом, провожаемый тенью беззвучного хохота. Это подрагивали стёкла вокруг – с такой крошечной амплитудой, что ещё вчера даже он ничего бы не заметил. Но теперь преображённые чувства не оставляли сомнений: Шсооо потешается, и именно над ним. Господин шкатулки, подумать только! Вышел карлик погулять…

Что ж, можно только порадоваться, что внимание приняло форму безобидной насмешки. Куда хуже было бы, вздумай демон усмотреть в нём угрозу… Учёный обругал себя за непредусмотрительность. С другой стороны, а кто бы мог это предугадать? Откуда ему было знать, что владыки чувствуют других владык, определяют слёту, издали, как другим не приходится и мечтать?

Шляпа, по счастью, не угодила в лужу и грязь, а мирно зацепилась за ветку дерева, даже не порвавшись. Помянув добрым печальным словом покойницу-жену и её благословение, Скангаль снял головной убор с неожиданной вешалки и водрузил на подобающее место. В процессе какой-то крошечный предмет упал прямо в ладонь. А что это тут у нас?.. Хм. Древесное семя. Рука Шсооо тут ни при чём – демон уже утратил интерес и забавлялся где-то в другом месте. Повертев зерно в пальцах, учёный опустил его в карман. В голове уже зрела идея очередного эксперимента, который можно провести по возвращении домой…

Отыскать предел дальности так и не удалось. Скангаль прогулялся по Ветвистой из конца в конец, пройдя таким образом Аенарий по всей длине, попетлял в дальних переулках, прогулялся по улице Теней и ретировался поскорее, надсадно кашляя из-за дымов алхимического завода. В любом из посещённых уголков города принципиальную схему Города-в-Шкатулке, как окрестил его Скангаль, удавалось вызвать без малейшего усилия, как и внести в неё коррективы. Удивительно, ничего не скажешь. Поистине удивительно…

Вернулся учёный как раз к обеду и не стал им пренебрегать – долгая прогулка требовала подкрепить силы, а от гадливости, порождаемой новым восприятием присутствия, он почти избавился. Сидя за столом и отдавая должное рагу, профессор меж тем размышлял: отчего под крышей оно ощущается гораздо слабее, чем на улице? По-хорошему, этим вопросом следовало задаться гораздо раньше, ещё с самого утра – ведь он не столкнулся с отвратительной явленностью чужих Ме до того, как переступил порог. Но отрефлексировать эту несообразность удалось лишь теперь, когда Скангаль оказался укрыт от них повторно.

С чем же это может быть связано? С тем ли, что Шсооо – демон вихря, и открытый воздух снаружи ближе его природе, чем помещения, замкнутые в четырёх стенах? Или выражение «мой дом – моя крепость» обретало в Крайяносе особый смысл, и владелец любого жилища, невзирая на покровительство владык, обладал там некоторым суверенитетом? Вопросы, вопросы… Десятки вопросов и почти никаких ответов, внятных или не слишком.

Что ж, стоит попытаться найти хоть некоторые.

***

Поднявшись к себе, Скангаль в первую очередь просто постоял, разглядывая Город-в-Шкатулке. Он и так доподлинно знал, что там происходит, но удостовериться собственными глазами – всё-таки совсем иное дело. Пожалуй, подумал он, это сродни возможности заглянуть сквозь кожу и мышцы, увидеть собственный скелет и работу сердца.

Внутри ларца по-прежнему дул северный ветер. По залитым ярким светом улицам проплывали тени невидимых облаков. Учёный задумчиво огладил подбородок. Изнутри шкатулки должно было казаться, что над ней простирается синее небо со всеми положенными атрибутами – солнцем, кучевыми облаками… Глядя снаружи, можно было разглядеть следствия, но никак не причину. Чужое небо оставалось спрятано от внешнего наблюдателя. Иллюзия? Скрытая реальность? Что-то совершенно иное?! Профессор не имел представления. Он просто несколько часов назад добавил к схеме «небо, солнце, кучевые облака» и теперь озадаченно разглядывал итог дел своих.

Что ж, во всяком случае, есть надёжный способ проверить, настоящий это солнечный свет или нет. Но сперва нужно подготовить достаточно места для проверки. Скангаль сосредоточился на вносимых изменениях – работа предстояла кропотливая. Он дописывал, корректировал и стирал, перерисовывал сопряжения узлов – сперва осторожно, наугад, затем всё более и более уверенно. В какой-то момент понял, что плоскости не хватает для изображения всех нужных связей, и не удивился, заметив, что доски уже нет – остался лишь сам рисунок, трёхмерная сеть, которую учёный разворачивал как ему было удобно, дополняя и исправляя уже без помощи воображаемого мела.

Надобность в костылях отпадала, один за другим. Навык делался своим.

Скангаль жонглировал параметрами и переменными, а внутри шкатулки меж тем происходили малопонятные внешнему наблюдателю изменения. Внутри стояло какое-то зыбкое марево, дрожь, морочащая глаза, словно бы ежесекундные превращения были слишком малы, чтобы их отследить. В какой-то мере так оно и было. Скангаль изменял масштаб. Оставаясь в пределах небольшого ларчика, город из сна делался больше – гораздо, гораздо больше! – обретая свои настоящие размеры. Насекомые, прежде бывшие царственными колоссами на его улицах, теперь становились тем, чем и полагалось им быть – букашками, незаметными точками на камнях брусчатки.

Со лба крупными каплями лился пот. Учёный и не подозревал, что выйдет так сложно и утомительно. Неужели близость Туманного Квартала сказывается и здесь? Казалось бы, изолированный анклав, совершенно не часть Длодвотраака… Да, так и есть – иначе, пожалуй, и вовсе ничего бы не вышло.

Но всё-таки: отчего сделать шкатулку больше изнутри, чем снаружи, куда труднее, чем успешно возгласить кощунственное: «Да будет свет!»?

Поспешно отогнав эту мысль – до поры, как он знал, и до времени, – Скангаль порылся в карманах и вытащил на свет пойманное на улице зёрнышко. Семечко какого-то дерева, можно не сомневаться – пусть даже его познаний в местной ботанике недостаточно, чтобы определить, какого именно. Ну что же… Учёный простёр руку над шкатулкой, помедлил, глядя на улицы, не омрачившиеся тенью его ладони – и разжал пальцы.

Зрелище было изысканное в своей невозможности. Падать до дна шкатулки нужно было считанные пяди – но семечко всё летело и летело, беспрестанно уменьшаясь, словно рушилось с огромной высоты. Вскоре Скангаль потерял его из виду, но его это не встревожило – он сосредоточился на новом узелке, что объявился в схеме, и принялся отслеживать уже его, попутно внося коррективы. Изменить направление ветра… чуть усилить… теперь, напротив, ослабить… так, хорошо… ещё одна поправка курса… а теперь пора падать!

И зерно упало в плодородную землю. Умножение того скромного слоя, что профессор нанёс на дно шкатулки, до целой равнины вокруг города, стоило особых усилий – и немало его потрясло. Как вообще могли считанные крупицы почвы обратиться глубоким и широким покровом? Это явно уже не просто искажение пространства – тогда текстура земли с точки зрения микроуровня сделалась бы совершенно иной. Речь шла уже об умножении материи – и откуда взялись все эти дополнительные тонны грунта, со всеми минеральными и органическими отложениями?

Голова кругом!

Что ж, ждать, пока деревце прорастёт, можно довольно долго… но отчего бы не форсировать процесс? Можно повелеть это самому зерну… но обмен веществ живого существа – тонкое дело, и Скангаль безотчётно боялся что-то повредить своим вмешательством. Нет, испробуем для начала другой путь – хоть он, возможно, даже более рискованный. В конце концов, в естественные свойства пространства он уже вмешался, уподобившись Всевидящему владыке Двойственной горы… Так отчего бы не превзойти его – и не наложить руку на сам ход времени? Пока что ничего особенно радикального – просто прибавим темп.

– Ой! – воскликнул Скангаль в следующий миг.

Ибо в ответ на эту мысль сама скорость метаморфоз воображаемой карты ускорилась… и ускорилась… и ещё больше ускорилась! Значения сменялись быстро… слишком быстро! Так быстро, что он уже не успевал их отслеживать! Скангаль ощутил, как нарастает жар, как темнеет в глазах. Его мозг пытался работать на пороге возможного – и даже за этим порогом, обогнать собственный предел быстродействия… и предсказуемо не справлялся!

Остановить опыт? Наверное, стоило бы… Но перед этим, повинуясь какому-то наитию, учёный протянул руку, взялся за край шкатулки… Опустил внутрь палец.

В голове что-то щёлкнуло – профессор даже устрашился: не лопнул ли кровеносный сосуд? Но нет: это просто уравнялась скорость. Мир вокруг застыл, Дианора обратилась в статую. Зато мысли Скангаля, события в шкатулке и метаморфозы её символической репрезентации снова протекали в едином темпе. Погрузив свою руку в иное время, учёный сам сделался его частью, позволил мысли бежать по нервным волокнам сообразно изменённому закону.

А на окраине Города-в-Шкатулке, повинуясь как собственной природе, так и воле архитектора-сновидца, прорастало и наливалось силой дерево. Теперь Скангаль уже знал: это уншампуй. По каким-то причинам его восприятие метаморфоз шагнуло в новую фазу. Повлияло ли то, что он пересёк границу, перестав быть трансцендентным и сделавшись отчасти имманентным, или же просто рухнул ещё один барьер восприятия – теперь развитие дерева явилось ему не только как танец ячеек воображаемой сети. С этого мига он словно сам стал деревом, со всеми его нечеловеческими, вегетативными страстями. И в конце концов, так ли они чужды друг другу? Разве его плоть – сама не восхитительный лес, гармоничная экосистема, законченный биоценоз? Разве не отходят от ствола его позвоночника ветви рёбер и конечностей, и разве не делятся последние на более мелкие и изящные сучки пальцев? А сосуды, что их оплетают – вены, артерии, капилляры? Реки, лозы и внутренние жилы в одном лице, омывающие простор его тела алым соком!

Скангаль становился деревом, дерево – схемой, а схема – Скангалем. Все три были независимы и самотождественны, но в то же время изоморфизмы было нельзя игнорировать. Карта шкатулки была одновременно картой нейронов в голове учёного и совершенным анатомическим атласом его тела; круги кровообращения были разом дорогами малого Алабанти и духовными тропами, которыми устремлялись мысли профессора. Карта была знаком, и, как подобает знаку, он соединял, позволяя духу простираться во все стороны и соединять несовместное, выражая общность Человека, Древа и Града в законченной иероглифической монаде, что была мыслью и плотью, Скангалем и шкатулкой. Теперь он знал, что при желании в любой момент может запустить череду изменений Города, совершив один-единственный жест – или повторить тот же самый жест в дружеской беседе без всяких потусторонних последствий. Знал он и другое – что его телу, как и дереву, всегда есть, куда расти и куда развиваться; и достаточно лишь пожелать, чтобы запустить процесс дальнейшего преображения, достичь стадии имаго, увидеть в зеркале то, что некогда продемонстрировал командующий Дзармайлок…

Учёный не сомневался, что как минимум отчасти это общее грандиозное понимание ускользнёт, стоит ему извлечь перст из шкатулки, но что-то с ним всё равно останется, хотя бы на уровне воспоминаний, и его восприятие собственной плоти уже никогда не будет полностью прежним. Как бы то ни было, меняться до конца Скангаль отнюдь не планировал, но оставалась сотня других искушений: подкорректировать зрение, чтобы избавиться от необходимости носить очки, отменить парочку других возрастных изменений, замедлить старение – или вовсе обратить вспять…

Но нет, всего этого он делать тоже не рискнёт. Уж точно не в таком положении, опустив лишь один палец за границу собственных владений. Кто знает, будет ли такое вмешательство полным и постоянным? Такие эксперименты, и то с оглядкой, можно проводить лишь полностью внутри… А возможно ли вообще туда попасть? Виннего Скангаль скептически уставился на дело рук своих. Пытаться уменьшить самого себя, работая через единственный палец, он уж точно не будет. Попробовать разомкнуть границы изнутри, построить портал, выводящий в комнату? Богатая мысль, но кто гарантирует, что потом получится выйти, сохранив прежние размеры?

Нет, пока что он не видит способа оказаться на улицах Города-в-Шкатулке. А значит, нужно пока уравнять скорость его времени с той, что царит в окружающем Крайяносе – иначе, стоит разорвать контакт, разум вновь перестанет справляться с возложенным на него грузом. Ну что же, замедляем, ещё замедляем… Уравниваем. Скангаль улыбнулся: пылинки в воздухе снова пришли в движение, Дианора благополучно завершила свой зевок. Он поднял руку, с интересом уставился на неё, удивляясь пятипалой конфигурации, рисунку больших и малых линий, исчеркавших её во все стороны, одновременно так схожих и несхожих с жилкованием листа… Сжал кулак, разжал, прислушиваясь к похрустыванию суставов, по новой анализируя привычные ощущения, словно испытал их впервые в жизни.

Да, длань – не лист, и экстаз насыщения солнцем ей никогда не испытать. Что ж, одно мы теперь знаем доподлинно: какова бы ни была природа здешнего солнца, его свет вполне питателен и сытен для братии зелёной! И более того – если только тут не вмешался какой-то другой фактор – дерево может вырасти под его непрерывным сиянием, не знающим смены дня и ночи, и не иссохнуть!

Скангаль вдруг задумался, сколько лет должно было пройти, чтобы уншампуй вымахал до нынешней высоты, и содрогнулся. Не сходится. Совершенно не сходится! Он ускорил время, рассчитывая остаться снаружи и поскорее увидеть результат – но не сумел… и потому сам вошёл в тот же временной поток! А значит, должен был следить за процессом так, как обычный человек ожидает превращения жёлудя в столетний дуб! Он бы не простоял столько на ногах; он бы попросту столько не прожил! И всё равно рост громадного дерева пролетел для него в единый миг – ну ладно, в считанные минуты.

Неужели, отождествляя себя с деревом, он перенял и его темп жизни?!

Проклятье, да каждый полученный ответ ставит дюжину новых вопросов! Запрокинув голову, профессор расхохотался. Радуйся, учёный, ибо до скончания века ты не познаешь скуки! Даже если ты не отыщешь Библиотеку и не познаешь её тайны, у тебя на руках всё равно остаётся головоломка, по сравнению с которой меркнет даже Эрмульбайдзон! Впрочем, с другой стороны… Виннего Скангаль вдруг отчётливо представил на своём месте командующего Дзармайлока, который впервые заявил Право и вместо одинокой шкатулки с секретом получил целый многомерный ковчег тайн, где изучать те же самые физические и логические парадоксы можно в гораздо большем масштабе. Учёный расхохотался громче. О да, можно не сомневаться, чхормальбаэк своего не упускает!..

С некоторым усилием путешественник взял себя в руки. Пора прекратить истерику в зародыше, если нет желания и впрямь пополнить ряды Безумных Богов… Скангаль отошёл от стола, присел на краешек кровати, глубоко дыша. Для начала уже наигрался, пора успокоиться и дать себе полный отчёт в происходящем. В частности, как следует призадуматься: что именно он вчера совершил, что позволило сделаться владыкой?

Как ни горько это сознавать, измышленная с таким трудом и проведённая с такой помпой церемония совершенно ни при чём. Никак не повлияла на результат и вспышка раскаяния и стыда, последовавшая за неудачей. Нет, мгновение обретения божественности, секунда, когда Крайянос повернулся другой своей гранью и позволил увидеть скрытую механику, сводилась к единственному образу: руке, занесённой над домиками и букашками, готовой карать, давить, крушить.

Готовность распоряжаться жизнью и смертью – вот что стало спусковым крючком. «Всякий мог объявить своим клок земли, воды или неба, который мог удержать, и если некому было оспорить – на том клоке владелец становился подобен Норсайяку». О да, Скангаль точно знал, что никто не воспротивится – что могли противопоставить его карающей длани букашки? Это была абсолютная уверенность, отсутствие сомнений в праве уничтожить на месте то, что сам же и создал, без малейших для себя последствий.

Ужасно. Омерзительно.

Что ж, проделать такое со шкатулкой, полной мелких бессловесных тварей, пожалуй, действительно легко. Наверное, можно было бы обойтись и вовсе без них – лишь бы поймать нужный настрой. Коробейник Чжунша… что ж, малютки действительно ничего не могли противопоставить своему огромному покровителю, но всё равно от мысли, что хотя бы мгновение тот мог смотреть на них так, мутило.

Но крупный город… поселение, подобное Двойственной горе или крупному району Длодвотраака… Для того, чтобы заявить и отстоять Право на подобную территорию, определённо нужен не только обычный авторитет. Необходима ещё и абсолютно нечеловеческая самоуверенность, поистине граничащая с патологией – а то и пересекающая эту грань. Профессор вспомнил причудливые края, в которых побывал за последние месяцы, подумал о тех, кому мир обязан этими чудесами, и его передёрнуло.

Не оттого ли мифы ракчамая толкуют именно о Библиотеке Безумных Богов?.. Иным богом в Крайяносе стать нелегко.

Что ж, Виннего Скангаль да Алабанти, давай-ка подведём промежуточные итоги твоей вольнодумной жизни. Ты принялся искать тайны Сокровенного не только в святых писаниях и книге природы, но заодно и в мифах язычников. Женился на ведьме и сам научился у неё колдовству. Наконец, воспользовался «правом», которое предлагает всем и каждому чужеземный кумир, и сам стал кумиром, идолищем языческим, искажающим образ Творения по собственной воле. «Да будет свет!» уже прозвучало. Что дальше? Новая жизнь? Сотворим человека по образу своему?..

Самое жуткое, учёный чувствовал: на это он тоже способен. Пускай, наверное, не с нуля, во всяком случае, не сейчас, но вмешаться в жизнь бесчисленных жуков, которых за время роста дерева в шкатулке расплодилось видимо-невидимо… Видоизменить их, усложнить, наделить новыми свойствами… заставить порождать всё более и более сложные организмы, производить более разнообразное потомство… Да, он без особых усилий воссоздаст у себя на столе целый Ковчег – да что там Ковчег? Новый Сад Изначальный, где явится на свет не просто химера сродни Дианоре, а родоначальник нового племени, способный произнести первые слова!

Сокровенный, простишь ли кощунника?

Два импульса боролись в душе у Скангаля, два побуждения: благочестие и научный интерес. О, далеко не в первый раз доводилось ему примирять эти стороны собственной натуры! Как правило, исследователю удавалось убедить схоласта в своей благонадёжности. В конце концов, разве вредит он кому-нибудь, занимаясь лишь неустанными поисками истины, стремясь лучше постичь явленное смертным Откровение? Да, довелось ему и обращаться к магии – но есть ли грех в самих чарах, коли те не губят посевы и не сеют злосчастья; коли не подписывал он договора кровью и не взывал к нечистым духам из бездны? Велика ли гордыня – вслушаться в отголосок самого творящего слова и благоговейно вознести свой голос в унисон? И если кто говорит, что магия кощунственна сама по себе, независимо от дел, и что всякий преображённый обречён на проклятье – то не кощунствует ли он сам против Сокровенного, чьи имена – Милосердие и Любовь?

Пожалуй, что так, кротко соглашался внутренний богослов, но не находишь ли ты, что теперешняя твоя затея обходится подороже, и спросят за неё построже? О да, можешь не говорить, что пострадать ещё никто не успел. Пока да, но всегда ли так будет? Не ты ли, учёный друг, успел оценить всю тяжесть искуса? Всю глубинную порочностью оснований, на котором воздвигнуто это кощунственное Право? Оно зиждется на крови и угнетении, и не даст подобное дурное семя всходов добрых. Так чего же, скажи мне на милость, ты хочешь добиться?

А ты как думаешь, брат теолог? Того же, чего и обычно: понимания. Первые шаги уже сделаны, и сокровищница знаний успела как следует обогатиться, пусть даже знания эти тревожны и мрачны.

Вот именно, хмуро кивнул схоласт и наставительно воздел перст, вот именно! Кто ты у нас, этноэзотерик? Взыскуешь исповедания путей Божиих, тщишься расшифровать Его почерк? Так что же, хочешь, чтобы люди проводили параллели между твоим открытием и деяниями Сокровенного? Уж они проведут, не сомневайся. Хочешь, чтобы все решили, будто Творец так смотрит на мир?

Stoccata, признал Скангаль. Безупречный укол снизу, даже не в брюхо, а прямиком в неназываемые. Этот выпад за тобой, старина богослов. И что же ты предложишь взамен? Умолчать об итогах научных изысканий?

Хорошо бы, благосклонно кивнул схоласт, а ещё лучше, если заодно ты эти изыскания прекратишь.

А ведь не смогу, вдруг отчётливо понял профессор. Уже не смогу прекратить. Иероглифическая сеть, связавшая его со шкатулкой, поистине была с ним единым целым, и он знал, что не сумеет разорвать это единство одним лишь волевым усилием. С тем же успехом он мог упрашивать собственное сердце остановиться! У него было лишь два… может быть, три пути, один другого не легче. Он мог физически уничтожить шкатулку – и это явно будет не проще, чем ампутировать себе руку без наркоза. Он мог дождаться, что кто-то оспорит у него власть и разорвёт связи извне – и этот сценарий нёс в себе, пожалуй, даже больше проблем. И, наконец, он мог достать из пожитков зачарованную верёвку и развязать узел, что вернёт его в Пёстрый лес, надеясь, что правила Крайяноса поистине распространяются лишь на Крайянос, и за разомкнутыми границами Право утратит свою силу. А далее останется только молчать, заодно забыв и обо всех изысканиях касательно Библиотеки…

Например, так, пожал плечами теолог. А можешь поступить ещё лучше и попросту отменить своё открытие, чтобы его сущности и вовсе не осталось даже в твоей беспокойной голове. В конце концов, ты уже убедился, скорость времени тебе подвластна. Так проверь, а нельзя ли обратить его вспять? Теоретически, в этом нет ничего сложного: смотри сам, нужно лишь выделить эту область и переменить знак…

Эге, постой-ка, брат богослов! Полно, да ты ли это ещё? Предлагаешь сатану сатаной изгонять?! Мысль, безусловно, дерзостная и красивая, но такое впору скорее предлагать мне, а не тебе! Ты сейчас вообще серьёзно?

Отчего бы и нет, брат учёный, отчего бы и нет… Сыщется ли более радикальный жест покаяния? И, в конце концов, отчего бы это мне и не предлагать? В конце концов, мы один и тот же человек, не забывай.

И то верно, напомнил себе Скангаль. Хватит бесплодно спорить с самим собою, если не желаешь и впрямь пополнить число безумцев, божественных и не слишком. Обратить ход времени в пределах шкатулки вспять? Вернуть её к минуте, когда на неё ещё не подействовало Право?! Ох и интересная же мысль – хотя страшно представить, как она будет сочетаться с миром, где ток событий по-прежнему устремлён вперёд? Не обретут ли, скажем, противонаправленные материи совершенно разные свойства, отчего случится взрыв, распад ткани сущего или какая-нибудь иная неприятность? Впрочем, если тщательно замкнуть границы… С другой стороны, границы исчезнут в момент достижения точки перехода – но ведь и время тогда снова пойдёт, как подобает… Теоретически.

Слишком много неизвестных, которые решительно невозможно учесть. Ум Скангаля, перебирая варианты, постоянно наталкивался на тот или иной парадокс. С логической точки зрения такой кунштюк вообще не должен быть возможен! Так что, пожалуй, неудивительно, что предложение прозвучало именно с внутренней кафедры теологии – схоластике не впервой рассуждать о всемогуществе, творящем неподъёмные для себя камни. Но, с другой стороны, а мало ли логически сомнительных и откровенно нереалистических вещей повидал он за последние месяцы? Вывернутые моря, двойственные горы и нездешние небеса, с которых светят очи и птицы?

Нет, хотя бы маломасштабную проверку следует провести и удовлетворить жгучее любопытство. Вырастили дерево? Что ж, как насчёт попытки превратить его обратно в семечко? Не мгновенным преображением, а заставив пройти обратно по всему циклу развития? В конце концов, тут действительно достаточно будет всего-то переменить знак, попутно ограничив область применения. Ну что же…

Виски взорвались болью, и в следующее мгновение Скангаль обнаружил, что согнулся пополам и заливает рвотой пол и собственные колени. «А жаль, рагу этого не заслужило…» – растерянно подумал он, после чего пережил ещё один спазм, на котором организм успокоился. Закашлявшись, учёный поднял голову и огляделся. Дианора забилась в угол, тараща на него круглые глаза. В голове ещё пульсировали остатки внезапной мигрени. Потирая затылок, Виннего Скангаль вызвал перед внутренним взором карту, пытаясь восстановить случившееся. Схема осталась без изменений, как будто он в первые же секунды убрал опрометчивую правку, которую туда внёс.

Убрал… Отменил… Воспоминания последних нескольких минут расплывались, не давались в руки, но ассоциации оказалось достаточно, чтобы учёный восстановил свой последний шаг. Контрамоция времени. Ух ты! Что ж, очевидно: этот ход ему недоступен. Считанных мгновений оказалось достаточно, чтобы взбунтовалась вся физиология. Желудок изверг обратно пищу, а мозг… о. Ох. Да, теперь понятно, почему в голове такой сумбур. Обратный ход времени разрушил свежайшие воспоминания!

Только представить, что он мог утратить всю память… Учёного обдало холодом. Хорошо же, что он оборвал процесс вовремя! Или тот оборвался сам?.. Он не взялся бы судить, сколько в произошедшем было автоматизма, до какой степени он обязан собственному чувству самосохранения, а до какой – неведомым законам природы, вмешавшимся в его махинации.

Меняя грязную одежду и моя пол, Скангаль путём перебора ассоциаций восстанавливал утраченную цепочку мыслей, которая привела его к последнему эксперименту. Разумеется, воссоздать её во всех мелочах не представлялось возможным, но в конечном счёте учёный уверился, что общая канва перед ним. Итак, подозрение в свершённом богохульстве и опасение перед ересью, которую может породить обнародование его открытия. Попытка отменить совершённую ошибку. Что ж, мотаем на ус: такой способ от нас закрыт. Прошлого не изменишь. Резать себя по живому тоже нет смысла. Так что до самого ухода с Крайяноса власть над шкатулкой пребудет с ним.

Так что же, действительно свернуть исследования и убраться отсюда подобру-поздорову? Ну нет уж, это и будет самое настоящее малодушие, если не сказать трусость. Не для того он выпрашивал финансирование у Лоренцо Абутирекки и химеру у брата, чтобы отступать теперь, на середине пути, когда уже столько проделано, но решающий результат не получен, да и не все направления поиска исчерпаны. Его долг, раз уж он начал этот путь – вернуться к научному сообществу, неся ответы, и ответы эти могут быть отрицательными только в том случае, если он истощит до предела каждую имеющуюся возможность и не найдёт и зерна истины. Дворянин не имеет права подвести тех, кто поверил ему и вложился в это путешествие.

Не мог Скангаль подвести и покойницу-жену, чьё благословение сопутствовало ему на всём протяжении пути. Подойдя к окну, учёный задумался о Нее, как задумывался уже не раз: свидятся ли они за чертой? Что уготовано ей? А ему самому? Если предположить, что своей узурпацией Права он и впрямь совершил великое богохульство – отдалило ли это его от жребия супруги, или, напротив, приблизило к ней?

Профессор невесело усмехнулся: да что впустую гадать! Единственный девиз достоин дворянина: делай, что должно, и будь, что будет.

Кроме того, в процессе размышлений он внезапно нашёл слабину в построениях внутреннего теолога. Маниакальный настрой, присущий узурпатору Права, характерен для того, кто захватывает положение силой. Но может ли он характеризовать Того, Кто вправе изначально, будучи творцом и создателем сущего? Ему и без того не нужно никому ничего доказывать – станет ли писатель всечасно напоминать персонажу, что его сочинил? Безусловно, Сокровенный властен над жизнью и смертью, но потому, что без него не было бы ни той, ни другой. Ни об одном из владык этого не скажешь – так можно ли здесь проводить параллель?

Решив для себя хотя бы этот вопрос, Скангаль продолжил обдумывать курс действий. Как бы он ни решил распорядиться полученным знанием в конечном итоге, пока собственную перемену статуса и существование Города-в-Шкатулке следует держать в тайне. Даже от Дзаэйды, которому учёный отчего-то доверял, несмотря на все декадентские замашки, и от Букиниста, которому он почему-то доверял несколько меньше, хотя чародей не подавал этому повода. О знакомцах новых, шапочных и подозрительных – вроде пёстро наряженного посла и элегантного Толливера с его деловыми предложениями, – и вовсе нечего говорить. Это пока побудет тайной, козырем в рукаве.

Вот первое. Второе: связь между владыками и Библиотекой, на которую намекают многие истории, пока не удалось толком ни опровергнуть, ни подтвердить. За неполные сутки, минувшие с момента обретения Права, Скангаль успел несколько раз изменить взгляд на природу вещей и узнать поразительно много нового о жизни и мироощущении растений, однако едва ли мог с уверенностью сказать, будто это тождественно чтению Библиотеки Норсайяка. Он не чувствовал мир в шкатулке продолжением чьего-то чужого разума – напротив, если она и продолжала чей-то ум, так его собственный…

Потерев подбородок, учёный отчётливо представил, как его рассуждения фиксируются на стене одной из аудиторий Вольного университета Города-в-Шкатулке. Разумеется, сведения о надписи немедленно отразились на схеме, где он отныне мог дословно прочесть их в любой момент. Виннего Скангаль кивнул: сходится. Любой владыка вполне может использовать собственные владения в качестве дворца памяти, записывая там любые сведения любым угодным ему образом – их вполне можно зашифровать во взаимном расположении частиц камня, даже, вероятно, в самой ткани пространства-времени… Неужели Владыки не читают Библиотеку, а пополняют её?

Или же, пришла на ум следующая мысль, они способны и к тому, и к другому? Возможно, весь Крайянос от века – действительно колоссальный дворец памяти его создателя? Просто в шкатулке учёного уместился столь маленький и ничтожный кусочек, что он бессилен прочитать там хоть что-то внятное?

Хорошая гипотеза, но проверка её представляется затруднительной: он явно не готов ввязываться в борьбу за более крупный участок мира. Значит, нужно искать иные пути, и один из них очевиден: давно запланированный визит в Туманный Квартал. Быть может, разговоры со скитальцами и исследование их ошибок помогут наткнуться на неосвоенное прежде направление.

Это займёт немало времени, поэтому к данному мероприятию лучше приступить завтра. А сегодня стоит, пожалуй, навестить Букиниста – надо всё-таки выяснить, что же за песенку такую он услышал вчера…

***

Выдвинуться сразу с утра, как рассчитывал Скангаль, не удалось – небеса разверзлись очередным дождём, густым и зловонным до чрезвычайности. Только убедившись, что небо очистилось и рисунок ветра не сулит новых ненастий, учёный осмелился отправиться в путь. Мостовую тут и там пятнали лужи тёмно-зелёной слизи, пахнущей совершенно несказанно, изумрудные потёки на крышах и тягучая малахитовая капель довершали преображение: Аенарий казался восставшим с морского дна после сотен лет в глубинах. Словно решив подстроиться под атмосферу, Дианора скользнула в змеиный аспект и теперь напоминала громадную ящерицу с изящной кошачьей пластикой.

Дзаэйда наверняка оценил бы.

Несмотря на общую мрачность антуража, профессор пребывал в настроении весьма благодушном, даже напевал тихонько себе под нос. Ту самую песню, чей текст вчера выведал у Букиниста, а прежде услышал из двух домов разом. Излагался в ней расхожий сюжет о ларчике, который просто открывался, однако с изрядной выдумкой:

Один мудрец нашёл ларец,

Не зная, как открыть,

Кумекал так, кумекал сяк –

И начал землю рыть!

Хо-хэй, хо-хэй, хо-хедли-хэй,

И начал землю рыть!

Всё вглубь копал, вконец устал,

Но вот под солнца луч,

Журча, бурча и трепеща,

Ударил чистый ключ!

Хо-хэй, хо-хэй, хо-хедли-хэй,

Ударил чистый ключ!

И в тот же миг вскричал старик:

«Вот этим-то ключом

Отмкну секрет, а коли нет –

Гонца за палачом!

Хо-хэй, хо-хэй, хо-хедли-хэй,

Гонца за палачом!»

Ларец-тайник упал в родник –

Но, хоть он и промок,

Его секрет не вышел в свет,

Не отперся замок!

Хо-хэй, хо-хэй, хо-хедли-хэй,

Не отперся замок!

«Ну что, мудрец, пришёл конец,

Ты сам изрёк свой суд –

Вот твой палач, теперь не плачь,

Когда башку снесут!

Хо-хэй, хо-хэй, хо-хедли-хэй,

Когда башку снесут!»

«Довольно врак! Я не дурак!

Не мне здесь нужен кат!

Ларец упрям? Пусть мастер сам

Ему покажет ад!

Хо-хэй, хо-хэй, хо-хедли-хэй,

Ему покажет ад!»

Заплечных дел мастер, как оказывается, должен своим грозным инструментарием припугнуть ларец, чтобы тот от страха вывалил все свои тайны. Этот замысел тоже срывается, но мудрец не унывает: следуют всё новые и новые хитрые планы, ни к чему, впрочем, не приводящие. Точку ставит неожиданная развязка:

«Да тут замок – сплошной подлог!

Постой, постой, постой!

И крышки нет! Вот в чём секрет:

Ларец – цельнолитой!

Хо-хэй, хо-хэй, хо-хедли-хэй,

Ларец – цельнолитой!

На что же мне, в текущем дне,

Литой тяжёлый брус?

А в бочке вот капуста ждёт,

Как раз – отличный груз!

Хо-хэй, хо-хэй, хо-хедли-хэй,

Как раз отличный груз!»

Интуиция не подвела: песенка и впрямь как нельзя лучше передавала дух города Облаков Разума, где не искали очевидных путей, и даже княжить и володеть собою позвали не кого-нибудь, а демона. К тому же Скангалю мнилось, что кроется в ней и что-то большее – за это стоял весь опыт этноэзотерика. Хотя не исключено, что тут ещё сыграло роль совпадение: слово «ларец» теперь приобрело для учёного вполне определённые ассоциации. Случайно ли он сам выбрал для своих экспериментов именно шкатулку, находясь в Аенарии, или что-то подсказала ему сама атмосфера города? И нет ли в песне каких-то подсказок, которые он сможет применить с пользой для дела?

Совсем не исключено. Оттого профессор выучил самый популярный вариант наизусть и теперь напевал его, стараясь как следует прочувствовать структуру, отследить неявные лейтмотивы и паттерны, что могли скользить по всей длине текста, приноровил ходьбу к мелодии и анализировал ощущения – темп тоже мог быть критически важен. Изучением разночтений можно заняться позже, пока важнее сродниться с песней как таковой.

К тому же она просто увлекательна и забавна, так отчего бы и не спеть?

Учёный вспомнил, как пытался сориентироваться в гхималях с помощью детских стишков и как буквально высвистывал дверь в Арбореальность. Что ж, на сей раз, для разнообразия, песня была поискам совершенно не обязательна – путник заранее знал, куда и как идти. Говорят, с опытом учишься находить двери в Туманный Квартал интуитивно, или, возможно, добиваться того, чтобы они находили тебя. Но для новичков – а среди скитальцев часто появляются новые лица – было несколько несложных процедур входа, время от времени сменяющих друг друга.

Скангаль загодя удостоверился, что пока длится Белый сезон, а потому к вылазке подготовился соответствующе – не понадеявшись на одну белую рубаху, повязал на запястье ещё и нитку того же цвета, справедливо решив, что по смыслу она мало отличается от ленты или платка, но привлекает меньше внимания. И это хорошо: скитальцы ценят уединённость своих лежбищ.

Поэтому следующий шаг – найти безлюдную подворотню или тупик, где не будет свидетелей. Несомненно, это условие проще соблюсти в четырёх стенах, но открывать двери и дороги из снятого жилья возбранялось особенно. Как знать, кто поселится там после тебя? Нарушать этикет учёный не собирался, даром что подходящее место присмотрел ещё несколько дней назад – извилистая подворотня без окон, соединяющая пару дворов-колодцев с потрясающей акустикой. Самый центр не просматривается ни с одного конца, а приближающиеся шаги различит и глухой – тем паче услышит их Виннего Скангаль!

Вот мы и на месте. Химера повертела головой, пару раз тронула раздвоенным языком воздух, и, явно узнав место, с интересом уставилась на хозяина. Весь её вид говорил: мы здесь уже были, и тут по-прежнему совершенно неинтересно. Что же мы станем делать, и отчего бы нам не пойти дальше?

Непременно пойдём, Дианора, только не вполне туда, куда ты ожидаешь… Достав из кармана небольшой свёрток, Скангаль убрал бумагу с одного конца и оставил на стене несколько меловых линий, сплетавшихся в прихотливый значок. Очки неожиданно запотели – а протерев их и водрузив обратно на нос, профессор понял, что смотрит на дверь. Обшарпанная деревянная дверь в стене подворотни объявилась прямо перед ним, выглядя так, словно была здесь всегда. Вот царапины вокруг замка, словно кто-то никак не мог попасть в скважину ключом (или отмычкой?), следы сотен рук на бронзовой ручке, пятно синей краски в верхнем углу, частично наползающее на косяк…

Начертанный Скангалем знак никуда не делся – превратился в металлическое украшение по центру двери.

Учёный заинтригованно хмыкнул. После тайных ходов Двойственной горы и Эрмульбайдзона проход в Туманный Квартал выглядел изумительно буднично. Впору сказать – по-домашнему. Как интересно… Скангаль дёрнул на пробу ручку – как он и ожидал, дверь оказалась не заперта.

– Хо-хэй, хо-хэй, хо-хедли-хэй, и внутрь заглянуть! – негромко пропел он и шагнул за порог. Химера просочилась следом.

За дверью оказался тёмный и тесный коридорчик, на стенах которого криво висели портреты, потемневшие от времени и затянутые паутиной. В конце обнаружилась комната, заставленная всевозможным неописуемым хламом – до потолка громоздились какие-то пыльные и грязные коробки и ящики, фрагменты музыкальных инструментов, разный неидентифицируемый мусор; на продавленном обшарпанном диване высилась пирамида из стульев и пустых цветочных горшков. Единственное окно было почему-то посреди пола, до того, впрочем, мутное, что ничего не разглядишь. Зато дверей было две. Та, что слева, наполовину перегороженная диваном, была вдобавок опечатана и закрыта на ржавый навесной замок. Зато та, что спереди – приоткрыта, чуть покачивается на сквозняке, не издавая, вопреки ожиданиям, ни малейшего звука. Зато звуки доносятся из-за неё – несомненная многоголосица улицы, хотя и странным образом отдалённая.

Выйдя и осмотревшись, Скангаль понял, в чём дело. Он оказался на крыше. За спиной, один к другому, лепились низенькие островерхие домики, кривые, косые и обшарпанные – словно поганки на пеньке, которым выступала макушка высотного дома. Подойдя к парапету и кинув быстрый взгляд в пропасть, откуда доносился шум уличного движения, учёный распрямился и принялся с высоты озирать Туманный Квартал.

Название было одновременно правдиво и обманчиво. Правдиво – ибо лежбище скитальцев и впрямь затягивал туман. Густой, грязно-серый, неопрятный, он то и дело сгущался до полной неразличимости, временами редел, но никогда не пропадал полностью. Бесцветное небо нависало над крышами неприятно низко – казалось, это вовсе не тучи, а гнетущий каменный свод.

Обманчивым же имя оказалось потому, что это был отнюдь, отнюдь не квартал. Без устали вертя головой, вглядываясь в просветы, учёный видел: простор здесь поистине огромен. Вокруг, куда ни кинешь взгляд, расстилалось кривое зеркало всего Длодвотраака.

Очень, очень кривое зеркало.

Взять хотя бы местечко, куда он выбрел – кусочек Аенария, выросший на крыше гдароанского небоскрёба! Это сочетание отнюдь не было самым диким. Окружающие высотки выглядели одна страннее другой. У некоторых куда-то пропали целые этажи, и огромные куски домов парили прямо в воздухе. На других, подобно раковой опухоли, прорастали кло-иргские арки и башни. Вырванные из архитектурного целого, лишённые законченности, воздушные творения пятиногих зодчих превратились в уродливые наросты. Третьи поросли лозами и деревьями, четвёртые сами ветвились, как деревья, пятые кренились и изгибались под странными углами. Вдали, в тумане, какая-то высотка неспешно шла, перебирая многочисленными сваями в основании. Она то и дело начинала надсадно гудеть, словно оповещая всех вокруг о своих перемещениях.

Двигалась, впрочем, не только она. Наводнившие улицы скитальцы делали именно то, что предполагало их имя – скитались, и зачастую на больших скоростях. Такого разнообразия транспортных средств профессор не помнил даже по Эрмульбайдзону. До некоторой степени всё это напоминало о Красном Кольце, однако чувствовалось какое-то неуловимое, но важное отличие. Поразмыслив, профессор понял: Кольцо выглядело ровно так, как и подобает большой торговой улице в крупном городе. Его пестрота была исключительно гармоничной – здесь же всюду читался неприкрытый контраст. В глаза бросался очевидный разрыв, соседство жизни и запустения. Базар, устроенный среди руин – вот что это напоминало. Дома, все как один, казались брошенными и нежилыми, даже те, в чьих окнах горел свет.

Над улицами мелькали неведомые машины и летучие звери, но самым примечательным в здешнем небе были вовсе не они. Вдали, где-то над центром Квартала, висела громадная перевёрнутая башня, накренённая под углом градусов в тридцать, так что коническая крыша указывала не на главную площадь (коли таковая существовала), а куда-то на ближнюю окраину. Вокруг парящего строения кружились несколько небольших лун, так что по залитому белёсым мерцанием центру двигалась тройка огромных теней. Вместе с ними чуть колыхалась паутина присутствия– невесомая, едва заметная.

Об этой достопримечательности Скангаль был наслышан. Там обитал владыка Туманного Квартала – безумный мудрец Итимшук. Насчёт мудрости учёного брали серьёзные сомнения, да и не его одного, а вот в безумии не приходилось сомневаться. Перевёрнутую башню редко отваживались навещать, но профессору как-то довелось повстречать и разговорить одного такого смельчака. Воспоминания у того остались не самые приятные, и повторять свой опыт он совершенно не советовал. «Её хозяин весь состоит из улыбки и рук. Десятки пар, для них тело надо, как у сороконожки, да только тела не видать, только руки и ЗУБЫ ЗУБЫ ЗУБЫ».

Виннего Скангаль решил, что вполне обойдётся без такого знакомства.

По счастью, цель его путешествия лежала совсем в ином месте. Но в первую очередь необходимо спуститься. Двинувшись в обход по крыше, учёный быстро выяснил, что отнюдь не все домики-грибы пустуют – какие-то дела ведутся и здесь. В некоторых окнах горел свет, на дверях красовались пиктограммы – правда, изображали они отнюдь не людей, и понять, что же именно ими обозначалось, путешественник не брался.

Из одного заведения выметнулась стая угловатых клякс неясного цвета – они казались прозрачными, но не совсем, словно кто-то попытался отретушировать картину, но ошибся буквально на полтона. Вертясь вокруг двух или трёх центров, порхающие пятна формировали долговязую фигуру наподобие сломанного веретена.

– Попутного ветра, – дружелюбно сказала стая Скангалю десятком разных голосов и направилась к парапету.

– И вам попутного! Не подскажете, как спуститься вниз?

– Там дальше люк на лестницу. Идите пешком, это быстрее, чем кажется. Лифт лучше не вызывать.

С этими словами пятнистое веретено шагнуло с крыши, перестроилось в широкий плоский диск и спланировало куда-то вдаль, скрывшись из глаз. С сомнением пожав плечами, учёный проследовал по указанному маршруту.

Люк вскоре обнаружился. Проржавевшая лесенка привела путника на полутёмную площадку – без малейших, к слову сказать, следов упомянутого лифта. Три квартирных двери были темны и безмолвны, сквозь широкие трещины четвёртой лился нездоровый бледный свет. Торопливо миновав её, Скангаль начал нисхождение по бетонным ступеням. Дианора, бесшумно спланировавшая сквозь люк у него за спиной, застучала копытами следом.

Спуск действительно оказался обескураживающе быстр. Колоссальный дом этажей в пятьдесят – если судить по виду, открывавшемуся с крыши – изнутри насчитывал ровно три этажа. Это обстоятельство невесть отчего показалось Скангалю невероятно комичным – должно быть, за время путешествий по Крайяносу он слишком привык к обратному положению вещей. А ещё, пожалуй, определённую роль сыграло облегчение – затянутый плесенью подъезд, тихий и тёмный, выглядел совершенно негостеприимно.

Обманчивой оказалась не только высота дома – спустившись, профессор очутился совсем не в той части города, что видна была с крыши. Теперь глазам путешественника предстала набережная – набережная чрезвычайно извилистой, прихотливой реки. Казалось, русло медленно изменяется прямо на глазах, и сами дома сдвигаются, чтобы уступить место её новому курсу. Не так уж она была широка, но оживлённому судоходному движению это не мешало. Лодки, плоты, небольшие кораблики, гигантские раковины и засёдланные плавучие звери то и дело возникали прямо из небытия, подчас с трудом избегая столкновений, либо исчезали, проплыв немного по течению. Некоторые скитальцы спускались к воде, чтобы набрать бутылочку-другую, но таких находилось немного.

Вторая достопримечательность Туманного Квартала, его мать и главная транспортная артерия, а заодно дорога к Длеозеопу. Знаменитая река Траск, подземный межмировой поток, связующий, подобно Золотому Расколу, отдалённые времена и пространства. Учёный успел уяснить, что для Переправы этот водоём стал одновременно благословением и проклятьем. Благословением – оттого, что торговля водой из Траска была необычайно выгодна.

А проклятьем – оттого, что для самого Длодвотраака свойства чудо-реки были бесполезны. Любая попытка расширить пространство в непосредственной близости от неё самой проходила совершенно не так, как следовало бы. Никак не затрагивая сам город, волна искажений уходила дальше, вдоль по руслу Траска, и лишний раз раздувала полость в структурах мира, которую река промыла давным-давно.

Увеличивая тёмный, запущенный, мало кому нужный Туманный Квартал.

Он действительно был отражением города. Безрезультатно омывая Длодвотраак, волны подхватывали образы зданий и вещей, затем сносили сюда, где те сталкивались друг с другом, порождая фантастические сращения. Отчего этому процессу неизменно сопутствовала мерзость запустения, не были до конца уверены даже самые многоопытные скитальцы.

Неуверенность в причинах, как сразу подметил Скангаль, не мешала им учитывать следствия. Многие даже не думали обживать для своих дел неуютные грязные дома-миражи. По всей набережной радовали глаз пёстрые шатры, поставленные на скорую руку палатки, кибитки на колёсах или куриных лапках и тому подобные атрибуты кочевой жизни. Многие выглядели непривычно, явно рассчитанные не на людей и даже не на отдалённо похожих существ. Вдали у крутого поворота и вовсе высилось нечто вроде громадного улья или термитника. Прислушавшись, учёный понял, что изнутри доносится не жужжание, а нечто среднее между кряканьем и кваканьем.

Помедлив, профессор зашагал вдоль по набережной в случайно выбранном направлении, прислушиваясь и внимательно глядя по сторонам. Он знал, что ищет, но многое отвлекало… быть может, даже слишком многое. Здесь были декоративные поля карты. Арабеска, вьющийся узор без начала и конца. Веками в Крайянос приходили гости из-за разомкнутых границ. Они примелькались, обжились, стали своими. Гионгиафы и ильпанги, кло-ирге и люди – все они жили в шаге-другом отсюда, рукой подать, и оттого никого не удивляли. Но были и другие, пришедшие не с орнаментальных полей, но с пустоты за пределами карты. Оттуда, где заканчивался опыт и пасовал сам язык. Гостей оттуда нельзя было назвать, не с чем было сравнить, не под силу было даже увидеть как есть. Они были тени, видимые сквозь грязное окно; силуэты на неровной стене пещеры из старой философской аллегории.

Нельзя было представить, чтобы здесь у них нашлись с кем-то общие дела, но они находились.

Если бы Скангаль явился сюда не по делу, а отдыхать, то на одной лишь набережной Траска у него разбежались бы глаза от множества альтернатив – хотя некоторые он всё равно обошёл бы десятой дорогой, сочтя излишне подозрительными. Особенно настораживало нездешнего декора здание, явно выстроенное самими скитальцами – сплошь в разноцветных идолах неведомых божеств. «Релаксаторий “Кровавый потоп”», гордо возвещала вывеска, а начертанный ниже девиз призывал гостей «флудить и блудить». Изнутри не доносилось ни звука – кажется, хозяева постарались обеспечить приватность даже от тех, чей слух будет поострее профессорского. Соседи тоже не давали заскучать: колоссальный банный комплекс, клубы земляков и клубы по интересам, тантрическая изба-читальня, окутанный дымом ресторан «Прапррооп», несколько гостиниц…

Часть вывесок была на эмгирийском, часть – на неведомых путнику наречиях, но чаще всего попадались симметричные геометрические узоры, каждый из которых сам собой разворачивался в мозгу, обретая значение. Кроме собственно вывесок и объявлений, регулярно мелькали странные предупреждения, например, «Не рифлессировать!» или «Проскалестика под запретом».

Странные словечки Скангалю решительно ни о чём не говорили, но из вездесущести указов-запрещений ясно было, что их принимает близко к сердцу весь Туманный Квартал. Оставалось надеяться, что это запреты из тех, которые физически нельзя нарушить по неведению, а не что-нибудь вроде «не сморкайтесь в общественном месте платком зелёного цвета».

Впрочем, едва ли – здешняя публика явно не чувствует себя особо стеснённой законом… да она вообще, похоже, не чувствует себя стеснённой! Чем больше открывалось глазам учёного, тем выше вздымались его брови. Однако! Ни Анзар, ни кто-либо другой даже близко не обрисовал ему,насколько широко тут всё развернулось! Бойкая торговля шла на каждом углу – и торговали здесь отнюдь не насущными мелочами, которые можно найти на любом рынке. Справедливо решив, что для такой ерунды есть внешний Длодвотраак и тому подобные места, здесь скитальцы делились тем, что могло сыскать понимание у себе подобных – и навлечь серьёзное неодобрение со стороны многих других.

Минимум половина товаров явно несла контрабандный характер. Продавались священные реликвии тысяч конфессий тысяч миров, разнообразные магические талисманы и магические же книги, а заодно всяческие технологии, зачастую, похоже, засекреченные на своей далёкой родине – в виде патентов, кривоватых прототипов, или, в некоторых случаях, серийных образцов оптом. Торговали именами, документами, лицами, телами и биографиями на любой вкус. Находился спрос на экзотические ресурсы – воды из местных зачарованных водоёмов, пряности из Ауперступхо, элементы из вселенных с редкими физическими параметрами и донорские материалы сверхъестественных тварей. А иногда на самих сверхъестественных тварей – товар живой, квазиживой, немёртвый, окуклившийся, запродавшийся в рабство душой и телом (или только телом, причём всего одним из пяти)… Наконец, торговали десятками и сотнями объектов, сущностей, явлений и процессов, о которых Скангаль в принципе не имел представления, потому что ни в одной из известных ему культур не было ничего подобного.

Царил здесь по преимуществу бартер – одни редкости обменивали на другие. В самом деле, сыщешь ли валюту, которая сгодится тебе в любом из миров? Но деньги всё-таки тоже имели хождение. Расплачивались купюрами Длодвотраака, справедливо полагая, что они могут сгодиться тут же, по соседству. Расплачивались валютой Диахайдзона – далёкой родины чхормальбаэк. Упоминались и другие платёжные знаки, из стран и миров, чьи названия не были известны учёному.

Основным языком общения, звучавшим со всех сторон, был эмгирийский – большая часть собравшихся здесь благополучно выучила его просто в процессе перехода. Но далеко не все имели такую возможность, и далеко не каждому ротовой аппарат позволял произносить местные фонемы (не говоря уж о том, что далеко не у каждого вообще был этот самый аппарат). Поэтому дополнительной темой звучали чужеземные наречия, жужжание, бульканье, скрежет, аритмичное попискивание и многие другие звуки; иных бесед Скангаль вовсе не слышал, но замечал краем глаза – кто-то демонстрировал переливающиеся узоры на коже, кто-то обдавал собеседника облаками запахов, кто-то выводил пылью и щебёнкой трёхмерные надписи прямо в воздухе. Зачастую непохожим созданиям приходилось искать толмача, чтобы сторговаться между собой, а потом, само собой, отстегнуть ему часть прибыли.

Впрочем, не коммерцией единой жил Квартал. Да, сбыт и обмен трофеев играл немалую роль в этой разношёрстной коммуне странников, но стекались они сюда в первую очередь ради того, чтобы расслабиться в кругу своих – и кругом хватало разнообразнейших точек досуга, услад для души и плоти. Замеченные по дороге харчевни, постоялые дворы, публичные библиотеки, публичные дома и неожиданные комбинации всего вышеперечисленного явно были не более чем каплей в море. А также, само собой, и тут не обошлось без россыпи всевозможной экзотики, рассчитанной отнюдь не на человеческих существ.

Многообразие всё же не сумело до конца поглотить внимание учёного, и тот не переставал озираться в поисках… Ага! Прямо из мостовой росло нечто, отдалённо напоминающее куст язычника – пук извивающихся лент, длинных и узких, охристых, алых, рыжих и пергаментных. Подойдя и вглядевшись в цветное мельтешение, учёный выхватил одну из них. Конец легко выскочил из земли… хотя нет! Продолжил вытягиваться, в то же время убегая всё дальше и дальше от куста! Вскоре один конец ленты остался в руке у Скангаля, другой же скрылся где-то вдали.

Учёный хмыкнул. Вот, значит, как выглядит в действии местная система указателей. Ему неоднократно рассказывали, но одно дело услышать, другое – увидеть собственными глазами… Судя по лёгкому подрагиванию ленты, она продолжала раскручиваться, вылезая из мостовой дальше на протяжении маршрута. Далековато… Видимо, придётся взять извозчика.

– Подвезти? – незамедлительно окликнул его какой-то скиталец, внимательно следивший за манипуляциями Скангаля. – Куда едем?

Профессор поглядел на него с лёгким недоверием – очень уж непривычная комбинация предстала его глазам. Небольшая двухместная колесница была пуста. Говорило запряжённое в неё существо – рыжий крылатый лев с человеческой головой. Бородатое лицо широко ухмылялось, глаза в окружении лукавых морщинок хитро щурились. Сам себе конь и ямщик! – подумать только…

Учёный молча продемонстрировал свой конец ленты, на котором было написано единственное непроизносимое слово: «Звадкзащицкоз». Звучало как название какого-то нечеловеческого заболевания. Стоило бы успокоиться – не про тебя зараза, – но на деле от такой мысли становилось только тревожнее: как бы, подхватив эту хворобу, ненароком не расчеловечиться самому. Тем не менее, это было всего лишь название клуба – одного из крупнейших в квартале. Скангаль знал: если хочешь узнать последние новости, о Библиотеке либо чём-то ещё, тебе прямая дорога в «Звадкзащицкоз».

– А! Как не знать! Садись, отвезу с ветерком!

– Сколько возьмёшь с меня и Дианоры?

Странное создание, казалось, только теперь обратило внимание на химеру и смерило их обоих задумчивым взглядом, потом шумно принюхалось.

– У тебя с собой только аенарская наличка, да? – дождавшись утвердительного кивка, возница что-то подсчитал в уме и назвал вполне приемлемую цену. Скангаль забрался в колесницу, Дианора пристроилась рядом, и поездка началась.

Сперва взяв весьма неспешный темп, человекозверь, вывернув на простор, разогнался, а там ещё и запел какую-то горловую песню без слов, непривычную уху, но приятную. Лента-указатель, обмотавшись вокруг одного из декоративных выступов колесницы, по-прежнему отмечала путь. Учёный обратил внимание, что не они одни странствуют подобным способом – другие экипажи и машины то и дело проносились мимо или проплывали над головой, следуя за извивающейся в воздухе яркой лентой. Видимо, в условиях переменчивой географии, не подчиняющейся к тому же строгим правилам, это была вполне насущная практика.

Теперь, лишённый необходимости искать дорогу, Скангаль мог позволить себе просто наслаждаться видами. Впервые позволив себе бросить взгляд вверх, на панораму крыш, он вдруг заметил, что небо лишь кажется однотонным. На деле над головой простёрлось сплетение полос различных оттенков серого цвета, и учёный почему-то не мог отделать от мысли, что у них разная твёрдость – словно слои облаков переплетались здесь с каменными языками и стальными прутьями. От этой мысли сделалось неуютно, и учёный перевёл взгляд ниже.

Глаз выхватывал всё новые подробности жизни Туманного Квартала.

Несколько окон пятого этажа горели оранжевым светом. Одно выходило на балкон, который целиком занимала громадная личинка, жирная и пыхтящая. Интересно, кому в хозяйстве нужна эдакая живность?

Исполинский стадион из охристого камня шумел в неистовстве. Профессор вслушался в клики трибун и соревнующихся: если слух его не обманывал, на арене разом проходили состязания в беге, панкратион и поэтические чтения.

Под открытым небом проходил концерт. Скелет плясал на потеху публике, подставляя полые кости ветру так, что выходила мелодия флейты.

Посреди площади, скрестив ноги, сидел великан. За его затылком наливался полнотой и вновь усыхал до тоненького серпика месяц; в такт фазам пробегали волны по обширной груди, собирая кожу и плоть в спиральные складки. Шесть рук великана оборачивались которая радугой, которая ливнем, которая вихрем; бывали они тучей и горным хребтом, песней и древней легендой.

Между зеркальными дворцами меняла форму огромная многомерная пустота, дыра прямо в воздухе.

Тройная лестница, сплетённая из волос и камней, убегала в огнистое жаркое облако, свирепо раскачиваясь от легчайшего дуновения.

Девятикупольный храм был выстроен из звуков прибоя. Когда нездешняя волна накатывала с шумом и грохотом, он делался плотским, почти осязаемым; когда отступала – истаивал, обращаясь в призрак.

– Приехали, – объявил наконец бородатый сфинкс (если это существо, конечно, и впрямь было сфинксом).

Действительно, другой конец ленты трепетал над входом в «Звадкзащицкоз». Надо сказать, учёный представлял его совсем иначе: воображение рисовало нечто серое, угловатое, со сложной планировкой… Реальность оказалась обескураживающе проста. Клуб оказался огромной белой полусферой, чуть приплюснутой, с гладкими стенами, чью монолитность нарушал лишь треугольный дверной проём. Скангаль решил, что больше всего здание напоминает перевёрнутую фарфоровую пиалу с отбитым краешком.

Сойдя с колесницы, учёный принялся отсчитывать оговоренную сумму.

– Кидай прямо на язык, – велел возница и широко распахнул рот. Скангаль помимо воли отметил, что зубы у него не человеческие и не львиные, а какие-то необычные. Слегка удивившись просьбе, он тем не менее её выполнил. Постояв немного с раздутыми щеками, человек-лев с видимым удовольствием заглотил всю сумму, блаженно зажмурился, кивнул на прощанье и потрусил куда-то прочь.

Внутрь путешественник заходил с лёгкой опаской: никак не получалось понять, какой высоты дверь. Она одновременно казалась крохотной, с мышиную нору, и громадной, способной пропустить бок о бок четвёрку слонов. Странность, впрочем, занимала его недолго – нашлось, на что отвлечься. Ещё не переступив порога, профессор заслышал, что изнутри доносится пение. Очень громкое – и на чрезвычайно знакомый мотив. Учёный только вздохнул: поистине, никуда не деться!

– Хромает по пристани щёголь-пират,

И рому пират завсегда будет рад.

Ветра он взнуздал, побывал там и тут,

И в каждом порту знал, чего здесь нальют,

Но даже утопши и лёгши на дно,

Мечтал о бутылочке с синим вином!1

Изнутри «Звадкзащицкоз», казалось, состоял из одного-единственного громадного зала, но, стоило глазам немного привыкнуть к полумраку, Скангаль осознал, что это не вполне так. Вдоль стен в десяток ярусов бежали галереи, разделённые стенками и ширмами на небольшие уютные комнаты. Плоский круг потолка украшало странное жёлтое изображение – не то звезда с длинными лучами, не то разлапистый паук – которое мягким светом озаряло главный зал. Скитальцы собирались небольшими компаниями, сидя или полулёжа вокруг небольших столиков… наверное, столиков. Как ни вглядывался он до рези в глазах, Скангаль никак не мог разглядеть предметы меблировки. Казалось, тут вообще нет ни столов, ни стульев, ни диванчиков – только общая идея мебели, которая сама подстраивается под каждого гостя. Наверное, это разумно, решил учёный, когда имеешь дело с гостями со всех уголков необъятного мироздания. Неясных размеров вход, должно быть, подчинялся тем же правилам.

– Эстет-дворянин полюбил кальвадос,

Учует его – и задёргался нос,

Краснеет, бледнеет, и сердце в галоп,

Испариной липкой подёрнулся лоб,

Но сплюнет, пригубив: «Ну что за говно?

Неси-ка бутылочку с синим вином!»2

Пение доносилось с небольшой сцены. Окружённый горсткой слушателей, усевшись на высокий барный табурет – или концепцию такого табурета, кто разберёт, – большеголовый карлик с энтузиазмом выводил всё новые и новые вирши. Порой прерывался, чтобы смочить горло, и заводил дальше:

– Уселся на троне сиятельный ван,

А рядом пристроил увесистый жбан:

Заветный нектар из двенадцати лоз,

Что гонит унынье, тоску и артроз.

Но даже и он грезит ночью и днём

О малой бутылочке с синим вином!

Виннего Скангаль никогда прежде не слышал такого титула – ван. Судя по всему, по меньшей мере на троих слушателей экзотический куплет тоже явно произвёл впечатление. А певец, похоже, выводил на кульминацию, с каждым двустишьем его фальцет взмывал всё выше и выше, достигая крещендо:

– …Вот пиво и водка, вот сидр и эль,

Восславим мы солод, восславим мы хмель.

Вин белых и красных большой урожай –

Не хочешь пить сам? Отойди, не мешай!

Видать, старина, только в мире ином

Найдёшь ты бутылочку с си-иним вино-о-ом!

Впервые учёный слышал, чтобы эта песня действительно закончилась. Несколько мгновений тишины – и послышались аплодисменты. Хлопали не только со сцены, но и от некоторых ближних столиков.

– Три с половиной часа без единого повторения! – громогласно объявил нескладный усатый господин почти пятиметрового роста, демонстрируя какой-то странный приборчик, должно быть, хронометр. – Рекорд!

Со всех сторон зазвучали поздравления. Скангаль тоже по достоинству оценил достижение неведомого коротышки, но задерживаться у сцены не намеревался. Заметив в глубине зала серебристый отблеск и предположив, что это именно то, что он ищет, учёный поспешил туда. По мере приближения неясный блик делался всё ярче и отчётливее, в конце концов оказавшись вертящимся клубком световых лучей размером с небольшой домик. Что-то было в нём от давешнего куста-указателя – впрочем, это и был его прямой аналог. Сияющее сплетение горячих тем и секций по интересам, самый быстрый способ отыскать здесь нужного собеседника и требуемую информацию.

Профессор шагнул в самый центр. Сияющее кружево расступилось, вновь сомкнулось за спиной, и учёный словно бы очутился в мире идей. Вокруг не осталось ничего плотского – только доносящиеся со всех сторон голоса и мельтешение световых струй, плавно перетекавших друг в друга. Скангаль слышал чей-нибудь разговор – и одновременно видел упоминание его темы: она струилась нитью жидкого света, принимавшей форму строчек и букв.

Здесь раздавались сотни языков. Звучали имена и прозвания наиболее известных скитальцев – Безумный Албанец и Генрих Анзар, Эрц Куктуормос и Эзурро Пятнистое Облако, Шкатулочка и Синежукий. Разве есть тема интереснее, чем перемыть косточки коллегам и обменяться байками об их похождениях? Этим, впрочем, не ограничивались. Обсуждали каких-то неведомых революционеров-историков и их причуды. Осуждали новую политику АУРУМ. Выясняли, где в последний раз объявлялся флот Праклармады. Спорили о сравнительных преимуществах и недостатках магии и техники. Выясняли, как правильно готовить уолцодф в полевых условиях, особенно если в небе только одна луна. Доказывали, почему камень дорог надёжнее ментальной перестройки. И многое, многое другое.

Вглядевшись в текущие вокруг имена и названия, Скангаль коснулся потока, несущего имя Библиотеки Безумных Богов. Световой клубок всколыхнулся и расступился вновь, на сей раз открывая возникшую из ниоткуда лестницу, ведущую куда-то на третий ярус галерей. Пожав плечами, учёный зашагал вверх, неотлучно сопровождаемый химерой.

Небольшая комнатка, куда привела его лестница, оказалась почти пуста. Круглый стол, десяток уютных кресел, трещащий камин. Скангаль машинально отметил, что здесь мебель вполне настоящая, не расплывчатые абстракции – если только обстановку не успела конкретизировать воля присутствующих. Кресла почти все пустовали, лишь в одном восседало нечто странное – сгусток чернильно-чёрной, глянцевито отблёскивающей тьмы. В переливах то и дело проступали контуры соблазнительного женского тела, мигом спустя сменяясь змеиными кольцами; мелькали руки – кажется, значительно больше, чем следует – листая страницы сразу нескольких книг. Вверху намечалась будто бы ящериная голова, топорщившаяся рожками и гребешками, на ней посверкивали алые глаза. Общее впечатление приводило на память беспрестанные метаморфозы Дианоры, но порождало в груди чувство куда как более тревожное и тягостное.

К тому же всё вокруг было пронизано магией. От подобного Скангаль, надо признаться, отвык – на чары Крайянос был небогат. Горстка здесь, щепотка там, поярче других выделяется Аенарий – но и он рядом с этим существом бледнел и терялся. Так яркий фонарь затмевает целую стаю светлячков. Ни один из знакомых профессору преображённых не производил и тени подобного впечатления.

– О, да у нас новое лицо!

Книги исчезли из рук, очутившись на столе аккуратной стопкой, а на месте неведомого создания объявилась статная женщина в строгом платье, собравшая седеющие волосы в тугую косу. Человеческий облик незнакомка носила, как элегантную маску, даже не скрывая, что он неродной. В чёрных глазах оставалось что-то змеиное – ледяное спокойствие прожитых веков.

– Не думала тут сегодня кого-то увидеть. Что ж, присаживайтесь, коли зашли. Думаю, скоро на огонёк ещё подойдут, новички всегда интересны. Курите?

– Нет.

– Ну и правильно, – пожала плечами незнакомка, раскуривая глиняную трубку. – Вам, двуногим, это на пользу не идёт, а вы и без того живёте мало. К слову сказать, меня зовут Нрреа.

– Виннего Скангаль да Алабанти.

– Скангаль да Алабанти? – повторила она, как будто вслушиваясь в звучание имени. – Дайте угадаю – вы с Гайи, да? Итальянец?

– Что? – не понял Скангаль.

– О? Любопытно. Откуда же тогда?

– Из Алабанти. Это в Меоленее…

– А! – Нрреа выпустила клуб дыма, и тот принял форму карты Юатафа прежде, чем растаять. – Где разноцветные Расколы? Бывала у вас лишь пролётом, не задерживаясь. Мои сородичи там вообще редкость, хотя вообще-то странно – должны слетаться пчёлами на луг…

– Боюсь, синьора, не могу ответить вам сходным узнаванием, – развёл руками Скангаль. – Представления не имею, о ком вы толкуете.

– Не встречали прежде мне подобных? Я дракон. Из Обсидианового клана, если интересны подробности.

Вот как. О драконах учёному приходилось слышать не раз, но встречать их действительно не доводилось. Надо признать, представлял он их несколько иначе… пожалуй, правильнее сказать – совершенно иначе.

– Не тушуйтесь, нас все представляют по-своему. – Нрреа снова пыхнула трубкой, на сей раз породив облачко в форме крылатого змея. – И в каждом представлении есть доля правды… Но будет, вы ведь пришли сюда не для того, чтобы слушать философствования старой ящерицы. Впрочем, вряд ли вы здесь с готовностью узнать правду? – Она наклонилась над столом, пытливо заглянула в глаза собеседнику. – Которая состоит в том, что никакой Библиотеки не было и нет.

– В любом случае, я только что это услышал, – пожал плечами Скангаль, получив в ответ тонкую усмешку. – Вообще же я прибыл сюда в расчёте узнать всё, что могут рассказать более опытные искатели. Гипотезы, догадки, отвергнутые варианты и предпринятые попытки. Здесь же ведутся какие-то записи?

– О, разумеется, все записи прямо здесь, – дракониха указала мундштуком трубки на участок стены над камином. Туда профессор старался лишний раз не глядеть – кружилась голова. Там разместился прямоугольник… пустоты. Чистого ничто, лишённого даже цвета. От одного только взгляда начиналась головная боль. – Выберите любой интерфейс и изучайте сколько угодно.

– Выбрать любой… что?

– Интерфейс. Не бывали прежде в высокотехнологичных мирах? Я имею в виду, более технологичных, чем здешний Гдароан.

– Мне довелось побывать в Эрмульбайдзоне…

– О, это облегчает задачу. Нексусом пользовались?

– Многократно.

– Значит, общий принцип вам уже знаком. Нексус – абстрактные информационные процессы, и чтобы с ним работать, нужен посредник, переводящий их в понятную форму – и переводящий наши команды так, чтобы их мог обработать сам Нексус. Звук, картинка, текст. То же и здесь. Хотите – читайте…

Пустота заполнилась книжными полками.

– …смотрите…

Вместо них появился светящийся экран, на котором двигались какие-то изображения.

– …слушайте…

Незнакомые Скангалю приборы.

– …или воспринимайте любым другим образом. Всё сохранено. Можете и сами потом дополнить, если найдётся, что сказать.

– Впечатляет, – признал профессор.

– А что вы хотели? Это «Звадкзащицкоз». – Собеседница пожала плечами. – Тут бывают слишком разные создания, и не все они, как я, могут сами подстроиться к условиям. Проще подстраивать сами условия под них, везде ввести… удобные интерфейсы. Даже мебель – вы ведь заметили, я думаю?

Учёный согласно кивнул.

– В общем и целом, тут читать и не перечитать, – продолжала Нрреа. – Можно изучать архивы неделями и месяцами. Для души, в принципе, довольно интересное времяпрепровождение, но заниматься этим всерьёз… Позвольте предупредить снова: не тратьте время. Библиотека – миф.

– Профессиональный опыт учит меня, что за мифом обычно что-то скрывается, – заметил Скангаль.

– Несомненно. Но это подчас оказываются весьма прозаические вещи.

– Разве это должно смущать учёного?

– Мне нравится этот подход. – Новое облако дыма оказалось в форме лекционной кафедры. – Должна признать, единого общепринятого толкования пока нет. Но если вас интересуют версии…

Разумеется, профессора они интересовали. Нрреа поделилась ими с избытком. Ей самой импонировала одна сравнительно недавняя гипотеза, всего лет двадцати от роду. Согласно ей, БББ действительно размещалась в Туманном Квартале, но ничего общего с мифами ракчамая не имела. В дальних областях Квартала, древних и заброшенных, были обнаружены остатки храмов, а в них – фрагменты табличек со старинными клинописными письменами.

– Кстати, вот они точно пришли с Гайи, – сделала ремарку дракониха. – Царство Ки-эн-ги. Хотя в истории оно чаще остаётся под именем «Шумер».

По всем свидетельствам выходило, что предки местных жителей знали о реке Траск задолго до её недавнего «открытия», тысячелетия назад, и проводили на её берегах какие-то священнодействия. Остатки этого культа, особенно сакральные тексты и храмовая документация, когда язык окончательно забылся, и легли в основу мифологемы.

– Но разве ракчамайский миф не старше? – отметил очевидное Скангаль. – Получается анахронизм.

Женщина только пренебрежительно фыркнула. На сей раз трубочный дым не стал принимать никаких поразительных форм, зато окрасился в заметный зелёный цвет.

– Синьор Скангаль, вот всё-таки видно, что на дорогах скитальцев вы новичок. Вы вообще понимаете, что такое Туманный Квартал? Где мы находимся? Когда мы находимся?

От такой постановки вопроса учёный несколько растерялся.

– Я незнаком с точной механикой, но, поскольку здесь работает Право, рискну предположить, что это по-прежнему Крайянос.

– Отчасти верно. Но, заметьте, именно отчасти. Туманный Квартал – это гнойник. Он всё ещё часть общего тела мира… но выдаётся за его пределы, и уже не подчиняется законам здорового организма. Или, если взглянуть на проблему иначе, это пограничная область. Здесь очень близко подступает… мы обычно зовём это Бездной, но есть масса других имён. Хаос, Нун, Бездорожье, Гиннунгагап, Месиво, Бнардха, Хуньдунь, Илойкест… И я только начала перечислять.

Нрреа выдохнула серое облако:

– Туман видели? Он оттуда. Сочится помаленьку. Бездна безвидна и пуста. Не везде и не всегда… хотя это оксюморон, потому что технически сама Бездна – это нигде и никогда. Мы с вами, синьор Скангаль, сидим на границе полного безвременья, где время если и объявляется, то ведёт себя совсем не так, как мы привыкли. Неужели после этого анахронизмы должны хоть немного удивлять?

Скангаль понял, что вниз по хребту маршируют мурашки. В таких выражениях природу Туманного Квартала ему ещё никто не объяснял. Пожалуй, и к лучшему: знай он заранее, мог бы и не осмелиться прийти сюда… Всё это изрядно напоминало «тьму внешнюю» из священных писаний.

– Это не опасно? – на всякий случай уточнил он.

– Приемлемо, – пожала плечами Нрреа. – В саму Бездну никто из нас нисходить не любит, это действительно слишком рискованно. А здесь… здесь даже безопаснее, чем везде, большинство недоброжелателей слишком осторожны, чтобы заходить в приграничье. Хотя на деле, если соблюдать технику безопасности, ничего особенного и не случится. Видели везде таблички: не рифлессировать, не зазывать?

– Нрреа, – раздался укоризненный бас. – Снова ты запугиваешь новичков таинствами Хаоса?

Профессор обернулся к новому гостю. Тот был одет на манер преуспевающего бюргера – безукоризненный костюм-тройка в узкую полоску, кипенно-белая рубашка, яркий галстук с серебряной булавкой… но сшито одеяние было отнюдь не на человеческую фигуру, ибо щеголяло сразу четырьмя рукавами, а штанины без труда прикрывали ноги, изломанные на козлиный манер. В довершение портрета, изысканный костюм заполняла отнюдь не плоть. Это было небольшое кучевое облако. Белёсый пар клубился за манжетами и над воротником, формируя грубоватое подобие ладоней и головы.

Казалось, дракониха превзошла сама себя в выдувании фигурного дыма.

Скангаль слышал достаточно описаний, чтобы немедленно узнать пришельца. В комнату заглянул лично Завсегдатай, основатель клуба и первооткрыватель Туманного Квартала. Ещё века полтора назад он стал подумывать об уходе на покой и открытии уютного заведения «для своих» в каком-нибудь укромном уголке. В пятьдесят девятом году от Переправы он заглянул в строящийся Аенарий и обнаружил там лазейки в этот странный пространственный пузырь, тут же решив, что ничего лучше в округе не найдёт. Так возник «Звадкзащицкоз», а уже через пару лет вокруг был добрый десяток других заведений для скитальцев – расчёт оказался верен. Начало было положено.

– Не запугиваю, а даю теоретическую консультацию, – невозмутимо ответила женщина. – Кстати, ты тоже присоединяйся.

– Разумеется, это мы завсегда!

Следить за тем, как Завсегдатай говорит, было интересно: внутри облака вспыхивала молния, разбегалась голубоватыми ручейками, и громовой раскат преображался в понятные слова. Владелец клуба с владыкой шкатулки взаимно представились и обменялись рукопожатием. Опыт был довольно занятный: при всей своей аморфности, газообразная ладонь оказалась довольно плотной и весьма ощутимо сдавила кисть Скангаля в ответ.

– Уже, небось, успела подрезать новичку крылья и заявить, что Библиотеки нет? – Увидев ответную усмешку, владелец клуба только головой покачал: – Ну конечно, это ты завсегда…

Профессор заподозрил, что прозвище прилипло к Завсегдатаю задолго до появления «Звадкзащицкоза».

– Ты ведь и сам в неё не веришь.

– Не-ет, милочка, тут мы тебя поправим! – наставительно прогудел владелец. – Не верю я в буквальную трактовку, которая мыслит Библиотеку как собрание неких книг, свитков, дисков или тому подобных артефактов для хранения данных на естественном языке! Как не верю и в приземлённые эвгемерические толкования. Ты, небось, уже рассказала свою любимую байку про месопотамские таблички?

– Вопрос мастера уже содержит ответ.

– Осуждаю! Человеческое, слишком человеческое!..

– Наш гость – как раз человек. – На сей раз из трубки явилось вполне антропоморфное облачко, сильно смахивающее на самого Завсегдатая без одежды и лишних рук. – Не стоит его этим укорять.

– В мыслях не было! К слову, цитировал я философа вполне людского рода-племени…

– Вот видишь! Так почему бы мне не поговорить с гостем на его собственном языке?

Завсегдатай помолчал.

– Ага. Это ты подводишь к тому, что соплеменнику-дракону ты впарила бы что-то другое?

– О, несомненно. Я бы стала рассказывать про багальские вулканы.

Как могут быть связаны вулканы с библиотекой, Скангаль действительно не понял, зато владелец возмутился повторно:

– А это – слишком драконье! Шире надо мыслить, Нрреа, шире! Ведь если Норсайяк думает зверями, деревьями и ракчамая, то почему его Библиотека вообще должна быть похожа на что-то привычное нам?

– Ещё раз, как-как? – вмешался учёный. Что-то в этой формулировке привлекло его внимание.

– Ну как же? Помните, как там в местном эпосе? Когда образ Крайяноса установился, Норсайяк низошёл, и его мысли заполнили всё вокруг… Праздные проросли побегами, деятельные принялись носиться среди них, иные же глубоко вошли в ткань сущего и приняли образ ракчамая…

– Которые начали постигать этот новый и загадочный мир, – кивнув, подхватил профессор. – Самые же беспокойные мысли были огнём и ветром. Действительно, Норсайяк думает деревьями и демонами…

– Именно так, – степенно кивнул Завсегдатай. – Неисповедимы пути божеств! Хотя, конечно, завсегда находятся те, кто готов их истолковать. Только смотрят все в разные стороны, ибо путей познания есть три – наука, вера и магия…

– Простите, но вы уверены, что магию правомочно называть именно путём познания? – усомнился Скангаль. – Признаюсь, я сделал пару шагов по этому пути, но быстро с него свернул, ибо он показался мне каким-то… бесчестным. Позволю даже сказать, жульническим. На нём можно достигать результатов, но постигать правду?.. Не уверен.

Учёный ожидал, что его заявление будет встречено с известным скепсисом – ведь много ли ценности в субъективном опыте того, кто остановился в самом начале? – но вместо этого оба скитальца посмотрели на него с чем-то вроде уважительного интереса. Во всяком случае, именно так он истолковал едва заметную перемену в выражении лица Нрреа. Понять что-то по клубящемуся лику основателя было весьма затруднительно.

– А вы, между прочим, по-своему правы, – заговорил наконец Завсегдатай. – Эх, жалко, здесь сейчас нет Безумного Албанца!.. Это его любимая теория. Он называет её «Тропа Шумараск». Не слыхали?

Профессор молча покачал головой.

– Досадно!.. Что ж, за неимением главного специалиста постараюсь объяснить в меру своего понимания этих материй. В самом общем виде суть Тропы выражается так: ложь есть краеугольный камень мироздания.

Скангаль скептически вздёрнул бровь.

– Да, принять эту точку зрения нелегко, особенно попервоначалу, – согласился владелец. – Ложь, в конце концов, принято порицать, хулить и всячески её избегать, вознося на пьедестал добродетели честность, житейскую правду и философскую истину… Но если взглянуть той самой правде в глаза, становится ясно, что сам разум едва ли возможен без лжи. Этому есть немало свидетельств.

– Например? – уточнил Скангаль, поглаживая Дианору.

– О, да выбор огромен! Большая часть того, что мы проделываем каждый день, требует прогнозирования, воображения, заполнения пустоты неведения десятками гипотетических сценариев, отсутствующих в реальности – иными словами, заведомо ложных, хотя и вероятных! Мы рассказываем себе истории той или иной сложности едва ли не всякий раз, совершая выбор. Вот представьте себе: мы знаем о каждом предмете, что он есть и какими свойствами обладает, и не можем выйти за рамки этого знания. Что дальше? Да ничего! Мы никогда не сможем сказать «если насадить сию каменюку на ту славную палку, выйдет добротная штука для раскалывания всякого» – потому что такого ещё никто не делал и нет пока на свете той самой добротной штуки, именуемой каменным топором! Чтобы он стал правдой, нужен тот подготовительный этап, когда он уже существует в виде заманчивой неправды, объявившейся у кого-то на уме. Что уж говорить о более сложных изделиях… И кстати, уметь обманываться самому – не менее важно. К примеру, знаете ли вы, что один из показателей душевного здравия – это подверженность зрительным иллюзиям? И напротив, невосприимчивость к ним уже в самом раннем возрасте может свидетельствовать о некоей патологии в развитии личности… Да и вообще культура – возможна ли она без хитрости, недомолвок, лукавства? Они же не всегда во вред! Где бы мы были, кабы на свете не существовало такта? Поубивали бы друг друга давно, и дело с концом… Да и сам язык – разве не полон он неточностей, двусмысленностей, намеренных обманов? Преувеличений, иносказаний?! Знаете ли вы, сколько философов бунтовали против гегемонии языка?

– У меня на родине – немало, – вынужден был признать Скангаль. – Требовали создания языка нового, идеального; требовали изгнания поэта из государства…

– Вот! Зрите в корень! – торжествующе громыхнул Завсегдатай. – Поэзия, живопись, вообще искусство – это ложь! Всё, проистекающее из вымысла, есть ложь! Но уже не в низких, бытовых своих проявлениях, где она есть оружие, завсегда готовое обратиться против ближнего своего – и весьма, замечу, страшное оружие! – нет, искусство есть ложь высокая, очищенная, ставшая на совершенно новую ступень! Та, что обогащает и дополняет мир!

– Если говорить об искусстве и вымысле, как о создании мифов, то это, безусловно, путь познания, но скорее относящийся к вере, – задумчиво произнёс учёный. – При чём же здесь магия?..

– Как же «при чём»?! Не огорчайте меня! Это очевидный, совершенно очевидный логический ход, который надлежит сделать! Художник фальсифицирует природу, его картины и скульптуры обманывают глаз, заставляя видеть то, чего нет, его истории обманывают ум, заставляя верить в события, которых никогда не было! Чародей – тот, кто сделал следующий шаг на пути Лжеца! Его искусство обманывает уже не только зрителя, но и саму Вселенную! Не просто показывает, какой она могла бы быть, а указывает ей – и Вселенная такой и становится!

Скангаль хотел было что-то сказать, но осёкся. Вспомнились картины Неи. Не их ли только что описал клубящийся собеседник, описал с пугающей точностью?

Внезапно вступила Нрреа, певуче, словно что-то цитируя:

– Чародей шествует тропою чудес и расцвечивает ложь новыми красками, создавая поверх неё новые пласты. Тем самым он даёт ключ к пониманию природы мира и к тому, что помимо его самого, малого лжеца, есть и Лжец величайший.

– Неожиданно, – повернулся к ней Завсегдатай. – Откуда?

Та лишь загадочно улыбнулась и сделала новую затяжку.

– В любом случае, Нрреа права. Именно тем, что он лжёт направо и налево, волшебник лишь яснее высвечивает саму природу мира. Тот сам соткан из художественных вымыслов, только искусники постарались повыше его, те, что продвинулись по Тропе Шумараск ещё дальше. Мы, смертные, называем их богами.

– Речь сейчас о владыках Крайяноса, или…

– В том числе о них, но есть лжецы похитрее, поизысканней. Они лгут сами и прячутся в чужую ложь, облекаются в истории, что сочиняют о них смертные, и делают эти истории правдой, невзирая на все их противоречия. Творят сам Космос. Ведь что такое мир по правде, без украшающих и укрощающих его сетей вымысла? Тот самый Хаос, которым вас давеча стращала Нрреа! Чтобы увидеть в нём смысл и порядок, нужно набраться смелости и солгать.

Выпустив из трубки дым в форме нескольких планет, вращающихся вокруг светила, дракониха добавила:

– Чем дальше разум продвигается по тропе сотворения иллюзий, тем ближе он к пониманию истинного облика мироздания. Те, кто не творит своих иллюзий, вынуждены вечно пребывать в плену чужих. Творящие же куда ближе к постижению первоисточника…

– Я уже вижу, к чему вы клоните, и понимаю, что дома не стану пересказывать наш диалог, – отметил профессор. – У нас народ многотерпимый и широкомыслящий, но сжигали всё-таки и за меньшее, чем провозглашение Творца…

– Лжецом? – невозмутимо подсказал Завсегдатай, видя, что учёный замялся. – Взглянем на дело иначе. Для нас всё вокруг – несомненная правда, если, конечно, не впадать в солипсизм, чего мы сейчас делать не будем. Реально для нас то, что оказывает сопротивление – как постижению, так и преображению. Недостаточно нам помыслить пламя, чтобы дерево загорелось, так что считаем мы дерево реальным, а огонь воображаемым. Реальный же огонь по прихоти нашей не гаснет. Но чем всё это является для всесильного и всемогущего Абсолюта, Который всем нашим мирам совершенно трансцендентен? Который может помыслить древо горящим, а огонь потухшим, и станет так? Его творением, а стало быть, порождением искусства. Относительно Него Космос вторичен, а значит, несомненно ложен. Но разве это принижает нас? Ведь это прекрасная, тщательно отшлифованная ложь, произведение Мастера, вложившего всю Свою любовь и искусство.

Скангаль не нашёлся, что возразить. В такой трактовке звучало уже не сказать чтоб кощунственно, хотя всё равно резало слух.

– Значит, волшебник подражает Сокровенному ещё в большей степени, чем художник. Не оттого ли во многих мирах происходят гонения на них? – предположил он. – За чрезмерную гордыню?

– Это одна из причин, – хмыкнула Нрреа. – Но далеко не основная.

– А в чём же корень?

– А вы как думаете? – пожал плечами основатель. – Ложь остаётся ложью, а это, как я уже сказал, в первую очередь оружие. Страшное и разрушительное. Разум подчинил его, смог удержать и оттого вознёсся над миром природы, но и сам то и дело обжигается. Защита – она завсегда возникает лишь после того, от чего приходится защищаться. Знаете, сколько жизней было погублено самыми обычными, мирскими лгунами, которые всего лишь смогли запустить удачный грязный слух? Какие войны начинались в результате верно подобранной пропаганды? А теперь представьте, что кто-то с таким же инструментарием вмешивается в работу Вселенной…

Скангаль представил, в ярких подробностях. Видимо, его лицо оказалось красноречивей всяких слов.

– Именно, и-мен-но, – покивал Завсегдатай. – Страшное могущество и страшная ответственность, всё как полагается. И всё же это заложено в самой нашей природе. Взыскуя Творца, творим сами. Поэт, маг, бог. По лестнице наверх.

– Слушаем отзвуки творящей речи и учимся повторять, – добавила Нрреа.

«Велика ли гордыня – вслушаться в отголосок самого творящего слова и благоговейно вознести свой голос в унисон?» – откликнулась память. Учёный понял, что увязает в искушениях Крайяноса всё глубже. Релаксатории, ресторации, кальянные и публичные дома? – какая мелочь! Идеи, подрывавшие самые основы его взглядов на мир и притом пугающе согласующиеся с его убеждениями – вот где настоящий соблазн!

Что ж, Скангаль никогда не устранялся от научного и философского диспута!

– Не могу не заметить, что вы говорите то о едином Творце, то о многих богах. А правомочно ли их называть богами? Как вы сказали – лгут сами, прячутся в чужую ложь… Подобны волшебникам, но превосходят их… У меня на родине их назвали бы скорее демонами.

Нрреа недовольно пыхнула трубкой:

– Довольно бы вам их поминать. Забыли, где мы находимся?

Вспомнив давешние рассуждения о соседстве с Бездной, учёный запоздало осознал, что поворот разговора действительно не слишком удачный.

– Прошу прощения…

– Не тушуйтесь так, – успокаивающе прогудел Завсегдатай. – Конечно, о чёрте речь, и он навстречь, но у нас тут Итимшук, он не пустит. Да и опять же – вы вроде бы по Крайяносу погуляли, местных демонов видели… Как они – похожи на то, о чём мы сейчас говорили?

– Не слишком, – вынужден был признать Скангаль.

– Суть демона – голод. Он может проявляться по-разному, и даже очень по-разному, но главное одно: демон не созидает и не отдаёт. Он алчет, забирает и разрушает. В нём есть пустота, зияющая и ненасытная, и все попытки заполнить её обречены на провал.

– Ракчамая! – вдруг вспомнил учёный.

– Что?

– Недавно довелось мне заглянуть в одну книгу… Там аргументировали, что ракчамая – те же демоны, только более вменяемые и благожелательные, чем другие. В этом можно было бы усомниться, но вы вдруг подсказали. Меня всегда мучил вопрос: зачем им деньги?

– Ха! Да, действительно! Очень может статься, что тут вы правы. Деньгами они пытаются заполнить нехватку чего-то другого, несмотря на то, что с нашей точки зрения у них и так всё есть…

В голове профессора промелькнула внезапная мысль. Разрозненные обрывки услышанного и прочитанного вдруг сложились в единую картину. Повертев её так и эдак, он хотел было поделиться гипотезой с собеседниками, но передумал. Записал на стенах Города-в-Шкатулке, подытожил ниже одним-единственным словом, поставил в конце жирный вопросительный знак.

Теперь уже ни за что не забудет.

– Но можно ли говорить, что ракчамая ничего не созидают? В конце концов, мы здесь собрались для обсуждения Библиотеки, которая пришла из их мифов. А разве миф – не творчество?

– Вы думаете слишком линейно. – Нрреа выпустила спираль дыма. – Не пытайтесь объяснить парадоксы – примите их как есть. Неисповедимость путей, помните? Такими их измыслил Норсайяк, а когда речь заходит о божественном искусстве – тут становится возможным всё. Причинно-следственные связи? Одно и то же следствие может иметь сотни причин, совершенно разных – и абсолютно равноправных.

– То есть одинаково верных?

– Или одинаково ложных. В этом всё и дело: чем дальше мы продвигаемся по Тропе, тем меньше разницы между ними. Виртуозный Лжец может перепричинить любое событие, подменить основание так, что никто не заметит. И неоднократно.

– Так мы договоримся до того, что Библиотека окажется одновременно существующей и несуществующей, – поджал губы Скангаль. – Скажем, сперва появился миф, а потом Норсайяк услышал его и решил воспроизвести.

Молния в клубящемся теле Завсегдатая полыхнула особенно ярко – владелец клуба раскатисто хохотнул. Нрреа, однако, осталась совершенно серьёзна:

– Вы удивитесь, насколько часто это происходит. Миф превращается в историю, а поделки по его мотивам – в реликвии и свидетельства. Даже простые смертные на это способны – нужна уверенность сотен и тысяч, но подчас достаточно лишь одного вдохновенного барда, чтобы разжечь её в сердцах. Чего же ждать, когда приходит волшебник и начинает вдохновенно петь не демосу, но космосу? Чего ждать от богов? От высочайшего Лжеца? Я, например, не удивлюсь, если Крайянос сформировался сам по себе, от какой-нибудь космической коллизии, но пришёл Норсайяк и сказал: это я сделал! И стало так. От начала времён.

Учёный усомнился. Он вспомнил собственные попытки вмешаться в ход времени, яростное сопротивление мира. Делиться опытом он не собирался, но задумался: а каков опыт самих говорящих на этой стезе? Пробовали ли они сами вмешаться в прошлое? Подозревают ли, насколько это мучительно трудно? Не исключено, конечно, что Скангаль подошёл к проблеме не с того бока, или заявленного им Права отнюдь недостаточно для такого вмешательства – но всё равно ткань Истории казалось ему гораздо прочнее того ветхого полотна, каким только что обрисовала его скиталица.

– У меня на родине была секта, толковавшая о «демиурге» – это фигура, узурпировавшая полномочия Творца. Значит, по-вашему, так это происходит?

– Это лишь одна из версий, и притом весьма упрощённая, – ответил Завсегдатай. – Узурпатор ли Норсайяк, полномочный наместник, маска, за которой скрывается Абсолют, или всё разом – кто может судить? Считайте это загадкой, которую необходимо разгадать.

– Я всю жизнь считал, что весь мир – это загадка, – признал учёный. – Недаром же у нас на родине Творца именуют Сокровенным.

– Верно! Только не весь мир – все миры! Вселенная! В своём Творении Он приоткрывается нам с разных сторон. Откровение принимает многообразные формы – так отчего же и Его не созерцать нам с разных углов, не в силах разглядеть за этим общую картину?

– Не могу сказать, что это очень уж воодушевляющая мысль. Мне, знаете ли, трудно примириться с воззрением, будто какой-нибудь кровожадный кумир в ожерелье из черепов – один из ликов всеблагого Творца.

– Не вам одному! Впрочем, вы наверняка знаете, находятся и такие, кому нелегко принять как раз-таки идею всеблагости… Кто заблуждается? Кто прав? Безумный Албанец скажет – все правы и все заблуждаются. Для каждого из нас уже сплетена подходящая ложь, выдумка в самый раз по нашей мерке и нашему плечу. А если вдруг нет – нужно пройтись по Тропе и создать её самому.

– Я постепенно начинаю понимать, отчего его прозвали безумным…

– Не начинаете, – заверила Нрреа. – Для этого нужно встретиться с ним лично.

– Важно помнить одно, – основатель переплёл четыре дымные ладони. – Велик лжец или мал, добр или жесток, все они делают очень важное дело. Они производятолживотворение сущего, превращая его в историю. А истории, песни и сказки бессмертны. Они могут преображаться до неузнаваемости, но всё равно продолжают жить, переходя из уст в уста. Именно в этом важнейшее дело истинных лжецов – в истреблении самой смерти. Заметьте, что и самый дрянной божок обычно обещает пастве какую-никакую жизнь загробную. А уж какой она будет… тут уж кому как хватит искусства и убедительности! Не всякий в силах убедить нас в райских кущах… а потому многие и не пытаются. А вот расписать какую клоаку подземную – это вот завсегда!..

Скангаль вспомнил здешние древние мифы о Нергале и Эрешкигаль. Вот уж кто куда как боле походил на демонов, нежели на божества! Но коли рассуждать подобно сумасшедшему уроженцу неведомой Албании, и у них находилась важная роль в высшем замысле.

– Всё это чрезвычайно увлекательно, – признал он, – но мы, кажется, несколько отвлеклись.

– Всё ещё хотите говорить о Библиотеке? – усмехнулась Нрреа. – Какая настойчивость!..

Обсуждение продлилось не один час. Профессор успел не только зверски проголодаться, но и отобедать, не покидая алькова – его заверили, что в клубе это обычное дело. В процессе на огонёк заглядывали ещё несколько скитальцев, внеся свою лепту.

Скангаль весьма утомился, но был доволен. За этот день он выяснил о неудачных поисках Библиотеки больше, чем за всё минувшее время исследований. О, надо отдать должное – за века здесь и впрямь успели продемонстрировать чудеса смекалки, изобретательности и эрудиции. Способов была использована прорва, от очевидных до совершенно безумных. Порой, конечно, сложно было оценить, к какой категории относится, например, «квантовая стеганография» или ещё что-то столь же маловразумительное. В ход шли физика и патафизика, биохимия и алхимия, кибернетика и мифопраксия, архитектура и топология, фольклористика и меметика – и это только если пройтись по верхам. Бывали тут, кстати, и коллеги-этноэзотерики, хотя и не очень часто. Бывали и те, кто равно презирал науку и формализованное волшебство, полагаясь на собственную интуицию, порой сдобренную щедрой дозой галлюциногенов. И, разумеется, зачастую целая гибель разнонаправленных специалистов трудилась в связке, пытаясь отыскать и применить комплексный подход. Архивным записям действительно не было конца, и дерзнувший изучить их в полном объёме вполне мог числить себя получившим ещё одно высшее образование – а то и парочку.

Окольными путями, стараясь не показывать интереса, учёный выяснил и ещё одно важное обстоятельство: никто из известных искателей не пробовал заявить Право. Это ещё не означало, что учёный стоит на верном пути – но недвусмысленно указывало, что путь этот хотя бы нетореный.

Спустившись в главный зал, они с химерой неспешно направились к выходу. Хорошо хоть, размышлял профессор, для выхода из Квартала вовсе не обязательно возвращаться прежним маршрутом, разыскивать мрачную многоэтажку и лезть на крышу. Покинуть его гораздо проще, чем войти…

– Киса! – раздался вдруг совсем рядом пронзительный фальцет. – Здоровая какая! Киса, тебя можно погладить?

Дианора, за время пути и впрямь успевшая принять кошачий аспект, такого явно не ожидала и шарахнулась в сторону. Потом, решив, что солидности ей это не прибавило, поспешила реабилитироваться, проявила на всякий случай крылья и рога и грозно зашипела на незнакомца… которым оказался давешний карлик, несравненный знаток песни о бутылочке с синим вином.

– Ух ты, – певец удивился по-настоящему. – Киса, ты что, из наших?

Теперь Скангаль мог разглядеть его поподробнее. Незнакомец был немногим выше метра, большеголов, черноволос, с высокими скулами и миндалевидными глазами. Рот у него был широченный, придавая лицу довольно неприятный вид. Одет коротышка был без претензий, в линялый халат с жёлтым кушаком и чёрные штаны. К тому же, как успел заметить учёный, босоног. В довершение всего, неопрятный тип был явно под хмельком; но почему-то не оставляла мысль, что за этим фасадом кроется куда больше, чем можно предположить. Ощущение внушало неясное беспокойство.

– Нет, не из наших, – решил тем временем незнакомец, что бы это ни значило. – Непонятно… Эй, ушастый! Твоя ведь зверушка? За сколько продашь?

Шипение стало громче.

– Дианора не продаётся, – холодно ответил Скангаль, решив, что «синьора» фамильярный коротышка от него не дождётся.

Тот нахмурился, явно собрался сказать что-то резкое, затем вдруг передумал. В глазах мелькнуло… удивление? Пожалуй – учёный бы не поручился. В считанные мгновения на лице незнакомца будто успел смениться добрый десяток чувств.

– А ты ведь владыка! Не отпирайся, огня в бумагу не завернёшь! – Коротенький палец уставился прямо Скангалю в грудь. Недомерок произнёс это с триумфальной улыбкой, демонстрирующей неприятно крупные зубы.

– Ты тоже, – после паузы произнёс учёный. Едва он понял, куда смотреть, всё сделалось очевидным. В отличие от Итимшука или Шсооо, карлика не окружала паутина присутствия, связывающая его с окружающим миром – ибо его домен был вовсе не здесь. И в то же время совсем рядом, присутствовал в нелепой большеголовой фигуре собственного владельца, словно тот сам был доменом или дверью к нему. Сквозь него, как сквозь полупрозрачную ширму, проступал обширный сад, обнесённый цветной каменной стеною, деревья и кусты, травы и цветы, ручьи и дорожки, кошки и птицы… Теперь Скангаль увидел: не только владение означает владыку, но и сам владыка становится знаком собственной земли, особенно отдаляясь от неё. Означающее и означаемое кружились в вальсе, отдаваясь пляске до полной неразличимости.

Выходит, и сам профессор так предстаёт в глазах Правомочных?

С большим опозданием учёный сообразил: связь со шкатулкой по-прежнему даже не думала рваться – здесь, в Туманном Квартале, чьё положение относительно всего Крайяноса с трудом описывали что математика, что философия. На третий день профессор так сроднился с новыми ощущениями, что уже и не замечал их, пока не наставал черёд целенаправленно вмешаться в ход дел, отображённый на схеме. Итак, даже на берегах реки Траск он оставался хозяином Города-в-Шкатулке. Впрочем, то же самое касалось и загадочного коротышки, чей домен находился и вовсе неведомо где…

– Во дела! Всего второй раз вижу в «Звадкзащицкозе» владыку! Это надо отметить! Пошли, пошли! – потянул он Скангаля к ближайшему свободному столику. – Я сегодня конкурс выиграл, мне положена бесплатная выпивка!

Учёный почёл за благо не спорить. В конце концов, рядом с ним был владыка – пускай не на своей территории, но кто знает, какие силы ему доступны? Профессор едва начал осваивается в новом статусе и не сомневался, что не подозревает ещё о многом.

При их приближении расплывчатые концептуальные пятна обернулись квадратным столом и парой разновеликих стульев. Карлик запрыгнул на тот, что повыше, и повелительно щёлкнул пальцами. Прежде Скангаль не замечал здесь прислуги, но по первому же сигналу к ним действительно подошёл официант – высокий, сплошь из блестящих металлических сочленений, общим видом весьма напоминающий марионетку гдароанского бога. Учёный взглянул на подавальщика с интересом, пытаясь понять, что перед ним: экзотическая форма жизни или механическая кукла?

– Тащи ещё синего вина! – распорядился садовник.

– Закончилось, – почти человеческим голосом ответил официант.

– Чего?!

Ощерив свои нечеловечески огромные зубы, карлик одним обезьяним прыжком очутился на плечах у стального прислужника и тряхнул. Тот пошатнулся, как от ураганного ветра; плечевой шарнир левой руки выскочил из сочленения, и конечность со звоном рухнула на пол.

– Синее вино в «Звадкзащицкозе» закончилось, – развёрнуто повторил официант, не меняя интонации. – Прошу отпустить меня и изменить заказ.

– Наглость! Всего одна бутылка! И ради чего я тогда три часа надрывался?! – садовник спрыгнул на пол. – Тогда тащи «Горное долголетие». И не скупитесь там!

Невозмутимо кивнув и подобрав с пола руку, половой удалился. Скангаль подумал, что с этим владыкой ни за что не заведёт разговора о Библиотеке Безумных Богов. Все шансы, что примет на свой счёт.

– Подлый люд, всё разворовали, – опечаленно вздохнул карлик, снова взгромоздившись на стул. – Ладно, покуда ждём – рассказывай.

– Что рассказывать? – не понял учёный.

– Как это что?! Я ведь вижу, за тобой город! И немаленький, причём где-то рядом. Я исходил всю равнину и такого никогда не видел. Признавайся, где ты его прячешь?

Делиться секретом не хотелось, но лгать дворянину не пристало, а ссориться с этим недомерком, как успел убедиться Скангаль, может быть чревато.

– В шкатулке.

– В шкатулке?..

– Да. – И профессор ладонями продемонстрировал размеры.

Карлик запрокинул голову и расхохотался. Смеялся он долго, громко и заливисто – лёгкие в этом тельце явно таились могучие. То сгибался в три погибели, стуча кулаком по столу, то снова откидывался назад. Наконец, приступ прошёл – странный божок ещё какое-то время беззвучно всхлипывал, потом распрямился и недоверчиво покачал головой.

– Надо же! А я-то думал… Ты как до такого дошёл вообще?

– У одного странствующего коробейника подсмотрел.

– Какого ещё коробейника?

– Его зовут Чжунша. Такой весьма крупный синьор, с каба…

– О немеркнущая слава Ючжоу, старый вояка всё ещё бродит?! – восторженно перебил садовник. – Пятьсот лет его не видал!.. Нет, даже больше. И чего не заходит?

– Может, сад слишком хорошо спрятан? – предположил Скангаль, припомнив заданный карликом вопрос. В историю взаимоотношений двух случайных знакомцев он решил не вдаваться.

– Спрятан? Мой сад?! – Коротышка аж подпрыгнул от возмущения. – Да вся равнина знает, где лежит сад Удвоения! Весь Крайянос!

– Как же он тогда там остаётся без присмотра?

Карлик недоверчиво уставился на собеседника, понял, что тот не шутит, и глумливо заржал. Профессор с неприязнью подумал, что даже в исполнении Анзара выходило благопристойнее.

– Мой сад всегда под присмотром! Я из него не вылезаю! И другой я не вылезаю! И третий тоже! Меня там столько, сколько понадобится, так что один могу себе позволить и по равнине погулять!

– Ничего себе. Восхищён! – искренне признал Скангаль. Похвала явно пришлась коротышке по вкусу, потому что тот немного посерьёзнел и с неожиданным достоинством поклонился. – Как удалось этого добиться, если не секрет?

– Дерево хорошее выдумал, – довольно объяснил карлик. – Съешь с него плод – удвоишься, окажешься в двух местах сразу. Единый разум, двойное тело. Как освоишься – можно съесть ещё, и ещё…

– Остроумно.

– Ещё как! Я больше скажу… О, ну наконец-то! Заждались уже!

Последнее относилось к официанту, который возвращался, неся небольшой деревянный бочонок с краником и пару чарок из неизвестного учёному материала. Поставив заказ на стол, он молча поклонился и отправился дальше.

– Разленились… – ворчал карлик, но без прежнего ожесточения, наливая себе душистую жидкость цвета венозной крови. – Ты попробуй, попробуй! Такого кому попало не наливают!

Профессор налил и себе, настороженно оценил букет – терпкий, богатый – и, наконец, пригубил. Богатство вкуса заставило его ошеломлённо замереть – он прежде и не подозревал, что у вина может быть столько оттенков. Покатав напиток во рту, Скангаль сделал глоток и какое-то время просто сидел с отсутствующим видом.

– «Заветный нектар из двенадцати лоз, что гонит унынье, тоску и артроз!» – негромко пропел садовник. – Гляжу, оценил по достоинству, а?

Профессор только молча кивнул.

– Молодец, с пониманием. Такого уже с полтыщи лет не делают, а жаль… Хранить, правда, научились отлично, но всё равно скоро последние запасы пропьём.

Какое-то время скорбно молчали, смакуя раритетный напиток.

– Знаешь, ушастый, по нраву ты мне пришёлся, – заговорил карлик через некоторое время. – Ты и зверушка твоя, хоть вы оба и не из наших… Так что слушай: я из города скоро ухожу, и тебе того же советую. Тут сейчас-то не очень уютно, а когда с неба полетят ножи, тут не до смеха. Видал я давеча такой ножик – мороз по коже…

Ножи с неба? Скангаль не успел захмелеть, а эксперименты последних дней скорее отточили, чем притупили его память. Выражение звучало знакомо, и он быстро сумел припомнить, где встречал похожее выражение. Нексус. Статья об истории Эрмульбайдзона. Краткая заметка о послевоенной катастрофе, случившейся в…

– Ялан-Дор, – полуутвердительно проговорил учёный. – Это как-то связано с Ялан-Дором?

Истории было четыре с половиной века, но прошлое отбрасывает длинные тени. Да и разве не было среди владык и волшебников и не таких долгожителей?

Карлик одобрительно усмехнулся:

– Гляди-ка. Умён. Знаешь, что именно там случилось?

– Немногое, – признал Скангаль. Садовник пригубил ещё вина:

– Ну тогда слушай.

История не заняла много времени. Отбросив всякое шутовство, карлик излагал лишь самое основное: когда, кто, что, как и почему. Деталями история обрастала уже в уме Скангаля: тот прилаживал к ней, один за другим, слухи и обрывки историй, с недоверчивым ужасом глядя, до чего убедительным выходит целое. Закончив повествование, странный садовник махом допил свою чарку, спрыгнул со стула, помахал коротенькой ручкой и, не прощаясь, направился к выходу. Учёный остался один с остатками «заветного нектара». Поглядел вслед владыке, сделал ещё глоточек.

Итак, визит в Туманный Квартал оказался отнюдь не бесплодным. Состоявшиеся беседы натолкнули его на две… нет, даже на три интереснейшие мысли, хотя финальная из них была весьма неприятна по характеру. Теперь уже можно было не сомневаться: Дзармайлок направил его сюда с умыслом, с дальним расчётом в какой-то политической игре. Пока трудно сказать, связана ли она с Библиотекой – хотя… Скангаль припомнил жуткие истории о чудовищах, которыми стали читатели Библиотеки, и сопоставил с тем, что рассказал ему карлик. Звучало очень, очень похоже… Но гораздо очевиднее было нечто другое.

– Значит, говорите, приближается Неукротимый?

1 Куплет написан Назаром Кротовым.

2 Куплет написан Назаром Кротовым.

Глава 15

На северо-западе равнины Атана, где лишь один из притоков Девятиокой пересекает унылую бурую пустошь, стоит Скотобойня. Маленький, скученный, бесконечно угрюмый городок.

По улицам Скотобойни струится пыль. Даже при полном безветрии лениво скользят вдоль мостовой невесомые комки, незаметно перетекают с места на место невысокие дюны. Когда же с гор начинает дуть по-настоящему, мутные облака поднимаются отовсюду и заволакивают город, и приходится прятать лицо в несколько слоёв ткани, чтобы не задохнуться.

Дома в Скотобойне глинобитные, грязно-бурые, в два-три этажа, теснятся вдоль узких петляющих улочек. Ходить по плоским крышам было бы куда просторнее и проще, но пугливый здешний народ предпочитает ютиться внизу, в тени и грязи, с трудом протискиваться друг мимо друга, сетовать на толчею и смрад. Даже дети быстро отучаются верить солнцу и ветру. Никто не хочет взбираться вверх, чтобы увидеть того, кто пляшет на главной площади. Ещё меньше хочется, чтобы он заметил их.

Хотя все и без того знают, что он видит всех и каждого.

В сердце города, над единственной громадной площадью, куда никто никогда не заходит, развевается в воздухе алый балахон. Пустая бесформенная тряпка громадных размеров – хватило бы закутать великана в двадцать человеческих ростов. Бушует ли ветер или стоит мёртвый штиль, багряная хламида никогда не касается земли. Она полощется, скручивается, принимает разнообразнейшие формы, размахивает широченными рукавами. Смотреть за прихотливым танцем можно часами, но местные обходят площадь десятой дорогой и не поворачивают головы в её сторону, если необходимость всё-таки выгоняет их на крышу.

Никому не хочется лишний раз смотреть на государя Рмиарми.

Когда-то – тысячелетия тому назад – это было волшебное место. Город выглядел по-другому и назывался иначе. Кто вспомнит, как это было? Чьи губы прошепчут утраченное имя? Те губы давно пожрали черви, а череп рассыпался в пыль. Кто вспомнит горделивых и весёлых чудотворцев, заклинавших погоду, с лихой удалью сажавших бесов на цепь и кичившихся своей молодцеватостью? Чьи уста пропоют песни, звучавшие в те дни – о превращениях, о тайнах, о долгих дорогах к неведомым горизонтам и о подвигах, что совершались в пути?

Всё это перечеркнул единственный день. День, когда небеса полыхнули нездешними красками, обещая исполнение всех желаний и безграничную власть тому, кто сумеет заявить и удержать Право.

Для Рмиарми, чародея молодого и амбициозного, соблазн оказался слишком велик. Он понимал, что если промедлит хоть чуть-чуть, то гильдию ему не возглавить уже никогда, понимал: если он хочет достичь вершины, нужно избавиться от всех, кто может составлять помеху. Долго ли он колебался, принимая решение? Судя по тому, сколько всего он успел – не колебался вовсе.

В тот день Рмиарми перебил всех. Всех чудотворцев в городе – молодых и старых; соперников, коллег, наставников и учеников. Одних застал врасплох. Другие дали ответный бой – и целые кварталы сгорали, скручивались воронками, обращались в ничто. Пленные демоны срывались с цепей и носились по улицам, насыщая бездонную утробу. Горожане превращались в неведомых зверей – или в хрустящий уголь.

Кто скажет, когда он сошёл с ума? Оставшись один на пепелище и увидев дело рук своих? Во время бойни, покуда кровь лилась широкой рекой, а заклинаниям вторили как стоны раненых, так и безудержный хохот? Или раньше, гораздо раньше, ещё до того, как принял решение истребить остальных чародеев? Годами ходил безумным и незамеченным, ибо не хватало единственно повода, чтобы мания вышла наружу?

Кто теперь разберёт? Тот день ознаменовал рождение Кровавого Лорда.

Громадная алая мантия – словно памятник той бойне во имя власти. Философ сказал бы, что она знаменует пустоту страшного деяния – яркий пузырь, раздутый от гордыни и гнева, но лишённый истинного содержания. Как хорошо бы вышло, окажись философ прав! К сожалению, где-то в недрах багряной хламиды по-прежнему жило что-то от Рмиарми – и порою давало о себе знать.

Вот, смотрите! – распрямился рукав, и наружу показалась рука. Блестящая, алая, словно с неё только что содрали кожу, увенчанная пятёркой скрюченных когтистых пальцев, она несётся через весь город с быстротой молнии, становясь всё длиннее и длиннее. За её движением нельзя уследить, от неё нельзя увернуться. Скрюченная длань мчит к намеченной цели и наносит единственный удар. Отец семейства на пороге собственного дома успевает разинуть рот в беззвучном крике и разлетается на куски. Голова отдельно, руки-ноги отдельно, между ними кровавое месиво. Нечеловеческая рука крутит запястьем, стряхивая ошмётки, и снова втягивается в балахон.

Эта участь может постигнуть любого. Когда угодно. Где угодно. На улице или под крышей, в центре или на окраинах. Рмиарми протягивает руку и забирает жизнь – мгновенно, неумолимо. Изредка по две-три сразу – на количество рук Кровавый Лорд не жалуется. Между убийствами проходят недели, иногда месяцы, но рано или поздно они повторяются. Сочетание неотвратимости и непредсказуемости выматывает сильнее, чем что-либо, заставляя местных жить в непрерывном страхе.

Отчего бы им не сбежать? Отчего не покинуть эту поганую Скотобойню? Смотрите же внимательно. Ответ прямо перед вами.

Останки погибшего приходят в движение. Переползают с места на место кишки, вздуваются лёгкие. Сокращаются и тянутся мышцы, переплетаются непривычным образом, напрягаются, разрывая оболочки из уцелевшей кожи, выблёвывая наружу осколки когтей. Глянцевая смрадная требуха избавляется от всего лишнего, с хлюпаньем втягивает в себя пролитую кровь, собирается единым комком, где начинает срастаться заново – вкривь и вкось, как придётся. Яркий студень колышется среди улицы, увешанный фрагментами внутренних органов и прочего ливера, пульсирует, деформируется… Гроздью вспучились глаза без зрачков, похожие на варёные яйца… Зашевелились щупальцами обрывки пищеварительного тракта… Вены и артерии переродились в острые хоботки, готовые впиться в добычу…

И новорожденный кровозверь пополз к границе города, чтобы присоединиться к рядам себе подобных, денно и нощно несущих вахту, не дающих никому покинуть пределы города.

В этих условиях рождались, жили и умирали бесчисленные поколения.

В этом городе родился Эцтерей Юкражатис.

***

Роды прошли на редкость легко – повитуха нарадоваться не могла. Утомлённая мать, слушая её нескончаемую трескотню, решила, что если это легко, то знать, насколько может быть хуже, она вовсе не хочет – а потому первенцем, пожалуй, и ограничится. Муж, конечно, упрямец, каких поискать, ну да ничего – и его, пожалуй, выйдет убедить, что одного наследника более чем достаточно, да и прокормить куда как легче… Опять же, вон он какой, крепенький! Принимая вопящего мальчугана на руки, она улыбнулась.

В её жизни та улыбка оказалась одной из последних. Через три дня после родов двадцатилетний Яззаль Юкражатис, только что вышедший от брадобрея, пал под ударом мелькнувшей алой руки. Участь его ничуть не отличалась от тысяч других до и после, во всём была подобна той, что мы видели только что, и потому нет смысла останавливаться на ней подробнее. Легион кровавых тварей на границах города пополнился, а на его улицах стало одним мужем и отцом меньше.

С этого дня на лице Имиты редко видели что-то помимо маски застарелого горя. Губы навсегда сжались в плотную линию и отмыкались очень редко – в основном по самым простым и неотложным поводам. Да и то – чему улыбаться? Идти было не к кому – живой родни не осталось; замуж тоже никто не звал. Нужно было как-то прокормиться самой. Сотни раз видела мужа за гончарным делом, иногда даже помогала, но взяться за промысел в одиночку оказалось не столь легко – горшки и сосуды выходили кривоватыми, раскупали их плохо. А на плетение корзин уходила бездна времени. Имита недосыпала. Голодала. Время от времени приторговывала собой.

Всё это время в груди копилась глухая ненависть. К собственному бессилию. К окружающим – таким же запуганным, утомлённым, измученным, а потому устало-равнодушным даже к собственному горю, не говоря уж о чужом. К нему, виновнику всего горя, что душило город.

Однажды Имита вылезла на крышу вместе с младенцем. Заходящее солнце било в глаза, мазало окрестные дома густой киноварью. Превращало пляшущую посреди города мантию в громадный костёр. Вдова не стала отворачиваться – вперила во владыку воспалённые глаза, непреклонно сдвинула брови. Подняла сына повыше, чтобы он тоже ничего не пропустил.

– Смотри, Эцети, – заговорила она, – смотри! Видишь? Это убийца твоего отца. Кровожадная тварь, которая тиранит весь город. Знаешь, отчего моя грудь бывает пуста, и я не могу тебя накормить? Знаешь, отчего я пробиваюсь объедками и по нескольку дней не смыкаю глаз, чтобы заработать нам лишний грош?! Смотри! Смотри! Вон он, кровосос! Беспощадный тиран! Мерзкий клещ! Паршивая псина! И ты смотри, Кровавый Хозяин! Слушай наш плач! Нравится? А? Нравится, когда тебе в лицо бросают правду?! А не нравится – так забери и нас! Пускай мы с Яззалем снова станем целым семейством! Ну же! Чего медлишь?! Давай!..

Крики становились всё громче и бессвязней. Их было уже слышно на улицах. Вскоре на крыше показалась соседка, схватила Имиту за запястье, потащила прочь. Та не сопротивлялась, но и на женщину не глядела – продолжала выкрикивать поношения, пока створки люка не скрыли от неё божественную фигуру.

За всё это время алая рука не сделала ни единой попытки ударить.

Рмиарми сам выбирает, кого забрать, никто ему не указ.

***

Год начинается с разливом Ахтаосса. Каналы заполняются водой, сады зеленеют, воздух становится чуть свежее, и даже вездесущая пыль оказывается не столь убийственно-назойливой. Разлив означает жизнь, и сопротивляться её приходу почти невозможно: даже на скорбных улочках Скотобойни можно услышать песню-другую, и саван страха ненадолго сползает, давая обитателям вздохнуть полной грудью. Кровавый Лорд в это время разит не реже и не чаще, чем в любое другое, но пора расцвета пьянит, кружит голову, заставляет на время позабыть о вечной угрозе.

Река разливается не слишком долго, но всё же этого хватает, чтобы оросить поля и огороды, чтобы в должный срок деревья принесли плоды, земля уродила овощи, а сена и зерна было вдосталь, чтобы откормить досыта индюков и койев – которых на развод, которых на убой. Более крупная скотина, нежели эти жирные птицы и не менее жирные грызуны, в городе давно перевелась.

Нет, одна всё-таки оставалась – та, что дала городу нынешнее имя – но тихо, тихо, не будем вспоминать об этом…

– А кому фрукты? Свежие фрукты! Айва, финики, йака… Стой! А ну вернись, мелкий сорванец!!! Вернись и положи, где взял!

Ага, конечно! Ищи дурака! Гневные басовитые вопли торговца остаются без ответа, беглец уносится прочь – только пыль столбом. Хозяин лотка ещё какое-то время кричит вослед, гневно топорща бороду, но бросаться в погоню даже не думает. Едва зазеваешься, оставишь товар без присмотра – подельники и остальное уведут! Хоть бы кто из прохожих отловил мелкого негодяя! Кто-то действительно пытается ухватить беглеца за шиворот или за вихры, но тот демонстрирует большую сноровку, с лёгкостью увёртывается и скрывается в паутине переулков.

Забившись в тёмную и безлюдную щель, Цуож отдышался и горящими глазами уставился на ворованные сокровища. Виноградная гроздь и два небольших йаката – настоящий пир! Один фрукт постоянно норовил выскользнуть из хватки, но всё же удалось изловчиться, донести оба. Тяжёлые вздохи постепенно отступали, а на лице заиграла широкая и довольная улыбка. Сладостный аромат ласкал ноздри, рот заранее наполнился слюной, предвкушая удовольствие. С чего бы начать…

– Славно сработано, – одобрительно заметил кто-то. – А теперь давай сюда.

Мальчишка заполошно дёрнулся. Проморгал! Срочно бежать! Увы, бежать было некуда – он сам забился в тупик, справедливо полагая, что никому нет надобности протискиваться в щель, которая всё равно никуда не ведёт. Теперь же выход ему перегородил паренёк чуть постарше, покрепче; черты смуглого лица были резкие, угловатые, но выразительные. Сейчас это лицо улыбалось так приветливо, что становилось худо.

– Эцтерей, – простонал Цуож, покрепче прижимая к себе добычу. На улицах нежданного гостя хорошо знали. – Это моё, я сам добыл!

– Видел. Говорю же, хорошо сработано.

– Вот! Теперь это моё! По праву!

– А теперь будет моим.

– И почему же?

– А ты хочешь познакомиться с этим ножичком?

Ножичек возник в руке Эцтерея как по волшебству, воришка так и не понял, откуда тот его выхватил. Узенькая полоска бронзы на деревянной рукояти – но Цуож хорошо видел, какая там заточка.

Нет, знакомиться с ножичком он совсем не хотел.

Нехотя вор протянул вымогателю добычу. Тот сходу надкусил один из йакатов, жуя, одобрительно кивнул.

– Сам бы с лотка стянул… – пробурчал Цуож, с завистью глядя, как исчезает его улов.

– Слишком много глаз, – отмахнулся Эцтерей. – Тебя запомнил коли не лоточник, так кто-то из прохожих; не в следующий раз попадёшься, так через раз. А я? Кто меня видел, кто меня слышал? Один ты, а ты не в счёт.

Сплюнув в пыль косточку, Юкражатис развернулся, всем своим видом показывая уверенность: ничего-то ограбленный ему не сделает. «Здрав будь, дружище», – бросил он через плечо и был таков.

Безлюдные закоулки Эцтерей знал не хуже грабителя лотков, а потому на глаза с чужой добычей никому не попался. В открытую он стал идти уже только вблизи от дома – всё равно к тому времени он доедал последние виноградинки.

– Вернулся, сынок? – приветствовал его слабый голос матери. В последнее время она стала совсем плоха и редко поднималась с кровати. Эцтерей сомневался, что она доживёт до следующего разлива. – Налей мне водички, пожалуйста.

Мальчик плеснул из кувшина в глиняную чашку, поднёс измождённой женщине. Та напилась, вздохнула, прикрыла глаза:

– Спасибо, сынок. Сейчас хорошо бы фруктов…

– К чему? – пожал плечами Эцтерей, слизывая с губы липкий сок. – В них нет никакого проку.

Он уже был сыт.

***

Ножик Эцтерей выковал сам. Подворовывал он не столь часто, когда нападала охота – в основном же трудился подмастерьем у кузнеца. Тот был бездетен и потому взял нескольких учеников, чтобы уж точно было, кому оставить дело. По временам захаживая к Имите по известной надобности, он попутно приглядывался к её сыну – и, видно, решил, что из сорванца выйдет толк, потому как однажды спросил: ну что, малой, будешь пособлять мне в кузне? Эцтерей согласился больше из любопытства, но ему понравилось раздувать мехи, чувствовать, как крепнет от непрестанных усилий тело, ощущать жаркое дуновение горна. Казалось, словно с по́том из него, как шлак из руды, выходит всё слабое, жалкое и недолговечное. Нравилось и отношение окружающих – тень безграничного уважения, которым пользовался хозяин кузни, падала и на младших мастеровых. Слабенькая, ничтожная тень, но мальчишке хватало и этого. Насладившись толикой обретённой власти, он возвращался в царство железа и бронзы – цеплять клещами заготовку, с удовольствием видеть, как под молотом раскалённый металл меняет форму, из угловатого комка превращаясь в нечто совершенно новое. Особенно – как из безобразности проступает тонкое хищное лезвие.

– А ножи только из железа и меди делают? – спрашивал он. – Из дерева бывают?

– Говорят, бывают. И из кости тоже.

– А ещё из чего?

– Из керамики. Глины обожжённой, стало быть, – кузнец задумчиво чесал смоляную бороду. – Ещё как-то раз из обсидиана видел.

– А что такое «псидиан»?

– Обсидиан. Стекло такое, чёрное. Хрупкий, как и любое стекло, но острый – страсть!

– А если из звука?

– Что?..

– Бывают же острые звуки, которые по ушам режут. Можно из них нож сделать?

– Нет. Принимайся-ка лучше за дело.

Мечтать увидеть нож из звука Эцтерей не перестал, но всё равно представления не имел, как к этому подступиться. Нож из деревяшки как-то вырезал сам, от скуки – но то ли он что-то сделал неправильно, то ли вещь была по-настоящему бестолковая. Костяной нож однажды сыскался среди барахла в доме одного выжившего из ума старика, куда подмастерье наведывался как к самому себе, зная, что бессвязному лепету всё равно никто не поверит – главное, никому другому на глаза не попасться. Загадочное же чёрное стекло с пёсьим именем ускользало от него долго, пока не подвернулось на ярмарке.

Ярмарки в Скотобойне случались редко, один-два раза в год, непременно на пустыре у реки, реже у большого южного колодца. Десяток телег-прилавков ломился от товаров… самых разных товаров, никогда не знаешь, что тут найдётся. Здесь попадались редкие яства – порой, правда, напрочь испорченные жарой за время пути. Случались драгоценные пряности, одуряюще пахнувшие будто бы на целую улицу. Радовали глаз тонкие пёстрые ткани и красочные одеяния. Удивляли мастерской работы игрушки. Смущали незнакомые музыкальные инструменты. Сбивали с толку вещи вовсе странные и непонятные – угловатые коробки из неизвестных материалов, округлые сосуды с неописуемой начинкой, камни с узорами из светящихся точек и медные обручи с бахромой из белых перьев, чей размер не подходил ни к одной части человеческого тела.

Неудивительно – торговцы гребли всё, что попадалось под руку… да, именно под руку, хотя в день ярмарки и сложно было поверить, что у них когда-то были руки. За прилавками высились алые туши, словно тоже товар, из мясницкой – жирный маслянистый блеск плёнок, белёсые прожилки в алой плоти. Ветвистые хоботки вен медленно шевелились, словно даже сейчас мечтая о добыче, гроздья глаз равнодушно таращились в пустое безвидное небо… или по сторонам… или прямо на тебя – кто вообще разберёт, куда устремлён тупой вываренный взор?

Торговлю вели кровозвери. Время от времени по указанию Рмиарми один из них надевал какого-нибудь бедолагу – поговаривали, какого-нибудь смутьяна, хотя откуда в Скотобойне смутьяны? – и уходил прочь, за недоступную иным границу, нетронутый собратьями. Сквозь пустоши дикоземья он день и ночь шёл в какой-нибудь из соседних городов и там покупал и выменивал самое разное добро – весьма смутно понимая, что может пригодиться двуногому скоту, и потому беря всё понемногу, руководствуясь частью обрывочной прижизненной памятью, частью наблюдениями, частью же любопытством. В ход шли деньги и товары, полученные у горожан на прошлых ярмарках. Так закрытый город участвовал в купеческой жизни большого Крайяноса – и получал доступ к тому, чего на его землях не было. К насущным лекарствам и редкостной роскоши; коре гебуру и хинного дерева; соли и перцу, геширу и табаку. И к металлу. О да, как без него, если в Скотобойне нет своих месторождений? И потому в иных землях закупались чистые самородки и сырая руда, а порой даже чугун, сталь и булат.

Нагрузившись вдоволь, зверь двигался в обратный путь. По дороге назад тело обычно изнашивалось и оставалось позади, как ненужный хлам. Поговаривали, что некоторым везло и после выхода кровозверя они оставались живы – и на свободе. В это, впрочем, мало кто верил. Недаром ведь помимо закупленной у соседей руды на тележках попадались и крохотные слиточки противоестественного чистого железа – никто не любил думать, откуда они взялись и почему их отдают даром. Кузнец, бывший главным покупателем, уж точно не задумывался, и служкам своим не велел.

– Добрый в этом году выбор… – довольно бормотал он, прицениваясь. – Эцтерей, Махтаим, не отвлекайтесь, грузите железо! Так-так-так… и вот этот слиточек, пожалуй, в самый раз на подсвечник будет, как раз недавно сосед заказал… О! А это же… – голос упал до благоговейного шёпота, – это же золото, да? Сколько возьмёте?

Кровозверь ответил ленивым жестом, и кузнец сник – даже первая седина словно бы сделалась ярче.

– Тогда не надо, – разочарованно буркнул он. – Я…

– Не волнуйся, Цабаяр, я заплачу за тебя, – раздался вальяжный голос. Обернувшись, кузнец немедленно упал на колени, поклонился земно. Оба служки уже лежали ниц у дорогих кожаных сандалий господина Заззаяна-младшего. Казалось, пыль не приставала к полам халата из изумрудной парчи. – Я заплачу, а ты сделаешь из этого слитка браслет для моей супруги. Договорились?

– Конечно, господин! Вы очень добры, господин!

– Вот и славно. – Отсчитав нужное число монет, щёголь неспешно устремился дальше, приглядываясь к товарам. Все, за вычетом кровозверей, встречали его низкими поклонами. О том, чтобы заплатить кузнецу ещё и за браслет, он даже не заикнулся; никто, впрочем, этого и не ожидал.

– Ворюга, – одними губами, чтобы никто не услышал, шепнул ему вслед Эцтерей и плутовато ухмыльнулся. По лицу его было ясно, что он не столько осуждает богача, сколько гордится, обнаружив такое сходство между собой и почтенным горожанином.

Закупив сырьё, Цабаяр с подмастерьями пошли дальше вдоль торгового ряда – как знать, что ещё полезного в хозяйстве тут окажется? Один прилавок, другой… Вот тут-то Эцтерей и увидел те ножи – узкое чёрное лезвие и по соседству иное, изогнутое, травянистого цвета.

– Обсидиан, да? – спросил он у учителя. – А рядом что?

– Не знаю, – озадаченно протянул кузнец, притронувшись к лезвию. – Какой-то камень…

– Почечный, – зловеще булькнуло с той стороны лотка. Мужчина и мальчишки разом непроизвольно отшатнулись – редко можно услышать, как кровозверь говорит. Из пасти шибануло густым душным смрадом. – Почечный камень, так его называют. Иначе – юй.

***

Веселье со временем утихает, солнце с небес палит всё нестерпимей, а запасы постепенно подходят к концу. На их скорое пополнение рассчитывать не стоит. В самые жаркие дни года Ахтаосс мелеет так, что становится видно дно, и к колодцам выстраиваются длинные очереди. Добываемой таким образом драгоценной влаги хватает на то, чтобы держать в узде жажду, но никак не полив садов. Остатние запасы уныло жуёт скотина. Казалось бы, там, где горожан не в силах истребить жажда, это обязан сделать голод… но этого не происходит. Что бы ни творилось в безумной голове у Рмиарми, о стаде своём он заботится.

Хотя и весьма извращённым образом.

Год за годом с началом жаркого сезона в городе начинали кишеть жуки. Огромные, жирные, ленивые, они налетали непонятно откуда и питались неведомо чем, ковром усеивая каждую стену снаружи и внутри. Их можно было хватать хоть голыми руками… горожане и хватали, а потом ели. Жевали сырыми, жарили на огне, давили в кашу, заправляя остатками сахарной свёклы, и готовили ещё доброй дюжиной разнообразных способов, чтобы легче было закрыть глаза на правду: мы день за днём едим жуков, и как ни готовь, в большинстве случаев они довольно паскудны на вкус, хотя и сытны. А ещё приятно хрустят.

Не проходило и года, чтобы кто-нибудь на жучином пайке не начинал стремительно тучнеть. Однако тяжелее такой едок вовсе не делался – напротив, легчал день ото дня, влача свои телеса с удивительной непринуждённостью и проворством. Все знали, к чему это ведёт. И в самом деле – в конце концов жукоед, округлый, словно луна, и лёгкий, как пёрышко, возносился в небеса, а оттуда его неумолимо затягивало в темноту под алым капюшоном.

Этот город не на пустом месте прозвали Скотобойней.

В жаркий сезон не хочется думать. Не хочется делать. Не хочется жить. Раскалённая духота в тени делает образ верёвки со скользящей петлёй почти желанным – и поистине пределом мечтаний, когда из тени выходишь на солнце. Постылые жуки днём, утром и вечером только укрепляют в осознании глубинной тщеты всего сущего. Выстоишь в очереди к колодцу, хлебнёшь студёной (а то тёплой и затхлой – как повезёт) воды, оживёшь ненадолго, оглядишься окрест прояснившимся взглядом: к чему это всё? Зачем мы живём? Для чего длить агонию?!

У некоторых огненные мысли выжигали под сводом черепа всё остальное, и они, опустошённые, действительно вешались – или шли на границу, на корм кровозверям, или же топились в колодце (таких ещё долго поносили всем районом). Но их было меньшинство. Остальные, чувствуя, что жара грозит выжечь в них все привязанности, оставив лишь пепел апатии, шли на поклон к кому-то из трёх добрых семейств, чтобы получить лекарство.

Яззурекис. Ияртис. Заззаян. Эти фамилии знали все, от мала до велика.

Секреты примирения с жизнью передавались в каждом из этих родов по наследству и тщательно оберегались – впрочем, наследники почтенных семей охотно делились готовыми эликсирами с соседями. Не задаром, само собою. О нет, обворовывать никто не думал!.. Плата за утешение была грошовой, и хватало его всем. Из этих грошей, впрочем, складывалось солидное состояние – ведь платил весь город. Впрочем, не столь важны презренные деньги, сколь уважение. Вот уж в нём патриархи почтенных семейств буквально купались. В конце концов, спина не надломится и язык не отвалится – склониться при встрече и выказать должное восхищение, не так ли? Особенно если учесть, что за неуважение к благодетелям вполне можно остаться без их даров.

И никто не посочувствует – сам ведь виноват, гордец.

Дешевле всех торговал Яззурекис – его алый отвар доставался практически даром, но и действовал недолго. Выпей – и вот ты уже бодр, весел, готов своротить горы, и любое дело тебе по плечу! Лихая сила требовала выхода, и, хоть подчас и вырывалась в безобразные свары и жестокие драки, чаще уходила на заботы по хозяйству, о которых в другое время было тошно и подумать. После красного зелья жара, пыль и скудное питание превращались в мелочи, недостойные упоминания, а всякая работа спорилась, просто горела в руках. Где бы была Скотобойня, кабы не Яззурекисы? Уже давно бы небось рухнула, смешалась с песком, и на корм Рмиарми остались бы одни кровозвери. А так – ещё тыщу лет простоим! Увы, час-другой – и запал гас, как не бывало. Воспоминаний о нём хватало ещё на некоторое время, но потом всеобщая тоска снова начинала брать своё. Оставалось только выпить ещё бутылочку – памятуя, что после третьей или четвёртой будет не избежать рвоты, а то и колик – или идти на поклон к одному из двух других.

Женщины семейства Ияртис – мужчины в тайну не посвящались – готовили иной эликсир, когда желтоватый, когда голубовато-белый, смотря какие травы в саду лучше уродились при прошлом разливе (так судачили на углах, но точно никто не знал). Стоил он подороже и оттого продавался реже, зато и действовал дольше, мягко обволакивая на полдня, а то и на целые сутки. Это зелье наполняло спокойствием, умиротворением и каким-то возвышенным восторгом – порой испившие его часами следили за синевой неба или за медленным продвижением какой-нибудь тени, усматривая в них неисчерпаемую красоту и глубочайший смысл. Гибельные мысли знойного сезона гасли в этой прохладной истоме, и жизнь продолжалась своим чередом. Не столь стремительно, как с подачи Яззурекиса – скорей лениво и медленно, – зато и почти без неприятных происшествий.

Не раз и не два находились беспокойные души, тайком смешивавшие оба зелья в разных пропорциях, надеясь отыскать безупречную середину, но все жертвы их опытов – а чаще сами они, ибо пробовали рецептуры на себе – сходили с ума и с хихиканьем шатались по улицам, пока не помирали с голоду или не выбредали к запретной границе.

И, наконец, Заззаяны. Их изумрудный порошок, легко растворимый в питье, мало кто мог позволить себе каждый день, и его обычно приберегали для выходных и праздников. Растворяясь сам, он растворял для испившего мир вокруг – и тот исчезал, сменяясь красочными грёзами, подчас пугающими, но чаще сладостными и увлекательными. Проблуждав по лабиринтам сна наяву полдня, человек ещё добрую седмицу сталкивался с отголосками этих приключений, замечая странные движения и слыша перешёптывания вещей. Некоторые уверяли, что предметы мебели тайком рассказывают друг другу самые увлекательные истории на свете – и действительно, послушать пересказы этих баек порой собирались со всей округи.

Растворившись в одном из двух эликсиров, порошок Заззаяна превращал их в густую зловонную жижу, которую за все века никто так и не отважился выпить.

Эцтерей, как и все его соотечественники, с ранних лет познакомился с дарами добрых семейств и вполне оценил их благо и пользу, но быстро пришёл к выводу, что куда разумнее и выгоднее не пить их самому, а делиться с другими. Угощённые на дармовщинку, особенно если верно избрать час и напиток, становились куда покладистее, сговорчивее и невнимательнее – что открывало путь либо к одолжениям, немыслимым в других обстоятельствах, либо к дополнительному обогащению. На жаре Юкражатис словно бы только становился сильнее и крепче, как ящерица, оживающая с восходом солнца, и с презрением поглядывал на слабаков, которые стенали с приходом суховея.

Как же было не воспользоваться их слабостями, если вот они, рядом, только руку протяни?

Вскоре вокруг щедрого подмастерья собралась небольшая прикормленная ватага. К чему грозить воришкам ножом? Они сами тебя одарят, лишь бы была надежда, что ты плеснёшь им больше, чем другим – или отвесишь ещё одну щепоть заззаянского зелья. Кто подкинет деньжат. Кто поделится сплетней, которую позже удастся обернуть себе на пользу. Кто подкараулит в переулке и отдубасит наглеца, который нахамил Юкражатису на той седмице. Да мало ли, чего можно добиться от людей, если знаешь их цену и можешь её заплатить? Юноша не преминул убедиться – многого. Пару раз девушки из строгих семей дозволили ему больше, чем иные девицы из весёлого квартала, и отцы обеих с радостью нашли бы блудодея, кабы их дочери сумели вспомнить лицо и имя.

Эцтерей хорошо усвоил, в каких количествах и сочетаниях дары добрых семейств размывают память до полной невнятности.

Разумеется, тем, чего он добился тайно, почтенные семьи владели открыто. Но Юкражатис трезво рассудил, что зато он не обременён огромной роднёй, которую требуется содержать, и потому куда как более свободен. Его это устраивало.

***

– Я думаю, тебе стоит покинуть кузню, – сказал Махтаим Анзуммед.

– Вот как? – спросил Эцтерей.

Старого Цабаяра похоронили пять дней тому. Кузницу он оставил Махтаиму – из всех учеников тот был, пожалуй, самым надёжным. Спокойный, разумный, с суждением взвешенным и плечами необъятными – короче, чисто тебе скала! А всякий, кто норовил обмануться лицом – простым, округлым и кротким, – переводил взгляд на пудовые кулачищи и решал, что лучше всё-таки не пытаться объехать такого на кривой ослице. Целее будешь…

– Да, – спокойно кивнул великан – не то собеседнику, не то своим мыслям. – Не про тебя это дело, Эцети. Ты, конечно, даровит, спору нет, но и ленив сверх меры. Кабы ты трудился в полную силу, так и меня бы позади оставил, и учитель тебе бы кузню отказал. Но тебе не столь интересно дело, сколько почёт и деньги. Ты любишь не зарабатывать, а тратить. Разве я не прав?

– Конечно, прав. – Само смирение в ответ.

– Дружки твои опять же – думаешь, кто-то о них не слышал? Не доведут до добра, пойдёшь за ними кривой дороженькой. Здесь тебе всё достаётся слишком легко – оттого и не ценишь, и грошами соришь, шантрапу всякую привечаешь. Я к тебе не один год присматривался – и не того боюсь, что сам под откос пойдёшь, но того, что ещё и кого-нибудь из молодых за собою утянешь. А кузня – дело ответственное, всем нужное. Так что всем на пользу пойдёт, и тебе в том числе, коли переберёшься на место менее хлебное. Поучишься бережливости – глядишь, и за ум возьмёшься. Понимаешь ли, о чём я толкую?

– Конечно, понимаю. Всё ты правильно говоришь. Вон, старый Узуман всё жалуется, что ему разносчиков не хватает, да покрепче.

– Вот и добро. Только знаешь что – оставь-ка ты нож свой здесь.

– Нож?

– Да.

– Я его сам сковал.

– Помню, как же. И всё же – к чему он тебе? По руке он тебе уже мал, в хозяйстве ни на что не сгодится. Так на что же он тебе – кошельки резать? К чему зря себя искушать? Оставь позади, вместе с дружками-приятелями, скажи себе: вот, начинается жизнь моя новая, честная.

Какое-то время Эцтерей молча смотрел кузнецу в лицо. На его собственном лице, обычно подвижном, сейчас ничего нельзя было прочитать.

– Конечно, ты во всём прав. Держи. – Он протянул детский бронзовый ножик на деревянной рукоятке. – Здрав будь, друг Махта.

Расставшись с последним напоминанием о старой жизни, Юкражатис потянулся и лёгкой поступью пошёл домой.

***

– Выгнал? Тебя?!

– Да! Как последнюю собаку! В этой кузне тесновато для нас двоих, сказал он, и я уж всяко не собираюсь уступать какому-то щенку, выкормышу подзаборной суки…

– Это так-то он о покойнице?

– …и дружку шелудивых псов!

– Это он о нас?!

В дрожащем свете свечей подвижное лицо Эцтерея делалось ещё выразительнее. Он прекрасно это знал и напропалую этим пользовался.

– И мало того! – добавить в голос искреннего недоумения, словно вся несправедливость случившегося не умещалась в голове. – В конце концов, что слова? Воздух и только, сам он пустобрёх! – Это встретили одобрительным гулом. – Но он… он отнял у меня нож! Мой нож, который я сам сковал! Последнее напоминание о моём детстве!

– Да как он мог?

– Бессердечная тварь!

Толпу накрутить легко. Если предварительно сбрызнуть её горячительными напитками, то задача становится ещё легче. Юкражатис, казалось, вернулся в кузницу – собравшиеся были железной рудой, и он калил их до нужной отметки. Теперь же, добившись алого сияния – ковать, пока горячо!

Оскорблённую невинность он разыгрывал без малейшего труда – лицо и голос всегда верно ему повиновались, – но на деле не испытывал ничего подобного. Точно так же не имела ничего общего с жизнью и кротость, предъявленная Махтаиму. На деле что тогда, что сейчас Эцтерея снедало холодное бешенство. Анзуммед вздумал распоряжаться им? За пределами кузни? Указывать, как жить?

Что он о себе возомнил?

Эцтерей Юкражатис сам знал, как распоряжаться собственной жизнью. Единственные советы, в которых он видел толк, были сугубо ремесленного характера – он закономерно полагал, что лучше поучиться на ошибках тех, кто работал с металлом куда как дольше, нежели наставлять себе всё те же шишки, что и они. В этом отношении Махтаим, бывший учеником Цабаяра на пару лет дольше, всё ещё мог подсказать что-то дельное. Но думать, будто он лучше Эцтерея знает, что и в каком количестве тому нужно… Большая, большая ошибка. Эцтерей сам знал это лучше кого бы то ни было иного. Знал и брал, едва представится случай.

Возьмёт и теперь.

– А давайте пойдём к нему – пускай отдаст!

– Кого?..

– Нож Эцтерею!

– И нам по ножу!

– А нам с чего?..

– А за шелудивых псов!

Вот и всё. Слово прозвучало. Юкражатису не пришлось даже рта лишний раз раскрывать – всё озвучили сами, без него. Славная штука – отвар Яззурекиса! Особенная его прелесть в том, что слова не расходятся с делом. Сила так и кипит, бьёт через край, просится воплотиться в действии. Уж если втемяшится что – умрёшь, но выполнишь! Поэтому алое зелье обычно не пьют после захода солнца, разве что если совсем неймётся супружеский долг исполнить – а то ведь сна ни в одном глазу не будет! Станешь маяться, думать: на что бодрость применить? Кого б починить? Или, может, сломать?!

Эцтерей указал – кого.

– Правильно!

– Поделом ему!

– Зажрался Махта!

– То ли дело при Цабаяре!

– О, Цабаяр!

– О-о-о-о!

– Настоящий кузнец!

– На все руки!

– Не то, что этот!

– О-о-о-о-о-о!

Последние вопли звучали уже под открытым небом – толпа высыпала в переулок. Опасаться разбуженных соседей не стоило – для полуночных сборищ Эцтерей давно присмотрел домик в опустевшем квартале близ пересохшего колодца. Здесь жили только немногочисленные изгои, нищие, бесприютные и никому не нужные – самое место, чтобы обделывать тёмные делишки. Тут хоть бей, хоть режь – никто не услышит.

А когда впереди показались обжитые места, нужда в криках уже отпала – все и так знали, что собираются делать, и не намеревались тратить дыхание впустую. Ещё одна особенность алого отвара – мысли становятся на изумление прямыми, как стрелы, летящие в одну цель. Очевидное для тебя кажется совершенно очевидным для всех. Уже никто не сомневался, что молодой кузнец обозвал их собаками, чуть ли не в глаза, не отвертится – все об этом знают! Так что теперь он им должен! Улизнуть не выйдет!

В окованную железом дверь застучали кулаки. Послышались требования открывать. Из окон соседних домов раздались первые недовольные требования заткнуться и не мешать спать честным людям.

То, что нужно.

Пока шумное сборище перед кузней медленно, но верно готовилось к перерождению в широкомасштабное побоище, Эцтерей неслышно огибал соседние здания. Он-то знал, где располагается чёрный ход – сам пользовался им на протяжении многих лет. Пока назревающая буча оттянет всех в другую часть здания, Юкражатис преспокойно похозяйничает и сделает всё, что ему нужно. А беспорядки всё спишут.

– Умно придумал, – шепнул кто-то рядом. Эцтерей дёрнулся. Каим, юркий парнишка с длинными цепкими пальцами прирождённого карманника. На лице та же горячка яззурекисова зелья, что и у всех, но присоединяться к погрому не рвётся – у него в жизни иная страсть. Юкражатис неслышно вздохнул. Что ж, не всегда же быть самым умным, верно? А напарник может не помешать. – Задняя дверь, да?

– Да. И что умнее… – В звёздном свете тонко взблеснул металл. – …у меня остались запасные ключи. Махта про них запамятовал.

Хорошо смазанный замок тихо щёлкнул, и два вора шагнули в тёмную комнату. Здесь было тихо, зато издали всё отчётливей доносились крики, ругань, грохот и снова брань. Мимолётно улыбнувшись, Эцтерей не глядя протянул руку к полке, чиркнул снятым с неё кресалом, поджигая трут. Ткнул пальцем в левый дверной проём:

– Туда.

В той комнате Цабаяр держал добро, не предназначенное на продажу – те свои изделия, которыми особенно гордился, и памятные безделушки. Наследник не стал менять заведённых порядков, и Юкражатис не сомневался, что найдёт свой нож где-то здесь – купить его всяко никто не купит. Каим, очутившись внутри, восхищённо цокнул языком и немедля принялся набивать карманы. Бывший подмастерье медленно огляделся…

– Эцтерей? Так это твоих рук дело?

Полуодетый Махтаим стоял в дверях спальни с подсвечником в руке, щурясь ещё не привыкшими к свету глазами. Вот ведь увалень! Вся улица на ногах, а этот, гляди ж, только проснулся. На круглом лице пока что скорее недоумение, чем гнев, понимание пока не пришло.

– Махта! – обрадовался Эцтерей, в два шага сокращая расстояние между ними. – Тебя-то я и ищу, дружище!

И быстро взмахнул ножом.

Преемник кузнеца недоумевающе булькнул и начал грузно оседать. Из распоротой шеи толчками брызгала кровь. Подсвечник едва не выпал у него из руки, но был вовремя подхвачен.

Юкражатис полюбовался тонким обсидиановым лезвием, которое столько лет назад купил на базаре – в тот же день, когда впервые увидел, забежал на торжище вечерком втайне от всех. Боялся, что кто-нибудь опередил – но нет, изящный чёрный клинок никто не тронул, в отличие от загадочного почечного камня юй. Как и в день покупки, нож был абсолютно чёрен – однако теперь черноту украсил горячий алый узор.

Эцтерей поднял глаза – и встретился с полным ужаса взглядом Каима.

– Ты же… Ты ж его порешил…

– Ага, – беспечно кивнул Юкражатис. – Что теперь?

– Я на мокруху не подписывался…

– А ты и ни при чём. Это я его.

– Точно… я ни при чём… ни при чём!.. Я донесу!

– Вот как? – с интересом спросил Эцтерей, глядя, как вор пятится к выходу, не сводя глаз с трупа.

– Всё, всё расскажу!

В следующий миг подсечка сбила Каима с ног. Юкражатис рывком подтянул его ближе, взвесил в руке тяжёлый подсвечник – и опустил подельнику на темечко. Хрустнуло, брызнуло.

– Не расскажешь, – возгласил очевидное Эцтерей, довольно разглядывая получившуюся картину. Чуть передвинуть Каима так, чтобы натёкшая из горла кровища запачкала ему рубаху, словно на него брызнуло из раны… так, отлично. Вот этот ножик подойдёт по форме, тоже испачкаем… и в руку ему, в руку. Картина «кузнец и вор убили друг друга» почти что готова. Осталось вложить Махтаиму в лапу подсвечник – и пусть горит всё ярким пламенем, тогда уж точно не разберут, что на самом деле приключилось. Но прежде – ещё одна мелочь… оглядевшись, Эцтерей снял со стены свой детский нож и сунул за пояс. Потом спрячет у себя дома – толку-то от него действительно никакого, просто это его нож.

Подсвечник снова лёг в громадную ладонь, остывающие пальцы были загнуты один за другим. Свечи, и без того покосившиеся от удара, не смогли удержаться под новым углом и выпали на укрытый циновкой пол. Язычки пламени немедля побежали в стороны, лизнули ножку стола…

Всё готово. Можно уходить.

***

На следующий день о сгоревшем у себя дома молодом кузнеце судачила вся округа. Надо же, меньше седмицы назад старика схоронили, и вот снова такое несчастье!.. Нечистое дело, как есть нечистое. Не иначе как потребуется кузню переносить. И кто теперь её унаследует? Кто из учеников?..

Иные поглядывали на Эцтерея с подозрением – той ночью многие опознали в толпе его дружков. Не иначе как решил от законного наследника избавиться и сам место занять! Но Юкражатис выглядел искренне убитым горем – и, более того, твёрдо заявил, что возвращаться к наковальне не станет, потому что недостоин ни мудрого Цабаяра, ни даже его старшего ученика. Незадолго перед смертью Махтаим раскрыл ему на это глаза, и из уважения к обоим порога кузни он более не переступит. Пересуды не утихли, но уверенности в них поубавилось – сложновато было понять, какая тут кроется корысть.

Обгорелый труп ворюги Каима на пепелище опознали с трудом, а опознав – только плюнули. Человека хорошего прикончил, столько добра впустую перевёл, да сам и сгинул. Туда и дорога собаке, поделом! И тут нашлись те, кто припомнил, что вертелся Каим не раз рядом с Эцтереем, но вывести из этого весомое обвинение последнему всё равно не смогли, по крайней мере пока что. А приятели их обоих, что ночью перед главным входом буянили, и сами уже не помнили, что на них такое нашло. Перебрали, не иначе.

Юкражатис был доволен. Без особых усилий ему удалось натравить толпу на одного из самых значимых и важных людей в городе. Это ли не сила, други, это ли не власть? Только что ковалям в ножки кланялись, а тут гляди – уже погром! На одном только этом свидетельстве собственного могущества он мог бы прожить месяц, питаясь одними хлебными крошками. Нет, он действительно не собирался притязать на наследство Цабаяра и Махты. Его занимали думы посложнее и повеселее.

То, что он только что провернул, было простым, сочинённым с лёту, без особенной подготовки – и всё удалось. Были, конечно, шероховатости, отчего теперь вокруг него полно косых взглядов и подозрений. Ничего – стерпится, забудется. А пока суд да дело, будет время как следует обдумать следующую пробу сил, куда как более значимую. Эцтерей знал, что позволит ему, да и толпе заодно, как следует поживиться и повеселиться. Надо зайти в гости к кому-нибудь из добрых семейств – и основательно распотрошить их закрома. Обиженным не уйдёт никто – зельевары купались в роскоши.

И задача эта не столь трудна, как кажется, особенно если правильно выбрать мишень. Да, почтение к трём семьям в Скотобойне впитывают чуть ли не с молоком матери – но вместе с уважением и страх, и зависть, а где эти два чувства вместе, там того и гляди полыхнёт. А что ещё важнее – три семьи завидовали друг другу. Каждый патриарх в тайне мечтал остаться единственным, прибрав к рукам секреты двух других и за счёт того облагая данью весь город. Время от времени кто-нибудь в могучих семействах задумывался о том, чтобы породниться с соперниками, но замыслы всегда гибли под спудом взаимной подозрительности и вековой вражды.

А значит, в лице кого-то из троицы можно отыскать союзника. Лучше всего сгодится, разумеется, Яззурекис. Его зелье дешевле всего, и потому он меньше других возбуждает народную злобу – и оно же полезнее всего, чтобы распалить толпу и раззадорить на подвиги, погром у Анзуммеда тому пример. Если суметь сговориться со стариком или с кем-то из его старших сыновей, они наверняка оценят выгоду и окажут пособление – как крепкими слугами, так и бесплатным снабжением самим отваром – только перед штурмом, но и за это чернь будет благодарна по гроб жизни. Потребно, конечно, время, чтобы отыскать к ним ключики, увериться, что тебя выслушают… Но Юкражатис не сомневался, что у него это получится.

Осталось определиться с целью. Нападать на Ияртисов будет неразумно – секрет передаётся в их семье по женской линии, а озверевшее мужичьё, врываясь в дом, едва ли обойдётся со слабым полом так, что после этого от них можно будет узнать что-либо полезное. Тогда как тайну эликсира необходимо разузнать во что бы то ни стало, на этом держится успех замысла. А значит, остаются Заззаяны. Их пыльца грёз дороже всего, даже зажиточные горожане видят её нечасто, а бедняки – почти никогда, и потому неприязнь к её творцам крепка во всех от мала до велика. К тому же богатство их вызывает зависть даже у двух других почтенных родов.

В общем, задача кристально ясна – сговориться с Яззурекисами против Заззаянов, встряхнуть город и навариться по ходу дела. На подготовку и исполнение этого плана уйдёт немало лун, и придётся какое-то время действительно потаскать корзины для старика Узумана, но зато потом не придётся горбатиться ни на кого и никогда.

Этим честолюбивым планам, которые Эцтерей вынашивал, отходя ко сну, не суждено было сбыться.

Его разбудила вонь. Удушливый смрад, словно от трупа, который множество дней провалялся на солнце, никем не тронутый и никому не нужный. А может быть, тяжесть, навалившаяся на грудь, горячий бесформенный груз, что выдавил из лёгких весь воздух и заставил жадно хватать его ртом. А может, всё это сразу. Юкражатис проснулся, не понимая, где находится, явь ли это или какой-то причудливый кошмар, не подхватил ли он часом какую-нибудь лихорадку. В темноте спальни над ним высилось массивное и оплывшее нечто, медленно склонявшееся к его лицу. В глаза ему уставилась гроздь разновеликих белёсых шаров, вздувавшихся на поверхности цвета сырого мяса. Сосуды-хоботки скользнули по носу и скулам, проникли в разинутый в беззвучном крике рот, устремились в глотку. За ними неспешно заскользило всё остальное.

В конце концов, если и был в Скотобойне смутьян, так это он.

Эцтерей не мог ничего поделать. Полная, совершенная беспомощность была ему внове. Он просто лежал, придавленный, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой, и издавал невнятные спазматические звуки, пока нечто горячее и чужеродное медленно заполняло его лёгкие, пищевод и желудок. Лезло дальше, в кишечник, выдавливая на кровать бурую массу пополам с кровью. Протягивалось по венам и жилам. Сворачивалось кольцами и клубками, стягивалось в плотные узлы, чтобы уместиться целиком. Когда наружная часть кровозверя ужалась достаточно, чтобы руки и ноги оказались на свободе, те дёрнулись пару раз – и затихли, когда что-то властно одёрнуло их изнутри. Последний кусочек чудовищного ливера проскользнул внутрь с влажным хлюпающим звуком – шея в последний раз раздулась, но пережила и это вторжение.

Осталось только смотреть и думать. По собственной воле Юкражатис не мог даже моргнуть. Тяжесть инородной плоти заполнила его целиком, обвивалась вокруг костей, неравномерно сокращалась во внутренностях. Руки и ноги пришли в движение – неуверенно, сами по себе. Лёжа на спине, Эцтерей шевелил ими, будто полураздавленный жук, в панике пытаясь прекратить эту мерзкую, противоестественную жизнь в неподвластных ему конечностях. Локти конвульсивно выгибались, пальцы топорщились в разные стороны. Следом пришло в движение тело. Несколько неуклюжих попыток – и в босые ступни толкнулся пол.

Неуверенный шаг. Другой. Сандалия на левую ногу. На правую… не вышло… снова на правую. Стены качнулись в сторону; вернулись в прежнее положение. Шаг, шаг, шаг. Качка прекратилась. Небрежно накинутый халат повисает на плечах, как тряпка, елозит. Скрип двери. На улицу.

Ещё никогда прежде Эцтерей Юкражатис не чувствовал себя таким беспомощным. Его мнения не спрашивали. Его руками и ногами, корпусом и головой двигали за него. Он не мог даже скосить глаза, чтобы посмотреть по сторонам. Кровозверь смотрел за него – прямо, прямо, всегда только прямо вдоль очередной улицы или переулка. Немногочисленные ночные прохожие шарахались в сторону, безошибочную опознавая эту походку и этот взгляд – верные признаки надетого.

Эцтерей Юкражатис шёл к границе.

«Твоё тело идёт к границе, – поправил он себя. – Твоё тело – это не ты». Тело было подспорьем, слугой, орудием. Изделием с наковальни, как тот нож, только обработка заняла куда дольше времени. Эцтерей в любой миг мог заставить это тело засмеяться или расплакаться, знал, какую тяжесть сумеет вынести на этих плечах, и знал, сколько ещё нужно упражняться, чтобы поднять ещё больше. Тело было полезным приспособлением, которые его воля и разум безжалостно оттачивали для самых разных задач.

Теперь тело его предало. Тело продалось другому господину. Тело – чужой раб.

Эцтерей Юкражатис по-прежнему свободен. Он волен думать, рассуждать и ненавидеть.

Только толку-то с того?

Всю жизнь ему никогда не было дела до других. Он обманывал, воровал и убивал без малейших колебаний, если при этом его собственная выгода перевешивала возможные неприятности. Он ни к кому не был привязан, ни от кого по большому счёту не зависел – и полагал, что в силу этого неуязвим.

Ему показали, что это не так. Он был зависим от плоти – и плоть против него взбунтовалась.

Он жил под тенью Рмиарми – и сейчас эта тень его обволокла.

Цель бунта была избрана неправильно. Заззаяны? Какая мелочь! Истинная власть клубилась на площади, протягивая длинные руки в любой уголок города. Яззурекисы и Ияртисы равно склонялись пред ней, и даже их богатые дома не были недостижимы для алой десницы. Вот кого стоило бы свергнуть.

Похоже, Кровавый Лорд почуял, что до этого может дойти – и заблаговременно принял меры.

Тело вышло за пределы застройки, пересекло полосу отчуждения, достигло сторожевого кольца кровозверей. Невозмутимо прошло мимо двух стражей – те не обратили на него внимания. Насколько знал Юкражатис, один из них вполне мог быть его отцом. Да что там! – тварь, сидящая внутри, вполне могла быть его отцом! Кабы он мог, он бы засмеялся. Отец, не отец – да и что с того?

Ему не было дела до отца и зверя, которым он стал. Ему не было дела до других, убитых и перерождённых Рмиарми. Ему и до самого Рмиарми дела не было. Его занимало лишь одно – он сам и его блистательные задумки, которые так бесславно обратились в прах, в ту бурую пыль, что сейчас вздымается из-под мерно переступающих ног. Не совратить ему одну из служанок Яззурекиса (это проще и безопаснее, чем пытаться поймать в силки дочь), не войти в доверие к одному из них, не возглавить снова толпу; не вкусить от богатств Заззаянов, доставшихся на растерзание толпы после того, как Яззурекисы выпытали заветный секрет. Впрочем, тряпки, деньги и жратва – так ли они важны? Нисколько. Куда важнее радость, сопровождающая всё это. Чистый восторг раз за разом утверждать себя, показывать земле под ногами и небу над головой: я могу! Мне никто не указ!

Всех этих планов уже не выполнить, значит, и сожалеть о них глупо. Жалость – слабость, а Эцтерей свободен от сожалений. Замыслы – не он, так же, как и его тело, раз уж на них нельзя положиться. Некому плакаться и некого звать – полагаться можно лишь на себя. Его тело отнято и идёт сквозь пустошь – а что дальше? Рано или поздно кровозверь вылезет. Тогда дерзкая плоть снова окажется в его власти… или, что вероятнее, умрёт.

УМРЁТ. Эта мысль впервые замаячила перед ним с такой отчётливой, всепожирающей ясностью. Чёрное ненасытное жерло полного небытия. УМРЁТ. Что тогда станет с ним? Можно ли тогда вообще будет говорить «он»? Сохранится ли какое-то «Я», то, что сейчас рассуждает за неподвижными глазами одержимого? Или исчезнет навсегда? Или преобразится, станет чем-то иным? Как кровозвери, которые после смерти становятся только придатками Рмиарми, лишёнными всякого воображения?

Чьим придатком я стану?!

Улёгшаяся было паника взметнулась снова, чтобы смениться диким гневом, необузданной яростью. Эцтерей не собирался умирать! Ни сейчас, ни потом, ни в какой бы то ни было форме. Его не заботило, что станет со всеми остальными. Зверями и людьми, владыками и чудовищами, городом и миром. Да пусть сгинут они все, лишь бы оставался жить Эцтерей! Хоть во тьме, в пустоте, никогда и нигде – он должен продолжать жить. Плевать на все планы и замыслы, плевать на почёт и славу. Он переживёт без них. Он переживёт без всего. Ему никто не нужен, обойдётся без всех. Он сильный. Он выдержит.

По сути, он всегда так жил. Никогда не верил, что люди вокруг полностью настоящие. Чужие раны не болят, чужой голод твоего брюха не пучит. Да и брюхо уже не твоё, его забил собой кровозверь, тупой шматок тупого мяса, которому на всё плевать, так что какая разница?

Посреди ночной пустыни, когда родной город давно скрылся за спиной, он постиг истину, которой в глубине души руководствовался всегда.

ЕСТЬ ТОЛЬКО Я.

И целый мир перестал для него существовать.

Всё было отвергнуто, отброшено, забыто – прошлое и будущее, твердь и плоть. Остался один махонький огонёк – крохотная искра среди бескрайней пустоты. Она испуганно дрогнула, едва не угасла – а затем, словно осознав, что больше нет границ, чтобы её удерживать, полыхнула во все стороны. Это был яркий белоснежный крик, взметнувшийся вверх и выгнувшийся небосводом. Это был тяжкий золотой свет, растёкшийся в глубине и ставший опорой. Это была ядовитая жёлтая желчь, что плеснула во все стороны и выела дыры, порождая в однородном прежде мире ландшафт.

В единственном сущем мире, который был Эцтереем.

Он не отрицал Крайянос – нечего было отрицать. Он лишь утверждал себя.

Юкражатис долго пробыл в мире кипящего золота, исторгая из собственных недр всё новые и новые богатства, сверкающие, грозные и чарующе-отвратительные. Он нашёл, где порождаются пространство и время, откуда происходят цвет, форма и звук, что связывает их все между собой – и чем их можно разъять. О да, всё это время у него при себе были ножи, клинки на любой вкус и на любой случай жизни! Он в любой момент мог отсечь всё ненужное, всё, что обременяло, принуждало, тянуло к земле! Все ограничения и законы!

Именно этот нож повернулся внутри него, когда он отринул планы, смертность и кровозверя.

Впервые с самого рождения Эцтерей Юкражатис был полностью свободен.

На деле его внутренний монолог звучал совсем не так… по сути, он вообще никак не звучал. Слова остались там, позади, отсечённые вместе со всей прочей шелухой. Осталось лишь чистое состояние, знание, неотделимое от сущности и не нуждающееся в словах. Эцтерей постиг себя. Познанное Я не нуждалось в знаках и символах внешнего мира. Внешнего мира не было. Всё необходимое уже было внутри – бескрайний простор, прошлое и будущее, все начала и концы, из которых можно выбирать бесчисленное множество раз – едва только прошлый выбор прискучит.

Из любопытства он выбрал уже знакомое начало – Скотобойня, Имита, Цабаяр, Махтаим и Каим. Выбирать конец он не намеревался – кому вообще придёт в голову что-то заканчивать? А вот нынешний миг… его можно и переиграть.

На песке догорали останки. Золотистый огонь плясал на ошмётках обугленной туши – разбросанных далеко друг от друга, на десять шагов во все стороны от того места, куда в последний раз впечаталась в песок стопа. Над останками кровозверя, злосчастного повергнутого раба, не выдержавшего пламени истинной свободы, витал вольный Эцтерей и смеялся, смеялся, смеялся. Дикоземье распахнулось перед ним во все стороны – от гор на севере до южного океанского побережья, и далее, далее: в края, о которых никто в Скотобойне даже не слышал, полные ярких красок и странных форм. Зачем ему теперь возвращаться?.. Мир так велик, так красив, так разнообразен – и полностью в его руках! В мгновение ока он может перенестись куда угодно!..

Но зачем, если куда интереснее дойти самому и увидеть всё, что лежит в промежутке?

Невесомая серая тень, клубившаяся над останками, коснулась земли и обернулась Юкражатисом, каким он был прежде – высоким, смуглым, широкоплечим, с выразительным угловатым лицом. Потом уменьшилась и покрылась волосами, сделавшись вылитым ракчамая. Опустилась на четвереньки и вытянулась, обернувшись поджарой собакой. Серый пёс совершил несколько громадных скачков по ночной пустыне, торжествующе взвыл, распахнул широкие крылья и воспарил ввысь. В полёте его тело менялось, принимая более удобную форму. Теперь Эцтерей менял обличья столь же легко, как некогда выражения лица. Плоть наконец действительно покорилась, став совершенным, для всего пригодным инструментом.

В мир пришёл новый юарид.

Он ещё не знал этого слова. Но сменялись дни, луны и годы, и время от времени ему на пути попадались другие такие же – освобождённые. Те, что отринули владык и их притязания – и в результате переродились. Свободные от ненужных ограничений, они могли проникать куда угодно и делать, что в душу взбредёт. Могли охотиться вместе с демонами – или на самих демонов. Могли заходить туда, куда ни одному демону не было хода, и жить под сенью кого-нибудь из богов, неузнанным и незамеченным – если не возникало желания пошалить. А оно возникало. Ради чего ещё жить, если не ради хорошей забавы?

Интересы других в расчёт не принимались – в глазах юарида существовал только он сам. И то при условии, что в тот миг у него были глаза.

И по всему Крайяносу множились страшные истории о тварях, принимающих любой облик, проникающих под любую кереметь, в любое присутствие. Об их жестоких играх, несущих безумие и трупы. О тех, кого не распознать, пока не станет слишком поздно. Кого не удержат ни владыки, ни талисманы.

Юариды начали появляться вскоре после объявления Права, но за минувшие тридцать четыре века их набралось едва ли более сотни тысяч. За огромный срок просторы пяти континентов и глубины шести океанов обзавелись лишь жалкой горстью подлинно свободных. Остальные рождались, жили и умирали в клетях, не переставая искренне радоваться: какие же прочные у этой клетки прутья! Ни одна зверюга снаружи не пролезет!

Освобождённые залезали, брали что приглянется, откусывали лицо обывателю, который пришёлся им не по нраву, и улетучивались прочь по своим таинственным делам. Да, таких, как они, мало. И что с того? Юарид не испытывает нужды в себе подобных. Он вообще не испытывает нужды. В нём самом уже есть всё необходимое. Многие из них веками замыкаются во внутреннем космосе, не проявляя ни малейшего интереса к так называемому «Крайяносу». Но многим казалось, что если снова признать за внешним миром право на существование, забавы становятся гораздо веселее…

В число этих последних входил и Эцтерей.

Сотня лет – ничтожный срок. За это время Юкражатис успел побывать везде. Он появлялся на высочайших вершинах хребта Ирай и в глубинных подземельях Лимбао. Ходил на пиратских судах между Латабой и Энме. Выжирал изнутри кишки колоссальным чудовищам Багала. Скитался в лесах Онго, пока не вышел к северному побережью, к самым берегам моря Лхого-Пхайят.

Туда он так и не смог попасть.

Это его поразило. Возмутило. И даже отчасти – в исчезающе малой степени – напугало. Он был юаридом. Владыкой всего видимого мира. Для него не существовало границ. Весь Крайянос был у него на ладони, от расплавленных недр до ледяного разрежённого воздуха. Законы владык были для него только рекомендациями, которые можно преступить в любой момент.

Море Лхого-Пхайят отказалось его впустить. Дороги были перепутаны для всех – даже для него.

Эцтерей рассвирепел. Уничтожил пару городов. Захватил и выморил третий. Разбудил давно дремавший вулкан, искупался в лаве и вытащил на свет давно окаменевший труп доисторического змия. А потом отправился туда, куда ещё не взбредало ни одному юариду – на Луну.

И туда он тоже так и не долетел.

Ни Луна, ни Зельмах, ни далёкие звёзды не были ему доступны. Свобода и независимость, которыми он упивался за прошедший век, оказались мнимы – точно так же, как прежде, в ту ночь, когда за ним пришёл кровозверь. Да, Эцтерей мог замкнуться и внутри себя достичь чего угодно – что он и проделал, чтобы немного развеяться. И всё же он отдавал себе отчёт: если «внешний мир» не повинуется ему так же, как внутренний, значит, для его Я всё ещё положены пределы. С этим он не собирался мириться.

Пройдёт время, и даже другие юариды назовут его Неукротимым.

Но это случилось не сразу. Найдя границы, положенные собственному могуществу, Юкражатис принялся выяснять, с чем они могут быть связаны. Он беседовал с другими юаридами, с ракчамая, с подвернувшимися на пути волшебниками, знахарками и мудрецами. Попутно он не переставал тешить другие свои интересы, и не все собеседники уцелели после этих встреч, но со временем перед его взором возникла ясная картина.

Они сумели отвергнуть владык, вырваться из-под ограничений Права. Но Право дал Норсайяк. И саму возможность появления юаридов, по всей видимости, тоже предусмотрел Норсайяк. Он подарил этот обходной путь, но, подобно иным дарам Норсайяка, он существовал лишь в Крайяносе – и повиновался его, Крайяноса, законам.

Осознав это, Эцтерей взбесился.

Месяцев пять он буйствовал, как самый обыкновенный демон, давая выход скопившейся злобе – и всё это время думал, думал, думал. Старые времена, когда он планировал падение Заззаянов, вернулись к нему – только теперь задачка была куда как серьёзнее.

Неукротимый должен свергнуть Норсайяка.

К такой задаче даже подступиться непросто, но внутри Эцтерея медленно вычерчивался замысел. Он помнил, как его собственное перерождение истребило слугу Рмиарми, повергло в прах, спалило в золотистом костре. Итак, становление даже одного юарида может повергнуть прихвостня владык – так давайте подумаем, а что же будет, если в пределах одного города освободится сразу десяток жителей? А пара дюжин? А если там освободятся все?

Подобного в истории Крайяноса ни разу не происходило, но Юкражатис не сомневался – это ознаменует крушение божественности. Владыка, которому некем править, перестанет существовать, и никто более не посмеет заявить Право на опустевшую землю. Да ладно не посмеет – не сумеет. Искусственные законы обратятся в прах и более уже не восстанут – им не прорасти заново под светом истинной свободы.

Прекрасную картину массового освобождения он нарёк на древнем языке ракчамая: «Реснаморглис».

Но это, само собою, лишь первый шаг. Город, даже два города – разве это не мелочь? Но если распространить Реснаморглис на всю планету… охватить её золотым пожаром от края до края… устоят ли тогда границы заповедного моря Лхого-Пхайят? Усидит ли на троне сам Норсайяк?! Будут ли тогда вообще пределы тому, что можно сделать?!

Эцтерей Юкражатис горел желанием попробовать.

Разумеется, в одиночку за такую задачу не взяться, даже будь ты трижды юарид. Всякий освобождённый был могуч, но всё же, с прискорбием стоит отметить, не всемогущ. Пока не всемогущ. Каждый из них был беспредельно властен над собственным телом и сознанием, едва проводя между ними границы, ощущал мир ярко и многообразно, как не снилось никакому кло-ирге, и даже время воспринимал не вполне так, как иные – но этого маловато, чтобы взять и переменить образ жизни всего мира. Да и на что тут сгодятся все силы мира, если сама задача исходит из того, что нельзя никого заставить? Все должны прийти к точке сами, отвергнуть притязания правомочных по доброй воле.

Впрочем, Неукротимый уже представлял, как к этому подступиться. Отыскать город, где царит недовольство правителем – не так уж сложно, – а потом тщательно довести до кипения. Всячески подогревать это недовольство, преувеличивать каждый промах власти, попутно обеспечивая как можно большее количество этих промахов, сеять бесконечные слухи, чтобы даже самые лояльные овцы просыпались со смутным ощущением, что всё гораздо хуже, нежели говорят… Нося чужие лица, подтачивать доверие друг к другу, чтобы брат отвернулся от брата и дочь от матери. Усиливать давление до той самой точки, пока бунт не станет неизбежен. Особенное внимание уделить тем, кто и без того уже подобен юариду до перерождения – себялюбивым, беспринципным, пользующимся любым случаем, чтобы потрафить собственным интересам и упрочить своё положение. Они вспыхнут первыми – а там огонь побежит во все стороны. Одни последуют примеру, опьянённые атмосферой вседозволенности. Другие будут всеми силами спасать собственную жизнь. Каждый сам за себя – вот что должно быть начертано во всяком сердце. Будут трупы и жертвы. Будут, почти наверняка, и внезапные примирения перед лицом угроз – стадность почти неистребима. И всё же Эцтерей не сомневался – если рассчитать всё правильно, этого хватит, чтобы опалить небосвод.

И если первый эксперимент пройдёт удачно… о, какой простор для трудов распахнётся потом!

Огромный план даже для бессмертного. Но Эцтерей Юкражатис нашёл союзников – среди себе подобных. Дело неслыханное и небывалое. Всякий юарид изначально предельный индивидуалист, и трудно представить худшие основания для работы сообща. Они и в города забредают не столь уж часто, как могли бы – нескончаемое бурление толп со временем начинает их угнетать; а уж делить охотничьи угодья с другим освобождённым? Сценарий хуже ещё поди вообрази. Немудрено, что много времени серые тени проводили в глуши, поодаль от всех, забавляясь лишь со случайными путниками, зверями да демонами. Залегали на беспросветное морское дно, где давление убивает любую другую жизнь, бороздили ветра в безвидной выси, у самых границ воздушной толщи.

У юарида нет союзников – только орудия и препятствия.

И всё же Неукротимый знал, чем их соблазнить. Свержение Норсайяка? Новое могущество и новые степени свободы?! О, на это откликнулись многие. Им было чем поделиться – одни могли предложить великому замыслу особые таланты, другие – опыт тысячелетий. Не обходилось без мелочной грызни, но величие новой заветной цели (Реснаморглис!..) заставляло их двигаться вперёд. Из простой мечты постепенно вырастал чёткий и ясный проект, наиболее выверенной частью которого был ход первого эксперимента. Было избрано место, чётко определены стадии опыта и сроки каждой.

Выбор юаридов пал на Ялан-Дор.

***

О Ялан-Дор! Имя твоё стало синонимом упадка и грёз о безвозвратно ушедшем – и кто воспоёт дни твоей славы? Кто сможет забыть о дне текущем и признать: не было на равнине Атана города больше, не было величавей? Кому поражения твои не омрачили память настолько, чтобы скрылись от внутреннего взора твои прежние великолепие и чудеса? О Ялан-Дор! Вот каким ты был прежде:

Возносится под облака неохватный Дуб. В наплывах коры, подобных холмам и ущельям, можно заметить окна и крыши прорастающих из ствола домов – но многократно больше их в кроне, среди ветвей, раскинувшихся на множество лиг. Здесь живут чиновники и знать; где-то здесь притаились и царские покои. И здесь царит свет. Яркий, многокрасочный свет. Листва дубовая – словно витраж: каждый лист полупрозрачен, каждый окрашен наособицу, каждый ловит солнечные лучи, преломляет и отправляет дальше. Внизу, там, где должен царить вечный сумрак, стоит день – изумительный многоликий день, где каждый оттенок несёт что-то своё: покой, изумление, радость или светлую грусть. Ветер играет листвой, ежечасно меняется картина, и не сыщешь внизу тех, кто весь день пребывал в плену одного только чувства. О Ялан-Дор!

А много ли их там, внизу? Несчётно. Целый город! В несколько раз шире витражной кроны, опоясывающий ствол множеством колец, расчерченных каналами и прудами. Кипящий жизнью. Тут есть дома, что сами прорастают из земли, подобно Дубу, и есть дома, что выстроены зодчими из белого, чёрного, жёлтого камня. Есть парки, которые трудно отличить от дремучих лесов – и просторные светлые площади с фонтанами, замощённые голубоватой брусчаткой. Сады, поля и пастбища, гроты, каменные лабиринты и изящные башенки. Реющие на них флаги и реющие рядом кроны. И целые острова зелени, что парят в воздухе, дрейфуют между землёй и небесной кроной – лёгкие, воздушные растения, что тянут влагу из воздуха и взаимен насыщают его таким благоуханием, что кружится голова. И облака зелени – мельчайшие травянистые создания, что мельтешат в воздушных потоках и кружатся в пляске вокруг создателей города.

И их неумолчное пение – пение гионгиафов, лучших садоводов Крайяноса. И величайшим из них был правитель, чьей волею только и мог существовать невероятный Дуб.

И ещё храмы. О да, подумать только! В теперешнем Крайяносе – храмы! С того злополучного дня, когда небеса вспыхнули разноцветным огнём, утекло столько воды, что многие давно позабыли, что значит возвести святыню и молиться богам, которые не присутствуют здесь во плоти. Многие – но не все. Хранителей старого знания и ревнителей древних путей мало где привечали, но время от времени они находили себе приют. И ты, ты щедро дал им его – о Ялан-Дор!

Здесь есть маленькие часовни – небольшие срубы, которых и не отыщешь, не зная, что и где искать. Здесь есть громадные соборы – жизнь многих поколений, изваянная в мраморе, злачёный купол и строгие изваяния. Есть скромные портики, притаившиеся среди дерев – несколько колонн да крыша. Есть загадочные, несоразмерные постройки из чёрного камня – огоньки свечей в их глубинах скорее отпугивают, нежели манят. Сыскалось тут место и форумам для философских диспутов. И нескольким школам чародейских искусств. И большому заводу в разумном отдалении от всех посадок, где алхимики экспериментируют со свойствами вещества, постигая тайны мироздания. Кажется, не найдётся такого искателя истины, которому сказали бы: «твой путь запретен». О Ялан-Дор!

Ибо Джаямун, царь и господарь здешний, всецело уверен в собственной власти и без сомнений показывает: ничто не сможет её затмить. «В поле может цвести тысяча разных трав, но взор всё равно привлекает распустившаяся магнолия. Так дано ли тысяче учений оспорить мудрость единого правителя?» И потому все те, кто в иных местах подвергался гонениям – жрецы древних культов, волхвы, заклинатели и вольнодумные мыслители, – веками находили пристанище под сенью Дуба, получали радушный приём. Все они лишь приумножали славу Джаямуна, позволяли богатеть величайшему мегаполису равнины Атана, а может статься, что и всего Троона.

Это было красиво и смело.

Самонадеянно и глупо.

Может ли столь пёстрое общество обойтись без трений? Можно ли примириться с чужаками – ведь едва ты успеешь признать их своими, как уже объявится волна новых? А способны ли вольные мыслители, исповедуя разные взгляды, примириться друг с другом? О, если бы! – и кабы их несогласие проявлялось лишь в безобидной форме диспутов и дискуссий! Бывали стычки и потасовки, случались колдовские дуэли, в которых, бывало, страдали не только поединщики. Недовольство тлело всегда.

Но тлеть, не находя выхода, оно могло бы ещё долго – если бы не война с Эрмульбайдзоном, ещё один самонадеянный и глупый поступок. Царь Джаямун притязал на покровительство над всем лесом Биолхар, от Салтилиона до Девятиокой, и решил преподать урок «дерзкому интервенту»… однако урок вместо этого дали ему самому. Война оказалась скоротечной, но оттого не менее разорительной. Странствующая крепость из-за разомкнутых границ сосредоточила такое могущество, какому гионгиафам было попросту нечего противопоставить. Вступая в первый бой воодушевлённым, город вышел из столкновения напуганным, деморализованным и затаившим нешуточную злобу на царственного дурака, отправившего стольких на бессмысленную бойню, от которой гионгиафы ничего не выгадали и очень много потеряли.

Короче говоря, момент был идеален. Почти невооружённым глазом можно было различить линии напряжения, от легчайшего толчка готовые стать глубокими трещинами и превратить хрустальный сосуд в груду осколков. За двести пятьдесят лет до заключения Пакта о Переправе – чего тогда никто не подозревал, а даже и узнав об этом, не придал бы большого значения – Неукротимый вместе с единомышленниками вступил в Ялан-Дор и взялся за дело.

Но там…

***

– Там он встретил меня, – сказал наконец Ушумгаль после долгой паузы и продолжил рассказ.

***

Покинув Гуд-шар-ан, последний из Ветхих долго скитался, не в силах найти пристанища. Дома его опорой служила вековечная память, уходящая корнями во времена до его рождения, за разомкнутые границы. Сила укоренившегося обычая и привычки, предания, переходившие от поколения к поколению, из уст в уста – на всём этом зиждился почёт, оказываемый жрецам, и основывалась немалая часть их власти. Ушумгаль понимал это, но не осознавал всем сердцем – до того дня, как оставил родной город, потерявший в нём нужду, и пустился в странствия.

Он быстро раскаялся в своём бегстве. На родине он всё ещё служил напоминанием, всё ещё отбрасывал на окружающих мрачную тень господина заката. В других землях все его слова и дела были пустым звуком. Там не слыхивали о Нунгалене и Ануннаках и не желали иметь дела с бродячим проповедником. Где-то Ушумгалю давали недолгий приют – кров над головой да краюху хлеба, – где-то и вовсе не пускали на порог. В обоих случаях никто не желал его слушать и уж точно не верил, что от лысого хрупкого старикашки может быть хоть малейший прок. Не сегодня подохнет, так завтра – читалось на лице у каждого. Откуда им было знать, что он ещё всех их переживёт?

А узнай они – едва ли стали бы дружелюбнее.

Так бывший жрец скитался от деревни к деревне, от веси к веси. Не все встречные говорили на языке черноголовых, не все были истинными людьми… а некоторые людьми и вовсе не были, не были даже похожи на них, как плутоватые ракчамая. Дивясь тому, сколь обширен и многолик Крайянос, путник шёл вдоль берега Девятиокой, сперва на запад, потом, по мере того, как русло всё круче выгибалось – всё более и более на юг. Степь постепенно делалась всё зеленее, деревья попадались всё чаще, покуда на пути у жреца не встал настоящий лес. Старик нахмурился – следовать течению и дальше становилось затруднительно. Сесть в лодку и поплыть? Связываться со строптивой владычицей не хотелось, да и как знать – сколько эдак придётся сплавляться? Куда вынесет?

По счастью, тут его стоянка наконец обернулась более длительным постоем. Ушумгаля приютили в деревне лесорубов. Здесь, как и везде, был свой владыка – но власть его простиралась недалеко и лес не затрагивала… а именно лес кормил местных, давал и пищу, и сырьё для ремесла. И деревенским приходилось раз за разом идти в тёмную чащу за всем необходимым, в надежде, что всё обойдётся и в нынешнюю вылазку никто не пострадает.

Домой возвращались не все.

В этом поселении традиции чародейства, знахарства и ведовства были наглухо забыты, а может, и никогда не были особенно сильны. Пара толковых водознатцев а-зу, но не одного ишаба, заклинателя духов. Здешние шептуны знали кое-какие хитрости, умели врачевать недуги, пользовать скотину и принимать роды, но против бесов Хендурсанги, которыми кишел эден, их слова и обереги были всецело бессильны. Узнав об этом, Ушумгаль вспомнил то немногое, что усвоил когда-то от жрецов Асарлухи – и предложил помощь. На него посмотрели косо и без всякого доверия – мало ли, что у чужака на уме? – но решили всё же сунуть голову в петлю, надеясь, что в случае чего успеют обрезать верёвку.

Не прогадали.

Обереги Ушумгаля оказались действенны – и куда как действенны! Нечистые твари стали обходить дровосеков, охотников и собирателей стороной, и плач по кормильцам уже не раздавался по два-три раза в луну. На дряхлого пришельца всё ещё порой поглядывали с сомнением – а ну как затребует непомерную плату? – но здраво решили: «Не срывай сегодня то, что принесёт плод завтра» и не стали гнать нового ведуна прочь. Яд небытия в ту пору истекал из него редко, обыкновенно вдали от посторонних глаз, и никто не подозревал тлетворной силы новоприбывшего.

Проходили годы. Ушумгаль прижился.

Именно тогда впервые прозвучало прозвище, которому не суждено было оставить его долгие века: Старик.

А ещё время от времени к нему приходили мальчишки – учиться. Никто не мог до конца поверить, что страна без возврата захлопнула перед Ушумгалем свои гостеприимные врата, и потому хотели удостоверится, что, когда час придёт, у Старика найдётся преемник. И потому самые смелые отправляли к нему младших детей – пускай осваивают колдовскую премудрость.

Что же, жрец не отказывал. Учил. Не только созданию оберегов – всему, что знал сам. Именам и обычаям богов, старинным преданиям и обрядам, умению правильно видеть и языку иафат. Рассказывал о том, как сделался Ветхим, о Шулмешарраду и Тысячеликом Волке, о руинах Ирикалага и о том, как сгинули там все верные слуги подземных богов, уведя за собой мертвецов. Кто-то усваивал больше, кто-то меньше. Некоторые не усваивали ничего и потом ядовито шептали, что Старик только рассказывает всяческие небылицы вместо того, чтобы учить настоящим секретам, но те, кто всё же сумел что-то освоить, только смеялись над ними – и с ними вместе смеялась вся деревня.

Сменилось поколение. Другое, третье. Деревенские привыкли к мысли, что Старик так же вечен, как Хозяин Очага, но ученики к нему приходили всё равно. Некоторые из них, наиболее одарённые, заводили собственных учеников, передавая им что-то из усвоенного. Хозяин Очага время от времени недовольно ворчал, исходя чадом и искрами, но мирился – когда юноши и мужи не возвращались с охоты, ему нравилось ещё меньше.

А однажды всю деревню всколыхнуло событие небывалое, и причастен к нему был Шешкалла, лучший из учеников, что были у Ушумгаля после побоища в Ирикалаге, а может даже, и попросту лучший за всю его жизнь. Поистине, сам Набу благоволил этому мальчишке – впоследствии юноше, а там уже и мужу! Его широко отверстые уши схватывали всё налету. Он усвоил всю науку Старика – усвоил, а со временем и превзошёл, когда старых заговоров ему оказалось мало, и он начал изобретать новые. Или открывать заново старые, те, что были утрачены ещё при переходе через границы? Ветхий надивиться не мог на такого ученика. Жалел, что тот не родился раньше, когда служители Асарлухи, Нингиримы и Гулы могли научить его куда большему.

Теперь же к услугам Шешкаллы был один только прислужник богов смерти, лучше умеющий провожать на тот свет, чем исцелять – а именно к исцелению, к помощи страждущим изо всех сил стремилась его молодая душа. В этом он видел своё призвание. И, вопреки всему, делал потрясающие успехи. Мелкие недомогания смывал просто водой, более серьёзные – сжигал в очистительном пламени Гирры. Назубок знал все травы и деревья в лесу, умел готовить мази, отвары и припарки, целительные сами по себе, но стократ более действенные с правильным словом. Шли годы, и деревня уверилась: пока у них есть Шешкалла, на одре болезни никто не умрёт, кроме как разве что совсем глубокий старик. Можно забыть о послеродовой горячке, оспе и имшу. Казалось, ни одна хвороба не осмелится бросить вызов ученику Старика.

Однажды такая хвороба всё-таки нашлась. Жена бочара хворала долго, и никакие усилия не могли ей помочь. Болезнь грызла её изнутри, медленно выедая потроха. Женщина, некогда дородная и весёлая, исхудала и лёжнем лежала в постели, редко отыскивая силы, чтобы хотя бы помочь. Страдалице все сочувствовали и втихаря желали ей отойти поскорее – лучше уж тихо истаять во сне, нежели и дальше так мучиться.

Шешкалла потерял сон. Шешкалла погрузился в пост. Шешкалла просил об откровении, в уединении собственной хижины заклиная всех богов, известных ему по имени, откликнуться, вразумить, наставить на верный путь. Казалось, вслед за единственной чудо-больной сойдёт в Иркаллу и сам чудо-целитель, и уже стали думать о том, что взамен одного погребального костра придётся разводить два.

Не пришлось. Однажды к порогу бочара после долгого перерыва явился Шешкалла. Постучался негромко, и, когда ему наконец открыли, столь же тихо сказал: «Я попробую помочь твоей супружнице». Позже бондарь рассказывал, что лицо у него было странным – тонким, словно бумажный лист, а за ним будто просвечивал блеск отдалённой ночной грозы. Никто не понял, что он хотел этим сказать, но на всякий случай все как один уважительно кивали – а потом судачили промеж собой, что стоило бы ему, наверное, не бочки делать, как отцу с дедом, а в сказители податься. Славно бы у него, видать, выходило!

У ложа болезни он пробыл недолго, вряд ли более часа – и вышел к честному люду не один, а вместе с несостоявшейся покойницей, не столь полной, как некогда, но снова порозовевшей – и, что важнее, переступающей своими ногами без малейшего следа сокрушительной боли. Чудо! Чудо как есть! Пока все дивились и наперебой поздравляли счастливых супругов, не менее изумлённых и ошарашенных, нежели все остальные, сам чудотворец успел куда-то ускользнуть – а когда спохватились, что его-то стоит поблагодарить, и ещё как поблагодарить, не менее шумно и искренне, чем только что поздравляли спасённую семью, его уже и след простыл. Неловко вышло, почесали в затылках деревенские, но что тут сделаешь? Вернётся, так и поздравим. Нет, но чудо-то какое!..

А Шешкалла отправился прямиком к старому учителю. И Ушумгаль первым заметил, как тяжело ступает тридцатилетний мужчина, как лихорадочно горят у него глаза, как ввалились у него всего за один день щёки. И вдали от посторонних ушей, в доме на отшибе, ученик впервые поведал, что и как он сделал.

Ему было откровение, сказал он. Господин заката с супругой своею, грозный Нергал Месламтаэа и Эрешкигаль явились к нему во сне и наставили, как поступить. Едва оправившись от случившегося, пока решимость не успела его подвести, он пошёл к больной женщине – и впустил в себя её смерть. Теперь она чёрным облаком клубилась внутри него, норовя точно так же впиться в потроха – и уже не выпускать, пока сам он не испустит последнего вздоха.

– Зачем?.. – прошептал Ушумгаль.

– В память о подвиге Ветхих, учитель, – ответил Шешкалла, глядя ему в глаза. И Старик почувствовал, как по щеке катится слеза.

Они вышли на задворки – и там, глядя в чащу, ученик медленно выдохнул. С каждым мгновением его словно покидало страшное напряжение, расслаблялись мышцы, гас в глазах лихорадочный блеск. А с уншампуя одна за другой падали мёртвые птицы. Одна, другая… пятая.

– Это был не последний раз, учитель. Я сделаю это снова и снова. Других научу. Мы научимся терпеть больше, копить в себе смерть дольше, выпускать её так, чтобы она никому не чинила вреда. Мы будем умирать множество раз – не только за себя, и за других. И каждый из нас будет помнить о Ветхих. Всегда. До конца времён.

Какое-то время после этого разговора Ушумгаль в глубине души ожидал, что господин заката признает его службу памяти оконченной и призовёт к себе.

Этого не случилось.

***

Годы постепенно складывались в десятилетия, те – в века. Ученики Шешкаллы разбрелись кто куда, порой возникая вновь – чёрные одежды, скрытые лица, – принимая недуги на себя и унося их прочь. Так их и звали – «Впускающими Смерть». Название «хекли» явилось позже, странным изуродованным эхом имени основателя. Что ж, всё равно память, пусть даже такая. Не ради неё ли всё затевалось? Ушумгаль рад был, что его былых соратников не забывают и постоянно увековечивают их подвиг. Ему хватало.

Девятиокая вздумала сменить русло, выгнуться круче – пришлось переносить деревню. Хозяин Очага заупрямился и был залит, ушёл дымом в небо. Пришлось перебираться западнее, в большое селение – или небольшой городок? – где жили не одни только люди, но и громадные ящерицы-ильпанги, и другие создания, странные, но всё же не демонические. Здесь на Старика тоже стали было посматривать косо, но помогло заступничество хеклей – подвижников все уважали. Старик остался. К тому же промысел оберегов был полезен и здесь.

А однажды из глубины леса явилось посольство. Диковинное, нездешнее, удивительное. Послы плыли по воздуху – головы-веера, тела-столпы, шевелящиеся по бокам пальцы. Гионгиафы прибыли в окружении песен и зелёных облаков, прямо к порогу древнего отшельника – и позвали за собой. Царь Джаямун, сказали они, наслышан о святом подвижнике, наставнике Впускающих Смерть. Наслышан он о том, кто живёт уже много веков, не старея, помнит времена до Права и заветные секреты волшебства. Наслышан о его знании старинных легенд и преданий, каких не помнят больше нигде и которые не хочет никто слушать в силу темноты своей. Так пусть же придёт благородный старец в город, где его возрасту и мудрости будет оказан подобающий почёт! Где он снова сможет славить богов своих, впавших в небрежение! Где не преследуемы ни ведун, ни жрец, ни шаман, ни волхв, где равно ценится мудрость древняя и новая!

Ушумгаль поразмыслил – и согласился. И дорога в удобнейшем паланкине, достойном самого эна, привела его в Ялан-Дор.

О Ялан-Дор! Ты стал для усталого жреца второй родиной. Или третьей – если первой считать долину Бурануны и Идигны, колыбель черноголовых, покинутую ещё до его рождения. Хотя, казалось бы, отыщется ли место более несхожее с тем, к чему привык уроженец Гуд-шар-ана – да и вообще человек, откуда бы он ни был? Удивительный народ гионгиафов жил по своим обычаям, странным, а порой и возмутительным для всех, у кого иные корни. Так теплолюбивая пальма с трудом пытается прижиться на промёрзлых горных склонах.

В Ялан-Доре поневоле приучаешься думать как садовод – поскольку этот город и был бескрайним садом, что проявлялось в самых неожиданных сторонах жизни. Легко привыкнуть к архитектуре, где ряды колонн мало отличаются от скоплений стеблей, а здания скручиваются на манер листьев и так же погрязают в бесконечном самоподобии, когда чулан со множеством полочек и ящичков в точности отражает устроение этажей и комнат. Куда труднее приспособиться к нравам и порядкам здешних жителей – тоже многое заимствующим у растений, а потому принимающим формы где любопытные, где забавные, а где и откровенно отталкивающие.

Растения тянут соки из земли, и корневища их упрятаны под слоем почвы. Это не касается некоторых пород летучих трав и деревьев, что получают пропитание прямо из воздуха, но к ним гионгиафы и относятся с некоторым пренебрежением, как в иных местах – к золотарям: их труд полезен, тут спору нет, но не их мы считаем столпами общества, и за обедом о них лучше не вспоминать. Впрочем, вот как раз о содержании застольных бесед гионгиафов Ушумгаль не выяснил ничего – потому что, подобно обычным растениям, своё питание певцы-садоводы скрывали ото всех. Никто точно не знал – как они это делают, где, как часто, что именно они едят?.. Эта область жизни была закрыта для обсуждений так прочно, что оставалось только строить догадки – подальше от самих гионгиафов. Прослыть здесь лакомкой и обжорой было почище клейма развратника в иных местах.

При том что отношение к разврату как таковому у них было совсем иное, куда более лёгкое, впору сказать – беззаботное. Цветок – самая яркая и пригожая часть растения, первое, что мы издали в нём замечаем, и опыление происходит у всех на глазах, всякий раз, едва представится случай. Отчего же мы должны стыдиться того, что проходит у них с таким блеском и изяществом?

Вот они и не стыдились, нимало. Ушумгалю потребовалось немало времени, чтобы привыкнуть: вкушать трапезу лучше в уединении кельи, чтобы никого не оскорбить, зато пара-тройка гионгиафов, свивающихся в небесах в самых диковинных позах, не вызывает не то что ни малейшего осуждения, но даже и не привлекает особенного внимания. Чтобы пробудить в местных ту же бурю чувств, какую вызовет у человека прилюдное сладострастие, понадобится подыскать совершенно иное зрелище. Например, шумный пир под открытым небом.

Разумеется, в Ялан-Доре жили не одни лишь гионгиафы – хватало здесь и других народов, в большинстве своём этих взглядов не разделявших. Они жили отдельными улицами, кварталами, слободами, районами, и хозяева города вежливо делали вид, что не замечают тех мерзостей, что там происходят. Там попадались – подумать только – харчевни! Места, где еду на глазах у всех готовят, подают и употребляют! С шумом, с чавканьем, с отрыжкой – с разговорами о достоинствах еды! И порой трудно было понять, чего в этом перечислении больше – осуждения пополам с праведным негодованием или же скрытой зависти.

Но ко всяким странностям можно в конечном счёте привыкнуть. Притерпелся и Ушумгаль. Тем более что среди всех неожиданных неудобств хватало ему и поводов для искренней радости. Ведь здесь снова был воздвигнут храм, и вознеслись величавые статуи, и загорелись пред ними огни, и песнопения зазвучали не из одной надтреснутой глотки – их выводил целый хор. Сыскалась и паства – честные ялан-дорцы всегда были любопытны к новому, даже если оно на деле было позабытым, чужим и старым, и среди любопытствующих всегда находились те, кто готов был уверовать искренне, истово и навсегда. Господина заката снова чествовали, как подобает, и Старик ощущал себя на своём месте, исполняя гишхур. Всё было как заведено. Всё было как предначертано. Мировой порядок был восстановлен, и ему не могло быть конца.

Конец всё-таки наступил.

Это случилось не сразу. Не через год, и даже не через век. Сияние над храмом не угасало, и светились над городом иные святыни, ясно различимые теми, кто умеет смотреть – и, несомненно, сердце всякого видящего наполнялось умиротворением от этого свидетельства веры и верности. Ме великих богов соседствовали с Ме обитающего на макушке Дуба Джаямуна, не переча друг с другом, и было в этом соседстве что-то от золотого века. Всё было соразмерно, выверено, пребывало в покое и равновесии, и мелким разногласиям и дрязгам – а они были, куда же без них? – не дано было их поколебать. Ушумгаль прожил здесь дольше, чем в Ирикалаге, Гуд-шар-ане и мелких деревнях, вместе взятых, и привык к мысли, что спокойное и размеренное служение будет продолжаться всегда.

Потом грянула война.

Ушумгаля она не затронула – войска бились за пределами Ялан-Дора, где-то далеко на юге, у самого моря. До него доходили только вести и слухи – и с каждым разом они делались всё мрачнее. Нездешняя сила, которую попытался покорить Ялан-Дор, оказалась превыше всякого разумения – казалось, это сказание о битве Нингирсу с птицей Имдугуд перепевается снова, обрастая новыми устрашающими подробностями. Никак не война смертных – распря богов! Словно Семеро снова шагали по земле, сея ужас и разрушение! Молва приносила известия о многоногих железных повозках, выжигающих всё на многие десятины, о летающих домах с громовыми стрелами, сотрясающими землю, и о странствующей крепости, которая на самом деле целый мир, а может, и не один. И о потерях, которые несли гионгиафы в этой войне. Войне, которая должна была стать краткой и победоносной…

Она действительно была столь кратка, что впору наречь её бойней. Только вот мясником оказался отнюдь не тот, кого ожидали изначально.

Богат Ялан-Дор, обилен домами и жителями – но и для него испытание оказалось нешуточным. В нападение на загадочный Эрмульбайдзон было вложено многое – и всё потеряно в одночасье. Деньги, припасы, бессчётные гионгиафы – как цвет молодёжи, так и умудрённые опытом бойцы… Старик ощутил страшный укол в груди: на его памяти уже было нечто похожее. Бравада, бесплодный поход, всеобщая гибель, падение властителя…

В отличие от Шулмешарраду, Джаямун в поход не ходил и головы своей вместе с подданными не сложил. Но доверие их утратил. В некогда сытом, благополучном, умиротворённом Ялан-Доре послышались шепотки недовольства…

И принялись расползаться всюду, словно пожар. В этом было нечто зловещее, выходящее за всякие рамки. Там, где ещё вчера были всем довольны, сегодня находили десяток пороков – а на следующий день эти недостатки из простого злословия становились сущей правдой, словно кто-то недобрый и вездесущий трудился день и ночь, приводя город в соответствие со словами самых яростных хулителей. Во всяком случае, Ушумгаль готов был поклясться: не за разладом следует осуждение, а за осуждением – разлад. Сперва появлялось мнение, и только потом что-то, могущее его подкрепить.

Ветшали стены, срывались с привязи и убегали неведомо куда звери, чиновников ловили на взятках, а наставников в школах – на растлении детей и угощении их сластями, поди ещё реши, что хуже. На складах портилось зерно, на перегонах бесследно пропадали огромные количества товаров… Казалось, в городе буйствует ватага мелких демонов – да откуда демоны здесь, под такой защитой?

«Дрянная, значит, защита, – бормотали недоверчивые. – Того и гляди, скоро нас среди бела дня рвать в клочья начнут…» И как в воду глядели – скоро объявился первый труп, за которым не преминули последовать второй и третий. Кто-то начал убивать горожан, без разбора, жестоко и страшно. Ушумгаль однажды оказался недалеко от места одного из убийств, свершившегося тремя днями тому – и содрогнулся, побледнел, несмотря на природную смуглость, заслышав истошный, несмолкаемый крик… Крик, на который никто и не поворачивал головы, словно его и не существовало; крик, слышимый ему одному.

Кричала тень. Подобного Старик не видел со времён Ирикалага – заблудшая душа, а может, какой-то её отголосок, не отыскавшая пути в страну без возврата, застрявшая на месте своей смерти… и кричащая, кричащая, кричащая. Покойник корчился на мостовой, не осознавая, что мёртв; прохожие попирали камни прямо сквозь его призрачную плоть, скользили по воздуху сквозь очертания трясущейся головы – а крик всё ввинчивался, ввинчивался в воздух…

Несколько долгих мгновений Старик стоял неподвижно, заработав несколько удивлённых взглядов – надо же, стоит святой подвижник и таращится в место пустое, будто невесть чего там увидел. Подышал размеренно, стараясь успокоить зашедшееся сердце. Шажок-другой – навис жрец прямо над тенью, помедлил ещё немного, собираясь с решимостью… и приоткрыл скрытую в душе прореху, связующую его с иной стороной.

Едва приоткрыл – а показалось ему сперва, словно распахнул настежь да сам тотчас туда провалился. Переменился Ялан-Дор в мгновение ока. Ясней ясного увидел Ушумгаль всякую трещину на стене, всякую чешуйку отслаивающейся штукатурки, незримую работу жучков-древоточцев, плесени и грибка. Пьянящий запах вездесущей зелени смешался с тяжким могильным смрадом. Уши наполнил гул – это тяжко стонала земля, проседая под тяжестью города: медленно, грозно, неумолимо. Там, в недрах её, копилась тьма, неясно копошилось что-то смутное и изломанное. Тоскливый хор умерших звучал совсем близко – словно всего в нескольких локтях под брусчаткой.

Вот оно что, холодея, понял Ушумгаль. Этому покойнику не нужна его помощь – вернее, не нужна такая помощь, какую оказали они жертвам адских псов. Иркалла подступила к Ялан-Дору слишком близко – вон, зияет уже под ногами полуразверстой могилой, того и гляди распахнётся, поглотит! Предвестие близкого будущего – вот это что. Маячит впереди бедствие, напасть страшная, несказанная, вот и подступил порог близко – уже и различить нелегко, где заканчивается одно и начинается другое. Вот тень и не различает – сама запуталась, на том ли свете или на этом, вот и кричит, заходится от страха и боли, не зная даже, переживает ли снова смерть минувшую или предчувствует множественную погибель грядущую…

Ветхий склонился к покойнику, коснулся груди и прочёл молитву. На миг всё сгинуло, мир заступило чьё-то чужое видение – страх, множащиеся порезы, стремительные взмахи ножа… серая тварь с золотыми глазами… потом всё исчезло. Пропала и тень мертвеца – сгинула, впиталась в мостовую, ушла под землю, туда, где открывались гостеприимные тропы, на которые впускают всех, но обратно уже не выпускают. Распрямившись, Ушумгаль тяжело вздохнул и пошагал по своим делам дальше.

Видение города-трупа больше не оставляло его. Теперь он всечасно знал, чуял сердцем – гибель Ялан-Дора близка, и с каждым днём становится ближе. Множатся трещины, протекает крыша, расползается по стенам грибок и ветшает основание. Мелочь к мелочи, а грянет первая буря – и сложится дом, словно выстроен был из щепок.

Но что станет этим ветром – Ушумгаль пока не понимал. Даже если проползёт мимо Длинный Враг (сбереги, Уту, не попусти, Нингирсу!), в город ему всё равно не проникнуть, как ты ни бейся, ни извивайся. Да, в воспоминаниях покойника видел он серую тень, не похожую ни на что знакомое – но хватит ли одного диковинного убийцы с ножами, да пусть даже дюжины, чтобы погубить целый город? Здесь ведь живут не тысячи, даже не сотни тысяч – такое бессчётное множество, что в истинном языке и слова-то нет! Разве что в иафате – богам-то нужны точные слова, чтобы счесть всякое светило на небе, всякую песчинку на морском дне и всякий волос на голове человеческой…

А потом до ушей Ушумгаля донеслись сказки. Байки, которые травили путники в тавернах, которыми делились купцы на рынке, которые, нахмурясь, обсуждали в досужее время храмовые послушники. Сказки о человеке, свободном, как птица, и даже более того. О том, кто отверг законы небесные и земные, избавившись не только от стыда и совести, но заодно от болезней и смерти. О том, кто мог оказаться где угодно и когда угодно – и никакой владыка, никакой демон не был ему указом. О том, кто звал за собой, предлагал всякому последовать его примеру.

Сперва эти истории ходили как короткий нелепый слух. Потом – как интересная быличка. Потом – как притча, над которой следует хорошенько задуматься. Постепенно они начали превращаться в легенду, обрастать деталями. Если прежде порой раздавались иные трактовки – да гионгиаф это был; нет, ильпанг – то теперь твёрдо звучало: человек. Когда-то он был человеком, но теперь, освободившись, может стать кем угодно, хоть зверем, хоть деревом, хоть восьмиликим святым на огненном облаке. А родился он далеко на севере, в грязной пропылённой Скотобойне. Он – Эцтерей Юкражатис.

Или попросту Неукротимый.

Бунт, понял Старик. Вот что грядёт – самый настоящий бунт, какого ещё не видела земля. Когда-то младшие боги взбунтовались против старших – и тогда сотворены были люди, чтобы трудиться вместо них. Теперь грядёт небывалое – бунт людей против богов. Бунт смертных против владык. Велика ли разница? Власть эна на земле сродни власти вечных богов в небесах, одно отражает другое, как чаша с водой улавливает в себе лик Нанны. Посягнуть на одно – значит посягнуть на другое… и это ли не попрание всего мироустройства?! Это ли не покушение на основы основ?!

Это нужно во что бы то ни стало предотвратить.

Но как? Ушумгаль не ведал, кто распространяет слухи и сеет опустошение. Не знал, где искать его, её или их. Не ведал, сколько серых теней рыщет по городу и всегда ли они выглядят серыми тенями. Может, не из воздуха взяты сладостные посулы в сказке о Неукротимом? Может, враг – многоликий оборотень? Старик припомнил, как в бытность свою деревенским слыхивал страшные байки о юаридах. Грешным делом, не поверил – всякая бесовщина на свете есть, но чтобы такая, закону в очи плюющая, порядок-биллуда преступающая?.. Теперь он уже не был столь уверен. Страшная сказка явилась в Ялан-Дор, под окна его дома, под стены его храма, и подтачивала самые стены, нахально посмеиваясь из тёмных щелей.

Жрец созвал всех учеников, что были сейчас в городе, и держал с ними совет. Обратился и к хеклям – те всё ещё помнили заветы Шешкаллы-основателя, помнили о подвиге Ветхих. Совещались широкоухие, сомневались, предлагали дельное и не очень, одно принимали скрепя сердце, другое отметали. Бдителен Ушумгаль, опытен – в числе первых тревогу забил. Иные ещё только подозревать что-то начали, отдельные нити подбирать – а он уже полный клубок принёс, громадный, спутанный; давайте, говорит, вместе размотаем. Сели разматывать. Давался тот плохо: залоснились нити, где узлами связались, где просто слиплись; поди пойми, что с эдакой пакостью делать!

Решено было, что служители помоложе – те, кто ещё на ногу скор, но зрение тайное уже освоил – пройдутся по всему городу, высматривая знамения да сравнивая, сопоставляя хорошенько. Проведут большое гадание для всего Ялан-Дора. Ведь что делает жрец, готовясь к важному ритуалу, определяя благоприятные день и час? Он вопрошает, вопрошает и вопрошает. Он вопрошает постель, стул и тарелку, он вопрошает, давая стакан и затапливая переносную печь, он вопрошает факел и кузнечные мехи, он вопрошает табличку и калам. Он вопрошает домашних и диких животных, присматривается к кружению птиц и загадочным тропам кошек. Он вопрошает оросительные каналы, колодец и реку, он вопрошает лодку – корму, нос, борта и уключины. Он адресует вопросы восходу и закату солнца, ждёт знамений от богов небес и святилищ земли. Он спрашивает великие городские ворота, спрашивает порог и дверные створки обычного дома, вопрошает улицу и убегающую вдаль дорогу.

Вот и теперь готовились они вопрошать у Ялан-Дора – у всего Ялан-Дора, что только получится обойти. Чертёж города надо составить, с пометками. Где тень краха подступила к городу ближе всего – там, глядишь, и восстания вспыхнут; там и надо зачинщиков бить прежде, чем разгорится. А только как их бить, коли и впрямь оборотни многоликие, от смерти и ран свободные?..

Была у Ушумгаля дума на этот счёт – страшная, тёмная, но лучше всё едино никто не сыскал; на том и порешили. Обошли видоки весь город, сличили чертежи, кивнули: да, говорят, сходятся. На Семиугольной площади всё приключится, не иначе. Большая площадь, обширная, к северу школа философская, к югу другая, от неё отколовшаяся, да ещё одна, на них не похожая, на западе храмы, на востоке чародеи, да ещё других интересных зданий россыпь, а в переулочке, который коренные предпочитают не замечать – большая распивочная, куда ходят из всех вышеперечисленных мест. Там что ни месяц – то большая драка, что ни вечер, то малая потасовка. А ещё, говорят, там на днях будет какой-то бродячий проповедник выступать, откуда-то с севера, и иные брешут, что как бы не сам Неукротимый собирается людям открыться.

И до южных корней Дуба всего ничего. Там первым делом полыхнёт, более негде.

Место и время известны. Оставалось всего ничего – надлежало действовать. За оставшиеся дни в храме Нергала и Эрешкигаль перебывал каждый хекль, что был в ту пору в городе. Уже много веков Впускающие Смерть выпускали свой страшный улов на хладных улицах Калаогана, но в этот раз сделали исключение. Низко кланяясь, целители-подвижники один за другим отдавали чужую смерть последнему из Ветхих. Тому не впервой было обращаться с ядом небытия, и всё же одно дело лить его изнутри, а другое – принимать снаружи. Скрипел зубами Ушумгаль, мучился, но цепко хватал жуткий подарок, единожды приняв – не выпускал уже; и копилась изнутри грозная чёрная туча. Ялан-Дор ветшал на глазах, превращаясь в заплесневелый смрадный некрополь, и приходилось напоминать, что не в городе дело, отнюдь не в городе.

Просто Старик скопил в себе слишком много чужой смерти – вот она глаза и застит.

Когда день настал, он был уже полностью готов. Ступал медленно и тяжело, но голову держал прямо, и болезненная походка превращалась в неспешную, исполненную достоинства поступь. Клюка, на которую он опирался, казалась скипетром военачальника. Но войска за ним не шло – Ушумгаль выступил на битву один.

…Он и его жрецы всё рассчитали правильно, но единственная ошибка оказалась роковой: они думали, что бунт должен обязательно вспыхнуть из одной точки. Весьма самонадеянно, если учесть колоссальные размеры Ялан-Дора.

Впрочем, откуда им было знать, что Эцтерей нацелился на всех?

По счастью, до Семиугольной площади идти недалече. Иначе страшную свою ношу Старик мог бы и не донести – расплескал по дороге, то-то худо бы вышло. Нет, не подвёл многовековой опыт, не отказала выдержка, не сдалось дряхлое тело – дошагал до площади, встал, на клюку оперевшись, стоит, дышит тяжело. Смотрит. Слушает.

Сбирается на площади народ – до многих слухи дошли, многих разобрало любопытство. А ну как и впрямь предстанет сам свободный человек, о котором столько говорено? Чудеса будет всякие показывать, по небу ходить, огни возжигать? «Это и мы умеем», – ревниво бурчали чародеи и заранее готовились выводить нечистого на руку коллегу на чистую воду. Философы с важным видом рассуждали о том, что свобода иллюзорна, и пустыми фокусами тут ничего не докажешь. Святые мужи и иерофанты хмуро рассуждали о богохульстве – в иное время Ушумгаль бы к ним присоединился, но в этот раз не стал, берёг силы. В общем, жизнь Семиугольной шла своим чередом, всё как обычно – ни в чём нет ни ладу, ни складу, сплошной разброд и смущение умов. Только в этот раз у толпы объявилось кое-что общее – ожидание. Пусть даже не сам свободный человек, а ну как всё равно чего интересного скажут?

Когда ожидание достигло самого пика, и стали уже перешёптываться: зря-де пришли, ничего не произойдёт – всеобщее внимание привлекло движение в сердце площади, у одного из фонтанов. Сидевший там с самого утра мужчина, ничьего внимания прежде не привлекавший, грациозно поднялся на ноги и отсалютовал посохом. Высокий, смуглый, широкоплечий, с лицом угловатым, выразительным и подвижным – он ещё ни слова не сказал, а все уже поворотились к нему, такой задор читался во всяком движении, такая силища. Словно буйный вихрь во плоти человеческой – кажется, едва рукой шевельнёт, и всё вокруг пойдёт кувырком! Вскочил на парапет фонтана, обвёл всех глазами чёрными, сверкающими, улыбнулся широко – и вот уже все смотрят на него, смолкают помаленьку.

Всяк почуял: начинается.

Бить сейчас, задумался Ушумгаль, или всё же повременить, посмотреть, как всё обернётся? Вразуми, Уту! Нет, неладно выйдет. Ну как Старик ошибся? Знамения, безусловно, не лгали, но как быть уверенным, что именно сей молодчик во всём повинен? Как знать – может, до подлинной беды ещё седмица, а то и не одна, а этот – просто нечаянный горлопан? Что же тогда – жизнь невинную отнимать, грех на душу брать, от которого не отмыться потом? Тут люди знающие собрались – поймут, небось, кто выпустил смерть, осудят и будут правы… А ведь судьба целого города на кону! Права на ошибку нет!

Так думал последний из Ветхих – и только укрепился в своих сомнениях, когда незнакомец заговорил. Голос у него оказался низкий, зычный, бархатистый, проникновенный… в самое сердце проникал голос, и не сразу делалось ясно, что говорит он, в общем-то, о сущих пустяках. О том, что происходит каждый день, со всяким. О домашних делах, об обыденности, о привычках и заведённом укладе. Сильно, видать, было обаяние говорившего, коль этого не поняли сразу, заслушавшись мощным гласом, следя за гримасами выразительного лица, посмеиваясь немудрёным шуткам. Но постепенно на лицах стало проступать недоумение: о чём толкует? Зачем?..

А простой и уютный мирок, сотканный речами человека с посохом, на глазах ветшал. Никто и не заметил, когда это случилось, но краснобай вдруг так ловко повернул, что сделалось ясно и очевидно: не приют это покойный, не обитель отдохновения, а клетка тесная, грязная и трухлявая. И не повернуться-то в ней, и спину не распрямить, и дышать нечем – один смрад в ноздри лезет, поедом ест. День за днём одно и то же – да на что же это гоже? Так и осёл, знаете ли, изо дня в день мельничное колесо крутит, оставаясь однако ж на том же самом месте. Есть ли ослу в том толк? Да ни малейшего! Толк есть иным, которые ослика запрягли – им и мельница принадлежит, и помол её…

А ослику выдали морковку, он и рад, длинноухий.

Улыбнулся светло, перехватил посох поудобнее, обвёл огненным взглядом толпу:

– Ну как, рады, ослы?!

Ответом стал лишь полузадушенный вздох из множества глоток – и сходный с ним трубный звук, который породили гионгиафы. А как поверить в этакую наглость?

– Что молчите, не отзываетесь? Никак не ослы? А кто же? Бараны?! – Миг помолчав, проповедник умудрённо кивнул: – Точно, бараны. Повели вас на бойню, вы даже не мекнули. Вас заклали под Эрмульбайдзоном! Содрали шкуру! Сожрали и кости выплюнули!!! – Посох обличающе уставился в толпу: – А вы продолжаете покорно идти под нож!!!

Молчание прорвало. Толпа взорвалась криками. Чужак напомнил о самом больном – о проигранной войне. Макнул всех лицом в грязь. Можно ли было его простить?! А он продолжал распалять толпу, сыпать всё более изощрёнными и гнусными оскорблениями. Делал будто бы всё возможное, чтобы настроить толпу против себя.

Ушумгаль негромко хмыкнул. Да этот глупец, похоже, сам роет себе могилу. Ещё немного – и…

Из толпы прилетел камень – чьё-то терпение лопнуло. Булыжник врезался прямо в верхнюю губу, брызнула кровь, полетели зубы. Краснобай рухнул подрубленным кедром. Кто-то негодующе заорал, раздался звук удара, за ним другой – похоже, кому-то не понравилось, что проповедника угомонили так споро; назревала очередная потасовка, не первая и не тысячная в истории Семиугольной…

– Что, правда колет ваши глаза?

Свара умерла, не успев толком начаться – зычный глас пресёк её на корню. Проповедник с посохом уже снова был на ногах и говорил столь же ясно и чётко, как прежде. Когда он мимоходом утёр кровь, стало видно, что челюсти у него совершенно целы, и язвительная улыбка всё столь же ослепительна.

– Этот камень следовало бы бросить вон туда, – он выразительно указал посохом туда, где в многоцветной сияющей кроне скрывался необъятный ствол Дуба. Солнце сместилось ещё, и изумрудный свет над площадью сменился тревожным алым. Впору было подумать, что подстрекатель нарочно дожидался этого мига. – Да добавить горшков с живым огнём, да ещё чего найдётся… Я ли вёл вас на бойню? Я ли запирал вас в тесную клеть?! Я показал вам грязь и нищету вашего стойла и указал на выход – а вы предпочли снова подставить шею под ярмо!!!

Прилетел новый камень – уже как-то неуверенно. Угодил в ногу, явно перебил её под странным углом, но чужак на сей раз не стал уже падать, стоял как прежде, выставляя напоказ своё увечье.

– Нет уж, меня под ваше ярмо не загнать, – сказал он толпе – негромко, доверительно, но слышно было каждое слово. – А знаете, почему? Знаете, кто я?!

– Кто?! – единым выдохом отовсюду.

И единое слово в ответ:

– Неукротимый!

Пора, понял Ушумгаль, и воззвал к своему извечному господину, раскрывая все внутренние двери, до коих мог дотянуться. Но что-то случилось со временем: он словно увяз в тягучей смоле, и всякое его движение, будь оно телесным или мысленным, не поспевало за происходящим на площади. Неладное что-то творилось и в поднебесье, там, где солнечные лучи окрашивали крону – словно бы несколько времён дня наступили сразу, краски смешивались как ни попадя, образуя диковинные, безымянные цвета. Река времени будто бы вышла из берегов, разбежалась сотнями махоньких ручьёв – одни побыстрее текут, иные помедленнее, третьи вовсе растекаются перед нежданной запрудой…

– Я не склоняюсь ни перед кем! – а вот голос Неукротимого долетал до всех одинаково, вязли ли они в патоке или неслись вместе с лавиной неудержимых мгновений. – Не обязаны склоняться и вы! Думаете, нет иного пути, кроме как день ото дня ворочать жёрнов?! Подумайте ещё, мудрецы, философы и тауматурги! Поглядите на чернь тёмную и невежественную, что отыскала его раньше вас! Знаете ли, что творится сейчас в иных частях города? Хотите ли знать?! Глядите же – я покажу!

И воздух разверзся. За спиною Неукротимого, вокруг него словно бы распахнулись провалы, окна, глядящие в иные места. И за ними…

Город горел.

Бунт, которого страшился Ушумгаль, который предрекали знамения и слухи – бунт уже полыхал вовсю. На юге и севере, западе и востоке. Здесь громили винный погреб, там батраки наседали на хозяина, тут грабили богатого купца. Где-то целая стая гионгиафов объедала пышную уншампуйную крону, как саранча, а где-то – жрец едва поверил своим глазам – ученики поедали труп учителя, весело хихикая при этом. Вершилось и другое, не очень понятное даже после стольких столетий жизни средь гионгиафов, но явно ничуть не более достойное. Рушились дома. В пылающем костре, облизывающем небо ненасытными языками, угадывались очертания былого храма. И даже деревья двинулись в бой, повинуясь военным песням гионгиафов. Впервые с начала проигрышной войны они звучали с подъёмом, воодушевлением. Свирепо размахивая ветвями, разламывая мостовую движением корней, зелёные исполины сносили всё на своём пути и медленно, но неотвратимо продвигались к самому сердцу Ялан-Дора. Туда, где высился наистарейший из них.

Внутри Старика всё оборвалось. «Опоздал! – кричало всё внутри него. – Опоздал!» В окнах, что отверз Неукротимый, виден был весь город, как на ладони. Свет в них отличался – казалось, показывают они не только миг нынешний, но и уже случившееся, и то, чему случиться только предстоит… Это была странная мысль, но вокруг и без того творилось слишком много странного; к тому же если свет по всему городу перепутался так же, как над головой, судить по нему о беге времени было больше нельзя…

Ушумгаль продолжал вязнуть в смоле, всё ещё не в силах завершить единственное движение, а вокруг рушился город, который за долгие века он успел полюбить. Увидев вырвавшуюся из узды чернь, собравшиеся на Семиугольной сами впали в буйство. Немногие, пришедшие в ужас и попытавшиеся остудить горячие головы, пали сразу же – сбитые с ног, затоптанные, растерзанные беснующимся зверем о многих телах. Кто-то крикнул Неукротимому: «Веди!» – и получил посохом наотмашь в лицо. «Ведут баранов. Свободные сами выбирают себе дорогу!»

И свобода строила худшие свои гримасы, сдирала кожу с лица, обнажая кровоточащее мясо, скалила зловонные жёлтые клыки.

Ушумгаль никогда не заподозрил бы в своих новых соотечественниках такое. Может ли таиться на дне души человеческой, гионгиафской или ильпангской столько грязи? Столько мерзости? Казалось, не хватало сущей малости, чтобы вся она выплеснулась наружу – и проповедник дал им эту малость. За громкими речами о свободе и независимости крылось простое и страшное: делай что хочешь. И желания воплощались повсюду. Насилие. Разрушение. Распутство. Чревоугодие. Присвоение. Вся скверна, в которой никто не признавался даже себе, сейчас взметнулась, словно муть со дна, затмила собою всё.

Что ж, у меня тоже хватит скверны, подумал Старик, наконец выпуская чужую смерть – и обрушивая её на Неукротимого.

К такому тот явно не был готов. Скорчился, скривился, заперхал, покрываясь язвами, ранами, переломами, разъедаемый изнутри. Ушумгаля всё это обошло стороной лишь потому, что он был Ветхим, и без того выкупанным в яде небытия, привычным к его смертоносному потоку. Гибель поджидала часа не в нём самом, а на той стороне, за дверями, ведущими в чёрные безжизненные пространства. И сейчас он горстями отдавал её чужаку – на, подавись, получи!

Восстание началось, но может, удастся избежать его превращение в нечто ещё хуже?

Неукротимый рухнул на колени, содрогнулся всем телом, сбрасывая гниющую плоть, и снова вскочил – гибкая тень, серая и невесомая, похожая на человека лишь смутно. Полыхнули золотые глаза, безошибочно нашли Старика в толпе. Юарид знал, кто на него напал, и готовился рассчитаться. Пространство и время клубились вокруг него – с каждым мигом всё сильнее, по мере того, как всё больше горожан подходило к тому рубежу, где некогда побывал и он, по мере того, как близился заветный миг всеобщего освобождения, по мере того, как приближался неотвратимый приговор Ялан-Дору: Реснаморглис.

Но за дверями в душе Ушумгаля таилась не только смерть.

И он перестал существовать, когда его глазами взглянул на мир господин заката, царь страны без возврата, грозный львиноглавый Нергал Месламтаэа, прозываемый также Лугальгирра, древний, как сама земля под ногами, и вечный, как небеса над головой. Мир выцвел, оборачиваясь старым пергаментом, и побежали по нему письмена. Был здесь срок, отмеренный всякому – человеку и гионгиафу, рафкарию и ильпангу, нби и лаолао; крестьянину и вельможе, философу и царю; кусту и древу, дому и храму. Каждый был взвешен, измерен и сочтён.

Пусть даже многие и старались вымарать себя из этого реестра. То тут, то там вспыхивало золотое пламя, оборачивался кусок пергамента невесомым пеплом, и знаки с ним заодно; кружился пепел, оседал серой тенью. Дальше струился – весь лист замарать, а то и опалить.

Бурлило от такого насилия вечное небо, шатались незыблемые законы его. Уже не просто время бежало вразнобой – творились вещи куда более жуткие и противоестественные. Распускались почками камни и кирпичи стен. Нутро деревьев оборачивалось ржавыми, несмазанными шестернями. Рыбы занимались огнём и взлетали из каналов на воздух. А в небе, равно под кроною и над нею, клубилось что-то непонятное, туча не туча, марево не марево, дымка странная, непонятная…

И из неё на город начали падать ножи.

Так это потом отразили в летописях – дождь из клинков. Хотя тут были не только клинки, но и клыки. Обрывки молний. Лезвия из звука. Острые осколки теней. Громадные нетающие сосульки с зубчатой кромкой. Изящные обломки кости. Всё, что можно помыслить и даже нельзя. Все ножи, о которых передумал Эцтерей Юкражатис в дни своего детства, и многое такое, до чего не додумался даже он. А вперемешку с ними рушились с небес ножи попроще – стальные, бронзовые, золотые и серебряные, нефритовые и обсидиановые, каменные и деревянные. Все неслись точно остриём к земле, даже и не думая крутиться в полёте, все готовились собрать кровавую жатву.

И они собрали её сполна – но прежде, чем они достигли земли, жрец, слившийся с собственным богом в единое существо, новая ипостась господина заката, Нергал-Ушумгаль ударил.

Эцтерей Юкражатис вышел из-под длани владык. Эцтерей Юкражатис готовился снести престол царя Джаямуна. Эцтерей Юкражатис попрал время и пространство, взбаламутил народ, взлетел на волне бунта туда, где не бывал ещё ни один юарид, видел, как открываются перед ним всё новые и новые пути, манящие невообразимыми прежде возможностями. Казалось, исполнение его мечты даже ближе, чем грезилось раньше.

Но разве готовился он встретиться с богом, что древнее, чем само Право?

Единственный вздох – и пала призрачная граница, отделяющая калам и Кур друг от друга. Земля осталась на месте – и в то же самое время разверзлась, обернулась ненасытной, зияющей пастью. Весь город завис на краю бездны, сам стал этим краем – а отчасти и самой бездной. Улицы утонули в потоке опарышей и личинок. Воздух смешался с испарениями тысяч разверстых могил. Холодный ветер задул со всех сторон сразу, неся увядание и хладный сон. Крона Дуба начала съёживаться. По краям великолепные листья принялись тускнеть и скручиваться, а потом падать, смешиваясь с градом клинков. Листопад был куда медленнее и в целом безобиднее – но выглядел отчего-то гораздо страшнее.

За вдохом последовало движение. Краткое, отточенное, единственно верное. Господин заката редко прерывал покой, и в этих нечастых случаях затрачивал наименьшее число усилий. Божественная палица, тяжкий железный жезл, рухнула с небес – быстрее, чем звук, быстрее, чем мысль, в ничтожном зазоре между мгновениями. Рухнула, уничтожая на своём пути сам воздух, оставляя по себе быстро смыкающийся след чистой пустоты. Сгинул фонтан, разверзлась мостовая, ушёл в немыслимую глубь пробитый ударом колодец – к самым корням вещей, туда, где плещется первичный океан Абзу.

Ударил государь – и отстранился, шагнул прочь, закрывая за собой все ворота. Но было уже поздно. Легко ли вечному богу сдерживать себя, протягивая руку в тварный мир? Легко ли придержать ужасное сияние лларны, опаляющее всё вокруг? Легко ли, отворяя дверь страны без возврата, удержать на той стороне яд небытия?

Пришла скверна. Воздух клубился болезнетворными миазмами. Чума обрушилась на Ялан-Дор. Чума, оспа и холера; синяя хворь, ярянка и смутница; болезни, которым вовсе нет названия; те, что долго дремлют и неустанно мучат – и те, что разлетаются, как пожар и косят одного за другим. Словно владыки чёрного ветра промчались по улицам, неся все свои дары разом.

Бунт всё-таки обернулся чем-то более страшным. И повинен в этом был сам Ушумгаль.

Главного он всё-таки добился. Эцтерей Юкражатис, подстрекатель и поджигатель, кем бы и чем бы он ни был, сгинул бесследно, был начисто стёрт булавой божьей. И гибель его не прошла незамеченной. Казалось, десятки, если не сотни иных серых лазутчиков и зачинщиков по всему городу пришли в смятение, не зная, что делать дальше – теперь, когда сгинул главный вдохновитель, на котором держался весь замысел. Сгинул, встретившись с силой, о которой никто из них даже не подозревал. Кроме того, бесследно сгинул не один Эцтерей – казалось, смерть Неукротимого породила странное эхо, и её отголоски уничтожили ещё нескольких юаридов по всему городу.

Не мелочился господин заката, спор и жесток был на расправу.

И бунт быстро перестал быть бунтом, став чем-то другим… ничуть, впрочем, не более радостным. Нелегко бунтовать, когда кожу с каждым ударом сердца усеивают всё более отчётливые и несомненные язвы, а продвижение к дому очередного бунтаря прерывает приступ кровавого поноса. Восстание захлебнулось, но легче никому от этого не стало. Одни только новоявленные юариды, ещё не успевшие выяснить, какой шанс только что оказался упущен, продолжали бесчинство. Время от времени их число пополнялось, когда кто-нибудь, отчаявшись от болезни, переходил черту, и всё же это была капля в море. Их было мало.

Слишком мало, чтобы свергнуть властителя.

И всё же царь Джаямун был плох. Очень плох. В одном Эцтерей не прогадал – рождение под сенью Дуба целых десятков юаридов отнюдь не пошло ему на пользу. Золотистый огонь стихал, но нанесённые им ожоги грозили остаться навсегда. Краткое пришествие Нергала только усугубило его состояние. Ствол Дуба прочертила глубокая трещина – настоящий каньон. Половина кроны осыпалась, завалила целые районы жухлой листвой. Омертвевшие ветви грозили рано или поздно последовать за ними, отломиться, пасть наземь, чиня громадные разрушения. Исцелиться этим ранам было уже не суждено. Напротив – с каждым годом они обещали шириться, делаться горше. Пройдут века, быть может, тысяча лет – и падёт величавый Дуб, а с ним и его создатель.

Ялан-Дор выжил. Но дни его славы прошли навсегда.

***

Отдельные беспорядки длились ещё больше седмицы, но уже без огонька. Не стояло за ними общих чаяний, единой руководящей воли. Юариды потешились и покинули город, один за другим – вместе их уже ничто не держало. Великая мечта обернулась крахом. И всё же что-то в ней по-прежнему цепляло их воображение – поскольку многие, очень многие, уходя, прихватили с собой один из небесных ножей. Памятка, осколок несбывшейся мечты. След того дня, когда в Крайянос едва не пришёл Реснаморглис.

Ушумгаль не смог заставить себя остаться. Везде, на каждом шагу читал он знаки собственной вины. В глазах уцелевшей братии читал он немой укор. Упрёки были в каждой согбенной фигуре хекля, которые из последних сил переползали от одного хворого к другому, собирая на себя смертные недуги. Некоторые не выдерживали – это испытание оказывалось непосильным даже для закалённых целителей. Фигуры в чёрном падали замертво, и даже соратники подходили к ним с опаской, боясь, что скверна перекинется и к ним. А тела разлагались прямо на глазах. Везде пылали костры, стоял чад горящих трупов.

Старик спас Ялан-Дор, но какой ценой? Не оказалось ли лекарство горше болезни? Верный слуга богов, Ушумгаль знал, что поступил во всех отношениях правильно, что лучше уж честная смерть, чем преображение в бездушную тварь Хендурсанги – или кем был Неукротимый взаправду – и всё же сердце его бунтовало перед тем, что видели глаза и слышали уши. Столько жертв… Столько утрат… Столько боли… Не усмирили ли боги Семерых, когда по указанию Эрры те отправились сеять разрушение среди людей? Не согрешил ли сам Старик, воззвав к их хозяину и принеся плоды не менее страшные?

Сомнения оказались слишком тяжелы, слишком невыносимы. Слишком долго прожил на свете жрец, слишком много ужасного довелось ему увидеть – а то и совершить. Груз памяти сделался неподъёмен – особенно здесь, где всякий камень вопиет о случившемся. Новая родина снова сделалась чужой, страшной и негостеприимной – как некогда Ирикалаг, как некогда Гуд-шар-ан.

И вот «святой подвижник» вновь собрал вещи и отправился в странствие.

За века жизни своей в крупнейшем торговом городе равнины Атана Ушумгаль успел немало выяснить о близлежащих землях, и теперь не слишком колебался с выбором. На юг, туда, где воды всех рек вливаются в бескрайнее море. Туда, где пахнет солью и приходят из-за окоёма невиданные ладьи. Туда, где ползают по камням бескостные дети Алхала, думая непостижимые думы. Где всё странно, чуждо и незнакомо, где он сможет отвлечься от чувства вины, где ничто не будет о ней напоминать. Где сможет он провести время в одиночестве и спокойствии, беседуя с одними лишь богами, испрашивая у них помощи и совета.

К сожалению, надежды его не оправдались. Ни в пути, ни в городах, где он побывал – в Зимаде, в Сумингаре – он не сыскал успокоения и забвения. Чудеса Крайяноса бессильны были его отвлечь. Ушумгаль оставался наедине с собственным преступлением и бессилен был об этом забыть. Впору было начать искать утешения в вине и других зельях, но Старик подозревал, что и эта отрава его не возьмёт – напротив, кабы не сделала хуже.

Боги молчали. Похоже, господин заката не переменил своего мнения: последний из Ветхих обязан помнить. Всё до мелочей.

И тогда Ушумгаль решился на самый малодушный поступок в собственной жизни. В конце концов, разве не передал он завет памяти своим ученикам, младшим жрецам ялан-дорским и хеклям? Разве не найдётся других, чтобы чтить ушедших? Разве не исполнен тем его долг? Он продолжит жить, продолжит приносить требы и славить вечных богов – но он больше не в силах жить со всеми этими воспоминаниями. И он знает, как от них избавиться. Избавиться так, чтобы иметь возможность вернуть их, даже через многие века, если вдруг понадобятся – если он наконец соберёт достаточно сил… или если того потребуют боги. Но ради этого нужно было отдаться на волю волн и уйти ещё дальше на юг, на остров, овеянный слухами и тенями.

Две седмицы спустя корабль с косыми оранжевыми парусами повёз бритоголового жреца на Хай-Шу.

***

– Вот так я и совершил предательство, – закончил Старик и зашёлся в кашле. Долгое повествование утомило дряхлое горло, во рту пересохло. – Я думал, что в истории Ялан-Дора поставлена точка, что память о нём не понадобится уже никогда. Я думал, что Неукротимый более не вернётся.

Помолчав, он покаянно добавил:

– Я ошибался, господин мой Ур-Ишан-Азарил.

Беседа шла глубоко под землёй. В недрах Длеозеопа, в самом сердце Нижнего Гдароана, одинаково далеко от внешних границ и нахоженных троп, находился зал, где довелось бывать очень немногим. Был он пуст и сейчас – лишь старик да деревянные слуги, неустанно надзирающие за работой машинерии. Диковинных устройств было здесь много, очень много – они занимали добрых три четверти обширной пещеры, но глаз наталкивался в первую очередь не на них, а на то, чему они служили лишь обрамлением. Бара, престол божий, сильно переменившийся за те тысячи лет, что пришли со дня прихода в Крайянос.

Куб это был, исполинский куб из полупрозрачного материала – хрусталя или слюды, быть может, а то и чего-то более прочного, измышленного уже после ухода Старика. Плескалась там мутная буровато-жёлтая жидкость – от края до края. Была она до того неподатлива взору, что не сразу удавалось заметить, что отнюдь не пустует жижа – что-то там застыло в сумрачной глубине… что-то более тёмное… продолговатое… Глаз следовал и следовал за этими очертаниями, но уразуметь увиденное так и не удавалось. Тянется, тянется в глубину нечто вроде бурой цепи – что-то длинное, тонкое, сегментированное… будто бы позвоночный столб… Вот что-то торчит – ссохшееся крылышко или плавник… или хитроумно искривлённый, изломанный шип… может даже, остатки разломанной тазовой кости… Взор продолжает следовать за диковинной хребтиной, тут и там натыкаясь на новые выросты, ничуть не понятнее прежних, и остаётся только гадать: да когда же закончится этот необозримый остов? Где же череп, или хоть что-нибудь узнаваемое? А позвоночник всё тянется и тянется, час за часом, верста за верстой, и наконец становится ясным, что всему увиденному ни за что не уместиться в этом сосуде, сколь бы громаден он ни был…

Таким нынче выглядел государь подземный, или господин земли, как именовали его когда-то, Козерог, владеющий пресными водами и источниками, создатель людей, умелец, искусник и чародей, покровитель школ и писцов, исцелитель больных. Один из древнейших богов, старше которого только Ан, и единственный, кого черноголовые принесли в Крайянос не одним лишь образом – во плоти.

Стар был Ур-Ишан-Азарил. Очень стар, настолько, что Старик рядом с ним был зелёным юношей. Стар и плох. Лучшие времена его минули давным-давно, и когда это случилось, он спустился в один из храмов и поселился там, на попечении жрецов, вкушая приношения. Так и пребывал он среди черноголовых живым надгробием самому себе, пока нездешний прилив не перенёс его вместе со смертными потомками в Крайянос… и пока Право не позволило ему восстановить толику сил.

С тех самых пор государю подземному не делалось хуже. Кто среди черноголовых оспорит власть живого бога, когда он здесь, рядом, под рукой, такой же, как века назад? А в последние века, заключив Пакт с Основателем и Девятиокой, и вовсе пошёл вперёд. Покровитель ремёсел и изобретений, разновеликих хитростей, что меняют мир, он почерпнул от смекалки Эрмульбайдзона – и преобразил Гуд-шар-ан (нет, давно уже Гдароан) до неузнаваемости. Теперь и престол его, некогда сущий гроб повапленный, обернулся горою хитроумных устройств, что поддерживали жизнь в необозримом теле. Казалось бы, разве не бессмертна божеская плоть? Но и она может ссохнуться, окостенеть, сделаться камнем, изваянием неподвижным, в глубине которого тлеет неугасимая вечная искра.

Не до конца, но избежал господин земной подобной судьбы. Пусть сам оставался он заперт, но руки протянул далеко и во множестве. Когда-то создал он людей из глины. Когда-то создал он могучих слуг из грязи под собственными ногтями, чтобы вызволить вероломную дочь свою из Кура. Теперь же ему прислуживали несметные полчища истуканов деревянных – и в каждом был он сам, видел его очами, слышал его ушами, всеми членами двигал. Грозный бог обратился в грозного владыку – весь город на ладони держал, за порядком его надзирал, как вверху, так и внизу, советом помогал, делом пособлял иногда. Добр был к смертным потомкам своим.

Оттого и пришёл к нему Ушумгаль. Скрепя сердце, но всё же пришёл. Настораживал его Козерог, хитрец известный, нарушитель законов, много раз выходивший после этого сухим из воды – кому, как не ему, богу-водолею, богу-рыбе? Скользок он был, непостоянен, противен тому размеренному и торжественному служению, к которому привык жрец господина заката. И всё же был он исконным богом черноголовых, и не абы каким, а прародителем; и на его земли в этот раз заявилась беда, так что к нему пришёл Старик просить помощи и совета.

– Я ошибался, – повторил он. – Не знаю, как, но Эцтерей избежал окончательной гибели. Теперь, после Воспоминалища, я знаю о нём куда больше, даже то, чему свидетелем не был – но правда ускользает от меня. Моей рукой господин заката не раздавил его окончательно, но лишь смахнул со стола – и теперь презренный забрался снова и принялся за прежнее. Четыре с половиной века ушло у него – долгий срок, но только по меркам смертных. Для бога, для Ветхого… для юарида – мгновение ока. Вот он моргнул и вернулся.

Ушумгаль помолчал, коснулся в задумчивости оберега, что висел у него на груди.

– Боги послали мне знак. Ночью, во сне, я видел его. Их. На поляне в лесу собрались юариды, вооружившиеся небесными клинками – и Неукротимый явился перед ними, не таясь, и, как тогда у фонтана, повёл речь. Путь был избран правильно, сказал он. Вот живое тому свидетельство – сама Смерть коснулась Эцтерея Юкражатиса своей десницей, но Неукротимый ускользнул даже от неё, вернулся, как ни в чём не бывало. И если вы хотите так же – идите за мной. Звезда Ялан-Дора давно закатилась, но есть посреди равнины город не хуже. Город большой и богатый. Город многих богов, земных яко же сумеречных, раздираемый противоречиями. Город, который может созреть и без нас, но мы хорошенько его подтолкнём, чтобы уж было наверняка. Этот город – Длодвотраак, господин Ур-Ишан-Азарил. Этот город – Гдароан, и руины Ирикалага, и остров в излучине, и тот берег реки. И сюда, господин мой, пришёл Неукротимый, чтобы принести Реснаморглис.

И еле слышное эхо подхватило, как некогда тени на поляне: «Реснаморглис. Реснаморглис. Реснаморглис».

– Ты многое прояснил, Ллай-огг’Иддин, – прозвучало в ответ. Голос был негромок, но звучала в нём земля, и водоносные слои, и перестук колёс, и гудение моторов. – События минувшего года предстают теперь в обновлённом свете. Боюсь только, что польза от того невелика. Едва ли я смогу хоть что-то поделать.

Жрец раскрыл было рот, но государь подземелий не позволил сбить себя с толку:

– Не нужно, я наперёд знаю, что ты хочешь сказать. Великий бог, хитрейший из хитрых, отец кудесника Асарлухи, светоч прогресса – ужели с такими-то силами и премудростями сыщется что-то неподвластное? Сыщется, Ветхий. Ещё как сыщется. Я давно уже старый старик – знаю, ты и сам величаешь себя Стариком, но рядом с грузом моих лет твои годы – пушинка. Могущество моё давно уже не то, с того самого дня, когда Блудница выкрала мои Ме – и сделав это хитростью, показала, что не так уж я хитроумен и мудр, как принято думать. О, у меня было много времени, чтобы всё осмыслить. Больше, чем ты можешь вообразить. Я переменился, отыскал кое-что новое, снова обрёл толику славы – но правда в том, я совершенно ничтожен. Сам по себе и особенно в текущих условиях.

Ушумгаль содрогнулся. Легко ли священнослужителю, искренне верующему в непогрешимость высших сил, слышать, как один из богов называет себя ничтожеством?

– Даже в пределах Гдароана я вижу не всё. Куклы мои не могут поспевать везде и всюду, оказываться везде вовремя – и враг этим пользуется. Я не более чем владыка – и юариды, как ты сам прекрасно знаешь, отличаются именно тем, что не признают власти владык и ускользают от нашего взора. Они могут быть где угодно, даже прямо сейчас находиться рядом с нами и подслушивать, и мы не узнаем, если они сами не выдадут себя.

– Я могу наставить своих людей и наказать им утроить бдительность, – продолжал бог. – Но они всего лишь треть города, а что делать с Горним Градом? С Валитаном? С Градом Забвения? Последний бесприютен и пуст, у остальных свои хозяева – и так уж случилось, что между нами вышла размолвка, они стали меньше мне доверять. После рассказанного тобою я думаю, что и здесь приложили руку те, о ком ты поведал. И это только Длодвотраак надземный – отчего ты думаешь, что их не интересует происходящее здесь, под землёй? Длеозеоп ещё более богат и обширен – и здесь идут свои игры, в которых ты мало что сможешь понять, проведя столько времени в дальних краях. Оршонла готовится к решительным действиям, и здесь я тоже мало что сумею поделать. Я сжат в клещи со всех сторон, Ллай-огг’Иддин, владыка среди других владык, и если я начну рассказывать о серых тенях, что желают перессорить нас всех меж собою, пошатнуть троны и испепелить город, все решат, что старик окончательно свихнулся, размяк – и, значит, сделался законной добычей.

Жрец был подавлен. Может, даже раздавлен. Он и без того нёс не самый лёгкий груз, а бог, к которому он воззвал, усугубил его стократ. Бог, который признал собственное бессилие. Бог, запертый, точно скорпион, в банке с другими богами – безумными и голодными…

– Тебе придётся действовать почитай что одному, Ветхий. Не будет у тебя более верных жрецов, да и нынешние хекли едва ли тебя признают и придут на помощь. Одно только благословение племянника моего тебе и останется. Города ты почти и не знаешь – он давно перестал быть местом, к которому ты привык. Что ж, с этим помогу – выделю тебе провожатого. Одна из кукол моих будет с тобой, поможет разобраться в путях и тропах.

Ушумгаль земно поклонился.

– И помогу тебе ещё кое-чем. Ты и сам знаешь, что едва ли выдержишь ещё много свадеб. Одну, быть может, две. Быть может, отчасти ты даже этому рад – душа твоя давно уже просит покоя – но не хочешь уходить, не расправившись с Неукротимым навсегда. А значит, тебе нужно встретить врага во всеоружии, не рассчитывая, что былая неудача в этот раз обернётся успехом.

Ушумгаль снова земно поклонился, хотя и не очень понял, к чему ведёт государь подземелий. О каком оружии он говорит?.. Неужели хочет выдать одну из огнемечущих железок сродни эрмульбайдзонским? Едва ли это навредит Эцтерею…

– Даю тебе ключи от кладезя Абзу. Полагаю, тебе хватит разумения воспользоваться ими как должно. Спустись, отопри и выбирай себе любые Ме по вкусу и по плечу; зови любых соратников из числа слуг Нергаловых, пусть даже и Семерых. Не отказывай себе, Ллай-огг’Иддин. Я не хочу, чтобы какой-то город разделил участь Ялан-Дора, будь он моим или чужим.

Ничего не переменилось, остов божий остался в своём хрустальном гробу, деревянные идолища крутили ручки и следили за стрелками, а стальные громады перекачивали жидкость огромными поршнями и мерно гудели. Но Старик почувствовал, как в уши его проникает новое знание. Неслыханное. Тайное. Объял сего сердцем, переменился в лице. Опустился на колени, простёрся ниц, касаясь лбом холодного пола.

– Дар твой бесценен, господин Ур-Ишан-Азарил, хозяин земли, – сказал он наконец. – Не по чину смертному принимать такие подарки.

– Себя ли зовёшь смертным, Ветхий? – В голосе бога прорезалась усмешка. – Иди и делай, что должен.

Глава 16

Равнина Атана – место, и без того странное для всякого чужеземца, выросшего в ином полушарии. В восточных своих областях, однако, она делается особенно причудливой. Тут и предгорья таинственной Мшетракавы, заросшие грибами с клён высотой, и неуловимый город Ронмайола, показывающий свои неописуемые очертания то там, то тут. Но даже если не забирать так далеко к утренней заре, всё равно найдёшь, чему подивиться.

Взять хотя бы Лимбао. Подземный город, глубинный – казалось бы, пройди над ним и не учуешь, ан не выходит. Земля это не простая, а священная – именно здесь когда-то лаолао и нби пересекли разомкнутые границы. И здесь же, по велению Вао Лайхо, единственного в истории Крайяноса владыки-нби, навечно установилось подобие их далёкой прародины, чужого мира, похожего на этот лишь в очень малой степени. Небо над Лимбао всегда тёмное – темней ночного, много темней, ибо не разгоняет тьму ни единая звёздочка, ни единый намёк на луну. Земля зато ноздревата сверх всякой меры, покрыта лунками, впадинами, жерлами – маленькими, такими, что не заметишь, и громадными, в каких и Колесничий поместится. Иные живут странной жизнью, льётся со дна свечение, когда рубиновое, когда мглисто-зелёное – только этот нездоровый огонь и разгоняет мрак. Ветер здесь холодный и задувает странными зигзагами, словно носится по коридорам невидимого здания. Иногда выплывет на поверхность верещащий «пузырь земли», или протянется цепочка камушков-огоньков, когда местным за некоей надобностью потребуется выйти наружу. В остальном мало кто беспокоит эти места – птицы облетают мрачный край стороной, да и жителям поверхности здесь по большому счёту нечего делать.

Но забери немного севернее Лимбао – и очень скоро возжелаешь вернуться назад, во мглу, к угловатому ветру и светящимся кратерам. Посреди дикоземья раскинулось огромное бесформенное пятно, на картах именуемое Бирбалагдой. Как водится, откуда взялось само название, никто не помнил. На просторах Бирбалагды никто не жил – но и демоны обходили её стороной. Некогда так же выглядела и Лестница – но стоило окрестным жителям о ней пронюхать, туда заспешили со всех концов света. А вот заселять Бирбалагду никто не торопился.

Непонятное было место. Нехорошее.

Вреда от него особенного вроде бы и нет. Не исходят от земли ядовитые испарения, не рыщут хищные звери, не отрастают во сне лишние конечности, и воды здешние не превратят тебя в сновидение или хихикающего безумца. И всё равно – не задерживались здесь ни случайные путники, ни рисковые поселенцы, думавшие, что им всё нипочём. Почему-то казалось: не оттого нечисть здесь не кишит, что кереметь не пускает, а оттого, что и им боязно сюда заходить, чуют они здесь что-то недоброе даже по своим, бесовским меркам. И вроде бы никакие напасти не подкрепляли этого подозрения… Но даже самые стойкие рано или поздно собирали вещи и уходили, измученные непостижимыми здешними делами.

Мимо Ураги прополз бесформенный каменный идол. Пятый за эту ночь. Громадная крапчатая глыбища, высотой в пять рафкариев и эдак всемеро длиннее собственной высоты, медленно двигалась по серой почве, приминая редкую бледную траву, оставляя за собой заметный след. Раздавленные стебли давали едкий сок, но духа самого камня не заглушали. Пахло от глыбищи почему-то кувшинками и стоялой водой, словно ребристый выветренный валун только что выполз из болота, где скоротал не одну луну. При этом камень был совершенно сух – ни капли влаги.

В Бирбалагде таких сотни, и ни один не похож на другой.

Второй Урага в это же самое время стоял хвостом к громадному колодцу, изо всех сил убеждая себя не оборачиваться, потому что дна у колодца не было. Это вообще не был колодец как таковой – дырка глубиною в пару шагов, только вместо дна там виднелось нездешнее небо. Ослепительно-яркое, словно днём. Возможно, рафкарию померещилось, но через тёмные очки он словно бы разобрал, что среди кучевых облаков порхают какие-то твари, и немаленькие. Ни одна из них вроде бы не проявляла интереса к дыре, но всё равно было неуютно думать о том, что какая-то из них может внезапно вынырнуть среди Бирбалагды.

Третий Урага притаился в тени тлеющего алым кратера на границе Лимбао, терпеливо ожидая.

Четвёртый Урага медленно шёл по дикоземью между ними, раздув ноздри и растопырив языки, читая напластования запахов, выискивая след. В то же самое время окрест тем же делом занимались пятый, шестой, седьмой и восьмой.

Девятый…

Десятый…

Час настал. Стая Ураги отправилась на охоту.

Чтобы добраться сюда, ушло много времени. Вновь лесом, вдоль берега Линсадро и по реке Оцил, страдая от наваждений и порой сталкиваясь с демонами – но теперь, по счастью, он был не один, разведывал несколько троп сразу, отпор мог дать далеко не единственной пастью, и потому дорогу переносил куда легче – хотя воды и еды требовалось куда как больше. Одним из неприятных открытий, совершённых ещё в саду Удвоения, стала простая вещь: когда тебя трое, то и жрать, и гадить равно приходится за троих. А когда тебя того больше… Что ж, стае добывать дичь сподзубнее – и на том спасибо.

Потом пришлось обходить Сокатль-ни-Мальх, город, даже от внешних стен которого несло солёной испариной горячечного сна – что уж говорить о запахах и звуках, что смутно доносились с той стороны. Потом лес кончился и началась степь – влагу стало добывать гораздо труднее. По счастью, грунтовые воды нередко залегали здесь близко к поверхности – главное, найди такое местечко, а там лишь лапами малость поработаешь и вдоволь напьёшься. Росла в таких местах пара особенных трав – их вид и аромат Урага вскоре крепко запомнил, и жизнь сразу стала существенно легче.

Охотник рассредоточился, частью себя забирая к северу, частью к югу. Наконец, когда одни достигли корчащихся камней Бирбалагды, а другие – вечной полуночи Лимбао, рафкарий понял: наконец-то нужное место достигнуто. Теперь осталось дождаться подходящей ночи и браться за дело.

Вездесущ Тысячеликий Волк, по всему Крайяносу бродит. Вездесущи и дети его, адские псы – одни за отцом хвостом ходят, иные носятся сами по себе, куда в пасть взбредёт. Но знающие давно заприметили, что есть на свете несколько заметных местечек, куда они возвращаются снова и снова, бегают, резвятся – а может, и случки устраивают, кто их, тварей нечестивых, разберёт. Не еженощно, вестимо, но раз в одну-две луны как пить дать.

И именно в одно из таких мест пришёл Урага Ночь-посвящённая-Переменам.

Не обязательно было отправляться так далеко – парочка таких угодий сыскалась бы и в родной Латабе, одно даже не столь далеко от дома, злосчастного осквернённого Хааро. Но задумка Ураги опиралась на сад Удвоения, и то, что адские псы водились всего в паре седмиц от него, было не иначе как подарком самих предков.

Урагой овладевало нетерпеливое предвкушение. Он уже даже побаивался, как бы не сбылось ехидное прорицание Восьми маленьких богов о безумии. По пути от Сада до этих краёв он съел один за другим дареные плоды – заодно обнаружив, вопреки затаённой надежде, что вот они никак не хотят удваиваться: то ли не действуют сами на себя, то ли садовод придумал какую-то хитрую защиту от воров, то ли… Впрочем, и десяти тел было более чем достаточно. Рафкарий вроде бы успел привыкнуть к ошеломительной вездесущести, но всё же всерьёз опасался, что в решительную минуту перестанет отличать солёное от кислого – очень уж странные мысли просились порой на язык. Так, провожая носом пахнущий болотом идол, охотник вдруг почувствовал, будто вот-вот поймёт или вспомнит что-то очень важное, что-то, что, быть может, изменит всю его жизнь… В последние ночи с ним такое уже не раз случалось – то при виде спутанных ветвей, то когда коснётся языков запах проползшей недавно улитки, то от шума воды на речных порогах, словом, будто бы случайно и всецело неуместно. Такие предчувствия он торопливо выплёвывал куда подальше. Потом, говорил он себе. По завершении охоты. А сейчас ничто не должно нас отвлекать.

Нас? Меня? Эта путаница не давала ему покоя. Восемь маленьких богов сам то и дело сбивался, не в силах понять, как тут правильно говорить – не привык, видать, даже за столько веков. Что уж говорить об Ураге, у которого не было и года? Вкушать мир таким количеством пастей, слышать столькими парами ушей, смотреть таким количеством глаз; давиться огромным количеством мыслей… Неужели всё это один я? А если не один, а много – могу ли я всех их считать собой? И если нет, то где пролегает граница? Охотник поскорей выплёвывал пустопорожние мудрствования, но проклятые вопросы всё равно норовили вернуться.

Да и каково, кстати, приходится Тысячеликому Волку? Он, конечно, оборотень, тогда, перед Домом Славных, Урага и вовсе не заметил у него хотя бы одной очевидной головы, но тоже, должно быть, интересно твари живётся. Как он сам вкушает – один он или много?

Когда языка охотника коснулась мысль о Тысячеликом, он злорадно оскалился, ликующе выгнул шею. Скоро. Совсем уже скоро. Добыча близка, теперь уже не уйдёт. Нужно подождать ещё совсем немного… Самое большее луну, но скорее всего, того меньше.

И тогда Хааро будет отмщён.

Следы, которые он во множестве находил между Бирбалагдой и Лимбао, были острее острого: адские псы и впрямь во множестве посещали эти края. Неповторимая смесь – тухлые яйца, свалявшаяся шерсть и ещё почему-то бузина. Ни одна тварь в целом Крайяносе больше не пахнет так. Следы попадались как совсем свежие, так и застарелые. Кое-где даже всё ещё можно было обнаружить пятна пожухлой или опалённой травы – отпечатки огненных лап. Где-то бесы бежали по прямой, где-то петляли или носились кругами, но все цепочки объединяло кое-что общее: они начинались ниоткуда и обрывались на пустом месте – видимо, там, где бестии взлетали в небо или пропадали иным противоестественным способом.

Разведав ещё, Урага пришёл к выводу, что чаще всего твари навещают свои угодья с юго-западного конца, а оттуда уже несутся, куда нос глядит, резвятся себе.

Там и подстережём. Осталось дождаться нужной ночи.

***

Воздух расступился – словно в невидимой листве, растревоженной ветром, вдруг объявился просвет – и гончая спрыгнула на землю. Поджарая пепельно-серая сука с бледно-зелёным огнём, мерцающим вдоль хребтины, потянулась, довольно вывалила пятнистый голубоватый язык. Она снова здесь! Дома! Там, где Отец-и-Мать впервые изрыгнул её в мир! Ура! Гончая заскакала на месте, разбрызгивая во все стороны искры. Играть! Как же хочется играть! Не гнать добычу, не соревноваться за неё с братишками и сестричками – просто играть, дурачиться, веселиться! Это же место-детство! Как же тут устоять, не превратиться обратно в щенка?

Пару веков назад она бы, наверное, и впрямь уменьшилась, сжалась бы, сделавшись большеголовой и неуклюжей. Но теперь она довольно уж привыкла к взрослому телу, к длинным лапам и большим скачкам, поэтому превращаться не стала. Порезвиться можно и так. Даже лучше! Скок! И ещё скок! Вот так! Далёко, высо́ко! Огромным кузнечиком, мохнатым и клыкастым. Кувыркнуться, на спине поваляться. Трава занялась? Не беда, сама скоро погаснет. Не так её здесь и гораздо, травы-то. И земля мокрая. Пусть её.

Скок, скок, скок. О, рогатое мясо! Вкусно пахнет! Испугалось, сбежало. Оставило вонючую кучку. Пусть его, гончая не хочет есть. Догнать легко – нырнуть в тень, вот так, пробежать сюда, вынырнуть… Сука объявилась прямо перед рогатым, тот заревел-заблеял дурным голосом, чуть не подвернул переднюю ногу, шарахнувшись в сторону, развернулся, понёсся, ровно укушенный в зад. Смешно. Она же не собиралась его есть! Смешно же, правда?

Рассмеявшись ворованным смехом, который гончая взяла у съеденной в том году гиены, дочь Тысячеликого неспешно потрусила через ночную степь. Скоро ей снова захочется носиться и безумствовать, но после замечательной шутки над рогатым мясом стоило немножко передохнуть. По пути сука ненадолго приостановилась и пометила чахлый кустик. Тот съёжился и начал дымиться, вызвав новый приступ хихиканья.

Ой, а это что? Длинные тени в темноте. Братишки и сестрички тоже поиграть прибежали? Нет, не их запах-то. Рафкарии. Ух ты, правда рафкарии? Здесь? Это было так неожиданно, что даже смешок на сей раз вышел какой-то неуверенный. Гончая аж приостановилась, голову лобастую наклонила, думая, как бы получше с ними развлечься.

А рафкарии как раз не думали – приближались. Сзади, с боков. Странные рафкарии. Совсем одинаковые, совсем-совсем – ничем их запах не различался. И чёрные совсем – как ночь, как земная кровь, как ветер болезни. Отчего-то суке вдруг сделалось зябко. Что-то было такое в этих рафкариях – что-то от свирепой северной бури, что гонит по небу тёмные колючие облака. Гончая неожиданно поняла, что мало-помалу ей становится страшно. Это ещё что, колдовство какое-то? Ну точно, охотничья хитрость. Она пригнула голову и утробно зарычала – звук, прогоняющий под землю келлеаров и разрывающий в клочья призраков. Пусть попробуют только приблизиться!

Чёрные не только попробовали, но и приблизились. И тут ноздрей храбрящейся гончей коснулось нечто иное, незамеченное за демонстрацией собственной силы: запах бесогонных трав. Тут и синецвет, и кимунова голова, и… и… Сука заметалась, поджав хвост. Теперь страх, настоящий вперемешку с наведённым, вцепился ей в холку – не отдерёшь. Бежать! Срочно бежать! Куда? Как спастись?! Тут они! И тут!.. Тут нет! Скорее сюда!

Гончая понеслась огромными прыжками. Рафкарии, к сожалению, не отставали. Запах трав дурманил, не давал нырнуть в тени, спрятаться между порывами ветра. В обычное время ей открыта сотня, тысяча дорог – в небесах, под землёй! Выводок Тысячеликого нигде не пропадёт, везде пролезет! Но злой запах запер, спутал, связал по лапам, забил чутьё – осталась только степь, плоская, пустая степь, где со всех сторон грозят чёрные, злые, страшные. Прочь! Скорее прочь от них!

Понемногу гонители отставали. Они страшные, их много, но так скакать они не умеют! А мы ещё, ещё попрыгаем. Скок, скок, скок! Вот так! Сука снова позволила себе захихикать. Ничего, ещё немного – и она снова от них оторвётся. Ещё чуть-чуть… Ой, что это?!

Беглянка резко затормозила, почти как недавно рогатый, пропахав в землице несколько кривоватых борозд. Это что? Это как?! Впереди же Плохое Место! И… и… и по бокам оно?! Да, граница выгибается! Со всех сторон! Теперь сзади злые рафкарии, а спереди… ай, спереди тоже они! Снова он, чёрный, и здесь объявился! В засаде сидел! Бежит навстречу, веет страшным, злыми травами чадит! На помощь! Спасите! Спаси-и-и-ите!..

Завыла сука. Долго, протяжно, страшно. Этот вой не был похож ни на собачий, ни на волчий. Он взлетал в небеса, резонируя там, куда не залетает ни одна птица, в воздушных пещерах и палатах, убегающих сквозь пропасти тьмы и провалы лунного света далеко-далеко, во все уголки Крайяноса, кроме разве что запертого моря.

Тут и там сестрице откликнулись. Не видя, не чуя, далёкие адские гончие подхватили её жалобный плач, заставляя стены небесных пещер гудеть в унисон. Песня-прошение разрослась, расплескалась по всему миру – и достигла нужных ушей. Добрых двух тысяч ушей.

Защищают волки своих щенят. Стократ берёг Тысячеликий Волк своё потомство. Много среди них зверей славных, дюжих, неудержимых, способных загрызть слона или камнееда – но рядом с Отцом-и-Матерью все как один несмышлёныши, все волчата; никто не достиг той же грозной стати. И потому, когда грозит адской гончей опасность, приходит он своим детям на помощь.

Шевельнулась земля. Пошатнулся сам мир. Так всё перекосилось – сука сама не заметила, как в тень соскользнула, а заметивши, удрала торопливо. За спиной у неё всё тряслось, перестраивалось, перемещалось, открывало проход огромной туше.

То вылезал навстречу обидчикам Тысячеликий Волк.

Ежели правду бают ракчамая, что демоны суть мысли Норсайяка, то страшно представить, что же такое занимало его мысли, когда он выпускал в свет Тысячеликого. Сам лик степи пришёл в движение, нахмурился, искривился – и стал меняться, пошёл буграми, морщинами, рытвинами… да нет! Спинами, холками и боками, головами и лапами! Редкая трава оборачивалась лоснящейся шерстью, кустарник втягивался вглубь, чтобы превратиться в костяк, тут и там проступая вновь – уже в качестве когтей и зубов, обретя характерный костяной блеск. Земля не исторгала из себя демона – она сама становилась им. Не находя места, он сам заполнял всё собой, пробуя саму реальность на разрыв, делая сосудом своей воли, наполняя ею до краёв.

Когда его настиг зов одной из дочерей, Тысячеликий был очень далеко – но не откликнуться не мог. Кто-то посмел посягнуть на его бесценное потомство?! Не бывать тому! Одну лишь морду обратил он в сторону негодяя – но этого хватило. Протянувшись сквозь лабиринты пространства на шее-змее, морда ощерилась и принялась разрастаться, черпая из всего, что подвернётся, наращивая мускулы и шкуру из земли, песка, глины, травы и воздуха. Берегись, тать! Как бы не стать тебе плотью всесильного Отца-и-Матери прежде, чем он хотя бы заметит твоё присутствие!

Но нет. Когда Тысячеликий Волк, слюна Длинного Врага, несостоявшийся хозяин Ирикалага, победитель несметных полчищ, ненасытнейший из ненасытных и хитрейший из хитрых попрал землю сотней с небольшим лап, вздыбил разноцветную, непрестанно меняющуюся и переползающую по телу шерсть и грозно ощерил в разные стороны сорок семь пастей, рыча во все глотки, обидчик всё ещё был цел и даже не пытался сбежать. Обидчик… или обидчики… или обидчик… или всё же? Пара голов даже переглянулась в замешательстве, быстро оценивая ситуацию.

Тысячеликого окружал десяток рафкариев. Рафкарий был один и тот же, пах и выглядел одинаково, но стоял в десяти местах сразу. А какая, впрочем, разница? Ни то, ни другое не станет спасением – потому что, если только это возможно, древний демон взъярился ещё сильнее. Уши встали торчком, шерсть заискрилась зелёным и алым, в чистом небе зарокотал гром. Воздух словно сгустился, потяжелел, навис над степью свинцовым грузом – так ощущались гнев и презрение Тысячеликого.

Рафкарии. Вот уже много веков, с первого их появления из-за разомкнутых границ, он ненавидел рафкариев, презирал их и истреблял при первой же возможности. Мерзкое племя, своим уродливым, но несомненным сходством позорящее его прекрасный народ! Мелкие, плотские, несоразмерные, не умеющие летать, не воспламеняющие всё на своём пути – и при этом смеющие говорить! Строящие города! Само их существование – гнусная, невыносимая насмешка!

И вот этот… эти… осмелился напасть на его дочь всего лишь вдесятером? Зная, что Отец-и-Мать всегда приходит на выручку щенкам – запасся лишь жалким синецветом, которым келлеаров гонять хорошо, но никак не кого-то подобного ему?! Какая дерзость! Если только это не изощрённая хитрость – Тысячеликого множество раз пытались обмануть, но пока безуспешно. Хорошо иметь в тысячу раз больше мозгов, чем любой недруг.

Но на хитрость не похоже. Вон он как прыгает, как разоряется, как пахнет – просто-таки на мочу исходит от искреннего бешенства. У этого что на уме, то и на языках. Обвинения сыплются со всех сторон – рафкарий говорит сразу несколькими телами, то тремя, то даже пятью одновременно. Очевидно, он думал, что это даст ему сравняться с Тысячеликим.

Глупец. Даже сто раз по столько же было бы недостаточно.

– Я нашёл тебя! – хрипел этот дурак, брызжа слюной. – Выследил!.. Заманил! Поймал!!! Теперь ты ответишь за всё! За Хааро! За поругание Дома Славных!! За мою стаю!!!

– Я не знаю, о чём ты, – процедил Волк тремя пастями, прорастя за спинами у рафкариев. Ни один из них не должен уйти – и теперь не уйдёт: будучи окружён безумными охотниками, теперь он и сам окружил их со всех сторон. Казалось, вся степь от Бирбалагды до Лимбао обратилась изменчивой собачьей плотью. Теперь он был здесь полностью, до последнего клочка своей сущности – больше нигде по Крайяносу не рыскали его лапы, не принюхивался ни к чему чуткий нос. – Не бывал возле Хааро уже лет тридцать. Кого бы ты ни искал, тебе нужен не я. И эту ошибку ты уже не исправишь.

Ответом ему стал внимательный взгляд – и блеск предметов, которые молчащие тела рафкария вытащили из наспинных сумок, пока шла эта краткая перепалка. Предметов, которые смотрелись в зубастых пастях неуместно, даже чужеродно. Предметов, от вида которых Тысячеликий Волк на мгновение замер.

Впервые его уверенность пошатнулась.

– Это не ошибка, – ответил десятый охотник и последним достал из сумки нож.

***

«Не бывал возле Хааро уже лет тридцать. Кого бы ты ни искал, тебе нужен не я». Эти слова легче всего было бы списать на обман – Тысячеликий прославлен своим коварством, – но едва они прозвучали, охотник понял, что знает это уже давно. Дело было не только в сомнениях, которые высказали Аув и Восемь маленьких богов. И не только в том, что выросшее перед ним и вокруг него чудовище ничуть не напоминало серую тень, окрасившую в цвета ужаса желчь всему городу. Дело было в другом. Он знал это с самого начала, всегда, ещё до того, как начать путешествие. А сейчас только вспоминал, деталь за деталью, и с каждым воспоминанием всё сильнее менялся.

Демон, даже сам Длинный Враг, не может проникнуть под кереметь – ни просто, ни по приглашению, ни под своим лицом, ни под чужим.

А вот юарид – сможет.

Юарид, жизнь которого началась давным-давно, в холодных беспросветных глубинах, где плавали отвратительные твари, ещё от рождения смердящие падалью. Где жизнь и смерть сплетались в объятиях так давно, что уже нелегко было отличить одну от другой; где рыбья плоть истаивала так, что сквозь неё было видно кости – тем немногим, кто не утратил в этой мгле глаза; где мириады мёртвых телец каменели и превращались в величественные утёсы. Ещё глубже водяная толща становилась тяжелее свинца и не спешила закипать даже у разломов, где дно заливала алая магма, бросая отсветы на мусор, бывший некогда кораблями – и на древние здания, чьих хозяев уже никто не помнит.

Даже в Крайяносе мало существ, способных существовать на всём разбросе глубин, от поверхности воды до самых нижних впадин. Но те, кого называли детьми Алхала, из их числа. Все шесть океанов были их вотчиной. Абиссаль, впрочем, не слишком манила их – порой они торговали с её обитателями, изредка устраивали экспедиции к древним руинам или поднимали затонувшие грузы, чтобы потом продавать сухопутным, но этим по большей части всё и ограничивалось. Прибрежные воды были куда привлекательнее неосвоенных бездн.

Но нашёлся философ, который обрёл там то, чего недоставало прежде: одиночество. Большой город со всеми его суетными делами и соблазнами, с назойливой близостью мира воздуха и света, отвлекал его от главного, от самого интересного: самопознания. Распуская и переплетая собственное тело, он (говоря о философе, продолжим величать его в мужском роде, пускай для детей Алхала пола не существует), как и все его сородичи, перестраивал и свой собственный разум – но этим не удовольствовался, стараясь понять глубинную суть слов «свой» и «собственный», или же их аналогов на подводном языке. Что такое «я»? Остаётся ли оно единым и непрерывным, когда меняется сам образ мыслей? Когда становится другой или вовсе утрачивается память? Когда полностью меняется телесный состав? Когда гаснет последняя мысль, и плоть просто растёт и фильтрует, и нечему в ней сказать: «Есмь!»?

Мысль? Плоть? Имя? Что важнее?

Или не важно ничто?

Медитации над этим вопросом продолжались не один год. И даже не одно десятилетие. Логические и мистические системы разрастались, переплетались ветвями, отражались и преломлялись друг в друге, стремясь найти конечное основание или доказать его отсутствие. Он сомневался во всём и доказывал собственное существование через невозможность усомниться в сомнении, выводил из этого существование всего мира, делая апперцепцию конституирующим фактором мироздания, затем обнаруживал в последнем структуры, которые в свою очередь детерминировали содержание сознания, потом в структурах обнаруживались изъяны, которые говорили о необходимости деконструкции, и всё тонуло в хаосе и равнозначности.

Сознание определяет существование бытия. Бытие определяет формы, в которых проявляет себя сознание. Цепь кажется неразрывной, замкнутым кругом. Но оковы мира можно сбросить – уснуть, отключить все чувства, стать чистым, самодостаточным разумом, определять который может лишь память о том, чего уже нет. А можно загасить и сам разум, уподобиться на время растению или полипу, стать как водоросль и коралл. Мир при этом никуда не исчезнет… Верно ведь?

К этому выводу приходит большинство. Философ к этому большинству не примкнул. Будь он готов довольствоваться мнением окружающих – не ушёл бы в затворничество мысли. Прозрачные пути оставьте другим – действительно интересные ответы таятся на дне, среди бентоса. Проблема мира в том, что он не обладает неоспоримостью. Что может с полной достоверностью доказать тебе его непрерывность? Изменения, которым ты не был свидетелем? Показания других? А кто они, эти другие, и чем сами заслужили веру в себя? Мир не обладает той же достоверностью, какой обладает самосознание.

Проблема в том, что для детей Алхала последнее тоже не обладает достоверностью – в той степени, в какой, например, для большинства гионгиафов или ильпангов. Самосознание – это, безусловно, точка отсчёта… одна из возможных точек отсчёта. Иногда дети и в самом деле ограничивают себя одной, но гораздо чаще оперируют двумя-тремя – это даёт лучшую панораму мысли, позволяет обдумывать мир более целостно. Набор точек можно произвольно менять, проводя поэтапные вычисления на разных когнитивных площадках. Симуляция рыбы; симуляция паука; симуляция дельфина – в следующий миг симуляция чайки, человека, кло-ирге и тлатчтля, а через восемь с половиной минут симуляция трёх разных нби (поскольку одиночная симуляция в данном случае даёт слишком большую погрешность в силу стабильности физических параметров).

Наконец, можно обойтись вообще без точек. Мышление при этом далеко не обязательно прекращается. Можно признать, что ты мёртв, убедиться в полном собственном несуществовании – и при этом сохранить возможность разумно общаться и выполнять задачи. Если же при этом отправить на покой и сенсорику, расставаясь с видимым и осязаемым миром… Тогда может приключиться жутковатое чудо – цепочка мыслей, на которую ничто не влияет ни извне, ни изнутри. Не сознающая себя, не получающая внешних стимулов логика, развивающаяся из какой-то прошлой зацепки в полной пустоте…

Словом, определить трансцендентальные основания гнозиса нелегко. Но всё же философ нашёл во всех этих парадоксах зацепку. Что-товсегда выдёргивало его (и остальных, если допустить, что в самом деле существуют остальные) из состояния полной ментальной негации. Он мог уйти в полную несознанку, не обозначая никаких сроков – но рано или поздно с неизбежностью возникали новые мыслительные узлы, вытаскивая его из тьмы. И это не было реакцией ни на какое раздражители внешнего мира (если допустить, что существует внешний мир) – пробуждение всегда приходило спонтанно, откуда-то изнутри.

Ответ прозрачен: есть основания глубже сознания. Безотчётные основания, нечто глубинное и беспросветное, обладающее единственной и неоспоримой реальностью, которую невозможно игнорировать.

Кто-то пришёл бы к ответу, что это тело, и через него пришёл бы к примирению с миром, данным в ощущениях. Философ отбросил его как необоснованный – тело и мышление отражали друг друга, как небо и морская гладь; организм был столь же изменчив и ненадёжен, как предательская система самосознаний.

Следовало идти ещё глубже.

Поиск затянулся. Осваивая всё новые и новые позы-переплетения, уводя образ мысли в такие дали, куда редко забирались даже наиболее выдающиеся соотечественники, философ ещё более отдалялся от гражданских обязанностей, немногих друзей и простых бытовых надобностей, от которых не избавлены даже столь неприхотливые существа. Отбросил всё ненужное, растворил в золотом свете понимания подлинных основ, высветив то, что остаётся навеки скрытым от постижения.

Просветление оказалось неотличимым от безумия.

Философ исчез. Осталось нечто иное – слепое, дикое, необузданное, жадное. Что-то всецело очищенное от любых смыслов, от любой индивидуальности. Не озарённое ни одним лучиком трансцендентного света. Тёмная бесформенная основа. Одни мыслители называли её растительной душой. Другие – мировой волей. Сама она не называла себя никак. Она просто была – там, куда никто не смотрит. Не потому, что взгляд мог бы ей навредить – потому, что взгляды сами её избегали. Чтобы преодолеть это отвращение, вложенное в сами основы зрения, нужно глубочайшее самоотречение… или, в редких случаях, редкостная самоуверенность, тяжкая, непрошибаемая гордыня.

Случай с философом был именно из второй категории.

На словах отвергая «Я», он всё равно был уверен, что источник сущности находится внутри; изыскивая бессознательные основания своей личности, он всё равно каким-то образом продолжал полагать, что эти основания в некотором смысле являются им самим, пусть даже неосознаваемой частью себя самого. В последнем акте онтологической аналитики он осуществил схлопывание собственной индивидуальности и безличной воли природы – и погиб в этом акте, родившись заново как юарид.

Он был мало похож на остальных, особенно на первых порах. Редукция была предельно полной, отметя все воспоминания, всю инерцию формы. Его свобода была предельно чистой, ничем не оформленной и ни с чем не связанной – голая воля, пронизывающая собою всё, слепо желающая, не зная даже, чего именно хочет, и не желая знать. Он был волнами и землёй, демонами и китами. Он был везде и всюду, вечно и никогда, так что говорить о прошествии времени бессмысленно. Он был и его не было. Пустое желание, лишённое как субъекта, так и объекта, голый инфинитив: «Хотеть!..» Или, быть может, возвратная форма: «Хочется»?

Но постепенно рассредоточенный порыв снова обретал форму. Крупицы смысла были всюду – взвешены в воде, рассыпаны по морскому дну. Как и прежде, давным-давно, ещё в студенистом теле дитяти Алхала, растительная воля принялась бессознательно их комбинировать, пока из столкновения сем не проступило… нечто. Искра осознания. Безличное желание впервые что-то усвоило, что-то поняло, осмыслило – и прежде рассредоточенная мощь превратилась в единое страстное устремление: нужно ещё больше! Я… Я есмь! И я хочу ЗНАТЬ!

Так философ снова пришёл в мир – но уже совершенно другим. Достигнув оснований бытия, он нашёл их пустыми и ничтожными – но всё же это была могущественная пустота и величественное ничтожество. Именно в силу отсутствия всяческого содержания они могли наполниться любыми качествами, присвоить себе что угодно и сделаться всем. И теперь философ тоже жаждал стать всем – уже не чистым потенциалом, но всеохватной актуальностью. Метаморфозы, пережитые прежде, ребёнком Алхала, были даже не каплею в море – маленьким всплеском той пены вероятностей, к которой сводится материя на недостижимо малом уровне. Необходимо познать больше, больше, ещё больше! Он познал чистую свободу и нашёл её нестоящей – настало время постичь ограничения. Все формы ограничений, существующие и несуществующие!

Благо теперь он мог себе это позволить.

Новорождённый юарид взял себе имя «Перемены» – в честь образа жизни, как прежнего, так и обновлённого. Теперь он уже не ограничивался своим урождённым студенистым телом – он плавал рыбой, нёсся на реактивной струе воды осьминогом, парил буревестником. Копировал не только тело – все особенности восприятия и хода мыслей, все нюансы жизни иного вида. Время абстрактных моделей и симуляций прошло – настал черёд практики, обретения опыта. Десятки, сотни, тысячи экспериментов… Его воображения, его плоть – если это всё ещё можно было назвать плотью – были потенциально безграничны… но, оставаясь чистой потенцией, эта неисчерпаемость не отличалась от чистой доски. От пустоты. Чтобы стать чем-то, её требовалось ограничить, усечь, вылепить, оформить.

Настоящая свобода – это не отсутствие оков.

Это возможность самостоятельно выбрать оковы и сменить их на другие при необходимости.

Так начались Перемены. Перемены формы, имени, возраста, пола и мировоззрения. Перемены самих метафизических категорий, для многих из которых не было имён ни в одном из крайяносских языков. Перемены – мужчина, женщина, гермафродит. Перемены – растение, животное, процесс, имя. Перемены-мертвец; Перемены-нежить. Перемены – участник событий и сами события. Некоторые из этих событий остались в истории – странные, непонятные, порой великие и грозные, порой малые курьёзы. Некоторые прошли незамеченными. Некоторые даже вошли в фольклор – истории о Служаке, о демоне, что анонимно присягал кому-нибудь и брался за самые невыполнимые дела, а потом исчезал, разгласив напоследок свою настоящую природу. В самых униженных положениях Переменам было интереснее всего – они даже приносили изысканно-извращённое удовольствие, разом чувственное и интеллектуальное. Юарид, бескрайняя освобождённая сила – на побегушках, в рабстве, в чёрном теле!.. Но случалось и наоборот. Навестили Перемены и Ялан-Дор вместе с Эцтереем, застали дождь из клинков – и даже забрали себе один на память, как поступили и многие другие.

А несколько лун назад Перемены наступили в Хааро. Явились там под именем Рхацил Йарак, провели некоторый срок, постигая жизнь и мысль рафкариев в обычных условиях… а потом резко подняли ставки, разорив главную святыню, истребив охотников, похитив шкуру одного из чтимых предков. Сполна изучив поднявшийся переполох и решив, что в этом городе больше нечего делать, переменились вновь, облачившись в краденую шкуру и снова сделавшись рафкарием. На сей раз полностью преобразилась и память, оставив от прежней ипостаси только небольшой намёк в новом имени.

Урага Ночь-посвящённая-Переменам.

Такого рафкария никогда не существовало. Никогда он не ходил вместе со стаей, не приводил в город раненого Рхацила Йарака, не участвовал в битве перед Домом Славных и не вкушал древние свитки, вынашивая план мести. Он просто родился в один прекрасный вечер – сумка на хребтине, полная голова фальшивых воспоминаний, хитроумный замысел наготове и основной козырь этого замысла – древняя реликвия. Реликвия, которая ни единого дня не хранилась в Хааро. Реликвия, помнящая стародавнее падение Ялан-Дора. Реликвия, напугавшая даже владыку – а теперь (слишком поздно для него) насторожившая демона.

Небесный нож.

Нож, когда-то прихваченный Переменами, был из слюды. Но сейчас в пастях у рафкарийских тел сверкали лезвия из янтаря и бирюзы, обожжённой глины и тяжёлых металлов, пламени и звёздного света, мысли и кристаллического яда. При каждом удвоении нож отчего-то получался совершенно другим – видимо, подобно породившим его бунтовщикам, не хотел быть скованным рамками закона, порождая не близнецов, но единомышленников.

Перемены не раз охотились на демонов – ведь когда у тебя есть столь прекрасно подходящее оружие, как можно не пустить его в ход? Но одно дело мелкие бесы, которых можно взять и так, голой юаридской силой. Другое дело – древняя, коварная, могущественная тварь, которая сама сродни ребёнку Алхала, мыслит во множестве потоков, одновременно едина и раздроблена, сочетает вековечную мудрость со звериным чутьём. Такая загодя почует освобождённого и не подпустит к себе, уйдёт подальше. Чтобы её обмануть, понадобится нечто большее, чем простое превращение. Потребуется поистине стать кем-то другим, убедить даже себя. А стало быть, охота превратится в очередной эксперимент над собой, притом необычайно увлекательный…

О да, путешествие удалось на славу – теперь Переменам стало отчётливо ясно. Рафкарий, существо, наделённое совершенно особой комбинацией чувств – в абсолютно чужой среде, предоставляющей множество полностью новых и непредсказуемых раздражителей. К тому же движимый непоколебимым чувством долга и стремлением к мести, а потому готовый претерпевать ради своей задачи любые трудности, даже сносить длительные издевательства и разделяться на множество тел. Срок, проведённый в саду Удвоения, стал настоящим гносеологическим сокровищем – Перемены не раз и не два дробились на множество субличностей, но прежде не подозревали, какой встряской этот опыт может оказаться для ограниченного сознания. Восхитительное, изумительное богатство материала! Осмыслять его можно будет ещё много лет!

Жаль даже, что, будучи Урагой, он так и не напился из озера Линсадро. Тогда опыт обрёл бы поистине незабываемую пикантность. Впрочем, у линсардиста было немного шансов уцелеть даже в саду Удвоения, не говоря уж о встрече с Тысячеликим Волком, так что всё к лучшему. Охота пришла к логическому завершению, добыча вся целиком здесь, можно сбросить маски и браться за дело.

Крайянос снова раскрывался во всём своём неисчерпаемом великолепии: не только запах и вкус, свет и звук – поля и потоки частиц, ауры и символические течения, незримые пути духов и преломления пространства. «Урага» потянулся за пределы заёмных шкур, впился в ткань реальности, здесь крутанул, там дёрнул – и демон оказался заперт. Воздушные пещеры обрушились, тень обмелела, все пути отступления, о которых только можно было помыслить, исчезли. В позе многолапого и многоглавого чудища наметилась неуверенность, быстро переходящая в страх. А потом стая рафкариев сгинула, обернувшись десятком серых бесплотных теней, вооружённых кинжалами – и Тысячеликий понял, кто на самом деле объявил на него охоту.

Ночь снова наполнилась тоскливым воем, но на сей раз ответить на него было некому. Десяток теней обернулся сотней, сотня – тысячей, тысяча – несметной тьмой. И у каждой в щупальцах… ветвях… отростках… сверкал нездешний нож, ни разу не повторившийся. Они разили со скоростью молнии – некоторые из них и были молниями, или застывшим светом, или самой идеей скорости, отлитой в смертоносное лезвие. Они смеялись над законами, они резали пространство и время, рана, нанесённая одним, вдруг объявлялась в девяти местах сразу, а другой, несмотря на короткую длину, неизменно выходил с противоположной стороны туловища. Это было оружие, способное сразить бога – как минимум, малого, крайяносского бога.

Стоит ли говорить о каком-то демоне, пусть даже и равном некоторым владыкам?

Тысячеликого Волка становилось всё меньше. Его плоть кромсали, сжигали, пускали прахом по ветру, травили ядами, от которых нет спасения, и пронизывали смертоносным излучением от распада нестабильного вещества. В это же самое время лезвия-призраки кромсали его душу, отсекая воспоминания и черты характера, стараясь докопаться до той предельно чистой бессмертной сердцевины, которая только и останется, когда будет сброшено всё остальное.

Останется ли? Переменам очень хотелось это знать.

Последний вой-вскрик – и в ночной степи воцарилась тишина. Она выглядела перепаханной целым воинством оратаев – или, быть может, полным составом Колесничих, коли учесть вздымающийся тут и там дым. Немногочисленные ошмётки наполовину призрачной собачьей плоти истаивали на глазах, взмывая вверх испарениями бузины, серы и можжевельника.

Рассредоточенные Перемены собрались воедино – недавно рафкарий, некогда дитя Алхала, множество иных в промежутке, теперь же просто освобождённый юарид, серая тень, закончившая очередную увлекательную игру. Маска Ураги, со всеми его наивными глупостями и забавными горделивыми убеждениями, пришлась по нраву. Через парочку веков неплохо будет повторить, снова прогуляться в его виде.

…Если у него есть эта пара веков.

Будучи Урагой, Перемены почти не выходили наружу, полностью погрузились в игру – один лишь раз позволили себе избавиться от какого-то демона, из-за которого партия грозила закончиться гораздо раньше, чем следует, и снова уснули; «охотник» ничего не заметил и так и не понял, куда делась та тварь, что искусала его во сне до полусмерти. Теперь, однако, юарид снова выплеснулся за пределы единственной формы, снова читал Крайянос, словно открытую книгу, снова внимал слухам, которыми по ветру обмениваются подобные ему. Давненько он уже их не слушал.

Слишком давно.

Неукротимый вернулся. Снова проповедует Реснаморглис. Снова избрал город. Теперь, уверен он, всё должно получиться – и очень многие ему верят, раз уж он действительно сумел вернуться после того, что случилось тогда в Ялан-Доре.

Когда-то давно Перемены были заинтересованы. В этом виделся любопытный эксперимент. Тогда действительно было получено много ценнейшего материала – но пришёл и лёгкий испуг. Не только перед тем, что случилось с Эцтереем и многими другими – перед тем, как близко тот подошёл к задуманному. Почти сокрушил одного из владык. А если в этот раз обойдётся без «почти»? Если падут хозяева Длодвотраака и Длеозеопа? Если золотой огонь полыхнёт на весь Крайянос?

Мировая воля в первоначальном своём виде однообразна. Только сталкиваясь с препятствием и преломляясь в процессе, она обретает конкретное обличье и становится интересной. А главной линзой этой воли, источником одновременно новых ограничений и неожиданных поблажек, являются владыки. Именно их капризы и больная фантазия определяют всё разнообразие Крайяноса – особенности среды, облика и мышления жителей. Именно на этом неисчерпаемом разнообразии строилась изрядная часть игр и исследований Перемен. То соглашаться с ними, то вмешиваться в их работу – в этом и были Перемены. Владыки были основным фактором, благодаря которому юарид коротал вечность единственно приятным и интересным образом.

Реснаморглис вернёт всё к основам, к слепой и бессмысленной растительной воле, оставит однородное пепелище, после которого о разнообразии не придётся и думать. Каждый кругом юарид? Над кем же тогда шутить, кого изучать?

Неукротимый хочет содрать с Крайяноса кожу, смахнуть львиную долю игрушек.

Необходима Перемена, после которой Неукротимый перестанет существовать.

Часть четвёртая. ВОЛЬНОСТИ

Повидав множество краёв и дела их владык, захотел Кильма выяснить, в чём состоит свобода. Покумекавши так и эдак и не найдя толкового ответа, порешил он спросить у кого поумнее и поплыл на север, чтобы побеседовать на этот счёт с Норсайяком. Обойдя все перепутанные дороги севера и обнаружив в конце концов, что оказался на юге, отважный путешественник не отчаялся и продолжил поиски там, без особого, впрочем, успеха.

Рассказывают, что много лет спустя, обойдя по нескольку раз все пять континентов, притомившийся Кильма присел под скалой и увидел надпись. «Ты волен задать мне вопрос, а я волен уходить от ответа, – было написано там. – Это ли не знак того, что мы оба свободны?»

Глава 1

Морщинистого века коснулся солнечный луч, и оба синих глаза незамедлительно распахнулись – ясные, проницательные, без следа сонной мути. Засиделся над бумагами заполночь? Уснул прямо в кабинете? Не беда! Ирло Ацулахт снова полнился бодростью и энергией. Кресло ещё не окончило растерянный скрип, а он уже был на ногах, потягивался, на устах сам собою успел родиться какой-то фривольный мотивчик. Пусть другие нежатся по утрам в постели, стремясь урвать ещё крупицу дремоты – они просто не умеют жить по-настоящему, не расслышали настойчивый зов нового дня и всех, грядущих за ним! Не поняли, что явь куда полнее и интереснее!

Продолжая негромко напевать, газетчик прошёлся по кабинету, разминая ноги и руки, обдумывая, что предпринять первым делом. Как всегда, жажда деятельности переполняла его, грозя выплеснуться во всех направлениях, воплотиться разом в дюжине занятий. Всё требовало внимания: дела семейные и дела рабочие, неотвеченные письма и неоплаченные счета, а ещё у младшенького скоро день рожденья, и нужно не ошибиться с подарком, а ещё… Вихрем прокатившись по кабинету и кое-что переставив – напоминания, которые сразу же бросятся в глаза по возвращении и подскажут, что делать в первую очередь, – неугомонный Ацулахт оправил клетчатый халат и устремился на кухню.

Ибо сколько бы планов ни приютил в себе лысеющий череп, куда бы ни рвался заглянуть пытливый острый нос – достойное утро начинается единственно правильным образом, а именно с камелии, заваренной собственноручно.

В доме на редкость тихо, тише, чем обычно бывает в этот час, но Ирло это не тревожит, он нисколько не сомневается в своей способности заполнить всю тишину в одиночку. Кроме того, сейчас он священнодействует, а это требует не отвлекаться на пустяки. Полная сосредоточенность! Ничто не должно стоять между человеком и завариваемым напитком!.. Вообще, подобающий чин включал в себя и исполненное достоинства молчание, но Ацулахт искренне полагал, что поэтическое слово и хороший мотив способны лишь облагородить питьё, никак не испортить.

– Наш ум в цепях, и нам из них ни шагу… – мурлыкал он себе под нос, набирая сырую воду. – Коль вы хотите в небо воспарить – порвите в клочья писчую бумагу! Долой словес связующую нить…

Напевать великие строки Раккалайде было тем приятнее, что Ацулахт непрерывно опровергал их делом всей своей жизни. Отчего он назвал газету «Пробуждением»? Оттого, что не сомневался – она будит спящие умы. Побуждает их думать. Те самые слова, которые у Иерофанта были тяжёлыми кандалами, Ирло и его соратники обращали в стрекало, которым побуждали публику сойти с насиженного места, выйти из тени на свет.

Мягко отстранив неподобающе горделивые думы, он сосредоточился на закипающей воде. Важно не пропустить нужный момент, не так уж он и долог… Ага! Вода возбурлила до белизны, и газетчик плеснул её в небольшой агуббу. Пару раз мягко крутанул его в руке, споласкивая, выплеснул в раковину и принялся неспешно, сосредоточенно накладывать из банки сухие ломкие листочки. Ноздри раздулись, вбирая терпкий аромат. Так, ещё щепоточку… Да, так в самый раз. Теперь неспешно зальём до половины – и накроем крышкой, пусть настаивается. Ирло довольно зажмурился – наполняющие кухню духовитые испарения великолепно гармонировали с косым солнечным светом, чуть приглушённым невесомыми шторами; утро обещало быть великолепным.

Не то чтобы в жизни Ирло Ацулахта часто встречались какие-то другие. О, старый пройдоха умел брать от жизни всё причитающееся, и не уставал учить этому других! Сколько себя помнил, всегда полнился задором, готовностью действовать – и щедро делился излишками с окружающими. Голодная юность сменилась сытой зрелостью, некогда поджарая фигура раздобрела и округлилась, но успокаиваться Ацулахт вовсе не думал. Напротив – при случае шутил, что ещё спляшет на собственных похоронах, не улежит-де в гробу.

Достаточно, можно доливать заварочный агуббу до верха. Недавно выяснили, что когда-то древние священнослужители использовали такой сосуд с носиком в церемониях, держали в нём освящённую воду – и глядите, к чему всё пришло через тысячи лет!.. С другой стороны, кто посмеет сказать, что это профанация, что камелиевый взвар не облагородил древнюю форму? На дуэль того! К барьеру!.. Ирло добавил кипятку, дал воде успокоиться – и наполнил кружку. Заварка и почти одновременно с ней кипяток, с разрывом буквально в несколько секунд. Ацулахт поднёс обжигающий напиток к губам, осторожно снял пробу… По морщинистому лицу разлилось блаженство. Да, только так и никак иначе следует начинать утро.

Этого мнения он придерживался не всегда. В молодости Ирло был буквально помешан на отваре гешира. Ещё не понял, что не так зависит от сна, как окружающие, однако уже рвался поспеть везде и всюду – и беспрерывно глушил чёрную горечь. Со временем понял, что легко может обойтись без этого, но привычка уже въелась, расстаться с ней не выходило годами, хоть темпы потребления и снизились. Потом однажды открыл для себя, что камелия куда как лучше проясняет ум и скорее умиротворяет, чем будоражит (химики только фыркали над этим, но Ацулахт стоял на своём). Постепенно полностью перешёл с одного напитка на другой, даже разработал для себя целую личную церемонию – и неукоснительно придерживался её который уже год.

Немало с той поры утекло – времени, воды, да и камелии тоже. Неугомонный студент-словесник, театрал-любитель и журналист пробился сперва в редакторы, потом в главные редакторы, а потом за несколько лет вывел скромную газетёнку на место первого по продажам периодического издания Гдароана, и одного из первых во всём Длодвотрааке. Да что скромничать? Он, можно сказать, изобрёл журналистику заново! Газетчик, не уставал настаивать Ацулахт, не должен плестись вслед за событиями, рабски фиксируя всё, о чём все и так успели узнать. Он должен держать нос по ветру! Должен оказываться на месте событий в числе первых! Должен уметь вести расследование, раскапывать подробности, находить то, что поспешили замести под ковёр! И главное – он должен быть услышан! Уметь заставить себя услышать! Тут мало лужёной глотки, она только уличным лоточникам сгодится. Точи перо! Шлифуй заголовки до того момента, пока у читателя не останется иного выбора, кроме как открыть газету и прочесть твою статью! Совершенствуй каждую фразу, каждый абзац! Пусть позабудут на время о пьесах, о бульварных романах. Пусть видят: вот настоящая пьеса и настоящий роман! Здесь, рядом с ними, прямо под носом! Пробудись, читатель! Отверзни заплывшие очи, оглядись по сторонам: это твой город, и вот что в нём происходит. Понравилось прочитанное, хочешь, чтобы так было и дальше? Присоединись к тем, кто делает его лучше! Напротив – кипишь от возмущения, узнав о неслыханных преступлениях и злоупотреблениях? Тем более – приди на выручку пострадавшим, гляди в оба, чтобы не пропустить новое злодеяние и покарать негодяя по заслугам! Вместе мы – сила!

Газетчик искренне верил в собственное кредо – и заражал своей верою подчинённых, а те остальных. Дело делалось, статьи становились всё ярче и полемичнее, а тиражи «Пробуждения» росли. Соответственно, рос и капитал Ацулахта – чего тут скрывать? Жил он теперь не в общежитии, а в скромном, но уютном двухэтажном домике, с семьёй и детьми. При желании мог бы позволить себе роскошную виллу в Валитане, а то и самом Горнем Граде, но желания такового не возникало. К чему тратиться на себя, если вокруг полно нуждающихся других? Ацулахту было далеко до знаменитого Кая Эттенгена, и едва ли в честь него когда-нибудь назовут проспект, но на памятник, как Ио-нде, или хотя бы мемориальную табличку он однажды мог рассчитывать. Ирло думал об этом без всякого тщеславия – просто с удовольствием от достигнутого. Он не скупился на гуманитарную помощь бесприютному городу Забвения, был одним из главных бенефициаров сиротского дома, а заодно поддерживал несколько начинаний помельче. В том числе, не позабыв увлечений юности, на пару с молодым Йонсомом Толливером покровительствовал театру «Балаганчик».

Театр! Сколь бы ни распинался газетчик о том, что реальная жизнь – это наивысшее искусство, сцену он любил самозабвенно. Настолько, что привносил театр в собственную жизнь, постоянно играл самого себя. В конце концов, на сцене всё как в жизни – только ярче, контрастнее, правдоподобнее. Сцена – то, как мир бы выглядел, если бы мы не старались укрыться от жизни в своих мелочных делах, а целиком отдавались бы её потоку, всей душой, всем сердцем, раскрываясь в каждом жесте, слове и деянии. Театр был миниатюрным образом того будущего, за которое боролся Ацулахт, и потому во время сценического действа он дышал полной грудью, наполнялся новой решимостью дальше нести своё знамя.

Яснее всего это становилось в дни Карнавала негодяев, когда действо выплёскивалось на улицы, когда не оставалось ни одной сферы жизни, которая не была бы отмечена праздником, не стала бы ярче, полнее, сочнее. Оставалось уже недолго, и Ацулахт заранее предвкушал эти три дня. Традиция родилась в те дни, когда он был ещё совсем малышом, и теперь всякий год прожжённый редактор словно бы ненадолго снова возвращался в детство, когда воздух полнится обещанием чуда, а за каждым углом поджидает незабываемое и увлекательное приключение.

Карнавал – тоже прообраз того, как мог бы выглядеть лучший мир. Увы, души горожан закоснели, покрылись шлаком мелочных забот и тревог, им не хватает интенсивности, чтобы ровно пылать весь год напролёт, встречая все вызовы мира с дерзкой усмешкой и смехом титана, которому всё по плечу. Но хотя бы три дня – о, даже эти три дня дорого стоят! Год за годом Ацулахт убеждается: его сограждане ещё не разучились жить по-настоящему, а значит, всё не зря.

И пусть умолкнут те, кто бормочет, будто Карнавала в этом году не будет! О не-е-ет, подобного мы не попустим ни за что! Старый Ирло держит руку на пульсе событий, и ушки у него на макушке, ничто от него не укроется! Не зря у него столько борзописцев под началом, не зря он приплачивает стольким осведомителям, не напрасно ведёт обширную корреспонденцию! Где-то пёс облает муху – и об этом в тот же вечер узнает Ирло Ацулахт! А уж такое дело, как отмена Карнавала, попробуй утаи! Нет, что бы там ни носилось в воздухе, старый хитрец был спокоен: любимому празднику горожан ничего не грозит.

Прощальный глоток. Кружка пуста, внутри разливается жаркое тепло, халат пропитан горячим потом. Газетчик довольно крякнул, потянулся с хрустом. Хорошо! Теперь осталось переодеться – и он уж точно готов встретить новый день во всеоружии.

Ацулахт встал со стула, сделал шаг – под тапками что-то зашуршало. Так, и что это? Скомканный лист бумаги? Мусор посреди кухни?! Однако! Он наклонился, подобрал бумажный ком, заметив попутно, что он плотно исписан. Хотел выбросить, но любопытство оказалось сильнее – в конце концов, нужно же выяснить, что за бумага тут очутилась и не по ошибке ли… Сейчас, только вернёмся в кабинет за очками, наденем… Да, теперь можно и приступить.

Стоило развернуть немало пострадавший листок, в глаза немедля бросился знакомый адрес в правом верхнем углу – «Лимонная улица, 19, Аенарий, Длодвотраак». Ниже шла дата, затем начиналось собственно письмо – всё прекрасно знакомым, витиеватым почерком Йонсома Толливера. «Старинный мой друг Ирло! – начиналось письмо. – Как ни прискорбно, эту эпистолу я должен начать выражением озабоченности и тревоги…»

Чем дальше читал Ацулахт, тем выше вздымались над оправой очков его брови. Лоб, и без того морщинистый, теперь вовсе пошёл совершенно неописуемыми складками, напоминающими волнение моря в ветреный день. В самом письме от Толливера ничего удивительного не было – в Аенарий так и не провели телефонных линий, посему поддерживать связь с его жителями можно было только так, по старинке. Но содержание… дата… Ирло прекрасно помнил письмо от этого дня – оно до сих пор лежало у него на рабочем столе! Этой ночью он как раз писал на него ответ!

Однако же теперь он держит в руках совершенно другую эпистолу, помеченную той же датой – и выглядящую столь же настоящей.

Тревоги, о которых говорил Толливер, касались его юного протеже, который подвизался также в газете самого Ацулахта… А, ну да, ну да! Юный Тимна, предпочитавший криптоним «Д. Т.». Иногда оба они встречались в зрительном зале на репетициях «Балаганчика», но практически не общались – молодой журналист явно робел всесильного редактора и владельца газеты. Что ж, отчего нет – Ирло всегда предпочитал отношения более фамильярные, но немного фимиама и ореол божественности тоже ещё никому не вредили. Пусть юноша трепещет, коли ему так хочется, лишь бы писать не переставал. А писал он неплохо – Ацулахту нравились его статьи, не лишённые наивности, но подчас проницательные, а главное, проникнутые искренней любовью к городу.

Именно статей Тимны и касалось беспокойство Толливера. А точнее – недавних статей, начиная с того расследования о краже в Большом Отвале, которое отправило журналиста на больничную койку. Йонсому не понравилась эта статья – он сомневался в её искренности. Йонсому не понравились и дальнейшие статьи – очень уж мало они напоминали прежнего Джола, рассуждал двуглавый фламинго, были слишком злы, ядовиты, подозрительны. Самое меньшее тот случай под землёй плохо на нём сказался. А может статься, что дело обстоит хуже: Джол угодил под чьё-то дурное влияние и отныне пишет по чужой указке, вынужденный теперь останавливаться на самых мрачных и болезненных темах.

Ирло задумчиво хмыкнул. Это был на редкость выразительный, богатый смыслами звук. Он тоже заметил перемену в статьях молодого сотрудника, но счёл её скорее симптомом намечающейся зрелости, признаком того, что у восторженного идеалиста режутся зубы. Случай под землёй, что бы там ни случилось, явно заставил паренька взглянуть на мир более трезво, увидеть и ту сторону жизни, с которой «Пробуждение» заповедало себе бороться. Пусть и болезненный, такой поворот стоило лишь приветствовать.

Но беспокойство Толливера на этом листке казалось вполне искренним, так что за хмыканьем Ацулахта скрывался и укол сомнения. В конце концов, Йонсом знает это юное дарование куда ближе, так не ему ли судить, не образовался ли в душе студента надлом, нет ли в перемене чего-то подлинно болезненного? Но был у этого сомнения и другой оттенок. Почему Толливер отправил в один день сразу два совершенно разных по настроению письма? Если же он отправил только одно из них… то с неизбежностью напрашивается вывод, что другое письмо фальшивое.

Но какое подлинник? Какое подделка?

Вторая сторона смятого листка обрывалась на полуслове – это явно был не полный текст. Окончив с делом Тимны и спрашивая мнения старого друга о том, как надлежит поступить в связи с этим поступить, волшебник «вспоминал» о вежливости и переходил к традиционным вопросам о здоровье каждого из членов семейства Ацулахтов. И тут – Ирло не сразу это разглядел – на полях красовалась бледная приписка. Пришлось поднести листок почти к самому носу, чтобы разобрать: «Хе-хе-хе. Не то чтобы этому вопросу долго оставаться актуальным».

Этот почерк тоже был знаком. Писал Брай Ацулахт.

Вот теперь газетчик задумался крепко. Племянник по-прежнему… вызывал у него противоречивые чувства. До недавнего времени он даже не знал, что у маэнской ветви семейства есть дети, пока в очередном письме не выяснилось: да, есть сын, и совсем уже взрослый. И кстати, добавляло следующее письмо, весьма желающий навестить Длодвотраак. Ну что, подводило итог третье письмо, примет ли любимый дядюшка родственника, когда тот случится в стольном граде на Переправе?

Со следующим караваном в город прибыл и сам Брай.

На первый взгляд юноша как юноша, по-своему даже располагающий к себе. Ум живой, суждения здравые, кругозор неожиданно широкий для того, кто прожил не столь долго и видел не столь уж много. Впрочем, всё это легко было приписать известному всей равнине маэнскому трезвомыслию – люди там, под стать своему владыке, жили конкретные и основательные, твёрдо стоящие на ногах. Со старшим поколением был отменно вежлив, позволял иногда шутку-другую, но лишь в границах допустимого; с детьми прекрасно ужился. Один раз только довёл младшенького до слёз – подобрал на улице дохлую птицу и принялся анатомировать, со знанием дела объясняя, где у птички что и как именно все эти косточки и мышцы позволяли ей летать.

Тревожная выходка. Сама по себе, в одиночестве, она, наверное, ничего бы не значила, но… были и другие странности. Не такие наглядные, их трудно было ухватить с определённостью, ткнуть пальцем: вот что конкретно меня беспокоит. Была в Брае какая-то… отстранённость. Незаметная с первого взгляда, вообще не очень бросающаяся в глаза, но нет да нет проскользнёт что-то эдакое. Что-то, что подскажет: не воспринимает племянник всерьёз того, что происходит с ним. Ни с ним, ни с другими, ни вокруг – всё удостаивается лишь вежливого засвидетельствования и лёгкой насмешки на дне глаз. Но длится это не более доли секунды – потом Брай снова смеётся вместе со всеми, или участвует в дискуссии, или старательно хлопочет по хозяйству. Не в чем упрекнуть, не на чем поймать за руку… И всё-таки тревожно. Тревожно.

А теперь Ирло Ацулахт нашёл странную маргиналию его почерком – на письме, адресованном ему, Ирло. На письме, которое Ирло так и не получил. На письме, которого не могло существовать. На письме, которое Брай не иначе как подделал для собственной забавы, раздобыв где-то образец почерка Йонсома и воспроизведя с дьявольской точностью, за вычетом единственной пометки…

Или написав совсем другое письмо от той же даты и удостоверившись, что оно попало на дядин рабочий стол – а это аннотировав, разъяв на отдельные листки и скомкав, словно мусор.

Все эти мысли носились в голове у газетчика, пока он стоял столбом, невидяще разглядывая оборот смятой страницы. Наконец, с усилием моргнув, он оторвал от неё взгляд – и только теперь различил сквозь очки, что у самого порога кухни лежит ещё один бумажный комок.

Продолжение письма.

Ацулахт готов был поклясться, что прежде его там не было. Не могло быть. Он бы потревожил его либо входя на кухню в первый раз, либо бегая туда-сюда за очками. Листок не мог оставаться незамеченным всё это время. Но и появиться там ниоткуда, пока Ирло читал начало эпистолы Толливера, он тоже не мог. Не мог ведь?.. Подойдя к бумаге на негнущихся ногах, газетчик подобрал её, но разворачивать не стал, положил в карман, шагнул в коридор, щурясь сквозь очки. И точно, всего в нескольких шагах дальше двери кабинета валялся ещё один смятый лист.

Чем дальше, тем больше происходящее напоминало дурной сон, страшное видение, которыми так любят уснащать свои пьесы бездарные драматурги. Четвёртый лист, сложенный журавликом… Пятый, превращённый в некое подобие лягушки… Ирло шёл по бумажному следу, уже не узнавая коридора. Точно ли он всё ещё дома? Что-то странное творилось с давно знакомым жилищем, казалось, что комнаты располагаются как-то не так, всё перепуталось, превратилось в ловушку без входа и выхода. Единственным ориентиром оставалась цепочка бумажных фигурок, странная, глупая черта, словно бы пришедшая прямиком из детской сказки.

От этого почему-то делалось ещё страшнее.

И ещё тишина. Разрази его владыки чёрного ветра, в этот час не должно быть так тихо! Почему не слышно детей? Ворчания их матери? Они-то пташки ранние, все в отца, а вот супруга любит поспать, неизменно негодует… Но не сегодня. Куда все делись? Что вообще происходит?

На развилке коридора новой страницы, сложенной в зверушку или цветок, не обнаружилось. Не нашлось даже завалящего комка бумаги. След, однако, не обрывался – просто менял природу. Налево уводила цепочка крохотных алых капелек. А в её начале – хотя, вполне возможно, всё-таки в конце, просто газетчику довелось сперва наткнуться именно на него – в блестящей кровавой лужице лежало небольшое перламутровое полукружие.

Человеческий ноготь.

Ирло шумно сглотнул – выпитая камелия запросилась наружу. Хорошо, что он не позавтракал ничем более существенным… Очень хотелось поверить, что всё это просто кошмар, который сгинет, стоит только открыть глаза, но Ирло Ацулахту никогда не снились кошмары. Подмётки обуви, казалось, влипли в пол – таких усилий стоило сделать новый шаг, заставить себя пройти дальше по жуткому следу.

Газетчик не закрывает глаза на неприглядное. Газетчик должен знать.

Теперь он уже не подбирал находки. Оставив позади ноготь, вскоре миновал маленький кусочек плоти (…фалангу пальца…), ещё один, похожий очертаниями, но покрупнее… и оказался возле приоткрытой двери собственной спальни. За этой дверью из тёмного дерева, с резьбой, изображающей двух лебедей, он проводил ночи с супругой. Разумеется, в тех случаях, когда не засыпал прямо в кабинете.

Хорошо смазанная дверь даже не скрипнула.

Крик застрял в горле.

Спальня была забрызгана кровью. Не залита – именно забрызгана; косые мазки, пятна и капли исчеркали мебель, стены и даже кое-где потолок. На центр этой композиции, на то, что лежало посреди кровати, Ацулахт старался не смотреть, но невыносимое зрелище всё равно раз за разом притягивало взгляд, отпечатывалось в памяти, словно кислотой вытравливало собственные контуры. Навсегда, до крышки гроба, а может, и дальше.

Эльги Ацулахт, преданной жены и любящей матери, величественной дамы, которая до сих пор привлекала взгляды горделивой осанкой и полным достоинства видом, больше не было. Остались два слова, холодных, точных, абсолютно беспомощных перед смрадной, безымянной реальностью. «Анатомический театр». В голове роем жужжащих мух поднялся было целый эскадрон точных, верных описаний, способных в мельчайших деталях передать увиденное на газетном листе, но Ацулахт отослал их прочь. Не время! Не место!

Посреди разверстого живота, чьё прежнее содержимое было аккуратно разложено на стульях и трюмо, в позе эмбриона восседал труп, некогда бывший десятилетним ребёнком. О его состоянии достаточно сказать одно: если это вообще возможно, с ним обошлись ещё хуже. Над изголовьем кровати большими алыми буквами было написано: «ОН ХОТЕЛ ТУДА ВЕРНУТЬСЯ».

…Теперь, друг мой, позволь поинтересоваться благополучием твоего семейства. Как поживает Эльга? Здоровы ли дети?..

Хе-хе-хе. Не то чтобы этому вопросу долго оставаться актуальным.

Брай знал. Знал. Это его рук дело. Больше некому.

Почерк на стене был совсем другим, хотя тоже знакомым, но об этом Ацулахт пока не хотел думать. Тем более что его отвлекли. Сверху, со второго этажа, раздался истошный крик. Детский крик.

Джао!

Маленького Нита уже не спасти, но первенец… Ещё не успев толком додумать мысль, вообще почти не думая, действуя на рефлексах, инстинктах, на первобытном долге защитника, что старше всяких слов, на слепой отцовской любви, он бросился к лестнице, понёсся, перемахивая по две ступени сразу, на площадке второго этажа едва не рухнул на колени, удержался, помчался дальше и, тяжело дыша, всхрапывая загнанной лошадью, ворвался в детскую.

Он опоздал. За то время, что ушло на путь из спальни наверх, Джао успел разделить судьбу матери и младшего брата. Глаза. Язык. Пальцы. Уши. Внутренности… В каких других обстоятельствах Ирло неминуемо бы вывернуло наизнанку, но сейчас этому помешали два могучих чувства. Во-первых, безграничная ярость, жажда мести, желание покарать чудовище, бессовестного ублюдка, только что оставившего его без семьи, походя забравшего три невинных жизни предельно мучительным, изуверским способом. А во-вторых, когда он достиг детской, даже сквозь пелену гнева пробилось изумление. Непонимание, смешанное со страхом. Потому что над трупом Джао, сжимая в руке окровавленных нож, стоял не Брай Ацулахт.

Это был он сам.

Точная копия. Тот же рост. Та же фигура. Идентичный клетчатый халат, и пояс завязан на тот же манер – его одеяние отличает лишь кровь. Кровь повсюду. Но главное – лицо. Лицо, которое Ирло много лет видел в зеркале. Крупный нос, глубоко посаженные синие глаза, лукавые морщинки. На дело рук своих двойник смотрел с тем лицом, с каким Ацулахт разглядывал особо удавшийся свежий выпуск газеты. Потом перевёл взгляд на застывший в дверях оригинал – и улыбнулся чуть шире.

– А знаешь, что самое смешное? – доверительно спросил он. Голос казался выше и неприятнее, чем слышал самого себя газетчик, но интонации были свои, родные. – Все они до последней секунды считали убийцей тебя. Никак не могли поверить, но всё равно ни на миг не усомнились. На том свете родные встретят тебя, как своего палача. О ирония!

Лениво помахивая ножом, самозванец неспешно пошёл на Ацулахта, не сводя с него глаз, по-прежнему дружелюбно улыбаясь. Внутри что-то сжалось до предела – и наконец сломалось. С яростным рёвом Ирло бросился на убийцу. Нанёс удар в челюсть – хруст зубов, лысая голова запрокидывается назад. Ацулахт выхватил из ослабевшей руки нож – и бил, бил, бил, наносил удар за ударом. Самозванец не сопротивлялся. Казалось, наоборот – он был доволен. Улыбался прямо в лицо, пока не остекленели глаза, пока улыбка не сменилась смертным оскалом.

Опустошённый, газетчик смотрел на последний труп. Свой собственный труп. Или… нет? Что происходит?! Грузный мертвец на полу словно подёрнулся дымкой, на несколько мгновений выпал из фокуса – словно очки запотели, но всё вокруг оставалось ясным и чётким – а потом вернулся на прежнее время уже совсем иным. Трупом высокого, худощавого молодого человека, испещрённым ножевыми ранами.

Трупом Брая Ацулахта.

– И в этом случае убийца тоже ты, – послышался рядом довольный, знакомый голос. Ацулахт дёрнулся – в дальнем углу детской объявился ещё один племянник. Живой. На лице расплывалось неописуемое довольство – и на сей раз отчего-то не возникало сомнений: абсолютно искреннее. – Ты не сможешь доказать обратного. Никто не сможет, понимаешь? Потому что орудие убийства, так уж получилось, у тебя в руках. И на нём твои, только твои отпечатки. Ирло Ацулахт, владелец «Пробуждения», убийца собственных жены, детей и племянника. Отличный венец карьеры. Сердечно поздравляю.

Глаза племянника вспыхнули золотистым огнём. Сам он как-то истончился, расплылся, превратился в невесомую серую тень, лишь очертаниями напоминающую человека. Чудовище, несколько месяцев жившее под кровом Ацулахтов неузнанным, помахало рукой – или чем-то, что заменяло ему руку – и растворилось без единого следа.

Ирло медленно перевёл взгляд с опустевшего места на бойню. На нож в своей руке. Снова на бойню. Снова на нож. Осознание правоты последних слов «племянника» медленно раскрывалось в его разуме во всей своей ужасающей полноте, заслоняя абсолютно всё остальное. Впервые в жизни у старого газетчика не нашлось слов. Связующая нить и в самом деле порвалась, оставив его в одиночестве и растерянности. Ирло попытался хоть что-то сказать, на пробу пошевелив губами, но горло исторгло лишь какой-то несуразный писк – нечто вроде «И-и-и-е-е-е!» Это было так нелепо, так несоразмерно безжалостной огромности и чудовищности случившегося, что Ацулахт даже хихикнул.

За первым смешком последовал второй, третий, четвёртый… Ацулахт хохотал и не мог остановиться. Вернее, сперва хихикал, потом смеялся, потом хохотал, потом гоготал, пока в его ржании не осталось решительно ничего человеческого и оно не перешло в какой-то захлёбывающийся, безумный вой. По лицу, смятому, как выброшенный черновик, текли слёзы.

Глава 2

Всюду клин.

Древние явно глубоко прониклись этой мыслью – иначе отчего даже их письменность состояла из пересекающихся клинышков?

Джол впал в какую-то паническую апатию. Недавно он огрызнулся бы, что это дешёвый парадокс, пускай Квих и другие философы забавляются. Теперь… теперь плевать, парадокс или нет – это печальная правда. Пугающие мысли поодиночке побуждали Тимну хоть что-то предпринять, но разрывали его в столь несхожих направлениях, что совокупно вырождались в какой-то паралич воли. Журналист пребывал в полной растерянности, что тут можно поделать, и потому в конечном итоге не делал ничего, в ступоре и в круговороте мрачных измышлений.

Карандаш бесцельно водил по бумаге. Поняв, что среди случайных зигзагов снова проступает девичий профиль, Джол дёрнул углом рта и поспешно заштриховал его до полной неузнаваемости.

После злополучного похода под землю он так и не сумел заставить себя поговорить с Нати. Хотелось бы сказать, что от стыда за глупую выходку, или что он сам толком не знал, в чём тут дело… Если бы. Увы, Тимна прекрасно понимал, что у него на душе, и от этого знания ему делалось тошно. Правда в том, что он подспудно винил девушку в случившемся – и в глубине души до сих пор не мог простить. Не пропади она в тот день, сумей отвлечь от дурацких мыслей – глядишь, не случилось бы ни Траска, ни Оршонлы, ни Тринка…

Обнаружив, что способен на подобную ублюдочность и беспринципное перекладывание вины, Джол пал духом пуще прежнего. Тоже мне, журналист, ум, честь и совесть эпохи, перемать твою разэдак… Впрочем, какая, к смрадному бесу, совесть? Её-то Тимна уже продал – за целые кости и безопасность сестры. Строчил теперь по указанию снизу всякое дерьмо… Хотя и не только по указке Оршонлы. Единожды окунувшись в канаву, Джол разучился игнорировать её сестриц по всему городу. Статьи сделались злее, ожесточённее, циничнее. Вскрывая язвы и пороки родного города, он начал получать какое-то извращённое удовольствие.

Утешить себя мыслью, что делает этим что-то ценное и благое для соотечественников, способствует пресловутому пробуждению масс, которое сулил заголовок газеты, он не мог. Понимал: вся польза здесь – для Папаши Тринка и прочей подземной мрази. Джол может сколько угодно кипеть ядом – травит им он своих же, ближних и дальних. Задымляет атмосферу похуже северных фабрик – никакие фильтр-деревья тут не спасут. Льёт всем в уши токсин подозрений и ненависти.

Самое паскудное: ещё совсем недавно он искренне полагал себя человеком, который никогда на подобное не пойдёт. Найдёт в себе силу отказаться, проявит волю, не дрогнет под пытками и расстанется скорее с жизнью, чем с честью – в том маловероятном случае, если такой выбор вообще встанет. Подумав об этом, Тимна покривился. Да уж… Толком не зная, что такое страх, он, естественно, самонадеянно думал, что ему всё по плечу. Лихо же жизнь сбила с него всякую спесь… Да что там – втоптала в грязь, превратила в раздавленное насекомое. Именно так Джол себя и чувствовал: корчащаяся в пыли букашка, панцирь смят, лапки перебиты, торчат во все стороны бесполезными изломанными ветками. Нет сил ползти, да и куда? Тот журналист, каким он себя когда-то видел, наверное, рискнул бы. Открылся бы сестре, и, едва выйдя из больницы – рванул бы в Аенарий, выгадать немного времени. А оттуда – куда-нибудь в ближнее зарубежье… да хоть в тот же Вайкласт, Фироэ поприличнее многих будет, несмотря на капризы.

Ну да, конечно, фыркнул на эти идеалистические мысли Джол. А деньги на всё это откуда взять? Наскрести достаточную сумму они сумеют в одном-единственном случае: если продадут фамильную библиотеку. А это предательство похлеще того, в которое он уже ввязался, потому как глубоко личное. Какие ещё варианты? Просить денег у Толливера? Тот и так уже знатно раскошелился на хекля, за что Тимна ему по гроб жизни благодарен. Сразу после такого снова воспользоваться его расположением – чтобы удрать подальше из города, оставив дружбу позади? Тоже не лучшее решение, тухлятиной пованивает.

Оправдания и отговорки, быть может… Но Джол понимал: то, что он работает на Папашу Тринка – тоже результат оправданий и отговорок. Тут ничего не поделаешь, он знает, где мы живём, он найдёт способ до нас добраться… «Правда, однако, в том, дружище Джол, что, кабы ты нашёл в себе силы с достоинством сдохнуть, сейчас не было бы всех этих сраных дилемм. Ди выплакала бы себе глаза – да вернулась бы к старой жизни. В безопасности. А у этих ублюдков не было бы такого рычага давления на газету – глядишь, и прочие их интриги оказались бы не столь успешны, что бы они там себе ни мутили. Но ты, собака, струсил – и вот результат. Что ни попробуешь, всё едино херня какая-то».

Отложив блокнот, Тимна пару раз стукнулся головой об стену – вяло, без энтузиазма. В членовредительстве он особого смысла не видел. (Некстати вспомнились рассуждения сестры о «показном флагеллянстве» хеклей.) Это ничем не поможет и облегчения тоже не принесёт. Единственным выходом здесь был бы самый радикальный, но в подземельях второго яруса Джол узнал себя достаточно хорошо, чтобы понимать: наложить на себя руки у него не хватит духу.

Какая же всё-таки гнусь лезет в голову.

Сгорбившись, журналист потёр ладонями лицо. В кого он только превратился?.. Сидит и ноет, насколько всем будет лучше, если он сдохнет. Просто чудесно. Сказочно. В конце концов, этим ты тоже играешь на руку сволочам – подобного они и ждут, и жаждут. Такой развалиной легче управлять. Так к чему упрощать им задачу? Думай, тварь. Рассуждай. Хотя нет, это у тебя и так отлично получается, только вот обычно не о том, и результат тоже ни о чём. Для начала соберись-ка, тряпка. Возьми себя в руки. А то эдак действительно загнёшься – и не от чего-нибудь, а от собственной паршивой рефлексии, поставленной на бесконечный повтор. То-то смеху будет.

Джол криво усмехнулся. Юмор, конечно, висельный, но всё лучше, чем никакого. Уже хорошо: пациент пока не идёт на поправку, но состояние стабилизировалось. Хм, а это ещё чьё влияние – сестры или врачей в больнице?.. Не суть, впрочем, словно бы мало других забот.

Встряхнувшись, он встал, прошёлся по комнате. Эйфории от полного исцеления, от бесследно пропавших травм и болей, не хватило надолго. Верно толковал когда-то Квих: глупцы те, кто путает избавление от страданий, удовольствие чисто негативное, с положительным и наделённым собственным содержанием… Вероятно, если Тимна каким-то образом сумеет выпутаться из той западни, куда сам себя загнал, облегчение тоже будет кратким – привычка скоро возьмёт своё. Нет уж, для счастья мало восстановить статус-кво – его требуется улучшить.

Сейчас же статус-кво достигнут только в плане целости и здравости организма. В остальном же… Полный раздрай. Давай по пунктам, брат журналист.

К занятиям в университете вернулся – но с оговорками. Вернее, с кучей жирных минусов, которые утягивают баланс от «как было раньше» к «лучше б Длинный Враг приснился». Во-первых, пришлось бросить кружок Огмахала. При одной мысли о спуске под землю Джола начинала бить мелкая противная дрожь, а в глазах темнело. Во-вторых, как ни крути, упал в глазах доктора – тот ведь не раз предупреждал о самоволках и о необходимой под землёй осторожности. А легенда, которую навязал проклятущий Папаша Тринк, выставляла журналиста даже более безрассудным, чем он оказался в реальности. Соваться с расследованием в Ручейню, в одиночку… Надо же было додуматься! Огмахал явно был раздосадован и разочарован. В-третьих, отношения с едва появившимися друзьями тоже охладели. Они-то успели узнать Тимну получше преподавателя и уяснили, как скверно даётся ему искажение правды, так что заметили, что он чего-то явно не договаривает. «Ну да, кромешно», – скептически хмыкнул Ир-та в ответ на какие-то слова Джола, и тому захотелось в кровь разбить эту чешуйчатую морду. В конце концов, именно ильпанг нарисовался с окаянной картой Траска! Уж без неё журналист бы всяко не вляпался!

Ну вот, ну вот, и снова пошло перекладывание вины. Прямо как с Нати.

Ох, Нати…

За недели, предшествующие злополучному спуску, они действительно сдружились, сблизились. Ди, кажется, вообще успела заподозрить, что у брата завязался роман. Джол неопределённо хмыкнул, впрочем, с оттенком горечи. Возможно, к чему-то такому действительно шло. Им было интересно проводить время вместе, и порой Тимна ловил себя на мысли, что любуется линией шеи подруги или следит за пластикой её движений, хотя прежде не находил в долговязой фигуре девушки особого очарования. Как знать, к чему бы всё пришло – в любом случае дурак Джол свернул не туда и в итоге пришёл к Траску. Возврата уже нет.

Студент дёрнул себя за мочку уха – не плавно, как обычно в задумчивости, а резко, для надёжности крутанув и запустив поглубже ногти. «Прекрати это нытьё!» – прикрикнул он на себя. Наделал ошибок? Признаёшь их? Ну так прекращай стенать по пролитому молоку и думай, как их исправить.

Или как не наделать новых. Например, не оттолкнуть тех немногих близких, что ещё остались – уже хорошая и достойная задача. И не испортить ситуацию пуще прежнего собственными статьями – а значит, нужно брать горечь и злость под контроль и применить аналитическую сторону ума по прямому назначению, а не для перемывания костей самому себе по пятому кругу. Взвешивать последствия, оценивать, чем может отозваться то или иное слово. Вздох. Безусловно, легче сказать, чем сделать – и всё-таки это уже внятно сформулированная задача. Что-то, с чего можно начать.

Лёгкой она быть не обещает. Лезвие здесь обоюдоострое: нужно одновременно угодить подземным заказчикам и елико возможно меньше навредить общественности. Проскользнуть между двух огней. Не переоценивая собственной грации, Джол трезво предполагал, что начинание грозит с обеих сторон ожогами минимум второй степени – но даже так, это лучше, чем с головой кинуться в один из костров и там обуглиться, верно?

Вдох. Пауза. Выдох. Пауза. Вдох. Не открывая глаз, журналист покрутил кистями рук, размял пальцы. На душе всё ещё погано, но, кажется, он наконец-то нащупывает выход из апатии. Внутри слабо затеплился огонёк знакомого азарта – того, что всегда появлялся при виде непростой, но интересной задачи. С ним он готовился к экзаменам, штурмовал особо заковыристые учебные проекты и вёл расследование. Пускай он по уши увяз в помоях, это не повод сдаваться и безвольно ложиться на дно. Нет уж, ещё побултыхаемся!

Пока что Тимна не понял, что может предпринять – но время поразмыслить ещё есть. Завтра выходной. Послезавтра снова на учёбу, и наверняка где-нибудь в коридорах или во дворе какой-нибудь тлатчтль подкинет очередное требование от Тринка… Но перед этим он целый день будет предоставлен сам себе. Ещё недавно это означало бы очередной виток порочного круга рефлексии, жалости и презрения к себе. Что ж, будем надеяться, с этим покончено. Предстоят думы о деле.

А пока… сколько там времени, кстати? Ох ты. Давно поужинать пора. То-то так потроха крутит! Ещё бы не впадать в депрессию, если забываешь даже поесть… Ну или если избегаешь любого человеческого общения, даже с собственною сестрой. Пора прекращать. Прочь из берлоги, отринем тёмное логовище во имя света!..

Хотя не сказать, чтобы в остальной квартире было сильно светлее. Скорее уж напротив – к чему жечь свет там, где никого сейчас нет? По счастью, куриной слепотой студент никогда не страдал, да и передвигаться по родному дому мог с закрытыми глазами – за столько-то лет выучил. На миг накатили неприятные воспоминания о Длеозеопе, но тут же сгинули. Темнота здесь была родной, привычной. Не было ни давления бессчётных тонн породы, ни жадного зева бескрайних бездн, внешних и внутренних. Были спокойствие и уют, которые дарит только давно знакомое, обжитое место. Которые дарит дом.

А вот и свет в конце пути!.. Ди как раз вернулась с работы и тоже готовится к ужину, сооружает себе какую-то трапезу. Тем лучше – выход из затворничества сразу по двум фронтам. Вдруг вспомнилось, как они вот так сидели в начале учебного года – дождь, скандальный почтальон за окном… Будто бы целую вечность назад.

– О, а вот и ты! Я уж думала, ты там скоро паутиной зарастёшь. – За насмешкой сестры слышалось несмываемое облегчение. Новый укол вины: тревожится, даже не подозревая всех обстоятельств. А кабы узнала?..

Внимание Джола привлекла миска на столе – в ней лежали блестящие тёмные ягоды, явно только что намытые. Таких он раньше не видел.

– А это что? – заинтересовался он.

– Толливер через Квиха передал, – ответила Динири. – Тот снова в аптеку заходил… Кстати, спрашивает, можно ли завтра к тебе зайти.

Тимна напрягся… и вдруг неожиданно сам для себя ответил:

– А почему бы и нет. Давно не виделись.

Сестра вскинула брови, потом слегка улыбнулась:

– Кажется, тебе действительно становится лучше.

– А вы никак стали лучше ладить? – склонил голову на бок Джол. – Где сетования на монстров из шкафа и потерянную бижутерию?

Динири смутилась, что случалось не так уж часто.

– Пожалуй, я была неправа, – признала она. – В конце концов, ты верно говорил: думая плохо о линсардисте, я только делаю всем хуже. Кроме того… в конце концов, он один из немногих твоих друзей. Тебе сейчас нужна поддержка, и не только моя. Я же вижу.

Помолчали немного.

– Надо будет потом попробовать, – решил студент, смерив дары Аенария последним оценивающим взглядом. – Но сперва что-нибудь посущественней. Значит, нужно будет позвонить Квиху…

– Он сказал, что нет нужды, – поведала Ди. – Дескать, главное, чтобы ты принял решение, а уж он узнает.

– Видимо, часть какого-то очередного эксперимента, – понял Джол. – Вот ведь шимский мухомор, я сейчас понял, что действительно буду рад снова видеть этого безумца!..

***

Заголовок был как след от клейма. Казалось, жирные чёрные буквы ещё дымятся, смердят обугленной плотью; короткая строчка выжигает себя на дне зрачков, чтобы остаться там навсегда. Зажмурившись, словно от действительной боли в сетчатке, журналист потряс головой, пытаясь очнуться от тягостного сна, но проклятые слова никуда не делись: ТРАГЕДИЯ В ДОМЕ АЦУЛАХТОВ. Милосердным образом в статье не было никаких фотографий. Текст тоже не был щедр на детали, но тем лишь подстёгивал наиболее болезненный и мнительный пласт воображения.

Статья была на первой полосе «Сводки событий» – некрупной, но очень оперативной газеты, особенно когда дело доходило до происшествий громких и резонансных. Многое из того, о чём писала «Сводка», попадало и на страницы «Пробуждения»… вопрос, попадёт ли теперь, и что станет с самой газетой. Её владелец – Ирло Ацулахт, филантроп, просветитель, завзятый театрал и эксцентрик – был найден в состоянии полного помешательства среди кровавой бойни, в которую превратился его дом. Жена, двое детей и иногородний племянник – не выжил никто. Все улики недвусмысленно указывали на отца семейства.

Уже одного этого хватило бы, чтобы отправить Джола в ступор. Ацулахт – это икона. Образец. Человек, на которого равняются. Представить, чтобы он смог пойти на что-то подобное, было превыше человеческих сил – особенно если знал его лично, хотя бы чуть-чуть. Старый газетчик был самой радостью жизни в её наисветлейших проявлениях – куда уж такому сеять смерть!

Но ведь сюжет на этом не останавливался. Почерк, продолжала газета, совпадает с двумя десятками убийств, совершённых по всему городу за последние месяцы. По всей видимости, заключал журналист «Сводки», помешательство известного магната вызревало долгое время, ныне достигнув ужасающей кульминации. Как знать, спрашивал он, что довело некогда почтенного гражданина и столпа общества до подобного состояния?.. К счастью, подводил итог автор, теперь о безумце позаботятся в подобающем надёжном учреждении, и череда кровавых убийств сойдёт на нет. Жители города могут спать спокойно.

О нет. Тимна сомневался, что сегодня вообще заснёт, тем более спокойно. Его била такая дрожь, что зубы то и дело клацали друг о друга. Шаткое спокойствие, немалым трудом отвоёванное вчера, грозило снова рухнуть. И это он всего лишь проверил утреннюю почту!.. Что же дальше-то будет?!

Почта, уцепился он за спасительную мысль, почта и почтальоны. Тлатчтли. Не иначе как Нкайельт или кто иной из курьеров также куплены Тринком; это они специально, чтобы подорвать уверенность Джола в реальности и сломить всякую волю к сопротивлению… Наверняка газета – фальшивка, состряпанная на скорую руку специально для этого дела. Мелко хихикая от этой мысли, студент пролистал новостное издание. Что ж, печать выглядит вполне сносно для подделки, и остальные новости тоже на первый взгляд в порядке… С другой стороны, действительно, зачем же подделывать весь листок, если достаточно подменить лишь ключевую новость?

Что ж, это легко, совсем легко проверить… Достаточно выйти из дому, под солнце, под благословенную небесную синь, вдохнуть полной грудью воздух Гдароана – миазматический и грязный, и всё же такой упоительный в сравнении с затхлой мглой нижних каверн – и пройтись по ближайшим новостным киоскам и лоткам. Всё недоразумение незамедлительно разрешится.

Оно действительно разрешилось. Увы, не так, как надеялся журналист. Горячий, пронизанный зноем воздух сделался удушлив. Солнце померкло… нет, это просто облако наползло, но в столь точно выбранный момент, что Джол почти поверил, что это у него сейчас всё потемнеет в глазах от очередного панического приступа.

Трагедия Ацулахтов была повсюду. Запятнала страницы каждого издания. Разрывала воздух криком лужёных глоток на каждом углу. Нет, с растущим отчаянием понял Джол. Нет, не подделка. Такое не под силу никакому Папаше Тринку, он не мог в одну ночь скупить всю прессу города… Не могла быть и газетная утка – такая раскрылась бы очень быстро, и лишь немногие очень жёлтые издания рискнули бы опубликовать подобное, не проверив. Вывод напрашивался один: это действительно случилось.

Как?!

Почему?!

И какие ещё, к бесу, двадцать убийств?!

Ведь ещё недавно журналист не сомневался: что-то подобное ни за что не пройдёт мимо его ушей. Мимо его газеты. Такое нельзя, никак нельзя скрыть и замолчать!.. Но, похоже, можно – до той самой поры, пока не случится что-то особо громкое, что замолчать уже никак нельзя. Что-то, чего не скроешь – вроде исчезновения с глаз очень и очень публичной фигуры при очень и очень громких, отягчающих обстоятельствах.

И кстати, вкрадчиво заметил внутренний голос, напомнить тебе, кем был убийца? Кем работал? Вот-вот. Владельцем крупнейшей городской газеты. Газеты, на которую вкалывал ты сам. Человеком, который держал руку на пульсе всех событий. И определял, что из этих событий достойно попасть на страницы. Улавливаешь? Улавливаю, огрызнулся Джол, заткнись и не продолжай. Нет, ну ты дослушай. А то ведь снова спрячешь голову в песок, знаю я тебя. Я к чему веду – ну кому, как не Ацулахту, замалчивать собственные подвиги? У него для этого были все силы, связи и средства. А если что-то не попало на страницы «Пробуждения», этого как бы и вовсе не было. Блажь, пустая сплетня.

Заткнись, безнадёжно попросил Джол самого себя. Заткнись уже.

А ещё, безжалостно продолжал внутренний голос, напомню, что совсем недавно ты веровал чуть ли не в непогрешимость наших владык. Ну ладно, на Девятиокую поглядывал косо, не иначе как просто в пику сестре, но на государя подземелий чуть ли не молился. И ему тоже молился, хотя это уже дело десятое, у нас без этого никуда. И верил, что богатства Переправы неисчерпаемы, стабильность нерушима, а Карнавалу ничто помешать не может. Помнишь, что стало с той верой? Ага, была да вся вышла. Утекла водицей из Траска прямиком в Оршонлу. Одно сухое русло осталось.

Ну и мразь же ты, угрюмо думал Джол. Впрочем, ты – это я. Значит, я тоже мразь.

И ещё какая, охотно соглашался внутренний голос, но ты об этом за последние недели уже столько передумал, что эта тема давно перестала быть интересной. Давай-ка перестанем жевать сопли и вернёмся к составленной вчера программе. То есть продолжим применять аналитику по прямому назначению. Возобновим препарирование ситуации! Итак, Ацулахт скрывал собственные кровавые художества. Это вполне очевидно, но ставит косвенный, менее очевидный и более интересный вопрос. А что ещё он скрывал?

Захваченный этой мыслью, студент перестал разыгрывать внутренний диалог и приостановился в тени высотного дома. Странно иррегулярная кирпичная кладка напоминала нескончаемый лабиринт, из которого нет выхода. Действительно, ведь просто так обычно с ума не сходят. Этому, как правило, есть предпосылки. Напряжение. Потрясения. Что довело газетчика до подобного исступления? Какие тайны он знал, хранил, но скрывал от читателей? Что за знание оказалось настолько невыносимым, что сгубило блистательный ум?

Тимна в очередной раз сравнил себя-прежнего с собой-нынешним. Недавний восторженный студиоз от такого вопроса мог попросту отмахнуться. В конце концов, всегда лучше знать, чем не знать, верно? Девизами вроде «многие знания – многие печали» и «меньше знаешь – крепче спишь» глупцы оправдывают собственное невежество, только и всего. Теперь… Теперь он по меньшей мере готов был взглянуть на это с другой стороны. Он сам, на беду, соприкоснулся с краешком чего-то, чего лучше было бы не знать. И заработал в итоге свою порцию бессонных ночей. Убедился, что в Длодвотрааке и под ним есть секреты, которые лучше не тревожить, и в свои восемнадцать превратился в нервную развалину, вздрагивающую от каждого шороха.

Сколько таких тайн мог скопить Ацулахт – на его-то посту, за столь долгую жизнь?

Должно быть, ответы на этот вопрос ныне хранит один-единственный лысый череп, чей обладатель теперь буйствует и кричит в комнате с мягкими стенами, к северо-востоку отсюда, на Колодезной улице. Вспомнилось, как однажды обсуждали «Скорбный приют» с Толливером. Тогда зашла речь о безграничной силе сумасшедших, которым многое удаётся просто потому, что они даже не сомневаются – им не может не удаться! Страшно подумать, в какой компании очутился Ацулахт; страшно, что он угодил в неё по праву… Но в тот день двуглавый фламинго вбросил ещё одну, весьма провокационную мысль, кою Джол в тот раз предпочёл пропустить мимо ушей и не принимать близко к сердцу. Мысль как раз о правах – и о Праве.

«Не думаешь ли ты, – рассуждал тогда наследник волшебного семейства, – что владыки могут быть в этом очень на них похожи? Они свято уверены, что мир не может не подчиниться их капризам. И мир, само собой, подчиняется. Не является ли Право результатом особой формы безумия? В конце концов, много ли ты способен припомнить вменяемых владык? Крайяносом правят преимущественно безумцы. Способные подправлять законы самой природы в меру собственного разумения… или же неразумия».

Коли так, думал понуро идущий к дому Джол, что же за существа в таком случае нами правят? Что за твари? Уж если простой, смертный безумец способен учинить такое… И ведь пришёл он к этому, наверняка насмотревшись на безумства иного, подлинно божественного размаха. В конце концов, в чьих ещё интересах может быть сокрытие неприглядной правды? Боги, Дневные яко же Сумеречные, могут подкидывать своим вассалам подачки, но в конечном счёте смертные остаются лишь пешкою в их игре.

Подобной пешкою мог оказаться Ирло Ацулахт.

Ею мог быть и Джол.

Хотя его трясло от воспоминаний о вечере в обществе Папаши Тринка и его громил, он возвращался к ним вновь и вновь. Прокручивал раз за разом, помимо воли разбирал каждую фразу опасного диалога. А косматый недомерок помимо прочего спросил следующее: «Кстати, а ты точно не провокатор?» И добавил, что Тимна может сам об этом не знать: дескать, на их ярусе вечно голова оказывается нараспашку, и сквозняком чего только не занесёт.

Сейчас эта мысль пугала его своим правдоподобием. В конце концов, для начала, откуда вообще взялась мысль пойти на поиски Траска? Её подбросил Ир-та, найдя карту в свободном доступе, там, где её никак не могло быть… Совпадение – но такое, что как раз во власти государя подземелий. Что стоило божьей марионетке провести лёгкую перестановку в библиотеке, поместить том там, где его кто-нибудь обязательно заметит? А дальше… Тринк прав: в нижнем Гдароане бездны души и подземная тьма становятся одним целым, обмениваются неясными шёпотами и таинственными прозрениями. Джол испытал это на собственной шкуре при первом же своём визите в Длеозеоп. Тогда его это восхитило, но и напугало тоже, потрясло своей чуждостью. Дальнейшие экскурсии притупили страх, заставили поумерить бдительность, воспринять присутствие Ур-Ишан-Азарила как должное… В самом ли деле Тимна отличал в тот день, кто вкрадчиво шепчет ему на ухо, уговаривая пройти чуть дальше, исследовать тот поворот, сделать последние шаги?

Был ли внутренний голос его собственным?

Возможно, Джол Тимна и впрямь был провокатором. Возможно, государь подземелий отправил его в Оршонлу, надеясь получить ответный рычаг давления на Онгира Мезенга и его присных.Коли так, у него не получилось… А может быть, наоборот – получилось? Простая мысль, которую давно пора бы усвоить: ты не видишь всей картины. Жизнь изо всех сил пытается тебя этому научить, но ты упрямо отворачиваешься. Кому дано знать цели, что преследует Ур-Ишан-Азарил? Вполне возможно, они недоступны не только Джолу, но и Тринку. Может, хозяин Гдароана добился своего – мы просто этого не заметили…

Заметим ли когда-нибудь?

Возможно, что и нет, с нарастающим пессимизмом решил журналист. Возможно, признак удавшейся игры именно в том, что её не замечают. Вот когда что-то идёт не так, когда силы этого мира перестают заботиться о красивой игре и вцепляются в голую выгоду для себя – тогда начинаются катастрофы и потрясения. Лесные войны. Похищение подземной реки. Или бунт окраин. Но даже потом рябь утихает, словно её и не было. К Граду Забвения все уже привыкли, и никто не задумывается – какая чёрная тайна лежит в основе его появления? Что вообще происходило в этих местах все долгие века, не охваченные историей Переправы? Отчего их предпочли вычеркнуть из памяти и хроник?

А что не попадает в них прямо сейчас? Судя по всему, многое – должно быть, куда больше того, с чем студент на свою беду успел столкнуться. Если уж мы способны закрывать глаза на кражи и серийные убийства, на раздоры богов под самыми нашими ногами и проклятый район в шаговой доступности – сколько ещё всего мы упускаем, быть может, прямо у себя под носом?

Однажды Джол нечаянно вообразил Еккуиха Биллихо тлатчтлем. Сейчас он, вполне намеренно, вообразил им самого себя. Представь себе, что ты паук… Да, так даже лучше – обыкновенный паук, мелкая, едва видимая глазу восьминогая тварь. Мир изменяется радикально. Да, он становится опаснее – но и сложнее. Прибавляется целое новое измерение, отвесные стены превращаются в ровные прогулочные пространства – и открываются тысячи путей, о которых все эти двуногие орясины даже не думают. Трубы и перекрытия, щели и трещины. Внутри каждого дома скрывается целый город, микрокосм служебных пространств, куда зачастую нельзя и руку просунуть. Обыкновенно их игнорируют, как всё, не представляющее непосредственного интереса – а там тем временем кипит своя, потаённая жизнь. Протягиваются белые ажурные сети, откликающиеся на малейшее касание; снуют своими зловещими тропами мокрицы; выпускает новые гифы настырная плесень. Иногда, пущенные на самотёк, эти тайные биомы вполне способны отравить человеку жизнь, выжить его из собственной постройки, оставив победившую экосистему властвовать безраздельно.

Такие щёлки и трещинки, оазисы Иного, повсюду окружают нас каждый день, надёжно укрытые пологом безразличия. Но нет ли вокруг других, куда более крупных? Не щелей, но подлинных разломов в надёжных стенах повседневности? Широченных прорех в ткани общественного бытия? Там, куда просто не смотрят, где не принято поворачивать голову и комментировать вслух подозрительные звуки… Где что-то делается, как заведено, просто оттого, что заведено, и никому в голову не приходит спросить – а как, когда, отчего возник этот обычай? Куда, наконец, просто не проникнуть, не пролезть, не протиснуться; куда попадают лишь те, кто знает тайный, забытый всеми прочими маршрут…

Вот запертая подворотня. Отгородились ли жители двора от внешнего мира – или отгородили мир от чего-то, что скрыто в нём? А этот двор открыт, Джол хорошо его знает – и знает, что старый флигель, забор и глухая стена дома образуют узкий тупик, который не сразу-то найдёшь. Дети порой используют его для укромных встреч, но ведь дети вырастают и едва ли забывают тайники своего детства – для чего этот закуток может пригодиться некоторым из них? Что можно найти, порывшись в завалах раскрошенных кирпичей и битого стекла? А как насчёт мансарды в том доме? Почему в ней который уже год заколочены окна?..

Тимна шёл сквозь странный, лишь наполовину знакомый город. В каждом предмете виделось нечто чуждое, прежде незаметное. Всегда ли уличные фонари казались такими вытянутыми? Отчего радиатор и фары автомобилей так навязчиво располагают в карикатурном подобии человеческого лица? Что значат эти пометки на стенах домов? Некоторые шифровки кажутся слишком замысловатыми, чтобы просто указывать ремонтникам на трубы отопления и иные коммуникации… С кем они коммуницируют на самом деле? Трава, пробивающаяся сквозь асфальт, казалась далёкой чащей где-то за разомкнутыми границами. Трубы на крышах наводили на мысль об угловатых грибах, увенчавших громадный пень.

Разломы, зазоры и разрывы, думал Тимна, приближаясь к дому. Когда-то, идя из университета, я размышлял, каково это: уметь ориентироваться в море сплетен, быть способным проследить любой слух до его источника. Теперь я поставлю вопрос иначе: каково уметь находить дыры, которые все игнорируют, и смотреть в них, не отворачиваясь? Каково видеть не только парадный плащ жизни, но и его драную подкладку? Уметь читать скрытые от посторонних швы? Делать по ним далеко идущие выводы? Каким одеяние было изначально, как пришло к такому состоянию, что будет дальше – и как это можно исправить?

Вот настоящая история и настоящая журналистика, мрачно подумал студент. То, чем балуюсь я – детский лепет.

Почти у самой аптеки Джол едва не споткнулся – там нёс своё дежурство постовой. Под рёбра кольнул давний, детский страх. Теперь, вполне возможно, сам побывав марионеткой государя подземелий, он хорошо понимал, как можно испытывать ужас от них во взрослом возрасте. Можно ли найти более наглядный символ беспомощности? Показать: думайте о себе что угодно, но на деле вы не более чем куклы, и от этого знания вам никуда не скрыться?..

Деревянное лицо манекена повернулось к студенту. На краткий миг перепуганный журналист уверился: сейчас постовой подмигнёт. Или приложит палец к губам. Или как-то иначе намекнёт: я знаю, о чём ты думаешь, и ты совершенно прав, но, пожалуйста, между нами. Зачем прочим видеть нити, на которых они танцуют?

Нет, ничего подобного. Уделив прохожему едва пару секунд, манекен-часовой вернулся к наблюдению за дорожным движением.

По лестнице Тимна взбирался быстрее обычного.

***

Немудрено, что после подобного начала дня мрачные мысли уже не отпускали. Но, по крайней мере, они не были очередным витком затянувшегося самоедства, так что Джол был благодарен уже и такому развитию событий… «Событий внутренней жизни», – торопливо поправил он сам себя. Радоваться тому, что случилось с прославленным Ирло и его семьёй, он не сумел бы и за все блага мира.

Да уж, думал он, это событие всяко на благо не вывернешь. Грандиозная потрава общественного сознания уже произведена, не подкопаешься, ничем не оттенишь. Интересно, сколько ещё горожан придёт к тем же выводам, что Джол? Задумается, что ещё газетчик скрывал и какие кошмарные откровения довели его до сегодняшнего утра? Достаточно не так уж многих светлых умов, неспособных удержать язык за зубами, чтобы этот вопрос разлетелся повсюду – а там и глазом моргнуть не успеешь, как на него выдумают три десятка ответов, один страшнее другого.

И с этим ничего не поделаешь. Да и что тут поделать, коли сам Тимна бессилен был удержаться от болезненных фантазий? То и дело он помимо воли задавался вопросом: а каково было жертвам? Представлял, как из полумрака выступает знакомая грузная фигура, глаза горят ярче обычного, с нездоровым оживлением, в руках…

Дверца шкафа скрипнула. Словно во сне, оцепеневший Джол следил, как оттуда выступает Ирло Ацулахт, в точности такой же, как он сейчас вообразил. Стёкла очков зловеще сверкнули на свету, прикрывая пожар безумия в синих глазах, но взгляд студента был прочно прикован к оружию в правой руке. К громадному, окровавленному тесаку…

Задушенно вскрикнув, студент отступил на шаг, оступился, едва не упав.

– Ну, знаешь ли! – укоризненно проскрипел страшный гость. – Ты это брось!

– Квих?! – Непередаваемое облегчение. Журналист с шумом выдохнул. – Прости, я тебя несколько позже ждал.

– Ты просто перестал следить за временем, – укоризненно ответил линсардист, почти целиком состоящий из туманных циферблатов, не считая смутно знакомого усатого лица. – Впрочем, оно такое, ему только дай волю… Сам убедился.

Стрелки на составлявших тело Квиха часах шли вразнобой, а некоторые и вовсе крутились в обратную сторону. Сочленения-суставы то и дело угрожающе поскрипывали, и на пол тонкой струйкой сочился бурый песок.

– Ты тоже брось, – посоветовал журналист, разглядывая авангардную конструкцию. – Это сейчас не моё воображение шалит, отвечаю.

– Эксперименты, друг мой! – развёл философ руками из трубок и змеевиков, тело – бурлящая химическая лаборатория. – Они сказываются. Нельзя усвоить знание и не измениться; мы суть то, что мы едим…

– Это да, – нехотя признал Джол. Слова гостя оказались неприятно созвучны сегодняшним рассуждениям. – Ладно, никто вчера не ожидал, что денёк выдастся таким… поганым. Новости ведь слыхал?

– Как не слыхать, – тоже помрачнел Квих. Как ни странно, в сгустившихся угольных тенях он стал куда больше походить на человека, хотя и набросанного грифельным карандашом. – Знаешь, не верю.

– Во что? – Джол безрадостно хохотнул. – В то, чему нашлась куча свидетелей?..

– Свидетели были у итога, – поправил философ. – Вопрос, как к нему всё пришло. Ну серьёзно, столько преступлений без единой зацепки, и вдруг такой показательный прокол? Да ещё в собственном доме, где замести улики легче всего?.. Так гладко, что даже нелепо, знаешь ли! Не сомневаюсь, что Ацулахта подставили.

Джол подёргал себя за мочку уха.

– Ещё раз. Ты – и не сомневаешься?..

– Не подначивай, – попросил Квих. – Есть, как говорится, сомнение и сомнение. Одно – необходимый инструмент познания, а от другого рукой махнуть до предательства. Друзьям и в друзей нужно верить. Иначе не грош ли цена такой дружбе?..

Решив поскорее убраться со скользкой темы, пока тягостное самокопание минувших дней не возродилось в кошмарной форме беседы с метафизическим зеркалом, Тимна спросил:

– Но если подставили, то как? Да и кому, зачем это понадобилось?..

– Не знаю точно, зачем, – признался Квих, – но вот по остальным пунктам у меня есть определённые… подозрения. Нет, не такие, как ты думаешь.

– Откуда ты знаешь, о чём я думаю?!

– Не то чтобы знаю… Сложно объяснить, в общем. Говорю же, эксперименты. Но если я сейчас начну излагать, да ещё и без достаточной доказательной базы… Тогда ты точно нафантазируешь такого, что небо над Башней с овчинку покажется. Нет уж, лучше я сперва как следует разберусь, чем буду стращать тебя необоснованными догадками.

– Как будто от этих твоих намёков не бежит мороз по коже, – огрызнулся Джол. – У тебя вон уже клыки торчат.

– Ну и славно. Удобнее будет выгрызать доказательства.

– И как же ты намереваешься их выгрызать? – Журналист помимо воли заинтересовался. – Откуда?

– Времени, как я уже сказал, только дай волю. – Квих лихо подкрутил стрелки усов. – Город, понимаешь ли, помнит. Вот я и прогуляюсь по чужим воспоминаниям.

В отдалении что-то гулко ухнуло. Оконные стёкла мелко задребезжали.

– А это ещё что?.. – не понял Еккуих. – Землетрясение?..

– Думаю, это начало конца, – ответил Джол с изумившим его самого спокойствием. – Похоже, у города начались судороги.

Глава 3

Много странного и жуткого происходило в Длодвотрааке в те смутные дни. Что-то оставалось почти незамеченным. Что-то замалчивалось. Что-то обрастало слухами и искажалось в конце концов до полнейшей неузнаваемости. Но случалось и такое, что отказывалось скрываться. Что прорывалось сквозь все слои умолчания, цензуры и вымыслов, прорастало из завалов ни к чему не обязывающей болтовни, вторгалось грозной нотой в информационный шум. Мимо чего никак не удавалось пройти – и потому об этом вскоре узнавали все, как бы крепко они ни жмурили глаза и ни зажимали уши.

Трагедия в доме Ацулахтов была из этой категории. Её нельзя было ни замолчать, ни утаить, ни скрыть под наносами шелухи. Сенсация десятилетия: просветитель и меценат жестоко убивает собственную семью! В точности так, как убили ещё две дюжины жертв по всему городу! Что значит «каких ещё жертв»?! Тех самых! О них судачат от Ветвистой до улицы Призраков! Почему прежде не было ни слова в газетах? Да что вы, смеётесь, что ли?!

Ядовитые слова клокотали, множились, сливались в единую отравленную реку. Чёрное течение фактов и домыслов струилось через город, сталкивалось с другими, порождая губительные водовороты. Они подхватывали сознания обывателей, словно щепки, и те тонули, чтобы уже никогда больше не всплыть.

Море бурлило за самыми окнами, захлёстывало крышу, и господин полномочный посол едва поспевали за переменами. Стоило составить подробную лоцию течений и рифов городской мысли, как выяснялось, что она уже устарела: там новая отмель, тут просело дно, здесь и вовсе пробудился подводный гейзер. От этого господин и-Цаан разом падали духом и впадали в лихорадочную, азартную ажитацию. Последняя кричала: вот он, вот он, повод применить наконец все природные дарования, блеснуть во всю мощь! Но неизменной спутницею её была досада, смутная, но несомненная – ведь всех врождённых талантов и усвоенных навыков едва хватало, чтобы держаться на плаву, но никак не отслеживать все нюансы обстановки. Удержись-ка с нею в ногу, когда ноги не касаются дна!

– Река сурово бьёт копытом! – клацал клюв. – Ручей подкован камнем скользким, сопливо-водорослевый цвет под стать детишкам великана! А на кусачего льва не рассчитывай!

Господину послу снилось, будто по потолку кабинета расползается белёсо-жёлтая бугристая плесень, формируя карту болезненных гористых континентов. Очертания новых земель на всякий случай зарисовывались – впоследствии они могли оказаться критически важны. Подписав датой и временем очередную карту, господин и-Цаан убирали её в папку и возвращались к иным делам – а дел было много, много больше, чем можно было предположить.

Ведь должность посла Сокатль-ни-Мальха – это не только участие в Ассамблее, отслеживание капризов здешних владык и кулуарные игры с другими обитателями Посольской улицы. Невеждам кажется, что этим всё и исчерпывается, меж тем как на деле это лишь малая часть работы! О нет, у представителя философствующего государя куда более обширные интересы, которые располагаются в области воображаемой политики.

Разумеется, любая политика сама по себе так или иначе воображаема, будучи продуктом нездоровых измышлений тех, кто ею занимается. Но большинство жителей Крайяноса склонно отдавать внимание лишь тому небольшому срезу, который кажется чуть менее воображаемым, чем другие. Их занимают грозные владыки, тайные советники, главы департаментов и канцелярий, словом, всевозможные серьёзные, строгие дамы и господа в официальных нарядах, с бумагою и печатью наперевес, призванными придать их играм некоторую значимость.

– Ноль и крест обходят с флангов! – каркал клюв. – Белым полем, синей пеной пусть соцветие несётся!

Господину и-Цаану грезились вереницы клерков, с занятым видом несущиеся через снежную круговерть. Никто из них не обращал внимания на призрачные фигуры, кишевшие в пурге, повсюду занимавшиеся собственными делами. Сон был столь возмутительно поверхностен, так вторил бодрствующим мыслям, что от него хотелось отмахнуться. Но это, разумеется, означало уподобиться тем, кто отмахивается от невидимых измерений дипломатии.

Не так рассуждают просвещённые подданные Атла-Чакани. Всякий, прошедший патафизическую школу, тем паче окончивший университет, знает – всё равноправно. И потому не следует игнорировать другие области политики – совершенно воображаемые, идеальные, не скреплённые ни одним договором, ни одной печатью, подчас ни одним живым участником. Город – это не только правители и жители, а также прослойка функционеров между ними. Это ещё дома – и составляющие их стены, окна, предметы мебели. Птицы, звери и насекомые – домашние и дикие. Деревья и кусты. Мусор – оседлый и бродячий, несомый ветром или другими силами, о которых мало кто даёт себе повод задуматься. Тени всего вышеперечисленного. Другие тени, у которых нет хозяев, только ареал обитания. Надписи на стенах, стоящие за ними идеи и прячущиеся за теми бесплотные настроения, что скрытно шныряют с чердака на чердак, осторожно спускаются ночами и долго что-то нашёптывают на ухо спящим.

Быть послом в каком-то городе – значит, представлять свою родину перед всеми вышеперечисленными. И это отнюдь не символическая обязанность, не простая формальность. Иногда приходится вступать в самые настоящие переговоры. Разумеется, в той степени, в какой в политике хоть что-то бывает настоящим.

– Горит сиреневый огонь, пылает ярким полукружьем, и сыплет муравьиный дождь за шиворот сырой горошек! – надрывался клюв. – Пятое колесо! Восемнадцатая нога! Три кривых сосны утопились в озере, но их отражения выбросило на берег!

– Спасибо за изысканный комплимент, ваше превосходительство, – с усмешкой отвесил полупоклон Зазеркальщик. Господину и-Цаану снилось, будто собеседник исходит фиолетовым пламенем, ослепительным и искрящим, как от магния, и ни на мгновение не остаётся неизменным, а с нагретого таким образом потолка и в самом деле сыплются разнообразные дребезги и прочая дребедень.

То был ещё один посол – более того, в какой-то степени он был идеальной манифестацией этого понятия. В конце концов, что такое «посол»? Это определённый статус, который зиждется на общественной конвенции; соответственно, для его существования требуется признание – не только со стороны пославшего, подкреплённое пресловутыми бумагами, печатями или иным набором регалий, атрибутики и мишуры, но и со стороны принимающих, согласных на правила игры вроде дипломатической неприкосновенности и заместительной функции. Если эти условия не соблюдаются… какой же ты тогда посол? В лучшем случае ты пустое место, в худшем – подозрительный иммигрант с возмутительными претензиями.

Его благородие Зазеркальщик, виконт Витражный, воплощал эти слова поистине буквально, поскольку послом лорда Линсадро был, разумеется, линсардист. Для тех, кто соглашался признать, что с безумным миром на озёрном дне можно иметь хоть какое-то подобие дипломатических отношений, Зазеркальщик был полным отражением их представлений об этих отношениях – или хотя бы их подобии. Для тех, кто о такой возможности не допускал даже мысли, лорда Витражного попросту не существовало. Тот не унывал – в конце концов, у его повелителя действительно были крайне странные воззрения на внешнюю политику. Как и на внутреннюю, коль уж на то пошло.

– Внутри, снаружи, здесь и всюду! – клацал клюв. – Зелёный вихрь мелет кости, не нужно путать соль и му́ку! Божественная мудрость проявляется в рассеянном свете!

Во сне господина посла его благородие менял обличья, будто картинка в калейдоскопе. Наяву, на глазах у посла, он оставался самим собой – благообразным стариком в некогда щеголеватом, хотя давно уже не модном костюме. В глазах жителей Сокатль-ни-Мальха, привычных созерцать два мира сразу, линсардисты получали редчайшую роскошь – возможность быть увиденными как есть, невзирая на непрекращающийся поток метаморфоз. Ничего удивительного, что всякий официальный посланец озера старался наладить как можно более дружеские отношения с местным коллегой из Сокатль-ни-Мальха.

А потому в Длодвотрааке, где мало кого интересовал город Витражей и его фантазмы, его посол был скорее ещё одним осведомителем господина и-Цаана. Виконт, проводящий жизнь в отражениях и исколесивший сомнические тропы, как ни один городской визионер, был столь густо замешан в воображаемую политику, сколь это вообще возможно. Он знал, о чём сговариваются числа в гроссбухах ростовщика на Долголетней и антиквара на улице Змееносца, никогда не встречавшихся друг с другом. Он знал, что на чердаке дома в безымянном переулке испитой бедняк в седьмой раз за последние два года вылезает из петли в последний момент, дивясь, откуда взялись силы жить дальше; знал, как это связано с полустёршейся надписью в глубине университетских дворов и подозревал, что случится, когда от неё не останется и следа. Он видел, кто встречает выпивох на той стороне левангойной кисеи, и почему многие из них потом вздрагивают, завидев кого-то в зелёной одежде. Он знал очень, очень многое, с каждым днём выяснял всё больше – и с готовностью делился с высокочтимым коллегой, принося свёртки слухов, снов и видений.

– Право же, не обращайте внимания на клюв, – не менее учтиво поклонились господин и-Цаан. – Вы знаете, в этих стенах вам всегда рады и всегда с готовностью приютят, когда назойливость внешнего мира утомит и наскучит.

– И брюхо вспучит! – поддакнул клюв. – Дымятся дыры диареей, дыхни, дурак, дуплистым дубом! Дёрн – оторочка для чёртовой мантии, рога наточены и раззолочены, расхаживает, вражина, выискивает слабины – кому хвост накрутить, кому желудей скормить?

Во сне господина посла его благородие Зазеркальщик рассмеялся, головою рогатой тряхнул, копытом притопнул. Наяву лишь усмехнулся в усы да чуть заметно покачал головой.

– «Внутри, снаружи, здесь и всюду», – процитировал он. – Какая разница? Покой нам даже не снится, мы оба прекрасно это знаем. Не будем лишний раз расшаркиваться, ваше превосходительство – смотрите, вот свежайший улов.

Опустив руку в карман, виконт Витражный извлёк оттуда пёстрый свёрток, не то округлый, не то угловатый, не то комковатый, короче говоря, совершенно бесформенный, а то, быть может, обладающий всеми формами сразу. Материал его тоже не поддавался ни малейшему осмыслению, на вид и ощупь напоминая решительно всё что угодно, от невесомой ткани до необработанного камня.

– В этот раз больше обычного, – констатировали господин и-Цаан, получив этот необычайный груз и взвесив в руке. – Не могу сказать, будто меня это не тревожит.

– Пляска теней в опустевшем вагоне! – каркал клюв. – Не оглядывайся, не смотри, не думай! Царапины на кафеле описывают последний день, но как быть с мокрицами, они не знают!

Господину послу снилось, будто что-то косматое шевелится и бормочет под столом, изредка вытягивая из-под него длинные суставчатые лапы, чёрные в алую крапинку. Над каждым растением в горшке висела неяркая радуга. Учтиво побеседовав с его благородием ещё несколько минут, господин и-Цаан оставили его растворяться в солнечных бликах и перешли в другой кабинет, где, как выяснилось, уже поджидал террариум с жабою, доставленной от Йонсома Толливера. Что ж, прекрасно: так обзор ситуации будет более полон. Вместо того, чтобы привычно вложить полученный от Зазеркальщика свёрток себе в клюв, господин полномочный посол скормили его присланной жабе. Дожидаясь, пока послание усвоится, господин и-Цаан побродили по кабинету, хмуро разглядывая пляску алых и чёрных ромбов на шкуре собаки. Та явно снилась, но на удивление назойливо – пахла псиной, виляла хвостом и бегала тоже хвостом, пронзительно скуля, после чего попыталась укусить его превосходительство за руку. Возмутившись подобным ходом, господин и-Цаан щёлкнули собаку в нос, отчего та не удержала целостность и сместилась в сторону голубя, восседающего на пёстрой черепахе. Решив, что подобное сочетание будет менее докучливым, а времени прошло уже достаточно, господин посол схватили жабу и отправили в клюв.

– Заклинание землистых скал!.. – успел клацнуть тот прежде, чем перекусить добычу и отправить перевариваться в тёмные недра рассудка, предрассудка, безрассудства, злосуждения и померанцевых полумыслей. Присев в кресло, господин полномочный посол прикрыли глаза и принялись изучать свежайшую партию слухов, домыслов, недомыслий, дремотных наваждений, навязчивых фантазмов и полуоформленных маний, витающих от макушки Шпиля до третьего яруса Длеозеопа.

Снилось, будто жаба лежит на столе, препарированная, и весь её пищеварительный тракт вытащен наружу, формируя сложный узор на основе двух разновеликих спиралей. Потроха прозрачны, словно из горного хрусталя, и по ним медленно, с гудением перемещаются светящиеся золотые мухи, а может, шмели – это пакет его благородия раскрылся, выпустив своё содержимое наружу. Зелёные буквицы послания Толливера, раскорячившись, словно тараканы, ползают по стенкам туда-сюда. Порой насекомые разных видов сталкиваются, с любопытством трут друг о друга лапками, снова продолжают кружение. Господин полномочный посол внимательно разглядывали пути, которыми перемещались членистоногие слухи, порой делали аккуратный надрез, запускали внутрь пинцет и доставали какого-нибудь жучка, чтобы изучить поподробнее, на свету, с увеличительным стеклом.

В северном дикоземье прекратила существование опасная разбойничья шайка, причём расправа была ужасно жестокой, при участии не то демонов, не то колдунов, не то тех и других разом. На улицах града Забвения видели камелопарда, его морда на длинной шее заглядывала в окна верхних этажей. По всей Переправе какой-то скиталец скупает у детей мёртвых насекомых. Памятник Ио-нде пожирает мелочь из карманов проходящих мимо; судачат, что он не успокоится, пока не приберёт всё, что владелец роздал при жизни. Под землёй впервые за последний век снова раскрылся Пятый Кокон, и то, что оттуда выходит, вселяет ужас в печени и лимфоузлы окрестных жителей. Пьеса, над которой сейчас работает Раккалайде, в точности предсказала трагедию в доме Ацулахтов, и это ещё только второй акт из пяти. Проповедников из Огненной долины видели сговаривающимися с агентами Калса. Шляпник с улицы Трилистника бесследно пропал, оставив детям наследство, вдесятеро превышающее самые смелые оценки его прижизненного капитала. Должно быть, каким-то образом он украл из казны фонд, отведённый под Карнавал этого года – что теперь будет? Кто-то недавно платил большие деньги, чтобы посмотреть, как ракчамая забираются в маленький ящик и выбираются оттуда – об этом прослышали все косматые плуты города, и, кажется, ни один не отказался. На проспекте Амарру прорвало канализацию, трое утонули в нечистотах. Где-то тлатчтли сожрали хекля, не оставив даже костей. В центральном Валитане десятки местных видели змеиные свадьбы, совершенно вне сезона. Ухламлоты подкараулили и избили художника по фамилии Даогил. По другой версии, Даогил торжественно сжёг свежайшую неоконченную картину и сам вступил на тропу единения. Если стирать одежду и сумки только в воде из Девятиокой, без чистящих средств, из карманов ничего не сумеют украсть. В водопровод произошла утечка смертельно ядовитых химикатов с улицы Дыма. Нет, это не утечка, а сознательный план господина подземелий по сокращению населения. Никто не обращает внимания на мёртвых ворон и бездомных зверей, а зря – кто-то продолжает потрошить их со знанием дела, как потрошил все месяцы убийств; Ацулахт невиновен, настоящий преступник продолжает расхаживать на свободе, лишь с трудом сдерживая себя. Трое из преподавателей университета тайком продают студентам наркотики. Богачи устраивают в городе Водных Песен странные оргии по адресу, который существует только при новой луне – в остальные дни его невозможно найти. В городе Облаков Разума начали производить маски, которые сводят носителей с ума, и планируют распространить их по всему городу – если не отменить Карнавал, он обернётся кровавой бойней. На обоих берегах слышали подземные взрывы, дома начинают проседать…

Открыв глаза, господин полномочный посол обнаружили себя спускающимися по лестнице. Укоризненно покачали головой, но не сбавили шага. Из пёстрых мазков краски понемногу проступала картина, и всё же их было недостаточно – требовалось добавить, чтобы толком понять замысел.

– Этюд в лиловых тонах! – каркал клюв. – Почему мы не отличаем полутень от полусвета? Богемный паркет знает поступь высших чинов, но только рояль её задаёт!

Господину и-Цаану снилось, что стены вокруг – болезненно-желтушного цвета, испещрены синяками и медленно, конвульсивно вздымаются и опадают, превращая лестничную клеть в некое подобие нездоровых внутренностей, например, больного кишечника. Сквозь сипение раздувающихся мехов – а может, лёгких? – откуда-то издалека смутно доносилась плясовая, исполняемая на пианино.

Лестница выводила к чёрному ходу, а тот, в свою очередь, к заднему двору посольства. С линялого неба накрапывал мелкий холодный дождь, чахлое деревце у ограды лениво отмахивалось от ветра. Два мусорных бака были переполнены и частично вывалили своё содержимое наземь, скопившиеся отходы издавали сладковатый дух тухлятины. В глубине бесформенных куч что-то шевелилось – это могли быть крысы, но господин полномочный посол знали лучше.

– Сокатль-ни-Мальх соблюдает договор, – размеренно провозгласили они, опуская в средоточие тления стопку затёртых листов – черновик протокола заседания, откуда, невзирая на множество помарок, можно было узнать все основные вопросы, что там обсуждались. По правилам, такой документ стоило бы уничтожить – но сделать это можно было по-разному. Например, пожертвовать тому, кто никогда уже не выпустит из своей хватки, а в обмен может поведать что-то не менее интересное.

В сложных мирах воображаемой политики осведомители господина и-Цаана – сами по себе дипломатические фигуры определённого калибра, послы посла, посредники в связях с иными формами бытия и сознания. Йонсом Толливер, не человек и не птица, но оба сразу, витающий в облаках разума и говорящий с ветрами. Его благородие Зазеркальщик, виконт Витражный, линсардист, знаток пространств позади отражений и на изнанке сонных грёз. И многие другие помимо них…

Например, Сорный.

Сорного видели многие – хотя бы краем глаза, но мало кто в него верил. Он был городской легендой, и никто не мог с уверенностью сказать: его ли необычайная жизнь вошла в фольклор, или же миф потребовал воплощения и в конечном счёте его нашёл? В последнюю очередь мог ответить на это сам Сорный, чья память обычно простиралась не слишком далеко.

Если точнее – ровно до момента присоединения старейшего на данный момент куска мусора.

– Остерегайтесь фонтанов кипящего кефира! – клацал клюв. – На небе и на земле мало вещей гаже пророщенных облаков, поспеши передать панспермию по эстафете! Почесав сенную копну, опасайся овсяных блох!

Господину полномочному послу грезилось, будто мусорный завал приходит в движение, посверкивает изнутри неярким таинственным светом, выплёскивает крохотные струйки пыли, трухи и перебродивших жидкостей… А, впрочем, происходившее наяву не слишком-то отличалось. На глазах у его превосходительства из коробок, банок, бутылок, объедков, мёртвой травы, бумажно-тканевых обрывков и сношенной обуви складывалось нечто, отдалённо напоминающее человека… невеликую, кособокую, бесконечно уродливую скульптуру на тему человека – или, быть может, всех присущих ему недостатков. Всей грязи, порочности, разложения, противоречий…

С порочностью Сорный мог бы поспорить, найди он в полемике какой-то смысл, но всего остального в нём хватало.

Сорный, порой именуемый ещё Сорняком, на самом деле был не столько «он», сколько «оно» – пола у него не было, по крайней мере теперь. Насчёт прошлого мнения расходились. Одни говорили, что некогда он был бездомным: человеком, рафкарием или даже просто бродячим псом, который сдох в мусорной куче и не нашёл успокоения, перейдя в подобное странное существование. Иные настаивали, что необычайная участь постигла нби, который попытался преодолеть износ камня и следующее за ним неизбежное угасание, включив в свою структуру окружающий сор в надежде стабилизировать им свои искажения – и отчасти добился успеха, но перестал быть нби, превратившись в процессе в нечто совершенно иное. Третьи, наконец, судачили, что этот странный дух сам зародился среди отбросов, слившись из обрывков воспоминаний, выброшенных вместе с ними, сделавшись чем-то вроде крохотного владыки, хозяином всего, что не нужно никому больше.

– Троекратное восхваление властелину вони! – каркал клюв. – Воля ваша, розовый закат меж зелёных ветвей может дать нездешний спектр! Негативный нектар может оказаться позитивней синей амброзии!

Господину и-Цаану снилось, будто из щелей между камнями ограды льётся червонное вино, с небес же изливаются призрачные синие струи. Его превосходительство наклонились к Сорному, позволив довольно раскрытому клюву вдоволь нахлебаться бесплотного питья. Сорняк пах землёй и гнилью, между мятых картонок и разбитого стекла сновали желтоватые былинки и травяные хвосты, в глубине сшитого из отходов тела временами неясно что-то посверкивало.

– Грядёт. Грядёт, – невнятно прогудел Сорный, покачиваясь из стороны в сторону, издал какой-то нутряной скрежет. – Уже скоро грядёт.

За скрежетом последовал бумажный шорох, и на то, что заменяло странному существу лицо, наползла первая полоса газеты. Сорняк указал рукой на частично заляпанный землёй, но ещё читаемый заголовок:

– Пробуждение. Пробуждение.

– Грядёт что-то связанное с газетой? – живо заинтересовались господин и-Цаан. Ацулахта вряд ли можно было назвать полноправным игроком, но фигурой он был значительной – и теперь кто-то смахнул его с доски, с шумом и треском. В официальную версию, как бы убедительна она ни была, господин полномочный посол не поверили – газетчика подставили. Не то чтобы было очевидно, как и зачем, а равно и кто – но были определённые подозрения, посеянные ещё в Аенарии…

– Не газета. Пробуждение. Пробуждение. – Сорный весь затрясся, так, что казалось, будто он вот-вот развалится на куски. Не развалился. Вместо этого с усилием протянул вперёд левую руку, постоял немного в неподвижности и безмолвии – и из неё выпали наземь несколько предметов. Три бутылочных осколка, бритвенное лезвие, обломок сапожного шила. Они падали по очереди, из разных мест руки. Как капли из тучи.

– Мы плохо спим, – буркнул Сорняк, отступая вглубь мусорных куч. Из глубины его перестраивающегося тела ненадолго проступил крысиный труп, прямо посреди грудной клетки, потом утонул обратно, а вслед за тем расточился и сам властелин отбросов, слившись с царящим вокруг баков беспорядком.

Господин полномочный посол возвели очи к небу. То ответило приснившейся молнией, расчертившей поле зрения от края до края, словно тетрадный лист в многоугольную клетку.

– Расхлябанный будильник внушает свирепую ненависть! – клацал клюв. – Огуречные плети хлещут по спине, позвоночник позванивает дюжиной колокольцев! Коли дом зевнёт – дверь с петель сорвёт, а решит потянуться – перекрытья порвутся!

Господин и-Цаан заложили руки за спину, не мигая глядя в лицо дождю. Потом извлекли из рукава курительную флейту, затянулись и выпустили стайку икосаэдров с пляшущими внутри заводными обезьянами.

Всеобщее пробуждение. Разрушение иллюзий. Сведение всего многообразия интерпретаций, всей неопределённости сущего, всех патафизических нюансов к единственной недвусмысленно определённой реальности. В глазах Сокатль-ни-Мальха подобное было равносильно объявлению войны. Но только кто мог замахнуться на подобный замысел? Это жуткое состояние – мир, который не спит – не было выгодно ни одному из существующих владык. Даже царь Маэна никогда не заходил столь далеко, понимая, что избыточное здравомыслие является такой же патологией, как его отсутствие.

Значит, не владыки. Тогда кто?

Те неясные силы, которые используют в качестве своего девиза «Реснаморглис». Слово из древнего языка ракчамая, обозначающее не то «большую свободу», не то «массовое освобождение», не то, может статься, «бескрайний простор». Кто-то решил освободить мир от необходимости грезить – и, в припадке странной иронии, подставил ради этого владельца газеты, называемой «Пробуждением»?

Настойчивость, с которой господин и-Цаан ассоциировали трагедию газетчика с происходившими в городе зловещими событиями, была связана вот с чем: человеком, который на выставке отреагировал на прозвучавшее из уст Скангаля слово «Реснаморглис», был племянник газетного магната, Брай Ацулахт.

Господин полномочный посол не сомневались, что не им одному это запало в память, и что, услышав о случившемся, они тоже сделают определённые выводы.

Получив тем же вечером приглашение от Букиниста, его превосходительство нимало не удивились и ответили согласием.

***

Центр стола занимала статуэтка. С ходу определить, что изображено, было трудно – она обманывала глаз. С одного бока она казалась кошкой, с другого – козой, многочисленные же промежуточные ракурсы подчёркивали асимметрию, но также являли новые детали, отчего химера казалась удивительно гармоничной, несмотря на добавление змеиных или птичьих черт. Глиняное изваяние явно было наброском, первым приближением, но уже в нём читалось несомненное очарование замысла.

– Это Дианора? – с интересом уточнил Букинист, обходя вокруг стола.

– Вне всякого… сомнения. Кто же ещё? – переплёл щупальца ваятель.

– Каюсь, я даже не верил в этот замысел, – повинился Скангаль, внимательно разглядывая изображение питомицы. – Но ты снова превзошёл себя. Снимаю шляпу.

Разумеется, шляпу профессор снял давно и оставил на вешалке в прихожей, но никто не стал пенять ему на фигуру речи. Хватало иных забот. То, что волшебник в полной мере не доверял ни одному из собравшихся, было, страшно подумать, наименьшей из них. Где уж тут цепляться к словам?..

Поймав себя на такой мысли, Букинист ужаснулся по-настоящему. Он всегда цеплялся к словам, или, скорее, за слова. Вербально-семиотическая сеть была всем. Знаки –единственная опора в этом зыбком мире. Но теперь она отчётливо уходила из-под ног, и порождаемая этим дезориентация отнюдь не была чародею по вкусу. Впервые он ощутил её утром, когда обнаружил пропажу книги – тем самым утром, когда познакомился с Виннего Скангалем, – и с тех пор она только углублялась.

Скангаль, кстати, переменился после открытия выставки. Это было едва заметно, но несомненно, и потому настораживало. Начиная со дня, когда профессор заглянул разузнать о песне про мудреца с ларцом, паутина защитных чар реагировала на него по-другому. Не отвергала и не сигнализировала о прямой опасности, но нервно подрагивала, фиксируя, что тот постоянно обменивается данными с чем-то иным, вовне магазина. Понять суть передачи, отыскать канал среди шума, однако же, не удавалось. Кого подозревать? Профессора? – да есть ли смысл тут, в Аенарии, где шпионажем и тройными играми никого не удивишь? Или всё-таки свою испытанную, много раз вычитанную защитную систему, которая, вопреки всему этому, сперва упустила вора, а теперь тревожится по совершенно невразумительным поводам?

И ведь эти сомнения терзают Букиниста в самом средоточии его силы. Чародей собрал всех у себя в магазине после закрытия, в укромном уголке, который мог считаться его кабинетом, и со всех сторон их окружали книги о магии – и циркулирующая вдоль рядов магия книг. В одном можно было не сомневаться: в этих стенах ни одно слово не ускользнёт от хозяина, осядет на бесчисленных листах, как мошка, привлечённая ароматом росянки. И в одиночестве семиомант сможет тщательно препарировать всякую фразу, всякий нюанс диалога, докапываясь до скрытых смыслов и выявляя потайные взаимосвязи. Рано или поздно он выяснит, какую игру затеял гость из-за разомкнутых границ.

Что бы, однако, ни переменилось в хозяине химеры, одно оставалось прежним: дьявольски острый слух, и прямо сейчас он явно не был обладателю в радость. Снаружи стоял гул дождя. Или, быть может, дождь гула. В последнее время на Шсооо напала неожиданная изобретательность, и бес изощрённо экспериментировал. Прямо сейчас с небес на город рушился чистый звук. Он тонко вибрировал в каждом оконном стекле, рокотал по крышам, надрывался в трубах, низвергался на мостовую и рикошетил сотней тысяч пересекающихся эхо. Даже Букинист, привычный к капризам аенарской погоды, счёл сегодняшнюю исключительно неприятной – а судя по тени гримасы, то и дело пробегавшей по сдержанному лицу Скангаля, тот находил испытание стократ более мучительным.

Его химера явно была не в большем восторге. Первое время Дианора просто недовольно прижимала уши, потом скользнула в змеиный аспект, но даже и там, похоже, чувство вибрации не давало ей покоя. Химера скрылась под столом и скрутилась в клубок, по мере сил отрешившись от мира и не заботясь, что её позирование в далёком Эрмульбайдзоне не прошло даром.

Волшебник-книгочей перевёл взгляд на скульптора. Вот и ещё повод отнестись к Скангалю с сомнением – ради чего почтенный мэтр пригласил сюда своего знакомого? Да, всё случилось на его выставке, но чхормальбаэк не присутствовал при их разговоре, не видел тех же странностей, что и они… Или всё же стал свидетелем чего-то другого? Профессор уверял, что у Дзаэйды также есть важные сведения. Букинист на это рассчитывал, но никак не ждал, что тот в первую очередь похвастается новым творением.

Хотя хвастаться, разумеется, есть чем. Лишний он здесь или не лишний, а, как ни крути, Дзаэйда гений. Даже сейчас, глядя на незаконченный трёхмерный эскиз, Букинист в очередной раз чувствовал, как семиозис вокруг них прирастает новыми смыслами. В статуэтке скрывалось больше, чем виделось на первый взгляд.

– Понимание пришло… в день открытия выставки, – ответил Скангалю ваятель, и чародей против воли вздрогнул. Показалось, что гость подслушал его мысли и пауза сделана специально, чтобы подчеркнуть дату, хотя он и знал, что уроженец перекати-города вечно сражается с грамматикой и словарным составом эмгирийского. – Всё сложилось и сошлось… внезапно. – Зеленоватые отростки огладили глиняный бок, прослеживая прихотливые неровности формы. – Недостаточно одной точки зрения. Необходим целый каскад, переход от одного… наблюдательного пункта… к другому и третьему. Не статичность, а вращение. Нужны разные наблюдатели… и возможность стать каждым из них.

– В точности как в нашей ситуации, – подытожил господин и-Цаан, дотоле молчавший.

Полномочный посол, как всегда, смотрел в самую суть вещей. И, к некоторой досаде Букиниста, опередил его в расшифровке аллегории. Действительно, стоило сдвинуть точку зрения, как становилось ясно, что статуэтка действительно прекрасно символизирует общее положение вещей. И стало быть, волшебник, профессор, посол и даже скульптор –все равно необходимы, чтобы по достоинству оценить химеру-ситуацию со всех ракурсов.

Господин и-Цаан, с которым Букинист знаком дольше всего, доверия не заслуживает по определению. Политик и дипломат, словом, продувная бестия: думает одно, говорит другое, а делает третье. И это только наяву, а в Сокатль-ни-Мальхе это зачастую не главное. Хотя сам он наверняка напомнит, что с патафизической точки зрения не существует ничего «главного», всё исключительно равноправно… Букинист не мог не признать, что отчасти ему импонирует подобная точка зрения –в конце концов, в языке тоже не существует строгой иерархии, лишь бесконечная взаимозависимость, и даже деление на главные и второстепенные члены предложения более условно, чем зачастую думают… Но хорошо ли выйдет, если довести эту позицию до абсурда? А ведь Атла-Чакани давно позаботился о том, чтобы ничего недостаточно абсурдного в его городе попросту не осталось.

Но волшебник шёл на сознательный риск, приглашая за стол этого игрока. Что ни говори, а и-Цаан необычайно умён – и очень, очень много знает, пускай даже половина его осведомителей наверняка существует не иначе как в одном лишь его воображении. Даже если так, всё равно его навыки работы с информацией могут внести бесценный вклад в обсуждение.

Сегодня господин полномочный посол не столь бравировал своими Ме,одет был подчёркнуто неприметно, в безликое, серо-чёрное одеяние, словно готовится вот-вот нырнуть в Туман –Букинист, право, и не удивился бы, узнав, что и-Цаан проделал большую часть пути сюда вотчиною скитальцев. Капюшон глубже обычного, при желании его можно опустить так, чтобы скрыть всё лицо –вышел бы ни дать ни взять человек-энигма, но сейчас от взоров скрыт лишь затылочный клюв. Несмотря на широкие складки, наружу всё равно не доносится ни звука. Взгляд, как обычно, рассредоточен, прозревая два мира сразу, выражение лица трудно прочесть, но не оставляет впечатление, будто дипломат хочет извлечь на свет курительную флейту, как следует затянуться меманацией, выдохнуть в свет ворох мелких безобидных небылиц. Равнозначность равнозначностью, но, кажется, недавние события проняли даже его.

Или он намеренно создаёт такое впечатление. В конце концов, кто станет доверять гримасам и жестам политика, закалённого участием в десятках Ассамблей?

– Ну вот и проясним её, я полагаю, – взял слово Букинист. Он устал от недомолвок и собственных параноидальных мыслей. Пусть это импровизированное заседание хотя бы начнётся честно и без увёрток, а там посмотрим, к чему оно придёт. – Под стражей Ирло Ацулахт. Его обвиняют в жестоком убийстве собственной семьи, да ещё, словно этого мало… В скольки там ещё?..

– Более чем в дюжине, – любезно подсказал и-Цаан. – По всем районам, не считая града Забвения – там, как вы понимаете, нелегко вести статистику.

– Все, лично знающие Ирло, прекрасно знают: это вздор, – твёрдо заявил Букинист, выбив пальцами по столешнице нервную дробь. – Одного этого, безусловно, мало, но есть кое-что ещё. Как считается, под крышей Ацулахтов погиб и племянник Ирло, некий Брай. Есть основания подозревать, что он знал о подоплёке событий гораздо больше своего дяди…

– И, вполне вероятно… знает до сих пор, – заметил Дзаэйда.

Волшебник уставился на чхормальбаэк в некотором недоумении и вскинул одну бровь.

– Ининзе… – пробормотал ваятель, собираясь с мыслями. – Оба Ацулахта тоже были на открытии моей выставки… Но был ли там Брай? Был ли… во плоти? Или только мерещился? Как известно… некоторым из присутствующих, у нашего народа есть особое свойство… воспринимать поверхности вокруг. И в этом чувстве… Брая Ацулахта не существовало. Мои йжаэ его не воспринимали. Он был виден. Слышен. И полностью… неосязрим.

Букинист помолчал, переваривая эту информацию. Похоже, профессор действительно не зря пригласил на эту встречу Дзаэйду. Такого поворота волшебник совершенно не ожидал. Посол, как кажется, тоже.

– Человек или призрак? – развивал мысль уроженец Эрмульбайдзона. – Неясно. Мёртвый или живой прямо сейчас… ининзе, вот где главный вопрос, не так ли?

В точку. Действительно ли труп, опознанный как Брай, именно Браю и принадлежал? Ведь если Ацулахта и впрямь подставили, у кого-то, кто живёт под одной с ним крышей, было больше всего шансов это сделать. И если уж странные чувства чхормальбаэк не сумели доподлинно определить, есть ли у этого предположительно племянника бренная плоть… где гарантии, что именно его плоть была найдена в особняке, и что истинный убийца не разгуливает по-прежнему на свободе?

– Возможно. Но необязательно, – взял наконец слово господин и-Цаан. Кажется, перед этим он крайне внимательно выслушал очередную тираду затылочного клюва. – Живой или мёртвый, Брай Ацулахт – если это действительно его имя – вряд ли был одинок. На выставке он продемонстрировал необычайный слух, отреагировав на слово, которое многоуважаемый господин профессор, – кивок Скангалю, – по его словам, слышит по всему городу.

Виннего Скангаль кивнул.

– Реснаморглис, – повторил он. – Как любезно истолковал наш хозяин, в переводе с языка ракчамая это может значить «массовое освобождение». Отдельно замечу: оно никогда не попадалось мне в слухах, на которые Длодвотраак чрезвычайно богат. Надо сказать, их обилие довольно естественно: здесь огромное множество внутренних трений и противоречий, а теории заговора обычно возникают в условиях нестабильности и неуверенности, создавая иллюзию понимания и контроля над ситуацией… – Профессор спохватился, что сбивается на лекторский тон, смущённо кашлянул и продолжил: – Но ни одной конспирологической версии, которая использовала бы это слово, не существует. Его передают из уст в уста, но делают это по-настоящему секретно. До такой степени, что, если бы не мой специфический… талант, я оставался бы в полном неведении, подобно другим. Но, боюсь, это свидетельство существования настоящего, не измышленного заговора.

– Но в чём может состоять этот заговор? – вопросил Букинист. – Каюсь, господа, я не могу отследить связи между элементами – именно потому я и позвал вас, рассчитывая на помощь. Ещё до того случая с Реснаморглисом Брай привлёк моё внимание в силу… не суть важно, сейчас это прозвучит довольно мелко и ничем нам не поможет. Но как связаны убийства, дискредитация газетчика – и «массовое освобождение»? Напомню, кстати, что это может также переводиться как «большая свобода» или «безграничный простор». Боюсь, у нас прискорбно мало зацепок.

– Я склонен подозревать, что господин профессор прав с выбором перевода, – заметил полномочный посол. – Мои источники делились сходными опасениями, только их тревожило слово «пробуждение». Вне связи с газетой господина Ацулахта. Судя по некоторым признакам, кто-то стремится устроить, с позволения выразиться, большую побудку: иными словами, освободить мир от необходимости грезить.

Переведя эту угрозу в привычные для себя термины, чародей содрогнулся. Пожалел, что Фонарщик сейчас бродит где-то по своим делам – присутствие пушистого друга было бы как нельзя кстати и во благо встревоженным нервам.

– Я склонен полагать, – продолжал дипломат, по-прежнему рассеянно глядя вникуда, – что ради этого плана, какова бы ни была его суть, неизвестные дестабилизируют обстановку. Самыми разными средствами. Убийства и трагедия Ацулахтов – лишь часть сложного сценария. Тот же самый инструмент был использован, чтобы углубить раздор между государем подземелий и Девятиокой – к расследованию одного из убийств в Гдароане был привлечён ман, и это повлекло дипломатические осложнения. А пару дней назад в том же «Пробуждении» была та статья о перепродаже добычи из Большого Отвала в Ручейне, что не могло не усугубить трений. Словно этого мало, цены на воду из Траска поднялись почти вдвое, и судя по тому, как тщательно хозяева города избегают объяснений, положение вещей под землёй настолько взрывоопасно, что признаваться в этом даже более рискованно, чем задирать цены без объяснения причин. Я мог бы продолжать, но всё сводится к одному: прямо сейчас общественное недовольство подогревается на всех уровнях. И всё идёт к тому, что оно достигнет кипения в дни Карнавала – либо его отмены.

Воцарилась тишина. Отнюдь не в привычке господина и-Цаана было делиться кулуарными секретами политических собраний в таких подробностях. Букинист искренне рассчитывал на его эрудицию и содействие, но никак не ожидал такого вороха деталей и тщательного анализа. Если уж полномочный посол в таких количествах открывает козыри… у него определённо есть в этом какой-то свой интерес.

С другой стороны, недостаточно ли угрозы «всеобщего пробуждения», чтобы его объяснить? Уничтожение покрова мифа и иллюзий языка, укрывающего реальность… Это ли не угроза не только для семиоманта, но и для патафизика? Сокатль-ни-Мальху совершенно невыгодно подобное событие–и, не имея возможности обратиться к собратьям на Посольской улице, тем паче к местным властям и могуществам, господин и-Цаан вынужден был искать поддержку в единственном месте, где его тревогу могут осознать.

В Аенарии.

– Есть и другие зацепки, – нарушил молчание Дзаэйда. – Опять же в день открытия выставки… ко мне обратились с предупреждением. Скиталица по имени Шкатулочка.

Ха! А ведь волшебник уже, грешным делом, успел и позабыть о ней. Вот, значит, чего она хотела от скульптора?..

– Предупреждением или угрозой? – уточнил Букинист. Если против них играют скитальцы – история грозит принять контуры довольно замысловатые.

– Ха! Я задал ей дословно тот же вопрос… Но похоже, Шкатулочка сама была напугана. Она посоветовала нашей диаспоре покинуть Длодвотраак… а возможно, и весь Крайянос, суля потрясения и катаклизмы. Она использовала какую-то магию, чтобы наш разговор уж точно никто не подслушал… – По лицу Скангаля, как всегда, нелегко было что-то прочесть, но, видимо, ему подслушать тоже не довелось. – Но держать чары долго не могла… и потому ограничилась тремя словами. Одно из них – Реснаморглис.

Вот оно как! Чародей подался вперёд:

– А другие?..

– Юариды. И Неукротимый.

– Вот как… – Семиомант задумался, почесал крылья носа. Слово было знакомым, а краткое обращение к библиотеке быстро заполнило все лакуны в памяти. Достаточным оказалось дёрнуть за одну нить, чтобы незамедлительно ожили, облеклись плотью древние легенды, страшные сказки и пугающие официальные отчёты. Жестокие убийства. Двуличные приёмыши. Коварные оборотни. Да, это всё ложится в общую канву. И пускай большая часть информации сомнительна, сейчас волшебник готов усомниться в чём угодно – как и дать чему угодно шанс. – Я, конечно, слышал легенды о юаридах, да и кто не слышал… Но «Неукротимый»? Это мне ни о чём не говорит.

Старый чародей ещё договаривал эту фразу, а последние обрывки сведений из библиотеки уже поступили в его распоряжение. Да, некоторые источники назойливо упоминали о «серых тенях». Он припомнил серый след похитителя, по которому не удалось пройти; сопоставил с тем, что юариды скрываются даже от владык… Да, это могла быть разгадка. И к сковородке Ацулахтов, возможно, он тоже прицепился не зря, хотя зачем юаридам сковородка?..

– Думаю, тут я смогу заполнить пробел, – поведал Скангаль. Все взгляды обратились к нему. – Хотя это довольно длинная история. Первые её элементы я узнал ещё в Эрмульбайдзоне, потом, совершенно неожиданно, она настигла меня здесь, и наконец, в Туманном Квартале… кое-кто… любезно помог прояснить картину. – По косвенным признакам Букинист заподозрил, что неизвестный информатор на деле был отнюдь не столь уж любезен. – Насколько я понимаю, всё началось четыре с половиной века тому назад в Ялан-Доре.

Господин и-Цаан с любопытством склонил голову на бок:

– Это когда они атаковали Эрмульбайдзон?

– Примерно, – согласился профессор. – Хотя это лишь один из факторов. Насколько я знаю, некогда Ялан-Дор был очень космополитичным местом – гораздо разнообразнее Длодвотраака, – и, соответственно, в нём было куда больше точек внутренних напряжений. До поры, однако, там вполне успешно удавалось поддерживать стабильность, пока фатально неудачная кампания не пошатнула авторитет правителя серьёзнейшим образом… И вот тут началось самое интересное. Всё указывает на то, что сложившееся недовольство кто-то принялся усердно подогревать и раздувать. Прокатилась и волна необъяснимых убийств. Всё в точности, как здесь. И со временем в центре событий начала проступать фигура некоего проповедника, которого называли попросту «Неукротимый».

– Вот этой детали я не знал, – признал Букинист. – Каюсь, не слишком интересовался историей Ялан-Дора… Да и мало что попало в открытые источники, надо сказать, Джаямун постарался замолчать как можно больше. Но, насколько я помню, там случилась какая-то катастрофа, от которой город так и не оправился?

– Я припоминаю что-то про «дождь из ножей», – заметил полномочный посол.

– В том числе, – кивнул Скангаль. – Подробности противоречивы, но, судя по тому, что мне удалось уяснить… Так называемый «Неукротимый» проповедовал именно массовое освобождение. Выход из-под ярма владык. Всеобщую, ничем не ограниченную вседозволенность. По всей видимости, когда Право сталкивается с достаточно сильным сопротивлением, в самой структуре Крайяноса наступают некие… возмущения. И Неукротимому удалось организовать достаточно крупный бунт, чтобы это проявилось весьма наглядно.

– То есть нам ожидать чего-то подобного Ялан-Дору? – нахмурившись, уточнил чародей.

– Не уверен, – удивил его Скангаль. – Возможно, события будут развиваться несколько… иначе. Похоже, в Ялан-Доре попытка устроить Реснаморглис встретила отпор – правда, катастрофический сам по себе, но… В общем, я не знаю точно, какой была природа сопротивления, но бунт захлебнулся, едва начавшись. В городе наступила ужасающая разруха, но перерождение большей части жителей всё-таки не наступило, и правитель также остался жив, хотя и серьёзно пострадал.

– Перерождение? – И-Цаан, закалённый множеством пустопорожних политических дискуссий, незамедлительно уловил ключевое слово. – Уточните, пожалуйста, какого рода?

– Того, который проповедовал Неукротимый. Освобождения не только от владык и совести, но и от смертности, от законов природы. Насколько я понимаю, эта история нашла отражение в фольклоре. Вам доводилось сталкиваться со сказкой про Кильму и свободного человека?

– Ининзе… – пробормотал в наступившей тишине Дзаэйда.

О да, Букинист отлично знал эту жутковатую сказку. Но на всякий случай вызвал из недр магазина все скопившиеся на полках варианты, выстроил парадигму, оглядел её угловатые контуры. От тех веяло плохо сдерживаемой угрозой. Колючая схема, казалось, сама готова пролиться дождём из ножей.

– Но всё-таки это сказка, – напомнил он, стараясь убедить в том числе и самого себя. – Вам ли не знать, что, даже сталкиваясь с исторической правдой, фольклор склонен… приукрашивать и искажать.

– Вне всяких сомнений, – согласился учёный.–Однако у этого пласта фольклора, к сожалению, слишком много сторонних подтверждений. В том числе, конечно, также фольклорных… Напомню, что, наряду с Реснаморглисом и Неукротимым, Шкатулочка упомянула также и юаридов. Это одна из самых старых историй в Крайяносе – старых, как само Право… и рассказывают они о демонах, которые это Право нарушают. Понимаете? Об освобождённых. Вот о каком перерождении идёт речь в данном случае.

Вот тут старого чародея пробрал настоящий озноб. Холод поселился глубоко в костях, посылая во все стороны колючую ледяную крошку. Картину, нарисованную Скангалем, хотелось описать одним ёмким словом: жуть. Нет, даже не жуть: уршарадз. Это эрмульбайдзонское понятие отлично передавало бесчисленные оттенки смысла, описывая ситуацию медленного, но неумолимого распада самого мира.

Но кстати об Эрмульбайдзоне. Букинист прищурился, смерил молчаливого скульптора взглядом. Тогда, в Ялан-Доре, всё началось именно с поражения в войне с чхормальбаэк. И прямо сейчас Скангаль говорит, будто впервые услышал эту историю в Эрмульбайдзоне, и об участии какого-то «Неукротимого» они сейчас узнают только от Дзаэйды. Уж не может ли всё это быть далекоидущим проектом Дзармайлока, частью какой-то многовековой игры?..

Волшебник задумался. Вопрос был сложнее, чем казался. С точки зрения элементарного принципа «Кому выгодно?» этот вариант не выдерживал критики. Беда, однако, в том, что Эрмульбайдзон, выстроенный по принципам именно игры, не всегда руководствовался выгодой в своих поступках. Их мотивы бывали куда менее прозрачны, куда более… лабиринтны. Так что полностью эту версию исключать никак нельзя.

И даже если Дзармайлок этого не подстроил– можно гарантировать, что он заинтересован. А это тоже более чем жутковатая мысль. Когда речь заходит о владыках, в числе слов, которые хочется услышать меньше всего, не последнее место занимают пытливый и изобретательный.

– Город не говорит о Реснаморглисе, – продолжил тем временем Скангаль. – Но говорит о Неукротимом. Пока вполголоса, но всё громче. Это прозвище пишут на стенах. Боюсь, в самом скором времени мы увидим триумфальное возрождение этого мифа. И дальше… ждать останется совсем недолго.

Никому уже не требовалось уточнять, чего именно.

Букинист глубоко вздохнул и высказал вопрос, ради которого и позвал к себе присутствующих:

– Так что мы можем предпринять?

***

Ининзе, хороший вопрос, фыркнул про себя Дзаэйда, просто отличный вопрос!

Страннепривычно: потерянно-беспомощный волшебник – здесь, сейчас, наперекор всему контексту. Отовсюду витками и завитками книжных шкафов давила библиотека; скульптор осязрил полки и переплёты повсесторонне, даже там, где по обыденным представлениям ничевозможно; но он всю жизнь провёл в Эрмульбайдзоне и знал, как могут сопрягаться измерения; понимал: магазин – такой же многомеребус в миниатюре. Да и не такой уж миниатюре! Даже краткого прохода сквозь «Магию Книг» довольно, чтобы заметить: геометрия и библиография сговариваются между собой, пробрасывая тайные связи меж далёкими уголками, выстраивая проходы и мосты. Ваятель пожалел, что прежде обходил МКИКОМ стороной: здесь можно было с удовольствием провести несколько дней, а то и недель, расшифровывая семантопологию этого пространства!

И Букинист вписывался в неё идеально, как недостающая деталь в паз; книжный лабиринт всякий раз творил контрформу по фигуре волшебника, дыру в форме продавца, и старик занимал её в точности, наполняя целое смыслом и преисполняясь им сам. Как и скульптор у себя в башне, Букинист был неотъемлемой частью гештальта, существовал с ним в симбиозе, черпал из этого силы – и тем печальнее было следить, как здесь, в средоточии могущества, его терзает неуверенность в себе.

Возможно, виноват стол. Полировка чрезмерна: лампы отбрасывают вглубь отражение, удваивают библиотеку, но переворачивают буквы и значения. Это может ослаблять эффект, нулифицировать ближние смыслы; таково подозрение Дзаэйды, но он не станет им делиться: чем поможет мнение профана тому, кто усомнился в себе и поджидает предательства с любой стороны?.. Скульптор не собирался нервировать волшебника. Выжидал.

– Вы уверены, что подобные вещи стоит обсуждать на пустой желудок? – вежливо уточнил и-Цаан. Интересно; Дзаэйда ожидал от посла-сновидца меньшей приверженности плоти. Возможно, это отвлекающий манёвр, попытка затуманивелировать своеобразие – как и графитовый костюм, тенеприметный, можно сказать, юаридово-серый. Неужто сознательный намёк? Ининзе, какая тонкая игра, если так!..

О юаридах он уже успел побеседовать со Скангалем – куда быстрее, чем посылать запрос в здешний рудиментарный Нексус и ждать очередной синхронизации с Ковчегом; ещё до начала встречи они с профессором обменялись умопытозаключениями, так что сегодня чхормальбаэк узнал мало нового – хотя многие откровения и-Цаана стали для него сюрпризом. Разговорчивость посла не вязалась с нарочито скромным обликом, диссонировала; игра дипломата была совершеннеясна, что правила, что ставки; Дзаэйда заподозрил, что тот не смог выбрать сознательный курс и положился на бросок кубика и дрейф подсознания, лавируя по волнам событий и глядя, куда они выведут.

Впрочем, сейчас никто не играет в открытую, даже Скангаль явно приберегает какие-то карты; хотя тут у ваятеля были весомые догадки. Он помнил мысль, высказанную профессором в дикоземье сразу после встречи с Чжуншей; верил, что целестремительный этноэзотерик вполне мог её воплотить. Коли так, Дзаэйда не винил его за скрытность: такие козыри и впрямь безопаснее придержать, даже сейчас… Или особенно сейчас.

– Действительно, – удивился Букинист не то просьбе, не то собственной забывчивости. – Где, в самом деле, моё гостеприимство? Обождите немного.

Волшебник шагнул между шкафами, сместившись разом по двум скрытым осям, нобставив всё так, будто ловко свернул за угол; срезав тем самым путь через полдома, он загремел утварью, возбурлил водой. В отдалении послышалось мяуканье, а считанные мгновения спустя в кабинет вальяжно прошествовал громадный рыжий кот. Ининзе, какой зверь!.. Скульптор залюбовался: гордогненная бестия, пламенная шерсть подсвечивает надменность взора.

– Здравствуй, Фонарщик, – поприветствовал пришельца Скангаль. Тот величаво проигнорировал гостя, смерил подозрительным взглядом Дианору – подстольную живую, не настольную скульптуру, – уселся в уголке, уставился прищуризучающе и недоверчиво. Шерстрещал искрами статики, а может, то запутались брызги акустического дождя.

Вновь срезав несколько очень неортодоксальных углов, вернулся Букинист – уже неся исходящий горячим паром чайник… нет, напомнил себе Дзаэйда, агуббу; в таком заваривают не чай, а камелию, хотя в отношении форманипуляций, в сущности, разницы нет: отличен лишь культурный код. Это, однако, ключеразличие: здесь пролегают основания игры, базовый ритуал, игнорировать который не стоит.

Агуббу занял место в центре стола, подвинув скульптуру-химеру ближе к ваятелю, та отразилась в пузатом боку, который отразился в столешнице, которая отражала Дианору и отражение Дианоры, а ещё столп пара над носиком, прихотливо меняющий очертания. Безграничная химерефлексия на краткий миг застала скульптора врасплох, он даже перестал отслеживать более крупный гештальт, а придя в себя, обнаружил, что волшебник успел ещё раз отлучиться и вернуться с чашками, а также жестянкой печенья.

– Маловато осталось, – повинился Букинист, открывая коробку, – но я как-то не готовился принимать гостей. Не ждал такого…

– Никто не ждал, – согласился Скангаль. – Тем не менее… Не побрезгуете? От нашего стола – к вашему столу.

Из кармана на свет явился небольшой кулёк с интригующим запахом. Когда профессор развернул его, запах усилился, и на свет объявилось нечто вроде очень крупных зёрен гешира (Анзар, по усвоенной дома привычке, упрямо называл их «кофейными»), покрытых тёмной кожурой. С такими Дзаэйда прежде не сталкивался. Оказавшись в одной плоскости с агуббу, жестянкой и статуэткой, кулёк прочертил новый символический узор: подношения, которые трое из собравшихся сделали духу встречи. Ярче обозначилась лакуна, оставленная и-Цааном; посол явился с пустыми руками, допустив неожиданный дипломатический промах. Трещина, прочертившая монолит события. Не отсюда ли эта неожиданная откровенность? Компенсация, заполнение пустоты?..

– Так называемые «зифские плоды», – пояснил учёный. – Здесь такие не растут, но я… можно сказать, получил посылку из дома, и одному мне с ней всяко не управиться. Не желаете попробовать? Вкус своеобычен, но весьма сладок.

– Из-за разомкнутых границ? – проявил интерес и-Цаан. – Должно быть любопытно…

Экзотики причастился каждый, хотя, как обратил внимание Дзаэйда, лишь после того, как Скангаль сам подал пример; параноидоверие искрило в воздухе заветом разрядов в невидимых тучах над головой. Дзаэйда переосмыслил дипломата: предложенная им совместная трапеза на глазах разряжала атмосферу, идеальный политический ход. Ещё один ритуал, о да, думал Дзаэйда, и эта мысль имела вкус зифского плода во рту, сладкий и терпкий; один из главных обрядов сближения, и неслучайно нарушение гостеприимства – тяжкое преступление в большинстве культур…

– Что ж, вернёмся к обсуждению, – предложил полномочный посол, сделав очередной глоток и отставив почти пустую чашку. – В самом деле, что можно предпринять в такой ситуации? Вы ведь прекрасно понимаете, что официальное обращение наверх даже не рассматривается.

Никто не засмеялся, даже нервно, но постановка вопроса, безусловно, располагала. Ининзе!.. Ваятель представил эту картину в полном жизнеподобии: аенарский колдун, два подозрительных иностранца и скиталец пытаются убедить владык Переправы в плетущемся заговоре юаридов. Готовый сюжет чёрной комедии. Подобную компанию немедленно примут за отъявленных провокаторов, тут и верительные грамоты и-Цаана могут не спасти.

– Как и массовое оповещение местных, – согласился профессор. – Только поднимет лишнюю панику и в итоге сыграет на руку нашим оппонентам.

– И сны, пожалуй, окажут тот же эффект, – призадумался посол. Постойте-ка, он всерьёз говорит о сноповещении населения?.. Представив потенциал подобного решения в пропаганде и меметической войне, Дзаэйда испытал обострённый приступ уршарадз. Надо будет предупредить своих, что в делах с Сокатль-ни-Мальхом следует быть как можно осторожнее.

– Пожалуй, мы сумеем убедить Аенарий, – допустил Букинист. – И ряд не очень прочно интегрированных диаспор. Но на общем фоне это только поспособствует разладу и фрагментации. Владыки обычно объединяются разве что против общего врага. Основатель и Девятиокая, как обычно, в связке – сейчас против Ур-Ишан-Азарила; если добавить ещё и нас, станет только хуже.

– Иными словами, исходить следует из того, что в городе, где по умолчанию никто никому не доверяет, попытка прояснить ситуацию только усугубит негативные тенденции, – подытожил Скангаль. – Вывод: если мы хотим что-то предпринять, нужно полностью сменить подход и плясать от другого угла. Вопрос, от какого?

– Ининзе, а разве… не очевидно? – Дзаэйда переплёл щупальца. Он уже осязрил глыбу ситуации со всех углов, видел, где приложить долото, как направить первый скол. В камне проблемы уже таились контурешения. – Если мы не можем никого убедить в плетущемся заговоре невидимок… то необходимо отыскать самих невидимок.

– Отыскать юаридов? – недоверчиво, с расстановкой переспросил Букинист после короткой паузы.

– Именно. Они могущественны? Да. Опасны? Снова да. Коварны? Безусловно… Но непогрешимы?.. Нет. Брай Ацулахт… выдал себя на выставке. Профессор… расслышал слово «Реснаморглис», как бы они ни таились. Слухи о Неукротимом… докатились до скитальцев и Эрмульбайдзона. Их заговор хорошо скрыт – но в нём есть дыры. Значит, нужно найти эти дыры… и подпустить дыму. Или обрушить своды.

– Смешать им все карты, – с пониманием добавил и-Цаан. Впервые с начала встречи на костистом лице проступила тонкая усмешка.

– Рискованно, – констатировал очевидное Виннего Скангаль. – Тогда они станут вдвойне непредсказуемыми – и как знать, не получим ли мы всё-таки второй Ялан-Дор? Вполне возможно, там тоже пытались вывести заговорщиков на чистую воду, пока не сделалось слишком поздно.

– Отвергаете?

– Отчего же? Проговариваю риски. Боюсь, если мы хотим действительно что-то предпринять, а не сидеть сложа руки в ожидании неизбежного, это единственный разумный ход действий. По крайней мере, мы соберём больше информации – а предупреждённые вооружены. Порознь у нас было бы маловато шансов чего-то добиться, но совместно…

Продолжать не требовалось. Профессор этноэзотерики с противоестественно острым слухом. Посол с его обширными дипломатическими связями и агентурной сетью осведомителей. Старый семиомант, способный упорядочивать и трансформировать колоссальные массивы данных. И сам Дзаэйда, с гештальт-ориентированным мышлением чхормальбаэк и не очень оперативным, но всё-таки доступом к крупнейшей информационно-вычислительной сети по эту сторону разомкнутых границ.

Такой квартет отыщет не то что заговор юаридов – отпечаток пальца Норсайяка.

– Если не изменяет память, в те времена послом в Ялан-Доре была достопочтенная и-Рья, – задумчиво прищурился и-Цаан. – И катастрофу, кажется, пережила. Я попрошу переслать все её отчёты.

– Я уже запросил всю информацию на тему, что есть в Нексусе, – поделился Дзаэйда. – Должна прийти… со дня на день. Конечно, в основном… не на эмгирийском…

– Но для меня это не помеха, – закончил Букинист.

– Значит, в приоритете сбор информации, – кивнул Скангаль. – Дальнейшие шаги определим, уже когда будем знать больше?

– Разумно, но какие-то намётки можно обсудить уже сейчас, – пожал плечами книготорговец. – Ещё камелии?

Отказываться никто не стал. Обсуждение ожидалось долгим.

***

Движение было почти незаметным. Здесь будто бы чуть сдвинулся рисунок на стене – сместились пласты краски, немного отслоилась штукатурка. Тут дрогнули тени, метнулся какой-то слабый блик. Там отклонились две-три пылинки. Прыжки между мгновениями, между состояниями непотревоженной материи, скольжение между тончайшими слоями вещества, в покрове из прочно сшитых между собою теней и умолчаний, того негативного эха, что следует за паузой, безмолвием и тишиной.

Аниаде был одним из лучших. Возможно, и просто лучшим. Среди тайных агентов Верхнего Ильтра преобладали создания мелкие и оттого более скрытные, от людей до презренных тлатчтлей, но встречались и дети гор, могучие кло-ирге. Ведь если ты поистине освоил дороги теней, размер не имеет значения – незамеченным проскользнёшь в мельчайшую щель, будь ты даже огромен, как Шаменшальт, и даже краску не обдерёшь.

И Аниаде эту науку превзошёл, сделался не мастеровым, но искусником, подлинным художником невидимости и текучести. Двое его коллег людского племени не сумели уйти от дознавателей Двойственной горы – жаль дураков, оба подавали надежды, но очень уж переоценивали себя, за то и поплатились. Аниаде же единым росчерком написал на холсте ситуации безупречный побег, ускользнул от следствия невесомым облаком и снова сел на хвост фигуранту. Слежка за Виннего Скангалем да Алабанти не прекращалась.

Величайшее благо Верхнего Ильтра – гармония, безупречное соотношение сорфидо, ха-кта и раакки. Дисгармония же – преступление тяжкое и грех наивеличайший. Так постановил князь Иннмаоде. И все знают, что охотнее всего дисгармонию стремятся посеять чужаки. Пришельцы из иных городов, агенты чужих владык. Или, гаже того, их противники и хулители, дети паршивого Анархона. Чтобы не давать им шанса, нужно превосходить чужеземцев во всём. Не только в гармонии – в богатстве, в могуществе… в знании.

И ценнейшие из всех знания, как говорят, таятся в Библиотеке Безумных Богов.

Государь Иннмаоде не знал, что из себя представляет эта библиотека. И терзался. Мысль о том, что кто-то из других владык, особливо ближних, может его в этом превосходить, лишала его сна. Мысль о том, что они могут употребить это знание супротив блага Верхнего Ильтра… о таком и вовсе лучше не задумываться, тем паче не проговаривать вслух. Слишком кощунственно, слишком кошмарно.

Поэтому, когда в город нагрянул чужак, похожий разом на шпиона и искателя Библиотеки, с него было велено не спускать глаз, ноздрей и сенсоризом – кому уж что ближе.

Задача ясна: не позволить чужаку принести плоды своих изысканий кому-либо из враждебных царей – и сберечь для государя Иннмаоде все его ценные находки. Если так называемый профессор отыщет Библиотеку – князь должен получить это знание первым, и поистине Верхнему Ильтру не станет равных!

Путешествие выдалось нелёгким. Для двух подчинённых, как уже сказано, путь оборвался на первой же остановке, под небом Всевидящего, будь он проклят за его пронырливых соглядатаев. Затем – тяжкое испытание долгих недель в Эрмульбайдзоне, где сам воздух полон глаз и ушей, готовых набиться вам в лёгкие и потроха. Здесь Аниаде пришлось проявить всю изворотливость, дабы не обнаружить себя, хотя порой он и подозревал, что ему лишь везёт – просто здесь никому нет до него дела.

Скангаль быстро обзавёлся контактами среди местных и даже имел аудиенцию непосредственно с Дзармайлоком – от которого получил фактически приказ скооперироваться с одним из прежних контактов и отправиться на Переправу. Всё немедленно стало ещё подозрительнее. В дороге путешественника едва не сожрали демоны – Аниаде даже впал в растерянность, не зная, считать ли ликвидацию опасного фигуранта успешным завершением миссии, или же поиски Библиотеки приоритетнее, и стоит оказать поддержку, рискуя прикрытием. От сложной дилеммы его спасло явление странного коробейника-владыки. Возможно, он уже значился в реестрах тайной службы, но агент на всякий случай составил подробное досье на столь странного персонажа – вдруг он однажды придёт торговать и в Верхний Ильтр?

В Длодвотрааке учёный развил бурную деятельность, становясь день ото дня подозрительнее. Сегодня Аниаде окончательно убедился: тот ведёт какую-то сложную политическую игру. Встреча разом со скульптором-чхормальбаэк и послом Сокатль-ни-Мальха! Командующий Дзармайлок ведёт переговоры с Атла-Чакани?! О столь опасном альянсе должны узнать как можно скорее. Но и это не самое худшее! Ведь крышу для странного собрания предоставил не кто-нибудь, а Букинист. Местный семиомант. Этих специалистов готовили лишь в одном месте на всём Трооне: Ламирнигези, далеко к востоку от Верхнего Ильтра.

В поющем городе двое заклинателей смысла: они трудятся на комиссара тайной службы и лично князя Иннмаоде в качестве толмачей, архивариусов и много кого ещё. Оба, хоть и проклятого колдовского племени, незаменимы и допущены к важнейшим государственным тайнам. К чему здесь Букинист? Не к тому ли, что знает, как найти подходы к бывшим соученикам? Скангалю точно известно об их существовании: его записную книжку переправляли на экспертизу к одному из выпускников Ламирнигези, и профессор явно достаточно умён, чтобы сделать все нужные выводы.

Заговор против властей Верхнего Ильтра. Заговор с участием Эрмульбайдзона и Сокатль-ни-Мальха, вершащийся на улицах Аенария – а значит, и вмешательством скитальцев пренебрегать нельзя, тем паче что и ковчег прикатился на равнину аккурат из-за разомкнутых границ. Это уже угроза не просто дисгармонии, но полнейшего разлада, какофонии и какоморфии!

Как назло, подслушать крамольную беседу Аниаде не мог. Проклятый семиомант прекрасно защитил своё логово. Будто мало того, здешний бес-покровитель устроил кошмарный ливень грохота, так что слушай не слушай, а не разберёшь решительно ничего даже в паре шагов. В этом неистовстве шума не было ни следа внутренней соразмерности, нечестивый Шсооо не иначе как вознамерился сделать его как можно более отвратительным и невыносимым для чуткого слуха, имеющего хоть минимальное понимание эстетики.

Варварское местечко. То ли дело родной Верхний Ильтр, где любой звук неизменно вплетается в хор и становится частью симфонии!

Варвары. Варвары. Так неустанно думал кло-ирге, скользя из тени в тень, окутанный тишиной, совершенно не нужной сейчас, среди воплей агонизирующего мира. Полное безвкусное паскудство, ни малейшего представления о райгале-двоо или ирге-марахххи! В Эрмульбайдзоне было легче, проклятые тараканы хоть немного понимают, что значит целостность. Всё равно их творения безнадёжно грубы, но они хотя бы стараются уловить некий объединяющий принцип. Но от вопиющего беспорядка, который творили вокруг несочетающиеся фасады, разноцветные стены и прихотливые крыши, Аниаде практически тошнило.Сенсоризомы невольно скручивались, пытаясь обрезать, сгладить поток впечатлений – приходилось распрямлять их недюжинным усилием воли. На чужой земле нужна постоянная бдительность.

Подслушивать под стенами «Магии Книг» нет смысла – а значит, необходимо сменить подход. Оставленные метки дадут знать, едва Скангаль выйдет из магазина, и тогда можно будет продолжить слежку. Тем временем… Можно сосредоточиться и на иных задачах. Перетряхнуть все его вещи. Проверить записи – не может же он обходиться одной лишь этой смехотворной книжкой на запястьи! Нужно разведать… всё разведать. Что он успел выяснить о Библиотеке. С кем ещё связывался, какие контакты хранит – визитки, адреса, пароли, явки… И не настало ли время ликвидировать беспокойного учёного, как исчерпавшего собственную полезность и сделавшегося слишком опасным?

Перебирая пятёркой длинных лап порывы ветра и клубы дорожной пыли, агент кло-ирге задумался, как лучше к этому подступиться. Ему не впервой было устранять нежелательных лиц на чужой территории, обставляя всё как несчастный случай. Здесь лучше всего подойдёт… да, пожалуй, анафилактический шок. В этой части равнины водится пара видов неприятных жалящих насекомых, и никто не удивится, что скиталец оказался болезненно восприимчив к их яду, куда сильнее местных. Такое уже случалось… Аниаде приостановился, шевельнул когтистыми пальцами. Да, пожалуй, так он и поступит.

Будет несложно.

Так думал агент, перепрыгивая из тени в тень – когда вдруг одна из теней отказалась пускать его дальше. Он дёрнулся раз, другой, попробовал сменить направление… Без толку. Он что, застрял? Какой абсурд! Аниаде ещё не успел понять своё положение. Не успел испугаться – лишь удивиться и возмутиться.

В конце концов, дом Скангаля уже виден! Нужно приниматься за работу!

Кло-ирге дёрнулся снова. Тень не пускала – как трясина, как патока. Словно бы Аниаде, как последний новичок, провалился в сумрак сущего глубже, чем стоит, и теперь не выкарабкается без подмоги учителя. А может, это скрывающие чары дали слабину, распустились где-то, и нить за что-то зацепилась? Тень переплелась с тенью? Проклятая магия так любит метафоры, что подобный бред вполне мог оказаться реальностью…

Непонятность ситуации стала подтачивать выдержку агента. Происходило что-то неправильное и едва ли возможное. Сенсоризомы, словно наэлектризованные, медленно поднялись дыбом.

А потом в одном промежутке с ним соткался долговязый серый силуэт, напоминающий призрачного богомола с пылающими жёлтым глазами.

–Не могу поверить… – счастливо протянул гость. – Нет, просто не могу поверить!..

Аниаде дёрнулся, испуганно заклекотал. Он понятия не имел, что за тварь явилась ему в сумраке мира, но нутром чуял – ничего хорошего. Может, один из местных рехнувшихся колдунов, испытывающий новые чары. Или, того хуже, другой шпион. В сознании теснились версии одна другой страшнее – и ни одной правильной. Что ж, знай он доподлинно, с кем столкнулся… Легче бы ему не стало. Скорее уж наоборот.

Последние месяцы серый странник жил в городе под именем Брая Ацулахта. А заодно, почти не стесняясь, удовлетворял свою страсть. Убивал. Убивал. И снова убивал. Он полюбил это дело ещё в прежней, смертной жизни, а освободившись от её досадных ограничений, возвёл в ранг высокого искусства. Кость, плоть и кровь, связки и жир, ногти и зубы, чешуи и волосы – сколько восхитительных, не предусмотренных природой сочетаний у них есть!.. За все эти годы он даже приблизительно не исчерпал богатства комбинаций, и ещё долго не устанет изыскивать новые.

Здесь, в Длодвотрааке, он едва вошёл во вкус. Но операция «Ацулахт» подошла к концу. Надо затаиться. Не дать быдлу осознать, что убийца всё ещё гуляет на свободе. Как всякий юарид, «Брай» ненавидел ограничения, но видение Эцтерея было слишком соблазнительно – ради такого стоит и присмиреть чуток, наступить на горло меньшему искушению. Веселье немного подождёт. Приходилось держаться. Ограничиваться бесхозными птичками и зверьками – этих никто не хватится.

Но тут!.. Подарок! Истый подарок судьбы! (Хотя «Брай» не верил в судьбу.) Шпион! Закутанный в тени и тишину иногородний нелегал, о котором здесь никто и никогда не узнает – да даже трупа под этими чарами не найдёт! И причём не кто-нибудь – здоровенный, мать его, пятиметровый кло-ирге, дюжий и матёрый! Серая тень смерила массивное туловище оценивающим, хозяйским взглядом. Сколько силы… сколько жизни…

Юарид расплылся облаком, порос сенсоризомами и другими органами восприятия, чтобы ничего не упустить, выпростал пятёрку кло-иргских лап, призадумавшись, добавил ещё несколько… Каждая конечность заканчивалась набором лезвий своей, очень хитрой формы.

–Умирать ты будешь долго… – ласково посулил он добыче.

Так оно и вышло.

Глава 4

Проще всего спрятать то, чего не существует.

А если нечто всё-таки существует?

Тут уже придётся приложить какую-никакую смекалку. Не повредит и некоторая парадоксальность мышления. Например, на удивление часто место, в котором никто не догадается посмотреть, находится на самом виду – оно до того непристойно очевидно, что необходимая для этого наглость сама по себе кажется чем-то из области фантастических выдумок. Увы, этот приём уже затёрт и попал в учебники, так что желающим запрятать существующее действительно надёжно придётся изощриться получше.

Например, избрать несуществующий тайник.

Не так уж важно, не существует ли он ещё, уже, или в принципе невозможен – главное, что это сделает его таким же необнаружимым, как всякую небывалую вещь, и потому ваш подлинный секрет непринуждённо затеряется вместе с ним.

Мало кто, правда, назовёт это простым. Но, достигнув освобождения, можно позволить себе и не такие вольности.

Собрание юаридов – событие весьма маловероятное, однако несомненное и уж вне всякого сомнения секретное – проходило в подвале, которого не было. Или, скорее, уже не было.

Дом сгорел пятнадцать лет назад. Руины снесли, пустырь разровняли и воздвигли на месте пожарища новёхонькую высотку. Подвал, как и положено, заполнили гудящие трубы, громоздкие вентили и прочая таинственная, но совершенно необходимая для жизни любого современного гдароанского жилья начинка. Завсегдатаи, однако, до сих пор вспоминали уютный погребок – наполовину клуб, наполовину распивочную, – который здесь был до пожара. Заведение возродилось на первом этаже, но какая-то часть былого очарования выгорела бесследно, дымом ушла, разлетелась золою по ветру. Выйдя из подполья, клуб разом сделался не таким укромным и не таким волшебным. По старой памяти его ещё навещали, но то и дело вздыхали над кружкой пива или сидра: эх, то ли дело раньше!.. Нам бы в те дни – да бутылочку с синим вином!..

Из этих вздохов, сожалений, приукрашенных воспоминаний и ностальгических снов складывался призрак подвала. Эфемерный, связанный с нынешним домом и подлинным городом несколькими невесомыми нитями. Двенадцать из дюжины даже не заподозрят, что какие-то связи вообще существуют, и пройдут мимо. Тринадцатый, возможно, почует что-то не то, зябко передёрнется, быть может, задев при этом одну из нитей, и поспешит прочь, бормоча о разыгравшемся воображении. Погребок подёрнется рябью, усомнится, сколько в нём было барных стульев – семь или всё-таки девять? – и продолжит мерцать где-то на самой границе сущего, прислушиваясь к шепоткам из безвременья.

Эцтерей этими шёпотами успел наесться досыта. Наслушался – тогда, давно, уходя от рока, покаравшего Ялан-Дор. Четыреста пятьдесят три года, надо же!.. Для Неукротимого прошла пара лет. Именно столько минуло со дня, когда он нашёл обратный путь в Крайянос. В промежутке… что ж, именно там и тогда он и очутился. В одном из промежутков между былью и небылью, сродни этому подвалу, только дальше, глубже и безнадёжней. Тогда, на пороге возможного, почти состоявшегося Реснаморглиса реальность рвалась в клочья, расползалась лохмотьями – и Эцтерей безоглядно нырнул в одну из дыр, туда, где чудовищная сила древнего божка до него не дотянется. Выпал за пределы как смерти, так и жизни, вывалился из хода времени.

Для кого-то другого это означало не менее верный конец.

Для Неукротимого – лишь отсрочку.

Вернувшись, он выяснил, что превратился в легенду. Не только среди порабощённого быдла – в этом ничего нового не было, хотя слышать, как всё ещё передаются из уст в уста сказки о свободном человеке (свободном ильпанге, свободном гионгиафе…), было, пожалуй, и лестно. Нет, удивительное дело – он стал легендой среди своих. Вольных и не признающих авторитета. Истинных царей этого мира. Они рассказывали о юариде, который бросил вызов владыкам и самому Норсайяку. О том, кто едва не сокрушил Ялан-Дор. О проповеднике дикой, но небывало прельстивой идеи.

И многие в память о тех днях продолжали хранить один из ножей, павших с неба.

Когда Юкражатис вернулся… О, легенда о Неукротимом поняла, что готова переродиться в миф. Ведь он оказался действительно неукротим. Обманул саму смерть. Выжил там, где пали многие другие освобождённые – пали навсегда, расточились бесследно, разделили участь простых смертных, от которой давно почитали себя уволенными.

Эцтерей показал – считали отнюдь не напрасно.

И снова там, где встречались две и более серых тени, раздавался скрипучий клич: «Реснаморглис». Идея массового освобождения снова зажгла сердца. Злые золотистые взгляды снова устремились в будущее, где нет никаких оков, и даже Норсайяк не имеет власти. В конце концов, Неукротимый вернулся – это ли не свидетельство, что путь избран верно?! Тогда нам помешали. Теперь не помешает никто. Сперва запылает город. Потом материк и мир.

И больше преград не будет.

Пока слухи бежали от Троона до Энме, от выгоревших пустынь к берегам ледяных морей, Эцтерей заново изучал мир. О, не так уж сильно он изменился, как можно подумать. Четыре с половиной века – огромный срок? Не тогда, когда правители бессмертны и не желают перемен. Облик сущего остался почти прежним. Да, кое-где снова пришли из-за разомкнутых границ незнакомцы, Эрмульбайдзон из таинственной и непостижимой угрозы сделался чем-то почти привычным, в Багале укрылся от взоров Редут Гейзера, а Ялан-Дор увял, превратившись в слабое напоминание о былой славе – но разве всё это не мелочи?

А ещё появилась Переправа.

Да, это будет поинтереснее.

Новый Ялан-Дор в миниатюре. Помоложе, потеснее, победнее… Зато почти десяток владык – если считать тех, что под землёй! Десяток жмущихся друг к другу, завистливых, жадных, сведённых общими границами и общей выгодой божков! Даже не успевших толком притереться за жалкие два столетия! Постоянно раздираемых мелкими дрязгами и конфликтами! Да одной искры хватит, чтобы золотое пламя полыхнуло здесь до самых небес!

О да, Эцтерей Юкражатис возродился необычайно вовремя.

Все, с кем он говорил, оказались единодушны – лучшего места для новой попытки не сыскать. Нигде в целом Крайяносе не найдётся сейчас столько топлива, столько напряжения, паранойи и взаимной ненависти, готовых обернуться забвением всех и всего, кроме себя. Появления другой такой площадки придётся подождать… Но где найдётся такой дурак, чтобы маяться голодом, когда вот оно – готовое блюдо, с пылу с жару, так и просится в рот?!

И голодные ринулись к столу.

Конечно, откликнулись не все. Далеко не все. Одни никогда не выныривали из глубин солипсизма. Другие, слишком индивидуалистичные даже по юаридским меркам, не переносили самой мысли о командной работе, как бы заманчив ни был куш. Некоторые слишком хорошо помнили Ялан-Дор, и страха в них было больше, чем предвкушения. Но хватило и других. Безрассудно жадных, амбициозных, идейных. Древних чудовищ, помнящих первые десятилетия Права, и юнцов, для которых дождь из клинков был полузабытой историей. Некоторые из них сомневались, другие откликнулись, не колеблясь – и все собрались на Переправе.

Десятки и десятки юаридов.

Силища, способная вывернуть мироздание наизнанку.

Естественно, ни тогда, во время первой попытки, ни теперь Эцтерей не был главным. Истинные анархисты и богоборцы ни за что не признают над собою лидера, тем паче когда он мало чем отличается от них самих. Но ещё в Скотобойне Юкражатис хорошо уяснил: некто сделает всё возможное, исполняя собственные желания. Соответственно, достаточно придать этим желаниям нужную форму и указать тот путь к их исполнению, который выгоден тебе.

С юаридами подобное провернуть несколько сложнее, чем со смертными – но, по счастью, Эцтерей сам был юаридом и прекрасно знал, чего они хотят. Струпья с ногтей Кровавого Лорда, да он и сам жаждал того же! Это здорово облегчало задачу: пускай даже они летели не вместе, но одним курсом. И, в большинстве своём, были достаточно разумны, чтобы избегать столкновений и не мешаться друг другу.

При этой мысли Неукротимый негромко хмыкнул себе под нос. В большинстве своём, как же… В основном, конечно, дело приходилось иметь с отребьем. Собственно, главная часть юаридов и есть отребье. Трущобники – так их обычно называли. Вошь и тля, копошащаяся у подножий социальных лестниц; бесправные, бесприютные и неприкаянные; те, кто рвал глотки за краюху хлеба, не имел привязанностей и ценностей, кроме выживания.

Бес болотный, сколько же среди них было тлатчтлей…

Впрочем, Эцтерей не осуждал. Дитя Скотобойни, царства дерьма и пыли, он сам недалеко ушёл от этих пропащих. Но всё-таки ушёл – поскольку, в отличие от иных трущобных, ему всегда было мало. Настырность амбиций всегда толкала его вперёд. Дальше. И ещё дальше. И выше. Там, где иные ставили целью голое выживание, Эцтерея влекло самоутверждение. Мало сбросить ярмо – нужно явить свою волю, что станет новой моралью и новым законом. Мало выжить – нужно заявить о себе. Оставить след – пускай анонимный, зато несмываемый; утвердиться на головах тех, кому всё равно недосуг их поднять, чтобы потом пригнуть маковки и тем, кто только и знает, что задирать нос кверху… Если Эцтерей что-то желал и мог получить – он это получал.

Так будет и впредь.

И никакие силы, начальства и власти его не остановят.

Таких, сжигаемых бешеной страстью, неуклонно стремящихся дальше, было меньше. Куда как меньше. Но всё же Юкражатис не был одинок. Отнюдь. Пускай лишь его прозвали Неукротимым, не одному ему была знакома одержимость, способная затмить заботу о бренном теле и его немудрящих наслаждениях. Были и другие.

Самые разные, самые странные.

В дальнем от барной стойки углу затаилась Зихма-Охотница. Сжалась сгустком хищной геометрии, чёрным зигзагом. В прежней жизни она выглядела иначе. Уроженка саблезубой степи материка Энме, ни одного дня своих бурных лет она не проводила под кереметью. В любом уголке Крайяноса это немыслимое достижение, но там – втройне. Сочиняя тот континент, Норсайяк не то был не в духе, не то просто возжелал странного даже по своим меркам. Везде найдётся поэт, готовый уподобить горы клыкам, а травы и леса густой шерсти, но только в Энме в таких виршеплётах нет ни малейшей нужды. Земля сама напомнит, насколько она подобна прожорливому зверю. И пусть даже ты ей на один зуб…

Выкусывать блох бывает таким удовольствием.

Зихма была очень наглой блохой. Её племя никогда не искало покровителей и хозяев – они выживали на шкуре Зверь-Земли, уворачивались от клыков и когтей, отгоняли чарами демонов. И пощипывали караванщиков, а как же иначе. Ишь, зажрались-то, за пазухой у владык сидя, откормились, добра всякого накопили… А ну, давайте сюда! Караванщики редко соглашались с такой постановкой вопроса, но когда ты можешь убедить демонов обойти тебя десятой дорогой, для каких-то обрюзгших купцов аргументы тем более найдутся.

Весомые и острые.

Для Зихмы жизнь всегда была спором. Полемикой и пари. А спорим, я лучше? Сильнее? Ловчее? Хитрее? Спорим, тебе ни за что меня не поймать?! Для многих её соплеменников, изгоев или потомков изгоев, тяжкая степная жизнь была наказанием. Разбойный промысел – необходимостью. Охотница, выросшая среди вольницы, жизни другой не знала. Упивалась неподвластностью и неподсудностью. Сперва соплеменники осуждали дерзкую соплячку, потом побаивались, потом начали уважать. Степь вырастила хищницу, достойную себя. Под её водительством кочевники начали не просто выживать, а жить. А торгаши стали бояться ступить за ворота, торговля в той части Энме едва не захлебнулась, и пришлось немного ослабить нажим, дать дойной корове оправиться.

Владыки, однако, запомнили и не простили. За голову атаманши была назначена награда. Началась охота – и, хоть сперва Зихме хватало доводов, чтобы вести в этом споре, честная полемика скоро обернулась беспощадной травлей. Владыки видели, к чему всё идёт. Знали, что ещё год, самое большее два – и Охотница уподобится им, заявит свои права на оазис-другой, и тогда у разбойной армии появится надёжный плацдарм и божественное покровительство. Хозяева степных городов не намеревались этого допускать. Дерзкие блохи должны быть раздавлены.

Стаи не стало, но Зихма ускользнула. Накануне собственной казни, оставив в виду города пустую клетку и растерзанных стражей. Не став владычицей, она сделалась кем-то гораздо худшим. И не только по саблезубой степи, но и по всей Зверь-Земле поползли шепотки о дерзкой твари, что потрошит караваны – и почтенных негоциантов в собственных домах, что проникает во дворцы владык и уходит с богатой добычей, оставив хулу и брань на стенах, что со смехом выпускает осуждённых из тюрем и похищает прямиком с эшафота, чтобы забросить в городок где-нибудь на другом конце материка. О твари, что смеётся над властями этого мира.

А спорим, я лучше? Сильнее? Ловчее? Хитрее? Спорим, тебе ни за что меня не поймать?!

Охотница тоже пыталась достичь моря Лхого-Пхайят и покуражиться за счёт самого Норсайяка. Подобно Эцтерею, ей также это не удалось. Спускать такое поношение Зихма не намеревалась. Века назад, прослышав о Реснаморглисе, она в числе первых поддержала Неукротимого. Уходя из опустошённого Ялан-Дора, она прихватила с собою нож – математический принцип разрезания, зигзаг нулевой толщины, невесть как закреплённый на углеродной рукояти.

Оружие пришлось ей по вкусу. Она сроднилась с ним настолько, что едва не слилась. Даже Юкражатис, глядя в этот голодный ломаный контур, не мог разобрать, где заканчивается клинок и начинается его владелица.

В соседнем углу, напротив, припав поближе к полу, притаился Скаред. О нём Эцтерей не знал почти ничего – ни подлинного имени, ни биографии, ни даже видовой принадлежности. Скаред был не просто стар – древен. Один из первых под этим небом, кто восстал против тирании Права. Никто уже не помнил, кто он такой и откуда взялся. Престарелый параноик не желал давать никаких рычагов давления на себя, знаниями делился скупо, а в ответ на личные вопросы когда отмалчивался, а когда откровенно врал.

И ещё он был клептоманом.

То была его основная, всепоглощающая страсть. Мотивация, питающая и замещающая все остальные. Стремление к присвоению, к обладанию, к коллекционированию. «Это должно принадлежать мне!» – восклицал Скаред, когда что-то привлекало его взор, слух или обоняние, и вещичка исчезала бесследно, пополнив неисчерпаемые закрома. За десятки веков вкус вороватого юарида утончился, сделался изысканно-странным и непредсказуемым. Несравненные драгоценности и никчёмные безделушки загребались словно бы без разбора. На прямой вопрос Скаред только ворчал: «Молодёжь, вам не понять…»

В общем деле жадный старик был бесценен.

Шлифуя воровское искусство всю свою неизмеримо долгую жизнь, жизнь свободную от законов земных и небесных, он давно убедился, что украсть можно всё. Секреты, воспоминания, чувства, сны и прозрения. Как и всегда, подавляющей массой возможной добычи его утончённый вкус брезговал, но это не значило, что она проходила мимо острых чувств Скареда. Никто лучше него не мог уяснить всю подноготную города. Перетряхивая кладовые чужих душ, серый вор зарился на очень немногие находки, но всё равно хорошенько уяснял, где что лежит. Лучшие сплетники не знали того, что выяснял Скаред в своих вылазках. Иногда после них кто-то просыпался со странной пустотой в груди или дырой в памяти, но чаще всё оставалось на своих местах. А старый клептоман, чья память отнюдь не притупилась от возраста, детально излагал иным юаридам, кто, где, как, что и с кем.

На дрожжах этих сведений произрастали далекоидущие планы.

Ещё Скаред похищал черты внешности. Редко, очень редко он находил что-то достаточно необычное, чтобы пополнить этот раздел коллекции – но за тысячелетия даже он разросся безмерно. Настолько, что ворюга не мог щеголять всеми сразу.

Его это не смущало.

Прямо сейчас, как и всегда, он выглядел химерично. Вместо того, чтобы являть урождённый облик, или парить невесомой серой тенью, как то естественно для юаридов, Скаред таился за ворованными обличьями – вернее, обрывками этих обличий. Глаз, бровь, нос, губа, мандибула, ухо, усик, щупальце, крыло, резной лист, узкая ладонь, хвост, сопло, яйцеклад. Бесконечный бриколаж, постоянно подменяющий то одну, то другую деталь, тошнотворная лоскутная биология, лишённая какой-либо ценности как целое.

Скареда никогда не занимали сочетания. Лишь отдельные элементы.

Эцтерей, из сиюминутного желания щеголявший обликом собственной молодости, рассеянно отхлебнул чьё-то воспоминание о пиве, разглядывая своих ценнейших союзников. Эти-то не подведут. Опытны, умны, мотивированы. Не то что всякая подзаборная шваль. Или этот… Горностай.

Юкражатис тихо фыркнул, сдувая с кружки пену (та нарастала как-то сама собой, воспоминания кого-то из завсегдатаев не грешили точностью). Горностая не было, но удивляться тут совершенно нечему. Это же юариды. Кому придёт в голову, будто их можно заставить работать по единому расписанию? Каждый движется по своему графику, в собственном субъективном времени… иногда даже не очень-то субъективном.

Время ведь не однородный поток, как многие думают. Это неравновесная система, складывающаяся из триллионов ручейков, спешащих, запаздывающих, разбивающихся о камни поворотных мгновений и сливающихся в ложбинах аттракторов. «Когда ты всё успел?!» – восклицает кто-то, созерцая успехи соседа за ничтожные три дня, не подозревая даже, что для того промчалась целая неделя. Рано или поздно потоки настигают друг друга, замывают следы несоответствий, превращая разрозненные три и семь в единую пятидневку; о таких бухгалтерских сверках истории напоминают только сизигии, вереницы совпадений, связанных не причинностью, а иначе, намекающие бдительным наблюдателям, что под неуклонным паводком событий залегает некая архитектоника.

Юариды не в силах двинуться прямо наперекор течению времени – ещё одно упущение, устранить которое призван Реснаморглис, – но понимают, как перемахнуть из потока в поток, оседлав разницу скоростей, а то и передохнуть на островке между ними. Вполне в их власти ускорять время и замедлять, умещать часы личного опыта в промежутке между секундами либо, напротив, одним скачком перемахивать целые дни.

Обговорить в таких условиях единый для всех час встречи?.. Уморительная шутка!

Потому заговорщики поступали иначе. Недаром ведь местом сбора было избрано воспоминание о подвале. По своему положению оно ведь не менее парадоксально, чем графики юаридов. С одной стороны, будучи частью прошлого, оно уже свершилось, а потому стабильно и неизменно. С другой же – трудно отрицать, что воспоминания пластичны. Память ненадёжна, то и дело какие-то детали выпадают, а какие-то наслаиваются под влиянием новых впечатлений. С определённого ракурса можно сказать, что прошлое и будущее сообщаются здесь в обход настоящего…

И юариды пользовались этим принципом напропалую.

Опоздал на встречу? Просто вспомни, что оставил в подвале отчёт – его найдут. Или действительно доставь его туда заранее, если уж знаешь, что в назначенный час тебе будет совершенно не до того. Да или попросту перепрыгни из текущего момента прямо в фантомный погребок, когда на нём сосредоточено как можно больше постороннего внимания – так и окажешься в самой гуще встречи. Мало ли вариантов?

Естественно, такой подход порождал проблемы. И немалые. Гибкости истории тоже есть некий предел. Сведения о продвижении операции были анахроничны, поступая то слишком рано, то слишком поздно. Иногда реакция на разведданные Скареда наступала раньше, чем он успевал их изложить. Иногда такие петли замыкались – ситуация, обрисованная старым вором, оказывалась именно такой, поскольку один из заговорщиков услышал об этом и предпринял шаги в своём временном потоке, которые привели к тому, что ситуация сделалась такой, какой её позднее увидел Скаред… Иногда, напротив, концы не сходились с концами, и реальность изблёвывала паразитарные варианты, оставляла позади затхлые старицы, тупиковые ветви времени, которые неспешно отмирали, досаждая организму истории, словно облезающие струпья или мерзкие гнойники.

Но общему плану это шло лишь на пользу. В конце концов, именно этим собравшиеся и занимались: приумножали хаос.

Расшатывали основы. Вбивали клинья в едва наметившиеся трещины. Нарушали баланс систем, создавая перепады, по которым мог хлынуть губительный поток. Отучали от доверия чему бы то ни было – для этого зачастую хватало сущих мелочей, крошечных несоответствий тому, из чего складывается чья-то картина мира. Грандиозная задача распадалась на тысячи мелких – и каждому из добровольцев находилось, чем заняться. Даже самым бесталанным из трущобников, кому едва хватало воображения, чтобы распорядиться хоть частью обретённого могущества.

Запустить слух. Развязать драку. В точно избранный миг заставить лопнуть бутылку. Ровно в полночь захихикать в пустой квартире, чтобы услышали соседи. Сгноить треть запасов на складе и вызвать колебания цен. Погромче негодовать от имени ухламлотов или тлатчтлей, чтобы сильные града сего в блаженной предсказуемости своей покрепче завинтили гайки. Перехватить и подменить письмо. Подбросить кому нужно оброненный на улице кошелёк. Нашептать совет ребёнку, пришедшему в «волшебное» место, где, по школьным поверьям, исполняются желания. В семи точках внести крошечные коррективы в локальный микроклимат, чтобы через три дня будто бы естественным образом испортилась погода и подмочила настроение ещё паре десятков горожан, которые станут целью в следующий раз…

Труднее всего было выдерживать верный темп. Начинать по чуть-чуть и постепенно наращивать, выводя к кульминации в нужный момент. Вычислить таковой не составило труда: начало юбилейного карнавала. Предполагаемое начало. Добиться его отмены, нарастив давление до максимума – о да, в этом случае обязан прогреметь взрыв! Такой, что сметёт весь город!

Но если не рассчитать… Если поторопиться… Тогда может и не сработать. Котёл не взорвётся, с него всего лишь сорвёт крышку. А может, быстрее вода выкипит. Недопустимо. Непозволительно. Из-за этого приходилось порой осаживать чересчур торопливых, или своими руками отсекать избыточные парадоксы, проводя полевую хирургию реальности. Всё, лишь бы обыватели не взбрыкнули раньше времени, чтобы Длодвотраак всколыхнулся дружно и в нужный момент.

Одной из проблем здесь был опять-таки Горностай. Ох, Горностай!.. Порой он ещё называл себя Хорьком. Или другой какой-нибудь куницей – ловкой мохнатой тварью, которая пробирается в курятник и выгрызает всем клушам затылки. Примерно одних лет с Эцтереем, этот освобождённый имел в жизни единственный интерес: убийство. Пресечение чужого пути. Неукротимый полагал это разве что средством, порой не самым даже эффективным; для Горностая то была самоцель, высший акт самоутверждения и главная эстетическая ценность. Если Зихма видела вокруг соперников, а Юкражатис инструменты, то для Хорька все прочие были игрушками.

Игрушки он рано или поздно ломал.

К общему делу маньяк присоединился, поскольку давно мечтал убить бога. Прикончить владыку – не какого-нибудь древесного духа или королеву термитника, а полноценного градоначальника с венцом и престолом. Задачка едва ли посильная для одного освобождённого, и даже для нескольких. План Юкражатиса выглядел едва ли не единственным, имеющим шансы на успех.

Естественно, Горностай захотел участвовать.

С одной стороны, как и прежде в Ялан-Доре, Эцтерей его только приветствовал. В общей симфонии ужаса никому лучше не сыграть партию кровавых убийств – не с такой выдумкой, не с таким артистизмом. Беда была в том, что вошедшему во вкус Хорьку очень уж трудно остановиться. Кровавый угар подхватывает его, влечёт дальше и дальше, эйфория и упоение смертей всё громче требуют: «Ещё!» – и как противиться этому зову?..

А план сокрушения Длодвотраака требовал от него остановки. Зрелищной финальной акции накануне последнего действия. Колоссального скандала и вместе с тем ложного облегчения, затишья пред настоящей бурей. Горностай прекрасно это понимал, сознавал необходимость, самолично расписал план заключительной постановки в доме Ацулахтов и самозабвенно выложился по полной…

Вопрос, сумеет ли остановиться теперь? Вот и на собрание не пришёл. Весточки пока что тоже не видно.

Но, опять-таки – это ведь юариды. Хорёк не одинок. В мнимый трактир набилась едва половина. Клубятся серые тени, ютятся под столиками и громоздятся на столешницах, чинно сидят на стульях и мелькают между ними. Кто-то, как сам Эцтерей – в прижизненном облике. Кто-то, подобно Скареду – в чужой, подсмотренной где-то и приглянувшейся личине. Четвёртые, как Зихма, дали свободу воображению. И в лучшие дни погребок не вмещал столько народу.

Но как будто у воспоминаний есть настоящий размер?

…И настоящая форма. Взяв за основу доску для игры в нарды на одном из столов, юариды превратили её в собственное игровое поле – весь город. Вращающийся многомерный кристалл показывал Длодвотраак и Длеозеоп – слои, уровни, сети, динамику перемен; рисунок расколов и трещин смещался и ширился в направлении ключевой точки, откатывался назад, позволяя разглядеть более ранние фазы и внести коррективы при необходимости, менял очертания сообразно поступлению новых сведений. Почти никто не говорил. К чему бы? Слова – те же цепи. Освобождённые меняли график напрямую, собственной памятью и волей. Перемещали фигурки жителей, заполняли сведеньями лакуны, убирали элиминированные переменные. Никакой нелепой возни с определением очерёдности, аргументацией, согласованием разрозненных данных. К чему? – они ведь уже даны; мы протянем руку и возьмём. Не пачкая их языком и прочими лживыми интерпретаторами.

К тому же подобная условная анонимность позволяла избежать неминуемых споров о том, чей вклад больше и значительней, вспышек уязвлённого самомнения и тому подобных препятствий, почти неизбежных на совместном предприятии конченых эгоцентристов. Без них не обходилось всё равно, но зрелище того, как вклад каждого неуклонно приближает желанный для всех день Реснаморглиса, прекрасно сглаживало самые безрассудные порывы.

Периферию кристалла можно разглядывать часами. Здесь мелкие щербины и расколы, сетью трещинок бегущие в сторону основного рисунка. Здесь флуктуации пространства-времени, нестабильные парадоксы, порождённые когда специально, когда по счастливой случайности. Здесь индивидуальные неврозы, мелкие общественные волнения, взаимная неприязнь, странные сплетни и взаимные обвинения. Здесь протирается изношенная ткань повседневности: где-то слишком много навязчивых повторений, а где-то, напротив, произошёл сбой в успокаивающей регулярности. Пропал любимый товар, на место тихого соседа въехало шумное семейство, на работе повысилось число сверхурочных. Структура подобных кракелюров усложнялась с каждым мгновением, дополняясь деталями от тех, кто вносил пертурбации, и от тех, кто отслеживал их последствия.

В глубине начинались изъяны покрупнее.

Лакко почти позабыл о внешней политике и обычных попытках поддерживать мир меж соседями: словно мало ему выходцев из Пятого Кокона, проснувшихся совершенно поперёк сезона (далеко не случайно, естественно) и оттого вконец одуревших, так ещё и резко усилилось давление снизу – причём не из Оршонлы даже, а прямиком с третьего яруса, где начались свои, во многом похожие проблемы. Кроме того, там снялся с места и ушёл в недоступные каверны один из привратников, резко снизив оборот внешней торговли; естественно, жители Дна не пожелали мириться с подобной несправедливостью. Точно так же наверху не желали мириться с ущемлениями тлатчтли. Протестовали против живописи Даогила ухламлоты. Стенали от участившихся наваждений пленники града Забвения…

Но всеобщий интерес приковывали главные разломы.

Один вектор разрушения набирал силу под землёй, неуклонно двигаясь к поверхности. Начальная слабина – гражданская война в Оршонле. Дополнительные факторы: криминогенная обстановка и натянутые отношения с соседями. Здесь славно потрудилась Зихма с дюжиной других заговорщиков. Рискованный гамбит: раскрыть часть карт перед некоторыми из власть имущих второго яруса. Итог: колоссальный успех. Операция «река Траск» пустила сейсмическую волну по политике всей равнины, готовя почву для следующих революций. Ужесточение внутригородских границ привело к волнениям, которыми Онгир Мезенг и его подручные не преминули воспользоваться даже без подсказки. Под землёй начали роптать нби, а где ропот – там берегись беспорядков.

Много ли вещей страшнее бунтующих нби?

Призадумайтесь-ка.

Большинству жителей поверхности задуматься пока некогда – их лихорадит другой кошмар. Длинный разрез протянулся по всему городу до дома Ацулахтов и там плеснул в зенит кровавым фонтаном. Одновременно пали две или три не слишком надёжные блокировки, с умыслом воздвигнутые на путях медиа. Теперь щелкопёры кричат о веренице убийств, выдумывая всё более устрашающие числа и сенсационные подробности, теории заговора стремительно набухают, как насосавшиеся крови пиявки, и некому пока обратить внимание на первые подземные толчки и проседание домов, пока не станет слишком поздно…

Или, возможно, почти некому.

В Аенарии – лёгкие отклонения от намеченной картины. Лёгкие, но настораживающие. Там посторонние элементы сместили равновесие, качнулись невпопад и образовали непредвиденный микроузор, который теперь пытается найти источник колебаний. Причину своего возникновения. Подбираются к мандале катастрофы, которую медленно и кропотливо выкладывают юариды. Шансы их словно бы невелики, но ведь и в Ялан-Доре хватило одного доисторического жреца…

Потому с четвёрки в городе Облаков Разума не спускают глаз.

Особенно дёргается Скаред. Старый параноик никому не верит и всюду подозревает опасность. Едва явившись на собрание, он скрипнул: «Мне представляется, что за нами следят…» – утверждение, казалось бы, смехотворное, ибо кому следить за встречей, которой почти что и нет? Но, с другой стороны – попробуй уследи за всеми агентами и-Цаана и вычисли доподлинно тропы, которыми они ходят; или насколько на самом деле чуток слух заезжего профессора…

Коллективное внимание вращает проблему по разным осям, то приближает, то отдаляет, выявляя связи и зазоры. Вчерне возникают первые стратегии противодействия и линии обороны; пускать дело на самотёк никто не намерен. В этот раз Реснаморглис должен прийти.

И всё же с тех самых первых слов клептомана подозрительность витала в воздухе, словно освобождённые ненароком включили в план самих себя и угодили в круговорот нарастающего кошмара. То и дело кто-то с подозрением сверкал жёлтыми огнями не-глаз, прощупывал окружающий континуум в разных диапазонах. Словно бы всуе…

Но вот Охотница мягко спрыгнула на пол, впервые за долгое время принимая родной облик. Качнулся длинный хвост с плюмажем серебристых перьев. Всем своим видом гибкая фигура говорила: забудем ненадолго об эффективности, я намерена поиграть. Встопорщив ктенидии, ощерив узкую клыкастую пасть, Зихма вкрадчиво проговорила:

– А ведь, кажется, Скаред прав. У нас действительно нежданный гость.

Когтистая рука мелькнула, расплылась и швырнула на пол изменчивое тело. Охотница с усмешкой повернула голову к Эцтерею. В древних глазах читалось нестареющее: «Спорим, я лучше? Сильнее? Ловчее? Хитрее? Спорим, тебе ни за что меня не догнать?!»

Усмехнувшись в ответ, Неукротимый отсалютовал кружкой. Вот стерва.

Что ж, пускай лучше самоутверждается так, чем за счёт плана.

***

Не теряй связь с реальностью!

Девиз Еккуиха Биллихо. Хороший девиз – но до чего же трудный! Когда ты ставишь опыт за опытом, и шаг за шагом твой жизненный опыт перестаёт напоминать что-либо реальное – легко ли удержаться? Довольно ль будет якорей?! Еда и пешие прогулки, старый автограф в Шпаргалке – этим ли уцепишься за будни? Виток, виток, другой виток! Суть линсардиста набирала всё больший вращательный момент, неистовым вихрем рвалась в поднебесье. Не оборвутся ли все зыбкие привязанности, что ещё держат на этой земле?..

– Эньс авшидохав онс?

Квих вздрогнул, открыл глаза, переспросил:

– Что-что?

– Говорю, во сне опять ходишь? – повторяла Ярста Лод.

Философ огляделся. Да, похоже на то, раз уж он не в спальне, а посреди кухни. Время… бес его разберёт, но за окнами вроде бы темно. Но, раз хозяйка бодра и в будничной одежде – стало быть, не глубокая ночь. Вечер или утро.

– Похоже на то, – обречённо признал Квих. Ещё обречённей уточнил: – Задом наперёд?

– Задом наперёд, – кивнула Ярста. – Ну как, узнал что толковое?

Еккуих Биллихо порылся в памяти, вспоминая сон. Ага. Беседа с Джолом Тимной, несколько напряжённая, но всё же совершенно мирная. Ясно звучащий в ушах голос журналиста: «Похоже, у города начались судороги». Приглашение можно считать полученным – эта странноватая фраза вряд ли вылезла из глубин подсознания, зато журналист вполне мог бы ввернуть что-нибудь эдакое. Особенно теперь, после этого мутного случая в подземелье.

Хотя… как ни крути, а Нечто всё-таки шалит. По краям сон выдался каким-то очень уж мрачным. Можно сказать, в багровых тонах. Что-то было вокруг очень недоброе, прямо-таки противоречащее спокойным дружеским посиделкам. Что-то посерьёзнее психологической травмы журналиста.

Непонятно.

– Пожалуй, – подумав, ответил он хозяйке. – Хотя надо ещё поразмыслить над толкованием… А сейчас ночь или утро?

– Утро. Часов шесть. Завтракать будешь, раз я тебя разбудила? – Ярста перевернула тосты: – Почти уже готово.

– Спасибо за приглашение. – Квих отвесил лёгкий полупоклон. – Будет очень кстати.

После несвоевременного сна всё ещё немного мутило, но линсардист знал, что эта муть имеет мало общего с обыденной физиологией. Нет, это очередной приступ своего, воображаемого, метафизического; и бороться с ним поможет самая что ни на есть обыденная физика. Природою усмирим сверхприродное!.. А ведь хороший слоган. Надо будет запомнить.

Постепенно светало. Философ старался не упустить ни одного полутона, ни одного оттенка ночи, переходящей в утро. Медленная, плавная, естественная смена состояний. Процесс, который не является обратимым. И не вздумайте приводить в пример закат! Это противофаза, зеркальное отражение, имеющее место совершенно в иной части небосвода. У них даже палитра разная! И детали никогда не повторяются.

Мнимо циклическое, на деле же – линейное, неумолимое время.

Завтрак, как и ожидалось, благополучно избавил Квиха от остатков метафизического головокружения и дезориентации, и дальше он помогал Лодам по хозяйству. Большой необходимости в этом не было, но для линсардиста-экспериментатора это было частью реабилитации. Лишним напоминанием об исходно человеческой природе, о нюансах плотского бытия. Усталость в мышцах – невеликая плата за точное знание, что мышцы у тебя есть! Энтузиазм оказался взаимно заразительным, так что все раззадорились и даже устроили большую уборку дома, которую откладывали уже пару месяцев.

Расходились после неё в чувстве глубокого умиротворения, которое, к несчастью, долго не продлилось. Проверяя почту, Ароф Лод увидел первую полосу свежей газеты – и по дому разнеслась потрясённая, отборная брань. Очень скоро новость достигла и Еккуиха. С тяжелеющим сердцем он снова вспоминал кошмарную окантовку сегодняшнего сна. А ведь он так хотел оставить её без внимания, списать на фокусы бессознательного, очередной бессмысленный всплеск Нечто… Но утренняя газета развеяла эту надежду, как дым.

Трагедия в доме Ацулахтов.

Кровавые убийства.

Связь с трупами по всему городу.

Подобно многим, хоть слегка знавшим Ирло, Квих не поверил, но у него были на это свои резоны. Он помнил своё краткое знакомство с Браем Ацулахтом – и ужас, который в нём породил человек, не тревожащий Сада и в то же время изрекающий настолько дикие, извращённые фантазии. И помнил подслушанный разговор над растерзанным трупом, в котором участвовал Миоко.

Разговор о юаридах.

«Напрасно смеётесь, – сказал тогда ман. – Всякое бывает. Всякое». Бывает так, что какая-то тварь поселится под вашим кровом, убедительно выдавая себя за иногороднего племянника. Поселится. Вотрётся в доверие. А потом выставит вас убийцей, хотя всё это время настоящим преступником была она. И сбросит свой труп, как ненужную оболочку, уйдя обратно в лес… или затаившись где-то среди подвалов и чердаков.

Не такие ли страшные сказки испокон веков рассказывал весь Крайянос?

Многие отмахнулись бы от этого подозрения. Они сказали бы, что сказки на то и сказки – выдумка и небыль, призванная потешить воображение и пощекотать нервишки легковерным. Посоветовали бы не искать сложных объяснений там, где годится простое. Да и мало ли, что там случилось не то что века назад, а нынче же утром? Кто теперь проверит?

Вот только Еккуих Биллихо был философом. Он знал, что простые объяснения не всегда самые верные. Еккуих Биллихо был линсардистом – его плоть была небылью, и он лично гулял по чужим выдумкам. И ещё он посвятил последние месяцы исследованию времени.

О, время! Время! Едва ли не каждый второй философ стремился что-то высказать на этот счёт, и всё же предмет оставался неисчерпаемым. Одно из самых проницательных – и самых, пожалуй, угнетающих суждений, что видел Еккуих, гласило: «Одна из главных проблем здесь в том, что, говоря“время”,мы почти наверняка называем общим именем совокупность совершенно разных по существу своему процессов и явлений. Иными словами, сам наш язык не предназначен для рассуждений подобного рода. Так как же достичь истины, когда фатальная путаница начинается с первых же слов, с самой постановки вопроса?..» Звучало практически приговором.

И всё же… Объективно ли время? Субъективно ли? Или, как намекает цитата, то и другое – совершенно разные вещи? Так или иначе, а линсардист, сталкер субъективности, всяко может навести здесь некоторую ясность! Разведать. Принести бесценный опыт, даже если нет гарантии, что для него найдутся подходящие слова. Но не попробуешь – не узнаешь, верно? К тому же если о чём-то нельзя рассказать, порой это можно показать. Изобразить на графике. Или изобразить из себя. В последнем линсардисты могут быть очень хороши, когда ничьи ожидания не интерферируют.

Проблема, конечно, в том, что у гипотетического зрителя эти ожидания, естественно, будут. И что подобная демонстрация может унести экспериментатора ещё дальше от понятных слов – не только о природе времени, но и вообще о чём угодно; от внятного всем, связного эмгирийского языка, да и всех прочих наречий…

Прекрасно сознавая риск, Квих всё равно пытался. Память, интуиция и воображение заменили ему карту, компас и руль в путешествии по этим опасным водам. Изводил себя скукой – о, насколько человеческая, надёжная вещь эта скука! Как её недооценивают! – пока отсутствие хода событий не превращало движение секундной стрелки в густую патоку, а потом лишь чуть-чуть менял точку зрения и бросался лавировать меж застывших в воздухе пылинок, почти невидимый для постороннего глаза. Или уходил с головой в работу, почти забывая о времени… И всё шло насмарку из-за этого «почти», поскольку, стоило о нём вспомнить, эксперимент прекращался, не успев толком начаться – ведь о каком контролируемом опыте может идти речь, если не отдаёшь себе отчёта в происходящем? Нет контроля – нет опыта. Есть самоотчёт – опять же эксперимент сорван, ведь время ускоряется лишь в самозабвении. С другой стороны – какой в этом прок? Что толку, если он замедлит собственный метаболизм (или, возможно, патаболизм), впадёт в анабиоз на несколько суток, а то и недель, месяцев? Пустое расточительство. Пожалуй, хватит с него и того субъективного выпадения, что доступно всем смертным.

Потом настал черёд воспоминаний. Квих погружался в память самого города – или всё-таки в память его жителей? Сперва неглубоко, на часы, дни, месяцы; потом, осмелев – на годы и десятилетия назад… На пару десятилетий с небольшим. Дальше не выходило. Философа ограничивал горизонт собственной памяти. Собственный опыт. Отчасти это было даже логично – в конце концов, никто, как правило, не помнит чего бы то ни было до собственного рождения! Хотя и в таком рассуждении были собственные странности. Если ему доступны чужие фантазии и сны, отчего не чужие воспоминания, те, что старше него самого? И, если уж на то пошло, почему ограничением служит дата рождения? Почему не день испития воды из Линсадро? Ведь до того дня он не был линсардистом – но благополучно остаётся им в воспоминаниях.

При этом окунаясь в настроение и психологию минувших дней.

О, в этом обнаружились проблемы. Множество проблем. Куда больше, чем он рассказал тогда Итану после репетиции. Стать почти беззаботным ребёнком – не худшее, что может случиться, знаете ли! Каково снова угодить в гормональные бури пубертатного возраста? В депрессию, полную суицидальных мыслей? Или, попытавшись вопреки здравому смыслу нырнуть слишком глубоко в прошлое, всем естеством окунуться в бессловесное бытие грудного младенца?! Из этой ямины Квих едва выкарабкался, и потом ещё почти неделю его мучили кошмары о пережитом. Не помогало и то, что Лоды тоже слышали из его комнаты детский плач, свидетельством своим невольно укрепляя состояние Еккуиха…

Ничего, как-то превозмог, выкарабкался. И даже нашёл в себе смелость экспериментировать дальше. В конце концов, зачем ограничивать себя прошлым? Как насчёт будущего? Не проскакивать настоящее, потерявшись в какой-то активности – нет, вспомнить грядущее! В конце концов, он воображаем, ведь так? А значит, в некотором смысле, уже является воспоминанием. Воспоминанием будущего себя, который, в свою очередь, является воспоминанием ещё более далёких будущих Еккуихов Биллихо. А по воспоминаниям можно путешествовать в обе стороны. Попасть в будущее, вероятно, не выйдет по тем же причинам, по каким не удаётся пересечь точку рождения – недостаток аутентичного опыта. Но как насчёт того, чтобы… получить частичку этого самого будущего опыта? В конце концов, предчувствия не являются чем-то неслыханным, да и вещие сны, если верить чародеям, бывают вполне реальны. А значит, если очень-очень постараться…

Не сразу, но Квих отыскал рабочую методику. Сам удивился, когда это произошло – процесс был, если вдуматься, на удивление прост. Фиксируешь на бумаге данный момент времени, а рядом записываешь дату в ближайшем будущем – скажем, тот же час и минута, но послезавтра. Садишься или ложишься, сосредотачиваешься на будущем моменте. Главная хитрость в том, чтобы послезавтра в это же время взаимно сосредоточиться на минувшем моменте. И тогда… тогда будущий линсардист, воображающий себя прошлого, воображающего себя будущего, воображающего… словом, тогда рекурсия апперцепции так замыкает и запутывает будущее и прошлое, что остаётся одно лишь нынешнее.

Нынешний Еккуих Биллихо.

Помнящий кое-что, чего с ним пока не происходило.

От этого, конечно, попахивало ловушкой детерминизма. Вполне могло статься, что таким образом он вовсе не заглядывает в будущее, но определяет его, расписывает себе сценарий, в рамках которого обречён будет существовать до назначенного срока. С другой стороны… С другой – таким образом ему всё-таки удавалось получать объективную, верифицируемую информацию. Данные о том, что случится во внешнем мире. О том, на что он никак не мог повлиять.

Это была настоящая сенсация. Прорыв уже не феноменологический, но, пожалуй что, онтологический – отрицать это мог только последний солипсист, а с этим пагубным учением Квих благополучно разделался ещё на ранних стадиях линсардизма. Это могло перетрясти основания не только философии, но и, вероятно, естественных наук. И лечь в основу совершенно нового исследования…

Но, все владыки чёрного ветра, какой же ценой это давалось!

С другой стороны, чего ещё он ожидал, так издеваясь над самыми основами своей природы, а может, и сущего? Что, сшив собою два разнесённых момента, один из которых ещё даже не наступил, он так просто вольётся обратно в колею событий? Уморительно, знаете ли! Нет, линейная биография оказалась не настолько упруга. Деформируясь, она сохраняла перегиб – и распрямить его было непросто.

После первого такого эксперимента Квих почти полтора дня просуществовал задом наперёд. Кошмар! Ужас! С его-то точки зрения, естественно, вывернулся сам мир. Словно экспериментатора и впрямь выкинуло в будущее, и теперь он возвращался оттуда – вверх по реке. Все кругом ходили спиной вперёд и несли околесицу, которую философ не успевал расшифровывать, слова в книгах и газетах были отзеркалены, а вид по ту сторону зеркал – перевёрнут вверх тормашками. Воображённые другими изменения возникали абсолютно внезапно и изливались из Квиха обратно в Сад, следствие опережало причину. И есть приходилось вдали от посторонних глаз, потому что иначе чужое восприятие трапезы могло надолго лишить аппетита как его самого, так и всех прочих вовлечённых лиц.

Пережив это мытарство, линсардист с трудом заставил себя замкнуть опыт, уделить назначенный час воспоминаниям. Страх новых побочных эффектов, конечно, силён – но не страшнее ли мысль о незамкнутой временной петле?! Не уничтожит ли такая попытка обойти предначертанное самого Квиха, да полно – не навредит ли самой реальности?!

Так что в намеченный час философ вспомнил себя в начале эксперимента, снова соединился с собой, направляя в прошлое воспоминания о промежутке… Силы оставили его, и он уснул прямо на рабочем месте, над запиской с двумя датами, грезя не то прошлое, не то будущее, не то настоящее. А может, и что-то вовсе иное.

Проснулся он на удивление свежим и бодрым, со стойким ощущением, будто кошмарные двое суток оказались не более чем сном. Достаточно было свериться с заметками и опросить окружающих, чтобы опровергнуть эту гипотезу, но ощущение никуда не делось – а следовательно, с ним стоило считаться. Уснув в последней фазе эксперимента, линсардист перенёс его гораздо легче. Возможно, оттого, что этот этап не предполагал настолько сурового воздаяния. Но может, и оттого, что грёзы куда лучше приспособлены для подобных начинаний! Неспроста ведь чародеи обычно толкуют о вещих снах, знаете ли! Гипотеза вполне работоспособная – а значит, требует проверки.

Естественно, Квих принялся за неё не сразу, а дав себе подобающий отдых. Набирался сил и реальности, не злоупотреблял метаморфозами и другими головокружительными экспериментами. Хотя воздерживаться было трудно. Очень трудно. Удержи морехода на суше, а охотника в городе! Удержи-ка картографа новой реальности в рамках слишком человеческого! Так уж устроен человек: вкусив неизведанного, сопряжённого с риском, он снова и снова рвётся за ним, сколь бы ни велика была опасность.

Эксперименты со сном дали свои плоды. Не сразу: всю свою жизнь Еккуих относился к тем людям, кто не может заснуть по команде, а медленно проваливается в дрёму, без конца гоняя под сводом черепа рефлексию – и порой выныривая в явь, когда какая-нибудь мыслишка окажется чересчур занятной или попросту настырной. Использовать в таком деле снотворное?.. Увольте, лишний риск – да и как знать, окажет ли такое снадобье хоть малейший эффект на иллюзорную плоть, пропитанную водой из Линсадро? А воображать, что ты спишь, вдобавок к тому, что воображаешь себя засыпающим послезавтра… В общем, не самая простая задача, с какой стороны ни взгляни. Однако же, задумался Квих, так ли важен конкретный момент, если можно сосредоточиться на более или менее широком промежутке, как раз на зыбкой грани яви и грёзы, когда восприятие времени уже подвергается искажению? В конце концов, он и в первый раз не задавал точность вплоть до секунд, примерно ограничившись минутой. Следовательно, и более небрежный отрезок может сгодиться.

Гипотеза оправдалась. Квих наловчился грезить будущее, но, естественно, всё ещё не даром. Логика сна вносила свои искажения, и чёткое знание превращалось в аллегорический ребус, требующий расшифровки – усилия по которой далеко не всегда окупались. К тому же сама продолжительность сна в этом случае становилась абсолютно непредсказуемой, а сомнамбулизм, который Биллихо прежде лишь подозревал за собой, стал реальностью, подтверждённой сторонними наблюдениями. Более того, свидетели говорили, что во сне он снова ходил задом наперёд и проговаривал и без того бессмысленные фразы от конца к началу. Что ж. Всё лучше, чем наяву, наверное?

Со временем техника оттачивалась, сны становились доходчивей и рассказывали о том, что нужно. Вот сегодня Квих благополучно выяснил, что в гости к Джолу Тимне всё-таки попадёт, причём с согласия последнего – во многом это была бравада и риск, и пойди что-то не так, он вполне мог нанести другу обиду, заявившись невпопад или, напротив, не придя, когда его ждут, но сон выдался на удивление недвусмысленным. Что ж, он ведь так уверенно заявил Динири, будто непременно узнает – не иначе как она поверила? Может, это её фоновая уверенность повысила успешность опыта?

Мысль немного подняла настроение. Немного. Эта катавасия с убийствами… Еккуих содрогнулся. И, кроме ужаса, к дрожи прилагался оттенок стыда. На что он тратит обнаруженный дар? Перед друзьями он, видите ли, щегольнуть решил! А меж тем в городе продолжает твориться… такое вот. Он ведь мог предвидеть! Что-то предпринять, кого-то предупредить! Но, засыпая, он поставил себе настолько конкретный вопрос о сегодняшнем дне, что омрачившая его трагедия попала в грёзы только привходящим обстоятельством, пятном на настроении грядущей беседы.

Квих подвёл Ирло Ацулахта. От этой мысли не удавалось отделаться. Он знал о подозрительном племяннике, знал об убийствах, научился предсказывать будущее – что мешало ему сложить два да два прежде, чем сделалось слишком поздно? Пожалуй, приснись ему трагедия под крышей газетчика, он ничего не сумел бы сделать – петля должна замкнуться так или иначе, и последствия попытки к сопротивлению непредсказуемы… Если только… Линсардист заколебался. Если только, засыпая и адресуя мысли в прошлое, он не отправит туда заведомую ложь, которая заставит прошлого себя поступить определённым образом и приведёт к желаемому результату, после чего Квих будет знать, как солгать себе, чтобы петля замкнулась…

Соблазнительная мысль. И её тоже стоит обдумать… позже, гораздо позже. Риск от таких махинаций существенно повышается, а философ и от сегодняшнего-то пророческого сна не до конца отошёл. Сперва нужно повидаться всё-таки с Джолом, выяснить, как он там, и по возможности поддержать. Потом прикорнуть и замкнуть круг текущего предсказания, отчитавшись прошлому о нынешнем странном и беспокойном дне.

А потом… Потом Квих намеревался провести собственное расследование.

Не зря ведь он с такой настойчивостью учился путешествовать по воспоминаниям.

***

А может, всё-таки зря. Линсардиста шумно вытошнило на залитый кровью пол.

Проникнуть в воспоминания об утренней бойне оказалось исключительно легко. Проникновение меньше чем на сутки назад, причём в этот час Квих даже не спал, более того – находился едва ли не на пике умственных и физических сил. А значит, никаких когнитивных искажений, никаких линсардистских недомоганий. Прямая дорога к ответам! Теперь он доподлинно знал, что Ирло Ацулахта подставили, увидел собственными глазами…

И не переставал об этом жалеть, поскольку правда правдой, но как же это было невыносимо МЕРЗКО!!! К горлу подкатил очередной горячий комок, и согнутый в три погибели Еккуих Биллихо снова изверг содержимое желудка, осквернив и без того грязную комнату. Наверное, есть что-то неприличное в том, чтобы испражняться в чужих воспоминаниях, даже настолько гнусных, но, с другой стороны, это всяко лучше, чем запачкать подлинную сцену преступления… Квих судорожно вздохнул, ощутил недвусмысленный вкус падали, и блеванул в третий раз – уже не пищей и не желудочным соком, а живыми опарышами.

Вот ведь… пора убираться из этой комнаты, да поскорее. Нет, не из комнаты – из дома.

На полусогнутых линсардист двинулся прочь. Его первоначальный план отправиться за убийцей рухнул, как карточный домик – серая тень расточилась бесследно, и как её отыскать, философ представления не имел. Ладно, об этом можно подумать потом, сейчас главное выбраться – на воздух, поскорее на свежий воздух… Опрометью скатившись по лестнице, Квих вывалился из коттеджа, и его вырвало вновь. На сей раз почему-то чернилами и типографской краской, но, знаете ли, могло быть хуже.

После этого Еккуих Биллихо стал понемногу приходить в себя. Дом Ацулахтов стоял на набережной, здесь высотная застройка уступала небольшим частным жилищам – вкусы Девятиокой консервативны, она не позволяла какой попало архитектуре отражаться в собственных водах. Квих удостоверился, что всё ещё не покинул воспоминаний, и тихо возликовал. Не хватало ещё оскорбить грозную богиню зрелищем мечущего харч линсардиста.

Да уж… Это оказалось гораздо хуже, чем тогда, в переулке. Тогда Квих содрогнулся, но выдержал – самонадеянно думал, что выдержит и теперь. А ведь как он давеча распинался перед Джолом!.. Город помнит, пойду выведаю!.. В тот момент даже ясного намёка от самого города не хватило, чтобы сбить с него спесь. Философ припомнил рокот, звон оконного стекла. Позже выяснилось, что в квартале от них под жилым домом просел грунт – резко, неожиданно; вибрация прокатилась по всему району. Обошлось без жертв и даже без серьёзных разрушений, но переполошились многие.

Тем более зловещей оказалась на этом фоне реакция Тимны – словно журналист давненько уже поджидал чего-то подобного, а дождавшись – встретил неизбежное со стоицизмом. Хотел бы Квих знать, о чём он всё-таки недоговаривает. Опыты обострили его чувствительность к чужим мыслям и эмоциям, но всё же не настолько, чтобы читать их, как открытую книгу. Журналист клубился ужасом, виной и стыдом, но это всё, что можно было сказать с уверенностью. Что бы ни случилось с ним тогда под землёй, он не горел желанием этим делиться.

Биллихо не осуждал. Более того – допускал, что причины у историка есть самые веские. В конце концов, он сам не поделился своими дикими догадками о деле Ацулахта, разве нет? Не только опасаясь буйного воображения Джола – имея все основания подозревать, что ему не поверят. Быть может, журналист тоже столкнулся с чем-то подобным. Пережил опыт, который невозможно разделить. Узнал такое, чему следовало бы остаться неузнанным.

Тогда у Квиха были лишь догадки – и насчёт Джола, и на предмет вереницы убийств. Разговор с журналистом не сумел пролить свет ни на ту, ни на другую тему, но Тимне, кажется, на душе отчётливо полегчало, а это уже достижение, знаете ли. Поэтому, сочтя дружеский долг хоть отчасти выполненным и надеясь, что в дальнейшем сумеет поддержать товарища лучше, линсардист вернулся к себе и завершил цикл вневременных сновидений. После чего, собравшись с силами, принялся за расследование.

Добраться до дома Ацулахтов, всё ещё оцепленного стражами правопорядка, не составило труда. Скользнуть в память дома, туда, где оцепление ещё не возникло, тоже было легко. Но вот потом… Философ помотал головой, отгоняя новый приступ рвоты, и попытался отстраниться. Просто упорядочить информацию. Итак, подозрения верны. Кем бы ни был «Брай Ацулахт», он совершенно точно не человек. И не линсардист. И вообще не что-либо известное Квиху хотя бы понаслышке. Существо, обладающее колоссальным даром к мимикрии. К скрытности. Способное принять облик другого человека. И проявляющее изуверскую изобретательность в мучениях и убийствах…

Квих снова содрогнулся, вспомнив не только кровавую баню, но и лицо старого газетчика – в минуту финального понимания, в последние мгновения здравого рассудка. Казалось, единственный выживший завидует мертвецам. В том, как была срежиссирована вся сцена, было нечто чудовищное, поистине по ту сторону добра и зла. Срежиссирована… Квих вдруг понял, что отыскал единственно верный термин. Это было представление. Кульминация масштабной, тщательно спланированной постановки – такой, что сам Ирло Ацулахт, завзятый ценитель, сбил бы ладони в аплодисментах, окажись он в партере, а не сцене. И все прочие убийства тоже были оформлены как зрелище, чтобы знатоки обсуждали и спорили. Как двое чиновников и ман в безымянном переулке.

А ведь это гораздо страшнее, чем просто мясник, следующий безумному порыву, знаете ли! Если за всем этим стоит некий план… Если юарид ведёт со всем городом какую-то игру… Не напрасно ли Еккуих Биллихо вообще суёт нос в это дело? Ведь может быть и так, что даже тот след из хлебных крошек, по которому он не без труда проследовал, оставлен был с неким умыслом. Может, чудовище даже ожидает, что его станут искать. Предвкушает это…

Философ дёрнул себя за ус, помотал головой. Нет уж. Не переусложняй. В конце концов, кому придёт в голову, что кто-то способен вот так заглянуть в прошлое? Он не был уверен, что среди волшебников Аенария найдётся хотя бы один такой умелец. Линсардистов в городе, кроме него самого, кажется, всего двое, максимум трое; они стараются не попадаться никому на глаза, и об их необычных возможностях мало кто подозревает. Для обывателей линсардизм– не дар, но проклятье. Его носителей не принимают в расчёт. С чего бы убийце думать иначе?

Будь он даже хоть трижды юарид… Но что такое, в конце концов, юарид? Просто какая-то нечисть. Демон, непонятно как умеющий проникать в землю под покровительством, и только-то. Хищный зверь, наделённый речью, сильный, коварный и злобный, но не более того. В сказках и байках, которые доводилось слышать Квиху, никакого особого могущества им не приписывалось. Главный ужас внушала именно их скрытность, возможность втереться в любую семью, в любое общество. Ходить незамеченными и неузнанными.

Сила юаридов в том, что в них не верят.

И именно потому Еккуих Биллихо не может остановиться на достигнутом. У него нет доказательств. Если сейчас он заявится в какую-нибудь официальную инстанцию и провозгласит, что Ирло Ацулахт невиновен, ведь его подставил юарид, его поднимут на смех. Надо же! Плод воображения обвиняет городскую легенду! Вот умора-то!..

А значит, чудовище нужно выследить. Найти его логово или какие-то материальные следы, зацепку, по которой на него могут выйти власти. Или маны. Квих заколебался. Быть может, сразу обратиться к Миоко? Тот уж точно не поднимет друга на смех. Он уже знаком с этим делом, и, судя по его серьёзности, уже имел дело с юаридами, или хотя бы обоснованно подозревает их существование. Его поддержка не будет лишней…

Пожалуй, поутру нужно так и сделать. Час уже поздний, ман нынче спит. Это Квих прикорнул лишь ненадолго, только петлю замкнуть; не стоит ждать от остальных того же. Что же теперь, провести ночь в бездействии? Или, быть может, попробовать вместо этого снова заглянуть в будущее?.. При одно мысли об этом нутро скрутило в три разнонаправленные спирали. Нет уж, не теперь. К новым надругательствам над временем философ пока ещё не готов. Воспоминания – куда ни шло, но взгляд в будущее пока заказан.

Воспоминания… Линсардист прищурился. А ведь он доподлинно знал место как минимум ещё одного убийства. Место и сроки. Стоял там вскоре после того, как всё совершилось, слушал разговор над остывающим телом. Если превозмочь ужас и отвращение, можно справиться с памятью города и в этом месте. Возможно, в тот раз убийца был менее осторожен. И проверить хотя бы пару-тройку тех точек, о которых трубят в газетах. Может, найдётся что-то общее.

Может, он всё-таки выйдет на след.

***

След оказался исчезающе тонок, но он всё-таки был – со временем Квих научился его различать. Серая тень бродила странными тропами, но линсардист с изумлением понял, что не так уж они ему и чужды – став ходячим фантазмом, он сам освоил подобные направления. Дороги снов и представлений и лазы, по которым шныряла тень, на удивление часто пересекались. Еккуих быстро понял, что ему нужно всего лишь немного отклониться от привычных маршрутов, так сказать, сойти на обочину…

Сложно было понять, кто выдумал эти края, если выдумал их вообще – главное, линсардист мог представить себя движущимися сквозь них, и этого было вполне достаточно. Ему открылась какая-то странная, хрупкая пустошь между истрепавшимися краями воспоминаний и вымыслов, бледный сомнительный край, то и дело скрывающийся под клубами налетающего невесть откуда тумана. В дымке что-то неясно бормотало и перешёптывалось, и Квих вздрагивал, не ощущая чужих взглядов. Либо бормочущие не были живы и разумны, либо не воспринимали его, либо их голоса долетали откуда-то очень и очень издалека.

Пролегая между воспоминаний, сама пустошь воспоминанием не была – как не существовало и воспоминаний о ней. Это было какое-то однородное «сейчас», нескончаемое и унылое. Здесь не оставалось следов. Попытав счастья так и эдак, линсардист быстро уверился: здесь он ничего не найдёт. Пора признать поражение и выбираться в реальность.

Высматривая узкий ход, которым сюда залез, Еккуих Биллихо ощутил в стороне движение.

И внимание.

Нет, не так. Не внимание – ожидание. Рассеянное в пространстве представление. Кто-то очень ярко воображал, что за ним следят, преследуют неотступным взором – и, разумеется, внимание линсардиста эта мысль приковывала, как магнит. Его снова властно вовлекал чужой ноэзис, создавая идеального соглядатая. Сопротивляться было трудно… Но он и не сопротивлялся! В конце концов, разве не для того он нырнул в эти мутные воды, чтобы кого-нибудь найти? И раз уж кто-то так активно светит своим нежеланием быть найденным – здесь, в этом пустынном месте, о котором никто не знает и куда едва возможно добраться… Почти наверняка он-то и нужен!

Незримо, неслышимо Квих скользнул к источнику подозрений. Удивлённо дрогнул, но не прекратил преследования. Таинственный параноик не был похож ни на золотоглазую серую тень, следы которой он сегодня видел уже не раз, ни на Брая Ацулахта, ни вообще на что-либо знакомое. Какое-то месиво, живая мозаика, хаотичная комбинация черт и органов. Зыркая во все стороны разномастными недоверчивыми глазами, поводя ушами, антеннами и менее понятными органами, странный уродец семенил сквозь туманную пустошь, недовольно бормоча себе под нос и подозревая слежку.

Когда загадочная тварь принялась выбираться в память города, философ, стараясь не привлекать внимания, просочился вслед за ней. Эге, погребок «Ухарь»! Знакомое заведение – Квих бывал здесь не раз, правда, уже после пожара. Местечко было не столь популярное и красочное, как переулок Инлоры, но всё равно оставило существенный след в бессознательном Гдароана. Правда, когда Еккуих сюда наведывался, здесь было пусто… Память не сохраняла конкретных завсегдатаев, лишь общий эмоциональный фон кутежа и пирушки.

Теперь «Ухарь» был полон. Ломился от посетителей… Хотя нет. Вбирая сцену с захватывающей дух смесью ужаса и любопытства, линсардист тщетно подбирал слова. Как и во сне, призрак распивочной мог вместить любую, самую невообразимую толпу, растягиваясь по законам иной, иллюзорной геометрии. Напротив, большая часть гостей казалась бесплотной и словно бы вообще не занимала места – пятна и тени, кляксы и зигзаги, они накладывались друг на друга, на стены и на мебель, лишённые глубины и массы, и даже точного местоположения. Некоторые – даже здесь, в погребе, которого уже не существовало – казались напоминанием о самих себе, точно в посольстве Хай-Шу. Иные, напротив, были знамениями, предвестниками самих себя – они ещё не пришли, но послали вперёд себя глашатаев. Третьи мельтешили – проявлялись на секунду, чтобы внести свою лепту и исчезнуть. Театр теней, танец призраков – так это выглядело…

И всё же балки гудели от напряжения, стены тряслись от едва сдерживаемой колоссальной силы. Квиха, всё ещё никем не замеченного, тоже пронзала дрожь. Он едва мог поверить в то, что видит. Едва мог осознать происходящее.

Его занесло на тайную сходку юаридов.

Не одно бессмертное чудовище. Не двое. Даже не горстка. Целый сонм, огромный заговор, собравшийся в самом сердце Гдароана – и одновременно так далеко от него, что ни один, даже самый бдительный страж порядка ничего не увидит, не услышит и не заподозрит. О таком точно не рассказывала ни одна старая легенда. Философ никогда не числил себя подкованным в фольклоре, но отчего-то не сомневался: перерой он всю университетскую библиотеку и ещё книжную коллекцию Тимны в придачу, он не отыщет упоминаний ни о чём подобном. Что же это такое?..

–Мне представляется, что за нами следят, – скрипнул лоскутный урод, и Еккуих Биллихо от ужаса едва не выдал себя. Аура подозрений, за которой он последовал, усилилась – двукратно, шестикратно… Подрезаемый и взращиваемый со многих сторон, Сад всё настойчивее придавал ему форму шпиона, заставляя внимать всё бдительней и приковывая к месту – но в то же время делая всё более незаметным. О ирония! Однако смеяться Квиху не хотелось – очень уж дикой была ситуация. Ведь насторожились все собравшиеся – но большую их часть Сад даже не почувствовал. Квих ощущал изливающееся вокруг внимание не более чем девяти… существ, а ведь вокруг их было гораздо больше.

Точно так же его подвижная фантастическая сущность бездействовала в присутствии «Брая». Похоже, убийца не был в этом одинок. Стоило им захотеть, эти существа могли скрыть своё отношение к миру, никак не выдавать своих мыслей. Так, что даже природа линсардиста ничего не отразит.

Подозрительные поглядывания ничего не дали, и гнёт чужих ожиданий немного ослаб. Молчаливые чудовища вернулись к тому, что приковало их внимание прежде – замысловатому тессеракту, который вращался в центре помещения. Повинуясь как коллективным ожиданиям, так и собственному неуёмному любопытству, философ во все глаза уставился на странную математическую абстракцию. Ведь это же явно сердце всего собрания, не так ли?.. Головоломка вращалась по нескольким осям, выворачивалась наизнанку, постоянно подставляя взорам то одни, то другие плоскости и объёмы. Раз за разом сквозь неё пробегал замысловатый рисунок трещин, усложняясь от итерации к итерации. Но среди головокружительных многомерных геометрий проглядывали и другие, более знакомые построения. Квих вглядывался до рези в глазах, прежде чем на очередном развороте перед ним не раскрылся хорошо знакомый рисунок улиц. Одного узнавания оказалось достаточно, чтобы периферия принялась стремительно наполняться смыслом. Государь подземный. Норсайяк и все писания его. Да это же модель города. Модель всего Длодвотраака, на земле и под нею. Да как же…

Неуловимое движение, и среди «Ухаря» вдруг объявилась тварь родом из ночных кошмаров – похожая на пернатую рептилию с гипертрофированными задними лапами, в шипастых гребнях.

– А ведь, кажется, Скаред прав, – неожиданно мелодично проговорила она. – У нас действительно нежданный гость.

Философ не успел среагировать. Чужое внимание схватило его, словно тиски. Железный самоконтроль, которого он не встречал ни у кого прежде. Следом к вниманию добавилась когтистая лапа – и его, беспомощного, возвращённого к человеческой форме, безжалостно швырнули на деревянный пол.

Теперь его пригвождали к месту уже десятки взглядов. Сад, разрываемый противоположными мыслями и стремлениями, надёжно удерживал его на месте. Юариды были возмущены, взбудоражены… и заинтересованы.

– Линсардист… – задумчиво проговорил кто-то, невидимый с ракурса Квиха. – Забавно. Что думаешь с ним делать, Охотница?

Пернатая бестия с мелодичным голосом отвечала столь же вкрадчиво, приблизив пасть к самому уху пленника. С каждым словом его естество дробилось всё мельче, распадаясь на отдельные атомы, мысли, идеи.

– А вот мне всегда было интересно, что будет, если я… представлю такое существо… свободным?

То, что составляло сущность Еккуиха Биллихо, сжалось в математическую точку – и полыхнуло сверхновой.

Глава 5

Виннего Скангаль был темой в фуге собственного бытия. Лишь верхней строкой бесконечно сложной партитуры. За пределами себя самого он продолжался и развивался, был един и в то же время многообразен. Затворившись от посторонних, учёный мог позволить себе сосредоточиться на целом, стать фугою во всей её полноте и великолепии. Но в повседневных делах это бы слишком отвлекало, и профессор позволял теме изначальной жизни вести.

– Итак, восемь процентов. По рукам?

– По рукам.

– Распишитесь здесь.

После крепкого рукопожатия синьора Рилара хотелось размять кисть, но Скангаль не стал доставлять собеседнику такого удовольствия. Массивный черноволосый негоциант и так лучился довольством, и профессор мог без труда вообразить, как после его ухода сдерживаемая улыбка растянет и без того широкое лицо. Учёный знал, что продешевил, но, что гораздо важнее, продешевил в меру, не вызывая подозрений. Какую-то толику семейной хватки он всё же унаследовал, отец мог бы быть доволен.

Перьевая ручка оставила на бумаге витиеватый росчерк, мужчины обменялись ещё несколькими вежливыми, мало что значащими фразами, и Скангаль откланялся. Дианора, пружинисто встав на ноги, также доброжелательно кивнула купцу на прощание и прошествовала вслед за хозяином.

…контрапункт: минеральный состав почвы, уровень влажности воздуха, освещение, сила и направление ветра…

Ступени винтовой лестницы, гладкий поручень, невесомая поступь химеры и её дыхание, каденции города снаружи – сейчас реальность учёного сводилась к этой незамысловатой системе координат. Всё, что происходило в шкатулке, отошло на второй план, стало лишь фоном для восприятия. Достаточно было знать, что не слышно ни малейших диссонансов, а значит, всё как надо. Дела в его владениях разворачиваются сообразно с планом.

К сожалению, того же самого нельзя сказать о Длодвотрааке. Ситуация в городе на Переправе неуклонно шла под откос, становилась всё хуже и хуже. Попытки что-либо исправить натыкались на сопротивление, подчас – на проблемы самого странного и неожиданного свойства.

Достигнув подножья лестницы, Скангаль толкнул дверь и вышел на залитую солнечным светом Ветвистую улицу. Завитки редких облаков парили в невозможной вышине, напоминая пробные мазки кистью. Воздух подрагивал от зноя, порой в нём зарождались пыльные вихри, но как-то неуверенно, угасая всего через пару шагов. Незримые струны-струи присутствия, обволакивающего Аенарий, праздно обвисли, как будто на жаре сморило самого Шсооо; бесу лень было выкидывать какие-то фокусы, и горожане вовсю пользовались нежданной ясностью. Даже зной пошёл кому-то на пользу – учёный с лёгкостью различал поблизости задорные крики по меньшей мере трёх мороженщиков, а по всему городу Облаков Разума их наверняка было больше. Детвора, а равно и многие взрослые торопились откликнуться на заманчивое предложение.

Дианора фыркнула и встряхнулась, вдоль хребта прокатилась волна, сменяющая белые шерстинки на зеленоватую чешую. Змеиный аспект переносил жару гораздо лучше козьего и даже теплолюбивого кошачьего. Химера попробовала воздух раздвоенным языком, недоверчиво фыркнула, словно подозревая в окружающей благодати какой-то подвох. С мнением питомицы Скангаль вынужден был согласиться.

Так, куда-то пропал Йонсом Толливер. Сгинул бесследно, чем изрядно всех взбудоражил – в Аенарии он был далеко не последней фигурой. В недоумении остались как старые друзья, так и деловые партнёры. Ни предупреждения, ни записки, ничего, что могло бы хоть как-то объяснить исчезновение. По городу Облаков Разума немедля заклубились слухи один другого причудливее и фантастичней. Да, несомненно, юный Толливер мог просто отправиться к кому-то из обширной иногородней родни или исчезнуть по каким-то иным делам, но чтобы вот так, внезапно, не оставив никакой весточки… Нет, дело нечисто. Одни кивали на неудачный колдовской эксперимент. Другие шёпотом поговаривали о подозрительных связях пропавшего и намекали, что власти предержащие могли наконец обратить на него самое пристальное внимание, не считаясь с юрисдикцией. Третьи пытались провести связь с недавней эпидемией убийств, но никаких следов крови или борьбы в доме найдено не было. Неопознанных трупов в городе также не появлялось.

Учёного тоже встревожил этот случай. И в принципе – как очередная зловещая аномалия, которых на Переправе в последнее время сделалось чересчур много, – и по личным причинам. С двуглавым фламинго у него были неоконченные дела. Поразмыслив, он принял предложение, сделанное на выставке Дзаэйды: познакомить местный рынок с портативными писчими принадлежностями. Дело в общем-то несложное, но всё равно требующее времени и усилий. В разгаре трудов пропажа Толливера была как внезапно лопнувшая струна, когда оркестр выходит на крещендо. Пришлось иметь дело с местными стражами, которые опрашивали всех, с кем общался исчезнувший. Скангаль, как чужеземец, был на особом подозрении: не он ли, часом, избавился от партнёра, чтобы присвоить всю прибыль? Тщательно всё рассмотрев, профессора отпустили с миром, но нервы вымотали изрядно. Да и тень подозрения всё равно осталась, что отнюдь не облегчало продолжения дел уже с соратниками пропавшего. Подозрения, экивоки, прощупывание почвы…

В итоге переговоры с Риларом прошли на удивление удачно, но Скангаль всё равно предпочёл бы иметь дело с интеллигентным птицечеловеком, а не нахрапистым дельцом. К тому же на сотрудничество с Толливером у него были и другие планы, поважнее, с Риларом такое не обсудишь… Тут, впрочем, помогло счастливое наитие: он вдруг сообразил, что с другой затеей прекрасно помогут ракчамая, а уж с этим племенем он уже нашёл общий язык. По рукам ударили ещё позавчера, и в этом отношении учёный был спокоен. Будет хоть какая-то страховка перед тем, что грядёт.

…интермедия, Аенарий: семь лет эдакой погодки не было, (вжиканье ножовки по металлу), покупайте свежее мороженое, (свист закипающего чайника), все бегут из города, как с тонущего корабля! – так может, и нам тоже пора? (звук лопнувшего воздушного шарика и детский плач), а я отвечаю тому проповеднику: «лучше уверуй в крысу!», он все свои гимны огню от этого позабыл, (пятнадцать голосов заходятся в дружном хохоте), вчера из коллекции жемчужину спёрли, такие сволочи, давить тлатчтлей в кашу, (тоскливая мелодия скрипки), ну что, мудрец, вот и конец, ты сам изрёк свой суд,(работа книгопечатного пресса), продаю старинные ключи, (скрип несмазанной оси), Девятиокая конкретно задрала со своими санкциями! – нишкни, дурак, услышит! – а пускай слышит, (стук молотка), ах ты изворотливая тварь с душою осьминога, (бельё полощется в кадке с водой), в последнее время что-то мало кошек стало на улицах, (вороний грай), на том берегу уже дома горят, слышь-ко, (босые ноги тяжело шлёпают по полу), да плюс один да плюс один да плюс один да плюс один, (кваканье), эх, на Карнавале гульнём! – ну да, мечтай, (бренчат настраиваемые струны), а ещё рассказывают вот какую историю: жил-был в Скотобойне один малый, (дребезжание телеги по брусчатке), а Даогил всё-таки новую выставку готовит, представляешь, (рёв внезапно вспыхнувшего пламени), хо-хэй, хо-хэй, хо-хедли-хэй, (собачий лай), словом, жуть кромешная, (взвизги пилы), о, я пять лет эту книгу искал, (невнятная брань), за всеми нами смотрят свыше, и в этом взгляде нет добра, (что-то тяжёлое катится по полу), давай поищем местечко поукромнее и уже там продолжим, (стеклянистый треск на грани восприятия), ух, какой боевой, никак Неукротимым себя возомнил? – (хлопают ставни), кавалькада мертвецов не заменит всем отцов, (окованная металлом кружка с грохотом опускается на стол), а тот прикол с ракчамая и шкатулкой я так и не понял, (трель свистка), а знаешь ли ты, что бывает, когда аспект Таунена не совпадает с фазой луны, и сколько волшебников поплатились за то, что не удосужились выяснить это заранее? – (удар гонга), нет, что ты тут ни плети, а Раккалайде гений, и точка, (протяжный гул с переходом в инфразвук), что курил иллюстратор – вопрос остаётся открытым,(попытки высвободить застрявший ключ из замочной скважины), лови её! –(перезвон бубенцов и флейта), да ты представляешь, что будет, если всё-таки отменят и не выйдет распродать маски?! я же по миру пойду! – не ты один, (с шумом рвётся бумага), мам, смотри, какая прелесть, (недовольное надсадное кряхтение), признаю, что икосаэдр – хорошая основа для сетки вызова, но тут есть своя специфика, (деревянная палка колошматит по батарее), да шпионом он был, вот и всё, (свист и взрыв петарды), неси-ка бутылочку с синим вином! – (дробный топот ног по лестнице), да плюс один да плюс один да плюс один да плюс один…

Традиционный срок Карнавала неуклонно приближался, брожения в умах нарастали, а ясности пока что не было. Боги мегаполиса не спешили выступить с официальным заявлением, хозяева мнений не могли сойтись друг с другом, зловещие предчувствия кружили в небе, словно стервятники, присматривающиеся к слабеющей добыче. А четверо нечаянных союзников пока что не приблизились к разгадке. Как оказалось, даже их объединённых усилий может быть недостаточно – и это при том, что они предпринимали довольно рискованные манёвры. Полномочный посол зачастил в Аенарий, не уставая повторять, как это вредно в его статусе. Профессор же совершил ещё несколько экскурсий за пределы интеллектуального гетто, чтобы лучше познакомиться с голосом города – и не раз ловил на себе пристальное внимание его хозяев, не преминувших обратить внимание на нового конкурента. По счастью, мелкие странствующие божки вроде Чжунши или буйного карлика-садовода не были здесь, похоже, так уж неслыханны. Но вне Аенария этноэзотерик всё равно ощущал себя под неусыпным надзором.

До ушей Скангаля доносились голоса – но раздавались они словно бы ниоткуда. Не из Длеозеопа, даже не из Туманного Квартала – из каких-то прорех, каверн, трещин, которые и ума не приложишь, где искать. С недавних пор у профессора имелись догадки – но бесполезные на практике. Тут не обойтись без серьёзного чародейства, и притом в тех частях города, где практиковать подобное без соизволения владык по меньшей мере неблагоразумно. Что тут сказать? Imbroccata! Этот раунд за сторонниками великого освобождения.

Господин и-Цаан и Букинист, объединив методы патафизики и семиомантии, прослеживали цепочки сизигий – маловероятные встречи, серии микрокатастроф и несчастных случаев, повторяющиеся сны и настойчивые приметы; определяли векторы распространения слухов и встречные волны конфликтующих идеологий. Но нить происшествий неизменно уводила глубоко под землю, куда им обоим не было хода, или попросту в тупик.

Собранные совокупными усилиями обрывки попадали в щупальца Дзаэйды, и чуткие пальцы скульптора старательно подгоняли улики друг к другу. Но и чхормальбаэк никак не мог нащупать форму целого – слишком многое оставалось скрытым, потаённым, в головоломке зияло излишне много пустот, которые нечем было заполнить. Из прорех язвительно склабилась беспомощность.

И всё-таки их края на многое намекали. Тени облаков, суля неясное, указывали дорогу. В противоречивых вещих снах находились скрытые параллели. Из тайных разговоров, которые почти умолкли, ещё удавалось получить какие-то подсказки. Учёный, политик, волшебник и скульптор пытались истолковать текст, который изначально написали невидимыми чернилами, а потом ещё тут и там соскоблили ножом. Экзегеза была с неизбежностью приблизительной, пестрела неясностями, не стоило исключать и намеренной дезинформации… Возможно даже, на неё стоило рассчитывать. Скангаль порой опасался, что в своих розысках они действуют слишком заметно – и рано или поздно юариды не преминут ответить. Как минимум тщательно подобранной ложью, а то и полновесным действием.

Но до тех пор нельзя ли даже в таких условиях нащупать крупицу правды?

Правда же, по всей видимости, заключалась в том, что собственно Аенарий заговорщиков мало интересовал. Да, он и так с самого начала своей истории находился в оппозиции к могущественнейшей из повелительниц всей равнины – но, видимо, именно потому юариды не видели смысла нажимать здесь ещё сильнее. Нет, их интересовали другие точки напряжения, схождения большего числа разнородных интересов. Несколько раз Скангалю довелось подслушать, как невидимки, толкующие о Реснаморглисе, упоминали «мост». Учёный не обманывался: это могла быть метафора, кодовое слово, что угодно ещё… но всё-таки в контексте Переправы это слово имело совершенно особенное значение. Во всём мегаполисе были лишь два моста – и это были единственные мосты на всём протяжении величайшей реки равнины. Мосты связывали три изначальных поселения, подписавших Пакт. Совпадение? Едва ли.

Скорее всего, именно там, где сходятся присутствия и граничат весьма несходные прослойки населения, и готовится что-то важное. Там-то и полыхнёт, оттуда пожар и распространится на весь город… И-Цаан собирался донести это до сведения властей по окольным каналам, чтобы весть нельзя было проследить к нему, но всё равно не обещал результатов. В конце концов, удвоенная бдительность богов могла быть именно той последней искрой, в которой нуждался Неукротимый.

Итак, почти наверняка всё начнётся севернее, возможно, на том берегу… И всё же исчезновение Толливера ставило под сомнение даже эту, на первый взгляд крепкую гипотезу. Оно пугало – в первую очередь своей полной непонятностью. Почему именно Толливер? Почему сейчас? И не грозит ли та же участь кому-нибудь ещё? Другим родичам основателей клуба Облаков Разума? Твоему соседу? Тебе самому? Аенарий привык жить в большей неопределённости, нежели иные города Длодвотраака – за вычетом, естественно, Забвения, – но даже здесь подобное случалось не каждый год, и вот уже отовсюду неслись напуганные шепотки.

Контрапункт: поглощённый свет инициирует метаморфозы в структуре вещества, передавая энергию дальше; пластохинон становится пластохинолом, вода распадается на первичные составляющие…

Предсказать ничего нельзя, с неизбежностью придётся импровизировать. Но это не повод опускать руки и отказываться от превентивных мер, синьоры! Кое-что можно спланировать заранее. К примеру, совершенно очевидно, что, когда гром всё-таки грянет, между Аенарием и остальным Длодвотрааком не должно быть общей границы. Необходим исход – быстрая и слаженная эвакуация. И, к счастью, это было более чем реально, как растолковал остальным Букинист, когда был поднят этот вопрос.

– Как ни странно, Аенарий давно уже готов к чему-то подобному, – объяснял старый волшебник. – Не ко всеобщему бунту, само собою – к массовой эвакуации за стены. На такой случай предусмотрен особый сигнал.

– Странно, что я ничего об этом не слышал, – заметил посол Сокатль-ни-Мальха. Что-то в сдержанном тоне его голоса намекало, что его агентам достанется за подобный просчёт, и предшественнику заодно. – К чему бы вообще такие меры?

– Исторически сложилось. Был прецедент, – семиомант грустно улыбнулся. – Дело было в шестьдесят седьмом году, с заключения договора с Шсооо не прошло ещё десяти лет, и он… не очень-то хорошо пока знал, как обращаться со смертными. И его погодные эксперименты бывали… действительно небезопасны. Но те же гроза и град небезопасны и в обычных условиях, так что сперва люди терпели… Но в тот раз наш покровитель перестарался. И пришла Зелёная Мгла.

– Ининзе… звучит зловеще.

– А было и вовсе кошмарно, – заверил скульптора Букинист. – Эта погода… скажем очень мягко: совершенно не способствовала здоровью. Плохая видимость и раздражение всех до единой слизистых – ещё полбеды, но вот что этот кошмар делал с лёгкими… В тот раз спаслись те, кто оказался достаточно сообразителен, расторопен или просто везуч, чтобы укрыться вне города. Надёжнее было бы, конечно, бежать в Валитан, но кто же пустит туда местных?.. Погибших было не так много, но вот хронических инвалидов… – Чародей поморщился. – Потом Шсооо удалось растолковать, что в этот раз он оказался неправ, и ещё немного уточнить условия договора. Вроде бы сработало, за сто с лишним лет такого не повторялось… Но у волшебников долгая память. Поэтому с той поры у нас появился сигнал тревоги «Зелёная Мгла». На случай, если наш дружественный демон по недомыслию снова выкинет что-нибудь чересчур убойное. Тренировки проводятся регулярно – правда, не всем городом, а отдельными кварталами. Иначе слишком сложно было бы сохранять безопасность в дикоземье.

– Познавательная история, синьор Букинист, спасибо. – Скангаль задумчиво кивнул. – Стало быть, полагаете, что в день катастрофы можно объявить общую «Зелёную Мглу»?

– Должно быть реально. Сложнее потом уберечь всех за пределами Длодвотраака. Представляете, сколько нечисти слетится на подобную толпу?.. Мы окажемся между двух огней.

Ответом стало угрюмое молчание.

– А если уговориться с самим Шсооо? – неожиданно предложил дипломат, легко взмахнув курительной флейтой. – Как показывает данный анекдот, он вполне открыт к негоциации. Отчего бы не предупредить его самого и не попросить на время перенести своё внимание наружу?

– Это не так легко, – покривился старый семиомант. – Он всё-таки не из числа бывших смертных, и даже не дух места вроде Девятиокой. Шсооо думает… иначе. С ним тяжело общаться. Для этой цели существует совет заклинателей – семеро профессионалов, опирающихся на собранный за долгое время опыт. Взывать им приходится коллективно, и каждый раз это занимает немало времени. Так что придётся посвящать в происходящее членов совета. Что ж, троих из них я хорошо знаю, надо будет попытать счастья…

Постукивая тростью по мостовой, учёный размышлял, насколько успешно пройдёт череда переговоров. Не сорвётся ли на одном из этапов? Слишком много звеньев, слишком много переменных… Он покачал головой. Закрадывалась даже мысль тайком обратиться к бесу напрямую, поговорить как владыка с владыкой. В конце концов, они друг друга уже заметили, знакомство, можно сказать, состоялось…

Однако Аенарий – лишь часть Длодвотраака, и притом небольшая. Как уберечь весь мегаполис? Это задача совершенно иного порядка. Тут требуется…

– Мэтр Скангаль! Какая встреча!.. Вы же собирались в Эрмульбайдзон?

Профессор оглянулся на незнакомый голос. Из жаркого марева соткался двусмысленный мираж, теперь спешивший ему навстречу. Облик высокого худощавого мужчины был смутен и неопределён не от одного лишь зноя. Ногами путник перебирал куда чаще, чем требовалось бы двуногому, а если ног действительно было всего две, они оказывались в избыточно многих местах разом. Радужка глаза казалась золотистой, хотя в то же время не было никакой уверенности, что у странника вообще есть глаза. Сквозь улыбающееся лицо нет-нет да проступали бледные контуры тонких изгибающихся щупалец. А копна волос над диадемой, возможно, была на самом деле пучком перьев.

Хотя нет, не совсем диадемой – знакомой формы ноздреватым обручем.

– Синьор Акальжа? – приветливо улыбнулся учёный. – Рад встрече.

Мужчины обменялись рукопожатием. Профессор не преминул отметить, что странный морок обманывает и прочие чувства, но тоже не до конца. Сквозь ощущение крепкой человеческой ладони пробивалось нечто менее привычное, немного похожее на руки-щупальца чхормальбаэк, но твёрже, остистее.

– Я тоже! Всегда рад видеть и вас, и вашу спутницу. Дианора, смотрю, всё хорошеет. – Признав знакомца, химера стянула горизонтальные козьи зрачки до круглых кошачьих и издала приветливую трель. – Так что же заставило вас переменить планы?

– Отчего же «переменить»? Я уже побывал в Эрмульбайдзоне, – пожал плечами учёный. – Прелюбопытнейший опыт, синьор Акальжа, и я бы с радостью остался там подольше, но дела звали вперёд… А вы сами давно ли на Переправе?

Трёхсотликий задумчиво пошевелил губами (переплёл щупальца?) и вдруг рассмеялся:

– А ведь действительно уже порядком давно! С самого дня Зельмаха, как и сулил вам! Верите ли, совсем потерял счёт времени. Одно да другое, впечатления, знакомства, да и работа, само собою… Вы ведь уже успели оценить местный фольклор?

– Некоторые его аспекты.

Глаза собеседника возбуждённо заблестели (щупальца пробрала воодушевлённая дрожь):

– Сверим наблюдения?

– Охотно. Но, право, не на ходу же это делать? Да и климат, пожалуй, не слишком располагает…

– И в самом деле! Какое из здешних заведений предпочитаете, мэтр?

Скангаль призадумался, оценивая, где в наилучшей пропорции сошлись близость и комфорт. Решение пришло быстро:

– Предлагаю навестить «Синюю птицу».

Высокий дом с узким небесно-голубым фасадом поприветствовал их буквально за следующим поворотом. Даже в этот день он дышал морозной прохладой, словно громада ледника, которая на солнце лишь блестит, ничуть не думая уменьшаться. Внутри было просторно и – эфирно. Профессор так и не сумел подобрать лучшего слова. Каким-то образом – наверняка не обошлось без волшебства – хозяевам удалось создать впечатление, словно главный зал находится на недоступной горной вершине. Парит над обыденностью в космическом спокойствии, кругом строгое молчание снежной шапки, а до зенита небесного, кажется, рукой подать. Прозрачные, пастельные тона скрадывают контуры, конец зала истаивает где-то вдали. Висящие под потолком округлые фонари не нарушают атмосферы, лишь придают уюта.

С этим местом Скангаля познакомил Букинист – тот облюбовал его уже давно, говорил, «Синяя птица» напоминает ему о родине.

– Славное заведение, – согласился Акальжа, когда они выбрали столик и сделали заказ. – Бывал здесь пару раз. Стараюсь не злоупотреблять, чтобы не пресытиться атмосферой.

– Мудрый подход, – кивнул Скангаль. – Хотя, если позволите мне некоторую бестактность – а насколько вообще свойственно пресыщение Трёхсотликим? Насколько я понимаю, каждый день у вас меняется не только внешний вид, но и сенсорный аппарат, само восприятие мира…

– Ну это само собой, однако не в одной же физиологии дело! Некоторые глубинные структуры личности остаются неизменными… да и многие поверхностные, по правде сказать. Да, есть отличие в отборе информации, в спектре чувств, отчасти в темпераменте… Но в целом, синьор Скангаль, я остаюсь собою, сколько бы у меня ни было сейчас рук или ног.

– А сколько их сейчас, кстати? – Положительно, сегодня трудно было удержать язык за зубами. Похоже, раздвоенность сознания вымогала куда больше усилий, чем можно предположить изначально.

Акальжа взглянул на коллегу с интересом:

– Не видите?

– Вижу, но как бы с трудом, – признал профессор. – Расплывчато. Глаз соскальзывает.

– Интересно… Чаще или почти не замечают подвоха, или видят сразу сквозь морок, как есть. Отвечая на ваш вопрос – по четыре того и другого.

– Любопытная комбинация. Чей же это вы облик сегодня носите?

– Никто не знает! В Крайяносе таких пока не видели. Ну, может, скитальцы какие-нибудь, так их ведь всех не учтёшь. Они как пришли, так и ушли.

Действительно. Скангаль отнюдь не исключал, что в толпах Туманного Квартала встречал и подобных созданий, но, не имея времени приглядываться, не заметил ничего необычного. Там хватало куда более диковинных видов и отвлекающих явлений.

– В целом не самое экзотическое, чем доводится побывать за год, – продолжил Акальжа. – Ну да, есть отдельные идиосинкразии… Мяса, например, не приемлет категорически, – добавил он, разъяснив, отчего его выбор сегодня ограничился овощным салатом. – А так… Впрочем, это всё мелочи и суета, а мы пришли поговорить о вечном, сиречь о приумножении знаний. За науку, мэтр Скангаль!

– За науку! – поддержал тост учёный.

Негромкий звон, умиротворённое молчание.

– На Переправе я давно, а вот в Аенарии, в сущности, недавно, – признался Шигайза. – Вы-то большей частью были здесь, я так понимаю?

Скангаль кивнул:

– И ещё Туманный Квартал навестил.

– Вот; а у меня сложилось иначе… Ещё в полёте я столкнулся с парой старых друзей, и в итоге мы совместно приземлись где-то в Торговом треугольнике, это у северных городских ворот. Там встретили ещё кое-кого из наших, слово за слово, одно, другое… Ну а уже потом, отдохнув да осмотрев город, принялся за работу. В Городе Забвения.

Профессор вскинул брови, и даже Дианора, подняв из-под стола голову, взглянула, как кажется, недоверчиво.

– Рискованно, – помолчав, констатировал очевидное этноэзотерик.

– Само собою, но какой материал! – Забравшись-таки на любимого конька, многоликий фольклорист загорался на глазах. – Удивительный материал, мэтр Скангаль! Не побоюсь этого слова – у-ни-каль-ный! Ведь это одно из немногих мест, где мы можем на живом материале отслеживать функционирование и эволюцию, по сути, до-Правового фольклора! Такие пережитки старины, такие пережитки!..

Прожевав очередную порцию салата и переведя дух, он продолжил:

– Представляете, там, к примеру, процветает астролатрия!

– Поклонение светилам? – на всякий случай переспросил Скангаль.

– В точности так! Насколько я знаю, за разомкнутыми границами это нередкая практика, и многие народы, те же ильпанги, приносили её с собою, но отказывались под гнётом обстоятельств… А тут, смотрите-ка, в наши дни! А местные-то, университетские, носятся с этими переведёнными табличками и с пеной у рта реконструируют, как там да что было четыре тысячи лет назад – когда у них уже второй век под боком живая традиция! Мать грибная! А сравнить? А проверить преемственность?! Да они ведь, скорее всего, даже не знают, чем живут и дышат их соседи!

– Чаете стать первопроходцем, синьор Акальжа?

– Полагаю, уже стал, – без ложной скромности ответил коллега. – Самое позднее, стану им после публикации, уже официально. Представляете, там, например, приурочивают важные начинания к новолунию, чтобы дела шли в рост вместе с месяцем… Гадают по звёздам… Да долго можно перечислять, а ведь это лишь один аспект из множества! Там процветают самые разные формы кризисных культов, подчас совершенно удивительные. Как вам, например, поклонение манам?

– Серьёзно? – Вот это застало Скангаля врасплох.

– Более чем! Местные втихомолку срезают с их одежд лоскуты ткани и носят, как амулеты. Многие красят шапки в синий, надеясь тем самым отпугнуть нечисть. Подбирают за ними волосы и перхоть, чуть ли не на землю, по которой ман прошёл, молятся… Что интересно, иногда это даже работает. Там на удивление много обрывков старых колдовских традиций, и, смешиваясь с тем, что местным удаётся подсмотреть у самих манов, порой они дают вполне адекватные результаты.

– Поразительно, – не покривил душой профессор. Таких нюансов местной жизни он до сей поры не подозревал.

– В точности так, мэтр Скангаль, в точности… Материала там на монографию, а может, и не на одну. Я вынужден был пока прерваться, потому что, как бы интересно мне ни было, жизнь там всё-таки тяжела и очень неспокойна. Мать грибная! – Он отпил ещё немного вина, покачал головой и вздохнул. – У меня даже создалось впечатление, что она делается беспокойней просто-таки на глазах, так, что даже постороннему заметно… Это и фольклора касается, кстати – один пласт показался мне довольно новым, неустоявшимся, хотя тут нужны дополнительные исследования.

– Это какой же? – проявил любопытство учёный, хотя у него имелись определённые на сей счёт подозрения.

– Комплекс представлений о так называемом «Неукротимом», – не обманул его ожиданий Акальжа. – На первых порах это имя появлялось только в качестве граффити, и никто из информаторов не мог или не хотел объяснить мне, что это значит, но со временем я стал собирать определённые нарративы…

– Ошибаетесь, синьор Акальжа, – тихо заметил Скангаль. – На самом деле это предание довольно старое, хоть и заимствованное из другого региона.

– Вот как? – Трёхсотликий заинтересовался не на шутку. – Не просветите ли?..

Беседу прервал какой-то шум в глубине зала, неясный, но нарастающий. Приближающийся. Химера навострила уши.

– К вопросу о неукротимых, – грустно вздохнул учёный. – Буянит кто-то. Вот вам наглядный пример того, синьор Акальжа, что беспокойство на Переправе и впрямь нарастает, и отнюдь не только во граде Забвения. За всё моё время здесь это первый такой случай в «Синей птице».

– Прискорбно, – признал Трёхсотликий. – За то, чтобы подобные случаи не сделались регулярными!

– Да будет так.

Тихий звон. Молчание.

– И всё-таки, вы говорили насчёт распространения предания…

Попытавшегося вернуться к теме фольклориста снова прервали. Источник шума приблизился и явился пред очи двух учёных, попирая возвышенную и одухотворённую эфирность зала самым грубым и низменным образом. Шум ухитрялся производить один-единственный человек – низенький усатый толстячок, который, судя по багровому лицу и остекленевшим глазам, был не иначе как в стельку пьян. Тюрбан съехал на бок, закрыв одно ухо, плащ тоже сидел кривовато и чудом не путался под ногами. Ещё трое мужчин в таких же плащах, нимало не схожие друг с другом, пытались удержать разбушевавшегося товарища, но тщетно. Что удивительно, при всей гамме чувств, отражавшихся на их лицах – от праведного гнева до отчаяния, – никто из них не издавал ни звука. На их отчаянную жестикуляцию усач не обращал внимания, а от шести рук, пытающихся удержать буяна на месте, ускользал с пьяной ловкостью, словно бы и не замечая потуг.

Ухламлоты. Текущий лидер четвёрки не рассчитал со спиртным и пошёл вразнос. И уж он-то витийствовал за пятерых.

– ...таким образом, неопровержимо получаем, что невидимый мир принадлежит мёртвым, – продолжал бесконечный монолог толстяк. Икнув, он на мгновение осёкся, но тут же продолжил ораторствовать: – В-внятно?! Видимый – живым, невидимый – мёртвым! Вот! Это! Так писал Трак… Трак… мать его так, Тракайский, да! Умный мужик! Вот! А видимый мир – это Крайянос! А з-значит, что? Сталбыть, никаковских разомкнутых границ… это… не существует! Да! Враки! И за ними тоже ничего нет! Только смерть, внятно? Н-невидимый мир принадлежит мёртвым!

– Какая интересная теория, – еле слышно прошептал Акальжа, разглядывая сцену во все глаза (или чем он на самом деле видел в этой форме). Ухламлоты нечасто встречались на этом берегу, а уж чтобы ухламлот закатил в Аенарии пьяный теологический диспут… С другой стороны, а где же, как не здесь? Здесь у половины жителей идеи фикс не менее броски и причудливы, здесь поймут и оценят.

По всей видимости, Шигайза оказался недостаточно тих, ибо пьяный оратор вдруг заметил сидящих за столиком и не без труда сфокусировал в их направлении бессмысленный взор.

– В-вот вы! – Он наставил похожий на короткую сардельку палец куда-то между коллегами. – Почтенные! Вот я, Браден Тальмаред… спрашиваю! Скажите честно: з-знаете ли вы хоть кого-нить, кто б родился за этими самыми «границами»? Какого-нибудь… это… скитальца! А?!

Следовало бы промолчать, но Скангаль видел, что настырный пьяница уже не отвяжется, пока не услышит ответ. Пришлось ответить честно:

– Я сам родом из иного мира, хотя к скитальцам себя и не причисляю.

Лицо Тальмареда, если такое возможно, побагровело ещё сильнее, оттенком приблизившись уже скорее к черноте. Встопорщив усы, он мелко затрясся с головы до пят, а потом вдруг коротко рявкнул:

– Лжёшь! Лжёшь, собака!

Лицо профессора окаменело.

– Я – Виннего Скангаль да Алабанти, профессор Вольного университета, – ледяным тоном отчеканил он. – Я никогда не лгу. Возьмите свои слова обратно, синьор, или я вправе буду потребовать сатисфакции.

В пьяного вцепились разом трое ухламлотов, но этого оказалось недостаточно. Треск рвущейся ткани, плащ остаётся в руках потерянных единоверцев, а усач уже несётся к учёному, метя кулаком в лицо.

Он оказался недостаточно быстр. Дианора метнулась наперерез со скоростью атакующей гюрзы. Челюсти сомкнулись на предплечье, на миг блеснули клыки, проступив из небытия и тут же снова скрывшись. Тальмаред вскрикнул, пошатнулся, затряс отпущенной рукой – и внезапно сомлел, тяжко осев на пол. Помотав в ошеломлении головой, толстяк рухнул безвольным кулем и больше не шевелился.

Ухламлоты застыли троицей разновеликих статуй. Потом один из них, совсем ещё юный, в очках, нарушил молчание, тоненько вскрикнув:

– Он умер! Умер!..

– Тише, Аффл. – Долговязый тип, с чьего лица всё это время не сходило страдальческое выражение, опустился на корточки и прощупал у пострадавшего пульс. – Да не, жив ещё и жить будет… Скорее всего. Врач всё едино не повредит. – Подняв взгляд на профессора, он укоризненно спросил: – Что там у вашей бестии на зубах, яд?

Дианора оскорблённо мяукнула в ответ на такое обращение. Скангаль только руками развёл:

– Иногда. Уж не обессудьте, синьоры, Дианора приучена защищать хозяина, а нападение было прямым и недвусмысленным.

– Оно да… – грустно вздохнул долговязый. – Сколько раз говорили мы брату Брадену: не пей, дурак… Но он нет-нет, да сорвётся, а когда тюрбан у него – так и вовсе не удержишь. Но вы-то тоже хороши. Видели же, в каком состоянии!.. Могли и не провоцировать.

– Честность и честь – слова однокоренные, – заметил учёный. – Может ли быть одно без другого?

На этой реплике ему взгрустнулось. А скрытность хорошо ли сочетается с честностью? Сколько умолчаний и недомолвок на его совести за последние месяцы?.. Больше, нежели пристало дворянину, это уж точно. Быть может, сейчас он не сумел смолчать ещё и поэтому.

Тощий ухламлот, однако, понимающе покивал:

– Ну да, ну да… – С его лица, впрочем, не сходила кислая мина. – О, а вот и стража подоспела.

– Эх, а ведь едва разговорились!.. – посетовал синьор Акальжа.

В Гдароане и Горнем Граде за правопорядком надзирали сами владыки в частичных воплощениях. В Валитане такой нужды не возникало вовсе – все ходили на цыпочках, не рискуя вызвать гнев Девятиокой. Но от Шсооо подобного ждать не приходилось, так что горожане решали вопрос своими силами. Рассудив, что Аенарий – их общий дом, а стало быть, и за порядком приглядывать следует совместно, они организовали нечто вроде народного ополчения, подотчётного выборному комитету. По меркам равнины это было что-то экзотическое и опасно попахивающее Анархоном, но на родине у Скангаля подобное было в порядке вещей, так что в основах системы он разобрался без особого труда, хоть и не вникал во все нюансы. Насколько он уяснил, регулярной стражи с фиксированным штатом здесь нет: вместо этого каждый дееспособный взрослый время от времени встаёт в строй и выходит в дозор вместе с товарищами. Разбившись на тройки, ополченцы прочёсывают город – и, как сейчас, спешат на вызовы.

В первую очередь взгляды собравшихся притянул волшебник. Куда ж без него? В городе Облаков Разума, одном из наиболее колдовских мест равнины, это насущная необходимость – неприятности здесь нередко сверхъестественны по своей природе. И потому с согражданами-оккультистами, совершенно утратившими чувство меры, а то и вовсе соприкосновение с реальностью, обыкновенно управлялись такие же эзотерики, только крепче осознающие свой гражданский долг.

А здесь чародей был виден за версту. Щуплый мужичок неопределённого возраста чем-то напоминал карлика-владыку – с желтоватой морщинистой кожей, тёмными раскосыми глазами и зубами, едва умещающимися во рту. Но отнюдь не лицо первым притягивало к себе взгляд. Страж был по пояс обнажён, если не считать одеждой перемётную суму с колдовским скарбом, и отчётливо видно было, что спину его покрывает густая поросль коротких полупрозрачных щупалец, переливающихся всеми оттенками холодного спектра, от лёгкой бирюзы до тёмно-фиолетового. А мерцающие татуировки, начинаясь на макушке, по затылку и шее спускались на плечи, обвивали грудь и обе руки. Руки эти пребывали в непрестанном движении – колдун невозмутимо играл в «кошачью колыбель».

В ногу с ним шагал детина рослый и широкоплечий, при одном взгляде на которого на ум просилось слово «вышибала». Не исключено, что в свободное от службы время этим он и зарабатывал на жизнь. В некоторых ситуациях пудовые кулаки и знание, когда пустить их в ход, оказываются куда полезней магии. Профессиональных бойцов в Аенарии не слишком много, но случаются и мастера единоборств, с оружием или без него. Учёный краем уха слышал даже об эксцентрике, который старался совместить то и другое с чародейскими методиками, достигнув некоторых устрашающих результатов.

Последнего в тройке нередко подбирали по остаточному принципу. Даже в Аенарии жили не одни только учёные мудрецы и знатоки тайных искусств, и не все непосвящённые могли похвастаться богатырской статью или другими полезными дарованиями, так что, отбывая долг, они больше старались не мешаться соратникам, нежели вносить существенный вклад. Но зачастую третий оказывался главою группы – следователем, сыщиком, детективом. Мастером дедукции, способным раскрыть преступление по косвенным следам, или обаятельным хитрецом, кто может разговорить любого свидетеля и любого подозреваемого. Подчас третий был прирождённым лидером, умело делегирующим полномочия и добивающимся от подчинённых большего, чем они сумели бы достичь сами по себе.

Сейчас Скангаль поставил бы на последний вариант. Прибывшими стражами верховодила строгая пожилая женщина с седыми волосами, собранными в короткую косу – и она явно находилась на своём месте. Быстро оценила обстановку, кивнула каким-то своим мыслям, негромко сказала: «Господин Хоранмон, будьте добры…» Волшебник вскинул руки, и подброшенное в воздух верёвочное плетение принялось разрастаться во все стороны. Конструкция даже не думала падать, на глазах становясь больше и сложнее. В считанные секунды вокруг места происшествия образовалась ажурная клеть из пересекающихся, непрерывно движущихся нитей, тут и там образующих сложные геометрические построения. В отдельных ячеях решётки парили разномастные глазные яблоки. «Двойственная гора вспоминается…» – негромко пробормотал Трёхсотликий, встретившись с одним из них взглядом. Учёный согласно кивнул.

– Меня зовут Кара, и сегодня я говорю от имени Аенария, – официально представилась женщина. – Этот разговор фиксируется. Пожалуйста, назовите себя и изложите суть дела. Господин Хоранмон, займитесь пострадавшим.

Обладатель щупалец присел на корточки рядом с бесчувственным Тальмаредом, седовласая же приступила к сбору показаний. Нити немедленно пришли в движение, отсекая следовательницу и собеседника от остальных. Сквозь ячеи наружу не проникало ни звука – только верёвочная сеть еле заметно вибрировала в ответ на каждое слово. Скангаль в раздумьях потёр подбородок: даже его слух не улавливал ни крупицы разговора. Надо полагать, когда очередь дойдёт до него, остальные также ничего не услышат.

Дознание не заняло много времени. Выслушав от каждого версию случившегося, Кара задрала голову и спросила:

– Тшайфукло, есть ли следы сговора?

Летающие глаза принялись исчезать и появляться в сложном ритме. Как пузыри в кипящей воде.

– Преднамеренной лжи?

Снова мельтешение.

– Так. Господин Хоранмон, что там с этим?

Колдун молча продемонстрировал три пальца и продолжил копаться в суме, перебирая какие-то мешочки. Женщина нашла ответ вполне исчерпывающим.

– Всё ясно, – устало констатировала она. – Господин Скангаль, ситуация такова. Жизнь господина Тальмареда вне опасности… и, глядя правде в глаза, он всецело сам виноват в случившемся. В обычных условиях вы ограничились бы штрафом за причинение малого ущерба здоровью, но, поскольку обстановка сейчас чрезвычайно напряжённая… – Она помедлила. Вздохнула. – Скажу прямо: сейчас принято решение о контроле всех потенциально опасных элементов, насколько бы призрачной ни была эта угроза. Боюсь, вашу… э-э-э… химеру придётся изолировать на несколько дней. Чтобы дать улечься шумихе и убедиться, что она в достаточной мере…

Хоранмон негромко кашлянул:

– Разрешите обратиться? – Голос у него оказался низкий и сиплый.

Кара резко повернулась к нему:

– Да?

– Между этим зверем и его хозяином существует связь. Не совсем эмпатическая, но… не буду грузить кухней, для простоты скажем, что эмпатическая. Если их разделить, боюсь, это не скажется благоприятно на поведении химеры. Скорее наоборот.

– Спасибо за консультацию, господин Хоранмон. – Женщина сухо кивнула. Помедлила, оценивая ситуацию в свете новых данных. – Да уж… – поморщилась она наконец. – Господин Скангаль, это доставляет мне не больше удовольствия, нежели вам, однако… боюсь, в таком случае вас придётся изолировать совместно с химерой. На несколько дней. Чистая формальность, понимаете. Условия, вынуждена признать, несколько аскетичные, однако вполне пригодные для жизни.

Этноэзотерик плотно сжал губы. Stronzo.Это… исключительно некстати. Прямо сейчас, когда на счету каждый день, каждая минута… О ирония. Едва ли даже это ответный удар юаридов, которого он опасался в последнее время. Скорее уж, просто благословение Неи окончательно исчерпалось. Столько трудов пойдёт насмарку. Хотя, если призадуматься…

Кара тем временем истолковала его молчание по-своему:

– Или же можно решить этот вопрос, удвоив обычную сумму штрафа…

Скангаль сжал трость так, что костяшки пальцев побелели. Теперь, значит, у него ещё и взятку вымогают? А ведь он уже начал было проникаться к следовательнице уважением. Однако после такого… Учёный холодно сощурился:

– Нет уж, синьора, – отчеканил он, глядя в глаза седовласой. – Камера так камера. Подождите лишь минутку, улажу один вопрос.

Он вырвал из запястной книжки чистый листок, и – была не была! – погрузился, прислушиваясь к тайным созвучиям бытия. Хоранмон заметно напрягся, а в сплетениях Тшайфукло рядом с учёным народилась дюжина новых глаз, но Скангаль не собирался оказывать сопротивления. Просто увеличил лист до книжного формата, закрепил метаморфозу, мимолётно подумал, насколько проще было бы это провернуть, будь у него под рукой шкатулка. Однако приходится работать с тем, что есть. Писчий перстень оставил на листе череду строк, профессор перечитал написанное и размашисто расписался.

– Синьор Акальжа, не будете ли вы так добры передать это моему домовладельцу? – Он продиктовал адрес. – У меня остались некоторые незаконченные дела, и я не хочу, чтобы моё отсутствие повредило другим заинтересованным лицам.

– Конечно, мэтр Скангаль, – наклонил голову Шигайза. – Это меньшее, что я могу сделать. Но вы уверены?..

– Уверен, коллега. В столь тяжёлые времена следование как духу, так и букве закона бывает спасительным. Надеюсь, мы с вами ещё увидимся. – Поднявшись из-за стола, он повернулся к Каре: – Ведите.

Глава 6

Скрытность тяготеет к крайностям. Можно забраться как можно глубже – а можно занять господствующую высоту. Хотя вершины притягивают, покоряют их редко. А горожанин и вовсе нечасто поднимает взгляд. Если не шуметь в ночное время, над головой у обывателя можно хоть плясать, а он ничего не заметит.

Внизу было тихо, но по крыше высотки гулял ветер – праздный бездельник, которому не было занятия, кроме как вертеть флюгеры, которые в Гдароане давно перевелись. В тёмном небе, пересиливая электрический свет, мигали одиночные звёзды: горсть самоцветов в глубине пещеры. Прекрасные, далёкие… недостижимые. Их вид будил зависть и глухую тоску.

Вздохнув, Скаред припал к рубероиду и продолжил перебирать свои сокровища. Малую их толику – недавние находки, свежий улов. Карманные часы с гербом на крышке. Золочёный шлем. Брошку с зелёным камнем. Трубку с янтарным мундштуком. Золотые наручи. Расчёску на перламутровой рукояти. Серебряную пектораль. Нефритовые чётки. Книгу в тёмном переплёте. Изукрашенный изумрудами пояс. Дощечки для добывания пламени. Запечатанную глиняную бутылочку, в которой плескалась голубоватая жидкость. Жемчужину, оправленную в сброшенный карапакс. Невзрачную сковороду. И многое, много другое.

Наручи и пектораль, наверное, в коллекции не задержатся – слишком крикливы. С ними неинтересно. Пояс, наверное, отправится вслед за ними. А вот шлем… Шлем, пожалуй, можно всё-таки оставить. В его изгибах есть нечто стоящее. По собственному почину Скаред не стал бы брать ни его, ни прочей бижутерии из Большого Отвала, но эта кража входила в совместный план. А кто ещё воплотит её в жизнь, если не он? Криворукие юнцы! Даже отринув Право, они ничего не поняли в искусстве экспроприации! Ха, где уж им! Да Скаред был вором воров ещё до того, как их папаша украл первый поцелуй у их будущей матери!

Хотя знать детали им, конечно, не обязательно. Ни к чему надменной молодёжи откровение, что легендарный Скаред когда-то был кособоким карликом. На него редко смотрели, а если смотрели, то обыкновенно с презрением. У него не было ничего, и он смертно завидовал тем, у кого было хоть что-то. Рост. Стать. Уверенность в завтрашнем куске хлеба и миске похлёбки. Семья. Возможность щеголять бессмысленными украшениями, на стоимость которых кто-то мог бы не бедствовать целый месяц.

Последние притягивали его особенно – должно быть, именно своей ненужностью. Каждое из них была словно замкнутым миром – самодостаточным, лишённым тревог и забот. В их существовании таилась пьянящая безответственность. Обладать чем-то подобным просто ради обладания, не пытаясь извлечь никакой выгоды… Это ли не определение чистого блаженства?

У кособокого мальчишки-уродца были ловкие пальцы. Однажды в этих пальцах очутилось золотое колечко – предыдущий владелец даже не заметил, когда оно исчезло, и спохватился лишь к вечеру. А Ун-хме, карлик-ильпанг, смотрел на блестящий ободок у себя на ладони, не имеющий ни конца, ни начала, и испытывал новое, дотоле незнакомое чувство. Понимание, что любая, самая недостижимая и желанная вещь может внезапно сменить владельца. И что этим новым владельцем вполне может стать он. Присвоить себе всё то, о чём мечтал голодными бессонными ночами. Нужно только как следует постараться.

Тощий мальчишка-карманник стал преуспевающим вором. Старшина преступного мира – не последним лицом в городе. Ун-хме уже не удовлетворялся деньгами и ценностями. Он воровал чужие достижения, присваивал титулы и награды. Похищал надежды и невест. Брал всё, на что падал взгляд, хорошо оно лежало или плохо. Смаковал чужую зависть и ненависть, как хороший ликёр. Знал: время пока ещё есть. Ни в ком благоразумие ещё не возобладало над хорошим вкусом до такой степени, чтобы подавать месть при первой же перемене блюд.

Но и третьей дожидаться тоже никто не станет – уже стали поговаривать, что в скором времени карлик не иначе как украдёт царскую корону.

Вместо этого он оставил врагов и завистников с носом, однажды налегке покинув город, чтобы никогда в него не возвращаться. Ну как налегке… Позади осталось всё то, что ложилось на плечи лишней тяжестью. Титулы, должности и посты; обязанности, ответственности и отношения. Всё то, что привязывало к другим, что ограничивало и сковывало путами долга. Всё это уж слишком гнетёт к земле, излишне переплетено со всем остальным – оглянуться не успеешь, а увязнешь, словно муха, угодившая в паутину. Нет уж, куда милее сердцу быть, как золотое кольцо – простым и бессмысленным, замкнутым в себе. В качестве напоминания об этом вор прихватил с собой коллекцию трофеев – опять-таки, надо ведь и за дорогу чем-то платить?

Ун-хме носился по Крайяносу. Нигде не задерживался сам, и ничто не задерживалось у него. Дважды его почти настигали подосланные с родины убийцы. Оба раза странник сумел уйти живым, хотя второй случай оставил на память кривой шрам. Чаще доводилось сталкиваться с демонами, но и тут удавалось уцелеть, хотя порой и с трудом. Однажды утро застало уже стареющего карлу на берегу реки, единственным выжившим из всего каравана – он чудом схоронился в рощице, которую прошлой весной, после полыхающего огнями неба, окутала дымка присутствия. Пускай слабая, но демоны, сами ещё непривычные к новому порядку, не посмели сунуться за мелкой добычей.

Остальные путники просто не успели добежать до укрытия.

Разглядывая бойню после ухода чудовищ, карлик с некоторым удивлением вертел в пока ещё гибких пальцах невзрачное золотое колечко. То самое, что в далёком детстве стянул у жирного купца. Уже вот вроде бы давно утекло всё из рук, не осталось решительно ничего, что связывало бы его со старой жизнью – а надо же, цепляется за никчёмную безделушку. Память? Кому сдалась память о голодном детстве? Мусор, и только. И золото, кстати, тоже мусор – в этом уголке Крайяноса на него ничего не купишь. Так к чему эта лишняя тяжесть?

Швырнув перстень в реку, выживший отправился вверх по течению. Не оглядываясь.

До следующего города престарелый мастер-вор уже не добрался. Вместо него ворвалось в жизнь нечто иное – лёгкое, вольное, пляшущее, поистине не знающее привязанностей и забот. Один из первых юаридов, пришедших в этот мир – хотя не он придумал это слово, и так и не выяснил, откуда оно взялось. Но кому какое дело до имён? Как и всё прочее в этом мире, их можно присваивать и отбрасывать, когда вздумается.

Старинная тяга к воровству, как выяснилось, никуда не делась. Тот, кого ещё не называли Скаредом, утратил нужду в каких бы то ни было предметах – но всё ещё испытывал чистое удовольствие от присвоения. И от любования вещами – нужными или не очень, но в конечном счёте всё равно самодостаточными, каждая – изолированный микрокосм. То и дело старый инстинкт оживал, Ун-хме протягивал руку – или что-нибудь иное, по ситуации – и забирал то, что пробудило в душе странное восхищение.

Даже теперь, когда он сминал пространство как глину и мог прятать добычу в его складках так, чтобы у той не оставалось ни объёма, ни веса, мало что действительно задерживалось в его коллекции. Возраст приучает быть разборчивым, а Скаред был уже очень, очень стар. Всё реже он поддавался сиюминутным прихотям, всё больше стремился добавить в коллекцию что-нибудь, способное услаждать созерцание даже не десятилетия – века. В собрании оставались лишь настоящие перлы, весь прочий балласт с неизбежностью бывал брошен где-то на пути.

Ещё возраст обычно приучает к оседлости – но вот тут древний вор мог поспорить. На месте ему не сиделось – с тех самых пор, как он покинул стены родного города. Когда-то это была необходимость внешняя – бегство от убийц, спасение собственной шкуры. Но то ли со временем она переродилась, то ли Ун-хме просто лучше постиг самого себя, но обнаружилось, что нужда странствий – глубокий, внутренний порыв. Именно к этому он и стремился всю жизнь – к тропе номада, вольного странника, нигде не задерживающегося надолго, не успевающего обрасти грузом привязанностей; к дороге, не имеющей ни конца, ни начала…

Как кольцо.

Перстенёк он давно выбросил в реку вместе с прошлой жизнью, а теперь его начала утомлять и дорога, которая, как бы ни вилась, рано или поздно с неизбежностью возвращалась в то же самое место.

Ему было тесно.

За десятилетия до того, как кто-то в Скотобойне впервые взял фамилию Юкражатис, Скаред пытался вырваться из темницы Крайяноса. Достичь Луны. Просочиться за разомкнутые границы. Убраться хоть куда-нибудь, туда, куда дорога его ещё не заносила! Декады складывались в века, века – в эпохи, и в юариде крепло ощущение, что он без конца носится по переулкам одного и того же города. Города размером с планету, но оттого не менее удушливого в своей ограниченности, замкнутости, связи всего со всем. Где хвост твоей длинной биографии рано или поздно неизбежно пересекает сам себя – раз, другой, третий; неотвратимо формируются петли, начинают затягиваться всё туже, захлёстывают горло твоей независимости. Уже нет уголка, откуда не подмигивали бы старые воспоминания. Нет больше мест, с которыми бы тебя совсем ничего не связывало.

Можно было бы утешаться тем, что к очередному возвращению все свидетели былых дней давно стали прахом, и даже многих домов уже не стало. Но оставались и бессмертные. Демоны. Владыки. И, хуже того, ему подобные – юариды. Этих-то провести посложнее – они знают твои уловки, пускай не все. Учатся помаленьку, молодёжь. И на твоём же примере учатся. Следят с жадностью, как за одним из первопроходцев. Ждут твоих ошибок – чтобы самим не попасться в ту же западню.

Стервятники сраные.

Ун-хме не мог бежать. Некуда было. Оставалось прятаться. Он замыкался в себе, заглатывал собственный хвост ненасытным Уроборосом и грезил бесконечные миры, вселенные, дороги, у которых есть развилки, но нет перекрёстков, умещал световые годы и эоны в пару лет в ореховой скорлупке или клочке пыли. Но рано или поздно возвращался на настоящие дороги – в поисках неподдельной непредсказуемости. Иногда ещё находил, хотя реже, чем прежде. И ещё Скаред носил маски, путал следы, старался отделаться от себя прежнего – от того, кого помнили другие освобождённые, кого оплетали тенётами репутации и ожиданий.

Он добился того, что кануло в прошлое его первое имя. Добился, чтобы его ранние похождения и жизни трёх-четырёх других древних юаридов обросли легендами и перепутались так, что даже сами их участники не брались навести ясность, что там было на самом деле. Внезапными исчезновениями, то краткими, то долгими, добавил в свою биографию белых пятен. Скрылся за лоскутным плащом из чужих черт, не давая увидеть себя. Плащом, который можно оставить позади, когда будет придумана иная, ещё более эффективная личина.

И всё-таки он оставался одним из сотни тысяч, каждый из которых хотя бы понаслышке был известен всем остальным. Пленником Крайяноса, чьи перепутанные дороги не выведут его даже к морю Лхого-Пхайят, не говоря уж о том, чтобы протянуться куда-то дальше.

Древний вор устал от повторяющихся мест и повторяющихся лиц. Его загребущие пальцы рыскали в поисках новых впечатлений.

Надежду ему и многим другим принёс Ялан-Дор. Ялан-Дор и мальчишка Неукротимый. Отчасти он забавлял Скареда своим апломбом – но и внушал неподдельное уважение тем, что проделал путь Ун-хме в десятки раз быстрее и, не останавливаясь, проследовал дальше. Именно он разглядел слабину в стене темницы, где влачили жизнь якобы «освобождённые». И он явил пылающий план, как обратить эту слабину в зияющую брешь, а то и вовсе сокрушить стены тюрьмы, оставив одну только пыль.

Реснаморглис!

Древний вор был там. Рыскал по многоэтническим кварталам, собирая слухи и сны. Видел начало бунта и грянувшую затем катастрофу. Стал свидетелем дождя из ножей – и забрал с собою столько, сколько сумел беспрепятственно унести. Пятёрку – пять небесных клинков, ни один из которых не был похож на другой. Кусочек события, которого никогда прежде не случалось в истории Крайяноса. Напоминание о несбывшейся надежде, которая может воплотиться вновь.

И посейчас, четыре с лишним века спустя, ножи по-прежнему были при нём. И Ун-хме уповал, что очень скоро это число пополнится. Скоро Крайянос вновь разойдётся по шву, открывая пути туда, где прежде не бывал ещё ни один юарид – и на сей раз ничто не помешает его создателям заглянуть на ту сторону… Ничто и никто.

Правая рука обзавелась длинными когтями, дёрнулась, оставляя на крыше широкие царапины. Скаред знал, что желающие помешать найдутся. Ещё как найдутся! Ладно эти мечтатели из Аенария… Но ведь недавно в город прибыл и верховный жрец. Проклятое ископаемое. Дряхлого человечишки уже вовсе не должно было быть на свете, но он упрямо коптил небо. Более того – заявился в город, ведомый не то звериным чутьём, не то провидением своих вонючих божеств, ещё более ветхих и ещё менее кому-то нужных. Дрянная лысая помеха.

Ничего. Пусть бродит по городу, суёт куда ни попадя свой горбатый нос. Что он отыщет? Юариды учли ошибки. Больше никаких шумных проповедей, никаких явлений при всём честном народе. Только медленная, кропотливая работа древоточца. Пожалуй, ещё парочка жутких чудес, к которым нельзя будет подготовиться заранее – и всё-таки Длодвотраак рухнет под собственным весом, и пусть глупый старик сколько угодно озирается в поисках стенобитного орудия, на которое можно обратить свой праведный гнев.

Ун-хме чувствовал великое искушение покончить с проклятым реликтом самолично. Выкрасть сердце прямиком из груди, отнять дыхание, пресечь линию затянувшейся жизни. Но приходилось сдерживаться. Ялан-Дор показал, насколько древний осёл опасен. Если он протянул столько веков, то зловещая сила, с которой они столкнулись тогда, всё ещё числит его под своим покровительством. Такого противника не стоит недооценивать. Пусть полагает, что никому не ведом, пока не сделается слишком поздно; пока долгожданный Реснаморглис не сметёт его вместе со всеми прочими пережитками старой власти…

У этого решения была негативная сторона – Скаред нервничал. Паранойя, взращённая ещё в те времена, когда смертный Ун-хме бежал от наёмных убийц, и окрепшая за века игры в прятки с другими юаридами, теперь бесновалась, подозревая слежку на каждом углу и заставляя утраивать меры безопасности. И только посмотрите, к чему это привело! Вывел на очередное собрание соглядатая-линсардиста! Древний вор недовольно заворчал. Да уж, такую оплошность ему позабудут ещё нескоро. Подобное пятно на репутации не затрёшь в один день. Посмеиваться будут ещё долго, и Скаред будет об этом знать…

Ничего. Скоро он станет волен от репутации в юаридских кругах, и тесноты Крайяноса в целом.

К тому же конфуз оказался информативным… даже излишне информативным. Многих, особенно зелёную молодь, поверг в нездоровый ажиотаж. Ведь к чему все эти сложности? К чему долгая подготовка, ожидание, стравливание смертных друг с другом?.. Достаточно отравить водой из Линсадро водопровод – и представить свободным весь город! Плюнуть и растереть!

Ун-хме первым же указал на самое слабое место этого плана. Где столько воды-то взять? Если выкачать половину озера – такое не останется незамеченным, будь ты хоть трижды юарид. Это уже открытый конфликт с владыкой – не совсем то, что требуется на данном этапе. Вину всегда можно свалить на кого-то ещё, но делать это раз за разом будет всё сложнее… Ну и главное – а толку-то? Пришлось объяснить недальновидной молодёжи по пунктам. Шпиона освободили вдали от посторонних глаз, в контролируемых условиях, где все свидетели знали, о какой свободе идёт речь и чего ждать. Но целый город линсардистов… они всей толпой станут выдумывать друг друга. Бесконечная интерференция, которую не переломит даже самая железная воля на свете.

По тем же причинам не получится и выдумать революцию в самом Городе Витражей.

Бесплодный прожект.

Соблазнительную мысль пришлось оставить, хотя Скаред видел: некоторые запомнили и теперь обдумывают. Очень уж перспективным показалось общее направление. Нужно многое доработать, чтобы затея стоила свеч… но если в Длодвотрааке всё пойдёт по плану, возможно, со следующим городом юариды поступят совершенно иначе! Пришлось осадить их ещё раз. Вы только подумайте, а если какой-нибудь харизматик возомнит себя спасителем мира – и убедит в этом окружающих? Фантастика, конечно, но не большая, чем свежий фокус Охотницы!

Пускай остальные тоже поймут, что с мечтами и грёзами пока нужно быть настороже. Не позволять своим чувствам изливаться во внешний мир, не придавать ими форму всяческой фантомной нечисти, населяющей пространства сна и другие эфирные окрестности. А ловить чужие взгляды и отслеживать приближение посторонних можно и многими другими способами – за долгую жизнь юарид-клептоман сполна превзошёл эту науку…

– Не таись, – проворчал он, не поворачивая головы. – Я тебя заметил.

– …И в мыслях не было…

Голос долетел с соседней крыши. Чтя склонность Ун-хме к уединению, гость не стал отвечать напрямую, соприкосновением сущностей, прибег, по старинке, к словам. Там, где ещё недавно не было ничего, кроме резвящегося ветра, теперь подскакивало веретено, увлекая за собою мешанину дымчато-серых нитей и канатов, усов и щупалец, пронизанных янтарными искрами. Оттолкнувшись от края крыши, моток разлохматился ажурной сетью, скользнул, подхваченный дуновением, над пустым проездом, и рухнул, снова смотавшись, в десятке шагов от Скареда и его коллекции.

Перемены. Древний вор помнил их по Ялан-Дору, кое-что слышал. Исчадие глубин, философ, игрок и экспериментатор. Ценный союзник в силу своей изобретательности – но, когда пришло время второй попытки принести Реснаморглис, никто не знал, какой прожект поглотил его на сей раз, когда он закончится и где искать бывшее дитя Алхала, так что решено было махнуть рукой. Одним больше, одним меньше… Добровольцев, пожалуй, и так сильно свыше необходимого, и не каждому удаётся подобрать достойное дело.

Но вот, однако ж, Перемены сами пожаловали в Длодвотраак.

– Долго тебя где-то носило, – констатировал очевидное Ун-хме, убирая сокровища прочь в незримый тайник и мастеря из ворованных черт нечто, напоминающее морду глубоководной рыбы. – Решило, значит, явиться на всё готовенькое?

– Мы пока ничего не решили, – ответил серый вихрь идей, подбирая и отбрасывая валявшиеся на крыше листья, перья и прочий сор. – Многое упущено, не хватает знаний… За ними мы и пришли к тебе, Скаред. За полным обзором.

Клептоман нахохлился, пустил ежиные колючки вдоль хребта.

– И с чего бы мне отдавать его безответственному опоздавшему?

Ответственность и пунктуальность – понятия малоприменимые, когда речь заходит о юаридах. Оба собеседника прекрасно это знали, и воздух вокруг них помутнел от беззвучного хохота.

– И что мне за это будет? – продолжал Ун-хме. – Само ведь говоришь, я – Скаред.

Гость оказался готов к такому повороту событий:

– Пожалуй, у нас есть то, что достойно украсит твою коллекцию.

Моток серой тени вывернулся наизнанку, извлекая из свёрнутых измерений чёрную, с тяжёлым запахом шкуру. Взметнулась пыль, затанцевала в воздухе, бегло обрисовывая историю Дома Славных в Хааро и его поругания, вновь улеглась, а древний вор во все глаза смотрел на немного побитую жизнью, но всё ещё вполне крепкую реликвию чтимого предка-рафкария. Доподлинная святыня? Да ещё осквернённая?!

– Это должно принадлежать мне! – крик вырвался прежде, чем Скаред успел себя одёрнуть.

Перемены запустили кукловодские нити под шкуру, заставили ощериться в мёртвой усмешке:

– И станет. Цена уже названа.

***

…Хотелось делать всё и сразу.

Таково неизменное послевкусье от смерти демона. Маны часто сравнивают его с опьянением – точно вино, бьёт в голову, толкает на подвиги. Как и вино, не щадит новичков, не имеющих привычки, воротит от себя, в то же время маня повторить. Как и вино, сводит пристрастившихся не туда – кого с ума, а кого и вовсе в могилу. Недаром охотники на нечисть так часто ищут утешения на острове Хай-Шу.

Перемены были искушённым гурманом, но столь крупную добычу взяли впервые. Предсмертный крик всё ещё эхом раскатывался по жилам, что не были жилами, глухо звучал где-то в утробе и вздымался до самой луны тонким воем. Хотелось бегать, хотелось лететь. Плясать, и крушить, и повсюду смотреть. Рыскать по следу добычи. Жадно заглатывать пищу. Рядиться в чужие шкуры. Отравы мешать и микстуры…

Пришлось, едва собравшись воедино, рассредоточиться снова. Сделаться стаей самих себя, разлететься в разные стороны, дать волю диким порывам. Отвлечь достаточную часть себя, чтобы притупить весёлое опьянение – чтобы хотя бы один или два Ураги… нет, довольно, Урага остался позади… одна-две Перемены докатились до Переправы и занялись делом.

Даже так дорога на Длодвотраак заняла непозволительно долго. Слишком уж много отвлечений попадалось на пути. Победа над Тысячеликим неожиданно обострила юаридские чувства, и прежде-то казавшиеся безграничными, и Перемены то и дело отклонялись, уловив на периферии восприятия намёк на что-то необычное. Дробиться ещё сильнее не хотелось – так очень легко уронить когнитивный порог слишком низко, впасть в неосмысленное роение, ведомое лишь общим возбуждением. По-своему приятное времяпрепровождение, но на подобные забавы, право же, совершенно недосуг. Нужно продолжать дорогу на мегаполис… Ой, какая интересная аномалия!

И всё-таки аномалии аномалиями, а несгибаемая воля упрямо продвигала юарида-философа вперёд. По пути он даже успевал рефлексировать знания, полученные в момент убийства, то эхо кошмарно долгой демонической жизни, что сейчас гуляло по его естеству, точно эхо в пещере. Это знание было не столько рациональным, сколько интуитивным, скорее даже мистическим, плохо поддаваясь переводу в слова какого бы то ни было языка. Но Переменам не впервой было иметь дело с подобными концепциями, и они постепенно разбирались. Так, не оставляло впечатление, что для Тысячеликого Волка это был отнюдь не конец… или, по крайней мере, не вполне конец. Рано или поздно Крайянос изблюёт его вновь – но это будет уже иной Тысячеликий Волк, не такой, как прежний, хотя и во всём достойный носить это имя. Перемены отнюдь не ожидали подобного поворота событий, и теперь с интересом ожидали развития этой неожиданной перипетии. Занятно будет поглядеть на перерождение легендарного чудовища…

Ещё один повод выиграть хотя бы столетие-другое у Неукротимого и прочих поджигателей.

В пути философ разыгрывал сложные симуляции дальнейших событий, но вынужден был сокрушённо признавать недостаток данных. Слишком давно не бывал на Переправе; слишком приблизительно представлял себе расстановку сил. Симуляции дробились, отражались друг в друге, превращались в захватывающий, но бессмысленный спекулятивный калейдоскоп. Ещё один способ угомонить демоническое вдохновение – не более того. Подобрать действительно стоящий курс действий удастся лишь на месте, целиком погрузившись в ситуацию, оценив подводные течения и вкусив минеральные взвеси…

Долгий путь на запад – сквозь пустоши, чащобы и реки, теоретически прямой, на практике же непредсказуемо искривившийся и оттого затянувшийся сверх всякой меры – завершился на другом берегу Девятиокой. Здесь Перемены наконец-то могли пустить кипучую жажду активности в конструктивные русла. Рассредоточиться по районам и кварталам, запустить чуткие усики в беспокойные сны горожан, от души зачерпнуть отравленный бульон домыслов, поклёпа и наветов. А главное, конечно же – следовать за траекторией возмущений, пертурбаций и флуктуаций. По дорожке из исключений и совпадений. По следам, которые оставляют порой волшебники, порой скитальцы, но ещё чаще – юариды.

И при этом двигаться сквозь город осторожно, легче пёрышка, не баламутя вод, ведь кто знает, кто может по кильватеру отследить тебя самого…

На полную анонимность, конечно, рассчитывать не стоит. Придётся выйти на связь, заявить о себе – не слишком громко, но внятно. Ненужное внимание неизбежно – но вряд ли сверх необходимого. Перемены вызывают мало интереса у других освобождённых, и их появление не станет особенной сенсацией, если учесть, что они были и при Ялан-Доре. Но всё же контакт стоит свести к минимуму – как можно меньше прямого взаимодействия при максимуме полученной информации. Нужен кто-нибудь… Кто-то…

О. Идеально. Обострённое чутьё напало на след именно того, кто нужен. Скаред. Перемены хорошо его помнили. Усталый, недоверчивый, закосневший; жаждущий новизны, но практически разуверившийся в ней. За эти века он наверняка почти не изменился – а значит, и теперь разведка должна быть на нём. И выманить из него последние новости в полном объёме тоже должно быть нетрудно… Философ запустил десяток параллельных симуляций и вынырнул из них с наилучшей стратегией будущей беседы – той, что позволит свести всё общение к нескольким минутам.

…В скором времени Перемены пристроились на зубцах северной городской стены, разглядывая границу Гдароана и града Забвения. Так и хотелось сказать «незримую границу» – но это была бы наглая ложь. Даже простой смертный, вот так с высоты разглядывая ночной мегаполис, быстро различил бы, где заканчивается один район и начинается другой. Понял бы по тому, как на западе почти пропадают уличные фонари, как зыбок и ненадёжен там оконный свет. Понял бы по цепочкам огоньков, неспешно пересекающим неровные кварталы – ночным патрулям манов, проверяющим, что богооставленный город спокойно спит и никакая нечисть не тревожит его покой. Темень скрадывала иные, неисчислимые различия, но даже этих хватало с лихвой, чтобы обособить районы в глазах наблюдателя.

Для того же, кто мог воспринимать присутствия извне, а не просто замечать ту ауру, в которой оказался теперь… В этом случае контраст, естественно, был ещё сильнее – и Перемены вглядывались в него с нарастающим интересом. Похоже, какое-то нелепое стечение обстоятельств все эти века связывало западные трущобы Длодвотраака с Тысячеликим Волком – и теперь, когда путь демона пресёкся, почти пресеклась и эта нить. Самый её кончик всё ещё оставался в руке убийцы… предлагал потянуть за себя, вытащить целиком, вступить в Право… Если бы сейчас философ был в облике, обладающим ртом, он бы рассмеялся. Юарид-владыка? Вот был бы уморительный парадокс! Однажды, наверное, стоит даже попробовать – такой шанс не даётся дважды, но (недавний собеседник не даст соврать) возможности, которые не идут сами, тоже можно украсть… Но сейчас не время.

Довольно долгосрочных рассуждений – им пока недостаёт фундамента; нужно озаботиться тактикой, иначе некому уже будет заниматься стратегией. Пора разобраться как следует во всём том, чем соизволил поделиться Скаред – а за такую цену он должен был расстараться… Мыслитель отсёк одну из своих ипостасей от внешнего мира, ускорил субъективное время – и углубился в переданную комплексную мнемограмму. Весь город за последний год, извне и изнутри, глазами местных и чужаков, слой за слоем за прослойкой голых фактов и субъективных интерпретаций, причинно-следственных цепочек и произвольных корреляций. Весь мучительный путь от пришествия единомышленников Неукротимого к сегодняшнему дню – и строительные леса экстраполяции, сходившееся возле заветной вершины: Реснаморглиса.

Воссоединившись с другими Переменами, философ распределил данные, оценивая ситуацию и способы выхода из неё. Назначенный день оказался гораздо ближе, чем хотелось бы, и это не радовало. Вообще немногое радовало в этой сводке, несмотря на изобилие материалов для исследования и идей для новых экспериментов; по сути, повод для радости был всего один – зато какой! Едва поверишь в такой нежданный подарок судьбы. Не так давно в город заявился Ушумгаль. Тот самый жрец, положивший конец ялан-дорскому восстанию и изгнавший Эцтерея за пределы реальности. Вот уж поистине, впору признать правоту уверяющих, будто история склонна повторяться!..

Появление старого противника, естественно, встревожило освобождённых, но не так сильно, как можно было подумать. После катастрофы некоторые – в том числе и сами Перемены – провели расследование и выяснили, что бритоголовым во многом повезло сложить два и два, к тому же сами юариды в тот раз не слишком-то и скрывались. Особенно Неукротимый, на ком и сосредоточил свой гнев Старик со своим потусторонним покровителем. В этот раз никто не собирался так подставляться. У Ушумгаля не было ни малейших зацепок, где искать настоящих заговорщиков…

В этот раз философ не отказал себе в удовольствии: захихикал сразу тремя из нынешних воплощений. Ну так теперь эти зацепки у него появятся. Уж Переменам есть, что интересного ему рассказать – особенно теперь. Уже даже появились некоторые планы, как это лучше сделать… Те ипостаси юарида, что находились в городе, замелькали по Гдароану, там и сям оставляя едва заметные метки. Здесь скопление царапин на кирпиче, тут расположение частично обломанных веток, которое будет давать тень нужной формы с трёх до четырёх часов дня… Город Чёрного Сна испещрила сеть клинописных подсказок – кто, как не последний носитель эме-гира, заметит их? И кто, как не человек, всю жизнь посвятивший служению богам, примет их за непосредственные знаки небес? Сейчас, согласно донесениям, старец всё ещё под землёй, но в скором времени продолжит поиски на поверхности – и с неизбежностью наткнётся на эти послания.

Хотя… есть и загвоздка, припомнили Перемены, оставляя одну из последних подсказок. Местные считали, что боги не пользуются грамотой – их священный язык был только устным. Это… досадно. В таком случае жрец может и не заметить посланий – или, хуже того, справедливо счесть фальшивками, бесовским искушением, и поступать им ровно наперекор. Как же некстати!..

Что ж, немного времени ещё есть, а настоящий мыслитель всегда может превратить это «немного» во «вполне достаточно». Ускорив когнитивные процессы, он запустил многопотоковую симуляцию и принялся строить планы.

***

Приближался конец.

Независимо от того, кто выиграет в противостоянии Ветхого с Неукротимым, лично для него уже скоро всё будет кончено. Государь подземелий знал это – и был доволен.

Когда-то он был весел и неустрашим. Когда-то шагал по Тропе Шумараск, не зная препятствий, и хитрость его обманывала даже иных богов; сам Асарлухи, что позже примет имя Мардук, а ещё позже сольётся с воинственным Ашшуром, бог кудесников, а значит, и лжецов, наречён был ему сыном. Он раздавал благодеяния щедрой рукой, не ожидая в ответ благодарности – и не получая её: слишком велико было недоверие к плуту плутов, даже если его плутни и не раз спасали черноголовых от гнева других Ануннаков. А он, могучий Козерог, лишь пожимал в ответ плечами и устремлялся дальше.

Минули те времена.

О, можно было не сомневаться, что где-то они продолжаются. Наверняка тот, изначальный, от чьего бескрайнего имени Ур-Ишан-Азарилу достались лишь полдюжины слогов, всё ещё где-то хитрит и творит чудеса, пускай уже и не отзывается ни на Энки, ни на Эа, ни даже на Козерога. Но сам он… о, он лишь горькое напоминание. Память о том дне, когда шельмеца перешельмовали: когда вероломная дочь коварством выманила у древнего бога его могущественные Ме. Такое поражение, подхваченное молвой и ставшее частью мифа, даже Ануннаку не обратить в шутку: оно с неизбежностью оставит след. Незаживающую рану. Лишит тебя части былого могущества. Именно так случается, что кто-нибудь из богов остаётся без руки или без глаза.

Так и явился на свет Ур-Ишан-Азарил. Не сам калека, но его увечье – смрадный кусок покромсанной плоти, брошенный догнивать на землю. Перст, нос или, быть может, ухо. А может, обрезок ногтя или вообще заусенец… Хотя нет, для подобной мелочи унижение было слишком серьёзным. Скорей уж, выбитый зуб. Да, пожалуй что зуб. Крепкий, косный, с кривыми корнями – только что блестел во рту, теперь повержен в грязь… Потом подобран и помещён в оправу. Напоминание о поражении: не забытое, но возвеличенное и ввергнутое в гроб повапленный, который смертные зовут божьим престолом.

Забавны бывают повороты Тропы.

Ещё более забавный поворот она приняла, когда пришёл разлив реки. Не Идигны или Бурануны, чьи гордые имена волны завоевателей однажды превратят в Тигр и Евфрат – иной, подземной реки, питаемой непосредственно водами Абзу, той, что на иафате называлась попросту Ам, а в некоторых иных языках – рокочущим именем Траск. Река, соединяющая миры, разливается нечасто, но так случилось в тот день: она смыла зиккурат догнивающего не-вполне-бога – и отнесла за недавно разомкнувшиеся границы мира по имени Крайянос вместе с горстью верных почитателей и случайных горожан. Туда, где даже ничтожный огонёк сохранившейся в нём ллаарны ещё надолго станет бесценным сокровищем и поводом для нерушимой верности.

Поистине диковинная насмешка! — поди разберись, дар или проклятье?

Быть выбитым зубом не очень-то радостно. В одиночку толку от него никакого. Блестит, спору нет, красиво, на вид крепок, но время-то не щадит. Эмаль потихоньку трескается, сердцевина гниёт. Отнюдь не быстро, поколения сменяются быстрее, чем кто-то успевает заметить упадок, но с неуклонностью его ничего не поделаешь. Хотелось бы, право, и поспешить. Ведь – повторить это отнюдь не лишне – невелика радость догнивать выбитым зубом!

А спешить нельзя было. В конце концов, это его смертные, он за них в ответе. Он им как отец, в некотором смысле даже и праотец, хотя и в более замысловатом, нежели толкуют жрецы. Здесь, в этом новом мире, кишащем нечистью, им не обойтись без покровителя, даже такого ничтожного, как кусочек бога Энки, в святой людской наивности принятый за самого Ануннака. Приходилось соответствовать. Давать советы, являть благие знамения, да раз в пару лун получать во сне искажённые весточки с оставленной родины.

А потом здешний бог объявил всем о Праве. О, какая восхитительная афера! – Ур-Ишан-Азарил, сам небесный аферист не из последних, ещё полгода не мог прийти в себя от душившего его хохота. Поделиться было не с кем – естественно, все вокруг приняли случившееся за чистую монету. Зуб Энки, один из немногих, понял, в чём соль шутки, но розыгрыш поддержал. Да и как он мог поступить иначе?

Так он прошёл метаморфозу, что для богов в порядке вещей – из одного повествования вплёлся в другое. Из священных преданий черноголовых – в миф о Библиотеке Безумных Богов. Часть аспектов сохранил, часть отринул, часть приобрёл. В том числе – увы! – приобрёл ещё долгие, долгие века угасания впереди. В конце концов, кто ещё защитит его народ? Не Шулмешарраду же? И точно – опьянённый божественностью мальчишка сложил голову, не успев даже толком распробовать, во что ввязался.

И потянулась жизнь владыки. Длинная, пустая, однообразная… Спокойная и надёжная. Ур-Ишан-Азарил коротал столетия во тьме, заполняя подземные коридоры глубокомысленным молчанием, и простирал длань над верхним городом – скорее даже крупной деревней – лишь в той мере, чтобы напасти обходили люд стороной. О, он ещё мог бы тряхнуть стариной!.. Полыхнуть ярким светом, сжигая себя самоё, явить неподражаемое хитроумие и обучить ему других, преобразить жизнь по заведённому укладу в нечто новое и захватывающее – теперь, когда нет рядом ни Ануннаков, ни Нунгалене, чтобы осудить, когда смолчит Ан, когда не страшны ни гнев Энлиля, ни ярость Гирры. Мог бы – но так он истратится слишком быстро. А где найти достойного преемника?

Луч надежды блеснул два века назад.

Государь подземелий не знал всех подробностей. О тех, что знал, поклялся молчать. Юные боги Крайяноса, вопреки своей неопытности, уже почувствовали силу легенд – и легенду о себе сочинили сами, приукрасив одни детали и переврав другие. Ни к чему смертным знать, что у их правителей есть свои… слабости.

Всё началось с того, что хозяин горы Микарин, что над истоком Девятиокой, однажды увидел выходящую из вод богиню – и влюбился без памяти. Уж кто знает, в какой ипостаси была хозяйка реки, что так очаровала кло-ирге, но одно несомненно: царь Микарина потерял покой. Царь Микарина забросил государственные дела. Царь Микарина забыл о своих подданных. Теперь его заботило лишь одно – увидеть ответную благосклонность в девяти глазах возлюбленной.

И он бросил на это все усилия.

Девятиокая не ответила ни на первый год, ни на пятый. Её оставляли равнодушной поэмы, сложенные в прославление её имени, красоты, гордости, силы и мудрости; извлечённые из горных недр исполинские самоцветы, огранённые лучшими ювелирами, и прибрежные храмы, в которых воплотились высшие достижения кло-иргского зодчества. Однако настойчивость – сродни той, с какой волна точит берег – нашла какой-то отклик в её душе. И вот однажды она вновь явилась ему – как всегда, спокойная, как омут, холодная, как студёный ключ, но на дне трижды трёх глаз мерцали искры любопытства.

«Столько даров предложил ты мне, – сказала она. – Так может, готов и бросить сердце к моим ногам? Это, естественно, не иносказание».

Царь Микарина не колебался. Когтистая лапа вонзилась в плоть, раздирая мышцы, раздвигая в стороны непослушные кости. Шея-хобот мелко дрожала, но из клюва не донеслось ни звука, хотя наружу явно рвался агонизирующий клёкот. И вот в длинных пальцах объявился заветный орган, который всё ещё судорожно сокращался. Царь бросил его в поток, туда, где из воды вырастал подол платья возлюбленной, и в реке распустилось кровавое облако.

Девятиокая посмотрела на него изменившимся взором, и ухажёр понял, что жертва не только принята, но и оценена по достоинству.

Река приняла его в свои объятья.

Дальше всё было почти так, как в официальной легенде. Течение увлекло очарованного царя к острову почти в самой середине реки, над которым дана ему была полная власть. Можно сказать, в ответ богиня тоже подарила поклоннику своё сердце, где нашёлся уголок и для самого царя, и для всех его подданных. Те, правда, последовали за ним уже позже – когда правитель одолел первоначальную эйфорию от исполнения мечты и принялся являться оставленному народу во снах, наказывая оставить Микарин и отправляться за ним, туда, где скоро возникнет богатейший город всей равнины, чья слава затмит и Ючжоу, и Ялан-Дор. Девятиокая милостиво обещала свободный сплав и свою защиту путешественникам. Смутно надеясь, что теперь-то, добившись невозможного, их царь возьмётся за ум, кло-ирге, горестно вздыхая, покинули старый дом и пустились в путь.

А тот, кого скоро назовут Основателем, продолжал совершать невозможное. Помог изгнать с излучины одного крайне дерзостного владыку, который долго осмеливался противостоять речной хозяйке – и отказался от своих притязаний на эту землю, полностью отдав её во власть супруги. С соседом на другом берегу – самим Ур-Ишан-Азарилом – богиня всегда жила мирно. И вот тогда бывший господин Микарина, не желавший, чтобы его подданные чувствовали себя запертыми посреди реки, уговорил Девятиокую на беспрецедентную уступку.

Был заключён пакт о Переправе, и берега соединили мосты.

Двух декад не успело пройти, а пустынный некогда островок и его окрестности вовсю кипели жизнью. Гуд-шар-ан, давно уже ставший Гдароаном, внезапно сделался частью крупного, стремительно развивающегося города. Даже не просто города – нового сердца всей равнины, с чётким, стремительным пульсом, перегоняющим неустанный поток товаров и путешественников. И глядя, как вырастает посреди реки Горний Град – Длодвотраак, вскоре распространивший своё имя на прилегающие поселения и ставший Длодвотрааком Изначальным, – старый Энки, а может, его выбитый зуб, отрезанный перст или вырванный глаз, понял: время пришло! Время гореть, время лететь, время делиться мудростью и безоглядно засевать поля, не надеясь застать урожай.

Ведь теперь, в случае чего, найдётся, кому принять бразды. Государь подземелий видел, какой заботой новый сосед окружил своих подданных – и не сомневался, что в случае чего он сумеет принять под крыло и осиротевший Гдароан, распространить на него своё благословение. А пока… пока можно, наконец, заняться осуществлением давних мечтаний. Полыхнуть светочем во тьме и повести своих подданных вперёд.

И темнота пещер заговорила со старателями, отверзая в их душах тайники прозорливости и изобретательности. Гдароан словно очнулся от вековечной спячки, всюду будто сами собой начали появляться большие и малые инновации. Жизнь закипела не только на поверхности, но и под землёй, где начал формироваться нижний город – туда тоже хлынул поток переселенцев. Откуда-то явился Лакко во главе целого клана своих собратьев и занял дальние пещеры, на которые не успели заявить свои права ни Ур-Ишан-Азарил, ни Великий Червь из-под правого берега. Споры из-за границ быстро утихли, домен нового соседа получил имя Сонби, а уже совсем скоро, как ни в чём не бывало, и весь нижний город получил собственное имя – Длеозеоп.

В двадцать седьмом году от Переправы государь подземелий позволил своим подданным отыскать русло реки Траск, с которой, по существу, некогда и начался его город. Теперь-то они уже могли оценить находку по достоинству, осознать её выгоду… Через четыре года чудо-воду начали экспортировать – и начался подлинный восход Длодвотраака в геополитике равнины. А Основатель и Девятиокая, хоть и приняли подпись Ур-Ишан-Азарила под Пактом больше десяти лет назад, впервые взглянули на соседа как равноправного его участника.

А ещё три года спустя случилось то, что государь подземелий считал своим главным достижением. В зарождающийся университет удалось сманить Ачхайгура – выдающегося учёного из города-ковчега Эрмульбайдзон. О, разрыв между местными и чхормальбаэк был огромен – но тем лучше! Не сумев усвоить всего, гдароанцы получат то, к чему уже готовы, расширят горизонты так, как иначе не успели бы за несколько поколений – и, главное, смогут перенять сам метод, основы научного мышления. Учёба у Ачхайгура позволит выковать новые кадры… А дальше город Чёрного Сна двинется своим особенным путём.

А Ур-Ишан-Азарил, сэкономив усилия, успеет добиться куда большего.

Были, конечно, свои чёрные страницы. Чего стоил один только бунт окраин и появление города Забвения, напоминание о днях Ирикалага, которые Козерог так старался оставить позади. Или Лесные войны. И всё же он был доволен тем, куда идёт Гдароан. Всё ещё несколько наивный и вторичный, но уже прочно стоящий на ногах. Способный двигаться вперёд, а не пережёвывать по сотому разу прошлое. Осталось подтолкнуть его ещё немного. Растратить себя до конца. И угаснуть навек.

Независимо от того, кто выиграет в противостоянии Ветхого с Неукротимым, лично для него уже скоро всё будет кончено. Ур-Ишан-Азарила устраивали оба исхода.

Да, Реснаморглис принесёт много смертей. В золотом пламени город, который он пестовал столько времени, перестанет существовать. Но, в отличие от Ллай-огг’Иддина, древний бог видел и обратную сторону. Юариды… изнанка того же розыгрыша, каким является Право, смешная шутка Норсайяка, которой до сих пор не воздали должное. «Освобождённые»… Ур-Ишан-Азарил едва сдержал хохот. Как бы то ни было, а массового «освобождения» этот мир ещё не видел. Это будет нечто новое. Нечто… по-настоящему красивое. И тем, кто пройдёт это горнило, уже точно никогда не потребуется покровитель. Это ли не достойный финал?

В любом случае, скрываться от владык, по самой сути своей, юариды умели. Зуб Энки, уже давно лишённый былого всеведения или хотя бы его близкого подобия, чуял нечистую игру и сам играл не по правилам, нашёптывая своим подданным тайные распоряжения, но не мог разобраться в происходящем, покуда к нему не явился Ветхий и не расставил всё по своим местам. Надо же… Он и не думал, что когда-нибудь ещё увидит слугу Нергала живым. Типичный жрец не любит чужих мест и чужих богов; уход из Гдароана вполне мог стать для него роковым, какими бы сомнительными дарами ни оделил его господин заката.

Однако же вот он – пришёл. По-прежнему дряхлый, упрямый и решительный. Слишком верящий великим лжецам и в них самих, чтобы сплетать собственную ложь – но через то идеальный сосуд, проводник чужой воли и чужой власти. Лугальгирра, как видно, не мог расстаться с таким замечательным слугой, тем более здесь, в краю, где давно забыли, что значит «священнослужитель». А ещё, видать, по сей день облизывался на Неукротимого, упущенную когда-то добычу.

Словом, рисунок событий складывался необычайный, и наследник Энки был полон решимости узнать, какую же окончательную форму он примет. А пока оставалось помочь просящему, елико возможно. Он, в конце концов, дитя первого поколения переселенцев, единственный из ныне живущих потомков санг-нгиг, кто помнит ещё дни до Права – как отказать такому? И потому Ур-Ишан-Азарил помогал ему заново освоиться в городе, который так изменился за эти тысячи лет, и ещё сильнее – за последнюю пару веков. Отчасти – через книги и словесные наставления, но ещё больше – напрямую. Ветхий оставался под землёй, в ауре государя подземелий, к тому же с младых лет пестовал в себе восприимчивость к откровениям – двери его разума были отверзнуты нараспашку, и хозяин Гдароана входил туда со щедрыми дарами, неся воспоминания и прозрения, заполняя лакуны и устраняя недопонимания. Уже скоро Старик будет ориентироваться в городе и его делах не хуже местных… Да что там – гораздо лучше!

А пока Ветхий учился, древний божок искал. Пытался читать город, как слепой ощупывает клинышки на обожжённой глине – шарил сотнями деревянных пальцев, каждый подобен кукле в человеческий рост. Под открытым небом он видел хуже, чем в своей непосредственной вотчине, не мог ощутить дом или улицу целиком, как туннель или пещеру – оставалось только подглядывать. Украдкой, не злоупотребляя своим правом заходить куда угодно. Ни к чему попусту страшить пугливых смертных. И так чаще, чем нужно, они впадают в помешательство, видя божьих марионеток даже там, где их в помине нет…

Уже не в первый раз он задумался: может, стоило всё-таки создать и кукол поменьше? Размером с подлинную игрушку, не больше кошки, а то и тлатчтля, способных пробраться в любую щель и следить тайком. Снова ответил себе: нет, плохая мысль. Слишком тонкая работа, вряд ли получится вдохнуть в них жизнь так, чтобы наполнить подходящей шпионам грацией и ловкостью. К тому же, выплыви их существование на свет, народное доверие пошатнётся ещё сильнее. Так что придётся пользоваться более грубыми орудиями.

Смотреть – и слушать. Когда-то Энки считался хозяином не только недр, но и скрытых в них пресных вод; эта часть его мифа почти забылась, истаяла, но всё же, постаравшись, он ещё мог сделать водопроводные трубы продолжением подземных владений, выпущенными наружу жилами – и внимать эху, проходящим через них резонансам, отголоскам сказанных слов и чьим-то чувствам, мимолётно запечатлённым смываемой водой. Проходя долгий путь, все эти свидетельства смешивались и интерферировали до почти полной неразборчивости, но кое-что всё-таки удавалось распознать.

Кто-то из идеологов Анархона однажды сказал, что природа власти – надзирать и наказывать. Весьма верное наблюдение. Большая часть владык занималась тем и другим самолично: напрямую или же, как государь подземелий, через созданные специально для этой цели креатуры. Другие поверяли часть полномочий специально назначенной страже. Мало кто был, подобно Шсооо, так равнодушен, чтобы оставить охрану правопорядка всецело в руках самого народа. Остальные же стремились осуществлять правосудие сами – а чтобы судить, нужно было знать, а значит, наблюдать. Шпионить за собственными подданными, что находились под неусыпным надзором.

Кто-то неустанно напоминал об этом надзоре, как Иррпе. Кто-то предпочитал наблюдение тонкое и скрытое. Ур-Ишан-Азарил вынужден был довольствоваться чем-то средним и дважды страдать от этого компромисса – не иметь ни полного знания, ни полного доверия подданных. Не забавно ли, что он, дающий жителям поверхности куда больше свободы, чем Основатель, внушает куда больше опасений и подозрений? По той причине, что не озирает всё разом взором рачительного хозяина, но подсматривает украдкой, яко вор и тать.

Шпион в собственном доме, государь подземелий раздумывал, сколько ещё шпионов прямо сейчас точно так же прослушивают, прощупывают, пронюхивают город. Кто ещё процеживает слухи, сопоставляет улики, сравнивает жизни? Ответ был очевиден – многие. Каждый из обитателей Посольской улицы, уста далёких богов в чужой земле. Иноземные торговцы и купцы. Скитальцы, многие из которых преследуют собственные малопонятные интересы. И, само собой, те, кого увидеть невозможно, если они того не хотят – юариды. Они незримы – но, как и сам Ур-Ишан-Азарил, они тоже смотрят, а наблюдатель всегда изменяет наблюдаемое, хоть и в исчезающе малой степени. Эти-то изменения зуб Энки и выслеживал, чутко и неустанно.

Проще всего, конечно, ориентироваться по самым крупным отметинам. Синякам и подпалинам, многие из которых явно не случайны. Будто бы спонтанная забастовка нби в двадцать седьмом квадрате, которая привела к оседанию грунта и повреждениям нескольких домов на поверхности. Несколько случаев помешательства среди профессуры. Пожар на углу Эттенгена и Инлоры. Ночной вандализм на трамвайном кольце. Размашистая надпись «Неукротимый» над разбитым окном головного вагона. Сами по себе опорные точки дают немного, но если оценить пространство между ними, прочертить связи и вектора приложения сил…

– Я готов, – сказал под землёй Ллай-огг’Иддин. Ветхому, дважды посетившему Хай-Шу, не впервой было учиться напрямую, принимая чужие воспоминания, словно собственные. Вопреки старости и непреклонности, он не застыл ещё в раз и навсегда определённой форме, сохранил толику гибкости, которая позволила ему пройти сквозь все эти годы и безумные чудеса Крайяноса. Государю подземелий сделалось любопытно, как выглядел его изначальный гишхур, как ещё мог сложиться намэтого человека при других обстоятельствах…

Тишина пещер услышала человека, отложившего в сторону свежую газету, и ответила бесплотной улыбкой. Через несколько ударов сердца дверь читального зала открылась, впуская одну из божьих кукол. Ур-Ишан-Азарил пообещал, что сам станет проводником для жреца, и держал слово.

Его расследование продолжалось, но пока что самым многообещающим выглядел мост. Не череда каменных пролётов, связующая его владения с Горним Градом – одна из высотных эстакад на Хладной улице. Последние месяцы инциденты и странности теснились вокруг неё, смыкая кольцо, но до поры избегая саму воздушную дорогу. Государь подземелий несколько раз перепроверил опоры и убедился, что они крепки, но обрушение – не единственная трагедия, которая может случиться. Еслиудалось зубу Энки извлечь что-то ценное из поведанной ему истории Ялан-Дора, то око циклона не останется таковым до конца, а значит, что-то назревает. Ничего удивительного, что юариды сосредоточились именно на городе Чёрного Сна – в конце концов, из всех хозяев Переправы Ур-Ишан-Азарил наиболее слаб, его хватка наименее надёжна…

Так он и объяснял Ветхому чрез деревянные уста, ведя его петляющим коридором к одному из северо-восточных выходов на поверхность, почти у самой Ручейни. Эта дверь находилась в одном из складов, который последнюю пару лет простаивал без дела, и привыкший к аскезе жрец вполне мог использовать его как временное пристанище, вместо того, чтобы платить за гостиницу или искать иное наёмное жильё.

По крайней мере, государь подземелий думал так до того самого момента, пока потолок склада не обрушился им на головы.

Придавленный деревянной балкой, ничего не видящий из-за поднявшейся пыли, божий манекен пытался сообразить, что произошло. Неужели склад всё-таки прогнил, да ещё насквозь? Он ведь специально проверял его состояние, и притом совсем недавно… Снова не соизмерил сроки смертного и своего времени? Или же – новый пример нечистой игры? Оппоненты делают свой ход?..

Правдоподобнее, чем хотелось бы признавать.

Напрягая не знающее усталости деревянное тело, государь подземелий сумел отодвинуть балку в достаточной степени, чтобы выбраться из-под неё и встать во весь рост. Торс прочертила глубокая трещина, потом придётся направить это тело в починку, но прямо сейчас ничего критичного, может подождать. Сейчас главное разобраться в случившемся и выяснить, как там жрец.

Пыль постепенно оседала. Солнечный свет, льющийся сквозь открытую дверь, ненадолго потемнел, словно его что-то перекрыло. Прохожий? Или это бежал злоумышленник? Ур-Ишан-Азарил задрал голову манекена. Часть потолочных перекрытий обрушилась, сквозь дыру в потолке виден был второй этаж. Всё выглядит совершенно естественно… за вычетом того, что ничего подобного быть не должно. Придётся тщательно проверить. Но сперва…

Ллай-огг’Иддин лежал неподалёку – оглушённый, но в остальном вроде бы невредимый. Деревянный постовой опустился рядом на корточки, проверил пульс и дыхание, провёл поверхностный осмотр. Поистине, господин заката благоволит своему слуге. Похоже, нужды звать лекаря нет. Тем не менее, на всякий случай Ур-Ишан-Азарил направил одну из марионеток к ближайшей больнице – многое он сейчас мог и упустить. Но сперва нужно дождаться, пока Ветхий очнётся.

Прошло не так уж много времени, и бессознательный старик зашевелился. Неловко повернулся, пробормотал что-то, потом открыл глаза и принялся протирать их от попавшей под веки древесной трухи.

– Всё в порядке? – спросил деревянными устами государь подземелий.

– Всё просто превосходно, – заверил жрец.

Выбор слов. Интонации.

– Ты не Ллай-огг’Иддин, – констатировал бог Гдароана.

Удивления не было, только усталость. Короткая дезориентация, когда обвал затмевает все чувства божьей марионетки. Силуэты, под шумок покидающие склад. Задержка, чтобы они могли уйти подальше. Вот так, стало быть. Лихо, ничего не скажешь… Силы оставляли Ур-Ишан-Азарила – вполне буквально. Ведь плута снова переплутовали – в старую рану вонзили прежнее оружие. Этого недостаточно, чтобы убить, но… По всему городу спотыкались, останавливались, начинали цепенеть деревянные марионетки. Не все, примерно половина… Внимание повторно искалеченного бога уже не могло их удержать.

Меркнущим зрением государь подземелий успел увидеть, как морщинистые губы подменыша растянулись в усмешке.

– Не бойся, старый, – попросил он. – В это сложно поверить, но враг у нас общий. Всё будет в порядке.

Сверкнув золотыми глазами, он помахал рукой и растворился в воздухе.

Глава 7

Свет новорождённой звезды затмил вселенную – от края до края, от начала и до конца. Пространство и время утратили смысл. Был только свет.

Потом сверхновая принялась постепенно тускнеть, и её корона начала высвечивать контуры мироздания – настолько общие, масштабные, что прежде они терялись в нагромождении мелочей, в фоновом шуме. Стал виден моток времени – бесконечные, спутанные кольца и петли истории, вдоль которых Крайянос скользил год за годом, эпоха за эпохой, бегая кругами вокруг мчащегося сквозь ночь солнца. Стала видна структура мотка – отдельные нити событий, толстые и тонкие, словно бы скрученные в тугой жгут, но на деле там и сям расплетающиеся, лохматые, изношенные. Не прямая улица с односторонним движением – лабиринт пересекающихся переулков, где к цели можно добраться десятком дорог, коротких и длинных.

Громадный каменный шар в оболочке воды и воздуха вертелся волчком, наматывая на себя пряжу дней. От беспрестанного кружения он располнел в талии и сжался с полюсов, неровности поверхности неуловимо изменяли гравитацию, а вместе с ней – толщину слоя событий. Тяжесть не позволяла историям сворачиваться слишком густо – избыточные груды распадались под собственным весом, им не хватало устойчивости.

Не хватало устойчивости и аналогиям: грандиозное понимание целого ускользало, просыпалось песком между пальцев. Его снова принялись загромождать частности: гудящая система дорог и туннелей, берущих начало в утробах древних чудовищ, их скрытые от посторонних глаз перекрёстки, обвивающаяся вокруг сеть тропок помельче, пещер воздуха и тени, знакомых лишь бесам, магам и сновидцам. Клубок пространства, закрученный не менее лихо, чем моток времени, всё многообразие путей, доступных в Крайяносе.

Все они старательно обходили стороной кусочек океана в районе полюса, который тут же ускользнул от внимания.

Да и фуа с ней, с этой лужей… Кому сдалась она, когда есть этот паноптикон? Словно бессчётные окна отверзались одно за другим, поочерёдно являя сокровенные тайны Крайяноса. Каждая влечёт и манит, каждая близко – лишь потянись, шажок только крохотный сделай. Сколько направлений! Сколько возможностей! Вот громада Парящей земли, вот другие супергеографические структуры, не столь громоздкие и приметные. Бездны морей и недра вулканов. Великая некротрясина Латабы, чья призрачная влага отравляет надёжную почву, делая её зыбкой и предательской, и затягивающая не тела, но души отчаявшихся путников. Великолепие северных спиральных фьордов с их безупречной фрактальной геометрией. Блестящие антрацитом острые грани Чёрной Западни. Кишение искажённой придонной жизни на изломанных краях Лучистой впадины. Багряная пустошь Багала, самое засушливое место на свете, чьей сердцевины не достигло ещё ни одно живое существо. Окружённая кипящим кровавым озером кристаллическая Заноза. Мглистые берега Салтилиона, по которым в безмолвии переползают стада гигантских улиток – громадные бесформенные тени в тумане. Вихрящееся в свете нескольких лун льдистое Крошево…

Искушений было столько, что впору разорваться. Память, несколько ошеломлённая наплывом впечатлений, постепенно пробуждалась – и подсказала, как он справлялся с такими ситуациями раньше. Обращался к точке отсчёта.

И Еккуих Биллихо шагнул из пустоты на поросшую мхом брусчатку университетского двора, в тот уголок, который одни именуют Якорем, а иные Шпаргалкой.

Стояла ночь. Тёмная, промозглая. Луна повернулась к миру спиной, во тьме недобро перемигивались тусклые звёзды, не в силах пробиться за световое загрязнение. Но огни города были далеко – эта часть университетского городка пустовала, и вокруг царил мрак. Густой, рельефный. Здания громоздились, словно поднятый из земли уголь на выработке, за окнами темень пустых аудиторий и коридоров. Чёрное на чёрном на чёрном… Но поразительно – философ видел. Видел в деталях. Наслаивающиеся оттенки темени казались не менее контрастны, чем полосы радуги. После случившегося он с лёгкостью различал каждую трещинку в строительном растворе, каждую букву среди бесчисленных надписей.

Однако… А что с ним случилось-то?

Квих нахмурился, вспоминая. Опыт пребывания везде и всюду был ещё свеж, затмевая своей неисчерпаемостью события, непосредственно предшествовавшие… Но стоило сосредоточиться, изъявить желание – и образы были тут как тут, явились по первому зову. Брызги крови, железный запах и мерзостное послевкусье рвоты. Лабиринты улиц прошлого и следы, уводящие ещё дальше, в бесцветную ирреальную пустошь. Поиски, слежка, подвал…

Вот же владыки чёрного ветра. Подвал.

Юариды.

«Что, если я представлю это существо свободным?»

Взрыв. Ослепительный взрыв, сокрушивший самые основы его существа. Его вообразили, и он изменился – так, как не менялся ещё никогда. Самые смелые эксперименты, сновидения, левангойные галлюцинации – всё это ни в какое сравнение не шло с пережитым. Всегда сохранялись базовые структуры, несущие стены, остававшиеся на месте при самых радикальных перестройках… А теперь под них словно бы заложили динамит.

Такое вообще не должно быть возможным. Это противоречило всему, что Еккуих успел усвоить за время исследований. Сад никогда не имел подобного влияния на него, не достигал трансцендентальных оснований… Ай, да к бесам профессиональный жаргон! В конце концов, это Крайянос, «случилось невозможное» – это так или иначе в порядке вещей. Важнее понять:что именно невозможное? «Представлю свободным»… А от чего именно свободным?

Поставив вопрос, философ немедленно нашёл ответ. Он больше не ощущал давления чужих воззрений. Дело не в том, что на него сейчас никто не смотрел – не было груза мнений, воспоминаний, снов… Вообще ни следа Сада. Хотя… хотя нет! Слегка сосредоточившись, он мог призвать Сад с той же лёгкостью, что недавно воспоминания. С кристальной чёткостью осознать, кто сейчас о нём думает и что именно, какими чувствами и намерениями это окрашено.

Но ни плоть его, ни мысли не спешили на это откликаться. Сад был, как всегда, под рукой, но не имел над ним власти. Плёл свои узоры, но бессилен был дотронуться до твердыни, которой был Еккуих Биллихо…Бывший линсардист.

Эта мысль должна была бы наполнить его ужасом, но философ только рассмеялся. Ему было хорошо. Он испытывал небывалый подъём, воодушевление, восторг, буквально искрился внутренней силой – как будто пламя недавнего взрыва всё ещё разливалось где-то под кожей, горяча кровь и заставляя сердце биться быстрее. Более того… Квих сосредоточился на этом тепле, раздувая его, и почувствовал, как ветви Сада отдёргиваются ещё дальше, чтобы не обжечься. Губы сами собой растянулись в широкой улыбке. Ну вот и она наконец. Обратная связь. Теперь он не только независим от Другого – он может диктовать ему напрямую. Изменять форму чужих представлений, направлять рост и прижигать ненужное…

А ведь он едва размял новообретённую силу. Как же далеко она простирается?

Новая звезда никуда не делась – сияла в глубине, позволяя щедро черпать от собственного жара. Экстатически постанывая, Еккуих позволил этой мощи разлиться вокруг, чувствуя, как начинает течь и плавиться сама реальность. «Мир-линсардист», – сказал однажды Джол. В очередной раз шутки журналиста оказались куда ближе к истине, чем тот думал… Плотные структуры материи теряли внутреннюю связность, выпуская наружу дремлющий хаос; угольные груды становились густой и лепкой смолой, лишь ждущей, чтобы ей придали нужную форму.

Надпись, которую Квих некогда оставил на здешней стене – «Озабоченное падение в мир…» и далее по тексту, – замерцала и вдруг вовсе исчезла, оставив нетронутый кирпич. Мигом спустя на её месте появился кусок диссертации, над которой нынче трудился Биллихо – первый абзац пятой главы – написанный ровно тем же почерком. И на вид такой же старый, как надпись-предшественница.

Бывший линсардист рассмеялся ещё громче. Это ли не потеха!

Зарябили от внутренних колебаний уже все надписи Якоря – а затем начали меняться местами, перескакивать так, что глазом не уследить. Квих тасовал их, словно крупье колоду, проверял разные комбинации, выстраивал центоны так, что из надписей, когда-то располагавшихся на разных стенах, вдруг складывался цельный текст, перекидывал дугу строчек прямо сквозь воздух, с одного конца двора на другой, завертел её смерчем вокруг себя, изогнул бумерангом и запустил в Сад так, чтобы она промчалась сквозь чей-то сон и вернулась прямиком ему в руку…

Философу было весело. Он не развлекался так, пожалуй, с самого детства: легко, беззаботно, без оглядки на чужое мнение, «солидность», обязанности и незаконченные дела. Всё это потеряло остатки значения. Он достаточно уже отплясывал под чужую дудку, знаете ли! Пора пожить и для себя! Невесомая лёгкость, поднесение были сродни опьянению, но ничуть не спутывали мысли. Напротив: Квих мыслил кристально чётко. Суждения не торили трудный путь от одного постулата к другому, выстраивая логические связи, но немедленно отливались в чеканные формулировки. (Хотя «литьё» и «чеканка» – процессы разные, так что не столь всё безупречно, отметил про себя Квих и снова захихикал.) Он мог бы, не сходя с этого места и продолжая жонглировать словами, дописать чистовик своей монографии. Да что там! – он мог бы сложить её из этих самых слов!

Но… к бесам и диссертацию! Как будто недостаточно он с ней провозился за последние месяцы?! Проклятая писанина подождёт! Пока что есть более интересные дела – и множество новых вопросов!

Сплясав вокруг составленных вместе столов, в круговерти ополоумевших букв, мыслитель небрежным жестом вернул Якорь к прежнему виду и устремился дальше. Жонглировать словами он и без того умел, хоть и не так ловко; будто бы новая забава успела прискучить. Впереди ждал целый неизведанный мир и океаны неопробованных возможностей. Это подсказывало какое-то внутреннее чутьё, неясная, но безошибочная интуиция.

Всегдашнее любопытство, интерес к познанию и жажда истины никуда не делись, но временно отошли на второй план. Еккуиха Биллихо переполняла жажда действий – немедленных и всё равно каких. Казалось, теперь ему всё по плечу. Он мог бы заставить камни университетских стен цвести, а садовые розы запеть. Побудить парты в аудиториях вальсировать и спариваться друг с другом. Поменять местами все университетские окна, чтобы каждое выходило не на то место, куда прежде… Несообразность мыслей ничуть не смущала. Давно уже он, как всякий линсардист, жил воплощённым помрачением ума, теперь же в его власти было помрачить ум самому миру – и превеликий опыт в этой области. Луна за луной купаясь в чужом потаённом безумии, Квих сам сделался безумием, его фонтаном и источником, и теперь щедро орошал иссушенную трезвомыслием реальность.

Образ колодца с безумием показался знакомым, и снова философ без труда призвал нужную ассоциацию: в подобных терминах он некогда описывал Нечто, плещущееся где-то за гранью осознания. Впервые обнаружив его, Квих отшатнулся с ужасом, и посулил неясному будущему: там, где пребывало Нечто, должен стать Я! Ну что же, свершилось: поистине он занял вожделенное место! Спрыгнул с лестницы в подвал и выпил его мутные воды единым глотком! А может, наоборот: воды поглотили его с головой и растворили в себе? Может, теперь на месте, где был некогда Квих, полновластно воцарилось Нечто?!

Бывший линсардист снова расхохотался. А есть какая-то разница?!

Походкой лёгкою танцора, подчас перемахивая по несколько метров единым прыжком, философ вышел в ботанический сад – и на миг восхищённо замер, вбирая открывшуюся картину всем своим естеством. Угрюмой ночью дендрарий никак не мог быть прекраснее, нежели при свете солнца – и, однако же, был. Никогда прежде Квих даже не понимал по-настоящему, на что смотрит. Теперь же… Фигура мыслителя замерцала, расплылась – и скрылась с глаз вовсе. Философ расточился мелкой дымкой, рассредоточился по всему парку, стараясь не упустить не единой детали.

Время снова утратило всякое значение. Не заботясь о минутах и часах, Еккуих увлечённо исследовал деревья, каждое – углублённая и разветвлённая философская система; на фоне этого средоточия мудрости университетская библиотека была никчёмным скоплением хлама. И подумать только, ведь мы срубаем эти прекрасные, исполненные смысла создания, чтобы писать на их изувеченных трупах какой-то несуразный бред… Мысль проскользнула стремительной молнией, ушла в землю. Квих снова забылся в созерцании.

В следующий раз он обрёл человеческий облик уже на пустом постаменте памятника нерождённым, даже толком не отдавая отчёта, как сюда попал. Ещё только что он медитировал на кончике сосновой иглы где-то на другом конце кампуса; не мог же он забыть всю дорогу оттуда? – с другой стороны, а была ли вовсе дорога? Могло статься и так, что он шагнул сюда напрямую, ведомый единством мысли и стремления. Тем самым, что прежде срывало со стен надписи и жонглировало ими без малейшего труда.

Мыслью, стремлением и чувством. Да, пожалуй, в первую очередь чувством – глубочайшим презрением. Презрением ко всем тем напыщенным факирам и себялюбам, которые смеют именовать себя «любящими мудрость», не замечая её кладезей под собственным носом! Подчас огульно отрицая не только то, что под этим носом что-то может находиться, но и что у них, таких возвышенных, вовсе есть какой-то там нос!

Квих спрыгнул с холодного гранита памятника тем, кто ещё не рождён. Да-да, теперь он вспомнил: они с Джолом как раз вспоминали его, перемывая косточки историософам. «Скорее уж, памятник тем, кто не будет рождён – прогнозы этих теоретиков обычно не сбываются», – сказал он тогда журналисту. И чуть раньше обвинил их в том, что они впустую переводят бумагу… Да, что верно, то верно. Но… ладно уж, пусть живут. Рассуждая об истории, они хотя бы её не отрицают. А вот всевозможные солипсисты…

Нет, он совершенно обязан продемонстрировать им всю глубину их заблуждений.

А наилучший способ это сделать – показать, как на самом деле выглядел бы Крайянос, будь они правы. Теперь-то, спасибо неведомой освободительнице, он вполне волен это сделать.

***

Профессор Размахал был скептиком. На самое дикое заявление он неизменно отвечал: «Допустим», после чего скрупулёзно взвешивал все за и против. На лекциях он неизменно предостерегал студентов от двух крайностей: от слепого принятия чего-либо на веру и от безоговорочного отрицания. «Наши чувства и наш рассудок ограничены, – любил говаривать он. – Если что-то представляется нам определённым образом, это вовсе не означает, что оно в действительности таково. Может, когда вы выходите из комнаты, мебель за вашей спиною преображается в эму, а?»

Порой вместо эму упоминались страусы, изредка даже аожи, зебры или полумифический зверь каркаданн, но сам пример давно уж стал притчею во языцех на философском факультете и даже кое-где за его пределами.

Этим утром, собираясь на занятия, профессор был неспокоен. Что-то его тревожило, лишало душевного равновесия. Мерещилось что-то эдакое на периферическом зрении, хотя, стоило обернуться, всё оказывалось в полном порядке. Сверлили затылок внимательные взгляды. Разок даже обожгло ухо чьё-то тяжёлое дыхание, хотя за спиной, естественно, никого не оказалось.

Казалось бы, истинного скептика, твердившего, что в мире, где всё возможно, ничто не достойно и подлинного удивления, подобные мелочи заботить не должны. Однако же заботили. Переходя из ванной на кухню, он был просто более обычного оживлён. В конце завтрака у него начал подёргиваться глаз. В комнату за вещами он входил уже крадучись, на цыпочках, опасаясь подвоха, но всё было чисто.

За спиной скрежетнуло.

Подпрыгнув, Размахал развернулся на месте. Всё стояло на своём месте. Или… не совсем? Или диван сдвинулся? Совсем чуть-чуть, едва ли на пядь… Мучимый неясным предчувствием, профессор, кряхтя, наклонился к самому полу. И впрямь: рядом с ножками паркет уродовали длинные царапины. Такие могли бы оставить когти очень крупной птицы.

Когда парой минут спустя почтенный философ запирал за собою дверь, его била крупная дрожь, а глаза носились парой испуганных грызунов. Лестничная площадка была пуста. Зато щелчок замка прозвучал совсем непривычно: словно бы там, в недрах невидимого механизма, клацнула пара челюстей.

Профессор Размахал поспешил вниз, бормоча что-то себе под нос. Параноидальная шизофрения давала первые всходы.

***

Доктор Сорро вскрикнул и в испуге скатился с постели. Сегодня он проснулся в ней отнюдь не один. Не то чтобы он в принципе возражал против приятной компании на ложе… Но так то приятной! А тут… Тут мало того, что вчера он лёг один – уж за это-то он мог поручиться! – так уж тем более нет ни малейшей радости в том, чтобы внезапно обнаружить у себя под боком труп!

Причём свой собственный!

А сомнений не было ни малейших. Тот же рост, та же комплекция, то же, в конце концов, лицо, что доктор издавна видел в зеркале, разве что родинка не с той стороны, к которой он привык. Что, если вдуматься, естественно… Но в самой-то ситуации ровным счётом ничего естественного нет!

Хотя, конечно, как сказать… Дело в том, что Сорро придерживался весьма своеобразных взглядов на природу личности. «Наша сегодняшняя концепция эго содержит множество грубых ошибок, – говорил он, – поскольку опирается на устоявшиеся, ничем совершенно не оправданные предрассудки. Как то: непрерывность. Но ведь мало того, что нас так или иначе изменяет каждый пережитый опыт: так ещё ведь в нашей жизни присутствует совершенно отчётливая дискретность!Кто может отрицать, что половину жизни мы проводим во сне, где зачастую оказываемся чем-то совершенно отличным от наших обыденных представлений о себе? Это же разрыв, господа мои, разрыв! Мы – сегодняшние мы – сегодня и умрём, закрыв глаза, а завтра их откроют совершенно иные создания, хотя и схожие с нами в некоторых аспектах! И в этом нет ничего трагичного, потому что за каждым из нас пролегают тысячи подобных смертей!»

Так что в мысли о том, что за ночь он умер и воскрес, не было ничего решительно непривычного. Но, покарай нас всех владыки чёрного ветра, не настолько же буквально!

«А вдруг настолько? – промелькнула дикая мысль. – Вдруг я действительно провожу каждую ночь рядом с трупом, просто обычно просыпаюсь, когда его уже не стало?..»

Сумасбродная идея имела некоторые основания, ибо, когда доктор Сорро очнулся, его мёртвый двойник уже выглядел не лучшим образом, а за время лихорадочных размышлений успел подпортиться ещё сильнее. Казалось, он ускоренными темпами разлагается, почему-то не издавая ни малейшего смрада.

Это принесло новую мысль, почти утешительную: может, просто сон продолжается?.. Запахов во сне Сорро обыкновенно не чуял, хотя слыхал, что и такое бывает. Быстро облизав губы, он осторожно протянул палец и коснулся покойника.

Тот оказался вполне осязаемым и неприятно мягким на ощупь. Доктор поспешно отдёрнул руку. Зажмурившись, потряс головой и поспешил в санузел.

Когда он заглянул в комнату в следующий раз, от тела уже не осталось и следа… Хотя нет, след-то как раз остался. Постель была отчётливо примята, намекая, что ещё недавно вот здесь лежало вполне основательное мужское тело. Сорро сглотнул и постарался выбросить это из головы.

Получилось плохо. Этот день он провёл в каком-то тумане, сбивался на лекциях, а на вопросы студентов отвечал невпопад. Двое коллег при случае заметили, что доктор скверно выглядит, и, если ему нездоровится, стоит, пожалуй, взять больничный. Философ бледно улыбался, вежливо кивал и возвращался мыслью к неизменно мучившим его вопросам.

Что, если взаправду? Что, если действительно каждую ночь?..

Чем дальше отступал день, тем отчётливее мыслитель понимал, что не хочет спать. Нет, не так. Усталость, усугублённая нервным истощением, буквально звала в постель – однако доктору было страшно. Он боялся того, что может обнаружить завтра поутру… Или – при этой мысли по позвоночнику сползла крупная, холодная капля пота – кто обнаружит его самого, и в каком состоянии. Впервые поставив вопрос именно так, Сорро вдруг испытал панический ужас. Зубы выбили звонкую дрожь.

Нет уж. Нет, нет и нет. Никакого покамест сна. Он ещё поживёт. Ещё задержится на этом свете. Торопиться некуда. Совершенно, судари мои, некуда… Тихонько проговаривая всё это, философ принялся заваривать гешир, настолько крепкий, насколько позволяло здоровье. Нет уж, он ещё поборется… побултыхается…

Однако даже чёрное зелье оказалось не всесильно. После трёх часов ночи доктора Сорро сморило прямо за рабочим столом, где он сидел, бессмысленно глядя в окно, на последние искры электрического света, горящие у таких же полуночников.

Несколько минут – и спящий перестал дышать. Сердце замерло.

На полу из загустевшего воздуха начал медленно формироваться его двойник.

***

Профессор Бер Рис среди студентов философского известен был под прозвищем Шкуродёр, кое заработал в первую очередь за беспощадность на зачётах и экзаменах. «Семь шкур спустит, прежде чем уд поставит!» – жаловались друг другу учащиеся. Была, однако, и ещё одна причина, связанная более с воззрениями сего достойного мужа, нежели с методами экзаменовки. Споры о природе личности и сокровенного «Я», раздиравшие философию издревле, он разрешал радикально, вовсе отказывая какому бы то ни было «Я» в праве на существование.

«Внутренняя жизнь? Экий вздор! – решительно отметал он всякие притязания метафизиков, для верности подкрепляя слова рубящим движением ладони. – Самовлюблённые фантазии и ничего большего, которым в строгой науке нет места. Мыслитель имеет дело с тем, что можно наблюдать и измерить. А это – что? Физика, коллеги, не более чем чистая физика! И именно языком физики мы и должны рассуждать. Учащение сердцебиения, повышение температуры, секреция желёз – всё это совершенно естественнонаучные феномены. Поддающиеся измерению и обусловленные объективными внешними причинами. Есть стимул – есть реакция. Чем сложнее среда и чем богаче диапазон возможных реакций, тем сложнее наблюдаемое поведение. По сути, лишь определённые нюансы онтогенеза и внешних влияний отличают водопроводчика от профессора философии. Всё чётко и очевидно. К чему же умножать сущности и рассуждать о каком-то там “Я”?»

Это стремление ободрать покров тайны, заявляя при этом, будто тайны вовсе никакой нет, тоже внесло свой вклад в закрепление за Рисом неблагозвучного прозвища.

Шкуродёра Квих оставил напоследок. Если другие чудаковатые мыслители его отчасти забавляли, то Бер Рис чисто и беспримесно бесил. Вызывал подлинную ненависть. И не зверством своим (хотя завалить Биллихо он несколько раз пытался), но самим мировоззрением. Одно дело – рассуждать о том, в какой мере сознание индивида обусловлено средой и физиологией. Совсем иное – отвергать его вовсе. Отвергать единственную самоочевидную вещь на свете! На что уж Квих исполнился отвращением к солипсизму, его он всё-таки мог понять. Но вот полная его противоположность… Он не мог решить, чего тут больше – эпатажа или доподлинного болезненного извращения мысли. Находились конченые эгоцентрики, которые, не в силах проверить, есть ли у других такое же внутреннее зеркало, в котором они видят и оценивают себя, допускали, что его может и не быть. Даже термин специальный выдумали: философские зомби.

Но заявлять о полном его отсутствии даже у себя…

Кто может всерьёз в такое верить?

Да разве что настоящий философский зомби. Тело, которое, сродни машине, жрёт, гадит и откликается на определённые рычаги, не отдавая себе в том ни малейшего отчёта.

Квих долго думал, как указать такому на ошибочность путей его… Чтобы доходчиво, недвусмысленно и так, чтобы не пострадал никто посторонний. Прикидывал так и эдак, перебирал варианты… В конечном счёте решил: впустую. Ответ с самого начала был только один: прямой, ясный и безжалостный, как выпущенная в цель стрела. Вечером, когда уважаемый профессор остался один и готовился ко сну, бывший линсардист проскользнул на грани восприятия и одним мановением руки затушил светильник его разума.

Навсегда.

С остановившимся, ничего не выражающим взглядом тело седовласого мужчины продолжало исполнять вечернюю рутину. Механически, как заводная кукла. Пожалуй, и деревянный болванчик государя подземелий справился бы с этим живей. О, какое-то время эта тушка, пожалуй, прекрасно будет справляться с бытовыми надобностями, опираясь на накопленные рефлексы и шаблоны поведения. Сумеет поддержать несложную беседу. Наверное, даже сможет прочитать что-то из затверженных за годы лекций, хотя, возможно, и несколько невпопад… Интересно, как скоро в Шкуродёре заметят перемену? И заметят ли вообще?! Если верить самому Рису, никак не должны…

Еккуих Биллихо снова расхохотался. Неудержимо, взахлёб. Ирония случившегося была слишком, невыносимо велика. И от того, что сама жертва никак не сможет её оценить, становилось только смешнее. В конце концов, ирония тоже не входит в число измеримых физических явлений, не так ли?! В них входит только «смех», и то как расплывчатая «разрядка нервного напряжения». Плач, правда, можно описать теми же самыми словами…

А вот плакать не хотелось. Почему-то. Отсмеявшись, Квих призадумался над этим – спокойно, как над очередной любопытной задачей. Ведь, если дать себе полный отчёт – способность, в которой Рис всем отказывал, но это его и только его проблемы, – последние двое суток философ творил страшные вещи. Сомнительные, мягко говоря, с позиций аксиологии. Если то, что он проделал с Размахалом, ещё тянуло на розыгрыш, хотя и довольно жестокий, то в случае с Сорро можно было уже заявить и о множественных убийствах. Хотя Сорро-то один, просто меняет тела, так что состава преступления, наверное, нет… Да и можно ли убить одного человека несколько раз?.. Забавная юридическая коллизия, надо будет потом полюбопытствовать. Но Шкуродёр-то. Его-то Биллихо только что убил. Прикончил как личность. То, что плотское тело ещё движется и дышит, не сильно-то меняет дело. Скорее даже усугубляет, знаете ли! По уму, следовало бы в ужас прийти. Почуять угрызения совести.

Квих прислушался к себе. Ничего подобного он совершенно не ощущал. Ему всё ещё было легко и весело. Никакие воспоминания не угнетали его, не тянули к земле.

«Что, если я представлю подобное существо свободным?»

Свобода от линсардистских ограничений. Свобода от законов природы. И свобода от моральных императивов.

Прежний Еккуих Биллихо, пожалуй, пришёл бы в ужас от подобной мысли. Нынешний испытал практически плотское наслаждение – отыскав безупречное объяснение своему нынешнему состоянию, и без того упоительному, сладостному. Прежде он и не подозревал, что подобное вообще возможно – но он о многом не подозревал и до того, как испил воды из Линсадро! Что же, теперь настало время расширить горизонты ещё дальше! Без оглядки на собственную совесть, без оглядки на гнев владык.

Да, откуда-то он уже знал: для богов, Дневных яко же Сумеречных, он нынче незрим, если сам того не захочет. Просто знал. Бесчинства, совершаемые им на территории Гдароана, едва ли это доказывали – в конце концов, государь подземелий мало что мог на поверхности, а видел и того меньше – и всё же в сердцевине неугасимой звезды, что согревала его душу, находилась несокрушимая уверенность: и за пределами города Чёрного Сна всё было бы в точности так. Ни Основатель, ни Девятиокая, ни сам Всевидящий владыка, угоразди Квиха отправиться в такую даль, не заметили бы его происков. Разве что ропот, поднятый простыми смертными свидетелями.

Невидимость для владык… Он ведь совсем недавно рассуждал о чём-то подобном, не так ли? И ассоциативная цепочка снова выстроилась по первому же зову: таково основное свойство, приписываемое юаридам. Полумифическим чудовищам. Которые недавно, когда он обнаружил собрание в подвале, перешли в разряд неопровержимой реальности. И это уподобление влекло за собою сразу две ошеломительные мысли.

Выходит, Квих теперь юарид?

И выходит, они все такие?!

Бывший линсардист с шумом втянул воздух. Оказывается, он ещё не утратил сильных эмоций. Кажется, он прежде сильно недооценивал сказочных чудищ. Если неотъемлемым свойством всякого юарида является подобная свобода… Если все они, как и Квих, подобны владыке без удела, извращающими реальность в непосредственной близости от себя любым угодным способом… То каждый из них был воплощённым кошмаром под стать едва ли не Длинному Врагу, или как минимум Тысячеликому Волку. Только ещё с правом действовать вопреки Праву. Абсолютно. Каждый.

А в погребке он видел десятки таких кошмаров, и они работали сообща над каким-то планом преобразования города.

«Длодвотрааку конец», – немедленно понял Квих. Прав, снова прав был Джол, говоря о предсмертных судорогах… Интересно всё-таки, что же он такое узнал и о чём умалчивал… Что ж, конец так конец. Равнина велика, Крайянос ещё больше. Найдётся, где пристроиться. Некоторых памятных местечек, пожалуй, жалко… Но ничего. Он больше не линсардист, ему без надобности все эти подпорки, якоря и кнехты. Без них, должно быть, куда как проще.

А что насчёт друзей?

Вот тут Биллихо как следует призадумался. Хотел ли он потерять людей, которые ему по-настоящему нравились? Которых называл близкими, с которыми было хорошо и интересно? Готов ли к такой потере? Пожалуй, что всё-таки нет. А теперь давайте посмотрим правде в глаза. Они живут в городе, который старательно расшатывают десятки всесильных чудовищ, напрочь лишённых каких-либо моральных ограничений. Каким бы ни был их план в деталях – кровь уже пролилась в обилии, и можно не сомневаться, что на заключительном этапе жертв будет больше. Гораздо больше. Можно ли гарантировать, что друзья Квиха не окажутся в их числе?

Ответ очевиден. Никак нельзя.

Надо же. Как бездарно он потерял два дня. (Или даже больше? Он так и не удосужился узнать, сколько времени прошло между словами пернатой освободительницы и его воплощением в Шпорном тупике.) Не дело, знаете ли! Но какое-то время ещё остаётся, правильно? А значит, надо потратить его с толком. И спасти тех, кого можно.

Юарид покосился на часы. Да, Толливер наверняка ещё не спит. С него и начнём, двуглавый фламинго этого, пожалуй, заслуживает. И Квих шагнул из квартирки Риса прямиком в Аенарий.

***

Разговор с Йонсомом как-то не заладился. Тот не хотел понять, что каждая минута не счету, что весь город скоро обратится в невообразимый хаос. Фламинго порывался узнать детали, куда-то их сообщить, да ещё непременно уладить какие-то дела, а это можно было сделать не раньше утра… Ну неужели так трудно понять, что некогда ждать утра?! Что Длодвотраак, по возможности, надлежит покинуть немедленно, сию же минуту?! Хоть забей это понимание прямиком в обе его тупые птичьи головы! Правда, он, наверное, рехнётся… Нужен ли Квиху безумный Толливер? Наверное, нет…

Поэтому, устав от спора, Еккуих Биллихо просто выставил старого друга силком. За дверью гостиной оказался, как всегда, коридор, но другой – просторный и светлый, сквозь окна которого струила млечный свет колоссальная небесная птица. Ночное светило Вайкласта. Именно там, в изысканном доме с тремя фронтонами, проживала Ятая Толливер.

Пусть перекантуется покамест у родни. Стоило бы подыскать местечко подальше, но где проживали братья Толливера, Квих не знал, а на изыскания тоже ушло бы время. Правда, можно было бы ускориться… даже досадно, что сразу не пришла в голову эта замечательная мысль… но всё равно, пусть будет так. Вайкласт – местечко симпатичное, мирное. Йонсом ещё поймёт, что так для него будет куда лучше. Особенно когда дойдут вести о случившемся в Длодвотрааке. А они дойдут наверняка…

Итак, первый спасён, а ночь только начинается! Кого же посетить следующим? Открывая очередную дверь, Еккуих позволил вдохновению вести себя – и вышел из старого шкафа в квартире семейства Тимна. Пустая неосвещённая комната выглядела непривычно, но юарид быстро сориентировался, где очутился. Задумчиво кивнул. Да, пожалуй, всё правильно. После Толливера Джол, пожалуй что, его наиближайший друг…

Но странное дело. Они что же это, уже спят? Рановато… Впрочем, в последнее время они до такой степени на нервах, что это не может не утомлять… Оттого, должно быть, и легли сегодня пораньше. Рассуждая таким образом, бывший линсардист неслышно ступал по квартире, осторожно проверяя каждую встреченную дверь.

Ага, вот и спальня Динири. Девушка привольно раскинулась на постели, на губах играла лёгкая улыбка – кажется, вопреки тяжёлым временам, ей снилось что-то приятное. Квих залюбовался спящей. Что ни говори, сестра Джола всегда его восхищала. Изящный овал лица, тонкий профиль, гладкая кожа, под которой так беззащитно проступают мелкие косточки, трепещущие жилки… Размеренно вздымающаяся и опускающаяся под тонкой тканью грудь… Философ ощутил прилив возбуждения, не связанного с юаридским экстазом. Как же всё-таки хороша! И какое счастье, что в последнее время холодок в их отношениях, кажется, дал трещину…

Даже не хочется её будить. Квих присел рядом, коснулся светлых волос. Потом, наслаждаясь ощущением, легко погладил тёплую щёку, перевёл ладонь на шею… ниже… Сладостно замер, ощущая упругость груди и бугорок соска… Динири задышала тяжелее, рот чуть приоткрылся… А потом затрепетали веки, девушка открыла глаза.

Он едва успел. Ещё полсекунды – и оглушительный крик расколол бы тишину квартиры, перебудил бы половину многоэтажки. Даже не успев задуматься, что делает, Еккуих убрал из ближней доступности воздух, заставив дочь аптекаря захлебнуться нерождённым воплем. А потом, торопливо отключив ей голосовые связки, вернул атмосферу на место, пока она не задохнулась.

Динири даже не заметила, что только что была в смертельной опасности. Едва ли дала себе отчёт, что вместо криков и брани у неё с уст рвётся лишь еле слышный сип. Она осыпала ночного гостя градом ударов, а вокруг бушевал, кривился, прорастал шипами и ядовитыми поганками невидимый ни для кого, кроме Квиха, Сад. Все подозрения, вся неприязнь, что девушка питала к странному приятелю друга, наконец-то нашли подтверждение, окрепли, переросли в уверенность. Ворюга! Урод! Извращенец! Насильник!.. Прокрался ночью в девичью спальню и принялся беззастенчиво лапать!.. Позарился на чужую честь!.. Да уж, такой мог и мамину брошь спереть! Странно, что весь дом-то не обнёс! Тварь, тварь, мерзкая лживая тварь, ненавижу!

В ответ на её праведный гнев в Квихе разгорелось зарево его собственного – неудержимого, как пожар перерождения. Вот, значит, как она о нём думает? После всего, что он для них с Джолом сделал?! Когда явился спасти их обоих от надвигающейся катастрофы?! Да ещё всё приплетает эту сраную брошь, которой он, Еккуих Биллихо, в глаза не видел, кроме как в воображении самой Динири! А меж тем это уже делает его виноватым во всех грехах! Насильник, значит? Я тебе покажу насильника!

Ярость и похоть подстёгивали друг друга. Юарид перехватил тонкие запястья, повалил сопротивляющуюся девицу на спину. Отрастил ещё пару рук, без труда разорвал ткань ночнушки, продолжил прерванный пробуждением осмотр. Хороша, спору нет. Как же хороша… А если вот тут немного углубиться и слегка, самую малость подрегулировать секрецию… Что, нравится? И при этом злишься, что нравится? А то ли ещё будет!

Я тебя наизнанку выверну, девочка.

***

…Так оно в итоге и вышло.

Квих увлёкся. Он прежде не знал женщин – эротические грёзы Та-а-ли не в счёт – и теперь жадно навёрстывал упущенное. Годы воздержания, безудержное воображение, отточенное в бытность линсардистом, и полное отсутствие ограничений – равно физических и нравственных – делали своё дело. Философ познавал. Сперва в обыденном смысле этого выражения, потом… потом в иных, всё более странных. Сперва попросту извращённых. Потом перестало годиться и это слово. А позже и вовсе утратили уместность какие-либо слова.

Недавно он учился мудрости у деревьев. Человеческое тело оказалось познавательней стократ. Если систематичность древа была вся на поверхности, отображена в его морфологии, каждый логический ход виден в дроблении ветвей, каждый вывод – изящный абрис листа, то человек таил свои секреты в глубине. О, нескончаемое кругообращение крови! Прихотливое, неповторимое плетение вен и артерий, оплетающих изощрённую машинерию мускулов! Неуловимые молнии мыслей, стремящиеся по нервам! Алхимический тигель желудка, преобразующий пищу в базовые вещества, из которых в дальнейшем прорастут новые ткани! Нерасторжимая связь всего со всем! И это лишь первый слой, а глубже – пропозиции и антитезы, смыслы и символы, скрывающие ещё более фундаментальные значения…

В коридор он вышел в некоторой прострации, пустой и благостный. При случае, наверное, стоит повторить… Но не сразу. Воспоминаний хватит ещё надолго. Они и без того теснились и так отвлекали внимание, что Квих не сразу и вспомнил-то, для чего он здесь. А… Ну да. Джол.

Спальня журналиста оказалась по соседству. Студент-историк, напротив, во сне выглядел несчастным, кривился так, словно лимон съел. Пробормотал «не надо, я ничего никому не скажу…», перевернулся с боку на спину. Под веками сновали глазные яблоки. Туда-сюда, туда-сюда.

– Джол…– негромко окликнул его гость.

– А? – журналист заворочался, приподнялся на одном локте, ошалело потряс головой и вгляделся в сумрак. – Кто здесь?..

– Спокойно, это я. Слушай, в городе становится опасно, нет времени объяснять…

– Квих?! – Щёлкнул выключатель, вспыхнула настольная лампа. Блики и тени поделили встревоженное лицо почти поровну:двухцветная скоморошья личина. – Что ты тут… Погоди, это на тебе что, кровь?!

Бывший линсардист опустил взгляд. А, действительно… Не учёл, позабыл… Даже не подумал привести себя в порядок, пришёл как есть.

Оставляя за собою длинный багровый след.

– А, это не моя… – рассеянно ответил он, слегка махнув рукой. И, всё ещё не до конца собравшись после пережитого, не успел придержать язык, добавил немного невпопад: – Увлёкся…

Сложно сказать, что именно насторожило Джола. Оговорка ли, странное бесстрастие ночного гостя или то, что Еккуих Биллихо не торопился изменяться под его взглядом, оставаясь по-прежнему недвусмысленно плотским и при том весьма двусмысленно нагим. Так или иначе, Тимна, не говоря больше ни слова, сорвался с места, прошмыгнул мимо философа и помчался к сестре, оскальзываясь на кровавом полу.

– Ди? – окликнул он на бегу. – Ди, с тобой всё… ДИ-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И-И!!!

В этом истошном вопле было столько неверия, ужаса и боли, что даже внутри бывшего линсардиста что-то дрогнуло. Надо было как-то иначе… Аккуратнее… Возникло крепнущее подозрение, что этот визит тоже не задастся.

В дверях снова объявился журналист. Он был бледен, его трясло. Глаза глядели парой тёмных омутов. Мучительно искривившийся рот после нескольких судорожных подёргиваний с трудом исторгнул:

– Что?.. Как?..

Вероятнее всего, следовало придумать какую-то отговорку, но Квих полагал, что с друзьями следует быть честным – иначе какая же это дружба? Он обескураженно развёл руками.

– Это была самооборона, – искренне ответил он.

Однако наилучшая, по общему признанию, политика на сей раз не дала желаемых результатов. Тимна резко ссутулился, словно получив удар под дых. Лицо перекосилось ещё сильнее, а на месте безмерного неверия постепенно начало заступать совершенно иное чувство. Безудержная ярость.

– Самооборона?! – задушенно прохрипел историк. – САМООБОРОНА?!?

«Да, – успел подумать Еккуих Биллихо, – к переговорам я подготовился из рук вон плохо…» Не давая ему времени опомниться, Джол схватил первый попавшийся под руку увесистый предмет – стул – и рванулся в атаку, явно намереваясь обрушить мебель прямиком на голову растерянному философу. Тот только и успел, что неловко отмахнуться.

Голова Джола Тимны покатилась по полу.

Юарид застыл в молчании, переводя взгляд с окровавленного ребра ладони на обезглавленный труп и обратно. Он чувствовал себя… как-то глупо. В конце концов, он же сюда не за этим пришёл. Скорее даже наоборот. Явился спасать, а в результате вот два мёртвых тела. Не очень-то даже презентабельных. По-дурацки вышло. И это аспирант философского факультета, без пяти минут кандидат, вероятно, наиболее искушённый теоретик линсардизма за пределами Города Витражей, а может даже, и во всём Крайяносе. И вот так бездарно запорол простое и благое, в сущности, дело. М-да…

Ладно. Не ошибается лишь тот, кто ничего не делает, знаете ли! Мудрец отличается тем, что исправляет собственные ошибки. Пора сбросить негу, отринуть рассеянность и вернуться к прежней ясности… Мысли послушно просветлели, обрели чёткость и прозрачность горного хрусталя. Мир вокруг снова предстал сплетением возможных путей; поток времени стал видим, и Квих легко отступил в сторону, чтобы беспрепятственно поразмыслить в ходе паузы. (Право, стоило поступить так раньше!) У обеих смертей не было свидетелей, кроме Квиха – а он не в счёт, он способен вычеркнуть себя из системы. Ни один из криков, которые не успел приглушить юарид, не был предсмертным. По сути, этой ночью квартира семьи Тимна хранит отдельную цепочку событий, ещё не успевшую влиться в общую историческую реку Крайяноса – и на этом можно сыграть. В принципе, можно было бы попытаться и без того, но здесь, в изоляции, всё будет гораздо проще.

Еккуих сосредоточился, наполняя всю спальню жаром внутреннего огня. Реальность текла тающим воском, а философ вертел комнату, как свечу, чтобы отекала нужным ему образом, формируя законченный узор. Замерцал стул, на миг снова объявился у двери, потом возник на полу на прежнем месте. Зато с пола и мебели тем временем пропали всякие брызги крови. Снова единое тело Джола Тимны задёргалось и, наконец, совершило судорожный вздох. В остекленевших глазах появилось осмысленное выражение. Журналист проморгался, потрогал шею, потом медленно сел и обхватил руками голову. На друга он глядел с ужасом.

– Извини, погорячился, – опять же искренне сказал ему Квих. – Я ещё не очень освоился в новом состоянии, у меня небольшие перекосы. Я вовсе не собирался никого убивать, наоборот. Сейчас в городе, знаешь ли, десятки таких же вот, и потому, как я уже сказал, вам безопаснее будет куда-нибудь переехать. Ты только скажи куда, я помогу… В общем, извини, мы друг друга не поняли. Давай мириться?

Недоверия во взгляде Тимны хватило бы, пожалуй, на пять Размахалов.

– Мириться? – переспросил он. – Мириться?!

Он окинул взглядом всё ещё окровавленного, в отличие от комнаты, Квиха. Быстро повернулся к выходу, в сторону спальни сестры. Содрогнулся всем телом, поднёс ладонь ко рту, сдерживая рвоту. Глядя в пустоту, тихо прошептал:

– Чтоб ты сдох… Чтоб я сдох…

Философу сделалось грустно. Да, примирение, похоже, тоже не задалось. Впустую потраченное время. Хотя, если вспомнить приятное времяпрепровождение в соседней спальне… Нет, не впустую. Но может ли он что-то сделать для Джола в таком состоянии? Разве что удовлетворить его последнюю просьбу.

– Ладно, тогда убью тебя ещё раз, – пожал он плечами. – Это тоже весело, знаешь ли.

Ответить Тимна не успел. В этот раз Биллихо не стал ограничиваться одним небрежным ударом – он пустил в ход всё, что успел узнать за минувший час. Журналист прекратил существовать, как разодранная по каждому шву одежда – все слабые места, где сопрягался воедино его организм, все суставы, связки и иные сочленения мигом утратили целостность. Ювелирная операция состоялась в мгновение ока – и комната заиграла новыми красками, среди которых преобладал алый.

Бывший линсардист вернулся в обычное время и молча залюбовался получившимся полотном. Теперь он понимал эстетику, которой руководствовался «Брай», совершая зверства в доме Ацулахтов, мог осознать охватывавший его во время создания полотна экстаз и по достоинству оценить красоту целого. Сейчас у него вышло, пожалуй, не столь ярко – но он ведь только начал учиться!

Философ снова прислушался к себе. Боли не было. Да, он только что своими руками отправил на тот свет двух близких ему людей – и в душе не появилось никакой пустоты. Он по-прежнему был лёгок, свободен и счастлив. Полностью самодостаточен. Ему больше не нужны другие, чтобы справляться с этим миром. Мир и так послушная игрушка в его руках.

В который уже раз Еккуих Биллихо расхохотался. Вот и ответ на очередной вопрос. «Спасательную операцию» можно спокойно сворачивать: кто выживет – выживет, а без прочих он спокойно обойдётся. Можно выбросить их из головы.

Впереди ещё столько развлечений…

Глава 8

Господин полномочный посол изволили изобретать велосипед.

Это истинно патафизическое занятие отнюдь не столь элементарно, как мыслится невеждам. Вопрос не в том, чтобы заново воспроизвести давно знакомую конструкцию – требуется тщательно обосновать каждый элемент, при необходимости внося сообразные случаю модификации. Ведь велосипед как таковой – это лишь голый принцип, идея, лишённый подробностей каркас; тогда как новое воплощение этой идеи – нечто совершенно иное!

– Как коварная синица схватит спицы колесницы! – каркал клюв. – Узришь ли дорогу в сиянии сперматоксикозных созвездий?

Колёсные спицы ныне занимали господина и-Цаана всемерно. Ведь что ни говори, а спицами ещё и вяжут. Так отчего бы не быть вязальным спицам у велосипедного колеса? Мысль была богатой, и господин посол уже изволили сделать первые намётки чертежа, прикидывая так и эдак, как бы посподручнее реализовать сближение. Сон о порхающих прямо над столешницей синицах, нагло предъявляющих права на писчее перо, прямо скажем, отвлекал; однако господин посол отнюдь не теряли присутствия духа. В правовых вопросах они разумели всяко получше безмозглых птах, даже воображаемых, и с лёгкостью взялись бы доказать, что гусь синице не товарищ, того менее родственник.

Работа спорилась, чертёж обретал всё более чёткие контуры, педаль, колесо и нити неуклонно встраивались в безупречное уравнение – но вдруг господин и-Цаан с досадой поняли, что пространственному перемещению в этом уравнении нет места. Вместо велосипеда они сегодня изобрели обыкновеннейшую самопрялку. Тоже всемерно полезная и по-своему даже сакральная вещь, однако совершенно не то, что требуется в нынешней ситуации. Попытаться всё-таки совместить данный дизайн с велосипедом – задача прелюбопытная, однако, пожалуй, не для сегодняшнего дня. Мысль о вязании и прядении оказалась ошибочной. Нужно искать другие пути.

Какими ещё бывают спицы?.. Боевыми! Идея родилась синей зарницей, знобкой дрожью сбежала вниз по позвоночнику. Именно, именно то, что теперь нужно!.. Задача сразу становится очевидной. Достаточно изменить угол каждой… ну, допустим, третьей спицы, чтобы она не смыкалась с ободом, но продолжалась в направлении оси и несколько в сторону. И заточить, конечно же, заточить! Нужно тщательно вымерить угол, чтобы боевые дополнения отнюдь не ранили перебирающих педали ног ездока… Возможно, немного удлинить всю конструкцию, однако в меру, чтобы не потребовалось превращение в тандем… Однако направление несомненно избрано верное!

– Давление же нынче скверное! – клацал клюв. – Машина времени на мускульном ходу может страдать нарушениями метаболизма! Почём кошачий корм в разукрашенных переулках?

Господину послу грезилось, что стены кабинета прорастают разноцветной шерстью. Жёсткие пучки чёрных, белых и рыжих волос, каждый длиною с предплечье взрослого мужчины, пробивались по соседству друг с другом, воинственно топорщась, непредсказуемо смешивались, разрастались пятнами и узорами, пытаясь сложиться в какую-то громадную полубесформенную надпись. Вразумительности ей не прибавляло то, что стена отнюдь не пребывала в покое, как ей бы подобало. Ещё в прошлом сне обстановка кабинета обновилась весьма радикально, сменив твёрдые поверхности на живую, вздымающуюся и опадающую плоть. Теперь же мясная пещера вокруг господина и-Цаана и вовсе ходила ходуном – не иначе как ускоренный рост волос, да ещё на внутренней поверхности, доставлял немалое неудобство.

По меньшей мере это должно быть ужасно щекотно.

Отложив перо, господин посол поцокали языком, встали и потянулись. Внутри их организма тоже что-то недовольно затрещало. Не иначе как сии плотские грёзы отражают телесный непокой, дают таким образом знать, что после стольких неустанных трудов пришла пора на законный роздых?.. Что ж, коли так, бренную плоть пока что нечем порадовать. Как говорят в граде Забвения, покой нам только снится… Господин и-Цаан огляделись и вынуждены были признать, что прямо сейчас он им даже и не снился. Ничего похожего.

И немудрено. Последние депеши сверху не оставляли никаких сомнений: никто не намеревается предоставлять почтенному амбассадору заслуженный отдых и призывать домой из становящейся опасной точки. Напротив, их дистиллированная суть сводилась к единственному слову: «Наблюдайте». В мудрости своей государь Атла-Чакани желал знать каждую деталь назревающего кризиса – и быть готовым встретить его во всеоружии, коли тот, не приведи Норсайяк, выплеснется за пределы Переправы. И кто, как не господин и-Цаан, в наилучшем положении, дабы выполнить эту роль?

И в самом деле – кто? Его превосходительство не раз ловили себя на чувстве оставленности, и речь шла не только об отсутствии милосердия свыше. Сеть агентов, осведомителей и союзников неуклонно редела. Сперва пропал Йонсом Толливер. Господин посол склонны были подозревать худшее, однако недавние депеши сообщали, что двуглавый фламинго неясным пока образом очутился у родственников в Вайкласте, помимо своей воли. Решено было пока оставить его, где есть. Даже с подмогою ракчамая он отнюдь не обязательно поспеет в Аенарий прежде, чем разразится кризис, так к чему тогда?.. Вскоре после того по какой-то надуманной причине арестовали Виннего Скангаля, а ведь на этого чужестранца господин и-Цаан возлагали немалые надежды. В какой-то момент перестал откликаться виконт Витражный – по всей видимости, его благородие как раз счёл возможным удалиться в покойные глубины озера Линсадро, подальше от лихорадящего Длодвотраака.

– Циферблаты цветут не каждый год! – надрывался клюв. – Бацилла анахронизма способна превозмочь гидру революции! Пресечь пустырник может быть непродуктивно, делянка идей нуждается в лингвистических удобрениях, не требуя одобрения.

Господин полномочный посол с недоверием покосились на циферблат, числа на котором и в самом деле пускали разномастные онирические побеги во все стороны, где заколосились, где распустились духмяными красочными цветами. Да и стрелки, стоит отметить, зазеленели и отчётливо готовились ветвиться. А ведь не иначе как не всё ещё предрешено на Переправе? Возможны, значит, варианты? Наверное, это утешительно. Однако, так или иначе…

Придётся изобретать велосипед.

Господин и-Цаан видели в этом единственный выход. Детерминизм или индетерминизм, а шепоток об отмене Карнавала уже пошёл не среди пролетариев – в кулуарах на самом верху. Подстрекаемые мелкими, но болезненными уколами со всех сторон, господа Переправы неуклонно брели прямиком в расставленную ловушку. Значит, всё-таки будет бунт. А когда беспорядки начнутся, они никак не сумеют минуть Горний Град, и Посольская улица всяко окажется под ударом. В эвакуации же отказано, велено наблюдать. Как уцелеть в таких условиях? Единственно прибегнув к проверенной максиме: не умея победить, присоединись и по возможности возглавь. Возглавить нечто по определению своему анархическое господин посол не видели для себя возможности, но вот присоединившись к бунтующим, они имеют некоторый шанс уцелеть, находясь при этом в самой гуще событий, наблюдая её собственными глазами. В конце концов, кто сочтёт приспешником власти безумца, который ринется во главе погромщиков на боевом велосипеде, побивая камнями окна?..

И спицы непременно сделать поострее и погрознее на вид. Чтобы и наибольший сумасброд не рискнул попытаться остановить. Глубокомысленно кивая этим мыслям, господин и-Цаан сызнова склонились над чертежами. Кстати, а ведь вступление в ряды бунтарей автоматически освобождает от необходимости соблюдать регламент, не так ли? А значит, помимо простой механики, можно подвергнуть велосипед и некоторым патафизическим усовершенствованиям…

– Откровение последних времён! – каркал клюв. – Шутихам огненных колёс бывает не до смеха, когда их пожирает ночь!..

И ночь пожрала ближайшие события, скрыв их от посторонних глаз. Ни к чему портить сюрприз и разглашать, какими именно фокусами господин посол решили отметить Карнавал, коему не суждено состояться. К моменту, когда солнце снова взошло, чертежи были уже полностью готовы, листы с отдельными распоряжениями розданы подчинённым, а оригинал до поры лёг в сейф – дозревать. Возможно, вдали от посторонних глаз он прирастёт ещё некоторыми интересными деталями, которые придутся как раз ко двору в должный момент.

Господин и-Цаан покуривали флейту, раздумывая о вероятности того, что лишь они одни ощущают в воздухе гарь грядущих пожарищ. Конечно, легко сбросить со счетов иноземных слепцов, которые настойчиво отдают приоритет яви, но это, право же, неверный подход. С точки зрения доктрины равнозначности, ничуть не менее правдоподобно, что в их ограниченном поле зрения тоже могут совпасть все нужные знаки; тем более на этой улице, где, как ни крути, народ собрался весьма ушлый… Конечно, хватает и самолюбивых дураков, которые в основном горазды только пыжиться, но и этим не занимать хитрости – не то с них давно сбили бы спесь. И это не говоря уж о владыках – поистине, зачастую великая сила означает великое неразумие, но не каждый ведь раз… Выпустив череду рыболовных знаков вопроса, господин посол повелительно ткнули флейтой в ближайшее зеркало: вот ты как думаешь, никак и впрямь никто больше не видит, куда всё катится?!

Зазеркальный двойник отвернулся с независимым видом. Его клюв издевательски загоготал в ответ.

– По чёрной черепице ходят, как по подмосткам! – раздавалось в промежутках между хохотом. – Полированную сажу отличает пикантный вкус!..

Меманация не дарила успокоения, так что его превосходительство упрятали флейту в рукав и продолжили бесцельно бродить по коридорам посольства, задаваясь вопросом, не принять ли ванну и хоть таким образом унять мятущиеся порывы. В этот-то час его и отыскал адъютант, сообщив, что в здании неожиданные гости.

Посольство соизволила навестить госпожа Тумарата Атабан.

Господин и-Цаан почувствовали, как вскипает кровь – злыми и весёлыми зеленоватыми пузырьками. Губы тронула лёгкая усмешка. Нежданный визит несёт неведомую опасность – здесь и сейчас; куда как лучше, чем тоскливо считать дни до неизбежного! Время действовать: лгать, юлить, изворачиваться и прощупывать оборону посланницы Всевидящего. Ей-ей, её не худо бы пощупать и в ином смысле, но вот уж это действительно только снится, и таким снам надлежит оставаться только снами! Надвинув поглубже капюшон, господин полномочный посол принялись неспешно спускаться по лестнице.

– Трафарет и винегрет разжигают яркий свет! – клацал клюв. – В кулуарах жмутся пары, чародейки стали шмары! У болотного колодца кто-то допьяна напьётся?..

Вестница Иррпе дожидалась в фойе – здесь, на границе посольства с внешним миром, регламент был особенно строг, и ни один элемент декора не смел даже намекнуть на что-либо по ту сторону сна. Как всегда невозмутимая, сегодня Тумарата предпочла тёмно-синее платье с бутылочно-зелёной шалью, накинутой на плечи – туалет, который равно мог сойти за торжественный и траурный, в зависимости от освещения. Веер, раскрашенный под павлиний хвост, подчёркивал избранную палитру, а заодно напоминал о родине гостьи. Глаза, глаза. Ещё один глаз, не нарисованный, но настоящий, кружил в воздухе, обозревал обстановку. Адъютант, изваянием застывший в двух шагах позади, не был удостоен той же чести – он расстался с чудесным зрением, покинув гору. Как любопытно…

– Госпожа Атабан. – Достигнув подножья лестницы, его превосходительство поклонились. – Какая неожиданность. Чем обязаны визиту?

– Господин и-Цаан. – Посланница Двойственной горы вернула поклон, прохладно усмехнулась. – Право же, негоже заставлять даму ждать, но все мы занятые люди и понимаем, что некоторые дела отлагательств не терпят. Однако же ужели ваши подчинённые не могли отыскать для гостей места поуютнее, нежели этот тоскливый холл? – Она обвела зал полураскрытым веером.

– Не хотелось бы демонстрировать столь проницательной даме наш холостяцкий хаос. Это могло бы навести на совершенно ненужные выводы.

– Ах, вот оно что. Тогда продолжим наше общение здесь, хотя меня не столь уж легко фраппировать. Впрочем, должна заметить, даже я была в некотором шоке, услышав, какие маршруты вошли у вас в обыкновение. Они столь анархичны… Почти как путь облаков в небе.

Что ж, нечего удивляться, что частые визиты в Аенарий вышли в свет. А вот стремление гостьи перейти сразу к делу… Доподлинный кавалерийский наскок! Не иначе как тоже ощутила, будто время поджимает?

– Полупрозрачные пружины погружаются в вязкую формальдегидовую глубь! – зловеще объявил клюв. – Камедь и кобальт конкурируют на шахматном поле, в сорных садах зреют ростки совместного интереса!

Господину послу снилось, что всё тонет в мутной белёсой дымке. Руку Тумараты Атабан до локтя заменил заспиртованный гионгиаф, веер был его головою. В безжизненных глазах таилось загробное коварство. Прикрывшись веером – несколько картинно, но наигранность тоже могла входить в замысел – вестница Иррпе продолжала:

– Странно даже помыслить, что мог столь утончённый мессир позабыть в столь бесславных уголках этого города. Сдаётся мне, всему виною любовь к хорошей литературе; неужели в Горнем Граде такой её дефицит? Прослышав о подобных затруднениях, я осмелилась сделать вам скромный подарок…

Не дожидаясь дальнейших распоряжений, адъютант госпожи Атабан шагнул вперёд и с поклоном протянул господину и-Цаану увесистый том в сером переплёте с тиснением. На обложке золотистыми буквами было выведено: «Тлави-таулкуен. Страшные предания равнины Атана: демоны, юариды, Пурпурные братья». Господин посол полистали том, оценив убористый шрифт, заглянули в оглавление и указатель, убедившись, что место юаридам и впрямь отведено немалое. Однако…

– Монография вышла на Двойственной горе лишь в прошлом месяце и, боюсь, ещё нескоро достигнет «Магии Книг». – Тумарата Атабан невинно улыбнулась: – Мне показалось, что тема может вас заинтересовать.

– Паразитарная мать! – каркнул клюв. – В дрожжевых лесах таятся гиблые топи, растопи оковы змея последних времён!

Его превосходительству грезилось, будто на страницах книги в его руках зияют чёрные водовороты, а обложка покрыта крупною треугольною чешуёю. Из глубин доносились невнятные завывания, слишком далёкие, чтобы пытаться к ним прислушиваться. Едва ли ещё один сборник фольклора окажется неоценимо полезным… но сам жест доброй воли, вне всяких сомнений, оценён – как и неизменная проницательность гостьи.

Проблема в том, на какую ответную услугу она рассчитывает.

– Премного вам благодарен, госпожа Атабан. Это и впрямь обещает быть презанимательное и своевременное чтение. Чем можно отблагодарить вас за такой подарок?

– О, что вы, сущие пустяки! – Женщина заслонила глаза веером в притворном смущении. – Хотя, раз уж вы так ставите вопрос… Не так давно у меня пробудился интерес к истории Ялан-Дора, но, коли я обращусь непосредственно в их посольство, меня так превратно поймут… Не найдётся ли у вас чего-то на эту тему? Даже самые сухие отчёты могут оказаться бесценны для историка…

Ах вот куда она метит. В этот раз госпожа Атабан не просто бьёт наугад, как на недавней Ассамблее; похоже, в этот раз она и впрямь собрала головоломку до конца. Посланница Двойственной горы понимает, что грядёт – и хочет заглянуть в бумаги достопочтенной и-Рья. Не сказать, чтобы это был равноценный обмен… С другой стороны, господин и-Цаан были изрядно разочарованы отчётом стародавней коллеги, так что и Тумарата может найти там меньше, чем хотелось бы – примерно так же, как почти наверняка окажется бесплодным труд неведомого Тлави-таулкуена. Но, в любом случае, тот хотя бы не секретен, так что стоит сперва запросить подтверждение наверху…

– Обязательно буду иметь в виду. Я посмотрю, и, если обнаружу интересующего вас рода сведения, дам вам знать.

– Я так рада это слышать.

– Ваш слух, очевидно, не менее прекрасен, нежели зрение, коли вы так хорошо осведомлены о моих… научных интересах.

– О, не нужно столь тяжеловесных комплиментов! В ваших изысканиях мало необычного, думаю, сейчас эти интересы разделяют все, у кого есть голова на плечах… – Она вдруг наклонилась вперёд и заговорщицки шепнула: – Если, конечно, она не каменная.

***

Его дразнили «каменной башкой», хоть не имел он вовсе никакой.

Кло-ирге от природы без голов, но Основатель и с природой распрощался. Лишился плоти, крови и костей, сменив на блеск от сотен самоцветов. Алмазов прочных и прозрачных рой, рубинов светоносных вереница, сапфиры, изумруды – острия и твёрдые сияющие грани. Мозаика – прекрасный парадокс единства и раздробленности разом. Узор подвижный, каждый элемент которого содержит остальные, их отражает в ясной полноте, сколь далеко они б ни находились. Кристалл любой – часть бога и сам бог, он ими думал, видел через них.

Победа жизни? Нет, великий крах – надежд прекрасных драгоценный прах!

Тот день, когда правитель славный пал, чтоб самоцветной тучей возродиться, привёл весь град в неистовый восторг. Так как же не отметить годовщину? Три дня торжеств: злодеев осмеять и силу Основателя восславить! Любимый праздник добрых горожан… и как же он властителю противен. Уж шесть декад, а горечь всё сильна, и всё язвит ирония свирепо. Посверкивает искрами в камнях, подмигивает сердолик бериллу. Беззвучный вздох: «вот это – отмечать?.. Ведь я совсем не к этому стремился».

Да, он тогда народу объявил, что покушение пошло ему на пользу: так шаг решительный сумел он предпринять, и с плотью бренною торжественно расстаться. Какая чушь! Отчаянный гамбит, метаморфоза на пороге смерти, подобье хирургии полевой: не хочешь быть калекой – станешь трупом. Ведь тело новое – шедевр всех искусств! сосуд желанный, крепкий, безупречный! райгале-двоо принципов зенит! – ещё в помине не было готово! Какое там! Фундамент лишь один, лишь холст, что был намедни загрунтован!

И чтобы жизни не прервалась нить, пришлось замену спешную лепить.

Какая мука. Материал сырой не приспособлен был к такой нагрузке. И Основатель ощутил себя разбитой вазой – просто черепками, что помнят форму, но разнесены, и цельность будто бы недостижима. Вчерашний день – и память юных лет; картина зримая – и чувства в её адрес; порыв и дело – все разобщены, разломы между ними залегают. По-прежнему он сам, его душа – но разделённая на мелкие осколки и сваленная в кучу кое-как, без соблюдения малейшего порядка. Не пир искусства, но мазня слепца бесцельная на треснувшей коряге.

Да, он теперь един в десятках мест! Он сотни дел решает параллельно! Но темпом эдаким растёт гора, кристалл так формируется в глубинах… И это – преимуществом назвать? И даже пусть теперь, как никогда, он близок к городу, он плоть его от плоти: с брусчаткой мостовых и кладкой стен, с симфонией камней почти сроднился… Зато он отдалился от других – кло-ирге и людей, гионгиафов, их нужды стали смутно далеки, не так ясны, как это было раньше. Не с прежней остротой, что в первый век, с обязанностями теперь справлялся…

Пусть разницу едва заметит взор, но то, что она есть – уже позор!

Года ушли, лишь чтобы обрести подобие былого равновесья. Приблизиться к минувшему себе, восстановиться, позабыть о боли.И лишь теперь он может приступить к доподлинному замыслу по новой. Создать не просто тело – идеал! Венец искусств и кульминацию творенья! Не рой камней, но новый организм – бессмертный, драгоценный, безупречный. Кло-ирге тело о пяти ногах, с изящным клювом; мех сенсоризомный… И для владыки небывалый труд. Здесь ювелир неотличим от мага, кристаллография с бионикой слилась, метаболизм – с оптической наукой. Десятилетья тяжкого труда, проб и ошибок, дивных озарений, порывы вдохновения – и спад, отчаяния тихого недели… И вновь горячка, и опять застой, и вновь уже сильна готовность сдаться, смириться с тем, что вечность куковать придётся в неготовой, жалкой форме…

Близка победа. Год. Один лишь год ему остался, чтобы всё доделать. Отшлифовать последние узлы, найти замену тем, что ненадёжны. Уже сейчас в заветной мастерской, венчающей собой громаду Шпиля, стоит сосуд на пятерых ногах, уже почти, почти совсем готовый… Не терпится по новой ощутить себя единым, цельным, настоящим! Союзом плоти, разума, души, живым и дышащим, могучим и прекрасным! Пускай, пускай в себе он не найдёт сил отказаться от соблазнов роя, отринуть разделенье целиком, привычку к многосложности откинуть, и часть его души продолжит жить в отдельных, самостийных самоцветах… Пускай! Да, это будет старый шрам, но шрам тот триумфатора украсит. И суть его победно заживёт в поистине божественном обличье!

Отчасти это даже хорошо, что под землёй затеялись броженья, что жадные подземные царьки вдруг начали плести свои интриги. Пускай от этих дел немалый вред – зато какой предоставляют повод! Нажим усилить, гайки закрутить, шпионам низа перекрыть маршруты – и праздник ненавистный наконец подвергнуть официальному запрету! Хоть в этот раз – позорный Карнавал не станет сыпать соль ему на раны. Не будет Переправа день за днём фиаско чествовать под именем победы. Поистине: какое облегченье…

Полвека с лишним властелин терпел – но и ему положен свой предел!

О да, конечно, всюду шепотки. Без недовольных тут не обойдётся. Но что с того? Пускай и поворчат. Не катастрофа ведь, не бунт окраин. Пускай тревожится подземный государь – но он старик, чего ещё вы ждёте? Почти два века загонял себя, не зная роздыху, без всяческой пощады; теперь к тому же по уши увяз в интригах мутных (что-то с Анархоном?), а тут Оршонла спуску не даёт… Конечно, он страшится всякой тени.

Пускай буянят. Праздно пошумят – да и уймутся. Что бы ни случилось, а мы с Девятиокой устоим. Не правда ли, родная?.. И река ответила безмолвно, но сердечно: плеснула тёплой, утешительной волной, со всех сторон ей омывая берег. Великую хозяйку не страшит народный ропот: кто дерзнёт перечить сильнейшей из богинь на сотни вёрст?

Ну ничего. Пусть сердятся себе. Они не знают: это им во благо. Тем слаще пир, чем был суровей пост. Пусть этот год покажется угрюмым – тем ярче выйдет в следующем году доподлинный и выстраданный праздник! Когда причина будет для торжеств: день полноценного владыки воскрешенья, когда он выйдет в свет во всей красе, весь как при жизни, но гораздо лучше! Особо те, кто помнит Микарин – какой экстаз кло-ирге испытают!.. Но нет, перед событием таким должны померкнуть всякие различья, и в исступленьи будет город весь, от запада до крайнего востока.

И подлинный восторг бессчётных лиц поистине не будет знать границ.

***

Границы Длодвотраака и Длеозеопа не совпадают.

Об этом склонны забывать. Довольствуются условными сопоставлениями: вот Гдароан – и вот под ним Нижний Гдароан; вот Валитан – и вот под ним Ризома. Как наверху, так и внизу, катакомбы отражают поверхность, второй ярус занимает ту же площадь, что и первый, всё чисто и аккуратно. На деле же всё обстоит совершенно не так. Карстовые пещеры формировались задолго до Переправы без малейшей оглядки на очертания будущего мегаполиса, и дальнейшие вмешательства подземных богов не сильно изменили их облик. В итоге трёхмерный лабиринт под городом кое-где не достигал городских стен – а кое-где, напротив, выпрастывался за их пределы.

Так, Сонби раскинулся со внешней стороны излучины и над землёю почти не был виден, лишь самым краешком заползая под город Чёрного Сна. Хотя на поверхности номинально продолжалась власть государя подземелий, к востоку от улицы Дыма половина катакомб уже находилась под властью Лакко. Сами катакомбы первого яруса неуклонно редели к югу и западу, так что на долю Града Забвения, казалось бы, пещер не осталось… но глубоко под ним продолжалась Оршонла, и пара укромных шахт связывала её с поверхностью. Ризома обрывается гораздо севернее Аенария. Несоответствиями границ, а заодно и законов, издавна пользуются контрабандисты, пронося под землёю то, что ни за что не пересечёт таможню на поверхности. Лакко и братья Мезенг делают на этом обстоятельстве хорошую прибыль – именно через их владения пролегает дорога чёрных караванщиков.

Лишь одна подземная граница в точности соответствует верхней – это Ручейня, вся территория верхнего яруса, залегающая непосредственно под Девятиокой. Оршонлы влияние богини уже не достигает, и граница Севера с Югом проходит преимущественно вдоль галереи Равноногих и Западного разлома, но взаимное положение Нижнего Гдароана и Ризомы всецело определяется руслом великой реки.

И далеко не только оно.

Великий Червь ненавидел всех остальных участников Пакта. Давно, искренне и бескомпромиссно. Ему единственному появление Переправы не принесло ни малейшей пользы – одни ущемления. Вековечные труды пошли прахом! А ведь долгое время всё шло мирно. С богиней реки у него была договорённость, и в излучине без всяких помех с её стороны процветала его Бледная чаща. Великий триумф жизни над смертью, рядом с которым Красный город и Калаоган – нелепая насмешка! Изящный лес костяных деревьев, живых и плодоносящих обелисков, прямое продолжение тех, кто прожил всю жизнь под покровительством Червя! Одно из чудес равнины Атана!

Увы, с веками вкус богини становился всё тоньше, а характер всё хуже, и Бледная чаща сделалась ей бельмом на глазу – хотя, казалось бы, восьми оставшихся и без того должно вполне хватать?.. Хозяйка реки считала иначе – и, соблюдая букву соглашения, попрала его дух, решив проблему чужими руками. Явился Основатель, этот желторотый птенец, и сгубил чащобу памяти на корню. Уничтожил дело всей его жизни! – а потом изгнал законного хозяина этих мест в подземные норы, велев и пасти-то на свет не казать, и отдал всю излучину Девятиокой стерве!

На этом древняя мразь не успокоилась, видать, сосед ей крепко надоел. Она заперла Великого Червя со всех сторон, к тому же в ультимативной форме велев блюсти чистоту сообщающихся с нею подземных вод – да и поверхности заодно, раз уж Валитан теперь её собственность. Никаких отходов, что могли бы повредить благорастворению воздухов или чистоте речного потока. Глубину оскорбления Червь постиг, когда в Длодвотраак пришла техническая революция. Начинание, к которому Ризома могла бы присоединиться и преуспеть – кабы ограничения, наложенные Девятиокой, не означали запрет на любую серьёзную промышленность. Всё, что мог Великий Червь в новой экономической модели – это торговать сырьём. А в это самое время по ту сторону Ручейни Ур-Ишан-Азарил возводил заводы и фабрики, умиротворяя многоглазую суку за счёт фильтр-деревьев и тому подобной ерунды!

Непростительно. Совершенно и всецело непростительно. Все до единого лакомые куски доставались другим! Что ж, бывший владыка Бледной чащи не первый век жил на этом свете. Высокомерная ундина долго выжидала, чтобы нанести удар соседу – подождёт и он. Удобный случай не может не представиться. Основателя и Девятиокую ждёт заслуженная месть.

Более полувека назад Великий Червь был близок к успеху. Группка недовольных, получив кое-какие субсидии и подсказки, едва не отправила верховного кло-ирге на тот свет. Убить владыку непросто, но те смертные были близки… К сожалению, Основатель оказался предусмотрительнее, чем можно было подумать. Червь даже нехотя его зауважал: переселение духа и разума в рой драгоценных камней – сильный ход. С другой стороны, много ли ума обыкновенно присуще рою?.. Вот и враг малость одурел, сделался сонным и нерасторопным. Кто другой на этом месте счёл бы месть свершившейся, но не таков был подземный садовод. Он был готов подождать ещё, пока десерт мести основательно не промёрзнет.

Ожидал подсказок судьбы и высматривал иные подходящие орудия.

Вот прямо сейчас присматривался к одному из них.

По подземному коридору шёл хекль. Ну или ковылял, едва волоча ноги. Тяжесть, с какой он переступал с места на место, уравновешивалась несгибаемой, полной достоинства осанкой. Можно было подумать, что он не с трудом находит силы, чтобы сделать новый шаг, но каждым движением утверждает собственное превосходство: над увечьями, над своим телом, а заодно и над всеми окружающими. «Глядите, – будто кричала вся его замотанная в чёрное фигура, – как ни старайтесь, а вам меня не сломить».

Запутаны коридоры Ризомы. Неспроста она получила такое имя: эта часть нижнего города напоминает спутанный клубок корней, где не сыскать ни конца, ни начала. Сырые туннели петляют и свиваются, изгибаются вверх и вниз. Сочится по стенам влага, хлюпает под ногами слизь. Только вполне настоящие корни растущих на поверхности садов да воля здешнего бога удерживают большую часть этих зыбких катакомб от обрушения.

Из всех уголков верхнего яруса этот, вероятно, наиболее мрачен в глазах жителя поверхности, и заблудиться здесь чужаку легче лёгкого. Но хекль не выказывает ни малейшего страха – даже невзирая на то, кто вызвался быть ему проводником. Тут и там проступают на поверхность, змеятся, снова уходят вглубь сегменты бесконечно длинного тёмного тела – где-то толщиною с руку, где-то – с торс взрослого человека. Великий Червь давным-давно заполнил стены Ризомы, многократно пересёкся с самим собою, тёк сквозь камень, словно какой-то невообразимый колоссальный келлеар, и ему ничего не стоило показаться в любой части своих владений, словно бы говоря: не забывайтесь, корм. Я здесь, и я здесь всегда.

На многих это напоминание действовало похлеще марионеток правобережного старикашки-приспособленца, но хекля ничуть не смущало, чьё грандиозное присутствие направляет его путь. Он не дрогнул и раньше, во время переговоров, когда Червь соизволил явить свой усеянный шипами лик и кольцевую пасть.

– Какая тебе в этом выгода? – спрашивал Сумрачный Бог, разглядывая нежданного просителя.

– Не мне – всем нам, – невозмутимо поправил целитель. – Хотя официально… естественно… орден меня не поддерживает. Кха. Считается, что я тут по собственной инициативе.

Девятиокая не любит магию, обстоятельно разъяснял хекль. И самостоятельно подавляет все болезни на подвластной ей территории. И хотя второе само по себе похвально, вместе это означает, что один из самых благополучных и состоятельных районов города всецело остаётся без услуг ордена целителей. Даже если кто-то невзначай упадёт с крыши и заработает множественные переломы заодно с сотрясением мозга – даже и тогда никто в Валитане не позовёт хеклей и предпочтёт обойтись силами местных лекарей и медиков, пускай они решительно менее надёжны. Тем самым – говоря весьма цинически и начистоту – изрядный фрагмент длодвотраакского рынка остаётся для подвижников полностью закрыт.

– И настоятели прекрасно понимают, что этого… не изменить, – продолжал закутанный в чёрное чудотворец. – Девятиокую не переупрямишь. Поэтому решено было ограничиться пощёчиной. Один-единственный взбунтовавшийся, неуравновешенный брат, который, ни с кем не посоветовавшись… – тут он прервался, согнувшись в пароксизме долгого и хриплого кашля, – …решил напомнить Валитану, от чего тот был защищён столько времени.

Объяснение не показалось Великому Червю достаточно убедительным. Самоволка или нет, а по репутации Впускающих Смерть это ударит в любом случае. С другой стороны… если предположить, что это действительно самоволка, но свихнувшийся от тягот служения волшебник внушил себе, будто действует с попущения всего ордена… Да, это более чем возможно. И до чрезвычайности выгодно Великому Червю.

«Они решат, будто город навестили владыки чёрного ветра», – сказал хекль. Это ли не прекрасная, восхитительная месть?

Всё, что нужно было целителю, вознамерившемуся стать погубителем – свободный проход в Валитан. Пересечь границу на поверхности не было для него ни единой возможности – но под землёй… Напряжённые отношения хозяина Ризомы с Девятиокой гнидой были не сказать, чтобы секретом, и медик-чародей пошёл ва-банк, обратившись к нему за помощью. А создатель погубленной Бледной чащи взвесил все за и против, совершил несколько дополнительных приготовлений – и не отказал.

Ещё один виток лоснящейся тёмной плоти вынырнул из земли, указывая нужный поворот. В конце очередного туннеля находилась одна из второстепенных лестниц, связующих Ризому с поверхностью. Как всегда, у подножья дежурила пара стражников… Но в этот раз стражниками они были только по названию. По распоряжению Великого Червя сегодня их подменила пара осуждённых. Им было сказано, что это часть исправительных работ. Через пару-тройку часов, они, должно быть, наберутся храбрости для попытки к бегству… Но кто ж предоставит им столько времени?

– Я скажу, что ты прорвался силой, – поведал будущему террористу бог подземелья. – Без предупреждения убил двух моих стражников – и прежде, чем я успел опомниться от такой наглости, скрылся на поверхности, за пределами моей власти. Хватит ли в тебе на это смерти?

– Её довольно на полгорода. Что изменят ещё две жертвы?

На том и порешили. И вот теперь Великий Червь следил за тем, как неуклюжая, замотанная с ног до головы фигура, переполненная заразой, травмами и хроническими недугами, подбирается к двум фальшивым охранникам – и предвкушал грядущую бойню.

Предвкушал её и Горностай. Под маской хекля юарид мечтательно улыбался – время коды наконец пришло. Настало время воздать должное урокам, полученным в Ялан-Доре. Пожрать и подменить хекля, сохранив в себе весь запас чужих невзгод, было нелегко, но всё-таки удалось. И вот теперь…

Горностай был воодушевлён. Ещё ни разу он не убивал таким способом. Будет весело.

***

– …Возликуем же в сердце и преисполнимся веселием и радостью.

– Исполнимся.

На высоте семнадцатого этажа дул ветер. Гудел в ушах, развевал волосы, теребил края одежд и норовил задуть священное пламя. Поэтому для сегодняшнего шествия решено было взять застеклённые фонари – пленный огонь остаётся огнём, и лучше уж так, чем позволить ему угаснуть.

Севаст, как единственный «факел», шёл первым. Его задача – озарять дорогу. Следом шагали две «свечи». Бородатый Норум был спокоен, Стафия заметно нервничала. Вчерашняя «искра», она лишь недавно покинула Огненную долину, и большой Крайянос всё ещё был для неё в диковинку. Многоэтажные громады Гдароана мало напоминали родные горы, и воздух здесь тоже был далеко не горный. На высоте хотя бы можно ходить без респиратора, вся дрянь обычно стелется понизу.

Ничего, со временем свыкнется. Ведь солнце светит для всех, и огонь согревает каждого. Даже на глубине океанской, где жизнь сосредотачивается вокруг поддерживаемых жаром подземным курильщиков. Нечто столь элементарное, что почти незаметное, объединяет весь многоликий, раздробленный Крайянос.

И об этой простой мысли стоит время от времени напоминать. Ради того и проводятся шествия.

– Резвитесь, фонарщики? Празднуете?

…Однако не всех подобные напоминания радуют.

Под эстакадой раскинулась улица Хладная. Пустынная поутру, в бледном свете, который фабричные испарения дополнительно подкрасили голубизной, она выглядела как никогда соответствующей своему названию. Производила впечатление тягостное и зябкое. Именно потому началом нынешней процессии Севаст избрал эту эстакаду – привнести хоть немного тепла, напомнить, что даже сквозь смог солнце всё ещё светит.

– А то не слыхали, что Карнавал таки отменён?

Однако похоже, что в этот раз их намерения поняты превратно.

Перегородивший им дорогу мужчина казался вышедшим не из чресл женщины, но из столярной мастерской: если не шкаф, то уж всяко комод. Рослый, широкий и угловатый. Борода торчала неровно, огибая на левой щеке рубец застарелого химического ожога. Скрестив руки на груди, работяга разглядывал проповедников без всякой доброжелательности. Во взглядах троих его сослуживцев, не столь впечатляющих, но тоже сработанных на совесть, понимания равно не наблюдалось.

Да, кто-то мог бы сказать, что на фоне потрёпанных спецовок одеяния почитателей огня выглядели довольно… празднично. Если не сказать «крикливо» и «вызывающе». Даже их повседневный наряд выделялся на этих улицах, а в честь шествия они, как и заведено, облачились в одни только оттенки красного. В такой палитре даже невзрачная тихоня Стафия поневоле притягивала взоры, а уж троица с фонарями и вовсе выглядела под стать скоморошьей труппе.

Обычно это никому не мешало… Теперь, по-видимому, что-то изменилось.

– Ясного неба вам, – степенно ответил Севаст. Пускай он не «костёр», одним присутствием своим озаряющий сердца и разгоняющий мглу в чужих душах, он не позволит какому-то недоразумению перерасти в конфликт. – Прошу извинить, если чем по неведению огорчили.

– Извинить? По неведению, говоришь? – Незнакомец шагнул ближе, чтобы разница в росте стала отчётливее. Проклятье, да он, похоже, и вправду жаждет драки… – Да вы тут и впрямь невежды, видать. Про честный труд небось даже не слыхали?

Силён, норовист и красноречив. Наверняка занимает не последнее место в профсоюзе… Или эта выдумка Калса здесь не прижилась? Севаст не был уверен. Зато совершенно точно жалел, что такой самородок нашёлся здесь, а не в долине. Мог бы стать превосходным проповедником…

– Не далее как сегодня объявил глашатай: отменён, значит, в этом году праздник по государственным соображениям. Никаких, значит, трёх выходных – и мы, как люди честные, идём на завод. Отрабатывать смену. А вам, значит, никто не указ? Песенки поёте да лампадками машете?

Севаст начал сожалеть об опрометчивом выборе даты… Кстати, а какая сегодня дата? Разве до Карнавала ещё не три дня? Или нет, первый день должен был быть ещё вчера? Да нет же, ведь… Числа никак не сходились, и «факел» вдруг понял, что ловит себя на этом осознании не в первый раз. В последнее время с календарём творилась какая-то нелепица.

И почему на высотной эстакаде нет ни одного постового?

Когда он в последний раз видел хоть одну сторожевую марионетку?

– У каждого своя работа, добрый человек. – Севаст старался не терять присутствия духа. В конце концов, он в ответе за Норума и Стафию. – У кого фабрика, у кого прилавок, а у кого очаг. Мы славим солнце и все отражающие его огни земные, и заклинаем…

«…их не погаснуть», – хотел договорить он. Не успел.

– Заклинают! А-а-а! – вцепился в это слово один из рабочих, костлявый тип с бугристым носом и жидкими усиками. – Народ, да они колдуны!

Да Скверна Пятихвостая и брат её Длинный Враг, что ж за утро такое?..

– Мы не… – заикнулся было Норум.

– Поздно отпираться, шельма анархонская! – с лёгкостью оборвал его гигант-заводила. Презумпции множились бесконтрольно, словно лесной пожар. – Ваш главарь уже проговорился! Вот он, значит, каков – государев замысел!.. Вывести вас всех на чистую воду, чтобы среди честного люда всякие ведьмаки оказались как на ладони! Мудро, мудро!

«Кто бы говорил о мудрости», – грустно подумал Севаст. Упрёк, впрочем, равно был адресован и самому себе. И кто его надоумил избрать для шествия столь неудачный день?.. Впрочем, обыкновенно он и не смутился бы, уверенный в своих способностях растопить даже самые безжалостные сердца. О гордыня…

– Теперь, братцы, вы видите, из-за кого последние недели тухнет мясо, пропадает время и перепутываются двери, – наставительно поведал комод стоящим за его спиной, не отрывая, впрочем, тяжёлого взгляда от проповедников. Постойте-ка, «пропадает время»? И впрямь не у одного Севаста, значит… – Взяты с поличным во время колдовского марша, признали собственную вину и были переданы в руки закона. Не так ли?

«Не разучивал ли ты речь свою перед зеркалом, добрый человек?» Очень уж гладко она звучала. Впору поверить, что этот великан месяцами готовился к сегодняшнему утру – но это, разумеется, сущий вздор… Так или иначе, истина проста: тут и впрямь творится что-то странное, и измученным местным совершенно необходим козёл отпущения. А потому сдаться без сопротивления и понадеяться на благоразумие государя подземелий (серьёзно, почему здесь нет ни одного постового, чтобы вмешаться?) – наилучший выход. Он куда терпимей к чужакам, нежели Основатель и Девятиокая. Севаст открыл было рот, чтобы чистосердечно согласиться…

За спиной раздался вскрик и удаляющийся топот. У Стафии не выдержали нервы.

Ох, Фия. «Девочка, разве не учили тебя, что убегающий признаёт вину?..»

– Драпает!

– Лови ведьму!

– Бей колдунов!

Кулак врезался в лицо «факелу» со скоростью разогнавшегося трамвая.

Увлёкшихся мщением рабочих куда более заботили пойманные «чернокнижники», нежели их пожитки. В самом деле, велико ли дело – выпущенный из руки фонарь? Тем паче если он пролетел по широкой дуге и рухнул за перила? В гуще побоища никто этого даже не заметил.

Однако Севаст был прав в своих подозрениях. Кое-кто и впрямь очень долго готовился к этому утру – с поистине сверхъестественным тщанием.

И оттого семнадцатью этажами ниже горящий фонарь разбился прямиком посреди свежей лужи бензина.

Соответствовать своему имени улице Хладной оставалось недолго.

***

– Ничего-ничего, недолго тебе торжествовать, – посулил Агжень. – Ужо отыграюсь…

– Может, и отыграешься, – легко согласился Миоко.

Кости – дело такое. Тут никогда заранее не знаешь.

Ман был азартен. Учителя и собратья по ордену не одобряли: для борца с демонами это скверное качество. В их деле нужны холодная голова, выдержка и трезвый расчёт – отнюдь не кипение крови и безумные ставки. Миоко это хорошо понимал – и потому находил для своей страсти другой выход. Вот и сейчас, отслужив очередную вахту в граде Забвения и получив увольнительную, он в «Яблонях Тегарнпа» играл с друзьями в кости.

Есть ли игра, дающая более чистую форму азарта? (Демонолог слыхал даже, будто само это слово произошло от одного из названий астрагала.) Можно сколь угодно пыжиться и пускать пыль в глаза, но в конечном счёте прозорливость и умение не значат здесь ничего – только удача и слепой случай. Конечно, можно кость просверлить, есть и иные подвохи… Но это уже не мастерство – чистой воды жульничество. С такими мошенниками больше никто за один стол не сядет.

Кое-где, конечно, не привечали и честных игроков, но наследники дела Ялло Тегарнпа смотрели на них сквозь пальцы, если те не забывали делать заказы и не слишком буянили. Славные люди, да и заведение хорошее, что ни говори. Миоко радовала любовная стилизация под старину, особо ценная среди футуристического Гдароана. Деревянные стенные панели и деревянные столы, освещение электрическое, но лампы в аутентичных кованых держателях. Запахи стряпни разносятся густыми волнами. Уютно.

Свирепо почесав бороду, Агжень потряс стаканчиком и швырнул кубики на стол.

– Ха! Семнадцать!

– А если перебью? – прищурился Дункайс.

– А ты попробуй.

– А вот и попробую.

– Ну так и пробуй.

Друзья некоторое время мерились взглядами, после чего Дункайс вздохнул:

– Ладно, не стану, конечно. Вероятность мизерная, а мне и ставить уже толком нечего.

– По маленькой же играем.

– Да, и я не хочу это менять.

– А я всё-таки рискну, – хмыкнул Миоко, сгребая кости со стола.

– Зря. Вероятность…

– Ненулевая, – закончил ман, картинно перетряхнул стаканчик и швырнул астрагалы обратно.

За столом повисла уважительная тишина.

– Три единицы? – констатировал наконец Итан. – Серьёзно?

– В принципе, вероятность та же, что три шестёрки, – пожал плечами волшебник.

– Вообще-то нет, – педантично заметил Дункайс. – С учётом того, что две шестёрки и пятёрка только что были, три единицы всё-таки вероятнее.

– Зануда, – хмыкнул Агжень, передвигая к себе выигрыш. – Ну как, ещё один кон, или?..

Та-а-ли сверилась с карманным хронометром и грустно вздохнула:

– Уже половина. Похоже, Квих и сегодня не придёт.

– Да куда ж он делся-то?.. – Дункайс недоумённо покрутил головой. – Уже который день пропадает. И хозяева его тоже ни сном, ни духом.

– Мне кажется, он заблудился во времени, – задумчиво поведал Итан, вертя в пальцах один из кубиков.

– В смысле? – нахмурился Агжень. Да и Миоко не был уверен, что долговязый студент хотел этим сказать. Судя по лицам остальных, для них это тоже осталось загадкой.

– Не уверен, что здесь есть какой-то смысл. – Ответ Итана напустил туману ещё больше, но не похоже, что это было его целью. Скорее, он сам не очень-то понимал. – После одной репетиции он как-то обмолвился, будто экспериментирует с восприятием времени, с воображением и воспоминаниями… Не совсем путешествия в прошлое, но что-то такое. Вот и думаю: может, он там теперь и застрял?..

– Заблудиться в прошлом… – зачарованно повторила Та-а-ли, глядя куда-то вдаль. Кажется, чешуйчатая девушка сама не знала, ужасаться ли тут нужно, восхищаться ли, или всё вместе. – Постой, но ведь, думая так о Квихе, ты ему делаешь только хуже! А если он застрянет именно из-за твоих мыслей?! Теперь уже наших!

– Ой. Да, точно… – Эта мысль, кажется, впервые пришла долговязому актёру в голову.

– Ты ведь не только из-за Еккуиха эту тему поднял. Да? – спросил ман.

– Зришь в корень, как всегда… – Итан криво усмехнулся, отхлебнул сидра. – Да, было со мной тут давеча… странное. Я бы решил, что приснилось, да только вот всё случилось среди бела дня. Я тогда возвращался с пар и решил срезать путь Рыжим переулком, ещё обратил внимание, что он какой-то безлюдный. Выхожу на пустырь, гляжу: солнце уже садится…

– Постой-ка, – перебил Дункайс. – Пустырь? В конце Рыжего переулка уже восемь лет нет никакого пустыря, там построили школу…

– Зануда… – Агжень снова начал было попрекать суфлёра, но вдруг сообразил, что тот вообще-то совершенно прав. – Погоди. Натурально, пустырь давно застроили.

– Вот именно, – энергично кивнул Итан. – Но это я уже потом сообразил. А сперва мне так странно стало: какого… лаолао уже закат, если время едва послеобеденное? Не мог я столько по переулку идти! Пересекаю пустырь и только потом понимаю, что его тоже быть вообще-то не должно, он вообще-то из детства…

– И что дальше? – поторопила рассказчика Та-а-ли, когда пауза затянулась.

– А дальше я понял, что иду не двором, а снова Рыжим переулком. И опять он какой-то пустынный. Ну, думаю, дела, это ж надо так воображению разыграться… А потом я выхожу оттуда. И что вы думаете?

– Опять пустырь?!

– И опять закат. Один в один! Тут я запаниковал и бросился по переулку обратно. Опять пустырь! Чуть с ума не сошёл, честное слово. Раз пять я это повторял, пока не вышел к школе. На сей раз не на закате, хвала государю подземелий, но пара часов куда-то делась.

Видно было, что Итан не выдумывает. Не приукрашивает, не прибегает к театральным ухваткам, рассказывает как есть. Уже успел прийти в себя, но всё ещё хорошо помнит, как не на шутку перепугался.

– Ни фига ж себе. Дюже забористая дичь, – Агжень запустил в бороду пальцы обеих рук, опустил на них подбородок. – Миоко, ты когда-нибудь слыхал о таком?

Ман призадумался.

– В Бирбалагде иногда случается подобное, – припомнил он. – Сам не бывал, но коллеги рассказывали. Но это Бирбалагда, там всегда творится какая-то странная хрень. Просто в дикоземье обычно вроде бы не бывает. Ещё… ещё в Туманном Квартале, вроде бы как, но с ним вообще всё мутно.

– А он вообще существует? – усомнился Дункайс.

– Отчасти, – ответил демонолог. – Не спрашивай; я же говорю, с ним всё мутно.

Иметь дело со скитальцами для манов часто было прибыльно. Кое-кто даже ходил с ними за разомкнутые границы и приносил оттуда бесценный опыт. Но вот Миоко их логова избегал сознательно и принципиально. Играть с друзьями по маленькой – это одно. Но очутиться среди сотен соблазнов из тысяч вселенных, включая самые неожиданные вариации на тему игорного дома?.. Нахер, нахер, нахер. Нет уж, он хорошо знал, где пролегают границы его выдержки.

Да и вообще Квартал этот реально мутен во всех смыслах. Но если так призадуматься… Он же обязан своим существованием реке Траск, верно? Может, она где-то как-то просочилась в канализацию и малость размыла городские пространство и время? Тогда вполне могло бы приключиться что-то вроде такой истории… Хотя нет, вряд ли. Не заметить такое невозможно – а представьте только, как сразу же взлетела бы цена на простую воду из-под крана! Нет уж, это не версия, это хрень.

От этого, впрочем, приключение Итана делалось только более странным.

– У меня вчера тоже час куда-то выпал, – признался Сорон. Вне сцены он был весьма молчалив, отчего каждое редкое слово делалось избыточно веским. – Не столь драматично, но всё равно странно как-то. Думал, заработался…

– Может, и заработался, – утешил его Агжень. – С тебя станется, старина. Хотя тут вообще надо статистику собирать: много ли таких случаев за последнее время, с кем, где, при каких обстоятельствах…

– Короче, расследование целое проводить, – подытожил Дункайс. – Сюда бы Джола…

Посмурнели. Выпили, не чокаясь.

Из всей труппы назвать Джола Тимну близким другом мог лишь пропавший без вести линсардист, но новость до «Балаганчика» дошла всё равно. В пожаре на перекрёстке Инлоры и Эттенгена сгорели в том числе «Аптека Тимны» и квартира прямо над ней – вместе с обоими жильцами. Во всяком случае, такова была официальная версия. Кто-то толковал о самоубийстве: дескать, журналист последнее время был сам не свой, вот и устроил от отчаяния поджог. Но ходили также слухи, что мертвы они были ещё до пожара – более того, что обгорелые части тел пришлось собирать по всей квартире. Словно терроризировавший город маньяк вернулся и продолжил своё кровавое дело, а пожар устроил, чтобы замести следы.

Миоко не исключал, что так всё и было. В конце концов, ну правда же, Ирло Ацулахт? Серьёзно? Слишком грубая подстава, неубедительно. Мать вашу трижды на гнилом пеньке, ман лично проводил экспертизу одного из трупов – и руку давал на отсечение, потрудился там уж точно не газетный магнат. И даже не безумный врач из Аенария, будь у него хоть три хирургических образования. Там поработало что-то… другое. Вряд ли демон – всё-таки не град Забвения, да и тварей с именно такими повадками Миоко не припоминал, хотя среди нечисти хватает всяческих оригиналов и единственных в своём роде ублюдков. Но, опять же, земля под покровительством…

Эдакими темпами и впрямь в юаридов уверуешь.

Ман, впрочем, предпочитал не умножать сущности. Есть два гораздо более простых, равновероятных объяснения. Первое высказал тот подземный чиновник: виноваты владыки. Эти могут. Запросто. Вместо явного террора учинить череду загадочных и словно необъяснимых акций устрашения, а потом свалить на внешних или внутренних врагов? Совершенно в их натуре и в их власти. Видать, чем-то здорово не угодил им владелец «Пробуждения». А потом ещё и сотрудника той же газеты к ногтю – как ни крути, подозрительно, хотя и как-то избыточно…

Вариант второй. Магия. В конце концов, у Калса нет на неё монополии, нет её и у Аенария. Убивать мог чародей с применением своих эзотерических сил, как просто потому, что наглухо свихнулся, так и проводя некий глобальный ритуал со множественными жертвоприношениями. За членов собственного ордена Миоко бы поручился, но уже даже насчёт хеклей не был полностью уверен, хотя жертвы хекля всё-таки выглядели бы иначе… если только убийца не предпочёл замести следы и не освоил какую-то иную методику. А если предположить, что это какой-то самоучка, упивающийся тем, что ему всё сходит с рук… Да, более чем возможно.

Какая бы из версий ни была верна, времена наступили какие-то заметно херовые. Возможно, даже для Переправы в целом, но однозначно для «Балаганчика» в частности. Почти в одночасье сгинули оба спонсора – одного упекли в психушку, другой канул в неизвестном направлении. Фазан головастый. Штатный линсардист тоже куда-то подевался, а с ним львиная доля спецэффектов. Ещё и Карнавал того гляди отменят, так что все старания и репетиции вовсе пропадут даром.

Миоко только головой покачал. Поганку бледную вам в нос.

Итан взял из вазочки продолговатый чёрный фрукт, затем, словно спохватившись, перевёл взгляд на суфлёра:

– Дункайс, ты точно не будешь? Всего три штуки осталось, оглянуться не успеешь, как закончится.

– Не, спасибо, – в очередной раз отказался тот. – Не люблю сладкого.

– Ибо кисляй ты, – хмыкнул Агжень, вытягивая следующий плод. – «И любы сердцу твоему уныние и тлен».

– «Поверь, кручина и тоска мне сердце взяли в плен», – суфлёр фыркнул, но цитату поддержал. – Но ты как будто сам не замечаешь, что веселимся мы тут как-то натужно? Мы как тот ван из «Красного четырёххвостка», пируем во время войны.

– А с кем война? – заинтересовался Итан.

– С судьбою, временем и роком, – мрачно провозгласил Дункайс и допил свою кружку.

– Красиво… – прошептала Та-а-ли.

– Действительно отменно сказанул, – согласился Агжень. – Друже, ты там как, сам в драматурги не собираешься?

– Об этом я подумываю, только когда напьюсь вдрызг, – отверг предположение Дункайс. – А сейчас я почти трезвый, и до таких глупостей мне далеко. Я человек сурьёзный, учусь на инженера и вчера благополучно сдал сопромат с первой попытки. Завидуй, борода.

– Вчера сдал?.. – переспросил Итан. – Погоди, у вас уже сессия началась?

– А у вас ещё нет?..

Неуверенно переглядывающиеся студенты сами по себе являли потрясающую композицию, будь они на сцене – Миоко бы зааплодировал. Недоумение, однако, было подлинным, а ситуация, как кажется, вполне серьёзной.

– Опять разрыв времени? – хмуро спросил ман, прерывая затянувшуюся паузу.

Итан даже закашлялся.

– Не пугай такими словами, – попросил он. – А то я ж поседею.

– Это могут быть очередные административные глупости, – утешила всех Та-а-ли. – У нас на кафедре постоянно то так расписание переделают, то эдак, и всё равно выходит по-дурацки. Я слышала, на других факультетах не лучше. Мне подруга рассказывала: как-то их преподавателю поставили одновременно две пары в разных местах…

– А, это бывает, – со знанием дела подтвердил Агжень. – А нам как-то новый предмет воткнули посреди семестра. И, чтобы уложить программу до сессии, по две пары подряд. Да ещё вечером выходного дня. И самое весёлое, препода вовремя предупредить позабыли! Так что в первый день мы пришли, а он нет. Полвечера подождали да разошлись.

Миоко хмыкнул со смешанными чувствами. С одной стороны, подобные административные коллизии приятно напоминали о родине. В городе тысячи учений тоже случалось подобное, а подчас и похлеще. А с другой – ну не в образовании же! Мать вашу, это дело серьёзное. Миоко попытался представить, как бы орденское обучение проходило в такой атмосфере, и поспешил выкинуть эту картину из головы. В конце-то концов, от этого жизни зависят! И не только учеников. Ну хорошо, тут никто не готовится демонов воевать, но что с того? Недоученный инженер тоже без вопросов может кучу жизней загубить. Тут ошибся, там просчитался – вот вам рухнувший дом и жертвы под обломками.

В общем, бабку их налево суковатым помелом. Ман тоже залпом допил сидр.

– Расходимся, я думаю? – предположил Сорон, глядя, как пустеет посуда и никто не торопится делать новый заказ.

– Наверное, – со вздохом согласился Агжень. – Для репетиции нас сегодня всяко набралось маловато, да и…

– Уф, наконец добрался! Простите, что заставил ждать…

– Хмарундра! Квих!!!

Нежданно нашедшегося Еккуиха Биллихо обступили со всех сторон, а Та-а-ли с восторженным воплем повисла у него на шее; линсардист пошатнулся, но устоял. Философ, как всегда, выглядел причудливо, хотя в этот раз больше обычного напоминал себя до метаморфозы. И всё равно человеческий облик виделся каким-то кривоватым, словно неряшливо надетым на грозовую тучу, клубился и перетекал, посверкивал разноцветными искрами и разветвлёнными всполохами.

– Ты где пропадал, старина? – спросил Итан, дружелюбно хлопая пропажу по плечу.

– И не спрашивайте! – выставил руки перед собой Квих. – Со мной тут такое было… Я, можно сказать, облик человеческий потерял! Но вот, собрался всё-таки проведать старых друзей.

Миоко в словах линсардиста почудилась какая-то фальшь. Нет, даже не так: скорее уж двойной смысл, словно каждой фразой он намекает на что-то другое и посмеивается про себя… Эти мысли демонолог плавно погасил и отодвинул от себя. Рассуждать так в присутствии воображаемого человека не просто опрометчиво, но и попросту неприлично. Практически оскорбление действием.

Когда буря первых приветствий и поздравлений утихла, а Еккуих очутился за столом вместе со всеми, разговор снова с неизбежностью повернул в менее радужное русло.

– А ты уже слышал про, ну… – осторожно заговорил Агжень, не зная, как бы поаккуратнее вывернуть на тягостную новость.

– Про Джола с Динири? – Линсардист, как всегда, угадывающий всё с полуслова, заметно помрачнел, налился изнутри антрацитовой чернью. – Как же. Сперва даже и поверить не мог…

– Жуткая история, – согласился Дункайс. Сорон молча кивнул, Та-а-ли вздохнула.

– Да сейчас вообще одна жуть творится, знаете ли! – покачал головою философ. – Кругом мрак, дичь, брожение умов и ниспровержение устоев. Знаете, через какую толпу я сейчас к вам прорывался? До сих пор вихрюсь изнутри…

– Толпа? – не понял Дункайс. – С чего бы вдруг?

– Так протестующие. – Линсардист пожал плечами, словно это было само собой очевидно.

– По поводу?..

– А вы что, не слыхали? – Вот теперь удивление Квиха было совершенно искренним. – Сегодня официально объявили отмену Карнавала.

Новая пауза. Долгая, ошеломлённая и отчаянная.

– Сто пятьдесят четыре болотных беса, смрадные кишки келлеаров, рвота семи Колесничих и помёт дюжины нигаренну, они там, клянусь владыками чёрного ветра, в край охренели?!

В этот раз Миоко даже не нашёл сил прервать упоминание нечистых. Потому как реально ведь в край охерели! Несмотря на давно блуждавшие слухи, в отмену Карнавала негодяев никто не верил. Ман неоднозначно относился к празднику, который увековечивал неудачную попытку переворота, но как ни крути – для местных это давно уже неотъемлемая часть календаря. Все, кто сейчас собрался с ним за одним столом, видели это торжество с первого года жизни. Да и «Красный четырёххвосток» в любом случае репетировали именно к этим трём дням…

И теперь всё псу под хвост? Труды, приготовления, предвкушение, в конце концов? Вот так разочаровать более чем миллионное население… Миоко лишь головою помотал. Сколь ни злословь чужаки о Калсе, такоедома ни за что бы не прокатило. Никто и помыслить бы не смог, чтобы разрешать или запрещать всенародный праздник. Мы бы такого в миг… Ха! А здесь небось даже и не пикнут…

Погодите-ка. Ещё раз, что-что?

– Ты правда сказал «протестующие»? – переспросил он с прищуром, чуть склонив голову набок.

– Истинно говорю тебе! – раскинул руки Квих. – На мосту собралась огромная толпа, кричит, скандирует, кто-то даже транспаранты успел сделать. Их пока что держат, в смысле народ, но ручаюсь, вопли-то до Шпиля уже докатились…

– Так, вот это я должен увидеть! – Нахлобучив синюю шляпу, ман решительно встал. – Беспорядки в Длодвотрааке? Такое, поди, раз в полвека случается, до следующего я и не доживу. Кто со мной?

«Балаганчик» переглянулся. Во всех взглядах читалось невысказанное: репетиции всё равно только что утратили смысл, так что зыбкая надежда прогнать сегодня хоть один акт только что растаяла в воздухе. И раз уж лучших планов всё равно ни у кого нет… Почему бы тоже не высказать своё недовольство?

– Пошли,– зверски осклабился Агжень. Прямо сейчас он даже без волчьей маски мог бы сойти за кого-то из Сынов Славы, готового перекинуться косматым хищником и грызть глотки во имя города оборотней. – Показывай дорогу, Квих.

– Тогда я с вами не задержусь, – предупредил линсардист, явственно пожелтев с лица. – Меня эта толпа и так чуть не расплела в сыр-косицу.

– Может, всё-таки заплела?.. – робко усомнилась Та-а-ли.

– Может, и так, – философ пожал плечами, которые в процессе едва не скрутились штопором. – Что ж, пошлите смотреть на историю в действии! Джол не простил бы, кабы мы такое пропустили!

Этот аргумент пронял всех, так что отказавшихся не нашлось. Малый состав «Балаганчика» высыпал на Долголетнюю и устремился за воображаемым проводником. А тот немедля нырнул в подворотню напротив – как и всегда, линсардист старался избегать людных улиц, предпочитая проходные дворы. Вообще, конечно, роль его была чисто номинальна – кто на Переправе не знает, как дойти до моста? Но пропажу никто не хотел отпускать вот так сразу, и всю дорогу до перекрёстка Странников и Козерога актёры не переставали беседовать.

Хотя на подступах поневоле пришлось умолкнуть. Стоящий там гомон и впрямь слышен был загодя.

– Кар-на-вал! Кар-на-вал! Кар-на-вал!

– Не дадим отменить!

– Долой запреты!

– Кар-на-вал!

– Традиция наших дедов!

– Не позволим отнять у наших детей!

– Кар-на-вал!..

Увидев своими глазами обещанную толпу, Миоко хмыкнул. Ну право же, он ожидал большего… А тут сколько – три дюжины, четыре? В основном люди и ильпанги, хотя вон там брешет какой-то рафкарий, а вон тот чурбан посреди толпы поднял на своих ветвях аж три плаката с протестными надписями. Ишь, какое боевое дерево… Хотя, видать, это только начало. Эвон, народ-то ещё подтягивается. Пёстрый, разношёрстный. Вон гионгиафы с песнями летят. Вот кавалькада страусов засёдланных. Вон… а это ещё кто? А, далеко, не разобрать. Бодренько сюда все чешут, и со всех сторон. Видать, недавно начали, весть едва разлетелась. Но такими темпами… Да, скоро тут станет очень даже тесно. Если кто хочет занять места в партере, стоит поспешить.

Как тут же выяснились, многие хотели.

– Даёшь Карнавал!!! – немедленно заорал Дункайс и нырнул в гущу народа, поддержавшую нового соучастника согласным рёвом.

– Ай да кисляй! – восхитился Агжень. – «Сурьёзный», понимаешь, «анжинер», а даёт! Пошли-ка тоже побузим!

Пряча ухмылку, ман неспешно отправился за друзьями. Именно что «побузим»… Пока что это всё просто игра, шалости в песочнице, и едва ли перерастёт во что-то серьёзное. Вон даже река течёт себе спокойно, не обращает внимания на расшалившихся детей… Знает, что те вряд ли осмелятся даже перейти со своими требованиями на остров. Вон, уже на середине предлинного моста – как отрезало, ни одного демонстранта. Чародей приподнялся, вглядываясь за головы протестующих. И кто же это там перекрыл путь-дороженьку? Не иначе как вся королевская рать?..

Да сейчас, ей срать. Да и нету у здешнего царька рати, он сам себе херова туча. Вот кусочек этой тучки, значит, и выслал. Посреди моста высился кло-ирге – здоровенный индюк, кабы не шестиметровый, – а на пяти ногах сверкали самоцветные браслеты, отражая холодный разум Основателя. Миоко хмыкнул. Божеских сил в этой бижутерии не слишком, но зато сам стражник невдолбенно внушительный, да и мост – уже почти плоть от плоти Горнего Града. Достаточно, чтобы и самые горячие смутьяны призадумались.

Да, не будет сегодня настоящего веселья.

– Прошу, сограждане, прекратите волнения, – увещевал властелин камней клекочущим голосом своего посланника. – Обдуманное решение…

– Бредовое решение!

– Подотрись им!

– Кар-на-вал! Кар-на-вал!

– Нечего нас сказками кормить, нам нужно праздник вернуть!

– Кар-на-вал!

Хера себе они дерзкие, слегка изумился Миоко. Собственного владыку перебивают… ладно, технически соседского, но всё равно, у них тут общая переправная мафия. А тут, вон, и слова-то сказать не дают. Клювастый вон надрывается, пытается что-то там объяснить про «несоответствие духу времени» (хе-хе-хе), а его и не слушают даже. Перебивают, галдят своё.

История обещала стать интереснее, чем ман думал изначально. Толпа распалялась на глазах, черпая поддержку друг от друга, крики становились громче и неистовей, требования наглее, сварганенные на скорую руку транспаранты ходили из стороны в сторону с большей амплитудой, а вновь прибывшие напирали сзади, так что волей-неволей, а толпа продвигалась по мосту. Шажочек за шажочком. А глас Основателя, явно не желая пуще прежнего вывести чернь из себя, ещё медленнее и незаметнее, но – отступал. Позволял демонстрации отвоёвывать пядь за пядью, метр за метром каменной поверхности.

– В твою же честь праздник! – бросил кто-то. – А ещё кобенишься!

– Во-во!

– Кар-на-вал!

– Имеем право на торжества!

– Не дадим в обиду традицию!

– Защитим главный праздник города!

– А-а-а! Даёшь Карнавал негодяев, чтоб не было реальных негодяев!

– Ха-ха-ха! Точно!

– Кар-на-вал!

– Кар-на…

Очередной протестный клич внезапно захлебнулся, пошёл ко дну. А от места, где он утонул, по толпе стремительно побежали круги – сперва молчания, а потом панических воплей.

Какой-то лысеющий мужичок, напоминающий средней руки клерка, зубами впился в горло соседу – и теперь вгрызался глубже со звериным остервенением. Очки съехали с носа нападавшего и повисли на одной дужке, но едва ли он вообще это заметил: его безумные глаза утратили всякое выражение. Кто-то схватил ополоумевшего за плечо, намереваясь оттащить…

Дальнейшее напоминало взрыв.

Так для себя описал это Миоко, понимая всю неадекватность слов, но не находя лучших. Когда что-то вдруг берёт и стремительно распространяется из одной точки во все стороны, разрушая и калеча всё на своём пути – обычно это называют взрывом. Но что такое взрыв плоти? Фонтан крови, ошмётки мяса и кожи, костяная шрапнель и дождь из внутренних органов? Если да, то на взрыв следующие секунды не походили совершенно.

Фонтан поднялся несколькими секундами позже, в сотне метров ниже по течению – там, куда приземлился неизвестный доброхот, только что прочертивший в воздухе крутую дугу. Не столько дождём, сколько унылым листопадом опустились на собравшихся клочья серого костюма, который носил взбесившийся клерк.

А тот высился среди толпы – на все два с половиной или даже три роста, медленно поводя головою.

Его в одночасье сделалось больше.

Гораздо больше.

Безумец уже мало напоминал человека – разве что самыми общими очертаниями. Тёмная глянцевитая кожа туго обтягивала бугрящиеся мышцы; плечевой пояс непомерно раздался, а хребет скрючился, словно с трудом удерживая новую тяжесть. Могучие лапищи обзавелись кривыми звериными когтями. Довершала портрет вконец обезображенная рожа какой-то горгульи – бугристый сплющенный череп, жёлтые глаза навыкате, подрагивающие вывернутые ноздри, частокол иглоподобных зубов…

Зубов, в которых всё ещё была зажата глотка несчастного. Теперь тот свисал из пасти твари, словно кутёнок, поднятый мамашей за шкирку. Или, скорее, трупик кутёнка – признаков жизни он уже не подавал.

Причиндал лосиный тебе в зоб, отстранённо подумал Миоко, да я ж сплю.

Всякое бывает на этом свете, но чтоб такое в центре города посреди бела дня?.. Такое только под левангойкой привидится, а сегодня ман не выпил ни капли. Сон, без вопросов сон, да к тому же тягостный и бредовый. Опять же, наяву все давно бы разбежались, а тут стоят, таращатся, оцепенели, понимаешь, от страха. Ослы. И образина эта только пялится, а наяву давно бы уже…

Великан взревел, не глядя выплюнув добычу, и ударил. Когтистая ручища перепахала толпу, как плуг. Вот это уже больше походило на интуитивное представление о том, как взрывается плоть. В лицо Миоко прилетели солёные брызги…

Уже не думая, не рассуждая, чародей ударил в ответ.

Долг демонолога – защищать смертных от демонов. И теперь, когда на мосту через Девятиокую бесчинствует несомненный бес, не время для пустой рефлексии. На её место заступают плоды длительных тренировок, отточенные в бою рефлексы. Образ, воля, жест. С протянутых рук срываются синие молнии, лупцуют звериную шкуру многохвостой плетью.

Демон ревёт. Не глядя оставляет в стремительно редеющей толпе (опомнились всё-таки…) ещё одну просеку, пошатывается от боли – и прыгает на противника. Но ман готов, выставленный барьер держит натиск, уродец ошеломлённо трясёт головой, а Миоко возвышает голос и впечатывает в его плоть пять слогов, оставляющих посреди грудной клетки дымящиеся язвы.

А потом ещё три, от которых у твари лопается правый глаз.

А затем воздух снова заполняют индиговые зарницы.

Пахнет кровью, пахнет горелым мясом, пахнет озоном. Сила и смерть – так один из учителей мана описывал запах поля битвы. Ристалище с нечистью всегда пахнет силой и смертью.

И дерьмом, добавил про себя Миоко. Почти всегда дерьмом.

Под ногами дымятся и чернеют извилистые ленты кишок, у оторванных голов скручиваются волосы и закипают вытекшие глаза, а ман всё не ослабляет натиск, сменяет чары, чередует удары и щиты, не давая чудовищу ни сбежать, ни атаковать в ответ. То сверлит заклинателя единственным уцелевшим оком, хрипит что-то сквозь пенящуюся в пасти кровь и силится, силится, силится приблизиться ещё хоть на полшажка, выбросить похожую на фонарный столб руку, смести докучливого смертного и продолжить бойню…

Без шансов. Миоко рявкает новый приказ, и голос его – весенний гром, и слова его – белое пламя.

На этом всё кончено. Уже не нужно держать барьеры, изматывать себя бесконечной цепью заклинаний. Когда зрение проясняется, на мосту уже нет уродливого великана. Не видно и его трупа. На оплавленном камне моста у покорёженных рельсов валяется голый, частично обугленный мужчина, в котором эксперт, должно быть, ещё узнает давешнего бешеного клерка. Правая глазница пуста, левый глаз напоминает сваренное вкрутую яйцо.

Откашлявшись, демонолог уставился на тело полным недоверия взглядом. Чего? Такого, мать вашу, просто не должно быть. Какого хера только что случилось?.. Демоны не превращаются в людей после смерти. И одержимые обыкновенно тоже. Но даже если это был одержимый – прямо сейчас носившая его плоть погань либо удирала бы без оглядки, либо спешно искала новое вместилище, даром что тел кругом всё ещё полно. Зеваки, ежа им в сраку… Но ман не чувствовал рядом ни единого вора плоти – и уж точно не мог поверить, что прикончил такую тварь при помощи слов расторжения и Пятой Клаузулы.

С тем же успехом можно пытаться заковырять пчелиный рой рогатиной.

Так что же?.. Не демон? Жертва проклятия, может быть? Или… следующая мысль Миоко совершенно не понравилась. Или он всё-таки перестал отличать истинное от мнимого, реальность от воображения, и только что прикончил ни в чём не повинного человека? Труд мана – дело хлопотное и опасное, иные не выдерживают. Ломаются. Слетают с катушек. Чародей не видел у себя к этому предпосылок, крепко спал без кошмарных снов и не давал зверствам, сотворённым демонами внешними, порождать демонов внутренних. Конечно, всякий безумец мнит себя здоровым, но ведь и орденский духовник собеседовал его совсем недавно и вновь не нашёл ничего предосудительного…

Отчего в глазах у толпы такой ужас? Оттого ли, что на их глазах только что буйствовал неведомый монстр? Или потому, что какой-то ман вдруг сошёл с ума и ни с того ни с сего перебил кучу народу?

Кстати, а куда тот глашатай подевался? Ни следа кло-ирге с драгоценными поножами. То ли привиделся, то ли бежал за подмогой, то ли попал под раздачу… Нет, точно не последнее, такой труп всяко не проглядишь…

В гнетущей тишине – размеренный деревянный перестук со стороны Гдароана. Словно кто-то перебирает двумя клюками. На мост вышла марионетка государя подземелий. Миоко машинально отметил, что божий манекен движется будто бы медленнее обычного, словно бы не очень уверенно, с избыточной осторожностью ставит стопу, прежде чем сделать новый шаг.

Формально на мосту его полномочия уже заканчиваются, здесь власть Девятиокой и Основателя. И всё же посланец Сумеречного Бога шагает ещё, и ещё, пока не оказывается вровень с маном.

– Это применение магии не было санкционировано, – говорит деревянный болван. Его голос тоже будто бы надтреснут, но это уже несомненно иллюзия. – У вас есть этому объяснение?

Миоко ощутил, как по хребту сползает крупная холодная капля. Ну вот и всё. Приплыли. Ты всё-таки тронулся, брат. Кукукнулся. Рехнулся. С уншампуя навернулся. Порешил порядочную толпу оттого, что какая-то дурь приблазнилась, и теперь через твою чокнутую жопу ты сам и весь орден поимеют охеренную тучу проблем…

В висок марионетки врезался камень.

Демонолог сморгнул.

Чего?

– Он демонов защищает! – раздался первый крик.

– Ман эту тварь прикончил, а на него сразу бочку катить?

– А сам эту тварь проворонил!..

– Или вообще пропустил!

– Теперь владыки травят нас демонами!

– Все они заодно, мрази!

– А-а-а-а!

– А-А-А-А-А!!!

От оцепенения не осталось и следа. Толпа не просто загорелась – вспыхнула, как сухой порох. Недовольство отменой Карнавала? Сущие пустяки! Та демонстрация не шла ни в какое сравнение с праведной яростью, что разгорелась в считанные мгновения. Народ Гдароана увидел: его предали!

И не намеревался это терпеть.

Крикуны на месте не стояли. Каждый новый вопль раздавался чуть ближе, и к моменту, когда они переросли в дружный нечленораздельный рёв, на опешившего манекена обрушилась лавина. Его атаковали со всех сторон. Лупили, выкручивали шарниры конечностей, пытались отломить голову от шеи. Одна подсечка, скорее удачная, чем умелая, повалила куклу наземь, и там за неё взялись всерьёз. В считанные секунды посланец бога обратился в щепки и обломки.

Настал черёд Миоко оцепенеть в непонимании. Кажется, сон продолжался…

Только из кошмара постепенно становился чем-то совершенно другим.

Найдётся ли для сынов Анархона зрелище отрадней, чем иноземцы, сбросившие ярмо владык?

– Молоток, брат! – Кто-то со всей силы хлопнул мана по плечу. Агжень. – Круто ты его уделал. Я чуть не обосрался. Даже глас Основателя и тот свалил, ссыкло трусливое.

А, так вот куда он делся… Должно быть, страх плоти был такой, что пересилил даже волю владыки. Такое, оказывается, тоже бывает…

– Это кто вообще был? – Теперь присоединился и Итан, бесцеремонно тыча пальцем в останки бешеного клерка. Шок вышиб из него все манеры. – Я про таких и не слыхал даже…

Миоко честно не знал, что ответить. Впрочем, ему и не потребовалось – в отдалении крикнул Сорон:

– Твою же мать! Дункайс!

Заклинателю демонов не нужно было поворачиваться на голос, чтобы понять, где сейчас стоит молчаливый. Среди разбросанных тел, там, куда пришёлся первый удар чудовищной лапы. Суфлёр, значит, в самую гущу толпы затесался? Когда только успел…

Лицо Агженя вытянулось, и он выбранился себе под нос – так затейливо, что даже Миоко стало не по себе. Впрочем, «Балаганчик» был не одинок в своих горе и гневе – у многих павших на мосту тут были друзья и родственники, их плач и проклятья вплетались в общий хор гневных воплей, переплавлялись во что-то новое и страшное.

Миоко чувствовал опустошение и вину. Постарел, утратил хватку, перестал верить своим очам… Жалкий ушлёпок. Не замешкайся он, не помедли с ударом – и почти все были бы ещё живы. А ведь поздравляют его ещё… По уму, такого паршивого мана следовало отмудохать заодно со сторожевым истуканом. Оба, понимаешь, горе-дозорные…

– Пожа-а-ар! – Новый вопль всколыхнул толпу.

На севере вздымался столп дыма. Громадная чёрная колонна, явно не имевшая отношения к фабричным выхлопам. Хотя порой её основание подсвечивалось разноцветными всполохами, и к антрацитовым клубам примешивались более красочные – знак того, что пламя добралось до очередного химического производства.

– Вздохновенные! – немедленно заорал кто-то. – Владыки впустили в город вздохновенных!

– Они хотят нам смерти!

– Предатели!..

– Мо-о-ор!

Это донеслось уже с другого берега. Из Горнего Града.

– В Валитане поветрие!.. – продолжал надрываться какой-то кло-ирге. – Эпидемия!..

Толпа не помедлила с выводом:

– А-а-а-а! Владыки чёрного ветра!

– Со всех сторон обкладывают!

– Долой сволочей!..

– Доло-о-о-о-ой!

И весь Длодвотраак содрогнулся.

***

Когда содрогнулся пол, Трао Огмахал решил, что ему это мерещится.

В общем-то, немудрено. Последние месяцы выдались таковы, что усомнится в себе даже самый стойкий. Учебный год начинался вполне славно, но череда больших и малых напастей, а также просто странностей, нарастала, как снежный ком. Анонимные доносы и закрытие зала в Большом Отвале, внезапная поломка протеза и починка, влетевшая в кругленькую сумму, та история с Тимной, внезапные помешательства среди коллег с философского, скандал в редакции «Вестника» по поводу нарушения правил рецензирования – Огмахала он обошёл стороной, но кое-кто из недоброжелателей очень старался его приплести… Словом, чуете? Отвратительно.

Настроение у доктора была препаршивое, и то, что он начал путаться в элементарных вещах, отнюдь не помогало. Недавно он ухитрился пропустить собрание кафедры, будучи свято уверенным, что оно назначено на другой день. А сегодня по пути на работу готов был поклясться, что видит в трещинах на стене древнюю клинопись, с чьею расшифровкою так помог покойный Тимна… Что только не примерещится от переутомления.

Так что, ощутив подземный толчок, Огмахал и это списал на расшалившиеся нервы. Равнина Атана в отношении тектоники на редкость стабильна. Конечно, университет, как и весь Гдароан, стоит поверх подземных каверн Длеозеопа, но это ничего не значит. Там всё основательно укреплено, как трудами инженеров, так и божественной волей. Доктор всесторонне изучил этот вопрос: пускай по основному профилю он гуманитарий, для ухода за стальной рукой тоже нужна определённая квалификация! И она уверенно говорила, что бояться нечего. Недавно, впрочем, в газете писали о проседании домов, но с недавних пор и веры печатному слову немного…

Покачав головою, Огмахал вернулся к проверке работ. Тут слово не печатное, но рукописное, однако доверия ему того меньше – студенты всё-таки, многие ещё не научились работать с источниками, а иные просто ленятся… А этот Ормин всё никак не преодолеет дисграфию. В первом же абзаце целых пять ошибок… Как он вообще поступил-то, с таким эмгирийским?

Пол содрогнулся снова, куда сильнее прежнего. Задребезжало оконное стекло, глобус медленно крутанулся на несколько градусов вокруг оси, снова застыл. Доктор озадаченно нахмурился. Нет, это уже никак не спишешь на расшалившиеся нервы!.. Что творится-то? Историк привстал с места, настороженно оглядываясь и прислушиваясь. Ни криков, ни сирен пока вроде бы не слышно…

И тут здание накренилось.

Пол из ровного вдруг сделался заметно наклонным… и наклон этот на глазах увеличивался! Огмахал покачнулся, ухватился за письменный стол – но и тот уже со скрежетом сдвигался с места, скользил в сторону двери кабинета… ещё недавно бывшей на стене, но такими темпами это очень скоро станет пол! Под коленки врезался стул, заставив историка выругаться от неожиданности. Больно же!.. Скорее прочь… Окно! Нужно выбираться наружу!

Трао Огмахал не без труда развернулся на месте и стиснул зубы. Окно уже было дальше – и выше – нежели он думал. Бывший пол делался всё отвесней, а желанный выход неуклонно стремился к роли недосягаемого потолка. Учёный с шумом выдохнул. Где наша не пропадала!.. Отработанным движением повернув переключатель, историк выбросил вперёд правую руку. Крюк-тройчатка на металлизированном тросе выбил стекло и зацепился за оконную раму. Отлично!

– Я неспроста столько раз в Длеозеоп ходил… – бормотал доктор, медленно сматывая лебёдку и продвигаясь к выходу. – Неспроста столько выложил за эту железную лапищу… Меня заживо не похоронишь…

Вот только обувь на нём была отнюдь не походная – самые обыкновенные рабочие туфли. А держать сцепление становилось всё тяжелей. Какого фуа?.. Это же самый обычный паркетный пол, даже не полированный! Чувства, однако, утверждали иное. Пол не только превращался в стену – что само по себе безумно и противоестественно! – но с каждой секундой становился всё глаже, всё более скользким. Как ледник, как слиток вулканического стекла. Он словно бы плавился… Только вот где вы видели расплавленное дерево?

Огмахал запретил себе об этом думать. Теории – потом. Сейчас – выжить! В ушах, в висках гремела канонада обезумевшего пульса. За рокотом крови доктор теперь не услышал бы сирен и криков, даже если бы горел весь город. Ещё… Ещё чуть-чуть… Свобода уж близка…

Нога всё-таки соскользнула. Вслед за ней и вторая. А-а-а! Проклятье, это было больно… Плечо едва не выдернуло из сустава, а мигом позже повисшего на лебёдке историка впечатало в ставший стеною пол. Дыхание перехватило. Ух… ух-х-х… Вдох. Выдох. Так, хорошо – дышать всё ещё может. Уже прогресс. Ещё немного прийти в себя – и… карабкаться… дальше…

Как-нибудь. По этой гладкой, с медовыми переливами поверхности, уже совсем не похожей на паркет и больше напоминающей янтарь.

Грохот. Далеко под ногами (кабинет успел ещё и вытянуться?..) обрушилась стена, ставшая полом. Напрягая шею, доктор Огмахал посмотрел прямо под собой, пытаясь понять причину нежданной катастрофы, вдруг поставившей здание истфака на попа…

Он получил ответ, но тут же об этом пожалел.

В подземной мгле перемигивались огоньки. Синие, зелёные, красные. Нби. Многие и многие десятки. Живые камушки носились туда-сюда хтоническими метеорами, задевая стены и перекрытия, перестраивая, преображая и отменяя их, перемалывая своими личными пузырями переменчивой физики. Живая мясорубка… Нет, хуже. Живой первозданный хаос, горнило микроскопической звезды.

Это объясняло подземные толчки… невозможный перекос здания… изменение текстуры пола… объясняло почти всё. Кроме одного– почему? Ради чего это всё?!

– Что происходит?! – выкрикнул он, хотя и не думал, что разумно привлекать к себе внимание. – Зачем вы это делаете?!

Последнее время, конечно, в городе было неспокойно, но бунта нби он не предвидел и в самых страшных кошмарах!

Как ни странно, живые камни ответили, но их отповеди ошарашенный учёный не понял. Кажется, что-то на языке ракчамая?.. Он никогда не был в нём силён. Перед тем, как окно потеряло очертания и слилось с окружающими поверхностями, перерезая трос и отсекая кабинет от внешнего мира, между стеклянистых стен загудело единственное слово:

– Реснаморглис. Реснаморглис. Реснаморглис.

***

Реснаморглис.

Длодвотраак погружался в хаос со множеством лиц, и ни единый уголок не избежал затопления. Порядок всюду оборачивался собственной противоположностью, кривлялся и гримасничал, высовывал за вашей спиною раздвоенный язык и вкрадчиво дотрагивался им до шеи. А в следующий миг, если вы не успевали отшатнуться достаточно быстро, откусывал вам голову.

Пришло время вседозволенности, сведения застарелых счетов и отмщения обид. В протезную мастерскую ворвались ухламлоты и теперь громили нечестивый бизнес, отвращающий души от подлинного единства. Две семьи тлатчтлей обглодали кассира, пересчитывающего выручку – и теперь ополчились друг на друга, не в силах поделить добычу. Под звуки боевой песни гионгиафов деревья и кустарники парков начали штурм улиц, их разрастающиеся корни взламывали асфальт, а новые побеги сдавливали стены в удушливых объятьях. Кордоны на границе Гдароана были сметены, и теперь ожесточённые долгим выживанием в дикоземье жители града Забвения с остервенением бросались на марионеток государя подземелий, размахивая факелами и дубинами – а местные не только не останавливали их, но и сами набрасывались на постовых: за то, что не уследили, предали, бросили на поругание бесам. По кривым улицам города Водных Песен с воплями шатались обезображенные, покрытые язвами и бубонами, и новые жертвы объявлялись прежде, чем Девятиокая успевала их исцелять, а виновник не переставая ускользал от неё. Он должен быть где-то здесь, он не мог уйти далеко от этого перекрёстка… Что? Кто-то только что посмел помочиться в реку?! Забыв обо всём, богиня вышла из себя – и кусок берега провалился в воду вместе со святотатцем… Это, впрочем, никого не успокоило. Скорее уж наоборот.

– Стерва!

– Сука многоглазая!

– Самодурка!

Пока одни впервые за годы осмелились возвысить голос на всевластную хозяйку, другие ополчились на извечных врагов. Ведь откуда же прийти порче, как не из Аенария? Дома на окраине города Облаков Разума уже пылали, чуть глубже слышался звон разбиваемого стекла. Окружённый со всех сторон врагами, Валитан отвернулся от мира и выбрал войну. И не он один. На улицах Горнего Града звучали разгневанный клёкот и недовольные крики. Одной из первых дубину народного гнева приняла Посольская улица. Слухи один чудовищнее другого, докатившись до в остальном тихого сердца города и много раз преобразившись, успели обвинить иностранцев во всех смертных грехах – и теперь самые рьяные и безрассудные ухватились за повод показать чужакам, кто тут на самом деле хозяин. Звенели металл и стекло. Трещали дерево и кости. С грохотом разлетелось окно второго этажа, и в толпу рухнул объятый пламенем и увитый музыкой велосипед, свирепо вращающий наточенными спицами. Бунтовщики раздались в стороны, не уверенные, что с этим делать, а ездок уже издал воинственный клич и понёсся на таран ближайшего посольства. Затылочный клюв каркал что-то невнятное.

Куда большая толпа недовольных тем временем уже рвалась на штурм Шпиля. Возможно, Основатель был прав, что отмену Карнавала ему рано или поздно смогли бы простить… Но геноцид, даже мнимый? По правде сказать, первичных жертв было не так уж много – но глаза у страха поистине огромны, а семена паники упали на щедро унавоженную почву… И в идеально подобранный момент.

Хотя на самом деле, конечно, это были моменты. Совершенно разные моменты. Потоки истории взбесились и вышли из берегов, здесь закладывая крутые петли, а там промывая короткие русла, и огромных трудов стоило столкнуть их все в одной точке. Соединить утро пожара под эстакадой и вечер протестной демонстрации на мосту. Напустить фальшивого хекля на не знающий болезней район – и дать слухам докатиться до толпы на самом пике бешенства. Хронология событий по всему городу давно трещала от натуги – но теперь начала разрываться в клочья.

Где-то посреди города Чёрного Сна полыхнул золотой огонь. Несколькими секундами спустя два других ответили ему в Изначальном Длодвотрааке.

– Начинается… – восторженно шепнула Зихма. – Наконец начинается…

Некоторые юариды ещё продолжали точечно корректировать происходящее, направляя волны катаклизма навстречу друг другу, Горностай сеял скверну по всему Валитану, играя в догонялки с разъярённой богиней, но процесс неуклонно входил в самоподдерживающуюся фазу, и освобождённые один за другим занимали места в зрительном зале, глядя, как их становится больше. И ещё больше. И ещё. От их чувств не могло укрыться, как на охваченной безумием Переправе одна за другой загораются новые золотые звёзды. Как в круговерти вседозволенности всё новые горожане сбрасывают оковы морали и привязанностей, принимая простую истину: значение имею только я.

Оставляя всё новые подпалины на скрижали законов Крайяноса, на свитке Права.

Витая не столько над картиной событий, сколько в стороне от неё, не совсем здесь и не совсем сейчас – тем паче что оба понятия постепенно теряли в Длодвотрааке всякий смысл, – юариды перебрасывались мыслями и чувствами, обменивались впечатлениями.

– Глядите, там полыхает даже ярче, чем я думало!

– Наконец-то…

– Как восхитительно. Впору добавить в коллекцию весь этот миг…

– Скаред, не жадничай.

– Новый Ялан-Дор!..

– Нет, лучше Ялан-Дора!

– А где Неукротимый?

– А хрен его знает, не видел.

– Какая разница? – отозвалась Охотница. – И без него хорошо.

Зихма была даже довольна. К чему ей делить этот триумф с каким-то Юкражатисом?

Город кричал. Город пылал. Конвульсии общества перерождались в судороги реальности.

– Начинается! Теперь уже точно начинается!

В небесах что-то треснуло. Осколок полетел вниз, неуклонно обретая плоть и форму.

К земле устремился первый нож.

***

– С такими когтями и ножей-то не нужно… – огорчённо констатировал Букинист, разглядывая очередное художество Фонарщика.

Сегодня с самого утра рыжий кот был беспокоен, перемещался непредсказуемыми маршрутами и под шумок драл когтями всё, что подвернётся, будь то обивка стульев, обои или же, как теперь, стенки шкафов. И как только умудрялся, паршивец?.. Старый семиомант оценил на глаз глубину царапин и присвистнул. Нет, честное слово, без магии тут не обошлось. Помимо воли припомнилась Дианора и то, как выводят химер в далёкой стране Синь. Неужто и Фонарщик, годы проведя меж наполненных магическим знанием полок и торя путь сквозь закрученное пространство, понемножку перестал быть обыкновенным котом?

Кого другого такая мысль, пожалуй, не на шутку бы напугала, но Букинист знал, что «обыкновенных» котов на свете попросту не бывает. А вот какая вожжа сегодня угодила гордому зверю под хвост… Этот вопрос тревожил куда сильнее. Чародей в очередной раз прислушался, но Аенарий нынче поутру был насторожен и тих. Должно быть, всех отпугивал цвет неба, тревожно красный, марающий стены свекольным соком и предположительно сулящий очередные погодные ненастья непредсказуемого свойства. Хотя Шсооо не любил предупреждать заранее и это наверняка блеф, доподлинно никогда не знаешь…

Паутина охранных слов молчала, но молчала угрюмо, как солдат в последние минуты перемирия. Что-то зловещее несомненно витало в воздухе… Семиомант в очередной раз проявил схему защитных чар, мазнул взглядом… Ошибка!!! Сердце в груди пропустило удар, а посеревший с лица чародей поспешно исправил вкравшуюся неточность в восьмой строке и с шумом выдохнул. Призрачный набат не загремел об опасности, никакой нарушитель не воспользовался минутой (часом? сутками?) уязвимости, чтобы проникнуть в «Магию Книг». Конечно, как показывает практика, юарида не остановила бы и безупречная сеть… Но не одних юаридов стоит бояться.

За углом, совсем близко, раздался целеустремлённый скрежет: Фонарщик снова с ожесточением когтил мебель. Вздохнув, Букинист поспешил на звук, но кота в очередной раз и след простыл. Зато решётку царапин, пересекающих друг друга наискось, оставил знатную; ещё немного – и сошла бы за поле для какой-то диковинной настольной игры.

– Скорее уж настенной… – пробормотал старый волшебник в ответ своим мыслям, досадливо цокнул языком и отвёл взгляд от ран мебельного шкафа. Не то сейчас время, чтобы тревожиться о таких мелочах… Да и вообще тревожность надо бы унять, чтобы не дёргаться от собственной тени. Букинист позволил отдалиться сторожевому синтаксису, прислушивался к убаюкивающему, как прибой, гулу библиотеки. Словеса и мысли тысяч живых и мёртвых авторов перешёптывались вокруг, неустанно обогащаясь за счёт соседей, прирастая значимостью, смыслом и мудростью. Торговец открыл пострадавший шкаф, вдохнул знакомый запах бумаги, кожи и чернил, пробежался пальцами по переплётам. Хм… Пожалуй. «Нефритовый сон», первое подписанное издание. Он бережно снял книгу с полки, открыл на титульном листе, вгляделся в хорошо знакомую гравюру: павильон с изогнутыми коньками крыши, занимающее центр стола зеркало на подставке, прихотливо обрамляющая изображение надпись… Букинист уже всерьёз задумался, не перечитать ли третью новеллу, как чары ненавязчиво сообщили, что магазин навестил клиент.

С сожалением вернув том на место и закрыв шкаф, чародей задумчиво пожевал губами. Однако… Он готов уже был поверить, что со всеми ненастьями покупатель вовсе забыл путь к его порогу, но это, видно, не так. Оставив до поры как успокоительную литературы, так и поиски хандрящего Фонарщика, книготорговец направился к главному входу.

И несколько опешил, увидев визитёра.

– Но ведь… – начал было он.

– Нет времени… объяснять! – с трудом выдохнул гость. – Пора трубить «Зелёную Мглу», срочно!

Глава 9

В полном соответствии с клише, дни в камере тянулись медленно. Ничего иного Виннего Скангаль и не ожидал, но это не значит, будто положение дел его радовало.

Темницы, где Аенарий держал своих смутьянов, головорезов и нарушителей спокойствия, притаились на улице Теней. Изначально в названии не было ничего зловещего: это был прогулочный бульвар, засаженный уншампуями, и под их сенью хорошо было прятаться от многих капризов здешней погоды. Со временем, правда, ситуация немного изменилась. На южном конце деревья облетели и захирели, подтачиваемые выбросами алхимического заводика, который втихую коптил небо на окраине города, испытывая терпение Девятиокой. Последняя сотня шагов бульвара приобрела решительно гнетущий вид.

Кроме того, с самого начала именно на улице Теней был выстроен дом совета заклинателей, говорящего со Шсооо. И, поскольку их собеседником и по существу гостем регулярно становился демон вихря, неспособный усидеть на одном месте, это было самое укреплённое и защищённое здание во всём городе Облаков Разума, способное выдержать буйство непогоды как снаружи, так и изнутри. И когда в Аенарии возник вопрос, а как же поступать с собственными преступниками, думать долго не пришлось: где же держать их, как не в подвалах здания, охраняемого самыми надёжными чарами во всём городе? К тому же демонического патрона всегда призывают ближе к крыше, так что под землёй заключённым ничего не грозит…

И стало так. В Аенарии появился собственный изолятор, он же тюрьма – за сравнительно малым числом правонарушений в этой части города не возникало необходимости их разделять. Темница и есть темница, в конце концов. Изначально обширный единый зал подвала, служивший складом для оккультных принадлежностей, застроили и превратили в несколько коридоров, по обе стороны которых тянулись камеры-одиночки. Задержанных до выяснения обстоятельств и прочую мелкую рыбёшку держали неподалёку от входа; более опасные арестанты отправлялись в дальние камеры, туда, где решётки толще, запоры крепче, а в голове рябит от спутывающих пространственную ориентацию заклинаний.

Скангаль и Дианора оказались в первой категории. Сперва химера во всём своём великолепии вызвала у тюремщиков понятную настороженность, но консультация с Хоранмоном и заверения учёного в благонадёжности как собственной, так и своей питомицы, привели к тому, что их поместили в пятой и шестой камерах, друг напротив друга. Тем самым Дианора, хоть и технически отрезанная от всех, могла круглосуточно видеть и чуять, что её хозяин рядом и вне опасности. Умная бестия предсказуемо не обрадовалась вопиющему ограничению собственной и хозяйской свободы, но вслед за Скангалем восприняла это стоически, почти целиком перейдя в змеиный аспект и впав в гибернацию. Только чуткие заострённые уши то и дело подрагивали, ловя отдалённые и близкие шумы.

Слушал и сам профессор. Что ещё оставалось делать? Уж что-что, а это он мог в любых обстоятельствах. Сидя или лёжа на койке, прикрыв глаза, учёный внимал тюремной жизни. Сбивчивой даче показаний – и упрямому молчанию в ответ на повторяющиеся вопросы. Размеренному дыханию спящих и тихим всхлипам кого-то, мающегося не то совестью, не то жалостью к себе. Негромкому позвякиванию ключей и неистовому дребезжанию решёток, в которые колотят изнутри. Жадному чавканью скудной пищей и безрадостному отправлению нужды. Грязной брани, смердевшей сильнее, чем содержимое выносимых из камер горшков, и негромким разговорам соседей – здешние порядки оказались к ним на удивление терпимы.

– Говорят, стало быть, что отсюда побегов никогда не было? – размеренно толковал опытный сиделец где-то дальше и за поворотом, обращаясь к новоприбывшему. – Были, как не быть. Вернее, один побег. Да только вот какое дело: тот беглец, Юст его звали, Юст Недотрога… Уже считай на пороге он вдруг задумался: а как быть дальше-то? И понял, что не знает. Отвык от воли, вон оно как бывает… Двенадцать лет здесь просидел, пока защиту не раскусил… И вот, призадумался Юст и понял, что не видит себя во внешнем мире. Не знает, как в нём быть, и баста. И раньше-то не знал, оттого на нары угодил… а значит, рано или поздно угодит снова. Тут ему, стало быть, самое место. А к чему тогда неизбежное растягивать? Ну так он повернулся, взял и вернулся в камеру по доброй воле.

– И откуда это тогда известно? – с сомнением спросил новичок. Голос у него хриплый, затруднённый, невнятный, и Скангаль не был уверен, что это человек. Не мог и поручиться, он это или она.

– Так он сам всё рассказал. И показал – тюремщикам, не следующий же день. Как он обманул все замки и запоры, и как это, стало быть, могут сделать другие после него. Те, естественно, впечатлились, похвалили Юста за сознательность и все бреши, значит, заделали. Так оно, значит, и повелось – Недотрога ищет слабины, а стража их латает. Так он и помер тут, уже не заключённым, а, считай, тюремщиком, главным по безопасности… С тех пор, говорят, так здесь и обретается. Ходит коридорами дух Юста Недотроги, и из-под его присмотра никому не сбежать…

Учёный не знал, сколько в этом повествовании правды, а сколько вымысла, но образец местного фольклора оценил и жалел, что не имеет возможности обсудить его с синьором Акальжей. Шигайза, бывший свидетелем происшествия в «Синей птице», благоразумно не захотел привлекать к себе больше внимания и с визитом к заключённому коллеге не спешил. Зато пару дней назад тут побывали Букинист в компании с Дзаэйдой; последний поведал, что по общему решению диаспора чхормальбаэк покидает становящийся опасным город, и как ни жаль, приходится прощаться. Ининзе, что тут поделаешь!.. Обменяться рукопожатием через решётку не вышло, так что прощались лишь на словах. На память скульптор оставил профессору статуэтку Дианоры – пока что она пребывала на сохранении у старого семиоманта.

Тот, в свою очередь, поведал, что знакомые заклинатели из совета вняли его увещеваниям – впрочем, это Скангаль услышал и так, в конце концов, беседа проходила прямо у него над головою, окутывавшие темницу заклинания оказались не помехой его слуху. Вечером того же дня, когда Букинист давно уже ушёл, ему довелось послушать и сам призыв: творящие сложную гармонию многоголосые песнопения, а потом нарастающий в ответ рёв бури. К чему пришли переговоры с бесом-владыкой, учёный, впрочем, так и не понял: в гуле и свисте тонули даже слова чародеев, а толковать завывания Шсооо этноэзотерик не умел.

На этом визиты закончились, но других местных друзей у Скангаля и не было. Господи и-Цаан? Не смешите. Союзник, да, но не друг. Навестить узника-скитальца в гетто колдунов? Страшный политический просчёт, такого от полномочного посла ждать совершенно точно не стоит. Какие ещё знакомства этноэзотерик успел свести в здешних краях? Толливер пропал, да они и едва успели узнать друг друга. О Нрреа, Завсегдатае и прочих скитальцах и говорить нечего. Карлик-владыка?.. Учёный подавил саркастический смешок. Они друг другу даже не представились. К тому же эксцентричный коротышка-садовод наверняка давно покинул город, как и грозился.

Оставалось разглядывать монотонные стены и потолок либо химеру в одиночке напротив, прислушиваться к тюремной рутине… и править Городом-в-Шкатулке, разумеется. Сейчас, когда делать, по сути, было больше нечего, эта задача поглотила профессора почти целиком.

Скангаль успел немало потрудиться. Его владения уже не были чистой копией Алабанти – там появились районы весьма различного вида, в том числе вдохновлённые разными уголками Длодвотраака. Не были они и в полной мере безжизненны: далёкие потомки изначально поселённых в коробку жуков сновали по улицам, проводя мелкие работы и осуществляя общий надзор, чтобы учёный мог не слишком распылять внимание. Наделять их полноценным разумом Скангаль поостерёгся, но тут вполне довольно уровня дрессированных собак и лошадей, за глаза хватит… И, разумеется, заросли. Хозяин города в который раз запросил общее количество стручков на данный момент, потом соотношение уникальности. Эх, маловато!.. Что ж, он с самого начала сознавал, что это будет главным недочётом плана, а придумать альтернативу лучше пока не удалось. Общее состояние экосистемы… удовлетворительное. Пожалуй, здесь стоит немного сгладить перепад атмосферного давления, а тут…

Его мысли прервал лёгкий стук в дверь.

Скангаль медленно повернул голову. Нечего и говорить, в стене слева не должно было быть никакой двери. А даже объявись она там, вела бы в третью камеру, которая нынче пустует. Однако же – в серой стене красовалась дверь из морёного дуба, с неудобной на вид ручкой, стилизованной под цветок, с наползающими друг на друга бронзовыми лепестками. Никаких характерных знаков, помечающих калитки в вотчину скитальцев. Что-то совершенно иное.

Не дожидаясь ответа, дверь приоткрылась наружу, и в камеру шагнул высокий, смуглый мужчина в застиранной майке, трениках и резиновых шлёпанцах на босу ногу. Подвижное, угловатое лицо было учёному совершенно незнакомо. Визитёр весело улыбался.

– Здравы будьте, друг профессор, – жизнерадостно поприветствовал он, закрывая за собою невозможный проём. Дубовая створка влилась обратно в серость штукатурки, словно никогда и не существовала, а гость вольготно пристроился на противоположной койке – тоже не существовавшей за мгновение до того; казалось, сама геометрия камеры неуловимо изменилась, чтобы гармонично вместить лишний элемент меблировки.

Учёный сморгнул, быстро перевёл взгляд на собственные руки: очень уж происходящее напоминало сон. Не то чтобы этот метод был сильно надёжнее, чем попытки ущипнуть себя… Вместо этого Скангаль быстро сверился со шкатулкой: в конце концов, это его собственное отражение и универсальный инструмент диагностики.

Нет, определённо не сон. Очередные странности Крайяноса.

– Боюсь, не имею чести быть знакомым, – ответил этноэзотерик, припоминая всё, что знает о призраках. Не мог ли это быть фольклорный Недотрога Юст, байку о котором он недавно услышал?..

– Меня зовут Эцтерей, – невозмутимо представился незнакомец и весело добавил: – Хотя, наверное, вы обо мне слышали как о Неукротимом.

Скангаль снова моргнул, теперь уже медленно. Это… и впрямь неожиданный поворот. А ещё, что греха таить, откровенно пугающий. Впервые с гостевого визита учёный сосредоточился на тюремной реальности более чем наполовину, позволив шкатулке отступить. Как бы ни успокаивало её присутствие, сейчас она далеко и ничем не поможет. Да и какой с неё прок против того, кого владыки даже не увидят, если он сам того не пожелает?.. Тут и куцые познания в магии ничего не дадут. Фокус, который прикончил келлеара, едва ли пригодится в такой ситуации, да и нет сейчас такой возможности – стражи изъяли не то что трость, но даже и запястную книжку… Короче говоря: полная безоружность и беспомощность. Виннего Скангаль мог с лёгкостью вообразить, как на затылке седеют новые волосы.

В конце концов, перед ним сидела легенда.

Персонаж страшных сказок. Самый прославленный юарид.

Проповедник Реснаморглиса.

Краем глаза учёный уловил движение. Дианора больше не спала. Химера была настороже, не сводила широко раскрытых глаз с гостя.

Чувствовала опасность.

– Спокойно-спокойно, – выставил перед собой ладони Эцтерей, продолжая обезоруживающе улыбаться. – Без паники, я так, просто побеседовать заглянул. Было по пути.

– Побеседовать? – осторожно переспросил профессор. – О чём?

Уточнять, что означает «по пути», он не рискнул.

– Обо всём и ни о чём, как это обычно бывает. – Неукротимый пожал плечами. – О жизни, смерти, судьбе, вечности, стоимости облигаций, урожае репы и прочих никчёмных вещах… Мне стало любопытно.

– Не могу сказать, что я эксперт в чём-то из перечисленного…

– Ой, да кто эксперт? Проверьте любого, и окажется, что он притворяется. Потыкаешь палочкой, а он и лопнет. – Эцтерей задумчиво поцокал языком. – Кровищи будет…

– Тогда понадеюсь, что в меня не станут тыкать палкой.

– А это уж как сложится по ходу разговора.

И это не угроза, понял Скангаль. Юарид ответил непринуждённо, практически бездумно, как о чём-то маловажном и по существу вторичном, вроде выбора десерта. Словно это был один из многих равновероятных сценариев, и гостя не слишком заботило, какой из них окажется правдой.

– Ой, говорю же, без паники. Мне просто стало интересно услышать: зачем?

– Что «зачем»? – Учёный всё больше терялся в этом непонятном разговоре.

– Зачем всё это? К чему вы здесь? – Неукротимый раскинул руки, обводя широким жестом окружение, и тут же продолжил: – Нет, я это не в каком-то абстрактно-философском смысле спрашиваю. Сугубо в конкретном. Которой лярвы вы тут расселись, друг профессор? Вот чего я не могу понять. В этой камере, если частно, и в этом городе, ежели чуть более общо.

Ощущение сна усилилось. К чему этот Эцтерей вообще ведёт?.. Конечно, он ратует за то, что называет «всеобщим освобождением», но едва ли он пришёл вытащить учёного из тюрьмы. Хотя, с другой стороны, он же сам обмолвился, что ему по дороге… Уж не является ли открытие темниц частью Реснаморглиса?..

– Всё ещё не уверен, что до конца понимаю вопрос.

– А ведь производите впечатление умного… Впрочем, да, в этом часть моего вопроса, и да, я сам всё кружу вокруг да около. – Смуглолицый вздохнул. – Нет, ну я просто всё понять не могу: на кой хрен вы всё это творите?.. Ну выдал себя Горностай, ну сложили вы одно с другим. Дальше-то какого фуа? Вот весь ваш квартет понятен, но не вы. Колдун тут корни пустил, ему деваться некуда. Прихвостень владык делает, что велено. Скульптор потешил любопытство да удрал вместе с прочими тараканами. А вы тут без году неделя. Вам этот городишко никаким боком. Как пришли, так и свалите к себе за границу. – Тут он снова вздохнул, но теперь, как показалось Скангалю, с оттенком мечтательности. – Так нет, сами принялись шерудить палкой в осином гнезде. Ладно, допустим, научный интерес, ещё могу понять… Но дальше-то что за чушь?

Эцтерей неверяще помотал головой и продолжил:

– Нет, ну то есть владыка в тюремной камере – это, что ни говори, смешно, мы всей толпой лежали. Но вы ведь это не затем, чтобы нас повеселить?

Ага. То есть юариды вдобавок знают про Город-в-Шкатулке. Скверно. Вероятно, чувствуют это так же, как сам Скангаль распознал в давешнем карлике владыку и был им распознан… А вот в случае с гостем его дивинация безмолвствовала. Человек человеком, на вид – обыкновенный неряшливый холостяк откуда-то с окраин Гдароана. Кабы не то, как он вошёл…

– Не затем, – согласился Скангаль, нимало не покривив душой.

– Ну а зачем тогда?! – поинтересовался Неукротимый с искренним недоумением. – Глупо ведь!

Профессор призадумался, что тут ответить. Ситуация с арестом действительно была дурацкой, как ни взгляни, но учёный сомневался, что дураком здесь себя выставил он один, и даже что сыграл в оркестре глупости первую скрипку. По сути, он вообще не видел другого достойного выхода из ситуации. Но Эцтерей явственно смотрел на ситуацию как-то иначе.

Хм. А вот и, пожалуй, дальнейшее направление диалога.

– Думаю, мы в принципе не очень понимаем друг друга, – констатировал Скангаль. – А потому, чтобы иметь возможность ответить на вопрос, задам встречный. Зачем вы это делаете?

– Нам тесно, – пожал плечами юарид. – Здесь, в Крайяносе.

Учёный не ожидал получить ответ вот так сразу. Тем более, как показалось, вполне искренний – хотя не стоит сбрасывать со счетов, насколько ловко эти создания умеют притворяться и втираться в доверие… Впрочем, искренние либо нет, но слова визитёра мало что поясняли.

– Тесно? Но разве в таком случае с появлением новых юаридов вам не станет ещё теснее?..

Возможно, всё это время он что-то неправильно понимал? Быть может, «всеобщее освобождение» означает нечто совершенно иное и никак не связано с рождением подобных чудовищ? Вот же конфуз выйдет, коли так…

– Не в том смысле тесно, – хохотнул гость. – Не мешаться друг другу мы как-то наловчились… И мешаться тоже, если захотим; не в том суть. Мы испытали всё, что Крайянос может предложить. Ну или почти всё. Нам уже мало. Хочется большего. Хочется идти дальше. Когда я освободился, то спалил отродье одного из владык – скатертью дорожка, поделом досталось твари, но это ведь только начало. В Ялан-Доре мы знатно прижгли седалище Джаямуну, пройди всё как надо – от него бы лишь воспоминание осталось. А представьте-ка, если освободится вся планета!

Учёный поперхнулся. Он совершенно не ожидал подобного скачка амбиций.

– Планета?..– переспросил он.

– Ну да. Раздуем, как говорится, пожар мировой революции. Нахрапом не получится, даже равнину не с полтычка получится охватить, но дальше, глядишь, пойдёт по нарастающей… и вот кого мы подпалим тогда…

Вот ведь… Кажется, теперь профессор действительно понял. Вот что стояло за всеми странными интригами и безумными зверствами. Вот ради чего провалившийся амбициозный план старались воплотить снова спустя столько веков. Какая цель могла объединить чудовищ, для которых не существует ничьей воли, кроме своей собственной. Мегаполис, судьбы его жителей и владык– всё это не задача, но лишь средства, ступеньки на пути к главному.

Свергнуть Норсайяка.

Или проще, чтобы поняли даже за разомкнутыми границами – свергнуть бога.

Взять штурмом сами небеса.

Амбиции. Жажда. Голод. Ненасытный, всепоглощающий голод… Совершенно внезапно учёного разобрал смех, и стоило огромных трудов не дать ему вырваться наружу. Подавив в зародыше нервное хихиканье, Скангаль пробормотал:

– Всё-таки демоны…

– Почему сразу «демоны»? – Кажется, Эцтерей немного даже обиделся. – Да я их на завтрак ем.

– Буквально? – не удержался профессор.

– Иногда буквально, – дёрнул плечом юарид. – Иногда не на завтрак.

– И как? Необычные ощущения какие-нибудь бывают?

Неукротимый поглядел на собеседника с новым интересом, склонив голову набок. Погрозил длинным пальцем:

– Экий вы затейливый, сюрприз на сюрпризе… Да, вкус у них своеобразный, беспокойный такой. Ну так я и сам беспокойный. Просто так Неукротимым не назовут.

Скангаль кивнул – не то соглашаясь со словами собеседника, не то каким-то собственным мыслям.

– Но отвлеклись мы, друг профессор. На ваш вопрос я ответил? Так ответьте и вы на мой. Какая вам польза сидеть в этой камере?

– Польза? Даже мой отец, хоть и был купцом до мозга костей, не всё мерил пользой.

– Вот я и говорю – глупо, – посетовал Эцтерей. – А если нет пользы – так и зачем? Вам так хотелось сюда попасть?

– Вообще не хотелось.

– Ну так и к чему? Хочешь – иди. Не хочешь – не иди. Как будто та троица могла вас заставить! Нет у них над вами власти. Вы сами сейчас – власть, пускай даже над своей коробочкой. Вы могли их послать далеко и надолго и пойти своей дорогой. И Переправу тоже могли послать, ещё раньше, и перебраться куда-нибудь, куда мы доберёмся ещё нескоро.

– И кем бы я после этого был?

Юарид задумчиво почесал подбородок:

– Разумным человеком? И к тому же живым?

– А те, кто остался здесь?

– А какое вам до них дело?

Собеседники помолчали, глядя друг на друга.

– Так, синьор Эцтерей, давайте посмотрим, правильно ли я вас понимаю. По-вашему, узнав, что Длодвотрааку грозит катастрофа, в которой могут быть сотни и тысячи жертв, я должен был пройти мимо просто потому, что это не мой город?

– Ну да. – Неукротимый пожал плечами, словно речь шла о чём-то само собой разумеющемся. – Для вас тут все чужие, пара случайных знакомцев не в счёт. Проводить ваши изыскания можно где угодно. В дикоземье теперь не помрёте, у вас кереметь за плечами. Никто вам не нужен. Так и к чему?

– С этим я бы, положим, поспорил… А вам, значит, не нужен никто?

– Конечно. Зачем? Я полностью свободен.

– А Реснаморглис тоже строите в одиночку?

– Инструменты. – Визитёр небрежно махнул рукой. – Иногда проще не делать самому, а переложить на другого. Если он будет думать, что сам этого хочет – тем лучше.

Свобода, подумал учёный. Есть, значит, и такое понимание свободы – когда тебе никто не нужен, и ты не нужен никому. Когда обрублены все связи, соединяющие тебя с миром: родственные, дружеские, рабочие… любые. Когда кругом нет личностей – только подручные орудия. Когда правила любых взаимоотношений – законы, вежливость, такт – отброшены, как никчёмные ограничения, и извлекаются из сундука только как очередной инструмент, полезный в данной конкретной ситуации…

Тупик, констатировал Скангаль. С культурной точки зрения это тупик. Нам не довольно лишь того мира, что всегда сопутствует под сводами черепа; мы думаем бумагой, пером и знаками, символы соединяют нас с другими людьми и с миром вокруг. Через культуру мы приумножаем и распространяем самих себя. Преображаем мир и преображаемся сами, непрерывно взаимодействуя со всем окружающим. Участвуем в со-творении.

Обдери это всё, да или даже большую часть, оставь от индивида лишь кровоточащую основу – естественно, даже если он искренне возрадуется тому, что его больше не стесняет кожа, то всё равно не сможет полностью игнорировать невосполнимую утрату.

Вам тесно? Нет, вам одиноко.

Необязательно даже тосковать о ком-то другом – вам недостаёт простой осмысленности.

Ты спрашиваешь о значении моих поступков, Неукротимый? А где смысл в твоей свободе?

– Что ж, будем считать, что я понял вашу точку зрения, – констатировал этноэзотерик. – Что, впрочем, не значит, что я её принял. В конце концов, свобода предполагает выбор, не так ли? Порой мы выбираем не себя, а других.

Говоря это, Скангаль видел перед внутренним взором картины в рамах. Картины всеобщего счастья, радости и благополучия, созданные буквальным образом самозабвенно, в которых художница расточила самоё себя, едва ли не без остатка.

Нея Скангаль, урождённая Ангалат, сделала свой выбор.

Сделал его и Виннего.

– Выбор других… – вздохнул Эцтерей. С иронией и лёгкой досадой. – Вот из-за таких рассуждений считанные единицы за всю историю Крайяноса достигли освобождения.

– А разве возможна свобода, если правильный выбор всегда и недвусмысленно один?

Неукротимый хмыкнул, на сей раз с некоторым уважением.

– И то верно. Хотя эта ваша привычка отвечать вопросом на вопрос… Ручаюсь, студенты никогда вас не любили.

– «Ты волен спрашивать, а я – уходить от ответа», – процитировал Скангаль. – «Это ли не знак, что мы оба свободны?»

Гость расхохотался.

– Ну ладно, здравы будьте, друг профессор. – И юарид неспешно поднялся, выпрямившись во весь свой немалый рост.

– Уходите?

– Ну да. А что мне тут торчать? С вами поговорил, пора дело делать. Сидите дальше, здесь вы не мешаетесь. Да и коли выйдете… Что с того? Ну несогласны вы с нами, так что поделать? Реснаморглис вам всё равно не остановить. Ну а если вдруг станете очень сильно путаться под ногами…

Эцтерей вдруг извлёк откуда-то кинжал и продемонстрировал учёному. Тот вздрогнул, помимо воли придвинувшись к стене. Рукоять была металлической, но лезвие… его профессор не столько видел, сколько слышал. Клинок состоял из тонкого, словно бы комариного звона, истаивавшего к острию, перерастающего в ультразвуковой писк, и Скангаль отчего-то не сомневался, что вблизи он с лёгкостью вспарывает плоть, вовсе не ограничиваясь барабанными перепонками.

– Хороший ножик, да? – осклабился юарид. Кажется, в его словах промелькнула подлинная нежность. В другой обстановке учёный призадумался бы о том, что даже «освобождённые» могут видеть в определённых вещах какую-то символическую ценность… Но ситуация, прямо скажем, не располагала. – Вы хоть и владыка, но чахленький, номинальный. С вас и такого должно хватить, а не хватит, так хоть поуродует до полной инвалидности… ну это ещё хуже будет. Уловили?

Этноэзотерик молча кивнул.

– Вот и славненько.

Неукротимый развернулся и пошёл прочь. В полном соответствии с громким прозвищем, тюремная дверь не стала для него преградой – он прошёл сквозь неё, как воду. Скангаль отстранённо заметил, что камера успела принять прежний вид.

Что ж. Кажется, времени практически не осталось, а ведь выпускают его только послезавтра. Вполне можно предположить, что к этому времени выпускать будет некому… а может, и некого, зависит от того, как именно будут развиваться события. Нужно…

Не успев завершить мысль, Скангаль вдруг закашлялся, согнувшись пополам. Пол испятнала мокрота… пополам с кровью. Левое лёгкое горело огнём. Новая вспышка, теперь уже в правом боку, ближе к тазу. Скрутившись всем телом, неудачно дёрнувшись, учёный свалился с койки, шлёпнулся на пол. Сгруппироваться он не успел, приземлился неудачно, но боли даже не заметил.

Где-то далеко и в то же время близко, совсем рядом, жёг, язвил, отрицал золотой огонь.

Опалил владения учёного, а значит, и его самого.

В камере напротив заходилась криком Дианора.

– Как, уже началось и даже до вас дошло? – Эцтерей снова был в камере, должно быть, его заинтересовал шум. Перед глазами расплывались едких цветов круги, в поле зрения всё мерцало, но можно было не сомневаться, что юарид смотрит на него с позабавленным любопытством, как на перевёрнутого жука. – Раненько… Эх, жаль, посмотреть некогда, дела ждут. Эдак вас долго корёжить будет. Добить, чтоб не мучились?

Скангаль не смог бы ответить, даже если хотел. Огонь очередного освобождения мазнул по шкатулке. Пальцы на ногах на миг окунулись в крутой кипяток.

В ладони Неукротимого снова возникло лезвие из звука.

– Будем считать, что молчание – знак согласия.

***

Насвистывая, Эцтерей Юкражатис вышел из камеры и зашагал вглубь коридора, не обращая внимания на звериные вопли за спиной. Забавная вышла беседа, хоть и бестолковая. Удивительно всё-таки, до какой степени даже самые умные и образованные порой полнятся ложными мнениями и убеждениями. Сколько ловушек расставляет мир на пути личности…

Что ж, время пришло, пора подпустить на улицы ещё немножко хаоса, всколыхнуть и эту часть города. Аенарий слишком застоялся. Так привык балансировать с чайником на голове, что уже практически и не замечает. Но если заставить его перераспределить концентрацию, принудить уворачиваться от одного летящего камня… другого… третьего…

Тут уж не до чайника станет.

Как это сделать, даже думать особо не пришлось. Всех, кто не вписывается в шаткое равновесие, местные без особых раздумий запирают в одном месте. Сорви с него замки – пожалуйста, вот и готов внутренний кризис в дополнение к внешнему. Маргиналы, асоциалы, убийцы и чернокнижники. Ровно та публика, на которую рассчитывает Эцтерей. Негоже им томиться в четырёх стенах, когда в город пришло самое веселье. Сперва нужно лишь разобраться с одной докукой…

– Ну где ты там, Недотрога… – вкрадчиво пропел он, ощупывая невидимые складки и изгибы на своём пути.

Призрак-тюремщик был где-то здесь, но в руки пока не давался. За десятилетия ушлый нежилец сроднился со своими катакомбами, стал чем-то сродни мелкого владыки, властного отмыкать и замыкать границы. Ни один заключённый не мог уйти отсюда без ведома и разрешения Юста, и для замыслов Неукротимого сторожевой беспокойник был помехой.

Естественно, какая-то жалкая нежить, пусть даже и в своём логове, юариду не ровня. Эцтерей это понимал, но понимал и Недотрога, а потому, в полном соответствии со своим прозвищем, в руки старательно не давался. Прятался, мельтешил, уходил. Уж он-то, как никто, выучил все отнорки и закоулки этой тюрьмы, каждый прикроватный тайник, каждую трещинку в кафеле, все до единой разбитые надежды, протухшие сны и полузабытые воображаемые миры. Играть в прятки в этой свалке запертых возможностей и выгоревших шансов можно было бесконечно.

Но это если по правилам. Юариды предпочитают жульничать. Беспощадная уборщица с тысячей рук, Юкражатис перетряхивал залежи хлама, вспарывал стопки слежавшихся иллюзий, выворачивал наизнанку само пространство, истинное и мнимое. Камеры и коридоры менялись местами, замки и запоры переставали существовать, пленники вдруг оказывались с другой стороны решётки и недоверчиво оглядывались по сторонам, ожидая, что незримая рука вдруг схватит их за шкирку и снова потянет в постылый угол, а Неукротимый продолжал своё шествие, оставляя добыче всё меньше места.

– Не уйдёшь ведь, сам знаешь, что не уйдёшь… – с улыбкой приговаривал он.

Само собой. Некуда было идти Юсту Недотроге, иначе давно бы он отсюда ушёл. Тюрьма была его домом, крепостью, родиной и религией. То немногое, что оставалось в нём человеческого, давно почило вечным сном, оставив место лишь слепой преданности. И теперь бледная тень, в которой ничего не осталось от нервного студента, не понимавшего, что от него хотят, и прикончившего восьмерых в порядке самообороны от когнитивного диссонанса, и в которой было всего ничего от пожизненного сидельца, ставшего умудрённым тюремщиком, заполошно металась, не зная, что делать в такой ситуации. Нужно не пустить этого… и вот этого… и вон ту… да стой же, куда прёшь!.. и при этом юлить, уходить, ускользать от страшного серого чужака, который хочет положить конец самому Юсту и всему, чего он добился!

Мертвец лез всё глубже, туда, где истончается сам Крайянос, где уже нет места для живых, зато самое место таким, как он… Нет уж, голубчик, раньше надо было думать. Перешёл бы сразу – сейчас избавил бы нас обоих от кучи хлопот. А теперь… Цепкая рука – или её продолжение, невидимое в обычных координатах – ухватила бледного беглеца, и Эцтерей решительно разорвал его надвое.

А вместе с ним треснула по шву сама реальность.

Ощущение было такое, словно наступил на нарисованную посреди пола яму и вдруг обнаружил, что она настоящая. Неожиданно для себя юарид обнаружил, что вместо ошмётков тени держит в руках края дыры – и они с силой расходятся в стороны, ускользая из хватки! И вот уже не разрыв в его руках, а сам он падает в образовавшуюся прореху, само бытие уходит из-под ног. Миг дезориентации, полёт вникуда…

Юкражатис мотнул головой, огляделся. Померещилось? Нет уж: юаридам никогда ничего не кажется, они свободны от подобных иллюзий. Что бы ни случилось, оно имело место на самом деле. Тем не менее, это всё ещё тот же самый коридор… действительно ли? В этой камере был заключённый. В этой тоже. Неукротимый их не выпускал, но клетки успели опустеть.

И ещё он не слышит отзвуков пожарищ. Не чувствует других юаридов: старых и только что рождающихся. Не чувствует вообще ничего, словно куда-то пропал весь Крайянос. Остались только два ряда пустых камер, бесконечно тянущихся в обе стороны. Так, что бы здесь ни происходило – это выглядит худо… Эцтерей вытащил нож, позволил облику поплыть, перебирая возможности, потенциальные формы и способности. Он на своём опыте убедился: из любой ситуации есть выход, а коли нет, его можно проделать самостоятельно.

Щелчок. Все до единой камеры открылись.

Из дверей полился густой серый туман.

Глава 10

Тощая полосатая кошка выгнула спину и издала утробный мяв. Никакой видимой причины к этому не было, но кто сказал, будто причина всегда должна быть видна нашим близоруким глазам? Настороженно поведя ухом и пошевелив усами, хищница потрусила вдоль стены переулка. Запрыгнула на груду картонных коробок, догнивающую между домами невесть с каких времён, воровато огляделась, истончилась пуще прежнего и прошмыгнула в малозаметную щель, только облезлый хвост мелькнул. Приди кому в голову разобрать кучу мусора, беглянки он бы не нашёл.

Животное исчезло бесследно.

Скрытый город. Иной Гуд-шар-ан, потаённый Ирикалаг. О его существовании Старик знал давно. Ещё Агуду, да смилуются над душой его Нунгалене, один из последних жрецов Асарлухи, говаривал: «Следи за кошкой. Она сродни духам и знает как дороги живых, так и дороги мёртвых. Нам, стерегущим город от бесов, это незаменимо, но и вам, пастырям павших, не вредно бы знать». И слежка дала свои плоды. Мудрые выяснили, что в городе есть места, где тварный мир истончается, и совершенное изделие богов уступает место их сырой глине. Безвидной пропасти Абзу, где вверху не названо небо и твердь внизу безымянна, ибо и не является в сущности твердью, как и небо в полной мере не является небом… Земля скрытого города нечиста, небосвод тёмен, и сияние Ануннаков не проникает туда, не озаряет бесформенную мглу.

Тень города всё равно чтили. В конце концов, Абзу – вотчина Энки, праотца-Козерога. Нельзя не чтить кладезь и первоисток всего сущего. В преддверии бездны заложили храм, и он продержался ещё какое-то время после того, как Шулмешарраду захватил Право и учинил бойню жрецов: десница царя не простёрлась в Туман, и уцелевшие священнослужители какое-то время ютились там, но преемников в Гуд-шар-ане себе так и не нашли, и святыня, подобно остальным, угасла. Про скрытый город постепенно позабыли, оставили его на откуп безымянным образам, что выползают порой из глубины, рыщут по берегам Творения и уходят обратно, не рискуя слишком приближаться к овеществлённой богами тверди.

Не вспомнил бы про него и Ушумгаль, когда бы не щедрый, поистине царский дар государя подземелий. Ныне приспел срок им воспользоваться. Теперь он знает Длодвотраак, как некогда знал исчезнувший родной город; ведом ему и следующий ход старинного врага. Воистину велика мудрость Ур-Ишан-Азарила.

– Спасибо за наставления, господин мой, – старый жрец в последний раз поклонился провожатому. – Поистине не оставляешь ты детей своих.

– Довольно славословий, Ветхий, – спокойно попросил деревянный посланец. – Не мешкай же и следуй предначертанному.

И в самом деле, чего добьёшься промедлением? Беглая рабыня лишь делает вид, что спит; от долга не уйдёшь, как ни старайся. Уже не теряя времени, Старик направился туда, где сгинула кошка, к невзрачной груде отбросов, глядя на неё так, как учили некогда Ишаррум и Тукульти-Син, тем взглядом, который различает священное, дремлющий в храмовой утвари и идолах огонь ллаарны.

Сейчас, однако, он высматривал не свет, а темноту; не святыню, но скверну – язву, прореху в мировом порядке. Рану сродни той, что он носил в собственной душе, связующую мир жизни живой со страной без возврата – и всё же иную. Даже мудрейшие из богословов не брались объяснить во всех тонкостях, чем схожи и чем различны Кур и преддверие Абзу – оба залегают ниже сущего, поди различи их! А Ушумгаль, пусть и сделался с годами верховным жрецом, никогда не числил себя искушённым знатоком и тем паче великим мудрецом. Слаб, глуп и невежествен, он поступал, как заповедано – и чего же больше? Не в этом ли удел человеческий?

Прореха сыскалась без труда. Они неизменно таились в подобных местах, вдали от нахоженных троп, шумных толп и любопытных взглядов: на узких пустынных улочках, в глухих тупиках, на заднем дворе брошенного дома, на дне выгребной ямы, в подвалах и на чердаках; там, где редко бывают люди, где всевластие грызунов, насекомых и ночных птиц. Между обжитыми пространствами, в закоулках, куда редко падает чей-то взор: в слепом пятне города скрываются узкие щели, ведущие в Иное.

Шаг. Другой. Третий. Стены побледнели. Выцвели. Отдалились. Мутное пятно над коробками, которое непосвящённый едва различил бы, приблизилось, выросло, застило весь взор мутной пеленой. Старик уже не видел, куда идёт, не чувствовал почвы у себя под ногами. Только мельтешение бесформенных белёсых хлопьев и тяжкий, промозглый холод. Отдалились, сгинули звуки великого города: только гром собственной крови в ушах. Подобное бывает, когда вот-вот сомлеешь, лишишься сознания…

Четвёртый шаг привёл его в место, которое теперь называлось Туманным Кварталом.

***

Освобождённый философ смотрел вслед старому жрецу: как он отдаляется, расплывается, исчезает. Выждал для верности ещё несколько мгновений. Всё. Дело сделано. По Длодвотрааку пущена последняя Перемена, и будь, что будет. Как ни разыграйся события после, юариду хотелось оказаться как можно дальше от Переправы.

Перемены наконец отпустили краешек эфемерных поводьев, чувствуя, как пятая часть надземного города неуловимо, но фундаментально изменяется. Струна, натянутая столько времени, наконец ослабла, издав болезненный, но в то же время полный облегчения аккорд. Наследие Тысячеликого Волка покинуло руки его убийцы и более не принадлежит никому. Отныне град Забвения не обязан оставаться столь же забытым. Теперь это такая же часть дикоземья, как прочие, и любой, кому хватит дерзости и силы, сумеет возгласить её своей. Интересно, как скоро это произойдёт? В конце концов, местные ведь так и не заметили до сих пор, что эта земля не отдаёт своих мёртвых…

Огонь присутствия, позволивший так ловко обмануть набожного старика, угас внутри фальшивой статуи постового. А следом и она сама исчезла, разлетелась на тысячи крохотных частиц, роем взмыла в небо, где соединилась с несколькими такими же. Проникая собою воздух и взвешенную пыль, водяные пары и выхлопные газы, Перемены интерферировали сами с собой, суммируя опыт из разных уголков города. Да. Да, должно хватить. Неукротимый направляется в тюрьму. Ветхий об этом знает – и не имеет никаких поводов сомневаться, ведь он уверен, что получил это знание непосредственно из уст бога. История раздёргана так, что синхронность почти наверняка столкнёт этих двоих вместе. А для надёжности одна из Перемен побывала на недавнем собрании юаридов и подбросила вопрос о поведении одного из заключённых, того, кто сам докопался до приготовлений к Реснаморглису… Вопрос, в сущности, тривиальный, но мало кто из освобождённых столь же интересуется психологией простых смертных. Перемены не сомневались, что перед предложенным искушением Эцтерею не устоять.

Философ выгнулся над мегаполисом незримой радугой. Длодвотраак был громом и смрадом в той же мере, в какой был тонкой мелодией и изысканным ароматом; выверенная геометрия архитектуры соседствовала с атомарным хаосом горожан. Мириады паттернов выстраивались на мгновение и разрушались вновь, раз за разом очерчивая силовые линии и слабины, места будущих сколов и разрывов. Река истории шумела, суля скорый выход из берегов.

Перемены сохранили в себе этот образ – пороговый, неустойчивый, чреватый сотней возможностей, самая вероятная из которых только что перестала быть таковой. Какие шансы устремятся в прореху? Какие метаморфозы претерпит Переправа, и сохранится ли вообще?

Однажды они это узнают. А пока… что там у нас происходит в восточном Багале? Давно не случалось проверить…

***

Первым, что увидел Ушумгаль, когда зрение прояснилось, была кошка. Та осуждающе зашипела, недовольная, что кто-то обнаружил её укрытие, и поспешно удрала.

До появления Старика беглянка сидела в углу, образованном двумя покосившимися картонными перегородками в полтора человеческих роста. Подобные неустойчивые стенки из фанеры, картона и шпона громоздились со всех сторон, словно давешняя груда рухляди вдруг выросла во все стороны и неуклюже притворилась домом. В качестве потолка над головой были натянуты выцветшие театральные афиши разного размера. Зазоров и просветов между ними было достаточно, чтобы в странную хибарку проникал тусклый свет.

Качая головой, жрец принялся осторожно искать выход. Двигаться приходилось наугад, без малейшего представления, не обнаружится ли за очередным углом тупик. Старик тщился никого и ничего не потревожить, но один раз всё-таки сбил на пол одну из перегородок, и с той стороны на него свирепо завопила препоясанная мечом галка. Пробормотав извинения и кое-как пристроив опрокинутую стенку на место, Ушумгаль поспешил покинуть место происшествия, а заодно по возможности и весь мусорный городок.

Жрец снова наудачу свернул, бурые стены наконец расступились, и путник вышел под открытое небо. Или под его мрачное подобие, где твёрдые, дымные и текучие слои внахлёст лежали друг на друге, словно днище давно немытой перевёрнутой чаши. Как чаша смыкается с окоёмом, было не видать: даже дальний конец широкой площади, приютившей картонный домишко, терялся в густом тумане. По бокам громады серых зданий таращились затянутыми паутиной окнами, по правую руку соединявший вершины двух башен арочный мост обрушился посредине, казался перебитым хребтом.

Ушумгаль ещё чувствовал тут присутствие, знал, что место это хранимо, но не давал себе обмануться: здесь уже не калам и даже не эден, практически даже вовсе не Крайянос. Здесь преддверие Кура, и, сделав неверный шаг, ты уже никогда не вернёшься назад. Здесь не творение богов, но отходы, не пошедшие у мастера в дело. От этого понимания Ветхий с ног до головы покрывался гусиной кожей. Касаться таких вещей не по чину смертному…

Наверняка собравшиеся вокруг тоже это понимали, но старались всячески заглушить своё знание. От края до края площадь была сплошь заставлена шатрами, палатками, кибитками, киосками и боги ведают чем ещё. Яркие краски, пёстрые узоры, зазывные надписи – на каждом углу старались так или иначе блеснуть Ме, проявиться, рассеять тусклую монотонность.Всюду горели электрические фонари, масляные лампы, светящиеся письмена или попросту костры, бросая на темень запустения тёплые оранжевые отсветы. Как и многие другие уголки Туманного Квартала, этот облюбовали скитальцы – и спокойно занимались делом, мало заботясь об остальном Крайяносе.

На Старика никто не обращал внимания. Просто ещё один человек, эка невидаль. Самому Ушумгалю труднее было сохранять невозмутимость – даже после стольких веков, даже после Ялан-Дора, Хай-Шу и Длодвотраака. Здесь, где собирались не потомки случайно пересёкших разомкнутые границы, но опытные путешественники и торговцы, всё ощущалось совершенно… иначе. Кто-то продавал живые татуировки, показывающие точное время и карту окрестностей для любого уголка вселенной. Колосс, похожий одновременно на жука и здание, обменивал выращенную в собственном брюхе мебель на пушнину и скальпы. Несколько путников с блаженным видом сидели в чаше неработающего фонтана, слушая доносящуюся из ниоткуда песню; из ушей у них струилась кровь. Целый прилавок был заставлен колбами, бутылями и банками с заспиртованными зародышами; продавец сам сильно напоминал протухшего младенца, усеянного еловыми иголками. Изящная пернатая девушка по соседству продавала цветы – красочные букеты и живые растения в горшках. Её товар распространял во все стороны тропическое благоухание. Улыбчивый узкоглазый старичок выставлял на продажу множество белоснежных цилиндров, на вид совершенно одинаковых. Следующий торговец, смуглый и костлявый, ловко жонглировал сразу тремя прозрачными сферами, несмотря на то, что у него была всего одна растущая из груди рука. Это были лишь те, мимо кого проходил жрец, а торговые ряды продолжались во все стороны, куда ни кинь взгляд…

Старик велел себе не отвлекаться. Сейчас ему нужно уйти как можно дальше, в необжитые части Квартала, туда, где Абзу и сущее соприкасаются особенно тесно. Спросить дорогу не у кого – здесь не любят вспоминать об опасном соседстве, и тот, кто сам ищет его, не найдёт у скитальцев понимания. Впрочем, тут есть надёжный ориентир… Жрец повертел головой, вглядываясь в слоистую муть, заменявшую здесь небо. Не без труда, но он различил в отдалении лунный свет и тень перевёрнутой башни – практически прямо у себя за спиной. Стало быть, он и так вошёл где-то на краю и движется в правильном направлении; вот и отлично.

– Распродажа богов! – ворвался в его мысли грудной голос. – Акция! Два громовержца по цене одного!

Вздрогнув, Ушумгаль повернул голову. Бледная женщина с каскадом чёрных волос, составлявшим, как кажется, единственное её одеяние, восседала в окружении нескольких столиков, загромождённых разновеликими идолами – деревянными, каменными, металлическими, костяными; одни были сработаны грубо, с едва намеченными чертами, другие потрясали пугающе жизнеподобной отделкой: звери, люди, какие-то невероятные химеры… Внимание Старика, однако, привлекло не это, но то, что в каждой второй статуэтке дремало пламя меламму, сияние истинной святости. Такие вполне могут обеспечить и гром, и молнию, и потоп, и казнь саранчи. Интересно, эта дикарка хоть понимает, что поистине играет с огнём?..

Словно услышав его мысли, черноволосая лениво повернулась, с улыбкой поймала его взгляд. Ветхий помимо воли отшатнулся, разглядев, как сквозь личину проступает совсем иной образ, крылатый, с птичьими лапами, с туго скрученными под кожей кольцами ядовитого света. Да уж, эта лилиту хорошо понимает, что делает, и упивается собственной наглостью… Подумать только, тысячу лет ни одной не видел, а то и больше. Откуда только взялась? Да ещё и здесь, в присутствии Итимшука… очеловечилась, презрев былую природу? Или настолько преисполнилась сил, что теперь ничьё Право ей не указ?! Отгоняя ледяной трепет, порождённый последней мыслью, жрец поспешил удалиться от богохульницы и её нечестивого товара.

Дальше он уже не оборачивался на зазывные крики и странные зрелища, следил только, чтобы никому не помешать, не попасться под ноги – тем паче что случались тут и такие великаны, что расплющили бы его единым пальцем босой ноги. К концу площади торг поредел, хотя и не прекратился всецело; Старик наугад свернул в кажущийся наименее востребованным переулок и засеменил дальше. Прохожие делались всё реже и наконец перестали попадаться совсем. Редели и мельчали дома, попутно всё менее напоминая своими очертаниями архитектуру Длодвотраака; в какой-то момент жрец понял, что идёт между гигантских надгробных плит, каждая из которых увенчана циферблатом. Часы шли вразнобой, не всегда даже в нужную сторону. Среди надгробий пластами прокисшего творога лежал туман, Ушумгаль шёл туда, где их было больше, где всё сливалось в однородную млечную муть. В какой-то момент пришлось обходить громадную ямину – земля просела, заполнилась тёмной зловонной жижей, в которой колыхались какие-то длинные гнусные пузыри. Старик понял, что его назначение близко.

Бесформенные не-дома вокруг теперь оплывали, как свечи. С вершины одного сорвался кусок, растаял в воздухе, растёкся маслянистыми клубами. По соседству из марева соткалась кривоватая колонна с капителью неправильной формы, поросшей гнилыми зубами. Ноги вязли в земле, а может, в воде, а может, в том самом тумане, который чем дальше, тем больше заполнял собою всё, являл свою тайную суть единственной материи, составляющей этот Квартал.

– Нарушение. Нарушение.

Откуда-то из мглы наперерез Ушумгалю выехал металлический конус по пояс ему высотой, испещрённый какими-то выступами и впадинами. Машина сфокусировала на нём единственный круглый глаз и продолжила гудеть:

– Вы входите в опасную зону. Просьба последовать назад. Повторяю, просьба последовать назад. Нарушение. Нарушение. Вы входите в опасную зону. Просьба последовать назад. При отказе санкционировано применение силы.

Ну конечно. Наивно было бы думать, что скитальцы оставят границы без охраны. Безумный мудрец из перевёрнутой башни не пустит никакой погани снаружи, но среди странников по мирам всегда хватает авантюристов и просто дураков, готовых потыкать палочкой изнутри, подразнить дикое зверьё за забором. Не задумываясь о том, что, даже если отродье той стороны не сможет проникнуть сюда, оно более чем способно уволочь за собой… Вот от таких межеумков и поставили стражу. Видать, границу не один такой защитник дозором обходит. Надо же, и говорит-то как… Жрецу сперва померещилось, что он слышит эме-гир, но нет, много ли сейчас знатоков старого языка, тем более за разомкнутыми границами? Речь железки каким-то образом была понятна сразу, без перевода, любому слышащему.

Ушумгаль вздохнул. Жаль портить полезную в сущности машину, да ещё потребовавшую стольких трудов. Прости, доблестный железный страж, в этот раз тебе попался не только слишком упрямый, но и слишком опасный межеумок. Лысый осёл приносит извинения. Это не твоя вина.

…Оставив позади проржавелый искорёженный остов, Старик углубился дальше в туман. Приоткрытая дверь внутри не захотела больше закрываться, и яд небытия медленно сочился наружу, смешиваясь с местными миазмами, да и те взамен проникали внутрь, исподволь подтачивая память и разумение путника. Жрецу казалось, что он постепенно истаивает, размывается, что бренная плоть уступает место неосязаемому привидению. Все ориентиры пропали из виду, и стало невозможно понять, движется ли он на самом деле или же топчется на одном месте. Что-то неладное стало твориться и со временем: сколько он уже бредёт сквозь эту муть? Несколько минут – или не первый год? Туман клубился, переливался, шептал, бормотал, переговаривался на разные голоса. Среди них Ушумгаль слышал свой собственный; другие же были ему совершенно незнакомы. Отброшенные вероятности, отголоски несбывшихся встреч, непрожитых жизней.

– Шаккангаль? – Имя в честь бога пастырей и стад? Ужели, после стольких веков, земляк?

– Нет, Скангаль. Виннего Скангаль да Алабанти, профессор Вольного университета…

…университетская зала содрогается от аплодисментов.

– Прекрасная лекция, господин Ушумгаль, – говорит мужчина с железной десницей. – Для нас это большая честь. Подумать только, непосредственный свидетель…

– Я лишь исполнял волю государя подземелий.

– Как и мы все, как и мы все… И всё же, град Забвения! Наш факультет с момента основания бился над этой загадкой…

– Отгадай загадку! Отгадай загадку!

Юные послушники галдят, гомонят, носятся по всему двору, радуясь, что сегодняшние занятия закончились. Проходя мимо, Старик видит на извёстке стены свежую клинопись: «Бильгамес – глиномес!» Вот же негодники, ничего святого для шантрапы нет…

Туман вдруг отступил, или же сгустился, сменил форму, прикинулся чем-то твёрдым: теперь вокруг руины, груды сырцового кирпича, готовые, кажется, рассыпаться в прах от малейшего толчка, ибо здесь, вдали от обыкновенного хода перемен и круговорота светил, они и без того продержались куда дольше отпущенного им срока… Кряхтя, жрец поднимает из-под ног осколок глиняной таблички, вчитывается в древние знаки, опускает на место. Тот не спешит растворяться, и старый храм вокруг остаётся последним памятником черноголовым и их вере. За проломом в храмовой стене нет ничего. Земля и небо сливаются в общую безвидность, где теряют смысл и даль, и близь, позавчера и послезавтра.

Ветхий прикрыл глаза, несколько раз вдохнул и выдохнул. Не так уж важно, подлинное ли это святилище, или же гной небытия слепил это подобие из его собственных воспоминаний и ожиданий. Главное, он наконец пришёл. Стоит на пороге Бездны, в руинах лишь немногим младше себя самого, помнящих изначальную речь черноголовых и свершение обрядов-гарза. Где восстанавливать миропорядок, как не здесь?

Пропасть, которая была ничем и всем, ждала. Слушала. С ключом, полученным от государя подземелий, Ушумгаль мог бы свободно черпать оттуда горстями, придавая извлечённому любую желаемую форму, уподобившись в этом всесильным богам, но негоже так поступать. Смертным должно знать своё место – и проявлять к святыням должное уважение. Стоило бы принести здесь по всем правилам жертву, но Старик боялся, что у него нет на это времени. Найти и выкупить подходящее животное, произвести все подобающие ритуалы… Нет, в эту тяжкую минуту придётся обойтись без даров – ограничиться лишь словами мольбы.

И дряхлый жрец заговорил, сперва тихо, но всё возвышая и возвышая голос:

– Великий властитель, предводитель богов, славный, превыше небесного свода, великий властитель, неподвижней земли, как небеса и земля, ты вознесён. Как пошёл, властитель, против вражьей земли, славный, не женской порождённый утробой. Есть ли что в глубине, что тебе недоступно? Есть ли что в глубине, что тебе неподвластно? На земле и в пучине что тебе неподвластно? Скалы ты низвергаешь, вырываешь ты травы; великий, в своём величьи богов погибелью ты поразил, небесные боги становятся в строй твой, земные боги встают на твой зов, Ануннаки склоняются ниц пред тобой, козла с шестью головами в горах ты убил; скалы в горах ты раздробляешь, зуб ядовитый в пустыне небес ты исторг. Вблизи кричишь ты – убиваешь ты ближних, вдали кричишь ты – убиваешь ты дальних, в долинах кричишь ты – наполняешь их кровью, в домах ты кричишь – обращаешь их в прах!..

***

В «Жжёной Шельме» было как всегда: негусто, да вкусно. Максимум веселья при минимуме посетителей. В этом крохотном клубе по интересам все давно друг друга знали, хотя временами и не виделись на протяжении многих лет (впрочем, скитальцы быстро отучаются мерить время настолько локальной, произвольной и в целом бессмысленной категорией). В отличие от «Звадкзащицкоза», готового приютить всех и каждого, здесь собирались преимущественно люди – и если порыться в прошлом каждого, там рано или поздно обнаружатся маленький приморский городок с названием на букву «Т», трёхмачтовый парусник и похищение старинной трубки с мундштуком из моржового клыка. Правда, это были разные городки и парусники, в разных временах и пространствах, зато трубка была та же самая, и что с ней в конечном итоге стало, «шельмецы» пытались выяснить до сих пор, с переменным успехом.

– И вот представляешь, тут-то мне это мурло и говорит… – с оттяжкой повествовал Шкип, почёсывая когда-то рыжие, а теперь наполовину седые бакенбарды: – «Так это был нарвал». Представляешь?

Фармацевт вытаращился на него:

– Нарвал?!

– Нарвал.

Запрокинув голову, Фармацевт расхохотался:

– Твою ж мать! И это после всего переполоха… – Тут он посмурнел, нахлобучил поглубже зелёную шляпу. – Но это что же получается, опять красная сельдь?

– Получается.

– Итого когда мы в последний раз брали настоящий след?.. На позапрошлом заседании, когда Беттани занесло чуть ли не в Ауперступхо?

– Выходит, так. Хотя заметил, как давно Колченогого не было? Зуб даю, что-то нарыл. Сам знаешь, у него нюх волчий, а упрямство баранье. Глядишь, ещё прихромает с новостями.

– Лёгкой ему дороги.

– Будь к нему Путидайон добр.

Чокнулись. Выпить, однако, не успели – замерли на середине движения, услышав негромкое, но отчётливое «ой-ёй-ёй». Когда голос подаёт Ушастик, да ещё таким тоном, тут всяко не до веселья.

– Что неладно, старина? – осведомился Шкип, не торопясь возвращать непочатый стакан на стол.

– Какой-то придурок разорался на краю Хаоса, – сдавленным голосом ответил Ушастик. Его сморщенное личико аж посерело. – Сейчас тут херакнет такой прорыв извнешних говнищ – век не отмоемся, если живы будем!..

У прочих «шельмецов» тоже кровь отлила от лица. Все хорошо знали, что там нет ничего хорошего – зато нехорошего такое разнообразие, что никаких классификаций не напасёшься. Схайнморы. Хронопийцы всех мастей – от бликотников до пожирателей светил. Нефандраконы. Зов текучего кольца. Хтонические исчадия. Абортированные божества и другие нерожденцы, подчас ещё гаже, хоть такое сложно вообразить. И даже то, чего вообразить вовсе нельзя, либо потому, что невозможно, либо оттого, что самому же фантазёру хуже будет…

Шкип с грохотом поставил стакан:

– Шлюпки на воду.

Ушастик посмотрел на старого моряка с уважением:

– Так у нас тут и спасшлюпки предусмотрены?..

Тот смутился:

– Не, я иносказательно. Когти надо рвать, это уж точно.

Никаких средств для экстренной эвакуации за пределы Квартала «Жжёная Шельма» и впрямь не предусматривала. К чему? Местечко тихое, все свои. И редких охотников поорать за грань и закинуть невод в бездну несотворённого, чтобы выудить чудо-юдо себе в услужение и всем на погибель (куда чаще на погибель в первую очередь самим себе), всегда своевременно осаживали. Но вишь ты! – бывает, и морская корова летает…

К такому и подготовиться не подумаешь, а полетит – поздно станет.

– А ведь не успеем, – грустно сказал Ушастик. – Докатится быстрее, чем мы добежим до Траска. Тут точно нет лаза в Длодвотраак?

– Там свой гнойник назревает, – хмуро ответил Шкип. – Шкатулочка недавно на хвосте принесла, всех застращала. Думали, в Тумане переждём… ха!

Фармацевт, всё это время рывшийся в карманах зелёного плаща, наконец просиял и с триумфальным видом выудил из кармана крохотную мерцающую монетку.

– Нашёл!.. У меня всё-таки завалялась одна сохранка. Думаю, получится на всю «Шельму» растянуть.

Двое других уставились на него недоверчиво.

– Ты хочешь резать время здесь?.. – уточнил Ушастик. – Тебе не кажется, что риск как бы посильнее будет?..

– А ты сам рассуди. Что тебе милее – мирно опочить в компании старых друзей и потом проснуться, возможно, прозевав пару-тройку эонов, или дождаться армии демонов и погибнуть в муках, чтобы потом остатки наших душ и тел захлестнуло неименуемое?

Ушастик медленно кивнул.

– Уговорил, чёрт речистый, – согласился Шкип. – Жги.

Монетка на ладони Фармацевта вспыхнула янтарным огнём.

Подобные беседы происходили по всему Кварталу. Не всегда настолько же спокойные – подчас разгоралась настоящая паника. Далеко не каждому его методика странствий позволяла вовремя унести ноги!.. Те, кто мог себе это позволить, исчезали сразу. Некоторые ныряли в Траск и отдавались воле течения, рассудив, что любая произвольная точка почти наверняка окажется лучше, чем здесь и сейчас. Третьи возводили оборону, защищая себя, окружающих, порой целые здания и районы с помощью чар и технологий различных миров. Возводились сияющие барьеры, менялись местами измерения, прохожие превращались в нотную запись и отпечатывались на камнях, чтобы переждать ненастье. Квартал частью опустел, частью забаррикадировался, но всё равно остались те, кто не знал, что тут поделать. Как быть? Куда податься? Хоть… хоть… хоть надвое разорвись! Некоторые и разрывались – разделялись на два, три, четыре событийных потока, пытаясь найти тот, где останутся вживе; презрев тем самым призыв «Не рифлессировать!» и пустив первые волны хаоса по и без того неустойчивому Кварталу.

Эти-то несчастливцы стали свидетелями того, как Ушумгаль вернулся из Бездны – и что он привёл с собой.

***

Лёд простирался во все стороны.

Это был не тот лёд, когда течение останавливается, схваченное морозом. Это было течение, прекратившееся в нехватке времени. Вырви из потока одно неизменное мгновение – увидишь, что бурная река не отличается от вековечного ледника. Океан – от дрейфующего в нём айсберга.

Лёд. Лёд. Лёд. Чёрный промёрзлый камень(откуда камень?) и снова лёд. Случайный лучик света мог веками пробиваться сквозь эту толщу в любом направлении, не встречая ничего иного. Да и какие тут могут быть направления?.. Кристалл был однороден, замкнут и безграничен. Как наверху, так и внизу, до такой степени, что не существовало ни верха, ни низа.

Это, естественно, ложь – как и непричастность времени. Если пойти на встречную хитрость, если взглянуть не только вверх, но и немного невпопад, возможно, в следующее мгновение, а может, в то, что уже прошло… Тогда вы разглядели бы тьму над бездною. Бесконечную пропасть небосвода над ледяным простором, в которой не горела ни одна звезда. Конечно, нелегко что-либо разглядеть в отсутствие света…

Да только свет был. На границе льда и пустоты, по поверхности равнины плясали языки пламени. Случайные искры времени, залетевшие невесть откуда. Багровый огонь проносился лихим танцором, бледнел, терял цвет, замирал – и трескался, обрушиваясь горкой ледяных кристаллов. Последние блики гасли в их гранях, равнина готовилась снова утонуть во мгле, но тут где-то поодаль холодное крошево таяло, испарялось, и взметнувшееся вверх облако вспыхивало новым столпом танцующего огня.

Так оно и продолжалось. Миг за мигом. Вспышка за вспышкой. Крупицы времени не складывались во что-то осмысленное – ни в дни, ни в годы, ни в века. Плюс один да плюс один да плюс один да плюс один да плюс один да плюс один… Изменчивое постоянство пугало и завораживало. Так продолжалось всегда и будет продолжаться вечно. Только танец огней – и тишина.

Кое-что, однако, вдруг переменилось.

Равнина вздрогнула, словно где-то далеко внизу сместились исполинские пласты камня. Ровный слой льда подёрнулся причудливой сетью трещин. Послышался нарастающий хруст, поднялось облако крошки, и из пролома показалась рука.

То была не столько рука, сколько идея, воплощённая концепция руки. Сама её суть, представленная несколькими простыми линиями и трудноуловимым ощущением. Но набросок, вцепившийся в край разлома, быстро облекался плотью. Поверх нарастающих мышц и жил смутно заблестели отдельные сегменты – не то чешуя, не то кольчуга.

Выбравшись целиком, освобождённый узник уже нисколько не напоминал призрака. Да и с человеком был схож не слишком, несмотря на подобающее число конечностей и других членов. Казалось, все эти руки и ноги для него – лишь дело привычки, удобный, хоть и порядком уже обветшалый наряд, разношенный за века, а может, и тысячелетия. Огонь, беснующийся то там, то тут, отражался в мелкой чешуе, покрывавшей создание с ног до головы. Очень странной головы. Лицо существа состояло из одних мослов, причудливых выступов и впадин, блестящая шкура туго обтягивала деформированный череп. То был лик, призванный внушать ужас – лик существа, чьим дыханием была смерть, пищей – последние крики, жизнью – война, а поступью – разрушение.

Оглядевшись равнодушным взглядом очнувшегося от зимней спячки змея, пробудившийся вытянул руку. Воздух замерцал, пошёл странными бликами, и пальцы сомкнулись на цельном металлическом шесте длиной в человеческий рост, покрытом сложной гравировкой. Кошмарный воитель взмахнул своим оружием, и внизу вновь что-то сдвинулось. Уже не столь явное, но гораздо более значительное…

Равнина снова пришла в движение, трещины ширились и расползались. Потом кто-то внизу устал ждать – в полёт отправилась целая ледяная гора, зависла в зените, с шумом грохнулась поодаль. А наружу, воздев над головой сокрушающий скалы шест, уже восходил второй воин, точная копия первого. Старые соратники кивнули друг другу – с уважением, признавая чужой опыт и заслуги.

На краю разлома уже набирал плотность третий, словно внушавший настороженность даже остальным. Он был равнодушен и холоден, не знал сострадания и жалости, и коли задача потребует избавиться от остальных – он пожертвует ими без колебаний. Рядом взметнулся новый горящий столп, но, вместо того, чтобы поплясать пару мгновений и снова замёрзнуть, он усложнился, уплотнился, и вот уже четвёртое исчадие стоит у разлома. Его шест переливался кармином, янтарём и золотом, словно сохраняя в себе отголосок недавнего пламени, и так же мерцали его глаза в глубине тёмных впадин.

Следующий не спешил уплотняться, клубился вокруг, вздымая ледяное крошево, закручивая смертоносным бураном. Он сам был вихрем, порывом ветра… ветра времени, освобождённого из забытой гробницы. И вторил ему могильный смрад, отравленные миазмы. Ледяной панцирь таял и обращался в тягучую, жгучую слизь. Из неё гибким, змеиным движением восстал шестой чешуйчатый боец. Растаявший лёд стекал с него каплями зеленоватого яда.

Как-то само собой среди них образовалось пустое место, куда никто не смотрел. Казалось, там никого не было, но пляшущие огни раз за разом бросали то на лёд, то на отравленное болото ещё одну тень – огромную, грозную, неописуемую.

Семёрка вновь была в сборе. Дети небес и земли, когда-то они были порождены как совершенное оружие. И можно ли быть совершенным орудием, не выполняя своё предназначение? Они были вверены господину заката, а тот пребывал в немилости как у царей небесных, так и у смертных жрецов – поистине тогда они обрели друг друга. Он не позволил Семерым ржаветь, и подлинно то был закат мира, ибо больше живых умножились мёртвые! Боги пришли в ужас от их могущества – и, призвав собрата к порядку, решили убрать смертоносное оружие куда подальше. Не в чрево земли – успели на опыте убедиться, что это может быть поистине чревато,– ещё дальше, глубже, к истокам всего, к корням сущего, в Абзу, Бездну Вихрей, Гиннунгагап, туда, где нет искушения временем. Чтобы смертоносные бойцы поистине могли существовать лишь от битвы до битвы.

Иногда они пробуждались. Когда кому-то из богов требовался несокрушимый козырь. Когда их призывал какой-нибудь самонадеянный заклинатель в надежде подчинить вековечную стихию. Когда случались поистине великие катаклизмы, чьи отголоски долетали даже досюда…

Иногда они пробуждались.

Как сейчас.

Так видел это Ушумгаль – не воочию, но глазами души, в собственном сердце. Словно он сам опустел и преисполнился льдом, словно внутри него плясали языки нездешнего огня, и словно бы в нём состоялись чудесные и ужасные воскрешения. Он сам был бездной, был огнём… и был самой смертью, семерыми смертями, уничтожителем миров.

Сколько раз повторял он затверженные наизусть святые слова предания. Сколько раз выговаривали губы, что у семи «бойцов несравненных иная природа». Что он при этом понимал?.. Ничего. Он слушал о бойцах и воображал бойцов, не то богов, не то демонов, но, так или иначе, существ самостийных и отдельных. Как же он заблуждался!.. Как смертные, обращаясь к Нергалу, мыслят неминучую гибель чем-то отдельным от себя, так и Старик видел самостоятельность в семи качествах, семи царских регалиях, семи Ме самого грозного Лугальгирры.

Нигде и никогда – здесь и сейчас – чешуйчатые черепа оборотились к жрецу. У каждого – даже у того, последнего, незримого и неописуемого – было его собственное лицо.

Это была ещё не свадьба – и в то же время нечто куда большее, чем свадьба. Не просто явление, но откровение. То, что прежде влетало в одно ухо и выходило из другого, теперь достигло самого сердца, отравило собой кровоток, вцепилось в каждую кость. Теперь, ощущая груз каждого прожитого дня, отмеренных изначально и полученных в дар – невесомые в отдельности песчинки складывались в необозримый курган, погребали неподъёмной тяжестью, – чувствуя каждую частичку дряхлой, словно бы давно пережившей все отмеренные сроки плоти, Ушумгаль познал: поистине нет никакой нужды взывать к господину заката. Он всегда с нами.

Ведь все мы с рождения носим в себе собственную смерть.

Мы умираем сотни, тысячи раз, непрестанно. Отмирает наша плоть, уступая место новой, и мы, отряхнув с себя этот прах, идём дальше. Отмирают детские заблуждения. Отмирают юношеские страсти. Отмирают на склоне лет зрелые воспоминания. Каждый из нас – поле: не поле битвы, но пахотная земля, с которой снимают урожай за урожаем, сеют сперва одно, затем другое. Но, как ни старается оратай, рано или поздно почва истощается. Всходы становятся всё меньше.

И приходит запустение.

В то же время и отбросить образ поля битвы не выходило. Тело, которое всегда казалось таким целостным, окончательным, созданным по небесным лекалам, оказалось далеко не гладким сосудом из обожжённой глины. Нет, оно было кишением. Старик познал себя как скопление неисчислимых мириад тварей, таких крохотных, что невидимых глазу, пирующих друг на друге, несущихся с кровотоком. Именно их смерти и рождения, смерти и рождения, смерти и рождения, составляли то, что мнилось черноголовым их собственной непрерывной жизнью. Меж тем как внутри успевало смениться несметное множество поколений!

А ещё были болезни. Тоже множество, но странствующее от поля к полю, не знающее общих очертаний. Не пальцы самой смерти, как всегда думал Ушумгаль – другая жизнь, голодная и враждебная. Коли человек – пажить, то болезнь – налетающая на неё саранча, нашествие долгоносиков. Эти твари налетали извне – и оставались внутри, их трупики усеивали стенки сосудов и склизкие внутренние покровы, ещё одна жертва извечной войны, коя есть человек.

Жрец был един. Жреца было много. Ушумгаль был человеком. Ушумгаль был горением, разложением, дыханием, истечением, движением зубов и сокращением мускулов. Семеро? Да он мог бы предстать сотней, тысячей, необозримою тьмою! Он был всеми смертями сразу и каждой в отдельности: внутри себя самого и внутри других; теми, что давно состоялись и ушли в страну без возврата, и теми, которым лишь предстоит случиться.

Теперь Ушумгаль постиг безрадостную природу Иркаллы. Там хранится исчерпавшее свою внутреннюю смерть. Когда в тебе нечему больше умереть – нет и места, чтобы родиться новому. Нет места печалям и боли – но и радости, открытиям, свершениям. Нет места новым воспоминаниям. Движениям. По сути, едва хватает места для самого места. (Старик отметил, что едва может ухватить последнюю мысль, словно создана она не по его мерке, но чуял внутреннюю правильность.) Хранилище отпечатков – вот что такое страна без возврата. Последние слепки на глине, ряд за рядом, полка за полкой, без конца. Следы, которые сохранятся, когда в мире живых вымрет последняя о тебе память.

Что уничтожено – принадлежит богам. Обратно не заберёшь. Теперь, увидев Кур не просто безрадостной пустошью, но сокровищницей своего господина, где ничто не пропадает попусту, Ветхий по-новому оценил пословицу ещё более ветхую, нежели он сам. И оскалил зубы… змеиные клыки… огненный зев… всё это разом. Эцтерей Юкражатис презрел это правило. Его никчёмная жизнь была положена на алтарь Месламтаэа-Лугальгирры – но ничтожный воришка посмел присвоить её обратно, вернуться к жизни живой, взяться за старое. Самонадеянный червь…

Хотя нет. Не червь. Именно эту ошибку он совершил прежде. Думал о Неукротимом, как о докучном насекомом, мухе перед лицом богов – и воззвал к Нергалу, дабы господин заката смахнул его, как муху, и стало так. Но Эцтерей не муха. Он враг, подобный Имдугуд и Асагу. А против врага необходимо оружие…

Что ж, теперь у Старика есть оружие. И он сам– оружие. Семеро очнулись из вечного сна в глубинах Абзу. Семеро проснулись в нём самом. Отшелушённая кожа стала змеиной чешуёй, чешуя облекла его кольчугой, несокрушимым панцирем, блеском ужасного сияния. Мелам, повергающий в ужас и в прах, сокрушающий воли и города.

Устоит ли юаридская вольница?

Устоит ли город?..

От последней мысли Старик просто отмахнулся. Город, который он знал, давно умер, и умер ещё раз, и ещё, пока не уцелело ничего прежнего. Умрёт и Длодвотраак, рано или поздно. Быть может, и прямо сейчас. Весь вопрос в том, останется ли, чему и кому воскресать… Но это вопрос будущего. Сейчас важнее обеспечить, чтобы на сей раз кое-кто совершенно точно не воскрес.

Сам-то жрец уже совершенно точно не воскреснет. Он чувствовал, как гибнут ткани, как застаивается чёрными комками кровь. Познать так близко собственную конечность означает принять её и примириться с ней. С точки зрения времени смертных у него остаётся всего несколько часов… но эти часы поистине окажутся верхней точкой его судьбы. Каждый лопнувший сосуд, каждая задохнувшаяся частица в последние мгновения отдавали свою силу, внутри нарастала лавина необозримого, неудержимого могущества. Жертвоприношение– вот что это было такое. Внутри каждого из нас вершится ежечасная гекатомба, одни пузырьки жизни насыщают собой бессмысленный голод других. Однако теперь жертва предназначалась не Старику, но чему-то превыше его. Он расходовал себя – и облекался во всеоружие.

Интересно, мелькнула праздная мысль, не сходна ли и природа сил юаридов? Каждый из них тоже пылает неугасимым огнём – только в жертву приносит не себя, но всё помимо себя, каждую возможную привязанность к этому миру и всем, кто его населяет. Юарид – фитиль, всё вокруг – масло для его ненасытно пылающего себялюбия… Ничего-ничего. И фитили рано или поздно прогорают. Добыча пламени светит ярко, да исчезает бесследно. И Эцтерею Юкражатису предстоит в этом убедиться.

С ледяной равнины, где нет ни вчера, ни завтра, лишь искры вечного сейчас. Из сердца безвидной хмари, где нет ни формы, ни замысла. Из глубин собственного естества, где давно открылись двери в небытие. Отовсюду и ниоткуда Ушумгаль протянул руку, и она сомкнулась на единственном покойнике – которому, впрочем, покойно как раз не лежалось.

Юст Недотрога. О нём рассказал жрецу государь подземелий устами своей куклы. Мёртвый тюремщик, призрак, в котором умерло почти всё, кроме желания не допустить очередной побег. По всему выходило, что для замыслов Неукротимого Юст был помехой – и оттого дни его были сочтены. И вот теперь Старик простёр десницу в последние мгновения не-жизни духа (каждая смерть, былая и будущая – во мне) – и с силой дёрнул на себя. Всё разом – убитого в последний раз и его убийцу, тюремный коридор и с ним весь подвал… всё здание. Застонал от натуги сам город, проседая в Туман, частями прорастая в скрытый квартал и принимая в ответ его метастазы. В нарастающем хаосе это мало кто заметил – лишь одно бедствие из множества, не первое, не последнее и совершенно точно не главное…

Важнее всего, что здание совета заклинателей вместе с подвалом – а с ним и все узники, а с ними и Эцтерей – провалилось целиком. Объявилось среди Туманного Квартала, в свете трёх лун, покачнулось лодкою на волнах – и ухнуло ещё глубже. За пределы владычества Итимшука. За пределы действия Права. За пределы всего Крайяноса.

В Бездну.

***

– Это что-то новенькое… – фыркнул Эцтерей, разглядывая надвигающиеся на него клубы мути. Свой ход решили сделать скитальцы? Такого совершенно точно ничто не предвещало, Скаред бы знал. Умолчать решил, стервец? Ну-ну… Поговорим ещё с ним по душам…

В одном из проёмов показалась фигурка – щуплая, невысокая. Шаг, другой, и вот уже Неукротимый видит невзрачную одежду, бритый налысо череп, усталое морщинистое лицо. Видит тянущуюся по пятам тучу метафизического яда, от которой тускнеет камень и затягиваются ржавчиной решётки.

– А. Опять ты.

Этого, откровенно говоря, тоже не должно было случиться. Надоедливый жрец был настолько же в потёмках, как и его никчёмный подземный божок. Узнать, где и когда появится Юкражатис, у него не было ни малейшей возможности. А, ладно… потом можно этим заняться. Сейчас недосуг. Нет времени для этого фанатика с его бараньим упрямством и замшелыми фокусами. Эцтерей сделал единственный шаг…

…и тот, вместо того, чтобы увести его прочь от ископаемого священнослужителя и нездешних туманов, на улицы Аенария и ещё дальше, лишь перенёс его именно на один шаг. Как простого смертного.

Едва не оступившись, не сводя глаз с Ушумгаля, Неукротимый сделал ещё один шаг. И ещё, и ещё, и ещё. Пробуя самые разные направления. Глухо. На пути полноводного потока реальности кто-то поставил плотину, и вместо бурной реки Эцтерей вдруг очутился в затхлом пруду. Всё богатство дорог неожиданно свелось к трём банальным осям. Даже меньшему их числу, если сделать поправку на пол, потолок и стены. Юкражатис попытался снова – ввинтиться в пространство, перепрыгнуть на гребень соседней волны времени, отворить потенциальную дверь, существующую лишь в чьём-то воображении. Глухо. Последний раз он ощущал себя так, безуспешно пытаясь нашарить в клубке спутанных путей один-единственный, ведущий к морю Лхого-Пхайят…

Неукротимый попался в клетку.

Ну что ты тут поделаешь? Придётся всё-таки отвлечься на ерунду. Облик юарида, до того продолжавший течь, сменяться, перебирать вероятности, обрёл когерентность, сложился в единую математически точную прямую.

На её конце оказался нож, по самую рукоять вонзившийся в грудь Ушумгаля.

Ветхий опустил взгляд. Из раны не вытекло ни капли. Снова поднял глаза, печально усмехнулся. (Сардонически оскалил гнилую пасть… Блеснул змеиными клыками… Его лица отслаивались одно за другим, словно ткани разлагающегося трупа.)

Эцтерей, снова на двух ногах, тоже критически обозрел дело рук своих.

– Сперва ты не добил меня, теперь я тебя, – констатировал он. – Один-один.

– Ёрничаешь, Неукротимый? – спросил назойливый старикашка, вынимая клинок из груди. Сжал крепче ладонь, писк лезвия умолк, рукоять поросла ярь-медянкой, просыпалась сквозь пальцы малахитовым прахом.

Мелькнула ладонь-кинжал, полоснула по горлу. Юкражатис не был намерен сдаваться. Скользнула по невидимому доспеху; голова осталась на плечах.

– Когда ж ты сдохнешь, назойливое насекомое, – посетовал Эцтерей. Жрец рассмеялся сразу на несколько голосов, словно услышал невесть какую шутку. Во рту у него плясала дюжина светящихся языков. – Конечно, ёрничаю. А что остаётся? Ты отвлёк меня от интересных дел, и мне скучно. Развлекаюсь, как могу.

Говоря это, Эцтерей потянулся и вырвал из уст Ушумгаля дыхание. Тот даже не поперхнулся, продолжил чьим-то чужим голосом.

– О, я знаю развлечение тебе по вкусу. – Юарид закрутился вихрем. Превратил дымку вокруг себя в стену лезвий, в круговорот пламени. Ветхий по-прежнему даже не дрогнул. Продолжил: – Скажи, Неукротимый, знаешь ли ты, что делал Эрра после свадьбы?

Юкражатис не знал, и ему было откровенно плевать. Но жрец и не ждал ответа – тот пришёл со стороны. Стены дрогнули, с потолка посыпалась мелкая каменная пыль, решётки принялись прогибаться под собственной тяжестью. Туча за спиной Ушумгаля плеснула в стороны парой чёрных крыл, заклубилась, сделалась глубже – и там, в глубине, очень далеко отсюда, что-то зашевелилось, обратило свой взгляд прямо на Неукротимого. Что-то древнее, колоссальное, поистине необъятное… превышающее сам Крайянос. Пропасть казалась неодолимой – но одного взгляда с той стороны хватило, чтобы тюремный коридор заполнило присутствие, которым не мог бы похвастаться никто из известных Эцтерею владык. Гнилое, смрадное, омерзительное. Словно всех до единого кровозверей напихали под мантию Рмиарми, завязали в узел, оставили гнить на солнце, а потом навалили сверху ещё несколько миллионов точно таких же тюков…

– Опять за своего хозяина прячешься, шавка? – Проповедник Реснаморглиса попытался вывернуть жреца наизнанку, призрачной прорехой наружу, чтобы тот провалился прямиком в пасть к собственному богу. В конце концов, старик сам обошёлся с Юстом точно так же! Почти получилось, но Ветхий вывернулся в последний момент, отступил – а Эцтерей почувствовал подступающую усталость. Что за ерунда? Юарид отмахнулся от клубящегося сгустка яда, оторвавшегося от основной массы, почувствовал лёгкую слабость в руке. Чушь. Он свободен от таких ограничений.

– Свободен в Крайяносе, – как будто подслушал его мысли жрец. Или уже не жрец… Ушумгаль выцвел, сплющился, казался небрежным изображением на натянутом пергаменте. Что-то говорило с той стороны, и от каждого слова лист колыхался, грозя не выдержать, разорваться. Глас был негромок, но тяжёл, до такой степени, что сам коридор делался ниже и уже, стягиваясь к невидимой массе слов. – Но ты в Бездне, Неукротимый.

– Я и оттуда вернулся, как видишь. – Эцтерей осклабился двумя, затем тремя ртами, распростёр дюжину рук с атрибутами разрушения. Метаморфоза и впрямь далась труднее обычного, но он не собирался поддаваться на дешёвые провокации. Сам на них стаю келлеаров сожрал! – Вернусь и снова. А вот ты? Едва ли.

Ведь видно было, что единение с божеством отнюдь не даётся больному фанатику даром. Дряхлое ископаемое, кажется, наконец-то достигло своего предела. Отрава небытия изливалась сквозь него, выжигая то немногое, что ещё оставалось в этом ветхом сосуде. Ещё немного – и человечек по имени Ушумгаль наконец перестанет существовать. А кто после этого проведёт забытого бога в Крайянос? Какой-нибудь хекль, быть может? Не смешите.

– О нет, – мрачно хохотнул жрец, а может быть, его бог, а может быть, оба сразу. Присутствие вздох за вздохом делалось ближе, глубже, тяжелее; за тонкой завесой уже чувствовалось дыхание львиной пасти, куски гниющего мяса в её зубах – позабытые континенты. – Ты лишь скользнул по её краю – тому, что обращён был к Крайяносу. В твоём распоряжении оставались все дороги. Сколько ты видишь сейчас?

– Сколько угодно, – ответил Эцтерей взрывом разрушения во все стороны разом. Сама материя взвизгнула от боли разрывающихся элементарных связей и перестала существовать в ослепительной белой вспышке. Ненасытные туманы пожрали звук взрыва, потом и всё, что могло бы напоминать о нём. В безвидной мгле остались двое – юарид и его противник.

Юкражатис приложил все усилия, чтобы основная часть удара ушла туда, за грань, где скрывалась древняя необъятная тварь. Как знать, сколько вреда это ей причинило – зато сосуду уж точно не пошло на пользу. Ветхий был едва виден за сочившейся сквозь него призрачной скверной – чернильная клякса, сквозь которую еле просматривался частично обтянутый кожей скособоченный скелет.

– Всё трепыхаешься… – Новые слова упали между ними прообразом тверди, словно их гравитация начала собирать размётанную взрывом субатомную мелочь. – Поистине, ты неукротим.

– Неукротим и свободен. – Взрыв его по-настоящему вымотал – давно позабытое ощущение – и Эцтерей собирался с силами для новой атаки. С силами, а заодно и с идеями. Чего он ещё не опробовал? Что может разорвать связьдвух ископаемых, а ещё лучше – как следует замордовать этого тухлого божка?Способный, как многие юариды, обдумывать по две, по три независимые идеи разом, Юкражатис оценивал и другие возможности. Бездна, говорите? За пределом Крайяноса? С этой точки зрения можно считать, что своего он уже добился. Вырвался из клетки. Пока что здесь не очень интересно и довольно хлопотно, но если пережить эту схватку… Стоит ли возвращаться? Можно наконец попытать счастья где-то ещё. Добираться, возможно, придётся долго… Но ему-то какая разница? Особенно здесь, где нет времени?

Тухлый божок и его жрец в унисон засмеялись. Смех разлетался вокруг крошечными сингулярностями, они вспыхивали чёрными звёздами на несколько секунд и коллапсировали обратно в ничто.

– Неужели? Разве не убийца ты? Разве не считал всегда, что сильному присуще пожирать слабого? Не думал ли: «Умри ты сегодня, а я завтра?» – Нутряной хохот делался всё громче. – Эцтерей Юкражатис, с младых ногтей ты жил по моим законам. Понимаешь ли, загробный мир – это не только смерть. Это голод. Ненасытная утроба, которую невозможно наполнить. …Знакомо звучит?

Неукротимый лишь сплюнул, не удостоив тираду иным ответом. Тварь думает сломить его дешёвым парадоксом? Не дождётся. Эцтерей всегда делал то, что хотел сам. Если это совпадало с чьими-то ещё интересами, это было именно совпадением – и ничем более.

– О да, голод, – продолжали падать гулкие слова. – Именно потому я собираю у себя верных и всё, что они мне предлагают, выжимаю до последней капли, оставляю на вечное хранение. Аппетит коллекционера не так-то легко удовлетворить. Всегда мало, всегда хочется добавить больше. Я знаю, тебе это прекрасно знакомо… мы вообще ужасно похожи. Я сам был таким в молодости: дерзким, спесивым, себялюбивым, ни в грош не ставящим чужое мнение. Нарушал правила и вежество, оскорбил саму Эрешкигаль… что ж, в итоге она получила меня, а я её. Не понимаешь? Скоро поймёшь. Познаешь на собственном опыте. Я что-то остепенился, закоснел… Не повредит вспомнить молодость.

Юкражатис, всё это время втихомолку лепивший туман, швырнул перед собой мир-суррогат – и тот принялся разрастаться внутри себя, беспрестанно самокопируясь в дурную бесконечность, комната за комнатой за комнатой за комнатой за комнатой за комнатой за комнатой, растягивая не-пространство между ним и жрецом бесконечной гармошкой. Одной капли яда, впрочем, оказалось достаточно, чтобы пузырь лопнул, и противники снова очутились лицом к лицу.

– Не волнуйся, твой главный страх не сбудется, – гремело сквозь бездну. Слова прокатывались сейсмическими волнами, рождаясь далеко за порогом восприятия и укатываясь далеко за его предел. – Ты не умрёшь. Напротив, продолжишь жить вечно. В качестве моего лика. Твоя легенда о свободном человеке уже свела нас вместе – ей осталось измениться на устах молвы ещё самую малость. И вот уже в новых мирах воздвигаются храмы Неукротимому Мертвецу. Тебе нравится, как это звучит, Эцтерей Юкражатис?

– Мне нравится мысль, что скоро нигде не останется ни единого храма, – ответил он. Пускай грозится; нам тоже есть чем ответить… – Пока мы тут лясы точим, в Длодвотраак приходит Реснаморглис – и это только начало. Глядишь, разгорится так, чтобы подпалить и твою божественную дупу.

Новый раскат хохота был громом от столкновения миров.

– О, я прекрасно вижу, что происходит в Длодвотрааке. Получше твоего. Думаешь, Ушумгаль вышел только к тебе? Но ведь не только дядюшка Ур-Ишан-Азарил может быть во многих местах сразу.

Пришло понимание, и вот теперь Эцтерей Юкражатис закричал.

***

Никто не взялся бы ответить: который час? В лучшем случае кто-то буркнул бы: «Поганый…», и то лишь при условии, что был безукоризненно воспитан – иначе послышалось бы что покрепче. Часы давно позабыли о прямых обязанностях, одни взбесились, другие встали, и всем по большому счёту было не до них. А небо… на небо мало кому хотелось смотреть, ещё тогда, когда багровое солнце клонилось к закату в нескольких направлениях сразу. Теперь его и вовсе не стало. Не обязательно потому, что оно успело сесть – кто знает? Может, закат длился до сих пор. Но накрывшая город смесь чада, смога, грозовых облаков и нездешних испарений затмила небосвод настолько плотно, что хоть восход, хоть полдень ничего не изменили бы. С какой стороны ни взгляни, над Длодвотрааком царила непроглядная ночь.

Долгой и страшной была эта ночь Переправы. Жестокой, бездумной и нескончаемой. Катилась, как тяжёлый мельничный жёрнов. Обезумевшее время повторяло свои гримасы снова, и снова, и снова… Тряслась земля, разверзаясь и поглощая целые кварталы. Рушились с небес ножи, пронзая крыши, кроны, дорожное покрытие, бегущих горожан. На камнях проступали кровавые письмена. В зеркалах отражалось лицо, при виде которого останавливалось сердце. Крысиные стаи срастались в одну гигантскую косматую сколопендру и рыскали по улицам. Что тут думать? Винили всех подряд. Владык и агентов Калса. Происки соседей из другого района и революцию тлатчтлей. Протезисты видели заговор ухламлотов, призванный отбросить город в тёмные дни до основания университета; ухламлоты – кару, ниспосланную Норсайяком за следование нечестивому слиянию с вещами. Мнимых виновников рвали на части, давили в кашу, скидывали с крыш, жгли заживо и развешивали на фонарях. Или, иногда, претерпевали всё то же самое от них – если козёл отпущения оказывался не в меру бодуч.

Страх, ненависть и растерянность. Желание жизни – во что бы то ни стало, и желание мести – за обиды подлинные и мнимые. Жажда облегчения, приходящего, когда смеёшься – последним… Среди паники, ярости, насилия и жутких чудес то и дело разыгрывались короткие сценки – различные, если смотреть вблизи, и под одну гребёнку, если взглянуть с некоторого отдаления.

По переулку бегут две женщины. Ровесницы, на вид слишком разные, чтобы быть сёстрами. Та, что пониже, спотыкается и с воплем растягивается на мостовой. «Тише ты! – шикает на неё товарка. Наклоняется, протягивает руку: – Вставай!» Упавшая хватается за неё, пытается встать – и снова оседает, шипя сквозь стиснутые зубы. «Клянусь владыками чёрного ветра! Подвернула…» – сетует она, потирая лодыжку. «Бежать не сможешь?» «Разве что ковылять…» Высокая смотрит на неё. Колеблется. Принимает решение, поворачивается, идёт прочь. «Стой! Ты куда?» «Извини, милочка, – говорит высокая, не оборачиваясь. – Каждый сам за себя».

Тощий подросток ужом заползает в чердачное окно, спрыгивает на пол, резко выдыхает. Здесь их ещё долго не подумают искать. За окном тяжкое пыхтение: это отец пытается вскарабкаться следом. «Эй!» – окликает он сына. Тот даже не поворачивает головы к окну. «Чего ты ждёшь, маленький ублюдок?! Помоги мне залезть!» Разорался, кретин… Так их быстрее найдут. Впрочем, он всегда орёт. Падаль. Подросток подходит к окну, глядит вниз, на одутловатое, обливающееся потом лицо, на пивное брюхо. Вспоминает годы побоев и унижений. Не меняясь в лице, с силой впечатывает башмак в волосатые пальцы, судорожно цепляющиеся за подоконник. Крик. Полёт. Тишина.

Молодой, щуплый рафкарий заканчивает возиться с последним запором, открывает калитку, застывает на входе во двор. Медлит. Один удар сердца, другой, третий… «Ну чего застыл, Вонючка? – торопят его. – Веди дальше!» Ненавистное прозвище всё решает. Скаут в три прыжка пересекает двор, замирает на крыльце. Не оборачивается. За спиной раздаются первые крики. Ведь все знают: хоть Вонючка и мерзкий, его чутьё никогда не подводит. Следуй за ним, и можешь не опасаться ловушек, обычных или колдовских. Что ж, так и есть… Только в граде Забвения ловушки бывают необычными. Например, в этом дворе какой-то шутник запер демона, которого отпугивает только чеснок… благодаря которому Вонючка и заработал своё прозвище. Большинство рафкариев от жёлтой отравы начинают блевать на четыре ветра, а будущий нюхач вот пристрастился с малолетства. Сейчас это спасло его… но не остальных. Конец насмешкам. И столько добычи, сколько он сумеет вынести из дома. «Наконец свободен…» – шепчет он и делает шаг вперёд.

Первое освобождение. Третье. Пятнадцатое…

Реснаморглис. Реснаморглис. Реснаморглис.

Вспыхивающие тут и там юариды – единственные искры в клубящейся чёрной мгле.

Именно на эти огни устремился Ушумгаль. Один сделался семерыми, семеро – многими. В этом сила распада: когда сознаёшь, что всегда был несметным множеством, не составит труда и оказаться в нескольких местах сразу. Ненадолго, ибо такова цена… но и этого сполна хватит. Подходящие двери были всюду, и Старик проходил сквозь них, как к себе домой.

Одна дверь была знакомей всего: он сам носил такую в своей душе, успел сродниться за столько веков. Дверь, изливавшую смерть и тлен, боль, заразу и скверну. Горностай мелькал по улицам Валитана, шутя уходя от гнева богини. Легко ступал по ветвям деревьев, змеёю скользил в траве – и раздавал накопленное, щедро, безоглядно. Порезы, переломы, бубоны, некрозы, язвы, растяжения, гангрену, пневмонию, холеру, ветрянку, тиф, судороги, пороки сердца, катаракты… Просто чудо, до чего жадный и выносливый подвернулся хекль. Живой арсенал, а не подвижник! Чумной могильник на двух ногах! Как только переставлял их… Далеко не все, получившие подарок Горностая, умирали немедленно – зато очень многие, даже те, до кого он не дотянулся, гибли в нарастающей панике: по собственной неосторожности или от рук соседей. Кровавая баня растапливалась всё жарче, в воздухе пахло железом, страданием и страхом. Ради таких мгновений и жил художник ножа… Где-то на краю восприятия уже занялись золотые костры первых освобождений. О да… Скоро можно будет перейти на совсем новый, неиспробованный холст…

Смерть продолжала изливаться из него мерной струёй… фонтаном… неудержимым потоком. Горностай не сразу осознал неправильность, но, даже пойми он всё вовремя, что бы он смог поделать? Рана, из которой черпал сперва хекль, теперь он сам, сделалась шире, и ещё шире, освобождая дорогу чему-то необъятному, острову, что восставал со дна морского после тысячелетий забвения. Это уже был не набор хворей, которые аскет-целитель насобирал по городу и окрестностям – необъятные залежи скверны, копившиеся за пределами мира с начала времён. Горностай потерял контроль, уже не мог выбирать, кому достанутся дары: потоп заливал всё вокруг. Деревья, травы и кустарники, птиц и ящериц, жуков и бабочек… самого юарида, медленно поглощая. Подтачивая. Растворяя в себе. В последние мгновения он успел вспомнить Ялан-Дор, вспомнить силу, от которой в тот раз удалось удрать, и фыркнуть над тем, как же безвкусны порой повторения истории. На этом распад завершился, и сеющий смерть стал самой смертью.

Уже не таясь, Ушумгаль вонзил отравленные клыки в плоть Валитана, сдавил город Водных Песен кольцами отравы, не разбирая, кто попадёт под удар при условии, если удастся поразить старых и новорожденных юаридов. Здесь он сам совершил ошибку. Девять очей, всё это время искавшие неуловимого врага, наконец отыскали его. «Это мои смертные! – расколол небеса пронзительный крик. – Не смей их трогать!» Извержение скверны столкнулось со встречным потоком очищающих, целительных вод. Воздух заискрил, застонал, взвихрился, вырывая из земли корни деревьев, а со стропил крыши. Высоко в небесах тучи щетинились молниями, потрясали жирными хоботами смерчей, отхаркивали градины величиною с амбар. Должно быть, что-то подобное случалось в Сумингаре в худшие его дни, когда Мевладык шли друг против друга…

Неистовая буря отыскала путь и в Аенарий, и сложно было понять: где буйствует ставший вихрем Ветхий, где огрызается давно считающий эти улицы своими Шсооо?.. Часы назад город Облаков Разума почти опустел, заслышав «Зелёную Мглу», но те немногие, кто остался в домах и на улицах – погромщики из Валитана, скептики-индивидуалисты, решившие, что тревога их не касается, и некоторые другие, – выяснили, что ветер может быть буквально пронизывающим. И содрать не только шапку с головы, но кожу и плоть с костей…

Ещё одна дверь открылась среди пожарищ, охвативших Горний Град. И огонь, дотоле слепой и безрассудный, обернулся хищным зверем, его клыки принялись целенаправленно искать добычу, языки пробовали воздух, беря след беглецов. На его пути кипели стёкла и плавились камни. С затянутого дымом небосвода сыпался жупел.

Ещё одна – в Гдароане, среди беснующихся толп.

Ещё одна – под землёй, посреди Оршонлы.

Ещё одна…

Ещё…

Тень воздвиглась над городом. Тень Эрры, Нергала, Лугальгирры-Месламтаэа, львиноглавого господина заката, потрясающего палицей и мечом. Беспросветно-чёрной была эта тень, как пятно на совести самого сущего, и взгляд терялся в этой черноте, не в силах отыскать выход. И ослепительно-яркой была она, посылая во все стороны лучи ужасного сияния, пламя ллаарны, выжигая все чувства, кроме сводящего с ума страха. И, как некогда в Ялан-Доре, бунт начал захлёбываться. Гнев, злоба, ненависть, жажда наживы – всё ушло, померкло, когда внимание смертных без остатка поглотил гигант, попирающий ногами оба берега реки, разрывающий головою тучи, одним присутствием своим пригибающий к земле. И горожане падали ниц. Не в акте почтения и хвалы – в изнеможении, словно один взгляд на парадоксального колосса вымотал их, как целая неделя без сна. Один за другим они теряли силы, волю и сознание, рушились без чувств. Улицы заполнились неподвижными телами. Некоторых настигали языки пламени. Некоторых поглощала разверзающаяся земля.

Лишь немногие удержались по эту сторону яви – но и они застыли, не в силах преодолеть кошмарное очарование, вглядываясь в невозможного великана со смесью восхищения, ужаса и обречённости. Замерла в прыжке Зихма, вернувшись памятью в родные саблезубые степи, снова ощутив ненасытный голод самой земли – ощутив с той же силой, как в раннем детстве. Оцепенел Еккуих Биллихо, созерцая фантазм, что был плотнее и убедительнее самой реальности, отрицал её и утверждал сызнова, на другой манер. Распластался по крыше Скаред, узрев вечный прообраз собственной алчности, попытался укрыться всеми иллюзиями в своём арсенале, прекрасно понимая их тщетность…

Все они, горделивые и непокорные, были видны как на ладони.

И ударил меч. Клинок-идея, клинок-воля, бесконечный по протяжённости и бесконечно острый на кромке. Клинок, способный быть везде и всюду. Сей меч мог бы настигнуть каждого юарида в городе… И настиг почти каждого. Почти. Дрогнул в последний момент.

Пускай захлебнулись беспорядки, пускай застыли посреди сцены все действующие лица – катастрофа продолжалась. Ревел огонь, обрушивались пещерные своды, ветшали на глазах дома и предметы, застигнутые внезапным скачком обезумевшего хронопотока. Где-то под землёй окончательно умолкли могучие механизмы, последние несколько суток работавшие на износ – и треснул громадный сосуд, заливая пол мутной жидкостью. Жизнь покинула божий престол, и Гдароан в одночасье осиротел; град Забвения увеличился вдвое. Возможно, это случилось уже давно – кто заметил, что марионетки-дозорные совсем перестали шевелиться?.. Зато прямо перед ударом меча сломался Шпиль, обрушился под собственным весом – похоронил под собой мастерскую, неоконченное совершенное изделие… и его создателя. Разум и дух, распределённые в сотнях камней, заметались среди внезапно возникших трещин и сколов, среди презрения, ненависти, жгучих огней и разрывов в ткани бытия, несколько раз мигнули, послали прощальный блик – и угасли навсегда.

В это мгновение река застыла, сделавшись гладкой, как стекло. А потом Девятиокая вспыхнула по всей длине, от истока до устья, выражая неверие, боль, горечь и гнев. Он не мог так просто уйти! Его не могли с такой лёгкостью у неё забрать! Она до сих пор хранит отданное в знак искренности чувств сердце!.. Ослепительно сияющие волны взметнулись выше деревьев, выше домов, утягивая на дно торговые суда, сметая рыбацкие деревни, вновь превращая в руины прибрежный город в основании маяка. И разрывая в клочья присутствие чужака, который осмелился прийти в её город с бедой и войной! Пытаться выморить её смертных!..

Этого было недостаточно, чтобы убить того, кто и так был самой смертью – если и не во всех мыслимых мирах, то уж точно здесь и сейчас. Но и сказать, что Львоголовый ничего не заметил, мы не посмеем. Гнев величайшей из хозяек равнины – не шутка, да и не каждый день твоё воплощение разрывают пополам, от макушки до чресл! По самой меньшей мере, этого хватило, чтобы сбить ему руку. Горсть уцелевших юаридов порскнула в стороны, на полдень и полночь, к восходу и закату, подальше от места, где их величайшая амбиция снова обернулась невероятным крахом. И кто мог бы за ними погнаться? С выбитой из-под ног опорой Нергал неуклонно соскальзывал за грань, теряя хватку в этом слое сущего.

Оставался только Ушумгаль… да, пока ещё оставался. Разорванный в клочья, теперь уже окончательно, Старик истаивал, распадался – и цеплялся за остатки жизни. В конце концов, какая разница, что его разметало по всем сторонам света? Он в каждой своей крупице, и пока хоть одна из них остаётся живой – она может найти очередного освобождённого… войти в него зёрнышком болезни… пожрать изнутри… отправить вслед за остальными…

Гроза, отбушевав, уходила к морю. Пожары захлебнулись в водах реки, воздух очистился. Насыщенный кровоподтёк неба бледнел с одной стороны, обещая скорый восход. Где-то с рокотом обрушился потолок в ещё одном доме, державшийся половину ночи на чистом упрямстве, но в остальном всё ещё было тихо. Тут и там по одному приходили в себя люди и нелюди.

Призраки, которые когда-то были Ушумгалем, поняли, что добычи в городе больше не осталось, замерли на своих местах и обрели долгожданный покой. Осталась только память – память декад, веков, тысячелетий жизни, своей собственной и нескольких чужих, примешавшихся по пути. Тяжёлые воспоминания повисли густой невидимой тучей – и принялись медленно оседать, готовясь впитаться в камни, в брусчатку, в асфальт, уйти в канализационные воды, отравить собой город на многие поколения вперёд.

В одном из переулков на границе Гдароана и града Забвения открылась дверь. Про неё часто забывали, не поворачивали головы, проходя мимо, а замечая краем глаза, обычно принимали за нарисованную. Только тот, кому она была действительно нужна, находил её без всяких проблем. Дверь скрипнула, качнулась над ней тень отсутствующего фонаря. Дородный усатый мужчина огляделся сквозь очки того же беспросветного оттенка, что небо над головой, сказал: «Действую во исполнение договора» и принялся крутить ручку диковинного прибора, который носил на поясе. Или, возможно, это было только воспоминание об устройстве, которое там когда-то висело?

Воспоминания Ушумгаля заклубились, уплотнились – и принялись, виток за витком, наматываться на кадушки приспособления Помнящего. Пёстрая нить густела, переливалась всеми цветами радуги, то прозрачная, то карминовая, то аметистовая. Смотав тучу целиком, член гильдии проверил добычу, хмыкнул, разгладил усы и неспешно двинулся по переулку.

Эпилог

Полуразрушенный переулок, петляя, уходит вдаль. Под ногами шуршит, хрустит, постукивает разнообразный мусор, порой образуя настоящие завалы – скалистые гребни, на которые приходится взбираться, чтобы пройти дальше. Тут и там завалы примыкают к стенам некогда величественных зданий, словно перетекая в них напрямую, спаивая разрозненные следы катастрофы в единый нерукотворный ландшафт. Развалины громоздятся по обе стороны дороги – страшные полубесформенные груды, в которых местами угадываются следы былого порядка: прямоугольные очертания кирпичей и бетонных блоков, круглые сечения труб, тусклые блики на уцелевших стёклах. Но все эти остатки разумного замысла не могут уничтожить впечатление каньона, проложенного в горах слепыми безжалостными силами.

Солнце, ещё полусонное, лишь приступает к осмотру – крыши домов уже тронуло яркой кистью, но внизу ещё плещутся тени, прохладные и густые, скрадывающие очертания предметов. Укрытый сумраком каньон кажется рекою забвения, оазисом тайны, которую не успели ещё потревожить бесцеремонные солнечные лучи. Свет лишь сочится капля за каплей с бледного неба, разбавляя собою тень, медленно добавляя прозрачности её мутным водам. И проступающие детали речного дна не могут не вызывать удивления.

Потому что у этих руин нет возраста. Или напротив – столько возрастов сразу, что ум, непривычный к такому положению вещей, теряется и бродит кругами, не в силах ухватить суть проблемы. Огромный город с равной вероятностью мог пасть минувшим утром и тысячу лет назад. По мере того, как небо становится ярче, а за спину уходят всё новые изгибы переулка, взгляд выхватывает больше и больше озадачивающих деталей.

Ржавые в неверном свете кирпичи раскрошились и выветрились, словно под нескончаемым натиском эрозии – но ни в разломах мостовой, ни в щелях пола лишённых крыши домов не пробился ни единый росток. Не видно ни трав, ни мелких цветов, не говоря уж об огромных деревьях, которые могли бы вырасти за срок, что здесь царило запустение. Слишком сухо? Но нет – замерев, в отдалении можно заслышать плеск полноводной реки. Влаги тут явно хватает, и всё же могучее царство растений не спешило завоёвывать новую территорию.

А вот по соседству дом нетронутый, словно оставленный ещё вчера. Да и полно, оставленный ли? Быть может, хозяева ещё вернутся? Трещина, наискось пересекающая одно из оконных стёкол – единственный тревожный штрих, роднящий безупречное здание с его соседями. Следующий дом сгорел дотла – и тут до сих пор пахнет гарью и стоит чад, словно пожар отбушевал совсем недавно. Но только решишь, что несчастье, постигшее город, едва отгремело – увидишь, что развалины следующего дома наполовину ушли в землю, словно за бесчисленные века. Рядом – проржавевшая груда металла, слишком бесформенная, чтобы сказать что-то определённое, но видно, что когда-то на ней ездили. Торчащее под странным углом новенькое, блестящее колесо выглядит потрясающе неуместным.

Из-под ржавого металлолома видна нетронутая тлением человеческая рука. Нет – рука деревянного манекена, выполненного с необычайным тщанием. Каждый сустав – рабочий и изготовлен анатомически достоверно. Лакированное дерево сохранилось безупречно.

Обойти машину и придавленного ею деревянного болвана не так-то просто, а рельеф меж тем подкидывает новые испытания – скажем, в виде валяющегося среди битых кирпичей и извёстки старинного кресла с ножками в форме львиных лап и узорчатой обивкой. Та разорвана в паре мест, но это, похоже, единственный урон, понесённый благородной мебелью от падения с большой высоты: слева над головой виден распахнутый балкон с разбитым ограждением; обломки балясин валяются под креслом и вокруг него.

Парадоксы и странности множатся с каждым шагом вглубь мёртвого мегаполиса, и от громоздящихся несуразностей постепенно начинает кругом идти голова. Солнце поднимается выше, освещает всё больше, а тени сжимаются и отползают – и кажется, что даже они не везде ложатся правильно в этих руинах, в руинах, не имеющих возраста, словно в огромном городе когда-то нарушился бег самого времени: с треском вывернулся сустав эпохи, порвались сухожилия событий – и кровоток побежал не туда, иссушая одни ткани и переполняя другие. Процессы разные, итог же одинаков.

Новый террикон щебня, искрошившегося бетона и острых стеклянных осколков пересекает путь от стены до стены, но, покорив его, можно увидеть, что переулок наконец-то закончился. Впереди залитый светом нового дня широкий проспект – столь же разрушенный и столь же безвременный. У разбитой витрины стоит человек – первое живое существо за это утро. Задумчиво разглядывая ничем не примечательный угол, человек потирает подбородок.

– Вот здесь, – говорит он тихо, сам для себя, – я и умер.

Цзя Фань, Помнящий, медленно кивает своим мыслям. Как он и думал, в постигшей Длодвотраак катастрофе остались другие выжившие. Хотя, видит мэтр Цхан Чиуань, укрыться от разыгравшегося светопреставления было куда как нелегко!.. На протяжении всей нескончаемой ночи Фань боялся, что всех уловок гильдии не хватит, что их укрытие найдут, разорят и покарают уже просто за то, что Помнящие родились не здесь, или что к ним перекинется один из бушевавших пожаров, или…

Пустое. Всё позади, можно выдохнуть. Всё повторилось по ялан-дорским лекалам, и в ближайшие годы, а то и века не вспыхнет вновь. Почтенный Ушумгаль, увы, оставил этот мир уже навсегда, но его память бережно сохранена – и теперь отправится в Воспоминалище. Без сомнений, если однажды она снова потребуется, мэтр найдёт, кому доверить груз этих воспоминаний и связанную с ним ответственность. А пока… пока пускай старые тревоги побудут в тени. И усохнут там по мере того, как тени здесь сжимаются под натиском солнца.

Сейчас есть задачи поважнее. Память выживших. Прошедших огонь, воду, чуму и безумие. Наверняка есть среди них те, кому не под силу нести эту ношу, кто желал бы избавиться от пережитого, выжечь страшные часы, а то и дни, калёным железом, позабыть навсегда. Здесь-то и приходят на выручку Помнящие. Позволяют воротиться к старой жизни без боли и страха – и при этом тщательно сберегая каждую крупицу, весь драгоценный опыт. Для истории, для будущего.

Обратимся сперва к этому несчастному. Разве не сказал он только что, будто умер на этом самом месте? Что с ним случилось такое, что в его глазах это равносильно смерти? Не жаждет ли он избавиться от столь кошмарных воспоминаний?.. Размышляя так, Цзя Фань, наконец спустившийся с завала, спешит к витрине и человеку, застывшему рядом с ней в раздумьях.

– Утро, яшмовый господин, – приветствует он незнакомца, сложив руки у груди. – Не говорю «доброе» после того, что случилось здесь недавно; и всё же мы оба живы, так что это ли не благо?

Человек вздрагивает, только теперь заметив пришельца, окидывает взглядом его очки, халат цвета морской волны и сеть мнимых проводов, соединяющих окуляры с машинами памяти, понимает, с кем свела судьба, приветственно кивает в ответ.

– Да, я жив, – соглашается он с лёгким неверием в голосе. – Снова.

– Снова? – переспрашивает Фань. – Вам казалось, будто вы умерли?

– Да какое там казалось. Убили меня на этом самом углу, вчистую. Глотку перерезали. Вон кровь до сих пор, видите?

Там, куда указывает незнакомец, если присмотреться, и впрямь можно различить бурые брызги. Цзя Фань приглядывается к пятну, потом снова смотрит на собеседника. Никакого шрама на горле нет. Ложь? Сумасшествие? Может, на этом углу умертвили кого-то близкого, кто дороже жизни, и несчастный воспринял это как гибель самого себя?..

– Вопрос, куда делся труп… – продолжает тем временем человек. – Собаки уволокли, что ли? Или мародёры?.. Ладно, может, узнаю когда-нибудь… хотя лучше бы, наверное, и не знать. – Ловит взгляд Фаня, каким-то образом понимает выражение его лица вопреки темени очков. Нервно смеётся: – Да уж, понимаю, как это звучит со стороны… Бред полный, да? Но вот это всё, – он обводит широким жестом панораму разрушения вокруг, – разве не бред?

Цзя Фань кивает, вынужденный согласиться. Меряя шагами переулок, он и сам недавно думал о том же.

– Не думайте, господин…

– Цзя.

– Не думайте, господин Цзя, я не помешался. Там дальше, на пути к острову и на нём, вы ещё много таких встретите. Тех, кто сегодня умер.

– Вот как?..

Цзя Фань задаёт вопросы. Собеседник, по мере сил обстоятельно, отвечает. Многое ещё неясно, хватает белых пятен, но сказанного достаточно, чтобы он понял: где-то там прямо сейчас вершится история, и Помнящий не имеет права этого пропустить. Нужно торопиться, спешить, лететь, оседлав пятицветное облако! (Летать на облаках господин Цзя не умеет и дорого бы сейчас отдал за такую возможность.) Уяснив всё, что можно, он на всякий случай спрашивает, не желает ли его драгоценный собеседник облегчить душу и расстаться с особенно ужасными и тягостными страницами катастрофы. Тот качает головой: пока не видит в том нужды, но если станет невмоготу, обязательно навестит гильдию. Цзя Фань кивает, не стараясь даже изобразить разочарование, сердечно прощается с собеседником и спешит в указанном направлении. Поспешать приходится осторожно, проходимость проспекта немногим лучше, чем в переулке, но островитянин полон решимости преодолеть все трудности на своём пути.

Он проходит мимо груды ножей – некоторые просто валяются, иные воткнулись в мостовую и в крыши автомобилей, где по середину лезвия, где по самую рукоять. Кое-где они ловят блики рассеянного света, и тот отражается в кварце, в аметисте, в затвердевшей логике, в кристаллическом аммиаке, в зазубренном карапаксе. Помнящий кое-как перебирается через перегородивший дорогу дуб, который, судя по грязному следу, прополз сюда из самого парка, перебирая вывернутыми корнями, прежде чем рухнуть посреди проспекта. Лезть приходится осторожно – из ствола кое-где торчат кривые шипы, длинные и острые, как стилеты, высвобожденные военными маршами гионгиафов. Цзя Фань подбирает лежащий на мостовой жёлудь, прячет в рукав. Интересно, что может однажды вырасти из подобного плода. Грех будет так и не узнать.

Прохожих действительно становится больше. Многие выглядят потерянно, подавленно, иные на грани помешательства, но никто пока что не кидается к Помнящему с мольбами о помощи, и члена гильдии это пока что устраивает. Сейчас, пожалуй, ещё не время навязываться, нужно дать мути отстояться, уцелевшим – понять, с чем они готовы жить, а что им не по плечу. Опять же, невелика будет помощь от забвения, когда напоминания и так на каждом углу… Ноздрей коснулась отвратительная вонь, и Цзя Фань прикрыл лицо рукавом. На одной из боковых улочек жгли трупы – груду высотой почти в человеческий рост. Не иначе как те, кого коснулась одна из бушевавших ночью зараз… При мысли о том, что заразы, в общем-то, никуда не ушли, что любое из этих и тем паче необнаруженных тел может стать источником новых эпидемий, Фаню становится дурно. Он спешит оставить трупожогов позади, думая, что, естественно, ничто ещё не закончилось. Такова суть истории: очень редко что-либо действительно заканчивается. У всего есть последствия, простирающиеся дальше в будущее.

У реки дышать легче. Страшная ночь проредила заросли фильтр-деревьев, но не сильно, и оставшиеся исправно тянут из воздуха чад, миазмы и токсины, оставляя только девственную свежесть. Цзя Фань с наслаждением отдышался – с его грузным телосложением дорога с препятствиями давалась не столь уж легко, – постоял с закрытыми глазами, воображая благоуханные леса сумрачной родины, и отправился к мосту.

Мост уцелел. Несёт следы повреждений, подпалины и сколы, словно здесь отбушевала страшная колдовская битва, но милосердно избавлен от чьих-либо бренных останков. Островитянин останавливается у разрыва в трамвайной колее, разглядывает оплавленные рельсы, дёргает себя за ус. Кажется, какое-то время городу предстоит обходиться без главного транспорта. Не похоже, чтобы сюда торопились ремонтники. Мост вообще пуст и тих – лишь где-то надрывается неведомая птица да шумят волны реки – безутешно, трагично, не разберёшь, плеск или всхлипы. Словно даже великая богиня что-то утратила в катастрофе. Помыслив, что ему, быть может, придётся взять на сохранение память самой Девятиокой, Цзя Фань ошалело трясёт головой, дабы выкинуть из неё эдакое сумасбродство, и спешит дальше.

На том берегу сжимается сердце. Разрушенный Горний Град производит совершенно иное впечатление, нежели Гдароан. Члену гильдии не сразу удаётся облечь своё впечатление в слова, но в конце концов он понимает. Кло-ирге будто бы строили с таким расчётом, чтобы даже руины оказались прекрасны, чтобы сколы проходили по наиболее живописным линиям, подчёркивая былые красоту и величие зданий. Впечатление это производит щемящее, грустное и вместе с тем подспудно комичное, так что хочется разом смеяться и плакать. Цзя Фань подозревает, что для этого принципа у пятиногих великанов есть особенный термин, но и гадать не берётся, каким же он может быть.

Вот, кстати, и они. Пара колоссов расчищает дорогу от крупных обломков, в то время как команда из нескольких человек и ильпанга подметает щебень и избавляется от мусора помельче. Вот видно, что подданные Основателя не намерены мириться с беспорядком, даже настолько высокохудожественным… Погодите, Основателя? Помнящий замирает. Прислушивается к внутренним ощущениям. Нет, единственная аура, окутывающая остров, принадлежит хозяйке реки. И если так подумать, позади, в городе Чёрного Сна, тоже не ощущалось законной власти… Шумно сглотнув от осознания, насколько же опасный путь он только что проделал, эмиссар острова теней идёт туда, где скопление народу гуще всего, в самое сердце острова, на перекрёсток улицы Странников и проспекта Достойных.

Первый встречный не обманул – там всё полностью соответствует его описанию. На перевёрнутом ящике сидит усталый мужчина лет сорока или пятидесяти, с седеющими рыжеватыми волосами, в круглых очках и с ушами, потрясающими воображение размером и формой. Отчего-то он кажется ярче, объёмнее, убедительнее своего окружения – совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы издали притягивать взгляд. У ног его дремлет какой-то зверь, кажется, очень крупная кошка, да, белоснежная кошка, разве что на голове у неё то и дело чудится что-то неуместное… рога? А рядом высится дверь – просто дверь, без стены и даже косяка, без ручек и замков. Похожая не столько даже на дверь, сколько на крышку саркофага… или, быть может, непомерно громадной шкатулки. Вот она открывается изнутри, и на перекрёсток выходят ещё несколько растерянных, дезориентированных горожан. При виде окружающего разорения они ошеломлённо трясут головой, кто-то забористо ругается. Заметив ушастого мужчину, они неуверенно кивают ему, словно новому знакомому, о котором не решили ещё, что думать, и расходятся – каждый хочет увидеть, что осталось от его дома.

Решившись, Цзя Фань широкими шагами идёт к незнакомцу. Останавливается на почтительном расстоянии, кланяется, сложив руки перед собой.

– Моё почтение, яшмовый господин, – говорит он. – Покорнейше прошу простить, что без спросу навязываю вам своё общество, однако меня побуждает к тому служебный долг. Не предполагаю, будто вы горите желанием расстаться с воспоминаниями о том, что с вами произошло… и чего вы достигли, – добавляет он, посмотрев на дверь, которая снова выпускает нескольких… воскресших? – Но сам я, а равно и вся гильдия Помнящих, будем безмерно благодарны, если вы соблаговолите поделиться своею историей изустно и тем безмерно обогатить наши архивы, а через то и многие грядущие поколения.

Мужчина смотрит на него и улыбается – слабо, но дружелюбно. Поглаживает шерсть дремлющей питомицы.

– Отчего бы и нет, синьор, – отвечает Виннего Скангаль да Алабанти. – Можно и поделиться. Но сперва надо бы подыскать вам, на что присесть – разговор предстоит долгий.

***

– Суть демона – голод, – толковал Завсегдатай. Молнии расчерчивали клубящееся лицо. – Он может проявляться по-разному, и даже очень по-разному, но главное одно: демон не созидает и не отдаёт. Он алчет, забирает и разрушает. В нём есть пустота, зияющая и ненасытная, и все попытки заполнить её обречены на провал.

– Ракчамая! – вдруг вспомнил учёный.

– Что?

– Недавно довелось мне заглянуть в одну книгу… Там аргументировали, что ракчамая – те же демоны, только более вменяемые и благожелательные, чем другие. В этом можно было бы усомниться, но вы вдруг подсказали. Меня всегда мучил вопрос: зачем им деньги?

– Ха! Да, действительно! Очень может статься, что тут вы правы. Деньгами они пытаются заполнить нехватку чего-то другого, несмотря на то, что с нашей точки зрения у них и так всё есть…

В голове профессора промелькнула внезапная мысль. Разрозненные обрывки услышанного и прочитанного вдруг сложились в единую картину. Повертев её так и эдак, он хотел было поделиться гипотезой с собеседниками, но передумал. Записал на стенах Города-в-Шкатулке: «Норсайяк обещал, что всё станет ясно. Растения – его праздные мысли, животные – деятельные, демоны – беспокойные. Ракчамая – его мысли, постигающие мир. Они не указывают пути к Библиотеке, но и не отрицают её, более того, всегда выражают надежду, что собеседник её найдёт. Несмотря на безбедную жизнь, они всегда выпрашивают деньги. Суть демонов – голод, неутолимая жажда; если ракчамая – демоны, возможно, деньгами они компенсируют нехватку чего-то иного. Так они привлекают к себе внимание… но какого на самом деле внимания они ждут? Не может ли так статься, что им нужен…»

Помедлив, Скангаль перешёл на следующую строку и размашисто начертал:

«ЧИТАТЕЛЬ?»

Теперь уже ни за что не забудет. Пожалуй, и так не позабыл бы, без всяких записей – мысль уже не хотела его отпускать. Очень уж изящно всё складывалось. Он уже нащупал нечто подобное в своих экспериментах со шкатулкой – недоставало единственного шага. Ведь в самом деле, сказано совершенно прямо: Норсайяк мыслит флорой и фауной… так не они ли в совокупности составляют Библиотеку? А читатели её, пресловутые безумные боги, могут заглянуть в каждую книгу… что очутилась в их владениях. Если, естественно, понимают, куда смотреть!

На первый взгляд, у хозяина леса колоссальное преимущество перед градоправителем. С другой стороны, деревья и кусты описаны как «праздные мысли», а много ли в них толку? Хотя, конечно, с другой стороны, именно в праздности обычно приходят творческие идеи и философские построения… Но мысли наиболее толковые, глубокие, должны быть доступны всем… И они сами бродят из города в город. Навязывают всем свои услуги. Знают Крайянос, как собственные пять пальцев – или семь пальцев, или четыре копыта, смотря куда их занесло и в какой форме они гуляют сегодня.

Но понимающие читатели находятся так редко!.. И оттого ракчамая обходятся долей проводников и неустанно клянчат деньги.

Виннего Скангаль потёр подбородок. Всё действительно отлично складывалось. Его собственные владения невелики, никак не могут похвастаться большим разнообразием растительной жизни, а животной – и подавно. Ни одного ракчамая там и вовсе не бывало. Немудрено, что ничего такого он пока что не разглядел. Надо будет пригласить кого-нибудь из них в шкатулку и проверить гипотезу. Всенепременно.

Кое-что, правда, пока не складывалось. Если становление владыкой – читательский билет, то как быть с демонами? Они-то в земли под покровительством не заходят. Наоборот – чураются, как огня. Для чего в библиотеке книги, которые невозможно прочесть? Но и это видимое противоречие уже не позволяло просто так отбросить гипотезу: даже им просматривалось в ней место. Беспокойные мысли… навязчивые, требующие постоянного внимания, голодные, готовые поглотить тебя целиком. Фиксация, мания, одержимость. В поисках читателя, который мог бы их пережить, демоны сами пережёвывают и пожирают встречных. Или захватывают, делая собственными сосудами. С этой точки зрения читательский билет – гарантия безопасности, знание, как избегать вредной, отравленной пагубными идеями литературы…

С другой стороны, думал Скангаль, охваченный собственной бесовской мыслью, неотступной и неотвязной, кто сказал, что демонов невозможно читать? Он вспомнил, как прикончил келлеара – и что случилось потом. Отдача, эхо смерти – и нечеловеческой жизни в подземельях, непостижимые грозные страсти. Он немногое уловил, слишком силён был шок от случившегося, слишком велик разрыв между погружением чудотворца и предсмертным издыханием твари. И всё-таки что-то он уловил, что-то познал… Как знать, что испытывают маны, привычные истреблять демонов? Какие знания они обретают по ходу жизни? Возможно, стоит свести с кем-то из них знакомство, расспросить…

Так рассуждал про себя этноэзотерик, обсуждая со скитальцами диковинную концепцию Тропы Шумараск и историю поисков Библиотеки. За столетия здесь перепробовали целую гибель разнообразных подходов – но, как учёный и подозревал, стать владыкою никто не попытался. И то – с чего бы им это делать? Скитальцы по природе своей номады, неприкаянные души, лёгкие на подъём. Остепениться, пустить корни в каком-то одном мире для них – дело почти немыслимое, а уж настолько прочно связать себя с каким-то местом, буквально вплести себя в саму ткань бытия… нет, это совершенно не по ним. Не каждому ведь придёт в голову, что свои владения можно таскать с собою, в котомке, табакерке или заплечном мешке.

Обдумывая будущие эксперименты, Скангаль уже направился к выходу из «Звадкзащицкоза», когда их с Дианорой остановил буйный карлик-владыка. Знакомство оказалось не слишком-то приятным, но неожиданно подсказало ещё одну на диво многообещающую мысль. Значит, вырастить фрукт или ягоду, которые, если их съесть, создадут тебе второе тело?.. Это звучит действительно интересно. Быть может, такВиннего Скангаль наконец сумеет очутиться внутри Города-в-Шкатулке?

Но беседа продолжилась, и энтузиазм учёного поневоле приугас. От слов собеседника хотелось отмахнуться, как от бредней душевнобольного, каковым тот несомненно и был, но этноэзотерик почувствовал в жутковатой истории нечто большее. Нащупал общий корень сразу нескольких легенд – и пугающе реальных событий. От страшного фольклора, о котором так пренебрежительно отзывался синьор Акальжа, и загадочных упоминаний на улицах Эрмульбайдзона и Длодвотраака – к истории краха Ялан-Дора и невидимкам, перешёптывающимся о «массовом освобождении». Значит, юариды и Неукротимый… Кстати, а ведь если вспомнить предания о Библиотеке, там есть и очень похожие: о том, как читатели становились чем-то сродни демонам, бесчувственными и безжалостными тварями ночи…

Уж не намёк ли это на то, что существует альтернативный способ заполучить читательский билет?

Два полюса – захват Права на власть и полная анархия, отвержение чьих бы то ни было претензий на главенство. Оседлость и путешествия. Созерцание и разрушение. Ракчамая… и демоны? Скангаль покачал головой. Положительно, это начинает напоминать мономанию. Идея захватила его до такой степени, что встраивает в себя абсолютно всё, поворачивает каждую идею под строго определённым углом. Ему было знакомо это состояние, когда азарт поиска сменяется горячкой зарождающейся теории, когда уголёк отдельной идеи обращается в жаркий костёр целостного понимания. Но по опыту он также знал, что не всегда этот энтузиазм оправдан: порой хватаешься за хвост мысли, бегущей совершенно не туда, пускаешься в погоню за призраком, пустым фантомом, химерой…

Учёный усмехнулся про себя. Неудачная аналогия – самая настоящая химера у него как раз есть, верная и надёжная спутница. Забавно, что разведением таких созданий занимаются уже не первый век, но само выражение всё равно живёт в языке, и не только лишь лиммингальском… Иные фигуры мысли слишком упрямы, чтобы просто так сдаваться под натиском изменившихся реалий. И, несмотря на соблазн стабильности, есть здесь и некоторый риск фанатизма, закоснения в душевной и умственной глухоте… Не готовится ли он и сам ступить на эту тернистую дорожку?

Впрочем, к чему гадать? Хоть речь и идёт о материях сакральных, практически божественных, сейчас он, страшно сказать, находится в области не богословия, а практической науки, где решающий ответ может дать верный эксперимент. Пока он отдаёт себе в этом отчёт и не закрывает глаза на недвусмысленные свидетельства – можно не опасаться, он не фанатик. Тут уж куда выше риск стать богохульником… При этой мысли профессор только крякнул, вспомнил собственные препирательства со внутренним теологом. Ну что тут скажешь?.. Владыкой он уже стал, на это так просто глаза не закроешь, так что с тем же успехом можно довести исследование до логического конца.

После эксцентричных скитальцев и особенно неуравновешенного садовода моральных сил на переговоры ещё и с ракчамая уже не оставалось, так что Скангаль отложил это на иной день. Зато другой опыт… Его можно было начать ещё из Туманного Квартала, не приходя домой. Учёный сформулировал задачу, отдал мысленный приказ – и на окраине Города-в-Шкатулке поползли из земли первые побеги, пока ещё зелёные и гладкие, хотя сохранять безобидный вид им предстояло недолго. Скангаль решил взять за основу зифский плод, на редкость неприхотливого обитателя засушливого центрального Джайкана. Без особой на то причины, ему просто нравился вкус. Само растение особой симпатии не вызывало – это был стелющийся колючий кустарник, почти лишённый листьев, больше всего похожий на шиповник осенью, только замысловато перекрученный. Но горьковато-сладкие чёрные плоды, созревавшие на спиралевидных ветвях, сполна компенсировали недружелюбную наружность.

Этноэзотерик не знал подробностей того, как работает чудесное растение удвоения, так что ему пришлось обойтись собственной фантазией, смекалкой и мифологической эрудицией. Хотя последнюю приходилось скорее осаживать и использовать в качестве кладезя примеров развития событий, допустить которые ни в коем случае нельзя. Только не хватало ему забеременеть самим собой или разорваться надвое, а потом восстановиться из двух половинок… Нет, работать нужно куда как тоньше и аккуратнее. Поразмыслив так и эдак, учёный нашёл вариант, который его вполне устроил. Отчего бы новому телу не произрастать аккурат на кустарнике, породившем съеденный плод, внутри эдакого гигантского стручка? Диковато, конечно, но не так уж страшно, заодно какая-никакая защита на время формирования, с позволения сказать, плода. Не то чтобы в его собственных владениях требовалась защита, но осторожность никогда не повредит.

К тому времени, когда профессор вернулся в снятую комнату, внутри шкатулки его уже дожидались первые зрелые зифы. Он помедлил. Рискнуть прямо сейчас? Или же… Посомневавшись немного, Виннего Скангаль махнул рукой. Была не была! Колебания всё равно ничего не дадут, лишь отсрочат неизбежное да впустую потянут время. Итак, нужно сорвать один фрукт с ветки и отправить в небеса, так, чтобы он пересёк границу шкатулки… и не крохотной песчинкою, но в натуральном своём размере… Учёный сосредоточился так, что на лбу едва не выступила испарина, но это оказалось излишним – всё прошло гладко и без помех, и вот уже чёрный плод катится по столешнице. Скангаль едва успел его поймать.

Дианора с интересом принюхалась, посмотрела на хозяина вопросительно. В принципе, провести первое испытание на химере было бы разумно… но Скангаль вспомнил её реакцию на подарок Иррпе и передумал.

– Может быть, в другой раз, – ответил он, разглядывая творение мыслей своих с не меньшим интересом. Зиф выглядел и пах вполне аутентично, да и на ощупь не отличался от оригинала. Ну что ж… пора проверить и на вкус. А заодно на другие, пока сугубо гипотетические свойства.

Вкус оказался тем самым, незабываемо терпким, приводящим на память давнюю экспедицию дальше на север, в Т’ра-гун. А едва профессор закончил дегустацию, как единение со шкатулкой сообщило ему об изменении: на колючем кустарнике и в самом деле завязывалось нечто новое, природою изначально не предусмотренное. Своего рода стручок, наподобие горохового, но быстро превзошедший его в размерах… хотя рост почти сразу замедлился. И ещё больше замедлился. Новообразование пожирало чудовищное количество питательных веществ, не приспособленная к подобному пустынная колючка работала буквально на износ. Надо было сразу же это предвидеть… Вздохнув, Скангаль подключился к работе. Обогатил минеральный состав почвы, аккуратно, шаг за шагом, скорректировал метаболизм, изменил интенсивность солнечного света, придержал на время развитие стручка и заставил шипастый куст обзавестись листвой, чтобы эффективнее распоряжаться льющимся с небес сиянием… Ещё несколько штрихов – и вот уже новообразование прирастает как на дрожжах.

Дожидаться исхода, однако, не было никаких сил – очередной акт демиургии вымотал профессора окончательно, и его сморило. Он спал прямо за столом, в уличной одежде, и снилось ему, как он открывает глаза в каком-то тёмном коконе. Тот, впрочем, раскрылся с сухим щелчком, и полностью одетый Виннего Скангаль да Алабанти вышел из созревшего стручка на окраину Города-в-Шкатулке. Прищурился под палящим солнцем, пожалел, что отведал удваивающий плод, снявши перед этим шляпу – она бы здесь совершенно не повредила. Окинул взглядом посадки, повелел прорасти новым кустам и отправился к видимым неподалёку зданиям.

Не так уж много времени ушло у него, чтобы обойти свои владения из конца в конец. Ему давно было интересно, как изнутри выглядят стенки шкатулки. Оказалось, что никак – достигнув одной границы, он тут же оказывался у противоположной. Смыкались они гладко, бесшовно, словно город был не плоским прямоугольником, но идеальной сферой. Любопытно, что ни говори… Поразмыслив, Скангаль воздвиг на площади лестницу в небеса – прямиком к одному из бортиков шкатулки. Над структурой пространства здесь придётся ещё поработать, но, кажется, он близок к тому, чтобы открыть двустороннюю дорогу.

Инспекция не успела подойти к концу, когда этноэзотерик проснулся и очутился в двух местах сразу. Показалось даже, что он вернулся на Двойственную гору – но тут всё оказалось ещё причудливей, ещё труднее. Куда там нервным шуткам про то, что предметы двоятся в руках! Теперь двоился сам Виннего Скангаль – каждое движение, каждая конечность, каждая функция организма, и от этого мутилось в голове. Всё равно, что пытаться одновременно играть две разные музыкальные пьесы!.. Не то сволочной карлик не предупредил о побочных эффектах (хотя с чего бы ему упреждать, в самом-то деле?), либо сам учёный что-то напутал. С другой стороны – а в самом деле, чего ещё он хотел? Он получил именно то, что заказал – единый разум на два тела. Профессор закрыл обе пары глаз, глубоко вздохнул и снова выдохнул. Он приучился жить с колдовским слухом. Он причастился даров Двойственной горы. Он принял как часть самого себя мир внутри шкатулки. Неужели он не справится и с этим затруднением? Не впервой!

И он справился. Не сразу, но приучился быть в двух местах сразу, делать одновременно несхожие дела, слушать дуэт миров. Весь опыт превращений и метаморфоз, новых нечеловеческих ощущений, оказался солидным подспорьем. Ещё помогло уподобление своего нового состояния фуге: каждая тема по-своему самостоятельна, и слушатель волен следовать за любой из них – но может и абстрагироваться от каждой, внимая полноте целого, его высшей гармонии. И Скангаль нашёл это целое, примирил обоих себя, стал просто собою, хотя и в двух городах сразу.

На адаптацию ушло несколько дней, в ходе которых учёный то и дело запинался, путался в движениях и говорил невпопад, но ему удавалось всё лучше и лучше. Он уже почти полностью овладел собою, когда к нему обратился Дзаэйда. Обеспокоенный предупреждением Шкатулочки, чхормальбаэк навёл кое-какие справки, помрачнел ещё больше и решил проконсультироваться уже со Скангалем. Тот выслушал со всем вниманием. Россказни карлика немедля приобрели дополнительный вес; профессор тоже в свою очередь поделился со скульптором тем, что успел выяснить сам, и обоим не понравилась проступающая картина. Оба, впрочем, не слишком понимали, что же со всем этим делать. Пока что всё оставалось на уровне неясных слухов, фантастических догадок и старых легенд. Почти ничего конкретного, за что можно было бы уцепиться.

И потому Скангаль решил перейти пока к решающему опыту своей межмировой экспедиции. Отправился на площадь Солнечного Ветра и завязал беседу с первым же попавшимся праздным ракчамая. Звали его Ямуни, был он невысок, круглолиц и полосат, а потому напомнил учёному домашнего кота, хоть путешественник и успел уяснить, что для косматых пройдох внешний вид не играет особой роли. Ямуни подтвердил, что подобные ему проберутся куда угодно, а на предложение залезть в шкатулку, естественно, за подобающее вознаграждение, хитро покосился зелёным глазом, словно в точности знал, что на уме у Скангаля, и сказал, что, дескать, разумеется, но деньги вперёд. Поторговавшись для приличия, этноэзотерик вручил полосатому прохиндею плату, и в скором времени тот уже гулял по улицам Города-в-Шкатулке, с интересом озираясь. А профессор сосредоточился на иероглифической сети, на появившемся там новом элементе, и попробовал всмотреться… вчитаться…

Огромных трудов стоило не закричать.

Под невзрачной оболочкой скрывалось что-то невообразимое. Ракчамая был огромен. Казалось, не он стал частью шкатулки, но наоборот – ибо, развернувшись, его схема поглотила схему владений Скангаля, развернулась во все стороны, простираясь за горизонт, связывая его со всей равниной… нет, со всем Крайяносом. Учёный увидел пространство – не как абстрактный фон разворачивающихся событий, но само по себе, его текстуру и структуру, полости, каверны и лабиринты. Только теперь начал он понимать, что имел в виду местный эпос, говоря о «перепутанных дорогах»… Дороги действительно были повсюду – на земле, под землёй и над землёй, в толще воды и в порывах ветра. Ракчамая носил в себе их карту и сам был этой картой, отчасти – был всеми этими дорогами, хожеными и нехожеными тропами, отпечатком босой ступни и полной воды колеёй, внезапным поворотом и предательским ухабом, распутьями и тупиками. И в то же время не был ничем из перечисленного, не столько самою дорогой, сколько сутью дорожности, общим знаменателем того, что может встретиться на пути.

Когда Виннего Скангаль немного пришёл в себя, Ямуни смотрел ему в лицо – тому учёному, что пребывал внутри шкатулки – и улыбался. Широко и искренне.

– Поздравляю, широкоухий, – сердечно сказал он. – Остальных потом позвать? К понимающему читателю, думаю, заглянут даже бесплатно.

– Я подумаю, – нашёл в себе силы ответить этноэзотерик. Он ещё не до конца отошёл от пережитого. Да к тому же его только что прямым текстом нарекли читателем… Такое, вне всякого сомнения, требуется переварить. Итак, ракчамая – действительно живые книги. И Завсегдатай был совершенно прав – они не имеют совершенно ничего общего с привычными нам скрижалями знаний. Персонифицированное свойство реальности, разумная эманация самой планеты… кусочек её самосознания, если и впрямь через них постигается этот мир. Скангаль в жизни не жаловался на недостаток воображения, но вынужден был признать: всё это время он преступно недооценивал масштаб задачи, в которую ввязался. Библиотека оказалась… необъятной. Неподъёмной. Поистине божественной.

И ведь это один-единственный ракчамая. Меж тем все они разные.

Что же могут принести другие?

– И много вас теперь в Длодвотрааке? – всё-таки спросил профессор, хотя настоящее общение между ними происходило помимо всяких слов. Всего Города-в-Шкатулке не хватило бы, чтобы сохранить все откровения, которые принёс с собою Ямуни, и в то же время учёный чувствовал, как от одного присутствия гостя схема владений становится богаче и глубже, простирается дальше, обрастает новыми связями. С необычайной ясностью на ум вдруг пришёл образ бумажных фигурок из Синь, и Скангаль понял, как пространство можно складывать, не в трёх, но в большем количестве измерений… более того: как можно проделать это с самой ментальной картой, когда трёхмерной модели перестанет хватать, как умножать, разделять и отображать друг в друге вложенные границы…

Право же, всё это было как-то слишком.

– Не так уж много. Кажется, девятеро, если тот караван уже тронулся в путь. А если нет… тогда дюжина.

Дюжина! Профессор содрогнулся и сам не понял, чего в этом было больше, ужаса или экстаза. Да даже если всего девятеро, да пускай даже семеро – если каждый из них окажется таким же фундаментальным откровением… Да выдержит ли подобное его слабая человеческая суть? Или же новое знание его сломит, раздавит, испепелит, растворит в себе? Не пополнит ли он окончательно число безумных божеств? Не сгинет ли вовсе с лица земли?

И всё-таки… Не этого ли он искал всю жизнь? Не тщился ли проникнуть в мысли Сокровенного? Это ли не триумф этноэзотерики? Не венец всей его жизни?!

Даже если она этим закончится – пожалуй, это будет единственно правильная кода.

Так можно ли отказаться?

Он не отказался. И выжил. И окончательно понял, отчего мифы толкуют именно о Библиотеке. Библиотечная книга не становится твоей собственностью, ты вынужден её вернуть. Держать при себе сколько угодно, имея возможность в любой момент заглянуть внутрь и освежить в памяти интересующий тебя момент, не выйдет. Но прочитанное так или иначе остаётся с тобой. Не в полном объёме… неизбежно забываясь со временем, как и всё пережитое… но этот опыт всё равно становится частью тебя.

И преображает весь мир вокруг.

У Скангаля не осталось полной карты скрытых улиц, воздушных путей и невидимых дорог – но теперь он знал об их существовании, немножко даже чувствовал, ощущал, где можно свернуть в неведомое, хотя не отваживался пока на столь рискованные путешествия. Замечал краем глаза бег самого времени, слышал его гул на дне всечасного крика города, и подозревал, что, наловчившись, сможет различать отдельные оттенки, чувствовать его неоднородность. Смутно осознавал неисчислимые возможности, дремлющие внутри каждого предмета, бесконечность потенциальных состояний, в основном мало отличающихся друг от друга, хотя в глубине бросовой руды блистали единичные самородные жилы уникальных шансов…

Осмыслять «прочитанное» предстояло ещё долго. Месяцы, возможно, годы. Пока что учёный оставался под первым впечатлением, не успел уложить всё в голове… в душе… в самом себе. Не умел по достоинству распорядиться новыми возможностями, обретённым богатством. По-прежнему не был близок к ответу на вопрос, тождествен ли Норсайяк Сокровенному, по-прежнему не понимал и того, отчего же из всех возможных путей к Библиотеке им были избраны столь жестокие. На всё это требовалось время… Много времени…

А его не было. Тут как раз грянула трагедия в доме Ацулахтов. Это имя немедленно увязывалось с юношей по имени Брай, тот – с шепотками о Реснаморглисе и предупреждениями Шкатулочки, а всё вышеперечисленное – с предупреждениями карлика, участью Ялан-Дора и легендами о юаридах. Относительно спокойные дни Длодвотраака подходили к концу. С этим надо было что-то делать.

И кое-какая идея на сей счёт у Скангаля уже появилась. Ведь никто не говорил, что копировать можно только себя. И совершенно точно нет необходимости, чтобы двойник пробуждался и покидал кокон сразу же – в этом он успел убедиться, породив ещё парочку собственных дремлющих копий, на всякий случай. Они даже не ощущались, если только Скангаль не прислушивался к себе особенно чутко: запасные тела спали без сновидений, никак не отвлекали. И если уж действительно Длодвотрааку грозит катастрофа… не стоит ли дать его жителям шанс? Распространить по нему плоды удвоения, подарить горожанам запасные тела, дремлющие в ожидании часа, когда смогут пригодиться? Не просто копии с теми же самыми привычками и воспоминаниями – нет, сами эти люди и нелюди, тела, где их души смогут продолжить существование.

Дерзкая мысль. Но, что ни говори, соблазнительная. Вопрос ещё в том, каким бы таким образом широко распространить зифские плоды, не привлекая излишнего, особенно юаридского внимания… Размышляя над этой проблемой, учёный вдруг вспомнил недавнего знакомого, Йонсома Толливера, и его деловое предложение. А отчего бы и нет? Выпустить на местный рынок запястную книжку и писчий перстень, обзавестись необходимыми связями – а потом пустить в продажу и зифские плоды. Экзотику здесь любят, разлетаться наверняка будут хорошо. И если всё пойдёт как надо, каждый вкусивший получит шанс пережить Реснаморглис.

А пока что обеспечим страховку хотя бы ближайшим союзникам. Букинист собрал их, чтобы обсудить семейство газетного магната – и профессор угостил собравшихся свежими зифами. Не слишком покривив душой, он назвал их посылкой с родины… в конце концов, внутри шкатулки он в самом деле родился во второй раз, а город там копировал Алабанти. Внутренняя карта не замедлила известить учёного о формировании нескольких новых коконов, о связи, которая выстроилась между оригиналами и их двойниками, дремлющими в вегетативных утробах… Похоже, всё прошло как по маслу.

Но дальше начались препоны. Сперва куда-то сгинул Толливер, с которым он едва начал обговаривать торговлю зифами. И что теперь?.. Помогла случайная удачная мысль. Опять-таки ракчамая! Нечасто, но они тоже занимаются торговлей, доставляют из города в город какую-нибудь необычную дребедень. Вполне возможно сделать посредниками в торговле именно их, уговорить представлять зифский плод как лакомство из какого-нибудь далёкого уголка Крайяноса… Зная их прохиндейскую натуру, можно не сомневаться, что розыгрыш они одобрят. Особенно если Скангаль разрешит оставлять всю прибыль себе.

А потом ещё и арест!.. Прожив столько под благословением Неи, учёный немного даже и отвык от серьёзных неприятностей, а они теперь сыпались, как из рога изобилия. Пришлось оставить домовладельцу письмо, чтобы тот в отсутствие постояльца сохранил свободный доступ ракчамая в его комнату. Им же нужно было пополнять запасы свежих зифов.

Вот так нежданно-негаданно Скангаль-в-Шкатулке сделался из запасного тела основным. Пока родное тело учёного прохлаждалось в тюремной камере, слушая болтовню заключённых и будни совета заклинателей над головой, его копия развивала бурную деятельность внутри шкатулки, на её границе… а потом и снаружи, хотя приходилось с великим тщанием соблюдать тишину, чтобы никто, кроме ракчамая, не догадался, что жилец по-прежнему навещает собственную комнату. Ходить туда-сюда сквозь крохотную дверь так близко к Туманному Кварталу было дьявольски нелегко даже после всех озарений Библиотеки, поэтому в конце концов Скангаль остался снаружи, а внутри пробудил ещё одну копию. К утроению пришлось привыкать заново, но бездеятельность заключённого тела сильно упростила задачу.

Ну а потом день настал. В камеру заявился Эцтерей Неукротимый.

Сразу же оценив, что это может значить, профессор плюнул на конспирацию. Прихватив с собою шкатулку и ещё кое-что из вещей, Виннего Скангаль вышел из комнаты, считавшейся пустой, спустился на первый этаж, повергнув в лёгкую панику домовладельца, пообещал, что непременно всё объяснит позже, а пока что лучше будет собираться – вот-вот раздастся «Зелёная Мгла». И, чтобы это стало правдой, поспешил к «Магии Книг и книгам о магии».

И по пути туда понял – начинается. В Длодвотраак пришёл Реснаморглис. Вспышка! Другая! Жар, ужас, боль, боль, боль! Учёный не сразу и понял-то, что происходит. «Освобождение»… затрагивало и некоторых из тех, кто отведал зифского плода. И когда это происходило, золотой огонь охватывал их целиком. Включая запасное тело. И стручки вспыхивали изнутри, обращались в прах, испепеляли листья, выжигали ближайшие ветви, порой перекидывались даже на соседние коконы с другими дремлющими двойниками…Stronzo,больно! Как же больно-то! Всё, что происходит с его владениями – происходит и с ним. Стиснув зубы, Виннего Скангаль переправил всю боль, весь вред тому телу, что оставалось за решёткой. Всё равно ему явно недолго осталось…

Умереть на треть оказалось мучительно. Учёный сдержался, не заорал. Тяжело дыша, велел Букинисту трубить «Зелёную Мглу». На том берегу уже начались беспорядки, а здесь Неукротимый с минуты на минуту выпустит целые полчища всякого сброда… Нужно скорее эвакуировать хотя бы Аенарий, пока не стало ещё хуже.

Вскоре над черепичными крышами нёсся пронзительный вой сирены, а на улочках стало тесно от народа. Город Облаков Разума начал великий исход.

***

– Дальнейшее происходило уже без меня, – констатирует Скангаль, обводя жестом руины недавнего великолепия.

Впервые он рассказал эту историю без утайки, без полутонов и экивоков, без попытки самоцензуры. В конце концов, кому ещё понимать такие вещи, как не эмиссару острова Хай-Шу? Морской книги на полке Библиотеки Безумных Богов. Одного из немногих в Крайяносе мест, чей владыка не только умеет читать, но и старательно пополняет собрание, возводя из слетевшихся со всего света переживаний Воспоминалище. Грандиозный исторический труд.

Наиболее полную хронику всего, что когда-либо происходило в Крайяносе.

Об этом учёный узнал от ракчамая… нет, не столько даже узнал, сколько понял, выяснил, вчитываясь в них самих. Не сказать, чтобы он ожидал, что в Библиотеке будут штампы о выдаче, но, похоже, каждый понимающий читатель оставлял на весёлых странниках собственный след, и по косвенным признакам можно было догадаться, где это произошло.

– И всё же прошу, доскажите ту часть, что случилась с вами, – просит синьор Цзя. – В конце концов, это не слишком напоминает простой ларец, по крайней мере своим размером!

И смотрит на высящуюся рядом с профессором дверь.

– Тут всё довольно очевидно, – пожимает плечами Скангаль. – За стенами Аенария влияние Траска уже почти не чувствовалось – а окрестная нечисть наверняка вскоре почуяла бы, что тут очень уж много беззащитной добычи. Поэтому я сумел немного раздвинуть внешние границы – и предложил всем желающим найти прибежище внутри. По счастью, город Облаков Разума вполне привычен к разного рода чудотворству, так что добрые горожане почти и не колебались, особенно после того, как за меня поручился синьор Букинист. А остальные… остальных убедил первый же показавшийся на горизонте вздохновенный.

Помнящий понимающе кивает, этноэзотерик же не говорит, что это был первый огненный демон, встреченный им в жизни, и немалых трудов стоило не броситься опрометью бежать подальше от эдакого зловещего дива. Да и куда бежать-то? За спиной полыхающий город, во все прочие стороны – степь, где от демона не укрыться. Оставалось лишь положиться на опыт Чжунши, встать возле двери в собственный чертог и понадеяться, что бес его не тронет.

Он не тронул. Вздохновенный заложил широкий круг, словно осматриваясь. Профессор со смесью страха и ужаса смотрел, как пламенный столп парит, не касаясь травы, понимал, как легко он может учинить здесь всесожжение. Но демон, убедившись, что лёгкой добычи больше нет, взметнулся в облака и был таков. А Скангаль утёр пот со лба. Его бдение только начиналось. Город-то они покинули, но что дальше? Если Длодвотраак и впрямь обернётся колыбелью чудовищ, разумным будет бежать от него подальше. Но свет уже почти померк, а странствовать ночью по дикоземью – не самая разумная идея. Быть может, он и обрёл защиту от демонов, но прочих опасностей никто не отменял. К тому же из города он вынужденно бежал налегке, всё снаряжение придётся творить заново и извлекать из шкатулки…

Словом, оставалось дожидаться утра – и путешественник принялся ждать.

– Внутри к этому времени тоже стало довольно-таки просторно, – продолжает учёный. – Я скопировал некоторые городские районы, чтобы все, отведавшие зифов, могли пробудиться в более или менее… привычной обстановке. Ну вот и аенарцам тоже нашлось, где переждать ненастье.

О подробностях того, как именно его пережидали, профессор не распространяется. Естественно, стоило оказаться в относительной безопасности, у всех нашлось немало вопросов, особенно с учётом того, что внутри шкатулки обнаружился ещё один Скангаль – скрывать своё присутствие он счёл недостойным. Особенно много вопросов, естественно, нашлось у Кары и тех, кто оформлял его заключение… последних, впрочем, отыскалось немного – лишь те, чья смена была не сегодня. Что бы ни устроил в темнице Эцтерей, тюремщикам сбежать оттуда всяко не удалось.

А тот учёный, что остался снаружи, напряжённо вглядывался в небо над городом, вслушивался в городскую какофонию. Видел тучи. Видел зарницы. Видел свет отдалённых и близких пожарищ. Видел, как встало над Переправою нечто чудовищное, поднявшееся из самой Бездны, нечто, о чём Скангаль упрямо отказывался думать как о божестве, хотя для демона оно было слишком огромно, слишком необъятно, слишком кошмарно. Видел, едва не ослепнув, белоснежную вспышку от горизонта до горизонта, почуял даже отсюда безудержный гнев Девятиокой.

Ну а о том, что он слышал, профессору и вовсе не хочется вспоминать.

Ночь показалась ему бесконечной. Уж по самой меньшей мере она продлилась вдвое или втрое больше, чем должна была. Но рассвет всё-таки наступил – а чуткий слух поведал Скангалю, что всё давно закончилось. Что бы ни творилось за высокими стенами под сходящим с ума небосводом, всё закончилось как четыреста лет назад в Ялан-Доре – бесславно, решительно и жутко. Пожалуй, даже быстрее и безжалостнее, чем тогда. Учёный слышал выживших… и слышал, что их не так уж много.

За почти пять десятилетий жизни Виннего Скангаль многое повидал. Сталкивался с ужасными эпидемиями. Бывал в странах, недавно опустошённых войной. Терял близких. Но одна-единственная ночь, махом слизнувшая едва ли не три четверти жителей мегаполиса, пока сам учёный находился разве что в лиге от происходящего… Это легло на плечи неожиданно тяжёлым грузом. Возможно, прибавило седых волос. Он ведь предвидел нечто подобное. И даже пытался что-то предпринять, упредить… Но удалось так мало.

Stronzo, до чего же мало!

Горестно качая головой, профессор потянулся мыслью к спящим в шкатулке. Некоторые… да, некоторые ещё сохраняли связь с внешним миром, от недвижных коконов тонкая ниточка тянулась в город, к живым и даже, возможно, здоровым оригиналам. Но гораздо больше было тех, у кого эта нить прервалась. Чья душа, вместо того, чтобы уйти за черту, теперь дремала под зелёным покровом, дожидаясь сама не зная чего. О Сокровенный, пускай хоть этот замысел себя оправдает…

По одному и по двое учёный принялся пробуждать их к жизни.

Их оказалось гораздо меньше, чем он надеялся. Всего несколько тысяч – капля в море. И это не считая повторов. Естественно, те, кому понравились зифы, не останавливались на одном-единственном фрукте – и сообразно этому посадки внутри шкатулки обрастали новыми стручками. С этим Скангаль поделать ничего не мог. Избыточных пока что не трогал – прекрасно помнил сам, как дезориентирует оказаться больше чем в одном месте сразу.

Потом он предоставит каждому самостоятельно решить, что делать с запасными телами.

– В театре обычно считается, что воскрешать убитых в конце пьесы – дурной тон, – замечает синьор Цзя, когда профессор завершает краткое изложение ночных и утренних событий.

– А я никого и не воскрешал, – пожимает плечами Скангаль. – Просто не позволил им умереть.

Технически всё так и есть. Тем более что спасти учёный сумел не всех… далеко не всех, даже считая отведавших его плоды удвоения. Реснаморглис… Пламя освобождений перекидывалось и на соседние коконы, сжигало дотла спящих двойников, отдельные участки пострадали очень серьёзно – и некоторые удвоенные погибли безвозвратно, по обе стороны стенок шкатулки. Хорошо хоть, запасные тела юаридов просто вспыхивали и исчезали без остатка, ни один из них не осознал себя на территории Города-в-Шкатулке… во всяком случае, Виннего Скангаль очень сильно на это надеялся. Полной уверенности не было: в конце концов, эти твари тем и сильны, что могут скрываться от владык, не так ли?.. Пока что никаких косвенных признаков не наблюдалось, но профессор на всякий случай пристально следил.

– Справедливо, – кивает синьор Цзя. Снова кланяется: – Позднорождённый нижайше благодарит вас за увлекательную беседу, яшмовый господин Скангаль. Мэтр Цхан Чиуань будет счастлив увидеть вас гостем на своём острове, буде вам захочется обратить не только лицо, но и стопы свои к югу. Возможно, служебный долг ещё потребует от ничтожного снова нарушить ваш покой, но пока я отправлюсь на поиски тех, кому сейчас необходима помощь гильдии.

Учёный прощается в ответ, вздыхает про себя. Церемонии Хай-Шу кажутся ему избыточными даже на фоне замысловатого этикета Синь, который неуловимо напоминают, но, как известно, в чужой монастырь… Кроме того, не стоит забывать, что теперь он владыка, и собеседнику об этом известно. Не все местные боги в равной мере легко прощают отсутствие должного почтения.

Почтения и трепета вокруг стало куда больше, чем хотелось бы Скангалю. В конце концов, он спас целый городской район от катастрофы и от демонов дикоземья – а многих опричь того практически воскресил из мёртвых. Что бы он ни говорил синьору Цзя, а со стороны это сложно воспринять иначе… Во взглядах, которые бросают на него снаружи и внутри Города-в-Шкатулке, нередки подозрение и боязнь, но хватает и восхищения, и благоговения. Того, что он сделал, достаточно, чтобы на него смотрели, как на героя…

А некоторые уже готовы взглянуть на него, как на бога.

– Эту часть рапорта я, наверное, пропущу, коли сумею, – задумчиво говорит ему синьор и-Цаан, вертит в руках курительную флейту, но не спешит затягиваться. – Не хватало ещё и проблем с установлением благонадёжности. Двойное подданство – это такая изрядная морока…

Затылочный клюв что-то отрывисто каркает на незнакомом языке. С новоприобретёнными возможностями Скангаль вполне способен выяснить перевод, но воздерживается. Это было бы невежливо.

Полномочный посол Сокатль-ни-Мальха погиб неподалёку, где-то близ Посольской улицы, когда беспорядки переросли в сущий ад, а иррациональные усовершенствования велосипеда оказались недостаточны, чтобы в должной мере повысить выживаемость в этом пекле. Но он был в числе первых дегустаторов, вышел из тёмно-зелёного стручка в шкатулке и на редкость быстро сориентировался в ситуации, учёному даже почти не пришлось ничего ему объяснять. И-Цаан отлучился осмотреть город, а теперь вернулся и беседует со Скангалем перед тем, как взойти по лестнице и вернуться во внешний мир.

– Освобождаю вас от всяких обязательств в мой адрес, – говорит ему Скангаль. Ему тоже не нужно, чтобы посол, тем более настолько диковинной державы, заодно считался его подданным просто по праву перерождения.

– Это очень хорошо, а то дома ведь не поймут, – отвечает корифей воображаемой политики. Всё-таки не выдерживает, затягивается. Выпускает жужжащих механических шмелей, вязаных пауков с пропеллерами, ещё что-то непонятное. – Чем планируете заниматься дальше?

Профессор медлит с ответом. В самом деле, что тут сказать? Он на распутье. И самое любопытное, что ему даже не обязательно выбирать лишь одну дорогу – теперь-то, когда он вполне наловчился пребывать в нескольких местах одновременно. Он может выбрать всё и сразу. Ещё, конечно, вопрос, станет ли… Но искушение, как ни крути, велико.

Это и-Цаан посоветовал ему выпускать горожан в самом центре города, равно далеко от обеих окраин, чтобы всем было сравнительно просто добраться до дома. Дорога была тягостной – в пути учёный насмотрелся на то, что успели учинить юариды, владыки и… то, другое. Видел безвременные руины, поваленные деревья, следы пожарищ и костры для обезображенных болезнями трупов. Увидел, во что превратился архитектурный ансамбль Горнего Града… и его жители. Буквально парой улиц отсюда его едва не стошнило при виде мёртвого кло-ирге, практически вывернутого наизнанку. Громадный труп перегородил почти половину дороги и отчаянно смердел. Скангаль понимает: сейчас по всему городу такие зрелища. Знает: Переправа навсегда свяжется для него с тягостными воспоминаниями, наверняка и для многих других тоже.

В то же время отсюда, с площади, хорошо чувствуется… пустота. Сиротство. Присутствие ушло не только из Горнего Града, но и с правого берега, до самых северных и западных стен… Возможно, остров потребует обратно Девятиокая, когда оправится от катастрофы, но Гдароан бесприютен и пуст, нуждается в присмотре… и Скангаль чувствует, что если заявит свои претензии, то, вполне вероятно, окажется принят. Получит достаточную поддержку от тех, кого выручил этой ночью. И возможно, сумеет взять под свою опеку даже город Забвения– отсюда плохо слышно, но учёному чудится, что что-то там неуловимо изменилось… что теперь-то брошенный уголок города даст себя усмирить…

Пугающие мысли. В правители Виннего Скангаль никогда не рвался. С другой стороны, пришёл же он на выручку чужому городу в час нужды? Все эти люди и нелюди по-прежнему нуждаются в защите, и если он откажется её дать – как знать, не воспользуется ли возможностью кто-нибудь похуже? Не восстанут ли из глубин орды Онгира Мезенга, а то и ещё какие-нибудь безымянные кошмары прямиком с третьего яруса, о котором профессор слышал лишь невнятные шепотки?

Проще всего, конечно, развязать узел на зачарованной верёвке и вернуться уже домой, в Меоленею. Пуститься в путь из Сомбрии обратно к Алабанти и Вольному университету. В конце концов, цель экспедиции стопроцентно выполнена. Он не просто подтвердил существование Библиотеки – он постиг её природу, стал одним из читателей. Конечно, стоит ещё как следует поразмыслить, как именно преподнести эти сведения научному сообществу… Да и путевых заметок он накопил столько, что хватит на целую книгу.

А ведь он столько всего ещё не видел. Хочется снова навестить Вайкласт, сполна полюбоваться его красотами, пока тот не преобразился опять по капризу хозяйки. Ещё пожить на Двойственной горе, разгадывая тайны гхималей и наслаждаясь двойным зрением. Снова блуждать по Эрмульбайдзону, навестить Дзаэйду в его мастерской… побеседовать с командующим Дзармайлоком – теперь как читатель с читателем. На сладкое он поиск Библиотеки оставил, ну да, конечно же… Спуститься на дно Вывернутого моря, побывать в тех уголках Троона, о которых только слышал – а ведь кроме него, в Крайяносе ещё целых четыре материка…

Впору разорваться, но у Скангаля теперь есть более удобный способ. Возможно, теперь он сумеет сделать всё вышеперечисленное – трёх тел вполне хватит, а столько у него уже есть. А если вдруг понадобится, можно вырастить больше…

Профессор вздыхает, качает головой. Искушения, бессчётные искушения. Не знаешь, что и думать. Особенно после того, что случилось несколько часов назад…

Он тогда объяснял положение вещей ещё двоим пробуждённым – брату и сестре откуда-то из Гдароана. Эти погибли раньше прочих, но свою долю кошмара получили сполна, не сразу пришли в чувство и поверили, что всё позади. Он был лет восемнадцати, непричёсанный, рыжеватый, она постарше, светловолосая, с перстеньком в виде змеи. На протяжении всей беседы она нервно крутила колечко на пальце, странновато поглядывая на учёного, и наконец собралась с духом:

– Меня просили вам кое-что передать.

– Вот как? – Признаться, Скангаля это удивило. В конце концов, эту особу он видел впервые – и она его тоже, скорее всего.– Кто же это был? И что именно?

– Пока я… спала, – девушка нервно покосилась в сторону нераскрывшихся ещё стручков, – у меня был сон… на диво реалистичный. Наверное, правильнее назвать это видением. Ко мне подошла женщина, черноволосая, очень красивая, но с коровьим хвостом… – Учёный вздрогнул. – Описала вас, очень подробно, и просила передать несколько слов.

Виннего Скангаль глубоко вздохнул. Выдохнул.

– И каких же?

– «Не в последний раз виделись».